Тундра Ина

Все проще, чем кажется

Ина Тундра

Все проще, чем кажется

И вырви мне сердце, и выколи глаза, чтобы я научился любить и видеть.

Андрей Лапин

Входной билет

Я бы хотела сказать вам, что это не книга. Не биография. Не художественный вымысел. Не попытка в чем-то признаться или что-то признать. Не бульварный роман о том, как на самом деле живут знаменитости. Не сага о любви. Не повесть о сложной судьбе. Не история жизни. Не драма, комедия или трагедия.

Это урок.

Тот, который я прожила.

Это опыт.

Узнав о котором, возможно, вы что-то поймете.

Неважно.

Я получила эти уроки от жизни и хотела бы рассказать о них вам.

Я обещаю быть честной. Написать, как есть, без прикрас.

Вам будет больно. Как мне. Страшно. Вы будете плакать. Где-то смеяться. Негодовать. Осуждать меня. Или поддерживать. Вы пройдете со мной весь этот путь до конца. Вместе. Я отдам вам все, без остатка.

Я отдам вам весь опыт, который я получила, чтобы вы взяли то, что вам нужно.

Берите.

Р. S. Все имена и названия вымышленные, любое совпадение с реальными лицами и местами случайно.

Девяностые

Глава 1

В наследство от наркотического прошлого мне достались довольно куцые воспоминания о собственном детстве и подростковом возрасте. Поневоле вспоминаются мои ехидные замечания по поводу газетных статей, утверждавших, что экстази разрушает память. Теперь даже огромным усилием воли не могу восстановить целостность событий и логические цепочки происходившего, отличить реальность от вымысла и наркотического бреда, всплывают только какие-то смутные разрозненные картинки.

Помню только, что началось все с роликов и Александровского сада, чувства какой-то детской несостоятельности и отчаянного желания казаться такой же крутой и взрослой, как окружавшие меня сверстники, казавшиеся мне тогда необычайно развитыми и живущими какой-то своей, недоступной мне, шикарной и богатой событиями жизнью.

Мучивший меня комплекс неполноценности был еще связан с тем, что общалась я, в основном, с детьми богатых родителей, уже появившихся в то время. Они окружали меня как в лицее, где я училась бесплатно потому, что мама работала там учительницей, так и в Александровском саду, где было отчаянно модно кататься на роликах, и где собирались отпрыски сколачивающих свои первые состояния мам и пап.

Я даже не помню, что, как, когда и при каких обстоятельствах я попробовала из наркотиков в первый раз.

Хотя думается мне, что это все-таки была трава, ведь курили ее все и не считали чем-то более серьезным, чем сигареты. Но первое яркое воспоминание у меня связано с калипсолом. Или кетамином, что, в принципе, одно и то же. Покупая его и шприцы в Первой аптеке, мы открывали для себя волшебные трипы со светом в конце тоннеля, выходами из тела и прочими элементами рассказов так называемых очевидцев предсмертных состояний во время операций, сопровождающихся глубокой анестезией, где, как известно, и использовалось это лекарство.

Дальнейшие события сплелись в какую-то странную перепутанную цепочку неравномерно всплывающих воспоминаний об учебе в лицее, наркоманской любви — Ване, которого посадили, о первых клубах. Кетамин на лестнице в школе между уроками. USDance в Ясенево. Первое ЛСД. Казавшиеся нам невероятно крутыми обсуждения действий ЛСД25 в марках и ЛСД36 в кристаллах, которое мы ездили покупать почему-то на площадь Революции, чтоб потом опять вернуться в Ясенево.

Клуб «Эрмитаж», фенамин, первые грибы, которые мы с подругой моей Ленкой искали в туалете клуба среди какой-то странно пахнущей табачной трухи в пакетике, и оказавшейся в конце концов теми сами перемолотыми грибами, которые надо было съесть. «Релакс», «Остров Сокровищ» (господи, это ж, по-моему, совсем другие годы), кокаин, экстази, «Пентхауз», и как же назывался этот совсем маленький закрытый клуб справа от «Эрмитажа», не доходя до «Пентхауза»? — кто сейчас вспомнит…

Двойные доллары — о дааа, первые попробованные двойные доллары до сих пор вызывают у меня улыбку. Как сейчас помню, что ты, Данила, их только привез в Москву, и мы с Ленкой и Катей были первые, кто их попробовал всё у того же памятника Карлу Марксу, обсуждая, что, наверное, не стоит целую, надо сначала по половинке… ммммм, двойные доллары… у меня даже сохранились фотографии нас троих, расплющенных по станции метро Театральная, со счастливыми, загадочными и глупыми глубокими улыбками на лицах.

Перекрёстные воспоминания с перемешанными датами.

Объясняю родителям, как они глупы и не понимают, каково оно, устройство мира. Рассказываю другу семьи по страшному секрету все тайны устройства мироздания — как же он устроен-то, на самом деле, этот мир, ведь психоделики открыли передо мной эту завесу.

Клуб «Манхеттен», Happy Mondays, незабываемые вечеринки «ЖЖ was here», фейсконтроль в «Птюче» — скажите, кто и под каким приходом взял меня туда работать? — Я не помню. — Помню лишь, как стояла, отсеивая непонятных мне людей. Помню начальника охраны, казавшегося мне всякий раз другим, в зависимости от действия наркотика, который мною сожран, разноцветные бумажки, что означали разрешение на вход, а цвет обозначал сумму входной платы или отсутствие ее. Помню различной степени обколбашенности народ, который я должна была, настроив фокус своих не менее убитых глаз, пустить иль не пустить, тряску золотых часов перед глазами и вопли — да ты знаешь, кто я? — нда…

Первый фейсконтроль — поди-ка объясни нуворишам, бандитам и прочим депутатам в 95-м году, что, видишь ли, вы рожей нам не вышли. Даже сейчас, по прошествии десяти с лишним лет, мне многие задают вопрос: «Так это ты меня в «Птюч» не пускала? Я помню, ну скажи, а почему?» Да потому что не пускала! Поди спроси это измененное сознание, с чего оно и в каких галлюцинациях тебя вообще себе увидело на тот момент.

Спиды, фен, экстази, которое уже в количестве шести-десяти на желудок даже не вставляло, питерская кислота, кокаин, все та же ЛСД, мескалин, утренний поезд в метро, где все люди-монстры едут на работу, а ты после клуба, двигая челюстями, с безумным взглядом, и в звуках все еще улавливая ритм, едешь спать домой…

Основоположники, блин, клубной культуры.

Сколько было сожрано, снюхано и выпито? — Трипы, передозы, еле уловимый отзвук чьих-то незамеченных смертей, раж веселья, жизнь в погоне за ясной стоимости дозой счастья, скрип сведенных челюстей, танцы, танцы, танцы, «Версаче, жилетка, Титаник, таблетка, Отдыхаем ха-ра-Шо!», скандалы дома, снятая с будущими российскими диджеями-звездами однокомнатная квартира с раздолбанной стеной — пятеро нас, что ли там жило — обожрались ЛСД, посмотрели фильм «Лики Смерти», все стали вегетарианцами.

«Аэроданс», Тимур Мамедов, кто-то уже знаком с героином… Как же время все у меня в мозгах перепутано — Коля Садовский, Данила — любовь моя первая. Очень удобно — и любовь большая и вечная, и наркотиков полон дом вследствие недвусмысленного занятия бойфренда и его товарищей, привозивших все это богатство в Москву. Зная твой жим-жим, май френд, сразу оговорюсь, что, может, звали тебя и вовсе не Данила, да только сам-то ты, конечно, знаешь и имя свое, и чем все это закончилось. Кто-то мне говорил, что ты теперь чуть ли не в ФСБ работаешь — слухами, знаешь ли, земля полнится.

С тобой воспоминаний много связано. Но самое яркое-странное — я очень творог любила, да и сейчас люблю, рассыпчатый, со сгущенкой — помню, как пришла домой и, открыв холодильник, увидела много больших пакетов с рассыпчатым творогом; изумившись, с чего это ты вдруг мне гостинцев заготовил, уже намеревалась, истекая слюной, залить все это дело, вскрыв пакет, сгущенкой, как вовремя подоспевший на кухню Доцент спас твой заработок, давясь от смеха и предложив употребить мне «творог» по его прямому назначению.

Странно, но плохого я вообще не помню. Может, это избирательность памяти, а может, это вечное состояние угара и искусственно подстегнутого счастья, наложившись на молодое и, по сути, детское, восторженное восприятие жизни, сохранило лишь этот привкус безудержного веселья и вечного балансирования на грани, так волновавшее кровь и заставлявшее чувствовать себя на вершине мира…

Передоз ЛСД. Я знаю, многие его и сейчас считают байкой, однако я отлично помню тот день, когда, сожрав по марке и погуляв по летней солнечной Москве, мы небольшой компанией зашли к знакомым покурить, и, мучаясь от сушняка, я, ни о чем не думая, нормально так хлебнула из стоявшей на столе закрытой пол-литровой бутылочки Боржоми и передала ее дальше в руки кому-то из желающих попить.

Никто ж не знал, что так из Питера в Москву перевозили PSP, питерский аналог ЛСД, ваяемый молодыми химиками, в жидком виде, чтобы потом уже ею марки пропитывать.

Нас было двое, тех, кто хлебнул «боржомки», пока хозяин не заметил.

Дальше — космос.

— А девочка у вас уже умерла, мы ее откачивать не будем. Сухой голос врача «скорой» из небытия, сто долларов и уговоры отвезти в Склиф решили мой вопрос.

Рассыпчатость планет и безграничность маленькой песчинки, моя принадлежность ко всему и в то же время полное отсутствие Меня, реальности, измерений, планеты, Бог, неБОГ, умноженный в миллионы раз стандартный лсдшный трип при полном отсутствии контроля мозга.

Привязанные руки в реанимации. Склиф. Попытка воспринять себя и тело, космос в каждой клетке и все реальности, сменяющие друг друга, как в калейдоскопе.

Я сутки была в коме, Дима — меньше. (Тебя ведь звали Дима? Я не помню, знаю, что ты был, помню внешность, где ты жил тогда, но имя — нет.)

Кто-то из знакомых недавно рассказал про Диму, что, когда тот пришел в себя — единственное, что запомнил, как стоит вокруг него консилиум врачей, человек пять или шесть, и, глядя на него, кто-то спрашивает:

— А правда, что под ЛСД всех богов можно встретить?

— Нет, неправда, — отвечает он, закрывает глаза, и тут все они, всевозможные, выстраиваются в ряд перед ним: Шива, Кришна, Яхве, Зевс, Один и миллионы, миллиарды всевозможных богов и божков — стоят перед ним и улыбаются.

Родители забрали меня в тот же день, когда я пришла в себя, они же отвезли до дома Диму. Меня там не было — там был один мощнейший трип в руках перепуганных взрослых, заключенный в подростковом теле. Я помню лишь чувство благодарности родным за то, что мне не было сказано ни слова негатива, сдержанные мамины рыдания и мой непрерывный процесс путешествия по сознанию миров.

Меня впирало где-то примерно семь дней — бесконечно.

Я ложилась спать, просыпалась, ела, ходила, умирала, рождалась, плакала; могла носить лишь черное длинное платье — другие цвета начинали разворачивать трип и соединяться с телом и мирозданием в немыслимых вариациях, и я уже молилась всем богам, чтобы меня, наконец, отпустило. На седьмой день я поняла, что надежды вернуться в нормальное самосознание уже нет, — я начала даже забывать, как это, когда тебя не прет бесконечно.

Память услужливо преподносит странные обрывки воспоминаний о почти лысой голове — когда же я успела постричься-то, интересно? — Переход на Пушкинской, Макдональдс, люди-звери, люди-реки, гномы, эльфы, встающий перед лицом асфальт и проваливающиеся в окна небеса, слезы из глаз, да когда ж меня отпустит, господи! Храм на Никитской (почему мне кажется, что в нем венчался Пушкин?), с бабушкой, просящей подаяние:

— Помоги мне, деточка…

— Кто бы мне помог, бабушка!

— Бог поможет, зайди, помолись…

— Я с этим богом уже неделю расстаться не могу, бабушка.

— Да ты зайди, зайди, помолись, легче станет.

Зашла. Сидела на полу, перетекая из мозаики в иконы, рыдая и обещая бросить психоделики навсегда, если Господь сжалится надо мной и меня наконец отпустит…

Поняв, что и тут надежды нет, и опасаясь потерять остатки разума в путешествиях по изменяющимся прямо на глазах православным фрескам, я вышла. Трезвая. Вообще. Абсолютно. Безо всякого намека хоть на какой-то остаток ЛСД в мозгах. Задумчиво смотрела в небо, на снующих людей, дышала простым воздухом и молча отдала бабуле все, что было, оставив только денег на метро.

Обещание сдержала.

О психоделиках забыла навсегда.

Однако экстази, кокаин и амфетамины относятся к другой группе сильнодействующих наркотических веществ.

Чем я и не преминула воспользоваться.

И снова круговорот воспоминаний, уцелевших от хронологии девяностых годов.

Первые рейвы: тысячи людей в едином порыве счастья танцуют под ровный бит оглушающей музыки. Потные, разгоряченные, радостные широколобые жители московских окраин, прожигающие свои заработанные рэкетом бабосы, с восторгом и наркотической влюбленностью в глазах окружали нас, модную молодежь, дающую им новое удовольствие, которое добавляло в грустную прелесть их бандитской романтики беспечный угар техно и сладостный неостанавливаемый порок экстезийной любви.

Пати за пати — домашние, клубные, закрытые, общедоступные, дневные, ночные. «Пентхауз» — он так и остался для меня эталоном всех клубов, где счастье, угар, веселье и все это еще такое новое и еще не приевшееся и не прискучившее, «Третий путь», неизменно ассоциирующийся у меня (интересно, почему?) с пьяным улыбающимся Мишей Венгеровым в растянутых трениках, уговаривающим меня ебнуть водки:

— Вот это модно! Все эти ваши экстази и кокаины — гавно. Водка — вот что пьет интеллигенция! Сегодня у нас антинаркотическая пати!!!

Клубы, клубы, клубы, неизменный Бо Титомир в окружении пышногрудых барышень, вальяжно наблюдающий за нашим вечным стремлением погрязнуть в неудержимом соблазне порока и разврата, подогреваемом приятно холодящими носоглотку препаратами, заливаемом диким количеством виски и отполированном приятным кругляшом с выдавленными значками известного мужского журнала и не менее известного гиганта немецкого автопрома — уж не оттуда ли пошла мода именно на эту марку машин?

Со своими легкими понтами наркотической элиты стоящий особняком «Птюч». Компас Врубель сидит за барной стойкой, потягивая пивко, и злобно матерится на диджея, у которого закончилась пластинка, а он не успел ее сменить. Он же в приступе паники бьет себя пивной бутылкой по лбу, вспомнив, что он и есть тот самый диджей-растяпа.

Народ на входе, ожидающий, пока я в туалете раздавлю еще одну пару таблеток экстази и вынюхаю их, прежде чем подняться наверх и снова продолжить: взгляд в глаза, бумажка в руки — проходи.

— Извините, у нас только по клубным картам.

— Привет, привет, да есть, привет…

— К сожалению, это частная территория, и хозяева клуба вправе отказать вам во входе. Нет, я не знаю, кто вы.

— Ой, моя любимая песня, подождите! — Бросок на танцпол, круг по клубу: вот в випе сидит медитативно-загадочный, спокойный Саша «Птюч», по которому никогда не поймешь, то ли он трезвый, то ли наглухо под чем-то, вот улыбающийся Игорь Шульинский, еще не уехавший в деревню к коровам диджей Еж (а может, он и не уехал вовсе, но так гласила общепринятая байка). Спокойные, сидящие на полу вдоль стен, бесконечно разговаривающие люди, и мерный ритм хауса, доносящийся с танцпола.

Афтепати в клубе «Лес», «Эрмитаж» и вечная Света Викерс, напоминавшая мне ведунью из друидских сказок — странные ассоциации — согласна; молодецкое веселье Титаника, захватывавшее в свой плен прямо при съезде на Ленинградку, и безудержное расколбасное скакание на его танцполе, среди ничего не понимающих широкошеих граждан с признаками полного отсутствия интеллекта на лице. Но зато они мерно и тяжело двигали руками и ногами в такт музыке свежеродившихся «звезд» за диджейским пультом. Эвиан из-под крана в баре, виски-кола в випе, и разговоры, разговоры, улыбки, поцелуи, опять разговоры. Поход впятером в туалет, понимающий взгляд охраны. А кстати, Колян, я тогда была в тебя влюблена! Или не тогда? Но помню, что в круговерти тех времен было и такое, что упоминание диджея Коли ввергало меня в трепет, и в твоем присутствии я всегда замирала в надежде на многозначительный взгляд. Вот ведь жизнь, странная штука, правда? Только мы с тобой знаем, почему эти строчки заставляют нас теперь улыбнуться, мой обожаемый и хороший друг…

Снова память возвращает меня в «Птюч», вернее в туалет, где я снова дроблю, по-моему, уже десятую за вечер экстази, чтобы, смешав с кокаином, пропустить по ноздре, и носовая перегородка, не выдержав нагрузки каждодневных разъедающих химических соплей, провалилась или сожглась, создав этим еще одну известнейшую байку, как прямо из клуба меня увезли в Склиф на восстановление носа.

С пластмассовыми (или какие они там — железные?) хрящиками в носу нюхалось гораздо веселее.

Оставив надоевший (ха! уже вот так) кайф от экстази неискушенным в интеллигентных радостях бандитам, мы модно перешли на виски с кокаином. Снова разговоры, разговоры, танцы, холод на зубах, джек дэниэлс, звенящий смех, залитый чивасом утренний отходняк, и снова танцы, мимолетная любовь, мелькающие лица, клубы, звуки — все вперемешку, и привкус молодого счастья на губах от осознания своей исключительности, превосходства над серой массой людей, проживающих свои обыденные жизни, погрязших в мелкой суете скучнейших обстоятельств, не знающих аромата безудержного веселья, свободы, вседозволенности и красоты распущенности.

Забываясь в бесконечной череде событий и улыбок, мы по полной отожгли середину девяностых, еще не зная, что почти всех нас, за редким исключением, терпеливо ждал спокойный тихий героин. Он терпеливо ждал, пока мы неустанно веселились, того момента, когда мы в поисках новых удовольствий откроем для себя его.

Все началось с «качелей».

Глава 2

Сидя на берегу Индийского океана в давно облюбованной кафешке, под припекающим даже в тени полуденным солнцем, довольно сложно вспоминать события более чем десятилетней давности, вороша нечеткие картинки и напрягая почти отказавшую память. Человеческий мозг стремится вычеркнуть все, что страшно вытаскивать на свет божий, что грозит утопить в давно похороненных боли и страхе, как будто и не было ничего, обманывает себя тем, что раз уж проскользнул сквозь все это дерьмо и гниль, так зачем же хранить эти дурно пахнущие воспоминания в закоулках памяти.

Но как призывают почти все мистики, когда-либо существовавшие на Земле: идите туда в своей душе, где вам всего страшней и больней, и, пройдя все это заново, с пониманием и принятием, вы откроете дверь к свободе.

Как я уже говорила, все началось с «качелей».

Неизвестно имя того человека, который первым придумал соединить разговорчивую подвижную бодрость кокаина с мягкостью и плавностью тихого спокойного короля наркотиков.

Однако все чаще и чаще в клубах начали встречаться слегка почесывающиеся, с маленькими зрачками и плавными движениями, тем не менее все такие же разговорчивые и не спящие люди.

И опять же не помню, когда и какой он был, этот первый миг знакомства с мистером Медленным, который аккуратно и незаметно, почти крадучись и обещая быть лишь утренним расслабляющим фоном изматывающего, но не надоедающего круглосуточного веселья и жизни в движении, постепенными маленькими шажочками вошел в мою жизнь.

Вновь — безудержные пати, и смех все так же не смолкал вокруг, и новые знакомства продолжались, и старые знакомые все так же мелькали в мерцающем полумраке клубов, и музыка становилась все новее и лучше, и привычная приятная морозящая нёбо свежесть кокаина со вкусом пригубленной виски-колы все чаще смешивалась со сладковатой горечью героина, добавлявшего загадочности моим глазам и плавности по-подростковому резковатым движениям.

Снова память услужливо подбрасывает мне сменяющиеся картинки, перемешанные случайным образом вне хронологии и логики.

Пробивающийся сквозь зашторенные окна утренний свет в том самом маленьком клубе в саду «Эрмитаж», название которого я не помню (или это была чья-то двухэтажная квартира?), тихий не останавливающийся говор сидящих поодаль людей;

очередные скрученные сто долларов, валяющиеся на столе;

украденная из ЦДХ тяжеленная статуя, стоящая посреди комнаты друга, у которого я тогда жила;

грязная маленькая болонка его мамы, выблевывающая сожранные пакетики с героином;

мы с Катькой в ее красиво и богато оформленной розовой девичьей комнате, сидящие на полу и расфасовывающие несметное количество грамм кокаина? спидов? в вырванные и порезанные тетрадные листочки, обнюханные так, что даже разговаривать уже невозможно;

какие-то терки с пальцующими бандитами;

флюрный чилаут «Аэроданса» с мерно вещающим какие-то притчи диджеем Листом, хотя, может, это был вовсе не Лист, или Лист, но вовсе не в «Аэродансе», он всегда у меня связан в памяти с тихими медитативными кришнаитскими сказками и какой-то неземной красоты задумчивостью на лице;

вылавливание макарон из доширака на балконе в сером неприветливом здании аэровокзала под неравномерное уханье трансовых битов и прорывающихся сквозь стены высоких звучков, расщепляющих сознание, — черт, я ж работала в «Аэродансе», вспомнить бы еще кем.

Звучание церковного колокола при выходе утром из «Птюча», вот она, ирония судьбы — я даже не помню, действующая это была церковь или нет, в подвале которой «Птюч», собственно, и находился, но перезвон колоколов как-то поутру отпечатался в памяти почему-то так же, как и код ближайшей к клубу двери подъезда соседнего дома, куда мы бегали курить траву, досаждая и без того измученным вечным ночным движением жителям.

Патриаршие пруды, рядом с которыми я любила сидеть осенними ночами, согреваемая героиновым теплом крови и предвкушением возможности, еще чуть-чуть посидев, нюхнуть кокаина и прогуляться до Титаника, где окончательно согреться среди толпы потных тел, периодически пробиваясь к вентиляторам у сцены, чтобы вдохнуть хоть намек на свежий воздух. Пенная вечеринка в том же Титанике, предусмотрительно наблюдаемая с балкона, на которой куча обдолбанных теток, закидываемых в загон с пеной своими толстошеими и не менее обдолбанными мужиками, испортила навсегда свои свежекупленные дико модные версаче и ферре.

Мои бабушка и дедушка, приехавшие в морг на опознание тела своей пропавшей внучки, которая в кокаиновом угаре уже месяц отвисала в Сочи, абсолютно не вспоминая, что надо хотя бы позвонить, потерявшая счет времени между стодолларовыми бумажками, уже даже не раскручиваемых в принципе — зачем, ведь если вдруг кончится кокос — всегда можно развернуть купюру, к ней за это время прилипнет целая дорога…

Маленький розовый флаер «Птюча» с нарисованной колючей проволокой и названием вечеринки «Нежность», амфетаминовые отходняки по утрам, когда весь мир кажется уродливым и раздражает одним только своим существованием, пешие прогулки через всю Москву, не потому что нет денег на такси, а потому что просто прикольно идти. Первое подобие ломок — когда сопли, слюни, озноб легкий — да нет, просто подзамерзла да приболела — и такое приятное разливающееся по телу тепло и медленная плавность горьковатого на вкус и на запах лекарства, найденного в одной из заначек.

И следующее воспоминание — сразу же — почти животный вой от невыносимейшей боли выкручиваемых костей, нехватка воздуха в сжатых огнем легких, перетряхивающий все тело могильной сыростью озноб, несмотря на летнюю тридцатиградусную жару; холодный, вонючий струящийся липкий пот, текущие из пересохших больных глаз слезы вперемешку с соплями и неудерживаемой во рту слюной, волнами подступающая желчная рвота и бьющаяся в голове мысль-ожидание-поворота-ключа-в-замке-входной-двери — скорее, скорее, ну где же ты, скорей…

Трясущимися руками развернута бумажка с героином, последними остатками воли тело собрано в более-менее нормальное состояние, высыпанный аккуратно порошок судорожно собирается в «дорогу», нервный крик на не желающую скручиваться купюру, непослушные, словно деревянные пальцы, провалившаяся в горло горечь слюны — все, уже все, — откидываюсь на влажную, пропитанную потом подушку и с каким-то мазохистским удовольствием наблюдаю за постепенно выходящей из костей и напряженных мышц болью, — что сопровождается томным расслаблением мыслей и подобием улыбки на лице…

А ведь тогда я еще только нюхала.

Первые попытки сбежать из оков опиумного бога, вернувшись в такое знакомое и неизменное мерцание клубных огней. Сбежать туда, где все время меняются лица, но аромат вседозволенности остается таким же привлекательным и неизменно звучит не утихающий смех искушенного счастья.

Открытие какого-то клуба в Сочи, с московскими диджеями, из которых мне почему-то опять вспоминается только пьяный высокий нескладный Леха Чернорот, какое-то наполненное полутрезвым восторгом летнее зависание на море, привязанное к работе в этом самом клубе в помещении Фестивального, смытые волнами неприятные воспоминания о наркотиках, обещание себе: все, больше ничего и никогда! — и счастливая мама, встречающая с цветами в аэропорту свою трезвую, вернувшуюся домой, улыбающуюся, загорелую дочь.

Мой день рождения в «Птюче», с журналистами, телевидением, снимающим репортаж о красивых вечеринках модных клубных персонажей, огромный торт с 17-ю свечками. Их количество заставило поперхнуться Шульинского, видимо, до того дня ничего не подозревавшего. Вот они, издержки акселерации! Подаренная кем-то коробка от туфель, неимоверно шикарных тогда Чезаре Пачотти, доверху наполненная каменистым прохладным и рассыпчатым порошком, который долго еще то продавался, то вынюхивался, сводя зубы и окуная с головой в праздничную атмосферу.

Сошедшая с ума на моих глазах подружка, весело пускающая мыльные пузыри из шампуня в ванной и горько рыдающая из-за отобранной сковородки, которую она искренне считала своим ребенком, нуждающимся в кормлении грудью. Она кидалась на санитаров «скорой», требуя обещания рассказать ее малышу сказку на ночь, пока она съездит в гости к доктору. Обшарпанные стены «Кащенко», разговор с врачом, легкая досада из-за более чем наполовину пустой коробки Чезаре Пачотти, появившийся страх сойти с ума, подогреваемый тревогой из-за того, что все чаще случаются провалы в памяти, когда не помнишь, где ты был и что делал предыдущим вечером. Ложь друзьям, что содержимое коробки закончилось, усиливающаяся паранойя, что все за мной следят, и даже стены, казалось, подслушивают и подсматривают за мной. Опять тот же врач в «Кащенко» с подкрепленной деньгами просьбой помочь уже мне, пока не стало совсем поздно.

Две недели, проведенные в тишине больничного сада, изредка нарушаемой воплями пациентов, действительно помогли мне, но страх сойти с ума остался на всю жизнь. Я слишком хорошо знаю, насколько зыбко человеческое сознание, когда вот вроде бы ты сидишь и абсолютно нормально разговариваешь с человеком, смеясь над какими-то последними клубными сплетнями, и вдруг, словно по щелчку, разум испаряется из глаз собеседника, который, уже полностью пребывая в своей собственной, известной только ему реальности, совершенно не отдает себе отчета в том, что произошло, не осознает, кто он, кто ты, и не придает, в общем-то, этому никакого значения.

И страшно очень, а вдруг и ты тоже когда-нибудь вот так — раз, и, даже не узнаешь и не почувствуешь, что все, приехали.

Воистину, блаженны нищие духом, ибо не знают они терзаний разума.

Смешное оправдание вновь неизвестно откуда взявшемуся героину, который я нюхаю исключительно для того, чтобы было не больно эпилировать ноги, какое-то дикое, замешанное на бандитских разборках, расставание с Данилой, ставшее последним спусковым механизмом, широко распахнувшим дверь в мою жизнь серому, гнилому аромату уже почувствовавшего свою власть над моей кровью Макового короля.

И я упираюсь в мрачные, железные, закрытые на засов страха и отвращения створки моей памяти с перегоревшей надписью, как на воротах дантовского ада: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Глава 3

Я любила героин. Любила искренне, безнадежно и нежно.

Я ненавидела его еще больше, чем любила.

Он был моим любовником, отцом и матерью, другом и спасением, тоской и радостью, он был моей лаской и отдохновением, моим наказанием и покаянием. Я поклонялась ему и мечтала о свободе от его крепких объятий. Это самый страшный и самый ласковый наркотик в мире. Его нежность, мягкость, любовь и теплота нескончаемы, его боль, гниль, ненависть и отвращение непереносимы. Я снимаю перед ним шляпу и признаю его могущество и власть. Он тихий и вкрадчивый, властный и беспощадный, он действительно король и бог наркомании. Он умеет ждать, но если он дождался, он не отпускает своих жертв. Я была одной из них. Я спасалась в нем от себя и от него самого. Мы были кровь от крови и плоть от плоти друг друга. Я стояла перед ним на коленях, преклонив голову, он меня ласково обнимал, нашептывая в мою кровь слова любви, одурманивая и высасывая из меня жизненную силу, и я понимала, что шансов подняться с колен уже нет, очень хочется, но тихий шепот в крови говорил одно: нет… нет… нет…

Конечно, поначалу мы все считали, что россказни о тотальном привыкании — это все ерунда и выдумки считающих себя самыми умными врачей-наркологов, никогда не пробовавших, собственно, то, от чего они лечат, выдумки, созданные, чтобы отвлечь юное поколение от сладости запретного плода.

Мы, сожравшие сотни и тысячи доз разнообразнейших химических и натуральных веществ, изменяющих сознание, разбирающиеся в нюансах действия всевозможных препаратов, легко перескакивающие с одного наркотика на другой несколько раз в течение вечера, знавшие в совершенстве как, каким способом и чем добиться того или иного состояния, как подсняться, как догнаться, что с чем мешать, с чем не мешать, как избавиться от отходняков и как усилить впечатления, мы цинично, весело и скептично относились к надуманной кем-то жестокости и уродливо-невыносимой мертвой хватке опиатного привыкания.

Героиновое животное.

Это, наверное, самое точное определение меня в те годы. Мерзкое, гнилое героиновое животное.

Мрачная, потерявшая все нравственные принципы, все ценности, все человеческие качества, блевотная, жалеющая себя, отвратительная, недостойная жить героиновая тварь.

Это то, во что я превратилась, связав себя кровными узами брака с маковой тьмой.

Горечь героина в носу, горечь его на языке, когда пробуешь капельку уже готового раствора из шприца, сладостная горечь и истома в теле при попадании его в кровь, невыносимая и болезненная горечь струящихся слез ломки.

Вечный вопрос — почему?

Почему начала, почему невозможно бросить, почему вот так, и вообще — почему, за что, почему?

Да хрен его знает.

Потому что вот так.

Потому что глупые были, молодые потому, что хотелось все чего-то нового. Потому что не веришь никогда в плохое потому, что кажется, что уж тебя-то точно это не коснется, что уж ты-то — точно справишься.

Потому что где-то мы были недолюблены, недообласканы, что-то свербило постоянно где-то глубоко в душе, от чего-то внутри хотелось сбежать и спрятаться, что-то найти и понять.

А может, просто так сложились обстоятельства, и просто нужно было через это пройти и прожить, кому-то справиться и что-то понять, а кому-то уйти в это и умереть.

Виноватых нет.

Сколько угодно можно кричать с ненавистью и пеной у рта, что наркоманы сами виноваты, они сами полезли в это, они знали, на что шли, и нечего их жалеть, а в тюрьму их надо и дилерам — смертную казнь.

Не знали мы, на что шли.

Точнее, знали, но не верили в это.

Потому что невозможно поверить в собственную смерть.

Потому что кажется, что это не навсегда, что ты только вот эти пару раз — и все, что ты не привыкнешь потому, что ты уже столько раз это пробовал, и никаких ломок — ничего, — просто приятное избавление от внутреннего вечного чувства неудовлетворенности. Кто-то сбегает от него в алкоголь, кто-то в легкие наркотики, кто-то в экстремальные виды спорта, кто-то придумывает себе свое личное избавление, а нам на пути встретился героин.

Не виноваты дилеры, не виноваты родители, которые не углядели, не виновато окружение, обстоятельства, и не виноваты мы сами, согласившиеся, несмотря на все предупреждения, заменить реальный мир, не удовлетворявший нас, по тем или иным причинам, на теплый и ласковый мир опиумного бога.

Мы были слишком сильные и гордые, чтобы показать свою слабость и ранимость, и слишком слабые и неуверенные в себе, чтобы это признать.

Я не жалею себя, не оправдываю, не горжусь собой, не виню себя, да и вообще никого не виню, не восхваляю героин и не объясняю сама себе и кому-то причины этого горького, затрагивающего миллионы людей и миллионы могил, опыта.

Я прошла, пролетела, прокарабкалась, простонала, проревела, прорвалась через это засасывающее, сверху теплое, нежное и приятное, а в целом — бездонное, беспощадное и вонючее героиновое болото.

Я похоронила сама себя на его дне и считала минуты и граммы до смерти.

Я потеряла надежду бросить и жила только надеждой снизить дозу. Я приняла свою гнилую героиновую, никому не нужную (в том числе и мне самой) жизнь и такую же гнилую героиновую избавительную смерть как неизбежность.

Когда я начинала юзать героин — я, конечно же, не думала, не догадывалась, не подозревала… И даже посмеивалась над возможностью дойти до такого конца.

Ведь я не такая, как они все, эти жалкие наркоманы.

Я успею остановиться. Да я даже и не начала. Да и вообще, где оно, все то страшное, о чем рассказывают, нет этого, все это преувеличение, все легко, весело и прекрасно, и люди просто не знают, о чем говорят.

Ты никогда не увидишь и не поверишь в грязь и дно жизни, пока сам с ними не столкнешься нос к носу. Человеческий мозг создан таким образом, что всегда верит только в хорошее. Поверить в то, что ты станешь мерзким гнилым и отвратительным, потерявшим человеческий вид животным, просто невозможно. Я? Нет, никогда…

Но я стала.

Конечно же, не сразу, но стала.

Тихо, медленно и постепенно. Мы, кстати, так и называли героин между собой — Тихий. Или — Медленный. Героином называли редко. Торговали им? Да, торговали. Все торгуют. А как еще выжить. И да, воровали. И продавались. По-другому просто не выживешь. Нет вариантов.

Это не оправдание, так, голые факты. Реальность.

В этом нет ничего плохого и ничего хорошего.

Нет осуждения — его не может и быть, по-другому просто выжить на героине невозможно. Нет и попытки оправдать воровство и продажу — всего лишь признание действительности. Да, это было вот так. Дилерам не за что головы рубить, это, в большинстве своем, такие же несчастные, сидящие на героине, пытающиеся выжить животные. Инстинкт самосохранения, так сказать, в своеобразной форме…

Это страшная тема, в нее нельзя лезть с готовыми убеждениями кто плохой, кто хороший, кто виноват, кто жертва. Нет правых и виноватых, есть только боль, слезы, горечь, отвращение, и желание, чтобы этого никогда не было и ни с кем никогда не случалось.

Я не жалею, что у меня был такой опыт. Не жалею, что жизнь сложилась именно так, что он был.

Он просто был — много забрал и много дал — страшный и горький опыт жесткой героиновой наркомании. Теперь есть еще и всегда дающее мне силу осознание того, что я его прошла.

Но это сейчас, а тогда, в начале — в мои 17–18 лет, все было радостно, легко и непринужденно.

Вечные друзья с постоянным желанием поделиться с тобой разнообразными видами наркотиков, клубы, тусовки, вечеринки, отходняки, героин, сон, завтрак, прогулка, созвон, друзья и снова пати.

Основное начало моей героиновой эпопеи пришлось на Колю Садовского. Фамилия, конечно, у него была другая, но все звали его именно так. Я жила у него дома, торчали мы на всем подряд, но как-то все чаще и чаще именно Медленный становился нашим другом. Я тяжело переживала разрыв с Данилой, который казался мне любовью на века, и топила это в спокойствии и расслабленности героина, не забывая, впрочем, и об остальных милых сердцу наркотиках. Я только нюхала, и героиновые приходы меня радовали, а еле проявляющаяся ломка списывалась на осень, простуды и развеивалась теми приятными ощущениями, которые может дать телу магический серый порошок.

Не хочу я в это лезть.

Не хочу.

Все давно забыто, отпущено, безвозвратно ушло, и уже давным-давно новая и совсем уже другая жизнь.

Каждый нырок в память о том времени — и подступает тошнота.

Память не пускает.

Отказывается, блокирует, жмет мозгом на все тормоза и выдает, после долгих усилий, по крупицам клочки воспоминаний.

Да и убила я, конечно, свою память героином серьезно.

Почему-то с героином у меня связаны осень, зима, чуть-чуть лета, причем именно того лета, когда случился кризис 98-го года, очень хорошо помню этот момент, как мы шли с еще одним Колей, большим добрым и толстым сыном обеспеченных родителей, обсуждая разницу в действии героина и метадона, шли от моего дома к обменнику, где нас ждал неприятный сюрприз, лета, когда уже мы хорошо знали, что такое ломка, но все еще не верили, что мы уже героиновые наркоманы.

И нет ни одного воспоминания весны.

Не помню, когда я перестала тусоваться, зато помню, как я ползала, убитая в слюни, на коленях в луже около закрытого клуба «Третий путь», ища линзу, вывалившуюся из глаза из-за постоянного почесывания лица.

Помню это понимание во взгляде при встрече в клубах с таким же маленьким, с точку зрачком, и почесывающимся человеком.

Помню много смертей.

Сначала редких и проскальзывающих незаметно, слухами и удивлением, потом частых и понятных. Кто-то передознулся, кто-то вколол муку или стиральный порошок — чем только не бодяжили — кто-то просто и банально повесился, не выдержав ломок.

Помню разбившихся насмерть друзей, обдолбанных и заснувших за рулем, один из них был моей любовью недолгое время, и смерть его стала новым поводом увеличить дозу и перейти на шприц.

Помню почему-то очень хорошо, как недолгое время жила дома у родителей и каждый вечер раскладывала на компьютере пасьянс, загадывая, что если сойдется — значит удастся размутить еще одну дозу.

Как воровала — помню. Очень страшно было в первый раз, но ломка уже начинала брать свое, и в мозгу стучала мысль, что еще час — и все, пиздец, а денег и вариантов нет. Потом — проще. Никогда — у бабушек, хотя многие говорили, что у бабулек проще всего, заговорить, задобрить и стянуть у них, невнимательных, кошелек, но нет, не могла пересилить себя. Помню, как стыдно было все время перед ними, как пыталась всегда всем подать подаяние, добавить денег в магазине, подложить в сумку и карман, если были какие-то лишние 50-100 рублей, словно оправдываясь сама перед собой и замаливая грехи, надеясь, что за это спишется. Из дома тащила, что могла — да, мам, это была я, прости, да я думаю, ты и так знаешь, что я, да и простила давно.

Помню, как сидели у друга в гостях, только вмазавшись гердосом, как пошли в магазин за продуктами, а друг тем временем выбросился из окна. Помню морг, похороны и наше недоумение — ломок не было у него, герыч нормальный, да еще оставался, жалость к покойнику и скрываемую тщательно (или не очень) жалость, что не взяли оставшийся героин с собой в магазин, зазря пропало почти полграмма.

Фу, бля, животные…

Помню полгода, а может и год, спокойной героиновой жизни с Андрюхой с пятого этажа, когда дома Медленный был всегда, за исключением редких попыток Андрея проучить меня, заставить слезть, ну или просто подснять дозу. Сидели, казалось, все вокруг. Весь район. И не только район, весь город, казалось, торчал.

Есть какой-то переломный момент в героине — очень долго ты сидишь на нем, и все еще тебе кажется, что это ерунда, еще не страшно, ты уже хорошо знаешь, что такое мучительная ломка, но все еще, когда Медленный приходит в твою кровь, ты прощаешь ему ломку и остаешься в уверенности, что ты все еще не наркоман. Да и вообще, слово «наркоман» было веселым для нас. Мы с удовольствием, и даже с какой-то гордостью, себя так называли, словно умаляя его истинное низкое значение, обманывая себя кажущейся легкостью и циничным скепсисом при произнесении этого слова.

Мы не верили в плохое, хотя по уши уже сидели в дерьме. Переломный момент наступает тогда, когда героин уже нужен для того, чтобы чувствовать себя просто более-менее здоровым.

Когда без него уже не можешь жить.

Да какое там жить — существовать. Когда для того, чтобы получить прежнее удовольствие, нужна огромная доза, и уже есть понимание, что скоро это закончится, понимание, что ты уже завязан, связан и опутан, что ты уже утонул — и это лишает тебя даже намека на кайф.

Только безысходка. Жалость к себе, тоска, боль и безысходка.

Этот перелом происходит незаметно.

Раз — и ты понимаешь, что все, ты — героиновый наркоман.

Не страшно, не больно, не неприятно от этого, не новость вовсе.

И ты отпускаешь себя в эту реку смерти окончательно. Дальше уже спасения нет.

Ты его уже просто не видишь.

Ты просто знаешь — спасения нет.

Ты — героиновое дерьмо.

Надеешься, конечно, на лучшее, обманываешь себя, как можешь, но ты уже знаешь — не-а, не вариант. Шансов выбраться нет. Не переломаешься.

Не сможешь.

Слишком слаб.

Слишком сильно привыкание.

Слишком сильная ломка.

Слишком хорошо знаешь, что от этой адской боли можно избавиться в секунду.

Слишком страшно понимать, кто ты, а героин дает возможность об этом забыть.

Забыть, что ты героиновая тварь.

Именно это тебя погружает все дальше и дальше в замкнутый круг наркотического ада.

Как же это страшно, боже мой.

Как же это гнило, мерзко и невыносимо отвратительно страшно.

Наркоманские притоны, всегда с собой шприц (только мой) — вдруг повезет; азербайджанские рынки — верное место, где можно достать героина, и связаны у меня с этими рынками самые гнилые воспоминания, самый кошмар и картинки, от которых выворачивает наизнанку от подступающей тошноты.

Я почему-то очень хорошо запомнила ТОТ запах.

Он так и стоит у меня в носу — запах подгнивающих фруктов, потных тел, грязной одежды, ссанья и героиновой желчной рвоты.

Запах той моей жизни.

Несколько лет, полностью окутанных этой тошнотворной вонью.

Бывало, я спала где попало — на скамейках в скверах, в подъездах домов (чаще всего в тех, где живет дилер), в обшарпанных квартирах людей, казавшихся мне тогда друзьями, где нас, как правило, всегда было очень много, и лица постоянно сменялись, и на кухне кто-то вечно вмазывался героином, и периодически кого-то откачивали от передоза.

Всплывает в памяти очередная истерика мамы, когда я зачем-то, то ли в надежде поесть нормально, то ли чего-нибудь удачно стащить, зашла домой. Ее крик, ругань и затем — четкая и ясная картинка: мы с ней стоим в коридоре, притихшие маленькие брат с сестрой — в комнате, папа нервно ходит по кухне, и спокойный голос мамы, холодно произносящий вымученные, тысячу раз обдуманные, падающие в мое сознание, как камни, жестокие слова:

— У меня еще трое детей, помимо тебя, Ина. Я не хочу, чтобы они видели, во что ты превратилась, не хочу, чтобы они стали такими же. Я не хочу, чтобы это происходило у нас дома. Пожалуйста, не приходи сюда больше. Если ты умрешь — всем станет легче. Извини.

А может, в этом разговоре все было не так и мама имела в виду совсем не это, и сказано было все в пылу злости. Но я помню опускающуюся на сознание пелену темноты и отчаяния после этих слов, эту последнюю разрушенную и растоптанную в клочья надежду на то, что меня хоть где-то еще любят и ждут.

Я очень долго потом сидела в подъезде своего дома. Вмазывалась. Курила. Снова вмазывалась. Молчала. Не плакала. Че плакать-то, и так все понятно. Удивительно, что она не сделала этого раньше.

Прости меня, пожалуйста, мам.

Прости за то, что тебе пришлось их сказать. Прости за то, что тебе пришлось пережить. Я тебя очень люблю, прости меня пожалуйста, мам…

Глава 4

Дни, месяцы и годы героина.

Дни, месяцы и годы говна.

Секунды прихода, столетия ломок.

Штамп «не жилец» на остатках собственного сознания.

Жизнь на кончике иглы и ради порошка, завернутого в кусочек белого полиэтиленового пакета или тетрадного листочка.

Самый радостный и самый волнующий момент жизни — закипающий в ложке раствор.

То, ради чего, собственно, и вся эта жизнь.

Животный вой от боли.

Рвота, рассыпающиеся кости, отслаивающиеся мышцы, выпадающие зубы, трясущиеся руки, вечно бьющий озноб, холодный, льющийся, неимоверно мерзко пахнущий пот, сухие глаза и пересохшие потрескавшиеся губы и кожа, вес 39 кг, скрюченное в судорогах тело, и исходящий изнутри, откуда-то из глубин умирающих горящих легких животный, волчий, оглушающий, чужой абсолютно, страшный вой.

Данное самой себе обещание и никогда не нарушаемое правило — всегда оставлять из остатков героина пару кубов уже в шприце на утро — потому что сварить из порошка раствор в таком аду боли, который будет с утра, и такими трясущимися руками — невозможно. А если не вколоться — неминуема смерть от ломок и боли — смерть от болевого шока, из-за того, что захлебнешься рвотой или в безумии выпрыгнешь из окна.

Вен нет нигде. Руки, ноги, шея — давно короста и синяк. Первый укол с утра всегда в мышцу в руке, в вену даже не стоит пытаться попасть — нереально. Не глядя всадить иглу, выдавить шприц, скрипя зубами, подождать, когда боль спадет хоть немножко, все еще изнывая от нее, подвывая и потрясываясь, заварить новый раствор, и через синяки, сдирая корочки запекшейся крови, найти ту вену, где еще есть надежда попасть, уколоться по-человечески. Более-менее живое состояние — можно идти мутить героин на следующий укол.

Помню, как-то спала в парке на скамейке и во сне надавила на аккуратно и заботливо спрятанный на утро шприц. Раствор вытек.

Помню, как ползла по грязному московскому снегу, рыдая, блюя и умирая каждую секунду, к дороге, чтоб попросить кого-нибудь из прохожих мне помочь. Мозг не работал — то, что могут попасться менты, что людям дика будет моя просьба помочь заварить героин, что из гуманных соображений меня просто куда-нибудь сдадут — ничего такого не приходило в голову. Только единственная мысль — я сама не смогу сварить. Я и ползла-то через силу, заваливаясь периодически лицом в грязь и воя от боли, подгоняемая одной идеей: надо добраться до людей и попросить сварить…

Мне повезло. Первый, кого я встретила, был какой-то 11-летний пацан, гулявший в парке с собакой. Испугавшись меня и моего состояния, он был готов сделать все что угодно, чтобы мне помочь.

Спасибо тебе, Артем. Я помню, как, уколовшись, я, рыдая, взяла с тебя обещание никогда-никогда не прикасаться к героину. Я помню твое имя, дурацкую шапку с помпоном и понимающий грустный взгляд твоего пса. Помню твои испуганные глаза и твои маленькие трясущиеся детские руки, старательно и аккуратно варящие мне в ложке героин. Я помню, как ты неумело пытался набрать этот раствор в шприц и как отворачивался, глядя, как я колюсь. Помню, как ты успокаивал меня, плачущую, неумело и непонимающе, сгорающую от стыда и от осознания, во что я превратилась. Помню, как мне было невыносимо стыдно перед тобой. Помню, как ты бежал домой, чтоб принести мне по-детски неровно нарезанные, но непередаваемо вкусные бутерброды с помидорами и сыром. Помню, как, стесняясь, сказал мне, что не знаешь, нравятся ли мне такие бутерброды, но тебе показалось, что с помидорами будет вкуснее.

Знаешь, с того дня уже прошло больше 10 лет, но все мои друзья знают, что каждый день на завтрак у меня есть одна неизменная вещь — да, это бутерброды с сыром и помидорами.

Спасибо тебе, Артем.

Ты стал моим первым маячком на пути к свободе.

Я, конечно же, забыла о тебе уже к вечеру, рассказывая эту неимоверно захватывающе-пафосно-наркоманскую историю своим типо друзьям, в стайле: посмотрите, какие пиздецы со мной тоже происходят, но что-то оставшееся во мне человеческое ты все-таки задел.

То место в плече, куда чаще всего попадал шприц по утрам, кусок мышцы, вздувшийся и загноившийся от бесконечных уколов, вскоре пришлось вырезать. Врачи обозвали это газоинтоксикацией и оставили мне на пожизненную память странный рельеф правой руки.

Ломки и уколы продолжались.

Гнилой вонючий запах героиновой отвратительно-мерзкой серой неприветливой реальности.

Сколько людей пытались меня из нее вытащить.

Все они, отчаявшись и поняв, что это невозможно, исчезли из моей полужизни-полусмерти.

Спасибо вам, что пытались.

Петя Голдскай, я помню, как ты кричал на меня, ругался со мной, уговаривал и сходил с ума, не зная, как помочь мне. Я помню, как ты мечтал стать диджеем и коллекционировал дома пластинки, учась их сводить, а я ехидничала над тобой, торчала и никогда не слушала. Ты знаешь, я стояла на днях в клубе “Soho rooms” и смотрела на тебя, улыбаясь, — я горжусь тобой, горжусь, что знаю тебя. Спасибо, что ты так возился со мной, и молодец, что достиг своей цели, и, кстати, ты практически единственный, кого я помню.

Мартин, один из ближайших моих друзей, говорил мне, что он вытаскивал меня из нескольких передозов, пытался снять меня с героина тысячами способов, а я его вообще не помню. Когда мы с ним встретились совершенно случайно через несколько лет по работе, он очень внимательно и долго смотрел на меня, а потом сказал, что я похожа на одну его старую подругу, которая уже давно умерла от героина.

Я помню его взгляд и радость, когда он понял, что это я и я не умерла.

Это самое частое, что я сейчас слышу от людей, кто меня помнит по тем героиновым временам, — мы были уверены, что ты умерла.

Сколько я знаю способов скинуть дозу, сколько я видела врачей, больниц и наркологичек, бабушек-волшебниц и снимающих порчу магов — не перечесть.

Меня заговаривали, зашивали и залечивали.

Меня уговаривали, умоляли и ставили условия.

Меня пытались снять и переломать все кому не лень, и не помогало ничего и никто.

В клинике Якова Маршака за бабло кого-то из друзей я подснимала дозу и на второй день поняла, что можно юзать герыч и там.

В 17-й наркологичке меня знали все врачи, и медсестры жалостливо выдавали мне лекарства и снотворное, когда я ночью, не размутив героина, появлялась на пороге отделения.

Я лежала в «семнашке» раз 20 — каждый раз, чтоб тупо подснять дозу.

Героин был королем и рабовладельцем моей жизни, трамал был моей надеждой прожить часы до следующего размута горького, волшебного, свернутого в маленький прямоугольничек кусочка тетрадного листа.

Отсутствие надежды и закопченные снизу ложки.

Гниющая кожа, блевотный потный запах и мрачная тьма отчаянья.

У меня была мечта и надежда — умереть от передоза. Умереть красиво и счастливо — в героиновом приходе. Хоть что-то.

Хоть как-то.

Хоть о чем-то мечтать.

Мечтать о нормальной жизни даже не приходило в голову — ты в такой грязи и аду, что нормальная жизнь кажется чем-то нереальным и невозможным. У тебя одна жизнь — укол и желание размутить еще. Ты ходящий, конченный, сгнивший заживо, никому не нужный, уродливый, потерявший человеческий вид полумертвец-полуживотное.

Героиновая тварь.

Одна надежда — умереть от передоза.

— Умри, тварь… — горько говорила я себе каждый раз, если позволяла возможность, заваривая больше героина, чем нужно. Не умирала, только доза поднималась раз за разом.

— Умри, тварь, — выла я себе, корчась от ломок и захлебываясь желчной слюной боли, но героиновый бог, властвовавший у меня в мозгу, гнал меня на поиски новой дозы.

Я поклонялась тебе, героин, я ползала перед тобой в грязи на коленях, я была твоей преданной, ненавидящей тебя рабой, я знала, что умру из-за тебя, я надеялась, что ты убьешь меня, я отдала тебе все человеческое, что у меня было, я продавала ради тебя все, что могла продать, и все, что не могла. Ты не оставил мне ничего внутри, ты сжег меня и испепелил, ты утопил меня в собственной, испорченной тобою же, крови и раздавил меня своей гнилью и беспощадной жестокостью, физической и душевной безнадежной болью, ты лишил меня всего, что я ценила, и забрал все без остатка, даже то, что, казалось, не имело ценности.

Все, что я могла тебе отдать, я отдала. Я только ждала возможности отдать тебе жизнь.

Это было моей единственной надеждой сбежать из твоего рабства.

Я ненавидела тебя.

Ненавидела, ненавидела, ненавидела.

Я ненавидела себя.

Ненавидела, отрицала, отказывалась, не могла поверить, не хотела верить, знала, блевала от самой себя — ненавидела.

Умри, тварь, умри, да когда же ты сдохнешь, скотина, — вся жестокость, вся ненависть к тебе, мой бог героин, вся эта ненависть к тебе стала ненавистью к себе самой.

Жалость к себе душилась ненавистью и отвращением — что жалеть — Это…?

Сдохни, сука, — и заваривалась большая доза героина потому, что я желала умереть от прихода. Выпрыгнуть в окно или порезать вены — хуй, силенок не хватает, опийный шепот крови не пускает, и осознание собственной слабости, что даже сдохнуть не могу себя сама заставить, зная, что не надо жить такой мрази на земле.

Секунды, минуты, дни, недели, месяцы и годы героина.

Секунды, минуты, дни, недели, месяцы и годы говна. Столетия ломок, боли и ненависти.

Мгновенья отчаяния, отвращения и жалости к себе. Столетия из этих мгновений.

Жизнь на дне — жизнь на игле.

Моя кровь принадлежала тебе — мое героиновое болото.

Моя жизнь была твоя — моя конченная, никому не нужная, сгнившая, отвратительная, провонявшая горечью героинового раствора, животная, еле тлеющая жизнь.

Я помню, как-то летом, тем самым, последним летом, когда родители мои уехали на дачу, я зашла к себе домой, зная, что там никого нет, и, уколов себе огромную, действительно огромную дозу героина, поняв, что вот он, передоз, 10–15 минут — и смерть, я пересрала, и, испугавшись, схватив справочник «Желтые страницы». Почему-то принялась звонить вовсе не в 03, я звонила по всем телефонам доверия, которые нашла, и плакала заплетающимся языком им в трубку — помогите, я героиновая мразь, я больше не могу, запишите мамин телефон, я сейчас умру, записку написать нет сил, пожалуйста, скажите ей потом, что я ее люблю, пожалуйста, помогите… Скажите просто маме за меня, чтобы она меня простила, что я ее действительно очень люблю, и что мне очень жаль… Пожалуйста, прошу вас, помогите.

Я смутно помню тихий голос женщины, записавшей мамин телефон и обещавшей сказать моей маме то, что я просила. Я помню, как сквозь наплывающее забытье этот женский голос умолял меня записать один телефон и позвонить по нему, если я выживу…

Я выжила.

Я очнулась через день, на остатках той огромной дозы меня даже не очень ломало, что позволило спокойно позвонить барыге и договориться о его приходе. Прикурив сигарету, я горько задумалась.

Телефон тот я не записала. Я его выцарапала ножом на столе в кухне.

И докурив, я позвонила по нему.

Глава 5

Вопрос, который мне чаще всего задают в жизни:

— Как? Как ты смогла слезть, подскажи, помоги, посоветуй.

Не знаю.

Повезло.

Бог помог.

И та усталая женщина поздно ночью по телефону доверия.

Не тем, что она дала мне тот телефон, нет.

Как и тот ребенок, Артем, она что-то очень сильно задела во мне, что-то шевельнула и расковыряла.

Она единственная, единственная из всех этих работников телефонов доверия, не хотела и не предлагала меня спасти. Она не спрашивала мой адрес, не предлагала вызвать скорую, прислать врачей, разбудить соседей, чтоб они мне помогли выжить, не говорила мне глупых банальностей, что я еще молодая и мне надо сохранить свою жизнь, не успокаивала и не обещала, что все будет хорошо.

Она просто молча и устало выслушала мой героиновый горький бред, перемешанный со слезами и рыданиями, сама попросила мамин телефон, обещала мне обязательно ей позвонить, и спокойно соглашалась с моим желанием умереть, тихо и занудливо повторяя в трубку, что если все так плохо и ты хочешь умереть, и умрешь, значит это действительно лучше для тебя, но если ты выживешь, обещай мне тоже, пожалуйста, что ты сюда позвонишь и сходишь хотя бы раз, ты слышишь меня, девочка? Хочешь умереть — умирай, это только твоя жизнь и ты за нее в ответе, мне очень жаль, что она у тебя так сложилась, я обещаю, что обязательно позвоню твоей маме, но и ты мне обещай, что если ты вдруг не умрешь, ты тоже обязательно позвонишь, ты еще слышишь меня, девочка?

До сих пор это нежное обращение ко мне — девочка — раскаленной стрелой пронзает мое сердце.

Я не знаю, то ли это была просто уставшая от всех этих психов, звонящих по телефонам доверия, женщина, которая устала всем помогать и всех спасать, выслушивать чужие горести и уговаривать жить дальше. То ли это был действительно суперпрофессиональный высококлассный психолог, который быстро сориентировался и нашел единственный путь, который смог меня зацепить.

Я не знаю.

Но почему-то склоняюсь все-таки к первому варианту.

Мне очень хочется сказать Вам, если Вы помните, а я уверена — помните, когда-то давно, лет 10 назад, эту девочку, звонившую Вам и рыдающую в трубку: если вдруг Вы с утра корили себя за то, что от злости и усталости от всех психов, от собственного морального истощения от такой работы и тяжелого дня, что Вы мне не помогли, а я знаю, Вы корили себя потому, что Вы так и не собрались с духом позвонить моей маме, мне хочется сказать Вам:

— Спасибо. Вы сделали невозможное — Ваше нежелание помочь мне, Ваше усталое согласие с моей судьбой, с моим желанием смерти, Ваша жалость и Ваше тоскливое внутреннее понимание, что на самом-то деле Вы не можете мне помочь, спасли мою жизнь. Просто знайте, что, может, по какому-то наитию, может, просто звезды сложились так в этот день, но Вам не за что винить себя и прятать это воспоминание о собственной то ли вине, то ли равнодушии где-то глубоко внутри. Вы на самом деле сделали невозможное — Вы спасли и развернули на 180 градусов мою судьбу.

Спасибо Вам большое за мою Жизнь.

Я просто поняла, что, если я сама этого не захочу, — мне никто не поможет.

Это так просто, казалось бы.

Это самое сложное, что можно понять.

Понять, что ты сам, и только ты, и никто больше, в ответе за твою жизнь.

Никакие люди, обстоятельства, происшествия, оправдания, ничего и никто не виноваты в том, что происходит.

Только ты выбираешь то, что есть в твоей жизни.

Только ты ответственен за нее, и это только твоя жизнь.

Это так просто, но так невероятно сложно потому, что хочется всегда переложить ответственность за свою жизнь, за то, что в ней происходит, на судьбу, обстоятельства, злой рок, людей, Бога, карму, героин, и жалеть себя бедного-несчастного.

Это очень сложно — поверить в себя.

Не быть уверенным в себе, нет, это другое.

Поверить в себя.

Поверить, что ты сможешь.

Не слушать мозг, не слушать тело, не слушать память, не слушать героин, не слушать боль, не слушать никого и ничего.

Просто поверить самому себе.

Поверить, что ты сможешь сделать то, что сделать невозможно.

Поверить, что тебя тоже можно любить.

Поверить, что ты достоин этой любви.

Хотя бы своей собственной любви к самому себе.

Поверить, что несмотря на все обстоятельства — все еще хорошо — ведь ты можешь в себя поверить.

Поверить, что ты сам себе выбрал эти обстоятельства и ты тоже в них не виноват — просто так случилось, что ты их выбрал.

Поверить, что ты можешь все изменить.

Просто поверить.

В себя.

Это так сложно.

Это практически нереально и невозможно — всегда проще поверить в Бога, в судьбу, в людей, в обстоятельства и практически никогда — в себя.

Поверить в себя, принять себя и не винить никого и ничего.

Даже себя.

Тем более — себя.

Потому что ты уже наелся говна по самые уши из-за своего собственного выбора.

Ты уже сам заплатил по всем своим счетам.

Ты выбрал — и получил за это сполна.

Вины нет — есть причина и следствие.

Нужно просто принять это, понять это и поверить, что ты сможешь все изменить.

Сделать другой выбор.

Собрать все свои силы, все свое горе, свое отчаяние, тоску, безысходку, всю свою надежду, всю свою жалость к себе, всю свою боль, весь этот рваный горький комок эмоций и несчастья — и поверить, что ты сможешь сделать другой выбор, несмотря ни на что.

Чего бы тебе это ни стоило.

Потому что терять-то тебе, собственно, уже нечего.

Никто тебе не поможет, ничто тебя не спасет, если ты сам этого не захочешь, не найдешь в себе силы заглянуть в себя, признать себя, принять себя таким, какой ты есть, — полностью, без остатка — да, вот так — и заставить себя себе поверить.

Просто скажи себе:

— Я смогу. Я смогу, я прорвусь, прокарабкаюсь. Да, я слабый, я безвольный, я безжизненный, да, не нужный никому и не нужный даже себе.

Да — гавно, да, мне проще колоться, чем признать это, да, я не хочу и не могу полюбить себя потому, что не знаю, за что.

Да, никто меня не спасет, да, никто не поможет, да — я хочу и боюсь умереть. Да, мне жалко себя, да, я себя ненавижу, ненавижу за слабость, за жалость, за все. Да, я сам виноват, и да — так сложились обстоятельства.

Да, я не знаю, смогу ли, и да — я не верю, что смогу.

Да — мне страшно.

Да — мне больно.

Да — я не знаю, как поверить в себя.

Да — помогите, пожалуйста, хоть кто-нибудь…

Да — пожалуйста, я прошу вас, помогите кто-нибудь мне…

Да — мама, мамочка, ну зачем же ты меня родила, очень плохо мне, мамочка, не хочу я так жить, я не знаю, как справиться, что мне делать, зачем так, почему так случилось, за какие грехи так со мной…

Да — вот так, мам.

Да — вот такой я…

Да — я не верю уже ничему…

Да — мне плохо.

Очень.

Я не хочу так жить.

А по-другому я жить уже не могу.

Я не знаю, как сделать так, чтобы жить по-другому.

Я не знаю, как так случилось и в чем, и перед кем я виноват.

Я не знаю — почему.

Я не знаю, как из этого выбраться.

Я не знаю, смогу ли я прорваться через все это, и я даже не знаю — хочу ли я через эту боль проходить.

Я сломался.

Я не выдержал.

И я очень не хочу это признать.

Я не вижу просвета — даже не знаю, где его искать.

Я в дерьме, но я делаю все, чтобы этого не видеть.

Очень страшно признаться себе, что ты по уши в вонючем дерьме.

Очень страшно понять и признать, что это дерьмо — это ты.

Очень страшно подумать, что в это дерьмо нужно поверить.

Поверить, хотя бы чуть-чуть полюбить, понять и принять. Пожалеть.

Да, пожалеть, тебя есть за что пожалеть, обернись, посмотри, через что ты проходишь каждый день. Тебя есть за что пожалеть, и мне очень жаль тебя, искренне, горько и безнадежно жаль, ты не достоин такой жизни, никто на свете не должен через это проходить — и мне жаль, что ты через это проходишь.

И мне жаль, что ты не можешь поверить в себя.

Я не смогу.

Сможешь.

Я — не смогу…

Сможешь.

Нет, не смогу.

Сможешь.

Пожалуйста.

Сможешь.

Не получится.

Сможешь.

Не получалось ни разу.

Поверь мне — сможешь.

Нет.

Правда, сможешь.

Не смогу, я не верю тебе, никогда не поверю, ничему я не верю, я себе-то не верю, не смогу я, не смогу, не смогу, не смогу!

Просто сможешь.

Правда.

Сможешь.

Тяжело будет.

Но сможешь.

Много раз будешь срываться.

Все равно — сможешь.

Невыносимо больно будет.

А ты сможешь.

Ты будешь очень бояться.

Но сможешь.

И весь мир будет против тебя, и даже ты сам будешь против себя.

И все будет тебе мешать, и все, как кажется, будет тащить тебя обратно и останавливать.

Но ты все равно сможешь.

А когда-нибудь утром ты проснешься, пойдешь в ванную умываться и, посмотрев на себя в зеркало, внимательно заглянув себе в глаза и постояв так с минуту, ты улыбнешься себе понимающе и скажешь:

— Я смог.

Глава 6

Так вот, по поводу того телефона, выцарапанного ножом на столе.

Я позвонила, узнала, когда и куда приходить, записала адрес, спокойно дождалась барыгу, вмазалась и продолжила жизнь в том же ритме дальше.

Телефон, который мне дали, был телефоном одной из групп анонимных наркоманов, я слышала о них раньше, но никогда не ходила и не особенно и верила во всю эту историю.

Но в назначенный день все-таки пошла.

Группа была в какой-то жопе мира, долго на метро, потом на автобусе и еще минут 10 пешком, но дел все равно, понятно, никаких не было, с героином на тот момент проблем не было тоже, если не считать, конечно, проблемой, собственно, сам героин, и не сильно так вмазавшись, чтоб выглядеть вполне по-человечески, я тихо нарисовалась и скромненько заняла стульчик в углу небольшой обшарпанной комнаты, где помимо меня находилось еще человек 20. Все были трезвые.

Я, впрочем, тоже создавала впечатление трезвой, поскольку дозняк уже был такой, что, колясь раз 10 в день, я всего-навсего приводила себя в нормальное состояние, только под вечер увеличивая дозу, чтобы хоть как-то дать себе надежду на приход.

Я, судя по всему, была единственной новенькой, так как остальные персонажи, находящиеся в комнате, оживленно о чем-то переговаривались, периодически косясь на меня. Волей-неволей слушая их разговоры, я все больше утверждалась в мысли, что пришла не по адресу, что таким, как я, тут не место, поскольку люди переговаривались о вполне нормальных человеческих вещах, вроде последних кино, машин, покупок, кто как, кто с кем и прочих понятных им сплетен. Да и выглядели они все мало похожими на наркоманов.

Так что я, со своим героиновым пятилетним багажом и наркоманской короной из говна, чувствовала себя не в своей тарелке.

Все вокруг были такие жизнерадостные, воодушевленные и настоящие, такие явно живущие нормальной жизнью, смеющиеся, громко и радостно приветствующие друг друга, что на наркоманов, даже бывших, точно не тянули. Ну, максимум годик поторчали, не больше, и, конечно, не в дерьме.

Мне было настолько горько и не комфортно, что я уже собралась уходить. Но в этот момент группа началась.

Здравствуйте, я Вася, я наркоман.

Здравствуйте, я Слава, я наркоман.

Здравствуйте, я Света, я наркоманка.

Здравствуйте, я Петр, я наркоман.

Здравствуйте…

И так по кругу, все подряд.

Очередь дошла до меня.

Здравствуйте, я Ина, я наркоманка.

С едва заметным намеком скептицизма в голосе, с каким-то внутренним нежеланием произносить перед этой кучей жизнерадостных незнакомых людей такие вроде бы простые слова — я наркоманка.

Сказала — и заткнулась, ожидая, пока все по кругу представятся. Превратилась в не знающий чего ожидать наблюдательный пункт.

Пошла речь про 12 шагов, про принятие того, что ты наркоман, про признание, что ты слабее своей наркомании. Я слушала вполуха, украдкой разглядывая сидящих вокруг людей, рассказывающих свои истории. Кто-то 9 лет торчал на черняшке — второй год ничего не употребляет, живет по 12 шагам, кто-то постоянно срывается — но все равно пробует жить «чистым», кто-то торчал года четыре на героине и метадоне — второй месяц держится трезвым и весь светится от желания продолжать в том же духе.

Мое недоверие постепенно испарялось, не столько из-за того, что я проникалась этими пресловутыми 12 шагами, сколько из-за понимания, что я не одна с такой короной из говна, что многие тут прошли если не через худшее, то через подобное, и что все, — по крайней мере, мне казалось, что все — либо слезли с героина, либо очень стараются слезть.

Вдруг и я тоже смогу.

Вряд ли, конечно, но вдруг.

Тогда, на первой группе, я скромно молчала, внимательно всех слушая, и, наблюдая за происходящим, а после группы, когда я хотела тихонечко и незаметно слиться, все еще ощущая себя чужой среди этих жизнерадостных людей, хоть и бывших наркоманов, и все еще не понимая, приду ли я еще раз сюда, мне так тепло говорили «до свидания» и так доброжелательно улыбались на прощание, провожая меня взглядом, когда я уходила, что я взяла с собой распечатку этих 12 шагов и, узнав, когда следующая группа, решила, что все-таки еще раз схожу.

И я пошла.

Это был июнь.

На второй в моей жизни группе — как сейчас помню — это была «Зебра» — те, кто видел меня на предыдущей, уже подходили, знакомились, вовсю улыбались, спрашивали, как дела, и были искренне рады, что я пришла.

Они растапливали мое сердце каждой улыбкой, каждым взглядом и своим желанием все мне рассказать, объяснить, помочь, познакомить. Они принимали меня за свою — за ту, кто переборол себя, свою болезнь, свою слабость и свой страх. За ту, кто принял все это в себе и кто хочет выбраться из своей страшной истории в нормальную жизнь. У меня не повернулся язык никому сказать, что я все еще не бросила, что я все еще колюсь и последний раз вмазалась буквально перед группой.

Но я очень здорово играла роль бросившей наркоманки — благо дозняк позволял выглядеть трезвой.

Я начала ходить на группы и даже каждый раз обещать себе, что я начну делать эти 12 шагов. И даже вроде бы что-то делала. Я с удовольствием рассказывала на группах свою историю наркомании, рассказывала, как я «продвигаюсь по шагам», я завела себе новых друзей, которые искренне радовались за меня, и у меня появилась красивая иллюзия нормальной человеческой жизни, не считая того, что постоянно вмазываться и общаться с барыгами мне приходилось по-прежнему.

Постепенно я втянулась в эту историю, как и раньше торча, и, скрывая это, но, зато, у меня теперь были настоящие, а не героиновые, друзья, которые мне очень нравились, я вспомнила, что такое ходить в кино, встречаться в кафе, смеяться над веселыми, а не наркоманскими шутками, на мой телефон звонили теперь не только барыги, а, даже, чтоб просто поболтать про жизнь, а самое главное — меня понимали и поддерживали.

Я даже начала забывать о предыдущей кошмарной жизни, хотя иногда, конечно, что-то свербило внутри от того, что я продолжала всех обманывать и делать вид, что слезла.

К хорошему вообще быстро привыкают, а уж лгать окружающим мне было не впервой.

Мне, правда, помогали эти группы анонимных наркоманов — если не шагами (их я, кстати, так ни разу и не сделала) — то ощущением того, что может быть другая жизнь и у меня.

Я поверила, что у меня может быть эта жизнь, и более того, я захотела жить, как все нормальные люди, не знающие, что такое героин.

Но слезть не могла. Не могла отказаться. Ну не могла, и все тут!

Врать было проще, чем допустить саму мысль о ломках.

Так пролетело почти 2 месяца.

Как раз тогда в Москве появился героин с романтичным названием «чайнадрим».

С этого китайского дерьма поумирало много народу.

Поумирало красиво, как все и хотели — от передозов.

Меня спасло то, что я себе делала маленькие дозняки — я же хотела казаться трезвой.

Зато я вспомнила, что такое давно забытый героиновый кайф.

В общем, я исчезла для своих новых друзей.

Я целую неделю, за те же деньги, ну ладно, чуть дороже, но разве это имело значение, открывала для себя героин заново.

Вот тогда-то и случился тот самый, последний, переломный момент в моей опийной жизни.

Не знаю зачем, по каким причинам, что меня сподвигло и почему, может, мозг совсем затуманился кайфом, может, я себе под ним казалась такой прекрасной, трезвой и волшебной, но я в таком состоянии пришла на группу.

Меня ждала неприятная неожиданность.

Я не могу сказать, что со мной отказались общаться, нет, со мной общались. Но как-то так, неохотно.

Как будто боялись запачкаться.

Одни смотрели на меня с жалостью.

Даже с горечью, наверно.

Некоторые не захотели здороваться.

Другие реагировали спокойно, точнее, никак не реагировали — так, легкая брезгливость и понимание, что, конечно, не каждый может так просто взять и слезть.

Многие отводили взгляд и искали предлог избежать общения.

Кто-то подошел и сказал, что на саму группу мне лучше не заходить — не надо людей смущать.

Те, кто общались со мной более-менее близко, задавали мне только один вопрос:

— Ин, ну зачем?

Их непонимание, искреннее расстройство за меня и желание как можно скорее закончить разговор и отойти в сторону вызывали во мне смешанные чувства.

Я опять почувствовала себя грязным конченным животным.

Я взбесилась.

Я их всех возненавидела, таких чистеньких, таких правильных, таких трезвых и хороших, я возненавидела их за эту липовую жалость, липовое понимание и вонючую брезгливость.

Я стояла около входа и кричала на них, брызгая слюной и слезами, орала, как я их ненавижу, что они все конченные твари, что никто из них ничего не понимает в наркомании, что вся их человечность не более чем мыльный сраный пузырь и что все их группы гавно и надувательство.

Я истерила, а все криво улыбались и старались не обращать внимания, потихонечку заходя внутрь, с легким отвращением косясь на меня.

Через какое-то время я осталась на улице одна, и, сев рядом со входом, горько зарыдала от переполнявших меня злости, ненависти к ним и жалости к себе.

Минут через 5 вышел какой-то парень, один из самых взрослых на группе, и, сев передо мной на корточки, тихо сказал:

— Не надо было тебе приходить сюда. У всех бывают срывы, но никто не приходит, все держат это в тайне. Все всё понимают, но никому не хочется смотреть на себя бывшего в зеркало. Мы все будем рады, если ты когда-нибудь вернешься сюда трезвая, но сейчас тебе лучше уйти. Извини.

Он встал и, не оборачиваясь, зашел внутрь.

Повсхлипывав еще минут пять, непонятно на что надеясь, я пошла к метро, давясь рыданиями и жалостью к себе.

Я ненавидела себя, я ненавидела людей, я ненавидела группы, я ненавидела весь мир. Я ненавидела героин.

Ко мне снова вернулось все мое душевное гавно — к нему еще прибавилась в клочья разорванная иллюзия нормальной жизни и надежда на свободу от героина.

Я поехала к барыге за новой порцией чайнадрим.

Побольше.

Я очень хорошо помню эту новостройку в Бибирево, этот этаж, и как я стояла на нем, ожидая, пока барыга откроет мне дверь, и смотрела в окно на снующих внизу людей и играющих детей на площадке.

Меня уже немного подкумаривало, и я нетерпеливо курила сигарету, пытаясь сигаретным дымом забить прокравшиеся в мозг мысли.

Мысли не уходили, а только наслаивались друг на друга, подкрепляясь все ухудшающимся физическим состоянием и, вытаскивая на поверхность похороненные под героиновыми приходами горькие чувства и перепутанные эмоции.

Наконец дверь открылась, и, забрав свой маленький, завернутый в кусочек белого полиэтиленового пакета кулек героина, я спустилась на пару этажей ниже и вмазалась.

Но мозг уже начал свое дело — мысли, чувства, эмоции, переживания, накопленные и перемешанные в неизвестном порядке, роились у меня внутри, не способные выйти на поверхность, не пускаемые туда значительной дозой опийного успокоительного, но все равно, ощущая этот внутренний дискомфорт, я довольно долго гуляла по району, периодически поправляясь в подъездах домов, пытаясь наслаждаться этим теплым летним вечером и своим героиновым состоянием.

Внутри у меня шел необратимый, недоступный моему затуманенному сознанию, очень странный, горький и болезненный процесс.

16 августа 2000-го года, нагулявшись, придя домой очень поздно, хорошо так вмазавшись на ночь и приготовив себе раствор на утро, я легла спать.

Глава 7

17 августа 2000-го года одна конченая, забытая всеми, даже собственной отказавшейся от нее семьей, героиновая наркоманка с пятилетним стажем проснулась утром, засунула руку под подушку, чтобы достать приготовленный с вечера шприц, который нужно было вколоть в мышцу, так как вен давно не было, и вдруг неожиданно для самой себя она поняла, что больше никогда не будет употреблять наркотиков.

Никогда.

Никаких.

Ни за что на свете.

Все.

Закончилось.

Вот так просто — раз, и закончилось.

В то утро была прочерчена огромная жирная черта — разделившая ее жизнь на две части — до и после наркотиков.

И Я никогда не пересекала ее в обратную сторону.

А тогда, 10 лет назад, эта мысль для меня была шоком. Это даже не было мыслью — это было пониманием. Мыслей не было — я просто знала, что всё.

Либо сейчас — либо никогда — больше этого шанса не будет.

В то утро я просто поняла, что не хочу выбирать смерть.

Я выбрала жизнь.

Я встала с кровати, засунула руку под подушку, достала оттуда заботливо приготовленный с ночи шприц и спустила его в туалет.

То же самое я сделала с оставшимся героином.

Ничто, ни на миг, не дрогнуло у меня в душе, когда я смотрела, как сливаются в унитаз 4 грамма героина.

Я просто стояла и смотрела на сливающуюся воду. Молча.

Я оделась и, собрав весь трамал и обезболивающие, которые были в квартире, поехала на дачу.

Я переламывалась долго, страшно, тяжело и мучительно. Очень часто мне казалось, что я тупо умру от боли.

Я умирала сотню раз в день, я кричала, плакала и блевала. Я выпивала по нескольку литров водки на ночь — чтоб дать себе хоть какую-то надежду на сон — и закидывала все это тремя-четырьмя пачками трамала, которые моя мама ездила покупать для меня на Лубянку потому, что я сама не могла самостоятельно передвигаться.

У меня чудесные родители. Они не говорили мне ни слова — никакого осуждения, никаких нравоучений, никаких «сама виновата в своих страданиях», — только молча поддерживали и пытались мне помочь.

Как-то мама, не выдержав, предложила поехать и купить мне героин, если это хоть как-то поможет…

Меня трясло, крутило и колбасило. Мои кости выкручивались, выламывались и рассыпались от боли. Мои мышцы отслаивались от костей и кожа, казалось, слезает заживо. Мои глаза жгло от пересыхания и жара, во рту стоял постоянный привкус блевотной желчи, перемешанный с привкусом водки и обезболивающих. Меня бил страшный озноб, и я не знала, куда деться от внутреннего жара. Мои губы пересохли и отваливались корочками, меня рвало, и холодный струящийся пот пропитал всю мою одежду и постельное белье.

Я не могла даже сходить сама в туалет — меня трясло от боли так, что я падала в конвульсиях на пол, не пройдя и метра от кровати.

Я выла от боли во весь голос.

Я стонала, рыдала и плакала.

Я пыталась выжить.

Я умирала каждый день сотни раз.

И так день за днем.

Не зная, когда это закончится.

Не зная даже, когда станет хоть чуточку легче.

И зная, что я могу прекратить это в любой момент.

Один звонок.

И боль закончится.

Но я даже не задумывалась об этом.

Хотя пизжу.

Конечно, задумывалась.

И не раз.

Но знала, что не позвоню.

Просто потому, что не позвоню.

Через три недели я в первый раз, напившись, как обычно, водки с трамалом, заснула на всю ночь.

Постепенно мой организм приходил в себя, я начала вставать с кровати, самостоятельно передвигаться и пила трамала все меньше и меньше.

Я восстанавливалась.

Еще полгода после этого мне выламывало кости по ночам и в дождь.

Да и вообще здоровье долго восстанавливалось.

Но все-таки не так долго, как стращают доктора.

Первые года два я даже не пила алкоголь — боялась потерять контроль и сорваться.

Через три года страх сорваться прошел окончательно.

Через пять — я перестала бояться, что, если я закроюсь в ванной одна, мои родители будут беспокоиться и подозревать меня в чем-то.

Через семь лет я с улыбкой подумала о том, что это как раз тот срок, о котором говорят, что все наркотики выводятся из организма окончательно.

Через восемь лет мой срок неупотребления наркотиков сравнялся с общим сроком употребления.

Через девять — я перестала даже гордиться тем, что я когда-то бросила героин, — просто тупо уже забыла об этом.

17 августа 2010 года — десять лет, как я не употребляю никаких наркотиков.

Для меня это просто красивая дата, галочка, которую я ставлю из уважения к той девочке, которая когда-то прошла через ад, но которая давно изменилась, выросла и забыла об этом.

Да, 17 августа для меня — это дата.

Это тот стержень, то стальное основание, которое дает мне силу пройти через все мои жизненные сложности и факапы. Это опора, которая никогда не даст мне упасть, это та соломка, которая подстелена мною самою в любых ситуациях, это тот самый кошачий прыжок с переворотом и приземлением на четыре лапы с любой высоты, это день, когда я сделала то, что не могут сделать миллионы людей. И миллионы могил тому подтверждением…

Хотя последние несколько лет я вспоминаю об этом лишь 17 августа.

Многие могут сказать, что гордиться тут нечем, но я думаю, каждый, кто в своей жизни избавился от какой-то сильной зависимости, имеет право гордиться.

Потому что я понимаю, как это сложно.

Я не жалею.

Я не жалею, что моя жизнь сложилась именно так, а не иначе, героин у меня много отобрал — но дал еще больше.

Он дал мне одно из самых ценных качеств — понимание и отсутствие осуждения.

Это мой опыт жизни, он такой, какой был, не более того.

Я не горжусь собой и тем, что прошла через это.

Я поняла одну очень простую вещь — ты перестаешь быть зависимым окончательно только тогда, когда ты перестаешь гордиться тем, что ты от этого не зависишь.

Только тогда ты начинаешь просто жить.

Но гордость собой — это тоже этап.

Я горько и сочувственно улыбаюсь, когда при мне начинают рассказывать, что наркоманы сами виноваты.

Я сочувствую тем людям, которые это говорят.

Потому что они слепы.

И они никогда не поймут, что они слепы, сколько им не объясняй.

Не потому, что они не пробовали наркотиков, нет.

А потому, что они не понимают, что нет в этом мире ни правых, ни виноватых и что осуждать кого бы то ни было, не зная причин, да и вообще, просто осуждать — по меньшей мере слепо.

Оступиться может каждый — но не каждый может признать это.

Нет ни зла, ни добра, ни плохого, ни хорошего, ни жалости, ни гордости в моей героиновой истории, ничего нет — только опыт.

По-своему горький, по-своему тяжелый, по-своему поучительный — но всего лишь опыт

Который дал мне знание, что человек сам выбирает свою собственную жизнь.

Я сделала свой выбор.

Я благодарна жизни за каждую секунду и за каждый выбор, который я сделала.

Как плохой, так и хороший.

За ту историю, которую я проживаю каждый день.

Потому что моя жизнь прекрасна, и она продолжается…

С днем рождения, девочка…

Через пятнадцать минут ты проснешься, сольешь героин в туалет, и будь уверена, детка, ты справишься потому, что я это точно знаю по прошествии 10 лет.

Держись.

Тебе будет очень трудно, но знай — Я с тобой.

Ты подойдешь к зеркалу, уткнешься в него лбом, посмотришь себе в глаза и будешь сквозь слезы шептать:

— Я смогу, я смогу, я смогу…

А через 10 лет я подойду к тому же самому зеркалу и, глядя тебе в те же самые глаза, улыбнусь и скажу:

— Не ссы, ты смогла.

С днем рождения, девочка…

У нас еще вся жизнь впереди.

Глава 8

Я бы могла закончить на этой пронзительной ноте. Роман. Рассказ. Но не историю своей жизни.

Я была на пороге совершеннолетия — бывшая наркоманка, без образования, не окончившая даже школу, из которой меня выгнали, без работы, без денег, без поддержки родителей. У меня не было ничего и мне нужно было начинать жизнь с нуля. Я ничего не знала, не умела, и что делать дальше — не представляла.

Мне предстояло построить свою жизнь в соответствии с мечтами и надеждами, пытаясь наверстать упущенное и заменить темное и болезненное прошлое картинкой радостного светлого и счастливого будущего.

Напора, желания и энтузиазма у меня было много, надежд и мечтаний еще больше, я верила в свою счастливую звезду и знала, что у меня обязательно все в жизни будет хорошо несмотря ни на что.

Мой выход из наркомании стал для меня стальным стержнем, который давал мне волю жить дальше и прорываться сквозь любые трудности.

Меня мало беспокоило здоровье — период восстановления организма оказался не более страшен, чем период восстановления после любой мало-мальски серьезной болезни — да, ломило кости по ночам, довольно часто случались болезненные состояния, быстро уставала, часто наваливалось ощущение слабости, но все это компенсировалось такой бьющей через край энергией, что недомогания тела были почти незаметны. Главное — на этом не зацикливаться и не впадать в жалость к себе.

Я устроилась работать официанткой в кафе «Москва-Берлин», выходила там же во внеурочные уборщицей, помогала в баре, хваталась за любую работу, знакомилась с новыми людьми, заводила друзей и училась жить по-новому.

Подрабатывая в баре помощницей, я осваивала новые знания, и вскоре меня повысили до бармена. Еще примерно полгода я продолжала выходить и официанткой, и барменом, приглядываясь, как работают менеджеры, какие функции выполняют, какую и за что несут ответственность. А затем Женя Зотов (я его знала еще по «Аэродансу») обмолвился, что открывается новый большой клуб и туда требуется бар-менеджер, и я попросила его устроить для меня собеседование.

Он согласился.

Я пришла устраиваться на новую работу, вся серьезная, ведь собеседование проводил лично один из совладельцев заведения, внешне немного быковатый, но в целом показавшийся приятным человеком, Дима Дубровский.

В течение почти сорока минут он внимательно слушал про мои навыки работы бар-менеджером, а я увлеченно и нагло ему врала, что умею и могу все, и даже больше, и мало того, я уже сотни раз это делала, поэтому лучше бар-менеджера ему никак, ну ни при каких обстоятельствах не найти.

Он взял меня на работу.

Где-то через неделю, когда мы пригляделись к друг другу и даже начали немного дружить, он, улыбаясь, сказал мне, что, конечно же, знал, что я ему откровенно вру, но я делала это так нагло и так красиво, так от души и настолько не давая шанса не поверить, что он взял меня на работу только потому, что понял — я стану этим самым лучшим бар-менеджером ради того, чтобы не дать усомниться в себе. И он рад, что взял меня.

Я старалась, как могла. Я делала все возможное и невозможное, зависящее от меня и не зависящее, я помогала всем и вся и выполняла кучу работы одновременно.

Это был большой клуб, клуб «Город» на Шмитовской. Семь баров, два танцпола, два этажа, вип, мини-гостиница и ресторан. 100 человек обслуживающего персонала, наполняемость — 3000 человек гостей, и один бар-менеджер на все это хозяйство.

Я была рада — не столько тому, что у меня новая должность, сколько тому, что я получала совершенно бесценный опыт управления людьми, разруливания ситуаций, общения со спонсорами, гостями и диджеями.

Я была, как губка, которая впитывает все.

Собственно почти все, что я сейчас знаю, умею и могу, уходит корнями в этот совершенно безумный, бессонный и тяжелый год осваивания клубного бизнеса.

Я росла вместе с клубом.

Не вширь, конечно, но жизни училась.

А прямо под Новый год я исполнила неожиданный даже для самой себя финт ушами, который значительно повлиял на мою дальнейшую судьбу.

Я была бар-менеджером — это человек, который заведует баром. Даже если этих баров 7 и ответственности гораздо больше, чем просто бары, — все равно название должности не радовало мой слух, хотя, заметим, не прошло и трех месяцев, как я была всего лишь барменом/уборщицей/официанткой в кафе.

30-го декабря, в момент, когда весь клуб стоит на ушах, когда раскуплено новогодних столов на 3000 человек, когда на меня завязано дикое количество дел, ситуаций и вообще всего потому, что управляющего персонала всего 3 человека (я, любящий на все забить арт-директор и, собственно, Дубровский, человек, в целом не любящий напрягаться), я отправилась к хозяевам заведения и заявила прямо в лоб примерно следующее:

— Я ведь бар-менеджер, ведь так? То есть я должна следить за барами и закупкой, так? Я это делаю. Но понимаете ли, есть какой нюанс: помимо этого я еще делаю это, это и вот это, а когда кто-нибудь чего-нибудь не успевает, я еще делаю и вот то. В принципе, если так посмотреть, я вообще делаю почти все. Ну в общем, я понимаю, что я поступаю не очень-то красиво сейчас, но есть два варианта — я могу прямо сейчас уволиться, и тогда вам надо будет взять на мое место бар-менеджера и еще, как минимум, трех человек, или с нового года моя должность будет называться «генеральный менеджер». Вот.

Дубровский сначала очень долго на меня смотрел.

Потом он очень долго ржал.

Как конь.

Я очень жалела, что не пью алкоголь.

Потом Дубровский позвал остальных владельцев.

Они о чем-то долго разговаривали.

Дубровский ехидно улыбался, косясь на меня, сидящую с кислой миной на лице.

Мне ничего не сказали, но и не уволили.

Я же предпочла ситуацию замять — зарплата, прямо скажем, у меня была не маленькая.

На Новый год я, запаренная, замученная, носилась по всему клубу и разруливала возникающие проблемы, самой неожиданной из которых оказался хедлайнер праздника — диджей Володя, который должен был начать играть в 12 ночи, но почему-то решил нажраться и заснуть в ванной у себя дома. При этом он честно брал трубку и заплетающимся языком говорил мне: «Я сейчас помоюсь и приеду» — и так в течение часа. А играть некому — предыдущий диджей уже как на иголках сидит, ему пора валить в другой клуб, а арт-директор, как обычно, растворился в пространстве.

Матерясь в трубку на Володю, по рации разруливая вопросы с охраной, улыбаясь знакомым гостям, сделав веселое и доброжелательное лицо, поздравляя всех с Новым годом, при этом косясь на барменов в ближайшем баре, я тихо ненавидела этот милый домашний праздник.

В этот момент Дубровский с серьезным лицом вызвал меня в офис.

Молча глядя на меня, без тени улыбки, протянул мне бумажку с просьбой подписать.

Бумажка была подозрительно похожа на заявление об увольнении.

Еле сдерживая подступающие слезы, от обиды на себя, на ситуацию и просто от усталости, я взяла ручку со стола и, не глядя, подписала заявление.

Встала, развернулась и, ничего не говоря, вышла из офиса. А чего говорить — сама виновата.

— Ты куда пошла, дура? — перекрикивая музыку, Дубровский схватил меня за плечо и сдерживая смех, ткнул мне бумажкой в лицо. — Ты хоть видела, что подписала?

Поднеся бумагу к глазам, я через слезы разобрала напечатанные там слова: «Прошу перевести меня на должность Генерального менеджера».

Правда, Дубровский придерживается версии, что эту должность они сами мне решили подарить на Новый год.

Чтобы девочка порадовалась.

Девочка порадовалась.

Дубровский — тоже.

Теперь у него был официальный повод нагружать меня всем, чем только можно и нельзя.

Чем он и не преминул воспользоваться.

На меня повесили все — даже то, что ну никак ко мне не относилось.

Единственное, что с меня сняли, — запись информации о следующих вечеринках на автоответчик.

По причине мерзкого голоса.

Ну, и на том спасибо!

Конечно, опыта я там набралась — изучила все аспекты клубной жизни. Включая даже общение с милейшими парнями из ОМОНа.

Парни у нас в ОМОНе работают очень дружелюбные.

Общительные.

Сижу как-то в четверг вечером, клуб не работает, так, тусуем в випе, какие-то офисные дела, пара барменов, еще какие-то люди, в общем, к пятнице готовимся.

Заезжают.

Большие такие, бравые, всех на пол положили, человек 50, ходят с автоматами наперевес, спрашивают:

— Кто тут главный?

— Ну я, — говорю, — главная.

Поднимаюсь с крайне внушительным видом — 160 см. роста, 47 кг живого веса, с косичками.

— Ну привет, — говорят, — а еще кто есть главный?

— Пока нет. Дадите позвонить — будет. Ну а по документам все равно только я.

Оглядев меня с ног до головы, с явным сомнением в глазах разрешили:

— Ладно, звони.

Звоню, радую Дубровского.

Дубровский, почему-то не сильно радуясь, выезжает из дома.

Парни, тем временем, переворошили весь клуб, вплоть до того, что подвесной потолок вскрыли, — говорят, лучшее место для того, чтобы наркотики спрятать.

Конечно именно там, на пятиметровой высоте под подвесным потолком, прямо над танцполом! На лестнице с шестом — и то не достанешь.

Как ни странно, наркотики под потолком не нашли, зато нашли в барах много алкоголя и удобно расположились за столиками за приятным времяпрепровождением ждать Дубровского.

Еще нашли в офисе килограмм китайского зеленого чая, забили в «Беломор», прикурили:

— Че-то, — говорят, — трава у вас какая-то херовая.

— Правда? — говорю, — ну вы уж нас извините, не подготовились.

— А где, — говорят, — бухгалтерия вся, бумаги, отчеты?

— А мы, знаете ли, клуб бедный, у нас бухгалтер дома сидит работает, но все, че надо, завтра к вам в офис привезем, в комплекте с бухгалтером.

Мило беседуя, мы дождались приезда Дубровского.

Мужчины удалились для задушевного разговора.

Через полчаса выяснилась замечательная подробность:

На параллельной улице находился клуб «Точка». Вообще-то парни ехали туда. Только вот водитель автобуса поворотом ошибся.

Но ребят это не сильно расстроило в общем-то. Загрузив алкоголь, компьютеры и остатки зеленого чая к себе в автобус, они распрощались с нами практически по-дружески.

Начальство их, правда, потом, по слухам, долго извинялось перед хозяином клуба.

Ну да ладно.

Чай только жалко было.

А вообще работать там мне нравилось.

И денег много получалось. Почти все работники сидели на процентах. Мы когда с Димоном обсуждали мою новую зарплату, я много не попросила:

— Мне, — говорю, — надо-то совсем чуть-чуть. Всего 4 процента. От оборота. Вообще децл.

Только клуб наполняемостью 3000 человек.

Каждую пятницу и субботу.

И еще пару вечеринок на неделе.

И вход платный.

В общем, зарплату я забирала каждую неделю, чтобы суммы не пугали бухгалтера.

Дубровский, видимо, о чем-то совсем другом думал, когда соглашался на мои «совсем чуть-чуть».

Он потом долго сокрушался по поводу моей еврейской натуры, ржал, возмущался, но зарплату не снижал.

Знал, что я ее отрабатываю на все сто.

Я радовалась — моя жизнь буквально за год, благодаря где-то наглости, где-то упертости, а где-то — отчаянному желанию выжить, круто изменилась и стремительно набирала обороты, устремляясь к тому самому светлому и счастливому будущему, которое я сама себе обещала.

Я любила свой клуб.

Там началась моя новая история.

Ричи

КОСТЕР ИЗ НАДЕЖД, ДЕТСКИХ СКАЗОК И ВЕРЫ.

ЕЩЕ ГОРИТ ПЛАМЯ — УЖЕ ЗВЕНЯТ НЕРВЫ.

ДЕНЬ ПРОЖИТ,

ОН УМЕР,

ЕГО БОЛЬШЕ НЕТУ.

А ВРЕМЯ МЫ МЕРЯЕМ НА СИГАРЕТЫ…

МЫ ИЩЕМ ВОПРОСЫ. МЫ ЗНАЕМ ОТВЕТЫ.

АНТРАКТ.

В ТРИ ЗАТЯЖКИ СКУРИТЬ СИГАРЕТУ.

ГАДАНЬЕ НА КОФЕ. НАДЕЖДА НА ЧУДО.

И МИР НА ОСКОЛКИ… ЗА СКАЗКУ КОМУ-ТО.

«Полный ROOT». Чубарьян Саша

Отступление

Знаешь, мне иногда кажется, что ты все еще рядом. Что ты здесь, что вот я сейчас открою дверь, а ты поднимешь голову и, посмотрев на меня, улыбнешься. Или начнешь ругаться. Ну или еще что-нибудь.

Или просто — я открою дверь — и вдруг — ты.

Сейчас я пишу и чувствую твое присутствие рядом — молчаливое и спокойное. Как будто ты чего-то ждешь. Смотришь на меня, о чем-то думаешь. Может, тоже вспоминаешь, а может, просто думаешь о своем.

Я ощущаю тебя рядом, твою поддержку, твою улыбку, твой понимающий взгляд, и я хочу тебя попросить — расскажи мне мою, нет, нашу историю сам. Моими словами, моими руками, бьющими по клавиатуре, моими слезами — но расскажи ее ты. Я — не смогу. Я пыталась, старалась. Стирала, переписывала — и не смогла. Я знаю — ты сможешь. Расскажи мне про нас, Ричи. Как это было для тебя — расскажи.

Глава 1

Я увидел ее случайно, в клубе «Город», куда заехал обсудить заказ на полиграфию. Она сидела в випе, что-то писала и попутно переговаривалась с моим другом, Лехой Ежом, о поездке в Сочи. Смеялась, черкала что-то в своей бумажке, смешно шутила и не обращала на меня вообще никакого внимания. Так, пробежалась вскользь взглядом в ответ на мое:

— Эээ… привет, я — Рэй.

Еле заметно пожала плечами и, слегка улыбнувшись, ответила:

— Привет. А я — Тундра, — и продолжила обсуждать с Ежом, отпустят ли ее в Сочи на выходные, или нет. Я немного опешил от такого имени, так и не поняв до конца, то ли она пошутила, то ли нет. Переминаясь с ноги на ногу, я отчего-то жутко стеснялся вклиниться в разговор и переспросить еще раз ее имя, но тут наконец-то Еж очнулся и, переведя взгляд с нее на меня и обратно, с удивлением спросил:

— А вы что, не знакомы?

— Нннуу, типа вот уже познакомились… но… — начал было я, но тут мой очень большой шумный и говорливый друг перебил и меня, и открывшую было рот, чтоб что-то сказать, девушку:

— Да ты что? Тундра — это Рэйка, Рэй — это Тундра. Рэйка — это мой офигительный друг, отличный парень и вообще классный чувак — да, Ричи? А это — Тундра — она тут управляющий, умница, красавица и тоже моя старая подруга! Ой, ребят, ну вы простите старого алкоголика — я думал, вы знакомы!

— Да ладно, Лех, ерунда, — улыбнувшись, девушка со странным именем внимательно посмотрела на меня таким же странным взглядом. Я так никогда и не смог дать определение этому ее взгляду, которым она имела обыкновение смотреть на людей. Не то очень внимательный, не то равнодушный, то ли очень тяжелый, то ли вообще неощутимый, как будто она смотрит на тебя в упор, но вообще не видит. Она всегда смотрела в упор. Она как будто чего-то ждала. Внимательное ожидание — но ни ответа, ни каких-нибудь слов, нет. Как будто она чего-то очень давно ждет, чего-то, известного только ей одной, а может быть, даже и ей неизвестного, но все равно она ждет и даже сама уже забыла об этом или из головы выкинула, — а во взгляде это ожидание без надежды дождаться осталось. Да. Вот оно, наверное, — то самое определение. Взгляд без надежды увидеть. Ожидание без надежды дождаться. Внимательность без малейшего внимания. Вот ее взгляд.

Почему-то все мои коронные шутки, остроты и непринужденные слова разом исчезли из головы, и я ощутил себя этакой мямлей, школьником, не выучившим урока и мающимся перед доской:

— Эээ… А почему Тундра? — не нашел я ничего умнее, как задать вопрос, который хоть и не давал мне покоя, но явно был в топе наиболее часто задаваемых.

— Да, отмороженная потому что, — весело улыбнувшись, ответила она, как будто и не было того странного взгляда, лишь где-то в самой глубине осталась его тень, — не знаю, старая история, но друзья все говорят, что мне очень подходит. Меня на самом деле Ина зовут, но на Тундру я чаще откликаюсь. — И пока она говорила, ее улыбка, казалось, рассыпалась озорными искорками и пряталась где-то в ямочках на щеках, придавая лицу выражение какой-то искренней лукавой несерьезности и едва уловимого смущения.

Ее мимика завораживала — говорила вроде бы много больше, чем слова, но в то же время совершенно сбивала с толку.

Неожиданно для самого себя я смутился окончательно, но тут Еж спас положение и, заявив, что нам пора бежать, принялся бурно с ней прощаться. Я был удостоен только легкого кивка головы и все того же непонятного взгляда, к которому теперь примешивалась почему-то доля лукавства.

— Кто это? — атаковал я Ежа, как только мы оказались на улице.

— Тундра.

— Я уже понял, что Тундра. Что это за девушка?

— Очень хорошая девушка, моя старая подруга, работает в «Городе» управляющим. А ты чего это так заинтересовался?

— Да так, ничего. Интересно просто.

Клуб «Город» разместил заказы на полиграфию у меня, я стал чаще заезжать туда, но с Иной, или с Тундрой, как ее все называли, мы либо не пересекались, хотя я постоянно ловил себя на том, что выискиваю ее взглядом по клубу, либо она на ходу бросала мне: «Привет» — и убегала дальше заниматься своими делами.

У меня было свое небольшое полиграфическое агентство, хотя агентство — это громко сказано, оно состояло из вечно бубнящего и много пьющего Мартина, ваяющего дизайны у себя дома, названия “2many”, придуманного с друзьями по пьяни, старенькой девяносто девятой, использующейся одновременно как склад и как офис, и небольших, но постоянных заказов на флаеры и тому подобное от дружественных нам клубов. Денег на жизнь хватало, мне этим заниматься нравилось, амбиции были большие. В целом, все отлично. А тут еще клуб XIII разместил у меня большой заказ на пригласительные для своего первого выезда с тусовкой на Ибицу. Я им влепил заоблачную по своим меркам цену, но Гари согласился, так как мы побожились, что успеем в сроки, и это все равно выходило дешевле, чем в другом месте. Собирали эти тридцать тысяч флаеров, в итоге, «на коленке» у меня дома вместе с Малым, Джоком, Мартином и еще кучей друзей — в сроки успели, пива обпились и «Тринадцать» стал постоянным клиентом.

Мартин, кстати, как выяснилось, эту Ину тоже очень давно знал, но мне почему-то наотрез отказывался про нее рассказывать, больше, чем «супер-человек и отличная девушка», из него было не вытянуть. Видел я ее все так же мельком, и чаще всего мне не удавалось с ней переброситься и парой слов. Не то, чтобы я о ней думал постоянно, но в «Город» ездил по работе часто, в памяти она всплывала, и ощущение какого-то интереса оставалось. У нее интереса, судя по всему, не было, или она действительно была все время очень занята — я слышал, что она вообще одна рулила всей этой громадиной в 3000 кв. метров с семью барами и двумя танцполами — наше странное знакомство стало всплывать в памяти все реже и реже, хотя окончательно не исчезало.

Где-то в феврале «Тринадцать» разместил у меня еще один заказ, и, благодаря какому-то дикому дизайну от Мартина (о, это было красиво, конечно, ничего не скажешь, но из-за красоты и оригинальности напечатать хорошо было крайне трудно), я страшно запаривался, чтобы выполнить его в срок и по-человечески. Как назло, в типографии были какие-то траблы с вырубкой, да еще на нас висел с десяток заказов от других заведений, плюс дорогие и тоже сложные пригласительные от того же «Города» на официальное открытие.

Я даже впервые за свою маленькую практику владения полиграфическим агентством начал отказывать клиентам, чего раньше себе никогда не позволял, но тут ситуация вынудила, да и стало понятно, что можно уже не хвататься за все подряд.

Закинув в «Город» очередную партию флаеров, я ждал, пока мне принесут деньги за них, разглядывая прилепленные на стену плакаты, когда заметил через стеклянную дверь офиса, как Мартин о чем-то разговаривает с Тундрой. Она его явно уговаривала, он ей что-то объяснял и явно отнекивался. Я прислушался, — дверь была приоткрыта и обрывки разговора долетали:

— Да сама спроси!

— Мартин, ну пожалуйста! Мартинка!

— Это нереально, Тундра, у нас вообще — пиздец — какой завал!

— Мартин, я тебя очень прошу!!!!

— Да я тебе говорю, меня он не послушает, сама спроси.

— Мартин!

— Дорогая, я тебя очень люблю, но вот честно, ничем не могу помочь, ну прости, я тебе серьезно говорю, спроси сама, это абсолютно нереально!!!

— Ну, Мартьяна!

— Нет.

— Бля!

Тундра стремительно развернулась, и я едва успел сделать незаинтересованный вид, как она почти влетела в офис, резко остановилась прямо передо мной и, пытливо глядя мне прямо в глаза, быстро спросила:

— Ричи, привет, как дела?

— Эээ… нормально, а ты как?

— Короче, я накосячила. Я отдала вам в печать меню, но забыла поменять там цены на ряд напитков. Я знаю, что это нереально, но мне его нужно срочно перепечатать чтобы Дубровский не заметил. Я сделаю тебе минет большого пальца правой ноги, если оно будет у меня завтра. Причем с утра. Сможешь помочь?

— Ээээ…

Я потерял дар речи. Ина стояла прямо передо мной, продолжая настойчиво и выжидающе смотреть мне в глаза. Она заметно нервничала. Ее выдавали только глаза, а точнее, еле заметные озорные огоньки в глубине глаз — она знала. Она знала ответ с той самой секунды, как произнесла загадочную и магическую фразу про минет большого пальца правой ноги, поставившую меня в тупик. Она знала, что я соглашусь. У меня не было выбора — и я согласился.

— Завтра с утра? Да вообще без проблем, конечно! Ерунда какая, меню перепечатать, — я говорил, но в голове звучало совсем другое: «Дурак, что ты делаешь, ты же не сможешь, это же пиздец, к завтрашнему утру — нереально абсолютно — уже семь вечера!!!», — но я продолжал уверенно улыбаться и обещал, что максимум в два часа дня мы ей привезем новое меню.

Мартин почти беззвучно постанывал где-то за моей спиной.

Ина посмотрела на меня внимательно, немного сощурив глаза:

— Хорошо. Я верю в тебя. Спасибо большое!

Радостно улыбнувшись, неожиданно чмокнула меня в щеку и тут же убежала прочь из офиса.

— Рииичиииии…! — прошипел Мартин.

— Ну, придется как-нибудь успеть, — обреченно сказал я, глядя ей вслед.

Я привез ей новое меню в шесть вечера. Чего мне это стоило — отдельная история. Мы сидели за столиком в випе, о чем-то мило болтали, она уже собралась опять убегать по своим делам, когда я все-таки решился спросить:

— Может, дашь мне свой телефон?

Ее ответ в очередной раз поставил меня в тупик. И опять этот пытливый взгляд и озорные искры!

— Зачем?

Я не нашелся, что ответить, судорожно перебирая в голове все варианты, от остроумных до честных. Зачем мне может понадобиться ее телефон?

— Ну так, на свидание пригласить.

— Ты можешь и так пригласить, прямо сейчас, у меня настроение хорошее. Вдруг я соглашусь? Телефон для этого не нужен, — она улыбалась.

— Приглашаю, давай в воскресение поужинаем вместе.

— В воскресение не могу. Я спать буду после субботы, я с работы в восемь утра ухожу, не раньше. Восьмое марта устроит?

Вот сука.

— Это ж через три недели!

— Ладно, давай во вторник. Часов в восемь вечера. В «Москва-Берлин». Я столик закажу. Спасибо тебе за меню, я побежала, а то меня прибьют, все, пока!

И ускакала, даже не поинтересовавшись, могу я во вторник, не могу, не оставив ни телефона, ни даже заверений, что она об этой, мимоходом назначенной, встрече не забудет. Конченная сука.

Вот так я и влюбился.

Отступление

Спасибо тебе, Ричи.

Глава 2

Она говорила, что у нее есть какой-то параллельный роман с кем-то, но продолжала со мной встречаться в кафе и ресторанах, мы ходили в кино, и я часто забирал ее с работы, чтобы довезти до дома. Дальше свиданий в общественных местах дело не заходило, но мне нравилось ее видеть и разговаривать с ней. Она была очень интересной, очень открытой и закрытой одновременно, напоминая мне ежика, который, подняв все иголки, мечтает, чтобы его погладили по брюшку. С ней было нескучно, она весело шутила, иронизировала сама над собой и довольно метко прохаживалась по мне и окружающим, каждый раз настолько искренне смеясь, что на нее невозможно было обижаться.

Глядя на Ину, я не мог поверить в те истории, которые она рассказывала о себе, но зато понял, почему Мартин так отнекивался что-либо мне говорить об этой уникальной девушке. Она действительно была уникальной. Бывшая наркоманка, чуть не умерла, но как-то смогла выбраться. Ей был 21 год, когда слезла, — торчала до этого, как говорила, где-то лет восемь на всем подряд, пять последних — на героине. Переламывалась насухую полгода. Смеялась, рассказывая, как не знала, что потом делать, — без образования, из школы выперли за наркотики, без денег.

Весело рассказывая о страшных вещах, которые ей довелось пережить, она как будто говорила о другом человеке, я не мог поверить, что речь идет о ней самой. Но что-то в этих рассказах, может, легкая тень, пробегающая по лицу, может, какая-то глубоко запрятанная боль в глазах, а может, именно та самая не выдуманная легкость и искренность, с которой все это говорилось, убеждали меня, что это действительно правда. Мне оставалось только восхищаться ее стойкостью и мужеством, с которыми эта маленькая девочка, так любящая заплетать себе косички, и очень старающаяся казаться взрослой и бесшабашной, справлялась с жизнью и ее трудностями.

Я восхищался, очаровывался ее смехом и улыбками, переживал за нее, слегка злился на ее непостоянство, легкость и не привязанность ко мне, злился сам на себя за то, что ее фразочки и шутки ставили меня в тупик, и за то, что никак не могу найти способ сдвинуть наши дружеско-романтично-конфетно-цветочные отношения в другую плоскость. И влюблялся еще больше.

Она не давала мне шансов начать играть по моим правилам.

— Привет, как ты, занят?

— Привет. Да, что-то совсем в запаре, — я напрягся немного из-за ее звонка, так как буквально пару минут назад получил крайне неприятную новость из типографии — те пригласительные, которые я должен был привезти ей в клуб через пару часов, не только еще не напечатаны, но и неизвестно, когда будут, сломался пленковыводящий станок, и я как раз обдумывал, как бы выйти из этой щекотливой ситуации.

— Я устала очень. Хотела домой поехать, меня Дубровский отпустил. Подумала, что, наверное, все-таки хочу тебя увидеть, а не домой. Встретимся?

— Я в разъездах, работы много очень, даже не уверен, что смогу полчаса выделить, в кафе посидеть, мне, правда, очень жаль.

— Понятно. Жалко. Грустно мне просто что-то. И сил нет. Может, я просто трупиком у тебя в машине поваляюсь, пока ты будешь по своим делам ездить? Я тебе не буду мешать, просто молча поваляюсь на переднем сидении. Не хочу одна оставаться.

Черт. Черт, черт, черт. Ну как ей откажешь!

— Ладно. Заеду за тобой через полчаса.

— Спасибо тебе, Ричи.

Мне показалось, или в ее голосе просквозила улыбка?

Она спала, свернувшись калачиком, в страшно неудобном, на мой взгляд, положении, ее коленки слегка мешали переключать скорость, и на каждом светофоре я маялся от желания ее разбудить и от боязни ее потревожить. Доехав до типографии, я узнал, что пленки вывели, но ее злосчастные пригласительные будут напечатаны, может, часа через два, а может, часам к семи утра, и их нужно будет срочно везти на вырубку. Я курил, стоя у машины, и раздумывал, как бы поаккуратней ей это сообщить и стоит ли говорить вообще, когда услышал слегка сонный, но вполне ехидный голос с переднего сиденья:

— Судя по всему, у тебя на типографии какие-то проблемы, и чует мое сердце, они касаются меня напрямую!

— Ну да, типа того.

Коротко объяснив ей ситуацию и то, что мне придется торчать тут, возможно, до утра, я предложил отвезти ее домой.

— Можно, я останусь? Пожалуйста! Я не буду мешать, я буду тихо тут лежать и грустить, можно? Ну и тебе тоже будет не так скучно, ведь правда?

Это была наша первая ночь вместе.

Мы просто сидели в машине, разговаривали, курили, смеялись, обсуждали наших друзей и знакомых, рассказывали о себе, я смотрел ей в глаза и целовал ее в сморщившийся от удовольствия носик, держал ее за руку и не обращал внимания на ехидные, но добрые моральные тычки поддых. И, хотя пригласительные были напечатаны только к половине седьмого утра, а мы были жутко уставшие, но все равно это была счастливая ночь.

Что до меня, так я вообще был счастлив — после того, как я сказал, что можно заскочить домой и хотя бы часочек поспать, прежде чем ехать на вырубку, она невинным тоном сообщила, что ей вообще-то на работу к десяти, и домой ехать уже тоже смысла нет…

Довольный, не выспавшийся и окрыленный, я привез ей эти злополучные пригласительные вечером в клуб, она сидела в офисе с какими-то бумажками, увидела меня, ласково улыбнулась, поцеловала и спокойно заявила холодным, не терпящим возражений тоном:

— Я тебе денег за них не заплачу.

— Как так? — я опешил.

— Очень просто. Вы нас очень сильно подвели — эти пригласительные должны были быть вчера вечером, чтобы мы их раздали на вчерашней и сегодняшней вечеринках, и поскольку они у меня на руках только сегодня, соответственно, я потеряла всех тех людей, которые их вчера не получили.

— Но! Но, зайка! Но ты же сама со мной всю ночь сидела и ждала их! Ты же видела, какие были проблемы, лично! Зайка!

— Нет. Ты все путаешь. Я сидела с тобой, а в этот момент твоя компания подводила мой клуб. Это разные вещи.

«Ахуеть», — подумал я.

— Максимум, что я могу сделать, — заплатить вам половину суммы, устроит? Но впредь мне бы хотелось, чтобы такие ситуации не повторялись.

Интересно, что именно она имела в виду?

— Но…!

— Никаких «но», у тебя нет вариантов. Я считаю, что половина суммы за нашу вероятную недополученную прибыль на следующей неделе — это и так большая уступка, и я делаю ее только из-за моего личного отношения к тебе.

Придушить ее что ли?

Она вышла, вернулась с конвертом, и отдавая его мне, чуть покусывая губы (явно чтобы спрятать улыбку!) как бы невзначай спросила:

— Я сказалась больной, и меня отпустили. Поедем домой? У тебя ведь еще остались те булочки, которые мы с утра купили?

Домой?!!! Булочки?!!! Вот ведь зараза какая, а! И все это безо всякого зазрения совести! Точно, надо придушить!

Как-то так само собой вышло, что через неделю мы уже жили вместе.

Глава 3

Я обожал ее. Я пытался это скрывать, но это обожание перло у меня изо всех щелей. Меня умиляла ее безалаберность, смешило, какая она растяпа, я показушно злился на вечные крошки в кровати — она любила завтракать, не вылезая из постели, — я даже ласково и нежно называл ее «козел», когда не мог противостоять ее очарованию, если она весело и ехидно пыталась вить из меня веревки:

— Ну, ты и козел, зайка, ну ты и козел! — И млел, когда она, смеясь, отвечала мне:

— Сам ты козел, и дети твои козлами будут!

Я действительно обожал ее.

Ина так стремительно вошла в мою жизнь, что я даже уже не помнил, какой эта самая жизнь была до нее. Я все еще думал, что свободен, я по-прежнему флиртовал с другими девушками, но все мои мысли занимала только она.

Мы практически не разлучались. Я отвозил ее на работу и забирал домой, мы вместе бухали, тусовались и при этом ничего не планировали, живя одним днем.

Мы были отличной парой — молодые тусовщики, с прекрасно развивающейся карьерой в клубном бизнесе, независимые ни от кого, в том числе и друг от друга, в меру сумасшедшие, в меру практичные, не обремененные никакими обязательствами, — прекрасная пара.

Мы не думали о семье — мы вообще ни о чем не думали, просто жили, работали, тусовались и не парились, а зачем?

Нам нравилась наша жизнь, веселая, клубная, ни к чему не обязывающая.

Мы даже немножечко любили друг друга.

Ну или не немножечко, но мы не задумывались о таких пустяках.

Мы протусовались так вместе почти три месяца, а потом Ина неожиданно загремела в больницу. Я толком не понял, что случилось, что-то с почками, в больницу пускали только родственников. Впрочем дел было невпроворот, мы каждый день созванивались, и я каждый раз обещал приехать и, закрутившись, каждый раз корил себя, что опять не смог.

Я доехал до нее только на пятый день. Купил роз, и часов в девять вечера мы с Мартином, выпив для храбрости, пошли брать на абордаж охрану больницы.

Она лежала под капельницей, сильно похудевшая, бледная, но улыбающаяся. Она была так рада меня видеть, а я чувствовал себя полным мудаком, что не приехал навестить ее раньше. От смущения я нес полную чушь и скоро сбежал, так как мне было страшно неловко перед ней еще и от того, что я не знал, как ей помочь. Мне кажется, она еле сдерживала слезы, когда я уходил. Конечно же, чтобы задавить в себе чувство неловкости, я уехал тусоваться.

Ее выписали из больницы через четыре дня. Неожиданно. Неожиданно, потому как собирались делать операцию, но вдруг что-то произошло и она, пролежав неделю с температурой чуть ли не 42 под капельницами с отказывающими почками, необъяснимо выздоровела за ночь, и врачам пришлось недоуменно развести руками и выписать ее домой.

Я все это время где-то тусовался, хотя и не забывал ей звонить. Помимо тусовок и работы у меня были еще какие-то личные геморрои, и мне нужно было лететь на родину менять паспорт. Мы виделись, она была какой-то странно молчаливой и задумчивой, но я старался не обращать на это внимания.

Через неделю Ина собралась с духом и сказала, что нам нужно поговорить.

Заранее понимая, о чем пойдет речь, я приготовился к долгим уговорам — я все еще обожал ее, да-да! — составил список оправданий и нежностей, принял виноватый вид и приготовился слушать.

Однако то, что я услышал, ввело меня в такой ступор, что я не издал ни единого звука.

— Я беременна. Я не знаю, как это произошло, но ребенку уже почти три месяца и аборт делать нельзя. Видимо, именно из-за беременности у меня начали отказывать почки. Я понимаю, что это не твоя проблема, что мы с тобой просто хорошо потусовались вместе все это время, поэтому я поговорила с друзьями и Дубровским и приняла вот такое решение: у меня к тебе нет никаких претензий, а у тебя передо мной — никаких обязательств. Один мой знакомый сейчас строит клуб в Ялте и зовет меня туда на все лето управляющим. Я вернусь месяцев через четыре-пять, за это время никто и не вспомнит, что мы с тобой были вместе, а я всегда могу сказать, что не знаю, чей ребенок. Так что, если ты хочешь, — исчезай. Я пойму. Я улетаю на днях, у тебя есть мой телефон и емейл, если ты не объявишься в течение какого-то времени, я пойму, что ты принял решение исчезнуть из моей жизни, и не буду тебя винить. Ты ни в чем не виноват. Это не твоя проблема, что я не могу сделать аборт. Все. Я пошла. Пока.

Она встала и ушла, не ожидая ответа. Я сидел оглушенный, понимая, что должен вскочить и побежать за ней, что это все неправильно, что надо срочно что-то делать. И не мог пошевелиться. Не мог не потому, что не хотел, а потому, что не понимал — что нужно делать, что нужно думать и вообще, что произошло.

Да какое она имеет право поступать вот так! Блядь, что я несу…

Я поехал к Мартину и напился в драбадан. Я даже не помню, рассказал я ему, что стану отцом, или нет. Сам я не мог представить себя в роли отца — это точно.

Я не звонил. Я просто не знал, что сказать. У меня в мозгах была полная каша, и я вообще старался об этом не думать, глупо надеясь, что это разрулится само собой, а Ина вот-вот позвонит мне, весело смеясь над тем, как она меня наколола. Если честно, я очень ждал этого ее звонка с сообщением, что все было шуткой, и даже отрепетировал свое великодушное прощение.

Она улетела. Улетела, попутно вытащив свою подружку Женьку прямо из-под венца, убедив ту, что этот мужик ей не подходит, ровно за один день до свадьбы, и забрав ее с собой в Ялту. Я улыбнулся, когда узнал об этой истории, и у меня защемило сердце — в этом была вся Тундра, такая настоящая, откровенная, спонтанная и такая заразительно искрящаяся жизнью. Она умела убедить любого в чем угодно, если искренне считала, что этому любому необходимо то, в чем она его убеждает. Хотя, впрочем, я тоже считал, что Женьке этот мужик не подходит.

Я все так же маялся, но в душе уже знал, что решение принял. Я полетел на родину, намереваясь позвонить и написать ей оттуда.

Ее московский телефон не работал, а во всем Ереване не работал интернет. Я проторчал там чертов месяц, и каждый вечер для меня был пыткой, я понимал, что она опять сегодня проверила почту и опять не увидела от меня письма. Я долго засыпал каждый вечер, тяжело ворочаясь, как будто ощущая каждую ее слезинку, которая капает страшным приговором — я гандон. Для нее я просто исчез, как она мне и предлагала. Для нее я оказался обычным гнилым слабаком, который решил не брать на себя ответственность и просто тихо затаился и пропал с горизонта. Я знал, что Мартин объяснил ей, что я в Ереване, что нет интернета, но понимал, что все это ерунда — и я должен объявиться сам.

Первое, что я сделал по прилету в Москву, — собрался с духом и сообщил папе, что тоже скоро стану отцом.

Я встречал ее в аэропорту в сентябре, когда она вернулась. Я знал, конечно, что она уже на седьмом месяце, но размер живота все равно поверг меня в легкий шок.

Епты, я действительно стану отцом. Пока я тусовался все лето, эта мысль как-то не так отчетливо приходила мне в голову.

И даже в 9:30 утра 7 января 2002 года, когда мне наконец-то после десятков нервных звонков в роддом сказали, что у нас родилась девочка (Девочка! Боже ж ты мой! Я — отец! Девочка! Нунихуясебе! Я — папа!), я все равно не до конца еще осознавал эту перемену в моей жизни. Даже тогда, когда их привезли из роддома, и я, увидев это маленькое спящее чудо, взяв ее ручку только и смог, что ошеломленно сказать:

— Живая!

Даже тогда я еще не понял, что произошло.

Я понял это лишь спустя полтора года, когда гулял на улице с маленькой зайкой, она вдруг услышала звук проезжающей машины, испугалась и, с округлившимися от ужаса глазенками побежала ко мне, протянув свои маленькие ручки и крича:

— Папа, папа!

И я понял, что я действительно отец этого маленького чуда, и оно видит во мне именно папу и больше никого, и вот тогда мое сердце дрогнуло и мир перевернулся.

Отступление

Вокруг кипела жизнь.

Кипела жизнь наша и нашего города.

Нашим городом я всегда называла только тот маленький, а вообще-то не очень маленький мир московской тусовки, мир клубов, ресторанов и людей, знающих себе цену, шествующих по жизни под девизом: «Добиться всего и получить от этой жизни максимальное удовольствие».

«Галерея», «Мост», «Шамбала», «Зима», «Цеппелин», «First» — в разной годовой последовательности, но пронизанные одинаковым ощущением праздника и прожиганием жизни на всю катушку — Москва все увереннее претендовала на достойное место в сообществе клубных столиц мира. Москва гуляла и гуляет так, как только может гулять истинно русская широкая натура, не признающая окружающей нищеты. Москва утопает в роскоши — где-то ночной и фанерной (привет сами знаете кому), а где-то в роскоши тщательно продуманной, дорогой и по-дневному интеллигентной.

Я совсем не помню «Галерею» и «Марику». Очень смутно помню Мост, помню его очень стремный прозрачный то ли мостик, то ли пол, кирпичные стены и почему-то помню, что под конец жизни этого клуба меня там все время передергивало от обилия старающихся казаться неимоверно важными черных парней в черной же одежде и остроносых ботинках, которые как будто одевались все в одном и том же магазине, считая по каким-то своим, им одним ведомым причинам, эту одежду эталоном стиля, что не мешало им, тем не менее, выглядеть ужасно вульгарно и безвкусно на фоне давно уже понявшей что к чему в одежде московской богемной тусовки.

Впрочем, этих ребят в большинстве своем не пускали в остальные клубы, тогда только начинавшие оправдывать определение «гламурные», позднее всем приевшееся. Я не расистка, но уж очень эти парни всегда тревожно выделялись в любом заведении, не только своим внешним видом, а еще и своей готовностью к моментальному придумыванию проблемы из ничего и к моментальному же позыву решить ее по-своему, по-кавказски.

Как-то неожиданно и незаметно раскрутился и загремел «Цеппелин», создавая в своих стенах всевозможные легенды и легендочки, временами смешные для своих, временами страшно порочные, со своими героями, со своими тайными сплетнями. Он стоял особняком во всех смыслах этого слова, не зря же был расположен в отдельном старинном здании, он отличался от звездной эпопеи «Времен года» Горобия и Синиши каким-то своим оттенком то ли пафоса, то ли обособленности.

«Цеппелин» занял свою в кавычках андеграундную нишу, напирая на то, что он не играет слюнявый коммерческий хаус, и введя немного другой фейсконтроль, хотя, по сути, отсеивались люди, которые всегда ходят по клубам не только по фейсингу, а скорее по атмосферности и немного другой какой-то цеппелиновской ауре, чуть более жесткой, чуть более не такой слащавой и как будто бы поглядывающей свысока на все эти гламурные выпендрежи для российских нуворишей.

Впрочем, одинаково модно было как посматривать с легким чувством превосходства на ходящих в Шамбалу и прочие места со стороны завсегдатаев «Цеппелина», так и любители горобиевских праздников с таким же чувством поглядывали на этих приверженцев андеграунда, считая, что тех просто не пускают в любимые ими места. Однако были и третьи — те, кто ходили и туда, и туда, знали всех и вся и создавали ту самую богему, что и влияет на мнение большинства.

Это было легкое и веселое время признания Москвой того, что она становится столицей клубной жизни, время, в котором рождались по-московски глупые и безалаберные истории, передававшиеся со смехом из уст в уста.

Самая незабываемая — про Жан-Клода Ван-Дамма, в которой, по счастливой случайности, участвовали два знакомых друг другу персонажа.

Как-то зимой усталый диджей Джеф вышел рано утром после работы из клуба «Шамбала», сел в машину, спокойно прогрел ее и так же спокойно выехал на Петровку, мечтая добраться до дома и наконец-то уснуть. В этот момент буквально на капот его машины кинулся совершенно перепуганный человек, который что-то кричал и, стуча в окно, отчаянно молил остановиться. Когда Джеф вгляделся в его лицо, то подумал, что у него либо галлюцинации, либо бармены что-то подмешивали в напитки, так как человек, несвязно бурчавший и повторявший через слово: «Хелп ми, хелп ми, плиз», — был как две капли воды похож на всем известного Жана Клода Ван-Дамма. Все еще пытаясь понять, что происходит, Джеф открыл дверь, впустил перепуганного насмерть актера и выслушал от него совершенно дикую историю про то, что за ним следила русская мафия, не спускавшая с него глаз, что она заходила за ним в каждый клуб и ездила за ним по всем улицам, видимо, чтобы отомстить ему за то, что он все время играл героев, которые разоблачали эту самую мафию, и поэтому: «Спасите меня, пожалуйста, я вас очень умоляю!!!»

Совершенно обескураженный, Джеф вдруг вспомнил, что есть у него друг Ваня Хенсон, который вроде как упоминал, что имеет какое-то отношение к приезду актера в Москву.

Набрав его телефон, он спросил:

— Вань, а вы случаем Ван-Дамма не теряли?

Ваня бился в истерике и кричал, что у него нет времени шутить, так как он занят поисками звезды.

— Ну, в общем, если вы его потеряли, то он проломил мне капот, и я везу его в отель, — спокойно ответил Джеф и положил трубку.

Наутро детали истории знали все.

Ваня тусовал Ван Дамма. Он возил его с джипом охраны и поил всеми доступными видами алкоголя, развлекая девочками и не только. Он делал все возможное, чтобы гость столицы чувствовал себя шикарно и непринужденно, и веселил его, как мог, не забывая при этом веселиться и сам. Не забывая настолько, что вдруг обнаружил где-то в «Марике», что потерял гостя. Потерял в том смысле, что Ван-Дамма больше рядом нет. Он его просто забыл в каком-то из клубов. А в каком — черт его знает, — никто восстановить хронологию не может, все окружающие в такое же гавно. Паника, истерика и заново объезд всех клубов, где они были и, потенциально, всех улиц, где они могли его потерять.

Если бы совершенно случайно из всех машин города Москвы Жан-Клод не кинулся именно на машину Джефа, неизвестно, чем бы эта история закончилась, ведь в голове у Ван-Дамма просто не помещался тот факт, что это была вовсе не мафия, преследующая его, а джип с охраной, который контролировал его безопасность.

Глава 4

Я был плохим отцом, но муж из меня получился еще хуже. Я любил их, действительно любил, но делал все, чтобы разрушить нашу семью. Не специально, нет. Просто как-то так получалось.

Она сидела дома с маленькой зайкой, я работал и тусовался по клубам. Я каждый раз обещал приехать с работы пораньше, но поскольку мы занимались клубной полиграфией, клиенты давно уже стали друзьями, рабочий день, по сути, начинался приблизительно в полдень, а заканчивался чаще всего далеко заполночь, так как ближе к десяти вечера в офис подтягивалась куча народу, кто за дизайном, кто за тиражом, а кто просто проезжал мимо и заскочил поговорить о том, о сем. Ну а в пятницу-субботу я сам иногда развозил тираж по клубам, потом этот развоз плавно перетекал в пьянку, и я возвращался домой только под утро, веселый и невменяемый.

Ина сначала терпела. Потом уговаривала. Готовила мои любимые блюда на ужин, покупала мое любимое кино, чтобы посмотреть вечером вместе, ждала меня до последнего и засыпала в одиночестве. Вскоре я перестал отвечать на ее ночные звонки, так как знал, что мне нечем объяснить, почему я ее опять продинамил. Не то чтобы я не хотел возвращаться домой или видеть ее, нет, просто один друг зашел — поговорили, второй, из какого-то клуба позвонили, попросили заехать обсудить заказ, там встретил еще друзей, решили заехать еще куда-то, а потом вдруг раз — и уже три часа ночи.

Иногда мы выбирались вместе с семьей на выходные, я видел, как она была счастлива провести время со мной, мне становилось жутко стыдно, что я так динамлю ее постоянно, и я давал себе зарок не делать так больше. Однако меня хватало только на пару дней, а потом все начиналось заново.

Как и следовало ожидать, через какое-то время начались скандалы и истерики, и чтобы, не чувствовать себя виноватым, я вообще почти перестал появляться дома. Я только спал там и завтракал. Ну и по-прежнему мы изредка выезжали куда-либо вместе на выходных, как правило, после бурных скандалов и не менее бурных примирений.

Я приходил домой поздно ночью, и каждый раз, прежде чем повернуть ключ в замке, стоял несколько минут перед дверью и думал, спит она или нет. Как правило, она не спала. Самым страшным для меня был даже не внимательный взгляд с еле заметным укором, и даже не очередная истерика, а то, что чаще всего она просто ждала меня, уставшая от ежедневной возни с ребенком, ждала, чтобы просто поговорить со мной, узнать, как дела, обнять меня и заснуть. Я понимал, что ей одиноко и скучно, что она, привыкшая к такой же веселой и бесшабашной жизни, как и я, сходит с ума в этих четырех стенах, один на один с маленькой зайкой, что ей больно от того, что я ей не помогаю, и завидно, что она не может себе позволить так же тусоваться, как и я.

Так прошло почти пять месяцев. Как-то я ушел на работу в пятницу утром, а пришел в воскресенье в десять утра, пьяный и радостный. Как-то так получилось, я не знал, что уже воскресенье. Я ввалился с подарками, купленными в ближайшем супермаркете, бурно рассказывал, как мы классно провели время, тискал маленькую зайку, немного тушевался под ничего не выражающим внимательным взглядом своей любимой жены, много смеялся и через пару часов завалился спать.

На следующий день она сделала мне категоричное предложение, от которого я не имел морального права отказаться. Поскольку перед родственниками мы изображали идеальную семью, она предложила уехать с дочерью на все лето под Сочи, в Лазаревское, отдохнуть друг от друга. Сказала, что больше не может выносить сложившуюся ситуацию. Так и мне будет свободнее, и ей спокойнее, и ребенок все лето проведет на море. Я согласился.

И понеслось.

Свобода развращает. Это лето стало для меня какой-то сплошной тусовкой. Пьянки, клубы, друзья, какие-то телки, посиделки дома, у друзей, периодические звонки в Сочи — я почти забыл своих девочек, хотя нет, помнил, конечно, но чаще просто высылал деньги, ну и звонил пару раз в неделю узнать, как дела.

Я потерял счет алкоголю и событиям. Было весело и беззаботно, бизнес шел в гору, никто меня не парил, легкое чувство вины по поводу моей беспорядочной жизни — я ведь муж и отец! — заглушалось тем, что мои девочки на море, и вроде как у них все хорошо, и я о них забочусь.

Клубы соревновались на самую лучшую вечеринку, друзей и телок становилось все больше, и вот я уже звоню только раз в неделю и иногда так занят, что не отвечаю на звонки из Сочи.

Она мне как-то позвонила в один из четвергов, мы уже начали бухать, ко мне заехал Малой, и Джок уже был на подъезде, и мы что-то так бурно обсуждали и над чем-то так весело смеялись, что я краем уха слушал, что она мне там говорила, но не вникал совершенно. Дочка приболела и нужно срочно выслать каких-то денег, и что им зачем-то нужно вернуться в Москву, и я, конечно, ей пообещал, что прямо сейчас поеду и вышлю бабло, но тут подъехал Джок с девчонками, и мы очень круто и весело зажигали до понедельника.

Ина прилетела во вторник. Дочку укусила оса, в ранку попала грязь, началось нагноение, заражение крови, температура под сорок, местные больницы ужасные, деньги у Ины закончились, так как я высылал ей каждый раз все меньше, дабы не отказывать себе в тусовках, и в тот четверг она просила у меня денег, чтобы срочно перевезти малышку в Москву, в хорошую больницу. Поскольку я пропал до понедельника, весело проводя время, то покупали лекарства и помогали те люди, у которых она снимала дом в Лазаревском, поскольку они не могли оставить ее в такой ситуации. А я мог.

Когда мою жену и дочь выписали из больницы, Ина собрала вещи и уехала жить к родителям, не сказав мне ни слова.

Еще несколько месяцев продолжалась моя веселая бесшабашная и беспорядочная тусовая жизнь, я встречался с Иной изредка, чтобы дать ей денег на ребенка. Чтобы оправдаться перед самим собой, я начал считать ее конченой сукой, которой от меня нужно только бабло. Я раздражался, считал, что она слишком много требует. Иногда проводил с ними время, но чаще с неудовольствием реагировал на ее звонки, каждый раз спрашивал, зачем ей столько денег, довольно нелестно отзывался о ней перед друзьями и все так же любил ее где-то глубоко внутри. Она была самым близким мне человеком в мире, но я не хотел признавать это.

Вскоре я окончательно заигрался в классическую игрушку «все бабы-корыстные суки», отчуждение стало тотальным, и нас связывала исключительно дочь и больше ничего.

Наша семья развалилась, я сам был в этом виноват, но не признался бы в этом ни под какими пытками.

Я начал уставать от тусовок и все раньше возвращался домой, где меня никто не ждал. Я садился на нашу кровать, с каким-то умилением обнаруживал в ней непонятно как попавшие туда крошки хлеба, вспоминал, как мы завтракали и ужинали вместе прямо в постели, смотря кино. С безотчетной тоской выходил в коридор и разглядывал выбранные Иной обои в жирафиках, вспоминал, как она их клеила, все чаще начал заезжать к ее родителям, под предлогом общения с дочкой и с тайной надеждой найти способ вернуть Ину. Но почему-то способ никак не находился, и я уезжал тусоваться по клубам, а потом вдруг обнаруживал, что в каждой девушке пытаюсь отыскать ее черты. Я скучал по ней.

Зайке скоро должен был исполниться год, она стала совсем уже большая, Ина нашла ей няню и устроилась на работу в клуб «Кокон». Она снова стала такой же, в какую я влюбился. Я заезжал к ней на работу и, честно говоря, немного тушевался под ее довольно холодным взглядом, которым она окидывала меня. Мы по-прежнему общались исключительно на тему ребенка, и лишь изредка наше общение становилось более близким и теплым. Она уже привыкла жить без меня. Новый, 2003 год, мы собирались встречать врозь, я — на даче с друзьями, она — дома с родителями и малышкой. Но человек предполагает, а Бог располагает и расставляет все по свои местам.

Отступление

Я не знаю, как так получилось, что Новый год после нашего расставания мы встречали вместе — то ли у него что-то не сложилось, то ли у меня как-то так вышло, но мы были вместе.

Мы встречали его просто как друзья, как люди, близкие друг другу, нас объединяла общая дочь, но не более того.

Я не знаю, что случилось тогда. На первый взгляд — ничего особенного, встретили вместе, потусовались по клубам, а с утра он уехал на дачу к друзьям, а я — домой к дочке.

Он позвонил мне третьего января утром, я была на работе и крайне удивилась его звонку.

Он спросил, можно ли сейчас ко мне приехать и не хочу ли я чего-нибудь вкусненького из любого любимого мной кафе.

Я удивилась еще больше, но сказала:

— Конечно же, приезжай.

Он приехал.

Привез мне кучу моей любимой еды и сладостей.

Сел со мной в випе и долго говорил.

Говорил, что любит меня, что не хочет, чтобы все вот так вот заканчивалось, что понимает, что это он сам все разрушил, но готов каждый день и каждую секунду это исправлять и доказывать мне свою любовь.

Я молчала.

Он говорил, что не может жить без меня, что не хочет ставить точку в наших отношениях и что просит дать ему еще один — последний — шанс. Он понимал, что я, скорее всего, не люблю его так, как раньше. Он говорил, что готов преодолеть любые трудности, чтобы убедить меня в том, что я единственная женщина в его жизни и что ему не нужен больше никто, только я:

— Пожалуйста, я прошу тебя, дай мне этот один шанс. Только один.

Я не поверила, но согласилась.

И Ричи как подменили.

Он не видел никого и ничего — только меня.

Он не слышал никого и ничего — только меня.

Он говорил мне:

— Я тебя люблю.

Говорил каждый день с упоением, улыбаясь, вглядывался в мои глаза и повторял:

— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Он носил меня на руках, он исполнял каждый мой каприз, он был готов бросить все и примчаться с другого конца города по первому зову и по любому поводу, если он был мне нужен.

Я не понимала, что происходит, и каждую минуту ждала подвоха.

Я не верила, что такое возможно, и все думала, когда же ему это надоест и он опять примется за старое.

Для него в этом мире существовал только один человек и больше никто — это я.

Все друзья слышали только одно — Ина, Ина, Иночка, зайка, зайка, заинька.

Он уговаривал меня и клялся мне в любви круглосуточно.

Он был готов сделать невозможное и делал это для меня. Мы снова стали жить вместе.

Он каждый день доказывал мне, что чудеса возможны — что он изменился.

Но во мне что-то сломалось тогда в Сочи.

Я говорила ему, я повторяла это в ответ на все его слова:

— Я люблю тебя, Ричи, ты самый близкий, самый родной мой человек в жизни, но ты не мужчина моей жизни больше. Я не люблю тебя как мужчину, но я очень люблю тебя как человека. Я не хочу обманывать тебя, я знаю, что тебе больно, но, пожалуйста, пойми меня!

И он понимал.

И обещал, что сломает мое недоверие, что вернет мою любовь, что сделает меня самой счастливой на свете.

И каждый день делал все для этого.

Окружающие нам завидовали.

Наша семья казалась такой красивой, такой счастливой и такой купающейся в любви, что в это невозможно было поверить.

Ричи действительно старался изо всех сил, и я ценила это.

Но во мне ничего не менялось.

Я ушла из «Кокона», с должности исполнительного директора потому, что Ричи уговорил меня расслабиться и просто побыть его женой. Я ни в чем не нуждалась, он хорошо зарабатывал, и я какое-то время снова тупо сидела дома с дочкой.

У нас был полу-мир, полу-понимание, полу-семья, полустресс, полу-дружба, полу-любовь, у нас все было как-то полу-хорошо — полу-плохо, полу-счастливо — полу-горько внутри отношений и лучезарная внешняя картинка идеальной счастливой семьи.

Может быть, Мартин о чем-то знал, может быть — Джок, может, — Малой, они были все-таки самые близкие друзья Ричи, а может быть, и они не знали, что там у нас происходит на самом деле, могли догадываться, наверное.

Зайка подрастала, арт-принт «2тапу» процветал и стал практически монополистом на рынке клубно-ресторанной полиграфии.

Я через какое-то время взвыла от безделья, и Ричи устроил меня работать к друзьям в «Фейм кафе» на Тверской просто ради того, чтобы я хоть чем-то занималась.

Жизнь странная штука. Чтобы развеять тоску от безделья, я работала менеджером в «Фейме», владельцы которого были нашими хорошими знакомыми и приятными молодыми тусовыми парнями. Мне очень из них нравился Дима Микулинский, страшно раздражал молодой наглый красавчик Миша Спектор, я уважала директора Саню Княжева, с его удивительной циничностью и ровным отношением к жизни, вообще не замечала друга владельцев Оленя, который то ли работал у них, то ли просто тусовался вместе, страшной ненавистью ненавидела свою напарницу, менеджера Алису, и немного подсмеивалась над хозяйственной, но любящей все конспектировать третьим менеджером Анькой. Я даже не догадывалась, кем станут для меня в дальнейшем некоторые из этих людей. Я работала не ради денег — у меня всего было в достатке, а чтобы как-то скрасить серые домашние будни, но понемногу вливалась в коллектив и с удовольствием принимала на себя обязанности обучения персонала.

Так, за обучением персонала мы все, три менеджера, потихоньку и сдружились.

В придуманном нами учебнике для официантов в самом начале стояло шутливое, но незыблемое правило:

— Гость всегда козел и лох, но ты никогда не должен ему это показывать.

Мы учили персонал быть самым лучшим, мы надрачивали их, как могли потому, что знали, что нас бесит в обслуживании, когда мы ходим в другие заведения, — и в нашем мы хотели добиться идеального сервиса.

Ненавистная Алиса стала моей лучшей подругой, «Фейм» — любимым местом работы, гости «Фейма» — друзьями, а Саня Княжев — эталоном того, каким должен быть директор.

Ричи радовался, что я довольна, у зайки была потрясающая няня, не умеющая ничего, кроме как любить мою малышку, я была по-своему счастлива и на фоне этого счастья делала счастливым своего мужа, временно забыв о том, что нам мешало быть идеальной семьей.

Жизнь мерно текла своим чередом.

Зима-лето-весна-осень и снова зима.

Хотя в Москве эти слова приобрели свое особое значение.

Сначала «Зима», потом «Лето», затем «Осень», а когда-то совсем потом Новиков открыл ресторан под названием «Весна».

Гениальная эпопея Леши Горобия под названием «Времена года».

Все это было позже — а тогда только открылась «Зима».

Это было феерично.

Очень красиво, очень богато, очень шикарно и неимоверно феерично.

«Зима» воплотила в себе всю роскошь и щедрость московской тусовки.

Золото, женщины, свет, блеск, музыка, показная, нарочитая красота и шик. Все тонко доведено до предела, до самой границы пошлости, но ни на миллиметр эту границу не нарушало. Мир роскоши словно привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до невероятного уровня и совершенства, и это вызывало исключительно восхищение и желание принадлежать к тому миру, который Горобий и Синиша создали у себя в «Зиме». Чуть-чуть не доходящая до грани показная роскошь, чуть-чуть не доходящие до вульгарности полуголые, сводящие с ума своей обнаженной красотой, танцовщицы, чуть-чуть не раздражающие своей наглостью цены в барах, — все в «Зиме» было настолько на грани, что не влюбиться в этот клуб было невозможно. И вся Москва влюбилась.

Это было действительно феерично.

Синиша выходил на сцену с микрофоном и говорил приветственные слова для тусовки, нюансы которых понимала только сама эта тусовка. Клуб, битком набитый богачами всех мастей, задыхающихся от нехватки воздуха и обилия женских вожделенных и вожделеющих тел, совсем как в Сан-Тропе; огромные серебряные вазы в випах, заставленные запотевшими ледяными бутылками водки Grey Goose; толпа на входе, выкрикивающая заветное имя: «Паша, Паша, пропусти меня», — даже платные туалеты — все это было блестяще шикарно, немножечко (для знающих) фанерно, но все же для всех абсолютно — феерично.

Особенно платные туалеты.

Я преклоняюсь перед этим конгломератом Горобий-Синиша-Козлов-Гулливер. Я преклоняюсь перед их цинизмом, рассудочностью, наглостью, уверенностью и какой-то божественной клубной гениальностью. Я восхищалась ими всегда, но платные туалеты в «Зиме» заставили меня окончательно признать превосходство Горобия над любым, кто когда-либо появлялся на московской арене веселья.

В самом дорогом, в самом красивом, в самом шикарном, недоступном, блестящем и нереально популярном заведении города они сделали вход в туалет за деньги. Заплатив несколько тысяч долларов за право сидеть за столиком в самом притягательном, известном и сверкающим всеми огнями клубе города, все, абсолютно все, должны были заплатить 50 рублей за право банально сходить поссать.

Москва возмущалась, все криво улыбались, и только единицы аплодировали гениальнейшему: «А я вот хочу вот так, и вы все это схаваете!» — пассажу бога клубного бизнеса Москвы.

«Зима» перевернула представление московских тусовщиков о клубах.

Где-то там все еще гремел «Цеппелин», вроде бы открылся даже очень красивый, дорого сделанный, абсолютно белый «Фест», вроде бы все это было очень модно, но «Зима» затмевала все.

Она как будто воплощала собой московский девиз:

«Прожги свою жизнь красиво!»

И Москва послушно прожигала.

Ричи нашел идеальный способ воздействовать на меня — в момент наших ссор он грозился, что попросит не пускать меня в «Зиму». Хотя я знала и Пашу, и уж, тем более, — Горобия с Синишей, я понимала, что его просьбу они выполнят банально в силу мужской солидарности. Я подозревала, что Ричи никогда эту угрозу не претворит в жизнь, чтобы не выносить семейные проблемы на суд общественности, но угрозу принимала к сведению и слегка «строилась».

Так же воздействовала на меня и угроза, что меня не будут пускать на «Камеди», который уже тогда был одним из самых популярных шоу в Москве субботним вечером.

Ричи подружился с Ташем, ведущем и одним из совладельцев «Камеди клаб», которые каждую субботу делали выступления в «Манер кафе» на Петровке.

Это было слегка похоже на некий местечковый капустник, понятный только собравшимся, но тем не менее эти субботы стремительно набирали популярность благодаря своей нестандартной и смешной атмосфере субботней ночи, потому как клубы два дня подряд уже стали всем надоедать, да и утомительно это — две клубные ночи в неделю, а кино и прочие развлечения всегда можно было передвинуть на четверг и воскресение.

В силу дружеских отношений мы ходили на представления «Камеди» каждую субботу, мне очень нравились Воля, который выдавал тогда безумно смешные и жесткие тексты, лишь иногда раскачивая зал ненавязчивым подтруниванием над гостями, и Наталья Андреевна, которая заставляла всех сгибаться от смеха, рассказывая своим безучастным голосом очередную историю, как она под воздействием амфетаминов переплывала Атлантический океан.

Наша семейная жизнь с Ричи протекала с переменным успехом, так же, как и остальная моя жизнь. Из-за какой-то глупости поссорившись с Саней Княжевым, я ушла в «Лобби бар», оттуда — в кафе «Малина» в Атриуме, с Ричи мы то жили вместе, то расходились, но в целом переменные в нашем семейном уравнении не менялись.

Он любил меня больше, чем свою жизнь.

Он не замечал никого и весь светился от счастья, когда я, в очередной раз поддавшись на уговоры, говорила себе и ему, что у нас все хорошо, у нас прекрасная семья и мы любим друг друга.

Мне было больно его ранить и я все время хотела забыть о том, что не люблю его настолько, насколько он меня, и убеждала себя в том, что он и есть тот самый мужчина моей мечты, которым он и был, если смотреть на его любовь и отношение ко мне.

Я обожала его, ценила, любила и была нежна к нему, но мы оба знали, что равновесия у нас нет.

Я старалась полюбить его сильнее, чем любила, я пыталась, но уже не могла.

Ричи ценил, что я ему не вру, и любил меня еще больше.

Он обожал меня.

Он обожествлял меня.

Он доказывал, доказывал, доказывал каждый день, как он меня любит.

Мы оба страдали.

Он страдал от того, что я люблю его, но он хотел, чтобы я его любила так же, как он меня.

Я страдала от того, что не могу ему это даже обещать.

Но он продолжал меня обожать.

Он был самым родным, самым близким и самым любимым человеком для меня.

Но не мужчиной моей жизни.

Ему было больно от этого.

Мне было горько от этого.

Я понимала, что такая сильная любовь, как у него ко мне, — это подарок бога. Казалось бы, живи и радуйся жизни, молчи себе в тряпочку, ври и делай человека счастливым.

Но я не могла.

— Прости меня, Ричи.

Говорила я ему каждый день.

— Ничего страшного, зайка, я сделаю так, чтобы ты меня полюбила, — отвечал он мне.

— Прости меня Ричи, — плакала я, уходя к родителям.

— Пожалуйста, вернись, мне нужно, чтобы ты просто была рядом, люби меня, как можешь, дай просто мне любить тебя, я все равно хочу прожить эту жизнь для тебя.

Два года.

Два года он доказывал мне свою любовь.

Два года пытался вернуть мою.

Отчаивался, плакал, умолял, уговаривал, возвращал меня, обожал меня, любил меня и прощал меня.

— Если бы Боженька спросил меня, за кого ты хочешь умереть, за Ину или за дочку, прости меня, зайка, но я умру только за тебя.

Я люблю тебя.

Я уходила.

Он возвращал.

Я делала ему гадости.

Он прощал.

Я уходила.

Он возвращал.

Я плакала и говорила, что так больше не могу.

Он плакал и умолял попробовать еще.

Мы всем казались самой счастливой семьей.

Он любил меня нереально, невозможно, невыносимо.

Он любил меня за все, он просто больше жизни любил меня. Я любила его за то, что он такой, какой есть.

За то, что он светлый, нежный, настоящий, самый близкий родной и обожаемый, веселый, неунывающий и упрямый.

Мы любили друг друга.

И страдали от этого.

Прости меня, Ричи.

Я очень люблю тебя.

Я любила тебя всегда, просто не той любовью, которой ты был достоин.

Я всегда хотела, чтобы тебя кто-то любил так же, как ты любил меня, и уходила, чтобы твоя жизнь дала тебе такую возможность.

Я хотела любить так же, как и ты.

Прости.

Глава 5

Наверное, я просто не умел быть таким, каким был ей нужен.

Я старался, но я не умел и не мог.

Я изо всех сил пытался сохранить нашу семью, но она ускользала, словно сквозь пальцы.

Может, я был слишком молод, чтобы понять, как и что надо сделать, чтобы мы оба были счастливы?

Может, мы оба были слишком молоды?

Может, мы просто не умели договориться?

Я знал, что я не подарок, да и она была той еще штучкой.

Слишком независимая, слишком категоричная, слишком идеалистка, слишком истеричка.

Любил ли я ее? Да, безусловно. Обманывал? Да, бывало и это.

Изменял? Ну, с кем не бывает…

Она была единственной женщиной моей жизни.

Я никогда не забуду, как мы сидели в машине около ее дома, и она тихо и страшно говорила, что не любит меня больше, как мужчину.

Я ненавидел ее. Ненавидел за эти слова и боялся потерять.

Я доверял ей и пытался контролировать ее жизнь. Я хотел жить с ней и понимал, что это невозможно. Мы были чужие друг другу, но самые близкие люди на земле. Я не видел и не хотел видеть никого, кроме нее. Она сводила меня с ума, возбуждала, раздражала, бесила, вызывала самые противоречивые, самые сильные и самые нежные чувства. Я любил ее так, что не мог даже допустить мысли, что она будет с кем-то другим. Это моя жена, и я сделаю все, чтобы она оставалась ею! Чего бы мне это ни стоило! И я делал. Все, да не все.

Изменяла ли она мне? Да, я думаю, изменяла.

Если честно, мне было все равно, я понимал, что буду любить ее, несмотря ни на что, что я не дам ей уйти ни при каких обстоятельствах, что я просто не выживу без нее.

Какая странная была у нас семья. Мы оба страдали от одиночества, любили нашу дочь, друг друга, знали и понимали все с полуслова, врали, недоговаривали, обещали, не выполняли, расставались, сходились, и пытались начать все заново.

Ей было удобно жить со мной. Я не мог жить без нее. Чем больше она отдалялась, тем больше я хотел быть ближе. С каждым днем, неделей, месяцем я понимал, что нет на свете более родных и дорогих мне людей, чем она и дочь. Чем хуже становились наши отношения, тем больше я любил ее. Как когда-то друзья, тусовка и клубы отобрали у нее меня, так и сейчас то же самое отдаляло ее от меня. Мы так часто ругались, но еще чаще мы играли в идеальную семью. Я ненавидел ее за то, что неимоверно сильно и безысходно любил ее. Я манипулировал, привязывал деньгами, давил на больные точки, ревновал, злился и сходил с ума. Я любил ее сильнее всех на свете.

Мы расходились много раз, но каждый раз снова начинали жить вместе, якобы руководствуясь тем, что: «Так лучше для маленькой зайки». Мы не могли друг без друга. Точнее, я не мог без нее.

Как-то мне показалось, что я поймал ее на измене, я ударил ее, она отнекивалась, мы долго сидели, разговаривали по душам, я плакал, господи, как же мне было больно и страшно, что я потеряю ее! Я говорил ей ужасные слова, умолял ее, она рыдала, мы держались за руки, и я понимал, что мы в тупике, мы в страшном, невыносимом тупике, что так не может больше продолжаться, но закончить эти отношения было выше моих сил. Она была воздухом, которым я дышал. Она была мои сердцем, и она же вырывала его с мясом.

Я ушел от нее.

Мы не общались почти месяц. Изредка созванивались, я заезжал увидеть дочку, потом мы уехали с Малым и Джоком в Египет. Я тогда все думал, как наладить свой бизнес, чтобы он спокойно мог существовать без моего постоянного присутствия, чтобы посвящать больше времени семье, вдруг это поможет вернуть все, как было раньше, и, возможно, попутно организовать какой-то еще проект — вроде турагентства. У меня даже начало получаться реализовать такой план жизни — Макс Хомчик, которого я повысил, отлично справлялся, и я, будучи в Египте, практически не беспокоился, как там все идет на работе. Мы здорово отдохнули, я даже как-то в шутку сказал ребятам: «С ума сойти, как круто, словно в последний раз зажигаем!»

Вернувшись в Москву, я позвонил ей. Услышав такой родной и такой любимый голос, я понял, что соскучился сильнее, чем предполагал. Я так хотел увидеть ее. Еще сильнее я хотел ее обнять и рассказать, как люблю и скучаю. Девочка моя, заинька, какой же я мудак, что не сумел сохранить нас, малышка… Я поклялся себе, что теперь, когда освободился от постоянного контроля за бизнесом, я сделаю все, чтобы вернуть нашу семью, и чтобы мои две самые любимые девочки были счастливы и ни в чем себе не отказывали. А пока мы договорились с Иной, что поедем в воскресенье покупать дочурке летнюю одежду. Я был решительно настроен стать примерным мужем и отцом, но боялся форсировать события, вдруг она меня не так поймет.

В субботу мы случайно встретились на «Камеди». Боже, какая она красивая. Уставшая, с грустной улыбкой, с чуть виноватым взглядом, выискивающим во мне намек на прощение, я так хотел задержать ее руку в своей, так хотел, чтобы она осталась, но она сказала, что поедет домой и что будет ждать меня завтра, как мы и договорились.

Я знал, что у нас еще вся жизнь впереди, я не хотел расставаться тогда, но отпустил ее и долго смотрел ей вслед, наблюдая, как она уходит, прощается с друзьями, как она смеется в ответ на чьи-то слова, ревновал и чувствовал, что завтра, с этого совместного похода за вещами, начнется наша новая жизнь — ведь я так любил ее и был полон решимости даже увезти их двоих куда-нибудь на край света, лишь бы мы снова были счастливы вместе. Но это завтра, а сегодня пусть она, ничего не подозревающая, уходит грустная домой и ложится спать.

Завтра будет новый день, и я все изменю. Я верну все на круги своя.

Моя самая любимая женщина поймет, что я именно тот, кто будет с ней всю ее жизнь. Я люблю тебя, Ина, я люблю тебя так, как никто никогда не любил. Спасибо тебе, родная, что ты есть в моей жизни.

Отступление

Every step i take

Every move i make

Every single day

Every time i pray

I'll be missing you

Somebody tell me

Why

Wonder morning then this life is over

i know i'll see your face

P. Daddy, F. Evans “I'll be missing you”

Я помню, когда я видела тебя в последний раз.

Это было на «Камеди», ты опоздал, подошел ко мне, взял меня за руку, пожал ладонь и, грустно улыбаясь, посмотрел мне в глаза.

Мы только помирились и должны были с утра поехать покупать маленькой зайке одежду на лето.

Ты был в новом белом свитере «Ричмонд», ты любил эту фирму потому, что ее название похоже на твое имя, и хвастался ботинками «Чезаре Пачетти», которые только что купил.

Мы с Арсеном потом искали по всем «Подиумам» такие же, чтобы похоронить тебя в них.

Я уехала домой.

Знаешь, я помню, как проходила мимо твоей машины и улыбалась, как смешно и криво ты припарковался.

Если бы я знала, что вижу ее в последний раз…

Я очень скучаю по тебе.

Прошло несколько лет, Ричи, а я не могу поверить, родной, что тебя нет.

Я сама, Ричи, я сама бросила первую горсть земли в яму на твой гроб и видела, как он исчез под землей, которую кидали сверху…

Я видела это, Ричи, но я не могу поверить, что тебя нет…

У меня отключился мобильный телефон, и этот звонок был на домашний.

Я до сих пор помню глаза моего брата, когда он передавал мне трубку.

Я до сих пор помню эту фразу, Ричи.

Я живу с ней.

Она всегда звучит у меня в голове:

— Ина, Ричи умер.

Я не поверила.

Я кричала, что это какая-то ерунда, я его сейчас найду.

Я звонила всем.

Я искала тебя.

Только Мартин мне сказал:

— Ина, я здесь, Ин, это правда.

…

Мир остановился, Ричи.

…

И тебя в нем больше нет.

…

Я стояла у гроба и смотрела на тебя.

Я гладила твои волосы, и мне казалось, — я сейчас проснусь и никогда, никогда в жизни не скажу тебе ни одного плохого слова.

Знаешь, я До сих помню, что у тебя за ухом был зашитый надрез.

Я помню ощущение мертвого тебя на руках.

Я помню, как твой папа трясущимися руками клал тебе в ладони ключи от твоей любимой «Ауди».

Мы с тобой вместе выбирали ее.

Я помню, какой ты был холодный.

И неживой.

Прости меня, Ричи.

Я очень скучаю по тебе.

Я невыносимо скучаю по тебе.

Ведь так же невозможно, что я даже не могу позвонить тебе.

Я просто хочу сказать тебе:

— Прости меня.

Пожалуйста, Боженька, один гребаный телефонный звонок — ну почему…

Ты моя боль, Ричи.

Я буду скучать по тебе всегда.

Я знаю, что ты рядом.

Я знаю, я чувствую тебя. Просто скажи мне — почему?

Почему вот так?

Зачем?

Почему ты?

Каких-то несколько лет назад я видела тебя в последний раз.

И больше не увижу никогда.

Это очень страшное слово, Ричи.

НИКОГДА.

Никогда в жизни.

Никогда я не увижу, не поцелую, не обниму и не услышу тебя.

Я тебя очень люблю.

Очень сильно скучаю по тебе.

Я опять приеду к тебе на кладбище и буду сидеть с тобой курить.

Знаешь, мне не нравится памятник, который тебе поставили, прости.

Я так привыкла сидеть рядом с твоей могилой и целовать на прощание твой крест.

Ты знаешь, я фотографировала твою могилу каждый раз, как приезжала.

Я так надеялась, что хоть раз увижу твою тень на одной из фоток.

Говорят, это возможно.

Тебя нет ни на одной.

Мне не нравится эта гранитная стела.

Она как-то ограничивает тебя.

Ты, получается, лежишь с самого краю.

Справа.

Как дома.

Ты всегда спал справа.

Ругался из-за крошек в постели.

А теперь ты там один.

Ты ведь не обижаешься на меня, если я долго не приезжаю, правда?

Ты ведь знаешь, что я все равно очень скучаю по тебе.

Я больше всего на свете хочу, чтобы ты был жив.

Я знаю, что ты меня давно простил за все.

Просто мне очень, Господи, мне очень-очень сильно хочется услышать его голос.

Его смех.

Мне очень хочется посмотреть ему в глаза.

Увидеть в них свое отражение.

Господи, пожалуйста, как-нибудь, что-нибудь…

Я, наверное, никогда не поверю, что тебя больше нет.

Потому что в это поверить нельзя.

Я не могу слушать твои любимые песни потому, что у меня из глаз сразу текут слезы.

Дурачок ты мой, ну почему вот так, родной, скажи мне!

Я тебя очень люблю.

Очень скучаю по тебе.

И когда я умру, Ричи, ты уж не обижайся, но первое, что я сделаю на том свете, это дам тебе грандиозных пиздюлей…

И лучше, чем здесь, не скажешь.

Я знаю ее наизусть:

every step i take

every move i make

every single day

every time i pray

i'll be missing you

Somebody tell me

Why

wonder morning then this life is over

i know i'll see your face

Глава 6

Он разбился насмерть в воскресенье 16 мая 2004 года.

Мир остановился для меня.

Мир остановился для меня, для моих и его родных, для наших с ним друзей.

Никто ничего не понимал, никто не знал, что произошло, машина перевернулась несколько раз на абсолютно пустой и ровной дороге.

Таш, который сидел с ним в машине, лежал в больнице и ничего никому не говорил.

Ричи просто умер, на нем не было ни одной царапины — но от удара порвалась сонная артерия и он умер я помню, как наткнулась все-таки в «Дорожном патруле» на репортаж с места аварии…

белый свитер «Ричмонд» и ботинки «Чезаре Пачотти»… запрокинутая голова на спинке водительского сиденья…

Это может быть неправильная формулировка, но я так думаю — мы внутренне и морально готовы к смерти своих родителей, хотя это больно, это горько, мы не хотим об этом думать, но все-таки мы живем с осознанием того, что родители умрут раньше нас, что нам их придется хоронить…

Конечно, мы совершенно не готовы к их смерти.

Еще больше мы не готовы к смерти наших ровесников.

И мы совсем не готовы к смерти наших мужей, братьев, сестер, друзей, возлюбленных и детей

мы совершенно к этому не готовы

нет

мы

совершенно

не

готовы

к

смерти

наших

родных

и близких

любимых

людей

Когда вдруг такое случается — все летит вверх тормашками.

Весь твой такой слаженный спокойный или неспокойный, но все же устоявшийся мирок летит к чертям собачьим вверх тормашками потому, что ты был готов ждать от жизни всего, чего угодно, но только не этого.

Но только не это

Только не это

Пожалуйста

Только не это

Самое страшное — это чувство вины

за все абсолютно за все

ты начинаешь винить себя во всем

абсолютно во всем

в его смерти

в каждом сказанном при его жизни слове

в каждом не сказанном при его жизни слове

в каждом поступке, в каждом не сделанном деле

в каждом взгляде и улыбке

ты винишь себя даже не словами, не мыслями

ты понимаешь рассудком, что ты не виновата, ты ни при чем, что никакой твоей вины ни в чем нет, что просто так сложилось, получилось и именно так прожилось…

ты становишься сплошным чувством вины

ты дышишь чувством вины вместо воздуха

ощущаешь вину кожей вместо холода или тепла

ты становишься невероятным, необъяснимым, неосознанным, опрокидывающим все доводы разума, душащим и удушающим, ненавистным, невообразимым и не дающим жить чувством вины за все

ты стоишь на коленях со слезами, неосознаваемо и безостановочно льющимися из глаз, перед его фотографией дома, на его могиле на кладбище, и твердишь в голове и в сердце только одно:

— прости, прости, прости меня

пожалуйста

прости

я прошу тебя

пожалуйста

я прошу, прости меня, прости

что мне сделать, как вернуть тебя?

прости меня за все, умоляю тебя, прости…

Я винила себя за все.

Я кляла себя за все.

За каждый непоступок, невзгляд, неулыбку — за все.

За все, что я сделала, сказала, не увидела, не заметила, не смогла.

Я кляла и ненавидела себя.

И не знала, как себя простить.

И не знала, как ты меня простишь.

Тебя больше не было.

Ты умер.

Ушел, оставив только память о себе.

Ты умер, оставив только боль и невыносимо светлую память о себе.

— Прости меня, Ричи.

Вот и все, что я могла сказать.

Все, что я могла думать, ощущать и чувствовать.

Как заклинание, сквозящее во всем, даже во вдохе и выдохе.

Вдох:

— Прости меня.

Выдох:

— Прости.

Вдох:

— Прости меня, пожалуйста, я знаю, как виновата перед тобой, я прошу тебя, умоляю — прости.

Выдох:

— Прости…

Вдох:

— Я сама не могу простить себя.

Выдох —

крик, разрывающий болью сердце, но так и не вышедший из горла.

А ответа нет и не будет никогда.

Он умер.

И никто не сможет тебя простить —

пока ты сама не простишь себя.

Глава 7

Я не простила.

Я скупала и читала тогда все, что было связано со смертью.

Опусы психологов, просветленных, ученых, пророков.

Все, что было в книжных.

Все, на что падал мой взгляд, и все, что хоть как-то могло объяснить его смерть или дать надежду.

Надежду на его следующую жизнь, надежду на прощение, надежду хоть на что-нибудь.

Я потеряла его, я потеряла себя, я потеряла любовь, я потеряла надежду, веру в жизнь, в справедливость, в Бога, в настоящее, в людей, в прошлое, будущее.

Я потеряла веру во все, но знала, что своей смертью он дал мне что-то, что я еще не могла осознать, но, тем не менее, все равно, знала, что он умер ради того, чтобы дать мне это что-то.

Мне хотелось верить, что он умер не просто так.

Я пустыми глазами смотрела на жизнь и цеплялась за любые соломинки, которые она мне предлагала.

После абсолютно безбедного существования я осталась без копейки денег и даже не замечала этого.

Мне было все равно — я искала спасения от чувства вины и пыталась выжить в черном мраке слов: «Ина, Ричи умер».

Меня уволили с работы потому, что я от шока его смерти не могла больше разговаривать — просто не помнила и не понимала, как говорить. Вся моя речь была только мысленной и крутилась вокруг одной фразы: «Что я могу сделать, чтобы понять, как сделать так, чтобы ты простил меня?»

Я не заметила этого. Я вообще не замечала тогда ничего кроме одного: его больше нет; его больше нет, и, возможно, я — причина того, что его больше нет.

Я постоянно испытывала неловкость.

Вечное и постоянное чувство вины и неловкости перед всеми, кто был рядом со мной и с ним когда-то, и перед всеми, кто появлялся передо мной в тот момент моей жизни.

Мне кто-то звонил, выражал соболезнования, говорил слова утешения — а мне было неловко.

Неловко перед ними за то, что я понимала, каково этим людям, которые что-то говорят, хотят меня как-то приободрить, утешить и понимают, что все их слова на самом деле пусты, что они ничего не могут сделать, что они никак не помогут моему горю.

Мне казалось, что я не достойна их внимания и сочувствия, — и со слезами на глазах была благодарна за каждый жест, сделанный ради того, чтобы хоть как-то помочь мне.

Славка, который открыл мне счет, если вдруг мне нужно будет хоть как-нибудь, хоть что-нибудь в его салоне красоты.

Магазин «Рич» в Атриуме, которые просто подарили мне все женские вещи, которые Ричи отложил для меня за несколько дней до своей смерти.

Паша-Фейсконтроль, который молча раздвигал охрану и толпу людей на входе, увидев меня никакую и пьяную, пытающуюся найти забвение в клубах среди веселья — людей, и протаскивал меня внутрь «Лета», и понимающе не спрашивал: «Ты как?», а потом усаживал меня в такси, когда я, еще более пьяная и никакая, этого забвения не находила.

Ваня Хэнсон, вечно шумный, веселый, буйный и неспокойный, завидев меня в этом самом «Лете», всегда просто подходил ко мне и обнимал, гладя по голове и приговаривая: «Ты прорвешься, малышка. Ты прорвешься, потерпи еще чуть-чуть».

Лева, который почему-то всегда звонил и оказывался во всех местах, где мы были с Алисой, и незаметно оплачивал наши счета.

Алиса, которая выхаживала меня, кормила и поддерживала не только словами, но и просто своим постоянным присутствием, Алиса, которая берегла меня, заботилась и опекала мое пустое неживое сознание, пытаясь хоть как-нибудь вернуть меня к жизни.

А до меня долетал лишь отзвук проходящей мимо жизни, сквозь пелену неумолчного круглосуточного грохота слов: «Ты прости меня, ну почему так случилось все, ну почему ты, ну как мне понять, почему это все — вот так, прости меня, прости, прости…»

прости…

Отступление

15 мая 2006

раз, два, три

я считаю дни

минуты

годы

и секунды…

Завтра.

В 8 отведу ребенка в сад.

в 8:30 прикурю сигарету

и буду отсчитывать минуты

раз, два, три

интересно, о чем ты думал эти три минуты, пока умирал этот вопрос не дает мне покоя уже

да, уже 2 года врачи сказали, ты был в сознании

о чем ты думал, умирая целых три минуты

я считала

за три минуты в мыслях проносится целая вечность

это очень долго

три минуты

последние три минуты жизни…

Я знаю, что уже прошло 2 года.

Я знаю, что надо жить дальше.

И я живу.

Я знаю все, что можно сказать в такой ситуации.

Я все это слышала.

Но еще я знаю, что время не лечит.

Оно просто загоняет боль куда-то в самый дальний уголок сердца.

И боль становится частью тебя самой.

Ты это скрываешь даже от себя, но это все равно проявляется.

мне так неловко все время говорить людям, что у меня муж разбился

мне кажется, я их ставлю в очень неудобное положение — непонятно, кто больше смущен, собеседник или я, тем, что я-то живу с этим, а человеку неловко…

не хочу я ехать завтра на кладбище вместе со всей твоей семьей, хотя я ее очень люблю, вместе с друзьями, хотя это и мои друзья тоже…

знаешь, мне кажется, все не хотят ехать вместе…

не потому, что нам уже все равно…

а потому, что для каждого это свое личное горе, и хочется просто приехать и просидеть с тобой наедине столько часов, сколько получится…

не хочется разговоров-воспоминаний, спрятанных слез твоих родителей, сдерживаемых слез своих и растеребленного болью сердца…

в одиночестве боль естественнее, ее легче пережить…

с другими людьми боль всегда сильней, аккумулируется она что ли, когда всем сразу больно?

раз два три

вдох

выдох

вдох

выдох вот и еще год прожит

отпусти меня, Ричи

и помоги мне захотеть тебя отпустить

потому что я так больше не могу

прости

блядь, так много слов, чтоб тебе сказать

а мыслей сколько

а эмоций

а слез

а чувств…

три минуты — это ровно выкуренная сигарета

это время, которое ты умирал

в 8:30 утра

16 мая

я прикурю сигарету

и очень много мыслей пронесется за эти три минуты в моей голове

потому что когда я ее потушу

ты умрешь

ровно 2 года назад

Глава 8

Прошло уже пять лет, и столько всего уже случилось в моей жизни.

Знаешь, иногда мне кажется, что тебя и не было вовсе. А иногда — что ты все еще рядом и не отпускаешь меня.

Наша жизнь и твоя смерть многому научили меня — и я благодарна тебе за это.

Ты научил меня любить и научил отпускать.

Это было так сложно. Научиться отпускать.

Научиться не винить себя.

Научиться любить.

Иногда мне казалось, что ты мне мстишь.

Всякий раз, когда мои любовные отношения не ладились, я винила тебя и думала, что ты так мстишь мне за то, что наша жизнь не сложилась.

И я покорно воспринимала это как наказание.

Мне было стыдно перед тобой, и я возмущалась тем, что ты не можешь оставить меня в покое.

А сейчас… Сейчас осталась лишь благодарность.

Я благодарна тебе за твою смерть.

Это самое большее, что ты мог дать мне.

И ты дал.

Я прошла через все стадии — я играла во вдову, я мучилась чувством вины, я осознанно или неосознанно требовала к себе особого отношения, я ушла с головой в работу, чтобы заглушить боль, я пыталась найти тебя в знаках, которые подавал мне мир, я закрывалась от тебя, снова пыталась понять-перепонять, принять, простить, отпустить, опять погружалась в новые, глубоко запрятанные грани чувства вины и одиночества, винила тебя, обвиняла себя, гордилась, какая сильная, страдала, какая я слабая, я была несчастной, казалась счастливой, я сидела на могиле часами, не ездила на нее вовсе, закрывалась цинизмом, рыдала по ночам, пряталась сама от себя и искала смысл произошедшего и происходящего.

Я открыла для себя духовные практики, разочаровалась в религии, обновила представления об устройстве мира, погрузилась в духовный поиск, растворилась в алкогольном и клубном угаре, поднялась наверх, рухнула вниз, разочаровалась в себе и в жизни, поверила в себя и изменилась внутренне так, как никогда не смогла бы, если бы не ты.

Я научилась прощать.

Я научилась искать себя и верить в себя.

Научилась быть благодарной.

В первую очередь — тебе.

И жизни.

Ты сделал меня мудрой и глубокой, ты дал мне самое главное — ты дал мне возможность узнать, какая я на самом деле.

Ты дал мне возможность заглянуть в себя.

Пока я искала ответ на вопрос — Почему? — я стала находить другие вопросы и, возможно, ответы, которые развивали меня и заставляли меняться и двигаться дальше.

Твоя смерть — это лучшее, что случилось в моей жизни не потому, что я рада этому, — нет — это самое горькое и самое больное мое воспоминание, — а потому, что ты, ангел мой, так любил меня, что встал на колени и подставил мне руки, чтобы я смогла увидеть этот мир с другой, неведомой мне доселе высоты.

Я знаю, ты рядом. Ты — воздух, ты — солнце, ты — дуновение ветра и капельки дождя на окне. Ты — красивая песня по радио в нужный момент, ты — те слова, что я пишу, ты — смех нашей дочери, ты — каждая клеточка тела, в котором я нахожусь.

Ты всегда будешь рядом, Ричи, и всегда будешь в моем сердце. И сейчас, когда я пишу эти строчки, я знаю — ты рядом, и я чувствую, как ты улыбаешься, и рад, что я простила тебя. А ты — простил меня.

Да и не было в, общем, этого прощения, и не было, по сути, никакой вины — просто та система условностей, в которой мы выросли, те моральные рамки, которые заложены в нас с детства, заставляли меня и тебя чувствовать то, что доставляло нам боль и досаду.

Спасибо тебе за каждую секунду твоей жизни.

Спасибо тебе за каждую секунду после твоей смерти.

Ты не просто часть моей жизни — ты часть меня.

И, возможно, — лучшая часть.

Я люблю тебя.

И я знаю, что ты тоже — до сих пор — любишь меня.

В этом невозможно ошибиться — я знаю — ты же внутри моего сердца.

А сердце никогда не врет.

Спасибо тебе, Ричи…

Спасибо тебе за ту жизнь, которую ты дал мне после своей смерти.

За ту боль и страдания, которые прошла я, — спасибо.

Они дали мне так много — они очистили меня. Они очистили, сняли, снесли с меня всю шелуху, которая мешала мне видеть себя, шелуху, которая мешала мне принимать жизнь такой, какая она есть, без претензий.

Ты так любил меня, что подарил мне свою смерть.

Я приняла этот подарок.

Я поняла его.

И я встаю на колени и кланяюсь тебе в ноги, склоняя голову к твоей могиле, в благодарность за это, я принимаю от тебя этот бесценный дар, который ты дал мне для того, чтобы я увидела, куда мне идти.

Пускай не сразу, но благодаря тебе — я увидела.

Я очень хорошо помню это ощущение, когда стоишь над реальной могилой своей любви.

Я год стояла так почти каждый день.

В любую погоду.

Лишь бы побыть еще чуть-чуть рядом.

Я и сейчас стою.

Правда, уже реже.

Так вот, ты стоишь или сидишь на корточках перед могилой и даже не смотришь на нее, а смотришь куда-то вглубь себя и тихо улыбаешься одними глазами, вспоминая все, что у тебя связано с этим очень грустным кусочком земли. Твой взгляд иногда падает на небо, или на траву на кладбище, или на снежинку, упавшую на крест, но перед глазами стоят только образы, картинки из жизни:

иногда грустные

иногда такие родные

смех

запах

чувства

мечты

желания

кусочки воспоминаний

и обрывки обид

— просто образы перед глазами.

Ты стоишь и вдыхаешь в себя эту память.

Ты стоишь и очень часто не понимаешь:

почему или зачем вот так?

Хотя, наверно, ты объясняешь себе, что вот так оно и должно быть в твоей жизни, и снова грустно улыбаешься промелькнувшему воспоминанию, любимым когда-то глазам, которые вдруг возникли в мыслях перед тобой, их выражению и просто своей памяти, которая лежит сейчас под этим глупым, несчастным кусочком земли.

Ты стоишь на корточках, гладишь неосознанно рукой эту землю и даже не чувствуешь катящихся по щекам слез

потому что все это ушло навсегда

это очень страшное слово

навсегда

ведь ты все равно знаешь —

то, что было, всегда останется с тобой

в твоей памяти,

потому что это твоя жизнь,

ты жила и дышала ею

и благодарна, что все эти моменты случились с тобой.

Ты стоишь над этой могилой, целуешь на прощание ее крест, прижимаешься к нему лбом и замираешь на еще одну секунду, отдавшись своей памяти.

Смотришь на небо и понимаешь, что как бы ни было

горько

больно

пусто

безвозвратно

необъяснимо невероятно больно и непонятно

все равно ты живешь.

И, грустно улыбнувшись, ты пойдешь дальше по жизни, просто в твоем сердце будет один закиданный землей маленький холмик.

Прошло пять лет, я поднялась с колен, поцеловала на прощание твою могилу и пошла дальше по жизни, улыбаясь и зная, куда я иду.

Я люблю тебя, Ричи.

Спасибо тебе за ту мою новую жизнь, что ты дал мне.

Прощай навсегда.

Я точно знаю, что когда-нибудь мы еще увидимся, родной…

Я благодарна за все, и мне пора идти дальше.

Прощай.

Я отпускаю тебя.

every step i take

every move i make

every single day

every time i pray

i'll be missing you

Тундра

Глава 1

Я попала в бар «30/7» совершенно случайно. Когда Ричи разбился, меня уволили с работы по причине того, что я две недели не выходила, аргументируя это тем, что я должна была заранее предупредить о вынужденном отпуске. Они знали, что у меня разбился муж и что именно поэтому я не в состоянии была выйти на работу, но такое решение им почему-то показалось наилучшим выходом из ситуации.

Я осталась без денег, без работы, в состоянии шока, не понимая, как жить и что делать дальше.

К тому же после смерти Ричи я почти не могла говорить, либо сильно заикалась, либо просто не могла вспомнить, как произносить слова.

Я помню, что мне позвонила Анечка Литвинова — я встретилась сначала с ней, потом с директором, потом с владельцами, я даже не помню, кто именно им требовался тогда, я знаю, Аня хотела просто хоть как-то мне помочь.

На Петровке строился новый бар. Виктор — основной хозяин его был в московской тусовке человек очень известный, он же хозяин прогремевшего «Цеппелина», остальными двумя совладельцами были архитектор бара и Таня Беркович, человек тоже далеко не последний в клубных историях. На нее-то и была возложена миссия управляющего владельца, то есть она была тем, кто контролирует и продвигает жизнедеятельность бара и становится основным публичным лицом.

Идея была интересная и для Москвы абсолютно новая — открыть бар без еды. Таких очень много в Европе, но совсем не было в России. Бар, полностью ориентированный на то, чтобы познакомить людей со всем разнообразием существующего алкоголя и с огромным выбором коктейлей. На тот момент в Москве у подавляющего большинства людей знания о культуре распития алкоголя и разнообразии напитков не заходили дальше банальных виски и ром-колы, пинаколады, маргариты и “B-52”, в единичных, особо продвинутых, местах можно было встретить Мохито, а уж моя вечная выпендрежная просьба налить темный Бакарди в шоте с кусочком апельсина, посыпанного корицей, вообще вызывала в то время у барменов шок.

Так что идея принести алкоголь в массы красиво и культурно, так, как это делают в Европе и Лондоне, была оригинальной и интересной.

Я помню, что Беркович посмотрела на меня, послушала как я, заикаясь, пытаюсь что-то ей про себя рассказать, через пять минут и три моих выдавленных слова сообщила, что ей это неинтересно, дала мне зарплату в 1000 у.е., и компьютер, чтоб печатать различного рода бумажки.

Казалось, она тут же забыла про меня.

Через неделю, зайдя в офис и поглядев через мое плечо на экран компьютера, Таня положила передо мной бумажку с телефоном логопеда, к которому я должна пойти заниматься, чтобы восстановить речь, а то непорядок, что: «Девка взрослая, а двух слов связать не может».

Она, конечно же, знала про мою ситуацию, но намеренно не обращала на это внимания и вела себя со мной так, как будто все в моей жизни, как у всех людей.

Однако занятия с логопедом были полностью оплачены.

Она никогда не заговаривала со мной на эту тему: «Ничего не знаю, мне не нужен немой работник, а ты девка способная, с чего тебя увольнять-то», — вот и весь сказ.

Мало-помалу я начала погружаться в работу все больше и больше, понимая, что это отвлекает меня от мыслей о Ричи, тем более что работать мне было интересно, поскольку Таня загружала меня все новыми и новыми заданиями, да и вообще сама идея такого заведения мне нравилась.

Я нашла в Москве абсолютно все алкогольные компании и составила огромное меню, включив туда весь спектр наиболее интересных напитков. В нем было больше 30 видов рома, около 20 видов текилы и больше 100 сортов виски. В общей сложности барное меню насчитывало примерно 500 наименований качественного алкоголя со всего мира.

Я с удовольствием искала все это разнообразие и с не меньшим удовольствием узнавала о том или ином напитке все подробности и нюансы.

Но особенный клин у Тани был на дорогое элитное редкое шампанское.

Она мечтала о том, как у нас в баре будут собираться компании девушек в красивых и невесомых платьях и, обсуждая последние покупки и какие мужики козлы, будут пить это искрящееся розовое из тонких бокалов.

Нам все говорили, что идея бара провальна в принципе.

Что никто и никогда в этих стенах не купит ни одной бутылки шампанского «Кристаль».

Что российский менталитет не подготовлен к тому, чтобы бухать, не закусывая.

Что это маленькое помещение в 120 квадратных метров не способно приносить прибыль и отбить вложенные деньги.

Что в Европе культура баров развивалась в течение сотен лет, а у нас рестораны и клубы появились только с десяток лет назад.

Что у нас всего 6 столиков и барная стойка, что посадочных мест всего 30, что даже если они все будут забиты, что маловероятно, все равно это не те деньги, которые оправдывают такие затраты.

Что все очень непродуманно, что народ не пойдет, и что, максимум, на что мы можем рассчитывать — это тихий спокойный барчик, полностью живущий за счет денег владельца.

Мы понимали, что все они абсолютно правы.

Витя отвечал, что ему все равно, что он просто хочет такой бар для себя и для друзей, и что пусть будет.

Беркович говорила, что мы все сможем.

Я молчала и слушала.

И делала свое дело.

Стройка вскоре закончилась, я начала набирать персонал, а Таня начала буйствовать.

Она хотела, чтоб в баре работали только красивые люди, и жестко отсеивала всех, кто ей хоть капельку не нравился.

Она притащила двух своих любимых старых барменов из «Цеппелина», утверждая, что она хоть и понимает, что они «конченные ворюги, зато знают, как работать и народ на бабло разводить, да еще и красавцы писаные, даром что пидоры».

Таня любила витиевато выражаться.

Беркович вообще уникальный человек.

Она, конечно, тронутая на всю голову, но ее нельзя не любить.

Она всегда и всем говорит в лицо все, что думает, она кроет всех матом, орет, довольно неожиданно и прямо высказывает свои мысли, и ей абсолютно наплевать на всех и на то, что о ней подумают.

Она самая настоящая из всех, кого я когда-либо знала.

Она невероятная.

Я боялась ее, как огня.

Я ее ненавидела, очень боялась, считала безумной старой дурой и любила, как собственную мать.

Я обожала ее и обожаю по сей день.

Я уже давно не ее подчиненная, я с ней дружу и люблю, но я все еще зову ее только на Вы и все так же в душе немного побаиваюсь.

Она разрывала нам мозг.

Она считала, что учит нас жить и работать.

Она действительно учила нас жить и работать.

Только методы у нее для этого были крайне нестандартные.

Ну и плюс она юзала кокаин с алкоголем лошадиными дозами, так что мы еще отдувались за ее отходняки.

Бар открылся 6 августа, Витя и компания весело отметили это событие большой бодрой пьянкой и улетели в Новую Зеландию кататься на лыжах.

Мы стали работать в тестовом режиме, ожидая возвращения богов.

Бар, естественно, пустовал, туда заезжали посмотреть, что получилось, разного рода знакомые и редкие посетители.

Мы не особенно расстраивались, так как отработать пару недель в тестовом режиме — это необходимо для любого нового заведения.

Надрочить персонал.

Найти все погрешности в меню и работе касс.

Доделать какие-то вылезшие косяки по стройке.

Разобраться с документами и выстроить работу бухгалтерии.

Наладить отчетность.

Ведь в нашей же стране все делается через жопу.

Никогда, ну никогда так не бывает, чтоб заведение открывалось правильно и так, как надо, всегда все происходит с какими-то косяками и недоделками.

То с документами какая-то проблема, то с персоналом, то еще с чем-то, а чаще всего — целый букет геморроя сразу.

Как говорится, если открыться нельзя, но очень хочется — значит можно.

А мы потом разгребаем последствия херову тучу времени.

Лицензия на алкоголь у нас кое-как, но все-таки была получена, хотя с договором аренды витали какие-то смутные сомнения, персонал несмотря на Танины вопли был успешно набран, стройка, хоть и с косяками, но завершилась.

Правда, Таню это завершение стройки совершенно не устраивало.

Так же, как ее не устраивали финансовые отчеты по стройке.

Финансовые отчеты о потраченных восьмистах тысячах долларов и правда выглядели убедительно — четыре листа А4, с табличкой из экселя с тремя колонками — сколько взял, сколько потратил и на что. Зато красиво: одна колонка желтенькая, другая голубая, третья зелененькая.

Ко всему этому хозяйству прилагалось штук 20 бумажек, типа расписок и счетов, немного не сходившихся с суммой потраченного бабла.

Совсем чуть-чуть.

Тысяч так на 500, по утверждению Тани.

Я, если честно, в эти отчеты не лезла, просто от воплей: «Все спиздили пидарасы!» — никак нельзя было скрыться в 20 метрах барного офиса.

Правда, офисом Беркович не ограничивалась.

Я, кстати, вообще старалась не лезть в отношения богов. Сидела себе, работала, все игнорировала и предпочитала ни во что не вмешиваться.

Меня это, прямо скажем, не касалось.

А тем временем между Таней и архитекторами начала завязываться самая настоящая подпольная война.

Меланхоличный и невозможно добрый архитектор Сережа старался не обращать на Таню никакого внимания, списывая все ее истерики и обвинения на кокаиновые приступы, Беркович вопила почем зря почти каждый день, Витя, вернувшийся из Новой Зеландии, вообще хотел быть со всеми в друзьях и чтоб его оставили в покое.

Война медленно тлела, то затихала, то разгоралась, в зависимости от Таниных состояний.

А мы, между тем, готовились к официальному открытию.

Все недоделки и косяки в работе были вроде как найдены и улажены, я практически оклемалась и полностью погрузилась в жизнедеятельность заведения, тусовка в Москве ждала, что же из всего этого получится.

Беркович буйствовала.

Ей не нравилось абсолютно все.

Ни как одет персонал, ни как он работает, ни как выглядит бар, ни то, насколько там чисто, — ничего ей не нравилось и все нужно было срочно исправить.

Даже яблоки в вазе на барной стойке ей не нравились.

С яблоками — это вообще отдельная история.

Поскольку в баре еды не было вообще — была придумана замануха с ништяками. У нас на стойке всегда стояли ваза с яблоками и хрустальные банки с солеными орешками и конфетами. Для всех гостей. Бесплатно.

Гостей, правда, было маловато, но все надеялись, что после официального открытия все исправится.

А пока Таня активно исправляла нас.

Чтоб жизнь медом не казалась.

Собрания персонала по получению пиздюлей сначала проходили каждую неделю. Потом она решила, что надо выдавать пиздюлей каждый день официально десять минут перед открытием заведения для тех, кто работает именно в это день. Не считая того, что неофициально она их выдавала круглосуточно, в ту же секунду, как только решала, что пора.

Поскольку я там присутствовала каждый день, я их вообще получала регулярно.

Но за яблоки мы поплатились все дружно, на общем собрании.

Сидим молча, не вякаем, на летней веранде, соглашаемся с тем, что все мы конченные говноеды, пидарасы и вообще не умеем работать.

Извиняемся, грустно киваем и всячески делаем вид, что глубоко признательны за то, что нам наконец-то раскрыли глаза, какие мы все лохи необразованные и как мы ничего не умеем делать.

Тихо сопим себе в тряпочку.

Вздыхаем с легким облегчением, когда у Тани звонит телефон и она уходит разговаривать внутрь бара: «Чтоб ваши унылые рожи не портили мне настроение!»

Кто-то даже начинает улыбаться, кто-то тянется за сигаретами, атмосфера всячески стремится наладиться.

Беркович нет уже минут 10, аккуратно прислушиваясь, как она нарезает круги по бару и вещает веселым голосом, я понимаю, что, вполне вероятно, настроение Татьяны, судя по всему, улучшилось, так что смерть от осознания собственного ничтожества нам пока не грозит.

Но в этот момент Беркович остановилась напротив вазы, чтобы взять себе яблоко.

— Это, блядь, ЧТО?!!!!!!

С выражением полного ахтунга на лице она неожиданно возникла на пороге веранды, перепугав нас до смерти и тыча нам в глаза вполне обычное зеленое яблока типа «Голден».

— Это, блядь, ЧТО, я вас спрашиваю!!!!!!!!!

Тысячи мыслей пронеслись у нас в головах.

Может быть, она просила поменять яблоки на апельсины? Может, еще на какую хуйню? Может, какой пидарас забыл предупредить об этом? Кто этот пидарас? Может, она че-то съела и не узнает, что это яблоки? Может, она вообще не яблоки имеет в виду? Кто, блядь, знает, что она имеет в виду? И кто рискнет жизнью, спросив, что она имеет в виду?

— Яблоко…

— ЧТО?

— Яблоко…

— ЧТО, БЛЯДЬ?

— Я-б-л-о-к-о.

— Да какое это, блядь, яблоко! Это, бля, хуйня вонючая, а не яблоко! Это самое хуевое яблоко, которое я видела в своей жизни! Это срань господня, а не яблоко! Кто, блядь, купил эти яблоки? Кто, я вас спрашиваю, решил, что он может купить эти говняные яблоки, кто решил, что может положить эту срань в вазу, и кто, блядь, решил, что мои гости должны жрать это гавно?!!!!

Мы молчим.

— Молчите, суки?! Вы все здесь заодно, пидарасы! Так, быстро несите сюда всю эту гребаную вазу с яблоками!

Вазу приносят.

Ваза — это скорее название, это больше похоже на огромное стальное ведро вместимостью двадцать килограмм. Доверху заполненное яблоками.

— Значит так. Если никто из вас не знает, что такое нормальные, красивые яблоки, которые жрут все приличные люди, значит вы сами и будете жрать это гавно. И пока вы это гавно не сожрете, вы отсюда не выйдете.

Она стремительно разворачивается и, выходя с веранды, запирает нас на ключ.

Мы в ахуе.

Таня тем временем продолжает орать уже через стекло:

— Чего вы не жрете? Ну-ка быстро жрите! Жрите, жрите эти ваши яблоки! Хуй я вас выпущу, пока не сожрете! Чтоб знали в следующий раз! Чтобы не жопой думали! Вот сожрете все эти яблоки, просретесь как следует, вот тогда я посмотрю, как вы жопой думать будете! У вас в жопе тогда думать некому будет, все с гавном выйдет! Жрите, жрите, я сказала!

Делать нечего.

Пришлось жрать.

Закупщика, как самого крайнего, заставили сожрать больше всех.

Яблоки потом мы все очень долго обходили стороной, нервно подергивались и при первой возможности заменили их мандаринами.

Да-да, наши дорогие гости, так полюбившие во всех моих барах есть постоянно стоящие на стойке бесплатные мандарины и радующиеся тому, что мандарины напоминают им о детском вкусе зимы и новогоднего праздника. Если бы тогда в вазе не лежало одно-единственное, случайно не замеченное официантом, каждый день перебиравшим фрукты, немного подбитое яблоко, то не было бы никаких мандаринов и вкуса детства, а были бы практичные и обыкновенные яблоки. И никакого диатеза.

В общем, мы готовились к открытию.

Бар был маленький, в общей сложности нас работало там человек 15, вместе со всей администрацией, и у нас постепенно начала сколачиваться дружная команда, укрепляющаяся за счет всеобщего противостояния Тане.

Она всегда орала, что мы должны быть единым организмом, чтобы работа кипела так, как будто ее делает один человек, что каждый за всех и все за одного.

Чтобы, не дай бог, не попасть под раздачу, мы прикрывали друг другу спины перед ней и постепенно становились единым целым.

Беркович вопила, что мы все пидарасы, и учила нас жить на этом свете.

Она в жесткой форме приказала объединить чаевые в общак и делить их поровну в конце каждой смены вместе с барменами и официантами.

И постоянно следила, чтобы никто не крысил чаевые.

Пойманная однажды ею девочка-официантка, которая зажала «чай» и положила в общак гораздо меньше, была немедленно уволена и обложена матом, так что даже мы, привычные к Таниному разнообразию матерных выражений, были в шоке.

Таня вообще не переставала удивлять.

Ну а мы готовились к открытию.

Глава 3

Тем временем война Беркович с архитекторами медленно набирала обороты. Директором бара был тогда друг Сергея Миша Лабин, парень в целом положительный — в меру циничный, в меру безалаберный и в меру спокойный. Он относился к Таниным наскокам снисходительно, предпочитая на правах друга владельца с ней не особо общаться, ласково называл ее Танюша и успешно сливал общение с Беркович по рабочим вопросам на меня.

Таня продолжала исполнять, орать и буйствовать, все чаще поднимая вопрос об избавлении от «пидараса и ворюги» архитектора Сергея. Поскольку повлиять на мнение Вити никак не получалось, она начала валить на Мишу все косяки работы бара, утверждая, что он плохой директор и все, что не получается и не складывается, — исключительно его ошибки.

Косяков действительно было много, но это вполне нормально для заведения в нашей стране, так что ничего экстраординарного и страшного в этом не было. Клубный бизнес — один из самых безалаберных, и причина вовсе не в директорах, а в самой ситуации, и все давно к этому привыкли. Так даже интереснее. И веселее. А по-другому просто не получается.

Но для Тани это был отличный повод слить хотя бы одного «кровного врага». Она начала давить на Витю. Витя хотел, чтобы его оставили в покое, и, решив отделаться малой кровью, начал искать нового директора. Беркович — тоже.

Я во всю эту кутерьму не лезла, предпочитая оставаться в стороне.

Да и некогда было — день открытия уже был назначен, и заведение вовсю готовилось к знаменательной дате.

Я лично обзвонила всю Танину записную книжку, больше похожую на журнал «Кто есть кто в нашем шоу-бизнесе», чтобы пригласить на открытие всех нужных людей от ее лица.

Таню в Москве знали все, тусовка уже давно ждала нашего официального открытия, народу собиралось прийти много, и мы волновались.

Беркович волновалась еще больше, поэтому наши нервы незаметно начали превращаться в стальные, а уши уже воспринимали мат как соловьиное пение.

Открытие было назначено на пятницу, 16 сентября, а за день до этого, 15-го, у меня был день рождения.

Поэтому в знаменательное утро я и половина персонала были в состоянии совсем не легкого похмелья.

А в день открытия, как обычно, ломается все и сразу.

Ну, или что-нибудь одно, но обязательно самое важное и серьезно.

У нас, конечно же, умерла касса.

Все носились как угорелые, Беркович орала, я стояла над душой компьютерщика, с тоской ремонтирующего эту кассу и нервно дергающегося от каждого Таниного окрика. Он с непривычки не понимал, как мы можем совершенно спокойно пропускать эти дикие вопли раненого сапожника мимо ушей.

Касса стойко выдерживала все попытки ее починить и наотрез отказывалась реанимироваться.

Я в тихом ужасе даже боялась себе представить, что будет, если ее не сделают до 9 вечера. Хрен с ней, с Таней, что мы будем делать с этим количеством народа, которое придет бухать? Ладно, когда у тебя сидит 20 человек и касса отказала, можно писать чеки от руки и как-то объяснить людям ситуацию. А когда народу человек 500, что делать? И все стоят у барной стойки, желая выпить? Игра «Попробуй запомни и отследи, сколько бармены украли денег?» Или игра «Разрули с пьяным гостем, что его обманули и не дали счет?» Не говоря уже о Беркович…

Одолеваемая мрачными предчувствиями и не менее мрачным настроением, я обошла бар, наблюдая за последними приготовлениями и периодически успокаивая доведенный до истерики персонал, и на веранде наткнулась на Таню:

— Ну что, бля, готовитесь?

— Готовимся.

— Все проебали?

— Да нет, ничего вроде, наоборот, все предусмотрели.

— Знаю я вас, пидарасов, все небось проебали, а мне сказать ссыте!

— Да нет, Тань, все хорошо, все почти готово, все нормально, честно.

— А это что за ушлепок за кассой стоит? Я его раньше не видела.

— Аааа, это просто компьютерщик, он настраивает кассу, чтоб быстрее работала, народу ж много будет, чтоб не ждали…

— Ясно, чую, что где-то ты мне пиздишь, но, в общем, я тебе вот что сказать хотела. Я его все-таки уволила.

— Кого уволила?

— Мишу.

— Мишу?

— Ну Мишу, Мишу, директора этого недоделанного, дружка этого ворюги архитектора! Все, бля, отпела птичка, нету больше Мишеньки. Тю-тю! Отплакались кошке мышкины слезки!

— Угу… и кто у нас теперь будет генеральным директором?

— Как кто? Ты и будешь директором!

«Ну ни хуя себе», — подумала я.

Неожиданный поворот событий.

Совсем ебнулась Беркович.

— Да не Тань, Вы что, с ума сошли, я не могу, я не знаю ниче, я об этом даже не думала, какой я, нафиг, генеральный директор, я ж ниче не умею, да и вообще…

— А тя че, спрашивать, что ль кто будет? Меня не ебет, можешь ты или не можешь. Сказала — будешь генеральным директором, значит — будешь генеральным директором. Ноги в руки — и вперед, на покорение новых вершин. Ты девка у нас способная, все у тебя получится, так что не ссы! А то, что очко жим-жим, так это я понимаю, но надо ж и человеком когда-то становиться. Вон у тебя дочь растет — кто ее кормить будет? Все — разговор окончен, с завтрашнего дня ты гендиректор и возражения не принимаются. Чего стоишь, рот раскрыла? Пиздуй, работай! Все, все, давай иди отсюда, вон у тебя народ без дела шатается! Вали, давай!

Так я стала генеральным директором бара «30/7».

Открытие прошло на удивление гладко.

Было много людей, очень пьяно и весело, народ не только налегал на халявный алкоголь, но и активно покупал в баре. Одну часть стойки мы отдали под специальный Бакарди-бар, где бармены кидали бутылки и готовили «Мохито» в таких количествах, что мы несколько раз засылали гонцов во все ближайшие ночные супермаркеты за мятой.

Под утро на полу были липкие лужи, куча разбитой посуды и несколько полутрупов, спящих за столами.

В общем, вечеринка удалась.

На следующий день, в субботу, к нам толпами повалил народ, и мы поняли, что бар заработал.

Постепенно успех набирал обороты, посетителей становилось все больше, а я осваивала новую должность гендиректора.

Скажем прямо, это было непросто, тем более с Таней.

Мало того, что я действительно ничего не знала и не понимала, так еще мне досталась в наследство от Миши куча головняков, которую надо было разгрести.

Начиная с отсутствия банальной финансовой отчетности — я получила в руки просто ключи от сейфа с 3000 у.е. внутри и кусочек тетрадной бумажки, где было коротко изложено, куда были потрачены еще семь, и заканчивая нехваткой значительной части разрешительной документации, в том числе и договора аренды.

Включая отсутствие главного бухгалтера.

Вернее, вроде как бухгалтер был, хоть и приходящий, но это была допотопного образования и советской закалки немного стремная для моего мировосприятия женщина, и я катастрофически не могла найти с ней общий язык.

Зато у нее был курьер — молоденькая, скромная, немного забитая и тихая девочка, которая, помимо всего прочего, помогала ей делать какую-то отчетность. Постепенно наше общение с бухгалтером свелось исключительно к телефонным звонкам и пересылке друг другу документов через курьера.

Потом я начала замечать, что Фатя, она же курьер, все, что мне нужно, способна делать сама, периодически созваниваясь с бухгалтером.

Я посадила Фатю работать у нас в офисе под предлогом того, что так мне меньше ждать нужные бумажки, строго-настрого ей запретив ставить на экран компьютера заставку с лицом Никиты Малинина (Никитушка, друг мой, прости! Это сейчас ты пишешь прекрасную электронную музыку, а тогда рингтон с песней «Котенок» приводил меня в исступление). Я постепенно начала подкатывать к Беркович с предложением поменять бухгалтера. Беркович сомневалась, но я уже знала к ней правильный подход.

Старый главбух был уволен, а Фатя была отправлена на курсы бухгалтеров.

Я подстраивала команду под себя.

Бармены у нас были все как на подбор, из старой гвардии и старой закалки, все взрослые, вменяемые, знающие свою работу и понимающие, что они делают.

С бар-менеджером мне вообще повезло — его Мишка Лабин перетянул к нам из «Пропаганды», сама я Сашу Газика знала тоже давно и понимала, что несмотря на то, что он конченый алкоголик, он все равно остается одним из лучших барменов в Москве.

С официантами было сложнее, но меня спасали девочки со старого места работы — из кафе «Фейм», которые выходили на подмогу по пятницам и субботам.

Менеджерский состав я тоже перетянула из того же «Фейма» и была абсолютна уверена в профессионализме Анчи, Алисы и ее мужа Олега (он же Олень), поскольку проработала с ними бок о бок довольно долгое время.

В общем, совершенно случайно так получилось, что почти все, кто работал, так или иначе знали друг друга давно по тем или иным предыдущим местам работы, и из-за того, что набирали мы исключительно старый и проверенный персонал, давно работающий в ресторанном бизнесе.

Всего нас работало человек 15 (бар ведь был маленький), все напрямую зависели друг от друга, поэтому как-то очень быстро наша команда стала больше похожа на дружную семью, чем на рабочий коллектив.

И нас, конечно же, мощно объединяло незаметное противодействие истерикам Беркович.

Она доводила нас до белого каления — нас от нее трясло, ее тихо ненавидели абсолютно все, ее боялись, как огня, но почему-то никто не увольнялся.

Все ее любили.

Ее нельзя было не любить.

Впрочем, также было невозможно и не ненавидеть ее.

Таня популярно объяснила мне, в каком виде она хочет получать финансовую отчетность. Я быстренько составила в экселе устроившую ее табличку, а поскольку сама я ничего об этом не знала, а Таня больше ничего не требовала, этот вид отчетности у нас и прижился.

Хотя для себя я вела еще ежедневник, в который подробно записывала все приходы и расходы, чтобы потом, если что, самой себя проверить.

То, насколько вид этих финансовых отчетов был дик для любого, кто хоть когда-нибудь с ними сталкивался, я понимаю сейчас, а тогда, по незнанию, меня это вполне устраивало.

Я никогда не скрывала ни от Тани, ни от Вити, что я занимаюсь этим в первый раз и ничего толком не знаю.

Слишком большая ответственность.

Но Витю тоже все вполне устраивало, да и, в принципе, он вообще не лез в дела бара.

По крайней мере, внешне.

Как мне потом рассказал Андрей Одесситка (мой старый друг, которому Витя и предлагал должность гендиректора), с моей кандидатурой Витя согласился после того, как Андрей наотрез отказался переходить мне дорогу. Аргументировал он это тем, что у меня барменом работал, когда я уже была генеральным менеджером, и уж точно знает, что лучше, чем я, они никого не найдут.

Танина война с Покровским приобрела перманентный характер, бар постепенно раскручивался, я работала без отдыха, пытаясь задушить в работе раздирающую меня изнутри боль от смерти Ричи.

Всех все устраивало.

Глава 4

Беркович нашла отличный официальный повод губить свою печень.

Каждые выходные она нанюхивалась кокаина, заливая его огромным количеством водки с квасом (отчего у нас постоянно была жуткая психотравма, чтоб, не дай бог, квас не закончился), и веселила приходящий народ.

Она сознательно, а может быть и нет, выбрала для себя роль сумасшедшего клоуна, который обязан сделать вечеринку интересной.

И у нее это получалось.

Она сходила с ума очень искренне, очень пьяно и весело, она пила шампанское, скакала по барной стойке, вытаскивая на нее танцевать людей из толпы — ей никто не мог отказать, орала матом непристойности и всячески развлекала приходящий с привычными минами скучающей искушенности светский люд.

Те, кто не знал Беркович близко, были в шоке, но ее задор заставлял веселиться и их.

— Пейте, суки, чего вы не бухаете? Вы что сюда пришли — с кислыми рожами стоять? А ну-ка быстро! Быстро налейте этим мачо недоделанным, пусть расслабятся, а то стоят, на девок пялятся, а подойти ссут! Куценко, бля! А ты хули стоишь, не пьешь? Ты что мне, бля, не друг — не собутыльник? А ну-ка быстро иди сюда!

Те, кто знал ее близко, тоже не переставали удивляться ее захватывающему безумию и, крича: «Беркович, я тебя обожаю», — с удовольствием поддавались на ее провокации.

Ну а нам доставалось больше всех.

У Тани была идея-фикс: по ее сигналу персонал должен был резко бросить все и дружно взобраться на стойку танцевать.

Мы технично игнорировали эти условные сигналы, зная, что по утру она все равно забудет.

Однако она каждый день продолжала настаивать на претворении этой идеи в жизнь.

Все мои уговоры, все мои объяснения, что это нереально, что это очень будет мешать работе, на нее не действовали.

— Хочу и неебет, — вот и весь разговор.

Мы продолжали технично игнорировать.

Больше всех доставалось от Тани Артурке — большому красивому бармену, с огромными грустными телячьими глазами, очень спокойному, очень меланхоличному и очень армянину.

Таня была ростом ему примерно по грудь, поэтому, когда она решала поучить его жизни, она подходила к нему вплотную, задирала голову вверх, Артурка опускал свою вниз, грустно глядя на нее своими добрыми глазами, и Таня во всю дурь принималась на него орать, махая руками и бесясь от того, что он вообще никак не реагирует и даже не меняет выражение глаз.

— Вот хули ты не улыбаешься? Хули, я тебя спрашиваю, ты стоишь и нихуя никому не улыбаешься? Вот хули ты своим похоронным ебалом портишь мне весь пейзаж в баре? У нас тут что, похороны онаниста-неудачника? Нихуя, бля! У нас тут праздник! Ясно тебе? Веселый, бля, очень радостный праздник каждый день! Вот ты должен стоять и радоваться! Стоять, очень сильно радоваться и очень сильно улыбаться! Ясно тебе? Все, пшел вон, улыбаться. Заебали, ироды. Со свету меня так сживут. Нихуя не понимают, как надо работать. Что бы вы вообще тут без меня делали? С голоду бы все бы подохли, суки! С голоду и с тоски!

И уходила в бар хлопнуть с горя рюмашку.

Как-то незаметно в баре все чаще стала появляться Лера, жена Вити, неимоверно интеллигентная, очень похожая на благородную английскую леди, всех называющая исключительно на Вы и разительно отличающаяся от ненормальной Беркович.

Лера принялась облагораживать бар, привнося в его интерьер нотки эстетства, дух английской буржуазной роскоши, и заставляя меня нервно дергаться при каждом взгляде на счета за это эстетство.

Имитация старинных подсвечников на веранду — 2000 у. е. за штуку.

Шторы из ткани Ральф Лорен — 300 долларов за метр.

Торшер на барную стойку — 3000 долларов.

И так далее, по списку.

Леру мы боготворили.

Готовы были сделать для нее все, что угодно.

Она была такая изысканная, такая воспитанная, такая культурная, она так элегантно возмущалась, если ей что-то не нравилось, и так интеллигентно просила о чем-то, что ей никто ни в чем не мог отказать.

Она нас восхищала.

А уж на фоне Беркович и подавно.

Они были как черт и ангел — обе увлекались кокаином, обе много пили, только Лера предпочитала розовое шампанское и джин-тоник с двумя дольками лайма, а Беркович хлопала водку, запивая ее квасом.

Они были подругами.

Такими разными, такими абсолютно противоположными, но все же подругами. Мы любили их обеих, а Таню, вдобавок, еще и ненавидели всем сердцем.

Таня на досуге занималась моим воспитанием, помимо того, что просто учила, как жить, она вдалбливала в меня всеми доступными ей способами (а вариаций была масса), как нужно управлять заведением, аргументируя это тем, что, если она помрет или мы ее со свету сживем, Москва сгниет с тоски и скуки, так как никто не знает, как правильно надо народ веселить в нашем городе.

Народ она и, правда, веселить умела — бар забивался по выходным до отказа, а сама она все чаще и чаще уходила в многодневные запои.

Москва с удовольствием осваивала новый вид отдыха — народ начинал приходить часов в 10–11 вечера сытый после ужинов в ресторанах, гламурно и разговорчиво напивался разнообразной алкогольностью, и к часу ночи наши маленькие 120 квадратных метров превращались в очаг разврата и порока — к бару было не протолкнуться, девушки визжали под знакомые хиты, очередь на входе и пробка из машин на бульварах стали нашей достопримечательностью.

Людям нравилась атмосфера: в небольшом помещении все друг друга видели и, как правило, все друг друга знали, ввиду жесткого фейсконтроля чужих и людей с улицы здесь не было, и поэтому можно было расслабиться и позволить себе многое.

Все расслаблялись на полную катушку.

Еды не было вообще, но особо голодные с удовольствием ели персональские бутерброды с вареной колбасой и сыром. В последствии даже начали специально приходить завтракать этими бутербродами, зная, что бармены в куске хлеба им не откажут. Дома им такой завтрак есть как-то некомильфо, в ресторане не подадут — а вкус родной с самого детства.

Верхом популярности наших бутербродов стала стойкая привязанность к ним компании из нескольких девушек. Они всегда приходили часов в 6 утра в субботу, едва балансируя на, немыслимой высоты, шпильках и, неизменно выкрикивая на входе: «Кристаля нам давайте, и бутербродов, срооочна!»

Бар по выходным гудел, пьянел и веселился.

Но самое интересное, как водится, всегда происходило в офисе.

Офис — это вообще святая святых любого заведения и самое злачное место.

У нас в офисе стоял огромный белый диван, мониторы с картинкой от видеокамер, показывающих происходящее снаружи, и за стеклянной перегородкой — склад с алкоголем.

В общем, все продумано.

Еще там был туалет для персонала — то есть самая ценная комната в заведении, где очередь в туалеты всегда была устрашающих размеров.

Правда, офисный туалет далеко не всегда, в отличие от общедоступных, использовали по назначению — в офисе было можно все, на то он и офис.

Сколько ценных для желтой прессы и скандальных ситуаций было похоронено в офисе бара ««30/7»» — не счесть. Я люблю всех этих людей, которые бузили там и ничего не стеснялись, и поэтому тоже похороню это в своей памяти, позволив себе обсуждать это только с самими участниками событий за бокалом вина в ресторане, со смехом и коронным: «А ты помнишь, как ты в офисе выступил?»

И только для одной истории я сделаю исключение и расскажу ее здесь. Эта история стала известна всей Москве, породила кучу слухов, сплетен и кривотолков, поэтому стоит изложить все события правдиво, так, как я наблюдала их практически с первого и до последнего момента.

Как Таня сошла с ума.

Глава 5

Началось все со дня рождения Сани Железникова. Железо, тогда еще с первой своей женой Катариной, неимоверно красивые, одетые в тон друг другу и лучащиеся, как нам казалось, объединяющей их такой же красивой, как они, любовью, закатили пьянку на славу. Были только свои, которых по обыкновению набралось пол-Москвы, помимо фри бара, полностью оплаченного Саней, была еще куча подаренного ему алкоголя, оставленного у нас в офисе, а поскольку офис, как обычно, еще и использовался для необходимых на хорошей вечеринке ускорений, в процессе этих самых ускорений весь этот алкоголь был также вскрыт и оприходован.

Незадолго до этого дня рождения, где-то недели за две, Таня, по обыкновению бушуя, зашла в офис и, посмотрев на меня с минуту, достала из кошелька тысячу долларов, положила передо мной и не принимающим возражений тоном сказала:

— Чтоб с завтрашнего дня и в течение недели я тебя здесь не видела. Пиздуй куда хочешь, в какой-нибудь сраный Египет, куда угодно. Вот тебе деньги, а через неделю чтоб была свежая загорелая и отдохнувшая — видеть больше не могу твое унылое лицо, как будто тебя здесь, как в Освенциме мучают. Оставь вместо себя Алису, телефон чтоб всегда был включен, и все — встала и пошла в турагентство за билетами.

Я к тому моменту и, правда, была, как выжатый лимон. Чтоб сбежать от себя, я практически жила в баре. Чтоб не увеличивать персонал, замыкала на себе все, что возможно — все равно я почти круглосуточно на работе. Выходных я себе не давала, хотя имела на них полное право — не могла. Даже в воскресенье, которое я себе установила, как официальный День Дочери, проводила полдня в баре вместе с ней. Спасало только одно — не было необходимости рисоваться на работе раньше двух часов дня, но зато я там сидела минимум до двух-трех часов ночи.

Я знала всех гостей и в лицо, и по именам, и что они любят, и как пьют, чем занимаются, как их развлечь, кто у них жены-мужья, кто любовницы-любовники, и понимала, что каждый из них ценит не только то, что наши бармены с удовольствием беседуют с ними бессонными алкогольными ночами, но и то, что их встречает и с удовольствием развлекает именно директор любимого заведения.

В баре мы все, так или иначе, пытались убежать от себя, поэтому темы для разговоров и понимание находились легко.

Я улетела с бравой компанией друзей, Мартином, Джоком, Малым и Темой Гостевым в Египет, посвятив неделю жесточайшим алкогольным вливаниям в свой организм и дергаясь каждые сорок минут от звонков Беркович и Алисы, никак не способных найти общий язык. С одной стороны, Алиса была более категорична, чем я, а с другой — Таня уже привыкла к тому, что я прекрасно умею разрулить все вопросы так, чтоб и ее не задеть, и все равно сделать так, как нужно, а не так, как она требует. Я понимала, что по возвращении меня ждет в баре еще более жесткий пиздец, чем был, поскольку знала, чем грозит не ублаженная морально Беркович.

От осознания этого факта я веселилась еще больше, пытаясь оторваться на всю, пока есть время.

Закончилось это тем, что мы развернули самолет. Буквально. Ну а как еще? Так случилось, что, когда мы улетали, в аэропорту Шарм-эль-Шейха шел ремонт. Работало всего две стойки с металлоискателями и рентгеном при проходе на посадку. В одну стойку стояло два рейса итальянцев, в другую — два рейса русских.

До отлета самолета 15 минут. Мы — в гавно, и это мягко сказано. И конечно же, именно тогда, когда мы пытаемся пройти на посадку, положив все вещи на ленту рентгена, две бутылки виски в нашем багаже волшебным образом разбиваются ровно во чреве рентгеновского аппарата. Занавес. Остаток одного русского рейса — а это только мы, и остальные 350 человек следующего рейса в нашу страну, отправляют проходить через стойку рентгена и металлоискателей туда, где стоит еще человек четыреста итальянцев, также стремящихся попасть на посадку в свои самолеты.

Вы когда-нибудь были на футбольном матче двух насмерть соперничающих команд? Итальяшки визжали, русские матерились, египтяне-таможенники сжимались от ужаса, пока вся эта гоп-компания из тысячи человек брала на абордаж металлоискатель шириной в полметра.

Мат-перемат, где-то драки, где-то яростные вопли, ор, как при Полтавской битве, кто-то поет гимн Италии, кто-то перекрывает «Владимирским централом», дружное скандирование: «Ррассия — ррассия, Иитттали — ииитттали, иииттталли — ччмо — иииитттали — ччмо, пропустите, суки, фак ю, самолет, у меня самолет улетает, на хуй все, мой самолет, бля». Объявления по громкой связи в аэропорту: «Пожалуйста, сохраняйте спокойствие». Невоспроизводимый мат на итальянском, кто-то ржет, кто-то плачет, и все стремятся пролезть к заветному полуметру металлоискателя.

Фигня — война, главное — маневры. Через полчаса, после битв, крика, мата, визга и прочего веселья, мы кое-как прорвались к посадке, чтобы увидеть замечательнейшую надпись на табло о том, что наш самолет взлетел.

Нас было человек 10, и еще шестеро или семеро несчастных, волею судеб, стоявших за нами в очереди на посадку — тех, чей самолет улетел на родину, не взяв на борт отставших. Но хуле там, когда в твоем организме вместо крови одни градусы, можно и мертвеца заставить сделать все, что ты хочешь. А если эти градусы умножить на 16 человек? Можно реку вспять повернуть, не только самолет. После получасовых препирательств с египтянами самолет развернулся и полетел обратно за нами. Можете представить себе ощущения людей, летевших в этом самолете, который взлетел, пролетел уже час, их уже начали кормить, и тут им пришлось возвращаться? Я могу. Вдобавок ко всем прелестям, мы еще и сидели в самом конце самолета, так что проходить, а точнее, практически проползать (ввиду увеличившегося за время решения проблемы содержания алкоголя в крови) на свои места нам пришлось под ненавидящими взглядами остальных пассажиров.

Более-менее спокойно долетев, прямо из аэропорта я двинулась в бар.

Беркович на месте не было, что странно, зато был праздник хеллоуин. Девять “B-52”, костюм ангела в крови, хеллоуин в «Гауди», еще алкоголь, и еще, и закончился вечер тем, что, встав на приступку грузовика, я каталась по Тверской туда-обратно в костюме ангела с крыльями, размахивая волшебной палочкой.

В общем, отдохнула, загорела, посвежела и к последующим событиям подготовилась основательно.

С Беркович мы встретились на следующий день в офисе. Я отпивалась яблочным фрешем и пыталась сделать бодрый вид. Впрочем, Таня выглядела не лучше.

— Алиса твоя — конченная воровка, сука и тварь, уволить ее срочно!

— Хорошо, Тань, я и сама давно об этом думаю, у меня к Вам знаете какой вопрос, тут Саня Железников бар закрыть хочет на свой день рождения, и у Лены Нелидовой тоже 14-го ноября, и тоже вроде бы как надо закрыть, как лучше поступить, мы ж не закрываемся…

— У Нелидоса? День Рождения? Нелидос пиздатая — ей отказывать нельзя. А Железников кто такой?

— А, ну Саня Железников, Железо, красивый такой, высокий блондин, да Вы его знаете, все время к нам ходит. Он с Листом еще все время, продвигает его.

— Красивый, говоришь? Друг твой? Ну ты ж все знаешь, рыжая, чего ты мне мозг ебешь? Все равно сделаешь так, как уже сама себе все решила. Нелидоса надо уважить — я ее люблю! Вижу, отдохнула ты не слабо, кстати — вся рожа опухшая. Меня тут твоя Алиса чуть со свету не сжила, все деньги спиздила, я ее знаю! Ты проверь, проверь, она точно все подспиздила, пока тебя тут не было.

— Да, Тань, проверю.

— Выпьем?

— Угу…

— Вот, пока ты там отдыхала, я свою печень, между прочим, тут в жертву приносила. Пойдем, пусть нальют нам эти ироды, бармены твои, не любят они меня. Скажи, чтоб лили нормально, совсем тут расслабились, суки.

День рождения Железо удался на славу. Было все, и даже больше. Лист, как всегда, был красивый, манерный и очень волшебный. Железо и все его гости, впрочем, тоже. Во всех смыслах волшебные. Таня не отставала — она явно собралась уйти в астрал. Леры не было. Витя давно уже не появлялся.

Таня после этого вечера пропала из поля зрения и напоминала о себе только по утрам стандартными телефонными звонками в бар с извечным вопросом:

— Как у вас дела, пиздодельцы?

До дня рождения Нелидовой я ее видела только пару раз, когда она нарисовывалась в баре вечером в невменяемом состоянии либо с Мишей Ефремовым, либо с кем-то еще в таком же жутком состоянии, как и она, и, повопив немного о том, какие мы все ублюдки, лохи и гандоны, не умеющие ничего, построив нас в шеренгу и вынеся весь мозг, она удалялась в неизвестном направлении усугублять свое и без того алкогольно-бодро-незнамо-какое веселье.

Я рулила обычными барными вопросами, накопившимися за время моего отдыха, да и вообще, стандартные проблемы, возникающие по ходу дела. Отсутствие Тани, любящей вмешиваться во все подряд со своим мнением, мне было только на руку.

Она появилась 14 ноября днем, когда мы вовсю готовились к дню рождения Лены. Я была вся в заботах и не обратила внимания, в каком она состоянии. Ну бухая. Ну удолбанная. Ну чрезмерно не в себе. Ну и что. Я привыкла к ней. Я любила ее. Любила, уважала, знала, как с ней обращаться, не обращала внимания на ее вопли и пропускала все ненужное мимо ушей.

У нее был очередной приступ мании, что все вокруг воры и пидарасы. Как правило, я умела успокаивать ее насчет барменов и персонала, но на это у нее всегда была святая жертва — архитектор Сережа, которого она ненавидела всей душой, считала отпетым негодяем и прожженной сволочью, который обобрал ее до нитки. Он, и только он, не давал ей спокойно жить и существовать.

На день рождения Нелидоса нам привезли такое количество халявного алкоголя, что даже я, привыкшая ко всему, слегка поперхнулась.

Беркович ходила, вопила и кричала, что сегодня все должно быть по высшему разряду, что мы, полупидоры, конечно, с этим не справимся, но хотя бы должны попробовать. Часов в семь вечера она уволила Артурчика. Точнее, не уволила, а как обычно, она стояла, маленькая и буйная, перед ним и, задрав голову, верещала ему в лицо, что он конченный гандон и если он сейчас же, хлопая своими большими телячьими глазами, ей не улыбнется, как должны улыбаться все настоящие мачо, то он должен немедленно идти на хуй. Артурчик так же спокойно, устало и невозмутимо развернулся, собрал свои вещи и молча ушел. Таня не заметила.

Она закрылась в офисе, досаждая кому-то телефонными звонками, я бегала кругалями, пытаясь решить сразу все, что навалилось, и следующее, что я помню, — это Сережа, по каким-то причинам зашедший в офис, и летящая в него огромная кадка с деревом, запущенная Таней в сопровождении ора:

— Обокрал, конченный пидарас! Обокрал, сука мерзкая! Обокрал, и не стыдно тебе, ублюдок мерзкий, и пшел вон, тварь поганая, чтоб не видели тебя глаза мои!

Сережа, с присущим ему меланхоличным спокойствием, отскочил от дерева и от разбившегося прямо в сантиметре от него огромного горшка, и попытался успокоить ее. Но, почуяв, чем пахнет, я схватила его за руку и буквально силой вытащила из офиса за дверь, попросив не обращать на нее внимания и, если возможно, уехать куда-нибудь или скрыться от нее на веранде, от греха подальше.

Я все еще не придавала значения ее недельному запою и прочим радостям.

Нелидова приехала нереально красивая с вечно мрачным Оганезовым (интересно, кто-нибудь видел, как он улыбается? Я — ни разу) и с кучей очень важных людей, которые пришли поздравить ее с праздником. Справочник «Кто есть кто в России» был, можно сказать, представлен во плоти почти в полном составе, пришли все, кто мог и не мог, все пришли.

Я металась туда и сюда и как-то не отслеживала передвижения и возлияния (или вознюхивания?) Беркович.

Первый звоночек тревоги прозвенел, когда Таня схватила микрофон и начала вещать…

— Ну что, суки? Что вы сюда приперлись, ублюдочные рожи? Кто, бля, Ленку поздравлять будет? А ну-ка быстро, импотенты, взяли микрофон и сказали пару добрых слов, козлы, в ее адрес! Че, бля, стоите и молчите?

Кто-то из барменов ринулся за мной вниз в офис, чтобы я повлияла на Беркович и отобрала микрофон. Лена и гости пока еще улыбались — все знали безумство Тани и еще не понимали, что происходит.

Я подлетела слишком поздно. Сказано было уже слишком много, улыбки стали походить на гримасы, но мне каким-то чудом удалось заманить Таню вниз.

Я заманила ее, к сожалению, неправильно — бухнуть со мной водки с квасом было верным средством, но в данной ситуасьен трагичным. Я оставила ее в офисе с кем-то и этот кто-то, конечно же, дружил с первым номером и подружил с ним Таню.

Через 10 минут, пока я где-то бегала, Беркович вырубила музыку и заорала:

— А теперь, бля, — подарок для Лены — и не ебет! Так, бармены, нахуйбля! Все за мной!

Бармены, не видя меня в качестве спасения, естественно, подчинились ее приказу.

Все ушли за ней вниз к туалетам.

Народ в баре нервно замер в ожидании, но кто-то из них был, собственно, у самих туалетов.

Беркович краем глаза обнаружила меня, и на ее лице появилась торжествующая улыбка.

«Ну все, пиздец», — подумала я.

— Тань, может, не надо?

— Надо, бля! Не ебет! Сказала надо, значит надо! Построились, значит, все, бля, в шеренгу, и дружненько так, ща заиграет правильная музыка, и вы все, бля, дружно танцуя, выходите по лестнице в бар, встаете на стойку и танцуете стриптиз! Все! И не ебет! Не ебет, я сказала!

«Ептваюмать!» — подумала я.

Видя состояние Беркович, я поняла, что не отвертеться.

Глазами показала стоящим с несчастным видам барменам — придется…

Тишина в баре, нарушаемая только негромким говором гостей, пытающихся угадать, что это за сюрприз подготовила Таня…

Неожиданно грянувшая песня Глюкозы «Невеста».

Вопль Тани:

— Пошли, суки!!!

Округлившиеся глаза барменов.

Таня, танцующая джигу-джигу и создающая настрой на то, что все в ритме песни Глюкозы сейчас поднимутся наверх.

Я, мило улыбающаяся, показывающая барменам — не ебет так не ебет, придется идти и танцевать так же, как Таня, иначе пиздец, сами видите…

И случайно вставший на лестнице олигарх, преградивший Беркович путь, не будем называть его имя, который тут же узнал от Татьяны всю свою подноготную, был обложен трехэтажным матом и опущен ниже плинтуса…

Я посинела.

Да какой там посинела, я обосралась так, что, переборов свое уважение и свой страх перед Таней, я схватила ее за руку и, ничего не говоря, упираясь ногами и вопя так, что перекрывала ее трехэтажный мат, утащила ее в офис, надеясь, что мои умные и все понимающие бармены прочитают мои мысли и притащат водку и квас. Бутылка Грей Гус и квас появились буквально через две секунды после того, как я втащила упирающуюся Беркович в офис. У меня гениальные бармены. Через 10 секунд появился кто-то, кто любит поговорить, разогнавшись парой дорог в офисе. Как хорошо, что этот кто-то был давно знаком с Таней. Очень внимательно и убедительно глядя этому кто-то в глаза, я попросила его проследить за ней и заговорить ее так надолго, как только возможно. Я очень надеялась, что поможет. Помогло.

День рождения прошел в дальнейшем отлично. Таня «разговаривала» и пила в офисе, потом исчезла куда-то часов в пять утра, чтобы вернуться к восьми.

Я считала кассу и воспринимала ее однотонное бормотание на заднем фоне как неизбежное дополнение.

Я все еще не придавала значения произошедшему, списывая это на ее очередной недельный запой. Да я и сама была не очень трезва, если честно.

Я уехала домой спать и вернулась в бар к двум часам дня, как обычно, снять кассу.

Таня была в офисе.

Я не обратила внимания, сняла кассу и занялась своими рабочими делами.

А зря.

Возможно, я могла что-нибудь изменить, но я слишком привыкла к безумию Беркович, чтобы приглядываться к нюансам ее настроения и состояния.

Я просидела с ней в офисе вдвоем сутки.

Я уговаривала ее, успокаивала, нянчилась с ней, гладила по голове, плакала вместе с ней, кричала на нее, чуть ли не дралась, отвечала на звонки по ее телефону, уговаривая всех звонивших приехать и забрать ее домой поспать, увольнялась, отбирала мобильный, когда она звонила и говорила невменяемые вещи, просила помощи у всех, кто звонил и думал, что это тоже очередной психоз Беркович, объясняла, что ей действительно нужна помощь близких, понимала, что с Таней все плохо, не давала самой Тане этого понять, надеялась на лучшее…

Я не пускала никого в эту комнату, забирая еду и напитки через полуоткрытую дверь, чтобы никто, кроме меня, не увидел того, что происходило на моих глазах.

Вечером следующего дня приехали Витя с Лерой. Они забрали Таню — все еще такую же невменяемую, уже очень уставшую, но все так же продолжающую бушевать.

Я, грустно проводив их и понимая, что не справилась, уехала домой спать.

На следующий день узнала, что Таня в дурке.

Мне рассказывали, что еще она выдала и почему ее отправили в дурку, но мне было все равно — я слишком устала. Мне было ее жаль, мне было жаль, что никто из ее друзей не воспринял всерьез мои слова, что ей срочно необходима помощь, что ей просто нужно, чтобы кто-нибудь отвез ее домой и проследил, чтобы она легла спать. Но как вышло, так вышло…

Таня отправилась в «Кащенко», Витя поручил мне бар, пока нет Тани, под надзором Леры. Я писала Беркович письма в больницу о том, как я люблю ее, чтоб хоть как-то поддержать. Но какое-то чувство безысходности и усталости навалилось на меня в те дни, и я вычеркнула все это из своего сознания и продолжила дальше тупо решать рабочие насущные вопросы, не задумываясь о том, кто прав, а кто виноват.

Уже сильно потом, по прошествии нескольких лет, я поняла, что тогда произошло и почему именно я была рядом с Таней в те минуты.

Так или иначе, я в любом случае сталкиваюсь с наркотиками. В моей среде от них никуда не денешься. Они давно не вызывают у меня ни отвращения, ни пиетета, я абсолютно равнодушна и к ним, и к людям, которые их употребляют. Это их выбор, не мне на него влиять, я понимаю это лучше, чем кто-либо.

Чаще всего я даже не придаю этому никакого значения — кто-то бухает, кто-то курит траву, ест психоделики, нюхает кокаин. Какая, в принципе, разница, каким образом люди от себя сбегают. Кто-то даже в этом бегстве находит нечто важное для себя.

Вопрос не в наркотиках, а в причине. Для кого-то спорт наркотик, для кого-то — секс. Работа, шоколад, большая скорость, любовь, кино, музыка, семечки в конце концов. Все что угодно, что вызывает удовольствие, изменяет сознание и чревато привыканием. Я вообще тихо молчу про религию.

Именно поэтому я совсем не обращала внимание на Танины состояния, не осуждала ее и уж точно не следила, что и сколько она употребляет и пьет. Мне было все равно, я принимала ее такую, какая она есть.

Я просидела с ней, съехавшей с катушек, в офисе сутки, для того чтобы жизнь показала мне мою историю со стороны.

Она была такая же, как и я, — в вечном побеге от себя, в погоне за иллюзиями.

Она, так же как и я, дошла до дна, чтобы выбраться из болота. Ей нужно было это дно, чтобы от него оттолкнуться. От нее так же отвернулись все друзья, именно в тот момент, когда она больше всего в них нуждалась. Она осталась одна наедине со своими кошмарами, прошла сквозь них, но не сдалась, а закалилась. Очистилась. И восстала из пепла, как птица Феникс.

Я ее безмерно уважаю. Я часто встречаю ее сейчас, красивую, счастливую, очень изменившуюся, владелицу очередного мега-популярного бара, по-прежнему безбашенную, но гораздо более мудрую. Я не перестаю удивляться ее силе духа, упорству, воле к жизни и несгибаемому оптимизму. Иногда я вижу в ней саму себя. Это вторая самая главная женщина в моей жизни, после мамы. Она словно зеркало для меня, когда я забываюсь и мне кажется, что моего собственного опыта недостаточно, чтобы помнить — никогда не надо сдаваться. Жизнь сама все расставит на свои места. Нужно просто идти вперед, верить в себя.

Как только я про это забываю, я вспоминаю Таню:

— Вы меня многому научили, как работать, как общаться с людьми, как управлять ими, и несоизмеримо больше дали просто своим примером по жизни.

Глава 6

Бар продолжал жить своей жизнью, тем более сразу после приснопамятного праздника Нелидовой у нас намечался еще один — день рождения Димы Ашмана.

Сердце мое чуяло подвох с самых первых минут этого дня.

Сбор гостей был назначен на семь вечера, к трем часам пополудни все в баре было мной проверено, перепроверено, все гладко, прекрасно и подготовлено. Кто-то из очень предусмотрительных приглашенных гостей позвонил предварительно и предупредил о доставке торта.

Все хорошо, и я наконец-то смогла расслабиться.

Медленно и вальяжно приближался вечер.

В шесть позвонил курьер и сообщил, что торт доставлен.

В половине седьмого я решила посмотреть на этот торт размером метр на полтора, так как гость, его заказавший, говорил, что это нечто из ряда вон выходящее — специально для Димы на нем нарисована его фотография в полный рост.

Поднимаюсь из офиса наверх, спрашиваю у барменов:

— Торт мне покажите, говорят, он какой-то мега-мощный.

— Какой торт? — удивляются парни.

— Как какой торт? Ашмановский! — У меня внутри что-то екнуло, но довольные и расслабленные морды парней слегка успокаивали.

— Не видели мы никакого торта, может, Анча его куда убрала, спроси у нее, — отсылают меня бармены к менеджеру.

Иду к Анче.

— Ань, ты куда торт убрала?

— Никуда не убирала, я его даже не видела, — занятая чем-то Анька даже не обратила на меня особого внимания, ответив между делом.

— Ань, блин, позвонил курьер, сказал, что торт доставили, менеджер его принял и даже расписался, харош издеваться, и так нервы ни к черту! — начинаю нервничать я.

— Инч, клянусь, никакого торта не видела, может, это бармены приняли и издеваются?

Идем к барменам.

— Парни, бля, где торт?! — Видя их довольные рожи, я теряю терпение.

— Да не видели мы никакого торта!

— Ну как не видели, его доставили полчаса назад, давайте весь персонал поднимайте на уши и выясняйте, кто принял этот долбаный торт и куда его, блядь, засунули!

Через несколько минут выясняется, что никто в заведении, включая уборщиц, действительно, понятия не имеет ни о каком торте.

Звоню курьеру.

— Здрасти, — говорю — из бара «30/7» беспокоят, вы нам торт должны были доставить, где он?

— Как где? Давно у вас, я ж вам уже звонил, все доставил, менеджер принял, расписался.

— Я не знаю, какой у вас там менеджер принял этот торт, но наш не только менеджер, а вообще никто из присутствующих этот торт в глаза не видел, так что будьте любезны, хотелось бы увидеть его как можно скорее!

— Девушка, я вам клянусь, я привез вам этот торт!!

— Куда вы его привезли? У нас его нет!

— Как куда? По адресу Петровка, 30/7, зашел в бар и отдал!

И тут меня осеняет:

— А куда вы зашли, в какой именно бар?

— Как в какой? По адресу 30/7 по Петровке! — Курьер уже явно теряет терпение от этого идиотского разговора.

— А тут, знаете ли, несколько заведений по этому адресу, вы уточняли, в какое именно вы зашли? Именно в бар «30/7» или нет?

— Нет, зачем? В адресе написано: Петровка, 30/7, бар. Я просто зашел по адресу, увидел бар и отдал торт!

— Вы не в тот бар его отдали, дурень, уточнять надо, ё-мае!!! — В сердцах бросаю трубку и понимаю, что вот он, долгожданный пиздец, настал как миленький!

Иду по соседям.

Все, как и следовало ожидать, отнекиваются.

Нервы сдают окончательно.

Дохожу до «Грина».

— Здрасте, вам торт не доставляли?

— Доставляли.

— Большой такой, с Ашманом?

— Большой, с Ашманом.

— Уфф, — вздыхаю с облегчением. — Наконец-то я его нашла, это наш торт, отдавайте.

— Нет, не отдадим, это наш торт.

— Вы что, — говорю, — совсем охуели?

— Нет, мы совсем даже не охуели, нам курьер привез торт и сказал, что это от кого-то из наших гостей в подарок для другого нашего гостя на день рождения! Как мы его можем вам отдать?

— Так. Понятно. А день рождения-то у кого, знаете?

— Нет.

— Угу, а я знаю.

— Ну и у кого?

— У Димы, блин, Ашмана! У нас в баре. Сейчас начинается.

— Да мы знаем, что у вас в баре его праздновать будут! Об этом вся Москва знает! Тоже мне новость!

— А вас, так, между делом, случайно, не смутило, что на этом, вашем, так сказать, торте огромное фото этого самого Ашмана в полный рост?

— Ну, смутило, конечно, немного, но мы подумали, что ну мало ли, вдруг именинник его поклонник большой…

— Ага, блин, поклонник, еще какой… Нарцисс, епты. Короче, отдайте мне торт, наш он. Нет у меня времени. Его еще в бар отнести надо и спрятать, а гости уже собираются!

В общем, спасла я ашмановский торт. Лучше бы я этого не делала, ей-богу!

Ибо вечеринка удалась. Кто бы сомневался.

Когда все свои и много алкоголя, да еще выносят торт размером со слона с огромным фото именинника — что нужно сделать в этот самый ответственный и романтический момент?

Конечно же, пихнуть именинника так, чтобы он не просто упал, а рыбкой занырнул в торт!

А потом? Правильно! Начать швыряться этим тортом в окружающих!

В креме и бисквите было измазано все: лица, дорогие платья, шикарные костюмы, пол, потолок, диваны, стены. А кусочек, как раз со слегка поплывшим фото с частью глаза именинника, долго еще висел на фонаре…

Два дня мы отмывали этот злосчастный торт от всего, и еще долго на нем поскальзывались.

Бар тихо и мирно зажил своей жизнью.

Персонал благодаря — или вопреки? — Таниным стараниям превратился в единый живой организм. Среди нас воцарилось полное взаимопонимание и почти семейные отношения. Впрочем, это так и было — мы действительно стали одной большой семьей, а бар «30/7» стал нашим любимым общим домом. Мы там жили — в прямом и переносном смысле слова. После бурной ночи в пятницу половина персонала спала вповалку на диване в офисе потому, что домой уже не имело смысла ехать — последних гостей проводили в 9 утра, а на смену всем нужно было к пяти вечера — готовить бар к субботнему разврату, благо, у нас был душ, и у всех на работе хранилось все самое необходимое начиная от зубной щетки и заканчивая сменной одеждой.

Мы обожали своих гостей. Мы знали большинство из них если не по именам, то в лицо, помнили, что кто пьет, знали личные драмы, рассказанные тоскливым вечером под бутылочку чего-нибудь крепкого, тщательно оберегали их от неловких ситуаций, зная, у кого какая жена, какие любовницы и любовники, начальники и подчиненные, мы знали адреса, по которым их надо отправлять домой на такси в невменяемом состоянии, мы хранили их забытые вещи, телефоны и бумажники, мы совершенно искренне любили их всех и они отвечали нам тем же.

Не только мы, но и наши гости стали называть бар своим вторым домом и все чаще и чаще начали заскакивать к нам просто так, между делом, на чашечку кофе, рюмочку виски, вечерний коктейль после работы и, конечно же, на обязательные, всеми любимые, наполненные людьми и переполненные эмоциями вечеринки по выходным.

Праздники мы устраивали что надо! Как-то сам собой сформировался устроивший всех музыкальный стиль, в шутку названный алкохаусом, диджеи быстро поняли, что часам к двум ночи публика настолько пьяна, что ей более дороги и милы старые хиты, нежели новомодные мелодии; девушки умудрялись танцевать не только на столах и на страшно неудобной для танцев барной стойке, но и использовать как стрип-шесты напольные фонари, когда-то стоявшие на станции метро «Площадь революции», кем-то забранные оттуда якобы на реставрацию и нашедшие свое пристанище по углам бара.

Алкоголь не просто лился рекой, он фонтанировал и разливался водопадом. Бармены не то, что покурить, с одиннадцати вечера до двух ночи пописать не могли сбегать. Менеджер, стоявший на кассе, временами напоминал зомби-математика, мгновенно производившего вычисления в уме и при этом помнящего, кому какую и сколько сдачи надо отдать и кто сколько еще из барменов должен. Сдачи, впрочем, не было практически никогда. Размен просто заканчивался через час, сколько бы мы предварительно не меняли. Я как-то ради интереса поменяла 50 000 на сотни и полтинники — они тоже закончились через час. Впрочем чаще всего никто из гостей особо не беспокоился — бармены всегда помнили, сколько кому сдачи должны, и если она была гораздо больше, чем можно оставить на чаевые (хотя на чай часто оставляли и такие суммы, что страшно подумать), недополученную сдачу просто засчитывали в счет следующего напитка. Многие просто не парились и покупали бутылками — на недопитых мы потом надписывали маркером имя владельца, и они верно дожидались своего часа до следующих выходных. Некоторым из гостей мы вообще давали прозвища по названию их любимого алкоголя (одним из таких, самым постоянным и одним из самых любимых стал Миха Матусалем, любитель пятнадцатилетнего матусалемского рома).

Благодаря Юре Марычеву, который букировал международных звезд-диджеев и устраивал для них гастроли, мы получили, практически по блату, возможность радовать наших посетителей иностранными артистами почти на халяву, так как основной гонорар им был уже оплачен теми клубами, куда летели играть приглашенные звезды, а у нас они отыгрывали свой сет в промежутках между рейсами или когда просто задерживались в Москве на пару дней потусоваться.

Я все больше и больше общалась с Ташем после смерти Ричи; объединенные одним горем, мы стали очень близки. Вскоре уже весь Камеди тоже стал постоянно тусоваться в баре. Тогда они еще не были известны широкой публике, но более-менее успешны среди тусовки, благодаря субботним стенд-апам в Манер кафе. Это даже стало традицией: по субботам, как только заканчивался Камеди клаб в Манере, все дружной толпой, и артисты, и их слушатели, большой тусовкой заваливались в бар, и веселье разгоралось с новой силой, не прекращаясь до утра.

Как-то шаг за шагом мы неожиданно очень сблизились с Пашей Волей. Между нами почти сразу установились такие сестринско-братские отношения, в которых взаимное уважение, интерес и необъяснимая нежность к друг другу не приправлены страстью. Мы оба, одновременно, не сговариваясь, приняли эти почти родственные чувства как данность, и нам даже в голову не приходило переступить за эту грань, хотя позже нам доводилось даже спать в одной постели, в совместных путешествиях или когда я ненадолго присоединялась к Камеди на гастролях.

Забавно, но наше знакомство и последующая нежная любовь начались… с банальной зажигалки.

Мы сидели с Ташем, и я попросила у проходившего мимо Воли зажигалку прикурить. Он мне дал зажигалку и официально представился. Я, недолго думая, тут же, не прикурив, вернула ему эту зажигалку и, внимательно глядя в глаза, сказала:

— Вообще-то, настоящий мужчина должен ухаживать за женщиной. И когда она просит у него прикурить, он должен не небрежно отдать ей зажигалку, а вежливо поджечь и поднести к сигарете. Это называется воспитание.

Воля смутился, дал мне прикурить, и я продолжила, улыбаясь:

— Ничего, если ты не возражаешь, я займусь твоим воспитанием в этом вопросе. Не так трудно стать настоящим джентльменом, если тебе время от времени напоминают правила игры.

На том и порешили. Каждый раз, когда он в ответ на мою просьбу по забывчивости мимоходом совал мне в руки зажигалку, я планомерно возвращала ее назад и, улыбаясь, ждала, пока он даст мне прикурить.

Насколько я знаю, он до сих пор дает девушкам прикурить совершенно благовоспитанно и на автопилоте.

У нас, у меня, у бара все было хорошо, нет, все было даже прекрасно. На носу был новый, 2005 год, Марычев нам обещал на новогоднюю вечеринку чуть ли не «Faithless», я, Таш, Воля, Мартин и еще пара друзей собирались сразу после встречи Нового года на Кубу.

Все было хорошо и спокойно.

Глава 7

За неделю перед Новым годом я вся измаялась, чего бы такого придумать на праздник необычного, чтобы всех поразить окончательно и бесповоротно. Когда, наконец, меня осенила гениальная и абсолютно бредовая идея, я чуть не сломала голову над тем, как бы ее так удачно преподнести Вите, чтобы он ее одобрил.

Долго подгадывала момент, но в результате подловила его в благостном расположении духа. Я подкралась к столику, за которым он сидел (знаете, так бочком-бочком, всем видом демонстрируя благонамеренность), встала тихо в уголочке и, сложив ручки, как нашкодившая школьница, стала скромно ждать, когда же он заметит мое присутствие. Я рассчитывала, что он не сможет игнорировать такой явный посыл о том, что мне от него чего-то очень надо и что, скорее всего, я уже точно решила, что это нужное я у него выкружу всеми доступными способами.

Витя посыл заметил, оценил по достоинству и, улыбаясь, спросил:

— Чего тебе? Что-то важное?

— А давайте… — у меня перехватило дыхание, а потом я выпалила идею залпом, почти скороговоркой, практически не сомневаясь, что меня тут же, без разговоров пошлют прямехонько так на три буквы в известную сторону. — А давайте на Новый год сделаем прямо из нашего окна горку на бульвары! Зальем ее, чтобы она заледенела, и все гости, когда напьются, будут, как в детстве, кататься с горки! А еще весь алкоголь — бесплатно! А еще мы можем фейерверков купить много и поджечь их на бульварах, и будет очень красиво и очень классно! Ну правда, давайте так сделаем!

Я очень надеялась, что Витя заметит только нестрашную фразу про фейерверки, скажет «да», а там я как-нибудь закошу под дурочку и скажу, что, ой, я вас не так поняла, думала, что Вы и про горку тоже, и про алкоголь… Ну отмажусь как-нибудь, в общем.

— Горку? Прямо из окна? На бульвары? Алкоголь бесплатно? Ты что, ебанулась?

Бляяя… Не прокатило.

— Ну… Ну да, ебанулась, а что в этом такого?

— А вообще… Охуенная идея, кстати, с этой горкой. Ну да. А что? Вот прямо из этого окна, из центрального, тут ступенечки сделаем. А оттуда прямо на бульвары, как раз метра три высота — охуительная горка получится! Скажи Саше-строителю, чтоб подумал, как ее обезопасить, и начинайте строить. И фейерверков купите побольше, чтоб как раз в полночь зажечь — круто будет. Можно даже салют небольшой устроить. Супер. Так и делайте! А вот с бесплатным алкоголем — перебор!

— Нет, не перебор, — вы послушайте сначала! — Все клубы, все-все, заранее начинают продавать за бешеные бабки билеты и столы на Новый год, а мы, наоборот, сделаем рекламу, что вот мы мол самые лучшие и всех так любим, что зовем к себе в гости на Новый год и все за счет заведения! Вы представляете, сколько к нам народу придет?! А попадос на самом-то деле — никакой! Алкашку мы со спонсоров получим фри-продуктом, ну потратим сколько-нибудь на безалкогольную халяву и на старый добрый оливье и винегрет, зато представляете, как людям приятно будет! Они все весело и быстро нажрутся, начнут всем звонить, крича, как тут круто и весело — приезжайте; а мы с двух ночи платный бар сделаем! Типа с 23-х до 2-х все бесплатно, раз уж Новый год, а потом — за деньги! Да все отобьется в десятки раз, а мы еще и любимцами станем!!!

Витя задумался.

— Идея, конечно, скотская, но интересная. Узнавай у спонсоров насчет фри-продукта, и если они дадут, то ОК, я согласен. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я, выпучив глаза и сама не своя от неожиданной удачи, практически сбежала с места преступления, не веря своему счастью, пока Витя не передумал.

Саша-строитель, конечно, обалдел от такой просьбы, но горку они нам забабахали мегакрутую. Настолько крутую, что до сих пор о ней легенды ходят.

Таш с Волей, после того как я им плотно присела на уши, написали дико смешной текст пригласительного, который, правда, Витя запорол, как уничижающий другие заведения (фраза «всесезонные алчные монстры наживаются на светлом празднике детства» особенно его повеселила), и, разослав его втайне только по своим, мы стали составлять списки желающих встретить Новый год в нашей чудной компании совершенно бесплатно. Желающих набралось неприлично много. Впрочем, и удивленные такой концепцией алкогольные спонсоры предоставили фри-продукт в таком количестве, что я даже струхнула.

Итак, 31 декабря 2004 года, в 23:00, в баре собралась бурная и дико нарядная, разношерстная, но тем не менее очень богемная компания, готовая оставить свою печень в старом году и разрушить то, что от нее осталось, в следующем.

Воля, в свежеприкупленном бархатном пиджаке, был невыразимо гламурен и веселил народ под шампанское смешными тостами.

Вечно мнительный Таш, измученный беготней по магазинам в последний момент в поисках подарков, изводил меня вопросами, точно ли эти подарки то, что нужно, или все-таки это какой-то шлак.

Камеди и все наши постоянные гости были в полном составе, но главный сюрприз мы еще держали втайне, оставив двери на веранду закрытыми до наступления 12:00. И вот наконец Владимир Владимирович сказал нам напутственные слова на следующий год. О да, это наша самая любимая, великая и не совсем понятная традиция: во всех клубах в новогоднюю полночь включать обращение президента, плавно переходящее в бой курантов, брызги шампанского и беспорядочное веселье! На волне всех этих приподнятых эмоций я с невыразимым пафосом открываю двери на веранду и со словами:

— А вот теперь — наш главный подарок! — хватаю один из заботливо прикупленных «поджопников» и с диким визгом скатываюсь по заледеневшей горке прямо из окна на бульвары под громкие хлопки и взрывы фейерверков.

Что тут началось!

Дамы в вечерних платьях (Готье, Габбана, Армани и прочие гуччи), на высоченных шпильках, кавалеры во фраках и дорогих костюмах, мальчики в нарядном и девочки в очень нарядном, все, визжа, хохоча и не жалея себя, бросились кататься с горки. Кто-то бегал прямо босиком по снегу с бульвара в бар; кто-то наперевес с бокалами и бутылками, отталкивая друг друга, поодиночке и паровозиком, на наших пластиковых «поджопниках» или просто на где-то найденных картонках, забыв про имидж, возраст, количество надетых украшений и, уж конечно, не считая количество выпитого, все, как в детстве, беззаботно катались с этой горки, устраивая конкурсы, кто дальше всех уедет на бульвар.

К часу ночи бар был битком, а гости все съезжались. К двум и бар, и горка больше походили на игру в «Царя горы», чем на алкогольно-гламурное заведение с неожиданным аттракционом.

В два мы закрыли халявный бар и начали продавать алкоголь. Мне кажется, никто этого даже не заметил. К шести утра наша выручка уже перекрывала все мыслимые и немыслимые рекорды, а народу становилось все больше и больше, хотя, казалось бы, куда он еще мог вместиться? Было ощущение, что бар стал резиновый.

Рядом с горкой в сугробах уже валялись абсолютно счастливые полутрупы, требующие, чтобы официанты несли им выпить «сюда и срочно». Сама горка тем временем продолжала оставаться главным событием ночи, и даже милиционеры, приехавшие по вызову соседей, ошарашенные таким экстремальным и неожиданным развлечением, выпив с нами за праздник и плюнув на должностные обязанности, тоже присоединились к безумным массовым катаниям из окна на бульвар.

К полудню часть выживших все еще бухала шампанское по углам, из последних сил порываясь еще разок скатиться с горки. Остальные же, у кого не хватило сил прошептать свой адрес таксистам, мирно спали на креслах, заботливо укрытые пледами. Рядом с ними на столах были заботливо поставлены стаканы с водой и похмельным чаем на случай внезапного тяжелого пробуждения.

Вечеринка удалась.

Наша выручка за бесплатный Новый год побила все доходы заведений Москвы, даже тех, которые брали за стол от 1000 у.е. за вечер.

Витя, вернувшись с отдыха и услышав отзывы о произошедшем, просто молча пожал мне руку. Впрочем, мне этого было более чем достаточно.

Глава 8

Второго января Воля, Таш, старый добрый верный Мартин, я, а также широко известный в узких кругах Тото Дарч и Володенька, близкий друг Паши еще по Пензе, вылетели на Кубу. Пятеро мужиков, ищущих на жопу приключений, и одна стойкая пионервожатая.

Я, конечно, подозревала, что эта давно запланированная приятная поездка на родину Че Гевары окажется слегка экстремальной, но даже не предполагала — насколько. Начиналось все благопристойно. Зарабатывать более-менее нормально все начали недавно, так что это путешествие на другой конец Земного шара для всех было первым. Мы планировали отпуск, как все приличные люди, — два дня в Гаване, остановиться в любимой гостинице Аль Капоне, и семь дней в лучшем отеле Варадеро, на белоснежном берегу Атлантического океана, отдохнуть от московской суеты. В общей сложности день мы теряли в полетах с пересадками через Мадрид. Турагентство, через которое мы летели, было давно уже в доску свое. Лариса и Алик, его владельцы, клятвенно побожились, что все у нас проверено-перепроверено, и мы можем не волноваться, а если что — звонить в любое время, но что-то все равно свербило мою душу, какое-то беспокойство или неясное предчувствие беды.

В полной уверенности, что второго января все будут в ауте и просрут самолет, я взяла на себя роль самой ответственной и честно придерживалась ее почти до самого конца поездки. Зато, когда я все-таки сорвалась и пустилась во все тяжкие, то переплюнула всех этих пятерых оболтусов вместе взятых.

С Таша, Воли и Мартина я вытребовала паспорта с билетами заранее, еще до Нового года. Тото побожился, что не забудет. Володенька был для меня неизвестным персонажем и особенно на тот момент не волновал. Позвонив каждому раз по двадцать и удостоверившись, что все едут в аэропорт, я, конечно, была готова увидеть вечером второго января нетрезвых личностей, но то, что предстало перед моими глазами, превзошло все ожидания.

Еще больше эта картина потрясла экипаж самолета Москва-Мадрид, хотя бы, просто, потому, что мы были единственными пассажирами на борту в этом рейсе. Примерно через час после взлета Мартин уже вовсю бухал со стюардессами, а Воля с Ташем проходили курс молодого пилота в кабине летчиков. Тото тихо и благопристойно спал. Володенька метался между стюардессами и возможностью порулить воздушным судном. Я злобно бухала в одиночестве потому, что меня не брали ни в одну из компаний по причине половой принадлежности. Вскоре я, посапывая, присоединилась к сонному царству Тото. В итоге, после приземления, только мы двое были во вменяемом состоянии, остальные же четверо представляли собой нечто среднее между дегенерирующими орангутангами и протухшим мороженым. Мартин полз из самолета на карачках, стюардессы плакали и записывали ему свои телефоны фломастером прямо на лысине, капитан самолета братался с остальными пацанами, так же, еле держась на ногах, как и они, и клятвенно обещал уважать и помнить их вечно.

Кое-как оттранспортировав всю эту полуживую массу до транзитной зоны, мы пошли выяснять, что там с нашим стыковочным рейсом. С ним все было нормально, вылетал по расписанию через три часа в Гавану, и, технично перенеся тела наконец-то заснувших спутников поближе к нужному выходу на посадку, мы с Тото коротали время за разговорами. Между делом мы развлекались невинной детской забавой — придавали бесчувственным и безвольным телам наших спутников самые различные нелепые позы и фотографировали плоды своих усилий на память. Окружающие, от нечего делать, с интересом наблюдали творческий процесс и хохотали до слез. Наконец объявили посадку.

Растолкав жертв алкоголя, я пошла в очередь к самолету. Жертвы тем временем, воспользовавшись отсутствием старшей по отряду, решили опохмелиться, соблазнив вдобавок еще и Тото. И тут — сюрприз! — несмотря на огромную толпу людей с посадочными талонами, нам сообщают, что самолет на Гавану переполнен, но это не страшно, через несколько часов полетит следующий, и вы сможете улететь на нем. Типа извините, попутали, но ща все исправим, всего-то еще пару часов подождать, в общем, граждане пассажиры, не ссать, как-нибудь, но отправим вас на Кубу. Толпа заволновалась, зашумела, пошли разбираться, но всех быстро успокоили и уверили, что самолет уже готовят, что все хорошо и что точно-точно всех отправят и никаких накладок больше не возникнет.

Мои же полуобморочные подопечные не заметили ничего, ни нескольких часов дополнительного ожидания вылета, ни погрузки в самолет, ни трехчасового воздушного шторма над Атлантикой. Зато к моменту высадки в Гаване они были свежие, бодрые и вменяемые, хоть и немного помятые после сна в неудобных позах. Прилетели мы вечером и, заселившись в отель, нафотографировавшись около номера Аль Капоне, решили сделать вылазку в город, людей посмотреть, себя показать, ну, и, вообще, начать ассимилироваться с местным населением путем межполовых контактов с доступными женщинами. Вполне себе нормальный туристический вечер. Как, впрочем, и последующие два дня в Гаване, которые, что удивительно, мы провели как самые обыкновенные туристы, оглядывая город, достопримечательности и ничем не выделяясь из общей массы иностранцев. Мы, даже, чинно сходили на какие-то местные вечеринки, где не устроили никакого дебоша или скандала. Успокоившись, я решила, что все мои волнения напрасны, и мы двинулись на отдых в Варадеро.

Варадеро оказался турецкой туристической байдой на берегу Атлантического океана. Данный факт, вкупе с оллинклюзив ромом, вполне ожидаемо повлиял на умонастроения и психику моих сотоварищей. Проведя день на пляже, мы засобирались обратно в Гавану, решив снять машину и, оставив весь багаж в отеле (благо, он все равно оплачен до самого вылета), налегке попутешествовать по острову свободы, пробуя на вкус его настоящую жизнь.

Выезд был назначен на полдень следующего дня. Поскольку мест в арендованной Киа Спортаж было всего пять, а пассажиров — шестеро, на камень-ножницы-бумага кинули, кто поедет в багажнике. Мартину, как обычно, не повезло. Впрочем, Мартину вообще не везло всю поездку, так как его желудок напрочь отказался воспринимать местные реалии и время он проводил в основном в туалетах.

Доехав до Гаваны, мы, первым делом, нашли самый стремный криминальный, но очень красивый район, весь в старых колониальных полуразрушенных домах, с аутентичными дедушками, сидящими весь день в местных кафе, распивая ром и играя в карты. Ассимилироваться, так ассимилироваться, решили мы и сняли в этом районе такую же полуразрушенную, стремную, но чистенькую и очень колоритную квартиру.

Чувствуя себя практически местными жителями, мы отправились гулять по городу.

Первым делом освоили чайнатаун и старый город — видимо, включилась врожденная чуйка на злачные места. Кокаин предлагали на каждом углу, но мы не велись, у нас были «свои варианты». Чуть ли не в первый день у нас появился друг по имени Флауэр (имя Цветочек он выбрал себе сам в сознательном возрасте) — рэгги-пацифист, отсидевший в тюрьме за нежелание идти в армию, сразу проникшийся к нам доверием и показавший отдельным бесстрашным персонажам самые темные закоулки, подворотни, квартиры-притоны и прочую заманчивую экзотику. Довольно быстро выяснив все самые дорогие места по покупке известки и петрушки и встретив Флауэра, часть нашей компании успокоилась и на манящие зазывные предложения больше не реагировала. Однако, как выразился Воля, на Кубе остро стояла не только проблема кокаина, но еще и сифилиса — тела предлагали тоже на каждом углу и тоже во всех вариантах. То, что литр рома стоит два доллара, уже воспринималось как данность и дополнительный бонус ко всем прочим радостям жизни. Недаром где-то именно в этих местах осел Хэмингуэй — его мотивы были абсолютно понятны.

Я же, как пионервожатая, выступала не только переводчиком, но и корректировщиком, смазанного различными видами кубинских радостей, восприятия своих друзей, оценивая красоту девушек, желающих присоединиться на один вечер к шикарной мужской компании. Девушек было много на любой вкус и кошелек, выбирай — не хочу. Корректировать выбор приходилось часто. Один-единственный раз мы все вместе сошлись во мнении что да, это она — Богиня! — и именно в этот раз нам не повезло.

Увидев эту неземную красоту, самый страстный наш мужчина побежал договариваться.

— Ампосебле, — грустно качая головой, отвечают ему.

— Как ампосебле? — не понял поклонник, а если столько денег?

— Но, ампосебле, — она была непреклонна.

Сумма увеличилась вдвое. Нет. Ампосебле. Втрое. Нет. Вчетверо. Нет. Дошло до 200 долларов — немыслимая цена. Девушка чуть не плачет, ее товарки завидуют, крутят телами, чуть не бросаются на нас, глаза горят, мы в непонятках. Решаем, может, не верит, что ей столько заплатят. Достаем деньги, показываем.

— Ноу!!! Ампосебле! — казалось, она сейчас разрыдается.

— Ну почему? Почему ампосебле? — ее поклонник сам был близок к отчаянным слезам.

Тут сзади к нам тихо так подходит дряхлая старушка и, отозвав в сторону, шепчет:

— Медикал ампосебле. — И тут до меня доходит — месячные у нее!

Так и не сложилось их совместное счастье.

Медикал, блин, ампосебле.

Наши дни в Гаване сложились в один прекрасный веселый фейерверк неожиданностей, расслабленности, свободы и яркой радости. Мы обследовали все закоулки города и, даже, нашли дом Лаки Лучиано; мы бухали в забытых богом задрипанных кафе, танцевали сальсу с местными бандитами и проститутками; меняли проколотое колесо машины прямо на центральной площади города, окруженные зеваками и желающими помочь очень понятным советом на чистом испанском; смеялись над презервативами, которые продаются в упаковке вместе с вкладышем с рассказом про Че Гевару, Фиделя Кастро и листовкой о правильном пути компартии; выгнали как-то раз диджея из-за вертушек на дискотеке и поставили играть Тото нашу музыку; попали в сильной шторм на набережной, когда волны, перекатывающиеся через мол, были такой высоты, что чуть не сбивали проезжающие по прилегающей дороге машины; слушали нереально красивое пение менестреля в кафе на кафедральной площади и влюбились в этот город раз и навсегда.

Но было пора собираться в обратный путь. Сначала — в Варадеро за вещами, а потом — в январскую промозглую и суетную Москву.

Гавана не только подарила нам чудесный отдых, она еще и сотворила настоящее чудо, сломав последние преграды в моей дружбе с Ташем.

Мы сидели в Чайнатауне, в самом задрипанном кафе, с исписанными маркером стенами (в основном надписями в стиле «здесь был Вася» на всех языках мира), пили несчетное количество мохито, смеялись друг над другом, особенно над страдающим от несварения Мартином, Воля подтрунивал над моим мрачным выражением лица, а Таш ласково меня защищал, объясняя, что я — тундра, отмороженная и другого от меня ждать сложно.

Я лениво отшучивалась, думая о своем, краем уха слушала разговоры за соседними столами, цедила очередной мохито, и, как говорится, ничто не предвещало драмы.

Возможно, спусковым крючком стало какое-то случайно кем-то сказанное слово. Или взгляд мой наткнулся на что-то, что задело какие-то струны у меня в душе. Или, вообще, просто, пришло время для этих слов и слез.

Меня прорвало. Я резко повернулась к Ташу и неожиданно даже для самой себя начала говорить. Тихо, быстро, жестко, не давая ему вставить ни единого слова. Я высказала ему все. Все, что все эти месяцы кипело, варилось, бултыхалось у меня внутри, мучая меня и не поддаваясь осознанию.

Я говорила о том, как мне больно.

Как я считаю его виноватым.

О том, что я знаю, что он ни при чем, и не виню его. Да, вот так противоречиво и нелогично. Но все же.

О том, как я не знаю, как мне жить дальше.

Как мне страшно.

Как разрушен мой мир.

Как я не знаю, что думать и что мне делать. Что я его ненавижу за то, что он выжил, а мой Ричи — нет. Что понимаю, насколько ему тяжело вспоминать об этом. Что знаю, как он страдает и как бы хотел все изменить.

И, Таш, я простила тебя.

Точнее — нет, не простила, а не виню.

Слышишь меня? Понимаешь?

Я очень хочу тебя ненавидеть и обвинять, но я не могу, я знаю, тебе не менее больно, и ты винишь себя сам пострашнее, чем я.

Не вини. Я простила.

Так просто случилось. Понимаешь, Таш?

Так. Просто. Случилось.

Ты сидел рядом, он умер, ты выжил.

Я простила тебя за то, что умер он, а не ты.

Понимаешь, о чем я? Слышишь меня?

За столом все молчали. Я говорила. Мои слова не всегда отражали то, что именно я хотела сказать. Но все понимали, о чем я. Таш понимал. Я знала, что он слышит то, что мое сердце кричит, а не я.

Про то, как мы делим с ним одну боль на двоих.

По-разному, да. Но одну на двоих. По имени Ричи.

Жена и друг, сидевший в момент смерти с ним в машине.

Он понимал, что я пытаюсь ему объяснить.

Что я бы не выжила без Таша. Что для меня был вопрос жизни — ненавидеть его и обвинять, пусть глубоко внутри, порывами, но все же.

Таш это знал. И он так же внутренне, молча, соглашался с моими обвинениями, терпел их и еще сильнее винил себя сам. Мы, как никто, поддерживали друг друга в эти месяцы. Тем, что были близки, дружили, и эта любовь, с которой мы относились друг к другу, слово спасательный круг, не давала нам утонуть во мраке самообвинений и боли.

Я говорила долго и сбивчиво. Таш молчал, внимательно слушая и не глядя на меня. Мартин и Тото, склонив головы, пили мохито. Володенька пытался было перебить меня, чтобы разрядить обстановку, но Паша еле заметным взмахом руки остановил его.

Я выдохлась и замолчала. Слова кончились. Таш поднял голову и посмотрел на меня. Он не ждал ничего, просто я вдруг поняла, что именно ему сейчас нужно еще услышать.

— Прости меня тоже, пожалуйста, Таш…

— Ты понимаешь, что ты как кровная сестра мне? Я всегда буду рядом с тобой, слышишь, всегда!

Он обнял меня, и я разрыдалась.

Мартин, вытирая слезы, встал, обогнул стол и обнял меня с другой стороны.

— Ну что ж, я тоже тогда, — пробубнил Воля и, неудобно согнувшись над моим стулом, умудрился обнять всех троих, еще и целуя при этом в макушку то меня, то Таша, то Мартина.

От нелепости ситуации сквозь слезы меня начал пробирать смех.

Все еще всхлипывая, я, приоткрыв один глаз, оглядела лица окружавших меня мужчин, выражавших крайнюю степень сочувствия. Они выглядели настолько комично в этом задрипанном кафе в Чайнатауне Гаваны, за столом, заставленном стаканами — уже пустыми и еще не допитыми, — что я не выдержала и рассмеялась, вытирая, точнее сказать, размазывая по лицу сопли и слезы.

Володенька недоуменно уставился на меня, а Воля первым понял, в чем дело, и тоже впал в истерику от смеха. За ним засмеялся Таш, потом Мартин, Тото довольно улыбался, мы вытирали слезы, обнимались и клялись друг другу в вечной любви и поддержке. Этот момент породнил нас больше, чем сама смерть Ричи.

Мы наконец-то простили за нее друг друга.

Глава 9

— Тундра, привет. Слушай, ты же знаешь, что у нас скоро будет премия Night life awards? Короче, мы хотим вам дать «Лучшее открытие года». Десятка устроит? — телефонный звонок одного из старых знакомых поставил меня в тупик.

— Слушай, я такие решения не принимаю, но с Витей могу поговорить. Я перезвоню.

Витя, естественно, отказался:

— Если мы лучшее открытие года, а мы реально лучшее, то пусть нам просто так премию дают, никаких бабок мы им не заплатим!

Я перезваниваю и передаю Витины слова.

— Ясно. Может, пятерка? Для вас мы можем сделать скидку.

— Нет. Я даже не буду с Витей еще раз разговаривать.

— ОК. Тогда у вас есть единственный шанс. На mail.ru сейчас идет открытое голосование на лучшее заведение года по выбору людей, а не жюри, вы там тоже есть, но лидирует «Фабрик». Удачи! Если вдруг согласитесь на пятерку, дай знать.

Обуреваемая тщеславием и амбициями, я все-таки подкатила к Вите насчет пятерки. Конечно же, Витя жестко послал и меня, и пресловутое жюри во главе с моим знакомым.

Я практически поселилась на mail.ru, заглядывая на страницу с рейтингом по 100 раз в сутки. К сожалению, рейтинг действительно был максимально честным, и, даже обзвонив всех знакомых и попросив их проголосовать, мы не особенно подняли бар к вершине. За три дня до премии мы были на третьем месте. «Фабрик» по-прежнему лидировал. Отчаявшись, я сделала еще одну попытку подкатить к Вите, уж очень захотелось мне местечковой славы. Витя разорался так, что я прокляла все на свете и ушла плакать в офис, похоронив шикарно придуманную мечту: как я выйду за призом под вспышками фотокамер и произнесу уже подготовленную речь.

Чтобы не расстраиваться, на страницу с рейтингом смотреть зареклась.

Вечером, за день до премии, мне позвонил Миша Друян.

— Тундра, ты че, тыщу компьютерщиков посадила что ли?

— В смысле?

— В прямом, блин. Вы на первом месте. Обошли всех с таким отрывом, что у «Фабрик» с их вторым местом теперь 16 процентов голосов, а у вас 44. Готовь нарядное платье, завтра выйдешь на сцену получать свой приз! Или Витя будет получать? Предупреди заранее, на кого приглос выписывать.

Все еще в шоке, вопя от радости, я побежала к Вите сообщать неожиданную новость. Витя, плохо скрывая удовольствие, мягко пожурил меня:

— Вот видишь, я же говорил, что нам и так дадут!

И великодушно разрешил отправиться на церемонию вручения удовлетворять свое тщеславие и получить заветную рамочку на сцене Night life awards.

Я чуть ли не писалась от восторга.

Взяв с собой для поддержки друга и менеджера бара Оленя, нарядившись в официальные майки персонала «30/7», а вовсе не в платье (на моей майке, правда, крупными буквами было написано BIG BARBOSS), мы отправились в Гауди, где проходила церемония награждения, и моя подготовленная в мечтах, очень глупая, зато мегапафосная речь пригодилась.

С триумфом и практически фанфарами, звучащими в голове, мы вернулись с Оленем в бар, где Витя устроил безумною вечеринку только для своих с бесплатным алкоголем в честь красиво и честно заработанного титула «Лучшее заведение — 2004 по выбору людей — бар «30/7»».

Я была счастлива. Приехала Таня Беркович, недавно вышедшая из больницы, все признавались ей в любви, говорили торжественные речи, Гоша Куценко даже попытался спеть в ее честь какую-то песнь. Боря Спайдер играл сумасшедше красивую музыку, так непривычно звучавшую в заведении, где обычно играла алкогольная диско-хаус попса. Гаррисон бегал по барной стойке, пытаясь скинуть ногами вниз наши мегадорогие хрустальные пепельницы, я бегала сразу за ним, пытаясь эти пепельницы поймать, и в конце концов Витя тоже залез на барную стойку, а кульминацией вечера стало, когда он, танцуя, все-таки ебнулся вниз прямо на раковину с посудой, к счастью, вовремя пойманный барменами и громко смеясь от такого нелепого падения.

Бар стал официально признанным фаворитом всей Москвы.

Через пару недель, совершенно неожиданно, мне снова позвонил Миша Друян.

— Сидишь или стоишь?

— Работаю, епти. Только не говори, что вы нашли ужасные нарушения и премия недействительна! Мы никаких компьютерщиков никуда не сажали!

— Да успокойся ты, нормально все. Знаешь такую премию «Лавровый Лист»? Профессиональную премию рестораторов?

— Слышала. Если ты тоже, как некоторые, денег хочешь попросить, могу сразу сказать, что теперь уж точно Витя так пошлет, что мало не покажется!

Друян засмеялся:

— Нет, денег не попрошу. Вам ее уже присудили. В номинации «За нововведения в ресторанном бизнесе». В общем, 8 марта, в Балчуге, в 22:00, в красивых вечерних платьях или во фраках. Скажи, на чье имя выписать пригласительные. Впарили вы все-таки всей Москве эту безумную концепцию с баром! Молодцы! Вот за это и награждаем!

Я, если честно, не поверила. Несколько раз переспросив, не шутка ли это, и удостоверившись, что Миша говорит на полном серьезе, я отправилась к Лере потому, что Витя в очередной раз улетел. Я знала, что получать эту премию я не имела никакого права — идеи вообще были Лерины с Таней, а деньги Витины, так что я просто радовалась, что нас так достойно оценили, все-таки профессиональная премия! И это был действительно уважительный реверанс со стороны критиков и признанных рестораторов.

Однако Лера решила по-другому:

— Вы просто обязаны пойти с нами, Ина, и отказа я не приму. Я вижу очень много именно ваших заслуг в том, что нам дают эту премию. И самой меньшей моей благодарностью будет то, что вы получите эту премию наравне с нами. Я думаю, и Таня, и Виктор со мной согласятся.

Таня, конечно же, согласилась, Вите было, как обычно, все равно, а я впала в тихую истерику, поскольку вечернего платья у меня не было, и вообще все эти великосветские приемы для меня были в новинку.

Положение спасла как-то незаметно ставшая довольно близкой подругой Алена Ракша, одна из постоянных гостей бара, которая всегда была для меня образцом стиля и вкуса и моим тайным примером для подражания.

Выслушав по телефону стенания по вечному поводу «что надеть, чтоб в грязь лицом не ударить», она, отсмеявшись, притащила меня к себе домой и, перемерив на мое тщедушное тело весь свой гардероб, нарядила меня в коралловое платье от Версаче, выдала мех, бриллианты и согласилась быть мне моральной поддержкой на этом мероприятии. Я, честно говоря, внутри вся дрожала от ужаса — очень не хотелось лохануться среди всех этих поднебесных приглашенных, — понятно, что большинство из них тусуется у нас в баре, но там я вроде как у себя дома и вообще просто делаю им праздник, а тут вроде как я должна выступить на их уровне и вдобавок не опозорить Таню с Лерой, моих заоблачных богинь светской жизни.

В последний момент я все-таки струхнула и, когда начали объявлять нашу номинацию, зашептала Лере, что не пойду потому, что это их бар, и вообще, я — никто и не достойна. Лера, посмотрев на меня свысока своим обычным аристократическим взором, сообщила, что тогда ей придется потащить меня за шкирку, как котенка:

— И поэтому, будьте любезны, не заставляйте меня прибегать к вынужденным мерам. Я уже все Вам сказала. Это точно такая же ваша заслуга, как моя или Тани. Ваш отказ я расценю как оскорбление моего доброго к вам отношения.

Мда. Голубая королевская кровь. Королева Англии практически. Ну как тут сольешься? Пришлось идти на сцену и пугливо прятаться за их спинами, скромно глядя в пол.

Таня была великолепна на сцене, Лера — царственно скромна, я жалась от испуга и не находила себе места, забыв, как дышать. Нас хвалили критики, восхищались члены жюри, и, под громкие аплодисменты зала, мы получили заветную рамку с надписью, обрамленной лавровыми листьями «Специальный приз — За нововведения в ресторанном бизнесе».

Особого торжества в баре не устроили. Лера заказала розовый Рюинар нам на троих, и, выпив по бокалу, мы сначала долго рассыпались в похвалах друг другу, а потом, конечно же, плавно перетекли на разбор полетов между мной, Лерой и Таней. Точнее, между Таней и Лерой, а я, в надежде сохранить отношения и с одной своей богиней, и с другой, пыталась стойко держать позицию нейтралитета, то прогибаясь под мнение Беркович, то соглашаясь с претензиями Леры.

Вечер из волнующе-томно-тревожного медленно, но верно превращался в просто тревожный. Бутылка шампанского закончилась, Лера перешла на излюбленный джин-тоник с двумя кусочками лайма, Таня попросила коньяку, я ерзала на стуле, размышляя, как бы потехничнее свалить, чтобы не стать крайней в их хоть и дружеских, но все же женских разборках. Пару раз меня таки притянули к ответу, но мне удалось съехать с неприятных тем, аккуратно обходя все конфликтные моменты. Поняв, что ничего от меня не добьешься в их споре, Лера отослала меня в офис заниматься текущими делами.

Праздники для нас закончились, но праздники для всех остальных были нашей работой. Потянулись трудовые будни. Финансовую отчетность для Вити я вела по той же старой, а точнее сказать средневековой, схеме, которую предложила мне еще в самом начале Беркович, поскольку никто не возражал, лишь бы деньги исправно в конце месяца отгружались по назначению в сторону владельцев.

Сам бар тем временем, не выдерживая усердных пьяных бесчинств, стал нуждаться в постоянном — иногда в мелком, иногда в более крупном — ремонте. Для еженедельных подкрасок стен, починки мебели и прилаживания на место выпавшей напольной плитки был взят специальный сотрудник, а вот с более масштабными объектами начались проблемы. Проблем-то, собственно, было две — красивая стойка из белого мрамора, пришедшая в состояние упадка после неисчислимого количества подожженных на ней шотов, пролитых коктейлей с Редбулом и оттанцевавшихся на ней каблуков, и не закрывающаяся форточка в одном из наших очень дорогих витражных окон в деревянных рамах.

В один из понедельников я озадачила менеджера Анну выяснить все способы оздоровления мрамора на стойке, а сама занялась вопросом с форточкой. Порывшись в документах, нашла бумаги фирмы, которая нам их устанавливала — как было сказано — с гарантией. Указанные там телефоны не отвечали, точнее, не работали. Стала искать в интернете, вдруг сменились. После нескольких часов масштабных поисков выяснилось, что данная фирма скоропостижно закрылась аккурат после установки наших окон. Ну что ж. Трагично, конечно, но больше для них, чем для нас, подумала я, и, вызвав на следующий день специалистов из трех-четырех контор по окнам, чтобы в итоге выбрать лучшее соотношение цена-качество, пошла узнавать, как дела у Анны с мраморной стойкой. Дела обстояли, прямо скажем, волнующе. Хозяйственная и очень настырная Анча неведомым способом заставила приехать специалистов по реанимации мрамора в тот же день и тот же час, и в момент, когда я поднялась к ней из офиса, как раз обсуждала с ними животрепещущий вопрос, причем, что странно (за ней обычно такого не водилось), на повышенных тонах.

Я с интересом прислушалась к явно нараставшему конфликту.

Анна была на взводе, на ее лице явно читались признаки глубокого замешательства и обиды, но она упорно стояла на своем:

— Как вы можете мне говорить, что это обыкновенный известняк!? Это — итальянский мрамор, купленный за бешеные деньги, посмотрите на эту стойку! Может быть, это вы просто в чем-то не разбираетесь и пытаетесь втюхать нам что-то, чтобы банально нажиться?

— Девушка, поверьте, нам нет нужды вас обманывать. Мы специализируемся на мраморе, мы очень хорошо разбираемся в любого рода камнях, не зря же вы обратились именно к нам, — Парень лет двадцати, бросил взгляд на стоявшего рядом компаньона, усталого мужчину лет сорока, не принимавшего участия в разговоре, но с интересом за ним следившего. — Это обыкновенный итальянский известняк, да, он очень похож по внешнему виду на мрамор, и неискушенные люди никогда не отличат один от другого, но он более хрупкий, и даже лимонный сок может оставить на нем сильный след. Единственное, что мы можем вам предложить, если вы нам не верите, — это заехать к нам в магазин, и мы вам покажем образцы и того, и другого, чтобы вы лично убедились. В вашей ситуации камень очень сильно поврежден, но у нас есть специальные средства для полировки, которыми мы можем придать ему прежний вид. И они намного дешевле, чем если бы это был действительно мрамор, который надо реанимировать.

Анча не успокаивалась. Увидев меня, она обратилась ко мне, ища поддержки:

— Вот пришел наш директор, и она вам точно подтвердит — это мрамор и ничто иное!

— Здрасти, — говорю, — я уже поняла в общих чертах, в чем проблема, давайте вот как сделаем. Можно, мы завтра вместе с Анной подъедем к вам, и вы покажете и объясните нам разницу того и другого материала? И если можно — в простых категориях, чтобы даже такие профаны, как мы, поняли, о чем речь? Исходя из этого и примем решение. Такой поворот вас устроит?

— Да, это будет идеальный вариант, — взрослый напарник юноши наконец-то подключился к разговору. — Но еще лучше будет, если бы вы могли нас связать с людьми, которые вам этот камень поставляли и устанавливали. Тогда мы сможем подобрать наиболее оптимальные способы его реставрации.

— К сожалению, у нас нет их контактов, именно поэтому мы обратились в сторонние конторы. Насколько это может повлиять на результат?

— В принципе, ничего страшного. Если мы придем к некому согласию, то после этого мы на маленьких трехсантиметровых кусочках попробуем разные средства и опытным путем выясним наиболее оптимальный. Просто это будет немного дольше.

На том и порешили.

На следующий день я дождалась оконщиков, показала им злополучную форточку, узнала много нового про особенности поведения дерева в наших климатических условиях, как оно рассыхается, теряет форму и не дает потом закрыть окно по причине банального несоответствия раме. Дав им задание посчитать, сколько будет стоить ремонт, я уехала на встречу с каменщиками.

Ситуация вырисовывалась интересная, если не сказать неприятная. После подробных и долгих объяснений с примерами и образцами мы удостоверились в том, что наша стойка все-таки из известняка, а не из мрамора. Договорившись о необходимых для реанимации стойки действиях, я мрачно задумалась, как сказать Вите о том, что нас так жестко развели люди, которые этот якобы мрамор устанавливали. Немного подумав, решила, что пока специально говорить ничего не буду, а спросит — отвечу.

Через пару дней позвонили оконщики, назвали цену за починку форточки. Цена удивила, точнее, поразила своей дешевизной, так как я помнила, во сколько по бумагам обошлись нам эти окна, и уже мысленно хваталась за сердце, ожидая выкаченный ценник. Причем ладно бы кто-то один демпинговал, так нет, все четыре конторы брались починить ее за сущие копейки.

Повинуясь какому-то внутреннему еврейскому порыву души, я попросила посчитать, а за сколько они бы нам все такие окна полностью поставили бы. Попросила и забыла об этом, благо на носу была очередная пятница, Марычев подогнал нам Лизу Лауд за копейки (как он выразился — за новые туфли), и выходные обещали быть особенно интересными.

В начале недели получила емейлы с расчетом стоимости окон. Все четыре емейла, от разных фирм, с примерно одинаковой цифрой. Долго смотрела на них, потом на наши бумаги по установке окон от безвременно почившей конторы, и разница в десятки тысяч евро почему-то продолжала мозолить мое сознание. Ради интереса позвонила каменщикам и спросила, сколько бы стоила эта стойка из известняка у них. Посмотрела в отчетах по стройке, сколько стоила наша из «мрамора». Грустно вздохнув, поняла, что придется все-таки озвучить эту странную ситуацию Вите. Благо, конец месяца и скоро нужно будет нести ему содержимое сейфа. Тогда и скажу, решила я, а пока выбрала наилучший вариант по починке окон.

Витя был в приподнятом настроении, когда я пришла к нему в офис. Он сидел там вместе с Ваней, одним из дизайнеров-архитекторов нашего бара, и что-то с ним увлеченно обсуждал по поводу их каких-то совместных проектов. Я отдала ему конверт, точнее сумочку с деньгами, положила на стол финансовую отчетность и, немного смущаясь, изложила ситуацию с окнами и стойкой. Витя пропустил все мимо ушей, посоветовал мне не париться, удачно работать и дальше, звонко чмокнул на прощание и углубился в обсуждение каких-то деталей с Ваней.

Я облегченно перевела дух, решила, что я зря и глупо заморочилась, мучимая своими вечными подозрениями всех и вся, и ушла обратно в бар работать и создавать красивый праздник для наших любимых и обожаемых гостей, чтобы заработать еще больше для моих не менее любимых и уважаемых владельцев заведения.

Глава 10

Любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания.

В. Леви

Рухнуло все не то чтобы в одночасье, но быстро и неожиданно для нас. Слишком мы любили этот бар, а может, просто были слишком уверены в себе, но такого поворота событий никто из нас не ожидал, тем более я.

В начале апреля нас попросили созвать общее собрание всего персонала. За день перед ним в офис приехал Ваня — архитектор и сказал, что Витю не устраивает текущее положение дел в баре, что он хочет все изменить, структурировать, наладить отчетность, которая его наиболее устроит, и он, Ваня, его доверенное лицо, которое изменит заведение к лучшему.

Для начала же будет сделана полная аудиторская проверка всего финансового периода с момента начала работы бара. Хоть меня и удивили эти неожиданные изменения, но особенных возмущений ничего не вызвало.

На собрании долго разглагольствовалось о нововведениях, о наилучших решениях, которые позволят выйти на более высокий уровень в работе бара, в общем, та самая всем известная лабуда, которую втирают на всех собраниях, проводимых новым руководящим лицом, поставленным владельцами.

Через день ко мне приехала знакомиться аудитор со списком необходимых ей документов. Она оказалась по совместительству женой Вани, окончившей недавно то ли бухгалтерские, то ли аудиторские курсы.

Поскольку скрывать и бояться мне было нечего, я внимательно ее выслушала и подробно рассказала, по какой схеме здесь ведется учет и отчетность, добавив также, что я веду еще отдельную тетрадь, помимо экселевского файлика и кассовой распечатки, в которой указаны все передвижения денежных средств, и сказала, что тетрадь я тоже могу предоставить для полноты картины.

Персонал и менеджеры сразу невзлюбили как Ваню с его нововведениями, так и его жену, обвиняя их в непрофессионализме, незнании ситуации и попытках влезть в дела, в которых они ничего ровным счетом не смыслят.

Я в междоусобных распрях и склоках старалась не принимать участие, так как хоть и чувствовала семейное родство с сотрудниками заведения, но все же являлась директором и поэтому просто подчинялась желанию владельцев.

Вскоре и меня начали задевать хоть и тонкие, но все же прозрачные намеки и подколки Вани и его жены, а также довольно неприятные их действия, как, например, моментальный вывоз абсолютно всех документов, которые хранились в офисе, документов, которые имели отношение как к непосредственной ежедневной работе бара, так и к периоду его строительства, под предлогом аудиторской проверки. Причем меня не то, чтобы задел их вывоз из офиса, хотя и он мог бы задеть как признак их сомнений в моей честности, а скорее то, каким образом это было сделано. В день, когда у меня был выходной, они просто приехали, сгрузили скопом все бумаги и папки, которые смогли найти, в черные мусорные мешки и, не оставив мне даже опись забранного, увезли все это в неизвестном направлении.

Меня больше волновала не аудиторская проверка и судьба увезенных документов, так как я знала, что все в итоге сойдется со всеми отчетами, которые я предоставляла, а то, что персонал с каждым днем находился все больше и больше на взводе из-за постоянных проверок и придирок, а это мешало нормальной работе.

У нас как-то сама собой за месяцы работы выстроилась система, на которой заведение ничего не теряло, а только зарабатывало, бармены благодаря ей не воровали, а наоборот, всячески отслеживали крыс в своей стае, заботясь о своем беспроблемном существовании.

Все находились в доверительном друг к другу и расслабленном состоянии, зная, что ни одна копейка не пройдет мимо кассы, а в конце месяца все плюсы по бару поделятся между заведением и барменами. Оборотный алкоголь находился в святой зоне неприкосновенности, полностью разливаемый и продаваемый по кассе, а для угощения друзей, постоянных гостей и для личного пользования (потому как трезвый бармен — это исключение из правил) в баре стоял специальный ящичек с запасом разного рода напитков, на которые скидывался весь персонал сообща из зарплаты.

Атмосфера всеобщей расслабленности периодически перетекала в состояние расхлябанности и полного раздолбайства. Раз в две недели я устраивала им изрядную встряску со злыми воплями и угрозами убрать волшебный шкафчик из бара и отказаться от системы плюсов, и хотя все относились к этим встряскам слегка снисходительно, результат в виде более четкого адекватного и собранного отношения к работе не заставлял себя ждать. Не более чем на неделю, конечно, но хоть как-то.

Следующее собрание как раз должно было стать очередной головомойкой для работников. Недавно снятые остатки по бару были в целом хорошие, за исключением одной детали — если по всем напиткам стабильно бар плюсовал, то остатки по рому были в минусе на семь с лишним литров, что означало одну вещь из двух: либо этот ром был выпит, либо остатки были сняты неправильно.

В пересчете на деньги семь с лишним литров представляли собой значительную сумму. Плюсы мы считали по себестоимости, а минусы вычитали по продажной цене из зарплаты барменов. Немного цинично, зато эффективно.

Перепуганный страшной цифрой персонал принялся доказывать, что это невозможно, что это какая-то ошибка в записях, начали рвать на себе рубашки, что они в принципе не могли такое количество рома засадить за неделю, даже если вдруг на какой-то из вечеринок волшебный шкафчик опустел. Самые недобрые косые взгляды были в сторону Ильдара, отличающегося своей способностью бухать как конь, что в итоге приводило порой к забавным последствиям, например, на одной из вечеринок он в угаре снял с себя бейсболку, залез на барную стойку и пошел собирать чаевые с гостей, крича: «Помогите нам, люди добрые, сами мы тут не местные». С Ильдорадо у нас был строгий уговор: если на какой-то из пати он переберет, то следующую неделю работает только по будням, лишаясь возможности выйти на смену в выходные, что существенно снижало его заработок. Как раз сейчас он отбывал очередное наказание, наливая чай и кофе редким дневным посетителям.

Мрачно выслушав все намеки, он молча встал и, коротко сообщив, что пошел переснимать остатки, удалился в сторону склада. Обсуждение плавно перешло на вопрос пополнения шкафчика с персональским алкоголем в баре. На самом волнительном моменте дискуссии:

— Да нах нам еще три литра вискаря? Лучше рома добавить! Он вечно заканчивается невовремя! Да какой Мартини, вы что — сбрендили? Наливайте вино своим телкам и не ебите мозг! — в бар зашел Ваня.

Сидящий к нему спиной и, естественно, ничего не заметивший Саня Газик продолжал возмущаться странным списком выбранного алкоголя, однако притихшие голоса и потупленные взгляды остальных заставили его наконец-то обернуться:

— Здравствуйте, Иван. Извините, мы тут бурно обсуждаем один из намечающихся дней рождения, — быстро нашелся он.

Наличие у нас шкафчика мы держали в тайне, дабы не провоцировать сразу зарождающийся вопрос, а уж не зарабатывают ли бармены на этом алкоголе себе на карман, вместо того, чтобы зарабатывать на оборотном для заведения?

Я знала, что они не продают эти напитки, а банально выпивают сами и угощают друзей. Да даже если бы и продавали — я бы все равно скорее всего закрыла бы на это глаза. Как правильно в свое время сказала Таня Беркович: «Бармен все равно спиздит, но надо сделать ему такие условия для работы, чтоб он честно спиздил не более 10 процентов от выручки, при этом делая эту выручку все больше и больше».

Ваню перипетии собрания и наших обсуждений не особенно интересовали. Пришел он явно ко мне. Знаком показав, чтобы я закруглялась и спустилась за ним в офис, он направился к лестнице, по пути задержавшись, чтобы налить себе воды.

В этот момент с лестницы послышался негодующий вопль Ильдорадо:

— Какой мудофил в прошлый раз снимал остатки? В каком, блядь, состоянии он это делал? Как можно было проебать ящик рома на складе? Заебали бухать на снятии остатков, бля, сколько можно, а потом все крайние и все на бабло попадают из-за каких-то обдолбанных мудаков!

Вопя, он показался на входе с ящиком рома в руках. Так и не заметив Ваню, он плюхнул его на барную стойку и победно заключил:

— 12 литров проебали! Ящик, бля, не заметили! Ладно бы бутылку — две, хуй бы с ними, так нет — целый ящик! Плюс пять литров у нас по остаткам выходит, а не минус семь! Уебаны, бля!

Ваня, внимательно наблюдая за происходящим, явно поперхнулся водой, когда до его сознания дошел смысл сказанных слов и выстроилась возможная логическая цепочка происходящего. Быстро переглянувшись с бар-менеджером, я встала, подошла к Ване и спросила, что он от меня хотел.

Специально не обратив внимания на невысказанный вопрос, стоявший в его глазах, я предложила пройти в офис. Поняв, что объяснения от меня не дождаться, и отложив это где-то в своей памяти, доверенный управляющий от владельцев пошел за мной.

В офисе он долго разрушал мне мозг, что, мол, они не могут разобраться в тех документах, что от меня забрали, и вообще много непонятного. На что я резонно отвечала, что надо было не сваливать их в мусорные мешки, как попало, а забирать аккуратно по папочкам и переписывать, что куда и в какой последовательности, а так, конечно, даже я, зная, что к чему относится, не сразу пойму, что делать. Меня немало забавлял тот факт, что Ванина жена, она же аудитор, ничего не смыслила ни в алкоголе, ни, тем более, в разнообразии его названий, а учет у нас велся преимущественно с использованием английских наименований, коих насчитывалось более пятисот.

То есть я, в принципе, не могла представить, как она собирается во всем этом разобраться. Не говоря уже, что после курсов (бухгалтерских? аудиторских? менеджерских?) замахиваться на аудит более чем полугодового периода работающего заведения по меньшей мере самонадеянно.

К тому же я не идиотка. В первую очередь исчезли безвозвратно все документы по стройке, а ведь еще не так давно именно в этом офисе звучали вопли Беркович: «Все спиздили, пидорасы!» Непосредственное участие Вани в строительстве бара ни для кого не было секретом, ситуация с окнами и мрамором тихо обсуждалась в кулуарах, но прямо никто ничего не говорил, однако все понимали — прямых доказательств нет, но попахивает неприятно.

За этот неприятный запашок Ваню и не любили. Точнее, на дух не переносили, как и его жену. В открытую козни никто не строил, но если представлялся случай не заметить, забить, не сделать, не обратить внимания или попросту затормозить исполнение его указаний, то каждый считал своим долгом именно так и поступить.

Ваня, надо отдать ему должное, ничтоже сумняшеся, продолжал гнуть свою линию, заручился поддержкой Леры, грамотно присев ей на уши правильными словами и красиво оперируя фактами, расписал ей свое видение ситуации в заведении и то, как ее нужно срочно изменить.

Лично мне он так и не смог предъявить ни одной претензии в воровстве, за исключением бардака в ведении дел и документации, на что сразу получал ответный удар за свой же косяк с мусорными мешками и стандартный ответ по поводу финансовой отчетности — как мне мама Беркович сказала, так я и вела, я подчиняюсь желаниям владельцев. Хотите по-другому, скажите как, буду вести по-другому.

Поняв, что с меня все его наезды, как с гуся вода, он переключился на претензии к барменам.

Все коктейли тут же стали плохие, набор алкоголя неправильный, подача напитков неудовлетворительная, обслуживание отвратительное. Нужно срочно менять, спасать ситуацию, а то заведение умирает на глазах. Неиссякающий поток гостей и растущая выручка по выходным его не смущали, заведение все равно умирало, людям, оказывается, все не нравилось, они только и делали, что жаловались, причем исключительно напрямую ему и Лере. Возможно, так оно и было, не исключаю. Мы же всегда видим только одну сторону медали. Но моих пацанов обижали, и я автоматически встала на их сторону. А правильней было бы встать на другую. Правильней для бизнеса. Правильней для Леры и Вити. Правильней для всех, кто хочет сохранить свое место. Неплохое, кстати, место гендиректора самого лучшего бара в городе. Моим слабым местом всегда была недальновидность и эмоциональность. Я встала на сторону своей почти семьи, которую любила, которую, можно сказать, вырастила и которую не могла предать. А может, я просто дура, которая не разобралась в ситуации и позволила эмоциям, не всегда, кстати, правильным, увлечь меня и не увидела настоящую картину происходящего, основываясь лишь на недосказанностях, недомолвках и собственных догадках. Кто знает.

Как случилось, так случилось. Я не жалею.

В одну из суббот я уехала на Камеди в Атриум. Ребята повзрослели, их стендап шоу теперь переехало на более крупную площадку, и даже велись переговоры с каким-то телеканалом о съемках. Шоу, как обычно, было великолепным, и я возвращалась в «30/7» в приподнятом настроении.

Звонок Вани застал меня врасплох:

— Я уволил Артура, бар-менеджера.

— Ты что сделал? Ты что, ебнулся? С какого хрена ты его уволил?

— Он пиздит бабло. Я вчера всю ночь наблюдал за ним и увидел, как он, забирая деньги у посетителя, не отнес их в кассу, а положил в карман.

— Ваня, бля, ты идиот! Уж кто-кто, а Артур точно последний, кто тут может пиздить! — Я была в ярости, если не сказать больше. — В какой карман, у меня профессиональные бармены, даже лохи не пиздят бабло, кладя его в карман! Да если эти бармены захотят спиздить — тебе уж точно их не поймать, они монстры, Ваня, понимаешь? Монстры! Я десять лет работаю в барах, я знаю все способы, как спиздить деньги, я бы их в жизни не поймала, куда уж тебе — это динозавры барного бизнеса, лучшие в городе!!!

— Я точно знаю, что видел. Артур пиздит деньги, и я его только что уволил.

Понимая, что рядом нет лба Вани, чтоб разбить об него телефон, а разбивать его в ярости об торпеду автомобиля не хотелось, я прокричала, что сейчас приеду, и бросила трубку.

Артур был моим любимцем. Вернув большеглазого парня на работу после того, как Таня его уволила, через какое-то время увидев, как он увлекается всем, что связано с коктейлями и алкоголем, я сделала его бар-менеджером, тем более что Саню Газика, ранее занимавшего эту должность, я потеряла по собственной вине — Сашка сначала морочился сведением пластинок в баре по ночам, когда никого нет, и я как-то в шутку сказала, что если он перейдет с мрачного минимала на жизнерадостную попсу, то я как-нибудь разрешу поиграть ему на вечеринках. Через месяц у меня не стало бар-менеджера, зато появился популярный диджей Тихонов, известный сейчас под именем Дзен.

Позвонила Артуру, узнать, что случилось. Вечно мрачный армянин подтвердил, что его уволили, а также причину, сказав только, что это полный бред и, как минимум, смешно. Мы все понимали, что так деньги никто не ворует. Самым оптимальным способом воровства на тот момент в Москве был очень простой — отдавать деньги со сдачей друзьям, присутствующим в этот момент в заведении. Поймать практически невозможно. Когда народу сотни, никто не в состоянии подсчитать, кому и какую сдачу ты отдаешь. Да, геморно, но если надо спиздить, и жесткий контроль, то обычно так и делали. У нас же, поскольку способ заработка барменов был официальным, то нужды в воровстве ни у кого не возникало, однако Ваня не захотел вникать в эти нюансы, у него был другой план.

В бар я влетела злая, как фурия. Протолкавшись сквозь толпу, никого не замечая, и, не отвечая на приветствия, распихивая всех локтями, я искала глазами виновника моей злости. Наконец заметила его перед входом на веранду. Самоуверенный и благожелательный взгляд с едва читавшимся оттенком презрения, которым он со ступенек смотрел на барменов, вывел меня из себя окончательно. Схватив за руку, я вытащила Ваню на веранду, где потише, и сразу же без предисловия начала вопить о том, какой он мудак и что он не имел никакого права увольнять Артура, не разобравшись в ситуации. Я ему долго рассказывала о принятых в барменской среде способах воровства, о схеме, которая работает в нашем заведении, о роли Артура в работе бара, о том, что в принципе он, Ваня, не мог сделать такой шаг, не посоветовавшись изначально со мной. Ваня слушал, качал головой и, казалось, пропускал все мимо ушей. Не выдержав, я ляпнула, не подумав:

— Я верю Артуру, как себе, подозревать его в воровстве, это то же самое, что подозревать меня!

— А я тебя и подозреваю в большей степени, чем всех остальных. — Ответ убил меня наповал.

Я замолчала, переваривая услышанное. Мне хватило полминуты, чтобы, не думая, принять решение. Я была на взводе.

— В таком случае, я не могу работать с людьми, которые думают, что я ворую. Я ухожу.

Развернувшись, я почти бегом устремилась в офис собирать вещи.

Минут через десять весь персонал был уже в курсе дела. Вещи собраны, такси вызвано, я сидела в офисе и просто ждала, пока оно приедет. Через официантов я получала новости о том, что Ваня сидит с Лерой и бравирует тем, что я поистерю, успокоюсь и никуда не денусь. Но тут случилось неожиданное даже для меня. Видимо, посовещавшись между собой, больше половины персонала заявило о своем желании уйти вместе со мной. Причем именно сейчас, посреди вечеринки, бросив работу и, как обычно, переполненный гостями бар. Это попахивало, как минимум, скандалом, а как максимум — трагедией для дальнейшей работы заведения. К моменту прихода такси почти весь бар заявил о своем решении прекратить работу и уйти, поддержав меня.

Первой в офис спустилась, конечно же, Лера, изъявив желание поговорить со мной. Она была уже изрядно подвыпивши и с бокалом шампанского в руке. Не знаю, почему мне запомнился этот образ. Наверное, это одно из самых сильных моих воспоминаний — аристократичная Лера с бокалом, с красивым акцентом на очень правильном русском языке говорящая мне о том, что я не права, что у владельцев есть свое восприятие ситуации и что я должна соглашаться с ними, что они хотят изменить все к лучшему и что они меня очень ценят, и никто меня не подозревает, но я должна взглянуть на ситуацию с их точки зрения.

Мы разговаривали долго. Со слезами, убеждениями друг друга, обвинениями в неправоте. Пару раз спускался Ваня, но быстро ретировался, выгнанный моими криками и Лериным хладнокровным: «Иван, позвольте нам самим все обсудить».

На столе появились еще бутылка шампанского для Леры и коньяк для меня. Принесла их Катя, официантка, которая, услышав какую-то из сказанных Лерой фраз, вдруг села и, совершенно не пряча катящиеся по щекам слезы, начала объяснять ей, что мы все семья, что мы, и именно мы хотим для этого бара только самого лучшего, что это для нас как дом родной и то, что происходит, ужасно несправедливо. Лерино хладнокровие впервые дрогнуло. Катька рыдала, я хлюпала носом, Лера, казалось, уже не убеждала, а как будто оправдывалась. Заходивший персонал задерживался и понуро стоял, не принимая участия в разговоре, но выражая молчаливое согласие с нами. Ситуация зашла в тупик.

Положение спас Ваня, который зашел в офис и, не обращая внимания на волну ненависти, направленную к нему со всех сторон, начал увещевать всех, чтобы успокоились и вернулись к работе. В офисе остались только он с Лерой, я и рыдающая Катя. Мы поговорили еще немного, но, чувствуя Ванину поддержку, Лера приободрилась, и я поняла, что эта битва проиграна, даже не начавшись.

Поднявшись, я сказала, что еду домой, что утро вечера мудренее, и завтра будет видно, но собранные вещи все-таки погрузила в такси и уехала.

В бар я так больше и не вернулась. Через несколько дней мне позвонил Витя, попросил встретиться, мы немного поговорили, скорее ни о чем, чем о сложившейся ситуации. Он сделал мне предложение вернуться в бар, если не на прежний пост, то хотя бы в роли арт-директора, так как они очень ценят все, что я сделала для бара. Я обещала подумать. Возможно, я ожидала, что меня будут умолять вернуться, а может, просто была еще молода и глупа, чтобы понять, что такие люди, как Витя, два раза не предлагают, и уж тем более, не уговаривают. Нет, так нет.

В течение недели-двух в баре сменился почти весь персонал, наши все ушли кто куда, и «30/7» зажил другой, уже неизвестной нам жизнью.

Официальная Ванина версия гласила, что состав работников был сменен по причине воровства.

Горечь и обида, оставшиеся после такого некрасивого расставания, осели как-то глубоко внутри. На все предложения своих бывших сотрудников и тех гостей, которые были в курсе, как-то отомстить Ване или предпринять хоть какие-то действия, чтобы изменить Витино мнение в свою пользу, я отвечала только одно:

— Земля круглая, и мы обязательно когда-нибудь встретимся.

Я даже не предполагала, до какой степени окажусь права.

Глава 11

Летом Антон Антонов позвал меня работать на Фортдэнс, заниматься ВИП гостями. Довольно быстро продав задорого все эксклюзивные гостевые ложи, я улетела в Питер.

22 июля в момент когда я, усталая, спавшая 2 часа, весь день с 6 утра проведшая на форте и выгребавшая воду из супер-мега-vip комнат, которые были проданы каждая минимум за 5000 долларов, но по колено залиты дождем, стояла на причале Форта Александр и, встречая очередную яхту с олигархом, услышала в моих наушниках-рации, подключенной ко всей охране шеститысячного форта, вопль Димы Ашмана, выдернувшего рацию из рук охранника и орущего в нее:

— Тундра, блядь, какого хуя меня, Ашмана, не пускают в твою vip-зону?

Я, немало удивившись, проорала ему что-то в стиле:

— Ты, звезда ебаная, иди-ка ты на хуй, жди, пока я встречу эту сраную яхту и приду!

Но крайне нетрезвая звезда не вняла моей просьбе и в течение 20 минут вся охрана этого прекрасного мероприятия Fortdance имела удовольствие слушать, как мы с ним упражняемся в возможностях изысканно послать друг друга по известному адресу.

После этого я была уверена, что с Ашманом на одном поле даже… В общем, не сяду!

После фортов меня нашла Таня Беркович, которая решила открыть бар на Остоженке и предложила мне снова пойти к ней директором. Я согласилась, так же как и весь бывший персонал «30/7».

Мы довольно быстро построились, открылись и довольно успешно заработали благодаря большому количеству постоянных гостей, которые с удовольствием переместились за нами в новое место.

Воля, на первом после открытия бара Камеди Клабе, тут же не преминул ехидно пошутить, что, видимо, название Бар № 1 было выбрано потому, что у директора первый размер сисек.

В начале ноября раздался звонок Ашмана:

— Инк, ты ж сделаешь мне день рождения, правда?

Каково же было мое удивление, когда я услышала свой собственный голос, неразумно ответивший:

— Да не вопрос, Дим, не первый год делаю, понимаю, традиция… Только поклянись, что торта в этом году не будет!

Итак, 19 ноября, торта не будет, особой программы он не хочет, просто день рождения, никаких излишеств и сюрпризов, пригласил 50–70 человек (сразу понимаю, что примерно 100).

Вышло все, как обычно, совсем по-другому.

10 ноября один из известных бизнесменов перенес празднование своего дня рождения на 50 человек в нашем баре с 12 на 19 ноября, о чем я узнала вообще случайно из записи в книге менеджеров, уже как о свершившемся факте. Все мои попытки убедить именинника снова сменить дату успехом не увенчались.

Через день я нашла в себе моральные силы сообщить об этом факте Ашману, его двухчасовая истерика не поддавалась описанию, но удалось кое-как договориться о разделении бара на две части, благо конфигурация помещения это позволяла.

17 ноября прозвенел первый тревожный звоночек: друзья Ашмана сообщили, что в подарок ему Бакарди выставляет свой бар с 50-ю литрами рома и барменское шоу. Переспрашиваю: «Это все?» Клянутся, что все. ОК.

18 ноября бизнесмен очень вовремя сообщает, что у него будет 100 человек. У Ашмана еще — 100. Вместимость бара — 300. Справимся.

Легла спать с желанием завтра страшно заболеть и на работе вообще не появляться.

19 ноября ровно в 12:00 утра из бара звонит Анча, явно считавшая минуты до того времени, когда у меня не будет официальной возможности послать ее за чересчур ранний звонок:

— Ина, у нас проблема. Вентиляция отключилась и не работает, что делать?

— Анна, отъебитесь, я сплю!

В 12:15 позвонил Таш:

— Инос, зай, у нас сегодня пересъемки новогодней программы, прости, роднуль, но ведущего у тебя сегодня, видимо, не будет…

Доброе, блин, утро.

Встаю, завтракаю, собираюсь.

Одеваюсь гламурно, размышляя о том, что будет много журналистов и телевидения.

Еще немного подумав, переодеваюсь в майку с надписью «Какие все суки».

В 15:00 приезжаю в бар.

Начало ДР бизнесмена — в 22:00, Ашмана — в 00:00, мы все очень надеемся, что сильные мира сего люди спокойные и к 12 ночи разойдутся, бар ведь не резиновый.

В 16:10 начинаем готовиться: вентиляция не работает, заказанный алкоголь еще не привезли, еду тоже еще не привезли, бар-менеджер очень вовремя заболел (знаем мы эти «заболел», и я так вчера «заболеть» собиралась!), персонал не очень понимает, как им сегодня размножиться на всю эту тусовку — вышедших на работу всего 8 человек.

Ведущего мероприятия тоже нет.

Фигня война, главное маневры, начинаем думать.

В 16:30 приезжают спецы по вентиляции. Вес вентиляции обрушил слегка (отличная новость!) фундамент здания, поотрывалась куча проводов. Починить не обещают, но русскими народными методами поколдовать попробуют.

Первый звонок из пресс-центра. Дима раздал около 250 пригласительных на ДР.

Представив надвигающуюся ситуацию, наливаю себе полтинник успокоительного виски Дюарс. От нервов.

Второй звонок из пресс-центра. Аккредитовано около 50 журналистов, плюс 7 фотографов и четыре съемочных группы, (да куда они влезут, на головы что ли?!).

С 16:40 начинает звонить телефон:

— Мы — группа «Кровосток», здрасти! Мы сегодня выступаем на дне рождения Димы! Как вы не знали? Ну вот теперь знаете!

— Добрый день, это друг Димы Ашмана, у меня для него суперподарок! Это грузинский коллектив, полностью наряженный, станцует лезгинку! Круто, да?

— Это менеджер компании Бакарди. У вас будет барменское шоу с киданием бутылок. Да что вы так волнуетесь! Девушка! Не надо на меня кричать, не разобьют они ваши плазмы, они очень аккуратно кидают свои бутылочки!!!

Как-то незаметно в бокале появились еще 100 вискаря. Вентиляцию все чинят, шансов задохнуться от перегара и жары меньше не становится.

В 17:40 звонит сам Ашман:

— Инк, я вчера набухался в Газгольдере, я мертвый, можно, я не приеду заранее? Ну ты ж умница, все ОК будет?

— Да, конечно, Дим, конечно, у нас все хорошо, все готово, не переживай! (Только, пожалуйста, не припирайся раньше, чем починят вентиляцию, и мы весь этот геморрой тут разрулим!)

В 18:20 привозят аппаратуру для выступления групп.

— ГРУПП???

— Да, а вы не знали? Их несколько будет!

— Нет, не знала!!!

Через три минуты после начала настройки аппаратуры колонки издают пронзительный визг, затем наступает гробовая тишина. Звук приказал долго жить. Звуковики спешно организовывают команду реанимации.

В 19:15 привозят торт. 10 килограмм.

— Торт — на хуй!!!

— Это подарок!

— Нахуй, я сказала!!!

— Ну пожалуйста…

— Бляяядь!!! Нааааа хуууууууууй!!!

Бутылка Дюарс из бара переехала в офис.

В 19:30 вентиляцию запустили в аварийном режиме, то есть вытягивать воздух будет, а дуть холодным — нет, извините. Хорошо хоть так. Ничего, говорят, зато девочки раздеваться будут от жары. Да, конечно, только девочек голых мне не хватает для полного счастья.

В 19:40 реанимируют звук, сабвуфер работает так, что трясутся стены. Прибегают вентиляционщики и начинают в истерике напоминать, что фундамент треснул и вообще наша вентиляция сейчас висит на соплях и на честном слове.

Бар находится в подвале на Остоженке, старое здание, и в полу есть канализационные люки. В 19:59 из них начинает течь говно.

В районе прорвало канализацию, и люки настолько переполнились говном, что оно начало просачиваться через них наверх. Иногда вместе с бумажками.

В 20:01 выясняем, что сантехник на даче и будет в понедельник.

В 20:04 три раза был прослушан автоответчик местного ЖЭК, пока трубку не взяла уборщица и не обрадовала, что никто по субботам не работает.

В 20:06 Аварийная служба МЧС сообщила, что этим не занимается и нам следует звонить в ЖЭК.

20:07

Еще 100 грамм виски, истерика.

— Звоните, куда хотите, но чтоб гавно здесь не плавало!!!

20:10

Нечем дышать, говно везде.

Звонит Беркович. Чуть не плача, сообщаю о катастрофе.

— Так вам, бля, и надо, вот и плавайте в гавне!

— Тань, я и так в истерике, позвоните хоть кому-то!

— Ща я вас спасу, так и быть, говноеды, что вот вы без меня будете делать, а?

В 20:20 звонок из МЧС:

— У вас авария?! Выезжаем!!!

— Быстрее!!! Я реально по колено в говне!!! Буквально!!!

Какашки плавно текут по лестнице, воняет так, что глаза режет.

Звонок от Ашмана:

— Ну, как дела?

— Все отлично, Димк, готовимся.

— Слушай Инос, я заеду покушать, голодный очень? Опоздаю чуть.

— Да, Дим, конечно (ресторан подсказать подальше от нас?), ты не переживай, у нас все хорошо, Димуль, все почти готово… (Да побрызгайте хоть чем-нибудь — дышать нечем!)

Аварийщиков все нет и нет.

20:35

— Да, мы можем вам починить канализацию, но только завтра, реально — авария случилась во всем районе.

— Да я вижу, что авария, у меня ВСЕ тут в дерьме!!!

— Девушка, чтоб вас починить, нужно, чтоб всю ночь в соседних домах не работала вся канализация!

— Скока денег? Ахуеееть… В пизду соседние дома, чините нашу канализацию, мародеры!

Остоженка. Золотая миля Москвы. Самая дорогая недвижимость в окрестных домах. Канализация отключена. Говно уходит от нас в соседние пафосные толчки.

21:35

Весь персонал хряпнул по 50 грамм Дюарса для спокойствия (я думаю, гораздо больше, но мне было сказано, что по 50). Отмываем бар. Воняет.

Алкоголь и еду привезли, нашли ведущего, он хоть и пьян, но божится, что вести сможет. Истерика сходит на нет. Запах проходит. Вечер начинается.

Через полчаса приходят первые гости к бизнесмену и вальяжно рассредотачиваются по всему бару, сижу размышляю, что бы сказать на это Ашману, все чинно спокойно, выпила еще виски, даже о гавне забыла.

23:50

Приезжает Дима.

23:51

Приезжает человек пятьдесят журналистов.

23:55

Приезжает около ста человек гостей, давка на входе, мат, фейсконтроль не справляется, в общем — ужос.

24:00

Приезжает еще около ста человек, перед входом реально очередь, как в 90-е перед Макдональдсом, у Ашмана истерика, его никто не любит — народу ему мало.

00:15

В баре все на головах друг у друга, запираюсь в офисе от греха подальше.

Ашман тут же решает превратить офис в мега-вип.

Через три минуты в комнате размером 2х3 метра около двадцати человек.

Есть подозрение, что Дюарс разбавленный, наливаю сразу 200.

00:30

В баре размером 103 квадратных метра находится около четырехсот человек, все пьяные, музыка играет так, что не слышно вообще ничего, Ашман в венке из цветов на голове в страшном нервяке мечется по бару и пытается выцепить меня с какой-нибудь очередной ерундой. Персонал с обезумевшими глазами, фотографы уже просто поднимают фотики на вытянутых руках вверх в попытках сделать снимок.

В этот момент какие-то добрые люди, расположившиеся в офисе, случайно выдергивают провод от кассового сервера.

Во всем баре тут же вырубаются кассы.

Увидев взгляд (если это вообще можно назвать взглядом) менеджера, я каким-то чудом перепрыгиваю через барную стойку, потому как обойти 12 метров не представляется возможным, и среди всей этой безумной катавасии пытаюсь реанимировать умерший кассовый сервер…

Ашман в момент, пока я стою почти раком за стойкой и пытаюсь понять, откуда выдернут провод, подходит и начинает орать мне в ухо, типо выключайте музыку, я хочу послушать группу «Кровосток»!!!

Я поднимаю взгляд на него, чтобы послать его куда подальше с этим желанием, как вдруг замечаю посреди этой толпы двадцать человек в папахах и национальных костюмах с рогом в руках. То, что в этот момент диджей Шушукин играет какой-то мрачный минимал, их совсем не смущает — парни уверенно лезут на стойку, чтоб станцевать свою лезгинку!

Ашман, увидев красноречивое выражение моих глаз, тихо слился смотреть на танец в его честь.

В момент, когда черноволосые красавцы в бурках особенно разошлись в зажигательных танцах, неожиданно вырубилась музыка и еще более неожиданно зазвучал забойный матерный рэп группы «Кровосток».

Ребята в приподнятом состоянии просто вышли из офиса, и, не заметив 20 человек в папахах с саблями, скачущих посреди зала, решили выключить музыку и спеть. Кавказцы, надо отдать им должное, тоже не растерялись — уплочено за целое выступление — надо завершать, рэп, так рэп, тоже, видимо, подходит. Люди в баре, продолжая глушить алкоголь, уже вообще не догоняли, что происходит, но подумали, что это, наверно, какой-то такой очень модный перформанс.

Кое-как починив кассу, скрываюсь в офисе от этого великолепия, но великолепие в образе близких друзей Димы с воплями забегает туда же и тусуется, как ни в чем не бывало.

Устала в офисе от воплей, но в бар выйти боюсь, потому как там творится ваще беспредел. Ашман и пол-бара на стойке вопят и танцуют, фотографы с удовольствием запечатлевают разгул гламура.

03:30

В офис вваливается не просто пьяный, а в слюни никакой друг мой Гена с бутылкой шампанского наперевес. В это время ОРТ пытается в наименее, как им кажется, шумном помещении 2х3 м, в котором находятся 15 человек, взять интервью у Ашмана. Гена, опираясь рукой на голову Ашмана, дающего интервью первому телеканалу, звонит в этот момент в Грецию и признается в любви почему-то мне, используя при этом все доступные ему матерные выражения.

Через 10 минут я вижу его с той же бутылкой, стоящего на стойке и поливающего наш потолок этим замечательным шампанским.

06:30

Ашман — усталый, но счастливый, думает, куда ему ехать дальше. «Микс»? Нет, там злые дяди спрашивают: а что у тебя, мальчик, в носках. Пойдем-ка мы в гости, и оставшиеся в живых уходят в соседний дом. Ашман, целуя меня в макушку, говорит:

— Спасибо, Тундра, за прекрасный день рождения!

Мы остаемся еще на пару часов убирать бар.

Через месяц, не выдержав такой жизни, я согласилась на предложение одного из друзей улететь в Красную поляну на сезон, чтобы управлять заведением среди гор, снегов, тишины и спокойствия. Кататься на лыжах, перевести дух, прийти в более человеческое состояние. Паша Титов, владелец бара в Поляне, хотел вообще-то открыть бар в Москве и всячески подбивал меня к этому, но я на тот момент была еще не готова.

Там же, в Красной поляне, уже ближе к марту мне и поступило предложение открыть мое первое заведение самостоятельно, от начала до конца.

Глава 12

На встречу с людьми, желающими инвестировать в открытие бара, я ехала воодушевленная, но совершенно неподготовленная. Моя вечная проблема — компенсировать комплекс неполноценности манией величия и ощущением, что я могу все. Из этого крайне неприятного психологического микса и вырастали все мои проблемы. Никогда не признаваться, что я чего-то не могу, не знаю и не умею, всегда утверждать, что никаких проблем нет, а потом разруливать на ходу, что получилось, — это и был мой способ вести дела.

Шесть топ-менеджеров самых известных в России корпораций стали первыми, кто полностью и безоговорочно купились на мои уверения, что да, конечно, ребята, мы все вам построим, мы все сделаем по высшему разряду, мы все сможем. Главное, что не только они — я сама верила в это.

Татьяна, Сергей, Николай, Андрей, Михаил и Игорь. Они оставляли кучу денег в чужих барах и решили открыть свой, для себя и друзей. Они мечтали, придумывали, воображали, я улыбалась и мечтала вместе с ними. Они поверили в меня, а я поверила в их проект. Мы договорились.

Я взялась вести этот проект от начала до конца: найти помещение, дизайнера, строителей, придумать концепцию, воплотить ее в жизнь, получить всю документацию и лицензии, построить, оформить, набрать персонал, запустить рабочий процесс и сделать это место модным и популярным. Мы обговорили сроки и примерную стоимость всего проекта. Моих инвесторов устроила смета, а меня полностью удовлетворила сумма, которую они предложили за мои услуги. 5000 долларов в месяц по тем временам для меня были немыслимые деньги. Мы разошлись воодушевленные и довольные друг другом.

Через десять минут после окончательной встречи я уже звонила Оленю, бывшему менеджеру «30/7» и мужу моей подруги Алисы, с которым неоднократно работала вместе. Коротко обрисовав ситуацию, я предложила ему присоединиться ко мне в этом проекте. Олень, недолго думая, согласился.

У нас был месяц на поиск помещения. Мы имели примерное понимание, что нам нужно: центр, в пределах бульварного кольца, но обязательно в промежутке между Чистыми прудами и Никитской улицей, проходное и проездное место, первая линия домов, парковка, минимум 50 киловатт электричества, не подвал.

Освоив все возможные варианты поиска помещения в аренду — риэлторские фирмы, друзья, знакомые, интернет и даже каких-то полулевых персонажей, которые сливали информацию чуть ли не из Москомимущества, мы поняли, что ситуация не просто зашла в тупик, а вообще нет никаких вариантов подобрать что-нибудь, отвечающее нашим параметрам и за вменяемые деньги.

Отчаявшись, в одно из воскресений мы просто сели в машину и стали медленно, улица за улицей, объезжать весь центр Москвы, выискивая даже не объявления на окнах «Сдается в аренду», а просто пустующие помещения, которые могли бы нам подойти, рассчитывая потом напрячь все свои силы и выяснить, кому принадлежит это место и не хотят ли его сдать.

За неделю мы нашли четыре варианта и принялись узнавать, как забрать эти помещения под себя. Еще через неделю вышли на владельцев того, что было расположено на Неглинной улице. Арендная ставка нас устроила, и наших инвесторов устроило само помещение.

Место для заведения нашлось.

Следующим этапом были поиски дизайнера для бара и оформление различных документов и лицензий. Если со вторым пунктом мы решили все достаточно быстро, подключив нашу еще с «30/7» всё и всех знающую бухгалтера Фатиму, то пункт первый доставил немало неприятностей и задержек.

Дизайнеры в нашей стране своенравные, капризные и очень дорогие. Когда я слышала цифру в 30 тысяч долларов за проект на 120 квадратных метров без учета авторского надзора, меня банально начинала душить жаба. Несмотря на то, что деньги были не мои, я считала своей обязанностью экономить каждую копейку инвестируемых средств, видимо, сказывались врожденные особенности воспитания в бедной семье, да и просто банальная расчетливость.

Найдя помещение для бара в мае, дизайнера мы искали до июля. За это время случились две вещи: исчез из проекта один из инвесторов и их у меня осталось всего лишь пятеро, и нам с Оленем позвонил один из тех самых полулевых риэлторов, который знал все про помещения в Москве.

Звонок был неожиданный и странный.

— Сдается, — говорит он нам, — одно из помещений на Петровке, на перекрестке с бульварами.

Когда он только сказал об этом, у меня уже ёкнуло сердце.

— Где, говорю, на перекрестке с бульварами?

— Дом 30/7, — отвечает мне человек.

У меня в груди все упало, зашевелилось и снова ушло в пятки.

— Я знаю все помещения по адресу 30/7, — почти шепотом сказала я. — Объясните, какое именно?

— Объяснить не могу, могу показать. Завтра в 12 дня устроит?

Мое сердце колотилось, как бешеное, когда на следующий день мы подъехали к зданию под номером 30/7 на Петровке, где прошел один из лучших годов моей жизни. Сдавалось в аренду соседнее с баром «30/7» помещение, стена в стену к нему, бывший ресторан «Старый Токио».

Посмотрев и узнав цену, я позвонила Паше Титову, давно хотевшему бар в Москве. Паша заинтересовался, и понеслось.

Земля оказалась не просто круглая, а очень маленькая и очень в своем роде циничная. Построить заведение стена в стену с баром «30/7» — об этом я не смела даже мечтать.

Мы начали переговоры об аренде, обсудили с Пашей мое участие, и если для топ-менеджеров я строила бар просто за деньги, то здесь мне предложили стать совладельцем.

Жизнь разворачивалась настолько неожиданно и круто, что я даже не верила.

Но факт оставался фактом — я становилась хозяйкой, не директором, не главной по проекту, а хозяйкой бара, стоящего стена в стену к месту, с которым у меня были связаны самые хорошие и самые горькие воспоминания.

Я даже, сознаюсь, испытывала легкое чувство мести. Глупо, конечно, но я была в этом чувстве почему-то не одинока. Весь бывший мой персонал, когда слышал новый адрес, почему-то говорил одно и то же — надо же, какая в итоге круглая оказалась Земля.

Оставалась небольшая проблема — сообщить эту немаловажную информацию владельцам бара, который мы должны были построить на Неглинке. Я понимала, что им будет сложно это воспринять и переварить, они будут волноваться, что я буду уделять им меньше времени. Наши боги-к ним как-то очень быстро прилепилось это название, которым мы обозначали их в разговоре между собой, — были крайне увлечены своей новой игрушкой и относились ко всему достаточно ревниво.

С дизайнером они так до сих пор и не определились, и мне с Оленем все чаще и чаще приходила в голову мысль, а не придумать ли нам интерьер самостоятельно. Очень аккуратно мы предложили эту идею нашим топ-менеджерам. Все ее обдумали и согласились попробовать. Дело было за малым, найти человека, который нарисует с наших слов картинку и рассчитает конструкции. В Олене неожиданно для всех открылась гениально-дизайнерская жилка, и он начал прямо-таки фонтанировать идеями, как нужно все сделать. Вопрос был в том, что наши боги сами не знали, чего именно они хотят. Но то, что дизайн мы будем делать самостоятельно, уже не вызывало никаких сомнений.

Примерно в это же время мы придумали с Оленем название для нашей еще не родившейся, но уже существующей в проекте компании — «Алкофешн менеджмент групп», компании, которая могла бы под ключ строить, открывать и брать в управление заведения.

Помещение на Петровке наконец-то, после долгих и муторных переговоров, нам сдали под бар, одновременно с этим была зарегистрирована фирма для него, где в составе учредителей фигурировала моя фамилия.

В день, когда мы подписали договор на аренду по волнительному адресу Петровка, 30/7, я купила две бутылки шампанского Дон Периньон, и мы все — я, Паша и Олень, встретились вместе в этом, уже нашем помещении, где совсем скоро начнется стройка моего собственного бара мечты.

Разбив одну бутылку, на счастье, об стену, мы выпили вторую, и я, переполненная эмоциями и мечтами, шагнула в свою новую жизнь.

Ты

И кто-то высший развел эти нежно сплетенные руки, но о помнящих душах забыл.

М. Цветаева

Глава 1

Любовь — это река. Пей из нее.

Ошо

Ты появился в моей жизни неожиданно. Неожиданно, нежданно-негаданно.

Я буду называть тебя просто Ты, не раскрывая твоего имени.

Не надо.

У тебя нет имени — и, возможно, Ты даже не существуешь — таким, как я тебя выдумала.

А может быть, Ты — это просто все лучшее из всех мужчин моей жизни.

Мне всегда везло с мужчинами.

Каждый из них — достойнейший, каждый — самый лучший, каждый — уникальный.

А Ты — их квинтэссенция.

Ты — моя мечта.

Ты — все мои мечты.

Ты — вся моя боль и все мои слезы.

Ты — все мои улыбки, оргазмы и прерывистый стук сердца. Ты — моя жизнь и ее дыхание.

Ты — мой.

Ты — самый лучший

сильный

добрый

умный

настоящий

замечательный

достойный

нежный

непредсказуемый

смелый

ласковый

заботливый

особенный

предусмотрительный

внимательный

свободный

щедрый

восхитительный

незаурядный

решительный

гордый

упрямый

мягкий

психованный

неуправляемый

мужественный

теплый

самодостаточный

доверчивый

стойкий

жизнерадостный

красивый

уверенный

интересный

эмоциональный

обаятельный

скромный

непосредственный

душевный

общительный

легкий

гармоничный

яркий

ироничный

уникальный

искренний

великолепный

самоуверенный

беспокойный

независимый

талантливый

поразительный

циничный

мечтательный

нахальный

интеллигентный

честный

проницательный

порядочный

спокойный

волшебный

человечный

разумный

чувствительный

способный

естественный

ленивый

великодушный

успешный

ответственный

веселый

верный

ранимый

чудесный

любопытный

нетерпеливый

удивительный

сложный

совершенный

необыкновенный

единственный.

Неважно.

Не важно, есть это в тебе, или я все это выдумала.

Я знаю — идеал существует.

По крайней мере, Ты существуешь точно.

Я так хочу.

Чтобы ты был.

Рядом.

Да нет.

Чтоб Ты просто был.

Я очень хотела и хочу.

Ну да ладно.

В общем, Ты появился.

Или появишься когда-нибудь.

И разрушил все, что мог.

Спасибо тебе.

Ты разрушил меня.

Разрушил меня окончательно.

Бесповоротно и безвозвратно.

Ты не дал мне надежды на жизнь.

Ты оживил меня.

Ты вдохнул жизнь в мое сердце.

Оно застучало, задышало, забилось в такт тебе.

Ты убил меня.

Насмерть.

Ты раздавил меня без пощады.

Ты самое лучшее, что случалось в моей жизни.

Или самое лучшее, что случится.

Я люблю тебя.

Я любила тебя всю свою жизнь.

Я ждала тебя.

И все еще жду.

Я знаю

Когда-нибудь

Ты просто придешь

Ты просто случишься и сбудешься.

А пока

я мечтаю о Тебе

Потому что я знаю,

Ты — есть.

Когда-нибудь

Я подойду поздно ночью к окну,

Посмотрю на звезды,

Обернусь на тебя спящего,

Улыбнусь,

И скажу:

Спасибо тебе,

Что я самая счастливая в этом мире,

Потому что Ты — существуешь.

А пока что Ты — тот, кого я себе придумала — появился.

Глава 2

Это было солнечное счастливое теплое лето, наполненное смехом, желанием, радостью и ощущением, что жизнь прекрасна.

На Неглинке наши боги наконец-то определились, чего они хотят, и работа сдвинулась с мертвой точки, на Петровке все решалось по ходу дела, с присущей нам безалаберностью, цинизмом и легкостью.

В силу вдруг открытых в Олене архитекторско-дизайнерских талантов мы все чаще сидели в помещении будущего бара на Петровке, больше похожего в тот момент на какие-то древние развалины — снеся все, что осталось от «Старого Токио», предыдущей ресторации, мы обнаружили, что как это здание до сих пор не рухнуло — загадка природы и вера в русский авось и в чудо.

Предыдущие владельцы помещения, видимо, для того, чтобы увеличить пространство, снесли одну из капитальных стен, а так как здание было очень старое — эта стена была, как минимум, метр шириной, и места они выиграли прилично. Все бы ничего, да вот только теперь потолок этого помещения, а также вышестоящие четыре этажа, висели на порядком подгнившей деревянной(!!!) балке, хотя и укрепленной железными рельсами. Выглядела эта конструкция, прямо скажем, тревожно.

На наш вполне законный вопрос арендодателю насчет того, понимает ли он, что мы попадаем на приличное бабло, дабы устранить последствия его деяний по увеличению коммерческой ценности недвижимости, мы получили вполне логичный и очень человеческий ответ:

— А что, все ж нормально, оно 5 лет так простояло и еще простоит, а если вам тревожно, вы и укрепляйте.

Мы решили все-таки укрепить.

Вызвали очень умного старого профессора-специалиста господина Шмакова, который сделал кучу только ему одному понятных замеров, Олень ходил за ним по пятам с раскрытым от восхищения ртом, ловя каждое слово о правильном укреплении несущих конструкций, и обнесли весь бар по периметру железом так, что умудренный опытом господин Шмаков, удовлетворенно покачав головой, заметил, что в случае землетрясения все здание рухнет, а мы останемся стоять, как стояли.

Только я спокойно вздохнула от осознания, что у меня теперь есть практически личное бомбоубежище, как Оленю пришла в голову очередная гениальная идея:

— Бля, я все придумал!

— И?

— Давай снесем наружные стены и сделаем вместо них огромные окна!

— Олень, ты ебнулся.

— Да я не ебнулся!

— Значит, пизданулся! Здесь и так здоровые окна. И вообще. Это здание и так на ладан дышит, а я хочу спать спокойно, зная, что оно не шлепнется никому на голову во время какой-нибудь гламурной попойки.

— Ты ничего не понимаешь, Тундра! Ничего! Мы сносим все наружные стены, представляешь? Сносим нахуй — и вместо них — огромные окна! Не, ну ты прикинь, как круто будет? Бля, Тундра, ну давай снесем, а? Ну давай? Я те грю — это возможно! Ну хочешь, я у Шмакова спрошу?

— Спроси у Шмакова. Думаешь, я не понимаю, как будет круто? Понимаю. А еще я понимаю, что мы твои окна ни за что не согласуем.

— Тундра, ну ты чо? Мы в какой стране живем, а? Забыла?

— Бляяяяя…. Да я ничо, вечно ты придумаешь, а я рули! Черт. Ну нет. Ну блин. Ладно. Тут же ведь и так большие окна? Короче — делай свои гребаные окна — но спроси у Шмакова! Только делай на месте старых и так, чтоб они внешне не отличались, ну хоть как-нибудь! Да не смотри на меня так! Блядь! Ладно, придумаем что-нибудь…

Окна размером пять метров в длину на три с лишним в высоту, конечно же, совсем не отличались от прежних два с половиной на полтора метра.

Но мы придумали, как их согласовать.

Олень окончательно сдвинулся на архитектуре и ваял дизайн бара на Неглинке, выдавая одну гениальную идею за другой, как из говна сделать конфетку. Мы не были ограничены по деньгам ни там, ни там, вовсе нет. Просто мы относились к их деньгам, как к своим, нас отчаянно душила жаба платить больше за то, что можно сделать дешевле. Мы выискивали двадцать миллионов способов удешевить процесс и материалы, и решения принимались только после того, как был изнасилован дальше некуда интернет и мозг менеджеров в поисках дешевле, быстрее и качественней. Кто ищет, тот всегда найдет, большая часть составляющих обоих баров была сделана не в Москве, а где-нибудь на краю вселенной и на коленках умельцев, зато за копейки и с небольшим попадосом в виде постоянных мотаний бедного Оленя к черту на куличики на лесопилки и забытые богом заводы в дальнем Подмосковье. Впрочем, он сам был виноват, если так можно выразиться, поскольку у меня всегда все было просто — ты придумал, ты и думай, как это сделать, главное — как можно дешевле. Олень, надо отдать ему должное, выкручивался, как мог, вынося мозг Анче и чуть ли не доводя ее до слез, чтобы она искала, искала и еще раз искала то, что ему нужно. Нужно ему было многое.

Он придумал действительно неординарный дизайн для Неглинки.

У нас были вводные в виде пожеланий наших богов, что они бы хотели и что им нравится в дизайне заведений, выраженные в отмеченных картинках из книг «Лучшие заведения мира». Поскольку владельцев было пятеро (но только четверо активно участвовали в стройке) и все они были очень разные люди, то и пожелания отличались порой кардинально, согласуясь только в одном: чтобы красиво и не как у всех.

Олень думал, придумывал, ходил за мной по пятам, бубнил, чего-то рисовал, доказывал, что нужно именно так и никак по-другому, советовался со мной, спорил, обижался, внимательно слушал мои комментарии, иногда прислушивался, иногда делал по-своему, и наконец-то выдал дизайн-проект, который мне понравился, и осталось только втюхать его нашим любимым детям, как мы называли этих четырех взрослых топ-менеджеров серьезнейших российских корпораций.

Идея была такова: поскольку здание, в котором мы строили бар, было очень старым, даром что недавно отреставрированным, и плюс когда-то давно, в начале прошлого века именно в этом доме была рюмочная, мы придумали красивую легенду, что сидим в помещении самой первой в Москве рюмочной, чтобы обыграть эту историю.

Решили якобы восстановить тот самый старинный дизайн, где стены с вензелями, богатая резная стойка из красного дерева с мраморными скульптурными вставками, антикварные светильники, и совместить это с буйством технологии, как будто бы воткнув посередине абсолютно космического вида из переливающегося всеми цветами матового стекла внутренность бара. Дополнить этот контраст настоящей, имитированной под старинную, фреской на потолке и сумасшедшими туалетами, которые взрывали мозг каждому входящему, поскольку из почти дореволюционного коридора, открывая дверь, человек попадал в безумное яркое пространство, напичканное свето- и прочими диодами, где положенная под специальным углом плитка и зеркала создавали ощущение двигающихся по спирали стен.

Дизайн был принят на общем собрании акционеров. Когда мне что-то действительно нравится, я могу убедить мертвеца, что это нужно. И мы получили добро на воплощение всех этих идей в жизнь.

На Петровке тем временем чистили и пескоструили стены, решив сохранить остатки древней кирпичной кладки, и ждали от дизайнера Вадика Грекова решений по барной стойке.

На мне еще неожиданно повис клуб Газгольдер, непонятно зачем я согласилась пока поуправлять им, хотя понятно, почему — я никогда не могла отказать Беркович в ее просьбах, да и Женя, владелец клуба, мне совершенно искренне нравился, мне всегда нравились люди, у которых мозг работает не в стандартном режиме, а еще, когда он внимательно смотрел на меня прямо в глаза, мне очень по-женски хотелось разбиться в лепешку, но оправдать его доверие.

С Рулем же, арт-директором клуба, мы друг друга конкретно невзлюбили практически сразу. Я, со свойственной мне прямотой и похуизмом, сразу все переиначила в клубе на свой лад, нисколько не сомневаясь, что я все равно знаю лучше, как это все должно работать. А окружающие, тихо ненавидя меня по углам, всячески дружили со мной, поскольку по неизвестным им причинам я пользовалась расположением Жени и имела прямое указание от него, не слушая никого, делать все, что считаю нужным.

Мы с Рулем мило и нежно улыбались друг другу при встрече, ласково интересуясь делами и самочувствием, в нашем общении сквозили тепло и радость от знакомства друг с другом и тщательно скрываемое желание придушить, но мы оба были слишком прожженные суки, чтобы об этом хоть кто-нибудь узнал. У нас были идеальные рабочие отношения.

Паша Титов тем временем требовал придумать название для бара на Петровке. Мы все еще надеялись, что успеем построить его быстро, платить за аренду просто так не хотелось, да и сделать мы хотели все максимально просто и без лишнего выпендрежа. Он требовал от меня выдавать по десять названий в день и все отвергал, кроя неоспоримыми доводами. Название должно было состоять из одного слова, легко сочетающегося со словом бар и также легко произносящегося как на русском, так и на английском языке. Когда вариантов набралось на четыре альбомных страницы мелким шрифтом, у меня случилась креативная кома и, плюнув на все, я потребовала дать бару имя «Ночная фиалка» или отстать от меня с этим на веки вечные. На ночную фиалку Титов не согласился, но временно перестал дергать меня по этому поводу, рассудив, что бар как-нибудь назовется в конце концов в любом случае.

Все стабильно продвигалось вперед.

Глава 3

Был конец июля — август.

Было тепло и солнечно.

Я чувствовала твой взгляд у себя на спине, когда мы шли от Рождественки к моему офису на Неглинку.

Он прожигал мне спину и щекотал позвоночник.

Я знала, что ничего не будет, но мне было интересно — твой взгляд, казалось, сроднился со слетающей лямочкой моей майки и скользил по моему плечу с каждым движением, запоминая каждое вздрагивание моей кожи.

Я чувствовала это так отчетливо, как будто не лямка слетает, а ты проводишь ласково щекой по плечу, вдыхая аромат моей кожи и задерживая дыхание.

Видимо, ты так хотел это сделать, что я не могла избавиться от ощущения, что ты это делаешь.

Я знала, что ничего не будет — мы были хорошими знакомыми уже пару лет, у нас была куча общих близких друзей, да и вообще, с чего бы это вдруг? Мы встретились по делам бизнеса.

Разве меня можно любить…

Разве в меня можно влюбиться…

Я убила Ричи своей мечтой о любви.

Я винила себя 2 года, что я не смогла ему соврать.

Я винила себя 2 года в его смерти.

Я ненавидела себя, считала уродом и недостойной даже тени любви.

Я больше всего на свете мечтала о том, что кто-нибудь влюбится в меня и скажет, что все мои загоны и чувство вины — это полная ерунда, что я самая лучшая, самая красивая, самая желанная и самая любимая на свете.

Я придумала себе тебя.

Может быть, и нет.

Может быть, чтоб потом не было так больно, — я сказала себе, что это все всего-навсего придумано.

Придумано мной и тобой.

Такая красивая, такая загадочная, такая рвущую душу и сердце, плавящая кровь и растапливающая лед, такая необыкновенная и такая пронзительная любовная история.

Твоя и моя.

Все на одном вдохе —

без выдоха.

Выдохнуть пытались долго.

По крайней мере — я.

Да в общем, не важно.

Но то, как ты смотрел на мою спину, — прожгло позвоночник до сердца.

Мы обсудили дела, попрощались.

Я знала, что ты не сделаешь шаг первым — я знала твою ситуацию.

Сама испугалась — я девочка, я не могу, ты мужчина до кончиков ногтей — нет, значит нет.

Видимо, мы оба стремились друг к другу очень сильно.

Я вышла курить на улицу из бара на Петровке ровно в ту секунду, когда ты проезжал мимо, везя мокрого и пьяного нашего общего друга домой переодеться.

Свист тормозов, смех, взгляды.

— Голодная?

— Не очень, но поем.

— Заеду за тобой!

Ин вино веритас, чей-то день рождения, глаза в глаза, такси-пилот-пьяный водитель, тапа де камидас, белое вино, смех, слезы, разговоры, поцелуи, нет, один запомнившийся нам, очень длинный незабываемый несколькомесячный нескончаемый сердечный, разорвавший наши души в клочья, нежный и волшебный поцелуй.

Я бы хотела прожить с тобой всю жизнь.

И возможно, когда я встречу Тебя — другого, Настоящего Тебя — снова, мы проживем ее.

В ощущении вдоха без выдоха.

Возможно.

В следующей жизни.

На какой-нибудь из этих чертовых планет.

Ты знаешь, о чем я.

А тогда…

Тогда мы просто влюбились.

Влюбились случайно без памяти.

Может быть, все было не так.

Но это моя версия жизни — и у меня все было именно так и никак иначе.

Я думаю, что у тебя тоже.

Наутро мы расстались.

Оба взрослые люди, оба все понимаем, ну — случилось и случилось, с кем не бывает?

Между прочим, еще тогда это можно было остановить.

Ты купил билеты сразу на три кинофильма, которые должны были идти в то время, когда я освобождаюсь с работы.

Ты не знал, на какой я захочу пойти.

Я, кстати, не помню, какой это в итоге был фильм.

Хотя, вру.

Конечно, я помню.

Как я могу это забыть?

Как я могу забыть, как ты сидел и целовал, целовал кончики моих пальцев, подносил их к губам, вдыхал запах моей кожи, проводил моими пальчиками по своим щекам и губам, закрывая глаза, и задумчиво целовал их, о чем-то грустя.

Это была комедия.

Фильм, на который мы пошли.

Хотя это была комедия, мы оба грустили. Ты — потому что знал, о чем должен будешь мне сказать. Я — потому что ждала, когда ты мне об этом скажешь.

Ты сказал в машине, когда отвозил меня домой, — ты говорил и говорил без остановки, не желая, чтобы я вставила хоть слово, как будто сам убеждая себя в своих собственных словах.

Ты говорил мне, что никак, ну никак не можешь быть со мной, что у тебя обстоятельства, что так жизнь сложилась, что, если бы на два года раньше, что нет, прости, прости меня, пожалуйста, как жаль, прости.

Я до сих пор не знаю, что это были в итоге за причины.

Не важно.

Еще тогда можно было бы все остановить.

Но какого-то черта ты приперся с утра к моему офису, чтобы передать через охранника букет цветов для меня, так, чтобы я не знала, от кого.

Конечно же, я подъехала к офису именно в тот момент, когда и ты.

Шел дождь, ты что-то говорил, я кивала головой, молча забрала букет, посмотрела тебе в глаза, улыбнулась и ушла.

Ты потом сказал, что я выглядела очень усталой.

Мне повезло, что был дождь — всю дорогу к офису в машине я плакала, плакала горько и безнадежно, плакала, не пряча слезы, до боли кусая губы.

Я плакала по тебе — так же, как проплакала весь предыдущий вечер и ночь.

Дождь скрыл мои слезы — я всегда говорила, что ты никогда не увидишь, как я плачу по тебе.

Ты это так никогда и не увидел.

Ты не видел ни слез, ни рыданий, ни обкусанных до крови губ, ты не видел, как я, скрючившись от невыносимой боли в сердце, ору в подушку, пытаясь заглушить рвущийся из самой глубины души безнадежный, болезненный и тоскливый вой.

Ты не видел, как я с десятой попытки трясущимися руками пыталась набрать твой номер, ты слышал в трубке мой спокойный легкий и довольный голос, спрашивающий какие-то вопросы по бизнесу, ты не видел, как бармены молча мне сразу же наливали коньяк и отводили взгляд от моих мокрых щек, поднимая с пола выпавший из онемевших пальцев телефон.

Ты не видел, как я в истерике швыряла бокалы в огромные барные окна, заметив пролетевший мимо автомобиль со знакомыми номерами.

Ты видел меня всегда-всегда веселую, очень красивую, блестящую и непринужденно недоступную, всегда случайно, но тебе казалось, что эта случайность подстроена, мы даже пять минут не могли выдержать вместе в одном помещении, так больно было видеть друг друга.

Я сорвалась всего три раза, но об этом потом.

А тогда, когда ты привез мне букет цветов к офису, тогда все и началось.

Вот этого я действительно не помню, как, после этой вроде бы жирной точки, мы в итоге оказались вместе.

Видимо, ты все-таки очень хотел, чтобы твоя мечта исполнилась.

Глава 4

Первого сентября открылся «Газгольдер».

Первого «малыша» мы запустили.

За три часа до открытия «Газгольдера» — стандартный вопрос:

— Ну что, Тундра, волнуешься?

— Да чего волноваться, и так знаю, все равно что-нибудь, в любом случае, пойдет не так.

Есть такая примета, так повелось еще с «Титаника»: на открытии обязательно должно что-то грандиозно и непредвиденно наебнуться, и чем тотальнее катастрофа, тем успешней будет работать заведение.

Не знаю, откуда повелось, но это реальный факт, подтвержденный годами работы клубного бизнеса.

С чем только не встречалась я за время работы в заведениях: вырубившийся с концами звук, прорвавшаяся канализация, напившийся вусмерть приглашенный диджей, недовезенный алкоголь, обрушившиеся в разгар вечеринки декорации, потерянные списки на вход, заболевший персонал, и самый страшный для работы, на который мне чаще всего и везло, — это упавший при полном баре кассовый сервер, то есть налить можно, а пробить по кассе нельзя, то есть сколько люди оставили денег узнать нереально — этот факап бармены любят больше всего.

Итак, за полчаса до открытия — неслыханная ситуация: звук в порядке, проверен-перепроверен, диджеи в адеквате, алкоголь весь, персонал весь, кассы работают, все наконец-то в первый раз нормально и предусмотрено.

12:10 — толпа на входе.

12:30 — в клубе биток.

12:40 — бар не справляется с количеством желающих выпить.

12:45 — падает кассовый сервер.

Ловкость и раздвоение сознания: стоять за барной стойкой, с телефоном в руке с компьютерщиком на линии, пытаясь реанимировать кассу, одновременно работая барменом потому, что народу за стойкой столько, что бармены, как восьмирукий семиног, наливают сразу всем и все, я даже “B-52” умудрилась сделать 5 штук, выслушивая при этом в трубке инструктаж о реанимации севера.

Эти 40 минут взорвали мое сознание:

— Девушка, девушка! Можно мне бокал Моет Шандон!

— Нет, касса сервер не видит, хотя сетевой провод везде я проверила, Моет Шандон? Полсекунды! Да, все провода, везде посмотрела, слушайте, я бутылку не могу открыть, руки заняты, если откроете сами, налью, да, я уже перезагружала ее раз пять, и ее, и сервер, слушайте, раз уж вы бутылку открыли, может, прямо бутылку и возьмете, что вы будете по бокалам?

— Ладно, давай бутылку, сколько с меня?

— 9000 рублей.

— 9 тысяч???

— Да вообще ни в какую не грузится, виснет, и все тут, да, 9 тысяч, я вам случайно розовое шампанское вместо обычного дала, но вы же меня простите, правда? У вас вон какие девушки красивые, зачем им банальный брют пить?

— Развод засчитан! Держи 12000, сдачу оставь себе, детка!

В течение получаса этот мудрый мужчина в окружении четырех чрезвычайно интеллектуального вида грудастых и губастых девушек взял еще 3 бутылки розового Моет, каждый раз отдавая мне по 12 тысяч, еще и открывая их самостоятельно, поскольку, при этом, его спутницы восхищенно и очаровательно повизгивали.

Когда он выяснил, что развела его вовсе не приятного вида барменша, а управляющий, который просто кассу починить пытается в баре, бутылка Моет Шандон была куплена им для меня лично, и тоже за 12 тысяч. Заставил забыть на 5 минут про кассу и выпить эту бутылку. Как ни странно, сразу после этого касса, хоть и через пень-колоду, но заработала!

С утра пришлось переснимать остатки и пробивать заново разницу в деньгах, которая была потеряна в то время, пока касса не работала.

Итог — самая большая выручка за всю историю работы «Газгольдера».

Кстати, Моет Шандона на розлив клубе не было. А обычного в тот день не было вовсе, только розовый. Просто я знала, что тот мужчина не захочет выглядеть глупо — при таких-то спутницах.

«Газгольдер» заработал, я немного расслабилась и окончательно переключилась на бары.

Все составляющие детали для бара на Неглинке были заказаны, туда уже зашли работать строители, на Петровке мы отчаянно тормозили по целому ряду причин, начиная от непонимания планировки бара и заканчивая сложностью такой на первый взгляд простой отделки.

Мы решили оставить старинную кирпичную кладку, но поскольку она сохранилась только на сорока процентах общей площади бара, было решено эту кладку воспроизвести. Для того, чтобы ее воспроизвести, нужно было найти старый кирпич. Олень и я объездили всю Москву — мы искали разрушенные здания прошлых столетий, где можно было собрать, своровать или купить старые кирпичи. Это оказалось нелегкой задачей, как ни странно, и мы потеряли довольно много времени. Титов нервничал, но тщательно это скрывал, Олень матерился, а Саша-строитель истерил, плакал и возмущался.

Мы собирали этот кирпич по ночам, где договариваясь, где внаглую, под покровом темноты, просто забирая его, привозили в бар, рабочие пилили его пополам, чтобы не терять из-за его толщины ценные квадратные метры, и выкладывали заново стены, закрывая укрепляющие их железные балки и имитируя старинную кладку. Нам никто потом не верил, что эти стены мы выложили сами, все были абсолютно уверены, что это сохранилось со времен постройки дома, а вовсе не фальш-стена.

Искать кирпич — это еще было полбеды, основная загвоздка была в том, что мы так до конца и не знали, как именно распределить пространство наших 138 квадратных метров драгоценной коммерческой недвижимости.

Мрачные, усталые и неспавшие, мы сидели с Оленем в позах мыслящего Родена на стройке, посреди разрухи и таджиков, и креативили, что делать, под вопли Саши-прораба:

— Йиина, где делать стену? Йиина, бля, где делать стену???

— Ну сделай здесь, тока отъебись от меня!

— Йиина, это стена!

— Бля! Да ну и хуй с ней, Саня! Не видишь, мы с Оленем думаем! Не понравится — снесем!

Стены сносить не пришлось, где мы ткнули пальцем наугад, там они и остались стоять — как выяснилось, мы очень удачно рассчитали ее месторасположение.

Титов нервничал и злился, ему казалось, что на Неглинке все идет гораздо быстрей, а Олень твердил, что Паша завидует, ведь в том баре все получается намного красивей. Мне нравился и тот, и другой проект в силу того, что оба были моими детищами.

Единственное, что меня беспокоило — это то, что я никак не могла найти в себе силы рассказать богам Неглинки о втором моем баре — то момент был неподходящий, то времени не находилось, то слова не подбирались, то просто духу не хватало. Так и тянула с этим, понимая, что рою сама себе яму, при этом обманываясь тем, что смогу все вырулить в любом случае.

Я, в силу своей дурости, а может быть — наивности, воспринимала отношения между мной и владельцами Неглинки не как бизнес, а как очень странную дружбу, завязавшуюся на нашей общей привязанности к проекту бара, который и для меня, и для них был искренне любимым детищем. Титов и Олень пытались меня в этом разуверить, по-мужски объясняя мою неправоту и приводя железобетонные аргументы, но я упорно считала, что между нами, мною и четырьмя топ-менеджерами помимо стандартных отношений «заказчик — исполнитель» есть что-то большее, чем просто бизнес.

Мой день рождения, с размахом отпразднованный в «Газгольдере», только укрепил меня в этом мнении. Между нами была какая-то связь — неосязаемая, но в то же время очень ощутимая, какая-то странная любовь, завязавшаяся на том, что эти люди доверили мне свои мечты, а я ответила им тем, что с бережностью к их желаниям взялась эти мечты претворять в жизнь. Чем-то это отдаленно напоминало отношения людей, которые вместе ждут рождения очень долгожданного ребенка, с той лишь разницей, что родителей было пятеро, а ребенок был их общей воплотившейся мечтой.

Видя их обожающие глаза на моем дне рождения, видя, как они улыбаются мне, слыша, что они мне говорят, понимая, как они на меня надеются, зная, как они в меня верят и как воспринимают — они же доверили мне самое ценное, что у них было — свою (пускай для кого-то дурацкую, но для них неимоверно трепетную) мечту, которую я пообещала им исполнить — я знала, что мне очень сильно повезло.

Я просто не могла найти в себе силы сказать им о том, что я жду еще одного ребенка, но совершенно от другого отца — это было бы равносильно предательству. Предательству, которое я уже сделала и даже не осознавала этого, не осознавала, что оно уже совершено, хотя Титов неоднократно пытался дать мне это понять.

Я была уверена, что все как-нибудь разрулится и я сумею все красиво совместить.

Глава 5

Это были дни, наполненные смехом, желанием, любовью и звенящей радостью на кончиках ресниц, губ, пальцев и отражением счастья в двух парах одинаковых зелено-карих глаз.

Ты звонил мне по несколько тысяч раз в день, кормил меня собственноручно приготовленной дорадой, ругался на не дающую тебе спокойно жить вечно слетающую с плеча лямочку майки, ненавидел всех моих предыдущих мужчин просто за то, что они у меня были, любил смотреть на то, как я сижу, поджав коленки, часто заглядывал в мои глаза, улыбаясь тому, что они у нас совсем одинаковые, и стараясь не пускать в свое сознание ни единой мысли, что это все равно скоро закончится, обожал меня так, как только может обожать мужчина женщину, в которую был влюблен уже давно и она наконец-то оказалась рядом с ним.

Я утыкалась носом в твое плечо, ныла, как мне все надоели и, чувствуя, как ты нежно гладишь меня по голове, забывала обо всем на свете.

Я не верила своему счастью и мне казалось, что это какой-то волшебный сон.

Ты был таким родным, что иногда даже не верилось, что так бывает, и казалось, что я вот-вот проснусь от этого прекрасного сна, но ты брал меня за руку, задумчиво целовал мои пальцы, и, видя твой взгляд, я успокаивалась и знала, что у меня наконец-то все хорошо.

Я знала, что все это закончится.

Я знала, что ты себя в этом убедил.

Я часто думала: «Боженька, пожалуйста, пусть это будет самый лучший мне подарок на день рождения, только пусть все это будет правдой…»

Мне было так спокойно с тобой и так волшебно.

Столько нежности к тебе и столько желания.

Мне казалось, что я искупила наконец все свои грехи, и черная полоса закончилась, и ты будешь беречь меня и поддерживать своим присутствием.

Мне хотелось беречь и поддерживать тебя.

Мне казалось, я таю в сиянии твоего взгляда, и я стеснялась твоего внимания и умилялась твоей заботе обо мне.

Я не видела никого вокруг, если ты был рядом, и даже если не рядом, все равно среди всех мужчин я видела только тебя и знала, что ты единственный и самый лучший.

Я восхищалась твоей силой и умом и обожала твою непредсказуемость и мужественность.

Мне сносило голову от желания, и казалось, что мир останавливался, когда мы были вдвоем.

Мне хотелось быть твоей и только твоей потому, что я чувствовала, что я самая счастливая в мире, когда ты смотрел на меня.

Я чувствовала твои мысли, и мне хотелось отдать тебе всю свою нежность, тепло и заботу и сделать тебя самым счастливым мужчиной на Земле.

Ты был для меня одним-единственным из 6 миллиардов людей на планете.

Уникальным, волшебным и неповторимым.

Мне хотелось быть для тебя твоей маленькой личной богиней.

«Боженька, пожалуйста…» — молила я каждое утро.

Я каждый день боялась тебя потерять.

Я вся светилась от счастья и от гордости, что рядом со мной такой необыкновенный мужчина, как ты.

Ты не мог поверить, что я наконец-то твоя.

Боялся упустить хотя бы секунду.

Ты сходил с ума от моего запаха и смеялся, что стал наркозависим от него.

Мы знали, что нам придется расстаться.

Нам не хотелось об этом вспоминать.

Мы были счастливы.

Я была счастлива — ведь ты, такой придуманный, такой настоящий — был рядом со мной.

Глава 6

В «Газгольдере» тихо тлела закулисная война с Рулем, выражающаяся в дружелюбно-натянутых улыбках в присутствии других и попеременном перетягивании ситуации в ту или иную сторону. У меня было преимущество в том, что за моей спиной была моя команда персонала и стабильно хорошие выручки, у Руслана в том, что он лучше знал Женю и все его окружение и умел интриговать.

Сам Женя прекрасно обо всем догадывался, но принял позицию наблюдателя, и в целом его эта возня, видимо, развлекала, поскольку он периодически подливал масла в огонь, то выдавая мне при всех некий карт-бланш перед Русланом, то поддерживая того во всех начинаниях.

Мы считали промахи и неудачи друг друга и цеплялись за каждую возможность обставить противника, непринужденно делая вид, что оба только и стараемся во благо заведения. Если Руль после вечеринки с удивлением возмущался, что как так, было столько народу, а такая, по его мнению, не соответствующая этому маленькая выручка, надо обязательно проверить барменов на честность, то я в ответ, как будто случайно, подходила к нему, когда он сидел в большой компании вместе с Женей, и ненавязчиво интересовалась, что делать с теми большими незакрытыми счетами, которые остались после него и его друзей. Если я ужесточала правила нахождения в клубе и доступа к напиткам из бара для всех сотрудников, что, естественно, отражалось и на Руле, то он сразу же поднимал вопрос о том, что надо изменить меню, поменять цены или что-нибудь срочно добавить, поскольку ему уже неоднократно якобы жаловались то на высокую, то на низкую стоимость, то на отсутствие тех или иных напитков.

Мы аккуратно перетягивали одеяло каждый на себя, но первую ошибку сделала все-таки я, когда залезла непосредственно в сферу деятельности арт-директора.

Все получилось совершенно непреднамеренно, просто буквально через несколько дней после того, как обещанный Русланом и сильно ожидаемый всеми приезд Мадонны к нам в клуб после концерта, так и не случился, мне позвонил Леша Каролидис, владелец клуба «Гауди», и попросил помочь кому-то из его друзей тусануть группу «Продиджи», которую я и притащила в «Газгольдер». Парни были в приподнятом настроении, с удовольствием со всеми общались, фоткались и давали автографы, и, поскольку это был то ли понедельник, то ли воскресенье, и в клубе особо ничего не происходило, а бодрым звездам необходим был праздник, в кои-то веки объединившись с Рулем, мы увезли их на частную вечеринку к Сане Железникову, который и организовал им дальнейшие увеселения.

Руслан после этого прямые выпады в мою сторону прекратил, но его неприязнь стала еще откровенней.

Процесс со стройкой на Петровке тем временем медленно буксовал ввиду резкого снижения креатива и идей по поводу исполнения барной стойки, да и вообще по поводу исполнения всех деталей интерьера в целом. Олень занимался Неглинкой, надувшись на Титова, что тот не доверяет его дизайнерским талантам и ждет решений по бару от Вадика Грекова, а я морально готовилась к разговору с четырьмя великовозрастными детьми про то, что строю еще один бар.

Я выбрала подходящий момент, дождавшись, пока один из них, самый, на мой взгляд, жесткий и рассудочный, отпразднует свой день рождения, устроенный ему прямо на стройке его будущего заведения, где бетонные голые стены с помощью все того же Леши Каролидиса на одну ночь превратились в шикарный клуб посредством его декораторов, звуковиков и световиков, которым после возведения за 24 часа на каждую вечеринку с нуля самой большого и поражающего воображение клуба «Гауди-арена» превращение нашей стройплощадки в гламурный футуристический бар показалось просто детским утренником. Сережу, виновника торжества, данное перевоплощение потрясло до глубины души, день рождения отпраздновался великолепно и весело, под бурные восторги его друзей, и я надеялась таким образом смягчить удар от предстоящего разговора.

Как показали дальнейшие события, мне это не удалось.

Они приехали все четверо на еженедельное обсуждение проблем и дальнейших действий по стройке. По обыкновению в приподнятом настроении, все обсудив и выпив по ходу пару бутылок вина, собрались разъезжаться, когда я, скрепя сердце, сказала, что мне нужно им кое-что рассказать. Они все выслушали молча, и даже после того, как я закончила говорить, какое-то время в офисе еще висела напряженная тишина. Даже Игорь, всегда все превращающий в шутки-прибаутки, задумчиво постукивал пальцами по столу и поглядывал на товарищей.

Затянувшуюся паузу разорвал было Коля, начав задавать какие-то вопросы про то, как я собираюсь все совмещать, но его перебил Сергей, сказав, что они все поняли, а теперь надо все обдумать, и что известие, конечно, неожиданное и весьма неприятное, но говорить больше пока не о чем и им пора идти.

Дождавшись, пока они выйдут из офиса, я, в расстроенных чувствах, налила себе еще вина, Олень попытался меня было приободрить, но закончил фразу тем, что в принципе их реакция вполне понятна и нам остается только надеяться на лучшее, поскольку косяк я спорола конкретный и надо было сразу им все рассказать. Приехавший минут через десять после этого Титов, пожав плечами, посоветовал не париться, поскольку сделанного не изменишь, что другого и не следовало ожидать, но, зная меня, он понимает, почему я поступила именно так потому, что вечно витаю в облаках, а они люди бизнеса и у нас с ними абсолютно разные взгляды на реальность.

Несколько дней мы довольно натянуто общались исключительно по насущным делам, и наконец мне позвонил Сергей, взявший на себя миссию выступить парламентером от лица остальных учредителей.

Мы встретились в Балчуге, Сергей был хмур, немного резок и говорил довольно жестко, по существу, но неожиданно на очень человеческие темы наших сложившихся взаимоотношений, которые я, по их мнению, просто-напросто предала. Он говорил мне все то, что я, в принципе, и так знала, просто оформив это в сухие мужские фразы, каждая из которых звучала как удар хлыста.

— Мы в тебя верили. Нет. Мы тебе доверяли. Мы доверили тебе мечту. Ты для нас стала не просто менеджер проекта — ты же видела, как мы к тебе относимся, мы искренне поверили в тебя. Нам не нужны деньги — нам нужна сказка, которую ты обещала сделать реальностью. Мы не бедные люди, мы не дураки, у нас есть в жизни все, что нам нужно, мы не хотели из этого делать бизнес и общались с тобой не как с наемным сотрудником. А ты нас кинула по сути. Наебала. Скажи, что нам теперь думать? Мы думали, что мы все в одной лодке, — а ты, оказывается, плывешь в соседней. Ну сказала бы, что так и так, ребята, что мне надо денег зарабатывать, дочь кормить, никаких отношений — чистый бизнес. Мы же взрослые люди, далеко не последние в этом городе причем, мы все понимаем. Однако наши отношения стали очень личными. Мы поверили в то, что для тебя это так же важно, как для нас. Ты нас заставила поверить. И наебала. Я — лично я — чувствую себя идиотом, а я давно такого не помню, чтобы кто-то заставлял меня себя так чувствовать. Ты можешь как-нибудь мне объяснить, почему я не должен чувствовать себя идиотом? Что мне теперь думать? Мы хотим услышать от тебя — как нам теперь к тебе относиться?

Я сидела, молчала, кусала губы и понимала, что мне нечего ему сказать. Он был прав. Я панически боялась потерять их веру в себя, корила себя за малодушие и глупость, но как убедить в этом Сергея я не знала. Я действительно очень сильно по-своему их любила.

— Дайте мне шанс. Пожалуйста. Дайте мне шанс доказать, что для меня это очень важно. Что вы все мне важны. Для меня это тоже не просто работа — пожалуйста, дайте мне шанс доказать вам, что это так. Я сделаю все возможное, я обещаю. Пожалуйста.

Мы разговаривали несколько часов. Наш разговор то перетекал на обсуждение каких-то рабочих моментов, чтоб разрядить обстановку, то снова возвращался к требующей немедленного разрешения проблеме наших внутренних взаимоотношений. Сергей был прав по всем статьям, я же не могла найти слов в свое оправдание. Или не хотела найти. Единственное, что я хотела (какое-то абсолютно детское желание), чтобы снова все было, как прежде.

Мы расстались на зыбком компромиссе:

— Попробуем.

Глава 7

Если меня попросят назвать один из самых счастливых дней в моей жизни, я точно знаю, какой именно день всплывет в моей памяти первым.

Это был день рождения одного из инвесторов Неглинки.

Буквально за несколько дней до этого ты сделал первую попытку все разорвать и забыть. Это было настолько неожиданно для меня, хотя мы оба знали, что так нужно, что я, не сдержав данное тебе обещание, сорвалась и рыдала навзрыд у тебя в машине, умоляя еще чуть-чуть подождать.

Ты мучился, видев мои слезы, но был непреклонен. Ты становишься неимоверно упрям, если вобьешь себе что-нибудь в голову. Я рыдала, Ты, отчаявшись, твердил:

— Нет, нет и нет, надо заканчивать, пока не стало совсем поздно, рвать, пока возможная боль будет более-менее терпима, иначе потом это будет сделать вообще невозможно.

Я смирилась. Успокоилась внешне. Ты отвез меня домой, а ночью я написала тебе письмо, в котором обнажила и отдала тебе свою душу и сердце. Отправила, потом вдруг испугалась, зашла в твою почту и стерла. И вот ведь дурной девичий мозг — тут же написала тебе другое, рассказав, что стерла предыдущее, расценив его как ненужные и болезненные откровения, но, если ты хочешь, можешь посмотреть его у меня в отправленных. Приложила логин и пароль. Я знаю, что ты прочел его. Знаю, хотя ты никогда не говорил мне об этом прямо. Просто где-то через полгода, в очередной раз крича на меня по телефону, сам того не заметив, ты спалился, что читал его. Ты кричал, что не надо, не надо терзать тебе душу стихами — а оно единственное было как будто в стихах. Приятно, что даже через полгода ты помнил о нем.

Ты просто не смог его не прочесть.

Я наревелась и отпустила тебя. Будь, как будет.

Ты обещал помочь мне с днем рождения, я думала — забудешь или просто, чтобы лишний раз не видеть друг друга, попросишь кого-нибудь сделать обещанное вместо тебя. Ты не забыл. Позвонил с утра с каким-то вопросом, я от неожиданности и от радости, услышав тебя, совсем растерялась, но заставила звучать свой голос по-дружески и ценой неимоверных усилий не задать ни одного личного вопроса. Обсудил со мной все важные моменты, заодно помог выбрать платье — строгое черное. К концу разговора сказал:

— Оделась? Спускайся, я у подъезда.

Сказал — мимо проезжал. Конечно. Мой дальний район — это то самое место, где люди, живущие в другом конце Москвы, часто мимо проезжают.

Весь день мы неприступно улыбались друг другу, делали вид, что работаем-работаем, вот и вся причина, почему мы сейчас вместе. Вечером вызвался сгонять в «Детский мир» то ли за шариками, то ли еще за чем-то, приехал довольный, сообщил, что нашел в переходе какой-то оркестр, который, вдобавок ко всему, будет встречать гостей на входе и вообще, пусть живую музыку во дворе играют, так совсем по-праздничному будет.

К началу дня рождения пришли какие-то молодые ребята со скрипками, саксофонами, барабанами и гитарами. Они действительно играли чудесную музыку, и мы с тобой практически весь вечер провели во дворе, выпивая с ними, я лишь ненадолго отлучалась проверить, как там идут дела у именинника.

Вот он — тот самый счастливый день в моей жизни — этот вечер, со скрипками и саксофоном, с белым вином, замерзшими ладонями и искрящимся радостным светом из твоих зелено-карих глаз. Музыканты смеялись, говорили, что мы очень похожи, а мы смотрели, улыбаясь, друг другу в глаза и не видели больше ничего, кроме этого, одного на двоих, такого счастливого взгляда. И даже не этот день запечатлелся в моей жизни, и не этот вечер — а этот миг или мгновения, которые врезались мне в память и отпечатались в сердце, те секунды, та вечность, когда мы проваливались в душу друг другу сквозь свое отражение в любимых глазах. Весь мир растворялся вокруг, и только ты, твоя улыбка, смех, твой голос, ямочки на щеках, моя рука в твоей, и ощущение, как ты вдыхаешь запах моей кожи, уткнувшись нежно в шею, твой взгляд, в котором нет ничего — лишь только я и счастье меня видеть, звуки скрипки, стук твоего сердца, когда прижал к груди согреть меня, целуя кончики моих замерзших пальцев, целуя нос, мои реснички, и смеюсь, крича в ответ тем музыкантам — мы не похожи, просто мы — одно.

Я любила тебя. Спасибо, что ты был.

Ты подарил мне один из самых счастливых дней в моей жизни.

Глава 8

Худо-бедно мы наладили отношения с владельцами Неглинки, они более-менее смирились и с фактом того, что я строю еще один бар, и с моими объяснениями по поводу этого, не забывая все же периодически отпускать ревнивые комментарии насчет Петровки.

Мы назначили примерную дату открытия Неглинки — середина декабря — и, вручив богам четыре листа А4 с вариантами названий, гадали, какое они выберут. К консенсусу приходили долго, но в конце концов путем общего голосования был выбран вариант Just Another Bar или сокращенно JAB.

Боги, глядя на бетонные стены помещения, недоверчиво переспрашивали насчет середины декабря, мы с уверенностью и хладнокровием заверяли, что волноваться не надо, все детали интерьера заказаны и все успеем точно в срок.

Понимая, что я не могу разорваться на десять маленьких медвежат, я приняла решение уходить из «Газгольдера». С плохо скрываемой радостью Руль по-быстрому нашел мне подходящую замену и вскоре развернул ситуацию так, как будто это он меня слил, а вовсе не я сама решила уйти. Мне было на это наплевать, так как забот было невпроворот, и я вздохнула с облегчением после избавления от этой дополнительной ноши.

Больше всего на тот момент меня волновали те самые безумно огромные окна, которые мы должны были установить на Петровке. Олень меня заверял, что все нормально, не парься мол, но, когда они со строителями за день до приезда окон сломали практически всю фасадную часть помещения, оставив только по одному кирпичику снаружи, чтобы не привлекать внимание с улицы, мое сердце замирало от ужаса каждый раз, когда я об этом вспоминала.

Установка окон была назначена на воскресенье. Каждое окно было весом в тонну, и для них нам пришлось нанимать кран, перегородивший всю улицу, и договариваться с нашим любимым государством, чтобы в тот день по бульварам не ходили троллейбусы.

Я ожидала, что окна будут большие, но не ожидала, что они будут настолько огромные. Когда строители выломали окончательно все фасадные кирпичики и вынули старые окна, здание, в котором находилось помещение для бара, представляло собой довольно странную и крайне тревожную картину, так как ровно посередине у него полностью отсутствовала стена первого этажа.

Посреди улицы стояла здоровенная фура с не менее здоровенными окнами и кран, готовый эти окна поднять с грузовика и приладить вместо стен. Вскоре набралась значительная толпа прохожих и любопытствующих поглазеть на то, что будет происходить.

Зрелище, прямо скажем, было не для слабонервных. Когда кран поднял первое окно размером пять метров в длину и четыре в высоту, сердце ушло в пятки, по-моему, не только у меня, но и у всех присутствующих, так как эта здоровенная стеклянная дура держалась всего на четырех присосках и висела где-то на уровне второго этажа, зловеще скрипя и покачиваясь.

С криками: «Вира — майна — куда ты лезешь, козел — правее — левее — опускай — нет, бля, стой — стой — поднимай — еще правее — вот теперь опускай!» — строители поставили первое окно в предназначенные для него пазы и принялись его устанавливать.

Я побежала в бар, чтобы посмотреть, как это выглядит изнутри. Выглядело, мягко говоря, неожиданно. Я впервые на собственной шкуре поняла, как себя чувствует рыба в аквариуме.

Окно впечатляло. Олень надулся от гордости, я уважительно и с восторгом поглядывала на него и на окно, Титов улыбался и чуть заметно радостно нервничал, прохожие не расходились, строители матерились, устанавливая эту громадину, было очень холодно, но мы были дико довольны.

Установка окон затянулась до глубокой ночи, я страшно замерзла, но не уезжала, так как впечатлений было хоть отбавляй, и я не могла пропустить эти волнующие моменты — а они были волнующие, так как бар наконец-то начал приобретать свои законченные очертания, и уже было понятно, что за этими окнами будет кипеть очень бурная, веселая и такая любимая мной ночная жизнь, кипеть именно так, как я себе придумала, мечтала и воображала.

Я была счастлива.

Глава 9

Мы расставались тяжело, жестоко и глупо.

Мы были очень мало и безвременно долго абсолютно счастливы вместе, и ни один из нас не хотел это заканчивать.

Мы не знали, как это сделать, и жизнь сама это сделала за нас.

Точнее, не жизнь, а наша с тобой общая жестокость, гордость, глупость и себялюбие. Наша с тобой боязнь боли, любовь друг к другу и желание защитить и уберечь.

Ты наглупил — я поняла и простила.

Я наглупила — ты понял и простил.

Мы оба наглупили, но тут вмешался третий, и мы друг друга не поняли.

Неважно.

Но это стало поводом наконец-то ухватиться за возможность все закончить и закрыть.

Мы расставались очень тяжело.

Ты поступал, как последняя скотина, и знал это.

Я поступала, как конченная сука, и знала — зачем.

Ты кричал, что будешь припираться ко мне в бар с толпою телок и сосаться с ними у меня на виду, чтобы я думала, что ты мудак, и выкинула бы тебя из головы.

Я отвечала, что все равно тебе будет хуево потому, что ты среди этой толпы телок будешь хотеть только одну — меня.

Ты с тоской говорил мне в ответ:

— Да, я буду мечтать о тебе, каждый день, мечтать о том, как будто ты рядом, мечтать о тебе, как делал до этого два года подряд, но лучше я буду тихо мечтать, чем вот так — наперекор всему, судьбе, обстоятельствам, каждый день, как на пороховой бочке, зная, что это заходит все дальше и дальше. Скоро мы вообще остановиться не сможем, лучше сейчас, пока не стало еще совсем окончательно невыносимо больно друг друга от сердца отрывать.

Мы невыносимо больно отрывали друг друга от сердца.

Я улетела в срочном порядке на несколько дней с Алисой в Египет, надеясь, что море и солнце подлечат сердечную рану и подсушат нескончаемые слезы.

Я просыпалась, рыдая, и засыпала, комкая мокрую подушку.

Я видела солнце сквозь туман в глазах и не всегда понимала, то ли это соль от моря на губах, то ли от слез.

Не выдержав, в последний день перед отлетом в Москву, я позвонила.

— Как ты?

Молчание.

— А ты как?

Молчание.

— Прилетаю завтра. Встретишь?

Молчание.

— Да.

Минимум слов. Максимум смысла в молчании. Мы всегда так говорили — понимая и слыша друг друга в промежутках между словами.

Я снова рыдала. Но уже сладко и сквозь смех.

Ты не встретил.

Точнее, ты так спешил в аэропорт, что попал в аварию, и — как человек суеверный — расценил это как окончательный знак, что даже сама жизнь останавливает нас.

Мы встретились на следующий день, в кафе. Тихо поговорили, понимающе помолчали, выяснили, что это кто-то третий был источником последней глупости, но уже ничего не изменишь, решения приняты.

Ты обнял меня. Обнял, в последний раз вцепившись пальцами в кожу, уткнувшись носом в мою шею и вдохнув глубоко запах моего тела, так, что я явственно почувствовала, как закричало твое сердце, с силой оттолкнул меня от себя, позвал официанта, расплатился по счету и отвез меня домой.

Я все еще надеялась, что не умерла.

Я ошибалась, но еще долго пыталась себя обмануть.

Глава 10

Записи в дневнике

День после

Зато можно не бриться.

Валяясь вчера в ванне и попеременно захлебываясь слюнями, слезами и соплями, я вспоминала еще и приятные моменты данной ситуации.

Можно, например, также ударяться в полное и тотальное ла-ла-ла, не задумываясь о последствиях и оправданиях.

Или носить исключительно кеды и джинсы, забыв о нечеловеческих каблах и юбках.

Самое неожиданное, конечно, и успокоившее меня вчера: когда я полусонная и полупьяная вылезала из ванны, — это одна, чисто женская мысль:

— Заебись, можно не бриться.

Октябрь

Работа — единственное спасение.

Работа.

Стройка.

Что-то происходит.

Друзья, тусовки, алкоголь.

Алкоголь.

Я не бухаю.

Мне просто нравится вкус вина.

Я дезинфицирую душу алкоголем.

Работа, работа, работа…

Белое вино со льдом.

Хочется умереть.

Надо работать.

Надо.

Ноябрь

Ненавижу работу.

Устала бухать.

Ненавижу вино, а не пить его не могу.

Титов предложил назвать Петровку «Тундра-бар».

Круто.

Я открываю бар имени себя.

Ненавижу делать вид, что у меня все хорошо.

Надо.

Декабрь

Неглинка, то есть, теперь уже «Just Another Bar», открылся 14 декабря.

Как обычно, была какая-то мегавеселая вечеринка, много народу, все напились, владельцы и жены владельцев танцевали на стойке, кто-то даже рухнул за стойку, но дело не в этом.

Дело в том, что за два дня до этого, 12 декабря, в помещении были еще бетонные стены и никакого намека на бар. Только Олень, который ходил и уверенно говорил мне:

— Тундра, не парься, мы все успеем!

— Какое, бля, «не парься», Олег! Тут голые стены! Мы ничего не успеваем! Я людей позвала уже! Евпатий Коловрат! Ну как ты успеешь?!!!!

Я была в истерике.

Строители были в не меньшей истерике, если не в большей.

Они работали круглосуточно.

Я боялась уехать домой и торчала там, не вылезая. Само собой, Олень — тоже. Он вообще смирился с ролью живого привидения.

Боги на нервяке даже не заезжали, они не верили, что мы успеем.

Каждую минуту творилось чудо — заведение рождалось на глазах: вот появились стены с обоями, установили барную стойку, дорисовали фреску, обшили кожей стены, настроили звук, привезли посуду, алкоголь, забегали бармены. И вроде только что, всего двое бессонных суток назад, была пустая бетонная коробка — и вот уже я ставлю цветы в вазу и, захватив красивое платье, собираюсь ехать к любимому стилисту, Максу Макухину, чтобы превратиться из усталой лягушки в прекрасную принцессу.

Я открыла свое первое в жизни, построенное самостоятельно от начала до конца, заведение.

Вот это было по-настоящему круто.

Глава 11

Я пишу это все тебе, чтобы ты знал, каково это, чтобы знал, что я чувствую, делюсь этим, выплескиваю все из себя, и мне становится легче.

Я пишу это даже не тебе, а всем своим мужчинам, которых я любила и из-за которых я страдала.

Та нежность, которую я испытывала с тобой и с ними, тот ужас потери — все это, по сути, одинаково, только лица меняются.

Я хочу поделиться этой болью с тобой, разделить, как то счастье, которое мы делили на двоих, а эту боль я должна пережить в одиночестве.

Потому что тебя рядом нет, а я не знаю, как мне жить дальше одной.

Не знаю.

Как мне выскрести эти куски мяса из сердца.

Я засыпаю в аду каждую ночь.

Я просыпаюсь в слезах потому, что сны до ужаса реальны — но это всего лишь сны.

Я боюсь ходить в душ, у меня текут слезы, когда по лицу льется вода.

Я научилась обманывать себя.

Какое-то время убеждаю себя, что мне все равно.

Потом какое-то время мечтаю.

Потом понимаю, что все мечты — ерунда, и ничего не будет — ад накрывает с головой.

Кровавое месиво из сердца, желаний, любви и слез.

Ледяное спокойствие для всех, кроме близких.

Как же я плакала тогда, на открытии «Джаба», Алис, что даже ты сломалась?

Это невыносимо.

День за днем.

Месяц за месяцем.

Дневное забытье за работой, временная анестезия алкоголем.

Забираю дочку на ночь из ее кроватки в мою. Гладя ее по спящим ладошкам, можно незаметно уснуть.

Глаза Ричи на фотографии — чувство вины.

Не могу ездить на кладбище — только одна мысль бьется в голове, пока стою на коленях:

— Помоги.

Я умоляю тебя —

Помоги.

Только одна мысль:

— Может, ты так мстишь мне за свой ад?

Чувство вины за все эти мысли.

Я сильная, я справлюсь.

Велком! Начат отсчет периода самообмана.

Злость на себя, на тебя, на обстоятельства.

Как мне унизиться, как мне возвыситься, что мне сделать, чтобы эта боль ушла?

Валяться в слезах на полу, разрываясь от боли? Валялась.

Стать богиней, чтоб у самой дух захватывало? Была.

Кровавое месиво каждодневного ада.

Хотел подарить мечту и любовь.

Подарил боль и страх.

Почему так много таких же, как твоя, машин в этом городе?

Мое сердце слетает с катушек каждый раз, как я вижу одну из них.

Рефлекс. Мечта, что она остановится, и ты меня спасешь.

Вытащишь из этого ада.

Успокоишь.

Посмотришь в глаза и скажешь, что все-все закончилось и ты снова со мной.

Я уткнусь тебе в плечо и разревусь.

Потому что вот оно, наконец-то, твое плечо.

Я умру на секунду — от счастья.

Но это тупо рефлекс — машина едет мимо, номер не твой, а я, провожая ее взглядом, не меняя тона, продолжаю говорить по телефону. Работа.

Ад остался в сердце. Залит железобетоном пустоты. Кровоточит днем лишь изредка — я люблю свою работу.

Так и спасаюсь, но совсем спастись не могу.

Я стараюсь. Правда.

Уже много времени прошло — достаточно, чтоб умерла всякая надежда.

Привет привидениям сердца.

Жизнь есть и после смерти.

Ад — не страшилки религий.

Он у каждого свой.

Маленький, невыносимый, кровавый беспредел сердца.

Сердца, которое упорно не хочет замолчать.

Глава 12

Титов страшно ревновал к тому, что «Джаб» открылся первым.

Владельцы «Джаб» ревновали к «Тундра-бару».

Перед самым открытием своего места они заехали посмотреть на Петровку, и, когда они зашли внутрь, в их глазах ясно читались и обиженное удивление, и легкая зависть.

Наши с ними отношения стали еще более натянутыми. Они не без оснований считали, что я уделяю и буду уделять их месту меньше своего времени и внимания, и мои доводы, что «Тундра-бар» будет занимать более скромную и не гламурную нишу, чем их, после того, как я показала им помещение, уже не работали.

Они не верили, что демократичным будет такое стильное, почти Нью-Йоркское место, выполненное под лофт, со стенами из старого кирпича, огромными окнами, правильной подсветкой, и с проекторами, придающими бару легкий налет хай-тека, один из них засвечивал картинкой стену, второй создавал двусторонний экран, светя на огромное молочно-белое стекло перед входом.

Я же, мертвая в своей внутренней апатии из-за личных проблем, уделяла мало времени не только им, но и «Тундра-бару» тоже.

Титов видел мое состояние, пытался меня как-то расшевелить, приободрить, заставлял взять себя в руки, но ничего не получалось. Не вышло это даже у Таша, который наконец-то решил осуществить свою мечту и открыть ресторан, где он мог бы кормить своих друзей, где всегда была бы теплая дружеская атмосфера и можно было бы проводить закрытые выступления Камеди клаба для своих.

Мы с ним давно мечтали о таком месте, и вот у него появились все возможности его открыть, через знакомых нашлось помещение, деньги, а самый близкий человек, который мог бы все это построить, то есть я, у него уже был.

Мы встречались почти каждый день в випе «Джаба» и придумывали дизайн, концепцию и название для его будущего места. Была подключена креативная мощность всего «Камеди клаб», и поэтому наши встречи превращались в какие-то невероятно смешные, брызжущие дикими или почти разумными идеями, почти стенд-ап выступления.

Как-то само собой решилось, что дизайнером опять будет Олень, очень быстро в очередном брейн-шторме родилось название «Техника Молодежи», за концепцию решили взять любимый всеми олд-скул, с музыкой из старых добрых девяностых, была придумана серия комиксов, которые будут нарисованы на стенах, и с января было решено начать стройку, чтобы к июню открыться.

К концу декабря почти достроился «Тундра-бар», мы позвали туда 31-го числа всех своих друзей и тихо встретили Новый год.

Поговорив с Титовым, я выпросила себе и всему персоналу двухнедельный отдых, с обещанием открыть «Тундра-бар» для посетителей в конце января, и улетела в Индию с надеждой реанимировать себя.

Как и все мои путешествия — это тоже не прошло без приключений.

За пару дней до отлета мы сидели с Алисой и Мартином в «Тапа де камидас» и обсуждали, куда можно будет рвануть из Гоа в Индии, чтоб «просто посмотреть, а не сдохнуть от скуки на пляже», нам с Алисой даже в голову не пришло, что ровно через две недели в городе Кочин, штат Керала, Индия, мы с ней, проводив друзей на поезд в Чинай и оглянувшись по сторонам, с ужасом поймем, что мы не просто две белые девушки в коротких юбках (все вещи, кроме этих юбок, грязные после адского недельного путешествия) в огромном не туристическом индийском городе, — мы вообще единственные европейцы на несколько сотен километров вокруг, и люди реально тычут в нас пальцами.

Москва — Гоа — Махараштра — Гоа — Алапужа — Керала — Гоа — Москва.

Махараштра — штат на севере Индии, за все время пребывания в котором мы не встретили ни одной надписи на английском языке.

Керала — это коммунистический штат на юге с запретом на алкоголь и сигареты.

Алапужа — район в штате Керала, с большим количеством рек, озер и каналов, по которым перемещаются хаузботы — дома-лодки, связанные из тростника. Потрясли наше воображение каналы, где джунгли сплетаются над головой.

Проехав около 2000 километров по Индии за две недели, мы почти потеряли чувство реального времени — иногда казалось, что в одном дне умещается неделя — такое количество впечатлений просто не успевал переваривать мозг.

Пункт назначения № 1: Махараштра, 300 километров на север от Гоа; способ передвижения — мотоциклы.

Полтора десятка безумных белых идиотов в глубине ортодоксального индийского штата.

Единственное на весь город кафе открывалось в 10 утра, поэтому проснувшимся в 8 утра и имея в компании Мартина приходилось завтракать ромом со спрайтом.

Вот так начинался наш день. Кому первым попадался не Мартин, а Санечка Пионер, тот начинал день с другой бутылочки — пластиковой.

Ничего, кроме алкоголя, не употребляла только я, но когда рядом с тобой остальные 14 человек беспрестанно ржут, то возникает стойкое ощущение, что под дым я все-таки попадаю.

Ввиду всех этих обстоятельств два дня, проведенные в Махараштре, на одном из самых сногсшибательных и красивых пляжей в моей жизни, просто слились в одну большую смешную вечеринку, с аккомпанементом океана и встречным ветром при езде на мотоцикле.

Кто же знал, что это всего лишь детская прелюдия к главному приключению — путешествию в штат Керала.

Как сказал душка Саша Пионер: ничто не предвещало беды…

Пункт назначения № 2: джунгли и каналы Алапужи, самый юг Индии, почти у мыса; способ передвижения — поезд, далее по каналам — хаузбот.

Цель была легка и проста — сесть на поезд вечером, на следующий день прибыть в Алапужу, там тусануть на хаузботе среди джунглей по каналам, доехать до Кочина и спокойненько вернуться обратно.

Хорошая цель для хорошей компании.

Начать надо с того, что штат Керала коммунистический, и там сухой закон и запрет на сигареты.

Значит, все нужно везти с собой.

Четко расписали все необходимые действия: рано лечь, рано встать, собраться к поездке, купить алкоголь для всей компании, сесть на заранее заказанные машины, доехать до вокзала в другой штат, сесть на поезд и далее — по плану.

В результате в 2 часа дня мы с трудом оклемались после бессонной ночи, и нас переклинило поехать в глубь штата в храм Шивы за благословением настоятеля. Надо заметить, что нас 15 человек, не отличающихся трезвостью и собранностью, так что выехали мы в 15 часов. Такси заказано на 18:30.

С этого момента дурдом и начался.

Домчавшись до храма Шивы колонной мотобайков и получив благословение, мы были уверены, что успеваем обратно. Но все дружно забыли, что днем надо было купить много алкоголя на недельную поездку.

С криками и воплями залетая в такси, чтоб не опоздать на вокзал, мы договорились, что останавливаемся по дороге и пытаемся купить ром.

В индийских магазинах у продавцов наступал мгновенный ступор, когда мы называли, сколько бутылок рома нам надо, у них имелось максимум по две.

В мою светлую голову пришла гениальная мысль поискать запасы спиртного в любом баре, и, остановившись у ближайшего большого бара, мы купили три ящика рома.

Весь этот ром ехал в моей машине, поэтому, когда мы приехали на вокзал, вполне объяснимо, почему я была в гавно.

Единственное, чего я так и не поняла — это каким таким образом на перроне вся наша компания оказалась в такое же гавно, как и я.

Еще у меня был айпод. С колонками.

Мы с Элис решили отметить это радостное событие танцами на перроне индийского вокзала на окраине коммунистического штата.

Единственный трезвый среди нас Грач умолял: «Девочки, только не раздевайтесь!» А полицейских, которые протиснулись к нам сквозь толпу вставших полукругом индийцев со словами: «Ноу дринк, мисс, ноу дэнсинг», — мы конечно же просто послали.

В этот момент мой мозг сделал вполне ожидаемый кульбит, и следующее, что я помню — это как я просыпаюсь в поезде.

В индийском.

Одна.

Вы когда-нибудь ездили в индийском поезде? Это пиздец. Натуральный.

Три полки друг над другом, вентиляторы на потолке, жара, дверей нет, куча индусов пополам с тараканами и адская грязь.

Если вы хоть раз проедете в индийском поезде, то после этого не страшно ничего. Но суть не в этом.

Короче, я просыпаюсь. Вижу вокруг себя только спящих индусов и медленно впадаю в недоумение. Похмелье адское, но, пробравшись по вагону, натыкаюсь на Пионера и бужу его, чтоб он меня отвел в туалет — одной страшно.

Надо заметить при этом, что Саня Пионер — это такой маленький зайка, который всегда много курит и тихо разговаривает очень спокойным голосом.

В общем, ведет он меня в туалет и тихо так вещает нежным голосом на заднем фоне моего похмелья:

— Мы с Мищем взяли ром, сели на подножку поезда (в тамбурах нет дверей, очень жарко), чтобы выпить, покурить и полюбоваться на ночные пролетающие пейзажи. И ничто не предвещало беды. Но тут вдруг Мищь уронил свою сумочку с документами, билетами и деньгами на пути, и мне ничего не оставалось сделать, как дернуть стоп-кран. Поезд не стал стоять долго, чтобы искать сумку, поэтому мы разбудили Алису, они с Мищем вышли ее искать, а мы поехали на поезде дальше.

Я спокойно выхожу из туалета, смотрю на время, понимаю, что где-то часа четыре утра, и собираюсь идти дальше спать, интересуюсь, где спит Алиса, чтоб припарковаться к ней.

— Я же тебе говорю, Иночка, уронили сумку, я дернул стоп-кран, Алиса и Мищ вышли, а мы уехали.

Вот тут-то потрясение и настигло меня во всей своей первозданной неожиданности.

Мы находились черт знает где, посреди Индии, а Алиса в этот момент вообще находилась чертегознаетгдевообщебля!

Благодаря адскому похмелью и половине бутылки рома мне все же удалось заснуть до утра, несмотря на нервные переживания за судьбу своей подруги.

Проснувшись часов в 9, я разбудила всех, чтобы найти хоть один работающий в этой глуши телефон и, дозвонившись до Алиски, с успокоением узнала, что сумку они все-таки нашли и ждут теперь следующий поезд, чтоб догнать нас на станции назначения в Алапуже.

Нам предстояло провести в дороге весь день.

Периодически проходящий по поезду наряд полиции за энное количество рупий разрешил нам курить и бухать, но с одним условием, чтоб никто не видел и не слышал, а так как названия «ром» и «джин» понятны на всех языках, мы придумали им кодовые названия «Роман» и «Татьяна».

После нескольких плодотворных часов общения с «Романом» закончились и пепси, и спрайт. От безысходки мы перешли на микс с мериндой, тут же получившей название «пероральный дихлофос» — в поезде было такое адское количество грязи и тараканов, что только большие вливания «дихлофоса» в желудок спасали от взвизгиваний и брезгливости.

К вечеру 11 пьяных «белых дьяволов» вывалились на перрон в Алапуже.

Местные жители моментально пришли в шок.

Особенно когда узнали, что этой безумной компанией мы собираемся погрузиться на хаузбот и поплыть по каналам.

Неожиданно все хаузботы начали заряжать безумные для Индии цены. В итоге, сторговавшись на 19 тысяч рупий за три дня (для справки: это где-то 500 долларов, что для этих районов Индии космические бабки) и включив в эту цену еду и напитки, мы отчалили на ночную стоянку, чтобы утром подобрать Алису с Мищем и отправиться в плавание по каналам.

Итак, хаузбот — сплетенная из тростника и веревок огромная лодка или, скорее, пирога, с двумя комнатами и большим пространством на корме, чтоб тусовать.

Быстренько поставив на полную громкость лондонский минимал, голодные и пьяные, мы поплыли в глубь каналов на ночную стоянку.

Надо, кстати, заметить, что на вопрос, а есть ли тут змеи, нам ответили, что есть, но не страшные, если укусят — не ядовито.

Причалив, мы стали ждать ужина, а пара безумцев отправились исследовать прибрежную деревню.

Через 10 минут ребятам предложили на выбор: двоих мальчиков 5 и 10 лет, пять девочек от 7 до 14, ну или, на крайняк, любого жителя деревни, если у белых господ есть желание. Цена — 100 рупий или фонарик.

Наступила наша очередь прийти в шок.

Быстренько ретировавшись на хаузбот, мы в течение часа все еще были атакуемы алчущими наживы индусами, предлагавшими себя, своих жен и детей за хоть что-нибудь.

Мы забыли предупредить команду насчет ужина. Заветные слова «ноу спайси» не были сказаны. Глубь Индии. Мы не ели почти 2 дня.

Мы плакали, пили воду, но все равно продолжали жрать кактус. Или что там это было. Очень вкусно, но, бля, очень остро.

Благополучно проведя ночь (минус 4 бутылки рома), утром мы встретили воплями радости наших отщепенцев и, врубив музыку на полную мощность, отчалили шокировать индийскую глубинку.

После многих безуспешных попыток накурить капитана Пионер все-таки принял единственно верное решение и напоил команду.

Добрый полупьяный капитан тут же разрешил нам самим рулить хаузботом, с единственной просьбой не включать большую скорость и экономить топливо.

Как только кэптан отходил, сразу врубался полный ход. Мы старались делать это незаметно, но почему-то наши громкие вопли восторга от скорости неизменно привлекали его обратно на корму, и он тут же сбавлял скорость.

На первой остановке для купания мы сломали нос корабля.

Это было так красиво: Макс прыгает с носа в одну сторону, а нос со скрежетом одновременно падает в другую.

Как мы ржали!

Практически плача от смеха, мы наблюдали, как Макс вылавливает нос в воде, а капитан пытается подрулить к берегу среди зарослей кувшинок.

В течение часа, пока привязывали злополучный нос на прежнее место двумя веревочками (да-да, весь хаузбот связан реально из веревочек и тростника невзирая на то, что размером он примерно с хорошую яхту), мы остановили проплывающего мимо на тщедушной пироге местного чувака и купили у него 30 только что выловленных тайгер праунс, размером с мою руку.

Более-менее спокойно проведя день (минус 10 бутылок рома, а сколько остального в минус — я не в курсе, не участвовала), мы остановились на ночь в райском местечке среди пальм и с изумрудным рисовым полем неподалеку.

Ночью посреди рая нас настиг ад.

Ночь. Темно. +38. Влажность и духота. Миллиарды индийских комаров, алчущих крови.

Нас покусали так, что даже спустя неделю я все еще чесалась. Накрываешься с головой, чтоб не жрали, через три минуты устаешь от жары, а откинув платок, чтоб вздохнуть, тут же подвергаешься атаке диких жужжащих тварей.

Только намазавшись ромом с головы до ног (реально помогает, хоть и кусают, но, видимо, быстро пьянеют и отстают), мне удалось заснуть.

На следующий день в качестве компенсации мы потребовали капитана отвезти нас в узкие каналы: «Чтобы джунгли сплетались над головой!»

Поскольку это был наш последний день на хаузботе, а в Кочин тащить на себе столько алкоголя не хотелось, мы приняли решение его уничтожить.

К моменту прибытия к маленьким каналам мы уже вовсю танцевали на палубе под Нью-Йоркский прогрессив, и прибрежные жители увидели порочный, разлагающийся от алкоголя, наркотиков и дьявольской белой музыки капитализм во всей его красе.

Не выходя из этого состояния, мы выгрузились на пристань, сели в машины и поехали в столицу грозного и строгого штата Керала — Кочин.

В процессе поездки я, меняя батарейки в колонках, вместо старых батареек выкинула в окно айпод. И это мы еще не весь ром уничтожили.

Кое-как, по-быстрому кинув вещи в маленьком отельчике в порту Кочина, мы пошли в местное уличное кафе поесть.

Сказать, что мы были главным цирком района в этот вечер — это не сказать ничего. Быстро договорившись поставить свою музыку, мы попытались намутить себе пива. Пиво принесли через полчаса в огромных пузатых чайниках с домашними большими чашками — сухой закон, р е а л ь н о!

Я даже склептоманила себе домой одну из этих замечательных чашек и до сих пор по утрам, попивая из нее кофе, улыбаюсь, вспоминая, откуда она у меня взялась.

Главный трабл заключался в том, что кончились сигареты. Они запрещены, так же как и алкоголь. Поэтому, взяв Пионерку, я отправилась на поиски никотина, ну заодно и прогуляться по улицам Кочина.

После получаса безуспешных поисков и полной дезориентации в подворотнях города, мы наткнулись на полицейских и, спрашивая у них дорогу, я нагло поинтересовалась насчет возможности приобретения сигарет. Прочитав лекцию о том, что тут запрещено курить и какой за это полагается штраф, полисмен любезно отвел нас к старому индусу, чинившему велосипеды, у которого мы и смогли купить сигареты. Оглянувшись, я увидела, как индус отсчитывает полицейскому бабло. Все как везде.

Утром, проводив ребят на поезд в Чинай, мы с Алиской одни остались дожидаться нашего поезда обратно в Гоа, поскольку на следующий день улетали в Москву.

Пафосно позавтракав (впервые за всю поездку — в человеческих условиях) в лобби какого-то отеля, мы решили, чтоб не пропустить поезд, поехать в центр Кочина, разведать, где вокзал, и прогуляться до поезда по центру.

Мы с ней уже настолько ассимилировались в Индии к этому моменту, что совсем забыли, что вид двух полураздетых белых женщин может вызвать настоящий шок у местных аборигенов. Осознание этого настигло нас в центре, в толпе, когда мы, посмотрев друг на друга круглыми глазами, одновременно сказали, как будто до нас только что дошло:

— Йобаныйврот, где мы? Что мы тут делаем??? Как мы тут оказались??? Одни! Посреди Индии! Мы же просто летели спать на пляжах Гоа!!!

Впрочем, если не придерживаться натоптанных туристических маршрутов, то в этой мистической стране никогда не предугадаешь, где именно окажешься во времени и пространстве. Среди множества воспоминаний о той поездке есть у меня совершенно особое, отдельное — Шалфей-прорицатель.

В Индию, особенно в Гоа, многие ездят из-за своеобразной наркотической свободы. Гашиш, психоделики, грибы и еще куча всего — там абсолютная норма. Расширение сознания, не более того. Я не употребляю никаких, но отношусь к ним совершенно спокойно. Каждый сам выбирает свой путь.

Это случилось у кришнаитов. Есть у них там один целитель — Житендре. Невероятно умный, чистый и светлый человек. Шалфей-прорицатель — не наркотик, так, трава у дома. Специя, по сути, с одним особенным свойством — если его курить, то уж не знаю насчет других миров, но с собственным подсознанием он тебя знакомит мощно. На пять минут, которые кажутся тебе вечностью, ты переживаешь абсолютно реальные ощущения, не галлюцинации, нет, просто — чик — и ты в своем теле, в своем абсолютно полном и ясном сознании оказываешься в коротком структурированном, логичном сне.

Житендре уговорил меня. Сказал, что я должна узнать кое-что важное о самой себе.

Это был сон про человеческую жизнь, которую я проживала от начала до конца, жизнь немного не мою, но очень похожую по количеству поворотов, рывков вниз и вверх, и по амплитуде прожитых эмоций.

При этом в течение всего сна я четко понимала, кто я на самом деле.

В этом сне был один момент, который поразил меня до глубины души и не выходит из головы. Я не знаю, как его интерпретировать, но у меня от него до сих пор мороз по коже.

Мне снилась свадьба моей мамы, я осознавала в тот момент себя и свою личность во сне одновременно очень хорошо и слегка недоумевала по этому поводу. Я пыталась понять, то ли это на самом деле свадьба мамы, то ли это сон. Я была в очень красивом красном платье, стояла, общалась с гостями, одновременно пытаясь навести порядок в мозгах, и тем не менее осознавая, что на данный момент во мне преобладает именно моя память, а не память персонажа сна, но мы обе на момент этой свадьбы внутренне и внешне очень похожи, нам почти тридцать, мы прекрасно прошли через сложные жизненные испытания и обе счастливы и в чем-то даже мудры.

Короче говоря, я общалась с гостями. И в этот момент я увидела небольшую компанию детей, среди которых была маленькая девочка, лет семи-десяти. Я почему-то засмотрелась на нее, и она, заметив мой взгляд, тоже заинтересовалась моей персоной, абсолютно по-детски.

В этот момент к ней подошла моя мама, и, заметив, что мы друг за другом наблюдаем, взяла девочку за руку и, подведя ко мне, сказала, обращаясь к ребенку:

— Ты хотела узнать, какой ты будешь, когда вырастешь. Вот — посмотри. Ты теперь вот такая. Познакомься с собой взрослой.

Я ахуела. Я посмотрела этому ребенку в глаза и поняла, что это действительно я. Я сама в детском возрасте. И в ту же секунду увидела в ее глазах узнавание — она тоже, посмотрев мне в глаза, — узнала и увидела себя. И только немой вопрос возник в ее глазах, вопрос, поднявшийся из самых глубин ее детской наивной души, вопрос, на который, еле сдерживая накатывающиеся слезы, я смогла ей ответить только одно, прошептав так, чтобы услышала только она, но услышала самым своим сердцем:

— Держись. Держись, что бы ни случилось. Что бы ни происходило — держись. Держись, моя девочка, и верь — нет, теперь знай — все будет хорошо. И главное, обещай мне, что ты будешь держаться.

И она увидела в моих глазах свою судьбу, она поняла, почувствовала это самым своим маленьким сердечком, она не осознала, но почувствовала всю эту боль, которую ей придется перенести, и, подняв свою маленькую ладошку, прикоснулась ею к моим сжатым в кулак пальцам. Она прикоснулась ко мне и кивнула. Она поняла.

Я проснулась в слезах. Я проснулась и долго не могла избавиться от мысли — да еще и сейчас не избавилась, что, возможно, это был вовсе не сон, а я на самом деле разговаривала сама с собой. В детстве. И возможно, именно эта встреча и именно это понимание, и именно эта поддержка меня взрослой и уже прошедшей все испытания и помогла мне когда-то их пройти. Потому что у меня была не только вера, но и знание, что я их пройду.

Эта фраза «Все будет хорошо» преследовала меня всю жизнь. Именно ее я всегда шептала сама себе. Только она всегда помогала мне держаться.

Это была мантра всей жизни:

— Все будет хорошо.

Я поняла тогда, что теперь я могу поменять ее:

— Все УЖЕ хорошо.

В поезде мы сидели с Алисой на подножке, и, глядя на пролетающие мимо индийские пейзажи и нереальный закат, допивая последний ром, слушали Луи Армстронга «What a Wonderful World» на издыхающих колонках. Мы вспоминали нашу поездку, все эти приключения и впечатления, и вот честно, более счастливой, чем тогда на подножке этого индийского поезда, я не чувствовала себя уже очень давно.

Мама-Индия умеет лечить израненные души. Она просто позволяет тебе посмотреть вглубь себя.

Прилетев в Москву, я начала готовить к открытию «Тундра-бар» и строить «Технику Молодежи».

Глава 13

Я тебя слепила из того, что было, а потом что было, то и полюбила.

У меня хорошее воображение.

Очень яркие и четкие мечты.

Я люблю все представлять в красках и деталях.

С переживаниями, чувствами, ощущениями.

Мой виртуальный мир воображения.

По-своему идеальный, по-своему несовершенный, чтоб оттенить идеальность конечной мечты.

Секс там ярче.

Нежность — захлебывающаяся.

Грусть — рвущая сердце.

Прикосновения пронзительны.

Слова — только важные.

Я — счастливая и влюбленная.

Я люблю не человека, я люблю его отношение ко мне.

Я люблю его призрак, его образ, придуманный мной.

Несколько движений, слов, поступков, случайно соприкоснувшихся с моими мечтами —

И все —

Я в плену своего воображения:

Я придумываю его, доделываю его, таю от нежности и смотрю влюбленно сквозь пленку мечты.

Оправдываю то, что нельзя простить.

Прощаю то, что нельзя оправдать.

Я не умею любить себя и компенсирую это невыносимым желанием, чтоб меня любили другие.

Я задергана, избита, истерзана, и мне хочется, просто уткнувшись в любимое плечо, чувствовать, как меня нежно гладят по голове.

Я мечтаю, выдумываю, прячусь в придуманном мире, чтоб не видеть реальности и не смотреть себе самой в глаза.

Мне очень хочется любить и отдавать свою нежность, но в глубине души я прячу мысль, что все это я делаю, чтобы лишь крепче привязать к себе того, кто, возможно, и есть мужчина моей мечты потому, что я в плену его (выдуманного мной?) отношения ко мне.

Я зависима от его любви, как от наркотика.

Потому что раз я кому-то очень нужна, значит я чего-то стою…

Конфликт самомнения и неуверенности в себе.

Борьба эгоизма и собственной недооцененности.

Я мастерски идеализирую людей и подчиняю все события своей логике.

Я расстраиваюсь и впадаю в ярость, когда реальность бьет меня по башке.

Я придумываю, придумываю сама для себя свой идеальный мир и своих героев.

Я выдаю желаемое за действительное, обманывая себя, чтобы было легче, ярче и интересней жить.

Мне скучно.

Гаррисон на днях сказал, что он мне завидует.

Завидует потому, что я хоть что-то чувствую, кроме пустоты и скуки.

Завидует потому, что я ощущаю, как я живу, переживаю страсти, эмоции, мечтаю, в конце концов.

— У меня даже надежды нет, Гаррисон!

Есть только боль и желание чуда.

Боль от понимания, что желаемое не сбудется, даже и надеяться глупо.

Я уже привыкла.

Я продолжаю любить, но уже не тебя, а свои мечты о тебе.

А может, я всегда любила только эти мечты, примеряя их к тебе.

Я очень много пишу.

Но самое главное, в каждой строчке — ненаписанное.

Между строк, между стертыми и переписанными предложениями, между буквами в словах.

То, что я не написала, — главное.

Смех, боль, страх, улыбка, прикуренная сигарета, задумчивость, мимолётное воспоминание, вдруг запустившее мысли по другому руслу, грусть, счастье, легкая тоска и дыхание той жизни и мечты.

Потому что это было.

Или я все это искренне и красиво себе выдумала? А это уже неважно. Для меня — было.

Красиво, нежно, необыкновенно и с кипящим от надрыва сердцем.

По-настоящему, волшебно, ярко, по-неземному вкусно и кроваво-больно раздирая душу.

Спасибо тебе.

Спасибо, что все было так незабываемо и круто, спасибо, что наполнил все мои мечты.

Я до сих пор еще люблю тебя в своих мечтах.

Спасибо моему воображению!

Ха.

Глава 14

«Тундра-бар» мы открыли громко, ярко, с шиком, толпами на входе, кучей знаменитостей и телевидением, чтобы все это запечатлеть.

Я придумала сделать на открытии алкогольную премию для наших постоянных гостей, чтобы таким образом порадовать своих верных и обожаемых московских алкоголиков.

За те годы, что мы спаивали их собственноручно, мы разделяли с ними радость и заливали алкоголем горе, мы паковали их в такси, отправляя домой, и чинили поломанные после бурных увеселений наши бары, мы запоминали, что они пьют, и забывали все рассказанное нам по пьяни.

Мы хорошо узнали, кто, как, когда и сколько выпивает в нашем городе.

Таш и Воля, конечно же, согласились быть ведущими, и они же придумали список забавных номинаций:

«Вечно молодой вечно пьяный» — для любимого и обожаемого всеми Миши Ефремова.

«Молодость хотела, но печень подвела» — для всеобщего друга Гаррисона, вечно пытающегося бросить пить (с переменным успехом, если честно).

«Пьяный мастер» — для Мартина, ваяющего совершенно гениальные дизайны в абсолютно невменяемом состоянии.

«Главный дебош пятилетки» — конечно же, для госпожи Тани Беркович.

«Алкоголик в костюме» — для известного в тусовке своими массовыми гуляниями персонажа по имени Любчик, даже на четвертый день попойки выглядящего так, как будто он на светском рауте.

«Вклад в самый национальный разогрев веселья» — прогнуться под постоянного и любимого спонсора Рустама Тарико.

«Кросафчег» — для одного из главных плэйбоев города Миши Спектора.

«Третьей будешь?» — для дуэта Венгерова и Федорова, любителей закатывать безудержные вечеринки с несчетным количеством красивых девушек.

«Таких не берут в космонавты» — для Гоши Куценко.

«Лучший пьяный MC» — Толику Ляпидевскому, известному своими прямолинейными выходками, из-за которых так часто на его вечеринках можно было услышать крики из серии: «Бля, кто дал Толику микрофон?»

«Самый красивый алкоголик города» — бесспорно досталась прекрасной Лене Нелидовой.

Список пришедших гостей удивил даже меня, видавшую всякое, а поскольку премия была полудружеской, то Воля с Ташем совершенно расслабились и отпускали с барной стойки, которая использовалась как сцена, совсем личные и откровенные шутки в адрес номинантов. Всех удивил Дима Федоров, который вышел за премией, скромно потупив взор, с томиком Пушкина в руках и долго упражнялся с Пашей в острословии. Таня Беркович тоже не смогла удержаться, и, выскочив на стойку, как обычно, прошлась красным словцом по поводу всех присутствующих и с немалой гордостью резюмировала:

— Вы все поняли, какой моя ученица открыла бар? А ну-ка любить ее всем быстро! Молодец, девка!

Я раздувалась от счастья и носилась как угорелая в запаре, разруливая постоянно возникающие мелкие проблемы и неприятности. Под конец вечера я напилась и натанцевалась на стойке уже до такого состояния, что просто легла на нее, раскинув руки звездочкой и громко вопя на весь бар:

— Я — самая пиздатая и ахуительная!

Пыталась вернуться в более приемлемое состояние с помощью редбула, которым бармены поили меня через соску, так как сама отхлебнуть из стакана я уже не могла.

«Техника Молодежи» строилась быстро и весело. По-другому и быть не могло. Таш был в воодушевлении, заряжал и Оленя, и меня своей энергией, новые идеи и мысли, как все сделать правильно и красиво, рождались постоянно. Строительство ресторана для Таша было мне в радость.

В это же время мы зарегистрировали нашу давно придуманную компанию «Алкофешн менеджмент групп». Помимо строительства заведений как-то сама собой родилась идея заниматься ивентами и спонсорскими вечеринками.

К «Алкофешену» присоединились рекламная группа «Анстоппэйбл», занимающаяся как раз именно этими самыми ивентами и частными вечеринками, полиграфическое агентство “2many”, принадлежавшее когда-то моему мужу, и, неожиданно для меня, группа «Пати трэвел», организованная моим старым другом Мишей Спектором и устраивавшая выездные мероприятия в разных странах мира для клубов и просто заинтересованных випов.

За очень короткое время непонятно как очень распиздяйский, безалаберный, выдуманный из воздуха и мечты «Алкофешн менеджмент групп» стал серьезной компанией, прокручивающий чуть ли не миллионы долларов в месяц. Мне не верилось, что я имею к этому прямое отношение — для меня «Алкофешн» продолжал оставаться просто неожиданно появившейся из неоткуда штучкой, не имеющей под собой никаких реальных оснований. И вроде и офис у нас был центрее некуда — 90 метров на Неглинной улице, и менеджеры с секретарями, отвечающие на звонки, и постоянно выставляемые кому-то счета на немыслимые суммы, но мне все равно это казалось какой-то фикцией, мыльным ненастоящим пузырем, которого нет и не может быть потому, что это просто придуманная мечта.

Ну как можно было серьезно относиться к компании, в которой главное лицо было Тундра, а второе — Олень? Когда люди заходили к нам в офис по делу и, смущаясь, спрашивали, а на месте ли Тундра, не понимая, насколько это нормально называть меня так, а как называть по-другому мало кто знал, очень часто они слышали нормальную для работников, но повергающую в шок всех посетителей фразу:

— Тундры нет, есть Олень, позвать?

Очень многие даже думали, что это такая циничная шутка.

На Неглинку и «Джаб бар» я забила окончательно. У меня не было никакого желания ими заниматься. Впрочем, у меня вообще не было желания заниматься чем-либо, только редкие взрывы эмоций и энергии, продиктованные какими-то внешними факторами, очень короткие и быстро проходящие, заставляли меня делать хоть что-нибудь. Меня еле-еле хватало на «Тундру» и «Технику», еще меньше — на «Алкофешн», а на «Джаб» не оставалось ничего.

Отношения с владельцами Неглинки испортились окончательно, но мне было все равно. В целом, мне тогда все было одинаково и параллельно. Казалось, что вся жизнь течет, как в тумане, что-то происходит, что-то случается, но пролетает мимо меня, не задев.

Я принимала все как факт, ничего не хотела делать, а то, что что-то делалось само по себе, было простым течением неконтролируемых событий, в которых я вроде активно участвовала, но которые совершенно не трогали меня внутри.

Мне было все равно.

Глава 15

Железобетон — это крепкое основание.

Дочь. Друзья. Работа.

То, ради чего я живу.

Прошлое стараюсь не вспоминать.

О будущем — не думать.

Ты сильная — ты справишься.

Молитва каждого дня.

Слезы, не слезы.

Еще немножко железобетона в сердце.

И не такое проходили.

Фото на зеркале — Ричи, Ричи…

Подъем — в 7 утра, отбой — в 2 ночи.

Попытки сохранить человеческое в отчаянно гнилом бизнесе.

В час ночи по 40 минут сидеть на кровати спящей дочки, прислонившись к ней щекой:

— Ты — единственное, кого я так безусловно люблю и на кого у меня так мало времени.

Кладбище.

Ненавижу этот ебаный памятник!

Не езжу.

Не могу.

Некуда уткнуться носом поплакать.

И фоновая фраза моей жизни:

— Когда-нибудь я буду очень счастливой!

Не сейчас,

Но обязательно,

Когда-нибудь.

Ррррр, моя малышка…

День за днем,

Час за часом

Мы проживаем свою жизнь, размениваясь на пустяки:

Мы паримся по работе,

Погрязаем по уши в повседневных делах и заботах.

Нам нравится наша жизнь.

Нас хвалят и ругают.

Мы злимся и радуемся.

Мы просто живем.

Плачем внутри,

Смеемся на людях.

Нам вечно не хватает денег, но мы не отказываем себе ни в чем.

Мы мечтаем о вечной любви и боимся привязанностей.

Нам страшно кому-то довериться, и мы искренне верим, что нас никто не предаст.

Нам сложно и не комфортно, и чаще всего мы говорим: «Как это все заебало!»

Мы устали от жизни, от самих себя, от проблем, одиночества, лжи, пафоса, желания чувствовать себя лучше всех и невозможности этому соответствовать.

Нам просто тупо хочется похвалы, тепла и признания.

Но вместо этого мы каждый день пытаемся прорваться сквозь глупость и банальность обыденной жизни.

Мы знаем, как искусственно создать романтику, и без удовольствия ее создаем.

Мы панически боимся, когда сердце начинает дрожать потому, что знаем, что сердце, заливающееся теплой, спирающей дыхание дрожью, — это стопроцентная адская боль потом, которой (нуеенахуй!) лучше избежать.

Глупые романтики в душе.

Нарциссы и циники снаружи.

Заплутавшие в собственном «Я».

Уверенные в том, что уж мы самые-самые…

Так много желаний и интересов.

Так много возможностей.

И еще больше проебов.

Я иногда смотрю на людей и поражаюсь:

Огромная серая масса,

Миллионы —

Они страдают, верят, любят, живут чем-то своим,

По-своему.

Им неведомы наши загоны, страсти и желания.

Им просто и комфортно:

Жизнь, сон, дети, телевизор, работа,

Друзья, дача, шашлык, какие-то интриги.

Узкий коридорный мир.

Туннельное мышление.

Природой созданные рамки жизни.

Вот почему им там комфортно?

Вот почему им ТАМ комфортно, а мы при всех наших возможностях и прочих радостях того, что мы имеем и что для них, возможно, лишь вечерняя предсонная мечта — мы плачем внутренне и чувствуем себя несчастными, при всей свободе выбора и широте обзора?

Я плакала на днях навзрыд, не зная, куда спрятать слезы от ребенка, при просмотре «Новых приключений Золушки».

Мне было просто так по-человечески обидно, что в жизни так не бывает, что ты будешь ждать и надеяться, мечтать и верить, и твои глаза будут наполняться слезами и сердце превращаться в кровавый кусок мяса, но никто не примчится в последний момент на белом коне и не спасет тебя, как в сказке. Зато ты всегда будешь знать, что еще чуть-чуть, еще немного, надо потерпеть, но это все равно будет так, как будет, а боль — она пройдет так же, как проходила до этого, надо просто еще немного потерпеть.

И ты стоишь, прислонившись лбом к окну и не пуская ни одной мысли к себе в сердце, и убиваешь в себе разумом надежду на сказку и веру в чудо потому, что это жизнь, жизнь, как она есть потому, что тебе 28 и ты знаешь факты, с которыми придется смириться.

Так хочется верить, что случится чудо и… Ну хоть какое-нибудь случится ебаное чудо!

А жизнь продолжается, и чуда нет.

Да ну и фиг с ним!

Мне 28, и я только что удушила в черт знает какой раз холодными доводами рассудка еще одну любовь в своем, кажется, уже бетонном сердце.

Она еще трепещет где-то там, но глухая оборона логики не дает ей возможности дышать, еще немного, и эта любовь сдохнет окончательно.

Мне жаль.

Мне искренне жаль даже не любви, а себя. Потому что я променяла дыхание жизни — пусть болезненное, пусть безрассудное, зато смеющееся, задыхающееся счастьем и пульсом живого сердца, — на пустое спокойное и ненужное мне стандартное течение жизни.

Зато не больно, а просто и понятно.

Все, как обычно: свои загоны, мысли, пожелания, свои проблемы, радости и вечное «хочу» чего-то большего.

Мысль, спрятанная где-то в дальних уголочках мозга, как в анкетах, заполняемых в 15 лет, когда ты еще так наивно веришь в сказки и, улыбаясь жизни, ждешь чудес.

Чего ты хочешь в 28?

Принца!

Чтоб на коне,

И чтоб, блядь, с королевством.

И ниибет.

Хочу, как в сказке.

Вот хочу — и все!

Хотя нет,

Пизжу.

Включился разум:

И далее огромный список всплыл всего, чего хочу…

Глава 16

С Неглинкой и Джаб-баром расстались по стандартной схеме. Приведенный аудитор, абсолютно не разбирающийся в барном деле, подозрения в воровстве, на которые я даже не отреагировала, так, лишь грустно улыбнулась, тяжелый разговор в офисе с владельцами, и как будто гора с плеч свалилась.

Выходные провела в монастыре. Причем в мужском.

Бедный перепуганный мой старый друг, глядя на умирающее, рыдающее, полу-спящее, полу-невменяемое тело, свалившееся ему на голову, взахлеб повторяющее сквозь слезы:

— Яаа таак бооольшее неее мааагууу… Мнее нааадаа в Москву наа раааботуу… — упаковал меня и отвез за херову тучу километров в монастырь.

В реальный мужской монастырь.

В глуши абсолютной, в городе Рыльске, где-то между Тулой и Курском.

В сознание я пришла не то, чтобы мгновенно, но оно, по крайней мере, начало возвращаться в мозг.

Нет, там не происходило никаких чудес, и никто не открыл мне глаза на что-то новое в жизни.

Монастырю реально 500 лет и, видимо, то, что на этой земле 500 лет молились, как-то влияет на людей.

Люди там абсолютно вменяемые. С батюшкой разговариваю — он очень адекватно мне говорит, что понимает, что мы туристы от религий, слишком много их видели, чтобы выбрать себе одну, так, как выбрали монахи.

— Ничего, — говорит, — заставить молиться я тебя не могу, да и не буду, но видение свое на твои проблемы рассказать могу. Все-таки оно, видение это, от твоего отличается, да и мышление у меня по-другому устроено, не зря же я батюшка в монастыре.

Люди там, конечно, другие. Если до этого казалось, что только абсолютно свернутый человек может уйти в монастырь, то теперь мнение мое изменилось.

Очень адекватные люди. Очень все понимают. Очень другие. Очень, как бы это сказать… ну да, божеские.

Странное место. Молчаливое. Спокойное. Сильное — столетия молитв ощущаются. Очень пусто в голове, и в первые минуты даже не можешь сориентироваться, а с какой, собственно, проблемой ты сюда приперся, настолько все меняет масштаб и ценность внутри тебя от окружающего абсолютного спокойствия.

Непонятно, что больше мозг возвращает в адекват.

То ли спокойный голос батюшки, говорящий ясные вещи, просто он их как-то по-другому говорит. А может, это оттого, что кому-то постороннему все честно выкладываешь, как есть, ведь никому же это не рассказывается — что, как и почему, — а батюшке можно. Может, внимание и участие, с которым он воспринимает тебя с твоими смешными и мелкими проблемами.

То ли, просто, место такое, земля-воздух-вода в источниках, как будто замершие в отсутствие волнений и вне времени — столетиями отмоленные в абсолютном спокойствии.

Мозг на место вернулся, с сознанием встретился.

Отпустило или не отпустило меня — не важно. Спокойней стало.

Больно, наверно, все так же.

Чувства остались на том же месте.

Зато дополнительные резервы силы, чтоб со всем справиться, переполнены.

Ну и спирт монастырский пошел на ура, а привезенный в Москву, произвел фурор в баре на Масленицу.

«Техника молодежи» была уже на финишной прямой, и мы вовсю готовились к открытию. «Тундра-бар» работал не очень ровно, но все же хорошо, «Алкофешн» собирал контракт за контрактом.

Я была счастлива и несчастна одновременно.

Меня ничто не радовало.

Глава 17

Голова одерживает верх. Бедное мое сердце! Ему нечего возразить на безупречные логические доводы и обвинения в том, что оно погрязло в иллюзиях.

Глупо жить без стука сердца. Еще глупее верить в то, чего нет. В каком случае я, интересно, дважды дура?

Мучает ужасная бессонница.

С одной стороны — хорошо, все дела успеваешь ночью доделать, никто-ничто не дергает, не отвлекает. Плохо лежать еще после этого в постели и, ворочаясь, гонять даже не мысли в голове, а какие-то обрывки образов, чувств и ощущений. А сна все нет. Иногда уже дочка в школу проснулась, а я все бегаю сама от себя по бессонным тревожным мыслям.

Навалить хочу с каждым днем все сильнее и сильнее. Вообще не понимаю, что за ниточки меня в Москве держат — невидимые стальные струны. Хочется оторвать их от себя, разорвать, освободиться, выпутаться, сбежать опять на свободу, на пряный, теплый, чуть соленый океанский воздух, только бежать некуда. География биографию не изменит.

От себя никуда не денешься — это надо только прожить.

Насоздавала иллюзий, чтобы помочь себе, а потом сама же и запуталась, где настоящее, где придуманное. Вот она — волшебная сила воображения. Во что я верю, то и существует. Причем все сразу и одновременно. И стою я в этом королевстве кривых зеркал, посреди спора сердца и разума. Даже нет, не стою — сижу на корточках, к стене прислонившись, уткнувшись в колени, и краем глаза наблюдаю, краем уха слушаю. А голова с сердцем не унимаются, ведут войну на поражение. Интригуют, попеременно держат верх, ведут переговоры, заключают перемирия, бьют исподтишка.

А я не сплю. И не участвую. И даже наблюдать я заебалась за этой изнуряющей войной. Я в Индию хочу. В Тай. Куда-нибудь. Лишь бы вот голову и сердце тут оставить.

Бессонница.

Сигареты.

Теплый Виттель.

Я люблю не жизнь — я люблю мечтать о жизни.

Воображение — предательская вещь.

Как ярко я умею мечтать!

Как искренне я пытаюсь не видеть реальности!

Как люблю я обмануть сама себя — и все для того, чтобы быть счастливой.

Но — да — в эти минуты обмана я счастлива!

Да, когда я мечтаю, энергия, эмоции и жизнь переполняют меня и я и знаю, ради чего живу.

И вдруг — привет — реальный мир стучится и бьет мне больно в сердце — прости, родная, очнись, моя хорошая, жизнь здесь, она другая, не обманывай себя, ты трезво посмотри — оно вот так на самом-то деле.

24 часа в сутки, из них — 6 на сон.

24 часа в сутки — тысячи неровных ударов сердца, замирающего от придуманного иллюзорного счастья, умирающего от осознания несбыточности мечты.

24 часа в сутки — борьба за выяснение, кто прав и кто реальней: то, что в моей голове и в сердце, или то, что я отчаянно пытаюсь отрицать.

Ох, как бы разобраться мне в самой себе?

Как бы мне решить, что правильней и что важнее?

В какую сторону смотреть — вглубь себя, мечтать и быть счастливой внутри мира, что я придумала сама себе, или очнуться окончательно, взять себя в руки и трезво, жестко отсекая все попытки убежать в мечты, цинично и скептично воспринимать жизнь.

Я балансирую на грани, да, собственно, и грани этой я почти не вижу.

Хожу по лезвию ножа — по лезвию между осознанием и тем, как я хочу осознавать.

Что правильно? Что нужно делать, думать, ощущать и чувствовать? Чем жить, на что мне опереться, куда смотреть и как воспринимать? Ежеминутная борьба за право властвовать между умом и сердцем.

Как много у меня внутри.

Как мало для меня снаружи.

Как широко и полно, радужно и ясно, захватывающе, сильно и объемно внутри моей души, в голове, мечтах и сердце.

Как больно страшно и цинично, как резко, отрезвляюще, жестоко, как неестественно и — нет, не верю, ведь не так все — жизнь показывает мне разницу между реальностью и тем, как я хочу ее воспринимать.

Как я пытаюсь ластиком стереть эти границы.

Как жаль, что ластик, видимо, не тот.

Как жаль, что я, наверное, так и не научилась жить тем, что есть. Я, глупая идеалистка, всегда стремлюсь раскрасить радужными красками все, что есть вокруг.

Вдох-выдох.

Вдох — счастье, смех, улыбка, прищуренный лукавый взор и взлет на крыльях нежной недосказанности друг друга понимающих сердец.

И тут же выдох — дура.

Тупая глупая смешная дура. Зачем. Наебала лишь сама себя. Ради чего — не ясно. Ясно одно — вали. Спасайся. Беги, пока не поздно, хотя уже давно пиздец как поздно. Все равно беги. Не трать себя, не мучай, не насилуй. Не ври сама себе — собери себя в охапку — и беги.

А следом сразу вдох — трепещуще-неуловимо-сладко-больно-нежное пространство сна моей так глупо растерзываемой на части верящей в тебя души. Люблю — тихий шелестящий шепот, не важно как, важно лишь одно — люблю.

И тут же тонет это слово в несбыточной надежде утренних полусонных, таких живых и красочно реальных, осколков, раненой тобой до крови, моей дурацкой девичьей мечты.

Убей меня. Да, впрочем, ты уже убил. Реанимируешь и заново стреляешь каждый день. Твой спорт — мое бедное сердце. Ударь меня с размаху — насмерть. Убей, чтоб смерть мечты дала бы мне возможность снова жить, дышать и верить в чудо — улыбаться дай возможность мне.

Я не живая — жизнь в мечтах не жизнь — ударь так больно, чтобы умереть и возродиться снова, или, пожалуйста, просто улыбнись.

Улыбнись мне — и не будет в мире никого счастливей меня. Морщинки у глаз твоих, бьется дурное глупое сердце мое, хочется плакать от счастья — и снова весь мир — к твоим ногам, и тикают секунды самообмана — вдох, только вдох с еле заметным, пропускаемым мимо ушей и сознания выдохом.

Какая я дура все же.

Будь опять моим бьющимся сердцем…

Глава 18

Открылась «Техника Молодежи». Опять куча прессы, знаменитостей, весь «Камеди клаб», что естественно, Таш же один из владельцев. Я так радовалась за него, такой близкий мне человек и так счастлив. Опять было весело, шумно и ярко. Опять понеслись рабочие будни.

Я поставила везде директоров, сама только заезжала контролировать.

В «Тундра-баре» началась война с бабушкой сверху, которая не могла жить этажом выше шумного бара с музыкой. Разборки были напряжные, но какие-то вялые. Бар работал вполне себе хорошо, хоть я им вовсе не занималась, работал как-то сам по себе, я знала, что стоит мне приложить немного усилий, и он будет просто мега суперпопулярен, но усилий не прикладывала.

«Алкофешн» вообще существовал, казалось, независимо от меня, я только проверяла периодически денежные потоки и счета, не особо заботясь, что, как, куда и откуда.

В моей жизни появился Никитушка, младший брат Миши Спектора, который обожал меня, заботился и дарил хоть какую-то радость.

Жизнь кипела, переливалась через край и текла мимо меня.

Я как-то совершенно случайно, походя, между делом, сама до конца не поняв, как и зачем это случилось, улетела в Тибет.

Еще зимой, прилетев из Индии, на какой-то тусовке, делясь впечатлениями с подружкой Катей Кошкиной, не особо думая, я ляпнула: «А может, слетаем летом в Тибет?» Она так же в шутку согласилась, потом где-то в марте мы точно так же на тусовке вспомнили об этом решении:

— Ну что, летим?

— Летим!

Как-то сама собой была получена виза и разработан план путешествия.

Мы точно знали, куда летим и зачем.

По крайней мере я и Катя, нахлебавшиеся гнили и шоу-бизнеса в Москве по самое не балуйся, знали точно. Никита просто поехал с нами.

Маршрут составили еще в Москве, поэтому было 6 авиаперелетов, не считая других способов передвижения:

Дели-Драмсала-Непал-Катманду-Тибет-Лхаса и горные монастыри-Катманду-Дели-Москва.

В самолете до Дели мы с Катей напились до такого состояния, что она спала в проходе между креслами, а я вообще не помню выгрузку из самолета. По свидетельству Никиты, до таможенного контроля мы ползли на четвереньках, обнимаясь и периодически вопя:

— Индия, ура! Мы дома, в Индии!!!

Нам предстояло 14 часов ехать на машине до Драмсалы, так что это миленькое полумертвое состояние нас спасло, поскольку большую часть пути мы тупо спали.

Я очнулась, когда из окон машины уже были видны Гималаи.

Драмсала — это город, в котором живет Далай-лама после изгнания из Тибета китайцами. Сам город находится внизу и ничего особенного из себя не представляет, а вот та Драмсала, точнее три с половиной улицы, которые находятся на вершине горы — вот это и есть то место, ради которого мы перлись по пятидесятиградусной жаре 14 часов на машине из Дели.

Высота Гималаев там, по сравнению с Тибетом, как мы потом поняли, небольшая — всего 1800 метров над уровнем моря.

Въезжая после мрачной, грязной, нищей, антикультурной Индии в Драмсалу — сразу чувствуешь разницу. Помимо большого количества тибетских монахов замечаешь много европейцев, причем явно не туристов, а тех, кто пережидает в Гималаях Гоанские муссоны, очень много непальцев и тибетцев, переселившихся поближе к Далай-ламе. И возникает какое-то легкое, еле уловимое ощущение съезжающей крыши от комплекта впечатлений, природы, гор, воздуха и того, что ты перманентно либо в облаках, либо над облаками.

Мозг начало рвать моментально. Лезло все: вся скопившая внутри гнилища, все непонимания, обиды, комплексы, все, что в Москве мы успешно забиваем внутрь себя и не выпускаем наружу потому, что а нафик это надо. Там это поперло так, что мама дорогая!

Хорошо, что мы с Катькой хоть изначально понимали, куда и зачем едем, и принимали попытки привести голову в порядок, а вот Никиту, конечно, порвало капитально.

Индия, Индия… Индийское волшебство и материализация желаний — в Драмсале это работало по щелчку пальцев, мне кажется.

Первой нашей целью был Далай-лама-темпл.

Я, наверное, никогда не смогу забыть это ощущение потому, что оно было из подобных — самым первым: когда, дойдя до резиденции Далай-ламы и поднявшись на второй ярус (у них это называется ассамблея), мы увидели сотни монахов, читающих мантры или просто тихо переговаривающихся между собой.

Мы замерли на месте.

Никита пошел лазить по храму и фоткать, а мы с Катей, не понимая, что можно, а что нельзя, подумав немного и решив «была-не была», сняли тапки, прошли прямо в центр и уселись среди монахов. И все. Мы поплыли обе тут же.

Разум расплавился и отказался существовать. Монахи сидели рядом, смотрели на нас и очень искренне улыбались, ловя наши взгляды, а я думала, что это какие-то нереальные люди.

Они все очень красивые. Очень! Причем не чертами лица, не фигурами, они необъяснимо, нечеловечески красивы какой-то внутренней красотой, какой-то нереальной, притягивающей, искренней, очень доброжелательной и, блин, да, какой-то морально-сексуальной красотой, даже если они старенькие и сгорбленные. Кстати, очень много женщин среди них и детей. Всех объединяет эта какая-то совершенная аура внутренней чистоты и красоты. Они другие. Как будто с другой планеты.

Как будто не люди, хотя ты понимаешь, что они в человеческом теле. Очень они открытые, искренние и с каким-то легким ощущением наивности, но не глупости, а наивности, той, которая не делает нас дураками, а дает возможность удивляться и радоваться каждой секунде жизни.

Они настоящие. Простые, искренние и настоящие.

Мы такими быть не умеем, я за свою жизнь никогда не встречала никого похожего на них.

Мы просидели очень долго среди монахов, каждая, думая о своем. Потом пошли погулять по храму, выискивая, где бы можно увидеть Далай-ламу, не нашли и решили посидеть еще среди монахов. На этот раз попытка успехом не увенчалась — нашлась англоговорящая монашка, которая, улыбаясь, объяснила нам, что там сидеть нельзя, можно только с краю, если мы очень хотим, что мы и сделали, уселись рядом с ней и начали донимать расспросами. Она рассказала, что монахов так много потому, что Далай-лама проводил для них учения и они вчера закончились, и что вот если б мы пришли вчера, то сам Далай-лама молился вместе со всеми, там, где мы сидим. Сегодня он отдыхает.

Мы расстроились. Пообщавшись с ней еще чуть-чуть, пошли искать Никиту, и тут Индия сработала на пять с плюсом в плане материализации наших желаний.

Только я заикнулась о Никитушке, как он вышел нам навстречу со словами:

— Где вы ходите? Внизу сидит Далай-лама и принимает людей.

Мы с Катькой обалдели так, что наши метания за шарфиками для благословения озадачили всех, кто это видел, потому что, чтоб их взять, нужно было пройти к статуе Будды, стоявшей на возвышении перед всеми монахами, и вытащить эти шарфики из углубления под ней. От смущения мы метались туда-сюда перед этим алтарем, не понимая, что делать и насколько удобно эти шарфики, вот так просто взять, пока один из монахов не встал и не подвел нас чуть ли не за руку к статуе.

И вот он, настоящий, один такой на весь мир, на все эти 6 миллиардов, один-единственный, признаваемый всеми религиями и странами мира, духовный лидер.

У меня коленки тряслись.

Я себя чувствовала двухлетним ребенком, который увидел чудо.

У меня внутри все замирало, и я знала, что его можно, о чем хочешь, спросить (я видела, как некоторые его спрашивали, и он разговаривал с ними), но я реально не знала, что! ЧТО? я могу спросить у него, какой вопрос я могу ему задать, человеку, который перерождался, который знает об этом мире все, у него в глазах это, казалось, написано.

Когда я подошла к нему, чтоб получить благословение, и посмотрела просто в глаза — я чувствовала себя младенцем рядом с вековым мудрецом. Он вызывает одновременно два чувства: умиление и благоговение. Душу наизнанку выворачивает от его самую чуточку в глубине смеющегося взгляда, и улыбаться и плакать хочется одновременно от смешения чувств…

Мы еще долго просто стояли в сторонке и смотрели на него, не в состоянии уйти, а он благословлял людей, улыбался, протирал очки, о чем-то с кем-то разговаривал, покачивая головой, и понимающе разрешал себя фотографировать. Смотришь на него: очень старенький, очень, прямо человек-человеческий, реальный и при этом абсолютно не принадлежащий этому миру, одно из воплощений Будды на Земле.

То, зачем мы ехали в Драмсалу, сбылось, мы увидели Далай-ламу, мы получили его благословение, и остальные несколько дней в его городе-приюте, хоть и такие же богатые впечатлением, все равно меркнут перед этим первым днем.

Там так красиво. Священный водопад в ущелье — когда поднимаешься в гору, панорама вокруг настолько необъятна, что зрение начинает плыть потому, что не может ухватить всю картинку целиком.

Это были очень хорошие три дня в Драмсале, с вкусной едой, с прогулками над облаками, с разговорами на балконе, с материализующимися желаниями и, конечно же, с Гималаями.

Мы уезжали в Дели с жалостью, с большим желанием вернуться сюда опять. Если бы впереди нас не ждали Непал и Тибет, я думаю, мы бы остались.

В Катманду я влюбилась с первого взгляда и намертво.

После нереальнейшего обеда в «Тибет гест хауз» в Катманду влюбился мой желудок. После жесткого для мозга и души трипа в Драмсале напились мы в первый день в Катманду очень по-русски, Никита даже не делал попыток воздействовать на нас и останавливать, когда по дороге из ресторана домой, проезжая мимо кафе с открытой крышей, из которого гремело лайф-выступление какой-то местной группы, мы выскочили из машины и с воплями: «Мы хотим пааати!» — ломанулись на звуки.

Увидев, что мы продолжаем бухать — за просветлением девочки поехали, ага, — Никита понял, что шансы поспать у него отсутствуют, и покорно остался бдить за нами. Девочки разошлись не на шутку, так как ребята, выступавшие в тот день в «Шиша террас», реально очень круто играли.

В один момент солист этой группы позвал какого-то парня из зала и сказал, что тот споет песню группы Radiohead «Creep». Они играли мелодию, а этот парень спел ее так, что весь зал подпевал ему хором, а у меня мурашки бежали по коже. Это был один из самых сильных моментов нашего пребывания в Непале. Самое же удивительное, когда мы уже вернулись в Москву, как-то, включив MTV, я увидела клип группы Radiohead на эту песню и с удивлением узнала в Томе Йорке того самого парня, который пел тогда в Катманду. Чудеса преследовали нас по пятам.

Мы облазили весь город, посмотрели все святые буддийские ступы, обалдели от трафика, создаваемого на улочках шириною в метр сотнями людей, мотоциклистов и машин, и даже поприсутствовали на сжигании трупов (местный вариант индийских похорон), правда, мы не знали, что это трупы уже горят, а наивно полагали, что просто бревна, и ждали, пока привезут покойника, чтобы посмотреть на церемонию и свалить, пока его не положат в огонь. Каково же было наше удивление, когда привезли новое тело, и, премиленько сбросив гроб сразу в реку, где его через десяток метров тут же выловил какой-то бомж для личных нужд, тело погрузили на свежие бревна и подожгли.

Тибет.

Что это за место?

Он весь находится примерно на высоте 3600–5000 метров над уровнем моря, его захватил Китай, что очень давит и расстраивает, это присутствие китайской диктатуры и геноцида везде.

Только мы вышли из аэропорта, ударило высотой и воздухом, энергетикой и чем-то еще неуловимым по голове так, что Катя просто ревела полчаса, у меня кружилась голова, а Никита пытался нас поддерживать.

Нам очень повезло — нас было всего трое, у нас был свой гид и лендкруизер, который возил нас по стране. Гид-тибетец быстро понял, что мы мы свои в доску, рассказывал и показывал нам намного больше, чем обычно для туристических групп, а мы, в свою очередь, быстро прозвали его Самтынаташа, переделав по-своему его имя Самты.

В самый первый день мы уехали глубоко в горы и ночевали в первом тибетском монастыре Самье.

Прямо в самом монастыре. Жесть, конечно, условия аховые, с туалетами-дырками в полу, умыванием в тазике и прочими радостями, но мы спали в кельях, которым несколько тысяч лет.

Там люди — они как будто все из мультиков.

90 процентов населения Тибета до сих пор ходят в национальной одежде, а еще у них есть миленькая такая традиция: после смерти тело (любого!) тибетца специально обученный человек разрубает на куски и скармливает стервятникам. В общем, душевно.

Ужинать в монастырской столовке мы не рискнули, зато накупили у тибетцев вареной картошки и налопались ее.

С утра лазили по монастырю везде, где пускали, слушали нереальные рассказы гида про лам, жизнь в Тибете, и удивлялись, что то, что им кажется абсолютной нормой жизни, для нас — невероятные сказки.

Из Самье мы двинулись в Лхасу — столицу Тибета, от пейзажей замирало дыхание и очень хотелось есть, а вареная картошка уже не лезла в горло.

Лхаса очень красивый город, и Потала — бывшая резиденция Далай-ламы до изгнания — просто убивает наповал. Выворачивает наизнанку от отвращения к китайской диктатуре, насаженной там везде.

Лхаса вполне цивилизована, если можно вообще такое сказать об этой стране, где консистенция волшебства и чудес в миллионы раз выше, чем по всему миру, но башню рвало по-прежнему, а кому-то даже и с большей силой.

Мы не смогли в первый день попасть в Поталу из-за адского количества китайских туристов, там надо было записываться за сутки, чтобы купить билеты, и гид повез нас в монастырь Сейра, где в тот день местный люд в честь какого-то праздника ходил на поклон к открытой на несколько дней для посещения нерукотворной статуе Будды.

Ну вот честно, я ко всем этим чудесам: плащаницам, нерукотворным статуям и прочим до того момента относилась крайне скептически, ушлым своим нутром подозревая подвох во всех этих святынях.

Но это было что-то с чем-то!

Мы цинично, во главе с меланхоличным Самтынаташей продрались сквозь круговую огромную очередь местных, и, надо сказать, что уже просто входя в ту часть монастыря, где стоит эта статуя, чувствуешь, как энергетика прет такая, что спирает дыхание и начинает вести голову кругом.

Нерукотворный Будда стоит в углублении — туда надо засунуть голову, чтоб увидеть его и поклониться. Честно, я не рассмотрела статую потому, что мозг вырубился окончательно. Как будто дали по голове энергетической дубиной, выжали кишки и выключили сознание. Даже Никита вышел оттуда побелевший. Приходишь в себя, только когда отрешенно выходишь на улицу, и еще очень долго находишься под впечатлением непонятного состояния.

На улице — люди, люди из мультиков, как будто ненастоящие, в национальной одежде, монахи, дети в китайском ширпотребе, золотые шпили Поталы вдалеке, горы, на горах кельи для медитаций, куда монахи уходят медитировать на несколько лет, разреженный воздух (3800 высоты), а за спиной монастырь — энергетика, кружащая голову.

Самтынаташа решил добить нас окончательно и повез на 5000 высоты на озеро и на святую гору с пещерами, где медитируют все их великие учителя.

С погодой на озере нам не повезло, видимо, из-за высоты — реально 5000 метров, поскольку мы находились между облаков, было очень холодно, мокро и туманно, то есть, пардон, облачно.

Озеро потрясло.

От него такой неприступностью веет и горной глубиной на высоте, такой темной чистой и синей водой, что пейзаж выглядит вовсе не земным, а каким-то космическим.

Оттуда мы поехали на священную гору, куда хотели заехать на час, но получилось, что на целый день.

Огромная, величественная гора, вся затянутая тибетскими флажками с мантрами. Тысячи флажков, да какое там — десятки, сотни тысяч. От подножия до самой вершины — как туда-то они залезли, чтоб натянуть ленты с флажками, — чтоб ветер зачитывал мантры и благословлял воздух и землю над горой, вообще непонятно.

Встретили живущего там в медитации старенького монаха — странное такое ощущение, он разговаривает с нами, улыбается, показывает что-то, а ты понимаешь, что он не выходит из своего состояния, что он одновременно читает мантры и перебирает четки, он медитирует. В глазах у него — пропасть, но не старческая пропасть отчаяния, а бездна спокойствия и чего-то еще, необъяснимого совсем.

Полазив по горе, мы с Катей решили посидеть где-нибудь на склоне, передохнуть — это и стало нашей ошибкой.

Не зря же место священное, не зря тут только великие медитируют, ох, не зря.

Садишься на склон на горы посмотреть — и все, приехали.

Ты дома.

Ты не можешь встать.

Не можешь встать и уйти, можешь только еще чуть-чуть посидеть. Ну вот я еще чуть-чуть посижу, посмотрю на горы, подумаю, и даже нет, не подумаю, просто посижу и почувствую себя дома.

Мы сидели часа три.

Периодически о чем-то разговаривали, о чем-то молчали.

Уйти — невозможно.

Да и зачем?

Нет ни одной причины, чтобы уйти, кроме выдуманных мозгом — сердце, душа — они дома.

Мы с трудом заставили себя подняться — с горы было хорошо видно, как внизу кипишует Никита, и даже меланхоличный Самтынаташа уже начал нервничать. Все-таки гора сделала нам подарок. Внизу продавались связки тибетских флажков, и продавцы за 5 юаней предлагали их повесить на горе. Мы дали 20, и нам рассказали, что можно на каждом флажке написать имена близких людей и желания, и тогда ветер, развевая мантры над священной горой, будет благословлять нас, а повесят они их на самом пике горы, в знак благодарности.

Когда я думаю, что где-то в Тибете, над священной горой, развеваются на ветру флажки с именами близких мне людей и моими желаниями, я знаю, что это так, но нереальность этого поднимает мне настроение в любую, самую грустную минуту.

Мы вернулись в Лхасу, нам все-таки нашли билеты в Поталу, чтоб мы посмотрели, как должен жить Далай-лама и как он жил, пока китайцы не захватили Тибет.

Мы улетели в Катманду, оттуда в Дели и затем — в Москву.

После этого путешествия, выйдя из самолета в Москве, я поняла, что улетал один, а вернулся совершенно другой человек.

Я осознала, что мне нужно менять всю свою жизнь, но как это сделать, я не знала.

Жизнь это сделала за меня.

В невообразимо короткие сроки.

Глава 19

к чему слова, когда сердца говорят между собой…

не простила я тебя до сих пор…

не простила ни тебя, ни всех тех мужчин, которые разбивали мое сердце вдребезги…

не простила, хотя все давным-давно понято, отпущено, думано-передумано, да и взрослый я человек, какие обиды, никто не виноват и уж тем более не ты и не они…

если на то пошло, то моей вины было не меньше

много воды уже утекло

да и времени чтобы еще раз отпустить-переотпустить, забыть-перезабыть, зачеркнуть-перевычеркнуть все из головы, сердца, ощущений на кончиках пальцев, было предостаточно

так долго этим занимаюсь — не надоело это мне еще, интересно?

что я только ни делала, чтоб спастись от мечты о несбыточной любви…

не спаслась

практики, ретриты, просветленные, разговоры по душам с подругами, алкоголь ведрами, слезы в подушку, каждый день-вечер-утро-ночь-сумерки — лишь попытка убежать и смыться от одной мысли и очень болезненного чувства

я не страдаю уже давно

я перестала бороться

просто хочу любить, смирилась с этим желанием

нет, не смирилась

просто приняла данный факт

впрочем, все всё сами знают

к чему слова, когда два сердца разговаривают…

а они разговаривают, потому как наплевать им на то, что мы думаем, о чем общаемся, в какие игры играем и как жизнь свою живем

они разговаривают — и мы знаем об этом, но никогда не признаемся

я равнодушна к обстоятельствам

я не жду

я просто живу, но сваливаюсь иногда в апатию\усталость\депрессию\похмелье и проявляется все тщательно в угол загнанное-запрятанное:

так вот, — не простила я вас, любимые мои…

за боль — не смогла

за то, что ее было так много, так долго и так безысходно

за то, что жестоко так

за то, что нет надежды, да и быть не может

что иногда больно до сих пор

что знаю — все это мечты и не хочу надеяться на их исполнение

не простила за тот страх и недоверие к жизни, которые поселились у меня внутри, — после тебя, после всех тех, кто.

я не прошла через испытание любовью, родные мои

я на нем сломалась

споткнулась

упала и подняться не могу

лежу, смотрю на звезды в небе, мечтательно улыбаюсь, а подняться не могу

нет сил, боюсь, что встану, и опять подкосит — только не на звезды, а на землю лицом вниз

и все

а вы не подаете мне руку, потому как боитесь, что захочется поцеловать кончики моих пальцев…

Глава 20

Жизнь часто обращалась со мной жестоко и бескомпромиссно. Если била, то только гаечным ключом и только по голове.

Этот раз не стал исключением.

Наоборот, три недели после возвращения из Тибета превратились в череду ударов, предательств и смертей.

Не давая даже перевести дух, на, получай еще один, думаешь, и сейчас справишься? Держи еще, сильней, неожиданней, больней.

Получай по полной программе.

Хотела изменить свою жизнь?

Так пусть у тебя не останется ни одного шанса этого избежать.

Держи детка, попробуй пережить вот это.

И вот это тоже попробуй пережить.

А как ты хотела?

Менять, так менять.

Через день после моего возвращения директора «Тундра-бара», моего старого близкого друга Сашу Сидорова нашли мертвым в собственной квартире. 36 лет. Инфаркт.

Страшно было от того, что нашли его в понедельник, до этого просто не звонили и не искали, мало ли, не отвечает на телефон, затусовал где-нибудь, и все. Он умер в субботу, и если бы он не был таким же одиночкой, как и все мы, тусовщики, не нужные, по сути, никому, даже себе, то его еще можно было бы спасти. Если бы кто-то заволновался из-за неотвеченных звонков. Если бы все не были бы так уверены, что он просто загулял.

В течение этой же недели разбились насмерть и погибли еще несколько близких друзей, с которыми меня так или иначе что-то связывало.

Бабушка сверху подала на «Тундра-бар» в суд. У нее неожиданно нашлись какие-то высокопоставленные покровители, и каждый день в баре начали появляться все, кому не лень — все инстанции разом решили проверить нас на нарушения, завершающим же аккордом стали маски-шоу со всеми прилагающимися спецэффектами — криками, автоматами, ударами прикладом по голове, пацанскими распальцовками, вывозом компьютеров и прочими прелестями.

Кое-как разобравшись с навалившимися проблемами, я заехала в «Технику Молодежи» узнать, как дела.

Директором там почти с самого начала была Алиса, персонал работал весь старый, дела шли хорошо, и никаких беспокойных факторов не было.

Что случилось в тот день, я так до конца и не поняла, да, впрочем, это и не важно, значит надо было именно так.

Помню только, что зашла я в кафе в тот момент, когда Алиса разговаривала по телефону с кем-то из владельцев. Вдруг она срывается, что-то грубо кричит, резко вскакивает и, собрав свои вещи, уходит.

Ничего не поняв, я иду в другой зал, выяснять, с кем она говорила по телефону и что произошло. Дальнейшее смешалось в какие-то полунепонятные воспоминания. Мне навстречу вылетели двое самых молодых совладельцев и без разговоров просто стали бить меня, крича, что я им верну все, что украла. Два здоровых лба просто молотили маленькую 47-килограммовую девочку. Я плакала, билась в истерике, звала Таша, чтоб он это прекратил и объяснил мне, что происходит, и один очень яркий и горький момент, который мне отчетливо запомнился и до сих пор разрывает мое сердце: стоящий за углом Таш, с грустными и виноватыми глазами, который просто стоит и смотрит.

Таш, тот самый мой близкий родной человек, почти брат, сидевший в машине с моим мужем, когда он разбился насмерть.

Мир даже не перевернулся, он просто раскололся напополам.

Я не смогла этого понять, осознать, воспринять, переварить.

Да, конечно, потом, когда все успокоились, мы долго сидели и разговаривали, я в очередной раз выслушивала обвинения в воровстве — теперь уже миллионов, и мне было настолько все равно, настолько пусто, обидно и горько, картинка стоящего и ничего не делающего Таша настолько прочно врезалась мне в сознание, что я могла только невесело усмехаться.

— Какие миллионы? — спрашивала их я. — Скажите просто, как я могла это сделать? Просто банально, физически, как? Даже если вы мне не верите, на что мне, в принципе, наплевать, вы объясните, как это возможно, если все расчеты идут через вашего бухгалтера? Если мы отчитываемся за каждую копейку? Как? Докажите! Вы можете доказать, что это хотя бы возможно? Не говоря уже о том, что я вообще почти не появлялась в кафе?

Доказательств у них не было, объяснений тоже, но они были стойко уверены, что я украла миллионы, причем именно за последний месяц работы заведения. Таш сидел и молчал. Я пробовала обращаться к нему, но натыкалась на глухую стену.

Приехал Миша Спектор и просто забрал меня, рыдающую, оттуда.

Через несколько дней мне позвонили и сообщили, что никаких финансовых претензий у них нет, но после такого инцидента, наверное, вряд ли теперь «Алкофешн» будет и дальше управлять этим кафе. Еще через несколько дней я узнала, что директором стала девушка одного из совладельцев.

Позвонил Паша Воля, сказал, что не знает, что там у меня произошло с Ташем, и не хочет знать, и что он все равно, несмотря ни на что, останется моим другом.

Таш даже не позвонил.

Эта обида на него, самого близкого, родного и дорогого мне человека, настолько прочно врезалась мне в сердце, что я, наверное, не могу ее отпустить до сих пор.

Прошло уже три года, мы с тех пор вообще не общаемся, и это единственный человек в мире, кому я не могу позвонить.

Мне до сих пор больно, хотя я понимаю возможные причины, почему так все произошло.

Я даже знаю, что все случилось очень правильно и в нужный момент, что меня просто выкинуло из этого бизнеса и этой жизни, но при упоминании имени Таша я до сих пор чувствую болезненный укол.

Я не смогла его понять. Не смогла простить. Я заставила себя просто забыть об этом. Почему и зачем он так поступил, я не смогла себе объяснить. Да я думаю, и он тоже этого не смог объяснить себе.

Между нами пролегла огромная пропасть взаимной обиды и непонимания, которая не уменьшилась до сих пор.

На фоне этого я даже не заметила расставания со своим партнером по «Алкофешну» Оленем, с которым мы разругались по личным, не относящимся к бизнесу причинам.

«Алкофешн менеджмент групп» прекратил свое существование.

Над «Тундра-баром» устроили показательный суд, и он закрылся. Я написала расписку о максимально возможном покрытии потерь инвестиций.

У меня не осталось никого и ничего.

Только чудом заработанные в последний момент на консультации по строительству бара в Питере 5 000 долларов — и все.

Ни сил, ни желания что-то делать и оставаться в Москве у меня не было.

Забрав ребенка, я собрала свои вещи и улетела в Индию, в Гоа.

Начинать новую жизнь с нуля.

И она началась.

Глава 21

Можешь отнять покой,

Можешь махнуть рукой,

Можешь отдать долги,

Можешь любить других,

Можешь совсем уйти,

Только свети, свети!

Ю. И. Визбор, «Ты у меня одна»

Я люблю тебя.

И благодаря тебе моя жизнь наполняется смыслом и светом. Я вижу мир вокруг,

И он больше, чем моя любовь к тебе.

Но моя любовь — это лучшее, что есть в нем.

Я люблю тебя, не потому что ты мне нужен.

Я люблю тебя потому, что ты есть.

Я люблю тебя,

Потому что ты — это ты.

И именно поэтому

Ты — нужен.

Не мне,

Не моей любви.

Просто ты, такой, какой ты есть, — нужен.

А я?

Я просто люблю тебя.

Неважно, где ты.

Неважно, как ты.

Неважно — с кем.

Я знаю, что ты есть,

Что ты существуешь.

И что мое сердце бьется ровно в такт твоему.

Живи.

Дыши.

Твори свой путь, свои ошибки и свои победы.

Не помни обо мне.

Я не могу тебя потерять —

Ты мое сердце.

И мое сердце всегда со мной.

Не люби меня,

Не надо.

Я люблю тебя.

Моей любви хватит, чтобы наполнить весь этот мир.

Мир, который намного больше, чем ты.

Просто ты наполняешь его для меня светом и счастьем.

Ты есть.

И я люблю тебя.

Как-то меня спрашивали о нежности.

Тогда я ничего не смогла сказать, а теперь могу — все.

Нежность — это когда ты раскрываешься во сне, а любимый человек раз за разом тебя накрывает и обнимает, прижимая к себе, чтоб согреть…

Нежность — это не кофе в постель, и не «я тебя люблю» после секса, не завтраки-обеды-ужины, не большие зарплаты.

Нежность — это когда при встрече люди замирают на секунду, обнявшись.

Нежность — это солнце в твоих глазах, когда ты смотришь на меня спящую.

Нежность — это мой вдох и твой выдох.

Нежность — это кончик пальца, притрагивающийся к носу.

Нежность — это сила любви, но не сюсюканье.

Нежность — лучшее доказательство любви, чем любые клятвы.

Нежность — это не слабость, это мужество.

Только сильный человек не испугается обнажить свою душу и показать свою нежность.

Нежность — это маленький комочек в солнечном сплетении, который иногда не дает тебе дышать.

Нежность — это когда ты, сам того не замечая, убираешь мои волосы за ухо.

Нежность — это не слова.

Нежность — это дыхание в едином ритме.

Нежность — это когда твои мысли и мои переплетаются и не существуют порознь.

Нежность — это спящая дочка, улыбающаяся во сне, обнимает меня маленькой ручкой.

Нежность — это когда ты, выходя из дома, целуешь фотографию погибшего родного человека.

Нежность — это плечо друга, в которое можно уткнуться и незаметно вытереть слезы, и его рука, гладящая по волосам.

Нежность — это ощущение тебя на кончиках пальцев, даже если ты далеко.

Нежность — это когда ты возьмешь мое лицо в ладони, целуя меня, или просто обнимешь меня, прижимая к себе все крепче и пытаясь соскучившимися по мне руками почувствовать меня всю сразу.

Нежность — это когда ты подбираешь с пола разбросанные вещи и, улыбаясь, кладешь их на место.

Нежность — это тихая улыбка в глазах, когда я думаю о тебе.

Нежность — это осознание, что есть то место, где тебя всегда так ждут с любовью,

с теплотой,

немножко с грустью,

без условий.

Немножко с грустью потому, что всем ведь грустно, когда любимых рядом нет.

И их всегда так ждут.

Ждут на минуту.

Ждут на секунду.

Ждут на неделю.

Ждут на всю жизнь.

Ждут, чтобы просто улыбнуться и подарить тепло.

Ждут, чтобы запомнить на то время, пока любимых нет рядом.

И даже если они рядом постоянно, в минуты или часы расставаний любимых все равно очень ждут.

А если рядом нет — то просто ждут.

Всегда.

Ждут без вопросов.

Без упреков.

Хотя, ты знаешь,

Любимые — они всегда ведь рядом.

Возможно — в памяти.

Возможно — в сердце.

На расстоянии звонка.

Даже если между вами — тысячи километров.

На расстоянии мысли.

Ты просто попробуй:

Закрой глаза,

Подумай обо мне.

Видишь?

Я же рядом!

Пускай воображение,

Пускай обрывки,

Образ,

Но это я.

Я рядом.

Ведь ты же знаешь,

Что где-то

Я тоже

Закрываю глаза

И чувствую тебя рядом.

Тоже обрывки,

Тоже образ,

И тоже лишь воображение,

Или мечты,

Но я знаю, что это ты, и я закрываю глаза и перевожу дыхание.

Я жду.

И это моя нежность…

Будь самим собой.

Будь таким, какой ты есть.

Только свети, свети…

Эпилог

Счастье — это не пункт назначения, а способ путешествия.

Сидя на балконе своего дома, залитом утренним солнцем, пробивающимся через нежную прозрачность чуть развевающихся от дуновений ветра висящих по периметру штор, облокотившись на спинку стула и медленно допивая начинающий остывать кофе, лениво наблюдая за верхушками пальм и сидящими на них птичками немыслимых расцветок, размышляя, пройти или не пройти 100 метров до океана, чтобы так же лениво в него окунуться, под звуки неумирающего Cafe del mar, когда далекая грязная холодная суетливая и неприветливая Москва кажется каким-то кошмарным сном, я склонюсь над экраном своего ноутбука и перечитаю заново только что написанную первую главу своей книги.

Я допишу ее нескоро, только через два года, и за это время в моей жизни произойдет очень много странных, интересных и удивительных событий.

Я проживу в Индии почти год, уеду в Таиланд, вернусь в Москву, заново встречу свою самую выстраданную «любовь всей моей жизни», исполню свою мечту идиота — открыть бар на Тверской в пяти минутах от Кремля, разочаруюсь в «той самой любви», разобью о голову своего партнера по бару бокал вина, снова брошу все и уеду жить в Таиланд, а журнал «Афиша» нежно и заслуженно назовет меня «известной алкоголичкой, дебоширкой и социопаткой».

Я уйду с головой в духовные практики, начну поиски смысла жизни, разочаруюсь в них и снова начну искать себя.

Я встречу много учителей, жизнь будет выносить меня на источники, оберегая от фальшивых красивых оберток, я пройду и испытаю очень многое, я найду много и откажусь от еще большего, я изменюсь кардинально и в какой-то момент, сама того не ожидая, пойму, что встретила того Человека, которого очень долго искала и очень сильно ждала.

Я встречу Учителя.

Но это уже совсем другая история.

Я ее вам расскажу потом.

А пока я сижу на балконе своего дома и, подставив лицо пробивающимся через шторы теплым лучам утреннего солнца, зажмурившись от счастья, резким движением захлопываю ноутбук, зову играющую в соседней комнате дочь, допиваю свой успевший остыть кофе, и прямо босиком, наперегонки с Настасьей, весело смеясь, и, забывая обо всем, мы бежим с ней по пляжу, чтобы с разбега нырнуть в теплые ласковые волны Индийского океана, наслаждаясь этим прекрасным, одним из многих, солнечным днем.

Моя жизнь — это невероятное счастье, которое было дано мне.

Ни ради чего-то. Без всякого важного смысла. Просто так.

Она просто есть, такая как есть.

Мне потребовалось много времени, сил и мужества, чтобы понять это.

И я приняла ее.

Все проще, чем кажется: Роман-исповедь / Ина Тундра. — М.: Ардис Медиа, 2011. — 344 с.

18ВИ 978-5-9901567-6-0

УДК 821.161.1-31 Тундра

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Т 50

Литературно-художественное издание

Ина Тундра

Все проще, чем кажется

Редактор — Жанна Карлова

Макет и верстка — Сергей Горбунов

Корректор — Ирина Пигулевская

Дизайн обложки — Сергей Горбунов, Саша Мартин

Фото на обложке — стилист Макс Макухин

Модель на обложке — Ина Тундра

ООО «Ардис Медиа» Генеральный директор В. А. Панов www.ardismedia.ru тел. +7 495 505 14 96

Подписано в печать 19.09.2011 Усл. печ. л. 12. Тираж 5 000 экз.

© Ина Тундра, 2011

© Екатерина Захарова, фото на обложке, 2011

ISBN 978-5-9901567-6-0

© Издательский Дом «Ардис Медиа», 2011

Content

Тундра Ина Все проще, чем кажется

Ина Тундра Все проще, чем кажется

Входной билет

Девяностые

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Ричи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Тундра

Глава 1

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Ты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10 Записи в дневнике

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог