Анна Морецкая

Сага о Первом всаднике. Время проснуться дракону

Книга 1

ПРОЛОГ

Дядюшка был несказанно щедр и внимателен, когда согласился оказать помощь юной дальней родственнице и принял-таки ее в своем доме. Так казалось… в начале. Но, подобными положительными качествами, как узнала в дальнейшем Вальса, приютивший ее родственник не обладал совершенно.

В первый же день, как они с Гэмом обосновались в старом замке, стало понятно, что внимания на них обращают не более чем на дворовых котят. Никто в этом огромном и мрачном доме, казалось, не замечал их присутствия, и даже мрачные замкнутые слуги, молча, шмыгали мимо. Сам же дядюшка, за всю десятницу, что они гостили вдвоем, только раз вышел к вечерней трапезе, да еще, не далее как вчера, выразил свою заинтересованность к их занятиям по фехтованию.

И если в трапезной он разговаривал мало, но хотя бы был вежлив и выглядел вполне благообразным степенным господином, то вот его появление на галерее, которая выходила на замковый двор, где они с братом тренировались, Вальсу уже напугало.

Высокий и сухопарый, в развивающихся долгополых одеждах, он выглядел как Дух Возмездия из страшных сказок, которыми пугают друг друга дети, забившись зимним вечером под одеяло. Было заметно, что он старательно прячется от яркого солнца, держась самой глубины галереи, подходя к перилам только там, где они полностью попадали в тень от башни. А когда черное одеяние почти сливалось с густым сумраком и был виден лишь призрачный силуэт, Вальсе даже казалось, что глаза его в этот момент отсвечивают красным. И этими мерцающими искрами он внимательно следил за девушкой, за каждым ее шагом, каждым выпадом, отвлекая от боя и настораживая. «Бр-р-р…»

И вот теперь, после десяти дней полного невнимания к ним, дядюшка, вообще призрев все законы гостеприимства, выставил Гэма из замка! Причем, в самой, что ни на есть, пренебрежительной форме и в неподходящее для отъезда время.

Да-да, к ним просто подошел старший слуга, такой серый непримечательный дядька с тусклыми глазами, и невыразительным обыденным тоном, каким принято докладывать о поданной трапезе или подготовленной к выезду карете, сказал, что хозяин велит молодому господину покинуть его дом не позднее чем через час после оглашения оного приказа.

Вальса попыталась возразить:

— Как же так можно? До ближайшей деревни почти полдня пути верхом и Гэм может не успеть добраться туда до ночи!

На что тот, немного помолчав, тем же блеклым тоном только и ответил:

— Время уже пошло, молодая госпожа. Не стоит гневить господина магистра.

Ну что им оставалось делать?! Действительно, с таким могущественным магом как дядюшка и не поспоришь…

Они вместе покидали вещи Гэма в его дорожный мешок и без долгих прощаний, на которые уже не оставалось времени, расстались. Брат понесся вниз в конюшню, а она, едва сдерживая слезы, поплелась наверх — в свою комнату.

Сначала, по приезду, когда девушку проводили в это «воронье гнездо», как она с ходу обозвала предоставленную спаленку, Вальса ее не оценила, посчитав, что это очередной пренебрежительный жест дядюшки — уж больно далеко от основных покоев она располагалась. Но вскоре, побродив по другим комнатам, коридорам и залам этого странного дома, она иначе стала глядеть на предоставленное ей жилище.

Занимающая самый верх западной башни комната была невелика, но, что удивительно, имела собственный маленький очаг. И вот именно его тепло, да еще яркий дневной свет, льющийся беспрепятственно через высокие узкие окна, бывшие когда-то бойницами, делали спальню уютной и приятно удобной, в отличие от других бесчисленных помещений мрачного замка.

Сегодня же оказалось, что у этой комнаты есть еще один плюс — одно из окон выходит прямо на Надвратную башню и подвесной мост. А дощатый настил, проложенный через Черное болото, окружающее замок, вообще как на ладони. Она хотя бы сможет увидеть, как уезжает Гэм, и помахать ему рукой!

Но благодарить за это она будет Всемилостивейшего Светлого, а не мерзкого дядюшку, который выгнал брата!

Вальса зажгла свечу перед маленькой фигуркой из полированного серебра.

Первый же брошенный на статуэтку взгляд заставил сердце девушки сжаться от нахлынувшего осознания одиночества и пронзительной тоски по утраченной заботе близких. Эта серебряная фигурка была одной из немногих ценных вещей, наследием знатного рода, которая сохранилась у них в семье, и которую именно ей отдал отец, когда она уезжала из дома.

Но время не ждет, и, не давая воли своим расстроенным чувствам, она опустилась на колени и зашептала молитву, приблизив лицо к изваянию Светлого так близко, что тепло маленького пламени коснулось ее губ.

Да, зашептала. Уж не зная почему, но Вальса была просто уверенна, что дядюшке не понравилось бы, что она в его доме взывает к Светлому.

Прочитав молитву, она принялась просить за брата — за его дорогу безопасную, чтобы ни зверь, ни злой человек не встали у него на пути. За долгий вечер, чтоб ни дождь, ни тучи не укоротили и без того короткий осенний день и не помешали Гэму добраться дотемна до какого-нибудь людского жилья… хотя бы до той маленькой хижины, толи дровосека, толи охотника, что они заприметили по дороге сюда.

Когда от искренней молитвы и трепетных просьб на глаза стали наворачиваться слезы, а на душе слегка потеплело, Вальса позволила-таки себе подняться с колен и, осенив себя божественным круговертием, направилась к окну.

Вообще-то из ее спальни открывался потрясающий вид, если, конечно, не смотреть вниз на чернеющую воду гнилого болота.

В том месте, где деревянный настил соприкасался с берегом, сразу за кромкой из неопрятных кочек, начинался луг, даже этой ранней осенью похожий на пестрый ковер из трав и поздних цветов. Чуть дальше, за лугом, древний дубовый лес плавно колыхался желтеющей листвой. А на самом горизонте, иногда явно проступая на фоне серо-голубого неба, а иногда почти прячась в облаках, возвышался Драконий хребет. Еще вчера они с Гэмом стояли именно на этом месте и провожали за горизонт вечернее солнышко, которое милостиво им улыбалось, высвечивая далекие горы и обещая ясное безветренное утро.

Но сейчас не красоты открывающихся далей привели Вальсу к окну. Перегнувшись через проем, она напряженно вглядывалась в проезд под Надвратной башней, откуда должен был выехать брат.

«— Чего он тянет?! Вечер близится!» — злилась она, кинув взгляд на солнце, которое сегодня было уже не так расположено к ним и, не обращая внимания на тревогу девушки, вовсю припустило по западному склону.

Тогда, опять склонившись, она посмотрела на болото. От него ближе к сумеркам всегда начинал подниматься густой липкий туман, накрывающий собой черную воду, осклизлые редкие кочки, торчащие над ней, и деревянный настил — единственную нить, соединяющую замковый остров с берегом.

«— Фу, вроде не видно!» — облегченно выдохнула Вальса, не разглядев внизу ни одного белесого клочка.

Тогда она задрала голову вверх — теперь она высматривала ворон, также как и туман, всегда появляющихся с приближением вечера. Нет, этих мерзких крикливых птиц тоже не видно.

Хотя… это, наверное, не показатель.

Не далее как сегодня утром она проснулась от пронзительного карканья. А когда выглянула в окно, то увидела, правда одного, но такого огромного ворона, что аж испугалась — столь крупного девушка еще ни разу не видела, хотя с того времени как поселилась в дядюшкином доме, на ворон-то она нагляделась! Их здесь, как известно, великое множество. Замок и тот зовется в их честь — Воронья Кочка.

Вспомнив про громадную птицу, Вальса про себя в сердцах ругнулась:

«— Вот и накаркал демонов урод несчастье!».

Но, как только снизу раздалось бряцанье цепи и скрежет поднимаемой решетки, она сразу же забыла и о вороне, и о своих страхах, перенеся все внимание на открывающиеся ворота.

Когда в открытые створы на деревянный настил выехал долгожданный всадник, сердце Вальсы в очередной раз боязливо сжалось.

Высокий ширококостный боевой конь, как и положено ему по породе, мощной тяжелой махиной попер по прогибающимся и стонущим под его весом доскам мостков. Но вот молодой человек, ехавший на нем, только-только вышел из подросткового возраста и никакие тренировки еще не способны были укрепить необросшую мышцами долговязую фигуру. И теперь, с высоты того места, где находилась девушка, всадник восседавший на широкой спине коня показался ей каким-то хрупким и беззащитным.

Особенно трогательными выглядели худые колени, в крепком обхвате сжимающие бока лошади, и тонкая прямая шейка, поддерживающая маленькую, коротко обстриженную голову, и силящаяся показать гордую осанку наездника, но на самом деле жалко торчащая из широкого ворота дублета. И даже полная уверенность девушки в умении брата обращаться с громадной зверюгой, не могла уменьшить ее тоскливой озабоченности и страха за него.

Старательно сдерживая набегающие слезы, она наблюдала, как тот споро продвигается по деревянному настилу. Выжаренные за лето солнцем доски мостков упруго вибрировали под копытами лошади, отчего звонкое постепенно отдаляющееся цоканье, долетая до девушки, еще больше наполняло горем ее и без того тоскующее сердечко.

Вот конь, приостановившись, аккуратно переступил на камень дороги. Всадник развернул его и вгляделся в замок, который оставил позади, потом, подняв руку в прощальном жесте, замер на секунду.

Он увидел ее! Вальса это точно знала, как если бы встретилась с ним взглядом.

Она в ответ тоже помахала ему.

Но в тот момент, когда парень дернул рукой, натягивая повод и разворачивая коня обратно к дороге, в глазах вдруг все поплыло. Всадник, дорога и лента белесого настила стали растворяться и уже мгновение спустя девушка не видела ничего кроме черноты снизу и зелени вверху. Болото и луг поглотили все детали.

Поняв, что это слезы, она со злостью стала тереть глаза руками.

«— Чего реветь? Она, наконец-то, там, где мечтала оказаться всю свою сознательную жизнь. Все сложилось к лучшему: отец, хоть и скрепя сердце, но отпустил ее из дома, а дядюшка, несмотря на уединенный образ жизни, все-таки взялся обучать и позволил приехать в свой замок. Чего реветь-то?»

Но тогда откуда эта тянущая тоска, вдруг заставившая сердце замирать после каждого удара? Откуда это предчувствие беды, темным холодом давящее на затылок?

«— А-а, наверное, это тяжелый осадок, оставшийся в душе после того, как дядюшка выставил брата из замка, перед самым заходом солнца!»

Девушка справилась со слезами и, опустив руки на подоконник, стала вглядываться вдаль.

Брат был уже далеко. Видимо он пустил лошадь в галоп сразу как съехал с мостков. И теперь Вальса уже не могла разглядеть, где человек, а где конь — просто движущееся коричневое пятнышко, готовое вот-вот скрыться за стеной бурой колышущейся дубравы.

От тягостных мыслей ее отвлек предвечерний ветерок, лизнувший прохладным языком влажные от слез ладони.

Она, было, машинально вытерла их о свои бедра, но тут же спохватилась — не стоит ей вести себя как мальчишке-подростку. Дядюшка отчетливо дал понять — пора уже учиться быть девицей благородного происхождения. И как бы ни было горько на душе, и как бы ни был неприятен старый маг, но раз она в его доме, то надо следовать предписанным условиям…

Девушка отвернулась от окна, тем более что всадник уже скрылся за деревьями. Взгляд ее наткнулся на яркое пятно — платье, аккуратно разложенное на единственном в комнате кресле.

Ее первое взрослое платье… Не то что бы она никогда не носила их дома — носила, конечно, но это было давно, зим до восьми, пока жива была мама. Потом она выросла из тех, что были. А новые…

Отцу ее, коменданту приграничной крепости, откуда ж было знать, как воспитывать девочку? Оправившись от потери любимой жены, он забрал младших детей из призамковой деревни, где у них был свой дом, и окончательно поселился в крепости, оборудовав для своей обделенной семьи несколько комнат в казарме.

Какие уж тут платья? Когда однажды утром одно из тех, что еще шила мама, не сошлось на плечах Вальсы и треснуло по шву, ее обрядили в такие же как у Гэма штаны и рубаху.

Не прошло и дня, как она, оценив вдруг приобретенную свободу движений, уже носилась по крепости наравне с мальчишками и участвовала во всех их забавах, не уступая им ни в ловкости, ни в скорости. А уж мальчишек в приграничном замке было много: сирот низкого сословия с близлежащих окрестностей свозили в крепость еще в малолетстве. Но и родовитых парней годам к четырнадцати, бывало, присылали — кого из обедневшей семьи, а кого и из богатой, да знатной, но в которой он там третий или пятый сын.

Видя, что дочь совсем не возражает против такой замены своего гардероба, отец не стал и заморачиваться по поводу девчоночьей одежды и полностью погрузился в свои дела.

А дел тех было много, как комендант он отвечал за всю крепость. И провиант, и обмундирование, и ремонтные работы на оборонительных сооружениях — все было на нем. Еще, конечно же, постоянные тренировки с солдатами: лучниками, пехотинцами, конниками.

С тех пор так и повелось: ей заказывали сапоги вместо туфелек и камзолы вместо платьев. К праздникам дарили кинжал, хлыст или уздечку, украшенную медными гвоздиками, а не ленты, кружева или украшения. Вместо того чтоб проводить свое время за пяльцами или ткацким станком, она стреляла из лука, упражнялась с мечом и занималась выездкой. В общем, вела такую же жизнь, как и ее братья.

Когда-то в детстве она мечтала об этом и была бы вполне счастлива, жить так и дальше, если бы… не одна, обременившая тяжким грузом ее существование, способность! Которая в итоге и оторвала девушку от родного дома, от привычной жизни, от близких ей людей, и привела сюда — в мрачный холодный замок к дядюшке…

Вообще-то, традиционно такую способность было принято называть Даром Темного.

Но! Подарок, это ведь что такое? Это что-то хорошее, приятное или, на худой конец, полезное для одаряемого. Ну, так это у других…

Кому-то досталась способность к знахарству — травы распознавать и недуги людские наложением рук лечить, кто-то мог тучки сгонять для дождя своевременного, а у кого-то получалось и с животными беседовать. И такие умельцы повсеместно уважением пользовались, принося своим даром пользу людям, а себе родимому и близким — медяки кучкой, а то и серебрушки.

А вот ей, горемычной, совершенно ужасный и опасный Дар достался — магическая сила, нацеленная на огонь! И когда отцу стало понятно, что Дар дочери может нести опасность для окружающих, он вынужден был задуматься о ее будущем. Вот тогда-то и вспомнил он о дядюшке — Великом и Всесильном Волшебнике. Так, по крайней мере, о нем говорили в семье.

Формально господин магистр Вальсе дядюшкой не был, а приходился каким-то там прапрадедом. Она не знала точную степень их родства. Ему было больше двухсот зим, и никто из ныне живущей родни его, кажется, никогда и не видел. Но все о нем знали. И о замке его, Воронья Кочка, тоже понятие имели.

Эдакая семейная легенда, которую рассказывают детям из поколения в поколение. И не важно, что предмет этих рассказов все это время был жив и вполне здоров, а поколения его потомков, слагающие о нем сказки, уходили, сменяясь новыми.

Но в этих легендах было одно упоминание, за которое и ухватился отец, напуганный бесконтрольностью дочериного Дара. Упоминание то было кратким, но информацию заключало в себе довольно ценную. А именно, что когда-то, зим сто назад, в одной из ветвей семьи был такой же, как и Вальса, одаренный ребенок, а дядюшка не отказал, взялся за его обучение.

Много зим отец писал знаменитому родственнику, умоляя его помочь и в их беде.

И вот она здесь, в мрачном старом замке, тяжело придавившем каменистый холм посреди Черного болота. И этот замок именно такой, как рассказывалось о нем в тех пугающих семейных преданиях, слышанных Вальсой в детстве. Темный, изъеденный ветром и дождем камень стен. Плющ, густым пологом ниспадающий от самой крыши и закрывающий узкие окна. Тучи ворон, начинающих кружить над башнями чуть солнце ступит к горизонту, и сизый туман от болота, поднимающийся к ночи и укутывающий его почти до полуденной трапезы.

И еще гнетущая атмосфера, темным покрывалом обволакивающая его, которую начинаешь ощущать, едва замок покажется на горизонте.

Впрочем, насчет зловещей ауры замка она, может, и не права. Гэм вот, например, ничего такого не заметил.

Но когда над дубами впервые стали видны черные стрелы башен дядюшкиного замка, тогда и настигло ее осознание, что она уехала из дома на многие зимы, которые должна будет провести вдали от родных. И жить ей придется не просто с чужим человеком, а с тем, о ком всегда рассказывали, понижая голос до шепота, таинственные и жуткие истории. Вот откуда, наверное, ощущение черного зла, витающего над дядюшкиным домом…

От всех этих мыслей на душе стало еще тоскливей. А из-под тоски этой, сначала потихоньку, ползком, а потом все быстрее и быстрее, подгребая под себя все остальные чувства и мысли, полезла злость — на гадкого дядюшку, на Дар, никому не нужный, на судьбу свою бедолажную и даже на отца, который отпустил ее в такое поганое место!

Злоба ширилась и бурлила, раскаляя внутренности и обжигая ладони. Вальсе захотелось схватить платье — растерзать его, растоптать, а потом швырнуть к ногам дядюшки, чтоб не смел более пренебрегать и помыкать ею!

Но буря чувств, что всколыхнулась в ней, не позволила даже ступить с места — с ладоней хлынуло пламя, как вода из перевернутого кувшина, мгновенно воспламеняя своим жаром и старый гобелен на стене, и покрывало на кровати.

Опомнившись, Вальса стала сдирать горящую ткань и запихивать ее в очаг. Упав на колени, она засунула туда же и руки.

— Нужно успокоиться! — твердила она, уже зная, что иначе огонь, сходящий с ее ладоней, унять не удастся.

Пытаясь отвлечь свои мысли от насущных проблем, девушка по привычке стала разглядывать пляшущие в очаге оранжевые языки, которые жадно поглощали то, что она им дала в этот раз. Ярко с треском сгорал гобелен, почти без пламени, сворачиваясь в сизый кокон и пуская легкий дымок, тлело чудесное шелковое покрывало — всякая вещь горит по-своему, уж она-то это знала!

Меж тем, мысли ее, пометавшись и поскакав по всяким незначительным закоулкам, постепенно успокоились и, резко свернув в последний раз, привели Вальсу… к началу.

Ее родной дом — большой, нижний этаж из камня, а верхний деревянный. Вальсе, в ее пять зим, чтоб увидеть резной конек, приходится задирать голову так, что она начинает кружиться, а земля под маленькими ножками — куда-то уплывать.

Она с матерью и братьями стоит на высоком крыльце, а отец с воинами выходят из конюшни.

Все знают: он ездил в большой город на ярмарку и привел оттуда старшим братьям коней. Да ни каких-нибудь там обычных лошадок, что в телегу запрягают, а самых настоящих боевых, больших и сильных — таких, чтоб смогли воинов в тяжелых латах вынести.

Тэт и Дэй близнецы, им по пятнадцать зим уже, и отец забирает их к себе в крепость, чтоб с другими мальчишками занимались и к службе в армии готовились. В их семье так. Хоть и благородного они рода, но из младшей ветви, что бы это ни значило, а потому, ремеслу какому-нибудь учиться надо или на службу идти.

А какая служба может быть лучше военной? Тут тебе и уважение, и почет, а если не будешь дураком, то и ка-кальеру сделаешь! А если, эту самую «кальеру» сделать правильно, то она еще и денежку хорошую принесет! Вот — так отец говорил!

Да! А отцу Вальса верила и тоже хотела, как он и братья, кальеру делать — на большом коне скакать, копье в пугало крутящееся втыкать и мечом с наскока тыквы рубить. Да-да, она все видела, когда отец их с Гэмом в крепость к себе брал!

Только боялась она, что не разрешат ей воином стать — девочка же она, и сильного дяденьки из нее не вырастет, а лишь обычная тетенька…

Вот только в чем разница-то? Ну, писают они с Гэмом по-разному, а так, вон треснула его как-то, и побежал он к отцу жаловаться, даром, что на год старше! Да и мамонька, давеча схватила две бадейки с водой и понесла себе на огород. А то бывало, когда отец по нескольку дней из крепости не приезжает, она и дрова рубит — не хуже чем у него получается. А уж тыквы-то…

Пока Вальса в очередной раз прикидывала, светит ли ей «кальера», мужчины закрыли ворота конюшни и пересекли двор. Отец легко взбежал на крыльцо, подхватил их с Гэмом на руки и стал целовать в румяные щеки. Им стало радостно от его внимания, а пахнущая табаком борода мягко щекотала лица — они засмеялись. Отец тоже. Близнецы и отцовские воины подхватили их смех — всем было хорошо: солнечный весенний день еще не закончился, поездка была удачной, а теперь все вернулись домой и их ожидает сытная трапеза.

Мама тоже улыбнулась. Но Вальса видела, что глаза ее грустны — она переживает, что двое ее детей завтра отправятся в крепость и останутся там, а она их будет видеть только по редким праздникам.

Вальса про это горе все утро слушала, пока они готовились к приезду отца. Малышка, конечно же, утешала мать, ластясь к ней и обнимая, но понять ее, не могла. Как можно так убиваться из-за отъезда этих двух обормотов? Они вечно дерутся между собой, обижают их с Гэмом, говорят плохие слова, девочка такие только в казарме и слышала, и то, только до того момента, пока солдаты ее не замечали.

Но мама же многого не знает — в ее присутствии они смирные.

А вот несколько дней назад Тэт, вообще, жуть, что сотворил: на крытом дворе, за кучей еще прошлогодней соломы, обижал соседскую девчонку.

Василянка, конечно, хорошо постарше Вальсы будет, и титьки у нее уже выросли, что твои свёклины сахарные налитые, но щипал он за них, видно, сильно — она, аж стонала. А он навалился на нее, дурак здоровый, и пыхтит — даже штаны с попы съехали!

Не кричала же соседка, по разуменью девочки, только потому, что испугалась очень. Недаром же веночек из первоцветов ей сплела, после того, как Вальса спасла ее от братца, огрев того метлой по голому заду. Да, еще заставила его медовую конфету сестре принести! А она за это Василянке обещала никому не рассказывать, что Тэт ее обижал — все ж смеяться будут, что отпор мальчишке дать не смогла!

И вот так всегда! Узнала бы все про близнецов мама, может, ей и легче с ними расставаться было бы, а то теперь горюет — дома, видишь ли, они будут редко появляться! А вот Вальсе, например, редкие праздники — в самый раз. Как хорошо они заживут! Тихо, спокойно. Маму только жалко. Рассказать ей, что ли про Тэта…

Но, ни утром, ни сейчас, как бы, не было жалко маму, малышка, конечно же, ничего про близнецов не рассказала. Слово же честное давала! А держать данное слово для человека — самое важное в жизни, так отец говорит.

Праздничное застолье подошло к концу.

Соседские девчонки, та же Василянка да Льдянка, что за медную монетку обычно матери по хозяйству помогали, были отпущены еще днем, до приезда отца. Так что пришлось Вальсе, как и положено послушной дочери, маме помогать: объедки свиньям на корм сгребать, очищенную посуду в стопочку складывать и матери в ушат с мыльной водой относить, да остатки нарезанного хлеба салфеткой льняной укрывать.

«— Вот так и проведу всю жизнь — буду хрюш кормить да посуду мыть! И никакого мне коня боевого, никакого меча…» — стараясь громко не хлюпать носом, говорила себе Вальса, остерегаясь при этом попадаться матери на глаза.

Но та и сама на дочь не глядела, погруженная в свои нерадостные мысли, благо в доме никого кроме них не было и ей не приходилось вымучено улыбаться.

А Вальса потихоньку ревела, размазывая слезы по щекам. Сначала это были слезы обиды, потом жалости к себе, затем слезами досады стали. И уже под конец, когда казалось, что все уж выплакала, вдруг с новой силой побежали слезы злости. Вроде бы, вода… но такие горячие, что от них так и жжёт ладони…

Им с матерью отец тоже привез подарки. Для мамы бусики из серебряных розочек, а ей — из красненьких шариков. И Вальса радовалась бусикам, честно-честно, но… до тех пор, пока отец не позвал всех смотреть купленных коней. А потом оказалось, что «все» — это близнецы и Гэм, которому он еще и пообещал такого же купить, когда подрастет!

— Ы-ы-пп! — всхлип получился таким громким, что девочка покосилась на мать — не услышала ли. «— Вроде нет».

Вытирая с убранного стола последние крошки, Вальса прислушивалась к тому, что происходило во дворе.

Вот — бахнула створка закрывающейся двери конюшни, вот — в отдалении послышались низкие голоса мужчин и что-то тараторящий высокий голосок Гэма. «— У-у, предатель!». Потом дробно простучали приближающиеся скорые шаги по дереву крыльца — это старшие братья возвращаются в дом. Точно — стук входной двери и ураган топота по лестнице на второй этаж.

«— Пора!» — Вальса подхватила свечу и выскользнула через заднюю дверь. Обида и злость придали ей решительности — она тоже пойдет смотреть на новых лошадок! Сама!

Пройдя через крытый двор, девочка выскользнула на улицу и, обогнув дом, вышла к конюшне.

Над деревней серым маревом нависли сумерки, только за крепостью, возвышавшейся на холме, еще проглядывала чуть розовеющая полоса, почти не дающая никакого света. Голоса мужчин ровным рокотом слышались из-за высоких ворот — это отец вышел на улицу провожать воинов, возвращающихся к ночи в замок.

Пользуясь моментом, девочка прикрыла ладошкой свечу и перебежала открытое пространство от угла дома до ворот конюшни. Откинула щеколду и, не открывая широко дверь, протиснулась внутрь.

Вот они коники! Только внутри уже темень полная — ничегошеньки не видать. Малышка повыше подняла свечу и двинулась по проходу.

Денники, расположенные с правой стороны, ее не интересовали — там все лошадки давно знакомые. В крайнем от входа Жабок стоит, старый и трудолюбивый коняга — в плуг да в телегу его запрягают. А прозван так за кряжистость свою и цвет неопределенный, серо-бурый какой-то. Некрасивый конек, конечно, но хороший, смирный. В следующем стойле — мамина кобылка, Медуньей кличут. Эта раскрасавица хоть куда: тонконогая, ладная, с золотистыми боками и светлой длинной гривой. А дальше папин Борец — настоящий конь для воина: высокий и мощный, каждое копыто, как у Вальсы голова. Девочка его уважала и немного побаивалась.

В общем, двинулась она вдоль левой стороны.

В начале ряда низкий загончик для осликов. Между досками, шумно шмыгая мягкими ноздрями, тут же просунулись две мохнатые головы, в надежде на угощение.

— Вы похожи на Дэйя и Тэта — такие же губастенькие и вечно голодные, — хихикнула Вальса, проводя рукой по тянущимся к ней мордам. Этих она совсем не боялась — они старые знакомцы. Но сегодня хлебушек не для них припасен.

Малышка проходит дальше, поднимая вверх свечу, но кроме неясного силуэта над дверью денника ничего не видит.

— Коники… хорошие коники… вкусную корочку дам! — старается она дозваться лошадей, доставая хлеб из кармана, но те тихонько фыркают, а близко к загородке не подходят.

Вот беда-то! Если отойти подальше, то маленького круга света, что дает свеча в руке, явно не хватает. А если подступить поближе, то упрешься носом в доски двери — роста маловато.

Тут девочка замечает старый пивной бочонок, стоящий посреди конюшни возле центрального столба. Его обычно отец как табурет использует, когда подпругу или уздечку чинит.

Тяжелый! Вальса уперлась ногами в пол и перевернула бочонок на бок. Вроде и не далеко катить, но на каждой неровности пола бочка норовит направиться не туда. Но упорства, подпитанного обидой, девочке все-таки хватает, чтоб докатить ее до денника одной из новых лошадок. Пыхтя и напрягаясь из последних сил, она ставит бочонок на попа. А отдышавшись, лезет на него — в одной руке свеча, а в другой ломоть хлеба.

Утвердившись сверху, Вальса поднимает повыше свечу и… то, что происходит дальше, для самой девочки запомнится как самый худший кошмар в ее жизни, длиною в целую вечность. Но на самом деле все случившееся длиться не более нескольких мгновений!

Вздернутая вверх детская мордашка оказывается прямо под нависшей над ней здоровенной лошадиной головой, а пламя свечи в непосредственной близости от бешено вращающегося и сверкающего отраженным светом глаза животного.

Напуганный близким пламенем конь начинает ржать и вскидывается всем своим громоздким телом, пытаясь встать на дыбы.

От неожиданности девочка отшатывается назад и падает с бочонка. От удара она выпускает из рук свечу, которая откатывается и тухнет, погружая конюшню во мрак.

Взбешенный конь продолжает громко ржать и биться в загородку.

Ошарашенная случившимся, напуганная, с болью в спине, малышка не сдерживается и ударяется в слезы. Почему-то, опять ужасно горячие, они жгут ладошки, и Вальса с ожесточеньем трет руки о подол платья.

Дальше происходят совсем уж непонятные и пугающие вещи: от ткани вдруг начинает тянуть паленым и, вроде как, откуда-то снизу появляется свет. Девочка отрывает руки от платья, пытаясь их разглядеть, и на мгновение слепнет от яркого пламени, которое прорывается на поверхности ладоней, подобно проблескам огня на затухающих углях. В испуге малышка падает на колени, стараясь о земляной пол сбить огненные язычки, но задевает рассыпанную солому, которая тут же вспыхивает.

В еще большей панике Вальса вскакивает и топчет огонь ногами, но он убегает от нее к целой вязанке, жадно заглатывает ее и сразу же голодно набрасывается на деревянную стойку. Через мгновение в конюшне уже светло, как днем, а от ржанья и грохота копыт, бьющихся в закрытых денниках лошадей, закладывает уши.

— Коники… коники… — подвывая от страха за лошадок, Вальса мечется по горящей конюшне.

Платье на ней самой тлеет — черный дымный хвост стелется за ее ногами, но это, почему-то, уже совершенно не пугает девочку, ее волнуют только лошадки, попавшие в западню.

Она пытается открыть одну из дверей, но бьющийся внутри конь ударяет по ней копытами — полуоткрытая щеколда вылетает, а деревянная дверка, распахиваясь, отбрасывает малышку через проход, и она всем тельцем налетает на столб подпирающий крышу.

Звуки отдаляются, огонь тускнеет и наваливается густая глухая чернота. Только как бы издалека слышится чей-то крик: «Коники… коники…»

Настойчивый стук в дверь выдергивает Вальсу из болезненных воспоминаний.

— Войдите, — кидает она в сторону, а сама тем временем быстро поднимается и отодвигается от еще тлеющего очага. В последний момент, когда дверь уже в движении, прячет руки за спину, укрывая от постороннего взгляда опаленные рукава.

В общем-то, этого можно было и не делать — в открытую дверь ступил только лишь слуга, пришедший звать молодую госпожу в библиотеку, где ее ожидает хозяин. А они тут, в этом странном доме, и сами все странные — ходят, голов не поднимают, в глаза не смотрят и без великой нужды, или приказа дядюшкиного, и не разговаривают. Так что, скорее всего, он и не обратил бы внимания на подпаленную рубашку.

Но привычка — великое дело! Еще много зим назад Тэт ее поучал — то, что можно скрыть — лучше взрослым и не показывать:

— Меньше будут знать — крепче станут спать. И тебе, мелкая, проблем меньше! — втолковывал он. А по наблюдениям самой Вальсы за жизнью старших братьев выходило, что так оно и есть.

Что ж… слезы высохли, злость прошла, внутренний огонь успокоился. А на трезвую голову и мысли разумные приходить стали. Да и воспоминания о первом проявлении Дара пришлись кстати, напомнив девушке о том, что хотя и прошло с того случая уже десять зим, но лучше управлять она им так и не научилась. И здесь она именно для того, чтоб обуздать дарованную ей Силу и не подвергать больше близких опасности. Да и извлечь хоть какую-нибудь пользу для себя из сего дара.

Поэтому надо гордость и обиды свои прижать, надевать платье и смиренно топать в библиотеку.

А уж раз надумала — то и сделала…

Вальса подошла к высокому в полный рост зеркалу и стала разглядывать свое отражение.

Еще совсем недавно девушка так радовалась этому платью — ярко синему, бархатному, с пышными воланами из ардинских кружев. Еще вчера она фантазировала, что если бы умела, то сделала бы высокую прическу, как и подобает к такому наряду, и сразу бы стала старше и представительней. Она складывала косу на голове, придерживая ее рукой, вздергивала подбородок и щурила глаза, воображая себя придворной надменной красавицей. Присаживалась в реверансе, стараясь одновременно не выпускать косу и подхватывать юбки. Это было еще вчера…

Сегодня же, почему-то, это чудное платье ее уже не радовало, и соответственно такому настроению в серебристо-гладкой поверхности зеркала отразилась не «почти придворная красавица», а какое-то угловатое и нескладное существо. А резная позолоченная рама своей вычурной красотой только подчеркивала несуразность обрамляемого ею образа.

Худенькая шейка нелепо выглядывала из вороха кружев, которые не столько скрывали, сколько подчеркивали отсутствие кое-каких выпуклостей в довольно низком вырезе. А затянутый корсет и пышная юбка, призванные вырисовывать плавный изгиб талии, только все портили, создавая впечатление, что надеты на тонкое и ровное бревнышко. Кисти же рук с длинными худенькими пальцами, высовываясь из пышных манжет, походили на куриные лапки.

Лицо ее, как сегодня вдруг разглядела Вальса, тоже подкачало.

Светло-голубые глаза, в сочетании с темными волосами и бровями, показались ей блеклыми. А на фоне неба в окне, что отражалось в зеркале у нее за спиной, и вовсе похожими на сквозные дырки. Маленький слегка вздернутый носик, вроде аккуратной формы, явно портили четкие крапинки веснушек:

— Фу! Как мухи насидели! — буркнула девушка, разглядывая их.

А уж свои пухлые губы она еще с детства ненавидела и уже тогда привыкла называть их лягушачьими. И, как оказалось, на сегодняшний день красивее они так и не стали.

Единственное, что сейчас она находила в себе если и не красивым, то хотя бы приемлемым — это волосы. Гладкие и черные, заплетенные в толстую длинную косу, они добротно так спускались по груди ниже пояса, отсвечивая отраженными бликами лучей заходящего солнца. Но сия красота была не ее заслугой — за это следовало благодарить отца. Единственный раз он проявил в отношении любимой дочери твердость — настрого запретив резать косу, когда Вальса в подражании коротким стрижкам окружающих ее мальчиков решила от нее избавиться.

Ребенком, в семье с отцом и братьями, да и вообще в крепости, где жили одни мужчины, она никогда особо не интересовалась, как выглядит. А в последние три зимы, когда ее тело начало подвергаться закономерным возрасту изменениям, собственная внешность вообще стала вызывать у нее чувство неприязни и страха.

Вообще-то, если честно, она всего на чуточку стала отличаться от Гэма и других мальчишек, живущих в замке, и эти изменения легко можно было скрыть под широкой рубахой. Но потом… потом случились крови!

Вальса поморщилась — даже сейчас вспоминания об этом были неприятны и вызывали раздражение. А тогда… как же она тогда напугалась!

Рано утром, тайком, девочка выбралась из крепости и кинулась в деревню к бабке-знахарке, со слезами моля ее спасти от ужасной болезни. Бабка та, дай ей Светлый здоровья, зная, что девка без матери да одна среди мужиков растет, пожалела ее, приголубила, все объяснила. Но с тех пор, осознав свое природное отличие, которое по малолетству замечать не хотелось, стала Вальса приглядываться к женщинам, с которыми сталкивалась в призамковой деревне. И то, что она видела, ей не нравилось.

Что рыхлые бабы в широких цветастых юбках, которые делали их еще толще и неповоротливее, что молодые деревенские девицы, с их тяжелыми налитыми титьками и крепкими задами — заставляли ее нервничать, ожидая полного взросления. Как такие ляхи обернуть штанами то можно? Сраму, точно, не оберешься! А в юбке, да с подобными телесами, и на лошади не поскачешь, и с мечом не управишься.

Поэтому, весь последний год девушка прожила, вообще, как на иголках! Каждое утро, натягивая штаны и рубаху, она с замиранием сердца прикидывала, не становятся ли они ей тесны.

И вот теперь, стоя перед этим роскошным зеркалом, она первый раз в жизни задумалась о том, что так ли была права, стремясь во всем походить на мальчика подростка? Женственные линии прекрасного платья не могли полностью скрыть отсутствия этих самых качеств у фигуры, на которую оно было одето. И, что самое печальное, Вальсу это обстоятельство вдруг стало расстраивать. Мало ей что ли других переживаний?!

Этот чудный наряд, кстати, был единственным знаком внимания странного дядюшки, а за одно, и единственным ограничением, вынесенным ей за все время пребывания в замке.

После того, как они с Гэмом по приезду поприсутствовали в трапезной в тех же штанах, что были на них в дороге, им был передан наистрожайший приказ хозяина, что молодой господин может поступать, как ему вздумается, но девица благородного происхождения обязана выходить к столу в платье. Тогда, похлопав глазами от неожиданности, Вальса попыталась объяснить слуге, что она их вообще-то не носит. И причина этого проста — никаких платьев-то у нее и нет.

Тот, выслушав ее в своей обычной манере, то есть, молча и совершенно безэмоционально, удалился. Но не прошло и часа, как он вернулся, неся на руках это чудо портновского искусства. Где уж он его раздобыл за столь короткий срок, можно было только догадываться… ну, или вообще не задумываться — не морочить себе голову! Все равно, он на заданные вопросы никогда не отвечал…

Кстати, после того первого вечера, господин маг так в трапезной больше и не появлялся, а значит и платья на ней не видел.

«— Вот пусть сейчас и посмотрит! Может, в штанах-то оно и лучше было бы…» — злорадно подумала Вальса, выходя в дверь, понадеявшись насолить если уж и не словом, то хотя бы своим несуразным видом гадкому дядюшке.

Следуя за слугой, девушка пыталась унять биение своего сердца. Почему то, по мере продвижения к библиотеке, оно вдруг ударилось в бега, и теперь застряло и трепыхалось где-то в горле, мешая дышать. Понимая, что нужно успокоиться, девушка постаралась рассуждать здраво и уразуметь, почему это вдруг все чувства ее в один голос завопили об опасности.

«— Да, дядюшка не был гостеприимным и радушным хозяином. Он не производил впечатления душевного, доброго человека, но… жестоким, вроде как, тоже не показал себя, скорее уж отстраненным и невнимательным. И его следует понять — знаменитый маг, занятой человек, живущий много зим один, а ему, можно сказать, навязали двух подростков. С этим все ясно» — рассуждала она, мысленно раскладывая «по полочкам» все обстоятельства.

«— Так, что еще? Возможно, паника в чувствах возникла, потому что Гэм уехал, и я осталась одна? Да, скорее всего».

Пока Вальса пыталась разумными доводами убедить свои испуганные чувства в неразумности, а сердечко загнать на положенное ему место, они со слугой спустились из башни и вступили в основные покои замка.

«— Вот, поэтому и жутко!» — проговорила себе девушка, оглядываясь по сторонам и все еще пытаясь убедить себя, что ничего особенного в ее страхах нет.

Коридоры, залы и анфилады комнат, по которым они шли, были темны настолько, что приходилось себе подсвечивать даже днем. Все окна были наглухо закрыты ставнями, которые никогда, как успела заметить Вальса, не открывались. От этого в помещениях стояли кромешная тьма и холод. А обустройством всех этих многочисленных покоев, видимо, вообще никто и никогда не занимался. Ни красивой мебели, ни драпировок, ни гобеленов, положенных залам господского замка, нигде и в помине не было — везде только голые стены, кое-где покрытые плесенью, как в подземелье.

Кстати, кроме выделенных им с Гэмом спален, единственная, более-менее похожая на жилую комната, которую видела в замке Вальса, была трапезная. Там стоял стол и вокруг него несколько стульев с высокими спинками, а окна, поверх ставен, завешаны шторами, что придавало ей хоть какое-то подобие уюта, несмотря на каменные стены. И всегда, когда они там находились, горел камин, разгоняя промозглую сырость, свойственную другим помещениям.

Привыкнув за последние дни ко всем этим странностям дядюшкиного дома, девушка никак не была готова к тому, что откроется ее взгляду.

Когда слуга распахнул двери библиотеки, и она обвела глазами большую комнату, у Вальсы создалось впечатление, что она попала в обычные, совершенно нормальные покои, хотя, по ее же подсчетам лестничных пролетов, они должны были оказаться в глубоком подземелье. А после ставших за десять дней уже привычными пустых залов и переходов, казалось, что огромное помещение даже перегружено мебелью!

Вдоль стен до самого потолка громоздились полки, заставленные книгами в кожаных и деревянных переплетах, горками свитков в футлярах и без, просто стопками непереплетенных листов бумаги. В редких просветах между ними висели большие полотна в разноцветных разводах с размашистыми надписями.

«— Видимо карты каких-то земель», — поняла девушка — она такие в рабочем кабинете отца видела.

А все остальное пространство, упакованное в стенные шкафы, было загромождено настолько, что, казалось, и пола невидно. Глаза впопыхах выхватывали из общей груды: хрустальный шар на треноге, длинный стол, заставленный узкогорлыми посудинами, раскрытый огромный фолиант на подставке, явно дохлый неизвестный Вальсе зверь с вытаращенными стеклянными глазами и распятый на перемычках… и еще, множество разных предметов, которым на первый взгляд и названия-то не подберешь.

Так же, непривычным для этого дома холода и мрака было то, что эта конкретная комната оказалась ярко освещена и хорошо протоплена.

Свет, казалось, был повсюду — свечи горели не только в обычных пятирогих настольных подсвечниках, но и в высоких, выше человеческого роста, канделябрах, которые были расставлены по углам библиотеки. Да еще и три светильника из витого металла свешивались с высокого потолка, неся на себе не один десяток свечей.

А редкая для этого болотного замка комфортная температура происходила из наличия в библиотеке аж двух горящих каминов, где виднелись объятые пламенем большие охапки дров.

«— А для долгого горения между поленьями торфяные лепешки положили!» — с удовольствием отметила Вальса, когда легкий запах тлеющей прелой травы коснулся ее дыхания.

Большего с первого взгляда она разглядеть не успела — откуда-то справа проскрипел со свойственный ему неприятным тембром дядюшкин голос:

— Проходи девушка. Ты заставляешь себя ждать.

Повернувшись на этот звук, идущий из дальнего конца комнаты, она увидела сидящего за высоким столом господина мага. Сам дядюшка в ее сторону уже не глядел — видимо, кинув ей эту не очень-то доброжелательную фразу, к этому моменту успел уткнуться в бумаги, разложенные перед ним. А может и вообще головы от них не отрывал. «— С него станется…»

Рядом, в тени отбрасываемой креслом, кажется, лежала большая собака.

Пса видно не было, а разглядывать, как всегда раздраженного дядюшку, Вальса не стала. Гораздо более интересным объектом для этого была его соседка за столом, с которой девушка еще ни разу не сталкивалась в замке.

Они-то с Гэмом полагали, что кроме их дальнего родственника и его замкнутых слуг в этом старом доме никто и не живет больше, так как ни в трапезной, ни во дворе, ни в других помещениях замка они никого кроме них не встречали. Хотя всех, кто в услужении у дядюшки находится, они, конечно, знать и не могли, но… то, что эта молодая женщина вовсе и не прислуга, было видно сразу.

Приехать же в последние дни она тоже не могла — ведь приезд достопочтенной гостьи в замок не мог пройти настолько тихо и незаметно, чтоб они с братом его не заметили.

Заинтригованная собственными мыслями:

«— Откуда появилась эта дама и кто она такая?» — Вальса и не заметила, что вместо того, чтобы ответить хозяину дома, она, молча, замерла в дверях, невежливо пялясь на незнакомку.

Дама тоже, в свою очередь, разглядывала девушку, мерцая в свете свечей огромными темными глазами. Приметив, что вошедшая перестала оглядывать комнату и также обратила на нее внимание, незнакомка отвела взгляд и потупила взор. Отчего, даже на таком большом расстоянии, каком сейчас находилась от нее Вальса, стали видны тени на ее щеках.

«— С ума сойти! Это ж надо такие длинные ресницы иметь!» — поразилась и, даже вроде как, позавидовала девушка.

«— Наверное, темная эльфийка…не иначе… при такой-то красоте чудесной…»

Пока Вальса, строя догадки, прикидывала, кем бы могла быть таинственная красавица, та взяла со стола какой-то свиток, что-то очень тихо произнесла в сторону дядюшки и направилась к двери.

Если до этой минуты Вальса была просто заинтригована и озадачена присутствием прекрасной незнакомки в доме родственника, то в эту минуту она почувствовала себя ошарашенной и даже обиженной, потому что ее еще совсем недавно «самое прекрасное платье» вдруг показалось ей до нелепости простым по сравнению с феерическим нарядом дамы.

Красный шелк и золотая парча, вышивка и сияющие камни — выхватывая удивительные детали, метался по наряду красавицы восторженный взгляд девушки, а плечи ее в этот момент никли под тканью, как оказалось, скромного платьица.

«— И совсем не эльфийка — ростом не вышла, да и кожа не белоснежная, а как оливка недозрелая!» — зло подумала Вальса, почему-то раздражаясь и на себя, и на прекрасную даму.

Та тем временем почти вплотную подошла к девушке, все еще стоящей в дверях.

Глядя на невысокую незнакомку сверху вниз, Вальса ненароком встретилась с ней глазами и в ее взоре уловила… вину и жалость! Но не успела она еще осознать это, как в следующее мгновение молодая женщина быстрым движением накинула на лицо кружевную мантилью, полностью отгородив себя от взгляда девушки.

«— Что, ради Светлого, вообще здесь происходит?!» — от этого, пойманного невзначай взгляда незнакомки, все уговоренные и успокоенные было страхи, всколыхнулись, а стук закрываемой за спиной двери и скрип дядюшкиного голоса, только усугубили положение.

— Сначала заставляешь ждать себя, а теперь еще торчишь столбом в дверях битый час! — недовольно поджимая губы, проскрипел он. — Где тебя воспитывали? А-а?

— Сначала в деревне, а потом в военной крепости… когда мама умерла… — от такого «доброго слова» девушка совсем растерялась и ответ ее прозвучал сбивчиво и невнятно. — Мы ж от вашего младшего внука происходим… кажется. У нашей семьи ни замка, ни родового поместья нет.

— Оно и видно. Похоже, из благородного в тебе только фамилия предков и осталась! Причесана как крестьянка, походка как у солдата, да и имя какое-то странное — Вальса! Хорошо хоть не Вишнянка или Леснянка какая-нибудь! — все больше расходился в своем раздражении родственник, повышая голос.

— Меня, вообще-то, Вайлинсэль зовут… — девушка попыталась тихонечко оправдаться, сама, тем временем, недоумевая: «— И почему я вообще его так раздражаю? Он же сам согласился на мой приезд!»

— Что?!! — скрип дядюшкиного голоса преобразовался в пронзительный скрежет. — Это что еще за дурость такая?! Девчонку из человеческого захудалого рода эльфийским именем называть?!!

— У мамы в роду темные эльфы были! — вскинулась Вальса, защищая родных и даже забыв от негодования все свои страхи.

И хотя сама она всю свою недолгую жизнь и недоумевала, как это родителей угораздило ее таким нелепым именем назвать, но сейчас бы этого ни за что не признала! «— Ни-ни! Только не перед противным и злым дядюшкой!»

— Так — та-ак… — меж тем, протянул тот, вдруг неожиданно успокаиваясь и впиваясь в нее взглядом. — Ну-ка, подойди поближе, — и поманил рукой, показывая на стул перед собой.

Почти физически чувствуя на себе его ощупывающий взгляд, девушка двинулась к столу. Но стоило ей подойти ближе, как раздался грозный рык, а из-за дядюшкиного кресла стал подниматься темный силуэт собаки. В испуге она замерла, настороженно глядя на выдвигающуюся тень.

В тот момент, когда собачья голова оказалась на свету, все страхи, что еще несколько минут назад считались необоснованными, тут же выпрыгнули наружу с криком: «Мы были пра-авы-ы!», вгоняя Вальсу в ступор и пуская по ее спине целый табун холодных мурашек, потому что… это была вовсе не собачья голова!

Это был человек… мужчина… вроде как… — обросший, со спутанными космами нестриженых волос, он рычал, как настоящий волкодав на зверя. А то, что при этом он выставлял вперед почти человеческие зубы, а не настоящие собачьи клыки, делало его вид еще более жутким. Слюна из оскаленного рта липко тянулась по нечесаной бороде. Глаза же под нависшими бровями были черны, без какого-то ни было проблеска белков, а вместо зрачков тлели красные искры.

Рыча, он продолжал стоять на четвереньках, упираясь в пол сжатыми кулаками. В ритм с рокочущими хрипами его широченная грудная клетка раздувалась и опадала, а мышцы, перевивавшие плечи, напрягались, становясь похожими на шевелящихся змей. И весь он был как хищник, готовящийся к прыжку.

Была ли на нем вообще хоть какая-нибудь одежда — неизвестно, виден был только голый торс, но при данных обстоятельствах это вводило Вальсу не в смущенье, а в еще больший страх.

«— Ой-йой-йошенки-и! Милостивый Светлый, убереги меня от Зла и демонов его…» — молитва сама собой пролилась в ее мысли, обволакивая мягким бальзамом страхи и не давая отключиться сознанию.

— Тихо, Мэт, — произнес маг, похлопав чудище по голове, как обычную борзую, — не стоит пугать нашу девушку — она у нас кровь от крови темных эльфов! — улыбнулся дядюшка, выдавая эту довольно странную фразу.

Улыбка, растянувшая губы мага, однако, не затронула глаз и оставила взгляд по-прежнему холодным и цепким, что сделало его лицо по-особенному жутким:

— Садись, — махнул он другой рукой Вальсе.

Дождавшись, пока кошмарище, недовольно урча, уберется за кресло хозяина, она на дрожащих ногах сделала пару шагов и рухнула на предложенный стул.

— Мэт уже зим сто меня охраняет. Он, конечно же, не вполне удачно сработан… но теперь, я думаю все получиться… — как-то отстраненно пояснил дядюшка, вперив очередной оценивающий взгляд в нее. — А ты его не бойся — он опасен только для тех, кто зло против меня замыслил. Ты же ничего плохого не задумала? — продолжая неестественно улыбаться, спросил он.

— Не-ет, дядюшка… — проблеяла, как смогла, непослушным языком Вальса.

Привычное раздражение расплылось по лицу мага, стирая придуманную улыбку и вызывая облегченное «Уф!» в мыслях девушки: «— Уж лучше пусть так, без этой устрашающей ухмылки!»

— Я тебе не дядюшка! — уже в привычной для него манере, проскрежетал маг.

— Де… — попыталась исправиться она.

— И уж тем более не дедушка — мы слишком дальние родственники! Так что изволь оставить все эти обывательские определения и впредь называй меня господином магистром! — «прогавкал»… эээ, дальний родственник.

От более привычного поведения…эээ, господина мага, Вальсу немного попустило, и она осмелилась спросить о том, что ее интересовало уже несколько дней:

— А позвольте узнать, господин магистр, чем я вас постоянно раздражаю? Что я делаю не так?

— Ты, меня раздражаешь?!! — удивился маг, дернув бровью и уставившись на нее, как на какую-нибудь букашку-таракашку, притом не кусачую, а так — просто противную. Потом задумался и произнес:

— Хм… ладно, я тебе скажу, что не так. Почему бы и нет? Но, через пару минут, — сказав это, он поднялся из-за стола, за которым сидел, и подошел к другому, тому самому, с десятком узкогорлых склянок.

Бросив туда, вслед магу, более внимательный взгляд, Вальса разглядела еще и подставку с крученой трубочкой, и металлический кубок, в который с конца той завитушки равномерно капала черная жидкость.

Господин маг взял этот кубок в руки и долил туда понемногу из разных бутылочек, побормотал что-то, склонившись над ним, и направился к девушке.

— Пей! — велел он, поднося металлический бокал к самым губам Вальсы. Придавленная его тяжелым взглядом она не смогла отказаться, проглотив в три глотка горьковато вяжущую жидкость.

Удостоверившись, что емкость пуста, господин маг вернулся к своему креслу. А когда он уселся, девушка в первый раз со дня знакомства с ним увидела на его лице расслабленное и удовлетворенное выражение.

— Ну, так вот… ты спрашивала, чем же меня так раздражаешь? С одной стоны ничем — лично до тебя мне нет никакого дела. С другой стороны — всем! Я давно искал парня, обладающего даром, и не находил такого, что б удовлетворял моим требованиям. А тут твой отец, уже много зим как, пытается всучить мне тебя — молоденькую девицу. А время-то поджимает — пришлось брать, что есть!

— Какое время… для чего время… чего брать? — с вновь нахлынувшим страхом спросила Вальса, чувствуя, как холодеют руки и ноги.

— Не перебивай, а то не успеешь дослушать — уже скоро! — оборвал ее лепет господин маг, заинтересованно вглядываясь в нее. — Дав согласие на твой приезд, я поставил условие, что б тебя сопровождали братья. Их всего сколько? Трое, кажется?

— Угу, — кивнула Вальса, чувствуя, что холод добрался до коленей и локтей.

— Во-от, а твой папаша прислал всего одного! Разве не повод для раздражения? — продолжал разглагольствовать чем-то довольный дальний родственник.

— Зачем вам нужны мои братья?

— Была надежда, что раз у тебя такой сильный Дар, что пугает даже близких, то и у одного из парней может оказаться хотя бы искра его, которую обычный человек и не разглядит. А я бы мог ее раздуть, так сказать, усилить… но, тот единственный мальчишка, что приехал с тобой, оказался совершенно пуст, как выжаренная пивная кружка, забытая на солнце! Вот, кстати, тебе еще один повод к недовольству! А ты выглядела такой худой и слабой, что я вас обоих чуть не отослал сразу же домой со злости — хотя это и ломало все мои планы. Но, когда я на это, было, решился, узнал от прислуги, чем вы занимаетесь целыми днями. И на следующий день взглянул-таки сам, рискнув выйти днем на улицу. И не пожалел — на ристалище, с оружием, ты была великолепна! Подобающих твоему имени приличных манер тебе, конечно, не привили, но сражаешься ты, как и подобает знатному воину! А теперь я узнаю, что в твоей родословной еще и эльфы были! — воскликнул он, потирая руки.

— Что со мной происходит? — еле ворочая застывшим языком, спросила Вальса, уже плохо улавливая, о чем говорит ее собеседник. — Мне плохо гос… маг… — из последних сил прошептала она.

На что он отреагировал весьма бурно — подскочил к ней и, схватив за подбородок, вывернул ее лицо к свету:

— Так-та-ак, а ничего и не происходит, и все совсем не плохо, а очень даже хорошо! — ответил странный родственник, но как бы вроде и не Вальсе, а самому себе.

А в этот момент девушка боролась с все усиливающимися дурнотой и слабостью. Руки и ноги ее уже совершенно не слушались, голос господина мага звучал гулко и бил по ушам, а его лицо, маячившее перед глазами, стало расплываться.

Вдруг, как тогда в детстве, когда пришло первое проявление злосчастного Дара, на нее надвинулась густая и глухая чернота.

«— А почему „как“?» — пронеслось в голове. С чего это ей вдруг придумалось, что она девушка пятнадцати зим? Она ж маленькая еще совсем, пришла коняшек поглядеть, а их за дверками и невидно. Она только свечку подняла повыше, а тут все загорелось!

Лошадок жалко-о-о-о… и кто-то так громко кричит: «— Коники! Коники!»…

ГЛАВА 1

Настанет день… В Мир вернуться смерть, ужас и грязь… тогда Судьба соединит Детей Темного… трижды… одним… Он станет Тем, Кто Следует Впереди. Она его Парой… проснется Дракон… и возродится Надежда. За Первым всадником последуют Восемь… кровь Восьми одна на тысячу тысяч. И только Пара каждого, данная Судьбой, укрепит тело и исцелит Душу… они оплот Первого… он их… единение… и возрадуется Мир узрев спасение!

Древнее пророчество неизвестного Оракула, записано на каменной скрижали, частично утрачено, храниться в Обители Светлого, что в Валапийской долине

День клонился к вечеру.

Солнце, закончив своё полуденное самолюбование, неохотно продвигалось к горизонту, постепенно оставляя небо вечерней дымке. Но, пока не пришло его время полного заката, оно, видимо еще лелея какую-то надежду на возвращение, притаилось в верхушках елей. Отчего стрелы его лучей, уже не сияющие, как в полдень, а просто тепло-золотистые, клали причудливый веер из света и тени на древнюю дорогу, стелющуюся между деревьями.

По дороге той, неспешным шагом двигались два всадника.

Мерная поступь лошадей не мешала им вести беседу. То и дело слышался веселый смех. Наверное, они были друзьями или близкими родственниками.

Хотя… если чуть более пристально приглядеться к ним, и не брать во внимание темные волосы обоих, то становилось понятно, что родства между ними, скорее всего, и нет.

Старший из путников, был широк в плечах и, кажется, неимоверно высок ростом. Он носил коротко стриженые волосы и вровень им небольшую, скорее похожую на многодневную щетину, бороду. А лицо его, несмотря на ранний весенний месяц, покрывал вполне летний загар, настолько темный, какой бывает только у людей, проводящих все лето на открытом воздухе.

В общем-то, можно было бы назвать этого мужчину симпатичным, если бы резковатые черты, с ярко выраженными скулами, тяжелыми бровями и вечно прищуренными янтарного цвета глазами, не выдавали так явно угрозу в его натуре. И даже в тот момент, когда улыбка, как сейчас, скрадывала жёсткость черт, самый наивный простачек не посчитал бы его за безобидного человека.

Двигался же он так, как часто двигаются люди с хорошо тренированным послушным телом — сдержано, с нарочитой медлительностью, не скрывающей, а скорее проявляющей в каждом его жесте силу и грацию.

Его молодой спутник, наоборот, отличался от него порывистостью в движениях и совершенно не собирался сдерживать бьющую через край энергию. Он много и широко жестикулировал, отчего его длинные волосы, подхваченные ветерком, отлетали назад, открывая черно-серебряную татуировку, спускающуюся с правого виска по скуле до самой шеи.

Молодой человек спохватывался и привычным жестом, пропустив сквозь пальцы укороченные у лица пряди, натягивал их на рисунок. Не нравилась она ему, что ли, или он ее стеснялся? При этом он не выглядел ни манерным, ни особо стеснительным.

Лицо парня так же разительно отличалось от лица старшего друга, как и манера поведения. Кожа белая, гладкая, а черты более правильные, без резких углов, но под юношеской мягкостью и неопределенностью уже проглядывали аристократические линии. Глаза же были ярко синие, очень красивые и широко распахнутые, «цепляющиеся» за все, что попадалось по дороге, с неподдельным интересом.

С виду ему, можно было дать зим двадцать, может чуть больше, и свойственные его возрасту бесшабашность и непосредственность так и сквозили в каждом движении. Впрочем, крепкая спина и как у воина хорошо развитые плечи и руки вполне соответствовали физической форме взрослого мужчины.

В поводу каждый из всадников вел еще по одному коню.

Пристегнутая к седлу старшего из путников лошадка явно была вьючной. Ее покорный вид и неказистые стати давали с первого взгляда понять, что на большее эта кляча и не годиться, что и подтверждали притороченные к ее спине мешки с какой-то поклажей.

За степенным мерином его спутника, на удлиненном поводе, следовала изящная черная кобыла под седлом, но вместо всадника на нем громоздились оружие и какой-то тючок, а через круп, почему-то, были переброшены сапоги, связанные за голенища. Эта лошадь была хороша и ухожена, все в ней говорило о породе: и тонкие красивой формы ноги, и гибкая шея, и вытянутая голова с маленькими острыми ушками, которую она периодически вскидывала, натягивая повод.

Было понятно, что животное любимо своим хозяином, где бы он сейчас не находился, и, по всей видимости, баловано. Кобылка, ни в какую не хотела послушно следовать на привязи наравне с вьючной одрицей, и совершенно не слушалась окриков молодого всадника, которые он периодически кидал в ее сторону, когда ему надоедали лошадиные взбрыки.

Возможно, нервное животное волновала птица, кружащая над ними…

Но, как ни странно, путники совершенно не обращали на нее внимания, продолжая спокойно перебрасываться шутками и смеяться. Хотя не заметить громадное, черное, издающее резкие гортанные крики создание было невозможно.

Вдруг грозная птица, последние несколько минут кружившая над самыми верхушками деревьев, взмыла высоко вверх и, сложив крылья, ринулась вниз на беспечных всадников. Тут уж они не смогли проигнорировать явное нападение и остановились. Но вместо того, что б выхватить мечи и приготовиться отбивать атаку, они переглянулись насмешливыми взглядами и обернулись, в ожидании чего-то, глядя при этом на строптивую кобылку.

И точно, крылатый агрессор, не пытаясь нападать на людей, в нескольких саженях от земли со звучным хлопком расправил крылья и по пологому кругу стал пикировать, метя именно на эту лошадь. Неожиданно та успокоилась и замерла.

При близком рассмотрении стало понятно, что грозная птица не орел, не лесной ястреб, а просто очень крупный ворон. Хотя при таких размерах и его можно было бы остеречься.

Тем временем птица зависла над седлом приглянувшегося ей животного и вдруг исчезла, как будто растворившись в сгустившемся и потемневшем облаке. Через мгновение водоворот из мутного, как дешевое бутылочное стекло, воздуха и черного тумана распался, а в седле, почему-то задом наперед, появился молодой мужчина. Он был совершенно голый и при этом весело смеялся.

— Видали?! — вроде как, похвалился он.

Младший из всадников, вторя ему смехом, явно поддержал его:

— На этот раз почти получилось!

Старший же, выразительно глядя на голый зад вновь прибывшего, спросил:

— Ничего не отбил?

— Не-а! — весело отмахнулся от него парень и, перекинув через круп лошади ногу, спрыгнул на землю. Стащил с седла тючок, который оказался сложенной одеждой, размотал его и стал одеваться. Быстро натянул рубаху, чуть-чуть помучился со штанами, попрыгав по дороге на одной ноге, а расшитый золотой нитью бархатный камзол и плащ вообще вернул на прежнее место, перекинув их через седло. Затем, взяв сапоги, плюхнулся прямо в придорожную молоденькую травку и принялся их натягивать.

Видимо понимая, что товарищи ждут от него известий, он, продолжая сражаться с сапогами, начал говорить:

— Значит так, в паре верст впереди деревня, дотемна, всяко, доберемся…

— И за этим стоило лететь? Я давно уже чувствую, что невдалеке человеческое жилье, — насмешливо прервал его старший, сделав характерное, почти неуловимое движение носом, как будто принюхиваясь.

— Тай, вот всегда ты так! Зачем перебивать человека на полуслове? Мы все в курсе твоих способностей, а я только подхожу к самому главному! — немного обиженный, что его прервали, Ворон сделал паузу, во время которой поднялся и начал ходить вперед-назад, притопывая ногами, как будто на нем была не ношенная-переношенная обувь, а новая и неудобная.

Старший из всадников, которого он назвал Таем, спокойно и насмешливо взирал на него как на капризного ребенка, а вот младший не выдержал:

— Коррах, ну хватит уже, рассказывай, что там!

— Ладно, — и белозубо улыбнувшись, как бы давая этим понять, что все его выкабенивания просто шутка, продолжил: — Да, жилье не далеко, но дело в том, что это деревня, а ближайший город далеко за рекой и туда до ночи мы точно не успеем. Но ведь по карте за этим лесом должен быть город, Малые Лужцы! Выходит, мы сбились с пути еще два дня назад в Озерищах. Или утром, когда на Главный тракт выезжали? — и, подняв голову на возвышавшихся над ним друзей, спросил: — Что делать будем? Поехали в деревню, поедим, переночуем, а-а?

Старший, ничего не ответив на это, обернулся к молчавшему парню с татуировкой:

— Вик, что скажешь?

Тот, выйдя из задумчивости, обратился, тем не менее, к Ворону:

— Корр, а в той деревне ты случайно не заметил, есть каменный храм и пожарная вышка?

— Есть, — кивнул тот.

— Значит это город.

— Да ладно! Быть не может?! Там одна улица, и та вдоль дороги. Стен защитных нет, даже вала с частоколом! Какой же это город?! — возмутился Коррах.

— Мой предок, который учредил королевскую почтовую службу, в те же года повелел все деревни вдоль Главного тракта считать городами. А для придания им внешнего вида, соответствующего новому статусу, в каждой из них построили каменный храм и пожарную вышку. Там и почтовый двор есть обязательно, просто не зная, что он там есть, ты его не высматривал, — разъяснил молодой человек и, чуть помолчав, добавил: — А стен нет, наверное, потому что они им не нужны. Живут себе в центре страны, в пяти днях пути от столицы, от кого им защищаться? Крепостными стенами окружены города, которые стоят со времен Смут или от эльфов достались. А почтовое управление создавалось уже гораздо позже, и защитными сооружениями никто не озаботился.

— М-м, ну, тебе виднее. Ты же у нас Высочество, — вроде как согласился с парнем Ворон и, задорно подмигнув друзьям, продолжил: — Я, может, почтовую службу и не разглядел, но вот трактир заприметил. Большой такой трактир, там, наверное, и комнаты имеются для проезжающих.

— Ладно, хватит рассусоливать, — подытожил затянувшийся диалог Тай. — Солнце почти село, поехали, в трактире все и уточним, сбились мы с пути или нет. А то уже и, правда, жрать охота, — и, пришпорив своего громоздкого коня, поскакал в сторону городка.

Тот, которого назвали Виком и Высочеством, отвязал веревку, удлиняющую повод красивой кобылки, перекинул ее в руки Ворона и ринулся догонять старшего приятеля.

А Коррах не спешил.

Зачем? Он прекрасно знал, что его легконогая Красотка запросто нагонит тяжеловатых и не обладающих горячим нравом меринов. Он подошел к ней, потрепал по гриве, чмокнул в морду, приговаривая при этом всякие глупости, что-то вроде:

— Наш прынц опять обижал девочку, за поводочек дергал, плохие слова красавице говорил… — а кобылка, как будто понимая его, отвечала тихим ржанием и покачивала головой.

Вдоволь наобнимавшись, Ворон неспешно надел камзол, пояс с ножнами, плащ, перекинул через плечо лук и колчан со стрелами и, только после этого, взобрался в седло.

Красотке не надо было ничего говорить, умная лошадь и так знала, чего ждет от нее обожаемый хозяин. Только уздечка оказалась в руках Корраха, она сорвалась с места и полетела, почти не касаясь копытами камней древней дороги, полностью оправдывая ожидания от своей породистой внешности.

К трактиру они подъезжали в сумерках, именно в те волшебные минуты, так ценимые опытными магами, когда ночь, уже стоя на пороге Мира, еще не успела сделать последнего шага и накрыть все вокруг своим черным покрывалом. На западе пока еще догорает закат, бледным всполохом силясь высветить из-за горизонта почти отвоеванные у него просторы, а на востоке, уже чувствуя свою силу, ночная мгла подняла, как флаг, серебряную луну и бросила первую россыпь звезд.

От этого последнего уже не равного противостояния, прозрачный воздух густеет, становясь сизой дымкой, а звуки, даже тихие и невнятные, приобретают небывалую для них силу.

Но в этот вечер таинство магического момента и блаженное успокоение природы было нарушено громкими воплями и явно пьяным нестройным пением. Уже на подъезде к городку стало понятно, что в придорожном трактире много народа и он, народ этот, спать пока не собирается.

Друзья сначала хотели было вернуться на опушку леса, но их путешествию пошел уже шестой день, и за это время вкус бивуачной жизни успел-таки приесться. Животы их настоятельно требовали нормальной пищи, а бока — хоть какого-то подобия нормальной постели. Поэтому было решено все-таки ехать в трактир, а там уж посмотреть…

Двор, в который они свернули с дороги, был почти полностью заполнен лошадьми. Они были привязаны и к коновязи — с двух сторон от крыльца, и к фруктовым деревьям, росшим здесь же, и прямо к доскам забора.

Обнадеживало то, что голосистые пьянчуги, расположившиеся сейчас в зале трактира, по всей видимости, не собирались оставаться на ночь. Хотя… конюшня, способная вместить такое количество лошадей, вряд ли предполагалась в заведении столь маленького городишки.

Подъехав к самому крыльцу, путники стали спешиваться, оглядываясь, куда бы можно было пристроить своих коней.

Тут, откуда-то сбоку, куда не доставал свет фонарей, висевших над ступенями, из дальнего угла обширного двора вынырнул невысокий человечек и неровной прихрамывающей походкой направился к ним.

Когда он вошел в высвеченный лампами круг света и друзья смогли его разглядеть, они оторопели: он был горбат и кособок, но малый рост того был не от этих физических недостатков, по крайней мере, не полностью. Кроме горба и явно искривлённой ноги, он имел широченные плечи, развитый торс и мощные руки.

— Ты гном?! — ляпнул Ворон и тут же смутился, поняв, насколько грубо прозвучало его невольное восклицание.

— Был когда-то… — невесело усмехнулся тот, — гном, попавший под каменный обвал. Хе-хе! Вы представляете такое? Воот… меня хоть и выходили, но позору такого перенести я не смог, ушел от своих. С тех пор и живу среди людей.

— И как? Тяжело, наверное? — вступил в разговор Тай, присаживаясь на корточки, чтоб не угнетать собеседника своим ростом.

— Да я привык, чай не одну уж сотню зим мыкаюсь, — уже вполне бодро ответил ему гном. — Каждые годков тридцать перебираюсь на новое место. В основном по тихим местечкам обитаю, в большие города не хожу. Люди по таким вот деревням да городкам простые живут, необразованные, Миру не видевшие. Я в их глазах просто калека — кто пожалеет, а кто и пнет. А какого я роду-племени никто и не интересуется…

— Ты, мил человек, вот говоришь, не один век странствуешь, но ведь для вашего племени смерти подобно вдали от гор-то жить. Не думал вернуться? Родные, я думаю, обрадуются, да и позор твой давно уж забылся, наверное, — продолжал гнома сочувственно расспрашивать Тай.

— Все правильно говоришь господин, да только если уж по молодости не вернулся к своим, то уж теперь и подавно не стоит, старый я для дальних путешествий. Шестая сотня мне пошла уже.

— Ну, для гнома это не такой уж и почтенный возраст. Ты скажи, может помочь надо? Деньгами, или еще чем? — продолжал уговаривать гнома старший из путников. Чувствовалось, что судьба того затронула Тая за живое.

— Да не-е, деньги-то у меня есть, я ж работаю как-никак…

— Ну ладно, если захочешь в горы вернуться, аль еще какая помощь понадобиться, найди меня. Запомни, в Королевских Холмах погребок есть питейный «Вепрь и Козочка», что в переулке рядом с Торговой набережной. Меня там все знают как Тая Пустынника. И если спросишь меня, всегда тебе скажут, где я, и до меня донесут, что спрашивал.

— Думается мне, мил господин, что ты тож далеко от родных мест, да вот, прижился на чужбине, среди людей-то. Что ж сам не возвернёшься до дому? — спросил его гном, прищурившись, глядя на него. Тай хмыкнул на это:

— Да, вот ведь дело какое, мой-то дом гораздо дальше твоего, и я точно знаю, что меня там никто не ждет. Что мне там делать? А ты проницательный!

— Я ж ведь гном все-таки и нутро твое чувствую настоящее, господин. А остальное опыт жизненный подсказывает, — с усмешкой сказал калека и, сделав паузу, кинул коротко Ворону:

— И твое нутро тож чувствую, чернявенький господин.

Тот засмеялся, сверкнув белоснежными зубами на смуглом лице, и спросил:

— А зовут-то тебя как, чувствительный?

— Да Лошадником кличут… а бабоньки иногда жалостливо — Каличкой… — со вздохом ответил гном.

— Это не гномьи имена, а человеческие прозвища. Как раньше-то звали? — продолжал расспрашивать Корр.

— Фейрум я, из рода Сапферойских, — как о чем-то незначительном, пожав плечами, произнес свое настоящее имя тот.

— Эге! Да ты из знатных! А что ж к нам тогда — все господа, да господа…

— Привык я. Уж сколько зим конюхом простым обретаюсь. Сначала-то, конечно, кузнечным делом хотел заняться, да не смог — душа сильно болела, как за молот брался. А лошадки-то, они все ж твари живые и к добру чувствительные, с ними вот душе моей не так тоскливо и становится, — тяжко вздохнув, покачал головой гном.

Но помолчав с пол минутки, продолжил уже другим тоном:

— Ладно, господа хорошие, спасибо вам на добром слове, а теперь пора и делом заняться. Давайте коней ваших, устали они. И не извольте беспокоиться, лошадки меня любят, а я уж сам — и распрягу, и оботру, и овса отсыплю — все сделаю, — и, подхватив в каждую руку по два повода, прихрамывая, направился в тот темный угол, откуда, давеча и появился.

Пройдя пару саженей, вдруг обернулся и, притушая голос, сказал:

— Там, — кивнул головой в сторону трактира, — сегодня гуляет Мельничихин Графич, скотина он изрядная, а когда пьяный — вообще зверюга. Вы в общей зале не задерживайтесь, пройдите до дальней стены — там две комнатки отдельные имеются… — и, шаркая ногами, удалился.

Как ни странно лошади не стали возражать, что их повод в руках чужого человека. Даже строптивая Воронова кобылка, умиротворенно опустив голову, последовала за ним.

Впрочем, чего ж здесь странного? Все знают, что хотя в обычной жизни гномы почти и не пользуют лошадей, но если в силу сложившихся обстоятельств сталкиваются с ними, то почему-то именно они, а не люди или эльфы, быстрее находят «общий язык» с ними.

— Повезло трактирщику с конюхом, — высказал вслух общую мысль принц, глядя вслед мерно раскачивающимся хвостам.

— Ага. Интересно, а он сам-то понимает, насколько? Любой герцог, иль король даже, полновесный золотой отвалил бы, что б в его конюшне гном заправлял. Только их ведь обычно из горы не выманишь, — поддакнул Ворон.

— Скажите, уж, что они среди людей вообще плохо приживаются. Фейрум — редкий случай. Все, пошли внутрь, — закончил, может и интересный, но совсем несытный разговор Тай. И, ухмыльнувшись со словами: — Будем надеяться, что этот трактирщик готовит так же хорошо, как нанимает конюхов, — направился к двери.

Войдя в общую залу, друзья, по совету гнома, не стали усаживаться за стол в ней, а направились к дальней стене, где виднелись два проема завешанных тканью. Бросив только беглый взгляд по сторонам, им стало понятно, насколько полезным был совет местного конюха.

Справа три стола были составлены в один. На нем неровно громоздились тарелки и миски с едой. Горы пирогов и ломтей хлеба были свалены на уже грязную скатерть вперемешку с костями и объедками. Поверх же этих неаппетитных завалов, вкривь и вкось, стояли кувшины с пивом и бутыли с самогоном, часть которых уже пустыми валялась под столом, вместе с черепками битой посуды.

Вокруг же этого безобразия, пьяные, расхристанные и неопрятные, сидели полтора десятка мужиков. Еще пяток этих безобразных личностей валялись на лавках и под тем же столом.

Шум стоял неимоверный. Кто-то из пьянчужек пытался петь нестройными хриплыми голосами, кто-то — говорить, не слушая и перекрикивая собеседника. А над всем этим возвышался огромный рыжий детина и призывал поднять кружки за свое здоровье.

Слева же от прохода также стояли три стола, но, по отдельности, в рад.

За одним из них сидели, уткнувшись носами в тарелки и быстро работая ложками, трое служителей Светлого, видимо низшего ранга, раз не смогли позволить себе отдельную комнату. А может, это из положенного их сану смирения, они стоически выносили соседство похабной компании. Но по какой бы из причин они тут не находились, все же капюшоны своих белых ряс служители так и не сняли, и явно старались побыстрее насытиться.

За другим столом расположились четверо мужчин. Трое из них были одеты добротно, но скромно. Один же, отличался от всех более дорогой и безвкусно-яркой одеждой, как одеваются недавно разбогатевшие торговцы, каковым он, скорее всего, и являлся. А остальные, значит соответственно, были его приказчиками или охраной.

В тот момент, когда друзья переступили порог, эта компания уже расплачивалась, готовясь уйти.

Купчик, видимо из привычной жадности, пытался торговаться, и спорил с бойкой девицей, нависшей над их столом. Тем не менее, он то и дело оглядывался на буйных соседей, и было заметно, что любимое дело сегодня его не увлекает.

Когда наши путешественники, уже отдернув занавеску, заходили в комнатку, он, все-таки решив, что нынче будет безопасней не торговаться долго, кинул на стол несколько монет и ринулся вверх по лестнице туда, где, наверное, располагались помещения для проезжающих. Его спутники скоренько последовали за ним.

Штора из плотной тяжелой ткани отгородила друзей и от самой общей залы, и даже, кажется, притушила громкий шум, доносившийся оттуда, сделав невидимым его источник, а потому обезличив и успокоив привлекаемое к нему внимание.

Комнатка же, в которой ни оказались, была мала — в ней помещался только стол и две лавки по бокам. С потолка свешивалась лампа, еле горящая маленьким огоньком — по-видимому, рачительные хозяева в отсутствие посетителей экономили. Так что первым делом путники прибавили пламя в светильнике и уже в ясном свете оглядели комнату более пристально.

Ничего так. Стены ее оказались свежепобелены известью, на окошке пестрели занавески с оборками и на подоконнике стоял расписной горшочек с цветущей геранью. Стол же тщательно выскоблен, а лавки накрыты стегаными покрывальцами. Все было чистым и по-деревенски обстоятельно ухоженным. Появилась надежда, что, несмотря на непотребную компанию по соседству, сам по себе трактирчик вполне приличный, и можно будет ожидать достойной трапезы.

Стали рассаживаться.

Самый младший нырнул на правую лавку, вглубь к самому окну, привычно выбирая место так, что бы татуированная сторона лица была обращена к стене. Рядом с ним присел Ворон, а Тай расположился напротив. Отстегнув мечи, далеко их убирать не стали, положив на лавки рядом с собой. Это и понятно, при таком соседстве надо быть настороже. А вот свои лук и колчан Корр поставил в угол — все равно при заварухе в помещении они не помощники.

Только расселись, как штора отодвинулась и в комнатку вплыла девица, та, что давеча препиралась с купчишкой в зале. Не юная, но еще вполне свежая, она, споро расстелив скатерть, стала перечислять, чем может попотчевать дорогих гостей.

Пока звучал ее голос, а губы произносили слова, шаловливые глазки девушки, выразительно стреляли в сторону Корра.

Ну, а кого же еще? Вик старался не высовываться из полутемного угла, и даже при всем желании, рассмотреть его было невозможно. А Тай со своими насупленными бровями и аурой дикого зверя, скорее отпугивал от себя легкомысленных милашек, чем привлекал.

В отличие от них Ворон всегда старался быть на виду, а белозубая улыбка почти никогда не сходила с его лица. Внешне — отменный красавчик: ладная фигура, шапка крупных с сизоватым отливом черных кудрей, темные же, как ночь, блестящие глаза. И даже крупный нос с легкой горбинкой не портил его лица, вполне органично вписываясь в носимый им образ чересчур броской и щедрой мужской красоты. Прибавьте к этому еще и весьма подвешенный язык, и вы получите полное впечатление о нем.

Друзья уже привыкли к тому, что где бы они ни появлялись, именно Корр привлекал внимание всех особ женского пола — они тянулись к нему, привлеченные и яркой внешностью, и сияющим жизнелюбием. Ворон мог очаровать, с равным успехом, и пятилетнюю девчушку, потерявшуюся в базарный день, ревущую от растерянности и страха, и древнюю бабульку, торгующую там же яблоками, которая, уже после минуты общения, начнет угощать его своим товаром.

Что уж говорить о юных девах и гораздо более зрелых, но еще не отцветших, женщинах? Они, как пчелки на цветок, слетались отовсюду привлеченные его улыбкой и, незнающим устали от комплиментов, языком. Для каждой женщины он находил именно то заветное словечко, которое хотели услышать ее ушки. И никогда не ошибался… почти…

Так что, зная его натуру и привычки, приятели не сомневались, что если пустить на самотек ситуацию с флиртом трактирной красотки, то ожидание ужина может затянуться на неопределенное время. А есть то хотелось, и очень.

А она, тем временем, уже полностью привлекла к себе внимание Корра. Глазки ее масляно поблескивали, выразительно ощупывая широкие плечи и смазливое лицо Ворона, а немаленькая грудь учащенно всколыхивалась в чуть более открытом, чем положено, вырезе платья. И уже ни косыночка, скромно прикрывавшая волосы, ни смиренная поза с благолепно сложенными руками не могли скрыть, что девица, та еще плутовка.

Пора было вмешаться:

— Хм — хм… — привлекая к себе внимание Корраха, прокашлялся Тай.

И когда тот, все же оторвал взгляд от подавальщицы и воззрился на него, выразительно вздернул бровь, давая понять, что все происходящее, как бы, не вовремя…

Ворон кивнул и, улыбнувшись девице, чтоб не упустить обещанный десерт, все же решил разобраться с основной проблемой, из-за которой они здесь оказались:

— Не надо перечислять, милая. Просто неси все, что там есть на вашей кухне такого же аппетитного, сочного и горячего, как ты, что способно насытить больших и голодных мужчин, — сказал он, при этом глядя на нее, как кот на сметанку.

Девица вдруг весьма мило, но неожиданно, покраснела от таких неделикатных комплиментов и сопровождающего их взгляда. Схватившись за вспыхнувшие щеки, она так резко крутанулась на каблуке, что ее верхние юбки высоко взлетели, открывая простенькое кружево нижних, и вылетела из комнаты.

— Уж больно нахрапом попер ты на девушку… — со смехом в голосе, попенял приятелю Виктор.

— А кто ж знал, что она стеснительная, при таких-то бля…, — он запнулся, взглянув на младшего спутника, — … шаловливых глазках. Я, вообще-то, редко ошибаюсь…

Заметив паузу и оговорку Корра, принц усмехнулся:

— Что да — то, да! И, кстати, можешь выражаться, как тебе угодно! Мне давно не семь, а ты не мой наставник, и, пока не доберемся до королевского дворца, я даже не принц, — после этой его тирады они все втроем переглянулись и весело расхохотались.

В эту минуту штора распахнулась, и в комнатку ступил представительный мужичок в белом фартуке. Ростом он был весьма невысок, но поварской колпак и довольно увесистое пузико вполне компенсировали этот недостаток.

За ним проскользнула уже знакомая девица с подносом. На нем стояли глиняные кружки и кувшин, в которых крупнопузырчатая пена пучилась шапкой, и, при каждом движении девушки, вздрагивала и норовила сбежать.

— Доброго вам вечера, господа, — проговорил мужичок, при этом он выразительно глянул в зал, трагически сведя брови, как бы извиняясь, что не в его силах сделать данный вечер достойным оглашенного пожелания. — Я папаша Лайсо Лес, хозяин этого заведения. Предлагаю отведать достопочтенным господам моего пива. Лучшего вам не предложат на всем Главном тракте! — горделиво изрек он, но потом, слегка смутившись, добавил: — Но если господа не потребляют такого, то у меня имеется неплохое винцо.

Коррах, конечно же, не смог удержаться, чтоб не поддеть, скромно стоявшую возле хозяина, девушку:

— Ну что, красавица, стоит нам попробовать пивка папаши Лайсо?

Девица тут же снова вспыхнула, смутившись, но быстро справилась с собой и бойко ответила:

— Стоит господин, — и прямо глянув в глаза насмешнику, гордо добавила: — Чай дядюшкиным пивом приезжают побаловаться господа из самого Аргилла, каждую Светлую десятницу! — И, более ничего не уточняя, стала составлять на стол все, что громоздилось на подносе.

В этот момент в проеме двери показался еще один подавальщик, худой и лохматый подросток. Поднос, который он держал в руках, был нагружен в два этажа тарелками и блюдами, исходившими ароматным паром.

Так как встать ему уже было некуда — слева свободное пространство занимал объемный живот хозяина, а справа пышные юбки девушки, закончившей расставлять перед гостями кружки, парнишка прошел прямо к столу и грохнул на него свою ношу. При этом он ступил в круг яркого света лампы и его вымазанная сажей мордаха, оказалась на всеобщем обозрении. Удивительно, несмотря на грязь и свисающие на нее лохмы давно немытых волос, она просто завораживала удивительной утонченной красотой.

Папаша Лайсо тем временем начал горделиво перечислять то, что маленький подавальщик составлял на стол:

— Вот господа, рыбка красная под сливошным соусом, с затертым желточком и укропом. А вот уточка в меду с винными вишнями…

Но, несмотря на то, что от подаваемой еды просто божественно пахло, а они были страшно голодны, друзья почти сразу перестали прислушиваться к бормотанию хозяина и, как завороженные, пялились на мальчишку.

Пропустив все пояснения и к грече с жареным луком, и клубенькам со шкварками, и даже к пирогам с яблоками и корицей, приятели пытались уразуметь, откуда у простого, скорее всего крестьянского подростка, может быть такая необычная внешность?

Они, наверное, еще долго бы гоняли в своих головах несопоставимые факты, портя себе аппетит этой загадкой, но мальчик, поняв, что привлек к себе слишком много внимания, засуетился, и сам невольно выдал подсказку. Заспешив, продвигая вперед по столу тарелки, он наклонился, и замусоленные пряди волос разъехались, открывая острые кончики ушей.

Друзья привычно переглянулись, понимая друг друга без слов — теперь становилось ясно, откуда мальчик унаследовал такую внешность.

Но возникал другой, не менее интересный вопрос, каким веянием капризной Судьбы, в одном месте и в одно время, смогли оказаться и гном аристократической фамилии, и мальчик эльфийской крови? При этом, оба в услужении в деревенском трактире, в самой середке большой страны, в которой и гномов и эльфов можно было встретить, разве что, в купеческих караванах или при Посольских Дворах!

Но понимая, что на этот вопрос они уж точно ответа не получат, и удовлетворившись принятым в таких случаях утверждением, что пути Создателя неисповедимы, друзья принялись-таки за еду. Тем более что предмет их интереса, справившись со своим делом, быстренько улизнул.

Хозяин трактира, видя, что гости дорогие принялись с аппетитом наворачивать его угощенья, так же поспешил удалиться, напоследок, заверив, что приготовит господам самые, что ни на есть, лучшие комнаты.

Когда выскользнула девица, никто и не заметил.

Насытившись до отвала, допивая остатки пива, приятели нахваливали хозяйскую стряпню и рассуждали, смогут ли они себе позволить поспать лишний часик сутра, если и постельки в этом придорожном доме окажутся, столь же хороши.

За неспешной беседой, на полный довольный желудок, они не сразу заметили, что тональность шума в общей зале изменилась. В уже ставший привычным равномерный гул, свойственный пьяной гулянке, вклинились какие-то новые, настораживающие, звуки. Вроде как, теперь слышались негромкий женский плач и какой-то бубнеж, с паническими нотками.

Друзья прислушались.

— В зале может быть только одна женщина — твоя глазастая подружка, — глянув на Ворона, произнес Вик, озвучив тем самым мысль, уже посетившую всех: — Другая особа женского пола, вряд ли, могла нарисоваться там так поздно вечером.

В этот момент раздался звучный шлепок, сопровождающийся уже не сдерживаемым женским вскриком.

— Какой-то урод бьет девчонку по лицу?! — резко поднялся из-за стола Корр и, набычившись, двинулся к проему. Тай и Виктор, молча, последовали за ним.

Когда, отдернув занавеску, друзья выскочили в залу, перед ними открылась столь неожиданная в своей мерзости сцена, что они на мгновение оторопели.

Посреди комнаты, спиной к ним, стоял совершенно голый давешний эльфенок. Разорванная рубашка и спущенные штаны комом лежали в ногах, опутывая щиколотки мальчишки. Он ссутулился, повесив патлатую головенку, отчего позвонки его хребтинки торчали, как драконий гребень. Руки он держал спереди, видимо, стараясь прикрыть свое хозяйство.

Над ним, согнувшись, возвышался тот рыжий мужик, который требовал пить за свое здоровье, когда они только заходили в трактир. Одной рукой он все также держал пивную кружку, из которой, при каждом его пьяном покачивании, выплескивался самогон, распространяя по комнате, и без того провонявшей всякой гадостью, сивушный дух. Вторую же свою лапу он держал на пылающих ягодицах парнишки, жамкая их с явным удовольствием. Сразу становилось понятно, что звук шлепка был не от пощечины.

— Вот так я учу строптивых девок! — проревел бугай, комментируя свои действия. — Ты, дура, давай сюда платье, негоже моей новой подружке трясти тут перед всеми своими прелестями! — и заржал, расплескивая самогон.

Вокруг, обхватив себя руками, всхлипывая и икая, вторили ему дружки.

Слова эти, по всей видимости, относились все к той же востроглазенькой девчонке, которая совсем недавно флиртовала с Корром.

Девушка стояла здесь же, вжавшись в стену между столами. Зареванная и простоволосая, она протягивала рыжему верзиле свое платье, которое, к этому времени, уже успела снять. Сама же, оставшись только в тонкой рубашке и нижних юбках, прикрывалась косыночкой, снятой с головы, стараясь натянуть явно не предназначенный для этого кусочек кружевной ткани и на голые плечи, и на почти обнажившуюся грудь.

Папаша Лайсо тоже находился здесь. Его руки были заломлены назад, отчего он стоял наклонившись, и его высокий надломленный колпак, свесившись вперед, закрывал ему весь обзор. Он то и дело вскидывал голову, пытаясь смахнуть его, и глухо бубнил — то прося, то уговаривая, то угрожая префектурой своим обидчикам.

Два борова, которые держали ему руки, не слушая его, внимали своему главарю.

Тут один из услужливых пьянчуг, передал платье Рыжему. Тот, отпустив мальчишку, освободившейся дланью ухватил тряпку и снисходительно, с похабной ухмылкой, пообещал девчонке:

— Не реви, дура, в следующий раз я и тебя оприходую, с такими-то сиськами! А сегодня придется тебе моими парнями довольствоваться! — чем вызвал очередной взрыв хохота и одобрительных криков.

В этот момент и слетело с наших приятелей минутное оцепенение. Они угрожающе двинулись вперед по проходу, вынимая прихваченные мечи и кинжалы из ножен.

Впереди шел принц, а Тай с Вороном по бокам от него в пол оборота, привычно прикрывая спину.

Подойдя к пьяному верзиле и сдвинув в сторону вздрагивающего эльфенка, Виктор откинул волосы с виска:

— Отпусти мальчика, — спокойно сказал он и, ожидая ответа, твердо посмотрел тому в лицо.

Это было нелегко, если честно. Насколько не высок был парень, громила возвышался над ним, чуть ли, не на целую голову.

Опустив мутный взгляд, рыжий попытался сфокусировать его на стоящем перед ним человеке и недоуменно протянул:

— Чё-ё?! — было понятно, что этот похабник даже уразуметь не может, что ему кто-то пытается указывать.

— Я приказал тебе, отпустить парнишку, — также спокойно повторил Вик.

Тут, к великану проскользнул щупленький мужичок, который был не так сильно пьян, как остальные, или возможно, просто посообразительнее. Он встал на цыпочки и зашептал что-то тому на ухо. Были слышны только отдельные слова:

— Принц… тату… префектура… граф… не надо бы…

Детина послушал, послушал, потом еще раз попытался разглядеть стоящего перед собой, но опять, по всей видимости, неудачно. И поняв спьяну только то, что этот человек, имеет что-то против него — взбесился. С рыком, одним взмахом руки отшвырнув от себя и мужичонку, и мальчика, взревел:

— Хр-р-р! Срать я хотел на прынца! Клянусь яйцами Светлого, я сам себе здеся прынц! — занося, в замахе, тяжелую глиняную кружку, обливая и себя и все вокруг вонючим самогоном.

В этот момент молниеносно, одним гибким пружинистым движением, вперед выдвинулся Тай, загораживая собой Виктора. А, оказавшись между принцем и верзилой, в следующее мгновение он уже пропарывал нападавшему брюхо.

От того, что противники стояли очень близко друг к другу, он не воспользовался мечом, а левой рукой, вооруженной кинжалом, ударил снизу, прямо в вывалившееся из штанов животище пьяного детины. А своим, тоже немалым весом, попытался оттолкнуть рыжего в сторону.

Впрочем, ему это не особенно удалось.

А вот кинжал сделал свое дело — по зале сразу же поплыл запах тухлятины и свежих испражнений, перекрывая и перегар, и сивушную вонь, и дух застарелого пота, что до этого тяжким облаком заполняли комнату.

А громила действительно был сильно пьян и соображал туго. Продолжая высоко держать уже пустую кружку, он недоуменно, с каким-то даже заинтересованным выражением в мутном взгляде, несколько секунд взирал, как его кишки осклизлыми жгутами валятся ему же под ноги.

Только после того, как Виктор дернулся, отпрыгивая назад, а в комнате повисла тишина, он осознал происходящее и, с воем повалившись на колени, стал сграбастывать мерзко-скользкое содержимое своего брюха.

— Я не мог ждать, ты ж понимаешь? — тихо сказал Тай принцу, вместе с ним отступая от зловонной кучи.

— Ага, только я, наверное, и сам мог… — так же тихо ответил ему тот, вставая в боевую стойку и готовясь принять бой.

От обиженного рева своего вожака его дружки-приятели отмерли и кинулись на троих друзей, кто с кулаками, кто с ножами, а кто и с табуретом. Было понятно, что спьяну большинство из них просто похватало то, что было под рукой, и они даже не вспомнили о своем оружии. Только двое или трое из разбойников смогли отыскать в развале, царившем в комнате, что-то из него. Да и те, что вооружились, в искусстве владения мечом явно были не сильны.

Поэтому, хорошо обученные и тренированные, с отличными клинками в руках, воины, каковыми и были наши приятели, быстро остудили горячие нетрезвые головы. И уже через несколько минут вспыхнувшего было боя, стало понятно, на чьей стороне сила.

Подобрав своего скулящего и ругающегося последними словами хозяина и нескольких раненых, пьяная компания, отмахиваясь чем попало, подалась на выход.

Как уж они смогли взгромоздиться на коней и, каким образом, им удалось уехать так быстро, было не известно. Но, как показалось друзьям, почти сразу в дверь вошел гном с докладом, что все съехали и он запер ворота.

Впрочем, может, прошло и не так уж мало времени, просто и у них были проблемы после поспешного отступления пьяной компании.

Девушка, стоило последней образине скрыться за дверью, повалилась на скамью и зарыдала. Уже не сдерживаясь, она громко всхлипывала и подвывала, и никак невозможно было ее успокоить. Как только, в очередной раз, девчонка поднимала глаза на грязное пятно на полу, на то место в крови и серой слизи, где ее обидчик сгребал свои расползающиеся потроха, как было стихающая истерика, начиналась снова. И пока папаша Лайсо не догадался принести кувшин холодной воды и вылить ей на голову, никакие словесные увещевания на нее подействовать не могли.

Сильно напугал их и эльфенок.

Пока Ворон, на пару с девициным дядюшкой, боролись с истерикой одной, Тай и Вик выхаживали второго, которого нашли под столом без признаков жизни.

Сначала они не могли понять, что с ним. Толи он пострадал от сильного удара, когда рыжий насильник отшвырнул его, толи просто отключился со страху. Тай аккуратно ощупал его ноги и руки, с особой бережностью прошелся по спине и хрупкой тоненькой шее, потом принялся за голову.

Убедившись, что переломов и вывихов нет, он послал Виктора принести один из их дорожных плащей, чтоб прикрыть мальчика, предвидя, что когда тот очнется и поймет, что раздет, то почувствует себя опять униженным. А на сегодня парнишке, уж точно, горестей достаточно.

Когда принц вернулся, его старший друг сосредоточенно шептал какие-то слова, склонившись над эльфенком, а по его вискам от напряжения тек пот. Руки же Тая скользили по голове мальчика, ритмичными толчками выписывая круговые движения. Подушечками пальцев — ото лба к темечку и на затылок, ото лба к темечку и на затылок…

Мальчик всхлипнул и попытался открыть глаза. Тай быстро отнял от него руки и со словами:

— Ох, и тяжело мне даются эти знахарские штучки, — вытер пот со лба и накрыл эльфенка принесенным плащом.

Минуту спустя тот завозился, окончательно приходя в себя, и распахнул огромные, темные до черноты глазища.

Да-а, теперь уже точно становилось ясно — парнишка не чистокровный.

Ну, так друзья это и раньше предполагали. Дети, тем более чистой крови, слишком большая ценность для эльфов, что б один из них мог вот так оказаться в придорожном трактире другой страны в качестве подавальщика. Наверное, одна из оброчных девиц сумела убежать от своего хозяина. И бежала, видно, эта бедняжка так долго, что оказалась в королевстве по другую сторону Драконьих гор от владений светлых эльфов. А уж здесь и родила маленького полукровку. Да, наверное, это единственное объяснение.

Тем временем, девушка успокоилась и, после того, как Коррах что-то пошептал ей на ушко, скрылась на кухне.

Хозяин же с расстроенным видом, потирая красные запястья, начал извиняться перед дорогими гостями:

— Да-а, не в доброе время, вы господа, заехали к нам…

— Я так понимаю, не каждый день у вас здесь такое происходит? — предположил Тай, помогая мальчику подняться и сесть на лавку за один из чистых столов.

— Да уж! До этого дня отводил Светлый этих разбойников от нас! Мы ж на Главном тракте находимся, да и Аргилл недалече, опять же… — он кивнул на развал в противоположной стороне залы: — А эти, как правило, не нарываются — все больше по Нижней дороге куролесят.

— Это далеко отсюда?

— Да нет. Но там глухо. И разъезды стражников префектуры там не ездють, — стал пояснять папаша Лайсо: — Это вдоль реки — она графский замок соединяет с городом и по нескольким деревням пролегает. Вот там они свои разгулы-то и устраивают. Да по заречным селам шастают — возле замка-то еще один мост есть, попроще, чем городской, конечно — обычный деревянный. Но и река в том месте, еще не та, потише будет — не нахлебалась воды-то с болот лесных, что протоками их соединяет. Вот по тем-то местам народ от них воем воет, а сделать ничего не могуть! Год назад, сказывали, из заречья девчонку вот так же заграбастал — понравилась она ему больно. И уволок к себе в замок. А когда натешился да выгнал, она, бедолажная, в реке-то и утопилась. А говорять, справная девчушка-то была — и красавица, и умница, и приданое за ней неплохое давали — от женихов отбою не было… говорять… я ж, и испугался за нашего-то мальчонку. Э-эх, вот и сынов моих сегодня нет, а то б…

— Дядя, миленький! — воскликнула вернувшаяся в залу востроглазая девица, посмотрев на того как на малохольного — с укором и жалостливо.

Сама-то она, к этому моменту, успела уже и переодеться в сухое платье, и на кухню сбегать. А теперь, со своей обычной спорой деловитостью что-то сгружала на стол с подноса:

— Ну что, по-твоему, могли бы Дрозд с Крохом сделать? Этих-то человек двадцать было! Прибили бы они моих кузенов, да спьяну-то и не заметили! Благодари Светлого, что не они тута были, а господа спасители наши! Они-то воины опытные! — и она одарила каждого из «господ спасителей» благодарным взглядом, а Корру еще и улыбка лучезарная досталась.

А дядюшка ее подскочил и стал помогать тарелки со стаканами на стол сгружать:

— Конечно, конечно, спасибочки вам великое! А вот и благодарность наша!

На столе появилось блюдо с большими ломтями розовой сочной ветчины и маленькими темными колечками копченой колбасы. Тарелки с огурчиками бочковыми, с палец величиной, солеными грибами и маринованными луковками. А еще корзинка с хлебом, кувшин с чем-то и бутыль с явно более крепкой, чем пиво, коричневой жидкостью. Перед эльфенком же красотка поставила большую кружку с парящим, видно горячим молоком и чашечку с медом.

— Вот! — взмахнул рукой над накрытым столом папаша Лайсо. — Отведайте в благодарность за наше спасение моей настоечки. Это не та дрянь, что беруть по многу и за дешево — эта чистейшая, на травках разных настоянная. Вот компотик есть на запивочку, но я не советую — лучше грибком, аль огурчиком закусить. Присаживайтесь, господа, — пригласил он всех и принялся разливать по стопочкам коричневую жидкость из бутыли, а по стаканам компот.

К этому времени поганый дух успел выветриться из комнаты, а Фейрум управиться с полами. Так что, закрыв дверь, он взял табурет и присоединился к ним, тем самым завершив рассадку за столом, вновь образовавшейся, но уже сплоченной компании.

— Я вот только одного не могу понять… — завел разговор Тай, после того, как все выпили по первой и уже во всю хрустели огурцами: — Как так случилось, что разбойник с большой дороги в замке-то графском оказался, да еще его и за разбой не наказывают? Он же, я понял, и не прячется особенно?

— Да-а — это беда всей округи нашей, уж зим пятнадцать как! А ты пей молоко-то с мёдиком, милый, пока не остыло. Аль, колбаски хочешь? — заботливо похлопал по спине, сидевшего с ним рядом, нахохлившегося эльфенка дядюшка Лайсо.

И только потом продолжил начатый разговор:

— История-то долгая… ну, дык, мы и не спешим вроде уж никуда, — он разлил настоечку еще раз по кругу. — История эта началась давно, еще при старом графе. Первенец-то у графской четы на охоте погиб, еще обженить не успели и думали, что уж и титул, и земли какому-нибудь племяннику достанутся. И вот, нежданно — негаданно на закате лет родила графинюшка еще одного мальчика… — трактирщик вдруг остановился и, отмахнувшись от последней фразы, как от ненужной, посчитав ее видно далекой от текущей истории, решил начать поближе:

— В общем, это я к тому рассказываю, что нонешний-то господин наш, получил наследство раненько — молодой совсем был. В то время у нас в округе красавицей первой слыла мельникова единственная дочка. Высокая, статная, волосы, как пламя, и сама — огонь! Все парни ее были. Я тогда еще малолеткой совсем считался и со взрослыми парнями тягаться не мог, но и то на нее заглядывался, — он остановился, степенно положил ветчины на хлеб и подал эльфенку: — Съешь, давай, хоть колбаски… молоко-то уж совсем твое остыло. Ну, так вот, — вернулся он к своему рассказу:

— Но девка эта, мельникова дочь, не проста была — горда больно, балована. Сама раскрасавица, да и приданое у ней, по деревенским-то меркам, не мерянное было — вот и выросла такая. И что ей далось-то — но удумала она не крестьянской женой, а графиней стать. Окрутила молодого господина махом! Не прошло и луны, как она его на ярмарке зацепила, а уж в замке поселилась. По округе верхом скакала, всем командовала, своими бывшими подружками да ухажерами помыкала. А спустя год родила сыночка. Ну, и воот… — придыхнул он, залпом опорожняя очередную рюмашку, — …так продолжалось зим пять, а потом, в один прекрасный день уехал наш граф в столицу, да так и не вернулся. И, хоть молод еще был тогда, но видно не дурак — на мельниковой дочке-то он так и не женился. Но она, тем не менее, как госпожа в замке жила, да звереныша своего наследником растила. С тех пор и не видим мы графа почти, за все годы, если разов пять и приезжал, то хорошо. А в последние наезды, всегда с большой стражей, да с магом еще в придачу. А графинюшку нашу новую, так вообще не видали ни разу — только слух прошел, зим двадцать назад, что женился господин в столице, да законный наследник у него народился.

Повздыхав чуток по этому поводу и, промеж делом разлив опять по кругу, папаша Лайсо продолжил:

— А прознав, что граф женился, да в том браке сыном обзавелся, мельникова дочь совсем с цепи сорвалась — всю округу извела. А кому жаловаться-то, префекту, Совету? Граф-то сам носу не кажет, волю свою не выказывает… вот городское начальство и заменьжевалось, что предпринять не знает. Мельничихин Графич подрос тем временем, компанией из всякого сброда обзавелся и начал озорничать по окрестным селам. В город и на Главный тракт, как правило, не лез, но уж зато по дальним деревенькам душу-то свою черную отводил, безнаказанность чуя. А вот зиму назад, как мамаша-то его от злобы своей с ума совсем съехала, да на мельницу покойного уж отца, сначала вернулась, а потом и померла совсем, он озверел полностью. Вот и к нам на Тракт выбрался, чего раньше не бывало. И если б не вы, господа спасители, то, не ровен час, и в город бы нагрянул! А так, может и помрет — с пузом-то пустым…

— А почему все так далеко зашло? Я графа Аргиллского знаю, нормальный, вроде, мужик — спокойный, разумный. Ты ж, Тай, его тоже знаешь, ну? — воскликнул Ворон.

— Знаю, верно, он в советниках у короля ходит. И наследника его знаю. Он, кстати, в отличие от рыжей образины, очень даже на отца-то похож! — согласился с приятелем Тай, а потом вернулся к прерванной этим отступленьем теме: — Так почему все-таки граф безобразие такое на своих землях допустил?

— Есть мнение, что Мельничиха, пока без него в замке командовала, прикармливала городских-то господ из графских закромов. А как сам-то в редкий час наезжал, то у нас тут тишь, да гладь наступала — она зверюгу-то сыночка прикручивала, а сама горюющей брошенной женщиной прикидывалась. У графа-то рука на них, видно, и не поднималась. Что-то до него доходило, конечно, раз с такой охраною наезжал, но, видно, так — по малости. А Совет молчал — вот скажут они, а граф-то ничего и не сделает, как многие годы не делал, и съедет. А Мельничиха-то с сыночком останутся! Что тогда? И ни каких подарков больше… вот… А ты ешь, давай, а то сил-то совсем не будет! — опять начал он пичкать эльфенка, подталкивая к нему едва надкушенный кусок. Да послал племянницу на кухню молоко, совсем уж остывшее, подогревать:

— Вот, думаю, что с мальцом теперь делать? Ему оставаться никак нельзя — не дадут ему жизни здесь графичевы дружки! Когда еще в городе прознают, что сам-то он помер…

— А давно у вас этот мальчик-то появился? Откуда он? — спросил Тай у дядюшки Лайсо.

У самого-то парнишки спрашивать было пока бесполезно — он до сих пор жался в угол, ни на кого не глядел и даже на заботу хозяина почти не реагировал.

— Да сам пришел, лун пять назад. Холодный, голодный, нарисовался как-то на пороге осенью прошедшей. Лошадник, вон, его пригрел. Я-то и не знал поначалу. А потом стал в трактире помогать, так и прижился. Он мальчик хороший — послушный, работящий. А мне что, куска мальцу жалко? Одеженки разной от выросших сыновей, вон — полный сундук остался. Он вот только плохо ест, как пришел худющий, так все и не поправится никак. А кто он и откуда, не знаю — ни че не сказывал. Вот только имя назвал и все, Лионом его кличуть…

Все, естественно, воззрились на Фейрума, ожидая, что может тот чего добавит, но не успел гном и слова молвить, как эльфенок вдруг сам неожиданно выдал:

— Вы не люди… — голосок его звучал хрипловато, придушенно, как будто парень через силу выпихивал из него звуки. — Не он, а вы… — указал он подбородком сначала на Вика, а потом на Тая с Корром.

— Точно! А ты сам-то простой человек, что ли?! — весело хохотнул Ворон на первые произнесенные слова парнишки.

Тай укоризненно посмотрел на друга, зачем он мальчика задирает — тот на контакт пошел, а насмешка может все испортить. И уже аккуратно подбирая слова, обратился к эльфенку:

— Верно. Мы не простые люди — мы оборотни. Но и Лошадник не человек, и ты тоже…

— Знаю… — тихо сказал мальчик. Хозяин с племянницей, кстати, тоже не удивились этому сообщению, а только с интересом поглядывали на вдруг заговорившего мальчика.

— А вот Вик у нас принц. Нас таких много по свету ходит — и оборотней, и эльфов, и гномов, а вот настоящих принцев в этом королевстве всего трое. Так что, это он у нас особенный, а в нас всех ничего такого и нет, — Тай, как зверь на охоте, подкрадывался к эльфенку со своими вопросами — осторожно, с «подветренной стороны»: — Просто, нам интересно, откуда ты здесь появился — это же не страна светлых эльфов? Где твои родители? Почему ты здесь один оказался?

— Я из Ламариса… мы с мамой и папой жили в поместье — там только мы, да через балку хижина бабки Травяны, знахарки… а деревня в отдалении. В Лацидуме светлых я никогда не был — от нас до него еще целый день пути… — неуверенно, по словечку, но парнишка начал отвечать на вопросы.

Все затаили дыхание.

А он, зачерпнув ложку меда, размешал в молоке и залпом выпил всю кружку. И уже обычным не хриплым голосом вдруг выдал:

— Мама с папой были простыми людьми и их убили из-за меня! Из-за того, что я такой! — и мальчик с остервененьем дернул себя за острое ухо.

— Тихо, тихо, миленький, — сказал папаша Лайсо и, погладив эльфенка по голове, аккуратно отвел его руку от покрасневшего уха.

А того как прорвало — он заговорил быстро-быстро, сбиваясь и перескакивая с одного на другое:

— Откуда я у них взялся — не знаю, но они были хорошие и меня любили! А я — их! Они не крестьяне, точно — к нам работники из соседней деревни приходили, и деньги у нас были… и образованные они! Папа учил меня всему — и письму, и истории, и географии. А потом пришли эльфы… — мальчишка скривился — вот-вот сейчас заплачет! Но нет, перетерпел вроде, и погнал дальше: — Вы про оброк людьми знаете, что Ламарис Лацидуму платит? У эльфов-то народу мало, детишки редко рождаются. А человеческие девушки, пусть и полукровок, но десяток за свою короткую жизнь нарожать могут. Эльфийки ж их, за несколько тыщ зим, двое, в лучшем случае! Вот после Большой битвы они и договорились меж собой…

— Спокойно, малыш, мы историю знаем. Ты про себя и близких рассказывай, — осторожно притормозил его Тай, боясь, что, пересказывая исторические события, парень выговориться, а о себе промолчит.

— А что про себя? Тут без истории нельзя… всего отдают по пять девушек в год. Города по очереди, разом всех. А когда до деревень доходит, то те по одной, по две. В общем-то, говорят, что им там хорошо — они же не скот, а великая ценность для эльфов. И из бедных многие сами идут. Здесь-то крестьянкой всю жизнь коров доить да капусту поливать, а там сразу, вроде как, госпожой становишься — к знатному эльфу в жены. Но не все хотят от родных-то уезжать, у кого и парень есть… а там-то жребий! Вот кто может, тот и откупается. И в результате, вместо ладной да пригожей дочери старосты, аль купца, к эльфам какая-нибудь больная сирота, а то и нищая калека едет. А в договоре сказано, что девушки должны быть самые красивые да здоровые. Оброк-то собирают королевские сборщики подати, а уж эльфы девок на границе получают. И часто такое бывает — увидят, что девушки больные иль некрасивые совсем, и сами в набег идут по ближайшим деревням. В наши места ни разу не доходили еще, мы, вроде как, далеко. А вот в этот раз дошли… наши деревенские им отпор, видно, дали. А что могут крестьяне против эльфийских-то воинов — ничего! Светлые и девушек забрали, и народу много покалечили… может, и убили кого. А когда эльфы уехали, деревенские на нас злобу-то свою и сорвали — родителей убили, а дом сожгли, — парень сморщился, желая в очередной раз удержать слезы, и уж вроде захлопал влажными ресницами, но вдруг неожиданно схватил ближнюю к себе стопочку с настойкой, и жахнул целиком.

— Ох-ти ж, Светлый мой! Что ты делаешь? Она ж крепкая! — завопил папаша Лайсо.

— Не бойся, хозяин, парнишка-то уже не маленький — эльфы долго взрослеют. Потому и откормить его не можешь. А крови-то эльфийской в нем много видать, раз необученный сущность других чувствует. Сколько тебе зим-то на самом деле? Уж точно не тринадцать, — успокоив хозяина, спросил эльфенка Тай.

— Двадцатая зима с той осени пошла, — ответил парень и, как-то весь подобрался, став сразу и выше и старше.

— Рассказывай дальше, — подбодрил его Ворон.

— Да все уж почти. Я сам-то на охоте в лесу был — еще до зари ушел. А когда к вечеру возвращался, меня бабка Травяна возле оврага перехватила и к дому не пустила. Все рассказала — как утром, чуть свет, явились крестьяне с косами и топорами, как кричали, что мои родные должны быть прокляты, раз такую тварь, как я, воспитывать взялись. Что можно было и человеческого ребенка к себе в дом принять — мало ль сирот на свете… потом, видно, их убили, а дом подожгли. Бабка та мне конька своего старого дала, монеток мелких горстку, да хлеба с яйцами вареными положила в мешок. И велела уезжать подальше от Ламариса — за хребет, в те страны, где к таким, как я, лучше, чем у нас относятся. Я сначала ее, конечно, не послушался, к дому пошел. Но там уже ничего не осталось — одни головешки дымящиеся. Я испугался очень и постарался побыстрее уехать из тех мест. И, как соседка велела, за горы подался. Купеческий караван встретил. Купец меня сначала принял. Но потом, когда уже в Эльмерии оказались, его охранники отобрали у меня и лошадь, и те несколько медных монет, что оставались, да еще амулет, который на моей шее с рождения висел, и выгнали из каравана, — тут парнишка остановился, обвел всех глазами нерешительно, видно соображая, что говорить дальше, а что нет. Но, тяжело вздохнув и собравшись с духом, решил-таки, похоже, рассказывать все как есть:

— Мне пришлось бродяжничать и попрошайничать… воровать иногда… я пытался, конечно, подработать, но кто ж меня такого маленького и худого в работники возьмет? Проще сразу прогнать, чем попробовать… пока лето-то было, вроде и ничего, выживал, а как холодать-то стало, вот тут мне конечно тяжко пришлось. Потом я сюда добрался, а здесь Лошадник — тоже не простой человек! Он и пожалел меня, к себе на конюшню взял. Потом и вы, дядь Лайсо, меня не выгнали… спасибо вам! — и парень, прямо сидя за столом, попытался изобразить поклон в сторону хозяина.

— Ой, ладно, малец… хм, парень! — замахал на него руками тот: — Вот только делать-то нам, что с тобой?

— А мы его с собой заберем, — вступил в разговор до этого молчавший принц: — Поедешь с нами Лион? Я тебя брату представлю — он наследник престола. Тебя, эльфа-то, пажом к себе в свиту точно возьмет. Будешь песни ему петь, да копье на турнирах подавать. Петь-то умеешь?

— Умею… немного. А почему не к вам? Вы же, тоже принц, — спросил тот.

— Ну, во-первых, до приезда в столицу я среди своих просто Вик и на «ты», пожалуйста. Не привык еще я к этим церемониям — десять зим без них прекрасно жил! А во-вторых, что там дальше, да как будет, не знаю — посмотрим, может и мне придется пажом обзаводиться! — и весело рассмеялся.

— А вам, папаша Лайсо, не мешало бы о себе, да о своих близких позаботиться. Эти разбойники ведь к вам придут, у вас же в трактире все случилось, да еще и парня не найдут… — напомнил о еще одной надвигающейся проблеме Ворон.

— Да-а, я уж подумал об этом… мож, охрану в Аргилле нанять? Человека три хватит? — спросил хозяин растерянно.

— Я предлагаю другое решение… — ответил Корр и вопросительно посмотрел на друзей.

Те согласно кивнули. А он, получив их согласие, сорвался со скамьи и бегом кинулся в комнатку, в которой они начинали свой вечер в этом трактире. Вернулся быстро, неся их чересседельные сумки, и одну сразу же передал Вику.

Тот, порывшись в ней, достал две звезды из белого металла. При ближайшем рассмотрении, когда он их выложил на стол перед всеми, стало понятно, что это знаки Светлого, внутри которых выбиты древние руны какого-то заклинания.

— Это охранные обереги — их сам Архимаг создавал. Нам они больше без надобности. Вы их над воротами и над входом в трактир прибейте, и каждый, кто попытается ступить через порог с плохим умыслом к постоянным обитателям дома, не сможет пройти дальше — ноги сами вынесут его вон, — сказал Виктор и продвинул звезды по столу к папаше Лайсо.

— Да вы все наши беды разрешили, господа! Уж не знаю, как вас и благодарить? А давайте выпьем еще! — радостно воскликнул тот.

* * *

Проснулся Ли в давно уж забытом состоянии — в спокойной безмятежности. Ему, вроде как, даже что-то снилось хорошее … С ним такого не случалось уж, наверное, с тех пор, как он уехал из родного дома.

Тут, за воспоминаниями о покинутом не по своей воле доме, надвинулся и кошмар прошедшего дня. На мысли о страхе, унижении и собственной беспомощности тут же отозвалось и тело — само свернулось в калачик, подтаскивая колени к самому подбородку.

«— Вот был бы я высоким и сильным, и был бы у меня в руках меч… иль волшебство эльфийское, то тогда бы…»

Тут пред глазами, как воочию, предстали его спасители — Тай, Вик и Корр, такими, какими он увидел их перед тем, как удариться головой и отключиться — сильными, высокими и бесстрашными.

И вот они берут его с собой! Именно из-за их обещания он спал сегодня так хорошо, несмотря на вчерашнее! Так что, не может он, сжавшись от страхов, лежать и дрожать, как побитая собачонка!

«— А вдруг они узнают и решат, что я трус?! И не возьмут с собой! А вдруг они уже уехали?!»

Стоило этим, по-настоящему уже страшным мыслям попасть в голову Ли, как он подскочил со своей лежанки в закутке конюшни и кинулся в трактир.

Заполошные мысли неслись поперед ног, сперепугу не давая заспанным глазам разглядеть дорогу. Во дворе парень чуть не снес одного из Светлых братьев, ночевавших тут же — в конюшне на сеновале, а теперь плескавшихся в бочке с водой у ее порога. А в неприбранном еще зале чуть сам не расшибся, запнувшись об упавшую скамью. Но когда он с размаху залетел в кухню, то увидел, что, ни кухарки, ни посудомойки, ни поварят, что приходили из деревень, еще не было.

«— Уф! Знать совсем еще раненько!» — догадался он, глядя, как папаша Лайсо в гордом одиночестве только-только водружает на плиту «кашную» кастрюлю.

С успокоенной душой Ли, было, сунулся помочь хозяину и потащил еще дров к печи, но тот, увидев его, вдруг заохал и заахал:

— Ой-йой-йой, малыш! Ай! Прости, парень! Все никак не привыкну к тому, что ты оказывается совсем уж большенький. Какой же ты грязный да чумазый! Господа же тебя в самый королевский дворец везти собрались! Иди сюда, — и, видно забыв опять, что парень давно большой, потащил его, как маленького за руку, в заднюю комнату. А там, найдя в хозяйстве посудомойки тетки Овсяны здоровенный таз, заставил хорошо умыться.

Затем он хотел еще и голову его макнуть туда же, решив, что при свежевымытой мордуленции грязные патлы только страшнее выглядеть стали. Но от этой беды его спасла Цветка, которая, что-то напевая, в этот момент вошла в кухню и оттуда увидела их войну над тазом:

— Оставь парня, дядь, не мучай. Господин Корр сказал, что они его по пути в ларгарские бани завезут. А уж эти южане в мытье толк знають! Так что в порядок его приведуть, перед тем, как везти во дворец — не сумлевайся даже! — со смешком сказала она и, взяв метлу, вышла в общую залу.

«— Бани? Это уже лучше… тем более, что они будут потом!» — решил Ли. И, пока хозяин не опомнился после слов племянницы, и не удумал еще какой экзекуции его подвергнуть, подхватил поднос для грязной посуды и потрепал следом за девушкой.

Завтрак заканчивался и скоро — в дорогу.

Лион, уже не как бедный подавальщик, а как настоящий гость, сидел в общей зале за столом, меж господином Таем и Лошадником, и дожевывал пирожок. Он съел и тарелку каши, и два ломтя хлеба с ветчиной, да и пирожок был далеко не первым — и не вспомнить, когда уж в него столько лезло! Это все от радости, от того, что господа, проснувшись поутру, не забыли про него!

Господин Корр и Цветка сидели за другим столом, воркуя меж собой как голубки. Господин достал монету и, что-то говоря девушке, стал класть ей за корсаж.

«— Оу! Половинный золотой!» — у сидевшего к ним лицом и увидевшего денежку Лиона, пораженно выпучились глаза.

Дядюшка Лайсо, углядев его странный взгляд, обернулся и видно тоже успел заметить стоимость подарка. К столу он поворачивался с такими же округлившимися, как и у Ли, глазами. А потом не удержавшись, охнул:

— Ох, и щедрый господин Корр!

После этого восклицания посидел пару минут, помолчал, что-то соображая, и расцвел в довольной улыбке, принявшись выкладывать свои, эти самые, радостные соображения:

— Да с таким приданым наша Цветка теперь самой богатой невестой в округе будет — мы удачу-то к ней и подманим! А то и девка видная, и руки у ней работящие, и сама хозяюшка хоть куда, да и разуменьем Светлый не обидел — вот только удачи-то у ней и не было! Как десять зим назад вышла замуж за того оболтуса, что по пьяному делу в свадебный же вечер и утоп в реке — так она от нее и отвернулась. У самого-то муженька, ни кола, ни двора, а родня его приданое Цветкино прибрала, а саму ее через пару лун и выставили — вроде, как и не сноха она им настоящая. А ей что делать? К старшему брату в дом бедной родственницей идтить? Так там невестка всем заправляет. Вот она у меня и прижилась — тут хоть денежку какую-никакую, но свою имеет, а там бы в бесплатных работницах ходила. Я ей уж пару раз и приданое дать предлагал, когда к ней сватались. Хоть много-то у меня и нету — но все ж кровь родная, жалко девку. Но она, после того раннего замужества, больно разборчива стала — просто на ленточку шелковую да ласковое слово больше не купится. Подавай ей мужика непьющего, да чтоб срушный был, со своим хозяйством и не старый какой, аль больной. И вдовец с пятком деток ей не надобен… где ж такого найти-то? Сама-то уже не девица юная. Балует вот иногда с проезжими… — он мотнул головой на милующуюся позади него пару. — Да я на это сквозь пальцы смотрю, должны же быть и у девки в жизни радости. Но теперь, на такое-то приданое — слетятся женихи, что твои пчелы на сахарок! Уж кого-нибудь, да выберет…

— Дядь Лайсо, — вдруг влез в его многословные мечтанья эльфенок. — Вот выйдет Цветка замуж, а вы то, как с трактиром справитесь без нее?

— Даа, — вдруг как-то сразу сдулся тот, но что-то опять покумекав, приободрился: — Цвета, конечно, после смерти моей благоверной Свёклушки — Светлый покою ей дай, — он сделал Божественное круговертие и, вздохнув, продолжил: — Хозяйство-то твердой рукой подхватила — у ней малые поварята и те не балують! Но замуж-то она, чай не завтра пойдет. Пока домик ей прикупим — мож здесь, а можа и в самом Аргилле. А там и невестки мои от родов оправятся, в трактир вернуться.

И опять пустился в объяснения:

— Сыны-то мои, год назад, всего с разницей в одну луну обженились, а теперь снохи, обе две — разом и рожать удумали. Тут уж разница всего денька в три случилась! Так что у меня теперь внучок и внученька… дааа! — довольно улыбнулся он. — Сначала, после свадебки-то, они приживались все больше, да под пятой у хозяйственной Цветки ходили. Да она не строжничала с ними, понимание имея, что хоть и не срушные они пока, но все равно — хозяйками ей приходються. А как животы-то им на носы полезли, так она их вообще по домам отправила — чтоб от греха подальше значит, чего плохого не случилось от тяжелых подносов, да кастрюль с горячим. Но теперь они уж разродились, так что скоро вернуться в трактир. А Цветка, я думаю, захочет, наконец-таки, своим хозяйством зажить, с собственным мужем и детками — хватит ей уже по людям-то обретаться!

После Цветкиной, теперь прям праздничной судьбы, они еще обсудили, как жить дальше, пока не узнается, что Мельничихин Графич точно помер. Еще обговорили, как дорогу до Аргилла сократить — где свернуть, чтоб через деревеньку почти сразу к мосту-то перед городом и выехать, а не кружным путем по Главному тракту лишние полдня ехать.

Так что, когда в путь-то пустились, солнышко весеннее уж за полдень давно наладилось.

Гордый Ли ехал на лошади рядом с господином Таем.

«— Ой, не господином! Ему ж запретили их теперь господами называть — он теперь в их компании!» — от этой мысли Лион аж зажмурился от удовольствия.

А еще ему пообещали, что когда они к вечеру до Аргилла доедут, то там все вместе в ларгарские бани пойдут и ему, Ли, там очень понравится — это не то, что в чулане в лохани или в деревенской бане мыться, там теплая вода сама сверху струйкой бежит. А после того, как намоешься под ней, и в мраморном озере, что бассейной называется, наплещешься вдосталь, то посетителей в светлых комнатах, полных теплого пару, на лежаки укладывают и мужики, специально обученные, спину разминают.

Го… просто Корр на это с хитрой улыбкой добавил, дескать, можно, чтоб и не мужики, а бабоньки спинку мяли.

Но Тай на него строго посмотрел и сказал, что им в столицу поспешать надо, а не блудить на каждом углу. И, что он, Ворон, уже наблудил на половинный золотой, и ему должно было, вроде как, хватить до самых Королевских Холмов!

А тот ему в ответ рассказал о пользе блуда в улучшении характера, и что некоторым иногда и не стоило бы пренебрегать! А потом они — все вместе, долго и весело смеялись над беззлобной перепалкой оборотней.

«— А он ворон, оказывается… их очень мало осталось на свете!» — поразился Ли. Их, воронов то есть, светлые эльфы почти всех извели, когда те, после Большой битвы, не захотели им свои земли в предгорьях уступать. Это он знал из уроков истории, что еще отец ему преподавал.

«— Вот бы посмотреть, как он оборачивается и летит… а кто, интересно, Тай? Волк или медведь?» — Ли еще ни разу не видел сам момент переворота, только оборотней в человеческом обличье встречал.

«— Ну, ничего, теперь-то скоро… вот сразу после Аргилла с его банями, и увижу…» — мечтательно перебирал про себя предстоящие удовольствия юный эльф.

Но, ни сегодня к вечеру, ни даже назавтра к полудню, в Аргилл они не попали…

Проехав по единственной, но зато длинной улице Больших Лужцов, они вскоре свернули к простому деревянному мостику через овраг. А там, по немощеной уже, но довольно наезженной дороге, стали спускаться в низину, что раскинулась перед ними, вплоть до самой реки. Справа темнел лес, который новые друзья и защитники Ли проехали еще вчера, но, как теперь оказывалось, выехали из него далеко правее.

Прямо, в самом низу разлегшейся перед ними луговины, за растянувшейся вдоль нее деревней, блестела на солнце река. А по самому ее берегу видны были большие разрытые ямы глинищ.

Традиционно в этой местности народ зарабатывал тем, что добывал эту самую глину — красно-коричневую, самую лучшую, ту из которой кирпич да черепицу делали и для столицы, и для других богатых городов серединных земель королевства.

Здесь же, в деревнях, и кирпич с черепицей обжигали. Прямо возле глинищ виднелись длинные постройки, видимо формовочные мастерские, да может и склады. Река-то здесь зимой порядком промерзала, а главный развоз по ней проходил.

Хотя, если недалеко, и на телегах, бывало, тащили. А чтоб подешевле выходило, то и глину простую вывозили…

В общем, народ тут жил неплохо — в достатке, при постоянной работе. Две довольно большие деревни, что предстали перед ними, ярко высвечивались средь обширных, чуть начинающих зеленеть садов красноватыми крышами, крытыми знаменитой черепицей.

Если б не собственное производство, то крестьянскому хозяйству не в жизнь не потянуть такую дорогую кровлю. Правда, сами дома были сложены из более крупного, чем обычно, темного кирпича — вот тут-то и сказалась, видно, чисто деревенская рачительность местных хозяев. Кирпич, он ведь не черепица — не развалится, если в дорогую глину, что продать можно, землицы обычной, аль навозу добавить… еще и теплее будет.

Деревня, что лежала прямо по проселочной дороге, по которой они направлялись, называлась Середними Глинками. Проехав меж огородов, они должны были выйти на Нижнюю дорогу, пролегающую по деревне. На ту самую дорогу, на которой и любил хулиганить, скорее всего, убиенный ими, Мельничихин Графич. И уже по ней выехать к другому селу — Крайним Глинкам, которое виднелось слева в отдалении. А после него, как им пояснил дядюшка Лайсо, уже рукой подать до съезда Главного тракта на каменный мост, за которым и был Аргилл.

Но с той возвышенности, с которой друзья спускались, ни моста, ни города видно не было — толи взгорок невелик, толи до них еще ехать и ехать, а возможно, что и ушами прохлопали что-то в рассказе хозяина, поняв его неправильно. Но главное в пояснениях трактирщика они уловили — по Тракту-то гора-аздо дальше было бы! А ему они верили — как-никак, а местный житель.

Где-то справа, укрытая от их глаз лесом, оставалась еще одна деревенька — соответственно, Дальние Глинки, но им она была без надобности, и друзья ее не выглядывали. Есть себе — и есть, и пусть ее…

Когда они ехали уже меж огородов, где на черной пашне дружными рядками проклюнулись зеленые всходы, делая ее жизнерадостно-полосатой, а в высоком прозрачном небе заливалась какая-то птаха, радуясь солнышку, дышащий спокойствием мир весенней природы был нарушен страшным от ужаса женским криком.

Затем крик перерос в вой и к нему добавился еще один, и еще, а потом присоединилась и громкая мужская брань. А следом раздались и призывы «— Помогите!»…

Друзья переглянулись и, пришпорив коней, понеслись в деревню, ориентируясь на непрекращающиеся, а только разрастающееся во все большее многоголосие крики.

Ли, что есть мочи, понукал старую кобылку, которую только и смог ему предложить дядюшка Лайсо, чтоб добраться до Аргилла. Но если б не вьючная одрица, что была пристегнута к седлу Тая и не давала мчаться в полную силу его огромному мерину, то Лион, скорее всего, добрался бы до нужного места один. А так он всего лишь чуть-чуть отставал от него.

Зато Корр с Виком, несдерживаемые ничем, унеслись далеко вперед и, когда Ли с Таем только поворачивали на Нижнюю дорогу, она же единственная улица деревни, те уже подъезжали к толпе, что была хорошо видна в самом конце селенья.

Несколько смурных и бледных мужиков сдерживали, не пуская за изгородь, десятка три селянок, которые гомонили, перекрикиваясь и переругиваясь меж собой, и то и дело норовили проскочить во двор дома. Но молчаливые серьезные мужички бдительно блюли охрану и успевали каждый раз перехватывать самых юрких и любопытных.

Но останавливать приехавших господ они, все же не решились.

Принц с Вороном были уже там — их лошади, с наброшенными на коновязь поводьями, топтались во дворе.

Сам дом, как и все остальные в этой богатой деревне, выглядел добротным и ухоженным — с высоким крыльцом, резными наличниками на окнах и аккуратно побеленными яблонями, набивающими розовые бутоны в палисаднике.

Меж теми яблонями, прямо на молодой траве, лежала толстенная баба в ярких юбках и голосила не умолкая. Это ее крики и подняли панику по всей деревне, и на ее зов они прилетели сюда. Она и сейчас не унималась и, держась за обширную грудь, продолжала взывать:

— Люди добрые-е!!! Это что же деется-то на белом свете-е?!! Помогите мне-е!!! Ох, Розаночка — деточка моя-я! Ой, Гречушка да Радушка — кровиночки мои-и!!! — с подвывом рыдала она, а две молоденькие девушки, сидя около нее на коленях и тихо плача, обмахивали бабу передниками.

Рядом с ними на траве сидел мужик со всклоченной бородой и налитым кровью лицом, беззвучно и широко открывавший рот, будто воздуха ему не хватало.

Возле него нашелся и Корр, который в этот момент что-то бубнил и делал пассы над головой и грудью мужчины.

— Как он? — спросил его Тай, соскакивая с коня.

— Да, вроде, уже ничего… — ответил Ворон, не оборачиваясь.

Тогда Тай, не подходя к ним, направился к дому, бросив в сторону Ли:

— А ты оставайся здесь, в дом не смей заходить!

Но, не успел он дойти до крыльца, как из двери вывалился еще один мужик. Он был помоложе и бледный, но такой же всклокоченный, как и тот, над которым сейчас ворожил Корр.

Мужичок далеко не ушел — плюхнулся тут же на ступеньку, да там и остался сидеть, раскачиваясь из стороны в сторону и тихонько воя — жалобно так и протяжно. И только, горемычный, успел пристроиться на лестнице, как в проеме показался Вик с мутным взглядом — этот был не просто бледный, а прямо зеленый какой-то. Ни на кого не обращая внимания принц тихо-тихо, по стеночке, спустился и направился куда-то за дом.

«— И правильно!» — решил Ли, оценив его состояние: «— Негоже принцу блевать при всем честном сельском люде!»

Минуты ожидания тянулись долго. Во дворе ничего не менялось, если не считать лица мужика, постепенно приходившего к нормальному цвету. Видать, сказывалась ворожба Корра.

Бабища также голосила, девушки также тихо плакали и махали на нее фартуками, а народ, за забором, также волновался.

Устав ждать и решив, что про него все забыли, Лион потихонечку двинулся к крыльцу. Обойдя раскачивающегося мужичка на ступенях, он бочком протиснулся в дом… и почти сразу пожалел о своем опрометчивом поступке.

В сенях, тут же за порогом, на спине и раскидав руки, лежала молодая женщина, пригвожденная вилами к полу.

Крови было не много. Так, только возле зубьев, что впились ей в грудь, виднелись на белой рубахе небольшие пятнышки особо незаметные среди соломинок и кусочков земли, осыпавшихся с неочищенных вил. Глаза убитой были широко открыты, их застывший взгляд, и выражение всего лица, говорили о крайнем ее изумлении в последний момент жизни.

От этой бескровной, но такой явной смерти совсем еще молодой женщины, от этих уже неживых, но еще удивленных глаз, Лиону тут же поплохело и захотелось поскорей уйти. И нет бы, ему вернуться обратно, но ноги сами понесли его дальше в дом.

А там…

Первое, что увидел Ли, ступив в комнату, была валяющаяся посреди нее разбитая глиняная статуэтка Светлого. И она, и кружевная салфетка, на которой та когда-то, стояла, и охапка бумажных цветов, служивших ей украшением — все было свалено в кучу и щедро полито чем-то красным.

Это же красное, размашистыми брызгами было и на побеленных известью стенах, и на оконных занавесках, и на перекошенной скатерти стола.

«— Как соком помидорным…» — почему-то именно эта мысль пришла в голову парня. Мозги парня, по ходу, уже начали отказывать и ни в какую не хотели признавать очевидного.

Из-за стола, полуприкрытые съехавшей скатеркой, высовывались чьи-то небольшие ножки в простых с деревянными подошвами башмачках.

Ли чуть продвинулся, чтобы разглядеть получше. Но его взгляд наткнулся на маленькую девочку, может еще и грудную. Она, в ярком цветастом платьице, как брошенная тряпичная кукла, раскинув ножки и ручки, лежала чуть дальше кучи с оскверненной статуэткой Светлого… ее голова напомнила Ли о раздавленных ногой шершавых орехах…

Все перед глазами потемнело и поплыло, рот наполнился кисло-горькой слюной, а в животе вдруг взбунтовалась и полезла наверх обильная утренняя трапеза.

И ощупью, по стеночке, как давеча Вик, Ли двинулся на выход, уже не желая знать, что стряслось в этом доме… не желая смотреть, кто лежит там за столом… и даже не желая искать затерявшегося где-то Тая! В данный момент он уже вообще ничего не желал кроме одного — ему срочно надо было на воздух. На возду-ух!

Как прошел мимо убиенной женщины в сенях, как вышел за дверь, парень не помнил.

Приходить в себя он начал, когда в углу крыльца, где его выворачивало наизнанку, Ли посетила интереснейшая мысль — он оправдывал сие непотребство, твердя себе, что ему можно — он не принц!

А потом его подхватили сильные руки Тая, и под возглас: «Говорил же — не смей входить!», понесли к бочке с дождевой водой и стали умывать лицо, щедро поливая и на голову.

И вот только после этого мир вокруг перестал плыть в елозящей темноте, а проступил, как ему и положено, четкими яркими гранями. Оглядевшись вокруг, Ли понял, что пробыл в доме не одну минутку, как ему показалось, а гораздо дольше, и за это время во дворе произошли кое-какие изменения.

Баба больше не голосила, а мирно спала тут же на травке.

Девушки куда-то делись.

А толстый мужик был уже совсем не краснолиц, а вполне нормален с виду, если не считать его нервного подергивания себя за бороду.

Рядом с ним сидел тот, что выл на крыльце, когда Ли так неосмотрительно решил увидеть все произошедшее своими глазами, и еще один — из тех, что дом от любопытных односельчан охранял.

А самих любопытных за забором стало значительно меньше.

Возле сидевших под яблонями мужичков так же находился Корр и вернувшийся из-за дома Вик. А Тай, оставив его, Ли, отряхиваться от воды, также двинул к ним.

«— Что делать? Да не че!» — бочком, бочком, Лион поплелся туда же.

Когда он подошел и, от греха подальше — чтоб не прогнали, пристроился за яблоней, бывший красномордый рассказывал, как дело было:

— Это ж доча моя старшая — Розанка, тут живет… жила, покою Светлый им дай! — мужичек оторвал руку от своей уж выдранной почти бороды и сделал Божественное круговертие. — С мужем и внуками моими. Хорошо жили — за восемь зим троих деток родили. Стог, муж-то ейный, не пил, руки не распускал, да и работал хорошо — несколько зим уж как свою черепишную мастерскую имел, а в ней человек пять наемных работников. Достаток у них в семье — дом полная чаша! Коровы две, овец десяток, свинка пол луны, как опоросилась — жить бы и жить в радости, детей поднимать… а оно, во-оно, что получилось… мать-то совсем от горю рехнулась! — кивнул он на толстую бабу, спавшую под соседней яблоней. И вздохнул тяжко так, безысходно.

— А с чего вы взяли, что это ваш зять такое зверство сотворил? И где он сам-то сейчас, и внук ваш? — задал ему вопрос Тай.

— Да это я сказал… — вступил в разговор тот из мужчин, что забор охранял. — Я сосед ихний, Дубном меня кличуть… — он мотнул головой, показывая на такой же добротный и ухоженный домик, сразу за забором палисада, и продолжил степенно:

— Седня ж солнце жарит, прям по-летнему, вот и решил я домой на полуденную трапезу сходить — поесть спокойно, да отдохнуть. Опосля вышел из дому, чтоб к реке, значить, к ямам идтить — работники ж у меня там, а успел-то только с крыльца спуститься, как вижу — Стог с мальчонкой своим подмышкой из ихнего дома выскакивает. Сам-то в одном исподнем и весь в кровище, а мальчонка-то молчит, кулем обвис в отцовских руках, глазенки только и таращит. Я уж потом смекнул, как в ихнем доме побывал, что от страха дитё ни живо не мертво было. А в тот момент я еще ничего не видал, думал, случилось че, помощь предлагать стал. А Стог уставился на меня, как будто я не по-людски говорю, а лягушкой квакаю, и побег вдруг в сторону леса. Аж босые пятки засверкали! Ну, я к ним-то в хату и кинулся, а там… ну, вы сами видали! Мне по началу тож плохенько было… — он сочувственно посмотрел на бледного еще Вика. — А потом к родителям Розанкиным побег, да к Жниву — брату старшому Стогову.

Тут тот мужичок, что поначалу на ступенях отсиживался, в разговор вклинился:

— Че говоришь-то, а? Стог у нас всегда смирный был — мухи не обидит! И Розанку свою, и девок малых — ужасть, как любил! Он бы на них, ни в жисть бы руку-то не поднял!

— Да я, че видел, то и говорю — не в себе братец твой был… — стал оправдываться сосед.

— Так, все ясно, что ничего не ясно! Надо вашего Стога найти! — закончил разговор Тай и стал подниматься с земли.

А тут и девушки пришли и каких-то бабок в черном привели. Сами уж не плачут, хмурые и озабоченные только.

— Начнем мы, наверно… день-то жаркий. Вот плакальщицы пришли — они знають, что и как делать-то надоть. А мамонька наша долго еще проспит? — обратилась та из девушек, что постарше была, сначала ко всем, а с последним вопросом к Ворону. Знать не сама баба-то затихла, а усыпил он ее. А младшая от этих слов сестрицы опять по-тихому в рев пустилась.

Тут подтянулись и парни да мужики от реки, что на ямах да в мастерских трудились. Все свои — деревенские, соседи да родичи. Пришлых наемников работать оставили.

И двинулись всем гуртом, кто на лошадях, а кто и пешком, в лес — Стога с мальцом искать.

Только его, Лиона то есть, в деревне оставили. Дубн его в свой дом отвел и сказал, чтоб здесь оставался и на соседнем дворе под ногами не путался.

Сначала Ли, вроде как, обиделся и на друзей, и на деревенских — среди парней-то, что с реки прибежали, и помоложе него были… да что говорить, что обижаться — дело-то привычное, когда его за малолетку принимают. А на объяснения время надобно, которого сейчас и не было.

Послонялся он по двору, в огород вышел, в дом заглянул — никого, кроме толстого рыжего кота, да собачонки на привязи. Но та, видно обалдев от такого количества народа за забором и шума в соседском дворе, на него и не покушалась — забилась в свою конуру, да так там и сидела. Ли ее толком и не видел.

Есть очень захотелось — свою-то утренею трапезу он у соседей на крыльце оставил. Но в доме без хозяев шуровать совестно было, так что пошел Ли в курятник, нашел два еще тепленьких яичка да выпил — вроде полегчало. А потом двинул к примеченному пустому коровьему стойлу да рядышком, в уголок на солому, и завалился… и уснул.

Проснулся он от того, что кто-то, настырно так, звал его:

— Ли-и! Ли-ион! Эльфе-енок, демон тебя задери… где ты?

Кое-как выбравшись из соломы, Ли побежал на голос.

Звал его, оказывается, Корр. Вид только у него был какой-то странный — штаны двухцветные, как будто из разных пар сшитые, да еще разной длины. А видно это было потому, что сапог вообще не наблюдалось. А камзол… точно его — малиновый с золотой вышивкой, но… вроде как и не его, а с чужого плеча — огромный.

Но долго разглядывать себя тот не дал — только узревши Ли, стал давать указания:

— Там много раненых. Бери лошадь, впрягай в телегу и дуй быстро к лесу. Да, скажи кому-нибудь из соседей, кого найдешь, пусть тоже с телегой едут, — не поинтересовавшись даже, справиться ли Лион с сей задачей, подпрыгнул и растворился в круговороте мутного потемневшего воздуха. А через мгновение из дымного завихрения вылетел огромный ворон и, с шумом хлопая крыльями, стал набирать высоту.

«— Вот и увидел… только как-то все не радостно нынче…», — подумал Ли и поплелся ворота отворять да упряжь искать.

Телега-то — вон она, на крытом дворе стоит, он ее, еще когда по дому слонялся, приметил. Вот только лошади не было — Дубн на ней в лес ускакал. Но, ничего, он на соседний двор сгоняет, свою приведет. Кобылка эта у дядюшки Лайсо и в упряжи бегала — он сам не раз Лошаднику помогал ее запрягать.

Когда они с соседом, не жалея телег и задов своих на тряской дороге, примчались к лесу, там действительно на крайней поляне прямо на траве лежало шестеро тяжелораненых. Кто-то слабо-слабо, но разговаривал, кто-то стонал, а двое вообще в беспамятстве были.

Да еще рядом топталось несколько человек в крови перепачканных.

Тай с Корром, кстати, вполне нормально одетым, над лежачими руками махали в лечебных заклятьях и потом уже обливались от натуги.

Когда их процессия из двух телег, нескольких всадников, да десятка пеших подходила к крайним домам, то солнышко уж садилось.

Потом оказалось, что деревенской знахарки на месте нет. Что и ее, и из других деревень всех, кто может лечить, еще предыдущей ночью в замок забрали — там, говорят, Мельничихин Графич больно тяжко занедужил.

И пришлось Корру с Таем все самим доделывать: и кровь останавливать, и раны затягивать, и ушибы обезболивать. А они с Виком, вместе с парой баб, у них на подсобном деле были: воду из колодца таскали да грели, тряпки на бинты рвали, да подлеченных по домам развозили.

Между делом Ли и к разговорам прислушивался — как поиски проходили.

Мужички-то да парни, те, что здоровыми и не сильно покалеченными вернулись, по домам-то сразу не пошли, а прямо тут, во дворе у Дубна, рядом с ранеными и пристроились. Откуда-то появилась бутыль самогона и они, из горлышка да по глоточку, ее и опорожняли.

— Откуда у него столько силы да злобы взялось-то? — спрашивали мужики друг у друга.

— Он же спокойный всегда был. Даже по малолетству драк избегал, — недоумевали они.

— У него коса с обломанным держаком была — вот он столько народу-то и покалечил!

Как понял Ли, Стог этот был в деревне уважаем за спокойный нрав и разумность. А когда его нагнали, он на мужиков-то с той косой и накинулся, и первые, кто его догнал, больше всех и пострадали — не ожидали они от него такого. А потом он в болота утек, да там и сгинул.

Когда Лион принца спросил о том, он тоже подтвердил, что даже Ворон с Таем его выследить не смогли — пропал, как и не было его.

А мальчишечку кто-то забившемся под куст видел, да сразу не взяли, а потом тоже не нашли…

В общем, все было плохо: поиски их закончились неудачей, Корр с Таем обиходив всех кого смогли, сами были в плохом состоянии теперь, а у соседей, с приходом сумерек, начали отпевать покойниц — скорбно и протяжно — по душе, как ножом по стеклу.

Чуть легче стало, когда в дом пошли да окна наглухо затворили.

Дубн то бобылем оказался — один жил. Вот их на ночь-то к себе и забрал. А по-другому — никак не выходило! Корр с Таем совсем плохие были — их, тому же Дубну, с Виком на пару, пришлось по очереди в дом на плечах затаскивать, своими ногами от истощения они идти не смогли. И с лица оба спали: бледные, щеки ввалились и синяки черные вокруг глаз — самих теперь лечить-то бы надо…

Хозяин их, между делом, корову подоил. И стали они с принцем друзей отпаивать, по переменке, то молоком с медом, то самогоном по капельке — кто ж знает, что поможет, в их-то случае… и Дубна слушать.

А тот на стол накрывал, да извинялся. Что вот живет один, уж зим десять как. Жена его родами первыми, как померла — так и живет. Он, горемычный, по ней долго убивался — у них-то все по большой любви когда-то сладилось. Потом, как оглянулся, а вокруг только девки молоденькие — пустобрёшки легкомысленные. Так один и остался — привык уже. Только вот дорогих гостей попотчевать разносолами не может — лишь клубеньки в кожурке имеются, еще вчера отваренные, сало соленое да капуста квашеная. Единственное, что хлеб вот свежий… еще Розанка сутра напекла, да одинокому соседу занесла.

Друзья уснули, а они втроем за стол сели потрапезничать — чем Светлый послал. Мэкнули по стопочке какой-то ягодной наливки за упокой души доброй женщины и ее дочек — самогон-то их хозяин не стал на стол выставлять, привычно посчитав Ли за малолетку. Зажевали это дело капусткой, по клубеньку съели и сала по паре ломтиков — аппетиту что-то ни у кого не было. Так что и сами вскорости спать подались.

Легли-то на полу — на хозяйской кровати умученных Тая с Корром разместили. Ли, сначала было, в хлев на соломку намылился, да вспомнил, что вечером со стадом корова вернулась, и пришлось укладываться там, где постелили.

А утром, после такого тяжкого дня да не вполне мягкой ночи, проснулись поздно.

Их хозяин уже успел и корову подоить да со стадом отправить, и к ямам у реки сходить — указания работникам оставить. А теперь стоял у печи и оладьи на всю компанию жарил.

Так что утренняя трапеза в отличие от вечерней, на вкус Ли, была не в пример лучше. Дубн на стол выставил целую гору оладьев, а к ним черничного варенья. Да кроме них еще большую сковороду со скворчащими на ней ломтями сала и полутора десятками глазками яиц. А сало в яичнице — это, знаете ли, совсем другое дело!

В общем, из Середних Глинок выехали они хорошо после полудня, пока Тай с Корром не оправились, и не уверили всех, что выдержат в седле до самого заката. А именно столько им и предстояло теперь ехать до Аргилла.

Вчерашнее ужасное происшествие, в котором они в силу Судьбы вынуждены были поучаствовать, тяжким грузом давило на каждого. И ни чудесные бани с теплой водичкой, без какого-либо усилия с твоей стороны льющейся на голову, ни умелые руки сильных парней, размявших им спины, не сумели полностью сгладить гнетущего впечатления от вчерашнего происшествия. И даже такое увлекательное, в другое время, занятие, как покупка нового коня, не смогло поднять общее упавшее настроение.

А Ли, получивший в собственность этого молодого и резвого скакуна, поймал себя на том, что не столько радуется новому другу, сколько расстраивается прощанию со старой кобылкой дядюшки Лайсо. И само это, казалось бы, радостное событие, придавленное плохим настроением, преобразилось в его голове в тоску по старым, пришедшим к своему завершению временам. Может там, позади, и не было все так уж расчудесно, но он был сыт, в тепле, и его там любили. Уж Лошадник-то, точно! А вот впереди грезились неопределенность, опасность и беды…

И только довольно жесткое внушение Тая уберегло купленного конька от скорбной клички «Морось», которую было дал ему под гнетом расстроенных чувств Ли. Легкий подзатыльник — так только, волосы примял, да высказывание мужчины: «Что пора заканчивать из себя блаженного строить — парень-то большой! И должен бы понимать, что им очень повезло, когда в конюшнях провинциального города нашлась на продажу такая хорошая во всех отношениях лошадь!», помогли в поиске более-менее приличного имечка.

А конь был действительно хорош — невысокий, по сравнению с армейскими громадинами Вика и Тая, он тем не менее был легок на ногу и довольно красив. Правда, его редкий мышастый цвет и навел мысли расстроенного Ли на унылую кличку, но, именно этот же цвет и делал его таким интересным. А белесые пятна на крупе, которые в народе принято называть «яблоками», и темные грива да хвост, придавали ему еще большей привлекательности.

А хозяин уверил, что и норов у того очень даже покладистый и добродушный. Что конек, собственно, и демонстрировал им на протяжении всего торга. Спокойно разглядывал блестящими выпуклыми глазами новых людей, столпившихся возле него, и норовил, то и дело, ткнуться своими нежными черными ноздрями в ладонь Ли, ища ласки и внимания.

В общем — чудо, а не конь! А если, опять же, не забывать, что конюшня, в которой они его нашли не столичная, то прямо чудо — расчудесное! Так что, в результате раздумий, понуканий и подсказок со стороны друзей, Ли таки разродился приличной кличкой для него и назвал коня Туманом! Тоже, конечно, не ахти, но всем уже хотелось есть и спать, поэтому сошлись на ней.

А утром, когда они выезжали из маленькой чистенькой таверны кузена дядюшки Лайсо, и где Ли все таки простился с старой кобылкой, их пессимистический настрой поддержала и погода.

Как часто бывает весной, вчера еще жаркое, чуть ли не летнее солнышко вдруг решило взять передышку и спрятаться в глухих тяжелых дождевых облаках.

И пришлось им, замотавшись по самые глаза в плащи, пускаться в дорогу под холодным, колким, моросящим без устали дождем.

И так четыре дня! Они ехали, почти не переговариваясь меж собой. Молча соглашаясь со всеми распоряжениями Тая — куда заехать потрапезничать, где заночевать, во сколько вставать… лишь бы одежда успела просохнуть! Хорошо еще, что они опять скакали по Главному тракту, и им не грозило увязнуть по уши на каком-нибудь проселке.

И только когда они, уже на подъезде к столице, вышли поутру из придорожной таверны какого-то маленького городка, капризная весенняя погода решила-таки снова поприветствовать их своей солнечной улыбкой. И хандра, прочно прилипшая было к их компании, начала потихоньку отставать.

Принц, десять зим не бывший в столице, стал выказывать бурное оживление:

— Сейчас поднимемся на этот высокий холм, и ты увидишь, как он красив! — говорил Вик Лиону, обещая все рассказать о Золотом Эльмере.

Да — да, именно так и назывался главный город королевства, хотя в народе он чаще звался Королевскими Холмами из-за своего расположения, да еще, чтоб не путать с бывшей столицей — Старым Эльмером. Видно в головах простых жителей страны сложно укладывались одинаковые названия двух разных городов. А приложенные пояснения, Старый он там или Золотой, это, в их понимании, вообще, было делом — двадцать пятым.

— Старый Эльмер стоит в устье Лидеи, где та впадает в Заревое море. Его образовал Первый король на месте старого портового городка эльфов вскоре после Большой Битвы. Пока правил он, там было все спокойно. Но спустя тыщи полторы зим, когда сильная кровь Первого была разбавлена простой кровью жен его потомков, и наша Семья, собственно, как и все Семьи семи человеческих королевств, образовавшихся тогда же, утеряла обязательный Дар силы, столице в том месте стали постоянно угрожать, — взялся рассказывать Виктор историю родного королевства и его столицы. Ли слушал. А что? Интересно же узнать все из уст принца — это ж совсем не то, что отец когда-то заставлял по книжкам учить!

— Когда правящие Семьи утеряли обязательный Дар, а с ним и долгую жизнь магов, то и их отношение к жизни, соответственно, претерпело изменения — ушло бесспорное могущество, пришлось доказывать и себе самим, и всем окружающим право на трон, и стать жестокими, коварными и беспринципными. Началось время Смут — междоусобные конфликты, передел границ, внутрисемейные свары. А Старый Эльмер, хоть и на морской, но все же границе находится. Туда и Итамор, и Ларгар, и бывшее тогда еще королевством герцогство Мартиал свои флоты посылало. Это продолжалось зим пятьсот, пока в бойню не вмешались волшебницы Зачарованной Долины, жесткой рукой и сильнейшей магией восстановив статус-кво прямых потомков Первых королей. И не напомнили о долге и ответственности, и самим Семьям, и толпам аристократии, которые были, в большей или меньшей степени, в родстве с ними, чем и оправдывали свои претензии и амбиции, раздувая мятежи и баламутя народ. Не успело все закончиться, как пираты с Заларгарских островов, в народе более известных, как гряда Длинный Язык, почувствовали себя способными нападать на прибрежные города. После нескольких веков Смут, их силы увеличились во много раз. Сброд со всех воюющих королевств, да и многие простые, согнанные армиями с насиженных земель горожане и крестьяне, подались к «вольным людям» — пиратам да разбойникам. Сильных магов осталось немного, а таких, как Первые короли и их первые потомки, что эльфов победили, и вовсе не стало. И чтоб не держать их всех в одном месте, охраняя один единственный город от пиратских набегов, а доступная столица тех привлекала неимоверно, ее было решено перенести. Конечно, Старый Эльмер так и остался одним из важнейших торговых и военных портов королевства, но все основные богатства были вывезены. Военных стало гораздо больше, а знати, на которую в прибрежных землях устраивали засады, чтоб похитить, да выкуп потребовать, осталось значительно меньше. Все они, как пчелки за маткой, подались в новую столицу за королем. К нашему времени и пиратов значительно проредили — военные-то флоты без дела остались, вот на них охоты и стали устраивать. Сейчас редко какой корсар отважиться к самым берегам Эльмерии приближаться.

— Вик, ты не прав. Может к самим берегам они и подходят редко, но в море балуют — мама не горюй! Торговцы-то, что за море ходят, флотилией, меньше чем по десять галей, и не высовываются за прибрежную зону! Да и флот до сих пор без дела не сидит — постоянно кого-то вылавливают, да на Главной площади Старого Эльмера вешают, — влез в рассказ принца Корр.

— Ну, есть такое… но, мы ж не об этом сейчас, а о новой столице говорим. В общем, решили перенести столицу в то место, где Лидея с Лиденицей сходятся. А холмы, на которых сейчас город стоит, и тогда уже Королевскими звались — там большое охотничье угодье Семьи располагалось и городок, тоже еще эльфийских времен, стоял.

За время рассказа принца они успели подняться по пологому, но очень высокому холму, и вот тут увидели…

Прямо перед ними лежал Золотой Эльмер, или Королевские Холмы, это уж как кому больше нравится.

Город действительно располагался на разновысоких возвышенностях по левому берегу этой Великой реки — с той стороны, с которой они к нему подходили, и уже основательно утвердился на правом. Им хорошо было видно, как на западной окраине города Лидея принимала в себя Лиденицу, а мягкий более тонкий изгиб той уходил влево, за спины путников — туда, где они ее перешли еще четыре дня назад в Аргилле. А сама Лидея еще более широкая и царственная, после поглощения вод младшей сестры, стелилась вниз, по направлению к Заревому морю.

— Она такая широкая, что через нее мост без помощи магии и построить невозможно! — вещал принц, широким размахом руки указывая на реку: — Только вон тот, который составной на развилке, люди строили. Он так и называется — Людской, — показал он на мост, что первым фрагментом соединял левый берег Лиденицы с образовывавшей раздел рек косой, а потом, еще несколькими проскакав по заросшим вербой и ивами островам, последним соединением взлетал на правый берег Лидеи.

— А самый широкий из трех мостов строили королевские маги, когда сюда перенесли столицу и город начал разрастаться. А вон тот — средний, что расположен напротив Дворцового холма и кажется нереально воздушным, потому что весь резной от барельефов, еще эльфы. Ну и с названиями никто, соответственно, не заморачивался: Королевский да Эльфов мосты. Между ними, кстати, только Парадная Набережная и причалы для знати, а торговые вон там, внизу на развилке. Там и все биремы в зимнее время стоят. Сейчас-то ледоход на Лидее уже закончен и навигация на ней возобновлена полностью, — Ли, вслед за рукой Вика, обвел глазами широченную гладь реки.

Хотя вода и была неуживчиво бурной, мрачного темно-серого цвета, а потому даже на вид пугающе холодной, но на ней вполне бойко уже суетились суда. В большинстве своем они шли под сложенными парусами и маневрировали с помощью весел, пристраиваясь к причалам, но несколько из них проходили мимо, гордо выпячивая разноцветные раздутые полотнища на самой середине реки.

— На двух самых высоких холмах расположены Королевский дворец и Главные храмы. В центре, самый высокий Светлому, слева же от него Странницам, а правее Темному. Там же обители при каждом и Рыцарские Ордена. А вон Ратуша, и рядом большое пространство меж трех холмов, поближе к реке — это Главная рыночная площадь. А во-он! Под стенами королевской резиденции, плац и казармы. С другой стороны, меж соседними холми — Большая арена, на которой турниры и представления актеров проходят, — Виктор водил рукой, показывая Ли главные достопримечательности столицы.

Город действительно был огромен и очень красив, особенно в такой солнечный и ясный весенний день. Большинство домов, малый круг охранных стен, большой — вокруг большей части левобережного города, высоченные квадратные башни, да и сам Королевский дворец были сложены из знаменитого охряно-красного кирпича. Только храмы Светлого и Странниц выделялись своей белизной — то тут, то там, по всему городу, да еще башня Темного чернела на одном из холмов.

И становилось понятным, почему именно Золотой Эльмер — все пирамидальные крыши храмов, дворцового комплекса, ратуши, охранных башен и еще каких-то не обозначенных Виком строений были покрыты золотом, и сияли на солнце, аж до рези в глазах.

А еще, сквозь красное и золотое пробивалась молодая зелень, делая яркий и сияющий город еще красивее.

— Так, пора двигать! А то мы и до вечера во дворец не доберемся. Это отсюда кажется, что недалеко, а как в город въедем и начнем с горки на горку скакать, то и дорога сразу станет в пять раз длиннее, — пробурчал Тай, в отличие от Ли видевший Эльмер уж полсотни раз с этого ракурса и в данный момент совершенно не впечатленный его красотами.

В столицу они въезжали через Северные ворота.

Сначала, правда, ехали долго по предместью, хорошо разросшегося за охранные стены. В отличие от предместий провинциальных городков, похожих более на сельские улицы, здесь все было, как и положено большому городу: и чистые мостовые, и кирпичные дома, крытые черепицей, да не менее двух этажей в высоту. И небольшие площади с фонтанами питьевой воды и торговыми палатками. И ни каких тебе огородов, свиней на улицах и стариков по лавочкам.

Если б сам Ли не знал, что они ворот еще не проезжали, то бы точно подумал, что они уже внутри!

Северный въезд они миновали без каких-либо проблем — Тай предъявил висевший у него на шее медальон стражникам и их пропустили даже без расспросов. Вик все еще не высовывался и, стараясь не привлекать к себе внимание, тщательно прикрыл тату волосами и надвинутой пониже шляпой. Лион уже не удивлялся подобному поведению принца — привык за многодневную дорогу. А только они тронулись дальше, как он и вовсе забыл об этом.

И не мудрено — столько интересного его окружало! Раньше, когда Ли вынужден был бродяжничать, то всякие городские интересности его не волновали — главное было совсем уж голодным не остаться. А по сторонам тогда приходилось совершенно по другим поводам поглядывать. Надо было где-то подсуетиться и помочь за мелкую монетку, пока не разглядели, какой он доходяга. А иногда и приворовать, стараясь при этом не попасться на глаза не только обираемому, но и местному ворью. А где-то и просто спопрошайничать удавалось, опять же, держась подальше от внимания нищенствующих хозяев этого места.

А теперь, сытый и довольный, с надежными друзьями рядом, да с высоты собственного коня, что ж не поглазеть на окрестности?

Сначала они ехали районом мелких ремесленников. По какой бы улице они не продвигались, сразу становилось ясно, чем местный люд на жизнь зарабатывает. То в открытые ворота проглядывали гончарные круги со склонившимися над ними мужичками, с лихо работающими ногами, раскручивающими ось. То из-за забора валил пар и дым, и слышались удары молота, давая понять, что там кузница. То вонь и разноцветные ручейки, сбегающие из-под ворот в уличный сток, однозначно указывали на кожевенную мастерскую.

Потом пошли торговые улицы. И так интересно было заглядывать, проплывая мимо на высокой спине коня, в специально незанавешенные большие окна! В одном широко открытом, чтоб поймать больше дневного света, виднелись скошенные столы, за которыми, шустро водя перьями, переписчики делали копии — это книжная лавка. В следующем застекленном проеме уже красовались разнообразные шляпы, одетые на подставки с круглыми болванками, и их яркие перья и ленты дружно всколыхивались, если в дверь магазинчика кто-то входил. В другом окне за стеклом разными цветами отсвечивали горки сладостей и ломтиков засахаренных фруктов — кондитерская, не иначе! Такие заведеньица Ли брал на особую заметку.

Периодически они проезжали небольшие площади, на которых с восточной стороны возвышался Храм Светлого или одной из Странниц, а посередине плескался фонтан. Площади эти окружали, преимущественно, продуктовые лавки, трактиры и кабачки, а за одним из угловых домов, как правило, стыдливо пристраивался красный фонарь, по этому времени суток пока незажжённый.

Деревенские торговцы зеленью и овощами, молочными продуктами, свежим мясом и рыбой, по раннему утру заполнявшие такие вот места своими телегами и повозками, теперь, по полуденному часу, все уже почти разъехались. А если кто и задержался, то, это какой-нибудь неудачник, сдающий за бесценок не проданный товар хозяевам местных трактиров и лавок, у которых, как известно всем, имелись ледники в глубоких подвалах под холмом.

Только цветочницы со своими корзинами оставались на месте или собирались в путь в более богатые кварталы — их товар пользовался спросом, вплоть до самого вечера.

Весь город действительно был на горах и прекрасно смотрелся издали. Но, как и сказал Тай, передвигаться по нему было довольно утомительно.

То там, то здесь, между домами на широкую мостовую выскакивали узкие, похожие на ущелья улочки, пролегающие сплошь из одних ступеней. Если заглянуть вглубь такого проулка, то было видно, как он убегает, круто беря вверх или вниз, куда-то за задние дворы.

Перемещаться по ним, конечно быстрее, но проехать на коне или тем более на повозке, там было невозможно. А для присмотра за порядком, в таких вот труднодоступных местах, для городской стражи специально в горном Ардине покупались низенькие, но способные как горные козлы скакать по уступам, крепенькие лошадки.

Ну а всем остальным, кто не желал ходить пешком, приходилось двигаться по проезжим улицам, которые плавными пологими изгибами, часто чуть не в объезд по спирали, забирались и спускались с каждого из полутора десятков холмов, на которых возлежал город.

Из-за длинной бестолковой дороги нервничали все. И Виктор, который не был десять зим дома и теперь, в непосредственной близости от него, просто горел желанием поскорее доехать до дворца. И Корр с Таем, которым просто надоело шарахаться по дорогам и хотелось добраться, наконец-то, не важно куда, лишь бы до места. Вот только Ли не страдал, от этого, вверх-вниз, пути — после ремесленных и торговых районов, потянулись кварталы богатых особняков.

И здесь тоже было, на что посмотреть — узкие фасады больших четырех — пятиэтажных домов вставали в единую линию и были изукрашены резным кирпичом.

Видя, что Ли очень заинтересовался, Виктор, чтоб отвлечь себя, стал давать пояснения к увиденному:

— Это уже своеобразный вид искусства, свойственный только этой отдельной области королевства. Есть свои известные мастера и веяния моды, — говорил он, показывая рукой на очередной шедевр кирпичного творчества.

— Когда обкладка дома подходит к концу, то тогда приходит время мастера фасадов. Из того же кирпича он выкладывает намеченный рисунок, потом обтачивает формы, доводя их до совершенства, обмазывает глиной и обжигает, затем наносит специальную глазурь и опять обжигает. А потом расписывает и еще раз проходится огнем. У них у каждого свой секрет глазури и красок, их обжиговые лампы не каждый кузнец сделает, а секреты мастерства передаются только по наследству. Смотри, если вглядываться внимательно, то руку каждого мастера можно отследить — один работает лучше с фигурами животных, другой людей, а третьему, в большей мере, растения удаются. Вон и вооон… — Вик указал на фасады двух домов расположенных по разные стороны улицы: — Это работа одного мастера. Видишь, как хороши его женские образы, а окружающая их фауна — не очень.

Действительно, фигуры танцующих дриад, по сторонам от крыльца первого особняка, и русалки, между окнами второго, были просто как живые, а вот олень и сиреневый куст у одних и всякая морская живность у других смотрелись какими-то грубоватыми, топорными, без движения, что ли…

Зато другой дом выглядел, как ворота в чудный сад — весь в цветущих фруктовых деревьях и весенних распускающихся растениях! И каждый лист на ветке, каждый лепесток на стебле, казалось, сейчас колыхнется на ветерке. А вот птички, посаженные мастером на деревца, выглядели обычными глиняными свистульками.

— Это район богатых купцов, чиновников и нетитулованной знати, — пояснял дальше Вик, — а сейчас, на самом подъезде к дворцу, поедем по улицам с городскими особняками Первых господ. У тех столько земли, что они могут себе позволить не только дом, но и сад — так что с дороги порой кроме крыш за заборами ничего и не видно. Зато, какими заборами! Эти себе могут позволить не одного мастера!

И действительно, когда потянулись с обеих сторон улицы высокие кирпичные заграждения, делая ее похожей на единый коридор, барельефные картины стали просто изумительными. И к тому же, в череде изображенных сценок, стали проглядываться и сюжетные линии.

Вот, к примеру — это были дриады и фавны: на первом барельефе вся эта лесная компания музицировала, на втором танцевала, на третьем играла в догонялки, а на четвертом… ну, он был, мягко говоря, немного непристоен.

Ли покраснев, перенес свое внимание на другие детали — на белочек там, зайчиков… благо, у хозяина этого дома денег хватило на разных мастеров, и все без исключения фрагменты были выполнены отлично.

И так каждые полсотни саженей — новый рассказ в сценках.

Пресыщенный впечатлениями, стал от поездки уставать и Ли, но благо этот квартал был последним — дальше по улице уже виднелись ворота малой крепости, окружающей дворцовую территорию.

Когда друзья въехали на подвесной мост, стали происходить странные вещи и, не ожидающий никаких резких перемен, Ли, поначалу просто растерялся и оробел.

Первое, что ввело его в смущение — это Вик, который в этот раз не стал прятать свое лицо, а наоборот, сняв шляпу и откинув волосы, ступил вперед. А когда стражники, только взглянув на него, рухнули на одно колено в слаженном приветствии, он уж просто оторопел.

Как-то не особенно осознавал Ли до этого момента, кем был на самом деле его друг Виктор. Ну, принц и принц… и че… в пути-то разное бывало — и от Тая выхватывал «доброе» слово, и на посылках у старших бывал, как тогда в Середних Глинках после побоища в лесу, и с ним, беспризорным бродяжкой, на равных водился — а тут такое!

А уж когда старшие друзья, почтительно склонив головы, остались позади, да так и последовали дальше за принцем на некотором отдалении — тут уж Ли и дар речи потерял!

Но… он хоть и бродяжка, но не дурак какой-то! И, когда обуявшая его оторопь слегка попустила, а отвисшая челюсть и выпученные глаза вернулись на положенные им места, Лион пристроился позади всех и стал присматриваться к манерам старших друзей, старательно копируя их. При этом также старательно не замечая неодобрительного внимания стражников, исподтишка таращившихся на его неподобающее поведение.

Так и следовали дальше — впереди Вик, по бокам у него четверо стражей, на два корпуса лошади за ними Тай с Вороном, и в самом хвосте процессии он — Ли.

Следовали степенно, без лишней суетливости — через двор с явно военными постройками, через небольшую площадь и по аллее сквозь парк, вверх к самому дворцу. Парень, конечно, и здесь с интересом поглядывал по сторонам. Но резкий бриз, то и дело срывающийся порывами с холодной реки, сделал их медленное продвижение по территории дворца менее приятным, чем оно могло бы быть, заставлял уже и его мечтать о завершении путешествия.

В итоге же, их путь уперся в высокую лестницу, от которой в обе стороны расходились колоннады галерей. Небольшой двор, зажатый трехэтажными крыльями здания, был практически закрыт от ветра, что несказанно порадовало юного эльфа, кончики острых ушей которого, высовываясь из чистых, но укороченных волос, давно занемели от холода. Мощеная разноцветной плиткой подъездная дорожка была обсажена подстриженными вечнозелеными кустами и окружена клумбами, где разноцветные виолы лихо подмигивали глазками-лепестками со свежевскопанной земли, а маргаритки даже не распустили своих бутонов.

Взбираясь по холму вверх, уступами уходила основная громада дворца, и из небольшого дворика казалось, что она закрывает все небо. Сколько было входов в него, Лион, конечно же, не знал, но даже его весьма ограниченных познаний в дворцовой архитектуре хватило на то, чтобы понять, что, то скромное место, к которому они подъехали, не могло быть парадным входом. Но, тем не менее, не успели они остановиться и спрыгнуть с коней, как к ним с разных сторон побежали слуги и конюхи, подхватывая под уздцы лошадей и снимая с седел дорожные сумки.

Передавая уздечку своего скакуна в руки подошедшему конюху, Ли краем глаза увидел, как из боковой двери на галерею стремительно вышли несколько человек и быстрым шагом направились к лестнице. Тут же вся толпа, что заполняла небольшой двор, и слуги с конюхами, и солдаты, сопровождающие их компанию от ворот, и Корр с Таем, и… даже Вик, в одном едином порыве опустились на колено и склонили головы.

Осознав это, Лион тоже поспешил бухнуться вниз и уткнуться взглядом в землю.

Но, такое сильное, даже скажем, всепоглощающее чувство, как любопытство, не позволило ему находиться в таком положении долго. А вы бы смогли? Если б перед вами вдруг впервые нарисовался, ни кто, ни будь, а беря во внимание реакцию Вика на приближающихся людей, толи Наследник, толи сам король!

Так что, не в силах превозмочь искушения, Ли, продув дырочку в съехавших на лицо волосах, стал подглядывать за происходящим.

Мужчина, быстро сбегающий первым по высоким ступеням, был довольно молод, а значит, все-таки не король, а старший брат Вика — наследный принц Ричард.

Он явно был немного пониже младшего брата, но тело его выглядело хорошо тренированным, и продвигался мужчина вперед пружинистой уверенной походкой, быстро сокращая расстояние до их коленопреклоненной группы.

Внешность старшего принца тоже разительно отличалась от внешности младшего. Его довольно короткие русые волосы, чуть прикрывающие крупной волной уши, золотились на весеннем солнышке, а небольшая бородка клинышком, как часто бывает у таких людей, отливала уже настоящей рыжиной. Лицо же… их Виктора запросто можно было-бы назвать красавчиком, если б не свисающие темные пряди, постоянно укрывающие тату, а заодно и половину его физиономии. А вот при взгляде на наследника создавалось несколько иное впечатление и, несмотря на явное семейное сходство, его скорее можно было посчитать просто симпатичным. Более мягкие черты, более выраженная утонченность и, конечно же, открытая на всеобщее обозрение родовая татуировка, ярко выделяющаяся на правой скуле и отвлекающая внимание от всего лица в целом. Глаза старшего принца парень с такого расстояния рассмотреть не смог, но они точно были не ярко синими.

Сопровождали же того, двигаясь чуть позади… два оборотня! Тот, что шел по правую руку от наследника, выглядел просто громадным! Хотя ростом, может, и не выше Тая, но в плечах и груди значительно шире. Он настороженно и внимательно следил изподлобья за всем вокруг. Правда в том, как он двигался, сквозила какая-то неповоротливость… возможно из-за немного косолапой походки?

Второй был не так высок и здоров, скорее сухопар и жилист, но более пластичен в движениях. Взгляд его желтых глаз, которым он окидывал окружающую обстановку, жестко въедался во все, что попадалось ему по ходу продвижения.

Тем временем Наследник подошел к Вику, наклонился и поднял брата с колен, а потом, обнимая, принялся что-то тихо и быстро ему говорить.

После нескольких произнесенных фраз старший принц развернулся и так же стремительно, как и пришел, направился обратно к лестнице. Вик, как будто напрочь забыв о существовании друзей, также быстро последовал за ним. Чужие оборотни двинулись следом.

Стоило им скрыться в дверях, как во дворике все отмерли и засуетились. Слуги похватали их сумки и поклажу с пятой лошадки, и тоже скоренько занырнули в ближайшие двери. Конюхи, так же споро, увели прочь со двора лошадей, а стражники, коротко поклонившись, запрыгнули в седла и ускакали по направлению к воротам. И буквально через пару минут, как Вик и Наследник с охраной скрылись в дверях, Ли и его старшие друзья остались одни в пустом дворике.

— Ну что, двинули и мы? — вроде как спросил Тай и, не дожидаясь ответа на явно риторический вопрос, направился к лестнице на галерею. Корр, а за ним и Ли, потянулись следом.

Оборотни видно неплохо ориентировались во дворце. Они, быстро и не раздумывая, и даже не спрашивая дорогу у попадавшихся на их пути людей, уверенно продвигались по бесконечным переходам, коридорам и лестницам. Ли едва успевал за ними. Разглядывать пролетающие мимо интерьеры было некогда.

Единственное, что удосужился пояснить Тай, что свой путь они начинают из Посольского Двора. А когда на их пути перестали попадаться служки со свитками в руках и в одинаковых черных мантиях с белыми воротниками, то Ли уже сам дотумкал, что они его миновали.

Потом была, кажется, внутренняя лестница, приведшая их на еще одну открытую галерею, где они не встретили ни единого человека, следом пустой обширный зал… затем опять коридоры, повороты, лестницы…

Когда уже Ли окончательно потерял ориентир, куда и в каком направлении они движутся, не успевая заглядывать даже в редкие окна, друзья оказались перед дверью запертой на магический ключ. И, даже без подсказок Тая стало понятно, что они, наконец-то, близки к жилым помещениям дворца.

Тай снял с шеи все тот же медальон и приложил его к двери. А когда она распахнулась, друзья вошли во внутренний сад с цветущими деревьями и уже включенным фонтаном. А проскочив его насквозь, оказались в большой застекленной галерее, увешенной громадными в полный рост портретами разных господ.

«— Кажется, это все короли и королевы!», — пораженно подумал Лион, приостанавливаясь возле особо красочного полотна, где была изображена милая темноволосая дама в окружении трех детей и нескольких собак разной породы. Разглядеть получше и прочитать табличку под полотном ему не дали:

— Ли, не цепляйся тут! Потом посмотришь! — крикнул ему Корр, уже выходя в противоположную дверь. И пришлось тому нестись сломя голову, чтоб нагнать друзей.

Хотя и приглядываться было некогда, и много интересного для Ли так и осталось не рассмотренным, но даже так он приметил, что после дверки с магическим замком, окружающие их помещения значительно изменились.

Обложенные дорогим мрамором, но в принципе безликие стены Посольского двора, оштукатуренные и беленые поверхности по бесконечным лестницам и переходам, теперь сменились на интерьеры, одетые в более изысканные и роскошные материалы. В зависимости от предназначения, помещения, через которые они проходили, были или расписаны фресками, или увешаны гобеленами, или покрыты тонкой резьбой по камню в староэльфийском стиле, а длинные переходы были сплошь забраны в деревянные панели. А на каждом повороте коридора, на каждом пролете лестницы, стояли полностью вооруженные воины, провожающие их настороженными взглядами. И в нескольких местах, чтоб пройти, Таю приходилось предъявлять свой медальон.

Наконец они вышли в хорошо освещенный зал с расписными стенами и золоченой лепниной под куполообразным потолком. Большое квадратное помещение в разные стороны вытягивалось в длинные коридоры. А еще, охраны здесь было в три раза больше на одну квадратную сажень, чем по всему пути их следования!

Слегка притормозив свой галоп, которым он пронесся через весь дворец, Тай посчитал нужным именно здесь сделать кое-какие пояснения для Ли:

— Значит так! К той части залы ты никогда и близко не подходишь — там покои его величества и наследного принца. Эта часть для тебя доступна, но не перепутай — слева комнаты его высочества Ройджена, а справа его высочества Виктора — где мы и будем жить, — услышав в ответ согласное «Угу», Тай собрался было развернуться и направиться в им же самим указанном направлении. Но его аж передернуло, когда Ли, не удовлетворившись одним согласием, следом задал и вопрос:

— А мы че, с Виком и здесь в одной комнате жить будем, как в трактире?! — слова, сказанные звонким мальчишеским голосом, ударились о штукатурку ближайшей стены и улетели под потолок, который колоколом разнес их по всей зале, сделав достоянием общественности. Ну и как следствие, солдаты и слуги, в силу служебных обязанностей находящиеся в комнате, услышав их, негодующе скосили глаза на глупого эльфенка и сопровождающих его оборотней.

Корр с Таем ошалело переглянулись, а когда их слегка попустило от эльфяткиной выходки, Ворон сказал Таю:

— Так, сейчас обустроимся, и надо будет этому дикарю хоть какие-то основы местного политеса вдолбить, а то мы с ним еще наплачемся!

Тот, кивнув соглашаясь, зашипел уже на Ли:

— А ты будешь сидеть в покоях безвылазно, пока я не разрешу тебе выйти! Если ослушаешься в этот раз, то я самолично возьму в руки лозину и тебя выпорю! Ясно?! И запомни перво-наперво, здесь — в стенах этого дворца, никакого Вика нет, а есть только его высочество Виктор! — и грозно посмотрел на прижухшего от страха парня, и даже вроде как клыки показал. Таким его Ли еще никогда не видел!

ГЛАВА 2

А в это время сам Вик находился в спальне больного отца и никаким «высочеством» себя не ощущал.

Ему вообще, в данный момент, хотелось стать маленьким мальчиком, зим трех… сползти с этого дурацкого кресла, на котором он сидел, и прямо так — на четвереньках, подобраться к кровати. А забравшись на нее, привалиться спиной к отцу и почувствовав тепло родного человека, забыться в уюте и защищенности его объятий.

Но, конечно же, он не мог себе этого позволить, как бы горько и тоскливо ему сейчас не было.

«— Как так случилось?!» — в каком-то полубредовом состоянии пытался осознать страшную действительность Вик.

Всего-то год назад, когда он видел отца в последний раз, тот был уверенным в себе и своих силах крепким, цветущим мужчиной. Да, не молодым уже, но ведь и не старым, а самое главное — совершенно здоровым! Отчаяние с новой силой захлестнуло Виктора, поднимая у него внутри злобу на неумолимые обстоятельства и наворачивая на глаза слезы.

— Принц, ты задержался в пути, мы ждали тебя еще вчера утром. А ты даже с закатом не объявился. Батюшка твой очень слаб и я дал ему сонного зелья. Так что сейчас он с тобой поговорить не сможет — придется все отложить до вечера, когда он проснется.

«— А-а, это ж Владиус! Он уже был здесь, в спальне, когда я вошел…», — стал приходить в себя от первого потрясения Вик, выдернутый из своих горестных мыслей тихими словами Архимага.

Но, несмотря на упомянутое зелье, отец вдруг пошевелился и приоткрыл глаза:

— Мальчик мой… ты приехал… — прошелестели едва слышимые слова, а между покрасневшими веками блеснули слезы.

Вик не выдержал — плюнул на все условности и рванул с кресла. Уже в следующее мгновение он оказался возле кровати, опустился на колени и взял руку отца в свои.

— Я здесь отец, — ответил он, при этом стараясь не всхлипнуть, как ребенок.

— Я так ждал тебя… — едва слышно произнес тот и видимо сразу после этих слов все-таки провалился в сон — глаза его закрылись, а рот, наоборот, расслабленно приоткрылся, и послышалось хрипловатое замедленное дыхание.

Сзади подошел маг и потянул Вика за локоть:

— Пойдем в другую комнату, поговорим, — и направился к двери.

Принц заставил себя выпустить руку отца. Она, рука эта, которая была не крепкая и сильная, как он помнил, а хрупкая и слабая, безвольно выскользнула из ладоней сына, заставив того еще раз содрогнуться от осознания ужасной перемены, произошедшей с родным человеком.

Двигаясь вслед за Владиусом, Вик старался выдернуть себя из тумана дурного сна, которым ему стало казаться все происходящее с той минуты, как брат произнес первые слова о болезни отца. Для разговора с Архимагом нужна была ясная голова, а не тот горшок с холодным киселем, который сейчас он ощущал на своих плечах вместо нее.

Маг, видимо чувствуя состояние принца, первым делом, когда они вошли в соседнюю комнату, заставил выпить его бокал вина с добавленным туда каким-то порошком. И хотя осевшее густым осадком зелье испортило благородный вкус, но дело свое сделало. Только успев сглотнуть мерзкую гущу, Вик почувствовал, как мысли его перестают жаться по углам в холодеющей оторопи, а начинают двигаться гладко и спокойно.

И тут же мозаика сложилась…

Осколки воспоминаний, фрагменты того, что он увидел по прибытии, кое-какие собственные, неясные до этого мгновения, ощущения, сложились в целостную картину происходящего:

— Это не болезнь, обычная человеческая, да? Это опять магия того чернокнижника, что убил маму? — спросил Вик Архимага.

— Да… — сокрушенно ответил тот.

— Почему ты не уберег его?! — все чувства Виктора, обуревавшие его в эту минуту: горе и страх, отчаяние и паника, были готовы вылиться в злость на Архимага и возложить всю вину за случившееся на него.

— Да-а! В этот раз я не смог! — воскликнул тот, и принц почувствовал, что боль терзает его не в меньшей, а может даже и в гораздо большей степени, чем самого Вика, множась на чувство вины и невозможность изменить прошлое.

Это неподдельное горе, прозвучавшее в голосе Владиуса, немного охладило злобу Вика, разгоревшуюся внутри, и заставило его более трезво смотреть на вещи.

А как иначе мог относиться к своей роковой ошибке Архимаг королевства? Кроме того, что он был главным защитником интересов Правящей Семьи, он и сам был членом ее по своему рождению.

Вскоре, после воцарения Первых человеческих королей на землях эльфов, в Семьях перестали рождаться дети, поголовно наделенные магией. И тогда было решено учредить должность Архимага, в обязанности которого входило оберегать и Семью, и королевство от потрясений. И естественно, что новая сложившаяся традиция предписывала назначать на нее волшебника с королевской кровью — из тех детей, что все-таки были одарены магией.

Может быть, только благодаря Верховным Магам, во времена Смут и смогли выжить прямые потомки Первых королей…

Но, с утратой поголовного владения магией членами королевских Семей, случилась и другая напасть — видимо, как плата за редкий теперь Дар, у волшебников не могло быть детей. И, соответственно, маг не мог быть продолжателем Семьи и наследовать трон.

Правда, когда-то в Ардине был принц, наделенный магическими способностями, который, вопреки уже тогда сложившимся традициям, пожелал править сам после смерти отца. Дело, кстати, было сразу после окончания вековых Больших Смут. Но, ни к чему хорошему это не привело, хотя он и говорил, что взваливает это бремя на себя во благо королевства и Семьи.

Маги, как известно, живут долго и только сила Дара способна ограничить его жизненный путь. Тому принцу, или уж лучше называть его королем Ардина, доступная ему сила магии позволила продлить свой век зим на четыреста. Его родные братья давно скончались и их дети тоже, и внуки, и правнуки… так что к концу жизни короля его окружали только очень дальние родственники, среди которых найти потомка прямой линии Семьи, было очень сложно.

В последние годы своего правления король — маг старел прямо на глазах — здоровье его таяло с ускоренностью пропорциональной прожитым годам, некогда ясный ум мутился, а Дар слабел с каждым днем.

А между тем, во дворец стали заявляться все чаще и чаще претенденты на звание его Наследника. И каждый, при этом, имел свиток с Древом Семьи и ворох старых пергаментов, которые давали право на эти претензии.

А с того дня, как король-маг умер, своей уж смертью или нет — неизвестно, королевство опять встало на путь смуты.

Было понятно, что претенденты и их семьи начали готовиться к этому моменту заранее. Чтобы достичь желаемого в ход шло все — и золото, и угрозы, и шантаж. И в результате этих инсинуаций документы, летописи и метрики, которые были подняты Советом для того, чтобы все-таки выявить прямого наследника, оказались противоречивы, многие явно фальсифицированы, а некоторые частично или полностью утрачены.

Когда Совет не смог указать с определенной достоверностью на кого-то из претендентов, в ход пошли более жесткие аргументы — войска, которые, как оказалось, к этому моменту имелись у каждого именующего себя Наследником.

И опять королевство стало погружаться в междоусобные войны.

Благо, в тот раз, волшебницы Зачарованной Долины вмешались сразу же, не дав разгореться огню смуты в полную силу. Среди претендентов был указан прямой наследник, а остальные приведены к присяге.

Тот урок был выучен всеми Первыми Семьями, прямыми потомками Дола, и древняя традиция в каждом из семи человеческий королевств была закреплена Законом, запрещающим восхождение магов на престол.

Но традиции в назначение на должность Архимага остались прежние.

В каком поколении они с Владиусом были родственниками Вик не помнил, но знал, что как Архимаг, тот был при Первой семье Эльмера, уже зим триста.

— Ты сказал, что в этот раз не смог. А что, покушений было много? — пораженно спросил принц мага, понимая, что вероятно, он был не прав, обвиняя того в халатности.

— Да. С того года, как умерла королева — угроза стала практически постоянной. Я думаю, что ты помнишь, столь скорбный факт, что твою матушку он убил через цветок? — стал рассказывать Вику Владиус то, чего тот, живя в дальнем замке, не знал.

— Обычная роза — одна из целого букета, стоящего в вазе. Никто и не подозревал, в тот раз, что ее аромат, отравленный черной магией, смертелен. Не прошло и года, как скончалась ваша мать, и король отправил тебя от греха подальше в Ястребиный Утес, Ройджена в Академию, а Ричарда, за невозможностью полностью удалить Наследника от Двора, окружил магами и оборотнями, и случилось следующее покушение. Если не ошибаюсь, это была книга, опять одна из многих стоящих на полках в рабочем кабинете короля. Потом были перчатки, как бы невзначай забытые на комоде, чернила в чернильнице, чужая пуговица, закатившаяся под кровать. Я всего и не упомню… главное, что все это были вещи, которые не бросались своей приметностью в глаза и вполне могли находиться на тех местах, на которых их находили. Урс, он, как ты помнишь, раньше состоял при твоем отце, чуял их сразу, даже поперед меня. Но в последний, оказавшийся роковым раз, ни он, ни я не смогли ощутить черную магию в том предмете, который был ее носителем. Потому что это была свеча, и испускать заложенное в нее заклятие начинала, только когда ее поджигали. А стояла она, что самое ужасное, в подсвечнике в спальне короля…

— А отец любит спать при свете свечи… — закончил этот скорбный рассказ Вик уже сам.

— Да. И опять, как и в первый раз, я не могу ничего предпринять. Несмотря на то, что каждый раз я настойчиво изучал найденный магический предмет — ничего определенного выявить так и не смог, к своему стыду признавая, что эта магия для меня недоступна.

— Она что, так уж сложна? — пораженно спросил принц, ведь всем было известно, что их Владиус далеко не на пустом месте считается сильнейшим магом королевства. И что же тогда получается?

— Там слишком много всего намешано — магия крови, некромантия, большое количество использованных ингредиентов и все это связано меж собой неким узором неизвестного плетения. Но главное, вся эта мешанина привязана к явно эльфийской основе. И, предупреждая твой вопрос, скажу, что, ни посторонних людей, ни признаков какого-то тайного проникновения в семейные покои, мы так ни разу и не обнаружили, — сокрушенно развел руками Архимаг, заканчивая свой рассказ.

Вик пригляделся к нему. Там, в спальне отца, задвинутые наглухо шторы и собственная горестная отрешенность не позволили ему хорошо рассмотреть старшего родственника. И вот теперь, глядя на него, сидящего в кресле с утомленно откинутой головой, под ясным дневным светом, Вик мог видеть изменения произошедшие и с Владиусом.

Он, который не казался намного моложе отца только благодаря окладистой бороде и полной спокойного достоинства манере поведения, теперь действительно выглядел на людские зим шестьдесят. Меж бровями и в углах глаз залегли морщины, в недавно еще гладких темных волосах и бороде, появились седые пряди. А провалившиеся глаза, с красными воспаленными веками, говорили о том, что если больного короля маг и поил сонным зельем, то сам он уже давно не спал.

— Тебе нужен отдых, — сказал с сочувствием принц.

— Ничего, я выдержу. Сейчас нельзя расслабляться. В предстоящие дни нужно столько всего еще сделать! — и произнося эти слова, утомленно вздохнул.

— Ск… сколько осталось… батюшке? — не сразу смог проговорить свой вопрос Виктор.

— Не более десятницы…

Как прошли эти десять дней? Да плохо, конечно!

Засыпать Вик боялся, думая о том, что уготовано им на завтра. Просыпался и того хуже — уже в страхе, а не наступил ли тот самый страшный день.

В результате спал он не более двух часов — с трудом уснув, и вскакивал от первого крика петуха, как если бы, не еле слышное ку-ка-ре-ку доносилось с далекого птичьего двора, а ведро холодной воды выливали ему на голову.

Малый сон усугублял метание сумбурных мыслей, в которых боролись меж собой неверие в происходящее и осознание тяжелых фактов реальности.

В результате тот ледяной и тягучий кисель, образовавшийся его голове в первые мгновения после сообщения Рича о смертельной болезни отца, так и колыхался там, держа Вика в каком-то туманном нереальном мире, меняя местами сон с явью. Он ходил и делал все как обычно, разговаривал и что-то отвечал, и, вроде, даже ел, когда ему подносили, но звуки были глухими, разговоры невнятными, а смысл происходящего вокруг — ускользающим. Зато в коротких снах все было ярким, четким и реальным: и смеющаяся мать, и старающийся казаться серьезным отец, и он сам, Вик, скачущий на первом своем пони по кругу двора — им на радость.

Несколько раз, за эти десять дней, Вик, было, порывался попросить у Владиуса того прочищающего мозги зелья, но… как-то ни разу до мага он так и не дошел. Мерзкое малодушие нашептывало ему, что на трезвую голову все станет только больнее.

Очень сбивало с толку и то, что утрами и вечерами, после дневного отдыха, он часто находил отца в его кабинете полностью одетым и вполне бодрым. Тот, как и помнил его Вик в прошедшие годы, сидел за столом, разбирая бумаги и давая указания секретарям.

Виктору вначале всегда приходила мысль о приснившемся кошмаре, случившемся с ним на переполненный после трапезы желудок. Но, когда последний служка удалялся, то сразу же ужасная реальность давала о себе знать — король, как только они остались одни, устало откидывался в кресле, щеки его начинали пылать лихорадочным румянцем, а на лбу выступала испарина.

Тогда, видя, что сын смотрит на него пораженно, король горько усмехался:

— Мальчик мой, как ты думаешь, смогли мы с Владиусом обмануть служек?

— Смогли, вы даже меня обманули… — расстроено погружаясь снова в «холодный кисель», из которого он едва выныривал, отвечал ему Вик.

— Все знают, что королю нездоровится. Но, приболел — это, знаешь ли, не присмерти… а знать истинное положение вещей подданным пока не следует, — и отец опять усмехался, ставшей привычной для него за последние дни, горькой улыбкой.

Вика прямо корежило от нее, и ему начинало казаться, что и он чувствует жар, боль и ломоту во всех членах, которые мучили отца.

Все разговоры, которые велись в его присутствии, вызывали у младшего принца неприятие и раздражение. А разговоров, спеша уладить все дела, больной король вел много со всеми своими сыновьями.

С Ричем, Наследником, отец все больше говорил о государственных делах, в которых Вик, живя последние годы в отдалении от дворца, был совершенно несведущ. Но, когда разговоры начинали крутиться вокруг предстоящей свадьбы брата — тут он как просыпался:

— Какая свадьба?! Отец, ну кто из нас сможет веселиться сейчас?!! — встревал он. А ему объясняли что-то про Договоры, наследников и долг перед королевством.

Впрочем, хотя его как маленького мальчика и не выпроваживали после подобных взбрыков, но и в расчет его возмущения не брали. Даже Ричард, выглядевший удрученным при подобных разговорах, королю не перечил.

А вот когда отец вел беседы с Роем, вторым старшим братом, который теперь был облечен саном и, к тому же, совсем недавно назначен Верховным Святителем Храма Светлого, тут уж младший принц совсем выпадал из темы. Слушая наставления отца, он недоумевал:

«— Да какая разница в кого верует народ больше — в Светлого или Темного — это ж все равно один и тот же Создатель?!» — и возмущался про себя, что больной отец тратит свое время на такие никому не нужные разговоры.

С ним самим, с Виком, отец на серьезные темы не заговаривал, а все больше вспоминал мать, старые времена и детство младшего сына.

Только однажды он завел разговор о Даре, которым был наделен Вик от рождения. А что о нем говорить? Был он, и нет его — запихнули куда подальше, прикрыв запретом. Сам Вик и не помнил ничего из того, что было с ним в пять зим, когда Дар тот проснулся.

Но отец напомнил ему, что так просто держать магическую силу «на привязи» чревато большими проблемами — вон и сны плохие сыну снятся, превращая ночи в кошмары, и перепады настроения случаются, которые дополнительной сдерживающей магии требуют, и болезни нежданные, которые могут обрушиться на него.

А потом, вдруг, предложил снять запрет — вроде, раз свадьба Рича назначена и венчание случится не позднее, как в первый месяц осени, то и ему Вику можно теперь Дар «отпустить». Единственное, что не надо бы им пользоваться начинать — так для всякого, пока у молодой пары дети не пойдут.

Под эти слова отца почувствовал Виктор, как в его груди, в подвздошной области, завозился, жалобно просясь наружу, тот «зверек», что жил там. Но знал принц, что «зверь» тот хоть и мал, но злобен и временами не просто скребется, а и рвется наружу, раздирая нутро когтями.

А еще вспомнил Вик свои сны, в которых дракон — не прекрасный могучий заступник от Зла, как в людских и эльфийских легендах, а ужасное огнедышащее чудовище. Вспомнил, как воочию видел в своих сновидениях и красный, отливающий пурпуром, глаз, и громадные когти, по краю отсвечивающие подобно лезвию кинжала, и клубы черного с искрой дыма, пышущего из ноздрей. Как со страхом обозревал города и поля с высоты неимоверной, когда летал на том драконе. А еще боль ужасную в ногах от кровавых ран, разодранных чешуею острой, и как ноги те саднило и пекло, даже когда он просыпался по утрам, хотя крови и не видно было.

И испугался он — что там вырвется еще наружу из него, удерживаемое на месте много зим? И сможет ли он совладать с этим «зверем»? Так что, сказал он тогда отцу, что потерпит еще — пока у Рича свои наследники не появятся.

Дни текли, кажущиеся длинными, пока их проживаешь, а оглянешься назад — так только мелькают, проносясь мимо — два… пять… девять…

А потом и случилось, что было обещано Архимагом… и во что до последнего не верилось — король умер. Отец умер!!!

Как прошли похороны и поминальная трапеза? Да как — тяжко было… а для Вика, так совсем, как в тумане, привычном уже — «кисель» в голове совсем загустел за десять-то дней. А может чем и Владиус опоил, так как Рич с Роем, кажется, были в том же состоянии — медлительными, спокойными, с тусклыми глазами.

И вот, теперь он сидит поутру в зверинце, в клетке Тая, а голова его раскалывается. С чего бы? Поднатужившись, Вик стал вспоминать.

Были похороны — тянущиеся и тянущиеся, утяжеленные всякими церемониями — все ж королевские…

«— Бр-р…» — Вик встряхнулся. Нет — это вспоминать он не будет.

Потом была поминальная трапеза. Он ел… нет не ел, а только пил…

А потом был эльфенок — Малыш Ли… он тащил его на своих плечах в покои…

А покои-то были пусты… точно, вспомнил — оборотни-то еще днем в живность свою перекинулись и разбрелись — один в свой старый вольер, а другой… незнамо куда — пырх в окно и на улицу. Им-то тоже тяжко — они короля, отца Вика то бишь, с малых лет воспитывали и охраняли. Так что горевали оборотни по королю Ройджену, ушедшему безвременно, как и положено горевать друзьям давним и хорошим — то есть, тяжело и бурно. А такое горе легче пережить, перекинувшись в зверя.

А дальше… дальше решили они с Ли идти к Таю. Зачем? Да кто ж знает…наверное, покои были совсем пустыми…

Далее… им принесли ужин — Тигру цельную ногу бычка, а им… тарелки с чем-то… это все съел эльфенок, а он… опять пил…

Потом они спали. Прямо в пещере, на куче соломы — в логове тигра. Справа помнился большой мохнатый горячий бок зверя, а слева, вздрагивающий во сне эльфенок… этот мягким не был… своими худющими коленями и локтями…

И вот теперь, поутру, он сидит на каменном уступе больной и разбитый, а в голове его умостились туманная пустота пополам с обреченностью — что дальше?… Как оно будет дальше?… А зачем оно вообще надо, это «дальше»?!!

Вик осторожненько повел головой, оглядываясь. На более энергичное движение он не решался, а то к пустоте и обреченности добавлялись и перекатывающиеся от виска к виску тяжелые острые булыжники.

А вокруг, собственно, ничего не изменилось за те десять зим, что он здесь не был.

Когда-то, в те давние времена, когда эти земли принадлежали эльфам, весь город занимал только этот, самый большой холм и вмещался в малый крепостной круг. Затем, когда один из эльмерских королей решил перенести сюда с побережья столицу, и началось заселение прилегающих холмов, пришлось возводить и большой круг стен, который, впрочем, на сегодняшний день, оказался тоже внутри разросшегося города.

А малая крепость, постепенно, стала чисто дворцовой территорией. Сам дворец, с его жилыми покоями, торжественными залами, хозяйственными постройками, садами и конюшнями, казармами охраны, Посольским Двором и гостевыми флигелями, расстраивался, громоздясь и расползаясь по холму, от когда-то небольшого замка эльфийского наместника, расположенного на самой его вершине.

Зверинец же, как и прочие составляющие дворцового хозяйства, в течение веков разрастался, сползая по склону и нависая одним своим двором над другим.

Как помнил Вик, справа от тигриного двора, должен быть такой же львиный, неделеный на сегменты вольеров, а слева тоже кошачий — толи с черными пантерами, толи пятнистыми леопардами. Снизу — слоновий загон, видимый даже с верхней обзорной галереи, а выше — крытые клети, для мелкой теплолюбивой живности.

В самой близости к дворцу, практически в его садах, были территории не укрытые решетками, призванные радовать нежный дамский взор и создавать впечатление вольной жизни в природе. Там обитали олени, на которых, понятное дело, никто не охотился, разные белочки и зайчики, пруд с лебедями и утками, а в теплое время года в парк выпускали и павлинов.

Напыщенных красавцев с дурным голосом Вик не терпел с детства за то, что морочили голову, обманывая глаза своей величавой пышностью, прикрывая этим простенький умишко, как у обычных несушек, и тупой индюшачий нрав.

То ли дело лебеди — этих птиц Вик любил, несмотря на то, что был не раз трепан и щипан ими. И все равно, не проходило и десятницы, как маленький принц, убежав от нянек, опять оказывался на берегу пруда с куском хлеба. Они влекли его неимоверно — в них-то красота сочеталась с гордым нравом и по-человечески определенным характером. А уж рассказы о том, что эти особенные птицы живут только своей парой, просто завораживали мальчика. Ему, тогда еще верившему в сказки, все казалось, что это прекрасные возлюбленные, похожие на его родителей, зачарованные злым колдовством черного мага и вынужденные теперь скитаться по белу свету в столь красивом, но все же птичьем обличье.

Эти воспоминания о годах далекого детства, пришедшие на ум, заполнили ту часть разума Вика, что зияла туманной пустотой и немного привели его в чувства, как горечь перчинки попавшей на зуб, позволяет лучше распробовать вкус следующего куска. Сразу проявились знакомые четкие линии тигриного двора, резкость присущих ему запахов и яркость безбрежного синего неба над головой.

Большой двор был отгорожен стеной от ему подобных и образовывал обширное, без крыши, помещение. Площадка, при входе в него, позволяла подойти к дверям во все три вольера, которые тигриный двор в себе заключал. А поверху, вкруговую по стене, проходила смотровая галерея, ниже которой прогуливающиеся по зверинцу дамы и господа, как правило, и не спускались, не желая ощущать насыщенные запахи и видеть вблизи неприглядные мелочи жизни животных.

Когда-то, зим сто пятьдесят назад, еще при Виковом прапрадеде, сюда был доставлен и Тай в своем втором облике. Он тогда от кого-то скрывался и почти пятьдесят зим провел, не оборачиваясь человеком, удивляя всех несоответствием пугающе огромных размеров и миролюбивого характера.

От кого он укрывался в зверинце эльмерского дворца, Вику было неизвестно — сам Тай об этом не заговаривал, а принц и не спрашивал. Но, чуть позже, что-то изменилось в окружающем Мире и, при правлении прадеда, Тай решился показать себя. И с тех пор стал наставником всех последующих молодых наследников: сначала деда, а потом и отца Вика.

Вот только с ним самим эта последовательность была нарушена. Отец приставил надежного и верного Семье оборотня ни к наследнику Ричу, а к младшенькому Вику, когда отправлял его в дальний замок, подальше от черных бед, обрушившихся на их дом.

Вольер Тая был таким же, каким принц помнил его с детства. Слева от входа, заполняя угол, расположилась рощица из десятка тонконогих деревьев и зарослей кустарника. По центру была выложена уступчатая гора с логовом-пещерой наверху, а справа с нее сбегал небольшой водопад, образуя озерко.

Дальше располагалась разделяющая вольеры перегородка в виде все той же смотровой галереи на высоких столбах, которая соединялась в торце с круговой. Проемы между подпорными стойками были забраны фигурной решеткой, образуя проход между клетками для самых смелых. Впрочем, как помнил Вик, этих смелых всегда было немного и проходом в основном пользовались служители зверинца.

За галереей располагался вольер с обычным тигром и его самкой, дальше третий такой же…

«— Да-а, с логовом только что родившей тигрицы», — вспомнил Вик пояснения служителя, провожавшего их с Ли вчера вечером сюда.

Тай, чуть выше того места, где примостился принц, почти у самого логова, обгладывал мосол, может вчерашний, а может и новый, принесенный ему рано утром, пока Вик спал.

Эльфенок сидел на смотровом балконе, свесив ноги наружу, и что-то разглядывал там, за пределами двора… «— Наверное, слонов…». Долго на него смотреть принц не смог — яркая голубизна неба, на которой четким контуром вырисовывался силуэт парня, резала воспаленные глаза.

Тигр в соседнем вольере ходил как заведенный туда-сюда, периодически останавливаясь, чтоб разрыть очередную яму возле решетки и брызнуть струей на ее прутья. И это он своей ревностью заполонил стойким мускусным запахом весь двор. Этот крупный и мощный для обычного дикого хищника зверь не мог никак успокоиться от того, что по соседству появился более крупный соперник. Так он, по-видимому, воспринимал Тая, который действительно, не менее чем на ладонь, превосходил его в холке.

А вот тигрица была явно другого мнения о вновь появившемся соседе. На дворе шел второй месяц весны, а значит, время течки для этих кошек еще не прошло. И теперь эта красавица, находясь в любвеобильном настроении, терлась о решетку всем телом, а потом, заваливаясь на спину, жмурящимися глазками томно заглядывалась на нового самца.

В общем-то, как Вик знал, оборотни в своих звериных обличиях, особенно когда подолгу находились в них и теряли часть своей человечности, вполне могли спариваться с дикими сородичами. Но сейчас, скорее всего из-за сильных чувств переживаемых человеческой половиной и звериная часть Тая на столь явный любовный призыв не реагировала. А бедная кошечка все продолжала елозить на спине, урча и порыкивая, в непонимании почему красавец-сосед ей не отвечает, при этом огрызаясь на собственного «мужчину», периодически подваливавшего к ней, и доводя того своими капризами до полного неистовства.

На эту парочку смотреть Вику было не сложно — они находились в тени от галереи, и многострадальные глаза его не саднило от яркого света. Редкие их перебранки вызывали, вроде как, даже интерес, а от метаний тигра, который маятником, с четкой размеренностью, вышагивал вдоль решетки, Вик впадал в полусонное оцепенение, забывая о насущных горестях.

И неизвестно, сколько бы он так просидел, слегка покачиваясь в след зверю, если бы не звук скрежетания отпираемого замка, проскакавшего по кругу, забранного в камень двора, и резанувшего по неготовому к такому шуму слуху. Дверь на общую площадку открылась и на пороге нарисовался… Рой. А стоило служителю зверинца захлопнуть за ним створку, как братец с рассерженным видом направился к вольеру Тая, чья решетчатая калитка и не запиралась.

Резкий скрип и последовавший грозный окрик: «— Ты что вытворяешь?!» — вспугнули сонливость Вика, отвлекли от созерцания слонов эльфенка, который тут же в любопытствующем ожидании свесился во двор, и вызвали рык всем недовольного тигра-соседа.

Только Тай и кошечка не обратили внимания на раздавшийся шум — один в полном нежелании быть причастным к чему-либо человеческому, а вторая в любовном пылу.

— Ты только посмотри на себя — на кого ты похож? Наследник Эльмерского престола сидит в зверинце грязный, вонючий, с опухшей мордой, как конюх какой-нибудь после хорошей попойки! — воскликнул Рой, подойдя вплотную к младшему брату и резко дернув его за волосы. Хотя… нет, не дернул, а вынул соломинку, запутавшуюся в нечесаных прядях — это Вику и его наболевшей голове так показалось. — На! Выпей! — велел Светлейший брату, протягивая какой-то флакончик.

Вик выпил, не став спорить просто потому, что и сил-то у него на это не было, да и братец вопил неимоверно громко. А препирательства были чреваты еще большим повышением тона его голоса, чего в данном своем состоянии Вик боялся не пережить.

Зелье подействовало сразу же, заставив младшего принца, имеющего и так непотребный вид, еще и совершить не менее непотребные действия, а именно — блевать себе под ноги. Но… и неожиданно быстро полегчало — звуки перестали колошматить по голове, а яркий солнечный свет резать глаза. И сразу стало понятно, что главная проблема теперь у него во рту — сушь, вонь и горечь. Недолго думая, Вик нагнулся к озерку и попытался зачерпнуть воды, чтоб прополоскать его.

Ему не дали — горло сдавило, а его потащило прочь — это Рой, ухватившись за камзол, стал оттаскивать придурочного братца от водоема.

— Совсем с похмелья рехнулся?! Там же зверь купается! — злясь, приговаривал старший принц, меж тем, пихнув Вика к водопаду.

«— Ну, да-а, в общем-то, он прав…», — подумалось Вику значительно посветлевшими мыслями. Он принялся полоскать рот и умываться, а потом, скинув камзол и рубаху, залез под струи головой и плечами. Вода была холодной и бодрящей, и когда он выбрался из-под потока, то уже чувствовал себя совсем другим человеком.

— Ну что, полегчало? — уже без злости, а в своей обычной насмешливой манере, спросил Рой. А заслышав «— Угу!» сказал: — Ну, и славненько! Негоже принцу в таком состоянии рисоваться перед челядью, так что, собирайся, поедешь дня на три ко мне в Лиллак, там и отойдешь. Да и твои оборотни за это время в себя придут. Пошли! — и направился к двери.

Эльфенок сказал, что тут останется — так понятное дело, еще не весь зверинец обследовал. А Тай даже головы не повернул на удаляющегося Вика.

Замок Ройджена располагался за правобережной частью города. Переехав через Лидею по Эльфову мосту, братья углубились в жилые кварталы.

Эта часть города, разросшаяся в более поздние уже мирные времена, не была ограничена никакими стенами и вольготно расползлась по низким пологим холмам, напоминающим более рябь на море в маловетреный день, чем те громоздкие возвышенности, на которых располагался левобережный Золотой Эльмер. Ладненькие двухэтажные особнячки, маленькие площади и тихие неширокие улочки сильно смахивала на то предместье, по которому Вик с друзьями въезжали в столицу десять дней назад. А на самой окраине, так и вовсе, город разбредался обширными огородами обычных крестьянских подворий.

Миновав последние дворы, братья углубились в негустой лес, а вынырнув из него, оказались на берегу чудесного заросшего нимфеями озера. Белых восковых цветов, правда, еще не было, но и плоских круглых листьев вполне хватало, чтоб подчеркнуть спокойствие и гладкость зеркальных вод.

А замок, вдвигающийся своей махиной прямо в озеро, казался белоснежным кораблем, отражаясь тонкими башенками, как мачтами, в стоячей глади.

И эта картина, открывшаяся им с небольшого взгорка: белый, а от этого кажущийся легким замок, спокойная вода, стена пробуждающегося леса и синь неба с медлительными редкими облаками, создавала впечатление полной умиротворенности и оторванности от Мира.

Вику в голову пришла мысль, что идея брата была хороша — удалиться на время из погруженного в траур и тоску дворца в это царство спокойствия.

Лиллак испокон веков, а вернее со времен Большой Битвы, принадлежал королевской семье, и Вик, конечно же, бывал в нем. Тогда, в раннем детстве, он казался ему настоящей эльфийской крепостью — громадной и мощной, но сейчас, спустя годы, критически взглянув на него взрослым взглядом, он вдруг понял, что красивое сооружение никак военным замком быть не может.

Легким и воздушным он выглядел не просто так — строение действительно было не защитным сооружением, а скорее стилизованным под него особняком. Стены, которые, казалось, вырастали прямо из воды, оставляя в тайне от зрителя, есть ли под ними какой-то утес или остров, были невысоки — саженей пять от силы. И, скорее всего, выполняли функцию не столько крепостных стен, сколько того самого острова-основы, на котором стояло все сооружение.

А башенки по периметру той стены были столь тонки и высоки, и их сравнение с мачтами корабля, которое всегда приходило Вику на ум в первый момент, при близком рассмотрении только усиливалось — так что, как теперь понял принц, вспоминая их изнутри, они тоже были декоративными.

— Да он совсем и не замок, а обычное загородное поместье! — хмыкнул он, поражаясь несоответствию своих детских воспоминаний и сегодняшнего взрослого восприятия. — Такой и осаду малого отряда не выдержит!

— Как тебе сказать… с одной стороны — да, он, разве что, набег лесных разбойников, плохо вооруженных и неорганизованных, выдержать сможет. Но, с другой — есть там одна башенка заветная… во-он та, — Рой указал рукой на среднюю из тех, что принадлежали самому зданию замка: — Так она очень хитро устроена. Что стены, что дверь ее ни огню, ни тарану не подвержены. А внизу под ней подземелья огромные с колодцем глубоким и чистым. Так что если по уму все обустроить, припасы там разные завезти, то сидеть в ней можно зим десять. И есть у меня подозрение, что и подземный ход где-то должен быть в тех погребах, но я пока его не отыскал…

— Рой, что ты придумываешь, какие подземелья?! Дом-то на воде, считай, стоит! Да и не слышал я никогда про них, и если ты помнишь, то мы с тобой вместе когда-то тут все облазили и никаких подземелий так и не нашли! — воскликнул Вик, в возмущенном недоверии к словам брата.

— Я тебя умоляю! Его же древние эльфы строили! Те не то что подвал на острове, а и город под морем могли сотворить! А то, что мы в детстве так подземелья эти и не нашли, так это Владиус их от нас прикрыл заклятьем, понятно, что для нашей же пользы, — как на глупого ребенка воззрился Рой на младшего брата. — Да и на сам дом посмотри внимательней — и не одну войну выдержал, и не раз горел в Смуты — а целый до сих пор, как видишь! Мебель там разная, тряпки по стенам выгорят, а камень-то даже пока и не потемнел! Необычный он, одним словом — как и положено эльфийскому замку.

А тем временем, за разговором, они объехали озеро и приблизились к тому месту, где замок с берегом соприкасался. А в этом месте, без всяких стен, так только — живой изгородью отгороженный, зеленел молодой листвой сад.

Рой отпустил солдат, что сопровождали их из дворца, с наказом вернуться через три дня. И они, уже вдвоем, направились к арке, увитой только начинающими оживать плетями какого-то растения.

— А ты так сады и не огородил получше? Да и вообще, большой охраны, как раньше, я что-то не вижу… — спросил Вик, оглядываясь по сторонам. — Между прочим, всякий вороватый и разбойный люд и сейчас бывает нет-нет, а объявляется!

— Может и так, но люди-то те может и малограмотны, и просты, но ведь не дураки же — а всем известно, что дом этот королевской Семье принадлежит, а не какому-то купчику зажиточному. А главное — что нынче маг в нем поселился. А ты знаешь ведь, как у нас простой народ магов боится? То-то же! Да никто и близко, пока я им владею, сюда не сунется, — насмешливо ответил Рой.

«— Хорошо им, магам-то! Может и я, когда свой Дар „отпущу“, тоже таким бесстрашным стану?» — подумалось Вику, пока они продвигались по усыпанной гравием дорожке сквозь сад.

А когда уж впереди показался опущенный подвесной мост, тоже как будто игрушечный, для завершения образа замка тут расположенный, справа, посреди цветущих вишен, им предстала совсем уж идиллическая картинка — на расстеленных коврах две красивые девушки в роскошных платьях сидели и вышивали.

Завидев всадников, приближающихся по дороге, они, отложив пяльцы, кинулись к ним. А подбежав с разных сторон к Рою, ухватились за его колени и начали тараторить наперебой:

— Господин, вы приехали! Мы уже слышали о вашем горе! Мы так вам сочувствуем! Мы вместе с вами скорбим о вашем батюшке, нашем короле! — и дальше — все в подобном духе, при этом преданно заглядывая тому в глаза.

Вик, меж тем, оставшись в стороне, разглядывал их и соображал протрезвевшими уже мозгами. И то, что ему соображалось — как-то сразу в это и не верилось! Брат-то не просто принц, но еще все-таки и Верховный служитель Храма… но кем бы тогда могли быть еще эти красотки, если не полюбовницами, он придумать не мог.

Первая, золотистая блондинка в голубом наряде, была явно… простых корней. И личико ее с громадными круглыми глазами в цвет платья, с носом пуговкой и яркой ягодкой рта, и пышность тела, более подчеркиваемая, чем скрываемая господской одеждой, и манеры ее, и речь говорили об этом.

Вторая темноволосая и темноглазая, в розовом бархате, была другая — ниже и худее, но гибкая и в движениях порывистая. А лицом тонка и изыскана.

— Спасибо, мои хорошие, за сочувствие! — ворковал над ними Рой, похлопывая каждую по ручке. — А теперь милые, разрешите вас представить моему младшему брату — принцу Виктору. Он погостит у нас в доме дня три. — И, обращаясь уже к Вику, сказал: — Разреши представить тебе моих… экономок — это Лимия, — он повел рукой в сторону темненькой. — А это — Зоряна, — понятное дело, указывая уже на пышную блондинку.

Девушки отлепились от ног Роя, вышли вперед и присели в поклоне. При этом первая была грациозна и вполне умела в этих церемониях, а вторая старательна и медлительна, как девочка подросток, только начинающая познавать азы дворцовых премудростей.

— А теперь идите, милые, к своему прерванному делу, встретимся за вечерней трапезой, — сказал им Рой, махнув рукой на разложенный ковер и брошенные пяльцы. Девушки еще раз присели и, щебеча меж собой, направились к своему прежнему месту.

А Вик с братом поехали дальше.

— Будь добр, убеди меня, что эти девушки действительно твои экономки, а не те, о ком я, было, подумал вначале! — воскликнул младший принц, буравя старшего глазами.

— И даже не буду стараться! Они, конечно же, не мои экономки! — рассмеялся тот в ответ, и не подумав реагировать на тяжелый взгляд брата.

— Но ты — служитель Храма Светлого! К тому же с недавних пор — Первый из всех! Как ты можешь?! — не желал успокаиваться Вик, все более распаляясь праведным гневом.

Рой, меж тем, перестав смеяться, покачал головой и воззрился на него снисходительно и насмешливо:

— Виктор, ты взрослый мужик, а до сих пор все меряешь черным и белым, как подросток! Мой сан в большей мере предопределен государственной необходимостью, а не моими предпочтениями. Что ты мыслишь, как дремучий крестьянин! Ты же знаешь, на самом деле нет ни Светлого, ни Темного — есть только один Создатель и он многолик! И это, кстати, одна из моих главных задач, завещанных мне отцом — наконец-то донести данную концепцию до народа. А чтоб тебе было легче, напомню уроки истории, которые ты, видимо спьяну, подзабыл: в те времена, когда люди только отказались от эльфийского Многоликого и стали молиться его крайним Ликам, то служители храмов вполне могли иметь семьи. У эльфов и гномов, кстати, до сих пор подобное не возбраняется.

Вик слушал брата, а голова его никла — он на самом деле почувствовал себя дремучим и малограмотным крестьянином, который ни истории не знает, ни книг не читает, а слушает только своего приходского настоятеля, который родом из соседней деревни и образованностью тоже не блещет.

В этот момент они въехали во двор замка, и Рой кинул в его сторону, заканчивая разговор:

— Поговорим после, когда ты обдумаешь то, что уже услышал. А глядя на тебя, чувствуется, что процесс уже пошел!

К прерванному разговору они вернулись значительно позже — когда уж поели с дороги и сходили в бани, а эта радость Вику, проведшему ночь в логове зверя, была просто необходима, и под начинающий холодать вечерний ветерок, расположились на балконе с видом на озеро.

Рой сидел и курил длинную изогнутую заморскую трубку. Эта его привычка была внове для младшего принца, и он с интересом наблюдал, как брат подносит ко рту костяной мундштук и глотает дым, а потом… выпускает его обратно, становясь похожим на дракона из его снов.

— Ну что, готов к серьезной беседе? — вдруг неожиданно заговорил тот, отчего не ожидающий этого сонный, разморенный баней Вик, даже вздрогнул.

— Ты все-таки хочешь продолжить тот разговор о своих любовницах, якобы позволенных тебе по каким-то старым правилам? Ты, конечно, как всегда, решать будешь сам, но, знаешь ли, подобное называется лицемерием! Со времен Большой Битвы прошло уже более трех тысяч зим и люди давно забыли о стародавних устоях. А веру эльфов, гномов и оборотней в Многоликого считают чуть ли не еретической! — чувствуя правоту своего довода, с нажимом ответил Вик. Хотя в тот раз Рой и смог его сбить с панталыку, заставив сомневаться в собственных суждениях, но он тоже не лыком шит, и какое-то понимание об истории и человеческих отношениях имеет!

— В чем-то ты прав! — так же эмоционально отозвался брат. Отчего младший принц, было, почувствовал себя удовлетворенным и в кои-то веки более разумным, чем Рой. Редкое ощущение! Но старший и сейчас не дал ему возможности насладиться превосходством:

— Но, видишь ли, простые люди по сути своей вообще склонны к лицемерию! И маленькие грехи других, если они не лезут на глаза, предпочитают не замечать. Тем более, если человек, имеющий их, богат, знатен и могущественен. Потому что задевать такого — себе дороже, а собственные маленькие радости: пожрать, выпить и потрахаться — всегда ближе к телу.

— Ну, ты уж совсем плохого мнения о простых людях! — протянул Вик, обиженный на то, что брат, хоть и грубовато, но достаточно верно указал ему на истинную природу человеческого лицемерия.

— Что есть, то есть! А девочек своих я ни к чему не принуждал, живут они тихо, вдали от столицы и, будучи достаточно взрослыми, способны сами решать свою судьбу. Так что оставим их в покое. А лучше поговорим о том, что в отличие от меня народ наш не только лицемерен, но еще и груб, и примитивен, и плохо образован. И, что самое худшее — учиться и не хочет! Крестьянам и простым горожанам кажется, что больше пользы от детей будет на огороде или скотном дворе, ну или в мастерской, если речь о ремесленнике. Элементарному счету и так научатся, а книжки читать — только время зря тратить!

— Ну, если честно, на мой взгляд, они в чем-то правы… только ты-то здесь причем?! — недоуменно воззрился на него Вик. — Это теперь проблема Рича — учить чему народ или так пока оставить. Вот и отец в свои последние дни об этом много говорил… волновался… а зачем? — на последних словах младший принц отвел взгляд, боясь, что брат увидит в них проступившую слезу.

Но тот, не дав впасть Вику в тоску и не пожелав замечать повлажневших глаз, резко прикрикнул на него:

— Хватит жалобиться, соберись, ты все-таки, принц! У нас проблемы. И не только в Эльмерии, а повсеместно — во всех человеческих королевствах. И как раз, именно из-за того что этот самый народ дальше своего носа и малых радостей ничего видеть не желает. Привыкли все решения на откуп господам и священникам оставлять, а сами, как стадо, идут, куда кнут пастуха направит, лишь бы сладкий кусок и мягкую постель не отобрали!

— Да так вроде всегда было… — продолжал недоумевать Вик, теперь вообще не понимая, куда братец клонит.

— Вик! Соображай быстрее! Ты сам что сказал? Что в народе давно уже гномов, оборотней и эльфов за иноверцев считают! Но ведь они, веруя в Многоликого, изначально все его стороны принимают, а заодно и то, что каждый Его Лик имеет отражение в Созданиях Его. А вот простые люди это понимание давно изжили!..

— И что?.. — тряхнул Вик головой, с трудом продираясь сквозь теологические доводы брата.

— А то, что спустя тысячезимия в сознании людском теперь и Темный, и Светлый — не крайние Лики одного Многоликого, а противоположности полные, отдельные Один от Другого! При этом к нашим дням культ Темного почти совсем утерял свои позиции! Вот скажи мне, братец, ты недавно проехал почти полстраны, добираясь до столицы, много ты видел храмов Темного? — спросил Рой, при этом, пристально глядя на него.

— Не-ет, только маленький древний храм в одной из деревень недалеко от Ястребиного Утеса и Главный, на храмовом холме уже в Эльмере…

— И что ты об этом думаешь?

— Да ничего… хочется людям верить в одного Светлого — пусть верят. В чем проблема?!

Рой на это покачал головой, а взгляд его, устремленный на брата, приобрел странное выражение — снисхождение приправленное горечью:

— А ты не забыл, случаем, от кого сам-то происходишь?! И весь наш род… и, в какой-то мере, вся знать… и соответственно все маги?! М-м?

— От Темного… — ответил Вик. Попутно чувствуя подвох в вопросе, но, никак не ухватывая в чем его суть.

А дальше он, все больше слушал. И в голове его, тем временем, что-то страгивалось с места и закручивалось, пускаясь в несвойственные ему раздумья. И хотя Вик, в отличие от брата, к наукам никогда особенно не тяготел, но в меру приличное образование все же получил. И теперь он с трудом воспринимал, что те непреложные истины, впитанные им еще в детстве, для большинства живущих ныне людей всего лишь сказки давних зим, с не раз переиначенным сюжетом. Он-то, десять зим в дальнем замке просидел, в пол уха старенького учителя слушая, а тут, оказывается, такие дела творятся — непонятные, серьезные… страшные, которые с набега и не уразумеешь!

Простому народу, отринувшему когда-то веру в Создателя Единого, как в Многоликого, теперь было естественней превозносить лишь его Светлый Лик. Это же так легко и понятно нести свои горести и проблемы именно к Нему — Чистому и Сияющему! А потом, покаявшись, ожидать, что он Своим Светом очистит и их от малых и больших прегрешений.

А что Темный? В балладах тех перепетых и присказках пересказанных только-то и осталось, что Он многоженцем был, излишества разные насаждал, да магов не сотворил, как подобает божеству, а породил, как каждая человеческая пара своих детей рожает — через утехи постельные и утробу матери.

Чему там можно поклоняться?! За что челом об пол бить?!

Маги, они чужды простому люду — живут долго, дела творят такие, что косным умом и не понять, да и могущественны непомерно по человеческому разуменью. Страх от них один — да и только! Семь жен — это вообще непотребство несусветное! А излишества разные простому человеку и не по карману — так не нужны они вовсе. И, самое-то главное, благости в Темном нет и благолепия! Как такой прощением одарит, от грехов отмоет?

И давно уже осталось за гранью короткой человеческой памяти, что в облике Темном в Мир приходил Сам Создатель Единый, а Лик тот был всего лишь «одеждой» пригодной для выполнения определенной работы. Как кузнецу положен фартук из толстой кожи, а продавцу сладостей — из беленого льна, ну а пахарю вообще фартук непотребен — одевай что поплоше, да посвободней, чтоб движения не сковывало. Нет, не помнят этого уже — забыли все!

Забыли и то, что женщины, взятые Темным в супруги, были не для услаждения низменных желаний, а для обучения и порождения магов. Да и количество жен было обусловлено, собственно, не ненасытной чувственностью Его, а магией чисел. И забылось давно, что волшебники те были рождены для защиты всего рода людского от властных эльфов. Потому что Большая Битва ушла годами так далеко в прошлое, что для простых людей, с их кратким веком, отгремела в незапамятные времена. И если не забылось еще, что была она между людьми и эльфами — то и это счастье великое, а вот причины, приведшие к ней, вряд ли мог назвать хоть один человек из тысячи.

И уж тем более выпало из человеческой памяти то, что в народе давно числилось за «излишества». И были это совсем не блага, за деньгу покупаемые, а всего лишь чувства, владеющие людьми.

Это Любовь! К женщине, ребенку, брату или матери — не важно. Сострадание живое! Страх безбрежный! Гнев неуправляемый! Жадность затягивающая! И все проявления этих чувств — чистые, сами по себе, или частичные, замешанные в одно из многих, или подогреваемые извне, и есть тот дар, что был преподнесен простым людям Темным при сотворении.

А вот то, что людские яркие чувства часто зависят от тех самых материальных благ — вот это-то и вносит сумятицу и путаницу в понимание сего дара. И это уже от каждого человека зависит, что вызывает в нем эти чувства. Один порадуется, дав монетку нищей старухе, а другой напьется от счастья, что увесистый кошелек нынче в толпе срезал. Один разозлится, увидев ребенка обиженного, а другой изойдет злобой, если у соседа вдруг лошадь новая появится.

А вот Светлый Лик, как часть Создателя, несет в себе только чистый порядок, обездвиженную стабильность и холодный разум. Как ледник в горах — и вода-то в нем кристально чистая, и каждая снежинка идеальна по форме, и прекрасен он неимоверно сиянием своим — но жизни-то в нем нет! И если благолепия, то бишь красоты величественной, действительно у Него не отнять, то вот благости — доброты и милосердия, в Нем нет… и никогда, и не было!

А уж если взять на себя труд и открыть старые эльфийские трактаты, то можно и вычитать там, что первые светлые эльфы были холодны, как тот ледник, и чувствовать не могли — а поэтому и не выжили!

Простые же люди чувствуют — и живут, и плодятся, и здравствуют. Вот и получается, что если веровать в Светлого Единого, то жизнь человеческая проходит в постоянном грехе — изо дня в день, из минуты в минуту. Потому что все, что люди переживают, выходит за рамки чистого порядка и холодного разума.

И даже радости их — наслаждение от вкусного куска, съеденного за трапезой, удовлетворение от прибыли, полученной за проданный урожай, радость от соития с желанным женским телом и даже восторг маленькой девочки от подаренной родителями шелковой ленты — получается, что все это греховно.

И в свете подобного одностороннего верования становятся непотребными даже такие, казалось бы, чистые чувства, ничего человеку не прибавляющие, а наоборот, отнимающие — тоска по ушедшему в море возлюбленному, страх за жизнь заболевшего ребенка и горе от смерти отца. Просто потому, что сильны они неимоверно и холодному рассудочному разуму, угодному Светлому Единому, непотребны.

Вик сидел и «переваривал» вроде бы привычное для него знание, но в новой, сложной для него интерпретации. Но Рой, не дал ему много времени на раздумья, а погнал беседу дальше, как коня на скачках — «нахлестывая» и ускоряя темп:

— Откуда, по-твоему, берутся служители Храма?

И эта проблема была от Вика совсе-ем далека. Если рассуждать логически… то человек искренне верует, а потому идет служить в Храм, так как любая другая стезя для него становится неприемлемой. А надумав это — он так все и выложил брату.

В общем-то, он оказался прав… вернее — отчасти, но то, что из этого вытекало, повергло Вика в еще большее недоумение. Да что там недоумение! Оно укладывалось в его неподготовленный к философским раздумьям разум, как острые камни — навалом, не к месту и довольно болезненно.

Да, направил человек свои стопы в храм, но откуда он пришел? Знати образованной, в общем-то, не так много. Так что, основной люд, служащий в Домах Светлого, это выходцы из простонародья. Да, именно из тех людей, что давно позабыли все истины. И которые, в силу собственной малообразованности и неумения самостоятельно мыслить, доискиваться до этих самых утерянных истин и не будут.

А теперь еще надо поглядеть — почему тот, гипотетический юнец, пришел к Храму? Верует ли он искренне, или просто ищет для себя доли более легкой, чем труд садовника или какого-нибудь кожевенника… и если это второй случай, то и вот оно проявление лицемерия, простецкой хитрости и расчетливости.

Во-первых, такой юнец в Дом Темного и не пойдет, так как народной любовью он давно уже не пользуется, да и жизнь при нем значительно тяжелее. А во-вторых, став служкой и прожевав первый кусок, который он не своим горбом заработал, а прихожане ему принесли, возжелает, как пить-дать, в следующий раз заиметь кусок пожирнее. И полезет он по головам, чтоб возвыситься — ради благ, по роду ему до этого недоступных.

Он будет заискивать перед старшими, подставлять равных и гнобить низших — чтоб, упаси Светлый, его не догнали. А желания его, меж тем, будут только расти. Так что до того же Светлого ему, по большому счету, в скорости и дела не будет — зачем Он, если всего можно достичь и так?

Из таких юнцов, как правило, получаются те самые пастыри, что, добившись ранга настоятеля в Первом храме какого-нибудь города, и поместье свое имеют, и особняк на главной площади. А в них и прислуги туча, и лошади породистые, и девок десяток на содержании — в общем, все, что, будучи сыном молочника или кузнеца, он бы ни в жизнь не заимел! У таких, как правило, и городской Совет с руки ест, и сам господин в друзьях ходит.

— Понятно, что таких служителей надо гнать с места, но ведь есть еще те, что в Храм по истинной вере приходят! Вот их-то и следует возвышать! — воскликнул, не удержавшись, Вик.

Взгляд Роя направленный на него, меж тем, стал совсем уж какой-то непонятный… горечь, пополам с жалостью и насмешкой.

— Умный, да?! А вот получается, что из истинно верующих-то юнцов еще худшие пастыри получаются! Те-то — первые, сидят и полной ложкой радости жизненные черпают, мечтая только, чтоб кормушку кто не перекрыл. С этими же все сложнее получается…

— Тут-то что не так? Они, вроде ж, от души веруют? — подал голос младший принц, уже и не зная, что сказать, чтоб хоть раз в тему попасть.

Рой отвернулся и посмотрел вдаль, где уже к тому времени солнце наладилось на покой, плавясь и тая в розовеющей над лесом дымке. И, следуя за закатом, рассказ старшего брата, сначала спокойный и не тревожащий уха, как исчезающая за горизонтом нежная кисея приятна глазам, постепенно погружался в пугающую тьму.

Вспомним, что парня этого из простого сословия, отец заставлял гусей пасти или глину месить, в зависимости от того, кем он был — крестьянином или ремесленником, и сильно по школам разным ходить не давал. А юнец-то тот к Свету и Благости тянулся и впитывал то, что настоятель местного храма в соответствии со своими более чем скудными познаниями вкладывал ему в голову. Вот, в общем-то, и весь портрет истинно верующего юнца.

А службу свою он начинает истово, чем в его понимании является отречение от всех «излишеств». Но на самом деле, от ума ограниченного и понятий закостенелых просто гробить себя станет парень по-черному.

Самое первое, что он сделает, стараясь ограничить свои дух и тело в привычке к «излишествам», это откажется от пищи, пусть и простой, но сытной и разнообразной, какой кормят при храмах, и потреблять станет только черствый хлеб и воду. Потом перестанет топить у себя в келье и пользоваться постелью, заменив и без того тощий тюфяк на охапку соломы. А потом и мыться, ведь хорошая баня — это тоже своего рода удовольствие, а, значит, и «излишество». Через какое-то время начнет он мучиться и переживать от того, что тело его мужское, молодое и еще здоровое, помимо воли примется откликаться на тепло и обещание сладости, заключенное в каждой женской фигуре, проплывающей мимо.

Но он будет какое-то время продолжать истязать себя, накладывая все новые и новые ограничения на свое и так уже жалкое существование — якобы во Славу Светлого.

А спустя годы он однажды выглянет из своего благочестивого кокона самолюбования и увидит, что вокруг-то жизнь идет! И люди все также стремятся вкусно поесть, красиво одеться, хотят иметь дом и семью или, наоборот, жить привольно на радость себе родимому. В общем, он увидит все то, что видит каждый, и что он сам наблюдал до прихода в Храм.

Но теперь он не воспримет это как должное, как когда-то в юности, когда он просто «носил» Светлого в душе своей и счастлив был одним этим. Теперь это его покоробит, а потом и разозлит — он, такой правильный в своей святости, несет такие лишения во Имя Его, а они предаются «излишествам» по заветам «срамного» Темного! И неважно уже будет, что впал он в это по скудости знаний своих и ограниченности мышления, да и не принуждал его никто те лишения нести, что сам он для себя такой удел выбрал.

А с каждым новым голодным урчаньем живота, с каждой новой судорогой, болью въедающейся в промороженные суставы, с каждым укусом вши, впивающейся в его немытое тело — он станет превозносить себя над «нечистыми» людьми. И чем ярче и насыщенней будет проходить жизнь окружающих, тем выше будет подниматься тот пьедестал.

А теперь представим, что видят эти самые, окружающие его люди. И не забудем, что это все больше простые селяне и горожане, которые, как помнится, тоже ни большим умом, ни образованностью не отличаются. А видят они истинно святого человека, который, не жалея себя, молится за них Светлому!

Почему они уверены, что его молитвы звучат за них всех? Да просто потому, что он пастырь их! Они-то свое дело делают — пшеничку растят, горшки лепят, мечи куют, ну и так далее. А его дело за них молиться — на то он тут и поставлен в храме Светлого!

И вот уже не он один себе пьедестал строит, а всем народом возводится постамент тот — все выше и выше. И понимает он тогда, что не зря гнобил себя столько зим — он теперь для всех глаза Светлого, и уши, и голос. И начинает сначала поучать именем Его, затем направлять, а потом и вершить. И в полной мере вкушает он одно из опаснейших «излишеств» — чувство власти над ближним! Да только ему, давно отвернувшемуся от разных благ и удобств, кажется, что власть не грех, а благословение, дарованное ему за труды самим Светлым.

Но если теперь уж не юнец, а человек умудренный годами, достиг того положения, когда его и слушают, и идут за ним, то это однозначно — он человек неглупый. И понимает, что людей, пьедестал его на своих плечах несущих, по своему образу и подобию сразу он переделать не сможет. В общем, ума ему хватает — против толпы не переть.

И тогда направляет он все чувства, раздирающие его изнутри, и негодование, и неосознанную горечь от потерянных им самим зим, и жалость к своему разрушенному уже немолодому телу, и злобу ко всему радостному и живому, на тех одиночек, что носят в себе частицу Темного, на «неправильный» Мир. То есть, на магов и волшебниц. А его непомерно разросшееся самомнение нашептывает ему, что раз делается это во имя Светлого, то Он ему все и простит.

— Но маги-то — выходцы из королевской Семьи и из знати, что в более или менее близком родстве с ней! Как так получается, что какой-то храмовый служка поперек всем им идет?! — недоуменно воскликнул Вик.

— Да на таких-то, слава Создателю, пока и не замахивается. Но, надо заметить — пока! — ответил ему Рой. — Только вот маги уж давно не только у знати рождаются! За столько-то тысяч зим сколько раз те господа свои мужские причандалы в штанах не удержали и в народ кровушки господской повыносили?! Так что, давно уж детишки с Даром появляться стали и в простых семьях. Деваха-молочница согрешила, сливочки по господским домам разнося, а потом у какого-нибудь мясника в семье, полвека спустя, ребятенок-то одаренный и появится. А дальше так и пойдет — кровушку-то с магией всего разок достаточно в род-то затащить!

Теперь уж и в Академии — именно они основной народ. Приходят — пять да пять с трудом складывают, а вместо имени знак Светлого ставят, так как букв совсем не знают. А потом вполне так расходятся, а под конец учебы ничем от графских-то наследников и не отличаются. На них, кстати, все и держится в основном. И армейские и флотские маги, да и в Приказах разных — почти все из простонародья.

Имя-то они себе традиционно новое берут, Дар имеют — вот тебе и уважаемые люди сразу! А что кровь-то у них по жилам простая бежит, так это уже и не важно, дальше-то все от ума природного, да даденной силы зависит. А выходцы из знати часто в папиных замках замыкаются, да потом в башне сидят и великих волшебников из себя строят. Им-то выслуживаться и деньгу зарабатывать не надо, вот и тухнут где-то по провинциям, кормя свое самолюбие.

Да, очень сильный Дар редко встречается, собственно, как и везде — в каждом деле истинный талант редкость. Но на самом-то деле магов гораздо больше среди людей, чем принято считать. Кто посильнее, тот, как правило, в Академии оказывается. А простые предпочитают сами, своим умом Дар познавать, или у соседских знахарок учиться. А уж сколько народа с совсем слабенькими способностями неучтенными перебивается — и не счесть. По разным мастерским обитают, посуду от битья да серпы от ржи заговаривают, а умеющие живность понимать, в общественных конюшнях с чужими норовистыми лошадьми управляются.

И тогда все тот же вопрос возникает — как какой-то служитель может против них выступать? Если они среди народа повсеместно живут!

А так! Кап да кап на мозги-то простенькие, к раздумьям неприученные — вот народ и начинает понимать, что все беды его от того, что среди них порожденья Темного живут. Уразуметь-то не могут, что понос кровавый на целый квартал напал, потому что отхожие ведра на улицу лили, да стоки не чистили. Вот и выходит, что это соседский аптекарь на них болезнь наслал, чтоб они все к нему на поклон пришли да деньгу принесли. А если кто уж совсем помрет от того поносу, то это точно злобный аптекарь постарался! Вот и отправляется тот, ранее вполне уважаемый дядечка, не куда-нибудь, а прямо на костер — чтоб скверна Темного не распространялась.

А заведение его, травой сухой набитое да настойками на самогоне, тоже жгут. А огонь-то в нем сильный разгорается — необычный огонь, а колдовской, не иначе! Да перекидывается на соседние дома — управы-то на него нет!

А останавливается в аккурат там, где знахарка-волшебница живет. Вот и получается, что у добрых людей дома-то погорели, а у твари Темного — нет! Не дело это — так над честным людом издеваться! И отправляется та знахарка вслед за аптекарем.

Тут уж все, кто магией наделен, начинают понимать к чему дело идет и из города линять по-тихому. Но какой-нибудь мальчишечка ремесленник, по молодому делу живущий на авось, остается. И вот уже оказывается, что в крынках, которые он заговаривает, молоко-то киснет и киснет! А то и змея какая, вот именно в его горшке, гнездо-то в подполе и совьет. И уже гонят того мальчишечку через весь город, да камнями нещадно закидывают!

Можно, конечно, думать — страшные сказки?! А вот и нет… Страшные или нестрашные — а уж точно не сказки! Несколько зим назад один такой «правильный» настоятель, ни где-нибудь, а в самом Старом Эльмере такого шороха навел, что и к сегодняшнему дню еле разгребли дела его! Всех мало-мальски обладающих даром разогнал — не только из города, но и по округе! И это в одном из крупнейших городов королевства, а не в каком-нибудь захолустье. И пока по лету очередная эпидемия не хлынула в соседние провинции, никто ничего так и не узнал!

Где Совет и префект были? Не один же настоятель в городе том управлял?

Кап да кап — помнится было говорено. Совет-то, он что? Сидят себе в Ратуше и народ их только по Великим праздникам и видит, а так, даже указы на площади глашатай зачитывает. И Префект не лучше. Да, солдаты его по улицам ходят, пьяные драки разнимают и ворье по закоулкам гоняют, но сам-то он где? Тоже в народ не идет. А настоятель всегда в храме — все и спешат к нему за советом. А он-то, божий человек, и службы день — через день отчитывает, и каждого младенчика, только народившегося, благословляет, и каждого ушедшего в Мир иной провожает. Так кого народ слушать станет? М-м?

— Ужас какой-то! Неужели все так страшно? — воскликнул Вик пораженно, и, не усидевши на месте, стал прохаживаться по балкону вдоль перил.

— Все еще хуже, чем я рассказал. Не забывай — знати не так много, и магов сильных тоже! — ответил Рой, тяжелым тоном.

— Неужели народ против магов, а значит и знати, так запросто пойдет? Да и потом, не все ж такие верующие, чтоб безоговорочно за священником следовать?! — воскликнул Вик, не желая все еще принимать тревожащих доводов брата.

— Конечно, не все такие праведники. А большинство из них — как раз наоборот! Но ты же должен понимать, что такие еще опаснее? Там, где фанатично верующий захочет сместить мага в угоду Светлому, то за ним пойдет следом сотня неверующих — потому, что маг тот богат, и будет чем поживиться.

— Так еще армия есть! Она и усмирит таких! — нашелся младший принц.

— А ты не забыл, из кого армия-то в основном набирается? Из простонародья. И неизвестно еще, кто мозги тем солдатикам прочищал, пока они в строй-то не попали. Вот так! Чуешь?

— Угу… и как далеко все зашло? — у Вика больше доводов не было — только растерянность и осталась.

— Достаточно, чтоб Святитель Арадий, человек еще не старый, стал себе преемника искать, чтоб и силой обладал немалой, и по рождению к высшей знати принадлежал. Откуда он про меня прослышал — неизвестно. По-моему, тогда еще и отец не знал, что я Даром обладаю. В тебе-то он проявился еще по малолетству, а из меня выскочил на пятнадцатом году жизни, как пробка из бутылки — разом и сильно. Но, как ты знаешь, дураком я никогда не был и, понимая, что мне Дар, как и тебе, прикроют, я в Академию-то и напросился, — при этих словах Рой иронично усмехнулся: — Но со Святителем мне тогда было не тягаться. И вот, когда я только уехал, а там, довольный, потихоньку от учителей начал свои способности испытывать да магические фолианты таскать из закрытой части библиотеки, они с отцом, оказывается, уже решали мою судьбу. В общем, как говорится, без меня — меня женили! — последнюю фразу Рой произносил, привычным его речи ироничным тоном. Но в этот раз чувствовалось, что под ним прячутся неуверенность и горечь.

— Так тебя совсем, что ли не спросили, когда в служки Храма записывали?! — поразился Вик.

— Что ли — да! — усмехнулся брат. — Но, оно может и к лучшему. Не забывай, меня воспитывали как возможного Наследника, но им мне из-за пользуемого Дара теперь точно не стать. Но, как говорится, воспитание обязывает, и когда я осознал всю серьезность возлагаемой на меня задачи, то понял, что должен в этом участвовать. Не знаю еще, как и где буду искать соратников, но я должен вернуть в народ веру в многоликость Создателя. Иначе искаженное верование в Светлого Единого ограниченностью устоев своих однажды снесет весь наш привычный миропорядок! Жесткие рамки и оголтелый фанатизм еще никогда ни к чему хорошему не приводили. Сначала будет война с магами, но, как ни прискорбно это осознавать, простой люд нас просто числом задавит. Потом начнутся битвы с эльфами, гномами и оборотнями — как иноверцами. И в конечном счете, как и с магами, победят люди. А вот потом, когда никого из инакомыслящих народов не останется, тогда начнется разлад и между людьми: сначала разделяться меж собой по местностям или как-то еще, выясняя, кто из них правильнее верует, исказят в угоду этому непреложные ранее истины. Опять изменят Имя Его, как было ранее с Многоликим, и вечно будут продолжаться войны повсеместные! — произнося слова эти, Рой пораженно уставился на Вика — толи сам впервые четко сформулировал проблему, толи просто обалдел от того, что так далеко заглянул вглубь, разглядывая последствия:

— Да, конечно, это дело времен, простирающихся далеко в будущее, — подтвердил он второе предположение брата. — Но, пока еще мы можем преломить течение Судьбы и направить его в нужное русло. Вот наберу соратников и примусь за дело. Да и Святитель Арадий пока помирать не собирается, так что мы, все вместе, может, что и изменим! — вполне оптимистично закончил свой рассказ Рой.

— Так ты же теперь Верховный Святитель… — буркнул Вик, прекрасно понявший, что оптимизм брата скорее показной, чем настоящий.

Три дня в тиши и покое пролетели быстро.

Народу в замке обитало немного и, как правило, можно было весь его исходить вдоль и поперек и ни одной живой души так и не встретить. Пара магов из сокурсников Роя, что ни кровью господской, ни большим Даром не обладали, вели какие-то изыскания в башне и сидели в ней целыми днями, а возможно и ночами, безвылазно. Пятеро волков, что числились за охранников, хоть и были из стаи Канидена, что уже несколько столетий жила возле Лиллака и традиционно охраняла его, Вику были незнакомы. Да те и сами с общеньем не навязывались, в основном околачиваясь возле ворот и патрулируя стены. А девицы братнины и вовсе специально на глаза не лезли, понимая двоякость своего положения.

Хозяйство здесь вели всего три семьи — те, чьи отцы были приставлены к среднему принцу еще в его детстве. С того момента, когда семизимнего мальчика нянюшки передают с рук на руки мужчинам, они и находились при своем господине: и во дворце, и в Академии, куда они, естественно, поехали за ним, а там блюли, как и раньше, порядок в комнате, питание и одежду его. А сейчас, когда забрать их в Обитель с собой, понятное дело, он не смог, занялись Лиллаком, который отец подарил их принцу по окончании учебы. Эти вообще вели себя незаметно и неслышно, стараясь во всем услужить, но тихо так, исподволь — толи по старой привычке, привнесенной сюда из королевского дворца, толи, чтя горе, постигшее братьев. А скорее всего, одно усугублялось другим.

В общем, людей Вик почти и не видел. Только-то и общения, что встречи с братом за трапезой. Да еще иногда к ним присоединялись кто-то из магов или оборотней.

Маги показались Вику слегка чокнутыми, потому, что кроме как о своих изысканиях говорить ни о чем более не могли. А волки были замкнуты и неразговорчивы, следуя положенному им по природе нраву. Девушки, те всего раз и вышли к ним, и просидели все время, глаз от тарелок не поднимая, и слова не говоря.

Чем занимался Рой в остальное время, помимо совместных трапез? Вик не знал — так, подозревал, что тоже в башне «умняка корячит».

Да собственно, ему было все равно. Он наслаждался тишиной и покоем, находя для себя занятия по вкусу. А в его вкусе, после тяжелых треволнений последних дней, оказались такие незамысловатые развлечения, как разглядывания окрестностей с высоких башен замка и катание на лодке по озеру.

Вид с одной из башен расстилал перед ним поля, зеленеющие молодыми всходами, лишь изредка прерывающиеся на маленькие, домов по десять, деревеньки меж ними. С другой, за кромкой леса были видны раскинувшиеся цветущие сады, похожие на туман, стелившийся вдоль реки. С третьей башни виднелся какой-то городок небольшой, как и все в этой части королевства краснеющий охряным кирпичом строений и черепицей островерхих крыш. А с четвертой, во всей своей величавой обширности открывался Золотой Эльмер.

Это направление он не любил, только раз и поднялся-то на ту башню. В тот, единственный раз, когда он увидел город издалека, сияющие на солнце пирамиды крыш своим видом вернули его в тот день, когда он с друзьями стоял на холме и рассказывал эльфенку историю столицы. А это напоминание о последних часах, проведенных в блаженном неведении, далось Вику очень тяжело. Потому что, как он ни старался отвлечь себя, мысли сразу перескочили воспоминанием на Рича, с хмурым видом поднимающего его с колен и обрушивающего на него страшное известие. А потом, как снежный ком, несущийся с горы, наматывает на себя ледяные комья, так и на это воспоминание стало наворачиваться следующее… и следующее воспоминание…

И он вновь пережил и свои яркие сны, которые резко обрывались страхом при пробуждении, и дни, проведенные в густом тумане, чередующем неверие и осознание, и последний миг отца, угасшего у них с братьями на руках, и похороны…

В тот день, чтоб избавиться от лезших в голову помимо воли воспоминаний, ему пришлось не мирно плыть в лодочке, напитываясь окружающим спокойствием, а грести так, что уже через пять минут и плечи взмокли и руки-ноги заболели. Но, несмотря на боль и пот, он греб, не переставая — от моста до моста, по подкове озера, не заглядываясь на красоты берега и проплывающий мимо замок, а сосредоточенно считая: «— И раз! И два! И три!», размеренностью и прилагаемыми усилиями выматывая себя напрочь.

А когда понял, что устал настолько, что наконец-то, непослушные мысли перестали шевелиться в голове, он подгреб к берегу, из последних сил выдернул себя из лодки и уснул там же, где приземлил свое тело.

Так что на Северную башню Вик больше и не поднимался, боясь повторения.

А когда на четвертый день во время утренней трапезы Ройджен объявил, что скоро прибудет охрана, и они двинутся во дворец, на него напала неуправляемая паника.

Она, паника эта, сразу зашептала, что если он второго дня так реагировал на крыши Эльмера, увиденные вдалеке, то уж в самом городе ему точно несдобровать — опять накинуться на него и черная тоска, и плохой сон, и «холодный кисель». Он, поджав ее, пока еще только зарождающуюся, потихоньку стал просить братца разрешить ему еще хоть на недельку остаться в Лиллаке.

Рой же сделал вид, что не услышал.

От братниного равнодушия паника, которая до этого лишь тихо ныла в мозгах, стала кусаться и брыкаться, вопя уже во весь голос, что у него, Вика то есть, крыша совсем в дворце-то съедет!

— Тебе что, жалко?! — воскликнул он.

Тот, уже более внимательно посмотрев на Вика, попросил всех выйти из трапезной и, дождавшись пока захлопнется дверь за последним… взревел:

— Ты что, совсем ничего не понимаешь в этой жизни?!

— Что я такого не понимаю? Я знаю, что там, в Эльмере, мне покою не будет, что я изведусь, вспоминая отца и его последние дни! А тебе, видишь ли, жалко, что я тут побуду! — возмущенно воскликнул Вик в ответ.

— Говорил я отцу, что тебя давно пора было из Ястребиного Утеса вызывать. Одичал ты там братец, совсем, а ты, все-таки, принц королевства, как-никак! У тебя обязанности есть и перед Семьей, и перед страной. Тебе двадцать четыре, так что прекращай вести себя как подросток — бери на себя хоть какие-то обязанности и привыкай нести ответственность!

— Да кому я там нужен — там Рич теперь король, вот пусть он и правит! А не хочешь, чтоб я здесь оставался — тогда в Орден уйду!

— А вот шиш тебе, а не Орден! Я не позволю! Не забывай, кто теперь Верховный Святитель!

— Ну, Ро-ой! Ну, пожалуйста! — поприжав гонор, стал просить Вик.

Старший принц посмотрел на него отстраненно, но с жалостью, как на незнакомого, малость убогого человечка, который ясных каждому вещей не понимает:

— Ты вот за меня прячешься и цепляешься, а ты случаем не забыл, что я всего на год тебя старше? М-м? И я тебе не папа с мамой, у которых ты любимчиком был. А ты в курсе, что после Рича и меня они о дочери мечтали?

— Не-ет… — протянул, слегка обалдевший от такого неожиданного заявления брата, Вик.

— Угу, и воспитывали тебя отчасти, как девчонку — в ласке и баловстве, на радость себе, а не для пользы королевству, как нас.

Вик, как ни прискорбно это было осознавать, был согласен с братом, стоило только припомнить свое детство и отношение к нему родителей.

— Впрочем, и мы любовью и заботой родительской обделены не были. Но вот то, что у нас воспитание разное — это уж точно. Но жизнь сложилась так, что именно ты теперь Наследник, а это налагает на тебя соответствующие обязанности.

Вик, еще не отошедший от «девочки», пригорюнился в очередной раз — эта мысль, что именно он теперь наследный принц, как-то и в голову ему пока не приходила.

— Или ты думаешь, что мы с Ричардом не скорбим по отцу?! — меж тем продолжал свой возмущенный выговор брат. — Ладно, у меня есть Обитель, куда я могу удалиться. А Рич? Подумай хотя бы о нем! Он, уже со следующей десятницы должен будет посещать Совет. Ты хочешь знать, что там такого случиться? А вот что — он, еще ни одного дела не провозгласивший сам, будет обсуждать то, что начато отцом. Каждые несколько минут в многочасовых разговорах будет всплывать его имя, он станет перебирать бумаги, каждая из которых еще помнит его руку! Ты понимаешь это? Или думаешь, ему уже не больно? В связи же с его свадьбой траур объявлен недолгим, и после сорока дней потихоньку начнет просыпаться придворная жизнь. А это значит, станут назначаться встречи, трапезы и рауты. И ему, как королю, придется там бывать, улыбаться, с людьми беседовать. И, кстати… тебе тоже!

— Нет! И не подумаю! Как так можно? В обычное время траур по королю длиться год! Я не смогу — пусть веселятся без меня! — раздосадовано воскликнул Вик.

— Будешь, как миленький! Во-первых, не забывай, это была последняя воля отца — поскорее женить Рича. Во-вторых, ты теперь Наследник и должен быть везде, где это предписано протоколом, — как маленькому, монотонно и настойчиво выговаривал Вику брат.

Осознавать, что с тобой говорят, как с неразумным ребенком, было обидно. Но и мысль, что ему совсем скоро придется посещать вечеринки и торжественные трапезы, была для Вика невыносима.

— Так пусть Рич отменит все сборища своей волей — он же, король! — было нашел выход из создавшегося положения младший принц. Но старший и здесь его осадил, не дав порадоваться своей догадливости. И в уже привычном этой беседе тоне, то есть, нравоучительно и веско, он сказал:

— Заканчивай уже дурить, Вик. Пора понять тебе, что власть, в первую очередь — это ответственность, и только в последнюю, вседозволенность. И переставлять их местами, дело хоть и нехитрое, но недопустимое — так можно вообще этой самой власти лишиться.

— А что, они сами не могут повеселиться, без нас с Ричем, если уж им так приспичило? — в какой-то уже тающей надежде на избавление, выдвинул последний возможный довод Вик. В общем-то, уже понимая наперед, что брат сейчас ответит что-нибудь правильное… а ему все равно этого не избежать.

— Я тебе вот, что скажу: не забывай, что королевский двор — это не только сборище родовитых бездельников — это жизнь королевства в миниатюре. Место, где во время, казалось бы, легкомысленного музыкального вечера или какого-нибудь пикника в розарии встречаются важные люди в неформальной обстановке, ведутся серьезные разговоры, принимаются решения. Многие такие договоренности — и дипломатические, и торговые, и брачные, потом лягут в основу не только частных, но и государственных дел. Так что… собирайся с мыслями, бери волю в кулак и становись достойным Наследником!

А уже через час после этого разговора, или, вернее сказать, разгона, который устроил ему брат, Виктор удалялся от Лиллака в сторону столицы.

При въезде в лес он обернулся, чтоб бросить последний взгляд на тихий замок. И в тот момент, когда поворот дороги и ветви подлеска скрыли из виду белые башни и гладь озера, ему в голову пришла мысль, что картинка эта очень символична: его спокойная, размеренная и в какой-то мере беззаботная часть жизни закончена. Прощайте детство и юность — пора вступать во взрослую жизнь.

Опять вспомнились ушедшие в безвременье отец и мать, но почему-то теперь, от возникших в памяти образов его мысли не нырнули в «холодный кисель», а собрались и насторожились, становясь сосредоточенными и серьезными. Сразу подумалось, что по приезду в город надо бы сразу навестить Рича и выразить ему поддержку — он-то все это время никуда не сбегал, а находился в погруженном в траур дворце.

«— Нужно у него узнать, что же это вообще значит, быть Наследником!» — брат-то в этом статусе провел всю свою жизнь, а вот он, Вик, даже и не ожидал, что станет вторым лицом в королевстве.

Да и никто, по всей видимости, этого не ожидал…

Отец был здоров и уверен в себе, а после Ричарда шел еще Рой, и всегда казалось, что вероятность стать Вику Наследником, ничтожно мала.

Кто ж знал, что король, чье здоровье блюли толпы известных знахарей и магов, скончается так внезапно? Кто ж знал, что во втором сыне проснется Дар в таком небывало взрослом возрасте, и никто не сможет ни предсказать его, ни предупредить? И так же никто не мог предвидеть, что брак, договоренность о котором была составлена двадцать зим назад, не будет до сих пор заключен, а дети, которые уже могли бы появиться на свет, еще так и остаются не рожденными?

И вот, теперь он, Вик, который и родителями-то не рассматривался как возможный Наследник и, что уж греха таить — Рой прав, не воспитывался соответственно, теперь вдруг стал вторым лицом в королевстве и надеждой трона.

Опять появился страх, но не тот оглашенный и мечущийся, который управлял его мыслями во время болезни отца, а другой — целеустремленный и сосредоточенный, ищущий выход из создавшегося положения.

Единственной уступкой «вчерашнему мальчику», в раздумьях Вика была мысль о том, что хорошо бы и оборотни уже очухались — все же при их поддержке будет значительно легче начинать «новую жизнь».

* * *

Дверь открылась и в просторную, наполненную ясным дневным светом галерею, вошла девушка. Она и сама была подобна сияющему солнечному лучу — столь же прекрасна и светла. Золотистые волосы ее были уложены в высокую прическу и только несколько локонов изящно сбегали по гибкой шее. Платье, нежно голубое, шелковое и расшитое серебром, подчеркивало вполне зрелую, изысканных форм фигуру. А лицо ее с глазами, в тон которым явно подбирались и чудесный наряд, и ленты в волосах, было изумительно по своему рисунку — линии его, казалось, рисовал большой эстет, выбирая для этого и самые нежные краски, и самые тонкие кисточки.

Чудесное видение вплыло в галерею, и… напоенный солнцем весенний воздух в ней замерз, повеяло зимней прохладой.

Впрочем, заметить это мог бы только или очень внимательный человек, или тот, кто наделен магией.

Маг бы отметил, что чудная красавица окружена не очень-то чистой аурой, а человек внимательный уловил бы нервозное напряжение, охватившее вдруг стражников, что стояли вдоль стен обширного помещения. С чего бы это? Высокие тренированные мужчины, к тому же закованные в доспехи, почему они так напряглись при виде нежной и прекрасной девушки?

Но, тем не менее, все было именно так. По мере ее продвижения солдаты все более вытягивались, напряженно задирая подбородки, глаза их устремлялись высоко вверх, гораздо выше того уровня, где проплывала хорошенькая головка красавицы, а глаза принимали какое-то стеклянное, неживое выражение.

А она, чудесное видение, на них не кинула ни одного взгляда, как будто, между окнами в пол и зеркалами, стояли всего лишь неодушевленные статуи, а не живые люди.

Хотя… ей, принцессе из правящей Семьи, наверное, и не было никакого дела до простых охранников. Тогда откуда их такой явный страх?

А между тем, девушка стремительно продвигалась по галерее. Она не глядела ни в большие окна, проплывающие от нее по правую руку, за стеклами которых радостно искрились на весеннем солнце уже включенные фонтаны и пестрели клумбы, переливаясь желтизной нарциссов, алой яркостью тюльпанов и фиолетовой изысканностью гиацинтов. Она не окидывала свою изящную фигурку и красивый наряд в зеркалах, чередовавшихся по противоположной стене, как сделала бы любая другая девушка. Принцесса была сосредоточенна на двери впереди и, кажется, зла — ее губы кривились в недовольном изгибе.

Несмотря на многочисленную стражу вокруг, за девушкой следовал еще один воин, видимо, личный охранник. Этот наоборот, успевал окинуть взором все — и окна с просторами сада за ними, и обширную галерею, по которой они шли, и заглянуть каждому солдатику в лицо, как будто не доверяя никому и ничему, оказавшемуся рядом с его хозяйкой.

Воин этот был уже совсем не молод. Впрочем… нет. Это седина на его висках и тяжелый напряженный взгляд добавляли ему возраста. А если приглядеться, то становилось понятно, что он сейчас в самом расцвете мужской силы — высок, спина пряма, а упругие движения его закованной в черный кожаный доспех фигуры, выдавали недюжинную мощь и ловкость, как и положено бывалому воину.

Меж тем, парочка достигла противоположной двери галереи и два лакея, с таким же затравленным выражением лиц, как и у стражников, не мешкая, ее перед ними распахнули. Девушка ступила внутрь следующей комнаты, а воин остался снаружи. Он прислонился спиной к закрывшимся створкам и напряженно стал буравить взглядом и без того бледных перепуганных лакеев и ближайших стражников.

Красавица же, продвинулась на несколько шагов и присела в придворном поклоне перед двумя расположившимися в креслах людьми. Но хотя поклон ее и был достаточно низок, чтоб соответствовать всем нормам этикета, головы она, все же, не опустила, а взгляд ее, направленный на немолодую пару, остался таким же колючим и недобрым.

Мужчина, что сидел перед ней, этот взгляд проигнорировал, а вот дама нервно заерзала в своем кресле. Увидев это, девушка позволила себе презрительно усмехнуться и без разрешения взрослых подняться из поклона. Потом она отвела свой взгляд от пары, как если бы происходящее в комнате ее совершенно не касалось, и уставилась в окно.

Господин же проигнорировал и это, явно неуважительное действие. Он, вообще, вел себя так, как если бы поведение девушки было в порядке вещей, и не позволял себе выказывать ни одного недовольного чем-либо жеста. Вся его полноватая фигура, громоздящаяся в кресле, выражала спокойное величие — и крепкая осанка, и высоко поднятая, но не вздернутая голова, и расслабленно лежащие на подлокотниках руки. Как, собственно, и лицо его, строгое властное выражение которого говорило, что правитель на всякие мелочи и девчоночьи капризы реагировать не станет.

Но дама, сидящая с ним рядом, так крепка во власти над своими эмоциями не была и продолжала заметно нервничать. Ее рыхлое тело слегка вздрагивало, когда она снова и снова умащивалась в глубоком кресле, как если бы под ней была не мягкая набитая ворсом подушка, а мешок, наполненный камнями.

Вообще-то, при взгляде на нее, сразу можно было сказать, что стоящая перед ней девушка, скорее всего, приходится ей дочерью. И овал лица дамы, хоть и с провисшим уже подбородком, и нежно голубые глаза, и золотистые волосы, с легкой проседью — все говорило о том, что именно от нее девица унаследовала свою чудную внешность. Тогда откуда ее нервозность и плохо скрываемый страх?

А меж тем, мужчина заговорил, видно не желая затягивать явно неприятный для всех момент встречи:

— Дочь наша, принцесса Сордемия, хочу уведомить вас, что из Эльмерии прибыл гонец — ваша свадьба назначена. И не надо больше никаких возражений! Все решено окончательно! — повысил он голос в конце своего заявления, предупреждая недовольство девицы, которая при первых же его словах вскинула норовисто голову и открыла было рот, чтоб запротестовать.

— Вы знаете, что договоренность об этом браке составлена двадцать зим назад и более тянуть мы не можем, а то эльмерцы ее расторгнут. Они уже выказывали подобные намерения! Вам не пятнадцать зим, чтоб вести себя, как молоденькая несмышленая девушка! Вы принцесса из королевской Семьи! Я больше не приму никаких ваших возражений против этого брака! Все договоренности должны быть исполнены! — и, не желая ничего слышать в ответ, махнул рукой, выпроваживая девицу из комнаты: — Ступайте, дочь наша!

Та, меж тем, вся напряглась, руки ее сжались в кулаки, а глаза полыхнули холодным огнем:

— Думаете, что так легко от меня избавитесь?! И не надейтесь! — и, резко развернувшись на каблуках, вылетела из комнаты.

А не успели лакеи закрыть за ней дверь, как дама ударилась в слезы, схватила руку мужа, прижала к себе и принялась целовать:

— Гарл, миленький, ну давай не будем ее неволить?! Ну, хочет она вернуться в свой дальний замок — вот пусть и катится туда! А эльмерцам Алию отдадим, ей уже четырнадцатая зима пошла. Они столько ждали, так что еще пару несчастных годиков подождут! — слезы катились по ее щекам и стекали на обширную грудь, оставляя все более расползающиеся неопрятные пятна на синем шелке лифа.

— Милдрена, да как ты не понимаешь?! Дальний-то замок в нашем королевстве находится! Зачем нам нужно, чтоб она веками торчала под носом у наших наследников! А так будет далеко — за горами, в Эльмерии жить. Вот пусть они с ней и управляются! — заботливым тоном стал увещевать король супругу. Чувствовалось, что уж не в первый раз у них этот спор происходит.

— Да когда она еще съедет?! Я ж не за себя, а за детей боюсь! Особенно за Гарла младшего и малыша Джорри. Девочек она, может, и не тронет в злобе своей, слава Светлому пока ни одна из сестер ее красотой не превзошла, а вот мальчиков-наследников может и извести! А-а! — с новой силой завыла женщина, видно уже представив, как ее сыновья загибаются от страшных болезней. — С ее приезда, как ты год назад позволил ей в столицу вернуться, Гарлушка из простуд не вылезает, а малыш все животиком мучается! А ведь раньше крепенькие мальчики-то были! У-у! — все сильнее расходилась она.

— Не бойся милая, кровь-то у них одна, общая на всех — вот она детей и защитит! Не сможет Демия им сильно навредить, что б по ней в обрат не ударило. А я к ним еще того нового мага приставлю, что недавно из Академии ко двору прибыл — умелый парень видать. Да за той знахаркой, про которую сказывают, что в снятии порчи сильна, я уж послал. Так, глядишь, и переживем — несколько месяцев осталось, а к осени она съедет, — продолжал уговаривать жену король, поглаживая ее вздрагивающую ручку и стараясь не замечать все более удаляющийся грохот.

А девица, меж тем, вылетев из родительских покоев, стремительно неслась по длинной галерее. Глаза ее зло сверкали, губы что-то шептали, а руки мелькали в резких жестах. И при каждом их порывистом движении вдребезги разлеталось, то окно, то зеркало, а то и падал кто-то из закованных в доспехи охранников — вот и шум, который правитель старался не замечать. Видно, подобное поведение старшей дочери было для него не в новинку…

В то время, пока король успокаивал жену, сама Демия все дальше удалялась от родительских покоев. Пробежав по галерее, она также быстро пронеслась по коридору и лестнице, мимоходом скинув со ступеней какую-то служаночку с охапкой белья, отчего упавшая девушка осталась лежать и стонать от боли, а тряпки, вскинутые вверх, еще долго кружились, оседая на пол. Но принцесса всего этого не замечала, бешенство, клокотавшее в ней, застилало ей глаза и рвалось горячей волной наружу. И когда последняя вещь приземлилась на мраморные ступени, она была уже далеко — летела по дорожкам парка, а вокруг нее кружились не вскинутое тряпье, а молодая листва, лепестки цветов и гравийные камешки. Воин же в черном так и следовал за ней как тень, не обращая внимания на творящееся вокруг, лишь изредка прикрываясь рукой от летящих в лицо камней.

Путь этой странной парочки явно лежал к высокой башне, стоявшей отдельно от других строений дворца. Как и все они, башня была построена эльфами и издалека казалась изящной и легкой, почти игрушечной — вот только дунет ветер посильней и унесет ее под облака. И только когда девушка с воином приблизились к ней вплотную, стало понятно, что несмотря на хрупкий облик и кружевную вязь резного камня, насколько это громадное и монументальное сооружение.

В самый последний момент, на самом подходе к башне, воин обогнал девушку и распахнул перед ней дверь. Не приостанавливая шага и не поблагодарив мужчину, та забежала внутрь и устремилась через нижний зал к лестнице наверх.

А там ее, видимо, уже ждали — дверь была открыта, и стоило Деми ступить за порог, как к ней вышла женщина с полным бокалом в руках.

— О, Мустела! — воскликнула принцесса, но более ничего сказать не успела, потому что, казалось помимо воли, руки ее сами схватили предложенный бокал, и она прильнула к нему ртом. И только опустошив его, девушка добавила:

— Ты всегда знаешь, что мне надо!

— Конечно, знаю, я видела, как ты возвращалась, девочка моя! Что родители тебе такого сказали, что ты снесла весь цветник по дороге в башню? — спросила женщина, что встречала ее с бокалом.

Дама эта, меж тем, сама была только слегка взволнована, и то, скорее всего, из-за взвинченности девушки, а не того, что могло произойти там — в покоях короля и королевы. Она вообще, всем своим видом выражала спокойное достоинство, а разговаривала степенно, слегка растягивая слова и немного смягчая окончания.

Впрочем, такая манера ее речи могла происходить и не из испытываемого спокойствия, а из многозимней привычке к другому языку. А то, что дама Мустела прибыла в Ламарис из дальних земель, становилось понятно сразу — стоило только на нее посмотреть более пристально. Волосы ее были черны, как ночь, небольшие, вздернутые к вискам въедливые глазки тоже, а кожа смугла, как если бы она все лето провела на открытом воздухе, при этом совершенно не пряча лицо от жаркого солнца. Но, глядя на ее ухоженные тонкие руки, унизанные дорогими перстнями, с уверенностью можно было сказать, что крестьянкой она не была. Вот и выходило, что дама Мустела была явно иноземных кровей.

Но, как бы, то ни было, и отчего бы ее речь не была спокойна и тягуча, но свое дело она сделала — принцесса от его, видно, привычного звучания — стала успокаиваться. Дыхание сделалось мерным, бешеный блеск глаз поутих, а движения стали плавными и размеренными. А от всех видимых признаков недавно пережитой бури эмоций только-то и осталось, что жаркий румянец на щеках и капельки пота на лбу. Ну… может еще и красные пятна на низко открытой груди, но на такой красивой девушке их и замечать-то не хотелось…

— Жарко! — сказала принцесса, обмахивая себя ладошками.

А Мустела кинулась расшнуровывать платье:

— Может ванну приготовить? — спросила она, помогая девушке снять лиф, а потом берясь за завязки тяжелых шелковых юбок.

— Нет пока… это долго, а у меня есть еще одно дело на сегодня! — ответила ей принцесса, а при упоминании «дела» глаза ее зло сощурились и мстительно сверкнули.

— И что ты задумала, моя девочка? — спросила ее дама, снимая через голову девушки шелк, сначала голубой с серебром, а затем белоснежный с кружевом.

— Позже узнаешь! — усмехнулась та злым смешком и созвучно с ним, резко и неприятно, тренькнула об пол сложившаяся сетка фижм. Деми легко переступила через нее и стала, уже сама, без посторонней помощи снимать нижние юбки. А Мустела, покачав головой, как обычно качают любящие родители, когда подозревают, что их дитя замыслило шалость, направилась к двери.

Не прошло и трех минут, как она вернулась с тазом прохладной воды и поставила его на стол. Девушка, оставшись только в одной рубашечке из тонкого батиста и такой же легкой полупрозрачной юбке, нетерпеливо направилась к нему, потом спустила кружевные бретельки и склонилась над тазом. А ее дама стала поливать пригоршнями воду на разгоряченные плечи и шею принцессы. При этом обе не обращали никакого внимания на воина, так и стоявшего в углу комнаты, сразу за дверью.

А он, меж тем, не сделал ни одного движения выйти, как если бы подобная сцена — полунагая принцесса перед его взором, была для него самым обычным явлением. Но вот, если спокойствие при его нахождении в комнате для женщин, и молодой, и более зрелой было, кажется, естественным, то вот его — явно показным.

Воин стоял все также прямо и спокойно, как и десять минут назад, когда он зашел за принцессой в комнату, в привычной для него позе — сложив руки на груди, держа спину прямо и устойчиво расставив ноги. Но вот взгляд его, не на секунду не отрывавшийся от тонкой полуобнаженной фигурки, выражал тоскливый голод. А острый кадык непрестанно прыгал вверх-вниз, как будто он постоянно сглатывал слюну, при этом, кончик его языка то и дело проходился по нижней губе — как если бы во рту все наоборот пересохло. Хотя… возможно, мужчина в мыслях своих ловил им те капли, что стекали с розовых напряженных сосков округлой, чуть провисшей под собственной тяжестью, груди девушки.

Но, что бы там ему не думалось и о чем не мечталось, женщины на него действительно внимания не обращали, продолжали и делом своим заниматься и прерванный, было, разговор.

— Так что тебе сказали родители? — повторила свой оставшийся в первый раз без ответа вопрос Мустела. А руки ее в этот момент подхватили мягкое полотенце и заскользили по шее и груди принцессы, распаляя тем самым взгляд воина, который от такого зрелища из просто голодного накалился до похотливо жадного.

— Да то, что мы и ожидали — о замужестве объявили! Теперь уже точно! — опять начала злиться Демия. — Я-то думала, что когда год назад пригрозила им, что мальчишек потравлю, они откажутся от этой идеи — так нет, оказывается, переговоры так и шли своим чередом!

— Ну, милая, это ты надеялась, а я тебя предупреждала, что отец все равно поступит по-своему. Это же не простую девку замуж выдать, и то — после помолвки даже в самой глухой деревне отменить свадьбу почти невозможно! А тут наследника престола и принцессу другого королевства собираются поженить. Так что, как я и говорила — все это были твои пустые мечты, — своим спокойным медоточивым голосом втолковывала дама Мустела девушке.

— Ты прямо, как папаша мой говоришь! — взвилась та, резкими движениями вздергивая бретельки рубашки на уже обтертые плечи. — Конечно, вы с ним спелись еще тогда — в мое детство! Если б не ты, я бы вообще сама была бы Наследницей, а не этот мозгляк долгоносик — мой братец! — все сильнее расходилась девушка, а в руке ее, тем временем, стал разгораться сверкающий молниями шар.

Но дама ее нисколько не испугавшись — отложила полотенце и тем же мирным тоном сказала:

— Садись детка, я твои волосы расчешу. И не надо себя распалять, ты и так сколько сил потратила, разнося отцовский дворец. Ты бы лучше научилась себя сдерживать — и для здоровья полезнее, и для дела. А то не ровен час, отец свою угрозу выполнит — созовет всех придворных магов и, соединив свою Силу, они таки упекут тебя в подземелье зачарованное, до конца дней твоих! Тогда и я помочь не смогу.

Принцесса подумала, подумала и сжала ладонь с шаром — тот, тихонько прошипев, схлопнулся. А сама девушка, с еще недовольным видом, все-таки уселась на стул перед зеркалом.

— Ты же знаешь, моя девочка, — как ни в чем небывало продолжала свою речь Мустела: — Я живу только для тебя. И, уж точно, с твоими родителями не в сговоре! Но, да — я всегда считала, что для тебя выйти замуж — самое лучшее дело. Здесь тебе ничего не светит, кроме как сидеть всю жизнь в далеком болотном замке. Там же, в Эльмере, ты в скором времени королевой станешь — сама править начнешь. Ну, а мужа твоего мы уж как-нибудь вразумим, чтоб не сильно под ногами путался. А вот Наследницей ты бы никогда не стала, сама знаешь — слишком рано в тебе Дар проснулся. И еще большое счастье, что я вовремя подоспела, а то бы ты в закрытое подземелье еще в детстве попала!

Да знала все это Деми, знала! Но признавать свою неправоту прилюдно — было, уж точно, не в ее характере! Да и неправой она себя не чувствовала… никогда…

А Дар ее проснулся действительно рано. Сколько ей тогда было? Зимы три… от силы — четыре…

Отец Деми, тогда еще Наследник Гарлат, не входил в «Третье поколение», которому предписывалось сочетаться браком с членом другой королевской Семьи, так что, он выбирал жену себе по сердцу. Девица, что ему приглянулась, была из хорошего рода, при знатных богатых родственниках и удивительно красива. В общем, все были довольны этим браком — и сам Наследник, получивший в жены самую прекрасную девушку королевства, и дед Деми — король Джорел, и его Совет.

Но сказка быстро закончилась — молодая жена Наследника не могла никак родить. Кажется… было несколько выкидышей, какие-то болезни и много-много нервов, потраченных зря. И, года через три этих мытарств, пошли разговоры о второй жене для принца. Но, на счастье юной Милдрены, муж был в нее все еще сильно влюблен, и на уговоры отца и Совета не соглашался.

В общем, год они так промучились — король настаивал, а принц отбивался, но потом… принцесса понесла, и, что самое главное, смогла выносить это дитя. И вот родилась она, долгожданное чудо — принцесса Сордемия Ламарская!

Ребенок был воистину удивителен! Взяв от матери всю ее красоту, она уже в несколько месяцев могла завоевать любое сердце своей улыбкой. Смех ее был подобен серебряному колокольчику, вызывая умиление и у родителей, и у деда-короля. И, конечно же, такое чудо воспитывалось в полном обожании и потакании всем капризам.

А что же сама девочка? А она унаследовала не только материнскую красоту, но и твердость, и властность, и довольно хитрый изворотливый ум, свойственные характерам рода, по линии отца. Поэтому она рано поняла свою безнаказанность и научилась этим пользоваться.

А что происходит с ребенком, когда ему позволено все и слова «нет» в арсенале его воспитателей не существует? Добавьте к этому дом — полную чашу, и вот — малыш начинает искать все более вольных и интересных игрищ.

Так было и с Деми. Это для дочери какого-нибудь торговца мебелью кукла с фарфоровым личиком и настоящими волосами — великая радость. У такой девочки она будет «жить» долго, шелковое платьице ее будет всегда опрятным и целым, а волосики — причесанными. Да и потом, когда хозяйка подрастет, столь дорогая кукла станет любимейшей игрушкой ее дочери — так же оберегаемой и лелеемой.

А что она для принцессы, у которой таких кукол не один десяток? И в шелке, и в бархате, и в парче. С волосами белыми, черными и рыжими. Маленькие в две ладони и в рост самой девочки… конечно же, это уже никакая не ценность, а так, мелочь пустяковая.

И кто ж будет обучать принцессу, как надо играть в них, если она того не желает? Какой интерес рассаживать кукол вокруг стола, каждой подносить чашечку, представлять, что они пьют чай? Какой интерес раскладывать их по постелям, укрывая одеялом? Зачем вообще надо принцессе разглаживать на каждой платье, причесывать кудри, протирать мягкой тряпочкой расписное личико? Во-от, правильно — на это есть няньки!

Так что и Деми было это не интересно — ну ходят по ее велению няни и служанки по комнате с куклами в руках… ну, поели они… ну, поспали… в сад вышли погулять…

Вот что гораздо интереснее было маленькой принцессе, так это посмотреть, а что внутри у той самой куклы или, к примеру, медведя, сшитого из бархата? А что произойдет с фарфоровым личиком, если сунуть его в огонь? Что будет, если зайца, сшитого из меха кролика, подкинуть в загон к сторожевым псам?

В общем, к трем годам настырная принцесса выяснила, что внутри фарфоровых кукол пустота, а в мягком медведе шерсть. Волосы у куклы мерзко воняют, если их поджечь, а нарисованное лицо сначала стекает, а потом просто чернеет — к слову, ничего интересного.

Самым занимательным оказался заяц — он своей «гибелью» основательно развлек малышку. Когда девочка, сбежав в парке от нянек, пробралась туда, где жили егеря и размещались клети с собаками, она нашла загон и бросила туда мягкую игрушку. Псы сначала обнюхали ее с осторожностью, но потом, учуяв остаточный запах от шкурки кролика, стали ее рвать друг у друга. Тут — то Деми и узнала, что внутри зайца не шерсть, а опилки, и они сыпятся трухой, а собаки от этого смешно чихают. И мех, если порвать его в мелкие клочья, летает на ветерке, не то, что тяжелые комки шерсти от мягкого медведя, прилипающие намертво и к одежде, и к коврам в ее комнате. Было очень весело! Плохо только, что быстро набежали охранники и оттащили ее от клетей…

А потом была первая лягушка! Вот это была игра — так игра! Тем более что повторить развлечение с зайцем она так больше и не смогла — за ней теперь лучше приглядывали.

Лягушонка того она поймала днем в парке и, замотав в оторванный подол от платья никчемной куклы, принесла его в кармане в свои покои, где и спрятала в ящик комода до ночи.

А вечером, заявив, что она теперь большая и будет спать одна, выставила всех нянек за дверь. Ну, а кто будет перечить принцессе, любимой внученьке короля? Правильно — никто!

И тут пошла настоящая забава!

Лягушонок, правда, за день проведенный замотанным в тряпку, сначала был совсем, как неживой, но потом, ничего так — отошел. И когда Деми вспорола ему живот, заведомо найденным на улице острым камушком, весело дрыгал ножками! А потом попытался встать на них и совсем утерял то, что было в том животике — он дергался потешно, а это… ну все, что там у него было внутри, тащилось за ним. Малышка так смеялась! Правда, она была умной девочкой и смех свой прятала в ладошку, чтоб противные няньки не услышали.

Потом были еще лягушки, а потом и мышки, пойманные возле кухни. Самым сложным в этом деле было — улизнуть от воспитательниц, а потом спрятать находку. Деми помнила, каким первый лягушонок был неживым и неинтересным по началу. Так что под эти цели она придумала приспособить корзинку с крышкой, где до этого лежали нитки для вышивания. «— Уж этим-то делом она точно заниматься не будет!». А на все вопросы нянь: «— Куда же делась корзиночка?», она отвечала топаньем ножек и ревом — вполне оправдывая ожидания этих коровищ, которые принимались ее успокаивать, но главное, прекращали донимать так «расстроившими» ее вопросами.

Ну, а потом, лягушки и мышки ей тоже наскучили, и она стала таскать котят у кухонных и дворовых кошек. Тут, правда, в первый раз она допустила небольшой промах — дохлый котенок, это не мышонок, его в окно в цветник не выкинешь… мда, и крови побольше…

Но, она же умная девочка, и нашла выход — все в камин: и тряпки кровавые, и игрушку отжившую! Вот тут-то и вышла проблема — утром, когда служанка стала чистить очаг, она нашла там котячьи косточки! Ей, конечно, никто вопросов не задавал, но в следующие раз Деми всегда дожидалась, когда дохлая игрушка сгорит, и разбивала остатки кочергой.

А потом проснулся ее Дар!

Нет, конечно, сначала она и не знала, что это такое. Просто, как-то ночью у нее потухла свеча, а она уже лежала в кроватке. И только ей подумалось, что было бы хорошо, чтоб прямо вот так, не вставая, ее бы и зажечь, как что-то в воздухе колыхнулось, из камина вынырнула искра и приземлилась точно в пузатую стекляшку лампы и… свеча загорелась вновь!

Потом она приметила, что если на глаза не лезть, а проходить стороночкой, при этом очень хотеть, чтоб тебя не видели — то тебя и не заметят.

Ну, а дальше — больше: дверь стала закрываться сама, стоило только этого захотеть, стулья тоже научились двигаться по ее желанию — вот же Деми веселилась, пользуясь этим! Старшая нянька, к примеру, усаживается на стул, а ты его раз — и подвинула слегка! И она своей толстой задницей, как плюхнется мимо и ну орать, а все остальные тоже принимаются бегать вокруг и кричать, руками махать! А эта дура толстая, вся раскорячится, подняться не может — у нее, видишь ли, что-то в спине хрустнуло! Вот игра — так игра, это вам не куклы!

А еще, например: сидят они как-то с мамой и папой в саду — трапезничают, а слуги им разные вкусности приносят. И лесенка, по которой они спускаются — совсем рядышком! Вот Деми как-то и «придержала» ногу одного слуги, а он как грохнется! Как полетит кубарем по ступенькам мраморным — поднос с едой в одну сторону, а сам в другую! Он кричит, другие слуги тоже, а собачки мамины бегут туда же, гавкая! Тут знахарь подоспел, а песиков отогнать не могут, они подливку с упавшего слизывают! Вот Деми смеялась! Весело же! Разве нет?!

Правда, ее к слуге не подпустили. Говорили, что нога у него сломана, а она так хотела посмотреть… если сломана, это значит косточка торчит? А она такая же беленькая, как и у котят?

И еще, заметила девочка, что после ее игр с котятами и щенками, которых она тоже стала таскать из псарни, благо теперь ее никто не замечал, Дар-то каждый раз усиливался. И теперь ей были доступны все более и более веселые игры.

Но однажды привольная и интересная жизнь Деми закончилась. Виновата, конечно, в этом она была сама, но уже тогда, в детстве, своих ошибок девочка не признавала.

Как-то раз, дело было опять же в саду, где у маленькой принцессы проходил урок верховой езды. Лохматенький пони мерно бегал по кругу на привязи и под присмотром конюха. Вот скажите, какой в этом интерес?

Вот, и Деми так думала. Поэтому, чуть шевельнув пальчиками, она оборвала веревку и пятками ударила пони по бокам. Почувствовав свободу, тот, не сбиваясь с ноги, так же мерно потрусил с круга вбок на дорожку. Конюх и няньки, естественно, с криками бросились за ними.

«— Невесело», — решила принцесса и, представив искорку из камина в своей руке, шлепнула этой ладошкой по холке. Конек взвился и со всех своих коротеньких ног ринулся вперед, напролом через кусты.

Что случилось? А то, что и следовало ожидать — девочка, хотевшая только слегка подогнать пони, чтоб толстозадым нянькам было веселее догонять ее, не ожидала столь бурной реакции лошадки и в седле не удержалась. Кусты же были колючими, а земля — твердой! И, как оказалось, весело это было только, когда смотришь со стороны, как кто-то падает, а когда сама — то очень даже больно!

И когда принцессу достали из тех кустов, а пони поймали, она, насколько помнилось потом, в первый раз вышла из себя — как-то сам собой в ее руке оказался кнут с огненной плетью, и она кинулась хлестать им так больно обидевшее ее животное. Увидав это, няньки в ужасе разбежались, конюх, которому тоже пару раз попало, пока он не отпустил несчастного пони, унесся вслед за ними.

И вот, когда обессилевшая в своем бешенстве девочка оглянулась вокруг в следующий раз, рядом находились не только вернувшиеся няньки и доктор, за которым посылали вначале, но и родители, и Архимаг. Пони, между тем, сдыхая корчился, суча толстенькими ножками. Она бы посмотрела на это подольше, но ей не дали, а жаль!

Пока еще малышка о других бедах, которые вскоре обрушаться на нее, и не подозревала, и билась в истерике, требуя, чтоб ей позволили остаться.

С той минуты, как ее привели во дворец после происшествия в саду, Деми держали в ее комнатах, не позволяя отлучаться оттуда. И сколько она ни топала ногами и не кричала на нянек, они, еще вчера потакавшие ей во всем, сегодня на уступки не шли. А еще в ее покоях теперь постоянно присутствовал один из придворных магов.

Сначала девочка не осознавала, насколько большие перемены вступили в ее привычную жизнь, и только когда вечером, перед сном, к ней не пришел никто из родителей, чтоб пожелать доброй ночи, догадки о происходящем стали потихоньку заполнять ее голову.

Но она не стала, как любая другая маленькая девочка на ее месте, плакать и проситься к маме, а принялась сразу действовать. А слезы… слезы в ее арсенале были вообще для другого дела — чтоб добиваться желаемого… и сегодня она уже пускала их в ход и ничего не добилась. Ну а просьбы… это вообще было что-то совершенно неизвестное маленькой принцессе. В общем, Деми решила идти к родителям сама.

Маг, что в это время находился в соседней комнате, был или еще очень молод и неопытен, или малосилен, и девочке стоило только велеть ему уснуть, как он, не успев толком подняться из кресла, тут же расслабленно обмяк в нем. А чему тут можно удивляться?! Пони-то издох, а убила его она, малышка Демия! И теперь сила бурлила и клокотала в ней, черным веленьем побуждая ее к действию.

Девочка прокралась по своим комнатам, няньки-то — те уж давно дрыхли, и вышла в коридоры дворца. Стража, как обычно, и внимания не обратила на маленькую тень, скользящую от угла к углу, и Деми беспрепятственно добралась до родительских покоев.

Хотя она была еще мала, но отнюдь не глупа, да и Дар, подпитанный гибелью пони, был чувствителен, как никогда, и шептал девочке, что нужно остеречься и здесь. И Деми, слушая его, не стала, как обычно вбегать к родителям, а также, как пробиралась сюда по дворцу по стеночке подкралась к дверям и осторожно заглянула в замочную скважину.

Видно ей было плохо — только рыдающая мать и поместилась в маленькую обзорную дырочку. Но вот слышно было все превосходно.

— К сожалению, ничего уже нельзя сделать! Дар в ней проснулся давно, не менее года назад, и девочка его активно использовала. А теперь, с помощью него еще и убила! Нет, и речи быть не может, чтоб на него наложить запрет! — раздраженным тоном произнес Архимаг. «— Противный старикашка!» — Деми и раньше-то его не любила, а сейчас и вовсе возненавидела.

— Это твой просчет Сапиентус! Как ты мог не увидеть Дара в принцессе?! — прогремел другой голос. Это был уже дед.

— Кто же знал! Ей и пяти зим-то нет! Да и потом, что мне делать в девчоночьих покоях? Я же Архимаг, а не ее нянька! А вот как они проглядели и не доложили? — возмущенно прогнусавил мерзкий дедок.

— Отец, Сапиентус, давайте не будем ссориться. Дар уже проснулся и заглушить его нельзя, но, что-то же надо предпринимать! — это уже отец заговорил примирительным тоном: — Не забывайте, девочка обещана Наследнику Эльмерскому! Что теперь будет?!

— Да ничего! Ей пять зим без малого, а она уже убивает своим Даром! Сапиентус, собирай своих магов, и соорудите какое-нибудь закрытое помещение под чарами, да чтоб не вырвалась! Не просчитайся на этот раз — учти, что девчонка будет расти и Дар ее станет крепчать! А с эльмерцами я все улажу, — прогудел король.

— А ты, давай подбирай себе вторую жену! Месяц тебе срока даю, а то я сам решать этот вопрос стану!

— Отец, так нельзя! Малышка совсем еще дитя, а ты ее в подземелье хочешь упрятать! Может еще, и исправить что-то можно, обучить, как всех магов обучают. Да и Милдрена, может, еще родит — Деми же она родила, все-таки! — это папа опять подал голос, только он теперь у него был не примеряющий, а дрожащий, нерешительный.

— На счет девчонки я решения своего не изменю. Вы в курсе, что под ее окнами садовники постоянно дохлых мышей и жаб находят? А в камине однажды и обгоревшие кошачьи останки обнаружили! Поэтому и Дар ее уже не исправишь — он свою силу от убийств тех берет! Правильно я говорю? Сапиентус, что молчишь?! — громыхнул дед в конце своей речи.

— Да… да… все верно! — поддакнул Архимаг.

А король, смягчив свой голос, продолжал:

— А ты, девочка, не рыдай, я ж понимаю, как тебе плохо — и ребенок твой единственный негодным оказался, и родить опять не можешь уже пять зим, да и вторая жена у собственного мужа ни одной женщине по нраву не будет. Но, по Закону, это дозволительно и мы не крестьяне, а Правящая Семья, так что о королевстве думать надобно, которому Наследник требуется. Ладно, не плачь, год даю — не месяц! Но если не родишь — больше уж меня вам не уговорить! Сам твоему мужу пригодную девицу найду! — сказал, как отрезал, дед. И, видимо, направился к двери, да из-за толстых ковров Деми его шагов не услышала, а только чуть успела от двери отскочить, когда та резко открылась.

Спрятавшись за пышными портьерами, что дверь обрамляли, она осторожно выглядывала вслед деду, раздумывая, а не запустить ли в него стулом. Но эта мысль только успела сформироваться в маленькой головке, когда следом за королем из родительской комнаты вышел и Архимаг. А Деми, как было сказано выше, была умненькой девочкой, и при виде него сразу догадалась, что время для ее мести деду, так быстро отказавшемуся от внучки, еще не пришло.

А в комнате рыдала мать:

— Милый, я тебя умоляю, не бери вторую жену! Мы же так любим друг друга! У тебя же кузены есть — вот кого-то из них и выберет отец Наследником! Пусть он Демию в подвале запрет — может и успокоится!

— Милдрена, любовь моя, тебе что, дочь совсем не жалко? Это же мы не доглядели! А она ребенок малый — умишко-то совсем короткий. Вот силу почувствовала, а как управляться с ней никто и не объяснил! — воскликнул ее муж.

— Я не знаю… жалко мне ее или нет… когда она родилась — какой праздник был! Помнишь? Я думала, все хорошо теперь будет, Наследницей ее назовут! И его величество в ней души не чаял. А теперь, оказывается, что вы ее эльмерцам обещали, еще годовалую! Это ж получается, что она уже четыре зимы как бесполезна! Тебя все равно заставляют вторую жену брать! А теперь еще и это… Дар проснулся… у-у… а-а… — рыдала мать, а малышка стояла и чувствовала, как с каждым ее словом все более холодные и колючие мурашки «ползут» по ногам, по спине, по шее, а в ладони трепещет искра. Не став слушать более родителей, Деми посадила искру на портьеру, а сама двинулась к себе в покои.

А пробравшись в свою спальню, она забралась на подоконник и стала глядеть, как в соседнем крыле дворца поднимается суета — из одного окна уже вырывались языки пламени, а в других метались люди. Откуда-то из-за здания выбежали солдаты и поспешили к ближайшей двери, а на крыльце к ним присоединились несколько магов в развивающихся балахонах. На этажах повсеместно стали зажигаться огни, и суета распространялась все дальше и дальше от покоев родителей. Только у нее все было тихо и мирно — как велела она всем спать перед уходом, так и сопели они до сих пор. В общем-то, было весело… если не вспоминать слышанных недавно разговоров…

А утром, когда Деми после утренней трапезы повели на прогулку под присмотром двух магов, на подъездной аллее она повстречала деда. Как всегда он ехал на своем громадном черном жеребце, а его окружали воины охраны и придворные, и весь этот торжественный кортеж степенно продвигался на выезд из дворцового парка.

При виде короля в девочке проснулись злость и обида, притаившиеся в душе с прошлого вечера. И вот, когда кавалькада проезжала мимо, а ее няньки и маги склонились в низком поклоне, Деми, не раздумывая, но четко помня о вчерашнем, сотворила искру в ладони и из последних сил, что остались у нее от смерти пони, послала в круп дедового коня.

Конь тут же взвился на дыбы и король, не ожидавший такого от вымуштрованного животного, не удержался и полетел на землю. Сразу же вся кавалькада остановилась, люди, соскочив с лошадей, кинулись к королю. И даже маги, что сопровождали опальную принцессу, забыв о своей подопечной, побежали на помощь ему.

Сказать, что Деми была довольна при виде стонущего на земле деда и испуга, охватившего окруживших его людей — это ничего не сказать. Она была счастлива! Мстительная радость и удовлетворение наполнили все ее маленькое существо.

Но дед не сдох, как противный пони, к большому сожалению девочки, а только тяжело занедужил. Она подслушала перешептывания своих нянек, и поняла, что ему просто отказали ножки, и он пока не сможет сам ходить. Неудача, постигшая ее, расстроила девочку, да так сильно, что и сама она заболела. Сначала ее мучил жар и слабость, а потом пробил сильный озноб и сколько бы няньки не наваливали на нее одеял, она никак не могла согреться.

Откуда же было знать маленькой необученной волшебнице, что дед — это не пони и не щенки, утянутые тайком с псарни, и даже не покалеченные слуги, а потому урон, нанесенной человеку родному по крови, отразиться тут же на покушителе.

Но, во всем этом происшествии была и неожиданная польза для нее, которую девочка пяти зим от роду, конечно же, просчитать не могла. А именно — все маги во дворце были теперь заняты исключительно здоровьем короля, а сотворение зачарованного подземелья для маленькой злой принцессы было отложено на неопределенное время.

Болела малышка долго, выкарабкивалась она из жара и озноба, поочередно терзавших ее тельце, сама и с большим трудом. Но оно, может, тоже к лучшему — раз магам и знахарям было не до нее, то и определить причину болезни было некому. А значит и обстоятельство, из-за которого неожиданно взбесился королевский конь, было так и не установлено.

А месяца через два, когда уж она стала выздоравливать, случилось еще одно происшествие, повернувшее судьбу принцессы к лучшему — на ее жизненный путь ступила Мустела.

Впервые свою даму принцесса увидела в тот день, когда ее, совершенно неожиданно, пригласили к родителям. А подобного давно не случалось — да что говорить, девочка их так и не видела с того самого злополучного дня, когда она убила пони.

И вот, ее ввели в покои и оставили один на один с отцом и матерью. Принцесса, было, напугалась, что сейчас последует-таки наказание, которого она избежала по причине болезни деда и ее самой.

Но нет, в комнате, как оказалось, была еще одна женщина — неизвестная ей и очень странная с виду. Таких малышка никогда и не встречала: лицо и руки женщины были темны, как ни у одной из деревенских молочниц и зеленщиц, на которых иногда наталкивалась девочка в коридорах кухни, когда ловила там мышей. А черные глаза ее были такими, как если бы она пальцами потянула их к вискам — узкими и вздернутыми. Деми делала так иногда, когда строила сама себе рожицы перед зеркалом.

Да и наряд незнакомки был чудным… но красивым — голова обернута цветным платком так, что и волос видно не было, а вместо кудряшек, обычных у их придворных дам, на плечи женщины свисали золотые нити и драгоценные подвески. А вместо широких юбок незнакомка была одета в длинный кафтан, наподобие мужского камзола, и из-под него виднелись шелковые штанишки, прихваченные тесемками на щиколотках.

В общем, весь этот экзотический вид женщины так заинтересовал малышку, что она даже на время забыла о родителях. Но тут заговорил отец и отвлек внимание девочки от такой странной незнакомки.

Родители нисколько не изменились за то время, что Деми их не видела — всего-то перемен, что на нее больше не глядели с любовью и обожанием, как раньше. Мать, все также сияюще прекрасна, только теперь глаза ее опущены, губы не улыбаются, а тонкие пальцы не тянуться к дочериной щечке, а нервно теребят носовой платок. Отец же, все также спокоен и полон достоинства, но руки его, раньше всегда готовые подхватить и обнять свою девочку, спокойно лежат на подлокотниках.

— Итак, дина, принцессу привели, как и было уговорено. Хотя, я до сих пор не понимаю, зачем нам нужен ребенок при таком серьезном разговоре — она еще слишком мала и глупа, — обратился отец к незнакомке.

— Возможно, ваше высочество. Но у детей хорошая память, и когда девочка вырастит, она вспомнит этот разговор и будет знать правду. Итак! Я пообещала вам, что помогу избавиться ее высочеству от болезненного бесплодия, и в последующие годы она сможет родить столько детей, сколько позволит ее женский срок, — ответила ему женщина.

— Но что же вы хотите получить в оплату этой бесценной услуги?! — воскликнул отец.

— О, Гарл, что бы ни захотела она получить, ты ей это дашь! Слышишь, милый?! — это уже мать вклинилась в разговор, при этом она подняла глаза на мужа, и ее небесно-голубой взор был наполнен слезами. Отчего отец смутился, и его речь сделалась более нервной и неуверенной — он не был способен отказать этому искрящемуся сапфирами взгляду.

— Да… конечно. Так что вы хотите уважаемая дина?

— О, ничего особенного, ваше высочество! Только стать воспитательницей вашей старшей дочери, — спокойно и мягко ответила женщина.

Услышав про «старшую дочь», в разговор опять влезла мать и, не дожидаясь слов мужа, ответила быстро сама:

— Да! Да! Все, что пожелаете, дина!

— Но… подожди милая, а что скажет отец? Вдруг он выздоровеет и решит все-таки запрятать Деми в подземелье?! — тихо и нерешительно мужчина попытался остановить жену, дающую столь опрометчивые обещания.

— Да ладно, Гарл! Ты знаешь, что говорят маги и знахари! Они сразу не смогли поставить его на ноги, а теперь и вовсе считают это невозможным. Ты сейчас регент, и ты сейчас правишь! Вот и решай — ты же сам не хотел, чтобы Демию в подземелье запирали! — взвилась мать, почувствовав неуверенность в своем принце. Но… говоря про дочь, в ее сторону так и не посмотрела, как если бы она просто воспользовалась ее именем, как сильным аргументом, но по-настоящему за девочку и не переживала. А малышка это приметила и в памяти своей этот момент отложила.

— Да, ваше высочество, решайте, — тихо и мягко добавила незнакомка.

— А зачем вам-то это надо?! — спросил отец, толи, правда, заинтересовавшись мотивами иноземной знахарки, толи, что б просто потянуть время до ответа.

— Мне, ваше высочество, было видение. Как-то ночью, может во сне, может наяву, ко мне пришла прекрасная женщина и велела собираться и ехать за тридевять земель в королевство Ламарис. А там сделать две вещи: вылечить будущую королеву от бесплодия и спасти ее старшую дочь от зачарованного подземелья, став ей наставницей в магических науках. А ослушаться эту женщину я, увы, не могла. Когда-то, в далекой юности, именно она сотворила чудо и не позволила мне оказаться в руках работорговцев, при этом сказав, что взамен я когда-нибудь отслужу ей за свое спасение. Кто была эта женщина, вызволившая меня, я не знаю. Возможно, кто-то из ваших святых Странниц — раз так пеклась она о судьбе дочерей своих, что нашла заведомо ту, которой по силам помочь и вам, ваше высочество, и маленькой принцессе. Вот так я и оказалась в Ламарисе.

— Ладно, пусть будет так! — согласился отец, добавив: — Что-то еще?

— Несколько маленьких дополнений, если позволите? — спросила женщина и, дождавшись разрешающего кивка, продолжила: — Вы отдадите нам один из самых дальних замков, где мы и будем жить, пока не придет время принцессе выйти замуж за Эльмерского Наследника. Я стану единственной воспитательницей девочки и направлю ее Дар в нужное русло. И никаких магов-соглядатаев — только она, я и несколько человек для охраны нас в пути, а потом и в замке. Ну, возможно еще и учитель по моему выбору, а то я не сильна в истории семи королевств и правописании вашего языка, — усмехнувшись, закончила свою речь незнакомка.

Отец слегка задумался, но было понятно, что, в общем-то, условия дины его вполне устраивают. Возможно, только отсутствие магов при дочери немного волновало принца, но, видимо, прикинув, что это такие мелочи, по сравнению с проблемами, которые можно будет решить одним махом, он сказал:

— Мы согласны на эти условия! — и даже улыбнулся.

А потом, обратившись в этот раз к тихо стоящей в стороне дочери, велел:

— Подойди Демия к нам. Это теперь твоя новая воспитательница — дама Мустела. Поприветствуй ее!

А уже через месяц после этого разговора, когда у матери начались первые недомогания, связанные с ранней беременностью, они с дамой Мустелой выезжали из столицы.

Сама новая воспитательница девочке очень нравилась. Она не боялась ее Дара, как бывшие няньки, и не пыталась ограничивать и ругать, как придворные маги, что следили за ней повсюду в последнее время. Она наоборот, многое объясняла, кое-что подсказывала, а от злых магов вообще оградила, выставив тех за дверь в первый же вечер своего присутствия в покоях принцессы. Так что рядом с ней девочка чувствовала себя спокойно и уверенно.

При них также ехал пожилой профессор, который по старости зим пожелал удалиться от шума столичной Академии и взять на себя заботу об образовании, уезжающей в дальнюю провинцию принцессы.

Сначала Деми пыталась его отпугнуть, творя разные каверзы, но старичок совершенно не обращал на них внимания, списывая, все происходящее с ним, то на старческую глухоту, то на плохое зрение, а то, и на собственную неловкость непослушных рук и ног. Сначала девочке стало просто неинтересно изводить учителя, а потом… она, кажется, даже к нему привязалась. Может потому, что зная о ее не вполне благополучном Даре, старичок все так же продолжал видеть в ней всего лишь маленькую милую девочку, склонную к шалостям, а не страшного монстра, которого следует запереть, как решил родной дед?

Еще их сопровождали двадцать воинов. Отряду этому было поручено доставить принцессу и ее даму в далекий замок в болотных землях и оставаться при них и в дальнейшем. Все солдаты в отряде были довольно молоды, но не настолько, как их командир. Юный, не более двадцати зим от роду, симпатичный светловолосый парень, скорее всего, являлся выходцем из господской семьи — каким-нибудь третьим сыном графа или барона, потому и получил это столь высокое назначение так рано. Звался он — капитаном Барром и ни в малейшей степени маленькую Деми не интересовал.

Воспоминания вихрем пронеслись в голове Демии. Она посмотрела в зеркало, перед которым сидела, и встретилась взглядом с Мустелой:

— Я все прекрасно помню! Но, все-таки, это именно ты в ответе за то, что моя мамаша с того года плодится, как крольчиха! — с вызовом сказала принцесса, недовольно глядя на свою даму.

— Конечно. Что бы спасти тебя, моя девочка, я должна была предложить твоим родителям взамен что-то такое, от чего они не смогли бы отказаться! — согласилась с ней Мустела, которая к тому моменту уже выбрала все ленты и жемчужные нити из прически девушки и взялась расплетать косы.

— Да-а, всегда хотела тебя спросить, а была ли на самом деле та Странница, что велела тебе ехать в Ламарис? — в голосе Деми, когда она задавала этот вопрос, раздражения было уже чуть меньше, а заинтересованности в разговоре гораздо больше.

— Ха-ха! Ну что ты, моя милая! Какая Странница?! — рассмеялась дама, и от смеха этого ее вздернутые глазки стали совсем похожи на щелочки, подпертые налитыми скулами. — Никакой Странницы и быть не могло при той магии, которой я владею. Волшебство, что они привнесли в этот Мир, переполнено запретами и ограничениями, а при тех чарах, которым я обучила тебя, как ты знаешь — допустимо все! Ни одна Странница этого бы не потерпела. Но прекрасная женщина действительно приходила ко мне во сне и велела спасти маленькую принцессу. Но это была Богиня моей родины — гораздо более древняя и могущественная, чем эти ваши нерешительные Странницы. И это ей я молилась в далекой юности, когда мне понадобилась помощь и защита.

— А кто она, эта Богиня? Почему ты про нее никогда не рассказывала?! — воскликнула Демия.

— Да потому, что даже у нас в Данумалуме ей не поклоняются открыто в наши дни. Только в храмах, запрятанных глубоко в горах, проводятся тайные церемонии и служения, а адепты ее скрываются повсеместно. Ну, а Имя Ее — это самая большая тайна, назвать я тебе его не могу — по той простой причине, что и сама не знаю! — ответила Мустела и поджала губы, так что становилось понятно, что больше она на эту тему ничего говорить не станет.

— Ну ладно, не хочешь говорить об этом и не надо! Лучше скажи мне, а той магией, что ты меня обучила, я смогу превозмочь тройное благословение Светлого? — перевела Деми разговор на другую тему, понимая, что более о таинственной Богине она у своей дамы ничего не выведает.

— Возможно… со временем… а что ты задумала?

— Ха! Вы же все так хотите меня замуж выдать! А это значит, в будущем я стану королевой Эльмерии. И вот прикидываю, а не стать ли мне полноправной правительницей? И если я смогу превозмочь брачное благословление, то зачем мне муж? Он вполне может тяжело заболеть и умереть, оставив свою безутешную вдову одну на троне, — Деми при этих словах горестно свела бровки и захлопала ресницами, как будто собиралась заплакать.

— Ох, девочка! — всполошилась Мустела, не приняв ее дурашливого тона. — Не шути так! Волшебницы Долины не позволят единолично королеве из другой Семьи, да к тому же магине, занять престол! А за убийство законного короля тебе будет грозить уже не зачарованное подземелье, а эшафот!

— Да ладно! Где они эти волшебницы Долины?! Кто и когда их в последний раз видел? Это Странницы были сильны, ну, может, первые их потомки, а сейчас сидят где-нибудь несколько старых хрычовок и дожидаются конца своего века! Как Наследника того Ардинского короля-мага нашли, уж почти шестьсот зим назад, так о них ни слуху ни духу. Исчезновение-то Гратинской династии они не предотвратили! И оказался несчастный Гратин всего лишь приданым одной из принцесс Семьи, и нет больше такого королевства, а есть один большой Ламарис! А почему? Да потому, что уже ни сил, ни власти у них нет. Да не переживай ты так! — воскликнула она, видя, что дама ее не на шутку разволновалась.

— Не собираюсь я Наследника сразу по прибытии в Эльмерию убивать — огляжусь сначала, прикину, как лучше все проделать, с папашей разберусь — так что, поживет еще мой муженек зим несколько!

Меж тем, роскошные волосы принцессы были расплетены и расчесаны, а красные пятна, еще остававшиеся на ее лице после умывания, прошли окончательно — чувствовалось, что девушка опять свежа и полна сил.

— Все, пора за дело браться! Давай мантию — пойдем в башню, — сказала Демия, поднимаясь со стула.

Дама кивнула головой и удалилась в другую комнату, откуда и вернулась незамедлительно, неся в руках черное одеяние, расшитое золотыми и серебряными рунами.

Принцесса приняла его и, прямо так, на нижние рубашечку и юбку одела. Черный балахон скрыл ладную фигурку девушки от шеи до самых щиколоток, но вот волосы она оставила распущенными — так что даже в этом мрачном одеянии она выглядела очаровательной и несравненно прекрасной.

Башня, в которой обитала принцесса со своей дамой и верным охранником, снаружи выглядела, как острый высокий конус, сужающийся от основания к вершине и, как было уже сказано, смотрелась воздушным, стремящимся ввысь, строением, а непосвященному человеку показалась бы одним из несравненных украшений всего дворцового комплекса. Но, предназначение у нее было всегда одно — во все времена служить волшебникам, сначала эльфийским, а теперь вот и человеческим.

Что бы подняться из нижних жилых помещений до самой верхней комнаты, дамам и следующим за ними по пятам воину, пришлось преодолеть по крутой винтовой лестнице не менее двадцати саженей.

Комната, занимавшая самый верх, была небольшой — всего-то локтей пятнадцать в поперечине, и была подобна всем помещениям, предназначенным для магических упражнений эльфов. В самом центре ее возвышался оголовок колодца, который, проходя по самой сердцевине строения, насквозь пронизывал стройное «тело» башни от самого верха до глубокого подземелья. Считалось, что остатки негативной бесхозной магии, оставшейся от сотворения заклинания, попадут в этот колодец и поглотятся им. Естественно, что воду оттуда никто не брал для повседневных нужд, и она сама по себе считалась страшным ядом.

Возле каменного бортика колодца стояла подставка с Гримуаром. А строго на четыре стороны Мира смотрели стрельчатые окна в пол, которые позволяли выйти на маленькие балконы. Проемы между окнами были забраны полками, а то небольшое пространство, что еще оставалось, вмещало в себя несколько столов и переносных жаровен.

Всевозможные плоскости: и полки, и столы, и даже каменный основательный бортик колодца заполняли склянки и коробки различных размеров, книги и свитки, чучела животных и связанные охапками сухие растения.

— Так что ты все-таки собираешься делать, моя девочка? — заинтересованно спросила Мустела в то время, как Демия ходила по кругу и собирала в корзину разные ингредиенты.

— А ты не догадываешься? Даже после сегодняшнего? — воскликнула принцесса, не отрываясь от своего дела.

— Кожа змеи, ягоды брусники, ветка от родового вяза, что из деревни, в которой вымерло все население… Деми, ты хочешь навести порчу на братьев?! — воскликнула испуганно дама.

— Ну, ты же не можешь это взять на себя?! — посмотрела на нее девушка, зло прищурив глаза.

— Не могу! Я ответственна за появление этих детей на свет, так что меня это просто убьет. Ты же знаешь!

— Вот и молчи, значит, раз не можешь помочь! — продолжила скидывать всякую всячину в корзину девушка.

— Но ты ведь тоже пострадаешь сильно — будешь серьезно болеть! А если узнается, что это ты сделала — не избежать тогда тебе зачарованного подземелья! — продолжала увещевать ее трагическим голосом дама.

— А вот нет! Я придумала, как отвезти от себя подозрение. Они, конечно, будут подозревать меня, но точно ничего не докажут! И потом, теперь, когда я — официально невеста Эльмерского Наследника, они не посмеют меня в подземелье упечь. Ну, и потом, убить мальчишек мне, скорее всего, все равно не удастся — к сожалению, наша общая кровь ослабит любое, даже самое сильное, заклинание. Поболеют месяца три и вычухаются — никуда не денутся! Зато, какое удовольствие я получу, наблюдая за этой толстой коровой — нашей мамашей! Как она будет убиваться и страдать, что ее любимые деточки присмерти! Как она станет рыдать и волосы на себе рвать, когда ее драгоценный Наследник будет корчиться в судорогах и выхаркивать собственные кишки! — с мстительным торжеством вдохновенно расписывала Деми те горести, что по ее слову скоро настигнут мать и братьев.

— Да и сама я переживу все прекрасно! Пока, как ты знаешь, недостатка в молодых конюхах и поварятах в папашином дворце не наблюдается. Барр, иди сюда! — позвала она воина, когда отнесла наполненную корзину к одному из столов. Тот немедленно подошел к ней, готовый выполнить все, что не потребует от него принцесса. А она-то всего и велела, что на длинной веревке опустить кувшин в колодец и поднять наверх немного воды.

Сама же Демия, в это время, направилась к клети с кроликами, стоящей возле одной из полок с книгами и достала оттуда за уши двух животных. Крольки немного потрепыхались и обвисли у нее в руках, подкатив в страхе красные глаза.

— Сейчас еще сдохнут сперепугу! — раздраженно сказала девушка, привязывая вздрагивающих зверушек к столу и сразу взрезая им венки на лапках.

Да, она уж давно не убивала всякую живность для развлечения, а только для дела. Как куклы и плюшевые медведи надоедают обычным детям годам к десяти, так и подросшая Деми потеряла интерес к своим детским забавам. Тем более что все более растущий Дар было уже не насытить парой лягушек или щенков. Но с возрастом принцессе стал доступен более легкий способ насыщения силы… оказавшийся и гораздо более приятным!

Пока Мустела с горестным видом топталась в стороне, а Барр подтягивал наверх кувшин, методично перехватывая веревку, Деми кидала в ступку набранные ингредиенты и читала заклинание.

Постоянно поглядывая на кроликов, проверяя, живы ли, она спешно «вязала» узлы, стараясь не замечать, как на ее лице и шее, пульсируя, опять разгораются красные пятна, а на лбу выступает пот. Когда он начал затекать в глаза, а внутренний жар стал нестерпим, привязанные зверьки забились в судорогах.

— В следующий раз принесешь мне кошек, а то эти трусливые твари больно быстро сдыхают! — зло бросила она Мустеле.

— Кошки — любимые животные Странниц и я не думаю, что это хорошая идея использовать их убийство для усиления заклятий. Не забывай, семь королевств под их покровительством, — напомнила ей дама.

— Да плевать! — зло воскликнула принцесса, вытирая рукавом пот с лица. — Впрочем, неси крыс — они тоже живучие. А то еле успела отчитать, как кроли сдохли! — и, более ни обращая внимание на женщину, она продолжила свое занятие.

Когда все ингредиенты из корзины были измельчены и перемешаны, девушка добавила туда и крови от жертв. Затем полезла в карман мантии и достала из него два костяных гребешка. С одного сняла волосок темно русый, а с другого золотистый — точно такой же, как если бы выдернула его из собственной шевелюры. Волоски, естественно, отправила туда же — в ступку.

С каждым новым этапом заклятья Деми чувствовала, как ее сила таят, а магический голод начинает поднимать свою голову. Он скрученным тянущим жгутом вибрировал от самого ее горла до низа живота и промежности, а вместо жара тело начинало цепенеть от холода. Понимая, что при таком течении дела до конца процесса ее может не хватить, она дочитала заклятие до логического завершения и, достав из корзины заготовленную щепку векового дуба, на слабеющих ногах направилась к западному окну. А там, выйдя на послеполуденное солнце, зажгла ее.

— Деточка, тебе совсем плохо?! — воскликнула Мустела, подбегая к ней.

— Ни… ничего… совсем немного осталось… — стуча зубами от бившего ее озноба, ответила ей Деми и, затихла, закрыв глаза. Плотная древесина горела с трудом, но дело свое делала — тепло солнца, покровителя дуба, постепенно проникало в тело девушки, наполняя его, и чуть-чуть отогревая коченеющие силы.

Когда зубы прекратили выбивать дробь, а кончики пальцев стали опять чувствительными, принцесса вернулась к незавершенному делу.

Все, что было в ступке перетерто и перемешено, отправилось на тлеющие угли предварительно разожженной жаровни и, испуская вонючий дым, занялось искристым разноцветным пламенем. Последнее заклятье Деми читала уже охрипшим слабым голосом тяжелобольного человека, а ее дама, жалостливо глядя на нее, потихоньку вытирала слезу. Воин же, тоже переминался в своем углу с ноги на ногу, готовый подскочить и подхватить свою принцессу.

Но Демия, подпитывая силы злобой и жаждой мщения, стойко держалась, несмотря на явно видимую слабость. И вот, когда пламя в последний раз вспыхнуло, а искры от него преобразились в две струи дыма, потянувшиеся было в сторону окна, она подхватила кувшин, которым Барр черпал воду со дна магического колодца, и плеснула на тлеющие угли. От этого ее действия дымные завихрения покорежились на месте и, став еле заметными, все-таки вылетели в окно, по направлению к дворцу.

— Вот и обещанный сюрприз! Эльфы несколько сотен тысяч зим сбрасывали все остатки от своих магических опытов в эту водицу, так что теперь ни один человеческий маг не сможет учуять путь, приведший заклятье к принцам! — воскликнула девушка, с торжеством в глазах посмотрев на свою даму. Этот сильный всплеск эмоций, видимо отнял у нее последние силы и, только она успела произнести окончание фразы, как глаза ее закатились, а ноги отказались держать ставшее вдруг непомерно тяжелым тело. Но, конечно же, упасть она так и не успела — воин, уже давно готовый к такому повороту дела, подхватил ее на руки.

Мустела же кинулась вперед, открывая перед ним двери:

— Скорее воин, скорее! — торопила она его, пока они спешно спускались по крутой темной лестнице. А когда достигли спальни принцессы и Барр стал аккуратно умащивать девушку на постель, она уже давала ему следующие указания: — Беги, давай, приведи Песча… хотя нет! Поваренок уже почти испит, давай веди нового — того конюха! Телком его кличут! Да не забудь в бочку — в бочку его окунуть, прежде чем сюда тащить! — настойчиво втолковывала она мужчине, отрывая ладони воина от тела принцессы. И он, с сожалением выпуская девушку из своих рук, все же поспешил на выход.

Пока Барр бегал на конюшню, искал парня, заставлял его ополоснуться, сама Мустела хлопотала над бесчувственной Деми. И, к моменту прихода мужчин, с большим трудом — с травяными примочками, лечебными заклинаниями и укрепительными настоями ей удалось-таки привести ее в чувство.

Парень, которого привел Барр, был высок, крепок и развит в плечах. Но, стоило посмотреть в его круглое симпатичное лицо, как сразу становилось понятно, что все эти признаки взрослого мужчины приобретение последнего года, а по возрасту ему всего лишь зим семнадцать. Нежная кожа, не знавшая бритвы, легкий пушок над верхней губой и улыбка, доверчивая и открытая. Ну, а взгляд его ясных распахнутых глаз, направленный на распростертую в кровати принцессу, был одновременно восторженным и неверящим.

А Деми, тем временем, увидев его, усмехнулась. И хотя та улыбка была мимолетной и легкой, но внимательный взгляд уловил бы в ней не радость и теплоту, а едва сдерживаемое торжество голодного хищника, узревшего жертву.

Рука девушки слабо шевельнулась, потянув вверх полу мантии и захваченное вместе с ней кружево нижней юбки, открывая при этом на всеобщее обозрение сначала стройные лодыжки, потом колени и чуть раскинутые бедра. А когда в тени ткани обозначилось место смыкания ее красивых ножек, она остановила свое движение и другой рукой, одним пальчиком, поманила парня к себе. От этих ее действий его взгляд приобрел интереснейшее выражение — смешение похотливого голода взрослого мужчины и восторга ребенка, которого завели в сладкую лавку и предложили брать все, что ему хочется.

Увидев этот взгляд и чуть приоткрытый напряженный рот, Мустела покачала головой и усмехнулась:

— Вот уж Телок — как есть Телок! — и, подхватив под руку замершего с горестным взглядом воина, потянула того на выход. В самых дверях она обернулась, заботливо глянула в сторону постели и придирчиво присмотрелась к пареньку, но увидев, что он, опершись одним коленом о кровать, руками нетерпеливо сдирает с себя рубаху, успокоено вздохнула. Подтолкнув Барра вперед — он всегда выходил из покоев принцессы нехотя, Мустела закрыла за ними дверь.

Теперь-то точно их милая девочка оправиться от болезни быстро!

ГЛАВА 3

Река, несущая свои воды вдоль городских стен, была поболее версты в ширину, но даже на ее столь обширной глади королевская бирема выглядела огромной. А обычные, в пятнадцать — двадцать саженей речные суда, стоящие на якоре рядом с ней, казались простыми рыбачьими лодками. При этом сей монстр украшали многочисленные резные золоченые детали и многоярусные растяжки с пестрыми флажками и развивающимися лентами. И даже свернутые пока паруса были сшиты из ярких полос плотного шелка. А количество шатров и тентов расположившихся под ними, казалось невозможно было подсчитать — так много островерхих конусов, заканчивающихся родовыми флагами, режущим глаз разноцветьем торчало над палубой.

Так же с первого взгляда поражало то, что количество весел только в одном ряду, так — навскидку, насчитывалось… более полусотни!

Стоя на набережной друзья долго таращились на это невероятное произведение корабельных дел мастеров, пока Ворон, первым придя в себя, не озвучил общую мысль:

— Да уж, его величество Ричард был прав, когда сказал тебе Вик, что мы сразу поймем на какое судно садиться.

— Я не хочу… — только и смог ответить тот.

Когда после похорон отца прошло четыре десятницы, и строгий траур был снят, светская жизнь во дворце стала понемногу входить в привычное русло. Тем более что приближалось время королевской свадьбы, назначенной еще самим покойным правителем, находящимся на тот момент уже на ложе смерти. Это, можно сказать, было его последней волей.

И с чисто придворным лицемерием знатный люд, скорбя лицом, а в тайне предвкушая скорые радости помолодевшего двора, начал эту волю усиленно выполнять. Так что, буквально со следующего дня после окончания строгого траура, стали устраиваться немноголюдные, но вполне светские мероприятия — утренние трапезы на природе и званые вечера в гостиных. Без танцев конечно, но с музыкой.

Постепенно эти сборища становились все многолюднее, наряды ярче, а музыка веселее. А в последние перед отплытием дни собрания придворных совсем перестали носить хоть какие-то признаки недавнего траура.

И, естественно, искренне скорбящий по отцу Виктор был очень недоволен, когда ему, как Наследнику, Рич вменил в обязанности присутствие на некоторых из них. Поначалу, не имея должного воспитания, весь отдавшись тоске по безвременно ушедшим родителям, он не воспринял всерьез свой новый статус, но, после памятного разговора с Ройдженом, вынужден был принять и его, и прилагаемые к нему обязанности. Почему? Частично все-таки подчиняясь приказу, частично из сочувствия к молодому королю, а еще из-за уязвленного обвинением в инфантилизме самолюбия.

В общем, после того разговора, отчаянно завидуя Рою, который имея сан, сам-то просто-напросто удалился в Обитель от всей этой придворной суеты, младший принц, скрепя зубами, вынужден был присутствовать на тех светских мероприятиях, на которые перегруженный делами Рич не успевал.

Но, как он начал понимать только сейчас — это еще были цветочки! Во дворце, выказав свое «благорасположение», через какие-нибудь полчаса — час с приема можно было уйти, сославшись на занятость, и скрыться в своих покоях или в тренировочных залах казармы, или, в конце — концов, вообще выехать с друзьями в город. Последний вариант особенно был хорош — прожив много зим в далеком замке, он, как член королевской Семьи, простому народу был неизвестен, так что в городе его никто не узнавал и не докучал своим вниманием.

А вот сможет ли он уединиться по своему желанию там, на палубе этой гигантской биремы? Вот тогда, кажется, и ягодки пойдут…

Худшие его опасения подтвердились уже в тот же день, ближе к вечеру.

Сначала все шло неплохо. Их на лодке, со всеми положенными принцу и его свите почестями, перевезли с берега на это устрашающего вида судно, которое, как они поняли с облегчением, оказалось фактически пустым. Только немногочисленные слуги сновали между колышущимися драпировками шатров, обустраивая временные приюты своих хозяев.

Поднявшись на палубу, друзья огляделись — становилось ясно, что с этого ракурса гигант кораблестроения производит такое же подавляющее впечатление, как и издалека. Но если не брать во внимание непривычные размеры судна, то в принципе оно смотрелось весьма органично, ведь создатели его, не нарушая основных принципов построения биремы, создали корабль, просто втрое увеличив почти все размеры. Оставалось только надеяться, что они, создатели то есть, знали, что творили, и этот гигант не затонет после пары дней пути, а фарватер реки позволит ему добраться до цели.

На палубе, шириной порядка пятнадцати и длиной более семидесяти саженей, ближе к кормовой надстройке, возвышались три вызывающе богато украшенных шатра.

Впереди самый большой, весь в золотом шитье и лентах по синему атласу, был явно предназначен королю. Он располагался так, что по бокам от него было достаточно места для прохода к двум другим чуть меньшего размера палаткам, уже голубым с серебром — это, понятное дело, для принцев. А сзади, во всю ширину палубы, виднелось что-то скромно-серое, скорее всего, жилье для охраны и слуг.

Перед королевским жилищем раскинулось большое возвышение под тентом. По периметру его, как бы огораживая, размещались длинные столы. За ближайшим из них стояли три кресла с высокими спинками, а за дальним — дополнительные столы для менее знатных гостей.

Тай, хмуро поглядев на это сооружение, буркнул себе под нос:

— М-мда, в ближайшее время пожрать спокойно, видать не получится, — стоящий рядом Ворон, услышав это, только мрачно угукнул, соглашаясь.

Сразу за этой «трапезной» и, казалось, до самого носа высились в три ряда шатры — яркие, атласные, но без драгоценного шитья. Сколько их понаставили всего, с того места где стояли друзья, было, опять же, не сосчитать, только и видно, что убегающий вглубь меж ними проход простирается не на один десяток локтей.

Пораженный Виктор, прикидывая в уме и так и эдак, попытался прикинуть, какую же толпу собрались втиснуть на этот корабль. Думал-то он про себя, но вот вопрос произнес вслух, впрочем, на ответ не рассчитывая:

— Сколько же человек вмещает это судно?

Но парнишка-слуга, что приветствовал их по прибытию, оказался вполне себе человечком знающим и, восприняв прозвучавший вопрос на свой счет, с готовностью принялся отвечать на него. Поклонившись с достоинством, гордый тем, что к нему напрямую обратился сам Наследник, парень начал перечислять, где и какой народ размещаться будет. А по мере того как он перечислял, друзей брала нешуточная оторопь — да, такого корабля еще не было.

Оказалось, что основной периметр стола вмещает в себя шестьдесят человек. Дополнительные ряды — еще примерно столько же.

Те, что будут трапезничать постоянно с королевской семьей, ну, те первые шестьдесят, разместятся в шатрах, что стоят на палубе этой биремы. А вот остальным придется каждый раз, получив приглашение, добираться сюда с других судов. Да-да, еще не менее трех бирем будут заняты представителями знати, сопровождающими своего молодого короля в этом путешествии.

— Как вы, наверное, заметили… — вещал разошедшийся слуга: — Этот корабль очень необычен — у него, в отличие от других, меньшего размера судов, три уровня внутри корпуса и два паруса. И верхний из них — под смену гребцов и их кухню, чтоб, значит, и наверх не поднимались — господ не тревожили, — сказав это, молодой человек для пущего эффекта притопнул ногой.

В итоге получалось, что количество и гребцов, и команды на этом монстре втрое больше, чем на обычном корабле. Потом последовало перечисление слуг — из дворца для общих нужд и тех, что привезут сюда господа. Охраны, опять же королевской и личной. Ну, и еще кого-то жизненно необходимого для размеренного быта короля и знати народа.

Хотя паренек и оказался весьма шустрым, да и в теме ориентировался неплохо, в этом месте своих рассуждений он все-таки споткнулся и видимо осознав, что столь крупные числа для его разуменья великоваты, решил побыстрее свернуть разглагольствования и округлить результат:

— В общем, получается, что на корабле разместится… примерно… тыщей полторы народу!

Но, возможно, дело было не в умственных способностях парня, а в том, что в этот момент к ним подошли те, кто были истинными хозяевами положения на плавучем дворце, и простому слуге пришлось замолчать.

Командовали всем беспокойным хозяйством на гигантском корабле, впрочем, как и в замке, королевский сенешаль дин Майси и главный распорядитель дин Грабор. Эти дины, незнатные по рождению и не обремененные титулами, благодаря только своим навыкам и умениям, утвердились вполне уверенно на верхушке дворцовой иерархии.

Виктор помнил, что говорил про них отец Ричу в одной из последних бесед с сыновьями:

«— Если человек, только благодаря своему уму и хитрости, может урезонить какого-нибудь чванливого герцога и настоять на своем, да при этом он верен тебе и не замечен в воровстве, то сынок, такого человека надо ценить и стараться удержать при себе, несмотря ни на что. Так как ценность такого человека только увеличивается от безвестности его рода и низкого звания».

Вот таким образом и смогли эти двое завоевать уважение не только придворных, но и самого покойного короля. Так что не удивительно, что, взойдя на престол, Рич оставил их при тех же должностях. Вик, собственно, тоже не имел ничего против достойных динов, так как не раз наблюдал, как они спокойно и ненавязчиво, взяв на себя мелкие проблемы и неурядицы беспокойной жизни двора, обустраивали досуг правителя. Часто в ущерб себе ограждая его личную жизнь и покой, шли на конфликт с самыми родовитыми представителями знати.

В общем, когда достойные дины, с присущим их должностям придворным славословием, приветствовали его королевское высочество и приближенных соратников, Вик, помня о заслугах, весьма терпеливо и уважительно их выслушал. А затем, раскланявшись и расшаркавшись, столько, сколько раз положено было по этикету, также спокойно и достойно дождался, пока их проводят в подготовленный для него шатер.

Зайдя в него и поблагодарив уважаемых динов, принц отпустил их, пожелав остаться наедине со своей свитой. Покончив с еще одним туром церемониальных поклонов и кивков, Виктор облегченно вздохнул и, наконец-таки, опустил полог, тем самым отгородившись от всего и всех, находившегося на палубе биремы.

Как оказалось, при ближайшем рассмотрении их временный дом на самом деле не был шатром, хотя и выглядел таковым — легкий дощатый корпус настолько плотно задрапировали яркой тканью, что снаружи не было видно ни одной деревянной составляющей.

В центре этого разукрашенного строения, судя по имеющейся мебели, располагалось что-то вроде гостевой комнаты. А прямо по курсу, за очередной тяжелой драпировкой, находилась спальня принца с довольно большой кроватью.

«— И не лень им было тащить такую громадину на корабль?! Или ее прямо здесь сооружали?» — подивился Вик размерам нехилого лежбища и досадливо поморщился выставленным напоказ красивостям.

— Ладно, это я переживу — спать-то в принципе не мешает… — махнул он рукой на это безобразие, состоящее из фалдящего балдахина, воланов из ардинских кружев и атласных бантов. Но про себя, все же подумал, что вечером, улегшись посреди этих изысков, опять, наверное, почувствует себя изнеженной капризной девицей.

— Да можно же все это ободрать, как мы в королевском дворце сделали! — предложил было Ли.

— Оставь, и так сойдет. Мы не в замке. Месяцок перетопчусь… — отмахнулся от этого предложения Вик, заглядывая в соседнюю комнатенку.

В маленьком отсеке, рядом со спальней, разместилась самая настоящая ванная — медная, большая, в которой взрослый высокий мужчина мог без труда улечься, не подгибая коленей.

— А вот это хорошо придумано! — прокомментировал увиденное Вик. На этот раз не досадливо, а как бы с благодарностью к тем, кто, корячась, тащил сюда и этот немаленький предмет.

— А почему здесь по две кровати, нас же трое? — раздался громкий и удивленный возглас Лиона из-за занавески в боковую комнату. Как оказалось, по сторонам от гостевой расположились маленькие спаленки, вмещавшие только по две узкие кровати.

— Да, забыл сказать… — почесав затылок, неохотно стал пояснять принц: — Два спальных места предназначены для моих личных слуг, — и глядя, как вытягивается симпатичная мордаха Ли, а Корр и Тай начинают откровенно ухмыляться, продолжил: — Я же принц, как-никак! Предполагается, что я не должен уметь ни одеться сам, ни причесаться. Если в городском дворце, в своих покоях, каждый мог устанавливать любые порядки, а дин Майси делал так, что все шито-крыто, то здесь, на глазах у всех, придется кое-какой необходимый политес все-таки исполнять. Ну, хотя бы для вида. Так что, одна комната для этих парней, а вот вторая — для вас.

— Подожди, все равно не стыкуется — нас-то трое, а кроватей по две в комнате! Сначала я думал, что та лишняя, а теперь получается, что и не хватает одной? — не унимался Ли.

— А ты, мой друг, плохо смотрел в моей спальне. Оборки разглядел, а походную кровать — нет. Топчан этот следует на ночь возле моей постели ставить и кому-то из вас ночевать на нем.

— Да ладно! И тебе это понравится? — на полном серьезе поразился неугомонный эльфенок.

— Ага, я, прям, счастлив! — саркастически усмехнулся Вик. — Мелкий, я тебя умоляю! Вот кому скажи, это может понравиться?! Объяснил же — здесь живем по протоколу. По крайней мере, пытаемся. А с топчаном этим… вот возьмешь его и поставишь между койками зверушек — и будешь спать спокойно.

Тем временем на палубе биремы что-то происходило. Слышались многочисленные голоса: разговор, громкие приказы, кто-то что-то считал. По доскам гулко стучали каблуки и деревянные подошвы. Что-то упало и рассыпалось. Создавалось впечатление, что рядом с их шатром вдруг откуда-то взялись не один десяток человек.

Озадаченно переглянувшись, друзья подошли поближе к дверному проему. Отдернув тяжелый полог и, оставив только кисейную занавеску, выглянули наружу.

А там… там было уже полное столпотворение! Мужички и парни в ливреях разных домов на себе и за собой тащили тюки и сундуки, а служаночки в белых фартуках корзины и коробки. Меж всеми ими, кто с полным достоинством, не замечая мельтешащих слуг, кто с раздраженной миной, а кто и ругаясь в голос, пробирались господа и дамы. По всей видимости, заселение на борт биремы Наследника послужило своеобразной командой и для них.

Ну, а через два часа этой сумятицы доложили о прибытии и самого короля.

От этого известия в первый момент все это скопище людей подорвалось и забегало с утроенной скоростью. Но, когда лодка с Величеством стукнулась о борт биремы, все вдруг замерли и в мгновении ока, подобно волне, откатывающейся с берега, прислуга схлынула с палубы, оставляя на ней, как оказалось, довольно немногочисленных господ.

Что еще можно сказать о первых минутах плавания? Да ничего… все поприседали, как обычно, покланялись, и его величество ступил на борт. Кстати, Рой, или в данном случае вернее будет сказать, его светлейшество, ступил вместе с ним. А потом, слава тебе Светлый, стронулись, наконец!

С каждым следующим днем, проводимым на корабле, предсказанных Виком для себя «ягодок» становилось все больше — он уже практически давился от их количества, а впереди предполагалось, по самому скромному расчету, еще дней двадцать таких мучений!

Пятый вечер на королевской биреме проходил уже вполне предсказуемо — торжественная трапеза, со всем возможным числом приглашенных к ней, а затем нехитрые развлечения, допускаемые размером площадки под тентом.

С помоста сразу после трапезы слуги быстро, а к пятому дню и вполне привычно, растащили столы и стулья. В мгновении ока отработанными действиями, ускоренными суровым взглядом дина Майси, вкруг на уже пустой помост раскинули ковры и накидали подушек.

И вот, откушав вместе со всеми пирога с курятиной и рыбы, запеченной с лимоном, Вик теперь сидел на ковре в окружении юных девиц. Именно так! Да, а кто из знатных папаш и мамаш не воспользуется случаем подсунуть принцу свое драгоценное чадо? А вдруг и прорежет — и разглядит Наследник именно в их доченьке ту, что составит его счастье на долгие и долгие годы!

Понятное дело, что самого Виктора никто и не спрашивал, а хочет ли он вообще кого-то разглядывать… вот и сидел он пятый вечер, окруженный глупо хихикающим «цветником».

И началось «веселье».

Как обычно, сначала несколько молодых придворных и знатных пажей поупражнялись в боевых искусствах с разным некрупным и, конечно же, вблизи Величества, тренировочным оружием. Потом на середину помоста вышли актеры — мимы, жонглеры, чтецы и певцы. Этих товарищей, чей целый корабль тащили вслед двору. И последним, но не самым коротким номером обычной вечерней программы, случились музыка и танцы.

Этот момент был самым тяжелым для Вика. Если девицы, что раскинув пестрые юбки, тесным кружком сидели вокруг него, показательные поединки и выступления комедиантов смотрели увлеченно, то вот при начале танцев они, как правило, впадали в тоску. Ножки их, укрытые расшитым шелком, притопывали в такт, а вот по личикам юных дам тем временем разливались разочарование и обреченность.

Им-то родителями велено развлекать Наследника, беседы с ним вести, внимание его завоевывать. А как то внимание завоюешь? Какие разговоры поведешь? О нарядах с мужчиной не поговоришь, об украшениях и прическах — тоже. Посплетничать о слугах и других придворных, кто там с кем и когда, тоже не вариант. В принципе и сплетничать-то можно, пока только с собственной горничной, потому что считается, что они еще слишком юны и чисты для этого грязного дела. Вот узнает маменька, что всякими шуры-мурами интересуешься, и останешься тогда без нового платья, или того хуже, отправят от дворцовых радостей в деревню под замок!

А как развлекать того Наследника? Сидит себе дундук-дундуком, даром что принц — ни тебе обходительности, ни обаяния, ни даже малейшего желания светские приличия соблюсти! А как бы они сейчас побежали в круг, да встали в пары с веселыми пажиками, да как бы ножками своими резвыми пируэты фигуристые повыделывали!

В общем-то, Вик читал все эти мысли на их еще не привыкших скрывать эмоции мордашках, как в раскрытой книге. Но приглашать тех девиц на танец, искать темы для разговоров и, вообще, потакать матримониальным пожеланиям их родственников, пристроивших к нему своих чад, ни в коей мере не собирался.

Да он, если честно, и не помнил, как тех девиц по именам-то кличут! Вот эта, например, рыженькая, манерная, на лисичку похожая, как ее зовут? А она, козявка, еще губки обиженно поджимает — как будто он ей что-то обещал!

А вот эта — русоволосая, что ручки благостно складывает и с постным личиком уж второй час как сидит? И эту он не помнит, каким имечком ему представляли…

О, вот и узнаваемое лицо! Вик аж обрадовался, что хоть одну из девиц признал — ну, так она уже не в первый раз рядышком с ним располагается. Он даже приметил, что у нее есть привычка: что бы она ни говорила, встряхивать головой, как норовистая лошадка. При этом тугие сосисочки тщательно закрученных локонов смешно пляшут вокруг миленького лупоглазого личика девочки.

«— Ага, вот поэтому она и сидит рядышком уж какой вечер подряд!» — вдруг догадался Вик. Он-то, при виде ее «лошадкиных» манер и пляски «сосисочек» каждый раз усмехается! А ее родне, со стороны глядючи, наверное кажется, что он улыбается их дитятке и из всех прочих выделяет.

«— Ну да ладно! Как напридумывали себе — так и раздумают. Но, вот хотя бы, как эту девочку зовут, я вспомнить должен! М-м-м… Розалин? Ум-м… Розамунд? Хм-м… Розалил? Ну, да Светлый с ним! Плевать!» — отмахнулся от поисков имени Вик. Надоело все — ему бы сейчас встать и в шатер уйти, да чтобы никто ни цеплялся!

В подобном тусклом настроении он, совсем перестав обращать внимание на соседствующих с ним девиц, направил свой взгляд на танцующие пары.

«— Может тоже пойти, пройтись пару кругов — хоть ноги размять…» — но, тут же вспомнив о девице со смешными кудряшками, от этой мысли отказался. Приглашать-то пару придется из девчонок, что его окружают, а тем самым, ненароком, выказывать свое якобы расположение к одной из них — так потом от ее родственников и не отделаешься!

Вон, хорошо эльфенку, уже час, как скачет — щеки румяные, глаза блестящие, волосы белоснежные развеваются — красавец, да и только! И никто за ним не следит, каждое движение не подмечает, каждую улыбку к своей дочурке в брачных фантазиях не прикладывает. Положено юному пажу дам развлекать — вот он и развлекает.

А Корр?! Этот тоже ногами кренделя выписывает, и даже каждой даме, с которой танцует, недвусмысленно в глазки заглядывает. И пары у него все — не юные девицы, а дамы постарше — мамашки тех куколок, что его, Вика, облепили. Ну, так оно и понятно — у этого одна проблема, вечно нерешенная! Как говорит Тай: «— В какую бы теплую щелку свой вертлявый стручок сегодня пристроить!»

Вспомнив, меж тем, про Тая, которого на придворных игрищах никогда и видно не было, Вику захотелось к нему — большому, спокойному и надежному. Опять с неумолимой силой потянуло в шатер.

И неизвестно, что бы он предпринял — толи, нарушая все предписанные этикетом правила ринулся с места, толи продолжал бы киснуть среди девиц и дальше, если бы не его светлейшество.

Рой подошел плавно и, если бы не его весьма мужественная фигура, можно было бы сказать, и грациозно. Наверное, такому впечатлению способствовала его струящаяся бело-серебряная мантия и манера поведения изысканейшего придворного. Самому-то Виктору именно этой манеры и не хватало, чтоб стать по-настоящему интересным объектом для кокетства окружающих его цыпочек. А вот с приближением Роя они все оживились, защебетали, завитые прядочки запоправляли, и это несмотря на то, что старший принц был облечен саном и достойную брачную партию составить не мог.

В общем, в очередной раз с «утертым братом носом», Вик ожидал окончания всех этих положенных щебетаний и кивков головы, в предвкушении, что же Рой скажет ему. Ну, не для того же тот подошел к ним, чтоб банальности с «птичками» перечерикивать, в самом-то деле?

И точно, когда тема приятности плавания на корабле была исчерпана, Рой обратился к девицам, с деланно виноватым видом:

— Милые дамы, я украду у вас на время вашего достойного кавалера?

«— Да, да! Укради меня! Стащи меня! Вырви меня из цепких ручек!» — возопило все внутри Вика в ответ на эти слова. А сам он, не сказав ни слова и наступив на пару раскинутых подолов, уже уходил с насиженного и такого надоевшего ему места.

И проследовал за братом в его шатер, благо и идти-то было три шага.

«— Как и повсюду, на этом только казавшемся громадным корабле!» — раздраженно подумал Виктор, когда молоденькие служки в белых балахончиках, исполнявшие роль пажей при Светлейшем, открывали перед ними полог.

Обстановка в передней комнате шатра старшего принца была такой же, как и у них, так что устроились они вполне ожидаемо — расселись в кресла по разные стороны стола, напротив друг друга. Служки тотчас же поднесли им графин с вином и чашу с фруктами.

Брат молчал, пока мальчишки мельтешили вокруг них, а потом жестом руки отослав служек, заговорил:

— Вот что, Вик, наблюдаю я за тобой не первый день и кажется мне, что тут, на корабле, ты совсем несчастлив стал…

— Да о каком счастье тут можно говорить?! Тут о простой нормальной спокойной жизни мечтать не приходится! — воскликнул тот. — Эти девицы совсем меня достали, я шагу ступить не могу, что бы пара из них рядом не оказалась! И в шатре порой скрыться не получается! Нет, конечно, девчонки ко мне туда не заходят — слава великая законам этикета! Но вот их папаши вечно суются! Значит, когда король уходит к себе отдохнуть, ни одна тварь его покой потревожить не может! А ко мне — пожалуйста, можно каждому встречному-поперечному вламываться — я ж не велика птица! Чё там, принц какой-то!

Рой, при этой его эмоциональной речи, сидел спокойно, трубку раскуривал и его не перебивал. Только короткие взгляды, бросаемые им между делом на брата, были очень даже насмешливыми. Эти-то взгляды и прервали распаленный раздражением монолог Виктора, а то бы он мог еще чего больше наговорить по данному-то поводу. Но насмешка в глазах старшего брата всегда заставляла Вика приостанавливаться и начинать соображать, а не лишнее ли он плетет.

Собственно, сегодня, слава Светлому, все сказанное было по делу, хотя… как подумалось младшему принцу, с эмоциями он, похоже, и в этот раз перебрал…

— Вот об этом я и говорю, — согласился Рой, когда Виктор все-таки сподобился заткнуться. — Устал ты тут, младший братец. И так как ты достойно проявил себя при дворе, а я позволил себе удалиться в Обитель, оставив на тебя и Рича с его горем, и проблемы дворцовые, то теперь, думаю, тебе положен отдых.

Вик вытаращился на брата. Он ушам своим не верил и мозгам — тоже! Потому что, слыша то, что он услышал и, делая логическое умозаключение, выходило, что… да-да, ему позволят удрать с этого плавучего дурдома, прикидывающегося королевским двором!

И вот, уже следующим днем, Вик сошел с борта королевской биремы, чтобы уже до самого завершения речной части путешествия больше на нее и не подниматься. Можно еще добавить, что мероприятие это проделывалось не только с великой радостью самим младшим принцем, но и при активной поддержке всей его компании.

И, когда весь остальной двор в очередном городке, что был у них на пути, собирался высаживаться на берег, чтоб поучаствовать в торжественном приеме, который организовали горожане своему королю, они уже спешно двигались в сторону предместий. А там, в соседнем с городком селе, им предстояло подняться на борт одной из конюшенных бирем. К слову, на самый последний корабль огромной свадебной флотилии.

Поспели они едва-едва, так как остановка была короткой, предусматривающей в городе только приветственную речь Совета и распитие пары бокалов вина, а потому на всех судах растянувшегося каравана народ лишь замер в ожидании, но сильно не расслаблялся. То есть, команды на берег не выпускались и животные на прогулку не выводились.

— Вот! — сказал Корр, широким жестом руки указывая друзьям на шеренгу мужиков, выстроившуюся перед ними. Впрочем, мужиков было трое, а вот четвертого вполне можно было назвать дином или даже настоящим господином — столько достоинства и даже можно сказать величавости, содержал в себе его облик. И это несмотря на его потрепанную, как и у остальных одежду, да совершенно «негосподскую» лопатообразную бороду. Лицо дина привлекало внимание своей значимостью и спокойствием. Подобное выражение обычно бывает у людей, безоговорочно разбирающихся в своем деле и имеющих полную уверенность в собственных силах.

И когда Ворон представил его, как капитана Волча, все вздохнули с облегчением — они явно оказались в надежных руках. Не то чтоб плавание по спокойной реке, пролегающей посередине королевства, предполагало какие-либо особые опасности, но под началом такого капитана «дышалось» все-таки спокойнее. Манера же его поведения вызывала безоговорочное уважение и подначивала, как адмиралу военного флота отдать честь: «— Есть, дин!».

Он степенно и внятно представил своих подчиненных, как будто и они были не простыми работягами с небольшой речной биремы, а капитанами все тех же военных грозных кораблей под его началом. Но те, в отличии от своего начальника, ничем примечательным не славились — так мужички и мужички, коих в каждой деревне в базарный день с полсотни на рынке встретишь и, ни одного не заприметишь. Так что кроме занимаемых ими должностей: помощник капитана, комит — главный над гребцами, и старший конюх, с первого раза ничем, собственно, и не запомнились.

— Добро пожаловать, ваша светлость, на «Зимнюю сестру». Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — закончив представление подчиненных, с благообразной величественностью провозгласил дин Волч, как если бы не на старый корабль приглашал, а в огромный, достойный присутствия короля замок.

«— Да уж, за те деньги, что теперь бренчали в капитанском кошельке, нам только и остается, что чувствовать себя как дома — минимум половина этого корыта теперь точно наша собственная!» — с усмешкой подумал Вик, но, конечно же, ничего подобного дину не сказал.

— Спасибо за гостеприимство, уважаемый капитан, — и постарался с не меньшим достоинством кивнуть головой — он же, как-никак, «их светлость» все-таки!

А когда мужички и уважаемый дин рассосались с палубы по своим делам, тут уж Корр продолжил ознакомительный экскурс:

— Я конечно не уверен, что сия обстановка достойна твоего высочества… но, что уж смог… — теперь он повел рукой и указал на их новое жилище.

— Да ладно, ты же знаешь, для меня все что угодно будет лучше, чем тот бедлам, который называется королевским двором, втиснутым на одну бирему, — со смехом ответил Вик, разглядывая предложенные удобства.

Обычное, в восемьдесят локтей речное судно, на котором они сейчас находились, было, по сути, плавучей конюшней. Сорок локтей длины сего кораблика занималось непосредственно тем, для чего оно и было предназначено, то есть легким дощатым строением, в котором размещалось двадцать денников. Если учесть, сколько занимали места приподнятая над палубой корма, а также фал и короба с зерном, то становилось понятно, что свободного пространства на этом судне оставалось совсем немного. А именно — пятнадцать локтей в длину и, в соответствии со стандартной шириной грузовых бирем, двадцать в поперечине. В общем, почти столько же, сколько занимал шатер принца там, откуда они сбежали.

И то, эта небольшая площадка официально предназначалась для выгула лошадей во время шестидневного прохождения вдоль Дриадового Леса, когда стоянки не предусматривались.

Но, благодаря нескольким полновесным серебряным на этом пятачке теперь была разбита небольшая палатка и рядом с ней столь же крохотный навес.

— А лошадей, при необходимости, можно будет поводить вокруг, аккуратненько. Так уверили меня наши гостеприимные хозяева, — пояснил Ворон.

Принц с Таем прошли к палатке и заглянули в нее. Там, почти впритык одна к другой, стояли четыре узких походных кровати, а в изножье каждой размещалось по небольшому деревянному коробу для вещей. Дальняя стенка из тяжелой водонепроницаемой ткани была скатана и подвязана к крыше, спущенной оставалась только тонкая сетка от комаров. Видимо и с другими стенами можно было проделать то же самое, что позволило бы ветерку свободно продувать все внутреннее пространство.

«— Очень удобно, кстати, в такую-то жару!» — отметил про себя Вик. В его роскошном и большом шатре на королевской биреме такого удобства не предусматривалось. При таком скоплении народа как там, полупрозрачных стен у жилища принца, понятное дело, быть не могло.

— Ну, меня все устраивает, а вас? — спросил он, а сам в это время уже усевшись на раскиданные под полосатым тентом подушки, стаскивал с себя сапоги.

— Уф, хорошо-то как! Больше до следующей стоянки не одену, — пошевелив пальцами ног, добавил Вик. — А если кого-то что-то не устраивает, можете вернуться и воспользоваться моим шатром. У вас-то в отличие от меня никаких обязательств не имеется — так что можете жить спокойно.

— Ага, щас! — воскликнул Ли, с разбега падая на горку подушек. — Лично я туда — ни ногой!

— Малыша тоже придворные красавицы достали? — поддел его Коррах, приземляясь рядом.

— Да эти красавицы своим чириканьем кого хошь достанут, — присоединяясь к друзьям, прогудел Тай. — Лицемерные стервы, а как защебечут, защебечут — прям птицы райские! — раздраженно добавил он.

— Тигрище, твое мнение о придворных красотках мы все прекрасно знаем. Но к нашему мальчику они не с разговорами пристают, а кое с чем другим, — посчитал нужным разъяснить и так всем известную ситуацию Корр: — К тебе-то бояться с этим подходить, меня на всех не хватает, а к неженатому принцу для дела полезней — дочь приставить, вот и взялись за Малыша.

Действительно, за последние три месяца маленький полукровка совершенно преобразился. Конечно, положенного роста не набрал, но от сытой, а главное от спокойной жизни он окреп. Постоянные физические нагрузки, во время тренировок на мечах, тоже сделали свое дело. В результате болезненная худоба его тела уступила место гибкой стройности. Отмытые и отросшие волосы были гладкими и белоснежным, как у чистокровного эльфа. А и без того красивенькая мордаха округлилась и засияла, приобретя приятный румянец и ровный тон. И если на свой возраст он еще и не выглядел, то годков на шестнадцать уже всяко тянул.

Ну и скажите на милость, какая избалованная роскошью и вседозволенностью, пресыщенная развлечениями дама откажется от такого трофея? Во-первых, эльф… ну, почти. Во-вторых, красавчик. В-третьих, кажется девственник.

В общем-то, ситуация, в целом, была довольно забавной, так что на шутки друзей Ли и не подумал обижаться. И стянув с себя сапоги и закатав повыше штаны, он, как и все, завалился на подушки, при этом и не думая препираться с Корром. Но, Вик догадывался, что его желание слинять с королевской биремы не уступало по своей силе его собственному.

Теперь дни пролетали легко и беззаботно — всех-то проблем, что пережить все более распаляющуюся день ото дня полуденную жару. Но, возлежа на сразу же полюбившемся всем месте — на ковре под тентом, и попивая тепловатое, правда, но все равно приятное кисленькое винцо с водою, эту беду вполне можно было пережить. Речной ветерок приносил легкую свежесть, винцо не давало иссохнуть изнутри, а заковыристая шика впасть в тоску однообразия.

В принципе, и однообразия-то особенно им пока не грозило — день через день, они приставали к берегу.

Господские корабли, идущие впереди, причаливались в городе, и их пассажиры придавались господским же развлечениям — слушанию торжественных речей, приемам у местной знати или хотя бы потреблению деликатесов, выставленных для их радости на коротких фуршетах прямо на пристани.

А вот они вкушали совсем других развлечений — попроще конечно, но душе и ногам более приятных.

Корабли сопровождения, как правило, швартовались в больших прибрежных селах — версты за две до посещаемых знатью в это время городов. Конюхи по возможности сводили лошадей к берегу, а команды и гребцы тем временем успевали посетить и рынки, раскидываемые прямо подле сходней, и трактиры, которые чтоб не утерять прибыль, мостились тоже поближе к причалам.

Ну, и Вик с компанией, конечно же, присоединялись к ним. Потрапезничав в трактире, не всегда, правда, вкусно, но, как правило, сытно, прикупали на рынке каких-нибудь незамысловатых яств и винца полегче и покислее, и довольные возвращались на бирему играть в шику.

В общем, дней семь такой вольной и приятной жизни, пролетели незаметно. Но вот как-то на излете тех славных дней, дин Волч подпортил им настроение, сообщив, что грядут тяжелые времена — они в дне пути от Дриадового Леса.

А дело было так! Жара в тот день стояла несусветная и в ожидании очередной стоянки они, как всегда разморенные, возлежали под тентом. Ветерок был совсем слабеньким, а винцо порядком перегретое. Так что сил ни у кого не было даже на шику. Круглая доска валялась поодаль, а короб с фишками стоял рядом с подушкой Вика — ни у кого не нашлось сил, чтоб оттащить их в палатку.

Спать, в общем-то, не хотелось, но и шевелиться лишний раз было неохота. Впрочем, Мелкий, кажется, все-таки задрых, но вот оборотни еще пытались беседовать.

Слушая в пол уха, как они перекидываются фразами, Вик, не поднимая головы от подушки, лениво перебирал фигурки в коробе. Его всегда завораживала тонкая работа, с какой были выполнены фишки именно из этого комплекта, что таскал повсюду за собой Тай. Хотя, как подозревал принц, утянул он их все-таки из какого-то дворца — уж больно дороги и хороши были они для дорожной сумы простого странствующего оборотня.

В эту игру играли все и везде — и крестьяне, и торговцы, и господа. Круглую доску, с расставленными на ней разноцветными фишками, можно было встретить и во дворце, и в комнате за гончарной мастерской, и в самом захолустном притоне. Так что обычно фигуры для пущей простоты изготовления и, соответственно, дешевизны и доступности, выполнялись в виде разноцветных кубиков разного размера. А вот столь красиво сделанные комплекты, что стараниями Тая была у них в пользовании, попадались крайне редко.

Он покрутил в руках маленькую белую фигурку соловья — прэма стихии воздуха, затем минут пять разглядывал синего дельфинчика, серда стихии воды и, наконец, извлек из короба любимую фишку — красного дракона, монстра огня.

Почему любимая? Притом, что изображения драконов и в книгах, и на фресках, и вообще, где бы то ни было, он, по понятным причинам, терпеть не мог с детства?! Неизвестно. Но, вот эту самую фишку Вик способен был рассматривать часами. Что-то притягивало его в ней, привораживало…

Несмотря на то, что фигурка была размером не более трех перстов, мастером изумительно тонко была вырезана каждая деталь — и острые изогнутые когти, и выставленные в оскале клыки, и шипы, бегущие по хребтине. Крылья у статуэтки он расположил так, что они казались всего лишь полуоткрытыми. А глаза сделал из кровавого граната и они сверкали, как у настоящего дракона… уж это-то Вик знал получше всех, живущих в нынешнем Мире.

Вскинув над собой руку с фишкой, он представлял, что дракон летит. Да, летит, ближе… дальше… над теми холмами, мимо которых они сейчас проплывали, над берегом реки, над темнеющим вдалеке лесом.

И так бы и играть ему, дурню великовозрастному, как дитю, в игрушечки, если б не дин Волч, который с легким поклоном, большего его преизбыточное достоинство даже при Вике не позволяло исполнить, заговорил с ними:

— Ваша светлость, господа, — затем, тот самый легкий поклон, — мы приближаемся к последней стоянке перед Дриадовым Лесом. Так что советую вам прикупить нонче на рынке всего поболее. Так как следующая остановка возможна будет только через шесть-семь дней.

— Да ладно! Нас и с королевской кухни неплохо кормят! — воскликнул вдруг проснувшийся эльфенок, видно имея ввиду, что к ним дважды в день, как по часам, приплывала лодка, доставляя еду с кухонной биремы. В общем-то, сия забота в большей мере относилась к нему, Вику — беглому принцу, а вовсе не к мелкому оглоеду. Но кто ж попрекает куском друзей? Впрочем, чего рядиться? Тех доставленных харчей и ему, и эльфенку, и оборотням хватало за глаза.

— Ну, как знаете… — ответствовал капитан и отправился распоряжаться насчет стоянки.

Э-эх, знали бы они…

А на деревенском рынке, раскинутом у самых сходней, сегодня, как назло, вкусного было мало. Все больше сало в толстой корке крупитчатой соли, сухари вязанками, да копченое до черноты мясо. А еще, разноцветными горками сухофрукты везде были разложены. Они, конечно, всяко лучше, чем пересушенное мясо, но это если зимой. А вот что за дурость выкладывать их посредь лета, когда свежего всего полно?

С трудом отыскав яблок сочных и вишенок аж переспелых, подались друзья почти без покупок до дому — до конюшенной биремы.

А вечером, когда серая дымка стала опускаться на воду, левый берег круто полез вверх. По правому борту, правда, еще расстилались луговые просторы, но уже впереди, на фоне розовеющего заката, стал проявляться чернотой Дриадов Лес. И та, темнеющая пока еще ниточка, простиралась вправо до самого горизонта.

Да, этот загадочный лес был огромен. И кортеж из карет и повозок, что должен будет подхватить их свадебную делегацию в конце водного пути, вышел из Эльмера чуть не на месяц раньше, чтоб объехать эти чудовищные кущи.

А по нему-то дорог не проложено — он валом высоким обнесен. Но главное, народ там живет — очень недружелюбный! И сказывают, что через вал тот перебираться опасно, да и мимо сего леса плыть, тоже. А обитают в нем испокон веков, со времен гибели драконов, страшные народы: рогатые сатиры со своими дриадами, хвостатые тритоны с русалками, кентавры с лошадиными телами и тролли лохматые.

И еще каким-то боком эльфы туда затесалися. Войны что ли какие-то в древние времена случились… и пришли они в Лес, да остались там. И хотя говорят, что были они из светлых, но помешавшись с местными облик свой природный, Многоликим даденный, утеряли. И теперь они не беловолосые, а с зелеными космами ходят.

Вик сидел и ел вишни вместе с эльфенком, в дальний горизонт вглядывался и народные поверья да присказки о Дриадовом Лесе вспоминал. Неужели уже завтра он этот знаменитый Лес увидит?! Может и русалка где промелькнет…

Но не успел он о том подумать, промечтать, как со стороны плывущих впереди кораблей послышался грохот. Он все приближался и приближался, и вот уже их команда забегала, засуетилась и стали мужички и парнишки… поднимать щиты, обитые бронзовыми пластинами, что до этого за бортом висели, и крепить их поверх него, наклоняя слегка внутрь. Вот и стало понятно, откуда грохот тот, раскатами прокатившейся по реке, ничего необычного и страшного в нем нет — просто на впередиидущих биремах щиты те, раньше поднимать начали.

А когда с той работой команда управилась, стало понятно, что они загородку от Леса ставили — щиты те, были локтя четыре в высоту, и теперь даже такого здоровяка, как их Тай, они с головой укрывали.

«— Мда, вот и посмотрел на Дриадов Лес…» — расстроено подумал Вик, пялясь в дощатую загородку. А дин Волч еще и полешков в огонь подкинул, в смысле разочарований добавил:

— Самый нос открыт остается, на него господа не ходить! — грозно велел он, нарисовавшись около них. — Тебя, молодой человек, особо предупреждаю! — свел он брови сурово, вперив взгляд в эльфенка. Тот от неожиданности и страха косточку проглотил, да поперхнулся. Вик не задумываясь, полез через «стол» по спине того стучать:

«— Да-а, с кем-то может, можно было бы и поспорить, но только не с нашим капитаном…»

А утром, когда из палатки вышли, вообще запертыми в глухой трубе букашами себя почувствовали. Левый берег вознесся уже казалось под самые облака, громоздясь отвесной стеной. А справа над щитами нависали кроны гигантских деревьев — таких, говорят, нигде больше и не растет. И то, что река в этих местах широка и мощна была… по ощущеньям-то… как бы и не считается. А знание того, что так и придется плыть, чувствуя себя тараканами в бумажном хлипком кораблике, угнетало и раздражало.

Правда, дин Волч сказал, что они теперь в основном под парусом идти будут — дескать, древней магией здесь так обусловлено, что ветер всегда в обе стороны дует: вверх по течению вдоль Леса, а вниз — под крутым обрывом. И то хлеб! Хоть не придется страдать от стоячей влажной духоты, что «убивала» их в последние дни — паруса-то вон, как надуваются.

* * *

Проснулся Ли от грохота и легкой тряски опускаемых надстроек фальшборта — от удара обитых медью щитов о деревянный бок биремы, глухой дрожью прокатившейся по всему кораблю.

В рассветном мареве он окинул взглядом палатку и понял, что находится в ней один. Кутаясь в покрывало, он отдернул полог и вывалился на палубу, с ходу угодив в густой липкий туман, в котором у правого борта неясными силуэтами виднелись потерянные друзья.

Где-то послышался еще один дробный удар, глухо увязший все в том же тумане. Парень посмотрел в ту сторону и далеко впереди заметил маячивший призрачным светом огонек другой биремы. К бортам их корабля тоже были прикручены факелы, тусклыми размытыми пятнами обозначавшие его размеры.

— Сами вышли, а меня не позвали! — обиженно выдал Ли старшим друзьям.

— А че тебя звать-то? Ты че видишь? Я — нет… — пророкотал Тай, обводя глазами молочную завесу, наглухо отгородившую их от всего остального мира.

Бирема и та, казалось, зависла в неподвижности в этом неопределенном облачном пространстве. Ли перегнулся через борт, разглядывая весла. Те, с каким-то утробным «у-упль-ль-ль» вырвались из воды, как будто она тоже была густой и вязкой, подобно окружающему их кашеобразному месиву, и неспешно поднялись. А потом так же медленно-медленно, пропадая с глаз, опустились, с тем же жутковатым звуком входя в невидимую от перил воду.

Частота гребков при такой-то скорости составляла, наверное, не меньше сотни ударов сердца между ними! И это притом, что работало, дай Светлый — только каждое третье весло, а парус был спущен.

— Дин Волч, а че мы так медленно идем? — спросил Ли у капитана, как только заметил в густой мути, что тот стоит рядом с ними.

— А в тумане быстрее нельзя, парень. Вот ткнемся носом в зад впередиидущему, что тогда? То-то! — степенно ответил уважаемый дин.

Он вообще был мужик с большим чувством собственного достоинства и строгим нравом, как успел приметить за время совместного плавания юный эльф. Даром, что командовал простой речной биремой, подвизающейся разовым фрахтом на перевоз скотины.

«— Ему бы с таким самомнением, флотом командовать!» — в очередной раз уважительно подумал о нем Ли.

— Эт всегда так, когда на рассвете входишь, аль выходишь с местностей Дриадова Леса, — сподобился дать еще кое-какие объяснения капитан.

В это время, сквозь облапившую их со всех сторон душную кашу, потянуло свежестью. Сначала слегка, а потом и вполне ощутимо.

Тут и туман, до этого стоячим болотом висевший в воздухе, неохотно надрываясь, стал трогаться с места. И сразу сверху надвинулись темные тени все тех же нереально громадных деревьев, которые составляли стену противоположную каменной, что тянулась на протяжении всего их пути вдоль Леса.

— Дин Волч, а вы не рано разрешили борта-то опустить?! — заволновался Ли, поняв, что они плывут все еще вдоль зачарованных берегов.

— Да не-ет, историю-то небось учил, молодой человек? — ответил тот вопросом на вопрос, и, дождавшись утвердительного кивка головой от своего собеседника, продолжил: — Тогда должон знать, что прямых нападений обитателей Леса на проходящие суда документально не фиксировалось уже много стозимий. А обязательный подъем щитов — это, скорее, уже общепринятая традиция, да еще… чисто людская перестраховка. Знаешь пословицу: «Береженого — и Светлый бережет»? — и, услышав очередное «— Угу» от парня, заговорил дальше:

— Вот, то-то и оно — все с этой пословицей живем…так что, вы бы проводили его светлость куда-нибудь с открытого места, — вдруг, с легким поклоном в сторону принца, изрек он неожиданно противоречащее своим же предыдущим словам предложение. Видать вспомнил невзначай, что «светлость» плывущая на его корабле как никак, а второе лицо в королевстве.

— Ага, как же, уйду я! Я, может, полжизни ждал — увидеть воочию Дриадов Лес! — воскликнул в ответ на это Вик, жадно вглядывавшийся в редеющий туман за бортом.

— Ну-у, я тоже думаю, что ничего страшного не случиться. Мы когда пустые без фрахта идем аль в конце путины домой возвращаемся, щитов-то вообще не поднимаем — и не че, ни разу беды не случилось… — опять вернулся к своей философской, полной достоинства манере разговора их капитан — его дело предупредить, а их господское решать, чай не маленькие.

Тем не менее Корр с Таем заметно напряглись. Один, прищурив черные глаза, стал напряженно всматриваться во все более проявляющийся сквозь туман Лес, а другой, чуть заметно подергивая носом, принюхивался, ловя уже вполне ощутимый ветерок.

А между тем, мутная хмарь развеивалась, отрываясь большими клоками от общей массы и уплывая по ветру. Звуки стали четче и ближе — всплеск весел, прибавившей ходу биремы, возгласы команды, засуетившейся на уже хорошо просматриваемой палубе, и нетерпеливое ржание коней, как будто почуявших скорый выход на берег.

Но Лес, сбрасывая полог тумана, все также не желал открывать им свои тайны — обычный лес, просто с очень большими деревьями. Каменистые неровные берега и густой подлесок, сбегающий лохматыми кустами к самой воде — вот все, что было видно.

— Хоть бы одна русалка, что ли показалась! — досадливо сказал Корр, жадно вглядываясь в однообразные камни и макающиеся от легкого ветерка в реку ветки.

— Не, русалок вы здесь уже не увидите, — со знанием дела изрек дин Волч. — Тут уж до самого конца ни одной речки иль ручейка из Лесу не выходит, ни одного затона иль отмели, где ж им тут появиться? А в большую воду они мож и выплывают, да я за несколько десятков зим, что по реке хожу, такого не видел.

— А не на большой воде значит видели?! — воскликнул Ли, ловя капитана на слове. — Какие они?!

— Ну-у, волосы у них длинные… цвета обычного: черные, белые, рыжие. Не зеленые, как говорят. То у дриад, но их я только раз и видел… давно. В общем, девки, как девки — эт если в воде. А если на отмели или на камне развалятся, то хвост у них рыбий вместо ног, а сверху груди оголенные — у нас, у людей, самые, что ни на есть непотребные так не ходють! — и сплюнул сквозь зубы за борт, выказывая свое отношение к ним.

— А говорят, они поют зазывно… — не унимался парень.

— Можа и поют — я не слышал, — закончил разговор капитан.

А между тем, Лес на берегу менялся. Деревья становились ниже, и чтоб видеть их кроны уже не приходилось задирать головы, а подлесок редел, позволяя заглянуть немного вглубь. Но и теперь ничего интересного заметить не удавалось — обычные поляны и стайки молодой тонконогой поросли.

В какой-то момент взрослые деревья пропали совсем, а кусты и молодняк стали забираться вверх по вырастающему прямо на глазах склону холма.

— Это Охранный Вал начинается? — спросил капитана принц.

— Угу… первый. Там еще второй после оврага с речкой будет, — подтвердил тот.

Лесная растительность отхлынула от берега, забираясь ввысь там, где была земля, а взгляду друзей предстал видно основной состав насыпи, что отгораживала Лес от всего остального Мира. Так сказать, Вал на срезе — огромные правильной формы валуны громоздились, как будто уложенные рукой великана в вполне определенном порядке, выдаваясь в реку не сильно выпирающим молом.

Бирема шла совсем близко от гигантского каменного сооружения, и сквозь плавающие в воздухе клочья тумана были отчетливо видны проступающие на плитах барельефы. Полустертые дождем и ветром за многие тысячезимия, с кое-где обвалившимися фрагментами, они все равно впечатляли. Огромного роста воины, вроде как с крыльями за спиной, держали высокие, с них размерами луки и щиты. Женщины с длинными развевающимися волосами и с теми же крыльями за спиной, но с цветами и фруктами в руках. Животные, своими размерами превосходящие фигуры людей, были и известные, такие как черный вепрь с винтообразными клыками, и мифические, как белый единорог. И все это на фоне чего-то неимоверно огромного, что проплывая так близко было трудно объять одним взглядом — только выхватывались отдельные фрагменты: когтистая лапа, глаз, гигантский завиток шипастого хвоста.

— Да это же дракон!!! — завопил Ли, обрадованный своей догадкой. От его воплей все, стоящие рядом и как будто завороженные грандиозным зрелищем, отмерли. И тут же заговорили, наперебой обсуждая увиденное.

— Ты прав парень. Когда идешь обратно, придерживаясь той стороны, да без туману — то видно лучше, — подтверждал догадку Ли и махал рукой на противоположный берег реки капитан.

— Я столько слышал о нем и вот теперь увидел собственными глазами! — восторженно восклицал Вик.

— Наверно, локтей под сотни две будет? — рассуждал Тай, прикидывая высоту сооружения.

— Ага, где-то так… — соглашался с приятелем Ворон.

А тем временем громада уже сдвинулась вправо, открывая их глазам глубокий овраг, скорее похожий на горное ущелье, обрывистые стены которого образовывали тот Вал, мимо которого они уже проплыли и второй такой же, но размерами вдвое меньше и ниже первого.

Тонкая ленточка, толи мелковатой реки, толи просто бурного ручья на его дне, впадала в реку. В том месте, где речушка потихонечку вплеталась в косу своей полноводной «сестрицы», образовался довольно обширный затон. Видимо «младшая сестра» в половодье не была столь убога, а приобретала вполне бурный характер и силу, и, вырываясь из зажимавших ее сезонный нрав крутых склонов оврага, за долгие годы, которые почти уничтожили барельефы первого вала, она основательно размыла начало второго.

Как успели разглядеть друзья, проплывая мимо, затон довольно большим прудом лежал в глубокой чаше, стены которой когда-то выступающим в реку молом второго вала. То место, которое соединяло пруд с речушкой, в такую бы жару пересыхало, если б норовистая «младшая сестра» не размыла и весь выход из оврага, тем самым позволив «старшей» распускать свои воды до самого затона.

Когда уютный прудик скрылся за размытой, но еще довольной высокой грядой вала, они обратили внимание на берег впереди. А там…

Монстр его величества и те биремы, на которых плыли и, по всей видимости, еще спали придворные господа и дамы, прошли хорошо вперед — на середину реки, где и кинули якоря, легонько покачиваясь на волнах течения.

А вот все остальные, что составляли этот огромный караван, мостились — подгребая, отгребая, разворачиваясь, у пяти причалов пристроившихся к выступающей бочине второго вала. А впереди на многие версты расстилались знаменитые заливные луга Прилидья.

Близ Дриадова Леса больших поселений и городов традиционно не строили — только маленькие деревушки отважных, как во все времена считалось, людей.

Но на лугах, прилегающих к Лесу, останавливались все, и те, кто уже сделал многодневный безостановочный переход вдоль Леса, и те, кто только собирался его совершить.

Поэтому, с одной стороны — никаких построек обозначающих обжитую гавань здесь не было, но с другой, в том высоком месте, где многие тысячи зим «оплывал» в реку второй вал, пять грубо сколоченный причалов все-таки присутствовало.

Ответственность за них нес городской Совет Лиделя, города, что в полутора днях пути отсюда. И, если до столицы доходили слухи, а корабли-то мимо проплывали разные, и военные, и почтовые, и посольские, что с причалами что-то не так, у них там, в Лиделе, кто-то показательно «получал по шеям». С кого-то деньгу хорошую брали, кого-то выгоняли с прибыльного места, а кому-то, и посидеть в крепости приходилось. Так что, как правило, причалы содержались в надлежащем виде, и на радость местным поселянам, каждый раз устраивавшим бойкую торговлю харчами, корабли приставали здесь регулярно.

И вот теперь, когда к берегу подошла их необычайно большая флотилия, на пляже, несмотря на ранний час, творилось самое настоящее светопреставление!

Так как причалы выходили на взгорок, то людской муравейник разворачивался у спуска с него. С «Зимней сестры», хоть и приблизившейся только к первым мосткам, было хорошо видно, какой бедлам там твориться.

С уже отчаливших хозяйственных бирем были снесены и свалены на самом проходе кучи разной поклажи. И теперь слуги перетаскивали на луг все эти тюки, утварь, палатки и ковры, чтоб, значит, достойно обустроить знать, пока еще спящую на кораблях.

Со стоявших сейчас у причала судов начали сводить лошадей, застоявшихся за время долгого пути в стойлах, и конюхи выбивались из сил, одергивая и окрикивая пытавшихся взбрыкнуть.

При этом целая толпа гребцов и команд, с тех — уже освободившихся кораблей, сошла на берег. И теперь несколько сотен человек сновали по нему перекликаясь меж собой и громко торгуясь с деревенскими, покупая у них свежую еду и пиво.

А торговцы — мужики, с только что освежеванными тушами на плечах, бабы с корзинами, какой-то посудой и груженными доверху тачками, метались меж всеми этими людьми, зазывно крича и пытаясь всучить свой товар. Во всю эту какофонию вклинивалось мемеканье баранчиков, визг свиней и кудахтанье кур, живьем приведенных на продажу.

Самый крайний причал был занят биремой, отданной под королевскую кухню. Когда корабль, на котором плыли друзья, проходил мимо, стало заметно, что та почти пуста, а значит, команда давно на берегу и эта посудина с места скоро не сдвинется.

Чертыхаясь, мимо пробежал дин Волч, устремившись на нос корабля, и стал кричать оттуда в медный раструб. Что именно он кричал, тем, кто стоял на палубе его биремы, было совершенно непонятно — только гулкое нечленораздельное бу-бу. Но они надеялись, что тот, кому «бу-бу» предназначалось, все-таки разберет его. И точно, не прошло и минуты, как откуда-то с бирем, стоящих у причалов, ответили:

— Я «Речная красотка», отхожу от второго причала, «Зимняя сестра» готовься! — в другую сторону медный раструб звучал не в пример разборчивей.

Пока их бирема пристраивалась к мосткам под грозные окрики дина Волча, друзья нетерпеливо толклись у борта, ожидая, когда он даст отмашку на высадку.

— Знаете, что-то не хочется мне идти туда… — произнес Тай, кивая головой в сторону людской толчеи на берегу, но при этом глядя на принца.

— Да мне тоже, не охота… здесь где-то совсем недалеко должна быть деревня, уж больно быстро они набежали, — ответил тот, подразумевая, видно, бойко торговавших крестьян на импровизированном рынке. — А в деревне, наверное, таверна приличная есть, — добавил он.

Ли и Корр, не вмешиваясь в разговор старшего с главным, только молча кивали головами, соглашаясь со всем сказанным.

Когда они, наконец-то, ступили на деревянный настил причала, их радости не было придела.

Чтоб не мешать конюхам, начавшим сводить лошадей с корабля, друзья отошли в сторону, к краю довольно большой хорошо утоптанной площадки, на которую выходили причалы. Надо было решать — как бы так выйти на дорогу к деревне и при этом не попасть на берег заполненный народом. Не лезть же, в самом деле, на самый верх вала, чтоб обойти толпу.

— А может, все-таки, спустимся, прикупим чего-нибудь, а-а? Хоть молочка свежего… — от долгого ожидания начал поднывать потихоньку Ли. Он со своим эльфийским желудком больше всех страдал от скудного харча последних дней — бесконечной ухи с сухарями и пересоленного сала.

Еду с королевской кухни им, плетущимся в конце флотилии, в течение долгих шести дней, что они шли вдоль Леса, не доставляли, как было то прежде. А они, понадеявшись, ничегошеньки тогда на последней перед Лесом стоянке, так и не купили. И пришлось им довольствоваться тем же, чем питалась и команда биремы. А какая пища может быть на «оторванном» от мира корабле в жаркие дни? Да во-от… хорошо, хоть рыба свежая — прямо из реки в котелок!

Тут им навстречу выдвинулась интересная компания: один толстый на пони, двое воинственного вида на лошадях, три перегруженных мула и пятеро пеших парнишек, так же обвешанных поклажей не меньше бедных животин.

Наши-то друзья может и не обратили бы внимание на эту процессию — слишком много разного народа сновало и суетилось рядом, если б толстяк, возглавлявший ее, не разглядел бы их сам.

А толстяка этого звали дин Гульш, и помимо того, что он с большим достоинством и знанием дела много зим уже занимал должность Главного повара короля, сей достойный дин был еще умнейшим и проворнейшим придворным. А как же иначе? Вот смог бы он без этих качеств, да без знания лиц, имен и пристрастий в еде всех значимых лиц при дворе долго и успешно сохранять свою немаленькую должность? То-то же! Поваров с умелыми руками много, но Главный повар — всегда один!

И, конечно же, такой замечательный человек не мог не разглядеть принца царствующей Семьи, в каком бы неподобающем ему месте тот не находился.

— Ваше высочество! Господа! — он довольно ловко слез с пони и поклонами поприветствовал компанию друзей, кучкой стоящих у самого склона. — Какое чудесное утро! Как хорошо, что я вас встретил, а то меня совсем совесть замучила! — провозгласил он. — Хочу принести свои извинения за ваш скудный, как я подозреваю, рацион последних дней. Но, — он скорчил досадливую мину, — гребцы и лакеи, что отвечают за доставку еды, ни в какую не соглашались плыть в самый конец флотилии, пока мы следовали вдоль этого жуткого Леса. Я каждый раз чуть ли не пинками заставлял их везти еду на королевский-то корабль! Я накажу, конечно, этих оглоедов, но потом — сейчас во время путешествия мне и заменить-то их некем… — он горестно всплеснул руками:

— А между тем, как оказалось, местные-то в деревне — этих, что в Лесу обитают, с рогами и хвостами, совсем не бояться! Остерегаются — да, не любят — тоже, да! Но не бояться! Вот ужо я своим надаю, что б панику не раздували — а то мне с ними еще в обратный путь плыть! — и грозно потряс кулаком в сторону своей «кухонной» биремы.

— А вас господа, в искупление своего позора, приглашаю на мой корабль. Вам сей же момент чудесную утреннюю трапезу накроют: сырнички зажарестые, яйца в мешочке под масляным соусом, сырок со слезой, блинчики со свежей малиной и взбитыми сливками, — от его перечислений оголодавший Ли только успевал сглатывать слюну и кивать головой. «— Да, да!» — он на все согласен!

— Спасибо, дин Гульш, за приглашение. Но мы — вот, в деревню в трактир собрались уже, — за всех ответил Вик, чем вызвал злое голодное урчанье в возрадовавшемся было животе эльфенка. — Вот только не знаем, как на дорогу выйти, что б туда не заходить, — и принц кивнул вниз, на суетящуюся толпу.

— О, ваше высочество, деревенька крайняя тут недалеко совсем — меньше, чем в версте. И трактир там неплохой, чистенький — с краюшку самого стоит. А пройти туда можно, вон видите? — махнул рукой, показывая, дин. — На середине спуска от тропы, что к пляжу идет, другая отворачивает. Вокруг холма этого прям по склону пошла — она так до самой деревни и будет посредь насыпи-то идти, по над лугом. Но, вы не думайте — она широкая, утоптанная, по ней видно давно ходют. А пока идете… вот вам… — и, забрав из рук у одного из поварят берестяной коробок полный белой с чуть розоватым боком ароматной ягоды, подал Ли: — Клубника луговая в этих местах уж больно хороша! — заметил-таки голодные взгляды парнишки.

А затем, раскланявшись и пожелав им хорошего дня, бодро пошагал к своей биреме. Было заметно, что настроение у него отличное — доволен, видно, что терзавший его совесть недогляд в недокормленности принца благополучно разрешен. Охранники и замученные поварята, подтягивая за собой не менее уставших мулов, двинулись за ним следом.

А друзья, получив желанные указания, устремились в обратном направлении. Чуть спустившись по общей тропе, они свернули на боковую уходящую по склону размытого Вала дорожку.

Когда они уже удалялись прочь от шумного пляжа какая-то тетка, приметившая их компанию и решившая, что негоже потенциальным покупателям уходит с пустыми руками, попыталась было нагнать их — полезла в гору, что-то крича и размахивая связкой тушек ощипанной уже птицы. Но ускорив шаг, они быстро оторвались от нее. Тут еще и тропа вывела их на самый верх чаши маленького пруда, а открывшийся вид был всяко интересней какой-то тетки с все равно еще не готовой к потреблению пищей.

Впереди расстилался вид на луга и деревню, прижавшуюся к валу. А внизу, по правую руку, полностью открывался взгляду небольшой затон.

От протоки, что соединяла его с рекой, в сторону деревни тянулась тропинка, к которой прижались несколько мостков с привязанными к ним лодками. В том месте, где по другую сторону размытого вала располагалась импровизированная пристань для больших кораблей, прудик плотно зарос камышом и осокой. А вот большая часть чаши представляла собой насыпь из огромных гладких валунов. По-видимому, размывая затон в валу, река постепенно отодвигала камни, из которого он был построен, заодно основательно работая и над ними. Большие, обмытые водой за многие тысячезимия, они были похожи на черные яйца громадных неведомых птиц.

На одном из них, в равном удалении и от лодочных мостков, и от заросшего края, сидела деревенская девчонка и преспокойно удила рыбу.

Когда они подошли ближе и им перестали мешать высокие стебли колышущегося камыша, стало понятно, что это не девочка, а вполне уже сформировавшаяся девушка. Только странная какая-то…

Она сидела на одном из громадных яйцеподобных камней, поставленном на попа. Босыми ступнями девчонка опиралась о его гладкие бока, отчего колени длинных хорошей формы ног торчали в разные стороны, а задранная юбка, пропущенная меж ними, еле-еле прикрывала самый срам. Вот скажите на милость, какая даже деревенская девица больше десяти зим от роду, так усядется? Даже если она полностью уверена, что ее никто не видит и при этом занята интереснейшим делом…

Так же, эта сельская красотка имела совершенно ужасный лохматый венок на голове, плетеный не столько из цветов, сколько из сорной травы, целыми пучками соцветий торчащих в разные стороны. А в длинные светлые косы, спускающиеся ниже ее седалища на черный камень, как у обычных девушек шелковые ленточки, у нее были вплетены те же трава и простенькие луговые цветочки.

Друзья аж остановились, разглядывая это юное явление, толи полной наивности, толи полной распущенности.

А девчонка тем временем, поводив прутом, служившим ей удочкой, резко выдернула его из воды, и ловко поймав прямо в воздухе трепыхающуюся серебристую рыбку, отправила ее в ведро. А потом задрала голову к стоящим над ней мужчинам и вместо того, чтоб смутиться и натянуть юбку на голые коленки, она довольно нахально крикнула им:

— Господа, чё стоим, мешаем человеку рыбу ловить?! Идем в деревню? Ну, так топаем дальше! — и, лихо размахнувшись, отправила крючок опять в воду.

— Милая, а ты не боишься с незнакомыми господами так разговаривать? — вкрадчиво спросил ее Ворон.

Она, даже не отрывая взгляда от поплавка, ответила спокойно:

— Вас не боюсь…

— Ладно, мы действительно детей не обижаем, а вот другие могут оказаться и не такими добрыми, — не унимался Корр, стараясь раззадорить девчонку. Уж какая-то она не по-девичьи спокойная и самоуверенная — одним словом, странная!

— А другие, если надо, меня и не заметят, — опять как-то… не так, как положено милой заневестившейся девушке ответила та.

— А почему не заметят? — тут уже влез Вик, в заинтересовавшую и его беседу.

Девчонка еще раз подняла на них глаза и молча, не отвечая на заданный ей вопрос, стала их разглядывать. А потом вдруг выдернула удочку из воды и поднялась на камне:

— Я думаю, что должна побыстрее проводить вас до деревни — потрапезничать. А то вон тот щас свежей ягодой на голодное пузо обожрется, а потом — продрищется, — сказала она, указывая рукой на него, Ли. Он аж поперхнулся клубникой:

— Ты чего?! — начал, было, заводиться эльфенок.

Но девчонка рассмеялась и вроде как смягчила прямолинейность своего высказывания:

— От того, что я более приличными словами выскажусь, твоя проблема никуда не денется — ты это учти, — и, увидев, как после ее слов он быстренько сунул короб с ягодой в руки Вика, что стоял с ним рядом, она, расхохотавшись, добавила: — А так, ты хотя бы меня услышал! — и, продолжая смеяться, подхватила ведро и поскакала по громадным камням в сторону тропы с грацией и ловкостью горной козочки.

Пока друзья обходили по кругу затон, она успела доскакать до лодочных мостков и подняться на общую дорогу. Там они и встретились.

Девчонка оказалась довольно высокой, всего лишь чуть ниже Корра и не успевшего еще до конца вытянуться его самого — Ли. Правда, чересчур худощавой, но гибкой и изящной. Лица ее полностью было не видно из-за свисающих на него пучков травы. Только точеный подбородок, резные пухлые губки насмешливого рта, да остренький кончик носа — вот все, что удалось разглядеть парню под дурацким лохматым венком.

Несмотря на затаившуюся обиду от ее резкого высказывания, выставившего Ли полным дураком в глазах друзей, что-то в этой девице его ужасно привлекало. Вообще… его чувства пошли в разброд — необъяснимая радость и облегчение охватили его, когда девчонка стремительно взлетела по склону и нарисовалась у них на пути.

Чего вдруг? Чужая, дерзкая, даже нахальная… но, бросив взгляд на ее лицо и поняв, что оно наполовину прикрыто, Ли посетило просто непреодолимое желание увидеть ее глаза. И до того сильное, что он, не совладав с собой, непроизвольно ступил вниз с тропы, чтоб заглянуть под растрепанный веник, который был у нее вместо венка.

И он заглянул… сердце его захолонуло, пропустив пару — тройку ударов: глаза были, как первые березовые листики весной, сквозь которые просвечивает солнышко — нежно зеленые, прозрачные и теплые…

А после этого стало еще хуже! Захотелось взять девчонку за руку и подержаться, а может и не только за руку…

«— Тьфу ты, что за гадости лезут в голову?!»

От наваждения Ли спас голос Тая, снисходительно прогудевший сверху:

— Зовут-то тебя как, дитё? — спросил он чересчур «вумную» девицу, мягко поглядывая на нее с высоты своего роста, как на расшалившуюся малышку.

— Льняна, господин, — смиренным голоском ответила та.

«— Знать действительно „вумная“… раз так быстро сориентировалась — кому можно хамнуть, а кому не стоит и пытаться…», — подумал Ли, вроде как даже с завистью — сам-то он до сих пор не научился сдерживать свои порывы.

— Ты из деревни? — спросил девушку Вик.

— Не совсем. Я с мамой и бабушкой в доме живу, что в полуверсте от села на опушке Леса стоит, — ответила та и пошла по тропе вперед, окруженная с двух сторон Таем и Виком.

Дорожка, по которой они двинулись, действительно, как и сказывал дин Гульш, была широка и хорошо утоптана. Так что, втроем можно было идти свободно, не толкаясь. Но вот им с Корром места уже не хватало и пришлось топать за ними следом, еле — еле слыша их разговор.

— Вы живете на большом валу, за оврагом? А не боитесь, что так близко к Дриадову Лесу? — спросил заинтересованно Виктор.

— Да мы, вообще — смелые! Глядя на меня, разве не заметили? — в ответе девчонки опять послышалась насмешка.

— А почему тропа так странно расположена — посредь Вала? А не поверху его… и не понизу — вдоль? — задал вопрос уже Тай.

— А поверху вал неровный — там пробовали ходить, но тропу, то дождем размоет, то суховеем выдует. А если понизу, то весенней водой топит. Здесь же, посередине, видно уступ каменный проходит, и тропа не проседает — она тут давно…

«— Вот ведь, с Таем-то опять без издевки, по человечески разговаривает…», — как-то тоскливо, про себя заметил Ли. А он и сунуться боится — опять, чей поди, высмеет… коза драная!

Тут верхушка вала, высокой травой и кустарником нависающая над их головами, начала спускаться, и через десяток саженей сошла совсем на нет — прямо к тропе, по которой они шли. А в образовавшейся прорехе стали видны дощатый мостик через овраг, ступени вверх, выложенные камешками, и в отдалении крытая дранкой двускатная крыша.

— Ну вот, я почти дома. Думаю вас не надо дальше провожать — не заблудитесь… — резные губки опять сложились в улыбку. Но, как ни странно, в этот раз не насмешливую, а вполне дружелюбную:

— Счастливого вам дня! Еще увидимся, наверное. А ты, — она повернулась лицом к Лиону и ткнула в него пальчиком, — не вздумай молока свежего напиться, а то точно… того… это самое все-таки случиться! — и опять рассмеявшись, развернулась и направилась по боковой тропке к мостику.

Все, кроме Ли — понятное дело, тоже хохотнули и сказав девчонке «— Пока!», направились дальше в деревню.

А он плелся опять в хвосте и чувствовал почему-то не радость от расставания с наглой девицей, а ощущал себя побитым щенком, которого хозяйка от себя погнала…

От поворота к лесному домику большое село было уже видно, как на ладони. Высокие дома, сильно приподнятые над землей на добротных каменных основаниях, с большими деревянными помостами, скорее похожими на лодочные причалы, чем на обычные крыльца, и соединенные меж собой рядами врытых в землю деревянных столбов.

— Похоже, половодье их регулярно топит, а они мостки меж домов стелют… — предположил Корр, придирчиво разглядывая сверху странные двухрядья деревянных стоек, тянущихся по всему селу.

Меж тем они подошли к развилке, где дорога раздваивалась, и второй, не менее утоптанной тропой, спускалась вниз на единственную, как во многих деревнях, улицу.

Крайний большой дом привлекал внимание висевшей прямо на углу вывеской, где без большой претензии на искусство были намалеваны бутыль и каравай хлеба. Вот и трактир.

Поднявшись на высокий лодочный настил, традиционно служивший в этой деревне крыльцом, они вошли в широко распахнутую прикрытую лишь занавеской из редкой ткани дверь.

Когда глаза привыкли к полутьме, а после слепящего утреннего солнца и комната с несколькими окнами казалась затемненной, они увидели обычную трактирную залу с несколькими столами вдоль стен и хозяина сего заведения за стойкой.

Тот видно был занят очень важным и увлекательным делом — прищурив один глаз, другим он, то ли любовался, то ли пересчитывал монеты, которые держал меж двух пальцев, зажав их столбиком. Занятие это его столь захватило, что на них он никакого внимания не обратил. Пришлось его окликнуть:

— Эй, любезный! — повысил голос Корр, чтоб привлечь хозяина.

Тот, наконец-то, с неохотой оторвался от своего всепоглощающе-важного дела и обернулся к ним. Но когда он увидел в дверях трактира нескольких весьма прилично одетых господ, то заулыбался во все свои толстые щеки и с видимой радостью кинулся к ним. В их лице он явно углядел продолжение столь удачно и прибыльно начавшегося дня.

Усадив дорогих гостей за стол возле западного окна, чтоб уже высоко поднявшееся солнце не слепило глаз, он унесся на кухню, откуда вернулся буквально через несколько минут в компании девчонки подавальщицы и гружеными доверху подносами. Через мгновение замелькали руки, меча на стол тарелки, блюда, кружки и кувшины.

Голодный взгляд Ли жадно метался по заполненной плоскости стола, не зная на чем остановиться и с чего начать. Тут тебе и толстые ломти буженинки — серовато-розовые, с белой сальной прослоичкой и черными зернышками перца. И брюшинка мясная красноватая — в луковой шелухе вареная. И целая горка копченых колбасок — маленьких, тоненьких, с выпученным из-под кожицы жирком. Еще глубокие глиняные миски: одна с клубеньками отварными в масле и укропе ароматном, а вторая с лисичками жаренными. А на сладкое — блины стопочкой, и к ним несколько чашек с разным вареньем — сразу и не разберешь каким, пока все не перепробуешь!

От такой вкусноты нетронутой голодный живот Ли окончательно взбунтовался и пропел всем громко и настойчиво: «Пора жра-а-ать!»

Этому настырному зову не мог внять только мертвый, так что не мешкая все тут же принялись нагружать свои тарелки.

Сбив первый голод и промочив съеденную еду кружечкой светлого некрепкого пива народ потянуло на разговоры. Тай подозвал хозяина к столу, предложив присоединиться и разделить с ними трапезу.

— Как зовут тебя, уважаемый? — спросил он трактирщика, когда тот, пододвинув табурет, пристроился с торца их стола.

— Папашей Кролом кличуть, — ответствовал хозяин, наливая себе пива и беря маленькую сухонькую колбаску.

— Вот расскажи нам, мил человек, как вы тут живете-то рядом с Дриадовым Лесом? Не боитесь, что ль? — задал мучавший всех вопрос Тай.

— О-хо-хоюшки, — протяжно, с придыханием начал трактирщик. И сразу стало понятно, что не в первый уж раз отвечает он на этот вопрос:

— Вот уважаемый дин, что был тут до вас, тоже с этого начал. А че их бояться-то? Уж тыщу зим, поди, никого не убивали не мучали… так только, молошное бывает с подвалу утянуть, да с какой бабой, шо по ягоду в лес пошла, пошалят. А так, никого не трогають, не обижають…

— А как они с подвала воруют? Прям, вот так? Выходят из леса, и в подвал лезут? — живот Ли насытился и отпустил бразды правления — заработали мозги, появился интерес к разговору.

— Да, не-е… я несколько раз видал, как они это проделывають — стоишь себе спокойненько в погребе, клубеньки от проростков перебираешь, а тут рука прям из стены над молошной полкой вылазиет и хвать крынку с молоком аль горшочек со сметаною, и опять в стенку уходит, — пояснил папаша Крол.

— А рука, какая? Волосатая, когтистая, страшная, наверно? — не унимался Ли.

— Да что вы! Нормальные у них руки-то! Только не мужичьи, с куцыми пальцами да земляными ногтями неотмытыми, а… да как у вас — господские такие… красивые даже. У эльфов, у тех вообще, как у наших девок молоденьких — нежные, гладкие, вроде как, даже светятся. А у фавнов, как от солнца летнего — потемней, значит, будут. И все в перстнях — уж очень эти рогатые побрякушки блестючие любят. У тритонов наоборот, бледные руки сильно, чуть синюшные даже, как вообще солнышка не видевшие. Ну, так это и понятно — в воде ж горемычные живуть, не вылазиють. Но молочко и сливочки — все уважають! — степенно разъяснял трактирщик гостям тонкости соседства с обитателями Дриадова Леса.

После этих его пояснений, было проснувшийся и возжжаждовший жути да всяких страхолюдств интерес Ли стал сникать, загибаясь на корню — чего ж такого завлекательного может быть в обычных-то руках, пусть даже бледных или загорелых?! И тогда, в последней надежде на интересности, он спросил трактирщика:

— А что, у троллей-то тоже руки обычные — людские?

Тот посмотрел на парня, как на наивное дитя, но все-таки ответил:

— Нет, конечно! У тех лапки когтистые, мохнатые, но ведь они-то не вороють — им деревенские сами несуть! Чтоб, значит, по своему мосту в Лес пропустили.

— А сами-то они страшные?! — возрадовался Лион.

— Да, не-е… чё там страшного? Ну, лохматые, ну, носатые, ручки-крючки загребущие, а так-то мелкие, с мальца десятизимку, не выше. Их даже бабоньки молоденькие, что по первому разу в Лес идуть — сразу, после этого первого раза, и бояться перестают.

Услышав это, Лион сник и более вопросов не задавал. Теперь уж Ворон вступил:

— Ну а тем, что все-таки воруют, вот так запросто это проделывать и позволяете? Вы ж говорите, что их не боитесь.

— Господин, дело-то ведь не в страхе. Вы вот нашу деревню-то видали? Большая, дома все крепкие да ладные, и корова не одна, и лошадки, и хрюши — овцы — в каждом дворе, уж про птицу разную и не говорю. И телега, и лодка — тож. У любой бабы не один платок расписной имеется, а у девок наших самые бохатые во всей округе сундуки с приданым. Хорошо живем мы, даже очень. А все откуда? Лесом мы живем — Лесом! Слышал я, что в других деревнях жадничали им, — трактирщик мотнул головой в сторону Леса, — да потом на самую ближнюю поляну ступить не могли. А кто ступал, тот потом год ломотой в костях мучался, аль струпьями чесучими покрывался. Ну, им-то можно и без Лесу прожить, у них и сады огромные, и огороды большие, — развел руками хозяин, — а у нас-то все топит по весне, ни одного деревца яблоневого, ни одного кустика крыжовенного не выживает. Только то и сажаем, что за одно лето вырастить можем. Да нам уж и не надо. В Лесу-то тебе и яблочек, и груш, и слив наберешь, да еще лучше, чем садовых — без червяка, без порчи болезненной. И даже персиков с абрикосинами, чего в обычном-то саду, вроде как, нам по природной прохладе и не положено — это ж Дриадов Лес! А в нем и лесная ягода крупней и ароматней, чем в простом, и грибов видимо — невидимо все лето, и орешков разных опять же… Так что вот и получается, что и заботы-то у нас не такие, как у других — что б свекла сахарная на заливных грядках хорошо взошла, да уксус яблошный в меру настоялся. А всякие там капусты да клубеньки — так только, себе по чутку сажаем, и все, — махнул он рукой, а потом значимо так, горделиво:

— К нам за вареньями да соленьями в конце лета торговцы со всей Эльмерии съезжаются. И под следующее лето тару да денюшку оставляють — чтоб значит, другой не перекупил. А вы сами-то попробуйте, попробуйте… вот айва с орешками — это еще с прошлого году, для айвы-то время по осени наступит. А вот это, с розовых лепестков, уже свеженькое. И это из земляники. Еще джемы: из смородинки и персиков — нежные да вкусные такие, что аж сами в горлышко проваливаются! — стал потчевать гостей трактирщик, видно надеясь, что гости, уходя, еще и с собой прихватят по горшочку сладостей.

«— А мы и прихватим! Обязательно!» — пообещал себе Ли, полной ложкой наяривая персиковый джем, который действительно был так хорош, что, как и обещал хозяин, ласково и нежно сам пролетал в обалдевший от такого счастья Лионов желудок.

— Ну, а то, что они ваших женщин обижают — это ж не крынку молока стащить… тут как дело обходится? — дальше продолжил расспросы о житье-бытье подле Дриадова Леса Вик.

— Да-а… тут, конечно, по-тихому дело не проходит… — с философской задумчивостью протянул папаша Крол, обдумывая, как бы подоходчивее обсказать дотошным гостям и эту ситуацию. — Ну, девок молоденьких мы в Лес, понятное дело, не пущщаем — чтоб эти их не попортили, а баб… всякое бывает. Уж больно оне, особенно сатиры, до энтого делу… ну, с бабами… сильно охочи. Но, как уж там часто это случается, никто не знает — бабаньки-то за себя, да за подружек своих, с коими по лесу ходють, помалкивают. А узнается, только когда уж рожать время придеть. Тут ведь до последнего не знаешь, что из утробы-то выскочит, мож и мужнино дитё-то… ну, человечье в смысле. А если нет, то, конешно, благоверный по деревне прилюдно дрыном погоняет ее разок, да и забудется — чей не раз и не два такое бывает. Что ж теперь и в лес по грибы, да по ягоду не ходить? А жить-то как? Где мы такое место еще доходное найдем? — вздохнул тяжело трактирщик, кося взглядом на приезжих — дошли ли до них доводы его убедительные, аль нет.

А поняв, что не очень, еще добавил:

— Вон, опять же, и река рядом. Только кораблик пристал, а наши — тут как тут! А с других-то деревень еще дойди надоть… или выпасать… пока сливки-то на солнце не скиснуть! — он показал рукой на южные окна, в которые хорошо проглядывалась дорога на склоне вала, по которой теперь тянулась цепочка крестьян с тачками, направляющихся к реке. — Ваша-то флотилия, когда уж пристала, а они только идуть… — пояснил папаша Крол свой жест.

— А вы женщин своих охранять не пробовали? — вернулся Виктор к предыдущей теме, пораженный таким прагматичным равнодушием местных жителей к этой проблеме.

— Э-эх, мил человек! Да как не пробовали, раз зим в пять какой-нибудь молодой муж, не слушая стариков, дружков кликнет да отправляется свою женку сторожить. Ну и че?! Раз обойдется да два обойдется, а потом выйдет на поляну рогатый, дунет — плюнет в сторону ревнивого муженька, да и спать отправит всех парней под куст, а сам ну гоняться за молодухами. А там уж, какую поймает… да они, вроде как, и не насильничають, бабаньки-то на болячки ни разу не жаловались… на них-то тож, наверное, ворожат, чтоб не брыкались.

— А дети… — никак не мог оставить эту тему Вик.

— Да какие тож дети, господин? Это выродки ужо! Их как кутят лишних — в ведро, да и все дела! Кому ж такие рогатенькие да лохматенькие нужны? — как на недогадливого воззрился папаша Крол на принца. Но тот не унимался:

— Что всех?!!

— Да-а-а… почти. Вон только ведьмы наши, что на опушке живуть, парочку можа забрали. Оно ж, ведь, когда подозрение есть, что дитё не человечье, их-то не зовуть на роды, только если уж молодуха совсем помирать наладится — тогда уж да-а. А выродков-то они топить не дают, а с собой забирають. Куда уж потом они их девають не скажу — не знаю, можа че сами ворожат на них, можа в лес к папашам отправляють… кто ж знает? Хлавное, средь людёв не живуть — и ладно. Да-а… вот только ихняя, ведьм значит наших, выродка такая одна по деревне и бегает — уж зим пятнадцать как…

Услышав это, друзья переглянулись, сообразив, что за девчонку у реки встретили. Как тут новую тему в разговоре не поднять?

— А что за ведьмы-то… — аккуратненько подступился к трактирщику Тайгар.

Тот, услышав вопрос, надолго замолчал, видно никогда и не задумывался раньше о них. Живут себе на опушке и живут…

«— Ох, не сделать бы худо! Так годами обитают рядом, а как растревожат они своими вопросами этот осиный улей и погонят дремучие крестьяне женщин с места!» — пронеслась у всех друзей одновременно в головах неприятная мысль. Но заслышав первые слова папаши Крола, все вздохнули с облегченьем.

— Да как у всех… только наши-то посильней других будуть. Знахарки хорошие — у них ни одна роженица, ни один младенчик еще не помер. Да и калеченных, и хворых выхаживают всех — если, конечно, позвать успели. Да и скотину могуть подлечить. Дождик, опять же, накликать, аль наоборот тучи многодневные разогнать. Еще погреба наши заговаривають. Мы ж к реке-то близко — копни на пару локтей и вот она сырость-то, а весной вода вообще под самый порог приходит… а без погреба-то куда? Ни молочка, не сохранить, ни овощичек там, ни соленьев. Так что нормальные у нас ведьмы… только вот девка их, выродка эта… — трактирщик как-то замялся.

— А что девка их? — подтолкнул его Корр.

— Парни молодые уж больно падки на нее. В деревню-то придет — ко мне там зачем-нибудь, аль мальцов лечить, таких, что еще не говорють — они ж, когда хворые, даже мать к себе не подпущают, а к ней льнут! Ну что с них возьмешь? Глупые еще… ну, так вот, пройдет она по деревне-то, а те хлопцы, с которыми она повстречается — потом на деревенских девок дён пять, еще не глядят. Подавай им эту выродку с зелеными волосьями!

Как он это сказал, так Ли аж вздохнул свободнее:

«— Значит и меня через пять дней попустит!»

А Корра другой вопрос заинтересовал:

— Так мы ее видели — она вроде светленькая, а не зеленоволосая?

— Э-э, господин, она, наверное, опять травы в косы-то наплела? Ну, это она так зелень в них скрывает. Когда совсем малая была, так голова у ней, как морковкин вершок зеленела. А подросла, ей мать с бабкой, а може и папаша эльф, зелень-то и повывели, но не всю. Когда она в возраст-то вошла да в ночь на Великий праздник летом в деревню приходить стала, чтоб, значит, через костер прыгать, косы-то свои распускает, как положено — все и видят. О-охо-хо, в этом-то году чуть две свадьбы не отменили — парней-то совсем переклинило! — сокрушенно повздыхав, папаша Крол махнул рукой, как если б разрешенье самому себе дал — видно тема эта совсем уж наболевшая была и сильно выговориться хотелось:

— Да че говорить, если честно, у них все такие. Только мужики постарше себя в руках держат лучше… я вот сам на Маслянку-то, бабку выродкову, только гляну, так и глаз оторвать не могу. А спрашивается, че глядеть? Она ж древняя — ей зим двести, а можа и все триста… хоть и выглядит, как наши деревенские бабы в тридцать с гаком небольшим. А молодой когда был — на дочь ее заглядывался, хоть и она меня чутка постарше. Да я вот седой и толстый ужо, а она чуть взрослей своей выродки до сих пор смотрится! — выдал таки он, на одном дыхании. А потом так обреченно, жалостливо:

— Вот они какие, ведьмы-то наши… да и потом, куда без них? Помрем же все… к ним уж деревенские мужики-то и не клеються давно, акромя парнишек молоденьких к девахе ихней. Да и они на нас не глядят… бабка-то, в свое время, замуж за пришлого отставного вояку пошла — ей и тогда своих ненадобно было. Говорют мужик при ей больше сотни зим протянул! А доча ее, вообще, эльфа себе в Лесу нашла да выродку от него родила… тьфу ты, мерзость какая! — смачно сплюнул на пол трактирщик. Чувствовалось, что грубостью этой пытается он зависть и обиду скрыть свою. Да как, наверное, и остальные мужики в этой деревне…

После этого его плевка как-то сразу расхотелось всем беседовать с трактирщиком дальше. Скоренько подобрали, что на столе вкусного осталось, кое-какие припасы подкупили да и подались до дому — до биремы своей конюшенной.

Э нет — сегодня они палаточку-то на берегу раскинут!

ГЛАВА 4

Расставшись с сопровождавшей ее до поворота компанией Льняна не направилась к мостику как обещала, а стала взбираться вверх по заросшей травой насыпи.

Добравшись до самого высокого места, она прикрыла глаза от слепящего утреннего солнца и стала вглядываться в силуэты мужчин, с которыми только что рассталась. Что уж ей могли сказать их все дальше удаляющиеся спины — неизвестно, но через какое-то время, она, видимо согласившись с какими-то собственными мыслями, мотнула головой, и произнесла вслух:

— Я думаю, они мне подходят. Тогда — к отцу! — и бегом бросилась бежать вниз.

Разогнавшись на склоне, она, не замедляя бега, проскочила мостик, взлетела по лесенке, миновала дом, стоявший на опушке, и понеслась дальше вниз по натоптанной тропинке, утекавшей в лес. Удочку и ведро с рыбешками она бросила где-то под забором, оставленного позади дома.

Сначала Льняна бежала легко по знакомой дороге, задрав мешающую ей юбку выше колен и скинув еще в подлеске ненужный больше венок — лес, сомкнувшись над ней, скрыл утреннюю синеву неба и уже начинающее жарить во всю летнее солнце.

Стали попадаться дом-древа, пока небольшие по тутошним мерка, но на самом деле вполне себе толстенные и высоченные. Мимо пролетели и поляна с давно отцветшим жасмином, и рябиновая аллейка, в которой местные поселенцы любят устраивать полночные танцы, и каменный круг древнего святилища.

Льняна уже не бежала, а просто быстро шла — ноги постепенно стали уставать. Дорожка вывела ее к берегу большого озера, к тому месту, где над ним нависала скала и ее слоистые уступы, вклиниваясь в водную гладь, прерывали золотистую полосу пляжа.

«— Вот, только гору обойти, а там до папиного дома рукой подать», — поддерживая убывающие силы, подбодрила себя девушка, сворачивая по вильнувшей в сторону тропинке.

Но, еще почти час ушел на то, чтоб обогнуть скалу. И только тогда, когда она почувствовала, что утомилась окончательно, тропка из-за очередного поворота выскользнула опять к озеру. Льняна облегченно вздохнула: «— Почти дошла!»

Пляжик в этом месте был не песчаным, как с той стороны горы, а из гладкой розовато-серой гальки. На берегу в мелкой слегка колышущейся волне лежали три русалки. Увидев приближающуюся девушку, они призывно замахали руками, галдя в три голоса так, что слов разобрать было совершенно невозможно. Хотя и так было ясно, что подружки ей рады и зовут купаться.

Ох, как бы она хотела сейчас присоединиться к ним!

«— Но нет, только не сегодня… и может быть уже никогда…», — вдруг в первый раз совершенно ясно осознала Льняна, к чему может привести ее задумка, если все пойдет удачно.

Поежившись от этих мыслей, она, тем не менее, отрицательно мотнула головой в ответ, продолжающим звать ее к себе девчонкам и, пройдя десяток саженей по пляжу, углубилась опять в лес.

Через четверть версты она вышла к обширной поляне, почти полностью затененной громадным дом-древом — жилищем отца.

Увидев, наконец-то, то место, которое обозначало конец ее пути, девушка облегченно вздохнула. Но сначала следовало немного себя подбодрить, а то с устатку и серьезного разговора не получится. Благо помощь была совсем рядом — чуть от тропы отойти.

Вода падала в маленький бассейн из каменной пасти какого-то вполне себе симпатичного чудовища. Кто и когда вырезал его, доподлинно было неизвестно — кто-то из самых древних обитателей Леса. Но зато все знали точно, что вода из этого источника бодрит и восстанавливает. Ее даже брали за основу для стимулирующих взваров те современные обитатели Леса, что баловались зельеварением.

Этим бодрящим свойством воды воспользовалась и Льнянка, чтоб восстановить свои силы после долгого забега через Лес. Вдосталь напившись и даже умывшись чудесной водой, она с новыми силами двинулась к дому отца.

На нижней ветке дом-дерева, как всегда, сидели две дриады: Ааола и Ууина — все ждали, когда отец их замуж за себя позовет.

«— Ну-ну, — привычно подумала девушка, глянув на них, — ждите-ждите. Терпенья у вас много, да и времени тоже. Вот если мамочку переживете… через несколько сот зим, тогда может, что и получится!»

Тем не менее, она вполне дружелюбно помахала им рукой — тетки-то в принципе не плохие. Просто жизнь у них здесь, в Дриадовом Лесу, такая…

Те, в свою очередь, оторвавшись от плетения друг другу бесчисленных кос, помахали ей в ответ. А Ууина, кажется она — Льнянка не очень-то различала этих зеленоволосых красоток, обиженно поджав губы, произнесла:

— К папочке своему пришла? Он в библиотеке, — и жалобно посмотрела на одно из верхних окон. Ей-то самой, да и ее подруге, без приглашения хозяина вход в дом-древо был заказан.

Кивнув головой, показывая, что благодарна за подсказку и более не обращая на дриад внимания, Льнянка откинула лиственный полог и ступила внутрь.

Жилое дом-древо в своем обхвате обычно не уступало по площади среднему крестьянскому коттеджу, а разные по своему предназначению помещения располагались одно над другим. Как говорил отец, по такому же принципу строились и донжоны самых древних крепостей, когда весь замок, по сути, и состоял из этой единственной башни.

Отцовская библиотека, а по совместительству и его магическая мастерская, располагалась, естественно, на самом верху — аж на восьмом этаже, а время уже к полудню и дел-то еще ой как много! В общем, опять подобрав юбку выше колен, Льнянка побежала бегом вверх по лестнице, стараясь перепрыгивать через ступень.

Лестница, как обычно в дом-древах, экономя жилое пространство, была винтовой: с крутыми поворотами и высоким шагом. Так что до нужного этажа пришлось, знаете, сколько витков сделать? О-го-го! У запыхавшейся Льнянки от быстрого подъема по спирали аж голова закружилась!

Первое, на что наткнулся ее взгляд, когда она с разбегу залетела в нужную ей комнату — была задняя спинка кресла, над которой в клубах сизого дыма торчали бараньи рога, перевитые золотыми лентами.

Увидев это, девушка на секунду притормозила свой стремительный бег.

«— Та-ак, и Саж здесь! Ну и ладно, этот нам не помешает — он свой!», — быстренько что-то прикинув, решила для себя она.

— Что ж ты так несешься, детка?! — выглянул из-за загораживающего обзор кресла отец и протянул к ней руки, зазывая в свои объятия. — Это все твое деревенское воспитание. Говорил я матери, что тебя надо было полностью здесь растить, в Лесу. Мы ж все-таки эльфы и не чужды какого-никакого этикета! — с улыбкой говорил он, пока Льняна обходила кресло с развалившемся в нем фавном и огромный стол, заваленный книгами и свитками.

— Угу! — согласился с отцовским словом наипервейший в этой комнате эльф, качнув рогами и скосив на девушку, усевшуюся к отцу на колени, мутный взгляд.

«— Ха, уже готов!» — усмехнулась про себя Льняна, разглядывая старинного отцовского приятеля.

Тот в совершенно разомлевшем состоянии полулежал в огромном кресле и был занят тем, что задумчиво пускал в потолок кольца ароматного дыма. Свои волосатые с козлиными копытами ноги он тоже пристроил на сидение, сложив их калачиком. А в этом лохматом гнезде, нежно оглаживаемая, умастилась бутыль кальяна. Глядя на него, становилось понятно, что он уже готов соглашаться с чем угодно.

— Ну, так что же заставило прибежать мою малышку в такой спешке к папе? — стал шутливо расспрашивать отец. — У тебя какие-то проблемы? Опять деревенские охламоны пристают со своими нежностями?

Понимая, что сидя на отцовских коленях, вести серьезные разговоры невозможно, Льняна разжала его руки и пересела в другое кресло.

Заметив ее скованность, отец заволновался:

— Ты меня пугаешь, дочь! Что случилось?

— Я думаю, время пришло! — решительно выдала она.

— Ду-умаешь… значит! — было видно, что именно к этому разговору отец и не готов.

— А ты посмотри — вот и узнаем точно, — надавила на него Льнянка, мотнув подбородком в сторону триножки с хрустальным шаром, стоявшей возле книжных полок.

Эльф вдруг засуетился, стал перекладывать бумаги на столе — сначала все сгреб в одну стопку, затем опять начал раскладывать по разным, неловким движением попытался засунуть в футляр какой-то свиток и чуть не смял его.

Наблюдая за хаотичными движениями отца и понимая его вдруг возникшую нервозность, девушка тихонько заговорила, стараясь объяснениями хоть как-то успокоить его:

— Пап, я встретила людей, за которыми меня… потянуло… что ли…

— Потянуло ее! Что за люди хоть? — всплеснул руками отец.

— Они и не люди вроде. Вернее, только один из них человек, а остальные — двое оборотни и с ними полуэльф из светлых.

— Где ты только нашла столь разношерстною компанию в нашей-то глуши? — удивленно спросил отец.

— Они на галее приплыли, — обрадованная тем, что отец заинтересовался разговором и перестал метаться, бодренько ответила Льняна.

— Это что ль из тех, что всю реку засрали? — вдруг вклинился в их разговор сатир.

Отец с дочерью удивленно воззрились на него. А они-то думали, что он в полной отключке от своего зелья — ан нет! Он не спит и даже, кажется, вполне улавливает, о чем речь идет:

— Там штук двадцать этих галей, а на них, наверно, не одна тыщща народу! И все они жрут да срут, жрут да срут! А потом все это в реку — в реку! — столь сильные эмоции явно оказались не по силам его разморенному организму и фавн, выпихнув из себя последнее восклицание, в изнеможении закатил глаза, и с удвоенным усердием засосал мундштук.

— Да, они из этих, — подтвердила подозрения Сажа девушка, не очень удачно сдерживая смех.

— Ладно, посмотрим, что да как, — тоже не смог скрыть смешок эльф и поднялся из-за стола.

Выдвинув подставку с хрустальным шаром, развел под ним огонь, а потом, враз посерьезнев, взмахнул в волшебном пассе руками и забормотал слова заклинания.

Но долго действо не продлилось — он вдруг резко повернулся, напугав этим замершую в ожидание Льнянку, в три прыжка добрался до кресла с развалившимся фавном и выхватил у того кальян:

— Хватит дымить, ты мне мешаешь! — и с этими словами направился к двери.

Сложив благостно руки на животе, сатир, было, собрался не возражать — дело, есть дело. Но услышав с лестницы хрустальное звонкое дзинь, взвился с кресла:

— Ты его разбил длинноухий ублюдок!!! — и резво подскочив с кресла, понесся вслед за эльфом.

— Да цел твой графин с варевом, козлоногий! Успокойся! Вон стоит, — ответив в том же тоне, завернул его от двери отец. Возвращаясь в комнату, он уже в открытую смеялся.

Льнянка тоже от души хохотала — это ж надо было так сатира напугать, что тот самое обидное для эльфов прозвище вспомнил — времен войны меж их народами. А это когда было-то? Не один десяток тысячезимий, чей поди, прошел с тех пор!

Успокоившийся фавн тоже присоединился к ним и громко заржал, тряся острой бородкой.

Смех благотворно повлиял на всю их компанию, разрядив напряженную серьезной Льняниной темой обстановку в комнате.

— Ты все-таки решила уехать от нас, малышка? Аль мне послышалось? — спросил немного протрезвевший Саж, опять умащиваясь в своем кресле.

— Да… наверное. Сейчас подождем, что там отец насмотрит, и решим, — ответила ему Льнянка.

— Я понимаю, конечно, Судьба-а. Но и Судьбу ведь можно изменить — если действовать решительно. Вот, в твоем случае — никуда вообще не ездить! Осталась бы здесь, вышла за меня, к примеру, замуж и жила бы с нами в Лесу — на радость отцу с матерью!

— Э, дружище, а не староват ли ты для моей дочери! — усмехнулся на эту высказанную приятелем сомнительную сентенцию отец.

— Знаешь ли, достойного мужчину не по возрасту меряют! — возмущенно возразил на это фавн. Но углядев на лице эльфа еще и вздернутую бровь, которая не только насмешку выражала, но… и как бы что-то не совсем доброжелательное, он ударился в многословные уточнения: — Да я ж сказал «к примеру» — не хочет за меня, пусть идет за кого другого: за эльфа, за тритона, за фавна помоложе! Да твою дочь любой в нашем Лесу с удовольствием за себя возьмет — вон какая красавица да умница выросла! — польстил отцу сатир, при этом подмигнув Льнянке хитрым глазом. Типа — он, конечно, шутит, но не надо забывать, что в каждой шутке козлоногого всегда есть доля правды: и если она, Льнянка, будет не против, то уж за ним-то, за Сажем, точно не заржавеет!

Девушка на это утомленно подкатила глаза, как делала всегда, реагируя на подобные выходки фавна, но того уже понесло как обычно, когда он по поводу женщин высказывался:

— Да и жена у тебя красавица! А уж Масляна, вообще — огонь женщина! А уж тело-то какое — добротное, гладкое, не у каждой нимфы в возрасте такое-то бывает! — при этом он на себе показал, что значит добротно и гладко в его понимании, округлив руками высокий бюст и полные бедра.

— Да уймись ты, наконец, сластолюбец старый! Постеснялся бы чуток — ты ж не далее, как минуту назад к внучке ее подкатывал! — засмеялся эльф.

— Да я че — я не че! Так только… Маслянка еще по молодости зим своих двум фавнам по рогам-то надавала! А потом же, за какого-то отставного вояку замуж вышла да дочь от него родила — жену твою. Ну, ты в курсе… — уже видно не знал, как остановиться фавн. — И прожила с ним долго — по людским меркам, конечно. Он и помер от старости — еще до твоего рождения, — кивнул он Льнянке.

— Я знаю про деда… — недовольно ответила та. Ну не любила она, когда об отличиях их женской половины семьи от других людей упоминали. Жила то она, в основном, в их мире.

Отец, тем не менее, купился на лесть приятеля своим женщинам, и заулыбавшись, попытался развить удобную для него тему:

— А что, может правда, дочь — ну ее, эту предсказанную тебе дорогу! Выйдешь замуж, внуков нам с матерью нарожаешь… — мечтательно протянул он.

— Папа! — строго прервала отцовские мечтания Льнянка. — Давай, посмотри уже в шар! — и выразительно кинула взгляд на окно, где солнце к этому моменту давно уж перевалило свой полуденный предел.

Пока отец вновь раздувал потухший было огонь под шаром, делал пассы и бормотал заклинания, а потом долго-долго вглядывался в него, на Льняну накатила какая-то отрешенно-грустная задумчивость и второй раз, с того момента как она решилась на пробу своей Судьбы, пришло осознание тех потерь, которыми ей грозило будущее.

«— А может быть, правда — ну его это предначертание! Выйти замуж за того же Сажа, зажить спокойной, полной неги и развлечений жизнью. А что? Она хорошо его знает. Мужчина он интересный. Конечно, не так как отец, с его строгой и утонченной эльфийской красотой, но по-своему тоже очень даже хорош», — она перевела свой взгляд на фавна, который в отсутствии кальяна и вынужденный молчать пока его приятель занимается серьезным делом, стащил со стола какой-то старый фолиант и был занят чтением.

Конечно, какая-нибудь крестьянка, узрев рогатого с козлиными копытами здоровенного мужика, с воплями бы кинулась наутек. Но для нее, Льнянки, проводившей в Дриадовом Лесу с самого раннего детства много времени, и местные зеленоволосые эльфы, и сатиры, и тритоны с их странной и даже пугающей для человеческого глаза внешностью, были родными и привычными.

Так что, разглядывая сидящего напротив нее сатира, она видела не чудовище, а очень даже симпатичного мужчину — смуглого, с четкими лепными чертами лица, с красивыми раскосыми глазами, темный блеск которых подчеркивала искрящаяся рубиновая слеза — серьга, спускающаяся с левого уха.

Ее совершенно не шокировали его рога и копыта. Она видела только изысканной формы холеные руки, длинные пальцы которых унизаны золотыми кольцами, и рельефный торс вполне себе по-человечески только слегка заросший волосами.

А уж отношение к своим женщинам у мужской части обитателей Леса вообще не шло ни в какое сравнение с людским. Своих жен они холили и лелеяли, нежно оберегая и гордясь ими. Они, конечно, вступали в борьбу, если находился соперник — на рогах и кулаках выясняя отношения, но это в большей степени был ритуал, чем настоящая битва, ведь все равно, в итоге выбор делала дама, облюбованная соперниками.

Вон у того же Сажа, как с детства наблюдала Льнянка, все шесть жен: три дриады, две русалки и даже утонченная эльфийка Амирель, жили в довольстве и радости, развлекаясь на свой вкус и занимаясь любимым делом, если таковое было — и на всех у него хватало любви и внимания. Ведь за те годы, что девушка знала приятеля отца и его домашних, пусть это по местным меркам и недолгий срок, но семейство это своего состава так и не изменило. И ни одна из дам другого мужчину мужу так и не предпочла.

И она бы могла жить себе такой же спокойной и неприхотливой, полной удовольствий жизнью — стоило только согласиться с отцом и выбрать себе мужа из обитателей Леса.

Она смогла бы заняться вплотную эльфийской магией, как всегда мечтала, и отец помог бы ей.

Могла бы резвиться в озерах и реках целыми днями со своими подружками — русалками — это ж только неграмотные крестьяне считают, что те всю жизнь так и живут с рыбьими хвостами, не выходя на берег. Да плевое дело — чуть пошептать и вот они — две стройные сильные ножки, готовые нести тебя в лес танцевать под луной с дриадами! Да и обратный процесс, из ножек — в хвост, даже для той же Льнянки проблемы не составлял.

Можно будет еще и музыкой вплотную заняться. Голосок, какой — никакой у нее есть, но вот арфы и лютни она так и не освоила, только на сиринге и сподобилась научиться играть.

Времени впереди будет много…

От мысли о том, что времени у нее будет ой как много, если она останется дома, размышления ее привели вот куда: а как долго она, Льняна, с ее нетерпеливостью и стремлением бежать вперед, сможет прожить в этой спокойной, неспешной, томной атмосфере Дриадова Леса?

Как долго ее будет забавлять, и удовлетворять эта полная удовольствий, неги и плотских радостей жизнь? Как скоро она «закиснет» в этом «сладком болоте», наплясавшись, напевшись и наплетясь кос с цветами? Как скоро ей все надоест и от недовольства собой и своей жизнью она закинет подальше магические манускрипты и разругается со своими легкомысленными подружками, которые, в отличие от нее, другой-то жизни и не знали. Да что греха таить — никогда и не были предназначены к ней.

А вот ей, Льнянке, и характер дан неугомонный, с тягой к бурной, неспокойной, расцвеченной событиями жизни. И сила дана магическая необыкновенная, замешанная и на людском, и на эльфийском, и на дриадовом волшебстве.

Недаром, еще, когда она была ребенком, отец наглядел в своем хрустальном шаре, что впереди ее ждут разные события: и опасные, и интересные, и великие… стоит только отойти подальше от Леса. И условие было одно — подходящие ей для этой дороги попутчики…

Тут отец, утомленно отвернувшись от шара, произнес, прерывая ее мечущиеся мысли:

— Они.

— Что-то еще увидел? — заинтересованно спросила Льняна.

— Да нет, ничего нового… как всегда, чуть вперед глянешь — там все многокрасочно и бурно, но как через стекло, по которому дождь лупит — не разглядеть четко, — и с тоскливой озабоченностью посмотрел на дочь, — все никак осознать не могу, что время пришло — ты ж такая молоденькая еще!

— Пап, наверное, нам пора идти… — тихо напомнила Льняна, жалея отца, но сама уже готовая к новым свершениям.

— Да, ты права. Сейчас покушаем и пойдем. Праздничная прощальная трапеза! — щелкнув пальцами, с деланной бодростью провозгласил отец, вставая с кресла.

Сатир, одернув набедренную повязку, изобразил на лице сочувственное выражение и двинулся следом за приятелем. Спускаясь по крутой лестнице, он похлопывал эльфа по плечу и, утешая, приговаривал:

— Не тоскуй, дружище, дети они ведь все такие — выросли и пфф — выпорхнули из родительского гнездышка…

«— Ага, умный больно! У самого-то сыновья хоть и своими дом-древами, но тут же, в Лесу живут. Да и куда, скажите на милость, еще могут податься рогатые и козлоногие чудища? А она уедет и Многоликий только знает, свидятся ли они с папой еще…», — плетясь за мужчинами, злилась Льнянка на Сажа с его неловкими жаленьями… и на себя, за свое радостное предвкушение будущего.

«— Что-то еще мама с бабулей скажут…»

Стоило им усесться за уже накрытый по-праздничному стол, как в столовую впорхнули цветочные феечки, неся блюда с едой.

«— О, подслушали!» — улыбнулась девушка, глядя, как те расставляют принесенные тарелки, выбирая им место меж разложенных цветов и горящих свечей.

А между тем, по двое неся каждое блюдо, феечки заставляли стол: в центре поставили запеченный на углях олений бок, обложенный поджаренными же ломтиками айвы. По бокам от громадного блюда водрузили тарелки: одну с зеленым салатом приправленным маслом и уксусом, а другую с диким рисом, кореньями и семенами, от которой шел пряный горячий аромат. Под конец примостили с одного края стола миску с малиной и горшочек с взбитыми сливками, а с другого графинчик фиалковой настойки и кувшин с напитком, в котором плавали ломтики фруктов.

— Сливки-то в деревне, чей поди, опять сперли? — весело спросила Льнянка.

— А то! — в тон ей ответил отец, но тут же добавил: — И не сперли, а позаимствовали — пора уже учиться прилично изъясняться, дочь, раз решила от деревни и Лесу в люди податься.

— Да мы лишнего не берем — ты ж знаешь! — вклинился Саж, уводя в сторону опасный разговор, боясь, что приятель опять затоскует. — Вот попробуй настоечку — моя Иинину, как всегда, сама делала. Фиалковая — полезная!

— Это ж чем она кроме немалого градуса такая полезная? — поддела сатира Льняна, поддерживая его игру и так же опасаясь болезненной темы.

— Вот тебе и на-а! — деланно выпучил глаза фавн. — А твои мать с бабкой больно хорошими знахарками, зато считаются! Аль это ты плохая ученица у них?

— Да знаю я, знаю! — рассмеялась девушка и начала перечислять: — От ломоты в костях, от порченой крови, от нервов, опять же, помогает…

— Во-о-от! — воздел блестящий от жирного мясного сока палец Саж, скосив глаза на приятеля.

Тот усмехнулся, распознав их уловку, и подхватив дочерин стаканчик, наполненный доверху щедрой рукой фавна, отлил большую часть себе:

— Ты ей много-то не лей — крепка больно твоя настойка! Лялечка, налей лучше своей подружке компоту, — помахал он рукой, подзывая феечку с нежно розовыми волосами и в тон им стрекозьими крылышками. Та радостно вспорхнула с висящего над столом светильника, и легко подхватив большой по сравненью с ней самой кувшин, наклонила его над Льнянкиным бокалом.

Девушка, дождавшись, когда феечка поставит на место хрустальный сосуд, похлопала себя по плечу, приглашая ту разделить с ней трапезу. А когда Ляля удобно уселась, Льняна положила на листик салата ломтик персика из компота и подала ей.

От феи шел вполне привычный легкий цветочный аромат, но почему-то именно сегодня он не бодрил и успокаивал, как обычно, а навевал девушке грустные размышления…

Почему никто не замечает, к чему ведет это безвольное плаванье по теченью жизни — полное удовольствий и безделья житье — бытье в зачарованном Лесу?

Вот феечки — эти чудесные куколки с ладонь величиной, с разноцветными волосами и стрекозьими крылышками, они ведь потомки тех, что сотворили этот Лес! Они были могущественными волшебниками задолго до того, как в нем поселились предки нынешних его обитателей.

А что сейчас? Во-первых, куда-то пропали, хмм… мужчины их расы, а они точно были. До сих пор еще можно разглядеть полустершиеся от времени барельефы, отображающие их жизнь, и на развалинах древних построек, и на огромных камнях святилищ, что кругами громоздятся то здесь, то там по всему Лесу. По ним, помимо наличия пропавших мужчин, можно было понять, что древний народ строил целые города, был не чужд разнообразных искусств и свободно приручал огромных животных.

Во-вторых, феечки не разговаривают на общепринятом языке, не пытаются общаться и хоть как-то взаимодействовать с хозяевами тех дом-древов, в которых поселяются. Просто обживают верхние неглубокие дупла стайкой по нескольку феечек и начинают, щебеча на своем птичьем языке, порхать и «делать хорошо» — так, кажется, как-то выразился об их непонятном образе жизни Саж.

Именно они полностью ведут хозяйство всех дом-древов, содержа в чистоте и сытости их обитателей, а их маленькие ручки способны не только готовить, стирать и обметать пыль, а и выделывать шкуры животных для зимней одежды своих хозяев. А уж какие они ткут ткани и вяжут чулочки из обычной травы и лесных цветов!

Конечно, все это удается маленьким и хрупким феечкам не без помощи простенькой, но вполне действенной бытовой магии. Но ведь это такие крохи по сравнению с тем могуществом, которым когда-то обладал их народ!

А сейчас, принимая от них многие тысячизимия заботу, к ним, по сути, относятся, как к очень полезной домашней живности. Их, конечно, любят и оберегают, но никто из живущих сегодня в Лесу не сомневается в весьма ограниченных умственных способностях малюток.

Льняна расстроено вздохнула и подала Ляле, сидевшей на ее плече, пару ягод малины.

«— Обычно феям и имен-то не дают — просто потому, что они на них не откликаются. Их Ляля — редкостное исключение!»

А дело было так: в те времена, когда она еще была традиционно-безымянной розоволосой феечкой, а Льняна только появилась на свет, родители как-то заприметили, что одна из фей, что обитали с незапамятных времен в папином дом-древе, вроде как разумней своих сестер и, кажется, проявляет склонность к общению.

Какое-то время они наблюдали, как розоволосая феечка, то и дело суетиться над их маленькой дочерью — то погремушкой трясет над плаксой, то потный от жары лобик протирает, то веточкой обмахивает, отгоняя прилипчивую муху. И, сначала понемногу, а потом и поболее, стали доверять ей в присмотре за малышкой. А имя ее уж само как-то прижилось.

Маленьким девочкам, подавая куклу, обычно говорят:

— Возьми Лялю, покачай Лялю, — вот и с приглядывающей за девочкой феей так же было. Ее просто пришлось для ребенка, только начинающего познавать мир, как-то попроще обозначить:

— Не плачь, милая, вот Ляля прилетела. Не маши ручками на Лялю. Спи — Ляля рядом, — так и пошло.

И, как ни странно, феечка стала отзываться на данное ей имя.

Но, как думалась уже выше, их Лялечка — редкое исключение. А все остальные феечки, знакомые Льнянке, были, пусть и полезными, и милыми, но, в общем-то, глупенькими созданиями.

И вот, теперь, глядя на тех, кто населял Дриадов Лес сегодня, девушка задумалась, а как скоро и они деградируют до того же ограничивающего ум состояния? А может, если не брать во внимание пользование общим языком и тяги к общению у фавнов и тритонов, то этот спуск по наклонной уже начался?

Последние пару тысяч зим они, похоже, уже и особенность свою в этом Мире не ощущают больше. Равнодушно взирают на проплывающие мимо корабли и не отпугивают чужаков от берега стрелами и наветами, как бывало в старые времена.

Да и селяне из окрестных деревень по сезону не прячась по опушке шныряют, пасясь на небывало обильных для обычных лесов грибных и ягодных местах.

Одни только эльфы еще старались жить по законам и традициям предков, и были не чужды военного искусства, магических наук и ремесел. Но ведь они и пришли сюда последними из большого Мира…

А вон те же кентавры уже давно живут особняком, не общаясь никоим образом с другими расами, делящими с ними Лес.

А тритоны? Поговаривают, что у них появились отдельные личности, которые на берег зим по сто не выходили, а уж приготовленную на огне пищу и того дольше не ели, питаясь только сырой рыбой, моллюсками и водорослями. Русалки же их, вообще, в открытую с командами проплывающих по реке кораблей заигрывать стали, хорошо хоть те пока остерегаются. А то, как вдруг перестанут? Переловят же дур…

А фавны? При их-то долгой, очень долгой по человеческим меркам жизни, они проживают ее исключительно сегодняшним днем — стремясь только к сиюминутном удовольствию, забыв давно о законах предков. Виданое ли дело, что бы фавны мясо ели и зимой в шкуры рядились?! Им же положено за живой природой приглядывать, оберегать ее и питаться тем, что она сама даст. А зимой вообще — спать!

Так нет ведь, переняли у эльфов их образ жизни! А чего спрашивается спать-то по нескольку лун в году? Время терять да удовольствий себя лишать! И сейчас редкая дриада от жареного мясца отказывается, а уж от мехов и обуви зимой — вообще ни одна!

«— Вон „лесной защитничек“ сидит и мясо трескает так, что уши ходуном ходят!», — покосилась Льняна на фавна, который с аппетитом очередное оленье ребро обгладывал.

Впрочем… есть еще тролли… но те, как под мостами, что валы соединяют, поселились, так там и живут. А это считай уже и не Лес вроде, а пограничье с людским миром. Так что и неизвестно с какими традициями они когда-то пришли, а кажется, что все время так и жили — монетки мелкие да горшки со сметаною у людей вымогали. Правда, молодок гонять — в Лес приходят… но это, как бы, тоже всегда так делалось…

Льнянка так и не успела решить, что там с троллями происходит — вместе с сатирами и тритонами они уже по «наклонной вниз едут» или пока еще с эльфами на самом «краешке сидят», как ее от сложных мыслей оторвал отец, заметив невеселый настрой девушки:

— Что-то ты дочь приуныла. Поняла, что скоро расставаться придется и взгрустнула? — посочувствовал он.

— Угу, — кивнула она. А что еще могла Льняна ему сказать? Тем более в чем-то он прав — раньше она о таких серьезных вещах и не задумывалась. А тут — во-от!

— Может, тогда останешься? — хитро прищурился отец. — Нет? Точно? — переспросил он, глядя, как дочь отрицательно качает головой. — Тогда давай выдвигаться — солнышко уже садиться. А еще придется с матерью и бабкой объясняться.

Домой они возвращались совсем не так, как Льняна сюда добиралась. С отцом или матерью они ходили коротким путем — через Око дорог.

Пройдя все по той же тропке, что соединяла лесную поляну с отцовским дом-древом и скалу у озера, они гору обходить не стали, как пришлось утром это сделать девушке, а вошли в потайную пещеру. Там, в неглубокой выемке на стене были выбиты древние руны, при определенном касании которых и произнесении кое-какого заклинания, открывался проход в нужное место.

Льнянка знала и очередность касания рун, и слова нужные, но сама, ни разу открыть путь так и не смогла — ни навыков, ни силы ей пока не хватало.

Обнявшись с Сажем, который пошел-таки их провожать до самой скалы, и, вытерев набежавшую на карий глаз фавна слезу, Льняна ступила в колышущееся марево Ока. С той стороны отец уже ждал ее, держа в ладони мерцающий огонек.

Они шли привычными темными коридорами, поворачивая то влево, то вправо, направляясь к нужной им двери.

Живущие за высоким земляным валом, что огораживал Дриадов Лес, и не подозревали, что под ним находится целый лабиринт таких переходов. Давно забылось, что когда-то здесь стояла высоченная крепостная стена, а уж землей ее прикрыло потом — чей прошла не одна сотня тысячезимий, как ее забросили. А может и тысяча тысяч, тех зим…

Как рассказывал отец, внутри укрытых временем стен находилось не одно Око, а целая сеть магических входов-выходов, расположенных и по окружности Леса в стене, и по самой его территории. Да и других древних магических диковинок, наверное, здесь притаилось не мало, ведь вся крепость была как муравейник с множеством помещений и тайных залов, коридоров и лестниц, и уходила глубоко под землю. А стены, что под валом — это только так, верхушечка ее.

Но Льняне запрещалось одной находиться внутри этих подземелий и приказ обычно мягкого отца, когда он говорил об этом, был строг и категоричен. В общем-то, девушка никогда больше и не слышала, чтоб он разговаривал с ней таким непреклонным тоном. И ей оставалось только мечтать о том, как она вырастит, станет сильной волшебницей и вот тогда уже спустится в заветный лабиринт. Но… теперь, видно не судьба!

Нужная дверь вывела их к лазу, прорытого в толще нанесенной за тысячезимия земли. Невысокий проход через десяток саженей вывел их в заросли лещины и бузины, что росли в подлеске, всего в пяти минутах быстрой ходьбы от дома.

Тропинка, по которой они поднимались по склону большого вала, на котором и стоял дом деревенских знахарок, пролегала прямо на запад. Последние лучи заходящего солнца уже не жгли глаза, а мягко растворялись в золотисто-розовой кисее заката, обещая на завтра такой же солнечный и безветренный день, как и уходящий сейчас за горизонт.

Для Льняны и ее отца ясный закат, кроме обещания тихого дня, говорил еще и о том, что эльфу можно безбоязненно выходить из Дриадова Леса — никто из живущих по окрестным деревням крестьян теперь до самого утра и близко не осмелится подойти к жилищу колдуний. Не то чтоб обычные селяне могли чем-то навредить эльфу, но… кому нужны лишние проблемы, а?

А дома их уже ждали. Видно мать с бабушкой, не дождавшись Льнянку с утренней рыбалки, кинулись ее искать. В пользу этого предположения говорило широкое блюдо с водой, стоящее посреди стола.

«— Знать подсматривали весь день за мной!» — начала было заводиться девушка. Но вспомнив, что впереди осталось всего-то несколько часов до расставания с близкими… и злиться ей на них совсем расхотелось.

Бабуля, слегка полноватая миловидная женщина средних лет с темными волосами, как всегда убранными в строгий пучок на затылке, и зелеными прозрачными «семейными» глазами, спокойно разливала молоко из подойника по глиняным крынкам. Она никогда не нервничала и не шумела попусту, по крайней мере, Льняна за ней ни разу этого не замечала, и была в их семье оазисом спокойной разумности.

А вот мать, в отличие от нее, ровным характером не славилась. Она встречала загулявшуюся дочь и потакающего ее выходкам мужа, стоя посреди комнаты, уперев кулаки в бока и готовая дать бой:

— И долго это будет продолжаться, а-а?! Она будете мотаться по Лесу целыми днями, а ты ее покрывать? Ладно, она, но ты-то взрослый разумный человек, чем думаешь?! — выдала с ходу гневную тираду мать, стоило только Льнянке с отцом ступить через порог.

— Не совсем человек, а эльф, — мягко поправил ее отец. — Успокойся, родная. Все совсем не так, как ты думаешь. Девочка… — попытался он начать объяснения, но не готовая так быстро сдавать свои позиции жена его прервала:

— Не передергивай разговор, Асморель! Льняна совсем от рук отбилась! Сегодня утрепала в Лес даже ничего не сказав! Мы и поняли-то, что она уж там давно, а не у речки, когда коты рыбу из брошенного ведра по всему двору растащили! Я трав набрала на рассвете, хотела разобрать вместе с ней, объяснить, показать кое-что… а она и учиться-то ничему, видно, не хочет!

— Ма-ам… — тихонько позвала девушка. Ей вдруг так тоскливо стало от того как она представила, что вот так в соре и расстанутся они с матерью навсегда.

И плакать захотелось, аж в носу защипало…

— А ты молчи пока, я с тобой позже разберусь! — не стала слушать ее та.

Понимая, что если ничего не сделать сейчас, то жена еще долго может вот так отчитывать их с дочерью за все проступки и промахи, что совершили они за последние несколько зим — эльф подошел к ней и крепко обнял. Та, немного потрепыхавшись в его руках, через пару минут затихла и обмякла.

Льнянка стояла и смотрела на родителей, стараясь впитать и запомнить их образ таким — вместе, обнимающими друг друга с любовью и заботой. Среднего роста мама в объятиях по-эльфийски высокого и крепкого отца, казалась совсем маленькой и хрупкой. Она что-то жалобно бормотала, уткнувшись ему в грудь, а он, положив подбородок ей на голову, нежно утешал. Их волосы, длинные гладкие зеленоватые отца и буйные блестящие каштановые кудри матери, перепутались, глуша мамины возгласы и папин шепот.

От такого трогательного зрелища отделаться одним щекотаньем в носу Льнянка не смогла — слезы, уже не спрашивая разрешенья, побежали по щекам.

Тут в дом вошла бабушка. Она, как всегда не склонная поддаваться пустым бурным эмоциям, пока ее дочь распекала зятя и внучку, успела уже кучу дел переделать: молоко с вечерней дойки процедить и разлить по крынкам, все убрать — что в погреб на сметану да сливки, что на простоквашу в чулан. И вот теперь, намыв подойник во дворе, она с чистым ведром вернулась в дом, а тут: дочь с зятем обнимаются и шушукаются, не обращая внимания, что ребенок их стоит в двух шагах и рыдает взахлеб! Пришлось Масляне брать дело в свои руки:

— Что здесь происходит? — громко спросила она.

Вытирая подолом слезы и глядя на неохотно размыкающих объятия родителей, ответила бабуле Льнянка:

— Время пришло — я ухожу.

— Это правда? — строго посмотрела та на зятя.

— Угу, — только кивнул головой эльф, подтверждая слова дочери.

— Да, не уж-то?!! — воскликнула на это бабушка, сопровождая свои слова таким несвойственным для нее жестом, как взмах руками, заканчивающийся хлопком по бедрам, типа: «Ах — ты батюшки!».

Но она быстро «подобрала» эмоции и стала опять собранной и уверенной в себе, такой привычной для Льняны бабулей:

— Делаем все, как договаривались?

«— Да у них, видать, давно уж обговорено это дело!» — услышав эти слова, пораженно догадалась девушка, но долго раздумывать ей не дали — родные подхватили и закружили ее спешными делами.

Мать, смахнув слезы с прозрачных зеленых глаз, кинулась наверх, в свою комнату, и мигом принеслась обратно со стопкой чужой одежды в руках. А бабуля, начерпав горячей воды из котла над очагом, кинула в таз какой-то травы и потянула Льнянку зачем-то мыть еще чистую голову.

Как оказалось, волосы ей не мыли, а красили. А одежда в руках матери была не чужой, а Льнянкиной… теперь.

Мать подшивала ее, то и дело, прикладывая к ней, то мужские штаны, то рубаху, и тихонько всхлипывала:

— Мы ж думали, что ты постарше будешь…

Через пару часов этих всеобщих энергичных приготовлений к дальней дороге и неопределенному будущему, Льнянка, наконец-то, смогла разглядеть результат в сотворенном отцовской рукой зеркале.

«— Странно… как-то…» — думала она, всматриваясь в свое в полный рост отражение. Если в юбке, корсажике и расшитой блузке она выглядела стройной и гибкой, то в крестьянской мешковатой мальчишеской одежде — худой и нескладной. А крашенные в бурый цвет да к тому же обрезанные до плеч волосы, делали ее нежную белую светящуюся кожу, доставшуюся от эльфийских предков, болезненно блеклой.

В общем, вместо очень симпатичной девушки из зеркала на нее смотрел невзрачного вида подросток, общего у которого со старой Льнянкой были только глаза. И то, от жуткого цвета волос они на знаком вроде лице казались еще более светлыми и прозрачными.

Мать тем временем собирала дорожный мешок. Большой, добротный, из крепкой холстины, с широкими удобными лямками, он тоже, что уже неудивительно, оказался в приготовленных для Льнянкиных странствий вещах.

— Смотри сюда, — говорила она, закладывая в него вещи, — здесь еще смена исподнего и верхней одежды, да теплый сюртук на вечер. Большего не кладу — купишь потом, по надобности. Может и не крестьянскую одежду, носить станешь. Вот пояс, его не кладу — на себя одевай. В него золотые да серебреные монеты зашиты, мелкую медь в кошельке держи, — деловито давала указания мама:

— Вот еще чулочки, цветочными феями вязанные — там таких не найдешь: одни из цветов дикой розы — это для красоты, мож где и в женское платье нарядишься, а две пары из шерсти фавнов, самые, что ни на есть теплые, — с этими словами мать отступила в сторону, давая дорогу бабушке, которая стояла рядом с полными руками пакетиков и мелких склянок.

Закладывая все это в мешочек, она принялась перечислять:

— Это от жара, это от боли, это кровь остановить… — потом махнула рукой и со словами: — Сама разберешься — кладу только то, с чем ты знакома, — сгребла все разом, затянула мешочек и уложила его в сумку.

Затем достала из кармана фартука перстень со светлым, как их «семейные» глаза, изумрудом, потерла его фартуком и одела на палец внучке. Тот, немного поерзав, плотно облепил пальчик новой хозяйки — как тут и жил!

— Это чтоб твою человеческую магию усилить — слаба, да и не образована ты еще. Да и оберег он сильный — его чей еще моя прабабка заговаривала, — и, обождав пока перстенек пристроится, обмотала его длинной белой тряпочкой, такой же, что порезы и раны мужикам деревенским бинтовала.

— Его, конечно, снять с тебя не просто будет, но так — от греха подальше, чтоб лихих людей не искушать — пояснила она, и, не удовлетворенная приметной белоснежной чистотой повязки, зацепила у очага немного золы и втерла ее в ткань.

Тут настала очередь отца свою заботу проявить:

— Лук со стрелами не даю — кто его знает, как там дело повернется? Может и нельзя будет до поры до времени уменье свое проявить. Так что я тебе вот что приготовил… — он протянул дочери небольшие ножны с выглядывающими оттуда резными костяными рукоятями.

Та достала один квилон, покрутила его в руках, подкинула, примеряясь — хорош, что в руках, что на вид! А как же иначе? Эльф делал! Лучше может быть только гномьей работы, да и то, если вышел из рук знатного мастера. По форме он был похож на укороченный меч с обоюдоострым прямым клинком и слегка изогнутой крестовиной на цилиндрическом черене, способной отстранить клинок противника. Баланс ощущался ровно по центру и если учесть некрупную гарду, то при желании, а вернее, при большой необходимости, его можно было и метнуть.

Парные кинжалы, также как и лук, были в среде лесных эльфов самым пользуемым оружием, умению владеть ими учили с самого детства. Сражение на квилонах в исполнении двух эльфийских мастеров напоминало скорее искусный танец, чем жестокую схватку, столь отточенными, плавными и синхронными были движения соперников во время боя. Впрочем, простому человеку многое рассмотреть и не удалось бы — все-таки скорость и реакция у воинов были эльфийскими. Конечно, противостоять полностью закованному в латы рыцарю, эльф, вооруженный лишь кинжалами и собственной ловкостью, не смог бы. Но вот для всех остальных, несмотря на малый размер оружия, такой воин был бы очень опасен.

Из-за оторванности от Мира никто достоверно не знал, пришла ли эта традиция от древних светлых предков или зародилась уже здесь, в Лесу. Так что возможно теперь, именно Льнянке и придется это выяснить.

Обращению с парными кинжалами ее учил сам отец. Конечно, против него или других взрослых эльфов, она, скорее всего, не выстояла бы в настоящем сражении. Но вот в том Мире, в который она сейчас отправлялась, и который в большей мере был населен именно простыми людьми, ее мастерства, в каких-то экстремальных ситуациях, должно было вполне хватить.

— Я их, вишь, поскромнее сработал — без каменьев там, без золота. Чтоб тоже, значит, поменьше внимания привлекали, а так они идеальные — острые, сбалансированные и кое-какими заклинаниями прикрыты от порчи… а управляться ты с ними умеешь не хуже, чем с луком, — как-то виновато сказал отец, стесняясь, видно, своего скромного дара.

— Я вижу, пап! Они потрясающие! — успокоила его Льняна, прилаживая ножны к своему ремню.

— Вот еще, что я приготовил, — более бодро произнес отец, успокоенный тем, что подарок вроде как понравился, и достал из своей сумки бутылку с фиолетовой Сажевой настойкой. — Это, в общем-то, не тебе — за знакомство поставишь своим попутчикам, они такого больше нигде не попробуют.

— Поить мужчин?! Когда она… с ними одна там… — заволновалась мама, стараясь отобрать посудину с выпивкой у мужа.

— Да нормальные мужики — я видел. Не бойся — они в твоей дочери и женщины-то не увидали… если только… — ответил отец, ловко уворачиваясь от цепких рук жены.

— Что только? А?! — тут же уловила недоговоренность в его словах мать.

— Ну-у… только если она сама на ком-то не повиснет… — как-то неопределенно уклончиво ответил отец, засовывая бутыль в дочерин мешок и затягивая его.

— Да ладно тебе Веселина, к твоей дочери просто так не пристанешь — умеет за себя постоять. Чей не простая деревенская девчонка! Да и мужу своему поболее доверять стоит. Неужто он ребенка абы с кем отпустил?! — урезонила дочь Масляна, всучая каждому по кружке молока и сдобной еще теплой булке. — Ешьте, давайте, да идти надо… — закончила она все разговоры разом.

Выйдя за порог во двор, бабушка придержала за руку дочь:

— Я так думаю, нам с тобой Веселинка не стоит идти на берег. Давай здесь с девочкой простимся.

От этих слов бабули Льнянка аж мешок из рук выпустила, а мать споткнулась — да не готовы они так скоро прощаться!

Но, ни одна, ни другая, так и не успели разразиться гневными тирадами в ответ, их внимание отвлекла выпорхнувшая из-за дома светящаяся искра. Через мгновение искорка преобразилась… в Лялю! Зависнув перед лицом ошарашенной Льнянки, с дырявой, чуть больше мужского кулака, тыковкой в руках, она стала что-то щебетать и пихать ту девушке в ладони.

— Лялька! Ты почему из Лесу улетела? И зачем мне испорченная тыква? — отмахиваясь от нежданного подарка, воскликнула девушка.

Феечка досадливо покачала головой на недогадливость подружки и спустилась на землю. Затем легко развязала, казалось бы, тугой, затянутый отцом узел дорожного мешка, и заложила туда сверху тыковку, а сама скользнула внутрь.

Начиная догадываться, в чем собственно дело, Льняна подняла тыкву и заглянула в дырочку:

— Ляль, ты хочешь отправиться со мной? — пораженно спросила она, наблюдая, как внутри полой тыковки фея согласно качает головой и довольно откидывается на мягкую подстилку.

— Я должен был догадаться! — вскричал отец: — Там что-то было, но о таком я и подумать не мог! — но что он там такого удивительного видел в своем шаре, о чем не смог догадаться, рассказать он так и не успел, его неопределенные возгласы прервала, как всегда рассудительная и практичная бабуля:

— Да оно и к лучшему. А ты Ляль, — постучала она пальцем по тыковке, — раз идешь с ней, денюшки-то прибери к себе в домик — целее будут.

А потом были слезы, обнимания, обещания и последние наказы — в общем, все, что положено при расставании на долгие времена трех родных и любящих друг друга женщин. А потом… еще раз по кругу, и еще… пока отец, разве что не силой, не увлек дочь на дорогу.

Идя в ночи по тропе, Льнянка вглядывалась в знакомые с детства просторы и опять со страхом осознавала, что возможно видит их в последний раз.

Луна уже зашла, но звезды на безоблачном небе сияли как никогда ярко, высвечивая заливные луга внизу. Реку вот только из-за начинающегося подниматься предутреннего тумана было не видно. Лишь немногие фонари на галеях да костры их команд на берегу, мигающей цепочкой обозначали ее. Где-то под откосом, по которому они шли, изредка тихо всхрапывали лошади, невидимые в резкой ночной тени от насыпи. Зато в отдалении разноцветными фонариками, разбросанными по темному лугу, светились палатки знати, в которых, видно, горели ночники.

В какой-то момент пришло понимание, что все эти непривычные месту звуки и огни, неуловимо изменили родной простор и сделали его другим, каким-то чужим и незнакомым, а значит все, что было уже позади и путешествие ее началось.

С этой мыслью девушка откинула все свои страхи и сомненья, и смело прибавила шагу, нагоняя отца, который ушел далеко вперед.

Они спустились в затон, в котором еще вчера, в это же предрассветное время, она пристраивалась на любимое место с удочкой, не ведая об уже стоящей на пороге судьбоносной встрече.

Пройдя по мосткам, спустились в крайнюю лодку.

— Пришла моя очередь прощаться с тобой, дочь, — тихо сказал отец.

— Там, — он мотнул головой в сторону реки, — на такой тихой воде, как в сегодняшнюю ночь, звуки разносятся далеко, а туман еще не набрал плотности. Так что, отплыв отсюда, больше мы поговорить не сумеем. А выставить Полный полог я на проточной воде не смогу, мне еще надо лодку туда и обратно доставить, да тебя на корабль поднять. Так, запомни вот что — первое: не проявляй пока силу при людях, освойся сначала. В отдалении от Леса тебе ее будет еще долго не хватать — так что, соизмеряй свои возможности. Второе: найди, где и у кого учиться — это очень важно! И третье… помни, я очень сильно тебя люблю, дочь! — стушевавшись от последних своих слов, он быстро накинул капюшон плаща ей наголову и зашептал заклинание.

Лодочка споро скользила по реке, тихо, лишь с легким шелестом, рассекая носом воду. Они обогнули последний в растянувшемся караване корабль и, чтоб случайно не попасть в свет горящих на берегу костров, приблизились к его темному борту.

— Пора, — одними губами шепнул отец и, не сдержавшись, обхватил ладонями лицо Льняны, и принялся ее целовать быстрыми короткими поцелуями — в лоб, в нос, в щеки, в губы. От этого в носу у Льняны защекотало… а, может, не от этого, а просто подлые слезы опять напали…

В следующий момент девушка почувствовала как воздух, обвивая ноги и заворачивая плащ вокруг тела, потянул ее вверх к перилам корабля. И лишь легкое как дыхание последнее напутствие отца:

— Прощай, малышка… удачи… да хранит тебя Многоликий… если даст Он — еще свидимся…

И вот она стоит на палубе между перилами, которые только что видела снизу, и каким-то дощатым строением. Глянув вниз и не заметив в темени и тумане, стелившихся за бортом, отца, решила таки двигаться вперед.

Она еще раз огляделась и прислушалась — на палубе все тихо, только едва слышный равномерный плеск воды о борт корабля и откуда-то снизу невнятное бу-бу разговора, видно оставшихся на галее гребцов.

Не став рисковать, тем более что рядом никого не было, и формально запрета отца она не нарушала, Льняна все-таки применила слова Тихого шага и, щепотью кидая силу себе под ноги, пошла по проходу.

Дощатое строение, занимавшее большую часть палубы, оказалось толи конюшней, толи коровником — знакомый смешанный запах навоза и сена, что почувствовала девушка, просунув голову в дверь, обмануть не мог.

Она ступила внутрь. Чуть послушав и не услышав ничего нового, подкину вверх искру. В свете маленького огонька, напоминающего голубой и призрачный свет звезд, она обвела глазами помещение:

«— Все-таки конюшня», — решила девушка, увидев кроме открытых пустых стойл и желоба для спуска нечистот еще и кое-где сбрую на костылях по стенам да развешанные попоны. Еще она заметила лестницу, приставленную к дыре в дощатом потолке:

«— А там, должно быть, сеновал — то, что надо, чтоб затаиться до отплытия!» — порадовалась она, что так быстро нашла укрытие.

По мере приближения к лестнице, голоса стали звучать отчетливей:

«— Видно, прям под этим местом сидят… в шику играют…» — определила Льняна по уже отдельно слышимым словам.

Она ступила на лестницу и… раздался сочный пронзительный скрип. Девушка замерла в страхе:

«— Вот дура-то — под ноги кидала, а на лестницу забыла!» — кляла она себя, слушая, что происходит внизу.

А там, как не обидно было, все-таки услышали шум!

— Наверху кто-то есть! — раздался четкий вскрик испуганного голоса — и тишина, заставившая девушку не дышать.

— Да ладно! И кто ж там может быть? Все наши на берегу и команда, и господа тож — стали бы они красться потихоньку. Наверное, это… — раздался второй, издевательский такой голос.

— Наверно… кто?! — опять первый, испуганный.

— Наверно это… сатиры рогатые пришли и медведей привели, что б потрапезничать нашим Каркушей! У-у-у! — это опять второй голос, только теперь утрированно зловещий.

— Овсян, прекрати парнишку пугать, ход делай, давай, не тяни, — это уже третий голос, низкий, спокойный. — Эт Каркуш, корабль на волне поскрипываеть — он же из дерева все-таки.

Не испытывая больше судьбу и уже щедро разбрасывая силу вокруг Льнянка полезла наверх.

А там, действительно оказалось сено! Девушка на четвереньках пробралась в самый дальний угол и зарылась в стог. И, несмотря на все переживания долгого дня, она, как ни странно, сразу провалилась в сон.

* * *

Бирему мягко качнуло от первого гребка весел, и она плавно заскользила по воде. Ли довольно откинулся на подушки, разваливаясь на любимом месте, и решил было вздремнуть.

А чего не быть довольным? Навязчивые голодные мысли о встреченной вчера девчонке он отгонял, дожидаясь пятого дня, а в остальном все было просто отлично!

Вчера, вообще, день выдался хоть и хлопотный, но интересный.

После вкусной трапезы в деревенском трактире они вернулись к реке. Здесь для них уже была раскинута большая, как и положено принцу, дорожная палатка. Правда, посредь других таких же. Но они к тому времени уже и так решили для разнообразия поучаствовать в жизни странствующего двора, так что сильно переживать по этому поводу не стали.

После почти полутора десятниц проведенных на отшибе от общества, ничего так — сносно, прокатили и Торжественная дневная трапеза, и незамысловатые шумные игры на луговом просторе, и вечерний Большой прием на раскинутой меж костров площадке, и даже танцы последовавшие после него.

Его величество был очень доволен присутствием брата и его людей — ему тоже, чей поди, уже приелись одни и те же лица, мельтешащие вокруг него в течение стольких-то дней на ограниченном пространстве биремы.

Да и принц Ройджен, то бишь его светлейшее святейшество, смог при присутствии младшего брата на положенных увеселениях позволить себе свободный вечерок для себя любимого. В общем, вчерашним днем все остались довольны…

А сегодня утром Тай поднял их раненько и, отогнав от спящего еще двора поближе к их постоянному месту жительства, то есть к конюшенной биреме, и, выдав всего по кружке молока, заставил тренироваться. Приговаривая при этом, что хватит уже жрать да спать, а, то так и ноги скоро ходить откажутся.

В общем, они с Корром сначала сражались на мечах, а Тигр с Виком на кинжалах. Потом Тай переиграл позиции и поменял оружие, заставив их поскакать с короткими деревянными копьями и маленькими круглыми щитами, а сами они с принцем взялись за мечи. Еще покидали ножички в импровизированную мишень и из положения, стоя ровно, и из положения, стоя боком, из-за спины, с колена… все по полной программе.

А потом уставшие, распаренные, с ноющими ногами и руками они полезли в реку — вот когда познается истинное блаженство! Вода теплая, как парное молоко, у берега почти без течения, прозрачная настолько, что все мелкие камушки видны. Они и поплавали, и намылись, и просто полежали на воде, покачиваясь на легкой ряби, которую и волной-то назвать нельзя.

А потом была уже настоящая — полноценная утренняя трапеза. Было мясо, жареное вчера на костре, хоть и холодное, но сочное и вкусное. Были огурчики свежие — хрусткие и сочные. Был хлеб, еще теплый, ноздреватый и ароматный, и ватрушки с творогом, принесенные все теми же деревенскими торговками уже к тому времени подтянувшимися к реке.

И уже после этого их на лодке переправили «домой», на готовую к отплытию бирему.

А теперь, сытый, уставший, разморенный начинающейся жарой, Ли готов был уже вздремнуть. Только так — в полглаза, оттягивая сладостный момент засыпания, чтоб стал еще слаще, он наблюдал за Таем.

Тот же, порывшись в одном из мешков, что они принесли из деревни, отсыпал в лубяной коробок клубеньков, добавив туда луковок и морковку. Из другого мешка выгреб пару пригоршней хрусткого зеленого горошку в стрючках, а из корзины достал связку копченых ребрышек, и, оторвав пару полос, принялся звать кого-нибудь из конюхов. А когда из конюшни прибежал один на зов, стал ему объяснять, как сварганить к вечеру рагу из данных харчей.

«— И правильно — так сытнее будет», — одобрил его действия Ли. Что там еще пришлет им дин Гульш — неизвестно, а теперь уж точно голодными не останутся. Он так до сих пор без содрогания и не мог вспомнить их вынужденную сухарно — рыбную диету.

И только он решил на этой благостной ноте закрыть последние «пол глаза», как из конюшни послышались громкие вопли и грохот.

«— Что у них там кони взбесились, что ли?!» — раздосадовано подумал Ли, приподнимаясь на подушках. Но внутренний голосок в его голове прокаркал, злорадно предвещая, что это его спокойная жизнь удаляется восвояси с таким шумом.

Тряхнув головой, отгоняя злобное предупреждение, а заодно и липкую дрему, Ли подтянулся на руках и твердо уселся на подушках, ожидая полной развязки ситуации.

А из дверей конюшни выскочили два конюха, один с каким-то мешком, а второй прихрамывая и потирая ногу. Вскоре за ними вышел и третий, ведя за ухо худого и нескладного мальчишку.

— Ваш светлость, тут какой-то пацан у нас в сене спрятался — говорит, что он ваш! А я, как его ухи-то увидел, так сразу и понял — точно ваш! — злосчастное ухо в руках конюха, о котором тот говорил, было красным и… остреньким.

Тоже приснувший видно после тренировки, купанья и сытной жратвы Вик, с обалдевшим видом посмотрел сначала на пацаненка, а потом на сидящего рядом Ли, и хрипло сказал:

— Не-е, наш на месте…

А Лион сидел ни жив ни мертв — с похолодевшими руками и пылающими щеками. Как только он бросил взгляд на приблудного «мальчишку», то сразу его, то есть ее, и признал! А у кого, скажите на милость, есть еще такие… как весенний листик… тьфу ты, наваждение!

— Ваш светлость, а если он не ваш, так мож его за борт? И дело с концом! — прогудел злорадно конюх и потянул ухо вверх, отчего «мальчишка» был вынужден встать на цыпочки. Видно изрядно пришлось погоняться мужичкам за ним по конюшне, да и не без ущерба для себя, если вспомнить хромоногого.

— Никого за борт не надо. Иди к нам сюда, пацан. Расскажешь, что да как, почему нашим назвался… — спокойно ответил конюху Тай и поманил к себе «мальчишку», похлопав ладонью по ковру рядом с собой.

А тот, вместо того чтоб тихонько проскользнуть на указанное добрым дяденькой место, вдруг со всего размаху как долбанет каблуком сапожка конюха по голой ступне, а мужик-то от неожиданности и боли и выпустил его наболевшее ухо. А потом, так же быстро и сильно, локтем в живот того, что с его, «пацана» значит, котомкой рядом стоял. Отчего сумка падает, но, не успев коснуться досок палубы, оказывается в руках «парнишки». И уже через мгновение «он» — этот пострел, сидит на подушках возле Тая, а конюхи, кряхтя и постанывая, только начинают понимать, что их, таких больших и сильных, умудрился побить худосочный пацан.

— Та-ак, а ты уже начинаешь мне нравиться! — весело приветствовал вновь прибывшего Корр. А потом в сторону конюхов: — А это вам ребятки — за труды, да за беспокойство… — и кинул им, краснеющим и наливающимся, толи болью, толи злостью, несколько медяшек. А потом опять «мальчишке»: — Ты чьих будешь-то, парень?

«— Они ее что, до сих пор не признали?! Ага, точно! Кому надо было обращать внимание на худую крестьянскую девчонку? Уж конечно не знатному принцу и взрослым оборотням. Это ж его прям торкнуло от первого взгляда на нее! Вот теперь-то влип!» — пронеслось в голове у Ли, когда он понял, что девицу никто не признает даже теперь, когда она сидит прямо перед ними.

— Да мы знакомы, господа. Я — Льнянка, вчера до деревни вас провожала! — и так лучезарно улыбнулась, как будто они, все дружно, долго-долго искали ее, а она вот — ясно солнышко, наконец-то и нашлась…

Ли только зубами заскрипел от такой-то наглости. И что теперь будет? На его мнение, так лучше — за борт!

«— А че?! Вода теплая, плавать, чей поди, умеет — с ее-то самоуверенностью. Да и от дома еще далеко не уплыли — к вечеру как раз и доберется!»

Но Судьба в лице Тая рассудила по-другому…

— Девица значит… а что ж тебе милая дома-то не сиделось? — спросил он так же спокойно, как и ситуацию с конюхами улаживал.

— А чего дома-то высиживать? Замужества ждать? С кем интересно? У меня папа из лесных эльфов. Я ж для деревенских — лесное отродье и меня никто из них замуж не возьмет. Не-е, конечно, парни-то, может, и взяли бы, да им родители не позволят. А если напролом, против их воли, то не ровен час какая-нибудь жениховская мамаша меня прибьет по-тихому — в темном углу серпом по горлу, например… и ни папа, ни мамочка с бабулей, ни я сама — никто меня не спасет. Только мои в отместку потом всю деревню под корень изведут! — горестно вздохнула она и продолжила:

— А если за кого из обитателей Леса… я, конечно, ничего страшного в их внешности не вижу, но у них там жизнь такая… «сладкое болото» — я ее называю. По-другому и обсказать то не могу. Тяжело мне там будет… возьмите меня с собой, а-а? Я непривередливая… — и так жалостливо посмотрела поочередно на каждого, что даже у раздраженного ее присутствием Ли слова против не нашлось.

— Ну, что скажешь? — посмотрел Тай на принца.

Вик подумал — подумал, тоже посмотрел на всех и, наконец, выдал:

— Да мне все равно: один эльфенок — два эльфенка. Только меня смущает один вопрос, что она девушка… как мы с этим?

— Я никаких лишних забот не доставлю! — преданно заглядывая в лицо принцу, жалобно проныла девчонка.

Все надолго задумались, а она тем временем достала из своей сумки сверкающую хрустальными гранями бутыль — явно эльфийского мастера рук дело. В бутыли той что-то ярко-фиолетовое плескалось — интересное, зазывное такое. И выставила ее посередине на ковер.

— Это господа, фиалковая настойка — ее вам папа передал. Такую только тетка Иинину может делать. Она дриада — третья жена фавна Сажа, папиного приятеля. Угощайтесь, вы такого больше нигде не попробуете, — протараторила девчонка при этом.

— Какая тетка? Ни… ну… — попробовал уточнить заковыристое имечко Ворон. А вот Тай в сказанной девушкой фразе уловил другую интересную информацию:

— Так ты не сбежала из дома? Твой отец в курсе, что ты здесь? — спросил он.

— Да. И папа, и бабуля с мамой. А он в хрустальном шаре все рассмотрел и сказал, что я могу безбоязненно с вами ехать. А то, что я вам про свою ситуацию рассказала, ну, с женихами местными, то и они так же все думают — что ничего хорошего мне ни в деревне, ни в Лесу не светит, — ответила она полуправду. Ну, а что она могла еще им сказать? Про предназначение, про подвиги и приключения, отцом, виденные в шаре еще в ее детстве? И кто ей тогда поверит?

— Это все меняет. Ладно. Пока ты с нами, а там посмотрим, может, кому фрейлиной тебя пристроим. Давай располагайся. А ты Ли метнись кабанчиком и принеси стопочки из ящика с посудой. А я сейчас из корзины фруктов достану — мы сегодня перед самым отплытием отличных персиков и слив купили. Ваши, чей поди, лесные? Щас квакнем фавновой настойки и будем думать, как нам тебя дитё обустроить… — решил Тай и потянулся за очередной корзиной с недавно приобретенным харчем.

— Господин, а среди конюхов и команды оборотней или с Даром кого, нет? — между тем потихонечку спросила она у него. Тай с Корром переглянулись и он ответил:

— Да вроде нет. А что?

— У меня тут вот… пусть она в последний раз фруктов наших лесных поест — потом-то таких не будет, — и с этими словами девчонка достала из своего дорожного мешка маленькую дырявую тыковку и пальчиком постучала по ней:

— Ляль, выходи, не бойся — тут персики и сливы. Покушай, а?

Подошедший Лион чуть все стопки разом не упустил — из тыквы, поставленной на ковер возле хрустальной бутыли, выпорхнула… цветочная фея! Все слышали про них, но многие тысячи зим никто не видел их воочию — так что они давно уже считались мифическими существами, как драконы и единороги.

— Вы чего?! — спросил ошалевших приятелей Вик: — Чего, говорю, замерли?!! Ау-у! Народ! — он уже не на шутку испугался, глядя на очумевших с выпученными глазами друзей, таращившихся на обычную порченую тыкву.

— Не кричите так господин, пожалуйста! Вы Лялю напугаете — с нее уж и конюхов хватило, — жалобно так, попросила девчонка принца.

— Какую Лялю?! — тут уже и Вик начинает таращить глаза и шарить ими вокруг.

— Это цветочная фея — ты ее просто не видишь, — первым пришел в себя Тай и попытался хоть как-то объяснить ситуацию.

— Цветочная фея? Это та, что в сказках? Да ладно! Откуда она тут взялась? Да у вас памерки — это вы дриадового пойла, наверное, жахнули, пока я отворачивался! — не поверил ему Вик, ища достоверное объяснение странному поведению друзей.

— Нет, господин, фиалковою настойку никто пока не пил — вон и стопки еще в руках у эльфа вашего. А феечка эта со мной — сейчас в тыкве живет. А вообще-то, в нашем Лесу их много — в каждом дом-древе обитают, и у эльфов, и у фавнов, — попыталась объяснить сложившуюся ситуацию неверящему принцу и девушка.

— Зря ты отказался наложенный запрет на свой Дар снимать, а то бы тоже ее увидел, — добавил к сказанному Корр.

— А что у господина тоже есть Дар? А зачем на него запрет наложили — это же Да-а-ар?! — удивилась девушка.

— Видишь ли, дитё, наш Вик — он принц. Самый настоящий, из Правящей королевской Семьи. Ты не смотри, что он здесь, на конюшенной биреме, обретается — он так отдыхает от своих обязанностей, — покосившись насмешливо на принца, стал объяснять Тай, теперь уже Льняне, что тут происходит. — Он третий в Семье. А вот другой принц предпочел Путь Светлого и теперь верховный Святитель Храма. И если ты знаешь, то служители, не важно, Светлого или Темного, посвящая себя Храму, потом жениться не могут. А значит и детей у них не будет.

— Законных, имеется ввиду! — не удержался и встрял-таки в разговор с насмешливым уточнением Корр.

Тай на него грозно рыкнул и продолжил:

— Ну, да — такие вещи происходят, но условности все равно остаются в силе. По Закону у служителей детей быть не может. И вот, что получается — наш принц Виктор пока единственный наследник престола и возможный продолжатель Семьи после его величества Ричарда, пока тот не женится и не обзаведется собственными детьми. Ясно? — закончил вроде Тай эту тему и принялся разливать настойку по стопкам.

— Нет. Ничего не ясно. А причем здесь магический Дар его высочества? — непонимающе воззрилась на него Льняна, и даже перестала вынимать косточки из фруктов и нарезать их на дольки.

— Как не ясно? Маги и волшебницы не могут иметь детей — это всем известно. Как только по юности начинают использовать свой Дар — так и теряют эту способность. Почему, собственно, и принцу Рою разрешили взять сан — он всегда к знаниям книжным тянулся и его еще подростком в Академию учиться отправили, а там не углядели, как в нем Дар проснулся и он его использовать втихаря начал. Зная его, я так считаю, что и в Академию он напросился, чувствуя уже свой Силу — чтоб ему, значит, не мешали ею пользоваться. Тот еще хитрец, знаешь ли, — тоном, каким ребенку малому всем известную истину рассказывают, произнес Тай, но увидев, что девушка продолжает непонятливо хлопать глазами, не останавливаясь, продолжил объяснения:

— А у Виктора Дар проснулся гораздо раньше — ему зим пять еще было. И чтоб не тревожить лихо младшему принцу уже тогда его придерживать стали. А когда история с Роем на свет белый вылезла, то и вообще запрет строгий наложили, так что этот его Дар, ни окружающие увидеть не могут, ни он сам достать. Только последние годы плохо ему бывает от этого запрета, ну, там с настроением, со сном… с выдержкой вот иногда проблемы. И отец Вика, ныне покойный король Ройджен, разрешил Архимагу снять с него запрет, все равно свадьба Ричарда была уже обговорена и назначена. Но Вик благородно отказался, согласившись подождать до рождения детей в этом браке, — разжевывая уже чуть не по буквам, объяснял Тай Льнянке.

— А по-моему, он просто испугался не совладать с сорвавшимся с цепи Даром! — встрял опять с насмешкой Ворон.

После этих его слов всегда уравновешенный Виктор вдруг как взовьется — тело его напряглось, ладони сжались в кулаки, глаза полыхнули холодным голубым огнем, а голос, которым он заговорил, зазвучал непривычно жестко:

— Ты думай, что говоришь, Коррах! Это не из тебя постоянно рвется зверь и гложет тоска по неведомому, и это не тебе снятся полеты на давно сдохнувших драконах! На себя лучше посмотри — полторы сотни зим, а ты до сих пор не можешь перекинуться, чтоб штаны не потерять!

— Прости… — поднял руки вверх Ворон, понимая, что с шутками своими в этот раз явно «перегнул палку», — а со штанами да-а, что есть, то есть — теряю постоянно!

— Вот, об этом я и говорю — срывы, сны плохие… — потихоньку сказал Тай Льнянке.

— Все равно, вы не о том! Мои бабушка и мама — очень сильные волшебницы и пользуют магию с самых юных лет. Но бабуля дочь родила по своему желанию — когда ей уж зим двести было! Да и мама меня, когда полную силу набрала. Что-то ваши маги не то делают, раз детей иметь не могут! — ответила она ему также тихо.

— Интересные вещи ты говоришь, девочка. Надо будет обдумать, да кое с кем обговорить это дело. Может, конечно, на вас Дриадов Лес так влияет, но все равно… хорошо, что ты эту тему подняла, — и уже громко и весело:

— А теперь пьем! — провозгласил Тигр.

— Ой, а мне много — она ж крепкая! — воскликнула девушка и отлила из своей стопки. — И тебе много целую, поверь — совсем пьяный будешь! — повернулась она к Ли.

От этих ее в принципе мирных слов, но попавших на его раздувшееся раздражение, эльфенок не выдержал и взорвался — мало того, что эта коза драная, как с родным, с Таем уже шушукается, так опять взялась его поучать!

— Ты че мне опять запрещаешь?! То ягоды не ешь, то молока не пей, а теперь еще и настойки нельзя! — завопил он.

— Чего ты возмущаешься? Тебе ж как лучше говорят, — заметил Тайгар.

А между тем, фея вспорхнула со своего места возле тыквы и, подхватив его стопку, вот ведь дрянь мелкая, отлила из нее обратно в бутыль, оставив лишь половину.

«— Все — приплыли! — понял Лион, глядя на это: — Очаровали коза драная и дрянь мелкая всех!»

Через часик легкого трепа, не для Ли — понятное дело, прихлебывания настоечки, поедания фруктов и разглядывания эльфийских кинжалов Козы, Вик принял решение:

— Значит так! Сегодня как-нибудь перекантуемся, а завтра, когда на стоянку в Лиделе встанем, отправишься ты Льняна на королевскую бирему. Там мой шатер пустой простаивает — вот и поживешь в нем до конца плавания. Ничего, дней десять всего осталось. Тай тебя отведет и кому надо представит, чтоб проблем не было. Только думаю, что пока ты там одна — лучше тебе и дальше парнем прикидываться, — и уже повернулся к Тигру: — Всем скажешь, что новый паж у принца Виктора появился. И из Лионова шмотья ей что-нибудь подбери — там столько всего ему понашили, в дорогу собирая, а он все равно сносить не успеет, вырастит — вон, как на дрожжах каждый день прибавляет.

«— Приплыли, а теперь и потонули!» — все что пришло в голову Ли после этих услышанных слов.

Спать ложились так — Вика и девчонку на крайние койки положили, а средние вынесли и постелили на их месте прямо на досках палубы, им троим: ему, Корру и Таю. Вик попытался было тоже рядом пристроится, и потащил свой топчан наружу, но Ворон, как всегда ехидно, сказал, что прынцу на полу не можно — пусть, дескать, совсем уж, не малахольничает. Так и полегли.

Да, из-за этой Козы пришлось в исподнем ложиться — вот же маята-то по такой жаре!

«— И за что же мне такие мучения?!» — мысленно простонал Ли, судорожно сжимая коленями скомканную простыню. Взгляд его, тем не менее, никак не мог оторваться от белой тонкой ладони, свесившейся со стоящей рядом кровати.

Он проснулся посреди ночи в горячечно-мучительном состоянии, а эта рука, попавшаяся ему на глаза в момент между сном и явью, только усилила его страдания.

Ему помимо воли грезилось, как эти нежные напитанные лунным светом, а от того приятно прохладные пальчики гладят его лицо, снимая гнетущий жар. А потом они скользят ниже — по шее к груди, оставляя после себя свежесть на разгоряченной коже. Ли прямо чувствовал эти легкие касания, и бред продолжался…теперь, эта завораживающая ручка двинулась вниз к его пульсирующему паху — он зажмурился и до боли стиснул зубы, чтоб не застонать от предвкушения.

«— Еще не хватало, что б все проснулись и увидели… эту штуку, которую тонким покрывалом и прикрыть-то невозможно. Вот Корр поржёт!» — эти мысли отрезвили Лиона и окончательно разбудили. Надо было что-то делать.

Он тихонько приподнялся и огляделся. Луна была столь полной и яркой, что внутри палатки все было видно до мельчайших деталей.

Вязкая духота, усугублявшая маетный жар в его теле, видимо, не ему одному портила сон. Вик раскинулся на своей кровати, откинув в сторону покрывало, а грудь Тая мощными рывками то взымалась, то опадала. Ворон же, тот, вообще, утек во сне через подушку, уткнувшись носом прямо в комариную сетку.

Ли повернулся в сторону другой кровати — той, на которой спала Приблудная. Но как бы он ее про себя не обзывал, как бы ни злился, нужно было признать, что стоило остановить на ней свой взгляд, как сердце его давало сбой, а под ложечкой начинало тянуть сладкое томление.

Девушка лежала все так же, как и тогда, когда он, проснувшись от своих горячечных снов, наткнулся на нее взглядом — на животе, полностью закутавшись в простыню, как будто и не жарко ей, отвернув лицо к стене. А ее темные короткие волосы, разметавшиеся по подушке, спрятали от него, то немногое, что не смогло скрыть покрывало. Так что взору Ли предстала только все та же, высунувшаяся из под одеяла и свесившаяся с кровати рука.

«— Просто наваждение какое-то! Почему у парней в лунном свете не сияли загадочным светом ни руки, ни ноги, ни другие части тел, а?!» — раздражался он, помимо воли опять начиная упиваться красотой маленькой, расслаблено повисшей ладошки, а лунный свет действительно как-то по-особенному выделял ее на фоне темного покрывала.

«— Бр-р!» — про себя встряхнулся он, аккуратно выбираясь из палатки. А может, переусердствовал и не про себя…

— Э, Мелкий, потише давай, — раздался шепот Корра.

И тут же тихое, хриплое — уже от Тая:

— Че не спиться-то тебе, Малыш?

«У-у, все-то они слышат эти зверушки?» — начал злиться Ли, а вслух огрызнулся:

— Не ваше дело! — с этими словами он и вывалился из палатки.

Под тентом свежесть ночного ветерка чувствовалась гораздо лучше, чем внутри их жилища. И появилась надежда, что разгоряченное тело остынет и позволит себе уснуть нормальным здоровым сном, без всяких там жарких и липких сновидений. А сердце, от понимания, что девичья плоть теперь не на расстоянии вытянутой руки, постепенно успокоится.

Удобно раскинувшись на подушках и подставляя жаркие члены приятной прохладе, он слушал, как плещется вода за бортом. Расслабившись, попытался заснуть.

Но не тут-то было — голова полнилась тревожными и противоречивыми мыслями.

Будучи не сильно далеких эльфийских кровей он внешне выглядел зим на пятнадцать — шестнадцать, но ведь на самом-то деле ему вот-вот должно было исполниться двадцать, так что в природе своих ощущений и желаний он не обманывался.

А еще он не обманывался по поводу Козы и ее намерений — она именно к ним привязалась, и отделаться от нее станет ой каким не простым делом… если, вообще, возможным. Ну не будет она сидеть во фрейлинах ни у старой титулованной «перечницы», книжки ей читая, ни у молоденькой знатной девицы, чужие наряды и женихов перебирая. Не для этого она из своей деревенско — лесной глуши сбежала, а за приключениями она явилась…за приключениями…

А значит для него, несчастного эльфенка, наступают тяжелые времена. Ладно, сейчас, дней десять до прибытия в Тафус, пока Коза на королевской биреме обретается, он подышит спокойно. Но вот потом, когда они одной компанией двинуться дальше, что прикажете ему делать?

Может клин — клином? А что — неплохая идея. У него поклонниц много, может на чьи нежности и ответить стоит…

Вот только чьи? Он все больше как-то увертывался от жарких объятий придворных красавиц, предвидя дальнейшие проблемы подобных отношений. Да и не одна из них еще ни разу не захватывала его воображение и мысли так, как это сразу, с налету, удалось Приблудной.

Та-ак, подумаем… только не баронесса Парийская… она его немного пугала. Да ладно! Что уж от себя-то скрывать — он просто в ужасе от нее! Этой достопочтенной даме из пограничных северных земель с ее статями только на орков в рукопашную ходить, а не за молодыми эльфами по королевскому дворцу гоняться!

Он-то сначала как в столицу приехал да за время траура во дворце освоился, по наивности своей всем дамам улыбался, ручки целовал — как же, единственный паж самого Наследника, красавчик, почти эльф…а оно во-он, что вышло!

Баронесса, тетка ростом с Тая и грудями, как две головы Ли каждая, приняла все эти галантности чисто на свой счет. Как-то приперла его к стене в тихой галерее своим необъятным бюстом и ну домогаться любви!

А он от такого напору чуть не задохнулся меж двух жестких подушек, что у нее за груди женские были. А «милая» дама еще и в штаны его пыталась руку запустить! Интересно, что она там искала? Все, что там находилось, к этому моменту уже испуганно сжалось и в животик залезть попыталось!

Хорошо на галерею служаночки, с полными руками барахла какого-то, выскочили — он и вывернулся из страстных объятий. Еще месяц потом тем девочкам в храме Светлого свечечки воздравие ставил, хоть и имен не знал — так с формулировкой «Тем самым, что…» и ставил.

А баронессу с тех пор стороной обходил и ручек ей, естественно, более не целовал, хотя она и продолжала кидать на него жаркие взгляды.

Получив тяжелый, и в прямом смысле тоже, опыт, он потом долго в личных покоях Вика отсиживался. А когда все-таки вышел, на него напала стайка знатных молоденьких девиц.

Но как бы он наивен не был, а понимал, что если тогда эти красавицы были для него в самый раз, то для сегодняшних целей — они никак не подходили. Хотя несколько из них и путешествовала теперь вместе с ними, сопровождая родителей и готовясь занять места фрейлин подле будущей королевы.

Эти милые девушки ни за что не раздвинут для него свои титулованные ножки — слишком крепко им мамаши в головы мораль вбили, что до свадьбы с вольностями ни-ни! А красивенький паж, будь он хоть трижды эльф и приближен к Наследнику, годен только для того, чтоб кокетство на нем свое оттачивать. То есть, кроме целования кончиков пальцев и поправления выбившихся локонов из прически, ему с этими девочками ничего не светило.

Лион задумался, вспоминая, кто еще из его поклонниц плыл теперь с ними. Уж больно мало их компания находилась на королевской биреме!

«— Так, может герцогиня Турфанская? Возможно…», — эта дама была чудо как хороша — стройная, черноокая, с гладкими шелковистыми, как у темной эльфийки, волосами.

Она любила взять его под руку и спокойно так попросить проводить ее, то на балкон, то в альков у окна. А там, так же прохладно сказав ему что-то вроде:

— Юный эльф, вас хочет герцогиня! Дерзайте, мой друг! — закрывала глаза и вытягивалась в струнку перед ним.

И что он должен был делать? Прямо тут, куда может заглянуть каждый желающий, хватать ее за остренькие титечки или впиваться губами в подставленную белую и гладкую, как у статуи, шею? Да, наверное, такую же и холодную…

Нет, он, может быть, так бы и сделал, и отогрел бы и шейку, и все остальное, все-таки герцогиня была уж очень красива — если бы дело это случилось в спальне за крепко запертыми дверями. А так, в общественных местах…для таких вольностей у ее красоты был один большо-ой недостаток, который назывался — муж!

Конечно, и у остальных дам были мужья — тут вопрос в другом: «Какой муж?»

А герцога Турфанского не брать во внимание было невозможно. Генерал королевской армии, а в мирные, как сейчас, времена он занимал должность при дворе его величества, возглавляя гвардейцев, охраняющих дворец и лично короля, что по армейскому чину, конечно, и понижало его в звании, но по придворному рангу и влиянию поднимало гораздо выше простых войсковых генералов. К тому же, он всегда ходил с грозным выражением лица, насупив брови углом, и даже во дворце на балу поверх бархата и парчи надевал нагрудник и наручи своего доспеха. В общем, мужик — ну, очень влиятельный, да в придачу, с тяжелым характером!

И что делать эльфенку, когда этот бравый вояка узнает, что тот обжимается с его благоверной по закоулкам? Только бежать и прятаться за принца! Но ты пойди и найди с ходу того принца в переполненном-то зале!

А, меж тем, герцогиня никак не уговаривалась на спальню. Видно этой, не особо горячей женщине, огня в жизни не хватало и она искала его не просто в страстных объятиях, а и в острых двусмысленных ситуациях — как на зло, вместе с Ли.

«— Нет — эта тоже не подходит», — решил он, вспоминая, что главный камень преткновения в этом возможном романе никуда не делся, а странствует вместе с ними, отвечая за безопасность короля.

«— Кто еще?» — Ли уже просто ломал голову, вспоминая и «прикладывая» к себе придворных дам из тех, что числились в его поклонницах.

Была еще одна герцогиня — вполне себе симпатичная, но тоже не без придури… в свои зим тридцать пять она любила в розовые платья рядиться и щебетать, прикидываясь юной девицей. Нет, это не вариант.

Еще несколько дам, он отмел в легкомысленном пренебрежении, свойственном очень молодому мужчине, за их невзрачность или возраст…

И вот, наконец-то, его внутренний взгляд, которым он окидывал предполагаемых любовниц, остановился на графине Флуминской. Он даже подскочил и сел на своих подушках: «— То, что надо!»

Она была и собой хороша: с ладной фигуркой, крепкой пышной грудью, рыжеватыми кудряшками и милой очаровательной родинкой над верхней губой. И в общении мила, и ненавязчива — незлыми шутками и игривыми взглядами подбивая его на ответный флирт, а не бурным напором и хватанием за штаны, как баронесса.

Он опять откинулся на подушки и закрыл глаза, вызывая мысленный образ милой графини. Ее маленькая, гордо посаженная на гибкую шейку голова. Чуть приоткрытые блестящие влажным блеском губы, четкий изгиб которых подчеркивает черная мушка. Мягкие золотистые пряди волос спускаются на полные тяжеловатые груди. Соски напряжены, натягивая тонкий шелк платья. Он стал поглаживать свой пах, представляя, как отпустит шнуровку и потянет за вырез, освобождая их из нежного плена. Как проведет рукой по мягкой теплой коже от покрасневшего ушка вниз, по напряженной шейке к округлому плечу. Как обведет его и попадет пальцами в горячую ложбинку подмышки, а потом полной ладонью ощутит тяжесть груди…

И что? А ничего — пшик! Стручок мягкий, сердце спокойно, а рука жаждет сжимать не полную и тяжелую сисечку, а маленькую, мягкую и кое чью другую… бедный — бедный маленький эльфенок!

А утро началось опять с крика и грохота на конюшне. Но в этот раз оттуда никто не выбегал и за ухо никого не вытягивал — только шум усилился смачной отборной бранью.

А минут через десять и кони заволновались, добавив во все более разрастающийся хаос свою лепту — нервное ржание и стук копыт по деревянному настилу.

Из палатки потянулся невыспавшийся народ.

Видя их помятые лица, Ли злорадно подумал:

«— Ага, намаялись в подштанниках-то — по такой духоте!»

А Тай тем временем заглянул в конюшню узнать, что там все-таки происходит и тут же выскочил обратно, зажимая нос рукой.

— Льняна!!! — рявкнул он. — Твоих рук дело?!

А та, не испугавшись нисколько ни его грозного рыка, ни сверкающих глаз, встала — руки в боки, и еще возмущенно так, ответила:

— А не надо было меня за уши таскать и сумку мою кидать! Там, между прочим, тыква с Лялей, бутылка и свирелька были! — и уперлась в него не менее разъяренным взглядом.

Тем временем в конюшню успел занырнуть и также быстро, как Тай, вынырнуть Корр. Только он не нос зажимал, благо тот у него не такой чувствительный, как у Тигра был, а ржал в покатушки, держа себя за живот:

— Ха-ха! Они там все — то мордой, то жопой в отхожий сток макаются — еле успевают! Ха-ха-ха!!

Вик, поверивший ему на слово и не пожелавший убеждаться воочию в вонючих бедах конюхов, вторил ему рядом.

«— Во-во, приваживайте больше приблудных разных — она вам еще и не такое устроит!» — продолжал упиваться своим злорадством Ли, представляя как Тай подхватит что-нибудь тяжелое в руку и погонит вон отсюда Козу Драную.

Но тот испортил ему все удовольствие — не удержав грозного вида, зашелся в хохоте похлеще Ворона с Виком:

— Ха-ха-ха, исправляй, давай! Лошадей хоть пожалей — задохнуться бедные! Ха-ха-ха! — только и махнул он рукой в сторону девчонки.

— Ладно, уж… лошадок пожалею, — снизошла та и, зачерпнув кувшином воды из бочки, стала доставать из своей бездонной сумки какие-то мелкие склянки.

В общем, и в этот раз все вышло по ее… бедный — бедный Ли!

ГЛАВА 5

Было уже к полудню, когда свадебная королевская флотилия подошла к порту Тафуса — последнему месту водной части длинного путешествия.

Лидея, уже два дня как, текла в своем первозданном состоянии — все притоки, наполнявшие ее мощное тело, остались позади. А впереди было только озеро Фандатд, дающее ей начало и питающееся горными речушками с ледников Гномьих гор.

Так что монстр его величества пробирался по ней не спеша и аккуратно, блюдя строгую середину, как будто прощупывая каждую сажень своего пути.

Компания друзей еще утречком перебралась с конюшенной биремы на него. Собрав немудреные вещички, они съехали — поблагодарив дина Волча за приют и гостеприимство, накинув тому за доставленные неудобства сверх договоренного еще половинку серебрушки, да попрощавшись с обиженными конюхами, которые после Льнянкиной мести, так ни разу больше и не отважились есть с ними из одного котелка. На корабле, думается, после их отъезда только божественное круговертие сделали и вздохнули свободно — деньги, конечно, это хорошо, но утраченное спокойствие ничем не купишь.

Девушка, что они приветили своей компанией, вполне обжилась в принцевом шатре за последние десять дней, и теперь встречала их как полноправная хозяйка — накрыв стол и наготовив бочку горячей воды для ванны.

Вик с интересом прослушал восторженный рассказ Роя о своем новом паже: какой он де молодец — и за столом услужить горазд, и в развлечениях заводила первый. А уж как поет, как на фавновой свирели играет — у-ух! И где он, то есть Вик, таких интересных молодых людей находит себе в свиту? Да не простых, а полуэльфов? И не хочет ли он с братом поделиться? А то молоденькие служки Светлого, что при его персоне в качестве пажей состоят, все как один нудные — прям молоко киснет от их постных морд!

Виктор со смехом ответил, что брат сам виноват — таких набирал, а его эльфята ему и самому сгодятся! И пошел ванну принимать, раз такая прелесть все равно готова и только его и дожидается.

А что еще мог сделать Вик? Отдать брату ставшего уже родным Ли? А второго пажа тем более нельзя, по причине что он — это она, девица то есть. А девушке в свите служителя Храма делать нечего. А то откроется правда, не ровен час, и полетит к стручкам собачьим вся репутация братца! Он конечно не святой, как знал Вик, но одно дело где-то в собственном поместье втихаря любовниц содержать, а другое, в официальной свите женщина обнаружиться — это уж… совсем-совсем не дело!

Часа три спустя Вик стоял у поручней биремы и смотрел на приближающийся город.

Как и все людские поселения, разросшиеся на месте старых городов эльфов, этот тоже был очень красив и славился своей ратушей и дворцом на взгорке, доставшимися в наследство все от тех же представителей старшей расы.

И добротная крепость, и жилые кварталы, были традиционно построены из кремового камня, добываемого в каменоломнях за озером Фандат.

Светлый сам по себе, город был еще и умыт ночной грозой, которая и их корабли потрепала на реке и его, видимо, достала. И теперь он сиял на полуденном солнце, слепя глаза, и приветствовал их воспрявшей от ночной воды зеленью и разноцветьем флагов, трепыхающихся на ветру и в порту, и по главной улице вплоть до самого замка.

«— А вот это уже плохо…» — подумал Вик, наблюдая не только флаги, но и толпу, набившуюся на набережную, и цепочку разнаряженных карет, вытягивающуюся к самой пристани. «— Опять поклоны, шарканье ножек, бесконечные речи… и сейчас, и вечером во дворце наместника, и так до самой ночи!» — сделал он немудреное логическое заключение, глядя на все это.

«— Как у Рича крыша-то от всего этого не едет?!» — промелькнуло в голове сочувствие к старшему брату и тут же стеснительно спряталось за не вполне благовидной, но предсказуемой в своем появлении мыслью: «— Ну, ему положено — он же король! А вот я — нет. И что из этого можно извлечь?» — и младший принц поспешил на поиски брата, на ходу придумывая повод для того чтобы опять слинять из его свиты.

Но придумывать ничего не пришлось. Стоило ему ступить через порог королевского шатра, как Рич, увидев его, усмехнулся и сказал, обводя взглядом многочисленных присутствующих:

— Вот и наш Наследник. Он скоро покинет нас на недолгое время, так что, если есть какие вопросы к нему, то прошу не откладывать.

«— Эт как же он с ходу догадался, что я сбежать намылился?!» — поразился Вик словам брата.

Меж тем, сам Рич готовился почтить своим вниманием достопочтенных горожан по полной программе. Он-то точно никуда сбегать не собирался.

Его наряд, при всей своей возможной легкости, был, тем не менее, все равно слишком тяжел для такой жаркой погоды. Белый тонкого полотна камзол расшит золотой и серебряной нитью и, естественно, имел длинный рукав. Алая королевская мантия по случаю духоты не была подбита мехом горностая. «— И слава Светлому!» — опять посочувствовал брату Вик. Но и длинного стеганого шелка полотнища, прикрывающего спину и плечи, должно было хватить, чтоб чувствовать себя упакованным в плотный мешок.

А еще была корона. Тут было два варианта. Первый — надеть металлический обруч на голову и ждать, когда он раскалиться на прямом палящем во всю солнце, пока городские Главы по пристани ножками шаркают. А второй — это если под нее, корону, то есть, шапочку красного бархата поддеть. Тут уж другая проблема возникнет — следить, чтоб пот прилюдно у короля по лицу не побежал… но зато ожога не будет…

«— Мда, тяжела она ноша королевская!»

Глянув на мальчишечку, что стоял перед креслом короля, держа в руках корону на алой подушке, Вик увидел, что братец выбрал второй вариант. Красивый венец гномьей работы, с резными зубчиками из золота и платины и сверкающий традиционными рубинами, был одет на бархатную шапку.

«— Вот и правильно!» — решил Вик.

Он бы, вообще, глав Города приструнил с ходу, чтоб покороче изъяснялись, а потом нырнул в приготовленную карету, где не просто приближенный маг находится, но на время пути можно и корону снять, и мантию откинуть, и камзол до пупа расстегнуть. Но это он бы так сделал… а вот Рич, скорее всего, будет стоять, стоически терпеть и улыбаться пока все не выговорятся. А потом еще и в открытой карете поедет, чтоб значит, и народ своего короля увидел.

Ричард тем временем степенно, как и положено Величеству, продолжал начатый монолог:

— Дин Майси и дин Грабор надумали послать своих помощников будущие стоянки проверить — волнуются, что без их личного присутствия должного порядка не будет, — он, смеясь глазами, искоса взглянул на стоящих тут же рядом динов. — Вот и посылают они своих доверенных людей вперед нашего кортежа. А теперь пришли к нам просить охрану для них выделить, хоть пару-тройку человечков, чтоб значит, в горах разбойный люд какой не напал. А господин герцог — не дает, — теперь он укоризненно взглянул на начальника своей охраны, который под королевским взглядом, только крепче брови знаменитые насупил — такой и королю не уступит.

Чем косвенно подтвердил опасения Вика, что братец сегодня собрался «Его Величеством» быть по полной программе — с выходом в народ и открытой каретой, раз герцог своими людьми разбрасываться не хочет.

А король, отведя взгляд от герцога, обратился уже к нему:

— Мы думаем — это дело будет как раз для вас и ваших людей. А доверенные дины с вами поедут до границы, подскажут — что да как. А там и мы вас нагоним, — а потом махнул рукой, выпроваживая всех.

И когда народ, повинуясь его безмолвному приказу, вышел, уже по-простому сказал:

— Что, маленький братик увидел народ на пристани и испугался?!

«— Да, лихо он меня просчитал!», — усмехнулся про себя Вик.

— Я уже предвидел, что ты ко мне прибежишь, как встречающих на набережной увидишь, и дело тебе приготовил — чтоб ты под благовидным предлогом уехать смог. Все равно же сбежишь при первой возможности, а так хоть с пользой — людей нужных в дороге убережешь от всяких случайностей. Причина — та, еще конечно — посылать принца костровые да отхожие ямы считать, но какая уж нашлась, — развел он руками, а потом все-таки расстегнул две верхние пуговицы на камзоле.

«— Ох, и жарко же ему бедному! Где его маг-то лазает? Уж в палатке мог бы и навести прохладу!»

— Вижу, доволен, — меж тем продолжал брат свой монолог: — Но раз я твое желание исполнил, то и ты, значит, должен мне будешь! Вот вернусь обратно в Эльмер с молодой женой и месяц медовый себе устрою где-нибудь в поместье дальнем. А на тебя и дворец, и Совет, и Высокий Суд оставлю… — и закатился веселым легким смехом, наблюдая, как от подобной перспективы у Виктора лицо вытягивается.

Но потом, посерьезнев, добавил жестким тоном:

— Ты меня услышал? До границы! А там ждать нас! — и Вика взглядом окинул не братским, а королевским. — После встречи с ламарцами, чтоб никаких вольностей. И так твои постоянные отлучки слишком много вопросов порождают. В Ламарисе чтоб все по правилам было!

А потом смягчившимся и вроде как даже просительным тоном:

— Оставь мне пажика своего младшего, а? Такой человечек легкий — я с ним рядом, прям душой отдыхаю!

Вот как отказать брату и так этикетом замордованному в такой малой радости?

«— А, была — не была! Придется правду говорить. Ему сейчас тоже двусмысленная ситуация с девицей в мужской одежде на пользу не пойдет, жених все-таки!»

— Не могу Рич. Я его и Рою не отдал. Это ж не мальчик, а девчонка!

— Твоя что ли? — тут же последовал быстрый и заинтересованный вопрос.

— Не-е, Лиона, — нашелся Вик.

Собрались они быстро — старые кожаные штаны, рубаха, что полегче, да плащ на вечер.

Льнянка, сняв кружева и шелка пажеских нарядов, за неимением подходящего дорожного костюма опять влезла в свои крестьянские портки, что были на ней в день ее первого появления на конюшенной биреме. Она все так же для удобства продолжала прикидываться мальчиком и уже вполне уверенно откликалась на имя «Лён».

Один Корр, как всегда, даже в дороге выступал в расшитом ярком камзоле. А оправдание себе он уж давно озвучил — натура у него, дескать, такая, воронья — блеску требует!

С конем для Льняны тоже все устроилось как нельзя лучше… поначалу так подумалось… потом оказалось, что не совсем. А преподнес его в подарок младшему пажу его светлейшество, когда прознал про то, что «мальчик» все-таки уезжает вместе с Виком. Обрадованные, что проблема так быстро решена, они все дружно благодарили Ройджена, а тот довольно и как-то по-хитрому улыбался. Про «хитро», кстати, они тоже позже вспомнили …

С корабля друзья сходили последними, когда уже толпа, встречающая своего короля, схлынула с набережной, потихоньку втягиваясь в улицу вслед за медленно ползущими каретами.

Подвох с подарком они прочувствовали, когда им подвели коней.

Вышколенные громадные мерины Вика и Тая, а также благополучный Лионов Туман, стояли смирно, ни обращая внимание, ни на развевающиеся по всей набережной флаги, ни на снующих по пристани слуг с барахлом. Красотка, конечно же, была в своем репертуаре — то есть, пока Корр не посюсюкал с ней и не чмокнул пару раз в морду, она капризничала, шарахалась от тех же слуг и взбрыкивала от каждого хлопка ткани на ближайшем флагштоке, как если бы рядом находился дикий зверь. А получив положенную ей порцию внимания от драгоценного хозяина — успокоилась.

И вот тогда-то к их тесно стоящей группе и подвели подарок Светлейшего.

Молодая гнедая кобылка с черными тонкими ножками и маленькой белой звездой во лбу была красива почти так же, как и Воронова Красотка.

Сначала вроде бы все было хорошо — все поцокали языками, обсуждая гибкие стати, наговорили кучу комплиментов лошадке и поздравлений Лёне. Только вот никто в тот момент не обратил внимания, что конюх-то, ведший в поводу сию красоту, как бы сторонится ее, вытянув руку, и все время косится на морду той настороженным взглядом.

Но не успел тот опасливый конюх и трех шагов сделать, спешно удаляясь от них, как все и началось!

Ли, не ожидающий подвоха от подарка святого человека, без какой-либо опаски нагнулся к своему коню подтянуть повыше стремя, как тут же чудное создание, молниеносно склонив голову, цапнуло его за зад.

Эльфенок с воплем взвился, потирая свое седалище, смеша друзей и пугая нервную Красотку:

— Ты че делаешь?! Дура совсем?! — и набросился с кулаками на лошадь.

Но Тай не дал ему добраться до обидчицы, отстранив его одной рукой, а другой, понятно, потянулся к поводу той. Но кобыла, не задумываясь, кто тут друг, а кто тут нападает, так же стремительно, как и в первый раз, ухватила зубами протянутую к ней длань.

Тай, надо отдать ему должное, не стал скакать и во всю глотку голосить, как эльфенок, а, легонько хлопнув по нежным ноздрям, все-таки подхватил ее под уздцы и слегка пригнул лошадиную голову, заставляя ее стоять в таком покорном положении.

Кобыла, через секунду оправившись от хлопка, попыталась взвиться на дыбы, но удерживаемая мощной силой, стала взбрыкивать задними ногами, чуть не зашибив, пристроившегося в той стороне Ворона.

И неизвестно, сколько бы они так простояли — взмокший от натуги, с вздувшимися на плечах и шее мышцами Тай и пытающаяся вывернуться из его железной хватки лошадка, если бы не опомнилась новоявленная хозяйка сей капризницы.

До этого момента Льняна была слегка занята — сначала смеялась над эльфенком вместе со всеми, а потом, опять же, как все, прибывала в оторопи от случившегося.

— Стой, дитё! — прохрипел Тигр, видя, что она направляется к нему: — Не видишь что ли, какую свинью нам Светлейший подложил с твоим подарком?! Вот уж пошутил — так пошутил! Не лошадь, а дракон какой-то! Даром что мелкая — кулаком и хребет перешибить можно! Мож так и сделать? Чтоб сама не мучилась и людей не калечила! — продолжал он втолковывать девушке, глядя, как она медленно, но безбоязненно приближается к ним.

— Не вздумай бить ее! Я с ней договорюсь, — спокойно сказала та, кладя руку на морду лошади и слегка нагибаясь, чтоб заглянуть в налитый кровью глаз.

Как только ясный зеленый взор встретился с бешеным карим кобыла успокоилась и сама опустила голову, более не натягивая повод. А Льняна придвинулась к ее уху и тихо заговорила:

— Не бойся милая, никто тебя больше не ударит. Никто к тебе больше не подойдет. Ты моя, только моя, — продолжая поглаживать лошадь по морде и твердить свое заклинание, Лёна забрала уздечку из рук Тая.

Потом потрепала кобылку по холке, подтянула стремя, перекинула через круп и пристегнула седельную сумку к седлу. И, о чудо, тот дракон недомерок, что еще несколько минут назад бесновался перед ними, теперь стоял спокойно, как и положено послушной, хорошо объезженной кобылке.

— Мда… эта толи шутка, толи месть за не отданного пажа, Рою явно не удалась, — протянул Виктор, наблюдая эту метаморфозу.

— Дык откуда ему было знать, что его подарочек с подвохом попадет прямо в руки к потомку дриад! — добавил к этому Корр.

А Льняна уже была в седле и в ожидании поглядывала на всю компанию сверху:

— Ну, мы едем?

— Едем! — провозгласил Вик, приметив стоящих рядом двух мужчин в ливреях старших слуг, которых в пылу бурного происшествия они сразу и не заметили. Вот и последние члены их маленького кортежа прибыли.

Новое пополнение их компании состояло из двух уважаемых динов, приданных им в качестве людей, сведущих во всех вопросах по обустройству двора в походных условиях.

Первый был невысоким, щуплым и остроносым, с замашками настоящего лакея — мало говорил и много кланялся. Сразу и не разберешься, что за типчик такой. Звался он дином Рябчем.

Второй экземпляр был куда как интересней с виду — рассудительный, держался со спокойным достоинством, хотя явно был самых простецких корней, толи из кузнецов, толи из забойщиков с мясной лавки — пока история умалчивала, откуда он в обслугу дворца затесался. И это не ему, точно, начальство охрану в дорогу выпрашивало — такой, если захочет, сам с одного удара Тая с ног свалит. И имечко у него подходящее имелось — Вол. Здоров, широк в плечах, шея, как у Льнянки талия, но маленькие глазки под нависшими бровями — умненькие, заинтересованные. Видно недаром ему перед именем приставка «дин» теперь положена — своим умом дослужился.

Вот такой компанией и выдвинулись. Сразу подались на выезд — влево по набережной вдоль стены, не заезжая в ворота города.

Вскоре после того, как последние домишки предместья остались позади, дорога пошла в гору. Река, вдоль которой они так и ехали пару верст, бросая их, вильнула, устремляясь к породившему ее озеру, разлегшемуся где-то вдалеке.

Сама дорога была хорошей — той, что во все времена называли Главным трактом. Прокладывали ее еще древние эльфы, соединяя ею все свои города. Современные, говорят, уже такого не смогли бы сотворить — слабоваты стали. Возможно… кто знает, но факт, оставался фактом — сколько уж десятков тысячезимий лежит та дорога, а до сих пор и все камни кладки целы, и ни одной травинки меж ними не видно.

А люди, заселив отторгнутые у эльфов после Большой Битвы территории, продолжали пользоваться ею, селясь вдоль нее и расстраивая даже мелкие городки до центров провинций.

Но как бы хороша не была сама дорога, но путь, который они сейчас по ней преодолевали, был не из легких.

Сразу после прибрежной долины, в которой разлегся Тафус, Тракт, вклинившись меж пока невысоких гор, начал вилять и крутиться. То он поднимался по склону, откуда была видна покинувшая их река и уже далекий город, то загонял друзей в тенистые прохладные низины, а то кружил, кружил, вокруг проваливающегося куда-то вниз обрыва, ограничиваясь с другой стороны почти отвесной стеной.

Впрочем, особо опасным этот путь пока не был, чей не настоящие горы еще, а так, предгорья. А крутые склоны, уходящие и вверх и вниз от дороги, были покрыты лесом. Дубы, грабы, буки — с редкими кронами и тонкостволые по меркам равнинных лесов, зазывно тянули свои ветви из глубоких низин. Едешь по дороге с краю, а тебе в лицо ветка тычется — глянешь на дерево и голова кругом идет — ствол-то его далеко-о-о вниз уходит, чуть не параллельно каменистому поросшему плющом склону.

Это в закрытых, зажатых, завернутых в пологие горы местах, куда солнышка почти и не попадает.

На открытых же ветру и дневному свету склонах, те же дубы и грабы — пригнувшиеся, кряжистые, корявые, цепляются вспученными корнями за каменистую землю.

А на самом солнцепеке только сосенки невысокие да «свечки» можжевельника стоят.

Льнянка все только охала и ахала, рассматривая непривычное для себя окружение, и то и дело прикладывала к щеке листики со спускающихся к самому лицу ветвей, подкатывая при этом глаза. Что уж она там чувствовала, Вик не знал, но наблюдать за ней было смешно, а на вопросы она вразумительно не отвечала — дриадова кровь, что тут говорить!

А уж сколько раз этот путь, спуская их в низину, заставлял пересекать речки — и не пересчитать… да может, это и не разные, а все одна и таже, только плутающая, как и они, меж гор. Дорога же, не нарушив своего полотна, летящим мостком без всяких опор, перелетала над каменистой поймой, заставляя еще раз поразится искусству древних строителей.

Сейчас, в самом конце лета, после нескольких десятниц жары, речушки были мелководны — еле-еле тонкой лентой текли они, переваливаясь по камешкам своего ложа, то и дело, теряясь в них совсем. Но было видно, что в весеннюю пору они не столь слабы и тихи. Русла их из сухого белесого камня были высоки и широки, а на крутых поворотах громоздились и наносы каменные, и стволы деревьев, вместе с корнями из земли выдранные.

Когда солнце уже стало клониться к закату, а глубокие провалы меж лесистыми склонами заволакивать вечерним туманом, компания друзей и сопровождающие их дины, спустившись с очередного склона, въехали в ложбину, которая нырнув меж покатых стен, расширялась в довольно большую долину. Открытая вечернему ветерку, легко скользившему по ней, она еще не была прикрыта сизой дымкой и полностью открылась их взору.

Справа, с уступчатого обрыва, прыгая по камням, спускался водопад, образуя в месте своего приземления небольшое озерко, сейчас, как и все речушки в этом горном краю, порядком обмелевшего, но все равно очень живописного. На покрытой травой поляне вдоль его берега тянулись голые каркасы шатров, а в стороне, под самым склоном, стоял ряд простых серых палаток. В глубине долины паслись десятка три лошадей, а в кустах проглядывались несколько больших повозок.

Стоило им нарисоваться у въезда, как навстречу выехали вооруженные всадники. Это и была первая стоянка, подготовленная для королевского свадебного кортежа.

Считать наличие заготовленных костровых и отхожих ям Вик, конечно же, не стал, что бы там не велел ему его величество. Оставив уважаемых динов заниматься своим делом — место осматривать, указания давать и ямы, в том числе, пересчитывать, он сам и его постоянная компания двинулись дальше — в Гномий Камень.

Это величественное сооружение сейчас высилось над долиной, отражая ровными гранями башен лучи заходящего солнца и грозно глядя на окружающую местность древними узкими бойницами.

Последний час пути, когда крепость то и дело стала проглядывать между, то одним, то другим склоном, любопытные и неугомонные эльфята все уши Вику прожужжали, что не плохо бы было на ночевку туда подняться, а поутру осмотреть ее. Но, что уж греха таить, и он сам, мало что повидавший в своей жизни, хотел того же. Тай с Корром поддержали идею — хотя они и проезжали за долгие годы своих странствий это место не раз, но в самом замке так, ни разу и не побывали.

Так что, договорившись с дином Рябчем и дином Волом, что завтра подойдут к стоянке к полудню, чтоб двигаться дальше, они отвернули от Главного тракта и направились вверх по крутой и каменистой тропе.

Лошадей им, почему то, порекомендовали оставить здесь — на поляне. Сначала они было решили, что из-за вольного пастбища, но как оказалось, совсе-е-ем не поэтому.

К замку они поднялись, когда уже стемнело, а квадратные башни, вытесанные из светлого камня, уже отсвечивали не розоватыми лучами заходящего солнца, а белыми серебристыми — луны. Подвесной мост был поднят, а ворота наглухо закрыты, как и положено с приходом ночи в военном замке.

Они малость струхнули при таком положении дел — татуировку-то принца Правящей Семьи, чей поди, и не разглядеть с высокой стены, а других доказательств благонадежности у них не было. Зато оружия при себе они имели достаточно, и, как минимум, трое из них выглядят, как бывалые воины. Кто ж их пустит теперь?

И если б не солдат гарнизона Камня, что вызвался проводить их ближней дорогой до крепости, коротать бы им ночь на голых холодных камнях безлесого в этих местах склона.

А так, не успели они испугаться возможных последствий своего любопытства, как их проводили к неприметной дверке, казалось в совершенно глухой стене, и по узкому лазу, через несколько открываемых и запираемых снова решеток, провели внутрь. Вот тут-то и стало понятно, почему их лошадкам лучше в долине было оставаться — здесь бы они точно не прошли.

В замке, понятное дело, им никто особо не обрадовался — кому нужен принц и еще четверо голодных на пороге, когда уж ночь на дворе и спать пора?

Но и сильно возмущаться никто не посмел. Комендант крепости, хмурый дядька с висячими усами и увесистым животом, вполне прилично поприветствовал их и проводил в гостевые комнаты. Благо места было много.

С тех пор как земли и по ту сторону Валапийской долины стали принадлежать Эльмерии стратегическая значимость Гномьего Камня сошла на нет, а гарнизон его уменьшился раз в десять. Теперь его задачей было не столько рубежи королевства охранять, сколько порядок в долине поддерживать, блюдя безопасность стоянок и пути.

Так что комендант с легкостью нашел им место для ночлега и, проводив их туда самолично, откланялся. А обязанности по кормежке незваных гостей возложил на того самого солдата, что и привел их в крепость — типа, вот пусть и отдувается, раз знатных и приблудных водит в неположенное время.

Но солдат, мужчина, видно, не злоблевый, только ухмыльнулся в усы и, развернувшись на каблуках, побежал выполнять приказ начальства. А уже минут через двадцать, попутно извиняясь за скудость рациона, ставил перед каждым из них большую чашку с еле теплой и настолько сильно разваренной крупой, что и не поймешь с ходу какой именно, и куском жареной говядины. К этому прибавил по ломтю не очень свежего хлеба и по кружке фруктового взвара. В общем, потрапезничали они не очень вкусно, но вполне сытно.

А утром проснулись от бряцанья оружия в гулком замковом дворе — солнце уже встало, и гарнизон вышел на первое в этот день построение.

Пора было и им подниматься. Кто-то просто умылся, а кому-то пришлось и побриться. А потом все тот же вчерашний солдат принес неожиданно приличную трапезу.

Как оказалось, в крепости неплохое собственное хозяйство было. Чей времена мирные, а большая часть гарнизона выходцы из крестьянских семей — вот и велось сие хозяйство рачительно и с удовольствием. И коровы были, и хрюши, и курочки с гусиками.

Так что подал он им и кашу на молоке варенную, и яички крутые, и ветчинку, и масла сливочного с хлебом, в этот раз только что испеченным. А на запивку еще молока — теплого, парного.

Наелись так, что по крутой лестнице донжона было трудно подниматься.

Но выбравшись наверх, друзья сразу забыли и о животах переетых, и о ногах заболевших, и вообще обо всем на свете — такой вид открылся им, что дух захватывало!

Если начинать обзор справа налево, двигаясь вдоль зубчатого парапета смотровой площадки, то в первую очередь на глаза попадал Фандат, краем бликующей на солнце глади притягивавший взгляд. Полностью огромное озеро, колыбель всех речных судов, было не видно за скальным уступом, из передней части которого и вырубили гномы когда-то саму крепость.

Верфи, с которых сходили плоскодонные суда, с такого расстояния, конечно же, были не видны. Хотя Корр не преминул ехидно заметить, что он-то прекрасно их рассмотрел. Но никто из присутствующих достоверно не знал, в какой части огромного озера они располагаются — в той ли, что выглядывала из-за выступа скалы или той, что была скрыта от их глаз. Так что и вязаться с ним никто не стал, опровергая его утверждение, что, дескать, на таком расстоянии и он, скорее всего, ни хрена не видит.

Дальше в поле видимости попадал мягкий изгиб реки, который чертил ее путь из озера. А за горами, покрытыми лесом и сейчас с высоты башни казавшимися спящими, громадными, обросшими густой шерстью животными, виднелся Тафус. Только самые высокие здания выглядывали из-за спин гор-чудовищ — башни замка, шпили ратуши и колокольни храмов.

А за городом и левее начинались равнины, которые своей голубоватой гладью сливались с таким же синим безоблачным летним горизонтом. Только кое-где на этой глади промелькивала темная полоска леса или проблескивал блик дальней воды.

Еще левее, а если встать над воротами крепости, то прямо по курсу, далеко — далеко вдали маячили горы — это начинался Драконовый Хребет. Как сказал все тот же приставленный к ним солдат, что обычно его и не видно, а им сегодня очень повезло, что день такой ясный и видимость отличная.

К моменту этого разговора все уж давно успели узнать, что солдат тот зовется Пшёном, а сам он вполне органично вписался в их компанию, заслужив всеобщее уважение своим поведением. Мужчина, несмотря на то, что был из простых крестьян, не тушевался и не заискивал перед принцем, но в тоже время относился ко всем с неизменным уважением, обладал чувством собственного достоинства и чисто житейской мудростью бывалого человека.

А видно противоположные горы было действительно хорошо: и темные от лесных зарослей предгорья, и каменные уступы над ними, и даже, кажется, контур снежных шапок проглядывал сквозь прозрачную синь летнего воздуха. Главное, средь покрытых зеленью склонов был хорошо виден скальный голый выступ, на котором должна была располагаться крепость, близнец той, в которой они сейчас находились — Драконий Камень.

Корр опять влез со своим хвастовством, что, дескать, он и башни, и стены, и ворота видит. И с ним опять никто спорить не стал — кто ж знает, может и видит. Здесь, если по прямой, верст до тридцати будет. А они — эти вороны, и мышку полевую замечают, чуть не у самых облаков летая…

Тут Ли более интересную тему поднял:

— А правда говорят, что орки, до того как эльмерцы стену вдоль границы построили, до самого Драконьего Камня доходили? — спросил он.

— Было дело… — ответил ему Тай, искоса глянув на Виктора — по идеи, кому как не ему о таких значимых для королевства событиях рассказывать?

Пришлось Вику поднапрячься и вспоминать, что ему об этом и учителя, и отец, и старшие братья говорили. Подумал, прикинул, и оказалось, что знает он в результате довольно много. А от того, что находились они сейчас в таком примечательном с исторической точки зрения месте, ему и самому жуть, как захотелось об этом поговорить. На месте-то, а не по карте, и подробности вспоминать, и рассказывать интересней.

«— С чего начать-то?» — задумался Вик. Для полноты картины, для простора в повествование, надо бы обсказать и о положение дел в людских королевствах на тот момент:

— В те времена Драконий Камень принадлежал королевству Мартиан, — начал он свой рассказ, — а вот по тем равнинам, что сейчас простилаются перед нами, проходила граница меж ним и Эльмерией. Тогда все земли, что от Драконьих гор и до самого Заревого моря, принадлежали Правящей Семье этого королевства. И Ястребиный Утес, где мы с Таем и Корром прожили десять зим, и трактир дядюшки Лайсо, в котором тебя, Ли, встретили, и Аргилл, где в бани ходили — все это было не в Эльмерии тогда, а в другом королевстве, — Вик повернулся к эльфенку:

— Помнишь нашу дорогу? После Аргилла, уже в следующем графстве мы проезжали город Флум? Так вот он был тогда пограничной крепостью королевства Мартиан. А Камни, и тот, в котором сейчас мы находимся, и тот, — Вик махнул рукой на виднеющийся вдали горный уступ:

— Были возведены гномами в первые же годы после Великой Битвы с эльфами по заказам королей, как пограничные крепости на въезде в Валапийскую долину, разделяющую горные хребты. Сама же долина считалась ничейной землей, а граница как раз по Камням и проходила. Тогда Смуты только закончились — считанные года прошли с того времени как волшебницы Зачарованного Дола своей властью и магией вернули на престолы прямых наследников, а остальных привели к повиновению. Но присяга присягой, а настоящего единения-то в народе еще не было. Это можно под страхом смерти для всей твоей семьи быстро голову склонить, но мятежные помыслы в ней, даже склоненной, также быстро на мирные не поменяются, — дав пояснения по общей обстановке на этих территориях, Вик решил приступить к рассказу и по изначальной теме:

— И вот, в те сложные для людских королевств времена, это от сегодняшнего дня зим тысяча с лишним будет, начали орки, что на севере живут, голову поднимать. Толи прознали, что сильных магов у людей мало осталось, толи набеги их во времена Смут стали более удачными. Армии-то были раздроблены и малочисленны после стольки-то зим постоянных междоусобиц. Я-то сам больше склоняюсь ко второму предположению, зная, что и раньше и сейчас живут орки дикими племенами, кочуя по северным лесам и пустошам. Что они там могли знать о ситуации в королевствах? Таким образинам ни шпиона заслать, ни просто с людьми поговорить. А так — раз набежали удачно, да два, углубляясь все дальше на людскую территорию, а их никто толком не останавливает. Так как каждый господин, свою армию имея, для личных нужд ее бережет, и идти на помощь соседу, если собственное имущество не тронули, не собирается. А вот у орков ума хватило, чтоб сговориться меж собою и общей ордой воевать пойти — они хоть и тупые, и дикие, но хитрые и кое какой ум, если себе во благо, имеют. Вот и двинули. Пока-а короли вновь в силу вошли да армии под общими знаменами объединили, а потом, где угрозой приказа, где браками примерили меж собой стозимиями воевавших друг с другом господ. Время было упущено — орки уж шествовали по людским землям!

Поднятая тема, хотя и охватывала дела давно минувших дней, но, как оказалось, и поныне сильно волновала людскую душу. Так что, излагая вроде бы и далекие события, но Вик вдруг почувствовал, как сердце его заколотилось быстрее, и в горле поднялся колючий ком. Лёнка, умница девочка, как почувствовала это, и стоило ему остановиться, подала флягу с водой. Дай ей Светлый здоровья за заботу!

Прочистив горло, принц продолжил рассказ:

— Первый удар орды достался тогда Мартиану, еще не объединившемуся полностью после времени Смут. Они отражали накатывающиеся волны племен несколько зим. Постоянно отступали. Когда орки дошли до Тенебриколя темных эльфов, те тоже вступили в войну, но от своих границ не отходили, хотя с их магией сдерживать напор орочьих племен было куда легче, чем человеческим войскам. Но видно сказалась обида на людей и униженная гордость в Большой битве. По эльфийским-то меркам прошло не так уж и много времени и были живы еще некоторые из их ветеранов. В общем, свое небольшое королевство они оберегали, но на помощь людям не шли — хотели своей земли, вот и воюйте за нее. А орда тем временем втаптывала в эту землю и разрозненную армию Мартиана, и простых людей, живущих на ней. Но вот войска соседней Эльмерии, правящий тогда Гарет III, сумел объединить, и выдвинулся навстречу орде, которая неуклонно приближалась к границам его королевства. Естественно, направить войска вдоль всего фронта он не мог, и выбрал ту часть границы, что была ближе к Заревому морю и где сосредоточились основные силы орков. А заодно и понадеявшись, что со стороны Драконьих гор, тех все-таки придержат темные эльфы.

От волнительного рассказа и от ветра, что нещадно трепал волосы и сушил губы, Вику пришлось опять воспользоваться Льнянкиной заветной фляжечкой. Промочив горло и про себя усмехнувшись над притопывающим от нетерпения Ли, принц продолжил:

— Но орда, более привычная к кочевому образу жизни и даже без лошадей способная преодолевать большие расстояния за короткое время, ушла в сторону с их пути. Им и о фураже беспокоиться не надо, и с едой, как не прискорбно это осознавать, у них проблем меньше — им, что греча со свининой, что трава полевая с человечиной — все одно в пищу пригодно. Вот они и сорвались с места, когда поняли, что на них новая, не истерзанная боями армия идет. И меж ней и так и оставшимися недвижимыми заставами эльфов направились орки вглубь по серединным землям, вдоль Драконьего Хребта. Армия развернулась и со всей возможной для тяжеловооруженных воинов скоростью пустилась за ними вдогонку. Но нагнать смогла только вот здесь, — Вик простер руку, показывая на просторы перед ними:

— Обогнув эльфийский Тенебриколь, орда устремилась сюда, на неразграбленные территории. И остановили ее только горы и река. Здесь и случилась битва орков с остатками армии Мартиана, нагнавшими их войсками Эльмерии и теми волшебницами Долины, что уцелели. Да, они, как показали те битвы, тоже были не всемогущи. Многие из них погибли, когда стараясь прикрывать своей магией разрозненные войска Мартиана, вынуждены были разделяться и действовать по одиночке, — в этот момент, посмотрев на своих слушателей, Вик вдруг приметил, что от его рассказа большущие глаза Ли наполняются трагической грустью, а Льнянкины и того хуже — наливаются слезами. В общем, жалостливые эльфята разволновавшись, и готовы были рыдать и над погибшими волшебницами, и над убитыми воинами, и… как бы уже, и не над орками.

И понял Вик… что не судьба ему сейчас развернуться. Он-то, в детстве, как любой мальчишка во время занятий сильнее всего был впечатлен именно знаменательными битвами. И сейчас уже воочию видел, где и как расположились войска Мартиана, раскиданные по взгорью, потому что их командиры, так и не объединившись, пришли к последней битве порознь. Как дрогнут истерзанные боями люди, а орки, не беря пленных, будут их гнать, убивая, в ту ложбину. Но с другой стороны, от простора, надвинется армия Эльмера и прижмет обнаглевшую орду к горе. Откуда сверху, из-за стен Драконьего Камня, на нее обрушатся град камней и потоки горячей смолы. А между вон тех покрытых лесом холмов выступят волшебницы, накрывая огнем и смерчами племена. И кинутся орочьи отряды в панике удирать — по той вон долине…

Но впечатлительные эльфята и от того, что уже рассказано, готовы были удариться в слезы. Так что придется основные зверства и ужасы попридержать и двигаться дальше во времени. В общем, проиграв грандиозное сражение лишь перед своим внутренним взором, Вик продолжил рассказ с того места где оно уже и закончилось:

— После битвы уйти с поля боя, вернее бежать, получилось всего у нескольких орочьих племен и пары десятков разрозненных отрядов. После себя они оставили полностью выжженную, разоренную и непригодную к заселению в ближайшие годы землю. Хотя крупные города, обнесенные крепостными стенами, и выстояли, но людей в них за пять зим военного кошмара значительно поубавилось. Где от голода вымерли, где эпидемии случились, а какие города оказались просто брошены своими жителями, которые растворились в населении Эльмерии, после того как войска отогнали орков от тех мест. Вот так и получилось, что, то малое количество выживших в Мартиане в основном ушло на неразграбленные предгорные территории, что были меж королевством темных эльфов и границей северных орочьих лесов. Орки то, когда ордой пошли, то на равнинные просторы, что побогаче, двинулись — ближе к морю. А в горы-то они и в обычное время предпочитали не лезть, — махнул Вик рукой в сторону далекого Драконьего Хребта:

— А люди Эльмерии год за годом потихоньку начали обживать бесхозные земли. А когда и города восстановили, и деревни поотстроили, а орки спустя пару — тройку десятков зим опять в пограничные области нахаживать стали и уже Викториан II Эльмерский вынужден был границу защищать от них — тогда уж и сам Светлый, как говориться, эти земли эльмерскими считать позволил. А Мартиан еще зим сто числился обычным удельным герцогством. И только спустя годы Волшебницы Дола потребовали признания его как суверенного государства. Благо Правящая Семья, что по прямой линии от крови Дола была — выжила. Но, как вы сами знаете, и по сей день они не королевством называются, а герцогством, — закончил Вик свой рассказ.

Но не тут-то было — опять влез Ли со своими вопросами:

— А пограничную стену от орков тогда же построили? И ров вдоль нее вырыли? А она высокая, а он глубокий? А правда, что те стена и ров от самого моря до гор тянутся? — в мгновении ока засыпал он ими принца.

Пришлось тому отвечать, раз именно его сегодня главным по историческим вопросам назначили:

— Стену начал строить еще тот самый Викториан II, на долю которого достались первые набеги орков после многозимнего затишья. Он тогда первый пришел к мысли, что, сколько орков не бей — но чуть оправившись, они все равно разорять и грабить отправятся. А после него стену продолжали строить еще три короля на протяжении почти ста пятидесяти зим. И только при последнем из них, Гарете V, она была построена полностью. И она действительно тянется от самого Заревого моря до Драконового Хребта. В горах и предгорьях надзор за ней и охрана от орков ведется силами герцогства Мартиан. Но за основную ее часть, конечно же, как и в начале — отвечает Эльмерия. А вот на счет того высока ли та стена, могу сказать только то, что пишут и говорят о ней — сам-то я там, к сожалению, не был и ее не видел, — Вик сокрушенно развел руками:

— А пишут, что не очень она высокая, ниже многих городских стен. Где-то отмечают саженей десять, где-то, вообще, пять — толи на глазок прикидывали, толи она действительно по высоте разная… не знаю. Но то, что она по меркам военных сооружений довольно низкая — это все отмечают. Да и ров, скорее всего невелик, главное, чтоб водой наполнен был всегда — это ведь она орков отпугивает, а за этим следят маги и человеческие, и эльфийские. Темные-то эльфы уже зим пятьсот как присоединились к Договору об охране границ. Но, несмотря на небольшую высоту стен и глубину рва сооружения эти свою задачу выполняют вполне — человеческие земли от диких орд защищают. Да и потом, построить-то это грандиозное сооружение надо было поскорей, а орки, что не говори, в штурме крепостей никогда большого успеха и не добивались. У них и стенобитных орудий-то нет, и штурмовых башен — города-то во времена набега орды все устояли. От голода и болезней за пять зим повымирали — да, но стены их ни разу орки так и не преодолели.

Ответив вроде бы на все вопросы эльфенка, Вик задумался. Как бы ему хотелось и вдоль той стены проехать, и в орочьи леса с разведывательными отрядами нагрянуть… но, видно не судьба. Он прямо физически ощущал, как убегают вспять последние часы его вольной жизни. А там, впереди, сплошные обязательства, ответственность и жизнь в жестких рамках…

Пришла пора и с донжона спускаться — солнышко уже наладилось к полудню, а надо было еще до стоянки дойти.

Последнее, что они рассматривали с башни — это был въезд в Валапийскую долину. Но ничего особо интересного с этого места разглядеть не удалось. Горы, и Гномьи, и противоположные Драконовы, наплывами отрогов перекрывали весь вид, и долина совсем не проглядывалась, а на глаза лезли все те же «спины гигантских животных», то бишь, покрытые низкорослым лесом пологие склоны.

С комендантом они на выходе коротко раскланялись, поблагодарив за постой, но денежку в пол серебрушки вручили все-таки Пшену со словами, что, дескать, это не плата за услуги, а благодарность за потраченное на них время. А то он мужик по всем показателям порядочный — мог и не взять, да и обижать хорошего человека не хотелось…

Выходили они в этот раз как положено — через открытые ворота и опущенный мост, а не через дверку тайную, которою и теперь, даже по дневному времени, никто из них разглядеть не смог — во как гномы строили!

Тропа кружила долго, сначала по каменистому поросшему редкими можжевеловыми кустами склону, потом углубилась в лес, петляя меж тонкостволых буков и зарослей недозрелого кизила. В потемках-то вчера они и не видели толком, где идут — под ноги себе все больше смотрели. Но и в этот раз монотонности пути они особо не заметили — Пшен по возможности развлекал их, рассказывая о тутошнем житье — бытье.

Рассказал, что к крепости ведет еще одна вполне приличная дорога, по которой и телеги с повозками, если нужно, легко пройдут, но она, понятное дело, в несколько раз длиннее.

Рассказал, как все лето облавы особо тщательные по горам устраивали на разбойничий люд, что во всякие времена к торговым путям прибивается.

— Но нонче, — говорил им Пшён с гордостью, — так леса почистили перед приездом-то его величества, что теперича даже одинокому всаднику можно безбоязно въезжать в долину!

А потом рассказывал, как разные путники по пути следую. Что конные отряды с депешей иль почтовики просто, выехав утром из Тафуса, у них в ложбине только потрапезничать в полдень останавливаются, а ночуют уж на следующей стоянке. А вот медлительные торговые караваны с гружеными мулами иль повозками, только-только к темноте порой до них и добираются. Кареты, что дам везут, тоже, как правило, быстро не едут и у них с ночевой в долине останавливаются.

Потом сокрушался Пшен, что и его величеству медленно следовать придется. Такой-то караван — под сотню карет и стольки же повозок, да всадников при них туча немереная, растянется, чей поди, не на одну версту. А там, не дай Светлый, еще ось у какой кареты на горных перевалах хрустнет или дама какая по над кручей в истерику впадет — и вообще все тогда встанет.

Так и дошли они незаметно для себя под легкий Пшенов треп до самой ложбины, в которой стоянка располагалась.

Там уж каркасы под шатры, вчера еще голыми скелетами стоявшие, покрыли шелками разноцветными. А рядом ковров настелили и подушек накидали, а путь меж ними дорожками соединили. В костровых кругах дрова сложены горками были, а в кустах ширмы расписной пестротой другие ответственные ямы прикрывали. В общем, все уж тут готово было к приезду его величества и двора, коих к вечеру и ожидали.

Кони их уже готовые к дороге стояли, так что попрощавшись с Пшеном и перекусив на ходу хлебом с колбаской, погнали они к следующему месту остановки королевского кортежа.

Пару часов они ехали по то же горной дороге. То вверх над провалами, заросшими плющом, поднимались и, кружа, их объезжали, то вниз, к речушкам по камням журчавшим, опускались. А потом выехали на ровную дорогу, которая мягкими изгибами меж тех гор полилась. Тай сказал, что они в Валапийскую долину въехали — теперь так и пойдет дальше путь по ровному месту, только наплывы отрогов объезжая.

Сама дорога тоже изменилась, теперь полотно ее на целый сажень насыпью приподнималось над каменистой почвой. А по бокам в стороне от нее видны были размытые русла рек, по летнему времени, как и везде, почти безводные. Они вдруг выныривали из ущелий, то слева, то справа, из-под свисающих со склонов кустов и каменных уступов, а потом, так же неожиданно, куда-то пропадали.

Тай рассказал, что однажды в половодье оказался на этой дороге и обстановка в долине тогда была жутковатой. Она, долина то есть, понятное дело, меж горных отрогов низиной пролегает, а вода вся что ни на есть в нее-то и устремляется.

— И едешь по дороге, — говорил он, — хоть и приподнятой, а как посередине реки полноводной, а она еще и через само полотно переливается. А там где сейчас русла с ручейками немощными, вообще, буруны целые стволы крутят и ворочают!

К вечеру над пологими покрытыми лесом отрогами с обеих сторон стали видны и скалистые склоны вдалеке — долина постепенно сужалась. На завтра Тай им и снежные шапки основных хребтов пообещал.

Следующая стоянка, до которой они, не обремененные повозками и тихоходными мулами, довольно рано добрались, была почти готова к приему королевского кортежа. Даже достопочтенные дины остались довольны работой своих подчиненных и пообещали по восьмушке серебра каждому сверх обещанной платы за усердие.

В отличие от предыдущей эта стоянка была разбита не в расщелине, а на нескольких небольших площадках, уступами поднимающихся вверх по довольно пологому склону. На верхней из них за яркими шатрами виднелась хижина, принадлежащая, по всей видимости, постоянной охране. А серые палатки обслуги теснились невзрачным рядком в стороне.

С утра по холодку тронулись дальше. Первые часа два продвигались вполне бодренько — кони шли резво, да и всадникам ничего не мешало чувствовать себя комфортно.

Но вот уже ближе к полудню жарило так, что воздух в узкой долине стал дрожать, не давая рассмотреть никаких четких контуров — казалось, каменные склоны текут, как воск по горящей свече, а дорога впереди идет рябью, подобно водной глади пруда под ветерком. Поэтому день ехали не торопясь — нога за ногу. Каждое спешное движение давалось с трудом, дышалось и того хуже. И даже легкий ветерок, переодически по мере сил подтягиваемый к ним Льнянкой, напоминал скорее веяние из раскаленной печи, чем освежающий бриз.

Несколько раз пришлось останавливаться, что б неспешно перекусить в тени, ноги размять, да в ледяном ручье обмыться. Кто-то только лицо и шею ополаскивал, а кто-то и по пояс отваживался — фыркая и охая, поливал себя пригоршнями колкой, как битый лед, воды.

А зря не поспешали!

Место новой стоянки королевского кортежа, к которому они подъехали, было совершенно не готово. Не то что его величество, а и самого затрапезного купчишку о трех осликах принять на постой в таком месте было бы зазорно!

Мало того, что начальства с проверкой тут явно не ждали, так еще и, увидев воочию, сделали вид, что не признали! Хотя… возможно… в том состоянии, в котором предстал перед ними тутошний народ, то и действительно не признали.

На громкий стук копыт нескольких лошадей десятка полтора мужиков, возлежащих вкруг накрытого в тени деревьев импровизированного стола, еле головы оторвали от земли и воззрились с недовольным видом на вновь прибывших. Кто из них являлся подчиненными уважаемых динов, а кто солдатами охраны, было не понятно. Все без рубашек и сапог — в одних подкатанных штанах. Скомканные форменные тужурки валяются под кустами или раскиданы по ветвям.

На разложенном куске холстины, заменяющем стол, в беспорядке были свалены ломти хлеба, обглоданные кости, надкушенные овощи и растрепанные пучки зелени. В нескольких шагах от них над костром уже подгорала еще одна порция мяса, нанизанного на веточки, о чем говорил запашистый дымок, плывший оттуда. Тут же валялось пяток пустых бутылей, по дешевой мутности стекла определяемые, как из-под самогона. А еще две — явно полные, лежали в ручье, заботливо обложенные камешками.

По замыслу самых главных динов, организовывавших достойное продвижение королевского двора по реке, горам и весям, было две стояночных подмены. И так, сколько барахла и людей при нем, через все королевство тащили! То стояночное обустройство, что раскидывалось в ожидании короля под Гномьим Камнем, только он съезжал, должно было быть быстренько свернуто и в обгон кортежа, днем ли, ночью — не важно, доставлено сюда. А та стоянка, которую они проезжали вчера, таким же макаром, отправлялась дальше.

Но что бы принять такое количество людей и вещей, нужно было сначала место подготовить — от камней и кустов расчистить. Вот для этого вперед и были высланы те работники, что теперь привольно и беззаботно на лоне природы возлежали, и начальства в упор не признавали.

И вынуждены были дины, а вместе с ними и Вик, так как в официальной версии — это он отвечал за дело, принимать жесткие меры. Даже пришлось Таю в зверя своего перекидываться для острастки, а то пятнадцать вусмерть пьяных мужиков их четверых даже с оружием не испугались. А эльфят и дина Рябча, вообще, в расчет не взяли — мелочью плюгавой обозвав.

Загнали они мужичков с горем пополам в ручей — умываться с головой. Водичка в нем, хоть и жиденько бежала, но холо-о-одная была, аж ноги — руки сводило, недаром с самых ледников текла.

А Льнянка меж тем из своего мешка разные склянки и пакетики доставала. Потом, с сожалением скинув с костра к тому времени уже безнадежно сгоревшее мясо, повесила над ним котелок и стала туда травку разную кидать да из пузырьков капать. А как прокипело варево это, под сопроводительным пристальным взглядом Тигра, принялась мужиков поить. Те косили глазом на оскаленные клыки и бьющий по лапам хвост, и глотали все предложенное им, беспрекословно.

В этот раз, в отличие от подобного случая на биреме, последствия применения Льнянкиного зелья были восприняты всеми ими с довольством, можно сказать даже с радостью. А достопочтенными динами и с великой благодарностью. Только пришлось Тигру присаживающихся и хватающихся за животы мужичков подальше в ущелье отогнать. Будут они теперь еще долго вспоминать и каяться, что невзрачного эльфенка обзывали! А то, что злопамятная Льнянка ко всем прелестям экстренного опохмела еще чего-нибудь чудесного добавила — никто и не сомневался.

К тому моменту, когда Тай, уже в человеческом обличье, из расщелины спустился, Ворон успел нашарить еще мяска подготовленного к жарке, а Ли нанизать его на прутики. Знать еще трезвенькими готовили его мужички — с душой, аккуратно. В котелке, замаринованное с вином и ароматными травами, оно стояло тут же — в теньке под кустом, прикрытое от всякой мошкары довольно чистой тряпицей.

Льнянка тем временем по-хозяйски прибралась на «столе»: выкинула объедки, оставив целые овощи и ненадкушенный хлеб, и добавила еще кое-чего из их собственных припасов. Мужичкам-то после ее лекарства до завтрашнего заката ни мясцо, ни овощи, ни хлебушек в горло не полезут — не пропадать же добру?! А на крепенькое, как сказала Лёна, они пару месяцев еще смотреть не смогут. Так что друзья и в глотке ледяной самогоночки себе не отказали — заслужили… за потраченные нервы.

Часа через два, когда все было съедено, а сумерки сизой дымкой и тоскливым посвистом какой — то пташки стали подкрадываться к сидящим у костра друзьям, потихоньку начали подтягиваться и мужички из ущелья. Первым делом горемычные, припадая не четвереньки, утыкались мордой в ручей и жадно пили студеную воду. При этом постанывая и покряхтывая — толи от удовольствия, толи от ломоты в зубах, а, скорее всего, и от того и от другого вместе.

Пока они все собирались и покаянно извинялись перед начальством, ночь уж совсем вошла в свои права, накрыв теменью поляну, где в трех шагах от пламени костра ничего уж и видно не стало. И пришлось друзьям вязать факелы и полночи ходить с ними, высвечивая мужикам лощину, которую уважаемые дины успели выбрать под стоянку для кортежа.

Шестерых солдат, что были приписаны к этому месту для охраны торгового пути, тоже заставили работать, хотя те, вроде как, и не были им подневольны. Но помня истинный облик Тая, и чувствуя свою вину за спаивание королевского персонала, они и не думали возражать — таскали камни и рубили ветки наравне со всеми.

Уехать с утра не смогли, как Вик не настаивал. Боялись дины оставлять проштрафившихся подчиненных без надзора. И пришлось дожидаться основного хозяйственного обоза, чтоб передать нерадивых Старшему с рук на руки. Тем более что ямы были еще не копаны, а времени на это дело по прибытии обоза, скорее всего, уже не останется.

Вик хмуро глядел на суету динов вокруг мужиков с лопатами. А меж тем мысли, приходившие ему в голову, были весьма занятны и поучительны, заставляя его не только досадовать, но и удивляться:

«— …если б не мое стремленье к свободе, то и ни в жисть бы не случилось задуматься мне о такой незамысловатой и даже низменной стороне жизни, как положенное на душу населения количество костровых и отхожих ям! Мне, принцу то есть, конечно, не по чину этим заниматься, но как оказалось на практике, что дело-то это — ой, какое важное!»

И еще закрадывалось сомнение, а так ли уж невзначай повесил сию заботу на Вика братец…

А Ворон, сидючи рядом, еще ехидно так комментировал беготню и вопли динов, невзначай подтверждая его раздумья:

— Это ведь когда двое или трое путешествуют — на каждой обочине и костерок развести можно, и за любым кустом нужду справить, а когда без малого тыща народу по необжитым местам странствует, то вот и проблема сразу великая получается — главные-то потребности все те же, что и у троих — пожрать, да посрать!

На что Тай ему, тоже со смешком, отвечал:

— А я так думал, что у тебя и третья главная потребность имеется, да еще и поперед тех двух!

— У меня-то да, третья имеется! А вот у тебя, как и у всех — только две! — не оставался в долгу Ворон.

Уехали они сразу после полудня, когда окутанные клубами поднятой пыли стали прибывать первые повозки хозяйственного обоза.

Сегодня они уже наученные горьким опытом решили ехать побыстрее, чтоб задолго дотемна добраться до следующей стоянки. Но следовать такому настрою у них получалось всего часа три.

Неожиданно, за плавным поворотом, огибающим пологую осыпь, обнаружилась ватага мальчишек — прямо на дороге в пыли и жаркой зыби, играющих в пятнашки. Увидев всадников, мальчишки тут же оставили игру и кубарем поскатывались вниз. Но не убежали, а тут же спешно полезли обратно. Уже с корзинами полными фруктов.

Пришлось приостановиться, а потом и купить у них чего-нибудь. А то, паршивцы, и коням проехать мешали, безбоязненно хватая их под уздцы, и на вопросы отвечать, не хотели.

Когда Льняна все-таки купила у них гроздь раннего винограда и пару груш, они разговорились. Оказывается, если пройти по некоторым расщелинам, то можно выйти в довольно большие долины, в некоторых из которых есть даже деревни. Мальчишки эти, как оказалось, в одной такой и живут — с незамысловатым названием Виноградная. И если путники захотят, а главное, медную монетку подкинут, то они их туда и проводят, отдохнуть там, потрапезничать.

Друзья переглянулись — отдыхать им конечно некогда, но вот потрапезничать по-человечески не помешало бы…

Получив монетку, пара мальчишек, оставив свои корзины на приятелей, повели их за осыпь в лес, откуда одна из речек вытекала. А там и дорога вполне наезженная нарисовалась. На крошке-то дробленого камня, что была за почву по всей Валапийской долине, следов заезда было совсем не видать, а здесь, под деревьями, вполне себе четко колеи от телег проступали.

Вдоль речушки они шли недолго. И вдруг, неожиданно даже, из узкого тенистого коридора, меж кустов и обрывистого берега, их компания вынырнула на открытый солнцу простор.

Как на ладони раскинулась долина, окруженная пологими, высокими склонами. Кое-где на них были видны квадраты виноградников с узенькими и ровными рядами, а кое-где, такие же ровные, но пышные и широкие ряды садов. Меж ними на таком расстоянии, как на лубочной картинке смотрелись стада коров и овец. А на ближайшем склоне и пару десятков домишек виднелось.

Трактира, в привычном понимании этого слова, как они узнали от пацанов, в деревне не имелось. Но в первом же дворе перед домом были врыты прямо в землю стол и лавки, а завидевшая их баба кинулась им на встречу, зазывая потрапезничать.

Но мальчишки, подхватив под узды лошадей ехавших впереди Тая с Виком, потянули всю компанию дальше — понятное дело, к себе домой.

Дом, к которому их дотянули ребята, стоял четвертым в ряду по правую руку и был таким же, как все остальные в этой деревеньке — не очень большим, сложенным из нетесаного камня и крыт дранкой. И стол, врытый в землю, такой же, как и перед всеми остальными, имелся. А над ним, обещая блаженство и прохладу, нависала увитая виноградом пергола.

Стоило им въехать за плетеный из веток забор, как из дома вышла средних лет женщина, видно мать пацанчиков. И вытирая на ходу руки о фартук, стала их приглашать вольно располагаться на лавках за столом.

А только друзья и сопровождающие их дины успели спешиться и направиться к бочке с водой, чтоб, значит, перед едой руки помыть да дорожную пыль с лиц посмывать, как из-за дома спешно выбежал и кряжистый бородатый мужичок — хозяин подворья, стало быть. Пока жена и дочь — девчушечка, зим пяти, носились от дома к столу и обратно, накрывая доски скатеркой и выставляя закуски, он стал гостей дорогих разговором развлекать.

Было заметно, что у них тут в горной деревеньке, процесс по кормежке проезжающих давно отработан.

Да и понятно, где им, живущим вдалеке от обжитых земель, еще лишнюю монетку удастся заработать? Вот и зазывают, то на трапезу, а то и на постой ночевой, проезжающих мимо путешественников.

Даже мальчишки свою роль на зубок знали — мало того, что к себе в дом постояльцев привели, так еще и не успели гости руки намыть, как они с чистыми полотенцами подскочили — и все без подсказки матери аль тычка от отца.

Подсевший к ним хозяин подворья первым делом винца своего изготовления по стаканчику предложил. Хорошее, между прочим, винцо-то оказалось — светлое, легкое, чуть игристое и, главное, холодное. А потом принялся на вопросы их степенно отвечать.

Деревеньки их, что по горным долинам вдоль Большого ущелья раскиданы, это они так Валапийскую долину называли, хоть и находятся теперь на землях Эльмерии, а дальше и Ламариса, но испокон веку принадлежали Обители.

Светлые Братья и Сестры, что там живут, хоть и святые, но не настолько, чтоб от пищи-то земной насовсем отказываться — вот и кормят их крестьяне из этих деревень, да и сами живут, особо не жалуются.

А потом, увидев, что гости в похлебке, что жена подала, редкие овощички вылавливают и такому непривычному соотношению мяса и овощей в супе удивляются, принялся рассказывать об особенностях их жизни:

— Стада-то вы наши видали — скотине тут хорошо, а вот все остальное… у нас же камень везде — землицы-то на штык лопаты, а дальше щебень с ней вперемешку. Это в лучшем случае, а то и скальный пласт. Винограду-то такую только и подавай. Садам у нас тоже ни че, нравится — вон и персики, и груши, и яблоньки растут, только низенькие и корявенькие, но плодоносят справно. Позже и хурма, и инжир, в тех долинах, что от ветру укрыты, вызреют. Вон шершавому ореху и шелковице совсем привольно — видите, какие вымахивають? — махнул он рукой на деревья, прямо на улице за плетнем растущие. И действительно, высокие и в обхвате здоровые.

Но потом уже более жалостливо продолжил:

— А вот все что в земельке-то живеть — ни че не родится: ни клубеньки, ни лучок, ни свеколка. Моркву знаете, какую из наших камней достаем? Что червя трехвостого, тонюсенькую и кривую! Так что и зерно, и овощички у нас в основном привозные. Когда за фрукты и вино вымениваем, а когда и полновесной монеткой расплатиться надобно.

Но гости в один голос стали уверять, что все отлично было, на чашки к тому времени пустые показывая. И хозяйку его хвалить принялись. Похлебка-то, правда вкусная была, пусть и овощичек немного. Зато мяса вволю и всякой зелени ароматной туда добавлено.

Из деревни они уезжали довольные. Фруктов разных прикупили, да мясных копченостей.

Льнянка все только успевала в тыковку свою виноградины да ломти груши запихивать. Пацанчики, которых Тай с дином Волом к себе в седла взяли, чтоб до дороги обратно довезти, на нее как на придурочную поглядывали. Да Вик бы и сам так же на нее глядел, если б временами ему уже не казалось, что он феечку эту краем глаза замечать начал…

Коней они теперь погоняли усердно, конечно не так, чтоб загнать совсем, но продвигались споро.

Еще раза три натыкались на мальчишек с корзинами, но теперь лошадей не придерживали — пролетая мимо не позволяли наглым пацанами близко подойти.

Тем самым упущенное время они нагнали и к последней стоянке подъехали задолго дотемна. Дела по обустройству тут продвигались не так, конечно, отвратно, как на предыдущем месте, но тоже, ни шатко, ни валко…

Дины сразу включились в работу и стали отдавать распоряжения, не слушая тихий бубнеж в свою сторону. Народ и тут, естественно, был не особо доволен прибытию начальства, но был трезв и указаний слушался. Нужды в особой помощи Тая и Льнянки в этот раз не было, и друзья смогли спокойно обустроиться и пораньше лечь спать.

А на утро решили ехать в Обитель.

Вик, под гнетом понимания, что наступил последний день его свободы, был хмур и неразговорчив. Его настроению вторила и погода — плотные облака, спрятав горы и улегшись сплошным маревом над долиной, казалось, придавливали своей тяжестью. И хотя жарящего солнца было совсем невидно, но дышать становилось все труднее — воздух был тягуч и неподвижен, хотелось его не через ноздри тянуть, а зубами откусывать.

— Гроза будет, — сказал Тай, как будто с трудом наполняя грудь и поводя плечами в прилипшей к ним мокрой от пота рубахе.

— Угу… — в один голос согласились с ним, тоже понурые Ворон и Ли.

Видимо ни одному Вику перспектива принудительного вливания в жизнь двора не казалась медовой.

Одна Льнянка, что-то напевая и пританцовывая, ловко седлала свою лошадь. Капризница ее стояла смирно, лишь плавно поводя головой вслед движениям хозяйки. Она, вообще, в последние дни вела себя лапушкой, не давая особого повода быть ею недовольной.

Но, собственно, никто ее и не провоцировал на хулиганства — близко не подходил, рук к ней не тянул и, уж тем более, задов не подставлял. А Лёна все не уставала ей втолковывать:

— Моя, только моя, никто тебя не тронет, никто не обидит!

Так что и имечко к ней приклеилось короткое, простое и… странное. Как уж ее кликали раньше, толи Лютиком, толи Зорькой, никто и не запомнил в свете событий последовавших после данного представления. Но теперь, кроме как Моя, кобылу больше никто по другому и не называл.

Пограничный пост — две башни в самом узком месте долины, соединенные подъемной решеткой, они проехали на рысях, даже не приостанавливаясь. Благо о желании Наследника посетить храм нынче утром стражники были извещены загодя. Так что, завидев их компанию, выезжающую из-за осыпи, они сразу начали подъем решетки.

Обитель открылась как-то сразу, даже вроде неожиданно.

Валапийская долина в этих местах сужалась неимоверно, только и было, что полотно дороги да глубокие промоины речек по бокам от нее. А сразу за каменистыми берегами начинались практически отвесные стены ущелья. Даже вездесущие можжевелки и скумпии не желали ютиться на таких обрывистых склонах, а мостились поверху, где-то в несколько саженях над головой.

И вдруг, объехав очередной скальный выступ, друзья оказались на открытом пространстве. Впрочем, слева от них крутая стена не сдала полностью своих позиций, а сделав небольшую уступку, просто преобразовалась в более пологий склон. А вот справа… как и не было отвесного обрыва — далеко в горы вдавалась обширная долина. И в глубине ее, приподнимаясь над открытым пространством в зыби горячего воздуха, парил белоснежный храм. От его благолепной красоты захватывало дух!

Как знал Вик, да и каждый во всех шести королевствах, кто не чурался уроков истории в юные годы, сие творение было создано гномами еще в старые времена. И хотя с переходом долины после Великой Битвы в руки людей им достался и храм, сюда до сих пор приходили поклониться и эльфы, и гномы, и оборотни. И даже несмотря на то, что кланялись они не человеческому Светлому, а своему Многоликому, Братья и Сестры никому не препятствовали в отправлении молитвы в сем Святом Доме.

Но, в общем-то, все правильно — ведь каждому просвещенному человеку известно, что человеческие и Светлый, и Темный, были всего лишь крайними противоположными Ликами того же Многоликого, которые стали почитаться людьми, как отдельные божества. А разделение произошло, конечно же, после все той же Большой Битвы, когда люди, одолев эльфов, в своей гордыне не пожелали иметь с ними даже общего Бога.

Тем более что тогда Создатель почтил поддержкой именно Младших Детей Своих. Сначала в Лике Темном, когда дал им волшебников, магической мощью превосходивших эльфов. А потом в Лике Светлом, когда после Битвы одарил семью годами без смертей и болезней.

Так и стал человеческий люд почитать Создателя своего в этих двух его Ликах.

Но, спустя тысячезимия в народной памяти давно уж растворилось знание об этом разделении, и числились теперь эльфы и гномы за иноверцев. Вот только более образованная знать да немногие истинно верующие помнили об этом. В особенности Правящие Семьи, которые и брали свое начало от Темного. Вернее, от порожденных им магов, которые впоследствии стали Первыми королями семи королевств на землях эльфов.

И именно здесь, в этом храме, сочетали браком потомков Темного, которые, как писано в «Уложенье», должны соединяться меж собой каждое третье поколение.

Да, сейчас, проехав мимо, чтоб забрать нареченную невесту брата из родительского дворца, они вернуться сюда, чтобы скрепить данный союз, как требуют того традиции. Но Вику хотелось именно самому, без шумной толпы придворных, без жестких норм этикета, строго прописывающих каждый его шаг, посетить это святое место.

Съехав с высокой насыпи, друзья двинулись к храму.

Сначала дорога ложилась под копыта лошадей гладким полотном, но где-то на полпути до Обители она пошла вверх. Им пришлось поубавить бег своих коней, так как дорога преобразовалась в лестницу. Невысокую, удобную шагу лошадей, но самую настоящую лестницу. А склоны по сторонам от нее, в большие площадки — балконы, соединенные между собой ступенями. Это стоянки для паломников, приехавших в храм поклониться Отцу.

Сейчас занятыми были не более шести балконов. Редко — в отдалении друг от друга, были раскиданы простые палатки и пара шелковых шатров.

Но, как понимал Виктор, не пройдет и трех десятниц, как оба склона со стоянками и прилегающие к ним лесные поляны, да и просторная пологая гладь на подъезде к ним, будут заполнены яркой гомонящей многосотенной толпой знати и прислуги двух дворов.

Но пока все было тихо и покойно. Только возле шатров наблюдалось вялое движение. Да еще, то там, то здесь, сновали крестьянские мальчишки, сгребая в кучи нанесенную ветром раннюю пожухшую листву, а парни постарше жгли костры.

Неспешно, разглядывая окрестности, друзья продвигались вперед. Храм приближался и чтобы увидеть его купол с золотым Солнцем на шпиле, уже приходилось задирать голову.

Выточенный гномами из цельного скального уступа храм превосходил своей мощью и виртуозностью исполнения даже замки Камни виденные друзьями недавно. Да и понятно, сотворили-то его гномы не всего каких-то три тысячи зим назад, а в незапамятные для человеческого осмысления времена. А как и про древних эльфов, про гномов тоже говорят, что нынешние — своим предкам не чета.

Светлый, почти белый камень, из которого был выточен Храм, даже в приглушенном предгрозовом свете мерцал легкими искорками. Это тонкие слюдяные прожилки в горной породе, из которой состоял уступ, давали такой эффект. А, как рассказывали Тай с Вороном, при ясном солнце храм сиял, как ограненный гномами алмаз — глазу больно, а душе радостно.

К высоким арочным дверям, вознесенным саженей на пять над площадкой где друзья остановились, вела широкая пологая лестница из того же блестящего камня. Высоченные окна были забраны решеткой тонкого литья и искрились гранеными хрустальными вставками. Необъятные глазу стены полукругом убегали куда-то прочь от взгляда стоящих у подножия строения людей, а всю их поверхность покрывала искусная фигурная резьба — не арабески, свойственные эльфийским барельефам, а нечто геометрическое, четкое, закономерное — присущее искусности только гномьих мастеров.

И теперь, стоя перед храмом, друзья чувствовали себя одновременно и придавленными, и готовыми воспарить от его одухотворенной мощи воплотившейся в камне. И даже вид трех деревенских девчонок, елозящих тряпками по высоким ступеням, не портил вдохновенного ощущения от его благолепия и строгой возвышенности.

Мда… стоять так, задрав головы и разинув рты, они могли бы еще долго, поддавшись очарованию. Но им не дали. Природа, до этого державшая Мир в замедленном тягучем мареве, решила вдруг напомнить о себе замершим человечкам. Напомнить, что никакое творение рук человеческих, эльфийский и даже гномьих не сравниться в подавляющей силе своей с истинной Царицей.

Вдруг, казалось бы ниоткуда, налетел шквалистый ветер, поднимая вверх и закручивая охапки собранных детьми листьев, взметая костры и подхватывая юбки трущих лестницу девушек. Пройдясь несколько раз по долине, и испытав на прочность шатры и палатки, он сволок заодно и низко весящее дымное марево облаков, оставив вместо него грозную клокочущую черноту, которая тут же разродилась многорукой слепящей молнией. А спустя пару мгновений последовал и оглушительный гром, который, казалось, вбил в землю все, что минуту назад поднял с нее ветер.

В мгновение сонная картина, окружающая друзей, преобразилась: пацаны и парнишки, похватав грабли и метлы, кинулась куда-то в подлесок. Девушки, одной рукой вцепившись во взлетающую юбку, а другой, в ведро, побежали в ту же сторону. Из палаток и шатров высыпал народ и принялся хватать и ловить бьющиеся на ветру вырванные полотнища. А норовистые Красотка и Моя забились в нервном припадке от страха. И, соответственно, Корр и Льняна, восседающие на этих дёргающихся истеричках, заорали во все горло, стараясь перекричать вой ветра и грохот небес. Типа дикими воплями можно было успокоить и без того перепуганных лошадей.

Но не все было подвержено внезапной панике — трое мальчишек, видно рассудив, что перспектива промокнуть стоит медной монетки, подбежали к ним. И, не пытаясь перекричать ветер, жестами показали, тыча рукой вслед утекавшей в кусты деревенской молодежи, что, дескать, порядочных лошадок им есть куда отвести. Вик, Тай и Ли не раздумывая спешились и перекинули им в руки поводья. Естественно, что Ворону с Лёнкой пришлось самим вести своих фыркающих и пританцовывающих кобыл, следом за ними — пацаны ни в какую не хотели и близко подходить к их капризницам.

Стоило только всей этой лошадной компании отойти от лестницы шагов на двадцать, а оставшимся троим ступить на первую ступень, как небеса прорвало. Сразу. Стеной!

И поскакали они вверх, перемахивая разом через несколько ступеней. В мыслях прося, кто Светлого, кто Многоликого, о снисхождении, что не идут к нему чинно и степенно, кланяясь и осеняя себя круговертием, а несутся сломя голову, обгоняя ближнего.

В дверь они вломились все вместе — благо, хоть и одна створа была открыта, но и ее хватило бы двум всадникам разъехаться, боками не толкаясь.

А влетев внутрь, замерли — такое зрелище предстало им! Неимоверно огромный круглый зал с белыми покрытыми все той же филигранной резьбой стенами и потолок убегающий куда-то вверх и теряющийся из виду в грозовом мраке.

Но, не успев окинуть даже беглым взглядом внутренность храма, глаза сразу цеплялись и замирали на величественной статуе Светлого. Оценить размеры традиционно укрытой мантией с капюшоном фигуры было бы сложно, если б не приклонивший колени человек в ее ногах.

«— Если учесть, что это явно не гном находится там, а голова его сейчас где-то на уровне щиколоток Светлого… то высота статуи… наверное… сажен пятнадцать… не меньше…» — оторопело прикидывал Вик, таращась вверх.

Но сильно надолго зависнуть в благоговейном почтении ему не дали: из-за спины раздался пораженный резкий присвист и следом такой же звонкий шлепок, оборвавший его.

Обернувшись на этот шум, Вик увидел Ли с вытаращенными глазами и зажатым дланью Тая ртом.

— Ты что, совсем придурок! Ты ж в храме! — меж тем, решил сопроводить свое действие хоть какой-то озвучкой Тигр. Шепот его был низким и рокочущим и, по большому счету, в поразительной акустике зала звучал не тише эльфяткиного свиста.

Вик им на это покрутил пальцем у виска, а про себя понадеялся, что их возня у двери, за шумом ливня и периодическим грохотом грома, неслышна коленопреклоненному человеку.

Тем не менее, этот маленький инцидент оторвал его приклеившийся было взгляд от грандиозного изваяния и он смог продолжить осматривать весь зал целиком.

В той его части, что была вытесана из скального уступа, располагались окна. А те полкруга объема, что были вырублены внутри горы, имели вдоль стен симметричные им колонны. И если учесть в какую высь тянулись и те и другие оценить их истинные размеры было так же сложно, как и статую Светлого.

По первому впечатлению казалось, что окна узки, как бойницы, а колонны легки и стройны, как будто призваны украшать покои знатной дамы. Но если приглядеться и прикинуть настоящие размеры этих архитектурных особенностей, то от их вида брала оторопь! Мраморный подоконник «узенького» окошка при внимательном рассмотрении оказывался размером с вполне достойное супружеское ложе, а «изящную колонку», наверное, и человека три не обхватили бы.

Далее глаза принца опустились вниз, под ноги, и натолкнулись на золотую полосу, разделявшую беломраморный пол зала четко пополам. Только небольшая площадка на выходе, где они, кстати, сейчас и стояли, была серого цвета и неделенная.

Вик тут же вспомнил, чем отличался этот храм от остальных подобных — Обитель, принадлежавшая ему, принимала в свой круг одновременно и Сестер, и Братьев. А вот эта полоса делила и сам храм, и помещения Обители в недрах горы, на два совершенно отдельных предела — мужской и женский.

Вик вспомнил, как учитель рассказывал ему, что этот золоченый раздел, ложась строго посередине жертвенного огня, проходит под ногами Светлого и убегает вглубь, разделяя все общие помещения. Из всех покоев Обители, что называл ему учитель, и которые использовались совместно и Братьями и Сестрами, кроме самого храма, Вик смог вспомнить только про трапезную и библиотеку.

Его детское воображение когда-то поразили особенности их использования: в трапезной, прямо на золоченой полосе стоял общий стол, и по одной его стороне располагались Сестры, а по другой Братья. А в библиотеке на разделительной черте стоял аналой и запрошенные книги, находящиеся в противоположной части помещения, передавались через него, чтоб даже руки мужчин и женщин, живущих здесь, случайно не соприкоснулись.

Мда… закон этого строгого разделения распространялся даже на прихожан, а поэтому тут же возникал закономерный вопрос:

«— А нам-то куда ступать, влево или вправо?» — и, как не стыдно было признавать — ну, не помнил Вик этого!

В этот момент, вроде в очередной раз, но так, как будто прямо над храмом, молнии разродились каскадом вспышек — одна ярче другой! И вся эта ослепительная феерия, проникнув в чертог сквозь хрустальные окна, вспыхнула, переливаясь, и высветила белоснежное изваяние Светлого, каким-то по-настоящему нереальным Божественным светом!

И тут же загремел гром — многоступенчатый, догоняющий и опять накатывающий! Залетая в храм, он торжественно бил по стенам, устрашающе вибрируя между ними.

«— Точно, прямо в купол ударило!» — успел подумать Вик, падая на колени и делая Божественное круговертие. А потом он зажал уши и зажмурил глаза.

Где-то рядом на полу сопел и елозил испуганный эльфенок. Что делал в этот момент Тай — непонятно… было уж совсем не до него!

Долго ли, мало ли времени прошло — неизвестно…

— Вы бы хоть дверь за собой закрыли, может ни так страшно было бы… — раздался над ними низкий с большой долей насмешки в интонации голос.

Вик поднял голову и открыл глаза. Прямо над ним стоял тот самый богомолец, что давеча, когда они пришли в Храм, молился коленопреклоненный перед статуей Светлого.

Это был старый уже человек, если судить по первому взгляду на него: широкие когда-то плечи — сгорблены, длинные волосы и борода, выбеленные временем, тонкими неживыми прядями спускались на простую, без каких бы то ни было изысков мантию. Лицо старца покрывали глубокие морщины, а кожа была желтоватой, сухой и полупрозрачной, как древний пергамент. Но вот глаза его на этом лице, казались совершенно нестариковскими — ясно — голубыми, не мутными и не слезящимися. А взгляд их был острым, заинтересованным и тоже насмешливым, как и голос.

Стоило Вику поднять глаза, как этот внимательный взгляд впился ему в лицо, а затем старец потянулся к нему рукой и осторожно повернул к себе, той стороной, на которой были вытатуированы древние руны принадлежности к Правящей Семье Эльмерии. На секунду глаза старика стали задумчивыми, а потом он отнял руку от подбородка Вика и прижав ее уже к своей груди, поклонился:

— Извините любопытного старика, мой принц! Но я должен был убедиться, что сие буйство природы, при вашем вступлении в храм, не просто совпадение обстоятельств, а Знак свыше, — сказав это Вику, он окинул взглядом и Тая с Ли, стоящим за его спиной. И уже всем: — Поднимайтесь молодые люди, проходите к Огню, поклонитесь Создателю Нашему, — и указал рукой направо от себя.

В этот момент и приметил пораженно Вик, что старик этот сам стоит на разделительной полосе и вполне уверенно себя на этом месте чувствует!

«— О Светлый! Да это же сам Старец — Хранитель Обители!» — и, не успев толком подняться с пола, он опять бухнулся на колени, прося благословения.

Встретить Старца в Валапийском храме да еще получить его благословение — это же, как говорят, такая удача! Потом, чуть ли ни всю жизнь, столь редко дарованная благодать будет следовать за тобой, принося удачу и счастье! В народе рассказывают и о нищих, получивших благословение Старца, и ставших через несколько зим богатейшими людьми. И о женщинах десятизимиями не могущих родить, а после, одаренные благодатью, рожавшие двойню. А уж о разных больных и хворых, выздоровевших после наложения руки Хранителя — таких рассказов и не счесть!

Только вот повстречаться с ним почти невозможно — редко выходит он в храм к людям. Его дело своей Светлой благодатью оберегать Обитель да древний документ, незнамо уж сколько тысячезимий, хранящийся в ее стенах.

Старец не отказал, но усмешка его, да и фраза, сказанная перед наложением руки на Викову голову, показались ему странными:

— Как же вы еще молоды, мой принц!

Но, не будет же он лезть с вопросами к святому человеку, когда тот к нему удачу и счастье привлекает!

Тут и ливень закончился. Громыхнув напоследок откуда-то издалека усталым раскатом, гроза ушла в горы, оставив вместо себя легкий искрящийся на выглянувшем солнце дождик и радугу в полнеба.

А не успели они втроем, вслед за Старцем, дойти до Огня, как в дверях нарисовались и Ворон с Льнянкой. Корр, сотворив Божественное круговертие и поклонившись, не задерживаясь, направился к ним. А вот Лёна в растерянности застряла на входе. И точно, что прикажете делать девице прикидывающейся парнем в храме, где мужчины и женщины по разные стороны к Светлому подходят? Толи инкогнито свое открывать, толи правила Обители нарушать!

Наверное, так бы и осталась стоять бедная, блымая глазами и смущаясь, если бы не Старец. Обернувшись на стук шагов вновь вошедших, он несколько минут разглядывал их. А когда стало ясно, что один из них в храм войти не решается, тихо так, сказал:

— Проходи, милая, — и пошел ей навстречу, протягивая руки, как к гостю дорогому.

И хотя голос его был тих, но толи поразительная акустика храма, толи волшебство момента поспособствовали сказанному, но призыв его был услышан и Льнянка, более не робея, двинулась к нему навстречу.

А Храм сиял!

Купол, та его часть, что была выточена из скального уступа, оказывается, имела такие же хрустальные фрагменты, как и на окнах. И теперь лучи солнца, сочась и сбоку, и сверху сквозь умытые дождем стекла, бликуя и искрясь, наполняли зал и заливали изваяние Светлого немыслимо чистым светом.

А на душе Вика стало легко и покойно…

И вдруг пришло осознание, что его навязчивый ночной кошмар, совсем не кошмар, а благословение данное Создателем. И с детства пугающий его дракон совсем не страшен, а на самом деле светел и прекрасен как этот ясный воздух в Доме Его! И он белый! Нет!! Серебряный дракон!

ГЛАВА 6

Эль неслась среди верхних ветвей деревьев, ловко лавируя меж шелестящими на ветерке листьями. Ее цель — целая поляна, заросшая розовыми свечками, головокружительный и сладостный аромат которых притягивал ее просто неимоверно. Под стройный гул крыльев она на мгновение зависла над манящей свечой, выбирая цветок, и с легким шлепком приземлилась на один из самых крупных.

«— У-у, вкусная пыльца! Как ее много!», — радостно пронеслось в голове, пока ворсистое тельце облеплялось ароматной сладостью.

А потом на следующий цветок… и следующий…

«— А теперь, гребешками счистить, счистить, счистить… а потом набить поножку… набить, набить… — этот однообразный труд наполнял сердце Эль невообразимой радостью. — Принесу домой пыльцы — много, много, много… наполню соты, соты, соты… будут дети сыты, сыты… сыты…»

Внутри, в самой сердцевине ее радостных мыслей что-то было лишним — оно возилось и мешало полностью отдаться чудесному делу. Эль постаралась вникнуть в раздражающий зуд и тут же ее прострелила отрезвляющая мысль:

«— Какая пыльца, дура, какие дети?! Мать с бабушкой как узнают — так потом еще год будешь вручную коровник чистить!»

И после этого хлопок, темнота, тишина…

В себя Эль пришла от того, что сухой стебелек нещадно колол ей нос. Оказывается, она лежала на животе, раскинув руки и уткнувшись лицом во влажную после дождя траву. Она решила перевернуться.

«— Ой!» — от этого, казалось бы, небольшого усилия, мышцы скрутило так, как будто она уже на самом деле тот коровник вычистила, притом раза три подряд.

«— Это что ж мы с Ривой натворили-то?!» — ужаснулась она, меж тем чувствуя как полуденный теплый ветерок пробирается по ее животу и груди, прямо под мокрую рубаху.

«— Так, чувствительность не потеряна — это хорошо. Надо попробовать открыть глаза…» — попыталась она оценить свое состояние дальше.

Чуть дрогнув ресницами, она запустила под них немного ясного света.

«— Уф!» — облегченно констатировала девушка, убедившись, что и зрение в порядке. Тогда уже не сдерживаясь, распахнула глаза полностью и огляделась.

Она лежала посреди какого-то открытого пространства, скорее всего, на поляне в лесу. Хотя нет. Вокруг нее колыхался кипрей, который и притянул ее сюда, когда она так неосмотрительно долго пробыла пчелой. А раз вокруг кипрей, то это или вырубка, или старое пожарище, а значит… она все еще недалеко от храма и до Ока Дорог отсюда еще топать и топать.

«— А-а… и все в гору!»

— Ри-ива-а! — позвала она. Но голову девушка так и не смогла поднять, а голос, которым она крикнула, был хриплым и глухим, поэтому было непонятно, как далеко разлетелся ее немощный призыв.

Ей никто не ответил. Значит — или она тихо звала, или подруги рядом не было.

Магические силы их были равны, поэтому Рива, скорее всего, до Ока одна дотянуть не могла, а где-то сейчас так же тяжко приходит в себя. И если ее рядом нет, то тогда получается, что ее пчелку утянуло на другие цветочные заросли. Вопрос — куда?

Цветущий кипрей, росший вокруг и который привлек ее-пчелу, человеческую девушку нисколько не впечатлил. Свечеподобные соцветия сейчас, в последние дни лета, почти отцвели и только по три-четыре поздно раскрывшихся бутона жалко цеплялись за самые кончики макушек, а основную длину высоких стеблей, которые месяц назад еще заполняли упругие розово-белые цветочки, теперь были усыпаны стручками разной степени зрелости. И эта торчащая во все стороны бахрома, вкупе с развивающимися на ветру нитяными пушинками, делали растения неопрятными и неприглядными.

Эль постаралась вспомнить, что так привлекло ее к ним, но коротенькие примитивные мыслишки, которые возникали у нее в последние полчаса в теле пчелы, плохо отображались в человеческом сознании. Все, что вспомнила девушка, это было всепоглощающее желание трудиться и притягивающий сладостный аромат, который и руководил ею в полете. А вот тянуло ли ее пчелку в одно место или в разные, она вспомнить не могла.

Травы Эль знала не плохо. Обычно к этим дням все растения успевали отцвести, так что выбор у нее, слава Темному, был невелик. И теперь она пыталась вспомнить, что из медоносов еще цветет поздним летом в лесу. Подумав немного, девушка решила, что кроме зарослей отцветающего кипрея, в которых застряла она, на полузатененных полянах может быть и шалфей, которому положено еще цвести и цвести, чуть ли не до конца осени.

Но сейчас, как бы Эль не волновалась о том, что они с подругой растерялись в лесу, приходилось признать — единственное, что она могла сделать, это лежать и набираться сил. Магии в ней теперь с гулькин нос, а простая человеческая физическая сила ей в данный момент, с такими-то болючими мышцами, тоже не большая помощница.

Она закрыла глаза и стала вспоминать то, что видела пчелкой… по крайней мере, все то, что было при трезвом человеческом сознании.

Конечно, было великой глупостью их решение обернуться насекомыми! Ведь каждому волшебнику известно, что чем мельче создание в которое обращаешься, тем меньше времени ты присутствуешь в нем лично, а потом маленькое тельце перестает удерживать тяжелый для него разум и начинает действовать сообразно положенным ему инстинктам.

Что, в общем-то, и случилось с ними.

Сначала они хотели перекинуться в лесных горлиц, но побоялись, что в таком уже довольно заметном обличье не смогут попасть внутрь храма. А кто ж знал, что гроза налетит? И вместо одного даже неполного часика они застрянут в телах пчел чуть ли ни на все три! Теперь вот приходится расхлебывать эту оплошность и молиться Темному, всегда милостиво относившемуся к дочерям своим, чтоб мама с бабушкой не проведали о ней!

А ведь могло случиться и того хуже, проведи они пчелками еще хоть немного времени! Девичье сознание отключилось бы полностью, подчиненное могучими инстинктами тела, и порхали бы они по лесным цветущим полянам, пока их не выловили бы сильной магией родные. Вот было бы позорище-то! Внучка и правнучка Главы Первого Рода не совладали с магическими образами и застряли в них!

Не желая думать, что на счет Ривы еще ничего неизвестно и может быть всякое, Эль с усилием направила свои мысли на воспоминания.

А как все славно-то начиналось!

Они, когда еще две десятницы назад прослышали о свадьбе короля Эльмерского и принцессы Ламарской, задумали эту прогулку в храм, чтоб разведать обстановку.

И вот, сегодня утречком, проскользнув через Око, они стали приводить свой план в действие. Прямо здесь, на неприметной поляне перед пещерой с Оком, они выпили приготовленное заранее зелье, начертали на лбах и щеках положенные преображению руны и произнесли нужные заклинания. Не прошло и минуты, как их окутал водоворот сгустившегося воздуха, а они уже глядели в выпуклые огромные глаза друг друга, при этом покачиваясь на травинках, которые только что топтали ногами.

И полетели!

Вернее сначала обе не совладали с крылышками и, перевернувшись на спинку, подрыгали многочисленными ножками, и покрутились на месте. Если б к этому моменту были еще девушками, то бы и посмеялись.

Но ничего, через минутку они освоились и подхваченные ветерком взмыли вверх.

Эль хорошо помнила, как сначала под ней проплывал лес, обычный горный — невысокий и кряжистый. Но для нее малюсенькой и смотрящей сверху — великолепный и величественный. Как уходили от сильных порывов ветра, которые они чувствовали теперь загодя каким-то наитием, и ныряли меж деревьев. А потом возносились опять в вышину до следующей волны.

Ха! Именно тогда ее пчелка и заприметила эту вырубку поросшую кипреем. Для нее-то, тогда еще в полном сознании, это как-то прошло стороной. А вот теперь-то и вспомнилось…

А потом, после нескольких минут лета над склоном, под ними среди листвы выдвинулась скала, из которой был выточен фасад храма. На шпиле ярко сияло выбитое в круге золоченое солнце — знак Светлого. А покатые резные грани полукупола искрились хрустальными вставками.

Они облетели Знак и стали спускаться ниже.

Как оказалось, под самым куполом рядком расположились небольшие оконца, к тому же в эту жаркую пору распахнутые настежь. Небольшие-то они были по сравнению с громадой храма, а вот человеку они были бы где-то по пояс, ну а для них крохотулек, вообще, как столичные городские ворота.

Они с сестрой за свои неполные двадцать зим бывали в Валапийском храме раза три-то точно, но заходили всегда, как положено — по лестнице и через дверь. А снизу за всеми резными фронтонами и карнизами о наличие наверху окон совершенно нельзя было догадаться. Издалека же, с подъездной долины, окошки казались просто элементами геометрического орнамента, украшающего фасад.

«— Э-эх! Если б мы с Ривой знали, что они тут есть, можно было бы обернуться и горлицами…»

Залетев внутрь храма, им стало понятно, почему и изнутри их видно не было. Под рядом окошек, что тянулись по всей полуокружности фасада, проходил узенький балкончик, который продолжался и дальше, вдоль внутренней стены, полностью замыкая круг. А из покоев Обители, что внутри горы, на него выходила дверка. То есть, снизу, если задрать голову, балкон казался очередным резным украшением купола, закрывая собой и окна и дверь. А служители могли свободно выходить из внутренних помещений, невидимые снизу, закрывая или открывая с балкона окна по надобности.

В общем, теперь им было ясно, откуда они смогут без лишних глаз и проблем посмотреть свадебную церемонию. И уж точно — горлицами! А крупненькое тельце птицы, по сравнению с крошечкой пчелиного, давало им разбега во времени использования, часа на два больше. Что тоже кстати — венчание-то дело долгое.

После этого они еще немного покружили по храму, посидели на плече Светлого и не найдя для себя более ничего интересного подались на выход тем же путем.

А вот тут-то и начались все беды!

Когда они вылетели наружу, то своим новым пчелиным чутьем поняли, что надвигается гроза. А это катастрофа для их маленьких хрупких насекомьих тел! Они заметались. Что делать?

Пока, не имея возможности поговорить и что-то решить, девушки бестолково кружились на месте, с гор налетел шквалистый ветер. И мимоходом подхватив пчелок-пушинок, с размаху долбанул о купол, нисколько не озаботившись сохранностью их маленьких тел. Если бы только они были в своем человеческом обличье и их, с соразмерной этому удару силой, приложило о камень, то, скорее всего, убило бы на месте. Но, толи пчелиные тела крепче людских, толи потому, что они были магически созданными, но в этот раз все обошлось только выбитым напрочь духом.

Забившись в глубокую канавку вырезанного в камне рисунка, Эль, не видя уже Риву, пережидала порыв. А когда он пролетел, понимая, что после минутного затишья ливанет дождь, она попыталась взлететь.

Но, хотя после удара она и осталась цела, крылышки-то видно ей все-таки помяло, и взлететь она так и не смогла. Пришлось, быстро перебирая ножками, бежать к окну. Благо ножки были тоже нечеловечьими и позволяли вполне уверенно передвигаться по наклонной поверхности головой вниз.

Но она не успела! Вода хлынула разом, тяжелыми каплями придавив ее к камню и мгновенно промочив и ворсистое тельце, и ножки, и крылышки. Но эта была не самая страшная напасть!

Уже через секунду слившаяся в сплошной поток вода хлынула с купола, смывая вместе с пылью и залетными листиками, слипшийся легкий комочек, который был пчелиным обликом девушки. Цеплючие лапочки, которые успешно держались за сухой камень, намокнув, ничем помочь не могли, и задыхающаяся испуганная Эль поняла, что ее неумолимо стягивает с купола.

В тот момент, когда струйка, владевшая ее телом, сорвалась с края и полетела вниз, Эль успела увидеть недалеко впереди карниз, что пролегал под окнами. И из последних сил, добавляя к ним и ту малую магию, что поместилась в пчеле, она трепыхнулась в сторону.

«— Уф! Удалось!» — радовалась она, барахтаясь в огромной глубокой луже на карнизе, которая и смягчила удар от падения. А рядом уже сплошной стеной лилась вода, срывающаяся с купола.

Выбравшись из лужи, Эль переползла раму и двинулась по подоконнику, а капли расходящегося дождя нагоняли ее и здесь. Так что, по трезвому размышлению, следовало скоренько убираться и отсюда.

Шмякнувшись с подоконника на балкон, благо уже было понятно, что для пчелиного тельца это невесть какая катастрофа, Эль потащилась к краю и, просочившись сквозь кружевную прорезь балюстрады, посмотрела вокруг и вниз.

Уже с великим трудом призвав на помощь магию, она окинула особым взором круговой балкон и огромнейшую пропасть зала внизу, и с облегчением на сложенных руках статуи Светлого увидела то, что и хотела — маленькое светящиеся теплом пятнышко.

«— Рива здесь! Она жива! — возликовала юная волшебница, наблюдая, как светлячок взвился с мраморной руки и понесся к ней. — Раз так лихо летает, то значит, не сильно ударилась и, скорее всего, не намокла!» — порадовалась Эль за подругу, которая по спирали поднималась все выше. А долетев до ее уровня, исполнила торжествующий танец перед ней. При этом тон звука жужжания крыльев менялся — то выше, то ниже.

«— Вот когда уже пчелиное тельце начало потихоньку выдавливать из себя человеческое сознание! Это ж так пчелы общаются. А они в тот момент обрадованные, что обе живы, ничего не заметили!», — подумала девушка — ну, так ведь задним числом…

А тогда, где ползком по узорчатым стенам, где небольшими перелетами, Эль спускалась вниз. Рива же, не переставая приплясывать и «петь», кружила вокруг.

Так добрались они до статуи Светлого, которую еще раньше облюбовали, как самое удобное место для обзора храма. Тем более что улететь девушки все равно не могли — дождь за окнами лил, как из ведра.

Устроившись в складке мраморного рукава, они стали рассматривать зал.

А в храме произошли кое-какие изменения.

Во-первых, они поняли, что тот одинокий служитель, которого они видели склонившемся в молитве, оказался Святым Старцем. В тот-то раз головы он не поднимал, а магическая аура, по которой они могли бы его распознать, была укрыта от взгляда. И они, не особо рассматривая коленопреклоненную фигуру, посчитали его за простого Брата, вышедшего на поклон к изваянию Светлого.

Старец, в принципе, был им неплохо знаком. Они не раз видели его у себя в Долине в гостях и у их бабушки, и у других Глав Семи Родов. Сами-то девушки с ним почти не общались, просто знали, что он очень могущественный волшебник, да и, вообще, неплохой так, дедок.

Но это было — во-первых. Но вот, во-вторых, было куда как интересней!

Начавшаяся гроза не только их вернула обратно в храм, но и загнала в него троих путников. И до того эта троица была интересной, что даже если будешь таковую выискивать специально где-нибудь по городам и просторам, то ведь и не найдешь! А тут пришли сами и стоят напоказ! Девушки не удержались, прикрыли свой Дар и бочком так, повыше, стали подбираться к вновь вошедшим.

Первым привлекал внимание высоченный и здоровенный оборотень.

«— Кто он, интересно?» — подумала Эль, разглядывая его. Обычно, по внешнему виду человеческой личины оборотня, всегда нетрудно было догадаться о его звере.

Для волка, этот конкретный человек, был слишком высок и широк в плечах. Но в тоже время он был недостаточно тяжел для медведя или кабана. Да и гладкая пластичность его движений говорила о том же.

Эти-то три народа жили сравнительно недалеко от людских королевств — практически на границе с Ламарисом, и часто нанимались к человеческой знати в охранники. А молодежь из кабанов и медведей, что норовили побыстрее из под родительской опеки вырваться, пристраивались в человеческих портах в гребцы на галеи или грузчиками при складах. Так что увидеть их на улицах городов и дорогах королевств было не такой уж и редкостью.

Да, были еще и лисы, но те вообще не подходили в данном случае — в человеческом обличье они имели средний рост и ярко рыжие волосы. Да и крепостью сложения лисы-оборотни не славились, а в людских землях предпочитали заниматься торговлей и ростовщичеством, деля этот хлеб, и не всегда мирно, с гномами.

А вот других перевертышей Эль и не видела никогда. Хотя знала, что где-то в дальних землях живут и они.

Рядом с неизвестным оборотнем стоял светлый эльф. Парень был очень молод, а потому и не добрал еще положенных ему по природе роста и веса, и теперь, переминаясь с ноги на ногу возле Зверя и еле-еле дотягивая макушкой до его плеча, выглядел как осинка подле дуба.

Эль облетела эту парочку и зависла над третьим путником.

Молодой мужчина, чуть ниже оборотня и не столь мощный, показался ей очень знакомым. Она вгляделась в него, стараясь распознать, где она могла его видеть.

«— Может в Лидсе, год назад? Или в Акселле, два?» — но внутренний голос нашептывал ей, что не там она ищет. А, между тем, синие глаза мужчины притягивали и завораживали, и она точно знала, что увидев их однажды — никогда бы не забыла.

«— Да что за наваждение?!» — начинала она уже злиться, когда влетевший в незакрытую дверь порыв ветра всколыхнул волосы незнакомца и открыл черно-серебряную татуировку на виске. Эль залетела с той стороны, чтобы получше ее разглядеть. И сразу поняла, что эта татуировка ей прекрасно знакома. И она даже может ее прочитать.

Вернее, она знала, как ее читать, потому что древние руны, на рисунке нанизанные на тонкий меч, были из давно утраченного языка чуть ли не драконьих времен и в точности их прочтения давно уж никто не был уверен. За долгие годы их интерпретировали по-разному. В одном варианте эта знаменитая надпись читалась, как «Первый всадник». В другом же, как «Тот, кто следует впереди». И даже было такое предположение — «Летящий во главе».

Но, помимо нескольких вариантов прочтения этой надписи, она так же знала, что носили эту татуировку исключительно мужчины Эльмерской Семьи, притом, только представители «прямой линии». А с этим знанием пришло и понимание, что они с этим мужчиной приходятся друг другу очень дальними родственниками, потому что происходят от Первой Странницы. Так же, сразу стало ясно, что она его никогда не видела, так как любое знакомство с кем-то из королевской Семьи она бы, всяко, запомнила. И последнее, что Эль пришло в голову, так это то, что этот мужчина, привлекший ее внимание, может быть и самим королем — а значит, чужим женихом. А вот это знание почему-то было очень болезненным…

Но в тот самый момент, когда ее голову посетила тоскливая мысль, с небес грянул гром. Да такой, что потряс все ее маленькое тельце и вышиб дух из всей ее нынешней пчелиной души. Он загрохотал — многоступенчато, наслаиваясь в многоголосие, заставляя все ее многочисленные ножки дрожать и мощной вибрацией сбивая трепет крыльев. От этого всепоглощающего ритма она потеряла ориентацию и повалилась жалким комочком — прямо под ноги стоящим людям.

Когда грохот прекратился, и бешенный нестройный ритм его перестал вибрировать, она поняла, что уцелела только чудом! Трое мужчин, несоразмерно огромных по сравнению с ней, тоже упали на пол и теперь стояли вокруг на коленях. Как не раздавили — неизвестно…

И уже не думая ни о короле, ни об оборотне, ни тем более о маленьком эльфе, она выбралась из ущелья огромных тел и полетела к двери.

А гроза, очень кстати, к этому времени выдав последний аккорд, стала выдыхаться и должна была скоро закончиться совсем.

Когда на улице летели последние капли дождя, уже подсвеченные лучами прорвавшегося сквозь тучи солнца, в дверь вошли еще один оборотень и эльфенок полукровка. Но Эль они уже не заинтересовали — толи, пережитые страхи сказались, толи, пчелиные инстинкты все более забирали свое. Последнее, что девушка помнила достаточно ясно — это как она с нетерпением кружилась возле двери, поджидая Риву.

Вот, в общем-то, и все…

Эль открыла глаза. Солнце к этому моменту уже перешло свой полуденный придел и полностью выжарило послегрозовую влагу в воздухе. Носившийся над вырубкой ветерок был сух и горяч и давно высушил ее кофту и юбку, а заодно и травные заросли вокруг. Надо было подниматься, искать Риву и продвигаться к дому.

«— О-ох, наверно не удастся скрыть сегодняшнее происшествие от бабушки и мамы…», — пришла не очень приятная мысль в голову девушке. Она стала примеряться к ней, убеждая себя, что надо быть готовой ко всему.

Вдруг, откуда-то справа, в ногах, сначала послышалась возня в траве, а потом оттуда же прилетел родной, но хриплый и слабый голос:

— Э-э-эль!

— Рива! Я здесь! — отозвалась радостно девушка.

«— Значит подруга жива, в человеческом обличие и главное — рядом!»

Звук шуршащей травы приблизился, и между лохматых ближних стеблей кипрея нарисовалось любимое личико. Правда, под знакомыми и обычно ясными глазами залегли тени, губы запеклись, а нежная белая кожа нездорово посерела. Расшитая же рубаха на Риве была сильно измята и вся в травяных и земляных пятнах, а рыже-красные волосы всклочены.

Но когда в глазах сестры, уставившихся на нее, появились испуг и удивление, а рот издал звук: «О!», Эль поняла, что и сама выглядит не лучше.

А так как Рива передвигалась сквозь траву на четвереньках, то, когда она добралась до Эль, ей не пришлось присаживаться — она просто завалилась на бок рядом, чтоб обнять ее… и зареветь в голос:

— Я так испугалась, что тебя ря-ядом не-ет! А ты тут оказывае-ется! Как хорошо-о-то!

— Чего ревешь-то тогда, раз хорошо? — спросила ее Эль, пытаясь пошутить, но сама еле сдерживая слезы облегченья.

— Ты думаешь, бабульки все узнают? — наревевшись, спросила Рива.

— Думаю — да, сестра. Скорее всего, они уже знают. Если б мы, как и хотели, управились за час, то конечно — все могло пройти и по-тихому. А теперь, наверное, нас уже хватились и давно в тарелке высматривают, — не стала скрывать от нее Эль реалии сложившейся ситуации.

После этой небольшой речи, неприятной, но весьма бодрящей по смыслу, девушки разомкнули объятия, и, кряхтя, как старые бабки, стали подниматься на ноги. А утвердившись вертикально, немножко потоптались на месте, разминаясь, и принялись оглядываться, ища обратную дорогу к дому.

Когда их глаза нашли наверху приметный уступ, Рива указала на него:

— Вон он… далеко…

И действительно, голый скальный выступ выделялся над кронами деревьев высоко-о вверху, а с поляны был похож на нос великана, нависающий над густой бородой.

Девушки направились к нему.

Заросший деревьями склон, по которому они поднимались, был крутым и каменистым, а земля под ногами осыпалась мелким крошевом, при каждом шаге утекая из-под ступни и утягивая ее вниз за собой. Поэтому то и дело приходилось цепляться руками за выступающие камни или клочья травы, а то и вставать на четвереньки, в надежде, что четыре конечности не будут соскальзывать так же неуклюже, как две.

— Фу! Давай передохнем! — минут через десять такого пути, сказала Рива. И в изнеможении плюхнулась на кочку прямо там, где и шла.

Эль нагнала ее и уселась рядом, утирая рукавом блузки вспотевшее лицо. Ей, блузе то есть, было уже ничего не страшно — от ее кипенной белизны и крахмальной хрусткости после валянья по сырой траве ничегошеньки не осталось.

— А ты разглядела в храме половинчиков? Вот же ведь, хорошенькие! — начала разговор отдышавшаяся Рива.

— А разве тот, что был с грозным оборотнем не чистокровный? — удивилась Эль.

— Что ты! У него глаза чернющие, как угольки!

Нет, не разглядела этого Эль.

— А большой оборотень, я думаю, совсем не грозный, а очень даже милый. А к своим, наверное, и добрый. Просто он крупный и Зверь сильно в нем чувствуется, — продолжала делиться своими впечатлениями Рива об увиденных путниках.

Но Эль поймала себя на мысли, что милости и доброты в громадном оборотне тоже не приметила.

— А второй оборотень, который после грозы пришел в храм — тоже красавчик! И есть у меня подозрение на его счет, что он из тех самых, редких воронов! — не унималась Рива.

Ну, а этого товарища Эль и не разглядывала. Девушка опять начала злиться на себя — она, похоже, кроме эльмерца с татуировкой, вообще, ничегошеньки не заметила!

— Слушай сестра, а ты человека, который был с ними, разглядела хорошо? — спросила она у Ривы.

— Так… не очень. Он же самый неприметный из них — человек и человек себе! — ответила та.

— У него на лице была татуировка эльмерской династии. Может это сам король Ричард? — задала Эль тот самый, почему-то сильно волнующий ее, вопрос.

— Сестра! Ты меня удивляешь! Совсем уже в пчелке себя плохо чувствовала? Ты что, не видела, как они все просто одеты были? Да и путешествовали, похоже, всего впятером. Короли, знаешь ли, так не ездят! Да и потом вспомни — молодой Эльмерский король, как и большинство мужчин их династии, рыжеволосый, — при этих словах, Рива потрясла перед Эль своей растрепанной красно-сияющей косой. — Не такой, конечно, как мы, но все-таки. А этот парень темненький. Так что это, скорее всего, младший брат короля — вперед кортежа утрепал. Средний-то у них служитель Светлого и так запросто по горам шляться тоже не мог.

От этих простых и понятных доказательств, что виденный ими парень королем точно не является, Эль прям даже как-то воспряла. А на душе у нее при этом стало легко и спокойно. Вот только почему?

Отдохнув, девушки двинулись дальше.

Пока они, пыхтя, сопя и призывая в помощь Темного, преодолевают крутой подъем, думается, надо дать кое какие пояснения — кем эти молодые волшебницы друг другу приходятся.

Сестрами, в прямом смысле этого понятия, они не были. И хотя себя они так и называли, но на самом деле Рива приходилась Эль племянницей и была дочерью ее старшей сестры. Родились они около двадцати зим назад с разницей в несколько дней, одна в Зачарованной Долине, а другая в маленьком приморском городке недалеко от Старого Эльмера. Они даже имя получили одно на двоих — Эльмерива. И имя то было славным, семейным и носила его когда-то их прародительница — Первая Странница Заступница.

Но по стечению обстоятельств, предписанной им Судьбы, росли и воспитывались они вместе, в Долине. И пусть сестрами в прямом понимании этого значения не являлись, но вот лучшими подругами были точно.

Наконец, выбиваясь из последних сил, девушки подобрались к «носатому» уступу. Теперь надо было забрать чуть-чуть вправо — и вот она, маленькая затененная полянка. А в глубине ее, невидимый для простого человеческого глаза, вход в пещеру.

Проход, скрытый магией и зарослями девичьего винограда, провел их вглубь горы — в небольшую полость. А там, на одной из стен, окруженная с двух сторон выбитыми рунами, темнела чуть колышущаяся поверхность. Коснувшись положенных рун и взявшись за руки, так как с силой магии у них после пчелиных эксцессов были проблемы, девушки стали произносить заклинание. Текучая поверхность нехотя задрожала и всколыхнулась, как гладь большой лужи, в которую бросили малюсенький камешек. Девушки не раздумывая, шагнули в нее. С их-то нынешними силенками долго тянуть нельзя — кто ж его знает, когда Око захлопнется.

Ступили они с одной стороны колышущегося марева, а вышли с другой, в почти такую же пещеру, только без глубокого лаза — напротив Ока виднелся выход сразу на улицу. Подобравшись к его краю, девушки осторожно выглянули.

Готовы-то они, конечно, были, что про их проделки узнают. Но, вот что бы их поджидали прямо здесь — возле выхода из пещеры Ока… к этому, оказывается, они были — ну, совсем не готовы!

— Мама! Бабушка Руит! — в один голос воскликнули они и отшатнулись назад.

Поляна перед выходом из пещеры была почти полностью укрыта от солнца раскидистыми ветвями огромного древнего дуба. У ствола его на каменной скамье сидела молодая женщина и спокойно вязала. Рядом с ней, свернувшись клубком, лежал здоровенный рыжий кот. А в траве у ног, развалившись на бочинах, еще двое — один полосатый с белой грудью, а второй трехцветный — и эти размерами со среднюю дворняжку.

Стоило девушкам выглянуть, как котищи подхватились и с громкими мявками понеслись к ним. Вот тебе и аккуратненько посмотрели!

Пришлось выходить…

Молодую женщину, что после кошачьих воплей тоже поднялась со скамьи и направилась к ним, вряд ли кто в здравом уме мог посчитать за маму и тем более за бабушку столь взрослых девиц. Но вот то, что они близкие родственницы — было бы понятно каждому.

У нее, так же как и у девушек, были приметные своей яркостью рыже-красные волосы, правда у нее они были убраны не в расхристанные косички, а в вполне аккуратный и женственный пучок на затылке. Невысоким ростом и хрупкостью сложения эта женщина тоже напоминала сестер. И лицом нежным, подобным формой сердечку. А еще более губами — нижней полной и мягкой, и верхней, более узкой и резной.

Вот только выражения столь похожих лиц были совершенно разные. У женщины — строгое, суровое, но с явной затаившейся смешинкой. А у девиц, конечно же, испуганное и покаянное.

— Ма-ам! Бабу-уль! — в один слившийся блеющий голосок обратились девушки к ней.

Та, не слушая их, просто взялась за подбородок одной и посмотрела ей пристально в лицо. А потом проделала то же самое и со второй мордахой:

— Хороши! Ничего не скажешь! Ума-то что, нет совсем?! Хоть одного на двоих! Разве ж можно в вашем-то возрасте пчелами перекидываться? Не каждый умудренный опытом маг себе это позволяет! Я уж думала вы и Око-то сами не откроете!

Тем временем, не смотря на собственный строгий выговор, она заботливо подхватила девушек под руки и повела к скамье. А усадив, достала из-под нее оплетенную бутыль с холодной водой, вручила каждой по стакану и налила.

— Надеюсь, ты стихию свою не призывала? Хоть на это умишка-то хватило? — спросила она у Ривы.

Та только согласно промычала в стакан, взахлеб глотая воду.

Когда девушки напились, Руит им еще и капелек каких-то накапала. А потом велела подниматься и топать в деревню, на расправу к бабушке Норе. Девушки испуганно переглянулись, но делать-то нечего — обреченно повесив головы, направились, куда было велено. А ведь бабушка Нора это совсем не то, что бабушка Руит — тут дело одним выговором не обойдется.

Коты, полосатый и трехцветный, между тем терлись об ноги и зазывно заглядывали в глаза, просясь на руки.

— Кыш, парни! Они вас, таких кабанчиков, сейчас и от земли-то не оторвут. Неужели не чувствуете, что они совсем без сил? Тогда — медяшка вам цена, таким помощничкам! — пристыдила их Руит.

Коты все поняли и с понурым видом засеменили вперед по тропе.

Дорога до деревни была недлинной — только и пройти-то вдоль лысой скалы, которая содержала в себе и пещеру с Оком, и жилище Темного. Которое теперь, спустя тысячи зим от того времени, что он жил в нем, почиталось обитателями Зачарованной Долины, как храм.

Обогнув скалу, тропа вывела маленькую процессию на край деревенской площади. Теперь по правую руку от них располагалась все таже скала, которую они обходили, но здесь, выдаваясь уступом на площадь, она была облагорожена и резными колоннами обозначала вход в жилище Темного. А по левую руку — дом Главы Первого Рода, то есть бабушки Норы. Далее, по краю площади располагались такие же, как и их, еще шесть домов — круг этот и замыкающие.

Строились сии жилища когда-то для легендарных Странниц, почитающимися теперь в шести королевствах за Святых. Вернее, когда эти женщины еще и Странницами-то не стали, а были всего лишь семью простыми человеческими девушками взятыми Темным в жены, чтоб обучить их магии и породить с ними первых человеческих волшебников.

Так что дома эти и по сей день, построенные божественной волей, возвышались крепкими уверенными стенами. Вот только камень чуть-чуть потемнел… Но спустя тысячезимия эти хоромы, рассчитанные на большую семью, стояли все больше полупустыми. Потому что обитали в них, как правило, только Главы Рода с незамужними и неженатыми родственниками. А все остальные, кто не ушел в Мир, а остался в Долине, давно уж предпочитали жить своими домами, растянув деревню вширь аж на четыре улицы, расходящиеся лучами от той самой площади, что теперь была ее центром.

Вот и у них в родовом жилище кроме бабушки Норы жила Рива да еще сама Эль, в последние два года переселившаяся сюда от родителей.

А бабушка их уже ожидала. Она сидела в кресле возле незажженного по летнему времени камина и выжидательно смотрела на смущенно топчущихся в дверях девушек. А возле нее на приставном столике стояло блюдо с водой, так что было понятно — она в курсе всех их пчелиных перипетий и неудач с магией.

Вот! И что они могли ей сказать, зная это? Только стоять с покаянно опущенной головой и молча ждать неминуемого приговора.

— Значит так, — начала свою грозную отповедь бабушка, — я так понимаю — сказать вам в свое оправдание нечего. Вот и хорошо — похоже, не все мозги растеряли, ютясь по пчелам. А раз так, наказание ваше будет не столь жестким. Во-первых, хлев вы вручную все-таки вычистите. И не далее, как завтра. Во-вторых, магией вам запрещаю пользоваться две десятницы. Только если под моим или материным надзором, чтоб уроков не прерывать. И не хитрить мне — узнаю, строже накажу! А то, что я все равно проведаю, вы прекрасно и так знаете.

— А если… — не выдержала более эмоциональная Рива, попытавшись вклиниться в бабушкин выговор.

Но та прервала ее на полуслове, прекрасно поняв, в чем причина возражений:

— А если свадебный кортеж прибудет раньше этого срока, то значит и венчание пройдет своим чередом, без вашего присутствия. Вот и посмотрим — судьба вам на нем побывать или нет. А теперь кушать и в постель до самого утра. Живо! — прикрикнула она на них.

В общем-то, при последнем высказывании в глазах ее появилась затаенная улыбка, как давеча и у ее дочери, когда та ругала девушек под сенью древнего дуба, но подружки ее не заметили, расстроено переживая сказанное. Вот уж наказала бабушка, так наказала — тут и коровник рядом не стоял!

А на утро, надев на себя самые старые рубахи и юбки, а ножки вдев в крестьянские башмаки на деревянной подошве, девушки отправились в хлев.

В общем-то, им немного повезло, если конечно в таком деле вообще свезти может — на дворе стояло жаркое лето. А это значило, что большинство животных целый день находилось на выгоне, а то, что успевало накопиться за ночь, быстро высыхало. Только одна свинка с поздними поросятами портила им эту менее вонючую и более легкую задачу, возясь вместе со своим выводком в углу хлева.

Девушки оглядели предстоящее поле деятельности, вернее большой сарай, и приуныли.

Как было бы хорошо, чтоб вилы сами подцепляли навоз и нагружали корзину! А потом, когда корзины уже наполнены, то они — корзины эти, опять же сами, рядочком, поплыли бы к яме, что выкопана на конце огорода! А ты только стоишь где-нибудь в теньке на ветерочке, чтоб не сильно навозным духом несло, и слегка так это все дело направляешь. Главное-то, что для такой работы и магии-то много не надо — так, самую чуточку.

Но даже если бы на сегодня у девушек эта самая «чуточка» и насобиралась, то воспользоваться они бы ею не смогли. И пришлось им подтыкать юбки, покрепче ухватывать вилы и как самым что ни на есть простым селянкам браться за дело вручную.

Эль направилась в овечий загон.

Через какое-то время она поняла, что процесс перекладывания содержимого загона в корзину не идет — круглые сухие какахи сыпятся меж зубьев вил, как горох, и складироваться упорно не желают. Так что пришлось ей идти и брать лопату.

А когда она вернулась, посреди хлева стоял отец и с веселой улыбкой обозревал не вполне заметные результаты их труда.

— Что, девоньки мои, трудно вам без магии-то? Но иногда для разнообразия надо попробовать и без нее пожить. Большинство людей как то же справляется? А чтоб нескучно было, я пришел вам помочь, — и после этих слов, подхватив оставленные Эль вилы, направился к загону с маткой и поросятами.

— Альен, а тебя потом бабульки не заругают?!! — воскликнула Рива.

— А когда меня твои бабульки ругали?! — задорно ответил он, и подмигнул девушкам.

«— Конечно, кто ж отца ругать будет? Мама, чей поди, пожурит слегка, что пожалел их — дурех, не дал прочувствовать всю тяжесть безмагической жизни. А бабушка, так та, как обычно, вообще рукой махнет на доброту зятеву».

А отец тем временем аккуратно перенес похрюкивающих поросяток в соседний загон и переманил туда же и маму-свинку. А взявшись за дело, запел.

Сколько Эль себя помнила, он всегда себя так вел — делал то, что считал нужным, не оглядываясь на других, и всегда с веселой песней.

Нудных баллад про старые времена, битвы разные и героев с их подвигами он не любил. А пел все больше задорные и легкие песенки. Про веселого башмачника, который умел делать такие башмаки, которые кто не оденет, так в пляс в них пускается. Про жадного стражника, что стоя на городских воротах брал лишнюю деньгу со всех. А потом, не признав собственного графа, взял и с него, конечно же, поплатившись сразу за свою жадность. И как погнали того по улицам города по указу графа, а горожане, у кого он лишнюю монетку взял, норовили кинуть в него — кто гнилым помидором, кто тухлым яйцом, а кто и камнем.

Вот и сегодня отец затянул песенку про глупую, но добрую цветочницу:

Милая дева продавала цветы

На площади у фонтана

«— Купите! Купите!» — просила она:

«— Я утром их собирала!»

Предложила служке пару,

А он и говорит — дай мне даром,

Я спалю его на огонечке и вымолю тебе дружочка!

Ля-ля-ля, глупа она была и цветочки отдала!

Милая дева продавала цветы

На площади у фонтана

«— Купите! Купите!» — просила она:

«— Я утром их собирала!»

Предложила тетке пару,

А она и говорит — дай мне даром,

Я схожу на могилку к сыну, помяну его красиво!

Ля-ля-ля, добра она была и цветочки отдала!

Милая дева продавала цветы

На площади у фонтана

«— Купите! Купите!» — просила она:

«— Я утром их собирала!»

Предложила торговцу пару,

А он и говорит — дай мне даром,

Я посля приду и ленту тебе подарю!

Ля-ля-ля, глупа она была и цветочки отдала!

Милая дева продавала цветы

На площади у фонтана

«— Купите! Купите!» — просила она:

«— Я утром их собирала!»

Предложила парню пару,

А он и говорит — дай мне даром,

У меня подружка есть, ухажеров у ней не счесть!

Ля-ля-ля, добра она была и цветочки отдала!

Уже на втором куплете Эль и Рива подхватили легкий мотивчик и стали подпевать. А как отец и говорил — с песней дело и легче и быстрее делается.

А незамысловатая песенка была длинной и в каждой местности ее пели по-разному. Теперь же они вспоминали все когда-то слышанные куплеты да еще парочку придумали сами — по ходу. Собственно, с такими песенками всегда так и случается — кто-то что-то вспоминает, а подзабыв, придумывает свое.

Главное это запев про то, что цветочница отдает разным людям цветы даром, то по доброте своей, то по глупости. И всегда одинаковое окончание, что за ней в это время наблюдает бравый солдат, который сначала хочет взять пригожую девицу замуж, но увидев, как она все раздает, решает, что расточительная жена ему не нужна.

На последнем куплете они все дружно смеялись, не замечая усталости, а вот дело было сделано!

«— С папой так всегда — легко и весело!», — думала Эль, наблюдая как он, возвращая поросяток в родной загон, приговаривает что-то добрым голосом и чешет каждому между ушек.

Она очень любила отца. И если послушать тихий голосок, маленьким «жучком» живущий в ее душе, который она, конечно же, не слушала, то любила она его покрепче матери.

Мама была для нее — ясным солнышком, к которому стремишься и о котором мечтаешь. Но, к сожалению, в жизни Эль был период в котором, как и настоящее солнце, мама была далека и недоступна.

После, когда подросла, взрослым разумом девушка приняла и поняла причины заставившие мать покинуть их с отцом, но тот маленький и гадкий жучок в ее душе, который поселился там в день материного ухода, помимо воли самой Эль, норовил периодически вылезти и напомнить о себе тихим голоском.

А тот день, перевернувший все с ног на голову в ее жизни, Эль не забудет никогда.

Они — мама, папа и она, их маленькая дочь, жили в тихом приморском городке, в часе неспешной езды от Старого Эльмера. Да, еще с ними жил тогда кот. Обычный такой, рыжий — летом облезлый, зимой пушистый и толстый, в общем, какой в каждом доме на их улице имелся. И звали его Барс.

Их маленький городок когда-то образовался рядом с древним еще эльфийским поместьем, и даже свое название взял от нее — Литас, что на староэльфийском языке значило — взморье.

И состоял тот городишка из небольшой площади, где кроме храма Светлого, пожарной вышки и почтовой станции, высились еще с десяток вполне городских особнячков, а вот все остальные дома, вдоль разбегающихся в разные стороны улиц, как только обычными деревенскими коттеджами назвать было и нельзя.

Вот и их домик, в котором они тогда жили, был таким же — небольшим и скромным. Всего-то кухня и общая комната внизу да под самой крышей две спальни — ее и родительская. Но зато вокруг него был чудесный садик с самыми красивыми цветами в округе!

Само древнее поместье легкими воздушными строениями раскинулось чуть в стороне от городка на высоком обрывистом берегу и давно уж принадлежало кому-то из человеческой знати. Кому? Эль, в ее четыре зимы, было совершенно не интересно. А вот то, что недалеко от него располагалась вытесанная прямо в камне обрыва лестница, спускающаяся к самой кромке прибоя — очень даже! Они с мамой часто ходили туда гулять.

Их жизнь в этом тихом сонном городишке была спокойна и упорядочена. Но сказать или подумать так мог только взрослый человек, а для ребенка, которой другой и не знал, она была просто привычной — текущей изо дня в день по накатанной дорожке.

Отец обычно сразу после утренней трапезы уезжал в Эльмер, где, как знала Эль, у него была своя лавка. А они с мамой оставались хозяйничать дома.

Сразу после еды отец шел седлать лошадку, а они с мамочкой выходили на крыльцо его провожать. Папа никогда не уезжал без того чтоб не одарить своих любимых девочек, как он их называл, прощальными поцелуями. Маме доставался поцелуй в губы, а ей, Эльмери, целых два — в обе щечки.

А потом они стояли и махали ему рукой, пока он не скрывался за поворотом, и возвращались в дом к своим «женским» делам. Мама, спросив маленькую Эль какой танец она сегодня предпочитает — сарабанду или павану, отправляла по дому веник «танцевать» в предложенном ритме, а сама бралась за приготовление вечерней трапезы. Малышка же, по мере сил и умений ей помогала. Ну, а Бася, к тому времени напившись молочка, уходил заниматься уже своими делами — кошачьими.

Мамочка у Эльмери была волшебницей, и малышка очень этим гордилась. Но ей почему-то строго-настрого запрещалось об этом говорить с друзьями и подружками. Девочка очень сожалела, но наказ родителей выполняла.

И вот, когда в доме уже было прибрано, а еда на вечер приготовлена, они с мамой отправлялись гулять. Иногда они ходили в поля и луга, раскинувшиеся за городом. Иногда в лес к ручью. А иногда и к морю.

Везде, где бы они ни гуляли, мама собирала и показывала малышке разные травы и растения, говоря, что и ей, когда она вырастит, знания о них пригодятся.

Эльмери было конечно интересно и, как всегда бывает в детстве, очень мечталось побыстрее вырасти и стать такой же, как мама волшебницей. Но короткие детские мыслишки быстро уставали запоминать приметы и различия травок и девочка вскоре начинала утомляться.

Поэтому-то она и любила больше всего гулять у моря. Там растений почти никаких не росло, и мамино внимание принадлежало исключительно дочери. А собирали они только ракушки и красивые камешки, что было уже игрой, а не учебой.

К воде они спускались по той самой древней эльфийской лестнице. Берег в этих местах состоял из гладких обтесанных водой камешков, размером с пол кулачка Эль, и идти по такому пляжу в мелкой шуршащей волне было приятно. А под ногами всегда можно было найти что-нибудь очень интересное и нужное! По крайней мере, по разуменью малышки.

Но в некоторых местах, где высокий берег подступал особенно близко к морю, выдвинув из себя скошенные уступчатые плиты, характер его менялся, и под ногами оказывались не мелкие камешки, а те же самые ребристые пласты, только не острые, как на стене, а сглаженные и обмытые волнами.

Вот в таких местах обычно происходило много интересного! В скошенных ступенях плит часто попадались разные вещи, заброшенные сюда особо резвой волной и застрявшие между камнями. Только обувки разномастной они находили несчетное число! Здесь попадались и деревянные сабо, и заскорузлые кожаные башмаки, и даже, однажды, они нашли очень красивую парчовую дамскую туфельку. А уж посуды деревянной и не счесть! Разной — и самой простой, и резной, и с остатками красочных рисунков. И даже как-то нашли хрустальную заткнутую пробкой бутылку, в которой еще плескалось с полстакана какой-то красненькой водички.

А еще в каменных канавках, как правило, лежали уже не только мелкие голышики, а и вполне увесистые камни — и с два папиных кулака, и с лошадиную голову. И если такой камень можно было приподнять, то они так и делали. А потом заглядывали под него и искали крабов. Эти быстрые тварьки всегда пытались сбежать от них, смешно перебирая ножками, которые торчали выше их головы… или тельца. Малышка все никак не могла уразуметь, как это может быть одним и тем же.

Когда они ловили одного такого, то держа аккуратненько его за голову… то есть за тельце, подсовывали ему в клешню то палочку, то веточку водоросли, а то и прядь волос с маминой косы. А потом, наигравшись, отпускали. Потому что крабики на самом деле были маленькие и жалкие, а уж улепетывали от них, как от страшных чудовищ. И Эль тогда очень веселилась — это как же она, такая крохотная, может кому-то чудовищем казаться!

А после игры с крабами они усаживались на заветный камень, на который еще маме, подобрав юбку, нужно было перенести Эль, и сидя на нем, съедали хлеб с сыром, захваченные из дому, следя за тем, как вокруг них резвятся маленькие рыбки. Эта игра тоже очень нравилась Эльмери. Было весело и интересно смотреть, как рыбки серебристым веером разлетались от них, если она вдруг опускала ножку в воду. И наоборот, «сбегались» в неимоверном количестве, если она кидала туда крошки от хлебушка.

Когда хлебушек был съеден, ими и рыбками, они с мамой принимались рассматривать плывущие мимо кораблики и гадать, откуда те плывут и какой груз везут.

А еще, на том камне мама всегда предлагала поиграть с ветерком. Она вынимала из косы ленту и, взяв ее двумя пальцами за кончик, пускала стелиться по морскому бризу. А Эль должна была, подставив ладошки и прося ветерок послушаться, направлять ленточку или в другую сторону, или закрутиться в спираль, или обвиснуть так, как если бы к ней был привязан камешек.

Уже гораздо позже, много зим спустя, девушка поняла, что таким образом мама знакомила ее, малышку Эльмери, с доставшейся ей стихией.

В тот злосчастный день они тоже ходили к морю. И все было как обычно — и поиск сокровищ, и ловля крабов, и посиделки с серебряными рыбками. Эти последние часы, проведенные с мамой, девушка помнила очень хорошо. Ведь на протяжении многих последующих зим они всплывали в ее сознании снова и снова, доводя до слез. А «добыча» от той прогулки и по сей день в мельчайших деталях стояла перед глазами! Тонкие мамины пальцы перебирают на ладонях Эль розоватую, полупрозрачную, чуть ребристую ракушку, шероховатый зеленый камешек с белыми прожилками и немного попорченную морской водой костяную пробку для бутыли, вырезанную в виде птицы.

А тогда, еще не ведая о грядущем расставании, они веселые возвращались с берега домой. Им и нужно-то было пройти вдоль ограды старого поместья по улице, прилегающей к нему и выходящей на площадь, и оттуда уже свернуть на свою.

На площади они решили зайти в храм, поджечь на жертвенном огне во Славу Создателя тот цветущий тимьян, что мама насобирала на косогоре.

Но, когда они только стали подниматься по широким ступеням, к ним навстречу вышел настоятель и встал у них на пути.

Описать его, в свои четыре зимы, маленькая Эльмери не смогла бы. Все, что приходило тогда ей в голову при взгляде на него — это определение «противный дядька».

А сам «противный дядька» в это время, растопырив руки, загораживал им проход в храм и кричал на маму:

— Не пущу! Не позволю ведьме присутствием своим пачкать благость Дома Светлого! Уходи отсюда! И отродье свое забирай с собой!

Не особо понимая, что происходит, но слыша, как любимую мамочку обзывают ведьмой, Эль, сжав кулачки, выскочила вперед:

— Мама не ведьма — мама волшебница! — прокричала она, набрасываясь на того.

Недолго думая, служитель размахнулся и ударил девочку по щеке. В голове малышки все зазвенело, и она упала, ударившись спинкой еще и о камень крыльца.

Что потом сделала мама, Эль не видела сквозь выступившие слезы, но «противный дядька» заверещал дурным голосом и унесся вглубь храма, не забыв захлопнуть за собой дверь. Мамочка же подняла ее на руки и, приговаривая ласковые слова, понесла домой.

А вечером, когда они все втроем сидели за вечерней трапезой, не постучав, как положено в дверь, и не спросившись, к ним в дом ворвались тот самый «противный дядька» и несколько солдат.

Солдаты встали вокруг стола, а дядька начал что-то кричать матери и отцу, постоянно упоминая ведьм и колдовство. Папа, недолго думая, подхватил ее, Эль, и унес на второй этаж в спальню. И наказал сидеть тихо и к взрослым не выходить.

Эльмери и сидела… сколько-то, и слушала вопли дядьки и тихие спокойные возражения родителей, ничего, собственно, не понимая. А потом, решив, что она уже насиделась, тихонечко направилась к лестнице.

Подкравшись к самым ступеням, малышка осторожно сквозь балясины перил окинула взглядом нижнюю комнату.

А там кое-что изменилось. Солдаты сбились в кучу, вжавшись в простенок между окнами. А «противный дядька», который оказался в этой куче крайним, таращил глаза на что-то, что находилось над ним и молча, раскрывал и закрывал рот, как рыбка, вытащенная из воды.

Эль немножко переместилась и заглянула меж других опор.

Теперь ей стало видно, что дядька таращится на трех огненных змеев, которые изгибая тела, через всю комнату тянулись к нему и солдатам из камина. А из открытых пастей тех змей струились раздвоенные языки. Лившийся с них жар шевелил воздух и делал его похожим на водичку.

А мама стояла перед ним и что-то тихо говорила.

А когда дядька качнул согласно головой, она повела руками и отослала двух змей обратно в камин, а третью, самую здоровенную заставила отодвинуться. Солдаты и дядька кинулись вон из дома.

Эльмери знала, что мама умеет управлять огнем, но что бы вот так, такими красивыми и сильными змейками — ни в жизнь бы не догадалась! Малышка кубарем скатилась с лестницы и кинулась к ней, восторженно рассказывая о своей радости за ее такие дивные умения! Но родители почему-то счастья дочери не разделяли, а были сумрачны и молчаливы. А мама нагрела ей молока, накапала туда каких-то капелек и заставила выпить.

Что происходило потом, девочка уже помнила смутно — ей вдруг сильно захотелось спать, и не огненные змейки, ни «противный дядька», ни солдаты с пиками, ее больше не волновали.

И последнее, что запомнила Эль из того плохого дня — это склонившееся над ней, уже лежащей в постели, лицо матери. Мама плакала и что-то ей говорила. Но вот что? Малышка так и не распознала, потому что глазки ее закрывались, а мыслишки уплывали по мерным волнам на кораблике сна.

А утром или вернее ночью, потому что за окошком еще было темно, ее разбудил отец.

Осознать то, что он осунулся, глаза его запали и обведены темным, а волосы и светлая, обычно аккуратная бородка всклочены, малышка, конечно, не могла. Но то, что отец как-то не так выглядит и вид его ужасен — это она поняла сразу. И то, что случилось что-то плохое и непоправимое — тоже.

— Мама! Где моя мамочка?! — закричала Эль, каким-то чутьем поняв, что той не только нет рядом, но и нигде в доме.

— Папа, миленький, любименький, где моя мамочка?! — голосила она, вырываясь из отцовских объятий. — Ее забрал противный дядька?! Почему красивые змейки не спасли ее? Почему ты не защитил ее?!

— Элюшка, доченька, мама просто уехала. Ее никто не забирал! — отвечал отец, сам чуть не плача.

— Почему она уехала без нас?! Она что, больше нас не любит?!

— Любит, солнышко, любит. Потому и уехала. Так надо! — говорил отец, прижимая ее к себе и не давая вырваться и бежать на улицу, догонять мать.

Эту фразу: «Так надо!» Эль ненавидела до сих пор. Кому надо? Зачем надо? Этого она порой не могла понять и взрослым-то умом, а что уж говорить о девочке, которой всего четыре зимы?

А тогда, в объятиях отца, просто почувствовала, как вокруг нее сгустились черные тени, которые и отгородили ее светлую и радостную сегодняшнюю жизнь непроглядной стеной от будущего.

Потом, после того как они кое-как потрапезничали холодной простоквашей и вчерашним хлебом, она стояла у порога возле груженой доверху телеги и ждала пока отец закончит заколачивать досками двери и окна их дома.

Поняв, что они уезжают из их домика, малышка было кинулась искать кота, но папа остановил ее, сказав, что тот ушел с мамой. Это дополнительное предательство тогда тоже больно ударило по девочке, усугубив обиду на мать.

К тому моменту уже рассвело, и за забором стал собираться народ. Люди, которые еще вчера были к ним доброжелательны и по-соседски внимательны, теперь выкрикивали в их сторону злые слова и бросали недобрые взгляды через ограду. А когда они выехали за ворота, мальчишки и девчонки, еще вчера бывшие малышке друзьями, вдруг принялись кидать камни в сидевшую поверх вещей на телеге Эль, выкрикивая при этом:

— Ведьмино отродье! Поганка вонючая! Уезжай отсюда к своей мамочке-отравительнице!

А еще за спинами соседских теток Эльмери разглядела «противного дядьку», тот стоял и ухмылялся — гадко и довольно.

Большего она разглядеть не успела, отец развернулся и накинул на нее одеяла, укрыв от сыпавшихся со всех сторон камней. А сам, понукая лошадь, погнал к дороге на Старый Эльмер. Что их окружало в пути, девочка не помнила — те черные тени, что окружили ее еще с утра да горькие слезы ничего толком ей разглядеть и не дали.

Поселились они на одной из торговых улиц Эльмера, в комнатах над лавкой отца. Как он пытался объяснить дочери, место это, в старой, еще эльфийской части города, считалось очень хорошим. Но малышке, привыкшей к просторам сельской местности, это «хорошее место» казалось тесным, темным и грязным.

Улица, зажатая между домами древней постройки, виделась ей узкой, по сравнению с той на которой она привыкла играть в мяч и догонялки. Сновавший по ней туда-сюда народ, и пеший, и конный, и на повозках, не позволил бы, не то что в мяч поиграть, а и просто пройтись без сопровождения четырехгодовалой малышке. А солнышко было теперь уж совсем редким гостем у них. На второй и третий этаж их нового жилья оно еще заглядывало на часик с утра, а вот на нижний, в лавку, и не пыталось.

Жизнь Эль тоже сильно изменилась. Если раньше она большую часть дня проводила с мамой, то теперь, когда та уехала от них, а отец, как и прежде, целый день проводил в лавке, девочке пришлось привыкать к новой воспитательнице. Для присмотра за маленькой дочерью и домом отец нанял одинокую соседку — тетку Медвяну.

Женщина эта, нося такое имя, что даже у маленькой Эльмери возникал образ большой, мягкой и светловолосой тети, на самом деле была невысокой, щупленькой и темненькой, и своим видом напоминала скорее юркого мышонка, чем текучий мед.

Да и одинокой она, в общем-то, не была, а имела и мужа, и сыновей, и дочь. Просто мужчины ее были моряками и почти все месяцы в году проводили в море. А взрослая дочь, выйдя замуж, уж несколько зим как перебралась из родительского дома на собственную ферму.

И жила тетка Медвяна неплохо и небедно — в своем особнячке и в достатке, так как муж ее был капитаном торговой галеи и в деньгах они особой нужды никогда не испытывали. Но вот многомесячное одиночество женщину тяготило очень. Потому и приняла она предложение вдового соседа стать воспитательницей его дочери и экономкой в доме.

К маленькой сиротке, каковой она считала Эль, за неимением возможности часто видится с внуками, тетка быстро привязалась и была с ней добра и заботлива.

Малышке было сложней — слишком много чужого и незнакомого теперь ее окружало. Да и болезненный опыт, полученный от предательства соседских ребят, даром не прошел. Она теперь остерегалась всего неизвестного и на контакт с новыми людьми шла плохо, побаиваясь изменчивости их настроения.

Да еще, где-то через десятницу, когда их жизнь вошла в более-менее привычную колею, случилось первое пробуждение того поганого «жучка-червячка», что посилился в ее душе в утро ухода матери.

В тот день она вдруг обнаружила, что отец сильно изменился. До этого за своими переживаниями, частыми слезами и вынужденным общением с тетушкой Медвяной она как-то этого не замечала.

Но, как было сказано выше, прошло время и события дня стали занимать положенные им привычные «полочки», оставляя минуты и часы на раздумья.

И вот, как-то за вечерней трапезой Эль вдруг приметила, что отец больше не смеется, не балагурит и не напевает, как бывало раньше. А просто сидит и мерно отправляет в рот ложку за ложкой, даже, кажется, не чувствуя вкуса еды. И взгляд его замерших на одной точке глаз при этом был равнодушным и «неживым». Малышка была поражена своим открытием. И со свойственной ребенку простотой и бескомпромиссностью записала это новое горе на счет бросившей их матери. А «жучок-червячок» получил свою первую пищу.

А вскоре он получил и новую порцию, когда она поняла, что тетка Медвяна, к которой Эль стала к тому времени привыкать, ее жалеет, считая, что мама у малышки умерла. И сказать-то на это было ничего нельзя, так как отец строго-настрого запретил ей кому-либо рассказывать правду.

И только спустя пару месяцев ситуация стала меняться.

А толчком к этому послужил пирог, который хоть и под присмотром тетушки, но был испечен Эль собственными руками. С того момента, как подала девочка свое кособокенькое творение к столу, все и сдвинулось с мертвой точки. Отец как проснулся! И весь вечер, что они втроем просидели за трапезой, он откусывал по кусочку и улыбался. А еще не переставал нахваливать сей шедевр и шутить:

— Ох! Что за доченька у меня! Просто умница! Хозяюшкой растет — папе на радость! Может при такой мастерице мне ковровую лавку в булушную переделать, а?! — и они все вместе смеялись, чего уж давно не делали. Только на месте мамы сидела тетка Медвяна, довольно поглядывавшая на воспитанницу и хозяина.

И с того дня стал отец, как прежде — веселым и легким на подъем. И песенки опять начал петь, смеша и задоря дочь. Только изредка теперь ловила Эль тот неприятный остановившийся взгляд — как будто уходил отец, не двигаясь с места, в какие-то глубокие и темные пещеры, где обитали мерзкие и страшные твари.

Но и эти взгляды со временем ушли в небытие, и потекла их жизнь дальше. По-новому привычная, она, как и та — старая, имела и свои трудности, и свои радости.

Из трудностей было то, что отец, заняв под жилье верхние комнаты, не мог теперь держать в лавке столько же продавцов и приказчиков, и сам был вынужден много работать, не позволяя себе даже редкого выходного. Приходилось ему, и уезжать на несколько дней в другие города, чего раньше, как помнила Эль, он не делал.

Но дело его, в общем-то, шло неплохо. Лавка процветала, и девочка со временем тоже стала там бывать. Помогая отцу разбирать новые товары, она постепенно узнавала много нового — как доставляли их, из каких стран, из чего сделана та или другая вещь, сколько стоит и до какой цены можно опуститься, торгуясь за нее.

А ковры были разными. И огромные яркие полотнища, привезенные из-за Заревого моря, сотканные из мягкого пуха каких-то неизвестных малышке козликов. И фигурные шелковые с Ларгарских островов — нежнейшие и прохладные на ощупь, как морская вода. А были и половички, вязанные местными крестьянками из колючей шерсти обычных овечек, что паслись разноцветными отарами в окрестностях города.

К радостным событиям их жизни, помимо помощи отцу, Эль относила и прогулки с теткой Медвяной. Хотя теперь они проходили ни в лесах и лугах, а по улицам Эльмера, девочка и их научилась любить, постепенно привыкая к городу, раскрывая для себя его древнюю красоту и разнообразие.

Как и прежде, некоторые прогулки и сейчас случались у моря. Правда, теперь они пролегали не по галечному пляжу, а по закованной в резной камень набережной. И пахло там все больше не солоноватой свежестью, а тухлой рыбой, стоялой водой и подгнившими овощами с продуктовых барж.

Но с другой стороны, корабли и галеи проплывали здесь, казалось, на расстоянии вытянутой руки и разглядеть их можно было во всех подробностях. А Эльмери к этому времени становилась все старше, относительно тех уплывающих вдаль времен, когда они гуляли с мамой. И рассказы тетушки Медвяны о кораблях и далеких странах были гораздо содержательней тех, что девочка слышала в раннем детстве. А уж разных историй для воспитанницы у нее, жены и матери моряков, было припасено достаточно. Главное, чтоб время нашлось, да случай представился.

И вот подступили дни, когда мамино лицо совсем забылось. Только иногда, когда девочка глядела на себя в зеркало, что-то такое — знакомое и причиняющее боль, всплывало перед глазами. Недаром папа часто с тоской поминал, будя в душе девочки гадкого «жучка», что она сильно на мать похожа.

Да еще во снах. Там, в этих сновидениях, черные тени раздвигались, как занавески на окнах поутру, и открывали ее, Эль, вместе с мамой, как раньше, собирающих травы, кормящих рыбок с камня или танцующих посреди комнаты менуэт вместе с метлой.

После ночи проведенной в подобных снах девочка просыпалась в слезах и еще целый день после этого чувствовала себя усталой и расстроенной, а подкормившийся «жучок» бубнил не переставая всякие гадости.

Разговоров же с отцом, наполненных вопросами о том, почему мама уехала, оставив их одних, и увидятся ли они с нею снова, Эль давно уж не заводила, не желая слышать ненавистное: «Так надо!».

В размеренных заботах и небольших повседневных радостях прошли спокойные пять зим. Но настал день, когда та, давнишняя беда, в лице все того же «противного дядьки», настигла их снова.

Как-то однажды они с тетушкой Медвяной попали на улице в многолюдный затор, когда шли поутру с ближайшей рыночной площади, где покупали свежие овощи. На зажатой между домами мостовой никак не могли разойтись носилки с каким-то господином и настоятелем Первого городского храма.

Эль и тетка Медвяна вжались в глубокий дверной проем ближайшего дома, давая возможность носильщикам сделать лишний шаг для разворота. И вот в этот момент занавеска на носилках, что была как раз возле них, откинулась, и из нее выглянул раздраженный человек, которого девочка сразу и признала.

Это был все тот же «противный дядька». Но будучи сегодня старше и внимательней Эль смогла добавить к чертам ненавистного лица еще кое-что, более определенное и личностное. Впрочем, новые наблюдения ничего хорошего ему не прибавляли.

Резкими линиями, злым взглядом и острым дергающимся носом лицо этого человека, почему-то, напомнило ей мордочку старого больного лиса, виденного ею на поводке у уличного шарманщика. И так же как плешивая мордочка зверька, лицо этого человека выражало недовольство всем белым светом и злобу на каждую тварью, живущую в нем, в отдельности.

Выглянув из-за занавеси, он принялся сначала кричать на носильщиков, называя их глупыми баранами, совершенно не осознающими своего счастья, что носят столь святого человека. Затем он перекинулся на хозяина другого портшеза, обзывая того надутым индюком, который не чтит Светлого, а если б чтил, то пропустил бы Его представителя вперед. А потом его брань брызнула во все стороны, мерзко и грязно марая всех, кто окружал застрявшие носилки. Из его рта полились такие проклятия, что девочка зажмурилась и готова была уже зажать себе уши, но… все вдруг неожиданно смолкло.

Эль открыла глаза и встретилась с пораженным ненавидящим взглядом «противного дядьки». Случилось самое плохое, что могло вообще произойти — не только девочка узнала его, но и он вспомнил ее!

Оставив тетку Медвяну и корзины с овощами на крыльце того дома, к чьей двери они жались, Эль протиснулась между какими-то мужиками и бросилась домой.

«— Это все мои красные волосы! Он по ним меня узнал! Говорила тетушка надеть чепчик — так ведь нет, не послушалась! Что теперь будет?!» — корила она себя.

А залетев в лавку, принялась звать отца:

— Папа, папа! Ты где! — голосила она, носясь меж развешанных ковров и пугая покупателей.

Когда отец прибежал на ее зов и выслушал сумбурную речь, то только посмотрел на нее, как выдохнул, и тихо сказал:

— Будь готова дочь в любую минуту уехать из города.

Но они не успели. Отец хотел сделать все, как положено — продать, или сдать лавку и квартирку, расплатиться с поставщиками, выполнить срочные заказы. Именно об этом слышала Эль все последние дни, присутствуя при разговорах отца и приказчиков, пока помогала паковать вещи.

Но его благим намерениям не суждено было исполниться, и уехать из города тихо и без проблем они так и не смогли. На третий день после происшествия на улице, так же как и в тот первый раз, во время вечерней трапезы к ним ворвались.

Настоятель, теперь Первого храма Старого Эльмера, был уже не тем зачуханым служкой в мятой льняной рясе, а величавым полным достоинства служителем в переливающейся серебром белоснежной атласной мантии. И если бы не обстоятельства, поломавшие жизнь и Эль, и ее отцу, и запечатлевшие это лицо в памяти прочно, то его можно было бы и не узнать.

Да и сопровождали его сегодня не четверо пожилых солдат в потертых кожаных доспехах, а полтора десятка отборных воинов приписанных к ратуше одного из крупнейших городов королевства и снаряженных в лучшие стальные кирасы и шапели.

И все же подросшей Эль было непонятно — как он не побоялся придти к ним сегодня и снова начать угрожать? Она-то отчетливо помнила не только его лицо, но и тот ужас, который искажал его при взгляде на маминых змеек.

Но, буквально после первых фраз, в которых служитель в первую очередь превознес себя и свое сегодняшнее положение, он ответил и на этот незаданный вопрос:

— Ведьмы с вами больше нет! Так что в этот раз вы будете делать то, что скажу я! — вот и стало понятно, почему он не объявился сразу, как опасался отец, и тем самым дал надежду, что они смогут спокойно собраться и уехать.

Видимо, «противный дядька» не хуже Эль помнил об огненных змеях и разведывал обстановку. А теперь был в курсе, что их и защитить-то некому.

Поняв это, Эль в страхе посмотрела на отца, которого к этому моменту двое солдат успели выволочь из-за стола и теперь держали с заломленными назад руками. Девочка перевела взгляд на тетку Медвяну. Та так и продолжала сидеть, в растерянности машинально кроша пальцами хлеб. Сама Эль успела встать, но далеко от стола не ушла.

«— Куда? Бежать и прятаться среди тюков в лавке? Ну, уж нет!», — ей не четыре года нынче!

— Тебя, торговец коврами, бросят в тюрьму за неуважительное отношение к Светлому Господину нашему! — меж тем вещал настоятель: — А тебе, капитанская жена, я советую тотчас уйти и больше в дом, противный Храму, не возвращаться! — это он уже велел тетке Медвяне.

Та, не понимая ничего и хлопая глазами, стала подниматься со стула.

— А ведьмино отродье я спалю на костре прилюдно, чтоб неповадно было таким в нашем славном городе селиться! Хватайте девчонку! — приказал он солдатам.

Тетка, успевшая к этому моменту выбраться из-за стола, услышав такой приказ, кинулась к девочке и загородила ее собой:

— Побойтесь Светлого, Отец! Это ж ребенок! — закричала она и выставила ладони с растопыренными пальцами, не подпуская к Эль солдат.

Отец стал вырываться из державших его рук в стальных перчатках.

А для самой Эль время как бы остановилось.

Она в одно мгновение приметила слезы тетушки Медвяны и поняла, что та уж старенькая, чего за живостью и говорливостью той, девочка и не замечала раньше — значит и защитить ее не сумеет. И в этот же миг разглядела, как мышцы на плечах отца вздуваются с неимоверной силой, но все равно не могут совладать с железной хваткой солдатских рук. И торжествующую лисью рожу настоятеля увидела. И одновременно растерянные и решительные лица воинов, пораженных этим ужасным приказом, но все равно готовых выполнить его.

А поверх всего, выхваченного глазами за долю секунды, легло видение ленточки удерживаемой маминой рукой и стелющейся по морскому бризу. И сразу Эль почувствовала, что за окном бушует холодный осенний шторм и он тянется к ней и хочет помочь.

«— А вот он-то вполне может нас защитить! Я же тоже волшебница, как говорила мама!», — и она позвала осенний ветер в щелочку между створок окна, как когда-то в детстве обращалась к соленому бризу.

А он, отзываясь, приналег и одним махом и створки распахнул, и стекла разбил. Эль, чувствуя его всей душой, «ухватила» только ею видимый ветер руками, как собаку за поводок, и направила на настоятеля.

Тот не сразу поняв, что происходит, закричал:

— Кто посмел камнями в окна кидаться, когда я тут нахожусь?!

Но в следующий момент его подхватило и прижало к стене, припечатав сверху теми солдатами, что направлялись к Эль и оказались на пути у ветра. И завопили они все впятером в один голос! Тяжелые железные доспехи теперь не защищали, а давили их тела, впиваясь острыми краями.

Обойдя тетку Медвяну и встав перед ней, что бы и ее не зацепило, девочка лихорадочно соображала, что делать.

Направить часть потока на солдат, которые держали отца, она побаивалась. А на улице, под дверью, ожидало еще несколько воинов. А самое главное, она чувствовала, что ветру, лихому, порывистому и буйному, вся эта расправа очень даже нравиться и было неизвестно, как долго она сможет им управлять. Он, как плохо воспитанная собака, рвался с поводка и если саму хозяйку может и не покусает, то вот ее приказов, скорее всего, скоро слушаться перестанет.

Она вспомнила мать в такой же ситуации. Та что-то тогда говорила «противному дядьке», чего-то добивалась от него и только после его согласного кивка, отпустила.

«— Чего же она от него добивалась? Или — нет, лучше не так. Что нам сейчас нужно? А нам нужно, спокойно уехать из города!» — проносились в голове Эль вопросы и ответы на них.

Сообразуясь с ними и с тем полным достоинства и спокойствия образом матери, который стоял у нее перед глазами, она подошла к куче из рук, голов и кованого железа, что была сейчас припечатана к их стене, и заговорила, глядя в лицо настоятеля.

— Вы, господин настоятель, должны дать мне обещание, что мы с папой сможем спокойно уехать из города, а оставшаяся здесь дина Медвяна продолжит жить спокойно, — начала она, сразу выкладывая свои основные требования.

— Да как ты смеешь ставить мне условия, тварь малолетняя! — заверещал настоятель и тут же захрипел, синея лицом, а его люди сверху застонали, потому, что Эль чуть отпустила «повадок».

«— Все или ничего, а иначе не получится!» — уговаривала себя девочка.

С одной стороны ей было жалко ни в чем неповинных солдат, вся вина которых была в их присяге королевству, а значит и Храму. А с другой стороны, она прекрасно понимала, что если сейчас даст слабину, то все это закончится чем-то очень нехорошим для нее и близких.

Но была и третья сторона — Эль чувствовала, что если еще раз попустит того «дикого зверя», которого удерживала, то он просто сорвется с «поводка» и она уже не сможет им управлять.

Но, слава Создателю, этого больше делать не пришлось. Настоятель, бешено вращая налитыми кровью глазами, захрипел:

— Один день! Завтра же уберетесь из моего города!

— А дина Медвяна? — уточнила девочка.

— Она может оставаться. Ей не будут предъявлено никаких обвинений!

— Клянитесь Именем Светлого!

— Клянусь! Что б тебя! — бросил он из последних сил.

— Вы слышали? Вы свидетели клятвы настоятеля, — обратилась Эль к тем солдатам, что не были прижаты к стене ветром, а просто жались по углам комнаты в страхе.

— Да! Да! Мы согласны! Мы свидетели! — раздались нестройные подтверждения со всех сторон.

Эль напрягла все свои силы и потянула за «поводок», оттягивая от настоятеля своего «пса».

«Противный дядька» и солдаты, что оказались вместе с ним в ловушке, сначала повалились на пол, хватая ртами драгоценный воздух, а потом с помощью товарищей подались на выход. Как только с улицы перестали раздаваться топот копыт и бряцание доспехов, Эль опустилась на колени, потому что ноги ее не держали, и сил не было даже дойти до стула.

А надо было еще угомонить осеннего «зверя»!

Пока отец что-то впопыхах объяснял тетке Медвяне, девочка сосредоточилась и обратилась к ветру. А тот в этот момент от обиды, что ему не дали повеселиться вволю, нещадно трепал ее волосы и закручивал вокруг нее сорванные с мебели салфетки, крошки со стола, какие-то листы бумаги и пепел из очага.

Эльмери благодарила его, просила не буянить, а тем временем пыталась оборвать нить возникшей так внезапно связи. Она откуда-то знала, что стоит ее порвать, как шторм, прекратив питаться ее эмоциями, сразу превратиться из призванного зверя в самый обычный ветер.

Когда она все же это сделала, ветер в последнем упреке взметнул все кружащееся вокруг нее вверх, и тут же потеряв к ней интерес, вылетел через разбитое окно на улицу. А не успел поднятый им пепел улечься на пол, как к ней подбежали отец и тетка Медвяна. Папа, осторожно взяв ее на руки, понес в спальню, а тетка побежала мочить полотенце холодной водой, чтоб положить на ее разгоряченный лоб.

Эль устала так, что не могла даже сама подняться с постели — сил не осталось совсем. Поэтому о том, чтобы она приняла участие в спешных сборах никто и речи не вел. Это все дело как-то прошло стороной, то возникая каким-то шумом, то уплывая от нее, проваливающейся периодически толи в тревожный сон, толи в болезненное забытье. Девочка только осознала, что отец снова берет ее на руки и, закутав в меховое одеяло, куда-то несет. Как оказалось, прошло уже несколько часов и близилось утро, а значит скоро открывались ворота и они могли покинуть город.

В этот раз отец и Эль ехали не на телеге. Они навсегда оставляли эту местность, и отец более основательно подготовил их путешествие. Да и три последних дня, прошедших с момента встречи с «противным дядькой» на той перекрытой паланкинами улице, хоть и не позволили отцу уладить все задуманное, но и совсем-то даром не прошли. Так что теперь вещи были сложены в крытую большую повозку, а за ней в поводу шли верховая лошадь отца и лохматенький пони девочки, которых не успели продать, а оставлять просто так не хотелось.

Изнутри повозка была выложена коврами, и в ней было тепло и уютно, что и требовалось сейчас вымотанной донельзя юной волшебнице.

Начало этого путешествия, как и то в раннем детстве, Эльмери помнила плохо. Только-то и воспоминаний, что слезное прощание с тетушкой Медвяной, которая решила с ними доехать до фермы дочери, чтоб на время удалиться от храма. Да появление четырех воинов из гильдии Вольных охранников, которых нанял отец в каком-то проезжаемом ими городе. В каком именно Эль и не старалась запомнить, борясь уже который день со слабостью и жаром, которые не отпускали ее после магического перенапряжения.

Еще ее постоянно тревожил ветер, который переодически вдруг вспоминал о ней и их былой связи. Внезапно налетая и догоняя спешно ехавшую повозку, он пробирался сквозь плотные шторы и требовал продолжения так понравившейся ему игры. Опять напоминая этим плохо воспитанного пса, который специально и не хочет укусить хозяйку, но требуя внимания, пачкает ее одежду и оставляет следы от зубов на руках.

Конечно, от его «заигрываний» крови на теле Эль не выступало, но вот слабость и душный жар, и так терзавшие ее, каждый раз после такой встречи усиливались.

А еще, она боялась за отца и воинов, что ехали рядом с их повозкой. Ведь если ветер разойдется, требуя своего, то она в таком состоянии никак не сможет их защитить. А эти постоянные тревоги, накладываясь на слабость и жар, ее самочувствие только ухудшали.

И чем бы это закончилось — неизвестно, если бы отец, видно вспомнивший что-то из матеренных наставлений о не вполне человеческой природе дочери, не нашел для нее по пути бабку-знахарку.

Дело было уже под самым Золотым Эльмером, и к тому времени в пути они провели почти целую десятницу. И вот, в какой-то маленькой деревушке, оставив воинов в трактире обустраиваться на ночь, отец взял дочь на руки и понес куда-то на край села.

Бабулька, встретившая их на пороге своего дома, была уже старенькой и сгорбленной. Но, когда она уколов пальчик Эль иглой и слизнув выступившую капельку крови, пошамкала беззубым ртом, пробуя ее, то тут же, невзирая на свой возраст и больные кости, упала на колени перед ними. А девочку после этого только как госпожой больше никак и не называла.

Вот эту встречу на удивление, Эльмери помнила уже очень хорошо. Старушка та, хоть и была в преклонном возрасте, но оставалась еще при немалой силе и помогла им просто несказанно!

Во-первых, сплела амулет из трав и цветных нитей, чтобы скрыть Эльмери от «глаз» ветра. При этом Эль собственными глазами видела, что ниточки были не настоящими, теми, что на пяльцах вышивают да одежду шьют, а какими-то призрачными, вроде они есть, а вроде они только кажутся!

Позже узнала она, что безнадзорно привязав к себе ветер, она и Дар свой, притушенный матерью и дремавший в ней до поры до времени, пробудила одновременно с призывом. А ниточки те были просто заклинанием, вплетенным в амулет. Но это было потом, а тогда она во все глаза смотрела на руки знахарки, старческие — со вздутыми венами и опухшими суставами, и поражалась их ловкости и умелости.

Но главное, что сразу после того, как амулет был повешен ей на шею, она перестала чувствовать рыщущий вокруг ветер. Да и он, скорее всего, потерял ее из виду, так как более не тревожил.

Во-вторых, томительный жар старушка сняла сразу, напоив Эль какой-то настойкой. А со слабостью, сказала, нужно будет побороться несколько дней и капелек дала в помощь.

А потом, когда девочка была обихожена и защищена, вела с отцом странные, малопонятные, но жуть какие интересные разговоры:

— Ты, господин, — говорила она поучительно, — вези маленькую госпожу быстрей к ее родственницам в Долину. Не тяни. В пути нигде не останавливайся. А то, не ровен час, растреплется мой амулет и стихия опять привяжется — стара я уже, а госпожа-то хоть и молоденькая, но всяко сильнее меня будет, больно крепко тогда привлекла ее. А сама-то необучена совсем, горлица сизокрылая, так что без помощи опять не справится, — и жалостливо так погладила девочку по голове.

— Да знаю я дина Лесняна, знаю, что везти ее в Долину надо. Мы собственно туда и направляемся. Только вот не знаю я, как ее искать, Долину эту! Мы-то, с матерью ее, — он мотнул головой, в сторону сидевшей на стуле дочери, — договорились когда-то, что она сама за ней придет, годам к тринадцати. А вот обстоятельства вынудили нас гораздо раньше съехать с нажитого места. А вы, дина, не знаете как их — этих волшебниц, найти?

— О-ох! Милой мой господин! Трудно тебе придется — ведь никто пути незнающий в Долину-то не войдеть. Скажу только, что слышала. В горах Тенебриколя, там-то люди с эльфами помешаны и многие видеть могуть, примечали иногда деревеньку вдалеке. А как пытались дойти до нее, то, сколько не шли, а к ней приблизиться не могли. Думается мне, что это и есть Зачарованная Долина. Так что езжай туда — там у местных и проспрашай. Может, что и получится.

— Спасибо, дина Лесняна! Так и поступлю, — отвечал ей отец.

А старушка вдруг о другом заговорила:

— А звала тебя с собою госпожа в Долину-то жить? — и, дождавшись согласного кивка от мужчины, уже сама головой покачала, как качают на действия неразумных деток: — Что ж не захотел-то с ней идтить? Гордость мужская да самолюбие, чей поди, заели…

— Отчасти да… а вы дина знаете на каких условиях мужчины без Дара в Долине живут? — слегка возмущенно вопросом на вопрос ответил ей отец.

— Но сейчас-то ты, милой господин, это делаешь. Или просто госпожу к матери доставить хочешь? Нет? — она посмотрела как отец, уже без гонора, а покаянно, качает головой, только теперь отрицательно.

— А все почему? Да потому что и выбора-то нету — мужчина, познавший в любви волшебницу Дола, никогда ее уже не забудеть. Это ж вам не простая девка — это дочь самого Отца нашего — Темного! А вы еще и маленькую госпожу прижили, которая от рождения евойная наследница! Выбор-то в этом случае делаеть только сама госпожа, если по своей воле в Миру остается. А твоя-то, видно, не захотела… или не смогла…

— Она та, которая для Рода рождена. Да и пережила уже в Миру одного мужчину… давно… — совсем уж повесил голову отец, подтверждая слова старушки.

— Вота! А я что говорю! — довольная, что слова ее подтвердились, но с состраданием в голосе, ответила она.

В тот раз, ничего еще не зная и не понимая, Эль поражалась — как это дина Лесняна смеет ее самого хорошего и любимого папочку отчитывать?! А он, как напроказничавший мальчишка, еще соглашается да виниться. И, с присущим детям, стоящим на пороге взросления, образом мыслей, не разобравшись, но категорично, приписала эту свою обиду за отца, опять на счет матери. Которая мало того, что бросила их, но еще, как оказалось, и что-то там указывала папе! А «жучок», вдруг проснувшийся от многозимней спячки, с голодухи это заглотил и не подавился.

Это позже, когда узналось многое и Эль разобралась в смысле разговора, слышанного ею в домике старой Лесняны, пришло понимание, что далеко не каждый мужчина захочет менять свою насыщенную и бурную, но короткую жизнь в Мире, на многовековую, но проходящую в глуши. А во многих случая просто и не может, неся ответственность за людей и земли — как это сложилось когда-то у матери с ее первым возлюбленным, а теперь и у сестры, про существование которой пока Эль и знать не знала.

Опять же, пришла к ней и жалость к волшебницам, которые оставшись в Мире с любимыми, а потом пережив их, возвращались в Долину разрушенные и раздавленные горем, учась затем жить вновь, порой не одну сотню зим. И страх пришел, что, не дай Создатель и ей такое пережить — ведь, как говориться: «Пути Его неисповедимы…»

Но это будет позже… гораздо позже. А пока Эль злилась на старенькую дину Лесняну за то, что такой разговор завела, явно папе неприятный. На отца, что хотя ему и не нравилось, а разговор этот продолжает. На мать, которая причина всех их бед. Ну и на себя за одно — так, до кучи, что не как все люди нормальные уродилась!

Но тетушка Медвяна, которая не просто многому ее научила, но и душу вложила, могла бы гордиться своей воспитанницей — не стала девочка, ни в разговор взрослых влезать, ни недовольство свое показывать, и уж тем более замечаний старому человеку делать. А встала, да потихоньку вышла из комнаты.

А тут, сразу же в сенях, что за дверью комнатки, и случилась одна из важнейших встреч в ее жизни.

В углу на охапке соломы лежала кошка, обычная, трехцветная, каких много и в городских кварталах и в деревнях по дворам живут. Мордочка у нее была круглая, в «чумазых» пятнах, нос розовый, а уши маленькие. Глазки же кошечка жмурила, едва приоткрыв один, когда хлопнула дверь, а потом, увидев какую-то пришлую, но маленькую и неопасную, закрыла опять, продолжая демонстрировать довольство и спокойствие.

А, как известно, девочка — любая девочка, не только Эль, мимо кошечки пройти не может. Тем более когда она не одна, а с котятками!

Малыши те, не более двух десятниц от роду, сосали мать, наминая ее пестрый животик. Это четверо — упитанных, кругленьких и сильных. А вот один, самый меленький, как будто и разница-то у него с братьями и сестрами, не в минутах, а в нескольких днях, лазил по их головам и все никак не мог втиснуть свою мордочку.

Этот бедолага совался меж толстых бутусов, а те, не выпуская материну сиську и не открывая глаз, отпихивали его. Но он, упорный, опять взгромождался на них и норовил вклиниться. А сам-то крошечный, только-то и заметного, что розовые на просвет уши и дрожащий хвостик, тоньше мизинца Эль.

Видя эту картину, девочка, и так в расстроенных чувствах, чуть не разревелась. Она аккуратно взяла малыша в руки и прижала к себе. Котенок, даром что немощный, сразу почувствовав незанятое братьями-оглоедами доступное тепло, полез ей под плащ, а там свернулся клубочком и… замурчал, звонко, с присвистом!

Тут и отец с диной Лесняной вышли. Старушка сразу приметила, что один из котят уже на руках у девочки. Она осторожно раздвинула полы плаща и потрепала того за ушком, а потом обратилась к Эль:

— Раз так — забирай. Он уж без тебя теперь, госпожа, и не выживет. И даже имя его не поможеть…

— А у него уже имя есть? — удивилась Эль.

— А как же. Кошки ведь не простая домашняя живность, они собственной магией обладають. Так что каждый из них с именем сразу рождается. Ну, ничего, и ты скоро, госпожа, научишься их понимать, — ответила дина Лесняна, заинтересовав этим девочку неимоверно.

— И как же его зовут?!

— Да Гавром его кличуть. Как есть Гавром!

— Это его-то?! Быть не может! Он же малюсенький такой, слабенький — как мышонок. А имя гордое, звучное — боевому коню впору так зваться! — воскликнула недоуменно девочка.

— Э-эх, госпожа… имена-то не на первые дни от рождения даются, а на всю жизть. Ему-то на роду написано быть большим и сильным. Если б не ты, госпожа, он бы себе другую хозяйку присмотрел. Ты же не думаешь, что это ты его нашла? Пора бы уже знать, что с котами так не бываеть! Но вот теперь, раз он тебя выбрал, ему уж одному или с каким другим человеком рядом не выжить — как я и сказала… м-да.

Эль в это время стояла и котенка наглаживала, чувствуя под пальцами каждую тонкую косточку, каждую мелкую колючку хребетика.

— Не вериться как-то мне, что из него большой и сильный кот вырастит. Вон из тех — может, а из него… — не удержавшись, выдала она все-таки свои сомнения.

— Эти-то? — кивнула старушка на других котят, которые, не обращая внимания на возвышавшихся над ними людей, продолжали наяривать мать: — Эти наоборот — щас мамку свою высосуть подчистую, а как станет не хватать, так за мной ходить начнуть, молоко да сметанку клянча. Так и жизть у них пройдет — ночью за печкой полежать, днем на солнышке, а промеж этим еду попрошайничать. Из этого помета моей Кирьи только Гавр с судьбой в Мир и пришел, а остальные так — просто с жистью. Кличут-то их, знаешь как, госпожа? Вон того рыжего Мяшь, а пестренькую кошечку Няша. А оставшихся двоих до сих пор, как простых крольчат ощущаю — мяконькие да тепленькие — и все, — усмехнулась она.

От дины Лесняны Эль уходила хоть и с небольшой слабостью, но своими ногами, без жара и с котишкой запазухой. Ветер же слонялся рядом, но не псом, заглядывающим в глаза и требующим ласки, а обычным вольным сквознячищем. А отец был столь доволен ее явным выздоровлением, что и на кота без слов согласился, и на ветер, теперь нестрашный, внимания не обращал.

В Золотой Эльмер они заезжать не стали, а объехав его по предместьям, стали держаться западных дорог, одновременно забирая и на север.

Эль, уже вполне пришедшая в себя после затяжной болезни, приметила, что здесь, в этих местах, осень уже вполне вступила в свои права. Если у них, в Старом Эльмере, она хозяйничала все больше по ночам, как тогда в их последний вечер, налетая на город холодным шквалом, то эти земли были уже полностью в ее власти.

У них-то, когда уезжали, еще днем и плаща одевать не приходилось, и пирамидальные тополя с платанами в полной листве стояли. А здесь уже и стеганую поддевку одеть пришлось, и леса с садами, проплывающие мимо, золотились и краснели повсеместно. Ветер же, не ее «пес» привязчивый, а обычный — вольный, гнал под копыта лошадей и колеса повозки целые охапки листьев.

А на подъезде к Тенебриколю в одну из ночей случился и заморозок. И когда они вышли поутру из придорожного трактира, то увидели, как в лучах восходящего солнца искрятся от инея пашни, давно уж убранных под зиму полей.

Но к этому времени девочка совсем оправилась от болезни и принимала любую погоду с удовольствием. Днем она теперь много времени проводила в седле, труся рядом с повозкой на своем пони. Гавр же, ни в какую не желавший ее оставлять ни на минуту, ехал вместе с ней, примостившись на коленях и выставив ушастую голову в разрез подбитого мехом плаща. Если же дождь и сильный ветер не давали им проводить время на вольном воздухе, то они забирались в повозку и ехали в ней, устроившись удобно в гнездышке из ковров.

Котенок же рос, как на дрожжах и за последнюю десятницу их пути округлился и окреп. Полосатая спинка его теперь лоснилась, как масличком намазанная, а белые грудь и «носочки» стали яркими и заметными. Этим переменам девочка, конечно же, была очень рада, со страхом вспоминая первые проведенные вместе дни, когда, несмотря на предсказания дины Лесняны, постоянно боялась, что котеночек умрет у нее на руках.

Тогда, в их первую встречу, принеся того в комнату трактира, она с замиранием сердца разглядывала маленькое животное, и то что она видела сильно пугало ее. Он был не просто худым, а совсем истощенным! Видно прорваться к материнскому животу, полному питательного молочка, ему доводилось не часто, а старушка хозяйка, свято верившая в дарованную Судьбу, и не пыталась его подкармливать.

На осунувшейся мордочке выделялись только одни громадные зеленые глаза, а уши котенка, стоявшие торчком, смотрелись, как приставленные от взрослого котищи. На шейку, с реденькой короткой шерсткой, было страшно смотреть, такой она казалась слабенькой даже для его маленькой головы. Тонюсенький хвост всегда дрожал, а задние лапки от вечного недокорма были кривые и напомнили девочке ноги перегонщиков скота, что проводили большую часть своей жизни в седлах. Она встречала их, лихо щелкающих кнутом, возле загонов с бычками, на базарах в ярмарочный день. Ей тогда было весело наблюдать за ними, что как бы они ноги не поставили, а между коленями все равно собачонка проскочить могла. А вот теперь ей было не до смеха…

К тому же, как оказалось, котенок не мог еще есть сам. И Эль пришлось кормить его, макая палец в теплое молоко и подставляя ему, а малыш облизывал мокрый палец своим шершавым языком и пытался при этом сосать.

Но он оказался смышленым и уже через пару дней вполне самостоятельно научился сам лакать молоко из чашки. А дней через день и кушать начал, радуя безмерно этим Эль. Отец, и тот стал привязываться к маленькому доходяжке и теперь заказывал персонально ему паштетика, да желательно из курочки или печенки — чтоб, значит, понежнее был.

А как-то в одной деревеньке, в которой они остановились на ночлег, кот и имя свое гордое начал оправдывать.

Эль, разминая затекшие ноги, замешкалась у повозки, а отец с воинами успели к тому времени зайти в трактир. И тут, откуда-то из-за угла, звеня оборванной цепью, на нее вылетел здоровенный пес. Скалясь и лая, он наскакивал на девочку, выгоняя с подворья. А она, оробев в испуге, только пятилась и прижимала к себе своего немощного кота.

Но тот, не пожелав прятаться от злобной зверюги в складках плаща, вывернулся из держащих его рук, приземлившись при этом, как и положено кошке, на все четыре лапы, и кинулся в атаку! В то же мгновение, как его лапочки коснулись земли, вся его плохенькая шерстка поднялась дыбом, спина изогнулась колесом, а хвостик встал торчком. И мявк, который он издал, был звучным и грозным. А потом, с не менее громким шипением, Гаврюша подскочил к злобному псу, который в недоумении склонил к нему голову, и растопыренной лапой с выпущенными когтями наподдал по носу.

Тот, которому, вроде бы, этот кроха был на один ам, от неожиданности взвизгнул и остановился. А потом, виновато глянув девочке в глаза, поджал хвост и побренчал цепью к тому углу, из-за которого выскочил, только изредка оглядываясь на маленького, но такого грозного зверя, который продолжал шипеть ему вдогонку.

Так они и ехали. От Золотого Эльмера к Драконовым горам, а потом вдоль хребта и до Тенебриколя темных эльфов. До столицы не стали продвигаться, а почти сразу, как пересекли границу, начали забирать в горы.

А там, в самой верхней деревушке, в которой уже не просто случались заморозки, а выпадал и настоящий снег, они простились с воинами охраны.

Расплатившись с наемниками, отец стал искать им жилье. А дело это оказалось нелегким — деревня, в которую они прибыли, была крайней к необжитым горам и никаких торговых, да и просто проезжих путей через нее не проходило. А раз так, то и трактиров, сдающих комнаты путникам, в ней не было.

Одно единственное заведеньице, которое можно было бы назвать так, куда по вечерам заходили местные жители и иногда забредали вольные охотники, было всего лишь маленьким полуподвальчиком в обычном доме. В нем можно было выпить горького темного эля и съесть чего-нибудь непритязательного, но горячего, а вот остановиться на постой было негде. И только к вечеру, к самым сумеркам, отец смог договориться о постое с бедной вдовой, живущей на окраине.

Женщина эта была уже в годах, но не совсем старенькая, как бабка Лесняна, и, как большинство народа в этих краях, имела толику эльфийской крови в своих жилах, поэтому была высока, темноволоса и выглядела еще полной сил. А звалась она теткой Вьюжаной, что наводило на мысль — что когда-то, годов пятьдесят назад, она появилась на свет в холодную зимнюю пору. Впрочем, может и не пятьдесят, а несколько больше зим назад — кто их знает этих потомков эльфов…

Домик у нее был небольшим, сложенным из нетесаного темного камня, задней стенкой примыкающий к скале, отчего из комнатки под крышей, которую она им выделила, можно было при желании выбраться из окна прямо на крутой склон.

А расположеньем комнат, скошенным потолком над кроватью и уютом маленьких помещений этот дом напомнил Эль их старое жилье, еще в Литсе, наполнив, в очередной раз, душу девочки тянущей тоской.

Хотя теперь-то чего тосковать?! Они были в конце своего пути и, возможно, уже завтра она увидит так давно покинувшую их мать.

Но… дни проходили за днями и, ни завтра, ни послезавтра, встреча с матерью не случалась. Каждое утро отец чуть свет уходил в горы искать Зачарованную Долину и возвращался, когда уже на небе высвечивались звезды.

А Эль оставалась дома, по мере возможности помогая тетушке Вьюжане по хозяйству. Но, что можно было делать зимой, а в этих краях она уж почти сместила осень, в маленьком доме двум хозяйкам, пусть одна из них уже немолода, а второй и десяти зим нету? Задать корм немногочисленной скотине да трапезу на трех человек сготовить, да прибрать чуток — и все.

И вот, переделав все дела еще до полуденной трапезы, которую женщина и девочка проводили вдвоем, старшая садилась с рукодельем — или шерсть прясть, или вязать, а младшая уходила к себе в комнату. И сидела в тоске, что прочно прижилась в ее душе, и смотрела в окно на улицу, прося вечер, который приведет папу домой, нагрянуть побыстрее.

Хуже стало, когда окно снегом замело…

А гадкий «жучок-червячок», купаясь в этой тоске, жирел и здравствовал, нашептывая, что и не надо мать искать, раз она сама найтись не хочет!

Одно спасенье было — это Гаврюшенька. Котенок как чувствовал «гада», и как только тот принимался бубнить, старался отвлечь девочку от горестных мыслей, заигрывая с ней. То подол ее платья вокруг ног замотает, то косу, играючи, растреплет, то сам за что-нибудь зацепиться и повиснет. И ну орать! Какой уж тут нудный «жучок-червячок» — тут друга спасать надо, а там и опять до игры недалеко.

Но тут пришла еще одна беда — амулет, сплетенный для Эль диной Лесняной, стал распускаться. Травинки, выбиваясь из плетенья, крошились и ломались, а ниточки, видимые только девочке, надрывались. И стал ветер, хоть и не часто пока, наведываться снова — даже снег под окном на склоне раскидал, чтоб в щелочку створок к ней пробраться. А был тот ветер уже зимним, поэтому не просто холодным, а обжигающе ледяным. И комнатку их с папой выстуживал с лёту…

Но, как ни странно, и тут помог Гавр. К этому времени он уж вытянулся и подрос, и был теперь жилистым и голенастым, а выглядел, как обычные коты… ну, наверное, месяцев в шесть.

И вот, когда налетал ветер, и начинал навязчиво ластиться, колясь острой поземкой, Эль прогоняла его, обнимая котенка и черпая силу у друга.

Да и сама девочка теперь по-другому вела себя с ветром — больше не просила, не уговаривала, а строго, даже приказывая, гнала того вон. И когда он начинал сопротивляться и гнул свое, она, как путник, имеющий кроме двух ног еще и палку, опиралась не только на свою природную магию, но и на силу кота. Да и потом, когда они совместными усилиями выгоняли ветер, она больше не чувствовала ни слабости, ни жара.

В общем, раз от разу, при поддержке Гавра, она училась справляться с «навязчивым псом» все лучше и лучше. Вот только не знали они, как сделать так, чтоб он совсем оставил их в покое, и, пролетая мимо, не замечал вовсе.

Так и жили.

И вот, не далее как за полторы десятницы до Великого Зимнего праздника, к тетушке Вьюжане нагрянули сыновья. Занимались они охотничьим делом, а жили с собственными семьями в соседних деревнях. Двое высоких черноволосых мужчин были веселыми и шумными — как они сами говорили, что в глуши лесной намалчиваются вусмерть, а потом-то на людях общенье впрок и восполняют.

Сначала-то, как они приехали, Эль их буйных дичилась, пока они с шутками и песнями запасы, что матери привезли, в чулан да погреб растаскивали. Но потом пообвыклась, и уже вечером за столом вместе со всеми сидела.

А вот отец, по лесам-горам находившись, и, видно, тоже без людей нажившись, сразу с ними сошелся, тем более что сам любил и шутку, и песню веселую. И даже в тот день на поиски не пошел, а помогал Ясеню и Гусю дрова колоть да в шиш укладывать.

Да оно может и к лучшему, потому что пригляделись к нему мужички за время-то совместной работы да прониклись к его бедам сочувствием, и за вечерней трапезой много дельного подсказали. Особенно Ясень. Гусек-то, как поняла Эль, совсем молодой был — только год, как женился, а вот старший-то брат уже и ума по жизни набрался, и разумности.

Вот что он сначала рассказал отцу, а потом и предложил сделать:

— Живу я в деревне поболее этой — к ней дороги аж от трех таких сходятся. А еще, бывает, проходит через нас караван из нескольких повозок, а при нем всегда незнакомых мужиков человек шесть. Мы-то тут все, что по склонам живем — каждый друг другу родня аль знакомец, а эти совсем незнамо откуда беруться. Да и едуть они со стороны, где никто не живет. Но вот ту деревню, про которую ты Альен говоришь, многие из нас видели. И думается мне, что хоть они там и волшебники, но совсем-то без людей жить не могут. Вот и посылають иногда караваны разные — можеть за припасами, а можеть и с товаром каким, — он остановился, чтоб эля хлебнуть, а отец уж в нетерпении заерзал на стуле. Эльмери его понимала — сама не могла дождаться, пока дядька кружку свою выхлебает и продолжит рассказ.

— Ну, так вот, — наконец-то выпив да еще кусок прожевав, чем неимоверно их с отцом нервное ожидание усугубив, он степенно заговорил, — надоть тебе к нам в деревню перебраться. Они дён десять как уже прошли на выезд, а дольше двух десятниц-то никогда не ходють. Говорют мужикам тем на подольше и нельзя от деревни той уходить.

— Да, нельзя, — подтвердил отец, удрученно и почти беззвучно — так, в общем-то, одним кивком, а не словами.

— Но мужики те никогда не проходят нашу деревню, чтоб в питейник не завернуть и по кружечке эля не пропустить. Ты б там и засел сейчас да обождал их. Они по-всякому скоро возвернутся — время им ужо, да и праздник Великий на носу.

Так и порешили. Отец уехал с братьями, чтоб тех мужиков из Долины караулить, а вот Эль с Гавром пока остались у тетки Вьюжаны — намаявшись уже с этими поисками, отец не был уверен, что и в этот раз все получится.

Время теперь тянулось дольше прежнего. День, кажется, все светит и светит, а вечер, который в зимнюю пору обычно не заставляет себя ждать, нынче топчется где-то за горизонтом.

Так прошло семь дней… десять… в общем все сроки установленные Ясенем для тех мужиков прошли, а отца, даже одного, все не было.

Эль начала изводиться, волнуясь уже и о нем.

И казаться ей стало, что теперь бросили ее все и останется она одна в этой забытой людьми и Создателем деревне. И вся жизнь ее так и пройдет — в малых повседневных делах да в выглядывании в окно. Надумав себе всяких горестей, в мнительности своей стала она уже замечать, как жалостливо смотрит на нее тетушка Вьюжана и придумала себе, что та что-то знает, а ей убогой не говорит. И неизвестно до каких размеров дорастила бы она на таких-то думах «жучищу-червячищу», на которого уже и у Гавра-то сил не хватало, если б однажды утром все и не разрешилось.

На тринадцатый день как уехал отец, в аккурат на Великий праздник, они с теткой Вьюжаной потрапезничав и переделав все дела, которых при двух-то жилицах в доме и не осталось совсем, разошлись по своим комнатам. Эль, усевшись на кровать и глянув в окно, наполовину заваленное снегом, стала в тоске снегирей скачущих по веткам считать да опять «жучка» «кормить».

И тут услышала она вроде, что где-то совсем рядом раздался топот нескольких лошадей. Но тут же решила, что это ей кажется — не раз уже слышала и не два, а выбежав на крыльцо, только припорошенную снегом дорогу видела да дома соседские, дымящие в отдалении. И не пошла в этот раз смотреть…

А Гаврюшка тем не менее с кровати соскочил и к двери направился. А потом стал в щелочку принюхиваться и скрестись.

— Да прекрати ты, наконец! Нет там никого! Это ветер на склоне гуляет. А идти на него смотреть нам и не нужно — скоро сам чей придет, давно что-то не наведывался, — удрученно и, вроде как, с раздражением, сказала коту Эль. Но тут раздался скорый топот шагов по лестнице и дверь их комнаты резко открылась.

А на пороге комнаты встала женщина, укутанная в рыжий лисий мех и белый пуховый платок. И что-то в этой женщине вдруг взволновало девочку, что-то зацепило, да не красота ее, не одежда богатая, а что-то другое, глубинное, из души идущее…

А тут солнышко, обычно редким гостем наведывавшееся в окошко, уткнувшееся в гору, вдруг решило заглянуть и глаза гостьи высветить. Как увидела их Эль, один зеленый, а другой синий, так и вспомнила она эту женщину:

— Мама? Мама… мамочка! — и кинулась к ней, забыв все обиды, все слова злые, что готовила для этой встречи столько дней. И прижалась к ней. И заплакала.

А шуба на маме распахнулась, и дыхнуло оттуда родным, но почти забытым — лавандой терпкой, которой вещи перекладывают, лимонной свежестью — мылом любимым маминым и еще чем-то сладостным, что к запахам никакого отношения вообще не имеет.

А в следующий момент ее прижало к матери еще теснее — это отец подошел и обнял их обеих. И поняла вдруг маленькая Эльмери, что такое счастье, о котором люди так много говорят, а вот показать никто и не может.

Сборы были недолгими. Повозка их почти неразобранная так и стояла под навесом во дворе. Только и дел-то было, что пони оседлать да теплые вещи одеть.

Ехали они долго — сначала до деревни, в которой Ясень с семейством жил, а потом и в лес углубились. Дорога, что под ноги им ложилась, была расчищена, даром, что между склонов да по ущельям бежала. Но приметила Эль, что сразу за повозкой стелилась легкая поземка, дорогу ту, заметая — вот поэтому и не мог отец ее найти столько дней! Как и говорила им старенькая дина Лесняна — не зная пути, в Долину не войдешь.

Когда лес и горы вокруг стали накрывать ранние зимние сумерки случилась и первая в жизни Эль встреча с таким чудом, как Око дорог. Первый раз ступать в колышущееся марево было ой, как страшно! Уж и сопровождающие их мужчины скрылись в дрожащей зыби, и повозку аккуратно через нее провели, и даже отец уже ступил в темнеющий проем, а Эль все стояла в сторонке и не решалась к Оку тому приблизиться. Но когда мама взяла ее за руку — то, вроде, и ничего, нормально прошла.

А в деревню они въезжали уже потемну. Первое, что увидела девочка — это большой костер на площади да окружавшие ее высокие дома из почерневшего камня. И видом своим напомнили они девочке не крестьянские коттеджи, не городские особняки, а величественные древние донжоны господских замков, виденные ею в пути — основательные, тяжеловесные, построенные на тысячезимия.

Но в это время, пока она разглядывала дома, их небольшая процессия успела полностью втянуться на площадь, и стало видно, что там происходит. Музыка, которую они слышали еще возле пещеры с Оком, здесь звучала громче. Костер же, оранжевым заревом видимый ими весь путь вдоль скалы, теперь выглядел огромным пышущим жаром столбом, а вокруг него под мелодичный напев… танцевали призрачные девушки с крыльями бабочек.

Эль так и замерла, машинально натянув поводья своего пони.

А девушки кружились и взлетали, двигаясь созвучно трелям флейты и переливам ребека, трепеща разноцветными крылышками в такт звонким колокольцам. Сквозь их тела и не менее прозрачные развивающиеся одежды проглядывали то языки пламени, то темные дома, а то и обычные люди, которых тоже на площади было немало. А между танцовщицами кружились яркие крупные стрекозы.

Очнулась девочка, когда мама ее по руке потрепала, да видно уже не в первый раз.

— Ты тоже так сможешь годика через три — когда девушкой станешь. Мы всегда на Великие праздники танцуем. Многие специально для этого из Мира на пару дней возвращаются, — с понимающей улыбкой сказала она. — А теперь пора в дом. Там тебя уже твоя бабушка заждалась.

Эль пришпорила пони и направила его за маминым конем, но глаз от потрясшего ее зрелища отвести не смогла — так и продвигалась, вывернув голову.

Благо и ехать далеко не пришлось — первый же слева дом оказался бабушкиным.

Величественная дама, что ожидала их в большой комнате похожей на главный зал замка, ни старенькой, как дина Лесняна, ни даже пожилой, как тетушка Вьюжана, не выглядела, и бабушку, в понимании девочки, жившей до этого дня среди людей, ничем особым не напоминала. Разве что двумя седыми прядями в огненно рыжих, таких же как и у них с матерью, волосах, двумя крыльями ложились от висков по высокой прическе, да легкой сеточкой морщинок вокруг глаз с тяжеловатым проницательным взглядом, которые и разглядеть-то можно было, только если присмотришься.

— Вот и моя младшая внучка наконец-то к нам приехала! — сказала она и пошла им навстречу, протягивая руки. А тяжесть в ее взгляде пропала, оставив после себя только тепло и мягкий интерес в глазах. — Ты и котика себе уже нашла — вот умница! — воскликнула она, когда подойдя, увидела высунувшегося из под плаща внучки Гаврюху. Тот с приветственным мявком соскочил с рук, давая возможность бабушке обнять свою хозяйку. Но тут же, видно, пожалел о содеянном и, цепляясь когтями за плащ, попытался залезть обратно. Потому что — взревновал!

А к ногам Эль уже жался ни кто-нибудь, а старый знакомец Барс. И был он теперь не драный обычный кот, а котище, совершенно устрашающих размеров — его голова терлась гораздо выше коленей девочки.

Тогда же, по приезду в Долину, случилось и последнее явленье «жучка-червячка» — это когда Эль увидела, как к ее только что вновь обретенной маме ластится другая девочка — притом, ровесница и внешне очень похожая на нее, Эльмери. Это была их первая встреча с Ривой…

Потом было много всего: и постижение магии, и приручение стихии, и узнавание особенностей жизни в деревне, которые так пугали отца в свое время. И самое главное — познание себя, как волшебницы из Рода, берущего начало от Самого Создателя с ликом Темным.

А со знаниями пришло и осмысление. И приняла она тогда, сначала разумом, а потом и сердцем, все то, что случилось с ней в детстве. И теперь, когда гад-«жучок» поднимал в закоулках ее души голову, взрослый разум кулачком-то его и пристукивал.

Пока все эти воспоминания проносились в голове Эль, отец успел загрузить корзины с навозом на тачку и вывезти на огород. И уже оттуда весело звучал напев:

Жил в нашем городе веселый башмачник и тачал он башмачки!

Сшил соседу-мяснику, и пустил тот пару в ход…

Эль, выходя из хлева, потихоньку подпевала. Тут и Рива подошла и встала рядом, притопывая в такт ножкой. Они прослушали, как башмачник обувает в свои башмаки молочницу, зеленщика, а потом и господина. И каждый, начиная плясать, не может дальше заниматься своим делом и слезно просит снять с него такую обувку. А откупаясь, дает хитрому башмачнику, кто колбаски круг, кто молока крынку, кто луковок, а последний и денежку.

Но прослушать окончание, в котором поется, что такие башмачки понравились только ребятишкам, которые и танцевали потом на радость всем горожанам, девушки не смогли. Откуда-то из-за спины, с громким квохтанием, натужно махая малосильными крыльями, вылетели и пронеслись мимо заполошные куры. Оказалось — это всего лишь их котики спрыгнули к ним во двор с забора.

— Ага! Помощнички явились! А уж все и без вас давно сделано! — воскликнула Рива, грозно глядя на котов и поставив руки в боки: — Правильно бабуля говорила — медяшка цена таким помощничкам!

Но коты, как в тот раз у пещеры с Оком, с ходу виноватиться не стали, а также нагло продолжали переть к ним. А подойдя, заискивающе заглянули девушкам в глаза, и ну выписывать круги возле их ног!

И что прикажете с ними делать?! У девушек, по крайней мере, ругательных слов на них больше не нашлось. Рива наклонилась и, взяв своего Васку под передние лапочки, рывком закинула его себе на плечо — тяжел, конечно, котик, но как говориться: «Свое тащи и не пыхти!». А тот-то блаженно подкатил глазоньки и обмяк в родных руках, повиснув задними ногами и хвостом до коленей девушки.

Эль тягать Гаврюху не стала, а просто присела, лаская его. Но он на такую малость не купился и продолжил жалостливо заглядывать в глаза, одновременно успевая завистливо зыркать и в сторону разомлевшего Васки.

Может и ему бы удалось уломать свою хозяйку, но тут к обнимающейся компании подошел отец. Он-то успел уж кучу дел переделать: и навоз в яму сгрузить, и тачку с корзинами по местам пристроить, и в бочке с водой наплескаться.

Пользуясь приходом Альена, Рива опустила кота на землю и тяжело вздохнула — рано, конечно, она его такого здоровущего на руки брала, еще не полностью после вчерашней пчелы очухалась.

— Ну что, вот и управились мы с вами, девоньки! — сказал отец и чмокнул каждую в лобик. — Фу, вонючки какие! — шутливо сморщился он: — Давайте дуйте-ка в бани! От такой беды, да без магии — это самое первое спасенье! А я уж нашим дамам сам доложу, что дело сделано.

А глядя удаляющейся компании вслед, крикнул уже котам:

— Парни, не вздумайте их на магию раскручивать — знаю я вас! А то прознается про это — тогда и хозяек ваших опять накажут, и вас из деревни вышлют до времени!

Коты переглянулись и головы опустили. Видно было что-то такое у них на уме…

ГЛАВА 7

В следующий раз мимо храма они проезжали уже в составе королевского кортежа.

Вик, обремененный данным брату словом, ехал сразу за ним, следуя неспешной рысью в ритме тихоходного растянувшегося на целую версту кортежа и с завистью глядел на резвящихся далеко впереди Льнянку и Ворона, затеявших скачки наперегонки.

Хорошо хоть надежный Тай и хмурый, как обычно, Ли не бросили его в этом нудном предприятии и ехали рядом с ним. Но и это их благородное деяние, кроме мысленной Виковой благодарности, ничего не давало. Окруженные стражниками, придворными и вечно снующими туда-сюда слугами, развозившими фрукты и напитки, нормально общаться между собой они не могли.

«— Э-эх, где наши легкие разговоры, вечные подколы и веселый свободный смех?!» — сокрушался он, старательно строя из себя «настоящего прынца», как назвал бы его поведение Корр, если бы находился рядом, а не козлякал вместе Лёной в отдалении.

Так и ехали они все четыре дня по Валапийской долине, переправляясь по ней на другую сторону горных хребтов. Днем неспешно тянулись по Главному тракту во главе медлительного кортежа, а вечером, в обязательном порядке, участвовали в незамысловатых развлечениях двора.

Хорошо хоть в этом предатели Льнянка и Корр от своих обязанностей не отлынивали. В танцах участвовали, помогая молодым придворным и юным будущим фрейлинам ножки размять после долгой дороги, а потом пением и игрой на свирельке развлекали тех господ, что постарше.

За время их пути Ворон с Лёной сильно сблизились. И Вик было заподозрил, что Корр, не имея возможности ублажать свой главный жизненный интерес, проявляет к их маленькой подруге не совсем, так сказать, дружеские чувства. Сестры у Вика не было, так что братское чувство в приложение к девушке было ему, в общем-то, незнакомо. Но что-то все-таки подмывало его обратиться к Таю с этим вопросом и вместе настучать Ворону по башке, а также объяснить тому, если сам не понимает, что Льнянка еще слишком молода для его страстных подкатов.

Но до Тая он так и не дошел.

Приглядевшись получше к поведению Корра он не увидел ни вольных жестов, ни сластолюбивых оценивающих взглядов в сторону Льнянкиного тела. А только обычные в их компании дружеские тычки и похлопывания по плечу. А уж послушав, какими острыми шуточками со-овсем далекими от любовного воркования осыпают эти двое друг друга, то и подавно понял, что любовниками они никак быть не могли.

«— Мда, это все от тягомотины этой, которая зовется дорогой в составе королевского двора согласно строгому этикету! Мозги тупостью заплывают! Вот уже друзей в гадостях заподозрил! — злился Вик. — Просто нашли друг друга „два брата-акробата“ — экспансивный Корр и бесшабашная Льнянка. А что прикажешь делать таким буйным натурам? Кругом-то все в корсеты да в жесткие правила закованы. Вот они и развлекаются, как могут!» — всколыхнувшиеся было на эмоциях мысли опять успокоились и потекли дальше, неспешно переваливаясь из часа в час, как вода по камешкам в пересохших за лето ручьях.

Для него, Вика, вольные развлечения теперь под запретом. Тай слишком степенный и уравновешенный. А Ли день от то дня все более пасмурным делается:

«— Да, что-то с ним происходит, наверное, ревнует нас к Лёне — что теперь не один он, маленький эльфенок, в нашей компании. Надо быть к нему повнимательней, а то совсем смурной стал.»

И ведь почти прав был Виктор в отношении Ли. Но только «почти»…

Ехать бы так и дальше Вику еще несколько дней: придерживая резвого коня, с усилием растягивая губы в лицемерной сладенькой улыбке и тщательно подбирая слова при каждом высказывании, если б… не неожиданное, и этим еще более своевременное, предложение посла Эльмерского.

Барон Пратамский был послом от их королевства в Ламарисе уже зим десять. И это его усилиями данная свадьба, наконец-таки, почти состоялась. И, естественно, он примчался встречать своего короля на границу, не сумев отдать полностью это важное мероприятие в руки ламарских распорядителей.

Не особо фанатичный приверженец строгого этикета барон был вполне мил и легок в общении. А маленький рост, увесистый живот и обширная лысина, составляющие баронский незамысловатый образ, напоминали Вику незабвенного папашу Лайсо. Так что, в общем-то, посол Эльмерский был ему симпатичен. Но, находясь постоянно в дурном настроение, Вик сторонился и его.

Хотя, как говорит мудрая древняя поговорка — жизнь все расставляет по своим местам. И соответственно ей — замечательный человек не мог себя не проявить.

В тот вечер, когда они раскинули свою стоянку на самом выезде из Валапийской долины, барон, кланяясь, подошел к шатру короля, где тот трапезничал в ближнем кругу, и попросил разрешения говорить.

Заинтригованный Рич, конечно же, разрешил.

— Ваше величество, вы уже более месяца в пути, а дальняя дорога своим однообразием, как известно, утомляет не только тело, но и помыслы. Зная это, я посмел предположить, что вам вполне может захотеться поучаствовать в какого-нибудь более энергичном действе… — и склонил голову в ожидании реакции короля на свои слова.

Наверное, барон свое предположение вывел, потому что был внимательным, опытным, умным и вне всякого сомненья хитрым царедворцем. И понимал, что молодой король, только что взошедший на трон, должен хотя бы отчасти тяготиться такой медлительностью путешествия, утяжеленной кучей церемониальных условностей.

Что он в результате хотел получить от нового короля? Толи просто обратить внимание молодого правителя на свою персону, толи какое возвышение или благодарность по службе, толи что-то еще… Вик со своим малым опытом придворной жизни мог только гадать. Тем не менее, что бы там ни предложил господин барон, и что бы там не послужило стимулом к этому, сам он был заранее благодарен ему за подобную заботу. Проведя последние четыре дня подле брата, младший принц приметил, что все эти церемонии, сопутствующие каждому делу, постоянное иногда даже назойливое присутствие большого количества людей поблизости, стали утомлять и его.

Да, Рича готовили к этому, и нрав у него был соответствующий — вдумчивый, не подверженный излишним эмоциям, да и возраст самый подходящий — не юность уже, но и не утяжеленная годами старость. Но все же, что не говори, а королем брат стал всего несколько месяцев назад и вот так, сразу угодил в это путешествие, где не шагу ступить, ни слово сказать, ни кусок съесть без внимания посторонних невозможно.

— И что барон вы можете предложить нам, чтобы развеять скуку дальней дороги? — с достоинством, подобающим его сану, спросил Рич. Но от знающих короля людей не укрылась большая доля заинтересованности в его голосе.

«— Да-а, тяжела она все же ноша королевская!» — в очередной раз посочувствовал брату Вик.

— Акселл, столица Ламариса, как вы знаете ваше величество, расположен не настолько далеко от выезда из Валапийской долины, как Золотой Эльмер у нас. Пути до него, после сегодняшней ночи, останется всего пять дней. По Главному тракту мы должны будем еще день ехать через предгорья. А потом повернуть строго на юг и, двигаясь вдоль Гномьего Хребта уже по равнинным землям, подъехать к городу в том месте, где река Лэта соприкасается с ним. Так вот, у меня есть предложение — пусть весь большой караван своим чередом движется по этому пути. А мы с вами и несколькими близкими вам людьми можем немного разнообразить свое путешествие. Завтра, после того как тронемся, где-то через час, не выезжая из предгорий, от Тракта будет ответвление в сторону. Эта дорога тоже когда-то была проложена эльфами, и хотя ее не прикрыли в свое время древней магией, но до сего дня она остается вполне пользуемой. А проезжая по ней можно и лошадей вскачь пустить, и на страну с вершин посмотреть. А уж вид на сам Акселл, открывающийся из Врат Хилар, признан самым впечатляющим даже такими ценителями прекрасного, как эльфы. И еще, при всем более сложном пути, мы сэкономим время и прибудем к городу на целых полдня раньше вашего кортежа, — озвучил свое предложение господин посол и опять склонился в ожидании.

— Подожди Пратам! — воскликнул Рой. — Но ведь для въезда короля готовится какая-то встреча — фанфары там, лепестки роз, толпы нарядных горожан! Да и ждут его, как я понимаю, со стороны реки, а не гор!

— О! Если его величество согласиться на мое предложение, все это я беру на себя — отправлю нарочного вперед, и все устроиться как надо. Главное-то представление все равно готовят на отбытие вашего величества — когда вы уж с невестой уезжать станете. Вот тогда-то праздник устроят повышенной великолепности! Я все разузнал! — ответствовал тот.

— Ну, раз так, то думается… мы примем ваше предложение барон. Нам давно следует размяться и проветриться, — степенно сказал Ричард, а глаза его так и заблестели от предвкушения. — Сколько человек мне следует взять с собой, как вы думаете?

— Ваше величество, я так рад, что сумел-таки предугадать ваше желание! А в надежде на это взял на себя смелость и подготовил стоянки по тому пути. Исходя из этого, я думаю, что вам можно будет взять с собой человек десять, двенадцать. Ну, и Восьмерых — конечно, — выдав это он покосился на герцога Турфанского, нависшего над ним с грозным видом.

Тот же, в свою очередь, в течение речи посла все сильнее сводил брови и прямо на глазах наливался грозно-красным цветом, явно собираясь придавить вольную идею на корню. И не быть бы барону послом, если б не был он умным человеком — так что, оценив угрозу своим планам по достоинству, он поторопился добавить:

— Это не считая охраны. Солдат, само собой, можете брать сколько угодно, пусть только палатки и харчи берут для себя сами, — и, поклонившись, отступил, давая возможность королю самому решать этот вопрос со своим генералом.

Король и решил! Не давая сильно разойтись начальнику охраны, он категорически заявил — что его величество желает ехать и точка! А когда герцог вознамерился было снять с охраны кортежа все полторы сотни солдат, сопровождающих его, то так же твердо дал понять, что более двадцати человек в этом путешествии видеть подле себя не желает.

Тут видно почуяв, что грозный герцог уже готов чуть ли не арестовать и посадить под замок вверенное ему Величество, в разговор опять вступил принц Ройджен:

— Господин генерал, не кипятитесь! Послушайте сначала меня! Во-первых, вместо такого количества солдат мы обязательно возьмем с собой придворного мага, отлично знающего боевые приемы. Во-вторых, у нас среди оборотней-охранников есть ворон, и он станет вести разведку дороги сверху. От него никакая засада не укроется. И, в-третьих, мы возьмем вас с собой, генерал. В итоге у нас для обеспечения безопасности его величества в пути будут: два не самых слабых мага, четыре оборотня, восемь рыцарей личной охраны и двадцать с лишним воинов, включая наследниковых эльфят, которые, я вас уверяю, очень неплохо стреляют из лука. И в довершении, вы сами сможете производить диспозицию наших войск — лично. Если, конечно, обещаете не давить на короля всю дорогу — все-таки эта поездка затевается, как отдых для него! — закончил Рой, но Вик готов был дать руку на отсеченье, если в его степенной и размеренной манере говорить, он не приметил проскальзывающий смех.

Герцог, тем не менее, явно никакой насмешки в словах Светлейшего не усмотрел, а, посопев и поводив бровями, на полном серьезе стал давать обещание быть глухим, немым и незаметным — только бы его взяли сопровождать короля.

— Уважаемый господин генерал, со мной тоже едет маг и пятеро охранников — так что прошу вас располагать по собственному усмотрению, и ими, — добавил к сказанному старшим принцем барон.

Данное предложение окончательно расправило суровую складку меж генеральских бровей и стерло последние гневные пятна с его лица. Вик выдохнул. Он, если честно, очень даже побаивался, что этот верный служака проявит в полной красе свой упертый нрав и помешает поездке.

На следующий день так и выдвинулись: при короле ехали его оборотни, личный слуга дин Сквор и для организации в пути привычного правителю быта небезызвестный уже Вику дин Вол.

Сопровождение самого младшего принца осталось без изменений: его собственные оборотни, числившиеся теперь в охране короля, и эльфята — пажики.

Старший же принц, он же его светлейшество, никого из своих приближенных не взял, сказав при этом, что:

— Двух Виковых мальчишек вполне достаточно, чтобы тарелки да бритвенные принадлежности подавать.

Еще с ними выехали, как и было уговорено, один из придворных магов — довольно молодой, по крайней мере с виду, серьезный мужчина, который звался Калидусом. Личная охрана короля. И, конечно, бравый генерал. Куда ж без него? И двадцать лучших воинов, которых отобрал сам герцог.

Господин посол, со своей собственной маленькой свитой и охраной, возглавлял их процессию.

Предгорья, раскинувшиеся вокруг них, были совсем другими, нежели те, которые они проезжали по пути в Валапийскую долину.

Впрочем, в этот раз, они ехали гораздо выше. Сразу, как их маленький кортеж свернул с Главного тракта, широкая и хорошо утоптанная тропа повела их вверх, загнав так высоко, что оставленная ими далеко внизу дорога выглядела теперь не шире ленточки, выпавшей из косы какой-нибудь девчушки.

Вокруг вместо поросших лесом склонов возвышались слоистые отвесные горы. Их разноцветные пласты, выдаваясь ступенчатыми уступами, вырисовывали на фоне голубого неба замысловатые фигуры. Ворон и Льнянка, не умеющие ехать тихо и спокойно, нашли себе занятие и здесь, развлекаясь тем, что пытались увидеть в этих изломанных линиях знакомые образы:

— Вон, смотри! — голосила восторженно девушка: — Это дракон! У него и рожки есть! А вон и крылья дальше!

— Ха, это скорее крылатая корова какая-то! — подсмеивался над ней Корр: — Морда больно тупоносая и рога короткие.

Но долго им так веселиться не дали. Герцог, который видно вспомнил, что и Ворон, и эльфенок еще накануне были отданы под его начало, посчитал непозволительным своим солдатам заниматься столь легкомысленным делом, и отослал одного полетать — поглядеть, а другого просто приструнил — для порядка.

Вик не вмешивался в распоряжения генерала:

«— Пусть хоть под его пятой прочувствуют дисциплину и ответственность!»

Барон же, воспользовавшись тем, что лошади в гору шли неспешным шагом, взялся рассказывать о предстоящей им дороге:

— Весь первый день едем на юг, вдоль Хребта, практически по границе с владениями гномов. А вот с завтрашнего дня начнем потихоньку забирать на запад — там дорога пойдет поразнообразней. И долины просторные попадаться станут, и деревеньки горные, и водопады красивые. А через четыре дня, как доберемся до Врат Хилар, последнего ущелья на нашем пути, то считай и дороге конец. От Врат тех уже прямой путь до самого Акселла.

— А вот скажи-ка мне Пратам, — обратился к нему старший принц, когда барон завершил свой рассказ, — ты вот говоришь, что рядом граница с владениями гномов, а все мы знаем: земли в предгорьях раньше принадлежали светлым эльфам и Акселл был их столицей. Так? Но гномы-то с эльфами в давние зимы мирно не жили — воевали постоянно. Что ж получается, их владения дальше находились или у древних светлых другая столица была, где-то на равнинных землях?

— Да, не-ет! — ответствовал ему барон: — Насколько известно из старых документов, все располагалось там же где и сейчас. Это только кажется, что бывшая столица эльфов, а теперь главный город Ламариса, находится близко к гномам. На самом деле то нагорье, где стоит Акселл, расположилось верстах в ста от гномьих владений, а то и поболее, и до настоящих гор от него еще много долин и перевалов. И мы с вами завтра повернем на запад, и тоже начнем удаляться от приграничья.

Как и было обещано бароном, на четвертый день, вскоре после того, как они свернули ночевой лагерь и выдвинулись в путь, пред ними в первый раз предстала столица королевства Ламарис.

Акселл был прекрасен!

Он неожиданно показался из-за склона, который они объезжали, и своей белизной и округлыми формами был подобен легким облакам, волею ветра опустившимся на невысокое нагорье. Еще большую нереальность и воздушность увиденному ими городу придавали темная зелень лесов вокруг и далекая чернота Гномьего хребта за ним.

Чем ближе они приближались, тем прекраснее и необычнее выглядел город. Через час пути, когда их кавалькада вынырнула из очередного ущелья, они снова увидели его. Теперь уже стали видны ажурные аркады многоэтажных построек и летящие меж ними резные мосты, которые, казалось, держались в воздухе чудом, столь изящны и невесомы они были.

«— Впрочем, может, действительно чудом, вернее — эльфийской магией», — думалось Виктору, остановившемуся вместе со всеми, чтобы насладиться видом.

Не нужно забывать — прежде, чем стать главным городом человеческого королевства, Акселл был столицей еще древних светлых эльфов. Людям же, и даже сильнейшим человеческим магам, вряд ли было бы по силам сотворить подобное великолепие, и главное зачаровать его на тысячезимия от разрухи.

А вот чтобы заполучить этот удивительный город в свое пользование Первому королю Ламариса пришлось подписать с эльфами жёсткий и в чем-то даже унизительный договор. Чтобы светлые, уходя со своих земель, не разрушили это прекрасное творение, жители вынуждены были, каждый год теперь отдавать им по пять своих дочерей. Три тысячи зим как уже прошло с тех пор, а действие сего договора в силе и по сей день! Да-да, речь о том самом договоре из-за невыполнения которого потерял родных Ли.

Но сейчас, глядя на этот город с его волшебной завораживающей красотой, Вику совершенно не хотелось думать о плохом. А хотелось ублажать свои глаза удивительно прекрасным зрелищем и мечтать о несбыточном.

И вот, когда облегченный, так сказать, свадебный кортеж короля Эльмерии преодолел последний затяжной подъем, ведущий к Вратам Хилар, то в обрамлении их уступчатых стен они увидели столицу Ламариса совсем близко. Город больше не казался призрачным зачарованным видением, а проявился вполне легкоразличимыми улицами и домами.

Вик вместе с братьями стоял на том самом месте, после которого начинался спуск к городу, и разглядывал распростершиеся перед ними дали.

Все остальные, понимая, что король наслаждается последними часами своей свободы, деликатно разъехались по сторонам и теперь терпеливо ожидали.

Им сверху, из Врат, хорошо видна была река, бегущая у ног города в долине. И яркие пятнышки парусов галей, что плыли по ней или толпились около причалов разноцветными стайками, и сама пристань, и Нижние городские ворота, выходящие к ней.

Хорошо различались теперь и дворцовые постройки, окруженные садами. И, как горка взбитых сливок украшает верхушку свадебного торта, так и он венчал своей воздушной белизной этот город, умостившийся на взгорье.

Различимы стали и каскады жилых кварталов, резными уступами разбегающиеся в стороны от дворца. И храмы, когда-то посвященные Многоликому, а теперь, Светлому.

Всё, больше не будет крутых подъемов, узких ущелий и пугающих поворотов над пропастью! И вольного простора больше не будет…

Теперь только пологий спуск до Северных ворот, которые виднелись не более чем в трех верстах впереди.

— Вот мы и доехали… — как-то неопределенно и уныло произнес Рич. Сказано это было так тихо, что его услышали только братья.

— Да уж… обратно нам не повернуть, — также тихо и тоскливо ответил на это Рой.

— Как бы я хотел жениться на простой девушке, какой-нибудь дочери графа или барона — только бы по своему выбору. Как же нашему отцу повезло! А я вот попал в это несчастливое третье поколение! — продолжал говорить странные вещи король. А Вик, никак не ожидавший от брата такого отношения к собственной женитьбе, замер в оторопелом недоумении, даже не смея задать вопрос.

— Может, все еще и образуется со временем… через годик… — ответствовал меж тем Рой. И после этих слов махнул рукой, давая команду всем собираться и двигаться дальше.

А Вик, пока народ подтягивался ближе, все стоял и глазел на город, а в голове его крутились мысли:

«— Это ж о чем сейчас говорили братья? И о чем он, как всегда, не имеет никакого понятия?»

* * *

А в Акселле тем временем уже поднималась суета, вызванная приближением кортежа его величества короля Эльмерского.

По улице, что вела от Северных ворот до въезда во дворец, растягивалась стража в блестящих полированных доспехах и плащах цветов Ламариса — насыщенно красном и золотом. А народ, принаряженный и возбужденный, поднимался с нижних кварталов и, толкаясь и гомоня, занимал свои места за спинами воинов.

Правда сначала было объявлено, что жених их принцессы прибудет к вечеру и через Нижние ворота. По этому случаю набережную уже как пять дней убрали флагами и лентами.

Но что-то изменилось, и теперь, за час до полудня, площадь, что расстилалась перед дворцовыми воротами с северного въезда, напоминала растревоженный муравейник. Несколько десятков слуг спешно укрепляли растяжки и цепляли на них яркие полотнища. А другие, в не меньшем количестве, сгружали с телег кадки с цветущими растениями и растаскивали их по окружности, чтоб придать полностью забранной в камень площади, хоть немного живописности.

А перед воротами Малой крепости уже выстраивались трубачи и барабанщики.

В тот момент, когда запыхавшийся гонец докладывал Главному распорядителю, что король Эльмерский уже на пороге города, из лавки аптекаря, что примостилась в одном из окружающих площадь домов, выскользнули две женщины.

В первой, которой на вид было зим сорок, темноволосой и полноватой, угадывалась дина Мустела — наперсница старшей принцессы правящей Семьи. Но вот вторая быть той самой принцессой никак не могла — всем ведь известно, что она первостатейная, да к тому же, блондинистая красавица, а эта — невзрачная и русоволосая. Среднего роста, с простеньким личиком, на котором не выделялась и не примечалась ни одна черта, одетая в скромное платье и полотняный чепец, которые носят самые бедные горожанки, девица не привлекала к себе ни одного взгляда.

Да и что, скажите на милость, делать принцессе в толпе на площади? Ей, как невесте, положено сейчас в роскошное платье облачаться, прическу делать и усаживаться в самой красивой комнате, посредь мрамора и зеркал, в ожидании жениха. А уж эти уличные радости, приправленные толкотней и шумом, оставить надо простонародью.

Тем не менее, дина Мустела шла впереди невзрачной служаночки и, если приглядеться знающим взглядом, потихоньку магией раздвигала людей, прокладывая дорогу и себе и ей. Сама же молодая женщина вела себя довольно странно — кривила губы в брезгливой гримаске и прикрывала нос платочком, как если бы дух городских улиц и запахи толпы были ей непривычны и неприятны.

А когда они выбрали себе место для обзора, сразу за спиной солдата оцепления и недалеко от въезда в ворота Малой крепости, то капризно сказала:

— Мустела, это невыносимо! Есть же травы и благовония! Да и вода, в конце концов! Как они могут надевать на себя лучшие вещи и даже не помыться перед этим?!

— Деми, деточка, это ж простой народ! Тратить деньги на благовония и драгоценную воду им просто не по карману. Я тебя предупреждала, что этот выход в город может тебе не понравиться. Ну, ничего, уже скоро жених твой прибудет, ты удовлетворишь свое любопытство, и мы уйдем отсюда.

А вот место они выбрали действительно самое лучшее.

Дворец занимал самую высокую часть нагорья, по которому раскинулся город, и сейчас он возвышался, возносясь воздушной громадой, справа от них, а площадь перед его воротами оказывалась как раз в том месте, откуда были видны все окрестности. И слева хорошо проглядывалась дорога, прямая как стрела, соединяющая этот въезд во дворец со склоном горы, по которому из Врат Хилар змеился путь в город. А если усилить взор магией, то и разрушенную арку самих Врат можно было различить отсюда.

И вот, в тот момент, когда Мустела объясняла принцессе особенности быта простого народа, а это, конечно же, была она под личиной невзрачной служанки, у Северных ворот началось движение. Король Эльмерский въезжал в город.

С того места, где стояли дамы, его кортеж казался скопищем разноцветных мошек, клубком подкатывающийся по широкой улице к площади. Сама улица была, как все в этом городе, верхним ярусом многоэтажной галереи и, казалось, висела над пропастью меж двух склонов, тем самым увеличивая впечатление клубящегося в воздухе роя.

Но постепенно, по мере приближения, в разноцветном облаке стали различимы и лошади, и всадники на них. А когда первые всадники ступили на мозаичный камень площади, забили барабаны и затрубили фанфары. Вторя им, народ заголосил и забурлил вокруг.

Сначала на площадь выехали пять одетых в цвета Эльмерии воинов, а возглавлял их, не иначе, как один из генералов. Этому мнению способствовали и его воинственно-уверенная манера держаться, и дороговизна полного гномьего доспеха, и насупленный тяжелый взгляд, окидывающий окрестности. Как будто он въезжал не на площадь дружественного города долгожданным гостем, а на поле боя, готовясь к атаке врага.

Следом за этим грозным воякой на всеобщее обозрение выехал маленький кругленький человечек, смотрящийся как куль, взгроможденный поверх высокой тонконогой лошади. Этому впечатлению способствовали стремена, поддерживающие его короткие ножки, и вздернутые так высоко, что ниже брюха коня ничего и не опускалось. Весь он был сверху, эдакой компактной кучкой, покачивающейся равномерно в ход коня. В несуразном толстяке Деми признала посла Протамского. На полкорпуса лошади за ним ехал маг из не самых сильных.

Когда эти двое продвинулись вперед, давая возможность ступить с моста на площадь тем, кто двигался позади, и за еще одной пятеркой воинов, показался и король. Очень близко к нему, не дальше чем на расстоянии вытянутой руки, расположились три оборотня и маг. Двоих громадных, навскидку, Деми определила как медведей или кабанов, а более стройного — волком. Мага же, как довольно сильного.

А вокруг этого ближнего круга охраны ехали восемь рыцарей в еще более роскошных, чем у генерала гномьих латах:

«— Оно и понятно, брак-то который мы заключаем предписан нам „Уложеньем о смешении крови детей Темного“, так что без этих Восьмерых — никак!», — с досадой подумала девушка о том, что вот эти закованные в сверкающее железо мужики теперь будут присутствовать в ее жизни изо дня в день. А много народу возле себя она не терпела!

Окинув быстрым взглядом всю эту компанию, принцесса сосредоточила свое внимание на короле.

«— Ничего так… не очень высокий видимо, но симпатичный — неприятными его прикосновения не будут», — снисходительно и довольно пренебрежительно оценила она своего жениха.

Тем более что пускать мужа часто к себе в постель Деми и не собиралась. Немага, она бы слишком быстро его вымотала, вытянув жизненную силу, а он ей был нужен живым и здоровым… по крайней мере на ближайшие несколько зим, пока она не утвердиться в стране, как королева.

А тем временем на площадь втягивалась и остальная часть процессии. Девушка уже без особого интереса перевела свой взгляд на нее. Следом за королем, окруженного оборотнями и Восьмерыми, ехала еще пятерка эльмерской стражи. А за ними пара всадников, один из которых был в белоснежной мантии и окружен сильным сиянием Дара.

«— Принцы», — констатировала Деми, вскользь проходясь по ним глазами.

За этой парой следовали двое парнишек — видимо пажи, еще с десяток воинов и несколько человек, как особо знатные фигуры по одежде не определяемые.

Кто там ехал следом, она увидеть так и не смогла, потому, что ее взгляд помимо воли потянулся обратно к принцам. При этом… на том, что был облечен саном и наделен Даром, он не задержался, а прилип ко второму. Деми стало не по себе. Она, вообще-то, привыкла, что это к ней тянуться все взоры. А если уж смотрит она, то и выбирает сама на кого обратить внимание, а на кого нет.

«— Что в нем такого?! Ну, высокий… кажется, симпатичный — но ведь ничего особенного в нем нет!», — настороженно разглядывала она темноволосого принца, который к этому моменту подъехал совсем близко к тому месту, где стояли они с Мустелой.

Что-то в его облике невероятно сильно влекло принцессу к нему. А вечно ненасытное нутро меж тем нашептывало, что вот он — который сможет удовлетворить ее голод.

«— С чего вдруг такие мысли?!», — Дара, даже самого завалящего, в нем не чувствовалось, да и в свою постель она предпочитала приглашать светловолосых мужчин.

И для простой жертвы, покрывающей своей жизненной силой ее вечную нужду, он был тоже непригоден. Во-первых, его так просто не изведешь — все же принц и можно привлечь слишком много ненужного внимания к себе, когда он начнет беспричинно болеть. А во-вторых, для таких дел нужны мальчики помоложе — зим до двадцати, как вон те пажи, что едут за ним — совсем беззащитные и глупые, дающие ей все, что она у них не возьмет. Таких она привыкла менять каждые месяца три-четыре, вымотав их подчистую.

Следуя этой мысли, она все же оторвала глаза от темноволосого принца и вгляделась в пажей. Все равно Телок свое почти отслужил. Да и в дороге, в которую она скоро отправиться, новая жертва не помешает.

Но тут ее ждало разочарование! Оба пажа смотрелись эльфами, чего она сразу, пробежав по ним глазами, не разглядела. А с такими вязаться — себе дороже! На них человеческая магия приворота могла и не подействовать, а вот в обратку какую гадость получить вполне возможно. К тому же один из них совсем юн и мужчины она в нем совсем не ощущала.

Тут она вдруг заметила, что на площади, кроме тех эльмерцев, что она высмотрела до того, как отвлечься на принца, никого больше и нет.

— А где весь остальной кортеж?! Говорили же, что в нем более полтыщи народа и растягивается он не на одну версту! — спросила она у Мустелы, вглядываясь в сторону Северных ворот.

— Да видно твой жених так спешил к тебе, моя девочка, что оставил его позади! — хохотнула та: — А основной кортеж, наверное, как и было уговорено, прибудет по нижней дороге к вечеру. Да и чего их ожидать было раньше? Кареты с дамами и груженые повозки не проехали бы горным путем через Врата.

— Уж не знаю, на что мой жених надеялся, но увидит он меня как и положено — завтра на приеме, — капризно дернув плечами, ответила на это Деми, разглядывая при этом не своего жениха, а его темноволосого брата. А с трудом отлепив от него взор, резко повернулась и стала выбираться из толпы.

С площади они уходили тем же путем, что и пришли — через лавку зельевара.

Стоило им открыть дверь сего заведения, как им навстречу кинулся плюгавый лысоватый мужичек, насквозь пропахший травами и излучающий слабенький Дар. Не иначе, как сам дин аптекарь. Не уставая кланяться и приседать, он тут же затараторил:

— Моя госпожа! Сей момент госпожа! Щас провожу вас! Премного благодарен, что навестили меня! — и, не переставая кланяться и приговаривать, подхватил свечу и направился в задние помещения лавки.

Следуя за этим нервным всклокоченным человечком, Демия и Мустела прошли сначала торговое помещение насквозь, потом миновали заднюю — жилую часть дома и спустились в подвал — там, за отодвинутыми полками, располагался подземный ход.

— Благодарю милейший, — сказала старшая из женщин, бросив в подставленную ладонь аптекаря монету и забрав свечу из его рук. И не обращая более на него внимания, сами они двинулись по темному проходу.

Вышли дамы уже в подвалах дворца. При этом Деми подхватила оставленную возле входа корзину, такую в которой служанки уносят из покоев грязное белье, то есть большую и с крышкой, и, делая вид, что она полная и тяжелая, закинула ее себе за плечи.

По дворцу они шествовали, как и положено: впереди дородная и величавая Мустела — наперсница старшей принцессы, а следом за ней, сгибаясь под тяжестью груза, простая невзрачная прислужница. И никто из снующей вокруг челеди и внимания на нее не обратил — идет себе служаночка и идет… мало ли таких по дворцу ходит?

Бах! Дзинь-дзинь-дзинь!

В комнату к своей принцессе вбежала Мустела:

— Деми, солнышко мое, что случилось?! — воскликнула она, глядя на валяющуюся у стены тяжелую серебряную пудреницу, раскатившуюся по полу россыпь сверкающих камешков, отлетевших с ее крышки и не успевшее осесть облако розовой пыли. Красивое же личико самой Демии от злости и гнева покрывали красные пятна.

— Что случилось, деточка?! Всего час назад я оставила тебя внизу, танцующую, довольную и радостную.

— Всего час назад он пялился на меня из-за колонны — прямо пожирал глазами! — воскликнула девушка в ответ, и в бешенстве швырнула об стену массивную расческу.

Та, ударившись о камень, отскочила далеко и чуть не угодила в Мустелу, стоявшую посреди комнаты. Она наклонилась и подняла вещь, попутно разглядывая ее. Щетка из цельной кости не была инкрустирована камнями, так что прекрасно выдержала злость принцессы.

Женщина вернула ее на стол перед зеркалом, а в нем встретилась глазами с девушкой:

— Ну, я и говорю, что час назад все шло хорошо. Потом-то, что случилось?

— Я поднесла ему бокал вина, а он его не выпил — покрутил в руках и отставил! Вот скажи мне Мустела, он мог что-то заподозрить? — в раздражении дергая за щетину все той же несчастной расчески, спросила девушка.

— Сам-то? Вряд ли. Парень-то без Дара. А вот братец его святоша мог подсказать, чтоб он из твоих рук ничего не брал. У него репутация умного и хитрого человека. И не забывай, он сильный маг. Ты еще с ним, там в Эльмерии, наплачешься — чувствует мое сердце. Надо будет твоего муженька от такого братца-то ушлого отвадить, чтобы тот у нас под ногами не путался.

— Ой, Мустела, оставь в покое моего жениха! Не хочу о нем сейчас даже думать! И без него голова полна забот!

— Братом его у тебя полна голова! Что уж он тебе так дался-то? Мужик, как мужик — ничего особенного в нем не вижу. Надоели молоденькие парнишки, так вон Барра кликни — мигом нарисуется.

— Нельзя Барра, он и так, сколько зим при мне — вон уж поседел совсем. А стражников и не предлагай! Я! Хочу! Эльмерского принца!! — закричала она, ударив кулаком по столу, отчего все стоящие на нем мелочи подпрыгнули, а злосчастная щетка опять оказалась на полу.

А так как гневалась не просто принцесса, а еще и очень сильная волшебница, то ущерб от ее выпущенной злости одной упавшей щеткой не ограничился — большое ценное зеркало, что висело над столом, лопнуло и покрылось паутиной трещин.

— Успокойся, девочка! — воскликнула Мустела: — Все чего ты хочешь, мы ведь всегда для тебя добываем! Не так ли?! — и с улыбкой посмотрела в разбитое зеркало. Там, в одном из кусков, они с принцессой опять встретились взглядом, а все остальные отобразили множество остреньких мелких зубов и хищно растянутых губ.

* * *

Стоя в тени колонны, Вик вглядывался в танцующие пары.

Но на самом деле распаренные и раскрасневшиеся люди, что сейчас выделывали замысловатые па, топчась по мозаичному полу, его не интересовали. Он высматривал в этой толпе только одного человека. Вернее одну — невесту брата, принцессу Демию.

Что он хотел разглядеть? Он и сам толком не знал. Но эта девушка вызвала у него противоречивые и неожиданные чувства. И это сильно волновало его, настораживало и даже пугало.

Как правило, красота блондинок по своей природе была ненавязчивой, вызывая ощущение чистоты и воздушной нежности. И это относилось ко всем светловолосым женщинам, которых он знал. И к светлым эльфийкам, с их совершенной, но холодной красотой. И к человеческим женщинам, даже к таким стервозным хохотушкам, как его бывшая подружка, что осталась в прибрежном замке, или их непоседливая всезнайка Льняна. И не важно, что с течением времени каждая из женщин проявляла свой характер и, к сожалению, часто не вполне положительный, но первым впечатлением от лицезрения светловолосой красоты всегда было ощущение трогательного очарования и беззащитной чистоты.

А вот принцесса, несмотря на то, что была потрясающе красива, вызвала у него неприятие. В ее чарующем облике с первого взгляда угадывалось что-то отталкивающе хищное, совершенно несвойственное нежности блондинок.

Вот он и хотел, стоя здесь, укрытый полумраком, хорошо ее разглядеть и понять причину такого странного впечатления. Очень хотелось ошибиться в нем, в этом первом впечатлении, ведь эта девушка всего через две десятницы станет супругой брата и их королевой.

Он нашел ее глазами в центре зала. Ага, сейчас замысловатый узор танца должен вывести ее оттуда. Она двинется по кругу и обязательно пройдет мимо него. Ожидая, пока она вместе со своим кавалером выполнит положенные фигуры и приблизится к нему, Виктор пытался проанализировать те немногие моменты, когда оказывался с ней рядом. По сути, их было всего два, этих моментов.

В первый раз, когда он увидел ее, это было во время официального представления, на следующий день после их прибытия. Нет, не подходит, в тот раз он не заметил ничего такого…

Они, втроем, стояли посреди огромного тронного зала и отбивали положенное по этикету количество поклонов. Рич, как король и жених, выступал первым, стоя немного впереди них с Роем. И с того места, где они все находились в тот момент, Вик смог только рассмотреть, что невеста очень пышно одета, светловолоса и кажется привлекательна. В тот момент ему этого впечатления было вполне достаточно, чтобы успокоится за брата, которому не придется жить всю жизнь подле какой-нибудь совсем уж страшненькой девицы.

После долгих оглашений всех их титулов и перечисления всех подарков, что были привезены невесте и ее родственникам, их проводили к царствующей семье. И все… в тот раз он ее больше не видел. Весь долгий прием, с представлением самых знатных людей обоих дворов, с нудными речами и бесконечными поклонами, Виктор восседал в кресле стоящим на одной линии с креслами королевской семьи Ламариса. А высовываться и разглядывать… ну, вы сами понимаете, было как-то не к месту. Да и не интересовали его особо новые родственники. Скорее уж, Вика заботило, как бы слинять, не создавая неловкую ситуацию, с этого затянувшегося утомительного мероприятия.

А вот вчера… да, точно — вот тогда он и был поражен своей реакцией на принцессу.

Торжественная вечерняя трапеза, на которой он обязан был присутствовать, была такой же долгой и утяжеленной кучей формальностей, как и предыдущий прием.

Обычно, посадка за Главным столом, по этикету требовала чередования мужчин и женщин в разные стороны от королевской четы. Если бы все было так и в этот раз, то принцесса оказалась бы между отцом и женихом, а не рядом с Виком. Но так как Ричард был не просто знатным господином, а царствующим монархом, равным во всем королю Гарлату, то в этот день они восседали рядом и общий привычный порядок был изменен. В результате этой предпринятой по всем законам придворного протокола махинации, Виктор и оказался рядом с принцессой.

Ройджена, по всей видимости, из-за его сана, разместили по левую руку от королевы.

Бесконечная смена блюд, подаваемых под нескончаемые приветственные речи и тосты, не позволяла ему просто встать и удалиться после того, как он понял, что сыт под завязочку. Благо, это была все-таки трапеза, а не прием, и на ней дозволялись тихие беседы с соседями по столу.

Вначале ужина Вик вообще ни обращал внимание на своих соседок. Он сосредоточенно жевал и тихо злился, что опять по уши увяз во всей этой придворной трясине с ее бесконечно-пафосными речами и лицемерными улыбками.

Но когда он насытился, а мероприятие по своей содержательности не продвинулось и вполовину, он все-таки решил найти себе занятие.

Выбор собеседников, вернее собеседниц, был невелик — или невеста брата, но общение с ней Вик считал его прерогативой, или ее младшая сестра, сидящая по другую руку от него. Так что получалось, что и выбора-то у него не было.

Девушка была очень молоденькой и первые минуты их общения только краснела и смущалась. Но, преодолев барьер первого знакомства, оказалась умненькой и смешливой. Она с неподражаемым юмором представила ему некоторых придворных своего отца, присутствующих в зале, очень тонко подмечая смешные привычки или несуразности в поведении многих из них.

Затем он, стараясь выдержать предложенною ею манеру разговора, так же с шуточками познакомил ее с представителями их свиты. И уже через пятнадцать минут такого общения они были вполне довольны друг другом и проводимым вместе временем.

Поэтому он и не заметил сразу, как его руку, лежащую на левом подлокотнике, накрыла чужая ладонь. И вздрогнул от неожиданности, когда нежный медоточивый голосок с той стороны сказал:

— Принц, вы ведете такие веселые речи с моей сестрицей, не хотите ли поделиться своим весельем, чтоб развеять и мою скуку?

Отвернувшись от своей маленькой смеющейся подружки, он натолкнулся на взгляд небесно-голубых глаз. Но вот глубина этого взгляда напоминала ему почему-то не лазурь горного озера, и не пронзительную синь лесных колокольчиков, или чего-то еще, с чем обычно сравнивают голубые глаза прекрасных женщин, а… болото. Такое болото, которое в своем коварстве укрывает липкую затягивающую трясину под легкой струящейся водой.

Улыбка же, которая сопровождала этот взгляд, показалась ему сладкой и… ядовитой. Эдакая медовая отрава — и чарует, и убивает.

Тогда все быстро закончилась, и он не сразу осознал, что поразило его.

В тот самый момент, когда он попытался хоть что-то ответить, к ним развернулся Рич, благослови его Светлый, и отвлек свою невесту, начав извиняться за свое невнимание к ней и долгую беседу с ее батюшкой.

Послушав весь этот регламентированный этикетом вежливый бред с полминуты, Вик аккуратно вытянул свою руку из-под ладошки принцессы и вернулся к ее веселой сестричке.

Но вот потом странный двуликий образ невесты брата посетил его во сне и, смешавшись там с видением серебряного дракона, сделал в очередной раз ночь Вика неспокойной.

Проснулся он после такой ночи, как обычно — взбудораженным и с полной головой неясных образов. По давнишней привычке Вик ухватился за «хвост» ускользающего сновидения, чтобы в очередной раз постараться разгадать его.

Как ни странно, сегодняшний «хвост» привел его ни к полету над Эльмером, ни к воспоминаниям о колючей чешуе под ладонью, а… к противостоянию принцессы и дракона. При этом громадный змей увиделся ему как и тогда в Валапийском храме, серебристо светлым, а вот хрупкая нежная девушка, мало того, что размерами сравнялась с ним, так еще была окутана, как в плащ, непроглядной чернотой.

Сначала это его просто взволновало, но застряв в его голове, уже к полудню раздражало, а к вечеру, к началу бала, и того хуже — стало пугать.

И он уже не мог успокоиться. Он хотел еще раз посмотреть поближе на невесту своего брата. И сейчас, ожидая ее приближения, молился и Светлому, и Темному, чтобы он ошибся в своих ощущениях.

Она приближалась, грациозно и плавно выводя фигуры танца. Он напрягся, вглядываясь ей в лицо.

Красивая. Но это он понял и раньше.

Должно быть что-то … или просто у него на почве раздраженности всей этой протокольной чепухой случились галлюцинации? В принципе, он был согласен на второй вариант, лишь бы эта девушка оказалась хорошей парой его брату.

Но нет… вот, оно!

Принцесса с нежной улыбкой и опущенным взором исполняла танцевальное па, но стоило ей отвернуться от своего кавалера, как все ее лицо преобразилось. Взгляд, брошенный на танцующие пары вокруг нее, стал холодным и брезгливым, точеные крылья носа нервно вздернулись, как будто она сдерживала злость, а резной бутончик губ чуть растянулся и сложился в презрительный изгиб. И в этот момент Виктору показалось, что ее окутало черное облако, похожее на гарь от факела.

Он на секунду зажмурился, чтоб прочистить зрение, а когда посмотрел на девушку снова, то увидел, что выглядит она вполне нормально, как и положено выглядеть юной деве накануне свадьбы — сама хрупкость, скромность и невинность.

Он опять почувствовал себя галлюцинирующим придурком.

Нет, но он же видел! Пусть темный дым, окутавший ее, ему и пригрезился. Ну, там глаза заслезились от того же факельного дыма или тень от колонны в тот момент как-то не так легла. Но то, что он наблюдал на ее лице — это было точно не наваждение!

Поняв, что сам в этой ситуации не разберется, Виктор пошел искать единственного человека, который был так же заинтересован в удачном браке Рича как и он, да к тому же еще мог сказать обо всем происходящем что-нибудь дельное.

Обойдя залу по кругу и не найдя того кого искал, Вик через высокие стеклянные двери вышел на обширный балкон.

Так и есть, Рой находился здесь и курил свою тонкую длинную трубку. Он восседал на каменной скамье, стоящей в самом дальнем углу, куда почти не доходил свет и недолетала музыка из зала. Для пущего удобства он закинул ноги на каменный парапет и являл собой картину вальяжности, довольства и полной отстраненности от всего, что происходило за стеной.

— И почему это наш младший принц обделил прекрасных дам своим вниманием? Что ищет он в обществе почтенного служителя Светлого, мешая ему наслаждаться вечерней прохладой и собственными мыслями? — в своей лениво-насмешливой манере растягивая слова, спросил Рой, даже не повернув головы в сторону приближающегося к нему брата.

Виктор усмехнулся и без всякой почтительности к высокому сану сидящего, подвинул его задом и плюхнулся рядом на скамью.

— Так, Рой, заканчивай строить из себя умудренного опытом пастыря, я к твоим послушным овечкам не отношусь.

— А разве ты не с проблемами пришел? — хитро скосив на брата синий глаз, спросил тот.

— С ними самыми. И боюсь, что проблемы эти, если они существуют, затронут не только меня, но и тебя, и Рича. В первую очередь Рича, а соответственно и все королевство!

— Что, твой Дар таки прорвался сквозь наложенный запрет, и ты узрел истинное личико его невесты? — уже совсем другим тоном, повернувшись лицом к брату, серьезно спросил Рой.

— Так ты знаешь? — пораженно уставившись на Светлейшего, воскликнул Вик.

— Конечно, я ж, в отличие от тебя, не давлю свой…

— Раз ты такой умный и прозорливый, тогда скажи мне на милость, отец и его советники, что ж не знали, кем она является?

— Отец узнал об этом совсем недавно. Здесь, знаешь ли, это обстоятельство очень тщательно скрывали. А от нас, скорее всего, с еще большим усердием, чем от всех остальных. Видимо, хотят от нее избавиться, — развел руками Ройджен.

— А нам-то, зачем эта ведьма на троне?! — вознегодовал Вик.

— Отец с Валидиусом, когда прознали про то, что невеста Наследника очень сильная ведь… волшебница, предприняли было попытку расторгнуть помолвку, но время уже было упущено. Жених с невестой не дети — вполне себе в брачном возрасте давно находятся. Я не знаю, почему ламарская сторона вообще так долго тянула со свадьбой и не требовала выполнения договора, принцессе — то уже во всю двадцать первая зима пошла — еще года три назад можно было их поженить. Но факт остается фактом — тянули-то они, тянули, конечно, но как только наши заикнулись, что собираются расторгать помолвку, те сразу засуетились, в крик кинулись, бумагами разными трясти начали. Все подняли, от «Уложенья о Королевских браках», предписывающего каждое третье поколение смешивать кровь Правящих Семей, до самого пророчества «О детях Темного»! И это не считая договора о помолвки и сопутствующего ему контракта. Даже иерархов Храма в это дело впутали. Когда отец понял, что просто так отвертеться от этого брака не удастся, он внес в брачный контракт несколько довольно жестких дополнений и устроил так, чтобы другая сторона их приняла. Что еще раз подтверждает предположение о том, что ламарское семейство само спит и видит, как от дочери-ведьмы избавится.

— И чего отец вставил туда такого уж серьезного? — спросил Вик.

— Ну, во-первых, всем известно, что маги и волшебницы не могут иметь детей. На этом основании, не далее чем через год после свадьбы с принцессой, Рич сможет взять еще одну жену. Это, кстати, записано в «Уложении», а наши оппоненты сами его приплели к этому делу, когда брак отвоевывали. Во-вторых, Слово королевы, когда наша принцесска ею станет, будет стоять после слова короля, принцев крови — то есть нас с тобой, будущего Наследника и Архимага. Значит, до реальной власти ей будет далековато.

— Но ведь по Закону, человек имеющий Даром, вернее использующий его, на престол претендовать не может в принципе?! — возмутился младший принц, вспомнив кое-что из того, чему его учили.

— Ох, Вик! — в тон ему воскликнул Ройджен и воздел глаза к ночному небу: — Все так сложно! Там между этими древними документами нужно вот как уметь! — и показал ладонью волнообразное движение, напоминающее рыбку в воде. — Мы знаем, что Наследник не может иметь Дар. Ну, или как ты, не имеет права его использовать, чтоб не терять способности иметь детей. Так? Так! Но так же мы знаем, что Сам Темный имел семь жен. Это тоже есть в тех древних бумагах. Вон, Ларгарские короли в соответствии с ними до сих пор так живут. Вот и получается, что при современных реалиях король магом быть не может — это записано. А про королеву ничего такого нигде не сказано. Просто он берет себе вторую жену, а не получиться с ней, то и третью. И плодиться себе в удовольствие, да на радость Семье и королевству. А раз мы уже попали с этой договоренность в западню, то, урегулировав вопрос со вторым браком для Рича, отец с Владиусом и посчитали, что еще одна сильная магиня возле трона королевству не помешает, — сказав это Рой тяжело вздохнул и добавил: — Будем надеяться, что они не прогадали…

— Судя по твоему тону, ты так не считаешь?

— Видишь ли, ее почти до последнего держали в отдаленном замке. Так что наши шпионы только-то и могли, что сплетни и слухи собирать. А когда она в Акселле объявилась, то тоже не сразу на глаза нашим сильным магам из посольства попалась. Ну, а потом поздно было!

— Что, все так плохо? — настороженно спросил Вик старшего брата.

— Как тебе сказать… судя по тому, что я вижу, наша будущая невестка ни чем не брезгует, как бы даже и некромантией не побаловалась уже! Вон, даже ты, со своим придушенным Даром, что-то такое разглядел… — в не свойственной ему манере, настороженным тоном, произнес Рой, озадачив и напугав младшего принца.

— Кстати, ты, будь добр, ничего из ее рук не пей и не ешь. Ты ведь сейчас Наследник, — уже жестко произнес Ройджен, ткнув пальцем в грудь Вика, — если эта ведьма и опоит чем-то Ричарда до свадьбы, то тройное благословение Светлого очистит его. Меня Дар и сан защитят от ее происков. Так что ты один у нас беззащитный остаешься.

— Да я, по приезду домой в Орден уйду тогда сразу, — поразмыслив над сказанными братом словами, решил Вик.

— Ладно, согласен. Ты только доберись до обители целым, — как-то по-особенному проникновенно прозвучал ответ Роя на это предложение.

«— Ну, совсем не похоже на него…»

ГЛАВА 8

Лёнка, конечно, не могла слышать этого разговора, находясь в этот момент далеко от братьев в пустой и гулкой галерее в другом конце дворца. Но вот если бы слышала, то полностью поддержала бы старшего принца… да и за Виктором лучше приглядывала в дальнейшем.

Обладая сильным и уникальным Даром, сплетенным в ней из человеческой, эльфийской и дриадовой магии, она с первого дня разглядела в невесте короля что-то странное… и, как она заподозрила, недоброе.

Аура, окружающая Льнянкиных маму и бабулю, была чистой и солнечной, цветом, как только что вылупившийся цыпленок. Аура придворных магов охряно-желтой, потемней, с вкраплениями насыщенно розового, голубого и зеленого. А вот у принцессы, окружающее ее, казалось бы, обыкновенное для человеческого мага золотистое сияние, имело блики кроваво красного и мрачно фиолетового оттенков.

Лёна такого раньше и не видела! Еще в первый их день при Ламарском дворе она задалась вопросом: «— Зачем нашему королю эта ведьма?». Но язычок попридержала, рассудив согласно своему простому деревенскому воспитанию, что есть люди поумнее и познатнее ее — им и виднее.

Так что, решив приглядывать в дальнейшем за будущей родственницей Вика, свое мнение она все-таки оставила при себе. Тем более что не прошло и десяти минут после этих рассуждений, как вокруг стали происходить дела поинтереснее. Льнянку накрыла с головой придворная жизнь.

Вот и сегодня, всего час назад, она, как и подобает пажику самого наследного принца, проявляла чудеса галантности и обходительности — развлекала титулованных красавиц. Протанцевав сначала величавую павану с какой-то престарелой ламарской герцогиней, потом отбила темпераментную вольту с чувственной графиней, пытавшейся заигрывать с ней, затем отскакала гавот с молоденькой резвой наследницей и после бранля, напомнившего ей деревенские хороводы, довольная и разгоряченная Льнянка отправилась выпить чего-нибудь холодного.

Ушко вдруг защекотало от легкого теплого дуновения. Лёна чуть не выронила бокал от неожиданности, а резко обернувшись, увидела, что сразу за ней стоит незнакомый ей придворный.

«— Наверное, ламарский…»

Мужик был весьма впечатляющий — высокий, крепкий и почти симпатичный, чересчур только разнаряженный на вкус Льнянки — вся его внушительная фигура был обвешана атласными бантами и лентами, оборками и блестяшками.

«— Точно павлин расфуфыренный!», — оценила она его, особо не вслушиваясь в то, что мужчина ей говорит. А придворный, видно приняв ее молчаливое невнимание за поощрение, продолжил свои излияния в более вольной манере:

— Маленький эльф, ты очаровал меня! А не ищешь ли ты новых друзей при ламарском дворе? Мы могли бы подружиться! — произнося эти слова и пялясь на нее масленым взглядом он даже позволил себе поправить ей локон, притом таким интимным жестом, как будто они уже вовсю подружились — задевая пальцами и щеку, и шею.

Сначала по деревенской своей наивности решила было Лёна, что ее просто раскусили, разглядев под пажеским камзольчиком девушку. Ха! Как бы не так! Следующая его фраза:

— Я сразу приметил, какие милые пажи у эльмерского принца. А младшенький из них — так просто чудо! — подсказала ей, что разнаряженный Павлин клеится именно к мальчику.

— Ты что глазками-то хлопаешь, сладкий мой! Это я о тебе говорю, — меж тем подтвердил ее догадку тот.

И вспомнились Лёне предостережения Корра, даваемые ей еще на лошадной биреме перед переездом на королевский корабль, в ту пору влетевшие и сразу же вылетевшие из ее переполненной впечатлениями головы. Дескать, и в мальчишеском платье чтоб особо не расслаблялась да ушей-то не развешивала на каждое ласковое слово, а держалась поближе к королю и его светлейшеству. Типа люди разные бывают — вседозволенностью и деньгой избалованные.

И вот только сейчас стало доходить до нее убогой, о чем тогда Ворон речь-то вел!

А тут еще один напыщенный хмырь подкатил, да чуть не с разбегу на первого накинулся:

— Ты Паль, мальчика уже утомил своей навязчивостью! Стоишь тут и нудишь ему в ухо, битый час! А юноше хочется развлечений и веселья. Правильно я говорю, милый? — вопрос адресовался, понятное дело, уже Льнянке. И сопровождался при этом слащавой улыбкой и похотливым липким взглядом.

— Он дружить со мной хотел, — брякнула Лёна. При всем своем живом уме и остром язычке, что говорить и делать в этой ситуации она не знала.

— Вот видишь барон, маленький эльф уже согласен со мной дружить! — быстро подхватил и обратил себе на пользу ее слова первый придворный.

— Э нет, граф! Мальчик ничего не утверждал! Так нечестно по отношению к нашему малышу! Ему надо предоставить самому, выбрать… друга! — тут же ответил второй. И они оба уставились на Льняну.

А та от такого напора совсем смутилась и опять промолчала.

Видя ее замешательство, господа переглянулись и тот, которого назвали бароном, сказал:

— Кажется, сладкий малыш не может сам сделать выбор. Придется Паль, нам самим разобраться.

Который граф — кивнул и господа, подхватив девушку под локотки, куда-то ее потащили.

Хотя Льняна и была растеряна, но напуганной себя не чувствовала. А чего бояться-то? Отцовские кинжалы при ней, да и странные дядьки магами не были. Всего пяток слов шепотом — и сразу же она главная в этой компании. Скорее уж ей становилось интересно — чем сея павлинья эскапада закончиться!

А тем временем ее «новые друзья», и она между ними, спешным шагом все дальше удалялись от танцевальной залы — через анфилады комнат, едва освещенные коридоры и вниз по лестнице. И вот, когда звуки музыки и шум толпы стали едва слышны, они оказались здесь — в широкой, освещенной факелами галерее, выходившей в парк.

В высокие арочные проемы из ночного сада тянуло влажной свежестью и сочным ароматом душистого табака. И, как обычно, от вольного воздуха и близости живых растений Льнянка почувствовала себя увереннее. И теперь, уже без всяких смущенья и растерянности, а с интересом и насмешкой, она наблюдала за придворными павлинами.

А они, видишь ли, решили устроить поединок на мечах! Льнянка веселилась, глядя на них — наскоки друг на друга, прыжки и увертки! А все бесчисленные ленты и оборки топорщатся и разлетаются.

«— Ха — ха! Это уже не павлины, а…точно — петухи соседские, повстречавшиеся за огородами!»

Смешки у нее вызывали и пышные наряды, никак неподобающие серьезному ратному делу, и картинные позы, в которых попеременно замирали сражающиеся. Но причиной самого веселого ее смеха служили их мечи — явно чисто церемониальное оружие. Они были никак не предназначены для настоящего боя — слишком тонкие и короткие клинки вызолочены, а массивные, в завитушках и искрящихся камнях, рукояти тяжелы и несуразны на вид.

И, тем не менее, они вроде как бились по настоящему — темпераментно, с воинственными выкриками и отсеченными обрывками лент. В конце концов, их ужимки и прыжки все-таки привели к тому, что барон, в какой-то момент сделав удачный выпад, задел таки своего оппонента и по нежно — розовому шелку камзола графа стало расплываться кровавое пятно.

— Я надеюсь, теперь мы разрешили наш спор? — с высокомерным достоинством, подобающим воину, собственноручно победившему целый отряд врагов, спросил барон.

— Да, мальчик ваш, — ответил граф, при этом кинув на Льнянку хмурый взгляд.

«— Ох, что-то он там себе задумал!».

Соперники отсалютовали друг другу и граф быстро удалился. А вот барон направился к Лёне.

— А теперь, сладкий мой малыш, поцелуй-ка своего нового друга, который рисковал ради тебя своей жизнью! — с насмешливым превосходством в голосе и жадной нетерпеливостью во взгляде сказал он, пытаясь при этом притиснуть девушку к стене.

Вот тут-то она не растерялась — знакомая ситуация. И не утруждая себя выхватыванием клинка или произнесением заклинания Лёнка просто со всей дури врезала ему коленом в пах. А потом, когда барон от боли согнулся пополам, добавила, саданув с размаха кулаком в ухо. Павлинище упал и завалился набок, поджимая колени и сковча тонким голосом. И тут же перестал быть похожим и на расфуфыренного павлина, и на взъерошенного петуха, а походил теперь на жалкого побитого щенка.

— Ты забыл спросить малыша, а хочет ли он целоваться с тобой. Невежливо ведешь себя, дядя! — и, подумав секунду, еще и пнула его пару раз ногой по ребрам.

«— Не щенок же, в самом деле!» — одобрила она свои действия.

— Хватит уже, садистка малолетняя! Забьешь совсем мужика беззащитного! — раздался позади нее знакомый насмешливый голос. Льнянка резко обернулась.

Из тени ближайшего арочного проема на свет факелов вышли Корр и Лион. Ворон, как всегда, скалил свои белоснежные зубы в усмешке, а насупленный Ли поджимал губы.

— Вы зачем пришли? Меня спасать? — с вызовом спросила Лёна.

— Да вот, получается, что от тебя спасать. Пошли уже отсюда, — ответил Ворон, подхватывая девушку под руку и утягивая в сад.

Ведомая Корром по едва освещенным редкими фонарями дорожкам парка, Льнянка все продолжала хорохориться:

— Вот спрашивается — зачем приперлись? Вы этих павлинов видели? Я бы и сама с ними справилась!

— Да ни кто и не собирался тебя спасать! Мы просто приглядеть за тобой хотели — мало ли, чего выйти-то могло!

— Ну что могло случиться? Они и сражались-то — как танцевали! И разодеты в кружева и бантики похлеще многих дам! Что такие хлыщи могли мне сделать?

— Ох, Льняна! Какая ты еще глупая, — покачал головой Корр, а усадив ее на каменную скамью, очень кстати попавшуюся им на пути, уселся рядом и стал ей объяснять: — Ты себя со стороны видела? Нет? С твоим нынешним цветом волос ты даже на полукровку не тянешь, а значит, скорее всего, эльфийской магией не владеешь. Человеческий же Дар в тебе прикрыт даже от магов и, сама знаешь, догадаться о нем невозможно — слишком редкое, почти невозможное явление, когда две силы в одном сосуде уживаются. Для взрослого парня ты недостаточно высока и слишком худа — так что заподозрить тебя в хорошем владении оружием тоже сложно. И что у нас в остатке? А вот что — маленький, беззащитный, но о-очень симпатичный пацанчик. Теперь, что касается придворных павлинов, как ты их называешь. То, что они разодеты в пух и прах и то, что они тут напоказ мечами разукрашенными махали, ты увидела. А что под шелками своими они крепки и мускулисты, как лучшие из солдат Ричарда, а взгляд у них жесткий и голодный — это ты не заметила? А что намерения у них грязные, тоже не поняла?

— Да все я видела, все поняла! Но я бы с ними справилась! — продолжала упорно гнуть свою линию Льнянка.

— Помолчи! — в лучшей Таевской манере рыкнул на нее Корр. — Я тебе о другом говорю! О дворцовых нравах, в которых ты со своей деревенской простотой совершенно не шаришь. О правилах, которым надо следовать, чтоб самой не влипнуть и других не втянуть! Я прекрасно знаю, что именно тебе, — Ворон ткнул пальцем Льнянке в грудь, — они бы ничего не смогли сделать. Но инцидент-то в результате все равно вышел принеприятнейший. А если твоя выходка вылезет наружу? Шуму не оберешься! Надо же головой прежде думать, чем что-то делать. Мы здесь не просто так находимся, а все-таки Эльмерию и ее короля представляем. И ты не просто какой-то мальчишка — лакей, а паж самого Наследника! Вон как того извращенца отделала! А если б каблуком по виску попала да пришибла? А если б боевую магию в ход пустила? И это прямо посреди королевского дворца! Потом бы даже Вик тебя не отмазал. Пришлось бы королю на поклон к Ламарскому семейству идти, возможно, уступки какие-то делать. А договоры-то, между прочим, не все еще подписаны. Ну? Поняла теперь, чем твоя самоуверенность могла обернуться? — закончил отчитывать Льнянку Корр и уставился на нее напряженным взглядом, ожидая ответа.

— Поняла-а… — протянула Лёна. Но, не сдавшись окончательно, решила было найти изъян в нравоучениях Ворона: — Но ведь эти два паскудника совершенно не озаботились тем, что мальчик, которого они облюбовали, паж наследного принца! Еще и делили его, разыгрывая меж собой, как вещь какую! Что бы было, если б вместо меня здесь на самом деле простой мальчик оказался?!

— Ты хочешь знать, что случилось бы, если б на месте наивной и не в меру самоуверенной, но владеющей магией и оружием девицы, оказался такой же наивный, глупый и любопытный, но совершенно беззащитный паренек? Я тебе отвечу! Плакала бы его задница, Лёнка, горькими слезами! Скрутили бы прямо там, на месте, загнули и отымели! А потом, чтоб не трепался, или запугали, или подарками дорогими задарили. А если б на горе свое, тот пацан норов имел, как у тебя, и трепыхаться начал — то по-тихому грохнули, списав на несчастный случай!

— И принца бы не побоялись?! — испуганно воскликнула Льняна, наконец-то осознав, с какой простотой и в то же время с какими сложностями обстряпываются делишки при этих блистательных дворах! И что ей, обычной девчонке, воспитанной между Лесом и деревней, еще о-го-го сколько всего надо понять и узнать, чтоб научиться достойно выживать в этих великолепных, но очень опасных дебрях.

— А много ли ты знаешь господ, которые по маленьким пажам сильно убиваться станут? М-м? — добил ее своим насмешливым вопросом Корр.

— Но, наш Вик… — начала было Льняна, совсем растерявшись.

— Да, наш Вик не такой, он нас за близких людей считает. Но кто об этом знает, кроме нас?

Удрученная осознанием своей глупости и наивности, чуть не приведшим к большим бедам, Лёна не сразу почувствовала, что ее осторожно и ласково поглаживают по плечу. Подняв глаза, она встретилась с сочувствующим взглядом Лиона.

— Не переживай так. В этот раз, слава Светлому, все закончилось без серьезных последствий, — и задорно улыбнувшись, добавил: — И я, бывает, по простоте своей впросак попадаю — тоже ведь, считай, в деревне вырос.

Льнянка пораженно уставилась на него — ну никак не ожидала она от скованного и вечно хмурого Ли, таких понимания и заботы.

— Спасибо… — улыбнулась она ему в ответ. И ободренная этой неожиданной поддержкой, произнесла: — Ты прав, всякое бывает, но теперь я постараюсь смотреть на вещи не с одной — очевидной стороны, а с самых-самых разных! И думать головой прежде, чем что-то делать! — клятвенно приложив руку к сердцу, пообещала она.

Но, как оказалось, эльфенок был не прав! Неприятное происшествие потянуло за собой хвост очень даже серьезных последствий… даже два хвоста, если так можно выразиться…

Уже на следующее утро в их дружную компанию влилось совершенно нежданное и нежеланное пополнение в лице незабвенного графа Пальского.

Он явился, как было уже сказано, с самого утра и под самым что ни на есть благовидным предлогом — хочется ему, видите ли, поближе сойтись с Эльмерским Наследником и его людьми. Дескать, его назначили в свиту к принцессе, и он будет сопровождать ее до самых Королевских Холмов. Так что у них впереди длинная совместная дорога и чтоб сделать ее еще более приятной надо бы наладить отношения с будущими спутниками.

И ведь не повернулся язык ни у кого отослать пришлого куда подальше! Да и нельзя было видимо — этикет, демоны его забери!

А граф-то в обычном общении оказался вполне себе вменяемым собеседником — легким, разговорчивым, в меру веселым. И ведь не подумаешь даже, глядя на него, что этот приятный во всех отношениях господин по ночам маленьких пажиков насильно по углам зажимает!

Но Льнянка не купилась на эти показные простоту и веселость и оказалась права — не прошло и часа с того момента как граф прилип к их компании, а она невзначай поймала на себе его взгляд. Как и ночью, он был оценивающий и жадный — в общем, неприятно-липкий такой взгляд! А дальше — больше…

Граф, в первые же минуты представляясь, попросил звать себя попросту Палем и со всем возможным благодушием предложил располагать собою в качестве проводника по столице достославного Ламариса. Первое его предложение повлекло за собой соответствующее разрешение всех членов их компании так же называть себя по именам. «— У-у, хитрый гад!». А второе давало ему возможность прицепиться к ним еще крепче. «— Вдвойне гад!!»

Так что, в тот же день «новый друг» Паль сопровождал их в Главный храм Светлого, где в этот день проходило официальное обручение их короля и Ламарской принцессы. Но вместо того чтоб проводить туда десятиминутной дорогой — из ворот и через площадь, наобещал всяких интересностей, выдернул их компанию из дворца часа за три до сего мероприятия и повез кружным путем по городу.

В общем-то, прогулка оказалась неплоха.

Королевский дворец, окруженный малой крепостной стеной, традиционно занимал верхнюю часть нагорья, и, казалось, завис в воздухе. Город же, окружающий его, весь состоящий из многоярусных аркад и соединяющих их легких мостов, каскадами спускался вниз.

На галереях были проложены целые улицы, по которым ехали всадники, повозки и телеги, двигались прохожие и сновали вездесущие разносчики. И как на обычных улицах, на них были цветущие палисадники, в виде многочисленных и разномастных горшков, заполненных растениями, выставлены столики из таверн и громоздились прилавки с товарами при магазинчиках.

Льнянка вертела головой как заводная, еле успевая все разглядывать и впитывать ощущения. Она даже на какое-то время выбросила противного графа из головы, чтоб не портить яркие впечатления.

Интересно было ехать на лошади рядом с друзьями, как будто по обычной мостовой, только с одной стороны от тебя лавки и домовые подъезды, а с другой в резные проемы заглядывает простор.

А мосты! Дух захватывало, когда лошадь ступала на эти воздушные строения, по которым приходилось переходить от одной улицы — галереи к другой. Их опоры казались столь тонкими, а балюстрады столь ажурными, что создавалось впечатление, что они не выдержат не то что всех этих людей, лошадей и громыхающие кареты, а и одну ее, легонькую Льнянку! Глаза сами собой зажмуривались при первых шагах кобылки по этому хлипкому на вид сооружению, а потом, так же по собственному желанию, распахивались, чтобы ввергнуть свою впечатлительную хозяйку в еще большую жуть и удивление!

На третьем где-то мосту она приметила, что зажмуривается не одна и ей вроде как стало легче, что и Вик, и Лион тоже не могут совладать со своими ощущениями. Оборотни продвигались по этим нависшим над пропастью тростинкам гораздо спокойнее — видать бывали уже в Ламарисе за свою долгую жизнь.

А Паль, так тот не скрываясь, открыто ржал над ними, правда, поясняя, что так всегда бывает — стоит человеку на их знаменитые мосты выйти, как сразу становится понятно кто местный житель в Акселле, а кто недавний гость в нем.

Они заходили в разные лавки. И Льнянка, видевшая большие города только с борта королевской биремы и не привыкшая к такому разнообразию товаров у деревенских разносчиков дома, просто теряла голову. Плохо только, что рачительная Лялька выдала ей так мало денежек. А то бы она столько всего нужного накупила!

А так, только и хватило тех монет, что на бронзовый браслетик эльфийской работы и серебряную пряжечку с зеленым матовым камушком от гномов. Да еще на ма-аленький флакончик духов из заморской человеческой лавки.

Хотя отпущенные ей прижимистой фейкой монетки быстро закончились, Льнянка унывать и не думала. Лавка торговца благовониями, где она и оставила последнюю денюшку, чем-то напомнила Лёне дом. Вернее ту комнату, в которой мама с бабулей хранили травы и делали свои настойки и притирания.

Здесь так же, как и дома, все полки были заставлены кувшинами и горшочками, бутылями и флакончиками, лубяными коробами и баночками. А все помещение заполняли сухие цветы и травы, только не лохматыми вениками, спускающимися с потолка, а пышными букетами в вазах, венками и гирляндами.

Конечно, в отличие от их простого дома атмосфера в магазинчике была более экзотичной и утонченной — и ароматы изысканней, и склянки по полкам изящнее, и занавеси тоньше и цветастей, но Льнянке все равно было приятно здесь находиться — от всего окружающего веяло таким родным и знакомым.

А уж сам хозяин лавки — говорливый толстенький старичок, одетый в смешные заморские одежды, просто очаровал ее. Если б не жиденькая бороденка дядечки, то он бы в своем одеянии выглядел — один в один, как престарелая придворная модница. Голова его была замотана шарфом, а широкий многоскладчатый балахон, который он носил с поразительным для его возраста и комплекции изяществом, и того более напоминал утренние пеньюары знатных дам. Только-то и разницы, что сшит тот был не из легкого батиста и кружев, а из затканной разноцветной нитью тяжелой ткани.

И говор его, присюсюкивающий, сглатывающий твердые окончания слов и превращающий их в мягкую текучую патоку, до того насмешил Льнянку, что она хохотала до слез пока они объяснялись и подбирали духи.

— Мальсик хотеть аромать? Хвоя, табякь, лесьние трави, а можеть манардь? — бойко предлагал дядечка.

— Для девушки, пожалуйста, уважаемый, — улыбаясь, уточняла Льнянка.

— О! Мальсик иметь подрюжка? Я поздрявляй — такой юний и ужё подрюжка имей!

— Да, для подружки! — смеялась в ответ Лёнка.

— Для юний девюшкя не надо розя, не надо лиля, толькё хостя, беля хостя, цветёк апельсина и немнё-ёжкя мятя! — и тут же принимался хватать разные флакончики с полок и капать из них в один, мешая масла, а готовое творение совать девушке под нос: — Ну, кяк? — интересовался он.

— Великолепно! — хвалила его Льнянка: — Может чуточку остренького добавить, оттенить?

— Пряносьти?!! Фю! — возмущался торговец.

— Не-е, зеленый лимон, всего пол капельки, — поясняла, уже не сдерживая смех, девушка.

Дядька с интересом на нее смотрел и опять лез перебирать пузырьки по полкам, а найдя искомый, капал из него, тряс и нюхал.

— О! Мальсик уметь сосьтавлять аромать! Эльфя кровь! — уважительно кивал головой он.

Так что уже и без монет Ленка умудрялась проводить весело время. Вот только граф все испортил. Подкрался тихо сзади и, поглаживая под прикрытием своего плаща Льнянкину попку, вкрадчивым голосом заговорил:

— Маленький эльф купил сладенькие духи? А не хочет ли он, чтоб ему подарили и мыльце для ванны с таким же ароматом? Мы бы могли его опробовать вместе. А после наведаться в ювелирные лавки и скупить там все, на что у милого мальчика денежек не хватило… — Льнянка, кривясь от омерзения, слушала-слушала, терпела-терпела, но… не вытерпела! Протиснув свою руку между их телами, ухватила оглаживающую ее ладонь и с силой вывернула первый попавшийся палец. Граф вскрикнул и отдернул руку.

Больше ничего случиться не успело — рядом с ними нарисовался Лион и оттер девушку от графа. А вытаскивая ее из тесной лавки, он громко так заговорил, явно работая на публику:

— Лён, скорее пошли в соседний магазин! Там такое оружие! — так что неприятный инцидент в очередной раз по-тихому был исчерпан еще до начала всеобщего скандала.

Но вот настроение Льнянкино все же пострадало. И как всегда бывает в таких случаях — то неприятное, что минуту назад казалось несущественным, стало важным и определяющим — сразу вспомнилось, что деньги закончились и магазинчики потеряли свою притягательность, впереди ждала тягомотная служба в храме, а граф-гадина никуда в ближайшее время не денется! Ладно, хоть вскоре стали сворачиваться с прогулкой — что теперь более соответствовало ее кислому настрою.

Только и успел в завершенье гадкий Паль указать им на пару приличных доступных домов, по дневному времени тихих и наглухо зашторенных. Ворон вполне ожидаемо возрадовался, Тай к этому делу отнесся индифферентно, а Ли покраснел, как маков цвет. Реакция же Вика на это предложение осталась для Льнянки непонятной — его взгляд, брошенный на заведения, был внимательным, но без большой заинтересованности. Сама же она, ясное дело, к сообщению осталась равнодушна — ей эти радости, уж точно без надобности.

А потом они, как и было положено, направились в храм.

Там, расположившись позади Виктора, слушали сначала Благодарственную службу Светлому, а потом наблюдали такую же затянутую и нудную церемонию обручения.

Стоять спокойно Лёнке было трудно. По храму плыл вполне себе аппетитный аромат — это на жертвенном огне служки сжигали пшеничные колосья и птичью кровь. А бедная Льнянка совершила большую глупость — поддавшись эмоциям, в течение всей долгой прогулки по городу ничего так и не съела. Сначала слишком занята и заинтересована была, а потом расстроена и зла.

Все остальные, поумней ее оказались — натрескались каких-то местных треугольных пирожков с луком и мясиком, что им всучили назойливые мальчишки разносчики, и теперь стояли себе спокойненько и в ус не дули.

Она же, бедненькая, была вынуждена битый третий час вдыхать зазывный аромат поджаренного зерна и копченого мяса, глотать слюну и слушать, как в стройное пение хора вклинивает свой немузыкальный голосок ее пустой животик. И злиться, злиться, злиться… попеременно, то на мерзкого графа, то на храмовых служителей, то на собственную беспечность… и даже на короля Ричарда и его невесту, которые все никак не могли обручиться…

Правда к вечерним развлечениям она немного отошла — сытно поела, повалялась чуть-чуть в постельке, и самое главное, почти до самого выхода не наблюдала возле себя графа-гадину.

А ламарский дин распорядитель, видно после долгой и эмоционально утяжеленной церемонии в храме, на которой присутствовали оба двора, решил на сегодня разнообразить вечерние развлечения. И вместо привычных балов или торжественных трапез во дворце организовал… пикник в парке.

Прямо на подстриженной травке, между цветочными клумбами и искрящимися фонтами, настелили ковров и накидали подушек.

Ламарские дамы с довольными улыбками в грациозных позах рассаживались по тем коврам, подставляли личики под свежий вечерний ветерок и распускали волосы, пользуясь редкой при дворе непринужденной обстановкой.

Мужчины их тоже не упустили момента и воспользовались простотой мероприятия — пришли в тонких полотняных сюртуках, лишь чуть украшенных галуном или кружевом, шляпах, не обремененных перьями и легкой обуви без бантов и высоких каблуков.

И правильно, изысканные драгоценности не раз всем продемонстрированы, пышные наряды, шитые к приезду эльмерцев, одеваны, а вот вольный вечер на лоне природы, да после жаркого насыщенного событиями дня, должен быть использован для отдохновения.

А вот эльмерская знать была не столь рада такому времяпрепровождению. Все же эти дамы и господа давно были в пути и бивуачных радостей, что называется — накушались сполна! Но… опять же, со своим уставом в чужую обитель — не пойдешь, так что пришлось эльмерским графьям да баронескам натягивать на лица радостные улыбки и рассаживаться по предложенным подушкам.

Льнянку же, не успевшую особо привыкнуть к дворцовому комфорту, эта проблема не волновала. Ей что бал, что застолье человек на триста, что пикник у фонтана — все одно было интересно. И теперь, когда вся знать обоих дворов уже собралась, а короли еще не прибыли, она вышагивала на пару с Ли перед Наследником Эльмерским и предвкушала новые развлечения.

Сам Вик и как пришитый к его камзолу «лучший друг» Паль шли следом. А уж за ними и оборотни.

После их делегации на крытые коврами поляны проследовал его светлейшество в компании с местным иерархом и в окружении служек в белом.

И в завершении, под приседы и поклоны присутствующих, по ковровой дорожке прошествовали король Эльмерский с нареченной невестой и Ламарское семейство со всеми своими чадами и приближенными домочадцами.

Как было уже сказано, все эти дворцовые церемонии: проходы нарядных людей, шарканье ножек и порхание ручек сотенной толпы, пока еще Лёну не утомили. Поэтому, пока все прибывали да по шатрам рассаживались, она вполне себе развлекалась. Но через полчасика, откушав перепела в смородиновом соусе и закусив его печенькой с миндалем, да послушав манерные речи окружающих ее людей, девушка поняла, что ей становится скучно и, недолго думая, потихоньку слиняла в парк, «подкинув» свои обязанности услужливому лакею, что так кстати стоял рядом. Вик, думается, и не заметит…

Конечно, когда начнутся танцы, ей придется вернуться и отыграть свою роль примерного пажа, но пока народ еще насыщается изысканными яствами и ведет под них неспешные беседы, Льнянка вполне может позволить себе насладиться одиночеством и набраться душевных сил от живой природы.

Здесь, в глубине парка, хоть и отошла-то она от толпы всего на полсотни саженей, шум многолюдного пикника казался далеким и еле слышным. И даже легкая музыка, сопровождавшая едальный процесс, долетала сюда только наплывами, приносимая нестройными порывами вечернего ветерка.

А вот другие, более милые ее простому уху звуки, слышались здесь отчетливо. И, улегшись на мраморную скамью, девушка наслаждалась другими песнями: звонким журчанием воды, доносившимся от ближайшего фонтана, треском запоздавшего сверчка и утробной руладой загулявшей лягухи. Глазами она меж тем следила, как в темнеющем небе все сильнее наливается серебряным светом почти полная луна.

Когда небо совсем почернело и на нем стали видны россыпи звезд, а стрёкот сверчка сменился птичьим протяжным посвистом, Лёна решила продвигаться ближе к людям — отдохнула от них, нужно и меру знать…

Но не успела она и полшага сделать от скамьи, как услышала ненавистный вкрадчивый голос:

— Вот ты где малыш! Далеко забрался… — и к Льняне из черноты кустов вышел граф-гадина, собственной персоной. — Ты, наверное, меня ждешь? Хочешь извиниться за свою грубость? Не стоит сладкий, я сам виноват — не сдержался, не учел твой стеснительный нрав, — медовым голосом продолжал вещать Паль, а сам тем временем надвигался на девушку.

— Я не стеснительный! Ты мне противен Паль! Отстань от меня! — воскликнула она и, как в прошлый раз, решила применить испытанный прием.

Но… ее коленка, как ни странно, в этот раз встретилась не с мягким увесистым мешочком, а с твердой жилистой графьей ляжкой. А движения самого графа из плавных и неспешных вдруг стали стремительными и точными. За долю мгновения он перехватил Льнянкины запястья и завел их ей за спину. Молниеносно одной рукой жестко зафиксировал их там, а другой дернул за стянутые в хвост волосы, откидывая ей голову так, чтобы она ни смогла отвести глаза. А потом всю ее такую скрученную и зажатую, давя своим тяжелым телом, стал заваливать на ту самую скамью, которую она покинула минуту назад. При этом потерявшим всякую сладость голосом он приговаривал:

— Ты думаешь, маленький засранец, я не знаю, что ты сотворил с бароном? Я все знаю и вполне готов к твоим выкрутасам! Я-то, как порядочный человек, из уважения к твоему хозяину, хотел, чтобы все у нас случилось мило и ласково, но раз ты мерзавец любишь пожестче — будет тебе пожестче! — и, почти уложив девушку на скамью, впился губами ей в рот.

В общем-то, Лёна не испугалась, видно подспудно все-таки ожидала чего-то подобного, но мыслишки в голове заметались: «— Чё делать? Чё делать?! Только за кинжалы не хвататься и магию не применять!»

Тут граф сам, если можно так сказать, предложил ей выход из ситуации — протиснул свой язык меж ее зубов. Ну, она их и сомкнула, зубы, то есть, да с усилием, да поелозила — тут же рот Льнянки наполнился его соленой горячей кровью. Граф дернулся и на мгновение ослабил хватку.

Несмотря на рвотный позыв, толкнувшийся в горло, девушка не растерялась и гибким движением вывернулась из под насильника. А оказавшись сбоку от него, со всего маху пнула крепким мысиком туфли куда-то по голени и рубанула ладонью по шее. И кинулась бежать.

Пролетев саженей десять по прямой, девушка свернула в первую попавшуюся боковую аллею, рассчитывая затаиться в темноте за деревьями. Но… неожиданно на кого-то налетела и опять оказалась в цепких объятиях. От неожиданности и очередной безвыходной ситуации она закричала и стала вырываться.

— Тихо Лёна, тихо! Это я, Ли! — услышала Льнянка напряженный шепот знакомого голоса: — Что, опять граф? — раздалось, так же чуть слышно, над самой головой, когда она перестала трепыхаться и расслаблено привалилась к крепкому плечу.

— Угу… — только и успела она ответить, как с той стороны, откуда она прибежала, раздался треск веток. Это, по всей видимости, услышав ее крик, прямо сквозь кусты к ним ломился граф-гадина.

Когда кроме шума ломающихся ветвей послышалась и смачная брань, притом довольно близко, Ли и Льнянка, схватившись за руки, кинулись наутек. Сначала прямо, потом налево, потом через веранду какого-то флигеля снова прямо… потом, кажется, опять налево… или нет, направо…

В общем, поплутав по полутемным дорожкам, в результате они оказались на самых задворках парка перед резной каменной ротондой увитой розами. Перед самым порогом той стоял маленький фонтанчик, основным элементом которого была мраморная русалка с огромными отсвечивающими в лунном свете грудями. Прямо из торчащих сосков этой хвостатой красотки били струи воды, попадая в подставленную чашу, сделанную в виде плоской ребристой ракушки. Шум празднества сюда уже не долетал, и единственным явственно слышимым звуком было журчание воды в этом фонтане. Не обращая внимания на непристойность сего сооружения, Льнянка наклонилась к самой чаше и зачерпнула воды.

Рот она полоскала долго, еще и пытаясь периодически тереть рукавом сюртучка передние зубы — все ей казалось, что вкус крови графа так и стоит на языке. Ли не выдержал и, взяв ее за руку, повел в беседку, где, вытерев ей лицо собственным платком, усадил на скамью. Потоптавшись чуть-чуть рядом, уселся и сам.

Опять засвистела, вспугнутая было их беготней и шумной возней у фонтана, какая-то пташка, вторя своим нежным голоском тихому мелодичному плеску воды. Розы, накрывшие маленькое строеньице почти сплошным пологом, в преддверии наступающей осени хоть и негусто цвели, но одуряюще пахли, вплетаясь своим сочным ароматом в пряный запах начинающей желтеть травы и немного пыльное тепло нагретого за день камня. Казалось спокойствие, тихие ночные звуки и чистые природные запахи окутали их маленький уютный мирок, отгородив его от остального большого мира.

Льнянка, как будто только сейчас осознав, что находится далеко от противного графа, встрепенулась и огляделась, а потом вдруг уткнулась носом в грудь Ли и заревела.

— Лён, ты испугалась, что ли сильно? — недоуменно спросил ее тот. Тем не менее, приобнял и успокаивая, стал гладить девушку по спине.

— Не-ет! Да-а! Я испугалась, но не графа-а! А своей беззащитности-и! Не могла, ни кинжалы доста-ать, ни магию примени-ить. Я помню наш разгово-ор… — ответила ему Льнянка, всхлипывая и подвывая на каждом слове.

Ну что мог сказать на это Ли? Да ничего! Только продолжать молча поглаживать вздрагивающую в его руках спину и заодно терпеть и не чесаться в том месте, где текущие слезы и дрожащие ресницы щекотали его шею.

Нарыдавшись вволю и успокоившись, Льнянка и не подумала выныривать из этих ласковых нежных рук. Ей было хорошо так, как не было с тех дней, когда она была маленькой, и ее брали на руки кто-нибудь из родных. Хотя нет, немного не так, но все равно — хорошо!

Ей вдруг вспомнилось, как она увидела Лиона в первый раз.

Она сидела и рыбачила на прилидском затоне, как делала это много-много раз. И ее совсем не волновала суета большой флотилии, приставшей к их берегу, разгоравшаяся где-то совсем рядом. От всего этого шума и беготни ее отделял высокий склон, и она могла спокойно позволить себе продолжать и дальше, в свое удовольствие, заниматься любимым делом.

Но, в какой-то момент, она поняла, что на нее смотрят. Да не просто смотрят, а прямо таращатся — разглядывают, как невиданное чудо чудесное. Она было хотела сначала не оборачиваться, но, конечно же, не выдержала. Вот тогда-то она в первый раз Лиона и увидела. Да и их всех — нынче уже родных и любимых ее спутников.

Конечно же, первой тогда в глаза бросилась мощная, даже в спокойном состоянии выдающая хищника, фигура Тая. Рядом с ним стоял, почти такой же высокий, но не столь раздавшийся в плечах, Вик. Впереди, шагах в трех, переминался с ноги на ногу торопыга Корр, с взъерошенными на прибрежном ветру черными кудрями и, как она узнала в дальнейшем, своей вечной белозубой улыбкой. В этом вертлявом и чернявом она также отчетливо разглядела оборотня. В хвосте же маленькой процессии, вытянувшейся по косогору в ряд, стоял молоденький темноглазый… полуэльф.

Льнянка как-то сразу поняла, что и по возрасту, и по крови они очень близки — что-то родное, понятное, тянущее повлекло ее к этому парню. И это понимание было даже поперед того, что вся компания в целом — ее люди, и она должна следовать за ними.

Первым, кажется, тогда заговорил с ней Корр. Но в тот момент ее занимал только молодой полуэльф, и ей хотелось именно его внимания. А он стоял и ел ягоды — целой пригоршней, жадно, быстро, и было понятно, что он сильно голоден. И на нее, Льнянку, смотрел хмуро и недовольно. Видно она была для него лишь нежеланной помехой, остановившей их на пути к деревенскому трактиру и сытной утренней трапезе.

И из-за этого его взгляда Лёнка тогда обиделась. Почему? Вроде чужой, голодный, злой парень — ну и шел бы себе дальше, ей-то что?! Так нет! Что-то заело ее, закусило и пожелалось девушке и его задеть, да побольнее!

А потом, когда она разглядела главное, ей, ясно видевшей уже, что впереди у них совместная длинная дорога, захотелось от души позаботиться о нем, но теперь уже он на нее дулся и разумных советов не принимал. Ну и Лёнка отступилась — стала воспринимать его как не очень приятное, но необходимое приложение к веселому Ворону, заботливому Вику и надежному Таю.

И вот теперь, здесь, в укрытой розами ротонде, на задворках дворцового парка, ей вдруг вспомнилась та их первая встреча. И самое первое впечатление о нем. Ничего ведь по сути и не изменилось с того первого взгляда — как тогда увиделось, так и случилось. Они все те же юные полукровки, живущие в большом сложном Мире. Как песчинки в волне, маленькие и хрупкие, — ни к людям прибиться не могут, ни к эльфам. Так и гоняла их волна-жизнь до этого дня — то к берегу, то от него. И только теперь объединив, сбила в единый комочек, сделав уж не песчинками слабыми, а камешком крепким и стойким.

Тут она поняла, что они все так же сидят, молча обнявшись, на той же скамье в беседке. Только Лион уже не гладит ее спину, а, видимо тоже задумавшись, машинально и мерно накручивает ее волосы на палец. Ей захотелось прервать этот затянувшийся неопределенный момент. Не зная, что сказать, Льнянка просто потерлась о его шею носом.

От этого, казалось бы, незамысловатого легкого движения Ли дернулся и напрягся, а под своей щекой Льнянка почувствовала моментально вспыхнувший жар и нервно забившуюся жилку.

Он попытался отнять свои руки от ее спины, но накрученные на пальцы пряди так сразу его не отпустили и он стал спешно распутывать их, дергая ее за волосы, при этом злясь, ругаясь и извиняясь.

«— О, Многоликий!» — с этим мысленным восклицанием пришло озарение — да он же хочет ее! Хочет так же страстно и сильно, как те парни в деревне, которые, не владея собой в нахлынувшем пылу, норовили притиснуть ее за сараем или повалить в стог! И хотел так всегда! И все его вздорные капризы, и дерзость, и грубость были от этого сдерживаемого желания! Ага, даже тогда — на косогоре, с ягодами!

И тут же пришло другое озаренье, вернее сразу решение, бесповоротное и окончательное, — такое, что только в ранней юности придти и может: «— А почему бы и нет?! Да! Да!»

Льнянка отлепила щеку от жаркой шеи и легонько поцеловала трепыхавшуюся жилку. Лион опять дернулся, да так, будто это было не мимолетное касание, а удар с размаху! А потом взял ее за плечи, аккуратно, одними пальцами и попытался отодвинуть от себя.

— Лён, не надо… — каким-то чужим хриплым голосом попросил он.

Но Льнянка не остановилась.

Ли продолжал отталкивать ее, но как-то вяло, как будто у него и сил-то не было бороться, и ей ничего не стоило притянуть его ближе. От перепуганной жилки Льняна мелкими легкими касаниями прошлась вверх по шее, по скуле, по щеке, по подбородку и остановилась только у рта. Чуть прижавшись к его губам своими на мгновение замерла, ожидая хоть какой-то реакции от парня.

А он, казалось, даже не дышал.

— Лён, прекрати… — шепотом попросил он. И она прямо у себя во рту почувствовала теплоту его выдоха.

И также, одним дыханием, ответила:

— Нет… — и повела языком между его полуоткрытых губ. Нырнула глубже, встретила его язык и закружила вокруг.

Лиона затрясло и, видимо, уже не имея сил сдерживаться, он стал неловко трясущимися руками тянуть и дергать завязки и пуговицы на ее одежде.

Когда парень расправился с ее камзолом и рубахой, и на Льнянке осталась только полотняная лента, которой она утягивала грудь, он опять отстранился от нее и спросил все тем же чужим хриплым, но таким притягательным голосом:

— Ты уверена?

Девушка не стала отвечать, а просто потянулась к завязкам на его рубашке.

Через мгновение он уже стянул вниз полотняную повязку и вздрагивающими ладонями обхватил ее груди. Сжал. Отпустил. Нашел большими пальцами верхушечки. Толи выдохнул, толи застонал.

«— А-ах!» — вторя ему, вырвалось из груди девушки.

Ее хватали крепкие холеные руки графа и барона, вызывая в ней только омерзение и злость. Ее лапали потные заскорузлые ладони деревенских парней, и Лёнка ощущала только раздражение и брезгливость. Руки же Лиона были одновременно и сильными, и нежными, и немного шершавыми от тренировок с оружием, и даже слегка влажными от духоты в беседке. Но они давали ей что-то такое, чего она, как оказалось, жаждала, но совсем не ожидала. Сначала в груди от его прикосновений зарождалась томная нега. Потом, эта тягучая сладость начинала расплываться, делая тело жарким и послушным его рукам, как горячий воск. И в завершении, золотой рыбкой ныряла вниз, в пах, и уже там трепыхалась и танцевала, наполняя девушку неведомым доселе наслаждением!

Погруженная в эти сладостные незнакомые ощущения, Льнянка не сразу поняла, что Лион отстранился.

«— Что не так?!!» — взбунтовалась каждая жилочка внутри, когда она почувствовала, что его ладони соскальзывают с ее тела.

Она открыла глаза, «— А они были закрыты?!» — попутно поразилась Льнянка, вглядываясь в темноте в лицо парня, которое было мало того, что отвернуто от нее, так еще освещалось совершенно нелунным теплым светом. Осознав это, Лёна резко повернулась. Перед самым ее носом в воздухе висела Лялька — руки в боки, готовая устроить им нагоняй.

— Ляль, только не начинай! Мне почти шестнадцать! Другие вон уж и замуж выходят! — воскликнула девушка, видя воинственный настрой феечки.

Та на доводы не повелась и, не подумав охладить праведный пыл, гневно заверещала на своем птичьем языке. При этом выразительно жестикулируя: сначала покрутила пальцем у виска, потом обвела ручками беседку и в завершении погрозила пальцем, но, видно не удовлетворившись грозностью этого жеста, потрясла еще и кулачком, сначала перед одним носом, затем перед другим.

В общем-то, все было ясно:

«— Совсем ку-ку? Да?! В общественном месте такой срам устроили! Вот уж наподдаю бесстыдникам — сначала одному, а потом другому!»

— Ляль, да ладно тебе! Так получилось… мы сами не ожидали… — просительно протянула Льнянка, пытаясь уговорить фею.

Но видя, что та не уговаривается, а с вызовом встает в позу — складывает руки на груди и поджимает губешки, вынуждена была перейти от обороны к нападению:

— Ты сама-то, что тут делаешь? Тебе ж нельзя выходить из Виковых покоев! Вокруг полно магов, да и всех остальных, кто тебя может увидеть! Вон, у каждого третьего оборотни в охранниках! И из посольств много народу всякого при дворе ошивается! А ты тут прилетела и подглядывала за нами — тоже, между прочим, не особо достойное деяние!

Но феечка от этого выговора не стушевалась, а помотала указательным пальчиком перед Льнянкиными глазами, типа: «— Не о том думаешь, подруга!», а потом большим, ткнула себе за спину.

— Лёна, она, по-моему, говорит, что сюда кто-то идет… — пояснил этот ее жест Лион.

«— Угу! Угу!» — закивала, согласная с ним, феечка.

Молодые эльфы переглянулись, дружно ойкнули и кинулись собирать разбросанные вокруг вещи. Лион схватился за полотняную повязку и попытался пристроить ее на место, то бишь, к Лёнкиной груди. Тут феечка опять взъярилась — заверещала, ручками по Лионовым ладоням замолотила — стала понятно, что так дальше дело не пойдет. Парень смутился и занялся собой, а фея закружилась сама вокруг девушки, помогая ей одеваться.

Успели они, слава Многоликому, вовремя.

Только была завязана последняя тесемка и застегнута последняя пуговица на их одеждах, как в светлом проеме входа нарисовалась знакомая громадная фигура Тая.

— Ну, вы даете, мелкие! Чего в самый-то дальний угол, как крысята, забились? — и тут же отвлекся от эльфят, разглядев висящую над их головами феечку: — А ты что здесь делаешь? Живо обходными путями попархала в покои Вика! — рыкнул он.

Та нисколько не испугавшись, гордо и высокомерно окинула всех взглядом, хлопнула в ладоши и… исчезла. Через минуту, пока все еще пораженные ее исчезновением молчали и оглядывались, она вдруг засветилась сидящей на плече Тигра.

— Ой, даже я не знала, что она так может! — восторженно воскликнула Льнянка.

— Ладно, раз так умеешь, можешь оставаться, — уже более спокойно сказал Тай и опять переключил свое внимание на молодых эльфов, — вас уже там хватились! — сказал он им, мотнув головой назад — туда, где проходило празднество. — Замучился, пока вас искал. Вы чего круги-то по парку наматывали, ели ваш след распутал? — спросил он, подергивая носом.

— К ней опять граф приставал. Она его слегка стукнула, а потом мы убегали, — прояснил ситуацию Ли.

— Понятно. Пора уже с Виком поговорить на эту тему. Пусть отваживает пощелыгу от себя, — и, почесав нос, закончил разговоры: — Так, а сейчас, встали и вышли, а то в этой прожаренной за день каморке розами прямо так и прет! У меня весь нюх уже отбило, пока я тут с вами торчу, — и прежде чем развернуться и выйти самому, смачно протяжно чихнул.

«— Вот и хорошо, что розами прет! А то бы еще что-нибудь унюхал…» — подумалось Льнянке.

Она переглянулась с Лионом и поняла, что его тоже посетила подобная мысль. Хихикнув на пару, эльфята потянулись на выход.

Окинув уже незамутненным эмоциями взглядом мраморную русалку, Льнянка поморщилась:

— Фу, какая гадость! Явно не эльфийская работа! — после этих ее слов Ли, как всегда бывало, когда обсуждение касалось хоть чего-то мало-мальски интимного, тут же покраснел.

Хотя, может и не из-за русалочьих прелестей, а того что произошло несколько минут назад внутри укрытой розами ротонды…

«— Главное, что Тай, кажется, ничего не заподозрил!» — подумалось девушке.

А потом они стояли спина к спине и играли один на лютне, а другая на фавновой свирельке. И вокруг них кружились в хороводе девушки, подражая танцам дриад… как им думалось.

Но счастливая Льнянка, «— Ага, счали-ивая!», была готова не замечать их огрехов, а видеть в бойких движениях только радость и веселье.

Но главное, она была посреди людей и ее спина опиралась на крепкую Лионову спину, а мерзкий граф стоял далеко в стороне. Правда, все еще рядом с Виком. Но вот Тай с Вороном смотрели на него пристально и зло.

«— А Корр-то уже знает! Сейчас и Вику расскажут! Будет тебе по мозгам, гадина!»

А через пару часов, когда они с Лионом, проводив сопровождаемых ими дам, влетели в комнаты Вика, столь важный для Льнянки разговор уже был в самом разгаре.

— …а может просто сказать ему, что она девушка — и дело с концом? — произносил принц, начатую до их появления фразу.

— Угу, — поддакнул Тай.

— Видите ли, мои невнимательные друзья… — отвечал им Корр, при этом сложив ладони домиком и глядя на них снисходительно и свысока, как учитель на нерадивых учеников: — Я тут как-то наблюдал его со стороны, в тот момент, когда облюбованный им эльфенок был ему недоступен. Так вот этот назойливый извращенец прекрасно проводил время, клеясь к одной из юных наследниц.

— Ну, так он, кажется, вдовец, а положение и титул обязывают когда-нибудь жениться вновь. Так что к его предпочтениям это отношения не имеет, — ответил на это Вик.

— Угу, — опять односложно согласился с ним Тай.

— Вы меня не дослушали. Уж поверьте мне — с наследницей он был не просто мил и внимателен, как предписывает этикет во время ухаживания. Его очень даже интересовали и ее юные грудки, выложенные напоказ в кружевном вырезе, и те прелести, что пониже их — он чуть, что не похлопывал ее по заднице! И взгляды его, которыми он окидывал то, что потрогать не мог, слишком горячи и охочи, для простого мужеложца. Уж прости Лёна за такие подробности в твоем присутствии — ну, так ты у нас девочка взрослая, сама все понимаешь! — кивнул он в сторону Льнянки, толи извинение, толи, так просто, уточнение: — Из всего вышесказанного следует вывод — что нашему графу поровну мальчик перед ним или девочка. А вот то, что той наследнице на вид не больше четырнадцати было, наводит на мысль, что заводит его не конкретный пол, а юность объекта. Так что, даже если мы обрядим Лёнку в платье, а она со своей эльфийской кровью и в нем на гранд-даму не потянет — граф, все равно не отстанет. Он на нашу девочку уже удила закусил — заиметь любой ценой. Если кто еще не понял, он и к Вику-то прилип из-за нее!

— Та-ак, а что делать-то?! В морду ему мы сейчас дать не можем — этот вариант мы уже обсудили… — недоуменно и растерянно протянул Тай.

— В морду мы ему — сейчас дать не можем. А вот после пересечения границы — очень даже! Пока мы здесь, Вик, кем бы он ни был, просто знатный гость, вынужденный блюсти этикет и соблюдать законы гостеприимства — то есть, сильно не гадить под носом у хозяев. Но стоит нам только попасть в Эльмерию, как он тут же становится единственным и неповторимым Наследником — как не крути, а вторым по значимости лицом в королевстве! А вот граф-извращенец — просто заезжим аристократом. Так что, в любом случае, правым будет наш Вик. Ну, и мы при нем! — хохотнул Ворон и в конце своей бурной речи добавил: — В крайнем случае Ричард нам легкий ай-яй-яй сделает — и все!

Вик поморщился, представив, как ему придется перед братом изворачиваться, чтоб учиненный мордобой только-то этим самым «легким яй-яем» и закончился, но идею, в общем-то, принял:

— Значит, так и порешим! Завтра с утра я ему дам понять, что в его обществе более не нуждаюсь. А главное, твердо скажу, что не потерплю его домогательств к моему пажу! А дальше будем смотреть на графское поведение. Может, с помощью Светлого, так и до Эльмера доедем без лишних приключений. Так?

— Так, — коротко, как и раньше, согласился с ним Тигр, но сделав паузу, в этот раз все-таки добавил кое что еще, при том в сторону Ли: — А ты Малыш и впредь от Лёнки далеко не отходи. Выглядишь ты уже достаточно взрослым парнем — как раз так, чтоб не привлекать графа, а отпугивать. Жалко вот только, что ты совсем магией не владеешь. Ну, так ведь он и не знает об этом, а проверять, я думаю, не захочет — больно уж ты на чистокровного эльфа похож… окромя глаз, конечно.

Лион на это кивнул и, конечно же, покраснел.

На саму Льнянку он при этом даже не посмотрел, но вот о чем подумал, она вполне могла догадаться… раз запылал ярче лампы, что на столе стояла.

И потекли для Льнянки приятные и спокойные дни.

Граф как с утречка заявился, так почти сразу и отвалил. И на горизонте особо не появлялся… так, издалека, на придворных празднествах, раза два нарисовался…

По утрам, привыкшая вставать с зарей Льнянка поднималась раненько и отправлялась исследовать дворец. Для нее, выросшей в деревне, это был целый новый мир.

Выйдя тихонечко из покоев, она кивала сначала своим стражникам-эльмерцам, а дальше по пути шепотом здоровалась с ламарскими. Жалко ей было мужиков — стой тут в тишине и темени и не смей заснуть. Ну, так служба у них такая…

А сама она с большим удовольствие следовала по тихому и полутемному дворцу. Никто ей не попадался на пути, никто не спрашивал, что она тут делает и, главное, не указывал. Редко, когда какая заспанная служаночка шмыгнет мимо или от дружка возвращаясь, или груженая вещичками для глажки, что господам к утренней трапезе понадобятся. Ну, так такая и внимания на маленького пажа не обратит.

Как-то в своих странствиях девушка отыскала галерею с портретами бывших королей и королев и потом долго разглядывала их с большим интересом. Как-то вышла в зал, где балы проходили, который по раннему утру был тих, сумрачно темен и пуст, и кружила по огромному пространству одна, подпевая себе потихонечку. А то просто выходила в сад и слушала, как ночная птичка перекликается с утренней. Но где бы она ни проводила начало своих прогулок, заканчивала она их всегда в одном и том же месте — дворцовой кухне.

Вот и сегодня, наведавшись в королевский зверинец, где ее, дриадову кровь, очень даже любили и ни лев, ни слон от предложенной ею ласки не отказывались, она отправилась туда же.

Основные большие помещения, когда она приходила, тоже еще были в основном пусты. Только вот, как и сегодня, пара поварят позевывая, ворочали в огромных очагах целиковые бычьи туши над огнем. Помахав мальчишкам, Лёнка двинулась дальше — туда, где она знала точно, жизнь уже вовсю била ключом — царство тетки Гусёны, главной по хлебушку, да ее помощниц: смешливой Милянки и неудержимой болтушки Сливянки.

Тетка Гусёна, заслышав сквозь треск болтовни девушек гулкие шаги, отставила кочергу, которой шуровала в поддувале громадной печи, распрямилась и заулыбалась Льнянке навстречу:

— А, наш любитель свежего молочка явился! Ну, проходи, проходи! — и гостеприимно указала она рукой на табурет, стоящий возле большого стола.

Это сейчас она такая добрая. А вот когда Льнянка забрела сюда в первый раз и попросила молока парного, то была встречена довольно недоброй репликой:

— Это ж откудать, скажи на милость, во дворце-то тебе парное молоко возьмется?! Коровы, знаешь ли, на грядках с примулами и розанами в парке не пасутся!

Но Льнянка тогда не растерялась, сначала вроде дурачком прикинулась, даже слезу пустила, на злую тетеньку обидевшись. Потом, на простецком языке, на котором в деревнях разговаривают, извинилась, что, дескать, глупость сморозила, а потом ароматы хлебные нахваливать стала да чистоту полов. В общем, уломала она тогда грозную тетку и молоко свое таки получила.

А потом и очаровала ее — где нарочитым подхалимством, где честной похвалой, а было, что и к слезам возвращалась. А к детским слезам королевская пекарка была явно неравнодушна, и со спокойной душой смотреть на плачущего парнишку не могла — тут уж Лёна свои первые булку и пряник от нее получила.

А вот девчонки-помощницы ее приняли сразу. Вернее не ее, а пажика приезжего принца — красавчика, в деревне, как и они выросшего, да половинчика к тому же. К таким деткам в Ламарисе вообще особое отношение было. Да, некоторые в них только ненавистную эльфийскую кровь видели. Но большинство народа все же трепетной жалостью проникалось — кто ж знает, может это ребятенок твоей соседки аль кузинки троюродной, в эльфийский Лациум когда-то угнанных.

Добыча признания у грозной тетки длился дня три, а потом все и наладилось. К заезжему пажику привыкли, полюбили, а теперь и ждали уже каждое утро. Так что все последующие дни приходила Льнянка в пекарню, как к себе домой — к родным уже людям.

Стол, к которому ее пригласила давно уж добрая к ней тетка Гусёна, был огромен и стоял посреди пекарской. На нем Сливяна раскатывала большие, тонкие как бумага листы теста.

«— Наверное, на какой-то десерт к вечерней трапезе», — подумала Лёна и, выискав место, не запорошенное мукой, уселась к столу.

А Миляна уже успела сбегать в задние комнаты и принести ей оттуда стакан молока и теплую обсыпанную маком витую булку. Потрепав Льнянку по щечке и подмигнув, она ухнулась в бадью с тестом, которая доставала ей до пояса и в результате оставила для всеобщего обозрения только объемный Милянкин зад.

— Что ж ты Лён своего старшего друга-то опять не привел? Уж такой красавец белявенький! Мы бы ему тоже молочка свежего налили да вкусненького чего нашли! — завела свою обычную песню Сливяна, как всегда при упоминании Лиона мечтательно подкатывая глаза.

— Ага, булками-то сдобными не обделили бы его! — раздался веселый голос Милянки из бадьи. Выглянуть из нее она при этих словах не удосужилась, а вот налитыми ягодицами, обтянутыми пестрой юбкой, красноречиво подергала — это видимо для тех, кто не догадался, каких тут сдобных булок пруд пруди.

— Ну-ка, цыц мне, распустёни! При мальчишечке шутки такие шутить будете! — прикрикнула на них старшая пекарка, но было видно, что она не злиться по-настоящему, а сама сдерживает смех.

— Да ладно! — воскликнула Милянка, все-таки выныривая из бадьи и начиная споро метать на противень куски теста. — Лён у нас совсем уже большой! Всего-то годика два не хватило, чтоб я ему булки-то не сюда носила, а самого выбирать в задние комнаты водила! — и закатилась звонким заразительным смехом.

Тут уж и тетка Гусёна не устояла, и Сливянка вслед за ней, да и сама Льнянка не удержалась. А Милянка, подхватив уж заполненный рядами пышного теста лист, проходя мимо, легонько пихнула пажика бедром и, подмигнув опять, сказала:

— Пошел бы со мной, миленький?! Там-то сладенького — ой, как много! — и поплыла мимо, хохоча во все горло.

Когда она скрылась в закутке за печами, где как знала уже Льнянка у них тесто для хлеба расстаивалось, Сливяна ей в след закричала:

— Ты Миляночка все смеешься! А вот мы на господ-то выходим посмотреть на галерейки верхние, а они-то нас и не видят! Вон только возле Лёна, каких красавцев навыглядывали — и пажика-эльфеночка второго, и принца-красовца, и охранников его. Особенно тот чернявенький хорош! А они, правда, оборотни, принцевы охранники? — затаив дыхание, воззрилась она на Льнянку.

— Угу, — кивнула та, дожевывая булку.

— Вот видишь Миляночка! — видно, не верила та, да спорить пыталась с подругой когда-то. — Этим, что при покоях состоят, больше нашего везет — на глазах у господ чей! Дамы-то, особенно те, что помоложе, все худосочные, а наши-то девушки ладные да справные, так что может какая и приглянется… — продолжала сокрушаться Сливянка.

— Да что вам эти господа-то дались? Простых парней, что ли нет для вас? Щас только съедут все эти заезжие и все везение, которому вы так завидуете, у комнатных-то служаночек наружу и полезет — вместе с пузом! — попыталась девок вразумить тетка Гусёна.

Но те так просто не сдавались:

— Может и так, если уж совсем дуры-то! Надоть же к бабке какой сходить да травки загодя прикупить! А так, правильно Сливяна говорит, будет, что красивого потом вспомнить, — это уже, понятное дело, Милянка в разговор вступила, накидывая тесто на очередной противень. — А простой парень еще будет — вот как замуж выйдем, так всю жизть и будет! Так что ты Лён давай своих-то к нам веди. Ей эльфеночка, а мне чернявого — с ним, я думаю, поинтересней времечко-то проводить будет!

— Ладно, скажу, — пообещала Льнянка, соображая про себя, что своего Лиона она, конечно, им не отдаст, а вот Ворона можно будет и направить сюда. Ничего, он и один их обеих уходит!

А в это время тетка Гусёна вокруг большого стола ходила и пальцем в листы теста, раскатанные Сливянкой, тыкала.

— Болтать-то ты горазда, а вон накатала толсто! — недовольно сказала она, после осмотра Сливянкиной работы: — Давай, делай тоньше. А то в печи-то сильно вспучатся, и опять крошева много будет — потом эта ведьма пришлет обратно. Мне этого не надо — с энтой чумой вязаться! Еще наговор какой пустит. После прошлого-то раза хлеб дня три плохо поднимался, а в этот раз можа че и похлеще утварит!

— Это вы про невесту нашего короля? — спросила Льнянка, когда увидела как Сливяна, только плюнув через плечо, не возражая, принялась перекатывать свои листы с перепуганным видом. Ее эта тема очень даже интересовала, но в отличие от трепа о парнях она всплывала крайне редко.

— Угу, о ней! — бросила Сливяна, с остервенением катая скалкой и делая тесто уж ни на лист бумаги похожим, а на шелк заморский — полупрозрачным и невесомым. — Ох, и не повезло же вашему королю! Нет бы та принцесса, что второй идет, ему досталась. Она хоть и не такая красавица, но зато, как говорят, девушка милая и добрая! — продолжила она, берясь за следующий пласт.

— Да ладно, что ты мальчика пугаешь, справятся они там, в Эльмере-то, с ней! У них, рассказывають, и Архимаг посильнее нашего старикашки будет, и второй принц, тот, что служитель при Храме, тоже, вроде, маг неслабый! Правильно Лён я говорю? — вклинилась как всегда оптимистично настроенная Милянка, принявшаяся к тому моменту уж, наверное, за пятый противень.

— Да, верно. А вы-то что все ее боитесь?

Тут опять Сливянка вступила и затараторила, боясь видно, что тётка Гусёна ей договорить не даст, на запретную-то тему:

— Да ее все бояться! Даже король с королевою, то есть, отец родной с мамашею! Злая она и никогда злость свою не сдерживает. Еще детёй, как рассказывають, чуть пол дворца не разнесла да народу кучу перекалечила. Ее тогда в замок дальний отослали и там до сих пор держали. Вот только зиму назад, как разговоры о свадьбе-то пошли, так в столицу и вернули. А теперь, говорють, люди стали помирать от неизвестной напасти — и все парни молодые да, как я тебе скажу, ладные. Конюхи там, прислужники, подавальщики, у нас вон поваренок был — чуть тебя старше, а миляшка такой — прям, как ты. И все здоровые и сильные вначале — прям кровь с молоком, а потом почаврят с месяцок и все — уже померли! Вот мне одна служаночка, подружка моя, рассказывала, что как ведьма съедет, так башню-то ее и запруть сразу же! И даже никто там и убираться не буде и ни одной вещи не тронуть — так и запруть!

— Эта служаночка, не Вешнянка ли? — спросила меж тем тетка Гусёна, сама, видимо, заинтересовавшись. А дождавшись Сливяниного кивка, добавила: — Ну, раз она, то это точно — так и сделають! Дядька-то у Вешнянки Главный сенешаль — всей прислугой дворцовой заправляет, а приказы от самого короля получает, — пояснила она персонально для эльфеночка-пажика, а то сам-то он, понятное дело, таких тонкостей не знал.

— Это че и вещички там все оставють? У ней же, наверное, и бельишко шелковое на кровати, и камодики резные, и зеркальце изукрашенное да чей не одно! — пораженно воскликнула Милянка уже закончившая с тестом и принявшаяся просеивать муку.

— А ты бы взяла после ведьмы-то вещь какую?! А? — спросила ее Сливянка.

— Нет! Светлый упаси! — воскликнула та и плюнула через плечо.

— Вот и другие не хотять! Так что все запруть в башне как оно есть!

— Так! Рты закрыли и забыли про принцессу! — воскликнула тетка Гусена, опасливо выглядывая в дверь.

И точно, почти сразу как она велела молчать, раздались тяжелые шаги по каменному полу, и в пекарню заглянул Главный повар.

— Что, Гусёна, все чужих пажей приваживаешь… — недовольно буркнул он, увидев сидящую за столом Льнянку, и пошевелив усами, как таракан, ушел гонять своих поварят.

«— М-да, неприятный дядька — нашему дину Гульшу не чета!», — в очередной раз подумала Льнянка при встрече с ламарским Главным поваром. Дин-то Гульш и принцевых эльфят, и других ребятишек, что пажиками служили, никогда не обделял ни сладким куском, ни добрым словом. Да и к своим поварятам всяко помягче был…

Тут к ней тетка Гусёна подошла и сверток в руки сунула, от которого шел зазывный ванильный аромат, а сам он был мягким и теплым:

— На вот, малыш, держи. Сам еще поешь и своим дашь. Да беги, давай. Поговорить спокойно уж больше сёдня не получится — раз этоть пришел! — и зло зыркнула глазами в сторону ушедшего Тараканищи.

Как объяснили Лёне девчонки еще в первые дни: их тетка Главного не боялась, пекарка-то она была знатная — каких поискать, но вот сама она очень уж его не любила за высокомерие и спесь, да за то, что поварят гонял нещадно. Потому и цапались они по каждому поводу. А вот находиться близко от них в это время или, упаси Светлый, между ними, лучше не стоит!

Так что, расцеловав всех в разгоряченные румяные щеки и сказав спасибо, Льняна подалась на выход.

Этим незамысловатым развлечениям: прогулкам по тихим покоям, болтовне и сплетням с кухарками, легким перекусам в приятной и необременительной компании, она предавалась с утра.

Днем же, как и положено пажу, сопровождала Вика на всякие дворцовые церемонии. То на подписание брачных контрактов, то на представление и перечисление приданого невесты, то еще на какую-нибудь обязательную нудноту.

А вечерами были праздники! Балы и вечеринки. Собственно, разница-то в них была небольшая — поуже круг присутствующих или пошире, человек так на триста. А все остальное — то же самое: танцы, музыка, легкий треп под масленые улыбки.

Поскакать Льнянка любила. Музыку — обожала. А вот пустой напыщенной болтовни старалась избегать. Тем более, вот что она могла сказать-то? Обсуждать других придворных она не могла, по причине того, что никого и не знала. А тех, кого знала: принца, оборотней, посла да Светлейшего — ни в жизнь бы не стала! А уж короля Ричарда — и подавно. Хотя многие и спрашивали…

В нарядах она почти не разбиралась. Да ей как бы и не положено было — она вроде как мальчик сейчас.

О себе тоже рассказывать не с руки. Какой графине или баронской наследнице будет интересно слушать про ее деревенское житье-бытье? А вот про Дриадов Лес лучше вообще помалкивать, чтоб не напугать чувствительных дам!

А водить разговоры с мужчинами, после истории с бароном и графом, она вообще не решалась. Вдруг опять какой странный попадется?!

Так что вечерами Льнянка обходилась все больше танцами и музыкой. А если привязывался кто с разговорами, то по быстренькому уматывала от такого прилипалы. Желательно в парк… с Лионом…

И длилась такая мирная жизнь… всего-то дней семь. А на восьмой начались переживания.

Все договоры были подписаны, все тонкости обговорены, все приданое представлено и на послезавтра был назначен отъезд.

А вот в последний день, согласно традициям, должен был состояться Большой турнир.

Собственно, на обязательном участии Наследника Эльмерского в нем никто и не настаивал. Все ж хоть и не настоящая битва, но разные беды и на турнирах случаются. Но Вик уперся — хочу сам, дескать, за честь королевства постоять! И ни оборотни, ни Светлейший, ни даже сам король Ричард не смогли его переубедить.

Может, конечно, в чем-то он был и прав, ведь большинство сопровождавших их придворных — дядьки в возрасте. А восемь молодых знатных воинов, что состояли при короле в качестве личной охраны, в развлекательные драки ввязываться не могли — по должности не положено.

Так что Эльмерия по факту на тот турнир могла выставить человека три… от силы пять. А вот представительство в делегации самого Наследника делало все мероприятие не в пример значимей и торжественней. Тем более что Ламарское семейство, по причине малолетства своих принцев, никого равного по знатности выставить на турнир не могло. В общем, Вик один стоил десяти!

Но, опять же, несчастные случаи никто не отменял, а вот использовать магический щит запрещалось. Мда-а! Проблема!

И вот, с самого утра, накануне, в их покоях разгорелась настоящая битва. И Вик, как и на предстоящем турнире, бился один против всех. Оборотни, те больше уговаривали, убеждая его одуматься и не рисковать. Светлейший, тот уже пытался придавить, пользуясь авторитетом. А вот король почти сразу стал угрожать, говоря, что выйдет перед началом и прямо там объявит о запрете:

— И мне плевать, кто там что скажет и что подумает! Имею право! Ты мой Наследник и пока у меня нет детей, так же важен для королевства, как и я! — бушевал король. — И я не позволю каким-то мальчишеским капризам главенствовать в вопросах жизни и здоровья моего Наследника!

Льнянка же, прижухшая на дальнем подоконнике, Вику сочувствовала и хотела бы поддержать… но понимала, что только попадет под горячую руку и выхватит по полной.

И неизвестно, сколько бы это продолжалось и чем бы вообще закончилось: буйство Величества, насмешливое ехидство Светлейшего, согласное с ними бурчание оборотней и упорное противостояние им всем Вика, если бы в самый разгар конфликта личный слуга короля не доложил, что гномы прибыли.

Услышав доклад, Ричард в изнеможении плюхнулся в ближайшее кресло и издал совершенно не подобающее королю «— Уф-ф!».

А отдышавшись, как после забега по лестнице вверх, изрек совершенно неожиданное:

— Ну, все, радуйся младший братец — эту битву ты выиграл! — сказал он и довольно потер руки. — А теперь — за дело. Все за мной! — и резко поднявшись, быстро направился к двери.

Как оказалось, предвидя обязательное наличие турнира в программе празднеств, его величество прибавил к этому знанию норов младшего брата, а получив результат, сделал вывод. В итоге, задолго до сегодняшнего дня, еще в Эльмере, был готов к этому конфликту. То есть, еще тогда к гномам был послан гонец с заказом на турнирные доспехи для Вика и их, как оказалось, давно уже ожидали.

А гномы все никак не ехали и Ричард начал изводиться, боясь выпускать брата на ристалище в обычном ритуальном железе. Почему мастера прибыли только сейчас, а не неделей раньше, Лёнке было непонятно, но будучи умной девочкой, она и сейчас не стала влезать в разговор, предпочитая улавливать главное, а тонкости оставив на потом.

А главное было в том, что гномы наконец-таки здесь и король теперь мог дышать спокойно.

Он и дышал полной грудью, а по дороге с удовольствием рассказывал, как еще дома, почти за месяц до отплытия, отослал мастерам один из Виковых колетов и пару сапог для примерки.

Но, видно, не одно только довольство испытывал его величество. Стоило им выйти во дворик, выделенный сенешалем недалеко от конюшен и птичьего двора, и где теперь гномы спешно ставили палатки и мостили переносную кузню, как разразилась буря. Рич, даром что король, не погнушался сам устроить разнос подбежавшему к ним Старшему мастеру.

Гном, которого он отчитывал, хоть и был низок ростом, но широченные плечищи и необъятная грудная клетка выдавали в нем недюжинную силу, а нечесаная патлатось головы и тяжелые нависающие на глаза брови, неуживчивый сложный нрав. Так что разглядывавшая его Льнянка поймала себя на мысли:

«— Несмотря на то, что гномище был ладони на полторы ниже ее, и как бы хорошо она оружием не владела, и какой бы острый язычок не имела, но ввязываться в драку или пререкания с таким персонажем без велииикой необходимости она бы не рискнула. Ни-ни!»

Но, с другой стороны, и Ричард ведь не худенькая юная полукровка и не беззащитный подмастерье, а король Эльмерский. А это знаете, какая силища?!!

Вот и гном понимал, так что стоял теперь, повесив голову, и покаянно блеял извинения в лохматую бороду. Что-то про то, что они конечно виноваты, да про вычет неустойки из тех денег, что им заплатили. И еще про какого-то гномьего принца, который из-под Горы сбежал и которого всем миром искали да из-за этого все работы остановили.

Льнянке еще при этих словах смешно стало:

«— Ха! Это ж что они его так долго ловили-то, раз на выполнение заказов сказалось? Найти гнома на человеческих землях, что раз плюнуть — уж больно заметный экземпляр-то!»

А король тем временем высказав все, что думает по поводу их задержки и, увеличив самолично неустойку втрое, приказал побыстрее начинать шевеленья.

Ну, они и начали — зашевелились, быстрее некуда. Тут же к Вику подбежали два гнома и, подставляя табуреточки, стали обмерять его полсаженными лентами.

Другие принялись подтаскивать какие-то железные штуки и раскладывать их рядочком перед обмерщиками. Как поняла Льняна, это были уже готовые части доспеха, принесенные для окончательной подгонки.

Третьи же кинулись раздувать огонь в том очаге, который был собран. Да и возле второго, только-только еще выложенного кирпичом, народ заметно ускорился — движения гномов, примащивающих колосники, стали быстрее, мышцы на их плечах вздуваться чаще, а смачная брань, соответственно, звучать громче.

Когда поднятая недовольством правого клиента суета постепенно перешла в ритмичную деловитость, они все, за исключением принца и Тая, который остался при нем, потянулись на выход.

Да и что тут было делать? Маленьких ардинских горных лошадок увели на конюшни, телеги и повозки растащили, оставив только те, что с древесным углем, пространство вокруг горнов расчистили и гномы занялись делом, более на разговоры не отвлекаясь.

Но у Льнянки, тянувшейся в конце выходившей со двора процессии, к тому времени появились и свои задумки, как защитить Вика на турнире. И задумки эти требовали скорейшего воплощения. Так что смотреть на работающих гномов и пялиться на понурого принца, крутящегося в руках обмерщиков, было некогда.

Гномьи доспехи, с вложенной в них магией, вещь конечно отличная и от тяжелых и смертельных ран он теперь защищен. Но вот синяков и даже переломов, от сильных ударов копья и меча, ему, скорее всего, избежать не удастся.

Впрочем, в своих знахарских способностях Льнянка не сомневалась, да еще, наверное, в этом случае и принц Рой посодействует да придворные лекари. Но все равно, на полное выздоровление потребуется несколько дней, а завтра-то в дорогу. И как пить дать, опять придется им всем ругаться с Виком, запихивая его в карету и уговаривая поберечь срастающиеся кости и сходящие синяки. В общем, решила она постараться уберечь их принца и от этих напастей.

Для реализации сего плана Льнянке требовалось выйти в город. Ее собственные запасы травок и снадобий были невелики, так что нужно было кое-что подкупить, а кое-что и восполнить. Так что, недолго думая, она отпросилась у Ворона, подхватила под руку Ли и, так и не выпуская его ладони, потрепала к конюшням.

Город их встретил все теми же бесчисленными галереями-улицами и… еще более пугающими мостами — теперь-то они были сами по себе, без моральной поддержки всезнающих оборотней.

Но решение помочь Вику, было принято, да и Лион, узнав о причине их неожиданной вылазки, полностью одобрил ее придумку и теперь бесстрашно ехал рядом, вселяя и в нее уверенность. Так что неспешно, где-то даже с зажмуренными глазами и затаив дыхание, но они продвигались к заветной лавке.

Когда они прибыли к заморскому магазинчику, он в это глубоко заполуденное время был уже, конечно же, закрыт. Но, признав в покупателе давешнего «мальсика», дядечка с удовольствием их впустил. А когда он узнал зачем паренек к нему пожаловал, то воспылал к нему таким восхищением, что от его последующих похвал не склонная к смущениям Льнянка, краснела похлеще Ли.

— Ахь, какёй мальсик! И девюська у негё-то есь, и в трявках разбиряеться, и сям зелье готовить будеть! Охь, какёй мальсик! — не унимался он и приговаривал все то время, что подбирал запрошенные Льнянкой травы.

Его восхищение «мальсиком» было столь велико, что он даже допустил «его» в свои закрома. И теперь Лёна, надев вощеные полотняные перчатки, перебирала растения вместе с ним, спрашивая про каждое — когда собрано да как хранилось, вызывая каждым новым вопросом очередную восхвалительную тираду торговца.

Травки она подбирала, в общем-то, самые немудреные, с которыми и малосильная травница взялась бы кости сращивать, синяки сводить да кровь останавливать. Вот только по задумке Льняны, она хотела эти их известные действия совместить с одним заклинанием — тем самым, которым мама и бабуля заговаривали погреба соседских крестьян от проникновения в них воды. По мысли девушки, нужно было сделать отвар из набранных растений, промочить в нем рубаху и подштанники, которые Вик оденет, а потом их заговорить — чтоб каждый удар, полученный им, в глубину-то не шел, до переломов и сильных ушибов не доводил.

Вроде как… все должно было получиться…

И вот теперь она с особой тщательностью перебирала стебельки и листики ужжасно ядовитого, но при положенном количестве хорошо сращивающего кости шпорника — для него и перчаточки не помешают, что знающий дядечка ей дал.

И настойчивым глазом рассматривала, не пересушен ли корешок окопника. Чтобы хорошо ушибы залечивать он должен быть черным-черным снаружи и белоснежным внутри. И чтоб был сочным и ломался с хрустом!

А вот у крапивы должны быть сережки-соцветия обязательно, да не растянутые — переросшие, а крепенькие, толстенькие. Она, крапива то есть, хоть и сорная трава считается, но вот чтоб рану заживить или кровь остановить — самое то. И у нее есть еще одно качество, про которое не очень образованные знахарки забывают — оберег она сильный, от дурного глаза. А в их деле — это тоже момент наиважнейший! Вик-то у них и принц, и красавец, и молод, и силен, да на такого не один десяток завистливых взглядов будет завтра устремлено! Так что его удачу тоже защитить не помешает.

В общем, копалась Льнянка в травяных развалах заморской лавки долго — когда вышли из нее на улицу уже и сумерки подступили.

Ехать обратно во дворец было почему-то не так уж и страшно. Толи темнеющий воздух обманывал зрение, делая провалы под мостами не такими глубокими, толи обвыкаться потихоньку стали с этой ездой над пропастями…

Плохо только, что пришлось Лиону отказать и в руки ему не даваться, когда он было попытался ее в темный угол затащить. Тогда уж они шли по коридорам дворца, непривычно тихим и пустым перед завтрашним турниром. Жалко — очень жалко! Но, как она ему и сказала:

— Дел еще много, а времени в обрез! — так, собственно, оно и было…

Потом она травки разбирала, отмеряла да в котелок с кипящей водой закидывала. А для верности и крепости еще и наговор шептала, вплетая витую ниточку в букет зелья.

Когда она с этим закончила и принялась бельишко в наваре полоскать, уж ночь вовсю царствовала на улице. Вик к тому времени ушел спать. Лион тоже кимарил в кресле. А вот оборотни все не укладывались — ей мешали. Прям по страшному!

Не-ет, они, конечно, ее идею поддержали и полностью одобрили. Но вот теперь, Ворон под ногами крутился, да лез с расспросами в самый неподходящий момент. А Тай и того хуже, носом тянул над котелком и все ныл потихоньку:

— Лёна-а, ты нам не потравишь ли Вика? Оно ж у тебя ядови-итое! Ты точно уве-ерена? А если все-таки потравишь, выходить-то сможешь?

«— У-у, носопырка привередливая, унюхал-таки шпорник!», — злилась про себя Льнянка… но, в общем-то, так — по чуть-чуть. Она его понимала — яд он чуял, а как обращаться с ним не знал. И отвечала, чтоб успокоить:

— Уверена. Такую стряпню в каждой деревне на каждый ушиб накладывают. Никто еще не помер, — но когда он вновь затянул свою песню просто отмахнулась от него и пошла сушить вещички. Тоже ведь проблема, когда в запасе у тебя одна ночь, а воздух на улице уже влажен и напитан осенней прохладой.

Сама она веревку на стулья натянула, да на ней штаны с рубахой и развесила, а Корра неуемного послала окно пошире открыть. Когда все приготовления были закончены, потянула ветерок ночной с улицы, и направила его в камин. В первый раз, попав к огню в объятия, свежий воздух возмутился и взметнул языки пламени так, что дремавший Лион проснулся и вылетел из кресла, как пробка из бутылки с игристым вином! Собравшись, вроде как даже, вопить: «— Пожар!».

Корр, так тот сперепугу обратился и выпорхнул в окно, которое сам же и открыл пару минут назад. Но сделав круг с громким возмущенным карканьем вернулся и теперь стоял и, что удивительно, молча ожидал развития событий. При этом одежонку свою он, как обычно, не уберег и теперь его камзол был бы в пору и Таю.

А сам Тигр, недовольно похмыкав, только прокомментировал сие происшествие:

— А нас, подруга, ты, видать, собралась просто спалить, без всяких там сложностей с ядом?!

Но Ленка, не беря во внимание, ни их попреки, ни возмущение, ни даже страхи, снова потянулась за ветерком. Только теперь аккуратненько. В этот раз воздух не стал возмущаться, а послушно проследовал над пламенем, всего лишь сделав его чуть ярче. И повинуясь ее руке, вынырнув из камина, надул теплым дыханием рубаху и штаны, как паруса корабля в несильно ветреный день.

Погоняв его так часик по кругу, и высушив белье, Лёнка сама уже держась на честном слове, отчитала задуманное заклинание.

«— Уф! Умаялась!» — говорили же ей и папа, и бабуля, чтоб не ввязывалась она в сложную и затяжную магию в чужих-то землях! Чей не на опушке родного Леса придется ворожить, где и сама земля под ногами, и каждый кустик вокруг, поддержать и помочь норовят.

Но, как говориться, дело было начато и бросать его на полдороге из-за того, что магические силенки на исходе, Льнянка не собиралась. И вот теперь, доведя его до логического завершения, она умученная, с дрожью в коленях и головной болью, но очень даже довольная, без сил свалилась в ближайшее кресло.

Видя, что она действительно сильно устала, Корр не поленился и сбегал на кухню, принеся оттуда кружку молока, два куриных яйца и меда. Как уж он раздобыл в еще пустой по ночному времени кухне эти ценности, Льнянка не могла даже догадываться. Да она и не стала. Просто все смешала, кой чего капнула из припасенных еще бабулей флакончиков, выпила и завалилась спать.

ГЛАВА 9

Девушка, что сидела сейчас в кресле, являла собой картину хрупкой трогательности — отсвечивающие бледным золотом волосы, нежные черты лица, резной бутончик маленького рта. И плавный изгиб бесподобно красивого тела — от самой шеи, по талии, ладному бедру до тонкой щиколотки. Еще большее очарование незащищенности этому чудному созданию придавали белоснежные кружева и легкий батист пеньюара, в который она была одета.

Так всегда бывало, пока эта красавица не поднимала глаз и не открывала рта. Но вот стоило ей это сделать, как даже самый простой, неискушенный и не имеющий Дара человек сразу же начинал понимать, что от этой молодой женщины лучше держаться подальше.

Вот и сейчас, стоило раздаться тихому стуку в дверь, как она подняла на нее жесткий холодный взгляд, совершенно не соответствующий тому нежному образу, который являла. Казалось бы, даже дверь от испуга должна открыться сама, столь тяжелым он был.

Она и открылась, только не от взгляда, а от легкого веления руки. Так-то, что она понимала, глупая деревяшка?

В открывшуюся дверь ступил высокий светловолосый мужчина средних лет в роскошном придворном костюме. Глянув на девушку и встретившись с ней глазами, он снял шляпу и низко поклонился. Испугаться он не испугался — видно знал чего ожидать:

— Ваше высочество! — произнес он вполне приятным шелковистым баритоном под свой поклон.

— Ой, уж давай без этих церемоний, Паль! Проходи! — воскликнула Демия, раздраженно и нетерпеливо. И откинувшись на спинку кресла, поманила его к себе пальчиком.

Граф Пальский, как видно и ожидавший такого приема, кинул шляпу на комод и направился через комнату туда, куда его позвали.

— Принцесса! — с придыханием сказал граф и, подойдя к креслу, на котором сидела девушка, склонился над ней.

Его рука меж тем аккуратно спустила с точеной женской колени полу пеньюара и начала свое странствие, придавливая и поглаживая, вверх. Спустя минуту она достигла цели, нырнула в светлые кудряшки и завозилась там, отчего граф задышал тяжелее.

Сама Демия все это время молча, холодно и снисходительно смотрела на него. А услышав частое дыхания мужчины, усмехнулась, оттолкнула его руку и спокойно сказала:

— Успокойся Паль. Не надо разыгрывать, что ты сильно впечатлен. Я прекрасно знаю, что уже не столь юна, чтоб вдохновлять тебя по-настоящему. Те славные времена остались в прошлом — в том самом, в котором ты навещал меня в моем болотном замке, а мне было всего тринадцать зим, — ее улыбка, сопровождающая эти слова, была красива до умопомрачения и опасна, как оскал волчицы. — Я не для этих милых шалостей тебя позвала. Поди, сядь. Поговорим, — указала она ему на стоявшее напротив нее кресло.

Граф, услышав это, тоже рассмеялся и уже с обычным для него выражением лица, высокомерно насмешливым, вальяжно раскинулся на предложенное ему место.

— Хорошие были времена… — заговорил он, мечтательно воздев глаза к потолку, — … хотя поначалу казалось, что все просто отвратно. Я тогда приехал в свои земли ко времени рождения очередного ребенка. Кругом болота и непролазные леса. Для охоты слишком холодно и дождливо, да и живности маловато. Жена больна и нервозна. Я был зол и раздражен. Пара молоденьких крестьяночек, что я тогда поимел, были слишком толстозады и не так молоды, как бы хотелось. А тут, как оказалось, совсем рядом, в соседнем замке — такое чудо! Запертая строгими родителями маленькая принцесса! И эта принцесса юна, прекрасна и жаждет развлечений. И что бы вы думали?! Те развлечения, что я ей предложил, пришлись той принцессе по вкусу! — хохотнул он.

— Хорошие были времена, согласна. Но они давно прошли, и теперь у нас другие интересы, — усмехнулась ему в тон Демия.

— Да, ты же меня позвала, чтобы поговорить, а не старые времена вспоминать, как я было подумал. Слушаю тебя, моя принцесса.

— Ты, как я заметила, одно время был близок к Эльмерскому Наследнику… — начала она.

— Был! — бросил граф, зло сверкнув глазами.

— А потом перестал… как я тоже приметила. Что случилось?

— Да так, не сошлись характерами… отсутствие общих интересов… — неопределенно протянул граф.

Принцесса, не удовлетворившись таким ответом, насмешливо гладя на него, меж тем продолжила свою речь:

— Я понимаю, что тебе не хочется признаваться в своей неудаче. Ну и не надо. Я сама буду говорить, а ты будешь соглашаться со сказанным или поправлять меня, если вдруг я в чем-то ошибусь.

Граф, заинтересованно посмотрев на нее, кивнул.

— Ну, так вот, зная тебя, я в жизни не поверю, что ты без какой-либо для себя выгоды из чистого альтруизма вызвался быть сопровождающим какого-то заезжего принца. Тем более что об отсутствии общих интересов можно понять сразу — стоит пообщаться с ним ровно полчаса. Кстати, лично я последнему обстоятельству очень даже рада! — весело и беззаботно рассмеялась девушка. — Но рядом с тем принцем я также приметила двух симпатичных пажей. Особенно младшенького. Старший-то уже сильно вытянулся да в плечах раздался. А вот малыш самое то, что ты любишь. И ростом пока не вышел, и плечики узенькие, и движения еще мягкие и гладкие, как у девушки. Волосы, правда, совершенно-мерзкого цвета, но зато личико очень красивое. А еще, для особой пикантности, ушки острые у того малыша имеются. Все пока правильно говорю? — насмешливо уточнила Демия.

— Да, — только и смог сказать в ответ граф, при этом злясь, водил желваками.

— Ну, теперь совсем немного осталось мне догадок строить. И вот, ты решил этого сладкого эльфенка поиметь — где ж еще ты для своих шалостей такого остроухинького-то найдешь? А принц по какой-то причине воспротивился этому и отослал тебя от своей персоны. Вот только одного я не могу понять, как ты, в свое время с легкостью избавившийся от наскучившей жены и новорожденной дочери, смог упустить какого-то мальчишку из своих рук? Да в придачу допустить, что бы вся эта история дошла до его хозяина?! — заинтересованно, с нисходящей с губ усмешкой, спросила Демия графа.

— Вот только не надо делать меня еще хуже, чем я есть на самом деле! — вполне натурально возмутился тот. — Жену я… не убивал. Я всего лишь… помог ей умереть. Она никак не могла оправиться после очередных родов, на дворе стояла ранняя весна, а я просто запретил топить у нее в спальне! А ребенок к тому времени был уже мертв — слабой та девочка родилась и не выжила. Ее бы я не тронул. Что мне с ее смерти? У меня уже было два здоровых сына на тот момент. Так что, пусть бы жила. Выросла бы красивой, я с ее помощью породнился бы с каким-нибудь знатным родом. А нет, так в обитель какую отдал — тоже польза семье. Так что не надо меня совсем уж за зверя-то считать!

— Да я и не считаю! Но жену-то ты все-таки убил. Как это не называй! — рассмеялась, развлекаясь его неподдельной обидой принцесса, да так весело, будто не смерть молодой женщины обсуждали, а новую пьеску заезжих актеров.

— А что прикажешь делать?! Эта дура что-то проведала или подсмотрела из моей нескучной жизни, может даже про нас с тобой! Да истерить стала, угрожать, что как от болезни оправиться — в столицу поедет, самому королю в ноги упадет и все расскажет! Ты представляешь, что бы было, если б она тут про нас растрезвонила?! Ладно, все остальные мои шалости, про них и так каждый, кому интересно, знает! Но это пока в мои руки попадают служаночки разные, да пажики незнатные. А вот принцессу из правящей Семьи мне бы не простили! Да и тебя, наверное, из того болотного замка до сих пор бы не выпустили!

Когда граф эту болезненную тему затронул, тут уж и Демия гневно и мстительно глазами засверкала:

— Да все ты правильно сделал! Я тебя не укоряю, а просто недоумеваю, как такой хитрый и сильный человек как ты, обычного мальчика упустил?! Или необычного? Он эльфийской магией владеет?

— Да — нет, не думаю, а то бы, наверное, применил. А как упустил, спрашиваешь? Да повезло мальцу, просто несказанно! Я решил тогда через хозяина его достать, но и там облом вышел! Запретили мне принцесса, к пацану и близко подходить! Не пойму вот только, жалко ему что ли?! — поморщился от раздражения граф. — Сначала я было подумал, что принц этих лапушек для себя припас. Так ведь нет! Они для него даже и не слуги вроде… а так, вместо щенков, чтоб побаловать кого было да поиграться! И не криви губы Деми — я ж сказал, не так поиграться! А шуточки там разные, болтовня пустая, скачки на лошадях. Со старшим, видел как-то, на мечах тренировался. В общем, для компании, как будто они ровня ему! Вообще, этот Эльмерский Наследник странный какой-то!

— Не ной, милый. Я думаю, что скоро все изменится… с твоей помощью, — дернув бровкой и пристально глядя ему в глаза, сказала Демия, — завтра Большой турнир, как ты знаешь. Сам ты, будь добр, на рожон не лезь — круг пройдешь, а на втором проиграешь. И не сверкай мне тут глазами Паль, так надо, главное будет впереди. А я тебя защитить не смогу — мне за Наследником приглядывать придется. Там расстояние большое до ристалища, так что боюсь на двоих меня не хватит, — и, дождавшись, пока граф переживет полученный приказ, продолжила: — Вон на столе бутыль с вином стоит — хорошее вино, старое, из признанного урожая. Ты возьмешь эту бутылку и завтра, после турнира, пойдешь к принцу мириться…

— Деми! Что ты хочешь от меня?! Сначала в турнире проиграть, потом к этому надменному ублюдку на поклон идти! Нет! Я на такое не подписываюсь! — взбеленился граф.

— А я было подумала, что ты очень хочешь заполучить того эльфенка… впрочем, может мне и самой удастся — вот Наследник турнир с моей помощью выиграет да из чаши, что я ему поднесу, выпьет. Только в этом случае, что мне стоит подсказать потом принцу, чтобы и далее тебя к эльфенку не подпускал?! У? — протянула принцесса и выжидательно посмотрела на него.

Граф под ее взглядом покрутился в кресле, покряхтел, подумал:

— Да, хочу мальчишку! Ладно… сделаю. Вот только, что будет с теми, кто вдруг присоединиться к нам за выпивкой? Мне как-то не улыбается, чтоб мой пацан потом за тобой хвостом бегал. Да и мне самому выпить ведь придется…

— Да не бойся ты Паль, там все чисто на него сделано! — рассмеялась Демия.

— Хорошо, — сказал граф, поднимаясь и беря бутылку со стола, — вот только не понимаю, зачем тебе этот Эльмерский Наследник? Не смейся Деми! Понятное дело, он меня не привлекает, но оценить-то его я могу. Тем более что возле него несколько дней терся. Он красив, конечно, в меру обаятелен, королевских кровей, но, в общем-то, ничего особенного! А странностей хоть отбавляй: на приемах откровенно скучает, когда в парадные одежды облачается — злиться и, как я уже сказал, его прислуга никакой субординации не соблюдает. Он не только эльфят распустил — оборотни его вообще борзые, чуть ли ни им самим командуют!

— Все изменится, милый! Как только ты выполнишь то, что должен. После этого у принца появятся совершенно другие интересы, и ему не будет никакого дела, ни до оборотней, ни до эльфят. Так что ты сможешь даже и второго прибрать к рукам, если тебе того захочется. Хотя… не советую. Он, возможно, обладает какой-то магией и тебе может непоздоровиться, — сверкнув в улыбке жемчужными опасными зубками, сказала она. — Но, на счет принца ты не прав…есть в нем что-то такое… влекущее. Но, в общем-то, достаточно того, что я его хочу!

— Ну, то, что хочет моя принцесса — она это получит! — граф показательно тряхнул бутылкой, которую держал в руках. — А может и мне, дашь чего такого, чтоб мой мальчишка уж точно больше не кочевряжился?

— Сначала я получу свое, а уж потом посмотрим. Ступай, — махнула она на него рукой, выпроваживая из комнаты.

Граф, поняв, что на этом разговор завершен и большего он от принцессы пока не добьется, с недовольным видом подхватил свою шляпу и спешно откланялся.

А Демия после его ухода не стала звать ни Мустелу, ни Барра, а предалась мечтаниям.

Дело почти сделано. Завтра на турнире она, конечно, постарается сама напоить Виктора зельем, но если и в этот раз он каким-то образом умудрится избежать ее даров, то уж Паль точно не подкачает. Она была в нем уверена. Уж больно сильно желает он этого эльфенка… почти как она своего принца.

Откинувшись в кресле и распахнув кружева на груди, Деми стала себя поглаживать. Она представляла, как синие глаза принца теряют своё обычное прохладно-отстраненное выражение и, обращаясь к ней, загораются страстью и жаждой. Как сильные руки сжимают ее, крепко, до боли, оставляя красный след — столь неконтролируемо их желание до нее дотянуться. Как мужское мускулистое тело вдавливает ее в пух перины… мрамор пола… пыль и щебень земли…

«— А-ах, неважно! Лишь бы скорее это случилось!»

Но в том-то и дело! После того как Виктор выпьет приготовленное ею зелье, не далее чем через день он к ней измениться. И она сможет ощутить и его жадный взгляд, направленный на нее, и его помыслы, устремленные только к ней, и даже жар его тела, если она пожелает приблизиться к нему, но вот главного — полного слияния, она не сможет получить еще долго.

Ну, ничего! Во время их путешествия по Валапийской долине она вряд ли что сможет предпринять. Ей придется все свое время проводить с мужем. Да и Восемь его Всадников будут постоянно окружать их, и это не считая челяди и докучливых придворных.

Но вот когда они поплывут по реке… на корабле-то всяко поспокойнее будет. Вот тогда и придет время! Принц к тому моменту уже станет сгорать от неудовлетворенной похоти, и своих оборотней и эльфят разгонит сам. А уж она постарается отвести глаза Восьмерым, да и другим прилипчивым тоже. И Мустела поможет, если что…

Тем временем собственные ласки, сладостное предвкушение, а потом и осознание, что достижение желаемого откладывается на неопределенный срок, распалили в ней ее вечный голод. Придется звать Барра…

Хмурый воин в черном моментально показался в дверях, стоило ей только коснуться колокольчика.

— Мне сейчас некогда ждать Телка, я хочу, чтобы мне услужил ты! И быстро! — прерывающимся от тяжелого дыхания голосом сказала Демия и нетерпеливо замахала рукой, подзывая мужчину.

Довольно и голодно сверкнув глазами, воин стремительно направился к ней. Когда он, подняв ее из кресла, нес в спальню, она тем же хриплым голосом приказала:

— Сделай все так, как любит твоя принцесса!

Ничего не спрашивая, видимо точно зная, чего желает от него хозяйка, Барр отпустил девушку в изножье кровати, резко сдернул с нее батист и кружева, развернул к себе спиной и грубо нагнул. Сам меж тем, не сняв ни кожаных доспехов, ни другой одежды, а лишь приспустив штаны, уже готовый к бою, со звериным рыком вошел в нее.

В общем… все как любит его принцесса!

* * *

Проснувшись утром, Лёнка почувствовала себя вполне бодренько хоть и спала-то всего часа три. Может Воронов коктейль вкупе с бабулиным укрепляющим помогли, а может, и боевой настрой подействовал, но чувствовала она себя достаточно уверенно. Ей же еще Вика на ристалище в качестве оруженосца сопровождать! Не посылать же с ним Лиона, обделенного магией совсем?

Но он тоже отрабатывал свои пажеские обязанности как положено — к Льнянкиному подъему уже успел не раз сгонять на кухню и притащить не один полный поднос еды на всю компанию к утренней трапезе.

Покушали они все вполне плотненько, а Вик — так, слегка, чтоб, значит, нетяжело было в сражении.

Потом последовало традиционное омовение перед турниром — тут, понятное дело, обошлись без нее.

А вот когда стали одевать Вика в доспехи — в этом деле и она пригодилась. Доспех-то, что доставили гномы в их покои за час до этого, состоял, как ему и положено, из огромной кучи железяк.

За неимением соответствующих навыков у них с Лионом, то бишь, вздевать сии железки на рыцаря, всю основную работу пришлось проделать оборотням. Этому сложному действу, как сказал им Корр, знатных мальчиков, готовившихся стать пажами и оруженосцами, обучали с раннего детства. Оно и понятно. Они-то с Ли по началу даже толком нужную вещь подать не могли, пока им обстоятельно ее не описывали.

Сначала, поверх заговоренного Лёнкой белья, на Вика надели штаны из толстой кожи и стеганный поддоспешник. Причем пухлый кафтан подмышками был подшит кольчужным полотном. Им нерадивым опять пояснял Корр:

— Так как это турнир, а не настоящая битва, и многие опасные и подлые приемы на нем запрещены, то эти места специальными пластинами прикрываться не будут. А вот для свободы движения это даже лучше. Тем более что заниженные наплечники гномьего доспеха и так неплохую защиту дадут.

Сначала Льнянка, вообще не поняла — какие такие наплечники, где там высоко или низко, почему лучше?! Один Многоликий разберет, что к чему в этой куче! Но по ходу дела — ничего, все уяснила.

И вот, тяжкое дело пришло-таки к своему завершению!

Была, наконец, надета парная пластина, защищающая грудь и спину, с легким щелчком легли на свое место те самые наплечники, соединив меж собой в одно целое панцирь и наручи, и завершающим моментом поверх всего этого установлен горжет.

Льнянка отступила в угол комнаты, чтоб обхватить раздавшуюся фигуру Вика одним взглядом и обомлела — такого великолепного зрелища, какое предстало перед ней, она доселе и не видела!

Весь доспех в целом был сделан из белого полированного металла, а каждая пристяжная пластина, каждый накладной суставчик на нем изукрашены фигурным литьем и гравировкой. И это не считая нагрудника, во весь размер которого разместился герб Семьи Эльмерской, выложенный самоцветными камушками и теперь сиявший на всю комнату, даже в неярком заревом свете! Прямо не доспех для защиты в бою, а произведение искусства, сотворенное для услады глаз!

Вик же в нем, казалось, стал выше и уж точно здоровее Тая. И весь теперешний облик принца поражал воображение, воплощая в себе неимоверную силу и непобедимое могущество!

Только вот боялась Лёнка, что с таким количеством надеванного на него железа, Вик не только не сможет биться на турнире, а и самолично сдвинуться с места.

Она-то подумала и как всегда промолчала.

А вот Лион, в принципе тоже как обычно, высказался вслух:

— Слушай Вик, а ты, вообще, пошевелиться-то сможешь?! — протянул он, с сомненьем разглядывая его полностью упрятанное в железо тело.

Принц на это ничего отвечать не стал, а просто сделал под ля-ля несколько танцевальных па.

Насмешил он их этим, просто неимоверно! Его монументальная, излучающая мощь и силу фигура, ну никак не подходила для мелких подпрыгиваний и плавных вождений ручками!

Но недавние Льнянкины страхи этой несуразной выходкой принца были вполне успокоены. Прежде чем впасть в неудержимый смех она успела приметить, что движения Вика легки и свободны, и он по всей видимости не испытывает ни особой тяжести, ни неудобства.

После того, как все отсмеялись, ее еще заставили несколько раз надеть и снять с Вика шлем, отрабатывая именно то, что она должна будет проделать на ристалище в одиночку и желательно при этом не снеся принцу уши, и не ободрав нос. Потом в карман короткого пажеского Лёнкиного плаща засунули смешной чепец-подошлемник, с наказом не утерять. Ну и в завершении пристегнули к его доспеху длинный плащ в цветах Эльмерии — синий с серебром. И поблагодарив, кто Светлого, кто Многоликого, что долгие сборы, наконец-то, подошли к концу, они двинули на выход.

Ристалище, на котором проводились турниры, располагалось за городом и представляло собой продолговатую аркадную чашу, заполнившую собой естественную долину между четырех холмов.

В общем-то, как слышала Льнянка, подобные арены были почти во всех городах, доставшихся людям от эльфов. Даже в Золотом Эльмере. Но она-то и там не была! И теперь, спускаясь по галереям и мостам на нижний ярус, она выглядывала меж домов и старалась сверху рассмотреть занятное сооружение.

А пока они ехали к арене по запруженным нарядной толпой улицам, Корр ей рассказывал о правилах сего турнира и попутно давал кое-какие наставления:

— Турнир-то в честь свадьбы, так что привычный распорядок изменен. Групповой битвы не будет — наших-то мало. А выставлять ламарцев против друг друга, чтоб уравновесить отряды, вроде как, тоже не дело… кто ж их знает, как они себя поведут супротив-то своих? — разглагольствовал Ворон, попутно успевая махать рукой и не забывая скалиться каждой симпатичной горожанке стоящей в толпе. — Бои оруженосцев, как ты знаешь, тоже отменили, чтоб не затягивать турнир до полуденного солнца, — этому обстоятельству, кстати, Льнянка была очень даже рада.

Защитить-то себя она бы смогла, но вот выставляться неумехой ей очень не хотелось. Меч, не кинжалы и не лук со стрелами — им она владела слабовато. А при таком положении дел на ристалище лучше и не соваться. Да и короля… и Вика со Светлейшим… да и всех своих подводить не хотелось.

— Так что будут обычные сшибки с копьями, а потом, когда часть народа повыбьют, поединки на мечах, — продолжал Корр, — тебе только и придется в самом начале на общий смотр Вика на коне вывести да с его шлемом походить на жеребьевки. Зачем шлем-то тащить надо, знаешь? — спросил он ее.

— Угу. У каждого перья-то на нем разные — в цветах рода. Наши вон, синие с белым — ну, типа с серебром, — отбарабанила Льнянка давно выученный ответ.

При этих ее словах Ворон оторвал взгляд от проплывающих мимо девиц в толпе и посмотрел на Вика, продолжая меж тем свои поучения:

— Да, если принц наш выиграет, еще надо будет ему помочь этот шлем снять да венок победителя принять от дамы, что королевой турнира назначена. А он вполне может даже и выиграть. Тренирован он отлично, да еще и в гномьих доспехах! — а потом, усмехнувшись, добавил: — Да может твой заговор еще сработает и Светлейший своей молитвой подмогнет! — и заржал, как конь необъезженный! Обидев Льнянку до глубины души ржачем своим, а более неверием в ее магические усилия. Впрочем…что касается второй части высказывания… зная Светлейшего… ей в его молитву тоже как-то не особо верилось…

А Корр, посерьезнев, добавил:

— Но если, упаси Многоликий, Вика свалят, тут уж будь добра не тушуйся и не на кого не оглядывайся — все свои магические силенки на его защиту пускай не жалея. Ты ж у нас ближе всех к нему будешь! А то какой урод в пылу битвы не сможет остановиться и ринется на поверженного врага!

— А разве это не запрещено на турнире?! — удивленно воскликнула Льнянка.

— Запрещено! И нарушителя обязательно накажут — вплоть до лишения его рыцарского звания. Но ведь это будет потом! И нам-то от этого не легче станет, если он успеет Вика покалечить. Так что — блюди подруга!

После последней фразы о том, что Лёнка у принца единственная защита от всяких случайностей, девушка решила простить Корру его недоверие и насмешку. Не совсем, конечно! Но все-таки…

А там они вскоре и приехали.

Расстались на въезде в воротах — Льнянка с Виком двинули на арену, а все остальные, сдав конюхам лошадей, в предоставленную принцу ложу.

Так как в этот раз Большой турнир был приурочен к королевской свадьбе и проходил не совсем в традиционное время, то начало его было назначено на несусветную по дворцовому расписанию рань — восемь часов утра. Оно и понятно — солнце днем еще жарило вполне по-летнему и никому не улыбалось, чтобы знатные бравые рыцари живьем запеклись в своих доспехах, и вместо того, чтоб устроить захватывающее зрелище, стали подопечными магов и знахарей.

Так что, когда они своей компанией прибыли на ристалище, погода была очень даже приятной. Лучи осеннего солнца хоть и сияли довольно ярко, но бороться со свежестью, приносимой ветерком с гор, они, по утреннему времени, пока не могли.

Турнир начали вовремя — и все полилось согласно традициям и расписанию.

Герольды оглашали список участников, а Льнянка стояла в ряду таких же, как и она оруженосцев — поперед рыцарей. Держа под уздцы закованного в железо и укрытого цветной попоной Здрава, на котором восседал принц, она, стараясь не ворочить головой, краем глаза рассматривала участников.

Пятеро эльмерцев, стоящих рядом с Виком, понятное дело, были ей знакомы. Но вот большинство участников, она знать не знала, и видеть не видела никогда. Впрочем, если кто и попадался ей на глаза на дворцовых церемониях, то сегодня, в железе и насупленные, знакомыми они ей не глянулись.

Но вот в отдалении, человек через десять, она рассмотрела две вполне узнаваемые морды — графа-гадины Пальского и барона-говнюка Незапомнившегося. Настроеньеце, до этого момента в честь праздника довольно приподнятое, пошло на спад…

«— Ну, да ладно. Я здесь по важному делу — Вика поддерживать и оберегать! А не с этими уродами общаться!» — напомнила себя девушка и, отвернувшись от участников, стала разглядывать арену.

Продолговатое ристалище было окружено примелькавшимися уже в этом городе многоярусными открытыми галереями. Верхние пять ярусов, невысокие и не деленные, были отданы под простую публику — народ там стоял кучно и шумно колготился, напирая друг на друга. Нижние же два яруса состояли из отдельных лож, в которых вольготно разместились знатные господа и дамы.

На втором этаже и слева, если смотреть от ворот, а для строя, в котором стояла Льнянка, то по центру, находилась необъятная убранная коврами и флагами королевская ложа. В ней восседали два правителя — Ламарский, приятный такой дядечка, и их Ричард, как всегда с чуть приметной ироничной улыбкой. Естественно, тут же присутствовали и все многочисленное ламарское семейство, и ближняя прислуга, и охрана. В общем, огромная ложа была забита до отказа.

По правую руку от нее располагался чуть меньший балкон, который полностью заполнили служители Храма в белых мантиях. На первом плане выделялись сияющий хитрой физиономией принц Рой и не менее довольный местный иерарх Светлого.

По левую же руку от королей разместились в ложе дорогие и любимые: Тай, Корр и Лион. С ними почему-то рядом вырисовывался кругленький низенький силуэт посла Эльмерского. Толи оборотням скучно стало в ожидании начала и они его пригласили, толи у того ложа была с худшим видом и он сам напросился. Да, собственно, Лёнке и неважно это было. Главное чтоб им с Виком места хватило, если того в каком-нибудь туре выбьют.

А вот снизу, прямо под королевской ложей, размещался подиум для дамы, выбранной хозяйкой турнира, и расположилась на нем всего одна единственная персона! И кто бы вы думали?! Принцесса Демия! И хотя она была в ложе практически одна, если не считать два едва видимых силуэта в тени за креслом, не заметить ее было невозможно. Ярко-красное с золотом платье, казалось, сияло в лучах утреннего солнца, притягивая взгляды со всех концов арены.

«— Ха! Однако! Королева-то любви и красоты уже выбрана! Не иначе в честь ее свадьбы! Сидит тут теперь как напоказ, одна-одинешенька. Конечно, этой ведьме и охрана-то не нужна! К ней по доброй воле ни один человек не подойдет!», — неприязненно думала Льнянка, разглядывая красивую светловолосую девушку, одетую в цвета Ламариса.

Да-а! Льнянка, так бы и пялилась на нее, в очередной раз поражаясь несоответствию ее видимой всем красоты и незаметной большинству грязи в ауре. Но в какой-то момент она вдруг поняла, что из-за своего пристального внимания к сей недостойной особе, чуть не проворонила вызов к герольдам. Подхватив Виков шлем, похожий на хорошо отмытый походный котелок, и стараясь мимоходом не обломать перья плюмажа, она ринулась следом за другими мальчишками.

Герольды турнира, как оказалось, стояли тут же под королевскими ложами и даже держали в руках длинные белые шесты обвязанные лентами, долженствующие привлекать к ним внимание с любого места ристалища. Вот только Льнянка, увлекшаяся мысленным злословием в сторону принцессы, их поначалу как-то и не заметила!

Сообразив это девушка чуть не плюнула через плечо по старой деревенской привычке, чтоб отвадить от себя привязавшуюся нечисть, но представив как это будет выглядеть со стороны, да посредь арены, все-таки не решилась.

Герольды, как и положено по традиции, выбирались из разных сословий. Первый шел от знати. Второй из военных. Третий избирался купечеством. А четвертый от простых горожан — его, как правило, выдвигали из уважаемых всеми ремесленных мастеров. На мантиях представителей были вышиты крупные рисунки, которые были призваны оповещать, от какого сословия каждый из них избран.

На толстом пузе первого была стилизованная корона на фоне пустого герба, а толстощекое лицо несло на себе отпечаток неистребимой спеси:

«— Это однозначно граф какой-нибудь, от господ», — догадалась Льнянка сразу.

На поджаром животе второго мантия висела свободно, но девушка разглядела в складках две перекрещенные алебарды. Да еще усы его были столь браво закручены вверх, что все это вместе говорило:

«— Эт военный!»

Третий, крепкий и плечистый, имел на мантии вышивку колоса и молота. А весь вид мужчины, несмотря на физическую мощь, был до того простецкий, что распознать кто он, тоже не составляло никакого труда:

«— Простолюдин — как пить дать!»

А вот с четвертым вышла загвоздка. Лёна никак не могла понять, что это такое у него на пузе красуется! В этот раз, просто на необъятном животе, в натяг и хорошо видимые, были изображены собака и три здоровенных желтых кругляша над ней:

«— Понятно, что это купец, раз тех распознала, но собака-то тут причем?!»

Недолго думая, Льнянка сунула локтем в бок рядом стоящего парнишку и шепотом спросила:

— Это че у него нарисовано-то?

Мальчишка, даром, что на пол головы ниже, высокомерно поглядел на нее недогадливую, но все-таки ответил:

— Это монеты и лошадь, которая символизирует дальнюю дорогу.

«— О, как!» — только и смогла мысленно воскликнуть девушка и после пояснений тщетно пытавшаяся разглядеть там хоть что-нибудь кроме собаки.

В первом туре участвовало порядка тридцати рыцарей, поэтому целая толпа мальчишек, потихоньку переругиваясь, толкаясь и норовя продвинуться ближе, сгрудилась у возвышения герольдов. При этом каждый из них держал в руках объемный тяжеловесный шлем своего господина, делая этим толкотню еще теснее, а полученные тычки, гораздо болезненней.

Льнянке же лезть в эту свару не хотелось, и она осталась в последних рядах, приготовившись к долгому ожиданию:

«— О-хо-хо, пока всех переберут, времени уйдет много, тут главное от скуки ушами не прохлопать, когда имя нашего Вика выкрикнут».

Но, хотя Лёна и стояла одной из последних, как выяснилось, в жеребьевке это не играло никакой роли. Здесь правил бал — Его Величество Случай! И по его велению имя принца Эльмерского прозвучало одним из первых. Тот же всемогущий Господин Случай в соперники Вику дал совершенно неизвестного Рыцаря Дальнего Озера и назначил их пару второй.

«— Видать, недавно сей вояка к знати-то прибился, раз имя не от древнеэльфийского названия вотчины происходит. Да нам-то поровну — главное, чтоб Вика не покалечил», — рассуждала девушка, возвращаясь на свое место.

Как прошла первая сшибка, и кто вообще в ней участвовал, Льнянка не видела — она нервничала, боялась и переживала.

И вот, настал и их черед. Принц упер в стремя турнирное копье, языкастый флаг с гербом Семьи расправился на ветерке и засиял серебром, сине-белые перья на шлеме всколыхнулись и поплыли вслед ему.

«— Красота! Если б не было так страшно…», — думала девушка, выводя Здрава к барьеру.

— Лён, прекрати дергаться! Все будет хорошо! — прогудел Вик сверху, вводя своими словами девушку в еще больший страх. А заодно и в стыд, от того, что это он ее поддерживает, а не она его, как предполагалось…

Ей не нравилось все — и его голос, звучащий в шлеме, как в пустом ведре, и его бравада, как ей казалось не дающая ему трезво смотреть на ситуацию, и даже его плащ, который он отказался снимать при конных сшибках, потому, что так красивее.

Да, еще это странное турнирное копье! У него, этого копья, на месте острого боевого навершия сидел какой-то тупой трехрогий тычок, призванный якобы не протыкать, а валить с коня рыцаря. А вот по разумению Льнянки, острый-то конец с гномьих доспехов соскользнул бы — и все, а вот этот как бабахнет, так бабахнет — пол грудины сомнет!

В общем, к началу Викова поединка Лёна находилась в сплошных расстроенных чувствах. И чтоб не показывать окружающим свои страхи и недовольства она волосы стряхнула вперед покучней, а шляпу натянула пониже.

И правильно — не успели соперники сорваться вскачь, как глаза ее сами собой зажмурились. И только когда раздался грохот удара, а за ним следом лязг доспехов свалившегося с коня рыцаря, они открылись. Тоже, в принципе, сами собой…

«— Уф! Не Вик!» — выдохнула она, осознав, что к закрытым глазам в придачу она, оказывается, еще и не дышала. И заскакала на месте, дрыгая ногами, махая руками и крича вместе со всей толпой:

— Эге-гей! Принц Эльмерский! Принц Эльмерский!!!

А потом они с Виком сидели в затененном прохладном закутке под трибунами. Конечно, в лучших турнирных традициях для участников были приготовлены и шатры, но, понятное дело — где-то там, за пределами арены, на лоне природы. Но никто, пока его не выбивали из турнира, так далеко от ристалища предпочитал не удаляться. Так что все те, кто прошел во второй тур, так же как и они, ютились по маленьким комнаткам здесь, вблизи арены.

Пока Лёнка обтирала лицо принца мокрой тряпочкой, Вик глохтал холодную воду.

Второй тур и начался, и прошел так же, как и первый, всего с парой небольших отличий: девушка пережила его с открытыми глазами, а принц выступал в шестой паре, а не во второй. А так, даже соперник им достался такой же — неизвестный ни Льнянке, ни Вику мелкопоместный ламарский рыцарь. И сшибка была одиночной.

Льнянка, благо в этот раз зрячая, только и успела заметить, как копье противника скользнуло по плечу Вика. Но испугаться она так и не успела, потому что в следующий миг уже, вместе со всей ревущей в экстазе толпой, наблюдала как их принц на свой тычок подцепил того бедного рыцаря, как шмат мяса с тарелки, и сбросил с коня.

При следующей жеребьевке им достался какой-то ламарский барон. Какой именно, Льняна не запомнила — главное, что не тот, которого она про себя Говнюком называла.

В первой сшибке, когда кони на бешеном скаку сблизились и копья, направленные рыцарями в грудь друг друга, достигли цели, Лёна все-таки вздрогнула, но навершия соскользнули и оба воина усидели на своих конях. В итоге, промчавшись мимо. Собственно этого и следовало ожидать, ведь шел третий тур и всех неумех и новичков уже повыбили.

Со вторым заездом получилось то же самое. Только в этот раз досталось не Вику, а Здраву. Но его нагрудник также был сделан гномами и конь, казалось, даже не заметив удара и не сбившись с шага, пронесся на всем скаку вдоль барьера. Только и дел-то, что нарядную попону порвали!

Но и Вик соперника тоже не достал — всего-то чуть задел по руке.

В третьем заезде противник принца целился уже лучше, и его тупое копье вроде бы даже угодило в самый центр груди принца.

«— Ох, больно-то, наверное, как!» — задохнулась от такого зрелища девушка, думая, что оно достигло своей цели.

Но звука удара не последовало, а Вик молниеносно отклонился — практически лег на спину коня и пропустил копье поверху. Сам же он тоже, из-за этого маневра опустив копье, попасть по барону не смог, а вдарил ниже — по лошади. Та, в отличие от Здрава в предыдущей сшибке, удар почувствовала и от барьера отшатнулась, а потом и на дыбы взвилась. Но барон усидел на ней и, приведя к послушанию, ускакал верхом с ристалища.

«— Теперь-то что? Три раза, вроде, уже сходились…»

А дальше был поединок на мечах. Тут уж Лёна сильно не переживала. На лошади-то с копьем она Вика ни разу не наблюдала, а вот в поединках на мечах — не раз и не два видала!

Толи барон был, не так умел в мечах, как на копьях, толи просто выдохся уже, а может и из-за случая с лошадью перенервничал, но поединок длился совсем недолго. Принц почти сразу взял инициативу на себя, а барон только отбивался. И, естественно, Вик вскорости его завалил и, приставив меч к его груди, спустя всего минуты три от начала поединка уже слушал объявления герольдов о своей победе и радостные вопли толпы.

Для четвертого завершающего тура жеребьевка была не предусмотрена — осталось-то всего четыре человека. Теперь каждый из оставшихся рыцарей должен был участвовать в трех поединках. И уже по числу побед в них оглашался победитель турнира.

Среди участников последнего тура Льнянка не увидела ни одного из своих недругов. И граф, и барон были к этому моменту уже выбиты. Чему с одной стороны она была очень даже рада. Но с другой, меньшей, с гаденьким таким голоском сторонки — не очень. Эта меньшая ее часть, тихонечко так, подзуживала:

— А не плохо бы было, чтоб Вик им задницу-то надрал прилюдно! — в поединках-то на мечах он воин — хоть куда!

Но на нет и суда нет — не судьба значит.

А из трех последовавших единоборств, только одно и заставило ее понервничать.

Воин, который вышел против принца последним, был тоже в гномьих доспехах и не уступал ему ни в росте, не в силе. Бились они, по сравнению с другими поединками, долго — минут двадцать. Попеременно вел то один, то другой. Расходились, сближались, примеривались. Вик был немного быстрее соперника, видимо, тот оказался дядечкой в возрасте. Но вот мастерство было на стороне бывалого воина, что даже на Льнянкин не очень-то знающий взгляд выглядело вполне очевидным.

В какой-то момент она оторвала свои глаза о поединщиков и посмотрела на ложу, где сидели их друзья. В общем-то, они и не сидели — Ворон с Таем перегнувшись через поручни, что-то кричали Вику и размахивали руками. Но сквозь гвалт, поднятый возбужденной толпой, он их, скорее всего, и не слышал.

Лион тоже свесился с балкона. Но молча. Замершим, не отрываемым от принца взглядом он следил за каждым его выпадом, за каждым ударом. И, казалось, ни все более расходящийся шум вокруг, ни руки друзей, мельтешащие перед ним, не могли сейчас оторвать его внимание от этого зрелища.

Посол Эльмерский тоже не сидел, а с напряженным видом стоял тут же. Он, как и Ли не кричал и не махал руками, а одну из них держал возле рта.

«— Ногти он грызет что ли от нервов или просто рот себе зажимает, чтоб не орать, как простолюдины сверху?» — подумалось Льнянке, но не задержалось — в следующий момент она уже отвернулась от ложи и опять переключила свое внимание на бой.

Вик к этому моменту уже видно понял, что в мастерстве ему с соперником не тягаться, и в его арсенале нет таких приемов, которыми можно было бы застать того врасплох. И он положился на свое единственное преимущество — скорость. Он скакал вокруг рыцаря, как блоха, заставляя того вместо четкого и прямого удара, разворачиваться в процессе и слегка мазать. А в таком деле как поединок, слегка — это, считай, почти все! Тем более, когда на противнике гномий доспех.

И вот, во время одного такого поворота, рыцарь, противостоящий сейчас Вику, не успел толи довернуть торс, толи в своих тяжелых железных сапогах не так переступил, но в результате его клинок только задел принца. А вот Вик смог воспользоваться заминкой противника и, перехватив меч двумя руками, со всей силы воткнул тому в бок.

Проткнуть вот так гномий доспех даже острым боевым клинком практически невозможно, а уж тупым турнирным — тем более. Но вот долбануть хорошо — очень даже можно! Что Вик сейчас и проделал. Удар, пришедшийся в бок в тот момент, когда рыцарь выполнял прием и был в движении, и в то же время стоял неустойчиво — просто повалил его. И принцу оставалось только успеть приставить к шлему или груди упавшего свой меч, давая тем самым понять противнику, что он повержен.

Тот, правда, в пылу боя не сразу это понял и попытался продолжить, но рев толпы, поднявшийся над ареной, восхваляющий принца Эльмерского, привел его в чувства.

Тут забили в барабаны и задудели в трубы. Лёнка откричавшись вместе со всеми, вприпрыжку понеслась к Вику, чтоб помочь ему освободиться от шлема.

Герольды на разные голоса славили победителя. А принц, в это время, держа в одной руке шлем, чтоб все видели цвета его Семьи, другой потрясал мечом. Потом пришло время получать награды и надевать венок победителя. И Вика под белы рученьки герольды повели к ложе Королевы турнира. Ну, а она, Льнянка, потрепала уж следом.

Лёна смотрела на молодую женщину, спускающуюся к ним. Хороша, ничего не скажешь! Как положено по традиции, длинные волосы распущены и золотистым плащом развеваются за ее спиной на ветерке. На голове венок из алых поздних роз, а шелковое платье в тон им, струится по ступеням.

Но не только это разглядела Льняна. Она увидела и пульсирующие красные крапинки в ауре красавицы «— Взбухают, как будто крови напитываются!», и цепкий жадный взгляд, которым та, казалось, впивается в Вика.

«— Что-то тут не то!», — завопили в один голос все инстинкты девушки.

А между тем принцесса уже подошла к ним, и по бокам от нее остановились два пажа. Один держал в руках бархатную подушечку с таким же розовым венком, как и у нее. А второй, поднос с золоченым кубком.

Вик, при их приближении, опустился на одно колено.

Принцесса, что-то говоря — Льнянка не вслушивалась, взяла венок и возложила Наследнику на голову. А вот когда та потянулась за кубком, и ее взгляд полыхнул торжеством — тут-то Лёнка все и поняла!

«— Да она же зачем-то хочет опоить Вика! Что делать? Что дела-ать?!»

Да то, что первое в голову пришло — девушка наклонилась, чтоб, значит, освободить руки победителю, а забирая шлем, как наподдала им по подносу! Вроде случайно — маленький неуклюжий паж, что с него возьмешь? Но дело было сделано — чаша упала, покатилась и грохнулась с подноса, при этом, конечно же, разлив все свое содержимое.

А Льнянка, успев перехватить благодарный взгляд Вика «— А он-то, оказывается, все знал!», типа со страху рухнула на колени и склонила голову. И теперь вполне спокойно слушала, как он нарочито грозно ругает ее и нарочито покаянно извиняется перед принцессой.

Та в ответ ворковала — что ничего страшного, что мальчик сам наказал себя своей неловкостью… еще какой-то бред. А когда Льнянка подняла на нее глаза, ожидая увидеть под всей этой напускной сладостью злость, то неожиданно для себя встретила насмешливый и вполне себе довольный взгляд.

«— Че не так-то?! Я ж все пролила. И Вик ничего не выпил. Почему она еще не злиться?!»

Между тем вокруг бушевала радостная толпа, нисколько не расстроенная пажеской неловкостью, а скорее еще более раззадоренная этим происшествием.

Потом был торжественный объезд вокруг ристалища. Слава Многоликому, что Королева любви и красоты была не выбрана победителем, а назначена по причине ее предстоящей свадьбы да принадлежности к королевской Семье, и Вику не пришлось сажать ее впереди себя в седло! Он просто, со всеми положенными случаю поклонами, проводил ведьму на ее место и отправился один наматывать традиционные три круга, чтоб каждый желающий мог рассмотреть его во всех подробностях и выкрикнуть свое приветствие в его честь.

Потом еще Лёнка приняла от герольдов поднос с символическими трофеями и совсем не символическим призом. Поднос был просто непреподъемным! Кроме увесистого кошелька с золотом на нем лежали обломок пера от плюмажа, две шпоры и еще несколько непонятных Льнянке частей от доспехов поверженных соперников.

«— Чё было перьями-то всем не обойтись?!» — досадовала девушка, надрываясь под тяжестью призов, пока Вик не увидел злющую раскрасневшуюся от натуги мордашку и не забрал у нее поднос.

Когда они вырвались с ристалища, отбившись с горем пополам от почитателей, и направлялись в шатер, он ее попросил:

— Лён, ты особо нашим никаких подробностей не рассказывай, а то оборотни потом изведутся от беспокойства. Случилось и случилось — и ладно. Завтра в обратную дорогу уже выезжаем. А там будем держаться от принцессы подальше. Ей же придется в пути все время проводить с женихом, а потом и с мужем, — так и порешили.

А в шатре их встречали радостные друзья. И стоило ступить через порог, как Корр им всучил полные бокалы.

«— А вот из этих рук можно и выпить!»

Но когда откушав праздничного винца они с Лионом приступили к разоблачению Вика от доспеха, и только и успели, что снять верхнее железо да стеганную поддевку, как за входной занавесью раздался ненавистный вкрадчивый голос:

— Тук-тук, есть кто дома?!

Недолго думая и ища место Льнянка схватила Ли за руку и утащила за штору, которая отгораживала приготовленную для Викова купания лохань. А куда было еще деваться в этом маленьком походном шатре?

— Принц, хочу поздравить вас с победой на турнире. Давайте разопьем бутылочку доброго вина и забудем прошлое — нам ведь еще вместе ехать. А дорога-то дальняя! Мы с вами и вашими людьми щас выпьем, и я перед вами извинюсь за свое непотребное поведение, — заливался соловьем граф.

— Нет! — в один голос ответили ему Вик и Корр. А Тай к этому добавил недобрым голосом: — Перед мальчиком надо бы извиниться…

— Извинюсь и перед ним обязательно, когда он появиться, — отчего-то довольный граф легко согласился и с этим.

После его последних слов Вик все-таки не смог отказать ему, но оборотни и в этот раз отмахались от предложения… вроде бы — Льнянке в тот момент было уже не до происходящего.

Расшитая парусина, что укрывала турнирный шатер, давала тень и прятала людей, находящихся в нем, от нескромных взглядов, но совершенно не спасала от жара полуденного раскаленного солнца. А наоборот, вбирала его в себя, собирая и замыкая меж своих тяжелых складок. Закуток возле лохани был тесен, а вода в ней все еще исходила горячим дыханием.

Льнянка стояла, прижатая крепким телом Лиона к доскам высокой купальни и боялась отодвинуться. Она чувствовала, как от взмокшего в такой жаре парня сквозь хвойный аромат благовония слегка пахнет потом. Ее, как ни странно, это волновало… и подталкивало к действию.

Попутно раздумывая над вопросом: «— Когда это ей начали нравиться потные мужики?!», она оттянула распущенный ворот его рубахи и поцеловала во впадинку на груди — прямо над солнечным сплетением. На языке чуть защипало соленым.

Лион задрожал, вминаясь в нее еще сильнее.

Захотелось большего…

Не сдержавшись, она протиснула между ними руки и приласкала его восставшее мужское естество. Ладонь парня в ответ скользнула за завязку штанов и нашла ее. Губы же его, что-то шепча, уткнулись ей в макушку, щекоча и дразня тяжелым дыханием. Почувствовав ласковые пальцы, Лёнка вцепилась зубами в его рукав, чтоб не застонать.

Уж, какие тут посторонние проблемы? С кем там пьет Виктор… что пьет…

А ведь зря…

Content

Анна Морецкая
Сага о Первом всаднике. Время проснуться дракону
Книга 1

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9