Зверские детективы из городского зоопарка

Байки из зоопарка. Знакомство со шкипером Юшей

Знакомство со шкипером Юшей

В зоопарк я попал после первого курса биофака. Вообще-то, если по уму, надо бы после второго, когда начинается специализация по зоотехнике, но мне не терпелось оказаться поближе к народу. В смысле — к животным. Декан факультета, подписывая направление, поддержал мое стремление: я бы, говорит, Масолов, загнал тебя туда навечно и не выпускал. Держись ближе к хищникам, они таких любят. Откормленных.

Звери меня любят, это точно. Особенно птицы. С детства мать вздыхала: «Санька, ты, как памятник Ильичу, — вечно ходишь, голубями обосранный». Ну ничего, зато с профессией сразу определился.

Директор зоопарка Семен Исаевич Гликман принял меня, как родного:

— Биологи нам во как нужны! Да все равно какой курс. Привыкнешь клетки от дерьма очищать — я тебе сам диплом магистра нарисую. А пока иди представься шкиперу.

— Кому представиться? — не понял я.

— Своему непосредственному шефу, кому еще, — пояснил Гликман. — Звать его Анатолий Ефимович, а за глаза кличут шкипер Юша. Или еще — «зверский кум». В глаза так обращаться к нему не рекомендую, а то клетки придется мести на четвереньках и на ощупь.

Мне стало не по себе, но тут Гликман отвлекся на разговор по телефону насчет пьяного слона, который грязно ругается со смотрителем. На фоне пьяного слона даже зловещая фигура «зверского кума» для меня несколько поблекла.

Шкипера я нашел быстро. Между прочим, это не так просто. Зоопарк Мокрого Паханска, на всякий случай, самый крупный в стране, да и в Европе он не то второй, не то третий. Правда, не по количеству живности, а по территории — шестьдесят гектаров! Не то что шкипер — пиратский корабль заблудится на фиг.

По счастью, выйдя из кабинета директора, я уже минут через пять наткнулся на киногруппу местного телевидения, которая снимала интервью с аборигенами — ну, с теми, кто по нашу сторону клетки. Собралась большая пестрая толпа, от которой отчетливо попахивало навозом, едким потом и прочими флюидами. Большей частью аборигены состояли из молодых парней немытого возраста и девиц в линялых джинсах, с пластиковыми ведрами, швабрами и граблями.

В центре внимания находилась миловидная пухленькая женщина лет под сорок, с волосами бурачного цвета (бураком у нас на Юге называют свёклу). Как позже выяснилось, это замдиректора по всевозможным вопросам и ответам Ольга Игоревна Лисовская.

Слева от нее стоял, засунув руки в карманы широких светлых, давно не стиранных брюк, грузный мужчина годов около семидесяти, с круглым широким лицом, на котором выделялся крупный нос-румпель, зато терялись тонкие щелки глаз под выгоревшими белесыми бровями. Меня привлек необычный вид его огромной лысины. Она то и дело морщилась, как бы покрываясь мелкой морской рябью, а потом вдруг внезапно разглаживалась, как во время морского штиля. Загорелая поверхность живого глобуса была покрыта мелкими коричневыми крапинками и пятнышками — как перепелиное яйцо. Здоровяк напомнил мне миллионера Отто Крампа из старой французской комедии «Укол зонтиком» с Пьером Ришаром. Помните, толстяк, который изображал кита в бассейне и корчил отвратительные рожи? Почему-то я сразу решил, что это и есть шкипер Юша. Догадку тут же подтвердила свекольная дамочка.

— А насчет приобретения гамадрилов — это целиком заслуга уважаемого Анатолия Ефимовича, — сообщила она любопытной корреспондентке, сжимавшей огромный микрофон, как обезьяна гранату, и широким жестом указала в сторону перепелиной лысины. — Он убедил коллег из немецкого зоопарка обменять нашего моржа на четверых приматов.

— Ого! — захлопала глазами журналисточка. — А это как — равный обмен? Или пришлось доплатить?

— Щщас! — возмутился хмурый шкипер. — Мы бы еще и коалу прихватили, если бы Ольга Игоревна не…

— Так, это не записываем! — замахала руками Лисовская. — Никаких подробностей! Анатолий Ефимович, без самодеятельности! Здесь я на вопросы отвечаю…

— Я это сотру, — пообещал телеоператор с пышным ирокезом. — Мне другое интересно. Гамадрилы, они же, наверное, только по-немецки понимают. Как вы с этим делом справляетесь?

— Так и справляемся, — вздохнула замдиректора. — Работникам пришлось засесть за словари. Уже кое-чему по-гамадрильски научились. Ну, там, «гутен морген», «фрессен», «нах хаузе»…

— А как они реагируют, например, на «Гитлер капут»? — не унимался любопытный «ирокез».

— Да никак, — опять вмешался Юша.

— Откуда вы знаете? — засомневался оператор.

— Уж не дурнее тебя! — зыркнул на него шкипер. — Это первые слова, которыми мы их встретили!

К Юше я подошел сразу после интервью.

— Молодой человек, у нас принято представляться по старшинству, как в армии, — недовольно поправила меня женщина со свекольной головой после того, как я обратился к шкиперу. — Заместитель директора зоопарка здесь все-таки я.

Я сразу стушевался, но тут вступился Юша:

— Ольга Игоревна, он же нулевой, откуда ему знать. Тем более этот киндер все равно будет под моей командой, вам с ним редко придется встречаться.

— Очень надеюсь, — сурово отрезала начальница. — И вообще, Анатолий Ефимович, вы бы с этими киндерами осторожнее, знаете ли. Бог знает чего бы сейчас им

наговорили. Коала, коала… Что вы все с ним не угомонитесь, с этим коалой?

— Виноват, Ольга Игоревна, — сокрушенно развел руками шкипер. — Само вырвалось.

— Вот как вырвалось, так пусть и ворвется. И поставим на этом крест.

После расставания с заместительницей директора Анатолий Ефимович внимательно осмотрел меня с головы до ног и обратно. Осмотром он, судя по всему, остался доволен. А еще почему-то ему понравилось мое имя.

— Шурик, значит. Шурик — это хорошо. Шурик — это по-нашему.

Страшная тайна дяди Толи и побег Геночки

Мы потопали по аллее между широкими вольерами для парнокопытных — буйволов, яков, козочек, антилоп и разных баранов с экзотическими названиями на латыни.

— Меня называй дядей Толей, — добродушно разрешил Юша и ласково опустил огромную ладонь мне на спину, отчего колени мои подогнулись и я просел, как крепкий старик Розенбом из сказки о Нильсе с дикими гусями.

— Дядя Толя, а вас почему… это… шкипером называют? — осторожно поинтересовался я, памятуя о предупреждении директора Гликмана насчет неуместных вопросов. — Вы что, бывший моряк?

— Вроде того, — утвердительно кивнул Юша. — Лишь бы не будущий. Я, брат, в таких портах чалился, что туда ни один пароход не дотелепает.

Он продемонстрировал мне кисть руки, где гордо было наколото восходящее солнце, чайка и «УХТА». Джентльменский набор, у нас в Паханске это вроде наручных часов. Только марки разные: «Инта», «Кресты», «Матроска»…

— Так вы… это… сидели? — робко догадался я.

— И сидел, и стоял, и чечетку бацал, — подтвердил Юша. — Я, брат Шурик, специалист широкого профиля.

— А здесь как оказались? У вас диплом зоолога?

— А то! Семь классов и цыганский факультет. Почти двадцать лет с такими животными по баракам пыхтел, такие зоопарки прошел, где нога пржевальской лошади копытом не била.

— Когда же вы шкипером побывали?

— Дался тебе этот шкипер… — Юша досадливо поморщился. — В шкиперы меня уже здесь произвели. Видел толпу бабуинов, которые прибежали вместе со мной в кино сниматься? Знаешь, как их называют?

— Вы же сами сказали — бабуины.

— Ну, это да. В смысле — в дружеском общении. А профессия у них называется — кипер. От слова «кип», что на английской фене значит типа ухаживать за разными тварями.

— «Ту кип», — поправил я. — К английским глаголам неопределенного вида прибавляется артикль «ту».

Юша поглядел на меня внимательно и мрачно. Мне стало жутко, по спине забегали крупные американские термиты.

— Вот умничать со старшими я бы тебе не советовал, — предупредил он. — А то загремишь, как курва котелками. Ту да ту… да в Воркуту. Вкурил?

— Чего? — не понял я.

— Проехали. Вернемся к киперам. Вот ты с этого дня — настоящий кипер. Зверье кормить, вольер убирать, жопу медведям вытирать эвкалиптовыми листьями — это все твое. А я вами, засранцами, рулить приставлен. И потому я — не кипер, а самый что ни на есть шкипер. И не просто шкипер, а шкипер Юша.

— И что это значит — Юша? — спросил я как можно аккуратнее.

— Вопрос хороший. Главное — полезный. Юша — погоняло у меня такое. Еще с зоны. От слова «юшка». Что такое юшка, знаешь?

Про юшку я слышал впервые.

— Темная ты личность, Шурик, — констатировал шкипер. — Чему вас, барбосов, на факультетах учат? Юшка — это хлебалово жидкое. В супе там, в борще, в солянке. Водица, по ходу, с наваром. А в народе юшкой кровя называют. В деревне, к примеру, дерутся до первой юшки. Или грозятся: «Я тебе, уроду, красную юшку пущу!» Так что соображай, зоолог. Как говорится, здесь тебе не тут.

С каждой минутой в зоопарке мне нравилось все меньше.

Видимо, Юша это почувствовал.

— Да лады, пОцан, не бзди горохом, — успокоил он меня отечески. — По сравнению с зоной тут лафа. Держись меня — не пропадешь. Только умничай поменьше.

— А как вы сюда попали, дядя Толя? — спросил я. — Без соответствующего образования…

— Велико образование — за слонами сранки подбирать, — отмахнулся шкипер. — А вообще, конечно, место козырное. Особенно для того, кто из-за колючки откинулся. Я тебе, Шурик, так скажу: про то, как я здесь оказался, не в курсе никто, кроме директора и зама. Любому другому за такой вопрос я бы калган проломил. Были, знаешь, пренценденты…

«Пренценденты» я на всякий случай пропустил мимо ушей.

— Но к тебе я, Шурик, ощущаю особое расположение, — продолжал Юша.

«Лучше бы не надо», — подумал я, но вслух не сказал.

— Так что тебе я тайну приоткрою. В конце концов, если что, шибко болтливых можно и Эллочке скормить!

Юша ткнул толстым пальцем в сторону мирно дремавшей амурской тигрицы, мимо которой мы как раз проходили.

— Были пренценденты? — уточнил я для верности.

Юша расхохотался.

— С тобой, парнишка, дело иметь можно, — заключил он. — Ну что же, тогда слушай…

История в общем-то оказалась не особо интригующей. Просто за время скитаний по многочисленным зверинцам России-матушки, куда дядя Толя попадал в качестве обитателя за мелкие и крупные заслуги, он однажды «снюхался» (по его собственному выражению) с интеллигентным земляком Семой Гликманом. Сема окончил когда-то биолого-почвенный факультет универа, и родные пристроили его по специальности — замом директора мясокомбината. Гликман зарекомендовал себя работником творческим и инициативным, что в принципе тянуло на десять лет, но обошлось «семериком». В колонии биолог пристроился заведующим библиотекой. Тут его и откопал Юша — страстный любитель чтения и кроссвордов. Несмотря на то что должность библиотекаря на зоне считается слегка «козлячьей» — ну, типа холуйской, близкой к начальству, — дружба «босяка» Юши с Гликманом затянулась на четыре года. Затем Сему выкупили родичи на стройки народного хозяйства, и пути друганов разошлись.

Впрочем, Юша тоже через пару лет освободился. И даже решил отойти от веселой бродяжьей жизни, найти непыльную работенку и угомон своей разудалой душе. Тут он опять наткнулся на Сему, который к тому времени превратился в Семена Исаевича и возглавил мокропаханский зоопарк. Как это ему удалось, история умалчивает, но Юшу он охотно прибрал под свое крыло и произвел в почетные шкиперы.

— И все вроде бы мне поперло, — продолжил свою повесть дядя Толя. — Обженился даже, баба с однокомнатной квартирой. По ходу, шхуна взяла верный курс. И тут, понимаешь, случилась легкая неприятность. Под Новый год это было. Отметили мы с Валентиной праздник чин чинарем, культурно бутылочку «беленькой» придавили — и в люлю. А посередь ночи — вой и стоны из-за окна! Короче, у какой-то твари сигнализация на тачке сработала и все никак не уймется. С четверть часа я терпел, как Господь на Голгофе. Думал, совесть у этого дебила пробудится. Не, никаких телодвижений. Ну, я накинул армячок и как был в семейных труселях, так во двор с третьего этажа и спустился. Только по пути биту прихватил бейсбольную. Кореша, понимаешь, на днюху подогнали, по старой памяти. Прошелся по «фольксвагену», подрихтовал мальца. И вот тебе какой педеракс случился! В смысле — парадокс. Пока, значит, сигнал надрывался, хозяин, падла, сопел в обе дырки. А как только я вырубил немецкую гадину на хрен, как Саня Матросов, — этот Шумахер вылетел во двор со скоростью бешеного таракана! И на меня с кулаками и матом! А дальше оно как-то само машинально вышло. Слышу только — хрясь. И лежит этот хряк тепленький. Обняв родной капот.

— Насмерть? — ужаснулся я.

— Не, так, баловство одно. Сотрясение мозгов и колебание воздуха. Но срок все одно впаяли.

— И что, отсидели?

— А куда с подводной лодки денешься? Отмотал, конечно. Жена меня кинула, остался без родины и флага. Один только Сема за меня не забыл. На свиданки приходил, хавчиком грел. А как на волю я вывалился, по-новой взял меня шкипером.

— Хороший человек, — заметил я.

— Или? Теперь тут мой дом. В здании администрации кабинет мне выделили, диван, телевизор, даже компьютер есть. Все путем. Хата УУС.

— Это что значит?

— С зоновской мовы переводится как улучшенные условия содержания.

— Выходит, дядя Толя, вы с одной зоны в другую перевелись, — осторожно пошутил я и на всякий случай втянул голову в плечи, ожидая крепкой затрещины.

— Выходит, что так, — неожиданно согласился шкипер. — Кисмет такой. Судьба, значит. Не то по-турецки, не то по-татарски. Не важно. Я вот и Геночке то же самое объяснял…

— Геночка — это кто? — поинтересовался я.

— Геночка — это крокодил наш. Вернее, аллигатор. Ну, да все одна хрень. Их вообще-то два вида существует — американский и китайский. Геночка наш — из Китая, узкоглазик. Это я его Геночкой назвал, когда нам его, кажись, чехи подарили. Вспомнил, что у нас на зоне под Питером был такой крокодильчик в живом уголке. Мы его мышами кормили.

— И чего вы аллигатору Геночке объясняли? — повернул я беседу ближе к теме.

— Да того и объяснял, что рыпаться не надо. Потому как через год после появления в нашем террариуме Геночка подрос, заматерел — и подался, понимаешь ты, в бега. До сих пор не могу понять, как ему это удалось. Только выбрался, гаденыш, аж за территорию зоопарка. Мы и не кинулись сразу-то. Только часа через два, когда он версты три по всяким задворкам отмотал, звонок Гликману: мол, дядя, тут ребятишки крокодила по детской площадке гоняют — гляньте, не ваш ли? Сюжет… Чуть зверушку не забили, дурни. И за хвост таскали, и лопатками по морде. Не могу рассказывать, до сих пор расстраиваюсь. Беззащитная же тварь…

Короче, притащили мы Геночку обратно в террариум. Забился он в уголок, в песочек зарылся. Вот я с ним тогда воспитательную лекцию и провел. Куда же тебя, ушлепка болотного, понесло, говорю? Ну, я понимаю, когда мы с Арменчиком из ярославской крытки ноги сделали. Так у нас же маршрут был, мы все хаты знали, все малины, где можно на дне отлежаться. И то Арменчика через неделю хлопнули в Ярославле, а меня через месяц — в Воронеже. А ты-то на что надеялся?! Тебе до Китая на твоих полусогнутых пять лет раком пятиться! Да к тому же языка ты не разумеешь. Где — китайский, где — русский? Так что не рыпайся, говорю. Кисмет у тебя такой. Между прочим, не самый поганый. И накормят тебя, и напоят, в лужице своей поплещешься, опять же на народ поглядишь, себя покажешь. Какого тебе еще надо?

— Понял Геночка-то?

— А шут его маму знает. Он же китаец. Или чех. Хрен редьки не толще. Но больше эта аллигаторская морда не бегает. Хотя на всякий случай я ему на табличку красную полосу поставил.

— Это зачем? — не понял я.

— Тьфу на тебя, непуть… Так на зонах побегушников отмечают: на папку с ихним делом красную полосу малюют. Теперь у нас Геночка — «краснополосник».

Немец-перец-колбаса: борьба цивилизаций за моржовый хрен

Разговор о китайско-русском взаимонепонимании заставил меня вспомнить о давешнем интервью телевизионщикам и странном возбуждении замдиректорши при упоминании о медведе коала. Поскольку отношения со шкипером у нас потихоньку налаживались, я рискнул сунуть нос и в эту загадку. Может, коала сбежал заодно с Геночкой, как Юша с Арменчиком? Тогда интересно, кого из них раньше повязали.

— Шурик, ты в животном мире совсем не сечешь, — расстроился дядя Толя. — Как тебя в университете держат? Аллигатор с коалой — они же разной масти! Это все равно как пидор с жуликом! Как они могут набздюм в побег уйти?! Ну, разве что Геночка этого медвежонка за кабанчика бы прихватил…

Мозги у меня совсем поплыли. Аллигатор — коалу — за кабанчика… Кабанчик-то при чем? Откуда он вообще взялся?

— В старых лагерях такое бывало, — пояснил Юша. — Особенно на северах. Бегут арестантики кодлой во льды, а одного-двух берут «за кабанчика» или «за корову» — на хавчик, значит. Жрачка кончилась — забили, на шампурчик, поджарили, подвялили — и снова в путь-дорогу.

Видимо, на моем лице отразилось что-то непотребное, поскольку шкипер тут же поспешил уточнить:

— Да ты не мандражируй, коала тут не при делах. Я вообще не понимаю, чего вдруг Ольга Игоревна запонтовалась. Тем более речь шла не за какого-то вонючего коалу, мы же насчет гамадрилов базар терли.

— Ну да, — облегченно выдохнул я. — Насчет обмена одного моржа на четырех обезьян. Вроде как неравная арифметика.

— Да все там путем, — отмахнулся шкипер. — Моржей в природе не так много, как этих гамадрилов. Ну, я так думаю. И что того гамадрила? Обычный красножопый павиан, в нем всего-то росту метр с кепкой. К тому же злые они, заразы. А морж… Ты моржа-то видел живьем?

— Не, только по телевизору.

— И то, видать, с Семой Буденным попутал. В морже, брат ты мой Шурик, до двух тонн живого весу! А в длину он вымахивает больше трех метров. Так что обмен, по ходу, вполне себе равный. Конечно, если не учитывать, что мы фашистам детеныша предложили. Он-то поменьше будет, но тоже бугай еще тот.

Правда, по рассказу Юши, немецкие коллеги ни в какую не хотели уступать за моржика больше двух обезьян. Причем оба — самцы. Гликберг возмущался: вы нам сюда свою гомосятину не пропихивайте, мы — люди православные! В общем и целом. Но тевтонцы были непоколебимы, как северные скалы. И тогда в дело вмешался Анатолий Ефимович. Вышло как-то случайно. Во время визита в гостиничный номер к германцам шкипер Юша попал аккурат на карточную игру, которой развлекалась немчура, чтобы скоротать вечерок. Игра называлась «шафкопф» — «баранья голова». Что-то типа нашего «дурака». Ставили по мелочи, и Юша решил присоединиться. В конце концов он просадил пару тысяч (учитывая, что гости играли на еврики), сильно расстроился и запросил реванша. Но было уже за полночь, к тому же пару раз на шум ненавязчиво заглянул администратор… И тогда дядя Толя предложил перенести игру на завтра, прямо в зоопарк:

— Я этим лохам и говорю: мол, чего мелочиться? Ежели ваша возьмет — мы соглашаемся на двух ваших задрипанных павианов против нашего роскошного моржа. А нет — добавите самочек. Они поначалу ни в какую: мол, герр Юша, это неудачний шютка, мы суриезные лейте (люди, значит, по-ихнему). Какие, говорю, шутки, когда гамадрил на утке? Лады, гоню, если по-взрослому, по-босяцки, ставлю против самочек еще и павлина, которого вы приглядели, да шиш мы его вам уступим. И одну кенгуру Беннета, их нам японцы восемь штук отвалили. Тут и дрогнули их фраерские души… Нация-то жадная, прижимистая. Одно слово: немец-перец-колбаса, обезьяну выдумал. Ихних пленных так после войны в Паханске дразнили, мне мамхен моя рассказывала.

Юше оставалось подготовить Гликберга. Насчет исполнительских способностей шкипера тот не сомневался (не первый год по зоне знакомы), но опасался на предмет международного скандала.

— Я ему толкую: какой скандал? Ты чего, Сема? У них делегацию возглавляет лмчняком директор ихнего тиргартена, по-нашему — зоопарка. Если уж он повелся, у меня с крючка не соскочит. Мы не фуганком струганные. Немчики сами на халяву рассчитывают, я им спецом вкатил пару тонн для затравки. Так что им скандал тоже никаким краем не нужен…

— Да ну, дядя Толя, — засомневался я. — Чтобы немцы, чтобы директор зоопарка, чтобы в карты… Че-то не верится. Разводите вы меня, что ли?

— Дурак ты, Шурик, — огорчился Юша. — Тебя развести — как сметану в борще. Стал бы я такие замутки строить? Я тебе как на духу, как родному… Немец — он такой же человек, как и русский. Только дурнее малеха. Иначе бы не мы их в войне уделали, а они нас. Азарт, брат, он никого не щадит. Поверь старому сидельцу.

В общем, Гликмана Юша уболтал. А Ольги Игоревны в ту пору на месте не было, ее отпуск кончался через неделю. Так и засели — в директорском кабинете, предварительно все смели со стола и заперли двери. Юша обозначил это безобразие как второй Сталинград или бойню под Курском. Немцам, правда, это озвучивать не решился.

Дядя Толя не стал вдаваться в подробности, за сколько партий шла каждая обезьяна, павлин и кенгуру. Да, пожалуй, толком и не помнил. Помнил только, что сперва начали с привычной немчуре «бараньей головы».

— Тут главное — не спугнуть клиента, — пояснил Юша. — Если сразу его обчистишь, возникнут всякие непонятки и подозрения. Мол, шо за дела в одну калитку, это ненаучно, поперек теории невероятностей… Так что поначалу карта мне не шла, и мы этим нацистам чуть было павлина не продули… Красавец! На хвосте узоры такие, навроде глаз монгольских. Сам увидишь. Будешь хорошо себя вести — может, я даже перо у него из жопы выдеру. Подаришь какой-нибудь халяве своей. Ну, марухе. Девке, проще говоря. Пусть в носу ковыряется.

— Значит, вы чуть не продули? — уточнил я. — Выходит, играли по-честному?

Шкипер поглядел на меня сочувственно:

— Тебе, Шурик, к психиатру надо записаться. Я что, похож на дебила? Ну ты точно — чистый киндер. Какой же порядочный исполнитель по-честному в карты шпилит? Лучше сразу бабло отдать — и в петлю. Это ж, блять, зоопарк, государственное, блять, имущество! Мы не для того здесь поставлены, чтобы его всяким фрицам разбазаривать! «По-честному»… Ты думай, что ляпаешь!

Я понял, что серьезно расстроил порядочного человека. Нет, в самом деле, на кону честь страны. Опять же немцы. Чего их жалеть? Пришлось принести Юше свои глубокие извинения.

— То-то, — сказал он. — Короче, когда они уже хорошо на кукан подсели, самое шпилево и покатило. Как говорится, до трусов. Покочевряжился я еще немного, а самочек все ж таки отбил. Но кто же знал, что эти фашики такие горячие? Раздраконил я их не по-детски. Гюнтер, ихний босс, кричит: «Имею хош отбиться! Ты, камрад, обязан мне дать шанец». Я ему вежливо поясняю: «Твои камрады в овраге бутерброд доедают. А хочешь отыграться — ставь на кон еще какую-нибудь животину». Забыл сказать: эти клоуны не только к нам в зоопарк прикатили, у них была целая программа по купле-обмену. Еще три зверинца должны были посетить.

— Так они что, вместе со зверями приехали? — спросил я. — Это сколько же с собой возить надо — целый состав…

— Ты прикидываешься или в натуре с пальмы упал? — Дядя Толя сдвинул брови к переносице. — Какой год на дворе? Весь зоопарк на одной флэшке размещается. Опять же скайп есть для такого дела. Вот когда уже по рукам ударят, тогда и на место выехать можно, товар пощупать-понюхать. Немцы, правда, пендитные оказались, решили разом все зверские кандидатуры на месте рассмотреть. Как говорится, за глаза только яйца торгуют. А своих можно показать на видео. Сейчас арестантов даже на пересуд не возят, устраивают, понимаешь, видеоконференции. Чем животные хуже?

— И что, немцы согласились еще кого-нибудь на кон поставить?

— Ну да. Выбрали мы несколько особей, на пробу. Только германцы заявили, что в баранью башку играть уже не будут. Непруха потому что. Решили в покер катануть. Вот наивняк… Они бы со мной еще в Чапаева сыграли! Раскатал я их, как блин на масленицу. Тоже для начала кинул леща, а потом — только успевай тянуть! Эти гаденыши все норовили разную пакость подсунуть: грифов драных, какого-то земляного волка… Лады, нам не в падлу. И этих пригрели. Меня, честно говоря, сурикаты интересовали. Мангустики такие африканские, все любят стоймя торчать, как наши суслики-байбаки. У меня когда-то подруга была, один в один. Не дождалась, сука. Замуж за одного знакомца вышла. Так он ей половину зубов повыбивал. Щас она с фиксами ходит. Не сурикат, а макака из солдатского борделя. Короче, на мангустов мы с Гликманом никак этих тварей выкружить не смогли. Но поголовье нашего зоопарка росло с каждым часом. Немчики уже от покера перешли на «двадцать одно»…

— В «очко» решили с вами сыграть? — догадался я.

Юша глянул на меня недовольно:

— В очко с тобой завтра гамадрилы будут шпилить. Предоставлю тебе такое удовольствие. А мы с немчурой колошматили в «двадцать одно». Я так мыслю, еще часов пять — и от ихнего зоопарка остались бы только директор и пара древесных лягушек. Но тут вышла неприятность. За время шпилева мы так увлеклись, что прокурили наскрозь всю гликмановскую хатенку. А говорят, в Европе с куревом борются. Какое там… Короче, решили проветрить кибинетик, тем паче дело уже клонилось к глыбокому вечеру. Утратили бдительность. Отомкнули дверь — наше вам с кисточкой! На пороге стоит Ольга свет Игоревна, чтоб ей провалиться. Чего ей в отпуске не сиделось? Не иначе какая-то сучара стуканула… А гитлерюгенд уже коалу на кон поставил! Ну, Игоревна как узнала, шо тут у нас за гребля с пляской… «Вы чего, вы в каком виде нас выставили, да если дойдет до верхов, да как вам в голову пришло?..» Здрасьте, мама Новый год, приходи на елку! Чего ж ты, лебедь белая, на немчуру баланы не катишь? Мы что, сами с собой стирами шлепали? Да, сегодня наша масть, так вышло. Завтра, может, ихняя ляжет.

Но бабе разве втолкуешь? Пришлось выхухолей земляных взад вертать. Правда, гамадрилов мы за собой оставили, да еще утконоса с бородавочником. Хотя бородавочника можно было и не брать. Другое дело, если бы броненосец. Я тебе за зверя говорю, а не за «Потемкина». За коалу опять же обидно. Я эту медвежатину с первого срока уважаю. В бараке аккурат над моей головой его портрет висел, а рядом стишок: «К нам пришел медведь коала и принес анализ кала». Поэтично. До меня еще налепили. Сколько раз начальник отряда хотел сорвать. Еле отстоял… Так по наследству и передал.

Слоновый кайф и "полярная сова"

Тут в нагрудном кармане выгоревшей клетчатой рубашки шкипера зазвонила мобила.

— Это что за музыка? — удивился я, услыхав рингтон. — «У дороги чибис»?

— А ты думал чего, «Здравствуй, моя Мурка»? — буркнул дядя Толя. — Это называется «профессиональная деформация», нам зоновский психолог разъяснял на лекции. Скажем, отрядный на зоне, хоть и офицер, все одно через несколько месяцев с сидельцами по-ихнему начинает шпарить. А мне вот зоопарк башню влево развернул…

Юша вздохнул и нажал на кнопку:

— Чего? Маланья загуляла? С какой радости? Кто позволил? Ганиев? Я его, сученыша, сам в этом ведре утоплю! Это же неприкосновенный запас! Да мало что она трубит! Сказано — сухой закон, значит, сухой!

Он отключил трубу и забористо ругнулся. Передать это тонкое кружево филигранного мата я не в состоянии, потому даже и не пытаюсь.

— Что случилось? — спросил я тревожно.

— Маланья в загул пошла, слониха наша. Теперь еще Потап сорвется — и мама не горюй! Детишек жалко…

— Тоже слоны?

— Ну… Севочка и Нюша. Жертвы пьяного зачатия. А ну как дурная наследственность?

Я вспомнил разговор Гликмана по телефону насчет слона, который напился и грязно обругал смотрителя, и сообщил об этом шкиперу.

— Мудак ты, Шурик, — тяжело заклокотал Юша, и конопатое лицо его вмиг покраснело от гнева. — Ты мне это должен был сразу сообщить! Я тут перед ним распетюкиваюсь, а Маланья водовку хлещет!

— Да ведь Гликман же в курсе…

— Шо мне тот Гликман? Какое дело Гликману до ужравшейся слонихи?! Гликман — директор, не царское это дело — алкашей лечить! А ну гець за мной — амором!

Я не представлял себе, что Юша способен передвигаться с такой скоростью. Раньше я не особо верил в рассказы о том, как быстро бегают носороги. Теперь стало понятно, что эти сомнения беспочвенны.

Скоро мы уже были у слоновника. Слонов от посетителей отделяли лишь несколько рядов бетонных округлых пирамид высотой около полуметра каждая. Самих животных от зрителей защищала только тоненькая сетка-рабица.

Не успел я и глазом моргнуть, как Юша оказался рядом с разбушевавшейся Маланьей, которая размахивала пустым ведром, держа его хоботом за ручку. Потап нервно носился по соседнему вольеру.

— Машка, прекрати выкобеливаться! — грозно цыкнул на слониху Юша.

В ответ та швырнула в шкипера ведро и величаво затрубила. Ее пьяную песнь подхватил трезвый Потап — видимо, особенно оскорбленный тем, что ему ничего не перепало из «неприкосновенного запаса».

— Что делать, Анатолий Ефимович? — испуганно верещал тощий человечек, которого я сразу и не заметил, поскольку он ловко прятался между серыми пирамидами.

— А, блять, охотник на слонов! — с нескрываемым хищным злорадством зарокотал шкипер Юша. — А ну-ка, Говниев, иди сюда, на арену цирка! Я тебе парочку номеров покажу!

— Анатолий Ефимович, не надо! — взмолился Ганиев, нещадно перекрещенный Юшей в Говниева. — Она меня чуть не затоптала!

— Она тебя чуть не затоптала, а я точно в асфальт втопчу, как страуса — по самую жопу! Маланья, хорош вопить, больше все равно не налью!

Слониха грозно двинулась в сторону шкипера.

— О, я вижу, воспитывать тебя уже поздно, — мрачно отметил тот и со скоростью мудрого носорога скрылся в дебрях круглых пирамидин, попутно успев дать Ганиеву крепкого пинка под зад. — Валя, — уже спокойно бросил он девице с рыжими волосами, стоявшими копной, — зови Робин Гуда, тут без снотворного разговора не получится.

— Не, Анатолий Ефимович, Вовка стрелять не будет, — протяжно и задумчиво ответила рыжая Валя. — Она ж бухая. В бухую никак нельзя. Еще инфаркт случится. Или инсульт. А отвечать кто будет?

— Вот он ответит! — Озверевший шкипер поднял одной рукой за шиворот несчастного Ганиева. — Ты, долбонос, зачем Маланью напоил? Кто тебя, козла горного, надоумил?!

Он вынес Ганиева сквозь сетчатую калитку и опустил на асфальт.

— Как что, так Ганиев… — заскулил горбоносый кавказец. — Вы видели, как она тут чудила? Детишек перепугала, мне репой в репу заехала! Народ горохом во все стороны посыпал, к директору побежали… Пришлось дать. А куда денешься?

— Лучше ничего не мог придумать? — хмуро буркнул Юша, понемногу успокаиваясь.

— Так ведь помогло же!

— И надолго?

— Часа на полтора. А потом снова…

Слониха опять принялась трубить.

— Там осталось еще что-нибудь? — спросил кавказца дядя Толя.

— Только в запаснике у директора. Но он не дает. Вы, говорит, сами выжрете…

Я поглядел на Юшу и понял: были «пренценденты».

— Хорошо, — молвил шкипер весомо, — я сам схожу.

И он направился в сторону здания администрации.

— Сходи, сходи, — недовольно пробурчал себе под нос Ганиев. — Кому как не тебе. Сам споил, сам и расхлебывай.

Шкипер тем временем обернулся и громко окликнул меня:

— Чего застыл? Тебе что, особое приглашение? За мной — мелкой рысью!

Я пустился вдогонку и услышал, как за спиной довольно гыкнул Ганиев.

— Охо-хо, грехи наши тяжкие… — проскрипел шкипер, когда я его наконец догнал.

— Дядя Толя, а правда, что это вы слониху споили? — спросил я, отдышавшись.

— Почему слониху? И слона тоже. А тебе кто сказал?

— Да так, слышал…

— Понятно. Ты слушать-то слушай, да не все метлой разноси. Хотя тут никакого особого секрета нету. Это, как говорится, грех во спасение…

Так я узнал еще об одном случае из богатой Юшиной практики. Пару лет назад на наш южный город навалилась неожиданно студеная зима — с метелями, вьюгами, огромными сугробами и диким для нас морозом за минус тридцать. Я ее хорошо помню, поскольку отморозил себе нос и он долго болтался, как слива. Но речь не обо мне. Дело оказалось куда хуже. Как раз в этот год зоопарк приобрел супружескую слоновью пару — Маланью и Потапа да еще одного маленького слоненка Митюху. Молодых слонов привезли прямо из Индии, ни снегов, ни морозов они, конечно, ведать не ведали. А тут — трубы в слоновнике полопались, девать животных некуда, обогревали, как могли. А как могли? Обогреватели, «буржуйки», одеяла — все это, что мертвому припарки. Вскоре Митюха не выдержал и приказал долго жить. Та же участь ожидала и Маланью с Потапом. Гликман бился в истерике…

— Тут я и вспомнил про «Полярную сову», — продолжил историю дядя Толя. — Ты за поселок Харп чего-нибудь знаешь?

Про поселок Харп я не знал ровным счетом ничего.

— Темнота, — констатировал шкипер. — Поселочек этот находится в Ямало-Ненецком национальном округе. Или, как мы его называли, Немало-Яицком, будь он трижды неладен. Слепили здесь деревушку в шестьдесят первом году, когда тянули «пятьсот веселую» стройку. Была такая, стройка 501, или «мертвая дорога». «Железку» зэка прокладывали в вечной мерзлоте. Рядом с поселком разбили лагерь для ооровцев…

— Для кого? — не понял я.

— Особо опасные рецидивисты. Сейчас там колония для «пыжей».

— Для кого? — снова переспросил я.

— Ты, блять, как чурка нерусская! Для пожизненно осужденных. Ну, я-то чалился не как бессрочник. У них там есть участки общего и строгого режимов, так вот меня на строгий угораздило залететь. Эта колония в Харпе и называется «Полярная сова». «Дальняк» из «дальняков», натуральный край света и тьмы. У нас говорят: «Дальше солнца не загонят, хреном в землю не воткнут». Насчет хрена — без вопросов. А вот «совушка» — она уж точно дальше солнца. Холодрыга такая, что глаза можно отморозить. И начальнички — зверье. То есть на моей памяти было несколько вменяемых, но это — исключение.

Когда я понял, что слоникам скоро кирдык придет, вспомнил я про «Полярную сову». В первую же зиму пришлось мне сурово поцапаться там с местным опером. Была у него, как нынче говорят, «манечка»: выбивать из арестантов явки с повинной. Не важно, было там у тебя чего, не было — колись до самой сраки. Кум отчитается, галочку поставит — а там хоть трава не расти. В принципе, зэку-«тяжеловесу» с хорошим сроком эта явка — что до звизды дверца. Признайся в какой-нибудь голимой краже, срок не добавят, в счет прежнего зачтут. А то еще и скостить могут — за «сознательное поведение и стремление к исправлению». Да только для порядочного сидельца такие явки — западло. По-хорошему за это раньше и брюхо могли вспороть. Сейчас — не то, но тоже не приветствуется.

Короче, стал меня «кум» на повинную раскручивать. Я — ни в какую. Буцкают — ноль внимания. По ходу, достал я его конкретно. Озверел опер. На дворе — зима лютая (а лютая — это градусов под полтинник), а он в «шизняк» гасит…

— Шизняк — это куда? — не понял я.

— Это не туда, куда ты подумал. Та дыра по-другому называется. А шизняк — штрафной изолятор. Камера голая, зусман долбит, как в холодильнике. Не зря говорят, что в холодильнике эскимосы отогреваются… Пятнадцать суток такого отдыха — и на погост через лазарет. Не, в натуре, без шуток. Кто там будет спрашивать?

Но помогло то, что я у «черных», у «братвы» был на хорошем счету. И грев ко мне с воли поступал, а это на зоне дело не последнее. Да не дрова, дурень: грев — это жрачка, курево, чай, наркота опять же. Короче, организовали мне дорогу на ШИЗО. Как говорится, сапоги-валенки: прапорщика купили, который за изолятором смотрит. Главное, что он мне таскал водяру да самогон. И знаешь: по холоду этот кир почти не долбит, только греет! «Кум» — в полном недогоне: по всем раскладам, кузьмич уже должен кони шаркнуть или кровью харкать, а он — ни в одном глазу! Пятнашка проходит — он меня через матрас…

— Это как?

— Ну, день в общем бараке продержал, а потом по-новой — «три петра», пятнадцать суток изолятора. А я опять беленькой согреваюсь. Ну и чайком, понятно. Не ведаю, долго бы я так выдержал и сколько бы еще братва меня грела. Да свезло, по ходу: «кума» на переподготовку отправили, а потом — куда-то на повышение. Пришел на его место вполне себе нормальный, прекратил эту карусель. А я даже, представь, и не сморкнулся…

Короче, решил я, что таким же макаром можно наших слоников спасти — пока трубы не починят. Но где столько водяры выкружить? Вот вопрос… Ну, тут Сема подсуетился. Кинулся на таможню: так, мол, и так, ребята, выручайте! В порядке шефской помощи, жалко же ушастых, десять лет у нас в зоопарке слонов не было, только добыли — и что, по-новой хоронить?

— А таможня-то при чем? — удивился я. — Там что, водочные реки с кисельными берегами?

— Типа того. Ты разве не в курсах, что наш Паханск — ворота Кавказа? Через него туда-сюда все дороги идут. А какая у нас в стране самая проспиртованная республика?

— Не знаю…

— В твои года уже пора бы знать. Северная Осетия, она же Алания! Три четверти паленой водки из Владикавказа в матушку-Расею катит! А таможня, она тут как тут. Либо делись, либо сами выдоят.

Ну, как говорится, таможня дала добро… Душевный там народ. Так вот мы и спасли Маланью да Потапа. Продержались, пока им в слоновник тепло не дали. Но за это время пристрастились они к бухлу. Особенно Малашка. Не зря говорят, что бабы быстрее спиваются. Ты сам видел, что такое женский алкоголизм. Чуть ведром меня не прибила…

— А как сейчас с таможней? — спросил я. — Помогают или завязали уже?

— Да что от них, убудет? С какой-нибудь убогой цистерны. Маланью жалко. Пропадает человек. Подшить бы ее, что ли? Но это ж какую ампулу надо… Вот такие проблемы, по ходу, решать приходится.

Голова у меня шла кругом и безо всякой водяры… А день неумолимо клонился к вечеру.

Байки из зоопарка. Сафари шкипера Юши

Как Юша охотился на орангутанга,

Петровск стал Энгельсом,

а «Шурик» зазвучал гордо

Рабочий день среды я решил начать пораньше и подкатил утречком на маршрутке к входу где-то в четверть восьмого. Но рвение мое было оценено не совсем так, как я ожидал.

Шагах в ста от металлических узорных двустворчатых ворот, рядом с изящной медной ланью, задравшей переднее копыто над невысоким каменным постаментом (на спине козочки родители обожают фоткать своих малолеток), я столкнулся с главным смотрителем за звериным населением. Дядя Толя в необъятном брезентовом комбинезоне смотрелся средневековым рыцарем. Тем более его громадная рука, покрытая рыжими волосьями, держала наперевес тяжелый ржавый лом, похожий на копьё. Поверх комбинезона «лыцарь» натянул куртец-безрукавку «а-ля всезнайка Вассерман», из бесчисленных карманов которой торчали отвертки, шила, разводные ключи и бутыль с неизвестной жидкостью.

Вот тут я совершил непростительную ошибку — наверно, с недосыпа. Потрясенный мощной фигурой шкипера Юши, как называют дядю Толю зоосадовцы, я не обратил внимания на выражение лица ломового рыцаря и шутейно поприветствовал его:

— Здравствуйте, Анатолий Ефимович! Что, новая шкиперская форма?

И кто меня за язык дергал? Конопатая лысина Юши побагровела, в мою сторону вылетела очередь таких замысловатых ругательств, от которых знаток живого русского языка дедушка Даль снова бы испустил дух. Из приличного мне запомнилось экзотическое животное «козлодраный полухрен». По части парнокопытных дядя Толя, видно, большой специалист.

— Где тебя, долбоклюва, носит?! — возопил шкипер Юша. — Я из тебя эту петросяновщину, шлёеп твою медь, в две минуты вытрясу!

— Так ведь я приехал за час до начала…

— И через два после конца! Ты, вошь лобковая, вообще с работы уезжать не должен! Я тебя, плять, пристрою на парашу к карликовому бегемоту!

Причина Юшиного гнева выяснилась быстро. Ночью в здании администрации прорвало канализацию, и научно-просветительский отдел утоп в полном дерьме. Едва пережили потоп и решили перекурить эту нежданную радость, вот тебе другая: прорвало трубу у гималайского медведя! То есть не у самого мишки, а в его, так сказать, берлоге.

— Здесь половина коммуникаций гнилая, и это еще сказать по-доброму, — доложил Юша, сменяя праведный гнев на милость и вытирая потное лицо масляной тряпкой, о которую я не отважился бы вытереть ноги. — Довели зону до цугундера… Вот рванет однажды в день беспечальный — и поплывем всей зоологической кодлой по славному городу Паханску, как говно по Енисею…

— Так это вроде не ваша работа, — робко втерся я. — Сантехник же есть.

— Это, Шурик, всё — наша работа, — с ласковым оскалом ответил шкипер Юша и ободряюще хлопнул меня по плечу (теперь надо искать костоправа). — А вот с юморком ты мне под горячую руку не попадайся. Особенно когда в ней ломик. Ты Алима Муртазова знал? Хотя откуда…

И пока мы топали по центральной аллее, дядя Толя поведал мне в воспитательных целях одну из своих жизненных историй. Этот самый Муртазов, оказывается, сидел с Юшей в колонии города Энгельс Саратовской губернии.

— Звучное название, — заметил я. — До сих пор не сменили?

— Какое там… — отмахнулся Юша. — Там такие падлы, они своё кубло могли и «Гитлер» назвать. Сучье племя.

— Это вы по колонии судите, по начальству, — возразил я. — А в городе, может, народ вполне приличный.

— Шурик, не драконь меня по-новой, — предупредил Юша. — Я ещё до истории не дошёл, а ты мне уже буквы клеишь. Говорю же — сучий город. И перекрестили его неспроста.

— В перестройку многим городам имена меняли…

— Что да, то конечно. Но тут случай — особый. Раньше этот бородатый Фридрих именовался Петровском. Вот скажи: кому, по ходу, оно мешало? Правда, проживала в этом Петровске такая гопота отмороженная, никакой мочи нет: резали-грабили-жгли друг дружку, как скаженные! В натуре, всех достали, народ православный даже песню сочинил про такое безобразие. Без балды, документ эпохи. Утром — в газете, вечером — в клозете. Где-то так…

И Юша мрачно завыл под неясную мелодию:

— В одном городе близ Саратова,

А зовется тот город Петровск,

Там жила семья небогатая,

Мать была бледна, словно воск…

Дальнейшие события дядя Толя изложил конспективно и в основном прозой. Правда, вклинил несколько куплетов, но чисто по памяти, не дословно.

Короче, в петровском семействе было двое детей — брат и сестра. Когда бледная мамаша померла, отец нашел ребятишкам мачеху, которая сходу предложила спалить детей в печке: «И вдвоем будем жить веселей». Логично. Освенцим отдыхает… Отец-недоумок растопил печь, сунул сынишку в мешок — и гори оно ясным огнем! А с дочкой неувязка вышла: она попросила завязать ей глаза. Папка, видать, был слегка заторможенный, пока вязал, «увидела бабка родная / И людей начала она звать».

А людям такая потеха в радость. Надавали мужику по мордам и сдали вместе с мачехой в исправдом. Не такие злобные оказались. Другие бы на месте прибили. Вот и песенке конец. Мне особо запомнились душевные строки насчет поджаренного мальчика: «Всё лицо его обгорелое / Факт кошмарный людям предавал». Сильно сказано.

— Вот такой случился катаклизм, — подытожил Юша. — После этого позора они имя городу и сменили. Под коммуняк зашифровались, падлы. Ищи-свищи, шо там за Петровск, где оно на глобусе…

Тут он остановился и хмуро буркнул:

— И вот скажи ты мне: какого хера я за того Энгельса вспомнил?

— Вы там в колонии сидели, — напомнил я. — И что-то насчет азиата.

— Азиата? А, точно — Муртазова! И про ломик. Этот Муртазов здоровый был, как орангутанг. Или орангутан, хер его знает. Меня заведующая отделом приматов Серафима Пантелеевна все время поправляет. По-любому, Муртазов и орангутанг близнецы-братья: оба косматые, рыла широкие, тупые… Я тебе его потом покажу, тут недалеко. Бригадирствовал он в цеху тарных ящиков. Да не орангутанг, а Муртазов! Эти чурки страсть как командовать любят. Паскуднее — разве что хохлы. И то вопрос спорный. Но я не за то. И даже не за то, что Алим был жлоб, сволочь и красный, как пожарная машина…

— Загорелый?

— Закуелый! Я же говорил: клинья мне не вставляй, на вежливость не нарывайся. Красный — значит козёл.

По выражению моего лица шкипер понял, что и в этот раз выразил мысль недостаточно отчётливо:

— Козел, Шурик, — это зэк, что работает на начальство. Мужик, скажем, работает на себя и на государя. Че-то сваривает, точит, стулья-тубуреты колотит. А козёл вперёд рогами бежит записываться в лагерную полицию. Её по-разному кличут, названия меняют, не хуже, как с Петровском: то СВП, то СПП — секция воспитания и правопорядка, секция профилактики правонарушений, еще какая-то бурда. Но гестапо — оно гестапо что при Адольфе, что при Фридрихе. Ходят, нарушения ищут: не там сиделец шабит (курит, значит), пуговицу верхнюю не застегнул, постель не заправлена, в чужую локалку вошел… У нас же там тоже зверинец: каждый отряд — в своей клетке, «локальная зона». Ну и с заметочками — к оперу или отряднику. Есть еще культмассовая секция, тоже рогатые. Санитарная, чтобы чертяк немытых ловить. Короче, я всех по буквам не помню, главное, что «вязаные» — красные лантухи на рукаве носят и шныряют на аркане у мусоров.

Но Муртазова Юша терпеть не мог по другой причине. Алая ориентация Алима его мало волновала. Ну, сука, он сука и есть, мало ли их по зоне шлындает… Раздражало другое: азиат все время что-то жевал. Говорит — и чавкает. «А слюна всегда в уголках губ такая… зеленоватая», — зло вспоминал Юша. Привычка Муртазова доставала не только шкипера. Набралось десятка два особо яростных нетерпимцев. Не успокаивало их даже то, что Алим улыбчиво пояснял: привычка такая, это же насвай — жевательный табак с пряностями. Пробовал даже угощать. Чем еще больше взбесил «братву»: совсем оборзел мохнорылый, суёт порядочным парням козлячьи корма!

Короче, решили разобраться. «Блаткомитет» размышлял недолго: порешить на хрен. Одним козлом меньше. Пусть в своем муслимском раю табак жует.

— Лоб в лоб с таким лбом среди нас никто бы не справился, — признался Юша. — Так что заманили на промку (в промышленную зону), навалились гурьбой… А ломиком добивать мне пришлось. Так фишка выпала. Всадил я от души, наскрозь. От таких ударов не выживают. А этот — выжил! Вот такое чудо Господне. На зону с больнички, правда, не вернулся. Но и меня не сдал. Козёл — не козёл, а понятие имел… Я к тому, Шурик, что ты тоже имей понятие, когда, кому и что базлать. Ты не орангутанг, а ломики у нас знатные…

За полезной беседой мы приблизились к вольеру с цесарками. Над пузатенькими серыми курицами с тонкими шеями колдовала женщина лет сорока пяти в белом халате. Рядом суетилась молоденькая помощница подай-принеси.

— Амалия Аскольдовна, — тихо, с ласковым придыханием произнес дядя Толя. — Начальник ветотдела…

Начальник ветеринарного отдела была женщиной роскошной. Не зря говорят, в сорок пять — баба ягодка опять. Вокруг нее словно колыхалось голубоватое облако, и даже девчушка-побегушка перед ней немного трепетала. Не говоря о цесарках.

— А почему шепотом? — спросил я так же тихо. Хотя мелькнула у меня догадка: видать, дядя Толя к воздушной ветеринарше неровно дышит.

— Меня красивые имена в дрожь бросают, — признался разомлевший шкипер Юша. — Амалия Аскольдовна… Мурашки по коже. Имена — дело тонкое. Вот ты при знакомстве как назвался? Шурик. И всё.

— Что всё? — не понял я. — При чём тут Шурик? Это же не Амалия.

— А сказался бы Александром — не получилось бы у нас с тобой мишпухи, как говорит дядя Ёся. Не снюхались бы.

— Почему?

— Понимаешь, Шурик — имя свойское, воровское. Раньше шуриками настоящую братву называли, чистых по жизни. Ну, перекликается: шурик-жулик. Воры, к слову, называют себя либо Шурик — Захар там, Устимовский, — или, скажем, Саша — Саша Север. Помнишь: «Владимирский централ, Шурик Северный»…

Как раз во время очередной арии ветеринарша Юшу и заметила.

— Анатолий Ефимович! — позвала она. — Принесли? Давайте быстрее!

— Лечу! — на миг мне привиделось, что шкипер и в самом деле воспарил воздушным шаром. — В лепшем виде!

Он впорхнул в вольер, едва не застряв в калитке, и грузно приземлился у ног шахини на подошвы своих тяжелых ботинок-говнодавов. Земля дрогнула. Цесарок подбросило и шмякнуло.

— Где? — коротко спросила ветеринарша.

— Вот! — Юша гордо протянул ей заветную бутыль.

Лицо зрелой красавицы окаменело. От неё дохнуло холодом Хозяйки Медной горы.

— Это что? — ледяным тоном спросила она.

— Это… лекарство вроде, — растерянно сообщил Юша, по тону прелестницы предчувствуя нехорошую непонятность.

— Какое?

— Откуда я знаю… Вы же ветеринар.

— Вам кто его дал?

— Ну, эта… Типа Светлана. Или Марина?

— Я русским языком просила — метилхлорпиндол! Что непонятного? Это порошок! А вы что принесли? Вы порошок от жидкости в состоянии отличить? Лариса, бегом, одна нога здесь, другая — сама знаешь где! Пять минут, время пошло!

Шкипер стоял и обтекал, как обосранный юнга.

Амалия Аскольдовна снова повернулась к нему.

— И как тут прикажете работать? — вопросила она Юшу уже ровным, но грустным мелодичным голосом. — Вы вот это хотя бы можете выразить в слове… А мне что делать? Не владею я вашей лексикой. Да и не люблю, признаться. Издержки воспитания. Но ведь никаких нервов не хватит!

Ветеринарный доктор горько склонилась над цесарками. А мы с дядей Толей пошлепали прочь от вольера, как две макаки.

— Вот сейчас ничего не говори, — предупредил шкипер. — Во избежание. Сцуко, фуль я смолоду в студенты не подался? Нет же, хавиру ковырнул! А Светке за этот пропердол еще аукнется…

Неожиданно из-за спины Юши опять раздался нежный голос Амалии:

— Анатолий Ефимович!

Юшу развернуло, как фигуриста Плющенко, — тремя тулупами.

— Да, Амалия Аскольдовна!

— Забыла сказать: вас директор разыскивает! Срочно. А мобильный ваш не отвечает.

— Как так? — Юша бешено захлопал по верхним, нижним и задним карманам, как внезапно воспламенившийся гражданин. — В кабинете, видать, оставил! Спасибо, Амалия Аскольдовна!

— Да не за что. Только поторопитесь: уже минут двадцать прошло. И не обижайтесь за то, что я на вас набросилась. Сами понимаете…

Шкипер расцвел.

— Да что вы! Да я… Вы же знаете…

Но Амалия к тому времени снова отдалась цесаркам. Уж извините за неудачное выражение. Издержки воспитания.

— Почему ж я, падло, в фельшеры не пошёл? — снова мрачно задумался Юша. — Вот не поверишь, Шурик, как мне нужна жертва… И прямо сейчас.

— Какая жертва?

— Любая. Ты бы тоже, к примеру, сгодился. Но не судьба.

Я мысленно возблагодарил судьбу.

В тот момент ни я, ни Юша не подозревали, с какой катастрофической скоростью некоторые молитвы доходят до Господа.

Жертва на одно перышко

В кабинет к Гликману мы ввалились на пару. «Набздюм», как говорит дядя Толя. Кроме директора зоопарка, у массивного рабочего стола вполоборота к нам расположилась дама недалеко за пятьдесят. Она придавила полными грудями столешницу (кажется, та даже слегка прогнулась); по обе стороны стула свешивались крупнофилейные части дамского тела. Женщина повернулась к нам и полыхнула печальными воспалёнными очами. Мне тут же вспомнился старинный анекдот насчёт бегемота, у которого красные глаза, чтобы легче прятаться в помидорах. Кстати, почему, как только я захожу на территорию зоопарка, мысли мои наполняются бегемотами? У нас ведь всего один бегемот — Гоша, и то карликовый. На парашу к которому Юша грозился меня направить.

— Наконец-то! — возбужденно всплеснул руками директор Гликман, когда увидел нас со шкипером. Вернее, обрадовался-то он шкиперу, а на меня зыркнул, как сыч на мышу, и раздраженно спросил Юшу: — А этого зачем притащил? Ты что, в хитрый домик с очевидцем приканал? Простите, Людмила Львовна, — слегка заискивающе обратился директор к незнакомке, — это такой профессиональный сленг. — И тут же набросился на меня: — Иди научный кабинет отмывать, под начало Дины Марковны!

(Дина Марковна руководит научно-просветительским отделом — тем самым, который накрыла волна фекалий).

— Ты мальца не тронь, Сёма… Исаевич, — заступился дядя Толя. — Малец пока со мною бегает.

— Щщас! — возмутился Гликман. — Может, ты его ещё и по ширмам втыкать научишь? Простите, Людмила Львовна, — снова извинился он перед грудастой дамой и повторил коронную фразу: — Это профессиональный сленг.

— Да про сленг я знаю, Семён Исаевич, — густым сочным сопрано выдохнула дама. — Потому меня к вам Кирилл и направил, вы же в курсе…

— Ну да, ну да, — закивал Гликман. А Юше приказал: — Ты этого своего… мальца за дверью оставь, разговор пойдёт серьезный, не за наш зоопарк.

— А за какой? — спросил Юша.

— За другой.

— Ты в смысле?..

— Смыслов, Толик, столько, что не знаю, как их по карманам рассовать. Короче, дело касается Мити Ломщика…

— Погуляй, Шурик, — бросил мне штурман, — но неподалёку, чтобы я тебя кликнуть мог.

И я оказался за дверью. Вернее, под директорским окном, которое по случаю летней жары было приоткрыто. Правда, для этого здание пришлось обогнуть. В принципе, если бы шкипер решил меня кликнуть, я бы мигом возник рядом. Хотя окошко выходило в тыл отдельного одноэтажного домика, где располагалась директорская администрация: сам Гликман, его зам Ольга Игоревна, а третий кабинет занимал шкипер Юша, штатная должность которого такой роскоши не предполагала. Но старую дружбу не пропьешь…

Тыл особнячка примыкал к сплошной стене зоопарка. Между ним и стеной была разбита симпатичная клумба. Кстати, в целом стена давно уже не сплошная: высокая решётчатая ограда из толстых стальных прутьев и декоративных узоров. Говорят, питерские мастера сработали. Так до сих пор ни одна сволочь не погнула — а пытались, и не раз.

— Идиоты, — заметил Юша, когда хвалился передо мною ограждением своего звериного узилища. — Это ж питерцы, у них же опыт… Вековой! Одна Петропавловская крепость чего стоит или, скажем, Кресты, Арсенальная крытка опять же: там решки ковали такие — носорог обломается, муха це-це хрен прожужжит.

А вот кусок прежней белёной кирпичной стены за особнячком почему-то оставили. Почему — не знает даже шкипер Юша. Загадка природы.

Подслушивать, конечно, нехорошо. Но приятно. Когда я подключился к тайной беседе, Митю Ломщика уже обсуждали во все корки.

— Да он такой же ломщик, как я — бульдозерист, — послышался пренебрежительный голос Юши. — Он и спалился-то чуть не на первой ломке, когда «куклу» подсадному менту втюхивал.

Зачем Митя втюхивал куклу менту и что в этом криминального, я не особо понял. Может, кукла была бракованная? Но давать срок за продажу некондиционной игрушки — это зверство.

— Тебе лучше знать… — Это уже Гликман. — …вы же с ним вроде дружили.

— Ты офонарел? В смысле — Вы офонарели? Ну да, как-то вместе кушали в одной семейке. Я его кой-каким вольтам игроцким обучал.

— Про карты не вспоминай, не надо!

Это снова Гликман.

— Что — не надо? Сам не хочу. Через это он в меня чуть в блуд не втянул, сука. Но дела прошлые. А что сегодняшние?

— Ломщик снова за кидалово взялся.

— Ах, вот оно где…

— Но, типа, легально. Ты систему моментальных кредитов знаешь? Кругом конторки такие: заскочил, тебе кредит шустро оформили по паспорту, а процент — космический. К тому же если человек просрочил, процент набегает на процент и вылезает сумасшедшая сумма. Взял десятку — а должен полмиллиона. И каждый день сумма растет. Люди машин лишаются, квартир — и всё по закону, договор подписывали. Не будешь платить — поломают все, что ломается. Или грохнут.

— Сёма… Исаевич, не гуляйте по ушам. Я не на Луне обитаю. Помнишь присказку такую чисто рыбацкую: «Слышен бабок легкий шелест, это лох идет на нерест»? Меня покойный папа учил: сынок, в долг не бери, на просто так не играй. Расплачиваться будешь больно и в неудобной позе. Так, значит, Митя конторку хитро вывернутую приобрел…

— Она называется «Шаром-даром». — Это уже дамочка, со всхлипом.

— Красивое название, — одобрил шкипер. — Узнаю я их по голосам… Витя Кумык, ты его… Вы его помните, Семён Исаевич, ну, можно сказать, по нашему трудному детству…

— Юша, без подробностей! — в голосе Гликмана я уловил нотки истерической тревоги. Видать, хотя Людмила Львовна и появилась по рекомендации какого-то Кирилла, но директору не очень хотелось, чтобы дамочка была в курсе мелких деталей гликмановского «трудного детства».

— Да я за то, шо Кумык тоже открыл сеть салонов, но мобильной связи. И назвал «Алё-малё». Я ему говорю: Витя, может, лучше сразу «Уру-ру»?

На меня навалилось слишком много неясной информации. Ломщики, менты с куклами, семейные обеды, уру-ру… До этого — хитрый домик, неведомые ширмы, по которым надо что-то втыкать. Не то чтобы я совсем ботан. Кидалово от лоха, конечно, отличу. Но шкиперским языком без словаря не владею. Да и со словарем тоже.

Но я отвлёкся. Подробностей разговора в кабинете я не запомнил, передаю в общих чертах. Необъятная Людмила Львовна оказалась бизнес-ледью из Воронежа, что-то там с салонами красоты. Не суть важно. А мамаша у этой леди проживает как раз в Мокром Паханске. Овдовела два года назад. Дочка мамашу не забывает, подпитывает (двухкомнатная квартира всё равно сынишке отойдет, единственному бабусиному внучку).

Но не уследила: решила бабуся этому самому внучку на двадцатилетие приобрести крутой ноутбук. За шестьдесят кусков! Во что старая учудила! Наличных не хватало, она и заглянула в ближайшую конторку «Шаром-даром», взяла кредит на двадцать тысяч. Деньги вернула в срок, но — понеслась душа в рай. Счетчик закрутился, коллекторы забегали. От старушки, чтобы расплатилась (а уже наскакало тысяч восемьсот), стали требовать продажи квартирки: мол, мы свою сумму возьмём, а тебе, старая, однокомнатную предоставим.

— Это как же двадцать тонн до «лимона» выросли? — удивился Юша.

— По документам! — загрохотала Людмила Львовна, как страдалица из греческой трагедии. — Расплатилась вовремя, а к ней приходит месяца через три пара бугаев: что же вы, бабушка, долги не отдаете? Она говорит: так я давно рассчиталась, вот и документы! Громилы берут бумажку и у нее на глазах — под зажигалку. Нет, говорят, бабка, у тебя никаких расписок. Не заплатишь — вывезем тебя и тихо закопаем в лесополосе.

— Беспредел в чистом виде, — констатировал Юша. — А вы что же? В полицию, к прокураторам, ну, в комитет защиты природы…

— Вот я и пришла в комитет защиты природы! — (А Львовна, выходит, не без юмора). — Потому что куда ни ткнись, везде одно: всё по закону… А что ваша мама сказала, так она много наговорить может. Доказательства где?

— Какие фаши токасателстфа? — издевательски процитировал Юша вопрос бандитов известному советскому милиционеру Шварценеггеру из фильма «Красная жара». Знаком, однако, дядя с классикой.

— И я про то! — Голос дамы громыхал, как иерихонская труба. — А что я могу сделать? У меня таких связей нет даже в Воронеже, не то что в Паханске. Я обычный предприниматель. Спасибо, что Кирилл…

— Кто такой Кирилл? — поинтересовался штурман. — Не патриарх, случаем?

— Кирилл — это Кирилл, — неопределенно бросил Гликман.

— А я тут каким боком?

В голосе Юши я уловил легкое раздражение.

— Анатолий, ну ты же понял…

— А ты меня на понял не бери, гражданин директор! — Раздражение потяжелело. — Мне что Кирилл, что Мефодий — все едино. Из такой замути выкружиться — это вам не азбуку смандячить!

— Анатолий Ефимович, я же отблагодарю, я же не за просто так… — запричитала Львовна.

— Насчет благодарности — это к Гликману. Он же вам, надеюсь, и насчёт «просто так» объяснит.

— Ну, так помочь можешь? — Голос директора зазвучал безнадежно-устало.

— Не нукай, Сёма! Куда ж я денусь, когда разденусь… Ты для меня столько сделал, расплатиться — двух жизней не хватит.

— Да брось…

— Что брось, что подкинь — так оно и есть.

Воцарилась недолгая, но тяжёлая тишина. Которую вдруг прервал шкипер.

Отставить панику, — неожиданно весело подытожил Юша и громко щелкнул пальцами. — Это я удачно зашел… А я-то, дурень, жертву искал! У меня ведь, по ходу, к Ломщику тоже дельце есть. Небольшое, буквально на одно перышко. Вернее, не у меня, а у очень уважаемого человека. Так что, можно сказать, Людмила Львовна, вы этому человеку в некотором роде одолжение сделали. Ну что, явки, пароли, адреса, телефоны — всё при вас? Тогда вперёд.

— Прямо сейчас?! — Радостный возглас дамы.

— А чего ждать? Пока Митяй бабусю укантропупит? Звиняйте за плохой французский.

— Ты переоденься хотя бы, Анатолий, — вклинился Гликман. — Не в таком же виде…

— Не бзди, не шлангом деланные, — успокоил Юша. — Людмила Львовна, подгоняйте свой звездолет, а я пока перекуюсь.

— В каком смысле? — не поняла Львовна.

— Перекую мечи на хлебала. Лепню сменю. По-русски говоря, одежу.

— Но у меня встреча важная назначена, контракт… А через час можно?

— Для вас — хоть цветок с запретки. Через час так через час. Вы на выходе мальца моего кликните.

Я понял, что Сивке-Бурке пора появиться. И вынырнул с невинным видом как раз когда Львовна покидала особняк.

— Молодой человек, вас Анатолий Ефимович ищет, — сообщила мне она.

Я поблагодарил и явился в кабинет директора, а оттуда проследовал за Юшей в шкиперскую рубку.

Как Юша перековал мечи на хлебала

и скалил пасть на советскую власть

Из неожиданного в кабинете дяди Толи обнаружилась ванная комната. Правда, без ванной, но с массажной душевой кабиной. Хорошо нынче шкипера живут, подумал я, а дядя Толя нырнул в ванную, закрылся, и вскоре я услышал, что он совершает омовение. Отсутствовал шкипер примерно с четверть часа, за это время я исследовал комнату. Левую стену украшали портреты Сервантеса и Чипполино. На круглом столе без скатерти, стоявшем посреди комнаты, лежали нож и вилка с цветными наборными ручками из плексигласа, а также пухлая книга «Философия преступления». Такое впечатление, что Юша собирался этой философией сытно отобедать.

Вообще в личности шкипера мне открывались все новые грани. К примеру, рядом с жёстким диваном стоял старый книжный шкаф, набитый учебниками по зоологии, ветеринарии, сантехнике, красочными книжками о животных, мемуарами арестантов разных эпох и литературой по криминалистике. Особняком ощерилась закладками брошюрка Чезаре Ломброзо «Гениальность и помешательство». Я хотел было прояснить, что именно в этой книжке особо впечатлило дядю Толю, но тут распахнулась дверь ванной, и в проходе показался он сам, похожий на вождя туземного племени: в набедренном полотенце и татуировках.

— Читай, студент! — одобрил он, узрев меня перед шкафом. — Мемуары Ливингстона для затравки возьми, такого вам профессора не расскажут: как бегемоты лодки с туземцами топили. Бегемот, шоб ты знал, — самый опасный зверь на Земле.

Опять бегемоты, удивленно подумал я. Да что на них, свет клином сошелся?! А насчет опасные — и спорить не о чем, достаточно посмотреть на того, что передо мной стоит с наколкой оскаленного волка на груди и двумя орлами на ключицах. Нет, один, кажется, то ли беркут, то ли сокол.

— Галерею разглядываешь? — довольно заметил Юша. — Вот тебе ещё.

Он повернулся, и я увидел на широкой спине двух быков, столкнувшихся лбами.

— Это по молодости, — пояснил штурман. — Дури было много, быковал… По ходу, рогомётов разных набивать нежелательно. Другое дело — волк. В старые времена колото. Оскалил пасть на советскую власть. Или, скажем, котяра. Кот значит — коренной обитатель тюрьмы. Таким я и был.

Он показал татуировку кошачьей морды — справа на боку, недалеко от печени. Кот нагло ухмылялся, прищурив глаз. Он и впрямь смахивал на Юшу, а заодно на булгаковского Бегемота (будь они неладны, я так скоро с ума сойду!).

— Некогда культуру хавать, — отрезал Юша. — К охоте пора готовиться.

— На кого?

— Звиняй, дядьку, кабанчика не загнали, придётся на гиену.

Что-то я почуял нехорошее в этом приглашении. Тайный смысл. И разгадывать эту задачку у меня охоты не было, простите за каламбур.

— Не, дядя Толя, я как-то не того…

— Не очкуй, пенсне вспотеет! Что, лучше срань в научном отделе у Динки со стен слизывать?

Меня от такой образности передернуло. Картина представилась мне до омерзения реально.

— А что делать-то?

— Не бзди, Макар, твой номер шестнадцатый в очереди на взлом мохнатки.

— Взлом мохнатки — это как?

— По старому кодексу — 117-я, по новому — 131-я. Изнасилование. Короче, я одеваюсь.

— А я?

— А ты можешь раздеваться. Если хочешь со мною голышом шлындать. Сиди пока и нишкни.

Одевался Юша неторопливо. А я за это время попытался кое-что прояснить из того, что не понял в кабинете. Про ломщика, хитрый домик, затыканную ширму…

— Ты, Шурик, как с пальмы слез, — вздохнул штурман, натягивая брюки. — В обратку, что ли, пустился? Из человека к павиану? Людскую речь не сечешь…

Оказалось, ломщик — мошенник, который дурит людей при обмене денег. Про конкретности Юша рассказывать не стал, но, например, «кукла» — это пресс купюр, сверху настоящие деньги, а внутри — нарезки из бумаги. Еще с царских времен фокус практикуют и до сих пор проходит. В лихие девяностые ломщиков было выше крыши, а сейчас народ все больше стал безналичкой в крупных делах рассчитываться. Вот ремесло и деградирует.

Насчет «хитрого домика» — это оперативный отдел на зоне. Серьезные арестанты, «братва» вроде Юши, если их туда вызывают, берут «очевидца» — какого-нибудь зэка. Чтобы не подумали, что тот, кого вызвали, — стукач или его вербуют как «агента».

А про ширму — совсем просто. Так карман называют. «Втыкать» — воровать по карманам.

Я чуть было не спросил про «уру-ру», однако вовремя вспомнил, что за него я услышал уже частным порядком, под окном. Так что лучше воздержаться до времени.

Но тут разгадка пришла сама по себе.

— Э, кузьмич, уру-ру! — громыхнул дядя Толя от двери, где при входе за ширмочкой обнаружилась вешалка.

Я вздрогнул.

— Дядя Толя, я опять не понял… Это чего — уру-ру? Галстук?

— Обращение это русское, дятел! Вроде але-мале, но больше наше, тюремное. Короче, значит «прошу внимания».

Штурман предстал передо мною во всей красе. Я даже не предполагал, что он может так одеваться. Дымчатый костюм из тонкого вельветона, снежно-белая сорочка, сверкающие чёрные импортные туфли…

— Рот захлопни, а то вафлю словишь. Как прикид?

— Впечатляет.

— То-то. В таком — либо на толковище, либо на охоту.

— А что за гиены? — Подозрительность моя усиливалась.

— Гиен, что ли, не видел? Так я покажу.

И штурман повел меня в даль светлую.

Вернее, в темную — к вольеру с гиенами. Территория, отмеренная этим тварям, находилась в довольно глубокой впадине — метра четыре, не меньше. От посетителей её отделяла плетёеная стальная сетка-рабица: а то ещё свалится кто ненароком. Внизу было сумрачно и сыро, по вольеру площадью «квадратов» сто, а то и все сто пятьдесят рыскали несколько облезлых особей, знакомых мне по мультфильму «Король Лев». Омерзительные, на тощих ногах, шерсть грязно-серая, с лёгким оттенком ржавчины. Одна гиена присела и подняла вытянутую морду в нашем направлении. Я почувствовал острую потребность тут же по ней крепко вмазать и почему-то непременно лаптой. Тварь уловила, вскочила и быстро засеменила прочь.

— В одиночку они, гниды, трусливые, — пояснил Юша. — А если в стае — хрен отобьешься. Наглые, дерзкие, бешеные суки. На взрослых людей нападают, не говоря за мелкий скот. Если стая небольшая, тогда и капканами можно обойтись. А когда совсем уже невмоготу, залютовали своей борзостью округу — нужен серьезный отстрел.

К тому времени я, конечно, всё понял. И раньше-то понял, но надежда ошибиться оставалась. Гиена — это, понятно, Митя Ломщик. Но отстрел… Для полной радости не хватало только в «мокрое дело» вляпаться. Вот что такое «мокруха», я точно знаю. Не павиан.

— Да не миньжуйся, Ломоносый, — успокоил Юша, прочитав мрачные перемены на моём лице. — Мы едем в интеллигентное общество. Ты мне нужен чисто как очевидец. Чтобы потом подробности Людмиле Львовне обсказать. Мне одну непонятку надо решить. Дамочке при этом лучше не присутствовать, разговор будет чисто пацанский, и надо фиксануть…. в смысле зафиксировать, что проблему разрулил именно я, а не сама она рассосалась. Что Митя не сам от бабушки отвял. Ах да, ты же не в курсах…

Тут, положим, Юша ошибался, но зачем огорчать хорошего человека? Так что я промолчал. Хотя не очень поверил во всю эту историю с «очевидцем». Дамочке какое дело, как её проблему решат? Она по-любому заплатить готова. С каждым днём я всё больше ощущал, что дядя Толя просто взял меня под крыло. Бывший зэк, человек одинокий, с богатым уголовным прошлым, он нуждался в ком-то вроде ученика (ученик чародея, блин), который всегда под боком, его можно поругать, похвалить, рисануться перед ним, как у нас в Паханске говорят. Вроде Санчо Панса при Дон Кихоте. О! Может, у него поэтому висит портрет Сервантеса? А зачем Чипполино? Я там в какой роли? Кум Тыковка?

Тут главный вопрос: как я сам к этому отношусь. А что я? С одной стороны, без энтузиазма. Я вообще-то шёл на практику в зоопарк, а не на практику к бывшему зэку. Если так начинается, то кто его знает, как закончится. Вдруг окажется, что наш тихий зоосад — мафиозное логово? А рыжая Верка-смотрительница — профессиональный киллер. Тьфу ты, бред какой. А может, не бред? С другой стороны, каждый день столько узнаёшь, что голова пухнет. И это притягивает меня к Юше, как канцелярскую скрепку к магниту. Ладно, гиены так гиены. Кстати, как учит чародей Юша, надо говорить не «ладно», а «лады» или «ладушки». Ему виднее.

Пока мы ждали тачку воронежской бизнес-леди, дядя Толя сделал звонок «по тёмной линии», как он пояснил. Но я все равно не понял, что за линия такая. Мы сидели у края пруда, а мимо сновали черные и белые лебеди с шеями Улановой, невдалеке изгибались в немыслимых позах на длинных голенастых ногах розовые фламинго, от которых сильно воняло.

— Поклон земной, Ёся. Как ты там, пахан Одессы? Ну да, где Одесса, где ты… Я чего звоню-то: надыбал я кореша твоего ненаглядного. Его, родимого. Да, у нас, в Мокром Паханске. Мало того, прямо сейчас к нему еду. Старушек, падла, огорчает. Да нет, Раскольников курит на параше. Тот процентщиц глушил, а этот — сам процентщик. Хотелось бы немного поглумиться. Контора его называется «Шаром-даром», головной офис на Красноконной, девятнадцать гроб два. Да, по городу точек много. Не, ну зачем так радикально. А вот, скажем, парочку — в самый раз. Твои ребята смогут в точно назначенное время? А затем минут через пять ты ему личняком позвонишь, уважь пассажира. И тебе в радость, и ему приятно. Время уточним, как подъеду. Не, Ёся, проще — в Марьиной роще. А я люблю с кандибобером. Короче, я обещание сдержал. Пацан сказал — пацан сделал. Час добрый. Погодь, телефончик-то гниды запиши…

А минут через пятнадцать подкатила Львовна на бежевом «лексусе», и мы отправились на охоту.

Как Юша охотился на гиену

и едва вырвался из львиных лап

Вскоре мы были рядом с офисом «Шаром-даром», но остановились за пару кварталов. Штурман сделал очередной звонок неведомому Ёсе и оставил телефон Львовне на хранение:

— Вы поезжайте, в центре покрутитесь. Встретимся у ЦУМа, знаете, где это? Там рядом кафе «Колосок», мы к вам через часок-другой присоседимся.

— А здесь не лучше? — спросила дама.

— Здесь — хуже, — отрезал Юша.

И мы отправились в офис.

Фойе оказалось довольно просторным, девица у стойки встретила нас улыбкой «чего изволите». Узнав, что цель нашего визита — встреча с Дмитрием Ивановичем Гусевым, главой шарашкиной конторы, девица удивленно вскинула ресницы и спросила, назначено ли нам.

— Нам судьбой назначено, — коротко пояснил Юша.

— Но их светлость сегодня не принимают…

— Их светлость меня не интересуют, — терпеливо ответил Юша. — Что они принимают — тем более. Хоть валидол, хоть пилюли от поноса. Мне Гусев нужен, Дмитрий Иванович.

— Так это и есть их светлость. Светлейший князь Гусев-Святомирский, — с легким подозрением пояснила девица.

— Якорный бабай! — вырвалось у изумленного Юши. Но он быстро справился и торжественно объявил: — Сообщи князю, что к нему на аудиенцию прибыл виконт Мельников с супругой… виноват — с оруженосцем.

— Я сейчас охрану позову! — возмутилась девица.

— И правильно. Без эскорта я ни шагу. А сиятельству ты, золотце, маякни на всякий пожарный. А то он потом с тебя живой кожу сдерёт. Скажи, что его срочно хочет узреть Мельников Анатолий Ефимович — по неотложному, крайне важному для князя делу.

Охрану девица вызвала, но и княжеской секретарше для верности звякнула. Кожа нынче в цене, зачем судьбу испытывать?

Вскоре свыше соблаговолили известить, что господина Мельникова примут через десять минут. Как сказал бы Юша, девица была в ахуе, а охрана сопроводила нас в лифт и вплоть до двери кабинета. Там нас зачем-то обыскали бибикающими палками — и мы попали в святая святых.

Описать кабинет Гусева-Святомирского не берусь, ибо он неописуем. Огромная комната со столом персон на пятьдесят, над креслом самого князя-процентщика — золотая корона в полстены, по остальным стенам — мечи, кинжалы, алебарды, какие-то грамоты и свидетельства в изящных рамках, фотографии светлости с политиками и богемной попсой… Опять же две пальмы в кадушках — тоже впечатлительно.

Взглянув на хозяина кабинета, я ужаснулся: узкая мордочка у него была точь-в-точь как у той гиены, которой я хотел вмазать лаптой. Значит, насчет охоты Юша сориентировал верно.

Гиеномордый князь вальяжно приветствовал шкипера из глубин кресла в дальнем конце кабинета:

— Юша, сколько лет! Ну, подплывай, побалакаем.

— А может, ты, светлейшество, жопу от кресла оторвешь, чтобы встретить однокрытника? — с легким сарказмом ответил шкипер. — Или Мальтийский крест на яйца давит?

— Ты же помнишь поговорку насчет сена и лошади, — нагло бросил Гусев. — Я всё-таки князь, веди себя прилично.

— Для меня ты Митя Ломщик, а таких князей — за хрен да в музей, — коротко сообщил Юша.

— Я сейчас вызову охрану — и тебя с твоим щенком вышвырнут на хер! — взвизгнул Митя по-щенячьи.

— Во как грозно. Стосковался, значит, по славе арестантской? Как говорится, сегодня князь, а завтра — в грязь…

И тут гиену словно подбросило. Выпрыгнув из кресла, Гусев-Святомирский, хищно ощерившись, медленно двинулся к шкиперу.

— Шантаж, значит? Я так и думал. А ты знаешь, дядя Юша, сколько таких отважных полудурков в этот кабинет вошли, а отсюда не вышли? И для вас с гаденышем местечко в багажнике найдется. Процедура отлажена.

По спине у меня что-то потекло. Еще немного — потекло бы и ниже.

— Дятел ты, Митя, — спокойно, с ухмылкой ответил Юша и мимоходом глянул на часы. — Слушай, у тебя ничего, часом, не подгорело? Дымком тянет…

— Угу. Это ты уже чуешь, как ваши трупы в лесочке догорают.

Постучался и заглянул охранник:

— Дмитрий Иванович, мы не нужны?

— Скоро понадобитесь, — грозно бросил князь. — Я дам знать.

Битюг скрылся.

— Че-то мы торопимся… — недовольно заметил шкипер, глядя на циферблат. — Так на чем я остановился? Ах да! Дятел ты, Митя. Мне до твоих титулов делов нет. Называйся хоть папой римским, хоть папой гадским. У меня до тебя другое дело.

— Какое еще дело? — спросил Гусев уже не столь грозно.

— Насчет гражданочки одной, Ставской Марии Григорьевны. Не по-людски твои пацанчики поступили. Бабушка долг отдала, а они пришли и расписочку спалили. Теперь из квартиры гонят. Не по-божески. Дай отбой, а больше мне с тебя ничего не надо.

— Ты что, Юша, мне еще условия ставишь? — хмыкнул князь Митя. — Ты уже полутруп, до тебя что, не доходит?

— Не, точно горелым понесло, — Юша втянул воздух своим румпелем. — Может, проводка?

— Ты мне бейцы не дрочи! — заорала их светлость. — Ничего нигде не горит!

— Уверен? — с сомнением спросил Юша.

— Уверен!

— А я — нет. — Он снова посмотрел на часы. — Уже полыхает, ваше благородие.

В этот миг зазвонил стационарный телефон. Гиена скачками бросилась к аппарату.

— Что? Где горит? На Мехмаше? Только что? Аппаратуру успели вынести? А деньги?!

Юша медленно подошел по следам гиены к аппарату.

— Я же предупреждал — пахнет жареным, — довольно констатировал он. — Старый босяк чуйку не теряет…

Митя Ломщик поднял взгляд на штурмана, и было видно, как липовый князь медленно, но верно прозревает.

— Это ты! Это ты, падла! — заорал он. — Да я тебя сам на куски рвать буду!

В это время зазвонил другой телефон. Ломщик схватил трубку:

— Горит? На Часовой? Полыхает?!

— Я же так и сказал, — подтвердил Юша. — Полыхает. Продолжим партию или согласимся на ничью?

Князь выглядел бледно. Но продолжал держаться.

— Юша, ты можешь спалить хоть весь Паханск. Бабло у меня на счетах. Что сгорит — верну с лихвой. А бабка твоя никуда не денется. Долг на ней висит — отдаст всё…

— Не на ней одной долг висит, — спокойно заметил Юша.

— Ты это о чем? — в голосе липового князя прорезались тревожные нотки.

— Ёсю помнишь? Которому ты на питерской зоне вкатил гроши немалые? Как мыслишь, сколько бабла на его счетчик за эти годы намоталось? Столько валюты по миру не ходит!

— Ты меня на понт не бери! Ёся про то давно забыл. Да и годы его уже такие, что найти меня не успеет. А ты не подскажешь. Потому что я тебя раньше урою.

И тут в третий раз зазвучала телефонная трель.

— Опять горит? — криво ухмыльнулся Митя. — Ничего, сейчас ментов подключим, долго это не будет продолжаться.

Он поднял трубку:

— Да! Слушаю! Что там у вас?

И вдруг личико гиены мгновенно сморщилось:

— Иосиф Павлович? Да, конечно, как же, помню. Да, в курсе. Долг за мной. Ну что вы, Иосиф Павлович! Кто от вас ховался? Так обстоятельства сложились. Конечно, с завтрашнего дня начну выплачивать! Что вы говорите?

Би…Би… Би…

Обессиленный Митя откинулся в кресле.

— Это крах…

— А ты думал, это — Дед Мороз? Кончит он тебя, Митя. А дело твоё в счёт долга заберёт. Всё по справедливости.

— Юша… Анатолий Ефимович… Христом богом… Вы же с ним друзья…

— Какие друзья, Митя, окстись. Он — законный вор, а я кто? Босота перелётная.

— Ну я же знаю, вы с ним с детства… А бабушку вашу — это, конечно, беспредел. Как её по имени-отчеству?

— Марина Григорьевна Ставская. Вот данные.

Юша бросил на стол несколько листов бумаги. Княже судорожно бросился звонить какой-то Марине.

— Лады, Ломщик. По старушке проверю. А с Ёсей — что-нибудь поколдуем. Авось пронесёт.

— Анатолий Ефимович! Да я… Я же в долгу не останусь!

— Ты и сейчас в долгу. Не зарекайся. Кликни своих толстолобов, пусть нас проводят.

Мы вышли на улицу.

— Вы правда Гусеву поможете? — спросил я шкипера.

— Ты с дуба рухнул? Пусть с ним Ёся разбирается.

— А если его…

— Не дрочи себе мозги, — поморщился дядя Толя. — И мне тоже. Кого гребёт чужое горе, когда своё невпроворот? Одной гиеной меньше, одной больше.

— Вы же обещали…

— «Авось пронесёт» — не обещание. Я не обещаю того, чего не могу сдержать. И тебе советую.

Когда мы приближались к ЦУМу, я поинтересовался:

— А почему Людмила Львовна нас здесь не подождала?

— Шурик, ты как дитё. Потому что не знаю, чем вся эта бодяга кончится уже сегодня. А телефончик у меня — «тёмная линия», никто не знает, что он мой, и завязан он на воровскую тайную мобилу. Говорят, менты сейчас на раз определяют, что за телефоны в зоне преступления находились. Определят мобилу Львовны, выйдут на мою. Дёрнут Львовну — и пошла карусель… Не ну ли его на фиг?

В кафешке нас ждала бизнес-леди. Она заметно нервничала. Но наше повествование в кратком пересказе (жестоко цензурированном шкипером) её успокоило, и она разомлела. Но всё равно, не веря до конца своему счастью, то и дело переспрашивала:

— Значит, точно решено? Значит, мама никому ничего не должна?

— Я вас умоляю, Людмила Львовна, — с легкой укоризной ответствовал Юша. — Охота на таких гиен — моя тайная страсть.

— А вы знаете, что на гиен часто охотятся львы? — красиво закатив коровьи очи, томно просопранила пышногрудая коммерсантка. — А я — Львовна. Так что у нас одна тайная страсть… Может, обсудим это у меня в гостинице? За бутылочкой «Арманьяка»… А юношу отправим в зоопарк на такси.

Ни один мускул не дрогнул на мужественном лице шкипера.

— Заманчивое предложение, — одобрил он. — Но, увы, не получится. Надо срочно встретиться с людьми, которые нам помогли. Обсудить кое-какие детали.

— Ах да! — вскинулась леди. — Я же должна за вашу отважную помощь… Сколько?

— Мне вы ничего не должны, — успокоил Львовну шкипер. — Это решайте с Гликманами и Кириллами.

— Я у вас всегда буду в неоплатном долгу! Помните! В любое время я в вашей власти…

— Буду помнить, — клятвенно соврал Юша.

— Может, вас подвести к месту встречи?

— Людмила Львовна! Это же мир конспирации…

— Ах, да-да, что это я! — всплеснула руками воронежская бизнес-вумен. Мне показалось, что по мощи эти руки не уступают Юшиным.

И мы распрощались.

— Уххх, на первый раз пронесло, — выдохнул Юша, потянув меня на всякий случай петлять в мокропаханских переулках. — Вот львица так львица… Попадись в её лапы — хрен вырвешься. Не трепыхнёшься.

— Это вы после встречи с князем говорите, дядя Толя? — изумился я. — Нас там чуть не закопали, а тут — какая-то Львовна.

— Не знаешь ты женщин, Шурик, — сурово отметил дядя Толя. — С такой свяжись — вечная каторга за радость покажется. Ну что, не видать «лексуса»? Пешком-то она точно нам на хвоста не сядет…

Так завершался мой очередной день практики в мокропаханском зоопарке.

Байки из зоопарка. Дело о похищенном страусе

Гуляш без намордника,

или

Зачем мусоров вымачивают в уксусе

Сказать, что день мой с утра не задался — всё равно как сообщить, что пациент слегка умер. Уже у входа на главной аллее зоопарка я столкнулся с бешеной Валей — рыжей девахой лет тридцати пяти, смотрительницей за разными тиграми, гепардами и прочей сволочью кошачьего семейства. Валя неслась невесть куда с пустым оранжевым пластиковым ведёрком и красной шваброй.

— Ты чего здесь отираешься? — выпучив огромные зелёные глаза, заверещала она. — Давай шустро к вольеру со страусами, там такооое!!!

И помчалась дальше, даже не намекнув, какое там такое и что оно сотворило в страусином загоне. Одно понятно: если у тебя на пути ведьма с пустым ведром, хорошего ждать нечего. То, что Валька ведьма — тут и к бабке не ходи. Во-первых, рыжая. Во-вторых, глаза зелёные. Только за одно это в средние века сжигали на костре. В-третьих, чёрная пантера Аглая только Вальку к себе подпускает. А Аглая — это вам не какой-нибудь кот Барсик. Положим, Валька её с рождения через соску кормила и выхаживала, как собственного пупсика. Но когда двухметровая кошака цвета ночного кошмара лежит, опустив рыжей Вальке голову на колени и обе чё-то там между собой мурлычут — я вам скажу, картина не для слабых духом.

Директор Гликман уже несколько раз запрещал Вальке такие фокусы откалывать, возмущался и кулачонками тряс:

— Болотникова, ты в своём уме?! Для тебя что, инструкций не существует?! Эта хищница когда-нибудь сожрёт тебя в порыве страстной любви, а меня ей заодно скормят — за отсутствие бдительности!

Но что той Болотниковой до Гликмана? Она только зыркнет (нежно так, типа извиняется), — и Семён Исаевич лишается дара речи. Сам слышал, как он шкиперу Юше признавался:

— Толик, вот как будто раскалённый лом в горло воткнули: язык распухает, даже мявкнуть не могу!

И ещё у Вальки, когда она слегка звереет, один глаз в цвете меняется — на серо-голубой. Меня Юша предупреждал: при таком раскладе дёргай подальше, пока при памяти. Превратит тебя в какого-нибудь таракана или гниду болотную — и до свидания, мальчики, постарайтесь вернуться назад. Как любит выражаться шкипер: "были пренценденты"…

Да шут с ней, с Валькой. Предчувствуя большие неприятности, я зачесал в сторону страусиного вольера.

Уже издалека в утреннем тумане нарисовался тревожный кордон из суровых полицаев. Их вид меня вообще угнетает, а когда они являются толпой с дружеским визитом — напрочь убивает всякий вкус к жизни. Мой пропуск они изучали так, словно разоблачили ливийского террориста (или какие там ещё бывают?). Сейчас будут ощупывать за разные места, чтобы обезвредить пояс смертника. Может, так бы дело и повернулось, если бы не чей-то голос издалека:

— Горохов, не мурыжь мальчонку, ему можно!

Верзила неохотно отошёл, но в его мутном взоре читалось, что подозрения с меня не сняты. Я глянул в сторону таинственного голоса и увидел шкипера, скорбно сидевшего на полусогнутых в пустом загоне, а рядом с изваянием конвоира — здорового мужика в джинсах, бежевой рубашке и чёрной кожаной куртке. Будь он даже в одних трусах с сердечками, всё равно выпирало что-то до неприличия оперативное и где-то даже розыскное. Дядя Толя в этих случаях Пушкина цитирует:

И менторкрылый херосим

На перепитье мне явился…

Есть такая тварь в его шкиперской мифологии.

Стряхнув с себя философскую чешую, я предстал перед Юшей и ментом.

— Шурик, — не поднимая головы и боднув в мою сторону маковкой пятнистой лысины, хрипло представил меня Юша кожаному типу.

— Этим всё сказано, — хмыкнул тот и кивнул.

Ухмылка меня сильно зацепила, и я огрызнулся:

— А вы сами кто?

Вместо стандартного — "конь в кожаном пальто" тип отреагировал серьёзно:

— Майор Левашов, Евгений Петрович. Следственный отдел полиции Советского района.

— А что случилось? — я глянул на согбенного Юшу, так и не сменившего позу орла, и осторожно высказал догадку: — Вы что, Анатолия Ефимовича арестовали?

— Совсем офонарел киндер, — грустно прогудел Юша и скорбно глянул на майора. — А ведь это — наша смена… Не дай Боже, твоя.

— Да что происходит? — повторил я, тревожно нахохлившись.

Юша тяжело поднялся, хрустнул костями и отряхнул мятые штаны неопределённого цвета.

— Страус пропал, — коротко сообщил он.

— Фактически говоря, страусёнок, — дополнил майор.

— Фактически говоря, страусиха, — завершил мрачную картину шкипер Юша. — Лизавета.

— Как — пропала? — растерялся я. — Сбежала?

Это было странно. Вечером после закрытия зоопарка страусов запирают в птичнике. Там две отдельные секции для каждой семьи и ещё несколько на всякий пожарный. По именам я этих птах слабо помню, они мне не родственники. Но знаю, что у одной семьи есть детёныш, эта самая Лизавета, а другая семейка — бездетная. Вообще-то у страусов процветает многожёнство. Две-три самки на одного мужичка. И плодятся они, как кролики. Одна кладка бывает до 60 яиц. Куда эти яйца девают, я пока не разобрался. Может, в другие зоопарки, может, в магазины продуктовые. Одно яичко на полтора килограмма тянет, целую ораву можно омлетом накормить. А нашему зверинцу лишние страусы без надобности. У нас их, считая Лизавету, семь штук. В каждой семье по две мамки. Лизку отселили в отдельную секцию: собирались ей тоже со временем супруга подыскать. А что если на неё уже накатила пора половой зрелости, в башку сперма стала бить? Вот и решила девица пуститься во все тяжкие.

— Юша считает, что не сама она сбежала, а кто-то её спёр, — сообщил мне майор. — А что, Ефимыч, страусов жрать можно или как?

— Чего ж их не жрать? — хмуро откликнулся шкипер. — Мы на зоне даже овчарок конвойных жрали. Это когда я на северах срок мотал. Главное — приманить, чтобы дубак не заметил. Конвойник, в смысле. Они, по ходу, дурные, эти овчарки. Злобные, твари, но тупые. Хотя вкусные… Мясо полезное, особенно для тубиков.

— Что с вас взять, — усмехнулся кожаный. — Вы, говорят, и людей в лагерях жрали.

— Было дело, — признался Юша. — Но в основном — мусоров. Только их долго в уксусе надо вымачивать, дюже вонючие… Не то что овчарки. Собака — хавчик изысканный. Мы их так и называли — гуляш без намордника.

— А что, бывает гуляш в наморднике? — весело уточнил следак.

— Бывает… Когда ваши псы конвойные надевают шлемы, опускают на рожи пластиковые забрала и молотят резиновыми дубиналами по чём ни попадя. Гуляш по коридору, отбивная по рёбрам. Вот такое, Шурик, меню лягашеское, — обратился шкипер уже в мою сторону.

— Хороший у нас с тобой разговор получается, Анатолий Ефимович, — заметил следак. — Душевный.

— Это как водится…

О хирургах, козлах недоеных

и полёте страуса над Африкой

Версия с похищением Лизаветы казалась мне маловероятной. Какому болвану придёт в голову ночью тайком пробираться в зоосад, чтобы утянуть страуса?! Тем более эти птахи незнакомцев не жалуют. Только знакомцев типа Раиски Сигизмундовны, здешней смотрительницы. Вообще-то Раиска никакая не Сигизмундовна, её так прозвали за пламенную любовь к страусу Сигизмунду, папашке невесть куда сгинувшей Лизаветы. Эта троица вечно вместе кучковалась, за что Раиске постоянно доставалось от главной птичницы — начальницы орнитологического отдела Светланы Семёновны.

Сомнения я попытался изложить дяде Толе и следаку, но Юша сразу меня заткнул, махнул своей здоровенной медвежьей лапой:

— Шурик, не гони гамму, тебя только не хватало. Менты уже всё накопали, что смогли. Дверь в вольер взломана. Следы борьбы на земле остались, даже перья. Тащили тушку два бугая, если верить ихнему криминалисту. Но чётких отпечатков подошв не осталось. Старый приём, им ещё уркаганы пользовались в царские времена: обувку тряпьём обматывали, чтобы чисто работнуть и не натоптать.

— А то теперь не так, — хмыкнул подошедший эксперт-криминалист, сутулый мужчина с тоскливым взглядом сахалинского каторжника. — Только всё проще: на ноги — бахилы больничные, на руки — хирургические перчатки. Таких домушников и называют "хирургами". Но эти точно не хирурги. Хотя перчатки у них тоже были, я думаю. Потому что пальчиков нигде не видать. Но собачки страусиную тушу унюхали. Ребята уже по следу пошли.

И криминалист побежал вдогонку следственной группе.

— Вот тебе и гуляш без намордника, — заметил кожаный следак.

— Женя, не драконь, — поморщился дядя Толя. — Майор, блин, Пронин. Толку с вашей своры, как с козлов недоеных. Вы меня уже пару раз чуть не упекли: то за кенгурят побитых, то за лебедей… Я у вас дежурный душегуб. Хоть Лизку-то на меня не вешай, страусиного бога побойся.

Полицист сильно смутился и не нашёлся, что ответить, кроме традиционной отмазки "кто старое помянет". Но это бормотание перекрыл плач Сигизмундовны на плече Семёновны. Главный орнитолог утешала молоденькую кипершу недалеко от страусиных кормушек. Рядом терпеливо топтался долговязый парень из свиты майора Левашова.

— Надо Светлану поспрошать, — сказал Юша. — Я по страусам не особый спец, а вопросы есть.

— На всякий случай, следствие веду я, — напомнил Левашов.

— Так то на всякий случай. А раскрывать, как всегда, придётся мне. Так что под ногами не путайся.

От такой наглости майор снова растерялся, но отвечать не стал, а быстро засучил длинными полицейскими ногами из вольера и далее по дорожке в сторону камышей, откуда доносился собачий лай и отдалённый русский мат.

Долговязый парень отлепил Раиску от начальницы и занялся опросом смотрительницы. А Юша взялся за главного орнитолога.

Возраст Светланы Семёновны колебался между сорока и пятьюдесятью. По-иностранному называется — волатильный: слёту не угадаешь, особенно под косметикой. Дядя Толя зачирикал с птичьей начальницей по-отечески.

— И что ты обо всём этом мыслишь, свет очей моих? — спросил он.

— Да что тут мыслить, Анатолий Ефимович… Сколько ни мыслю, ничего намыслить не могу. Пусть вот они мыслят, — Светлана Семёновна кивнула в сторону долговязого.

— Они намыслят… Ты мне, Светочка, один вопрос проясни. Как такое может быть, чтобы эти нехристи к Лизавете подкатили и уволокли её без проблем?

— А никак. Взрослый страус человека ударом ноги может насмерть зашибить, но и Лизонька, хоть ребёнок, так припечатает, что добавки не потребуется. В ней всё-таки 76 килограммов.

— И я о том же, — по Юшиной лысине пробежала мелкая рябь: мыслительный процесс набирал обороты. — А главное: как эти ушлёпки Лизавету из птичника выманили? Внутри домика следов схватки нет.

— В помещении Лизонька их бы близко к себе не подпустила. Да и остальные птицы возбудились бы. Знаете, какой у страуса голос? Особенно в брачный период. Почти как у льва! — голос учёной птичницы наполнился гордостью.

— Тогда как на воле к ней сумели подкрасться?

Светлана Семёновна задумалась.

— Если бы мы были в Африке, я бы на ваш вопрос смогла ответить, — раздумчиво протянула она, растворяясь мыслями в экзотических далях. — Если бы мы были в Африке…

— Можно подумать, мы не в Африке, — буркнул шкипер. — Кругом одни бабуины. Светочка, давай, по ходу, отрешимся от реальности. Воспарим, как страусы.

Да шкипер у нас поэт, удивлённо подумал я.

— Страусы не летают, — укоризненно заметила орнитолог.

— Зато шурики бегают, — Юша зыркнул на меня суровым взором. — Киндер, нырни-ка в камыши за мусоршмидтами.

— За кем? — не понял я.

— За полицаями! Слыхал, как оттуда бобики лаяли на два голоса? Разнюхай ситуёвину, потом мне расклад прояснишь.

— А если меня не допустят? — засомневался я.

— Не делай мне шапито! — Юша начал закипать. — Притулись к Левашову, который по недогону корчит из себя следака. И нарисуй на лбу два на два.

— Как это?

— Каком кверху! Узколоба изобрази: два пальца ввысь, два пальца вширь. — Шкипер для ясности продемонстрировал измерения на собственном лбу сомкнутыми указательным и средним пальцами. — Да не напрягайся: и без того видать, шо не Миклуха Маклай. Вали, говорю, пока ветер без кирпичей. Не тормози процесс.

С дядей Толей не поспоришь. Мне тоже жуть как хотелось воспарить страусом над Африкой, но пришлось плестись в болотные заросли.

Погоня в камышиных джунглях,

или

Плыви ты, моя лодка блатовская

После вылазки с охотничьей группой ментов, которые вынюхивали на неведомых дорожках следы невиданных зверей, я вернулся в родной до боли зоосад. Будь они прокляты, неведомые дорожки. Тут вот какое дело: вольер со страусами находится недалеко от озера. Водоем вполне приличный, несколько гектаров. Когда в тридцатые годы было решено потешить Паханск гигантским зоопарком, сталинские землемеры хотели поместить это природное озерцо в центре зверинца. Однако передумали: сразу за озером начинались небритые буераки да косогоры, борьбу с которыми отложили "на потом". И притулили водоём с краю зверинца, у ограды. Когда это "потом" наступит, я не ведаю, но холмы и овраги до сих пор не потеряли девственной непорочности. Или, как выразился бы наш военрук, "рэльеф местности не претерпел изменений". При старом советском режиме здесь проводились детские военные игры "Зарница". Ещё отец мой в них участвовал, юный пионер Володя. Гоняли школьники друг за дружкой и штурмовали высоту Огурец. К слову: высота Огурец для офицерской касты — почему-то место священное. Наши преподы на военной кафедре до сих пор отмечают её на всех топографических картах. Слово "огурец" у них самое популярное после слова "курвиметр".

Петлять с полицаями мне пришлось изрядно. Озерцо поросло камышом, но со стороны зоопарка берег выкошен и зачищен, поросли служат только для экзотики. Рядом — широкая поляна, летом посетители любят устраивать тут пикники с закусью и возлияниями. А берега по-над оградой никто не трогает, камыш здесь густой, выше человеческого роста. В эти заросли я и нырнул, свернув с асфальта.

Оказалось, камышиные дебри прорезает топкая тропинка, камышинами же и выложенная. Охранник зоопарка Миша Дронов, по кличке До-до, пояснил мне, что под настилом — куски строительных плит, щебень и ещё какая-то дребедень, так что трясина нас не засосёт. Лично мне эта версия показалась хлипкой, судя по чавканью под ногами. Левашова она тоже не убедила. Наша обувь промокла насквозь, майор потерял былую весёлость и всю дорогу "некошерно матерился", как заметил бы директор Гликман.

Правда, на тропинке опера подобрали остатки какой-то тряпки — возможно, бывшего полотенца. От тряпки несло водкой. Видимо, её обильно проспиртовали перед тем, как поджечь и выбросить. Надеялись, что рушничок сгорит дотла. Но не сделали сноску на сырость: истлевшие лохмотья частично сохранились.

— Ночные крадуны бросили, — решил Левашов. — Наверно, собак хотели сбить со следа.

К счастью для собак и майора, след снова удалось взять по ту сторону озерца. Между зарослями и оградой пролегала полоска суши метра четыре в ширину. Овчарки довели нас до бреши в заборе из сетки-рабицы, через этот проход мы и выбрались за пределы зоопарка.

Майор пронзил гневным взором Мишу До-до, и тот скукожился, как урюк.

— Вам сколько раз вот за это выносили частное определение?! — Перст кожаного следователя ткнул в дыру, которую прогрызли в сетке неведомые насекомые — не без помощи кусачек и прочего инструмента. — Насточертели уже китайские предупреждения. Сажать вас надо. В одну клетку с вашими питомцами.

— Я человек маленький, — буркнул двухметровый Миша. — А забор постоянно латают. На капитальную ограду бабок не хватает.

— Дедок подключите! — рявкнул майор. — И не смей называть этот драный бредень забором! На ограду со стороны главного входа у вас почему-то бабок хватило.

Группа снова ринулась вслед за собачками, натянувшими поводья.

Не буду рассказывать, как мы ползали по буеракам и карабкались по склонам. Несколько раз, судя по следам, сладкая парочка останавливалась, чтобы отдохнуть. Последний раз в лесополосе у трассы. На трассе овчарки след, естественно, потеряли. Чего там, на трассе, вынюхивать? Продавцов полосатых палочек?

За время поисков полицаи подобрали несколько страусиных перьев, но майора в кожанке находки не впечатлили.

— Три пера — и ни хера! — резюмировал он, вызвал по рации полицейские легковушки, и группу как ветром сдуло.

А я потопал откуда пришёл.

Юшу я отыскал на берегу озерца, у заветной поляны, которую уже облюбовала весёлая семейка первых посетителей. Шкипер взобрался на огромный пень и рассматривал водную гладь через окуляры морского бинокля. Чистый адмирал Ушаков. Интересно, где он бинокль раздобыл? Спрашивать я не решился, а просто изложил дяде Толе в подробностях историю скитаний с ментами.

— Тропинку я тоже обследовал, — заявил Юша. — Нашёл две Лизкины ресницы.

— Ресницы? — меня поразила шкиперская зоркость. — Как же вы их разглядели?

— Да не ослеп пока. Ты видал, какие у страусов ресницы? Глянь при случае. Это такая птица, от неё ничего зря не пропадёт. И мясо, и перья для шляп, и ресницы накладные для баб, и яйца для мужиков… То есть яйца — они для всех яйца.

Короче, есть чем поживиться. Но ведь ментовские мурзики ресницу от зубочистки не отличат.

Я и сам бы не отличил, однако огорчать Юшу не стал. Меня интересовал другой вопрос:

— Дядя Толя, а что вы Левашову про каких-то кенгурят говорили, про лебедей? Типа он вас посадить хотел.

— Да дела прошлые. У нас как-то кенгурят Беннета палками забили. Прикатил кожаный со своим выводком, сходу стали шить мне дело. Бывший зэк — самое то. Пока следствие шло, кто-то ещё и пару лебедей свинтил. За малым меня под расстрел не подвели. Хорошо, вышку давно отменили. По ходу, пришлось извертеться на пупе. Нашёл я им душегубов. Шелупонь местная, малолетки. И хрен с них спросишь, одни детдомовские, у других родаки — алкаши… Короче, айда за лодкой.

— За какой лодкой? — обалдел я от неожиданного разворота беседы.

— Шурик, не дрочи на природу, она и так задрочена… За обычной лодкой, из сарайчика. Лужу будем обследовать.

— На какой предмет?

— На тот, из которого ты только ссать умеешь! — зло отрезал Юша.

С лодкой вышла небольшая заминка.

— Фуцан ты дико воспитанный! — орал Юша, когда я пытался водрузить лодочный киль себе на плечо. — Днищем кверху! Переворачивай, дятел! Ты что, никогда лодок не носил?

Судя по всему, людей, не таскавших на себе лодок, шкипер не ставил ни во что.

— Ох, студент, студент… — вздыхал он уже в лодке, глядя, как я работаю вёслами. — Левее загребай!

— Вы и по лодкам спец, Анатолий Ефимович, — хмуро огрызнулся я. — И как носить, и как грести…

— Здрасьте вам! — дядя Толя поглядел на меня, как на недоношенного. — В казачьем-то краю… Казаки — народ рыбачий. И разбойничий. Не зря кармаши свой промысел рыбалкой называют. А гаманца из ширмы насунуть — это у них значит "выудить". К тому ж босяки на юге всегда у речки ночевали, под лодками. И стирами там шлёпали, и толковища устраивали. Милое дело… — И он с неожиданным задором врезал:

А домик наш под лодкою у речки,

А речка та по камушкам течёт.

Зачем пахать на дядю? Карты, девки -

По нашей жизни это всё — большой почёт.

Плыви, плыви ты, моя лодка блатовская,

Плыви, куда течением несёт;

Эх, воровская

да жизнь такая,

Что от тюрьмы никто нигде нас не спасёт!

Он оборвал песню и поглядел на меня с недоумением:

— Не слыхал разве?

— Нееет…

— Хороший из тебя муж выйдет, — одобрил Юша. — Мечта любой халявы. Слепоглухонемой капитан дальнего плавания.

Он снова воткнул глаза в бинокль и принялся что-то высматривать, бурча под нос:

— Что ж они, с собой её уволокли? А тряпку бросили? В камышах ничего, здесь тоже… Неужто, по ходу, за забором придётся ползать…

Голуби летят над нашей зоной,

или

Вороньё против сталинских соколов

Мне хотелось спросить, что за таинственный предмет он высматривает, но тут какая-то жидкая слизь шлёпнулась с небес на моё темечко. Я глянул ввысь. Ну конечно — привет от голубя. Достали уже… Причём кладут без промаха, точечными ударами. Как наши лётчики в Сирии. На голову, в крайнем случае — на плечо или за шиворот.

Я бросил вёсла и кинулся смывать помёт. Пару раз, конечно, нецензурно приложил гнусного символа мира.

Юша расхохотался.

— Ты, Шурик, не ахай, — весело сказал он. — Голубь — птаха воровская. Зря её не сучи, бедолагу.

— А у нас "голуби" — это гомики, — ехидно ввернул я.

— Есть такое дело. Раньше шпанюки "голубями" называли бельё на верёвке. И с чердаков таскали, и прямо с улицы. Сырое, под мышку — и дёру! Эх, времена… — дядя Толя улыбнулся мечтательно. — Тогда голубок на шампуре только что и значил — голубок на шампуре, а не какой-нибудь трах-тибидох в шоколадное дупло. Лопали мы божьих пташек, был грех.

— А говорите, птица воровская…

— Так и есть. Символ воли. В песне арестантской чё поётся? — И Юша снова загундосил, прикрыв глаза:

Голуби летят над нашей зоной,

Голубям преграды в мире нет.

Как бы мне хотелось с голубями

Передать любимой свой привет.

Но забор высокий не пускает

И колючка в несколько рядов,

Часовые с вышек наблюдают

И собаки рвутся с поводов.

Вы летите, голуби, летите,

Вы летите в дальние края.

Вы родимой маме расскажите,

Что к расстрелу повели меняааа…

— Там много куплетов, — неожиданно оборвав завывания, сообщил шкипер. — Штук пятьдесят.

Я присвистнул.

— Свистни мне в хрен, чтоб я лопнул! — Юша попытался отпустить мне затрещину. Но не дотянулся, только сильно качнул лодку.

— Осторожно, перевернёмся! — крикнул я. — Вы чего дерётесь?

— А ты чего свистишь? Свистунов в жопу загоняешь?! В приличном шпанском обществе так не принято. Другое дело — у каржатников…

— У кого?

— Вот же тундра с лесостепью… Каржатник — значит голубятник. Голубятню хоть видел?

— Видел. В фильме "Любовь и голуби".

— Дожили. Урла теперь голубятни только по кинам знает… А прежде они в каждом дворе торчали. Да чуть не на каждой крыше. Пацаны с окраин, босота — все были на голубях помешаны. Хотя гоняли птичек и такие бобры, такие сазаны фаршированные…

— Какие бобры?! — я никак не мог представить ни бобра, ни сазана, которые взобрались на крышу и гоняют голубей шестами.

— Такие! Не говорю за учителей, инженеров и лепил всяких. Но каржатничали и юристы, профессора, даже второй секретарь обкома партии, сука. Голубь — птица прожорливая, её содержать — лавэ нужны. За пару турманов (какие в воздухе кувыркаются) три зарплаты выкладывали! Народ экономил на еде, на барахле, чтоб купить какого-нибудь "бакинца". А нам, огольцам откуда бабло взять? Работать приходилось. Да на каком заводе? Там зарплаты — две тарани и хер бараний. Значит, иди по карманам щипать, ларьки подламывать, пузатиков штопорить.

— Вот до чего любовь доводит, — съязвил я.

— На этой любови хорошую таньгу поднимали. Были, скажем, спецы, натаскивали сизарей. Продадут такого на птичьем рынке — а он через время чужую стаю хозяину от покупателя приводит. Ловушки ставили во дворах, кормом приманивали дутышей, краснопёрых, монахов. Много способов… Бабки крутились приличные.

— Ну, сейчас это ушло, — заметил я.

— С какого перепугу? Даже на зонах лет двадцать назад арестантам разрешили голубятни строить. Опера, правда, против были: мол, наладят зэки нелегальное общение с волей. А потом мобилы появились, тут уже не до голубей.

— То на зоне. А во дворах я что-то голубятен не видел.

— Плохо смотрел. Есть ещё места. Меня как-то "свояк" (вор, в смысле) пригласил — так, для консультации по одному вопросу. Ну, неважно. Важно, что у него голубятня — за дворец сканает! Даже сигнализация стоит. Показал своих красавцев. За пару "гоночных" пятьдесят штук отдал! Я чуть мозгами не ляпнулся: в натуре, что ли, пятьдесят тысяч рубликов? Он хохочет: ты чё, братан, попутался? Каких рубликов? Евриков! Во какой нынче каржатник попёр.

— Странное слово, — заметил я.

— Чего странного? — удивился Юша. — Совсем ты одичал в своём университете. Карга — это ворона, с басурманского языка. На бабусь древних часто говорят — старая ты карга. А каржонок — воронёнок. Стало быть, каржата — кто? Воронята.

— А голуби при чём? Каржатники тогда должны ворон гонять.

— Может, когда и гоняли. Мы вот в школе учили про разных Митрофанушек и этого, из "Капитанской дочки"… Петруша, он ещё заячий тулупчик Пугачёву подарил. Эти барчуки тоже любили каржатничать. Я ещё читал и дивился: гляди, прямо как мы! Вот мамани ихние и ругались: опять мой дурень ворон гоняет!

— Ворона — птица вредная, — заметил я. — Их даже в Кремле гоняют.

— Видать, не одному тебе птахи на голову серут! — радости шкипера не было предела.

— Не только поэтому, — сбил я градус. — Там вокруг полно храмов. Купола сусальным золотом покрыты, а вороны от блеска просто дуреют. Долбят церковные маковки, золочёную шелуху по ветру пускают. Да ещё с куполов катаются, как с горки.

— Молодчики, пернатые, — одобрил Юша. — Пускай кремлядь и попы подёргаются.

— Уже подёргались. Нашли управу. Сталин не нашёл, а они нашли.

— Усатый тут с какого боку? — не понял шкипер.

— Да достали они его. Сидит за столом, с документами работает. Не может никак разобраться, кого сажать, кого расстреливать. А тут за окном — вечные вопли! Сбиться же можно. Поставят к стенке человека ни за что, а он бы столько сосен мог в лагерях повалить… Хлопнул вождь по столу, вызвал охрану и приказал: истребить всех ворон вокруг Кремля, как врагов народа!

— Вот сука…

— Принялись ворон отстреливать. Но те оказались умнее Сталина: рассчитали дальность полёта пули и с безопасного расстояния материли генералиссимуса.

— Наш народ, жиганский! — Юша даже привстал от возбуждения. Лодку снова стало кренить, и шкипер присел. — А теперь как?

— Теперь на них кремлёвский полк натравили.

— Тю, дурни! Им шо, парадов мало?

— Да не солдатский полк, а из соколов и ястребов. Эти своего не упустят.

Дядя Толя тяжело вздохнул. Ему так хотелось, чтобы вороны победили… Но, как говорится, нет в жизни счастья.

— Греби до берега, — махнул он горестно рукой.

Битва за красную швабру

и второй маэгасира Востока

Когда мы возвращались от лодочного сарайчика, зоосад уже наполнился клёкотом, уханьем, чириканьем и пересвистами шумной стаи посетителей. Они проносились у Юши перед носом, вспархивали из-под ног, вели себя бесцеремонно и нагло, и это штурмана сильно раздражало.

— Вот так и живёшь в этих джунглях, как вечный Маугли, — сумрачно бурчал он, когда мимо пролетала малышка на велосипедике, а за ней одышливо ломилась объёмная мамаша, сотрясая топотом округу и заставляя жаться по дальним углам клеток енотов, тушканчиков и зайценогих полярных лисиц (песцов, проще говоря) с вечно печальными мордами.

Зато местную рыжую лису Валю земная суета мало волновала. Валя бодро топала навстречу нам в драных джинсах с трагическим названием "Леви страусс", с красной шваброй на плече и оранжевым ведёрком в руке. Со швабры свисала невыжатая тряпка, и за Валькой оставался на асфальте след из частых мокрых клякс.

— Явление песца народу, — мрачно произнёс штурман, когда мы поравнялись с рыжей кипершей. Хотя на арктическую лису Валька совсем не была похожа.

— Сам ты писец народу, — лениво огрызнулась киперша и остановилась передохнуть у клетки с дальними сородичами.

— Тряпку бы выжала, — равнодушно попрекнул смотрительницу Юша.

— Тебе надо, ты и выжимай, — продолжала откусываться Валька. — Тут за день так навыжимаешься…

— Вот возьму сейчас и врежу тебе этой тряпкой по сусалам-мусалам, — пригрозил Юша.

— Один такой уже врезал, — левый глаз рыжей начал темнеть, и Юша решил сменить тему.

— Что у тебя за швабра, Валька? — спросил он кипершу. — Где ты её выдрала? Красная, как пролетарский башмак. Мы мальцами даже на свиданку не выходили, если мамка в красном платье на зону приезжала. Выкинь её на хрен или перекрась.

— Щщас! Будет мне тут всякий пень указывать! Нормальная швабра. Я её сегодня у фазаньего вольера подобрала. Думала, чья-нибудь, всех наших спрашивала. Вроде ничья. Моя пока будет.

Я заметил, как шкипер слегка напрягся.

— Ну-ка, покажь, — сдвинув белёсые брови к переносице, сказал он и потянулся к швабре.

— А что, твоя, что ли?

— Может, и моя.

— Щщас! Твоя… А как же мамка в красном платье?

— Ты мою мамку не трожь!

— А ты мою швабру не трожь!

Валька и Юша схватились каждый со свой стороны за швабру, и пошла игра в четыре руки. Я-то думал, дядя Толя с его медвежьими лапами Вальку в секунду одолеет, но куда там! Стоят, пыхтят, тянут к себе красное швабрино древко. А вытянуть не могут.

— Дядя Толя, бросайте вы это дело, — тревожно зашептал я шкиперу, лицо которого покраснело от натуги. — Смотрите, уже народ кругом собирается. Иностранцы вашу возню фоткают, на видео снимают.

— Какие, лядь, иностранцы?! — Юша от неожиданности отпустил древко. Валька, по-прежнему тянувшая швабру к себе, отлетела, сделала кувырок назад и шлёпнулась на пятую точку. Мокрая тряпка оказалась у неё на голове, а швабра отлетела на несколько шагов.

Хор публики выплеснул нечто между индейским кличем и воплями Кинг-Конга. Следом внезапно наступила тишина: Юша повернулся к зрителям и с помутнением во взоре направился в их сторону. Из толпы навстречу ему вышел пузатый здоровяк и что-то грозно затарабанил на непонятном языке. Я опешил: передо мною друг против друга, сурово набычившись, стояли готовые к схватке… ДВА ЮШИ! Прямо как в песне Юрия Антонова "Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения…". То есть на лицо иноземец слегка отличался от шкипера в узкоглазую сторону. А так, по фактуре, — один в один.

— Цыц! — рявкнул, наконец, шкипер на туриста, наслушавшись его абракадабры. Потом пошарил взглядом вокруг, безошибочно выдернул из толпы девицу лет двадцати пяти и прикрикнул на неё: — Чего зашухарилась?! Твои кукушата, что ли?

Перепуганная девица в соломенной шляпке действительно оказалась гидом-переводчиком.

— Кто такие? — продолжал допрос Юша.

— Это туристическая группа, японцы, — пояснила девица.

— Понятно, что не китайцы, — небрежно бросил Юша (хотя мне, например, было непонятно). — Вот этот, он чего верещит? — Шкипер ткнул пальцем в толстяка напротив. Тот снова возбуждённо затараторил.

— Он говорит, с женщинами так обращаться нельзя. Как бы это… в общем, он немножко предупреждает, что может вмешаться. Говорит, в юности борьбой сумо занимался, был вторым маэгасира Востока…

— А моя гасила во стоко! — Юша раскинул руки в стороны, как рыбак, "заливающий" насчёт белуги, которую выудил удочкой в речке Кундрючке. — Тока не на Востоке, а на Севере. До сих пор все медведи седыми ходят и чуть что топиться бегут! Так ему и переведи!

— Я этого переводить не буду! — отчаянно пискнула деваха.

— Да я сам переведу! — и Юша рванул рубаху. Пуговицы полетели в стороны, и на япошку, как на власть Советов, ощерилась с Юшиной груди синюшная волчья пасть.

Наколка серого хищника подействовала на маэгасиру мгновенно. Он вдруг растянул рот до ушей, лихо скинул тонкий серый сюртучок и задрал сиреневую майку до самого подбородка, которых у него было штуки три.

На мгновение я чуть не ослеп. Вся грудь японца от шеи до пояса (взглянуть ниже мешали брюки) представляла собой сплошную цветную роспись. Тут и злобная голова самурая с обнажённым мечом в зубах, и драконы с выпученными глазищами, и кобры с раздвоенными жалами, и Будда с обвислыми ушами, и чудовищных размеров рыбина, которая, как мне показалось, била хвостом по пузу хозяина.

Переводчица тихо ойкнула "якудза" и побледнела. Вернее, стала прозрачной до состояния морской медузы.

— Якудза, якудза, нинкё дантай! — радостно закивал японец и полез к Юше обниматься. Тот благодушно дозволил. Тут же защёлкали фотики, замелькали смартфончики-айфончики-планшетики, спеша запечатлеть трогательную встречу братьев по разуму. Миниатюрные японочки затараторили и стали лезть в кадр, пытаясь объять необъятные фигуры исполинов. Юша внезапно подхватил одну японку на руку и поднял, как дедушка Сталин — бурятскую девочку на известной фотографии. Тот же финт проделал пузатый якудза. Началось весёлое безумие, в центре которого возникла ведьма Валька с красной шваброй, после чего безумие перетекло в безобразие: рыжая стала вопить "дружба-фройндшафт", требовала выпить на брудершафт ("Щас сбегаю, у меня в заначке есть!") и отдать Японии Курилы. Наконец, переводчица опомнилась и громко затрещала на самурайском языке. Толпа иноземцев разбилась на пары и дружно пошлёпала в сторону террариума. Якудза, замыкавший цепочку, помахал шкиперу рукой.

— "Прощание славянки", — фыркнула Валька. Потом протянула Юше швабру и выдохнула: — Забирай. Можешь ещё и тряпку прихватить.

— С чего вдруг Валька швабру отдала? — спросил я Юшу, когда мы отошли от места митинга метров на сто.

— Шут его знает. Наверно, на метле летать удобнее. Слушай, у меня курсак пустой, пошли кинем чё-нибудь на кишку.

Тайна пьяного защекана,

или

Страшная месть кольщика Коли

Мы направились в кафе "Ведмедик", где любил столоваться Юша: поваром там работал его приятель Ашот, которого шкипер дружески называл "Кашеглот". Дорога проходила мимо медпункта, и дядя Толя предложил туда "занырнуть":

— Денёк сегодня шебутной, братец Шурик. Чую, давление начинает шалить. Пусть Нина Ивановна смеряет, делов на две секунды.

Однако двумя секундами дело не обошлось. Когда мы вошли, Нина Ивановна пила чай. Хотя старушкой фельдшерица не выглядела, она была лет на десять с гаком старше шкипера и приближалась к отметке восьми десятков. К штурману она относилась как к юноше, обдумывающему житьё. И, судя по всему, до сих пор не обдумавшему.

— Доброго здоровьичка, Нина Ивановна, — вежливо поклонился Юша, протиснувшись в дверь. — О! На горяченькое потянуло?

— Анатолий, поберегите ваши двусмысленности для Амалии Аскольдовны, — строго отреагировала фельдшер, сходу введя дядю Толю в ступор. Шкипер зарделся и заткнулся. — Что, опять давление? Садитесь.

— Отсидел уже вроде, — смущённо ответил Юша. — Я лучше присяду.

— Как угодно. Рукав закатите. Не прячьте вашу галерею. Искусство должно принадлежать народу.

Никакой особой галереи у Юши на правой руке не было. Так, змея по кисти вьётся вокруг кинжала. В первый раз, разглядывая его татуировки, я на эту гадюку даже внимания не обратил. Затерялась в рыжих порослях Юшиной шерсти, как в зарослях выгоревшей травы.

— Я слышала, у нас что-то со страусами произошло? — спросила Нина Ивановна, затягивая манжету тонометра на Юшином бицепсе. — Лизавета сбежала?

— Весь зоопарк на ушах стоит, а вы не в курсах? — изумился шкипер.

— Я десять минут как пришла, — пояснила фельдшерица, надевая стетоскоп. — У Гликмана вчера отпрашивалась. По личным делам. Не по интимным, а по личным, — поторопилась уточнить она, и Юше пришлось сглотнуть очередную неуместную шутку, которая уже рвалась на волю.

Нина Ивановна быстро измерила дяде Толе давление:

— Сто сорок пять на девяносто. Так, детский сад. Как говорят у нас в станице: жить будешь, но… кхм-кхм… но женихаться не сможешь.

— Вам, значит, можно фольклором загибать? — робко возмутился шкипер. — А мне, значит, нельзя?

— Анатолий, деточка, поживёте с моё… — Нина Ивановна снисходительно воззрилась на Юшу через очки в тонкой оправе.

— Таблеточку дадите? — хмуро буркнул Юша.

— Таблеточку дадим. Кстати! Вчера у меня один пациент тоже таблеточку просил. Как же у меня из головы вылетело?

— Ну, мало ли кому закинуться приспичит…

— Нет-нет! — Нина Ивановна заволновалась, сняла очки, протёрла, снова надела. — Пациент пациенту рознь. Этот, вчерашний, как раз от страуса пострадал!

— Чегооо?! — шкипер выпучил глаза, как тот дракон на груди у япошки. — Как — пострадал? Чего ж вы молчали?!

— Вот сейчас давление до двухсот подскочит, инсульт вас разобьёт, и все страусы мира будут вам, Анатолий, до глубокой синевы, — предупредила фельдшер. — Так что дышите глубже и расслабьтесь.

— Какое расслабьтесь? — застонал Юша по-слоновьи и проглотил, не запивая, таблетку, которую ему подсунула фельдшерица. — Нет, я точно кони шаркну…

— А нельзя это сделать тихо, без вашей… эээ… фени? И не в моём кабинете. Потерпите немного, а я вам всё расскажу.

История оказалась недолгой. Вчера в медпункт доставили пострадавшего с рваной раной на щеке. Приятель привёл, под руку.

— Рана не то чтобы пустяшная, но не смертельная, — пояснила Нина Ивановна. — Здоровый детина, в дни моей молодости их амбалами называли.

— В дни моей старости их так же называют, — вклеил реплику Юша.

— Вполне возможно. И дружок у него тех же габаритов. Но дружок вроде трезвый, а потерпевший — под градусом. Вот спьяну и полез страуса дразнить. Морды ему корчит, щёки раздувает, уши оттягивает…

— Откуда у страуса уши? — удивился шкипер.

— Да свои уши оттягивал, а не страусиные! А барьер вокруг страусиного загона, как вы знаете, у нас из нескольких труб параллельных сварен. Этот идиот вскарабкался на ту трубу, что пониже, устроил клоунаду… Страус — птица обидчивая, не выдержала, щипнула его за щеку. Но как-то несерьёзно. Если бы серьёзно, могла всю щёку с мясом вырвать.

— И надо было, — заметил кровожадный Юша. — Зря она так безответственно к делу подошла. А какой именно страус этого урода клюнул?

— Откуда я знаю. Страусов и допрашивайте, снимайте отпечатки клювов.

— Лады, разберёмся. Дальше чего?

— Дальше я рану обработала, написала направление в поликлинику и отпустила его подобру-поздорову. А он мне: доктор, таблеточку дайте, чтобы я бешенством не заразился. Я ему говорю: это страус от вас может бешенством заразиться! Вот ведь паразит…

— Раз вы направление писали, может, имя его запомнили или адрес? — Юша внутренне принял стойку добермана.

— Анатолий, деточка, что вы такое говорите? В мои-то годы с моим склерозом я и своё имя не всегда припоминаю.

Юша разочарованно поднялся со стула.

— Хорошо всё начиналось… — протянул он. — Ну ништо, и на том благодарствуем, Нина Ивановна. Пошли, киндер.

И мы направились к двери.

— Имя-то я не помню, — раздалось у нас за спиной. — Чего мне его запоминать? Оно у меня в журнале посещений записано…

Интересно меняются люди. До медпункта дядя Толя суетился и метался, как одичалый шимпанзе. А после Нины Ивановны накрыло шкипера умиротворение. Сперва мы откушали в "Ведмедике", потом посидели на скамеечке ("шоб пельмешка до нутра дошла", пояснил Юша, хотя никаких пельменей нам не подавали). И, наконец, отправились в шкиперскую рубку-кабинет. Дядя Толя не расставался с красной шваброй, как бравый гвардеец — с ружьём. Только войдя в кабинет, поставил её у двери. А сам плюхнулся на диван.

— Всем хороша Нина Ивановна, — задумчиво молвил он. — Только на Берию похожа. Не замечал?

Я не замечал. Но спорить не стал.

— Ну что, брат Шурик, — тут же переменил тон шкипер, — делишки близятся к развязке. Недолго нашему защекану по воле гуливанить. Знаешь, кто такой защекан?

— Тот, кого за щёку укусили? — предположил я.

Юша расхохотался:

— Тот, кому за щёку приправили! Сосунец. Песенка есть такая: "Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекою"… Понял? Ну?

Понять-то я понял. Но развивать тему не хотелось.

Зато штурман окунулся в воспоминания:

— На крытой когда-то в каждой хате таких по несколько рыл пыхтели. Были, которые в охотку чужой болт себе в рот совали. А чаще: закосячит кто беспредельно — и давай всей хате сигары раскуривать…

— Так ведь и откусить мог, — опасливо заметил я.

— Для такого дела есть техника безопасности. Ласты ему за спину, а по углам рта костяшки от домино вставляли. Рот становится шире, чем очко козлиное. Но лучше всего — штифты на хрен повыбивать, чтобы одни дёсны остались. Самое милое дело.

— Дядя Толя, а вы тоже… сигару свою совали? — меня передёрнуло.

— Я свой хрен не на помойке нашёл. Сроду не любил этих… изысканностей.

Он глубоко вздохнул.

— Да, крепко меня уделал якудза-шмякудза… Как тебе его галерея?

— Красиво.

— Не то слово. Культурная нация. Басё, то да сё.

— Наши так не умеют, — поддакнул я. И, как обычно, попал впросак.

— Кто не умеет?! — вспыхнул Юша. — Наши не умеют? Да наши такое умеют, что у твоих узкоглазых шары на лоб повыскакивают! Мои росписи видал?

— Конечно.

— Их Коля Дикарь набивал. А почему его Дикарём прозвали?

И шкипер поведал одну из своих поучительных историй.

Прежде чем стать Дикарём, этот самый Коля был женат. Как он считал, счастливо. Однако сильно заблуждался.

По жизни Коля работал художником-графиком. Но особенно любил изобретать разные шрифты: прямые, и косые, и с оттенками, и с прочими подвывертами. Приятелей у будущего Дикаря в богемной среде имелось немало, в том числе нетрадиционных. Не в том смысле, что гомосеков, а разных авангардистов. Особо выделялся один, который писал полотна… собственным пенисом! А поскольку "инструмент" во время творческого экстаза должен находиться в боевом состоянии, живописец держал вокруг себя восторженных девиц, которые всегда готовы прийти на помощь при помощи рук, губ (не исключая половые) и других частей тела. Шкипер не стал вдаваться в подробности, хотя любопытно всё-таки… В общем, однажды в мастерской членомаза Коля застал свою супружницу — стоящей перед мастером живой писи на коленях и… Короче, о защеканах вы уже в курсе, так вот — жена Коли демонстрировала высокохудожественное защеканство.

— Дядя Толя, ну хватит! — взмолился я. — Чтобы фаллосом картины малевать — это уже через край. Я не дурачок какой-то.

— Как говаривал мой еврейский кореш Миша Ашкенази: что нас, русских, губит, так это недоверие. В коммунизм верим, а в электричестве сомневаемся. Я в натуре говорю! Коля мне говорил, что выдумал эту мутотень вовсе не его дружок, а какой-то австралийский художник. Даже портрет премьер-министра своим прибором изобразил. А у кента Колиного, кстати, несколько выставок было, одна даже за бугром.

— И чем всё кончилось? — с недоверием поинтересовался я.

— Приятеля Колиного увезли в в травматологию. Но он не раскололся. Не в прямом смысле, а в смысле — Колю не выдал. И осталось бы всё междусобойно, если бы не Колина страсть — и к изменщице, и к искусству. Притащил свою мару домой, привязал к постели — и использовал…

— Подумаешь. А то он её раньше не использовал.

— …и использовал как наглядную агитацию! Ещё раз перебьёшь — в нюх вотру.

— Какая агитация? — не понял я.

— Такая! Заклеил халяве рот скотчем — и давай выкалывать срамные слова да выражения по всем её телесам. У тебя, гонит, вся сучность будет на лбу написана! И на других местах. Измывался культурно, в разных стилях: и в древнерусском, и в готическом, и с вензелями. Всю как есть расписал. Когда Колю судили, эта тёлка экспертизу проходила. Так эксперты говорят — ни разу не повторился! Штук пятьсот названий набил — и все разные. Шекспир, фуль тут скажешь. Многое я бы дал, чтобы такой букварь почитать…

— Это конечно, — согласился я. — А как же она теперь ходит?

— Известно как — в парандже. У нас в России-матушке ей шагу ступить нельзя, за террористку принимают. Они с мужем всё больше по европам трутся. Там роспись на роже не в диковинку, а смысл только русские туристы понимают. Но это терпимо.

— Позвольте! Она и замуж вышла? Кто же её такую взял…

— Да другой Колин кент! Колян до сих пор на зоне. Козырный кольщик, я тебе отвечаю, к нему очередь на полгода. А друган — тот на воле, коллега по ремеслу. Что ты! Он и сам теперь с головы до ног размалёванный. На Западе в его тату-салон такой наплыв — я-те-дам! Ходячая реклама, отбоя от клиентов нет…

— Им самим друг на дружку смотреть не тошно?

— Какое там — сношаются, как кролы! Особенно муженёк поддаёт. Говорит, пялю её — и читаю. Чем больше читаю, тем больше возбуждаюсь!

— Странная реакция, — заметил я.

— Это ты так думаешь, потому что не читал, — возразил Юша. — Недавно они в родные места приезжали. Как дела, спрашиваю, Ирка? Новая жизнь началась, отвечает. Я ей: шо за жизнь, когда на улицу без чадры выйти нельзя. А она: "Много ты понимаешь… Вон в Эмиратах женщины живут — не жалуются. А мы с мужем каждый год к туземцам на острова ездим, нас, как родных, встречают. По-русски они — ни бум-бум, я там — в авторитете. Один вождь племени от зависти на баобабе повесился". Во какие дела.

Дон Кихот и Буратино идут в школу,

или

Получи и распишись

Пока мы мило беседовали об искусстве пенис-арта, Юша успел сменить рабочий наряд на красную майку, спортивный костюм "Пума" и белые кроссовки.

— Чего расселся? — бросил он мне и бодро продекламировал:

"Вперёд!" — воскликнул Дон Кихот,

И книжки двинулись в поход.

— Это откуда? — спросил я.

— Это классика, киндер! Неуч ты непролазный. Придётся тебя в школу вести, как Буратину.

Шкипер подхватил красную швабру наперевес и впрямь стал похож на Дон Кихота.

На выходе мы столкнулись с директором Гликманом.

— Вы куда? — подозрительно поинтересовался он. — На спартакиаду собрались?

— На мундиаль, Исаич, — сообщил Юша. — Похитителям страусов мундя выворачивать. Кто же, как не мы?

— Уже выяснили? — радостно изумился Семён Исаевич. — Так быстро?

— Мы не менты, у нас не забалуешь.

— Ефимыч, только без крови, — попросил Гликман. — Без фанатизма.

— Какой базар, — успокоил директора шкипер, и мы неспешно покинули пределы зоопарка.

Куда лежал наш путь, я не совсем понимал. Хотя Нина Ивановна Берия и назвала нам внесённые ею в журнал ФИО защекана, а также его должность — школьный охранник, однако номер школы пострадавший ей в суете не сообщил. Да фельдшерице оно и не надо было. Чистая формальность: помощь оказана, в журнале зафиксировано. А там — хоть трава не расти.

— Нам что теперь, все школы обходить? — спросил я.

— Думаю, хватит одной, — и шкипер сунул мне под нос швабру. На древке я прочёл мелко вырезанную надпись: "Инв.№ 27, шк.56".

— Ничего не понятно, — пожал плечами я. — При чём тут швабра и похищение Лизаветы?

— Швабра, друг мой Буратина, — это золотой ключик! — таинственно произнёс Юша и прибавил шагу.

Заветная школа оказалась недалеко, в двух остановках от зоосада. Вскоре мы уже стояли у её дверей, которые, видимо, должна была распахнуть золотая швабра.

В вестибюле нас остановил охранник. Однако следов укусов-ущипов на его желтушных и впалых щеках не наблюдалось. Да и сам он смахивал больше на засушенного кузнечика, чем на амбала, которого нам живописала фельдшер Нина Ивановна.

— Простите, вы к кому? — спросил нас кузнечик вежливо.

— Не прощу, — сурово отрезал Юша. — Извольте доложить по форме.

Кузнечик растерянно захлопал серыми глазёнками:

— По какой форме?

— По школьной форме! — и Юша весело расхохотался. — Расслабься, герой Шипки. Мы расследуем похищение страуса…

Кузнечик переменился в лице и стал метать в нас молнии, грозившие перейти в громы:

— Вы что, шутки шутите?! Я милицию вызову! Это режимный объект!

— Совсем башню переклинило? — посочувствовал Юша. — Какой режимный объект? Ты раньше что, космодром охранял? Я на полном серьёзе: мы из зоопарка, куда ночью совершено незаконное проникновение, похищен государственный страус. Вот документ.

Шкипер вынул коричневое удостоверение с золотым гербом России и огромной надписью "Зоопарк".

Охранник недоверчиво повертел его, понюхал, хотел даже на зуб попробовать, но Юша вовремя отобрал книжицу.

— А школа тут при чём? — непонимающе спросил охранник.

— Ваша? — Юша протянул охраннику швабру.

Швабру кузнечик нюхать не стал, но осмотрел тщательно.

— Вроде как наша, — не стал он отрицать, разглядев инвентарный номер и указание школы. — Я такую у Анны Дмитриевны видел. Её надо спросить.

Анна Дмитриевна швабру радостно подтвердила:

— Точно, моя! А я с утра обыскалась… Лунёв, отпусти мальца! Я тебе что сказала?! Вот я тебя сейчас этой шваброй!.. — Она хотела было выхватить орудие труда и обороны из лап шкипера, но тот не позволил.

— Это, гражданка, улика с места преступления, — сказал он. — А я бы хотел видеть директора. Узнать данные всех ваших охранников. Вы исключаетесь, — успокоил он кузнечика. — У вас габариты не те. Амбал нужен. С покусанной щекой.

— Я вам и без директора расскажу, — вызвался охранник, успокоенный тем, что с него сняты подозрения. — Амбал у нас один — Игорь Горобец. Только со щекой у него всё в порядке. Хотя кто его знает. Сегодня он в смену не вышел, позвонил, что болен. Вот я за него и стою.

— Тебя самого как звать?

— Тоже Игорь, только я Владимирович, а он — Николаевич. Фамилия моя Дыбаш. Но я к этому делу отношения не имею!

— Да в курсе мы, сказал же, — отмахнулся Юша. — Адрес воробья этого знаешь?

— Горобца-то? Здесь недалеко, квартала четыре. Сеченова пятнадцать дробь три, квартира сорок два.

— Не дай бог его после нашего ухода кто предупредит… — Шкипер скрестил по два пальца обеих рук, изображая решётку.

— Да делайте с ним что хотите! — в один голос откликнулись мастер чистоты и часовой у входа. — Надоел этот алкаш хуже горькой редьки…

По дороге к Горобцу я не выдержал и спросил шкипера, почему он уверен, что найденная Валькой швабра имеет отношение к ночному преступлению:

— Ну и что из того, что она — школьная? Может, как-нибудь случайно в зоопарк попала, ученики стащили просто так, ради хохмы. Хотя бы тот, который "отпусти мальца"…

— Лунёв, — подсказал Юша фамилию хулигана. И продолжил: — Шурик, я тебе сколько раз говорил — не произноси ты это гнусное "просто так". В благородном шпанском обществе "просто" значит — в рот (как с защеканом), а "так" — в зад. И когда предлагают играть "просто так", тогда "пусть проигравший плачет", как в романсе поётся.

— Ария Германна из "Пиковой дамы", — поправил я дядю Толю. — "Пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу".

— Вот именно, — согласился Юша. — Кляня судьбу. Герман твой знал, об чём глотку драл. Он ведь, кажись, в оконцовке продрочил кушом? На даме пик. А швабра попала в наш зверинец не случайно. Где Валька её подобрала? У вольера с фазанами. То есть метрах в тридцати от страусов. Я-то думал, похитители её в камыши закинут, а эти дурни почему-то бросили по дороге. Решили, видно, хрен кто на сиротскую швабру внимание обратит. Но за номер по запаре забыли. А тряпку сняли и подпалили на тропинке. Если верить следаку — от собачек.

— Так вы про швабру знали раньше, чем её у Вальки увидели?

— Не то чтобы про швабру… Искал что-то похожее.

— Но почему?!

— Долго рассказывать. Скоро сам узнаешь.

До дверей охранниковой квартиры мы дошли молча. Только Юша заскочил на почту и купил конверт. Зачем, я интересоваться не рискнул.

— А что теперь? — шёпотом спросил я Юшу уже под дверью.

— Учись, пока я жив, — так же шёпотом ответил он и громко постучал в дверь, поскольку вместо звонка торчали только два обрезка проводов.

За дверями послышались шаги, затем густой голос подозрительно спросил:

— Ну, кто там?

— Игорь Николаевич, я из школы, охранник новый, — заискивающе запел шкипер, и лицо его приобрело сладостно-умильное выражение.

— Чего надо?

— Да тёзка ваш прислал, Дыбаш. Премию выдали по случаю Дня защиты детей, так он за вас расписался, а конвертик с деньгами велел на квартиру отнести. Сам не может, он же вас подменяет.

— Мне — премию? — удивился голос. — Что-то в лесу сдохло… И что, Динка этому задохлику деньги выдала без моей подписи?

— Я новенький, ваших правил не знаю. Так чего с конвертом делать? — Для верности шкипер помахал конвертиком перед "глазком".

— Ты чё, баран?! — недовольно рыкнуло за дверью. — Премия моя, я и получу! И пересчитаю!

Дверь широко открылась, перед нами возник здоровенный детина с перевязанной щекой. Юша с порога врезал ему пудовым кулачищем прямо в челюсть.

— Получи и распишись, — предложил он распростёртому детине. — Зубы после пересчитаешь.

Небо в алмазах,

или

Особенности страусиной охоты

— А вот и поясок! — довольно заметил дядя Толя, сорвал со спинки стула висевший ремень охранника, рывком перевернул детину рожей в пол, завернул ему руки за спину, сделал хитрую петлю, просунул её в пряжку, затем петля оказалась на запястьях бугая, Юша дёрнул за ременный "хвост" — и детина застонал.

— Самый надёжный браслетик, — пояснил шкипер. — Не вырвешься. Я тебя после научу, пригодится.

Он поднял здоровяка, как плюшевого медвежонка, и швырнул на старый диван. В диване что-то хрякнуло и крякнуло. Детина застонал и приоткрыл один глаз.

— Не боись, — успокоил его шкипер. — Будет больно.

Второй глаз детины дёрнулся и тоже открылся.

— Авв….вввэ…ооо… — пробулькал Горобец нечто невнятное.

— Как бы я ему челюсть не свернул, — огорчился Юша. — Придётся с другой стороны врезать.

— Е ада! — испуганно завыл детина.

— Не надо так не надо, — согласился Юша и приказал: — Сплюнь юшку на пол.

Детина покорно выхаркнул сгусток кровяной жижи.

— Шурик, дай ему водицы, — приказал Юша милосердно.

Наконец, Горобец пришёл в себя. Но говорить не торопился, а смотрел на нас молча своими свинячьими глазами. В них не было ни страха, ни удивления, — вообще ничего.

— Ну как, Игорёк, оклемался? — участливо спросил шкипер. — Въехал, шо мы такое, за каким и почему?

— Меееет… — промычал Игорёк.

— Шурик, прибор на сцену, — скомандовал шкипер.

Я высветил на первый план красную швабру. Хозяин квартиры переменился в лице — но снова не проронил ни звука.

— Дозволь представиться: мы очень нехорошие люди, — сказал Юша. — Нехорошие люди, которые любят хороших страусов.

Детина молчал.

— Где Лизавета? — спросил Юша сурово.

— Кто? — растерялся Горобец.

— Шурик, глянь-ка, нет ли поблизости утюга, — попросил шкипер. — Желательно электрического. Он быстрее нагревается.

— Я кричать буду, — жалобно пригрозил здоровяк.

— Но недолго, — заметил Юша. — Повторяю вопрос: где страус? Звонок другу не канает. Помощь зала — тоже, за отсутствием зрителей.

— Вы из полиции? — спросил детина.

— А что, похожи? Нет, Игорёк, не надейся. Полицаи — народ гуманный, и это страну когда-нибудь погубит. Мы, можно сказать, родственники потерпевшей несовершеннолетней страусихи.

— Это не я, — торопливо ляпнул Горобец.

— Не ты? Да у тебя на морде всё написано. Ты помечен страстным поцелуем. Короче, или ты нам даёшь полный расклад, или Шурик включает утюг.

Я включил утюг. Утюг работал.

— На максимум? — спросил я.

— Глупый вопрос.

Бугай зашевелился, диванчик заскрипел.

— А если я всё расскажу, что будет? — угрюмо спросил Горобец.

— Будет небо в алмазах, — заверил шкипер.

— Это Чехов сказал, — пояснил я.

— Это я сказал. И не умничай. Так шо, будем излагать или будем глазки строить?

Горобец вздохнул.

— Ваш страус первый начал, — пробурчал детина. — Я ему ничего не делал, просто пошутил…

— Увертюру пропустим для ясности, — отмахнулся Юша. — Ты откуда узнал, как за ними охотятся?

— Давно уже. Видел в телевизоре, по "Анимал планет".

— Не анимал, а энимал, — поправил я.

— Да задолбал ты, как поп грамотой! — Юша грозно сверкнул очами. — Выключи утюг на хрен и присунься в закутке. У нас тут беседа научная. Ну, и? Валяй дальше.

— А чего дальше? Сперва у меня и в голове ничего такого не было…

— Про голову понятно, там отродясь ничего не было. От боли, небось, офонарел? В медпункте всё про себя выложил, лишь бы помогли.

— Ну да. А потом обидно стало…

— Обиженных в дырку пользуют.

— Хорош глумиться, — насупился Горобец. — А то вообще ничего не скажу.

Юша молча кивнул в сторону утюга, и бугай продолжил:

— Короче, решил я отомстить этой твари. Сей же день. То есть сию же ночь. Я здешний, все лазейки в зоопарк знаю. Но страусы видали какие? Говорят, если ногой в лоб кому дрызнет, напрочь башку сносит. Тут надо аккуратно. Вот и вспомнил передачу про охоту на этих тварей. Страус, он к себе подпускает только тех, кто с виду на него похож, — с длинной шеей и маленькой головёнкой. Охотник берёт длинную палку, сгибается, палку над собой выставляет — и вроде как за своего может проканать. Только тут надо ещё походняк отработать…

В тот вечер Игорь Горобец поздним вечером забрался в школу (были у него ключи от чёрного хода), спёр в подсобке швабру и отработал страусиный походняк у себя на квартире — перед заплёванным зеркалом в коридоре.

— На всякий случай решил я подельника взять. Мало ли что… Сфаловал Мотю Солёного с автозаправки. Мы с ним в этой же школе за одной партой сидели. И вообще, приятельствовали понемножку.

— Собутыльничали, — поправил Юша.

— Не, Мотя особо не пьёт. Он просто по жизни слегка дурканутый. Зато живёт недалеко от зоопарка, рядом с трассой, один в домике-развалюшке. И мотоцикл у него есть, хоть старый, но на ходу. С коляской. А главное, дядька его, материн брат, держит километров за пятьдесят отсюда страусиную ферму. Я и говорю Мотьке: с дядькой договоримся, скинем ему этого страуса гадского, а он его раздербанит и продаст. Он спец, ему виднее. И нам что-ничто перепадёт. Всё ж таки дядя родной, не хрен с бугра…

— И как оно всё прошло?

— Да без проблем. Инструмент был, дыру в сетке мы расширили. До нас, видать, маломерки какие-то через неё шлындали, а нам оказалось не в размер. Правда, я боялся, что страусов в ихнем домике много, ещё набросятся… Намотал на швабру тряпку, вроде как голова. Замок быстро сбил. Поднял над собой швабру, пробрался внутрь, посветил фонариком. Гляжу — волноваться начали. Я присмотрел, где одна птица в базке, открыл двёрку и тем же манером — на двор. Жду. Не сразу страус повёлся, но минут через несколько головёнку в дверь просунул — и осторожно выбрался наружу. Огляделся, видит — вроде как братэлла стоит невдалеке. То есть я со шваброй.

— Обманул, значит, птицу? — мрачно спросил Юша.

— Купилась, сволочь, как последний лох. Я к ней подобрался — хвать! Подсёк под ноги, завалил — и давай его шею себе на руку наматывать! Он, собака, дёргается, сопротивляется… Ну, я матюкнулся пару раз — и ещё один завиток! Крякнул он, лапками дёрнул — и кончился.

— Вроде как пожарный шланг наматывают? — уточнил Юша, всё более мрачнея.

— Не знаю, я в пожарных не служил. Вот макаронину на вилку — дело другое… Короче, дверь в домик я прикрыл, страуса за шею, через плечо — и в камыши.

— А Мотя твой где был?

— На шухере. Из-за заборчика наблюдал. Я ему говорю: швабру бери — и за мной шустро! Тяжёлый он, страус-то. Тащить пришлось по очереди. А как в камышах остановились передохнуть, гляжу — Мотя без швабры, только с тряпкой. Ты сдурел? — говорю. Куда швабру дел? А он мне: чё мы с ней носимся? Ещё и с инструментом… Ну её на фиг, отпечатков всё равно нет, мы же в перчатках…

— Профессионалы, — саркастически заметил Юша.

— А чего? И перчатки взяли, и обувь тряпками обмотали. Короче, говорю, иди ищи и сюда тащи. А он: на чёрта она нужна? А на черта тогда тряпка нужна? — я спрашиваю. Чего ты её размотал и за собой тащишь? А он гонит: так вдруг на ней твои пальчики остались? Во придурок! На швабре, значит, не остались, а на тряпке… Ладно, говорю, жги её на хрен, хоть собак со следа собьём. Шут с ней, со шваброй, скоро светать начнёт, а нам ещё по буграм-оврагам эту тушу таскать… Начал Мотя тряпку поджигать, а она только тлеет. Он говорит: у тебя водка есть? Вот дурень… Кто ж на такое дело без водки идёт? Вынул я бутыль, он открыл — и ну эти лохмотья поливать! Ты обалдел? — говорю. А он уже зажигалку достаёт. Руки трясутся, никак не подожгёт. Снял перчатку, щёлкнул — пошла вода в хату. В смысле — огонь. Полыхнуло, как пионерская зорька, чуть ему лицо не сожгло. Ну, мы — дёру. Добрались через косоёбины до трассы, в лесополосе тушу бросили, отдыхаем. А уже светлеет. Дохлебали остатки водяры — для сугреву, бутылку через дорогу забросили подальше. Я говорю: Мотя, гони сюда свою громыхалку, а то нас здесь же и захомутают. Он — бегом (я ж говорю, у него хатка неподалёку), подогнал драндулет, мы страуса в люлю — и до дому. Вот и всё.

— А Мотя где? — спросил шкипер.

— Наверно, уже к дяде подался. Страус ведь в холодильник не влезет, да у Мотьки и холодильника никакого нету. Пропадёт продукт, торопиться надо.

— Ну, понятно, — подытожил Юша. — Непонятно только, что теперь с тобой делать.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Как говорится, немая сцена.

И тут в дверь постучали.

Эпилог,

или

Полный капец

— Ты кого-нибудь ждёшь? — тихо спросил бугая шкипер.

— Ннеет… — прошептал тот растерянно.

— Тогда вперёд до двери. Надеюсь, это не вторая премия.

Бугай подошёл к двери и задал традиционный вопрос насчёт ктотама. Юша стоял за его спиной. Я остался сидеть в углу.

— Это я, Мотя, открывай, что ли, — раздалось с той стороны.

Мельников вопросительно взглянул на шкипера. Тот кивнул. Охранник щёлкнул замком.

Дверь стремительно распахнулась (видимо, от удара ногой) и встретилась с чугунным лбом похитителя страусихи. Так что команду "На пол!" Горобец выполнил раньше, чем она прозвучала, а команду "Руки за голову!" не смог: они были стянуты ремнём за его спиной.

Туша Горобца в полёте снесла стоявшего позади Юшу, и тот шлёпнулся на седалище. Я, ошарашенный, остался в углу.

В квартиру ворвался майор Левашов с несколькими полицаями, а следом вошло нечто вроде робкого слонёнка. Видимо, Мотя, решил я.

Левашов с "макаровым" оглядели диспозицию.

— Таак… — изумлённо протянул следак. — Как прикажете понимать?

Юша, кряхтя, поднялся и отряхнулся.

— Вот так и прикажем, — устало сказал он. — Майор Левашов, приказываю понимать. Вам давно пора, при вашем-то звании. Преступление раскрыто, преступник доставлен в лучшем виде.

На Горобца между тем нельзя было смотреть без слёз.

— Если это лучший вид, что тогда худший? — хмуро бросил Левашов. — И потом, что значит "доставлен"? Это мы к вам пришли, а не вы к нам! И преступник, между прочим, не один. Вот, прошу, в качестве сюрприза…

Он широким жестом указал на слонёнка, который топтался в дверях.

— Приветствую, гражданин Мотя, — вежливо кивнул шкипер.

— О! Вы и с ним знакомы? А вы все, случаем, не из одной банды? Юноша из угла, прошу поближе, вас тоже касается!

Как вы догадались, мы с Юшей оказались не из одной банды с похитителями. Нам даже удалось это в конце концов втолковать подозрительному майору.

— Шерлок Холмс и доктор Пилюлькин, — издевательски заключил он, выслушав рассказ о нашем расследовании. — Двадцать первый век на дворе! Пока вы гонялись за швабрами, мы сняли пальчики, сличили с картотекой — Сивакин Матвей Павлович, 1989 год рождения, дважды судимый.

— Какие пальчики? — растерялся охранник. — Мы же в перчатках были!

— Сам же мне говорил: твой Мотя перчатку снял, когда тряпку поджигал, — буркнул Юша. — А тряпка не догорела, вот клёпики и остались.

— Дебил ты, Солёный! — заорал Горобец.

— Да вы тут все дебилы, — подытожил кожаный. — И ты в том числе, — отдельно обратился он к Юше. — С такой тряпки разве пальчики снимешь? То есть, по теории, конечно, поколдовать можно. Но это нашим экспертам-криминалистам минимум на месяц. И то без гарантии. А вот на бутылочке след остался…

— Мы же её выбросили за дорогу! — удивился Горобец.

— Ага. Чуть в тачку нашего сотрудника не попали, Андреева. Он как раз с дачи возвращался…

— С дачи показаний? — съязвил Юша.

— С дачи садовой! Торопился на службу. Потому и не остановился. Вообще-то он участковый, а не опер, но тут вам, ребята, не попёрло. Случайно мы с ним в столовой столкнулись. То да сё, а как он о наших бродилках вокруг зоопарка услышал, тут же вспомнил насчёт утренней встречи.

— И как это вы ещё бутылку нашли, — расстроенно вздохнул Горобец. — Без бутылки бы вы нас фиг поймали.

— Без бутылки тут вообще никто бы не разобрался, разве что Ефимыч, — кивнул следак на Юшу. — Хотя мои ребята её уже после задержания этого папуаса нашли.

— Подождите! — наконец-то и мне удалось вставить слово. — Вы же сказали, что определили Мотю по отпечаткам. Как же такое может быть: сперва арестовали, а потом бутылку с пальчиками отыскали?

— У нас и не такое случается, — отмахнулся Левашов. — Не, ну тут точно одни недоумки. Я же сказал: Андреев, который мимо проезжал — здешний участковый! Он Мотю без всякой бутылки опознал. Мотя, ты же под надзором, дурень. Что, своего участкового не знаешь?

— Кажись, Сергей Михайлович его зовут, — пробурчал Мотя.

— А фамилия?

— Много чести. Ещё фамилию запоминать…

— Советую тебе её на лбу выколоть. Будешь каждый день на зоне в зеркало смотреться и вспоминать, какой ты идиот. А сидеть тебе, Мотя, долго придётся.

— И всё же, как вы Мотю разоблачили? — спросил я озадаченно.

— Да Лизавету они у него дома нашли, — пояснил раздражённый Юша. — Чё тут гадать…

— Точно! — радостно подтвердил Левашов. — Нагрянули, а в сарайчике — "Урал", в коляске — тушка страуса. Але-оп! Маэстро, туш!

— В одесском цирке каждый кувыркается, как может, — заметил Юша. — Вы по-своему, мы — на свой манер. Главное — результат.

Потом присел на стул и печально продекламировал:

— Лиза, Лиза, Лизавета, шо ж не шлёшь ты мне привета…

Кожаный мент вздохнул и печально развёл руками.

Шкипер Юша и охота на енота

Вечерний променад, или Бегство с плантации кактусов

Уж скоро месяц практике моей… Надо же, стихами заговорил. Ну, стихами — еще ничего. Я вот стал замечать, что незаметно перехожу на язык моего наставника Юши, в просторечии именуемый «феней». Хотя сам шкипер Юша этого слова не признает, говорит: «Кто по фене ботает, тот по параше летает».

— Шурик, нету никакой Фени в ботах. Была да вся вышла. Я базлаю чисто по-русски. А ежели кто за феню хлещется — так тот просто фуцан проштымпованный.

Понемногу я стал «русский шкиперский» понимать. Боюсь, по возвращении из зоопарка в универ наблатыкаюсь и вовремя на нормальную речь не смогу соскочить. Зачет препод не поставит, а я ему: «Ну ты наглый, как колымский пидор!»

Шкипер Юша — не моряк, если кто не понял, а главный над «киперами» — младшими смотрителями. Вот букву и добавил, чтобы от них отличаться. А «Юша» — это у него еще с зоны, вообще-то его Анатолий Ефимович зовут. Недавно слег дядя Толя в больницу с бронхитом, и это вышло мне боком. Раньше я считался лицом, приближенным к шкиперу, и грязной работой манкировал. А теперь пришлось и клетки драить, и разную живность кормить, и вкалывать на строительстве открытых площадок для гималайских медведей. Рыжая Валька, безмятежный Володя, дерганый Анвар Ганиев и прочие «киперы» со мною поддерживали хорошие отношения (вернется шкипер — за меня башку оторвет и даст макакам поиграть). Зато замдиректора Лисовская отыгралась по полной. Я подозреваю, она вообще никого не любит, кроме капюшонового крыса, что живет у нее в аквариуме. Эти поганцы по документам проходят как корм для удавов (крысы, а не замдиректора). Но гаденыш нашел подход к одинокой женщине: бегает по ней, щекочет шейку, на плечико сядет и чего-то шепчет ласково… Куда я попал? Рыжая Валька мурлычет с пантерой Аглаей, Лисовская чешет крысу пузико… Скоро от такой компании я сам в клетку спрячусь. К скорпионам. Хотя скорпионы у нас пока отсутствуют. Если не считать замдиректора.

— Потерпи, Шурик, скоро снова буду на районе, — успокоил меня отечески Юша, когда я после тяжкого и вонючего трудового дня зашел к нему в палату. Потом втянул носом воздух и спросил: — Че, у орланов был?

— Ага, — подтвердил я. — Птенцом разродились. Говорят, пацан.

— Орланы говорят?

— Не, Амалия Аскольдовна.

Ляпнул — и понял, что зря. Амалия, начальница ветеринарного отдела, — тайная любовь Анатолия Ефимовича. А раз тайная, значит, неразделенная. Иначе чего таить-то? Да и дело не в любви.

Юша с ходу что-то прочувствовал. В этом месте шкипер меня наверняка бы сурово поправил:

— От же ты рогомет. Чувствуют только хрен в дырке и мелочь в кармане.

Скажем так: шкипер что-то уловил. То ли в голосе моем, то ли срисовал по лицу.

— И как Амалия? — мрачно поинтересовался он.

— Да потихоньку… — робко соврал я.

— Потихоньку я тебе в рыло кактусом въеду! — зарычал Юша, указывая на воинственный строй кактусов в горшочках, украшавших больничное окно. Кактусов было штук пять. Особенно мне не понравился большой, с несколькими отростками, покрытый толстыми шипами. Если шкипер решит в рыло въехать, точно его выберет. — Я тебя как шурика спрашиваю: что случилось? Считать до одного или сразу мордой в унитаз?!

— Да все, все! — взмолился я. — Че вы так… радикально. Ну, вчера ее вызвали в полицию…

— Амалию — в мусарню?! — возмутился шкипер. — И чего шьют? Аборт красноухой черепахе?!

Вот откуда у него такие фантазии? Красноухая черепаха у нас в зоопарке, конечно, есть. Но почему Юша вспомнил именно ее?

— Да ничего не шьют, — успокоил я. — У нее дядя пропал. Полицаи вызвали ее на опознание в морг. Оказалось, труп — совсем не дядя. То есть, может, и дядя, но не Амалии. А с ней все равно обморок случился. Пришлось в больницу везти.

Я хотел утешить Юшу и добавить, что из морга в больницу — лучше, чем из больницы в морг. Но вовремя язык прикусил. А то попадешь под горячую лапу шкипера и на холодный стол патологоанатома.

Юша закашлялся и присел на постели. Новость его крепко шарахнула по непробиваемой лысине.

— Че, Ефимыч, подруга твоя эта Армания? — сочувственно донеслось с соседней койки.

— Глохни на минуту, шоб не вышло насовсем, — зло огрызнулся шкипер.

Койка на всякий случай умерла.

— Сегодня не получится навестить… — бурчал себе под нос Юша. — Но рвать когти надо. Костюмчик у меня «Пума», кроссы вон в углу стоят.

— Вас же еще не выписали!

— Усохни! Макарыч, — обратился шкипер к мертвой койке, — если чего, я по продолам[1] гуливаню. Ну, типа, вечерний променад. Уловил?

— Уловил, Анатолий Ефимович, — уважительно отозвался Макарыч. — Лимонад так лимонад. А…

— А команду глохнуть никто не отменял, — напомнил шкипер.

И мы удалились на вечерний «лимонад».

В когтях у хищника,

или

Два яйца, одинаковых с лица

Мы упали в первую попавшуюся «тачку» и понеслись в зоопарк. Я плюхнулся сзади, Юша — впереди. Недалеко от звериной обители водила резко тормознул: наперерез на красный вылетело спортивное авто и скрылось в легком сумраке, игриво мигнув задними фарами.

— Ссука, насосала на тачку и носится, как в дырку трахнутая! — завопил водила.

Я хотел удивиться, как он успел разглядеть, что за рулем женщина. Но вместо удивления заорал вслед за водителем: какая-то мохнатая тварь спрыгнула мне на шею, потом — на колени. Видно, прежде она дремала между сиденьем и задним стеклом.

— Ты что?!! — взревел шофер.

— Хрен в манто! — громыхнул Юша, заглушив нас обоих. И рявкнул на водителя: — Ты чего так тормозишь?! Я чуть кумполом стекло не высадил.

— Пристегиваться надо! — огрызнулся тот. И, обернувшись ко мне, спросил: — Какого черта орешь? Вроде нам в зад никто не въехал.

— Будешь гавкать — въедут, — мрачно пообещал Юша. — И в зад, и в рот.

— Ты, отец, попутался совсем?! — возмутился водила. — За базаром следи!

— Захлопни ковш, — грозно посоветовал Юша. — Нас всех чуть не поубивал да еще Шурика напугал.

Но я уже успокоился. Животное оказалось мягкой игрушкой, которую я принял за мелкого хищника.

Хозяин машины расхохотался, забыв о перепалке со шкипером.

— Дурень! Это же енот плюшевый! — весело пояснил он мне. — А я чуть от ужаса в штаны не наложил…

— Я тоже, — неожиданно признался Юша. — Ты, Шурик, орешь хуже потерпевшего. Че, киндерам чучелко везешь? — спросил он водилу.

— Не, это талисман, — пояснил хозяин тачки. — Машина у меня «Ниссан Нота», ее «енотом» называют. Вот я сзади игрушечного енота и пристроил.

— Разумно, — кивнул Анатолий Ефимович. — Спереди — Николай-угодник, сзади — полоскун-хранитель.

В зоопарке Юша семимильными шагами понесся к зданию администрации, успев, однако, почесать бороду тибетскому яку Фиделю — своему старинному приятелю. Подруга яка ревниво захрюкала.

— Че раскудахталась, Нюшка? — цыкнул шкипер. — Мы что с Федей, гомики? К Вальке рыжей ревнуй. Валька, она до яков охочая — ууу…

И под это «ууу» мы поскакали дальше.

Пряничный домик администрации сиял огнями окон. Значит, и директор Гликман, и мадам Лисовская до сих пор на месте. Фанатики. Как говорит дядя Толя, их оттуда сраной метлой не выгонишь.

Когда мы ворвались в директорский кабинет (то есть Юша ворвался, а я следом юркнул), Гликман пронзал взглядом монитор, сидючи за письменным столом. Судя по отражению в оконном стекле за спиной директора, его танк крушил врага где-то у деревни Прохоровки.

— Опять балду гоняешь? — приветствовал директора Юша.

— Толя, что ты несешь?! — горестно мяукнул Гликман. — Тебя уже выписали?

— А ты думал, я «пятнашку» буду мотать? Лучше курсани меня насчет Амалии. Я почему последним узнаю? Тоже мне друг. Таких друзей…

Тут Гликман разглядел за Юшей меня, и очи его грозно пыхнули.

— Так вот кто у нас стукач! — шлепнул он по столу пухлой ладошкой. — Зачем больного человека с койки поднял?! Кто тебя за язык дергал? Пошел вон отсюда! Завтра же…

— Базар килма![2] — оборвал Юша. — Сема, не доставай пацана и мою ранимую душу. А то завтра, оно наступит не для всех…

Гликман тихо застонал.

— Ну что ты его за собой таскаешь, как Христос блудницу? — жалобно вопросил он, ткнув пальцем в мою сторону. — Ему практику надо проходить, он же будущий биолог! А с тобой у него одно будущее — вагон столыпинский да стук колес. Пассажир с «Титаника»…

— Сказал бы — писюн тебе на язык, но мы ж интеллигентные люди… По крайней мере, я. Не бздо, дурному не научим. Будет Шурику и биология, и зоология, и патология.

— За патологию не сомневаюсь, — мрачно буркнул Гликман. — Словом, пусть выматывается, а мы насчет Амалии поговорим.

— Он же от меня все узнает, какая разница…

— Один скребет, другой дразнится! — неожиданно взвился Гликман. А с виду — культурный гражданин. — При нем ничего не скажу!

— Шурик, топай до дому, — отпустил меня шкипер.

И я потопал. Но что-то мне нашептывало: вляпался ты, студент, по самые свои ослиные уши.

Предчувствия меня, как всегда, не обманули…

Придя наутро в зоопарк, я тихо прошмыгнул к орланам, глянул, как у них с потомством, а потом занялся рутинной киперской работой. Только бы от Юши подальше. Но мысленно уже ощущал на плече его железную хватку. Неужели наши приключения никогда не кончатся?!

И точно, вскоре я сидел со шкипером на бетонной плите, рядом со стройкой террариума. Пока в нашем зоопарке пресмыкающиеся и земноводные занимают помещение чуть больше рабочей столовой, что доставляет страдания Гликману. Его пожирает черная зависть к коллегам, коллекции которых кишат аллигаторами, игуанами, гигантскими черепахами, анакондами и прочими дарами природы.

Юша к «гадской нечисти» сугубо параллелен, как говорят у нас в универе.

— На хрен тебе беспонтовые полузмеи? — утешает он друга Сему. — Ты бы лучше Яше самку приобрел. Носорог — вот это человек!

Но главная печаль зоопарка, по мнению шкипера, — отсутствие настоящего бегемота. Карликовый Гоша, как говорит Ефимыч, — «недоумение природы»… Тут Юша ненавязчиво перевел стрелки с бегемота на меня:

— Ты, Шурик, тоже был недоумением, пока я тебя не приметил.

— Старик Державин нас приметил и, в гроб сходя, благословил, — вспомнил я Пушкина.

— За Державина не в курсе, но кстати о гробах. Ты же, балабос, все вчера попутал насчет дяди…

— В смысле? — не понял я.

— Амалия-то, по ходу, труп опознала! Никакой это не чужой дядя.

— А чей?

— Чей надо! Слушай и клинья не вбивай… Тут история не слабже графа Монте-Кристо. Видал кино?

— Даже читал.

— Умник…

И Юша поведал историю не слабже похождений мстительного графа.

Дядя Амалии Аскольдовны вообще-то живет в Москве. Профессор-искусствовед, обладатель коллекции картин, икон, старинных книг и прочей ерунды. Все это стоит не один миллион денег, Амалия — единственная наследница. Обычно в этом месте следует тоскливый вопрос: «Блин, ну почему не мне?» Но мы его пропустим.

В Мокропаханске дядя бывает редко. Что ему тут делать? Кормить карлика Гошу огурцами? В этот раз приехал по приглашению старого друга, тоже профессора и тоже коллекционера. Но у столичного, думаю, собрание покруче. Блин, ну почему не мне?!

Приятели знакомы со студенчества, всю жизнь имели общие дела. У каждого — своя клиентура: сейчас много разных буржуев хотят притулиться к прекрасному. «А где на всех зубов найти?», как пел Высоцкий.

В общем, паханский искусник пригласил московского, чтобы тот помог в экспертизе картин: клиент столичным спецам больше доверяет. Дядя остановился у Амалии, а утром с приятелем направился к владельцу полотен. И как в воду канул. Уж полночь близится, а дядюшки все нет. За полночь Амалия стала нервничать. Дядя — человек конкретный, обязательно позвонил бы. Мобила не отвечает, больницы и морги отвечают, но отрицательно. Милиция заявление не берет, глумится: может, ваши пропащие сейчас в какой-нибудь бане с прости… с русалками хвостами шлепают! Но упертая Амалия все же оставила в райотделе фотку родственника.

— И ты представь — клюнуло! — радостно сообщил дядя Толя. — В смысле, сработала карточка. Ближе к утру, когда Амалия уже в ступор впала, звонят в дверь. Она с радости решила, что дядя. Таки нет — ментокрылые припорхали! Мол, ваши ожидания оправдались, доктор Зорге ждет вас в морге. Но все ж таки была еще надежда, наш компас земной: вдруг прижмурился посторонний чувачок? Да не судьба.

— Вы же говорили, в морге не ее дядя..

.

— Зато там его подельник — с биркой на ноге! Местный профессор, какой дядю в Паханск пригласил. И не просто дохлый, а разделанный, как в мясном ряду. Амалии только лицо показали, остальное под простыней. Но еще в машине мусора ляпнули от великого ума: давно, по ходу, у нас расчлененок не было. И зачем было при женщине такую жуть гнать?

— Кто же его так разделал?

— За это Амалия не в курсе. Мусарня знает подробности, а мы — нет. И еще момент. Оба профессора друг на дружку сильно смахивают — маленькие, толстенькие, лысенькие. Короче, два яйца, одинаковых с лица. Амалия глянула — и отрубилась. Говорит, сперва даже не разобрала, который из них на нее косит лиловым глазом.

— Вы что, уже с Амалией Аскольдовной поговорили? — удивился я.

— Да не я, — отмахнулся Юша. — Гликман рассказал. Он Амалию в больничке успел проведать, пока к ней ход не перекрыли. Вот и гадай: чи жив ее дядя, чи нет?

— Пусть полиция гадает, — заметил я. — Вы же не следователь.

— Тьфу на тебя! Не, ментам я не доверяю. Повесят жмура на какого-нибудь бичару, дядю в розыск объявят — и с плеч долой, из сердца вон. Кабы не Амалия, я бы, понятно, не впрягался…

А я бы не впрягался в любом случае. Да попробуй отвертись. Заболеть, что ли? Но со шкипером номер не пройдет.

— И как вы хотите помочь? — спросил я. — Сами же сказали, что к Амалии Аскольдовне никого не пускают. Кстати, а почему?

— Интересный вопрос. Ее даже с креста перевели в неясном направлении.

— Как это — с креста перевели? — не понял я. — С какого креста?

— С больнички, нехристь! Когда же ты по-русски базлать научишься? Но с переводом ты прав: шо за тайны мадридского двора?

И Юша погнал волны морщин по шкиперскому лбу. Мыслил. Оно и понятно: это вам не похищенный страус. Тогда-то мы с Юшей загадку быстро решили. Но одно дело — тушка страусихи Лизаветы, другое — тушка столичного профессора. Разницу улавливаете?

— Ефимыч! Ефимыч! — раздалось издалека. — Тебя тут ищут!

Мы повернулись на зов. Кричал Анвар Ганиев, которого недавно Юша чуть не прибил за спаивание слонов осетинской водкой. Анвар приветственно махал рукой, как будто от этого лучше слышно.

— Кто ищет? — грозно спросил шкипер.

— Вот!

Рядом с Анваром возникла до боли знакомая нам с Юшей фигура майора Левашова из следственного отдела полиции Советского района…

Что известно зоопарку,

или

О вреде утренней ухи

— Здравствуйте, братья по разуму, — приветствовал нас Левашов.

— Ты, Петрович, попутался, — угрюмо заметил Юша. — Твои братья по разуму — в обезьяньем вольере.

— Неподражаемый английский юмор, — оценил шутку майор. — И почему я тебя до сих пор по Владимирке в тундру не отправил жопой клюкву давить?

— Кандалы еще по размеру не выковали…

Следак и старый зэк любят обмениваться любезностями. Но подозреваю, есть между ними что-то вроде скрытой уважухи. Только при дяде Толе я бы это высказать не рискнул.

— Разговор у меня к тебе, Ефимыч, — пояснил следак причину визита.

— Серьезный чи так, за погоду?

— Как кривая вывезет. Желательно без адъютанта его превосходительства.

— У меня от Шурика секретов нет. Ежели что тайное — вызывай повесткой.

— Не будем усложнять, — отмахнулся майор. — Но хоть место потише можно найти? — Он кивнул в сторону гремучей стройки.

Вскоре мы сидели в личном кабинете шкипера, куда Юшу поселил Гликман, с которым они корешевали еще по зоне. Этот темный факт своей биографии Семен Исаевич тщательно скрывает. Но со мной-то Юша поделился — по глубокому секрету.

Кабинет небольшой: круглый стол, спартанский диван, книжный шкаф с альбомами о животном мире. Мы с дядей Толей уселись на диване, майор оседлал венский стул — спинкой вперед. Стул недовольно скрипнул, Юша недовольно буркнул:

— Ну, излагай.

— Я по поводу Крупининой, вашего ветврача, — сообщил следак. — Ты в курсе, что у нее дядя пропал?

— Весь зоопарк в курсе.

— И мои братья по разуму? А что коллегу Вдовина, профессора Симоновича, с которым он…

— Стоп помалу! — оборвал шкипер. — Не гони по бездорожью. Вдовины-Симоновичи — это кто такие?

— Профессор Вдовин Алексей Станиславович — дядя Крупининой. Симонович Михаил Аркадьевич — его друг, искусствовед, живет у нас в Паханске. Вернее, жил.

— Понял. Который расчлененка.

— Тебе и такие подробности известны? — с подозрением спросил Левашов.

— Они всему зоопарку известны.

— Может, всему зоопарку заодно известно, где Вдовин? — бросил следак раздраженно.

— Выясним, — пообещал шкипер.

— А вот не надо! — Левашов даже со стула подскочил. — У нас без вас есть кому выяснять!

— Так чего ты ко мне пришлепал?

— Поступила информация, что ты в сторону Крупининой неровно дышишь. В смысле — душевное влечение…

— От кого поступила?

— Всему зоопарку известно! — радостно пояснил Левашов.

— А до дела оно какое отношение имеет? — хмуро буркнул Юша.

— Пока не знаю. Также, Анатолий Ефимович, ты вчера сбежал из больницы, не завершив курс лечения. Причем сразу после гибели профессора Симоновича…

— Шо ты лепишь горбатого к стенке?! — возмутился Юша. — С каких делов тут моя больница? Профессора мне шьешь? За мной сроду жмуров не числилось, да еще и порубленных!

(Я вспомнил рассказ шкипера, как он всадил лом в грудь какого-то чучмека на «зоне» города Энгельса. Азиат служил в «лагерной полиции» — помогал начальству колонии наводить порядок. Правда, «полицай» выжил, так что это не считается.)

— Да никто тебя не трогает, — поморщился Левашов. — Пока. И, кстати, профессор не порублен. Он под поезд попал.

— Как говоришь? — переспросил шкипер. — Под поезд?

Я искоса глянул на дядю Толю: было в его голосе нечто… Как будто матерый волк унюхал запах дичи, но пока не определил, с какой стороны.

— Ну да. Есть догадки?

Однако с Левашовым волк делиться добычей не собирался.

— Какие с меня догадки… Я даже не догоняю, куда Амалию с больнички умыкнули.

— И это всему зоопарку…

— Вестимо. Люди проведать ее хотят, а вот вам здрасьте…

Левашов заколебался. Решал, надо ли посвящать Юшу в детали. Наконец, посчитал, что для пользы дела можно:

— Суровая диспозиция, Ефимыч. Оба профессора — коллекционеры живописи, фарфора…

— Да это весь зоопарк знает.

— Блять! — вырвалось у следака. — И как в такой обстановке работать?!

— Ты же с Гликмана не брал подписку о неразглашении.

— Вот где собака порылась! Поменьше бы твой Гликман языком молол. Он тоже, знаешь, личность мутная, учитывая его былые заслуги…

— Это как понимать — тоже?! — возмутился Юша.

— Не нагнетай. Так вот, Крупинина — единственная наследница дяди. Или это тоже весь зоопарк знает? Да что ж такое… Учитывая, что пропали два известных коллекционера, из них один погиб при странных обстоятельствах, наследницу взяли под охрану. Нам лишние трупы ни к чему.

— А с каких делов ты трупами занимаешься? — поинтересовался шкипер. — Че-то высоковато для районного бобика.

— Тебя, босоту, не спросили, — грубо отрезал Левашов. — Я пропавшим профессором занимаюсь, а не трупом. Труп висит на следственном управлении. Пусть с ним Костанов мается. Знаком тебе такой персонаж?

— Бог миловал.

— Жаль. Авось наверстаешь.

— Че ты каркаешь? — Юшу нервно нырнул рукой в глубокий карман широченных брюк и выудил оттуда железную коробочку вроде портсигара. Я прежде у него такой не видел. На жестянке была выдавлена карта неясной местности и сверху надпись — «BELOMORCANAL». Ниже, помельче, на красном фоне — «export». Совсем внизу огромными буквами траурная наклейка: «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ».

— Чего вы ее не отклеите? — спросил я.

— За здоровьем слежу, — буркнул Юша и затянулся папиросой (а в кабинете, между прочим, он не курит никогда). Выпустив дым, шкипер хмуро спросил следака:

— Так, лично до меня есть вопросы?

— Ефимыч, у тебя же связи среди шпаны сохранились…

— Шо за фантазии? — Юша помрачнел и снова затянулся папиросой.

— Только целку не строй, — поморщился майор. — «Беломор» у тебя сильно кучерявый. Хочешь, скажу, кто подогнал его тебе в больничку?

— От жизнь-пересылка… — окончательно расстроился шкипер. — Как у Проньки за столом: ни бзднуть, ни перднуть. Сходу сдадут. Сколько ж у вас стукачей кругом…

— На твой век хватит, — успокоил Левашов. — Да не о «Беломоре» речь. Речь о Крупининой. Для тебя помочь ее дяде — большой плюс. Уловил? А информация в вашем кругу стопудово должна выскочить.

— И я тебе ее в зубах принесу, хвостом виляючи. Ты, начальник, часом, с утра не уху ел?

Каламбурчик насчет «ухуел» прозвучал грубовато.

— Совсем краев не видишь?! — сорвался Левашов. — Я не твоя гопота обтруханная! Метлу привяжи, а то огорчусь до невозможности, как Жеглов говорил! И тебя огорчу — сильно и больно.

— Ты меня на басок не бери, — огрызнулся Юша, но тон сбавил. — Тоже мозги включай, когда такое предлагаешь.

— Чего предлагаю? Я вербую тебя, что ли? По-людски прошу, учитывая твою душевную заинтересованность. И еще раз предупреждаю: сам не ввязывайся. Это тебе не страусиху убиенную разыскивать… как ее там по имя-отчеству?

— Лизавета Сигизмундовна.

— Кошмар… А фамилия? Нет? Жаль. Не то бы я сам к страусам прибился. Женился бы на самочке и взял ее фамилию, чтобы в стаде затеряться.

Напрасно он шутит. У нас есть два горных козла с фамилиями Калинин и Троцкий. В буквальном смысле козлы, а не в переносном. Фамилии им Юша определил. Гликман повозмущался (особенно за Троцкого), а потом рукой махнул.

Но я не стал утешать майора козлами. На Троцком он все равно не женится. Страусиха — дело другое.

Между тем Левашов уже серьезно сообщил, что «расклад очень поганый». Скорее всего, московский профессор не сам на рельсы прилег.

— У Симоновича автомобиль «тойота». На нем они с Вдовиным поехали к клиенту. Машину нашли в центре Паханска, а профессор погиб у нас, в Советском районе, на краю города. Как он тут оказался? Пахнет криминалом…

— У тебя нюх тоньше, ты у нас легавый, — буркнул шкипер.

— Не нарывайся! А то сам будешь парашу обнюхивать.

На удивление, Юша не огрызнулся. Видать, угроза не пустая.

— Так я продолжу. Сам знаешь, плохие вести ходят парой. Где убийство, там и второе. Но пока пропавший Вдовин — на мне. Да еще наследница. Вдруг что-то видела, слышала. Лишний свидетель. Так что Крупинина под ударом. А заодно под подозрением.

— Чего ты несешь?! — возмутился дядя Толя. — Это ж Амалия!..

— Да хоть магнолия. Обязаны подозревать, пока не доказано обратное. Понимаешь, какого уровня дело? Речь о десятках или даже сотнях миллионов. И тут ты, с твоими судимостями. Попадешь под обмолот.

— Задолбал ты. Понял, не пингвин. Скажи лучше, как Амалия, охрана у ней надежная?

— Я тебе и так выше верхнего сказал. За такое с нас погоны срывают. А ввожу в курс, чтобы сориентировать, какая информация мне нужна. Если можешь, аккуратно пробей между братвы. Подумай об Амалии.

— Подумать, оно не вредно, — кивнул шкипер.

— Значит, договорились? — радостно спросил Левашов.

— Об чем? — охладил Юша. — Не в огорчение, Петрович, но я с ментами договоров не имею.

— Я с тобой в открытую, а ты… — расстроился майор. — Как же так?

— Да вот так. Жопка об жопку — и кто дальше отскочит. Иди, Петрович, без горя. Чапай думать будет.

На том и расстались.

Звериный лик Зорро и паровозные страсти

После ухода следака Юша взял паузу. Снял с полки томик Брема, полистал картинки. Потом вдруг спросил меня:

— Шурик, ты в Бога веришь?

Я даже жвачкой поперхнулся.

— Шо ты шнифты вылупил? Я ж не интересуюсь, как ты овец трахал. Я ж о высоком…

— Не знаю, дядь Толь. Не особо задумывался.

— Хреново. Вот и я тоже. Но шо-то там в воздусях все ж таки порхает. И чудеса, брат мой Шурик, в жизни случаются. Был у нас на зоне профессор вроде Симоновича… По-мелкому загремел, жене калган раскроил с ревности. Так он вспоминал: пишу я как-то талмуд за древности, за Междуреченск, тигров с ефратами… короче, порожняк всякий. И срочно приспичила ему редкая книжонка, шо-то за тьму египетскую. В библиотеках пошукал — нема! А без нее — вилы. Ну, горе горюет, пошел в лабаз [Лабаз — магазин.] кефирчиком отовариться. Бац! — рядом с мусоркой книжки-журналки разбросаны. И середь них эта самая фараонская шмутотень. А таких книжонок не больше десятка по Руси. Еще при Гуталине весь тираж порубили, че-то там Есе не глянулось. И как такой поворот растолковать?

— Вы к чему? — не понял я.

— Да к тому, шо, кажись, дал мне Господь набой…

— На какой бой? — тревожно спросил я.

— Наколку мне Господь дал, непуть ты мохнорылый! Помнишь енота, что тебя в машине за малым не загрыз?

— Ну, дядя Толя…

— Знаешь, кого енотами в бандитском мире кличут?

Вообще-то есть у меня приятель, консультант в компьютерном магазине. На их языке «енотами» называют тех, кто два часа продавцу мозги выносит, а потом уходит с пустыми руками. Но я промолчал. Чтобы «в блуд не попасть», как Юша говорит.

— За «черных риелторов» слыхал? Которые у лохов хаты отбирают по беспределу. Заставляют переписывать на других, а потом бывшего хозяина… — Юша сделал неопределенный жест и чпокнул.

— Убивают? — догадался я.

— Не всегда. Кому-то дают развалюху в далеком Мухосранске. Вроде как хатенками обменялись — шалаш на Дом Советов. Но бывает, и кончают особо нервных, твоя правда. Так вот, потерпевших, которые без хат остаются, бандюки промеж собой «енотами» кличут. Вроде как енота из норы вытравливают.

— А при чем здесь енот в машине?

— Знамение небесное! Подсказка свыше. Опять же Каштанка под паровозом…

— Профессор Симонович? — догадался я.

— Ну…

— А я ведь заметил, как вы напряглись, когда Левашов насчет поезда…

— Да? — удивился Юша. — Был такой факт, не спорю. Вспомнился мне один случай по ту сторону шлюза…

«По ту сторону шлюза» на шкиперском языке значит — в колонии, за «колючкой». А если кто внутри зоны так говорит, тогда, наоборот, речь о вольном мире. «Шлюз» — это пространство между двумя воротами колонии. Там машины обыскивают и все такое.

История, которую вспомнил дядя Толя, случилась с ним в прежние времена, когда он был еще не Юшей, а Мельником (фамилия его Мельников, оттуда и прозвище). В бараке (общежитии зэковском), где жил дядя Толя, подъедался кот Потапыч. Несмотря на медвежью кличку, кот был сухой, поджарый.

— Зорро нашего видел? — спросил шкипер. — Одно лицо. То есть морда. Но Гликман не разрешил мне его Потапычем назвать. Говорит, у кошачьих в имени буква «р» должна быть. Так я влепил целых две.

Еще бы мне Зорро не знать. Кугуар здешний, разновидность ягуара. Злобный, как собака. А Юшу побаивается. Шкипер доволен: боится — значит, уважает. Зато меня эта тварь не уважает. На нюх не переносит. Может, ревнует к Юше, как Нюшка Фиделя?

К кошкам на зоне отношение хорошее, почти трепетное. Правда, не у всех. Есть и ненавистники. В отряде у Мельника среди таких числился тип по прозвищу Шифер.

— Шифер у него с крыши, по ходу, сыпался, — пояснил Юша. — Помесь верблюдка и ублюдка. Но терся промеж братвы. Хотя так, торпеда, а все равно черный.

— Почему торпеда? — не понял я.

— Такой у него был удел арестантский. Есть, к примеру, торпеды, которых в зад суют. Когда надо наркоту в зону загнать, бабло или, скажем, жопный чай, обертывают товар в целлофан и в очко запихивают. А есть и другая торпеда — амбал-толстолобик на блатном подхвате: прессануть кого, долг выбить, отбуцкать, как бабай ишака. Короче, для расправы. Вот Шифер, он из этих. Но лучше бы его кому в зад засунули…

— А «жопный чай» — это как? — полюбопытствовал я.

— Я ж толкую: завертывают чай и в дырке на зону проносят. А там народу сбывают. Но ежели кто узнает, каким манером чай за колючку попал… Уууу…

Что значит «уууу», я выяснять не стал.

— Однажды оперсосы лагерные удумали средство против побегов, — продолжил Юша. — В те времена побегушников развелось тьма. Видать, нашего «кума» за то и отдраили по самое не могу. Короче, заминировали «кумовья» запретку всю как есть… Полоса такая между главной стеной и колонией, от зоны отгорожена стальной сеткой, поверх — колючка. Каждый день землю в запретке взрыхляют, чтобы следы оставались, ежели кто пробежит на волю. Хотя я в мозгу не представляю, как через стальную сетку перелететь… Короче, поставили опера сигнальные мины. А нам втирали, что боевые. Так вот, для проверки Шифер отловил по зоне кошек — и давай их швырять через сетку! Кошаки по запретке носятся, как в дырку йодом мазанные, грохот — что твой Сталинград! Многие загинули — не от мин, так от инфаркта. А Потапыч выжил, только ссать чаще стал. Хорошо, что не в бараке. Меня тогда смотрящим на отряд люди поставили, пришлось бы разобраться со зверьком.

Однажды ночью (а настоящая жизнь на зоне начинается по ночам) Шифер, нажравшись где-то самогона, завалился в отряд, как выразился Юша, «бухой, обдолбанный и дикий». А в бараке, как в казарме: ряды железных коек по обе стороны и проход между ними. Держась за спинки коек, амбал с гулким матом стал добираться до своего места. Потапыч хотел было проскочить мимо своего мучителя к выходу, да не тут-то было.

— Ему бы под койками шмыгнуть, — сокрушенно заметил шкипер. — Нет же, попер по бульвару между шконками! Но Шифер, хоть и пьяный в сисю, однако на кошачье племя натасканный, как Тузик на грелку! Цап котяру за шкирку — и об спинку! Раз, другой… А на шконке дремал Валера Паровоз. Они с Шифером давно друг на дружку ядом полыхали. Валера до котов был ласковый, хоть чалился по «мокрому». И с виду не катил под душегуба: душевный, но мрачный, как удав. Короче, Паровоз подлетел метра на три…

— Дядь Толя, ну какие три метра?

— Глохни, короед ботанический! Поговорку слыхал? «Зэк, упившийся чифира, прыгает вверх на пять метров». Вот и Валера… Обрушился на Шифера, как коршун на суслика. А суслик под сто кило потянет. Хвать эту огудину за грызло — и коленом по яйцам. Тот кота выпустил, хрипит. Паровоз ему довеском такого леща отпустил — Шифер спланировал метра на… — Юша покосился на меня. — Как фанера над Парижопском. Я кричу: «А ну рассыпались горохом!» Толстолобый чуток оклемался — и как протрезвел: бегом с барака! Дошла эта замуть до «блаткомитета»: ну, «черные», какие за зоной смотрят. Положенец кинул Паровозу предъяву: ты чего творишь, бес? На правильного пацана руку поднял. Ты хотя из хороших парней, но закосорезил конкретно. Кулак по хате не гуляет, и хата отвечает за кровь. Спрос будет суровый. И со смотрящего тоже.

Тут я вклинился. Спору нет, господа босяки, факт имеется. Но, во-первых, кулак по хате не гулял, Валера оплеуху влепил — чисто по-братски. Во-вторых, крови тоже не было, что подтвердит толпа очевидцев. А на третье: братва, Шифер берегов уже совсем не видит. Вперся вмазанный середь ночи в хату, гай-гуй поднял, говнодавы не скинул, все вокруг засрал, кота опять же о спинку… Это че, достойный арестант или заслуженный фашист? Дальше пошли базары, кто кого перерамсит. Чья возьмет, значит. Хотя в пятерке почти все — кошатники и Шифера не одобряли, но и замять дело нельзя. Решили так: раз Паровоз отпустил оплеуху по-братски, то и сам должен «почувствовать братскую руку». А за одним — отстегнуть куш на «людское». И куш, я тебе скажу, немалый. Насчет братской руки значит — Валера от Шифера пощечину примет. А нет — перо под ребра и душа с него вон. Но я-то понимал, Паровоз на это никогда не подпишется, ему проще самому Шифера завалить, а там хоть трава не расти. Я и рубанул: иду по кушу, долю на общак подымаю вчетверо. Только чтобы без братской руки. Шифер вопит: не согласен, не по понятиям! Но, братец Шурик, в нашем мире понятия не шифером писаны, при случае можно повернуть по-свойски. Да и лавэ на кону серьезное. Я тогда срок добивал, сумму подгреб немалую. А вот что-то дернуло…

— Хорошо у вас там, — заметил я. — Водка, деньги… И женщины тоже?

— Бабы только на свиданках, — вздохнул Юша. — А так — все было. И наркота, и жрачка любая. Если ты с баблом, можно и колбаской притравиться, сметанкой подавиться. А бабла на зоне — что мусора. Откуда? Из воздуха. По-нашему «воздух» и значит — деньги.

— А енот тут к чему? — спросил я. — Вы же обещали про енота…

— К тому, что после этого случая Шифер выломился в другой отряд и мы с Валерой скентовались. А кенты промеж собой секретов не имеют.

Как-то за вечерним чифирком (после которого зэки на пять метров подлетают) Валера рассказал Мельнику, что по воле он работал на одну крупную группировку в бригаде Арика Кемеля. То есть не в токарном цехе вкалывал по-стахановски, а занималась бригада именно «охотой на енотов», как выразился Юша, где-то в стране Кацапии — в Центральной России (наш-то край казачий, а казаки себя считают отдельным народом). У Валеры роль была небольшая, но кровавая. Он с напарниками «сдирал шкурки», то есть с этого света направлял несчастных на тот. Все обставляли как несчастный случай — и вот именно бросали своих жертв под поезд. Таким путем Валера «слил под паровоз» нескольких человек. Но то ли стахановцы увлеклись, то ли им фантазии не хватило: нельзя все время «косить» под Анну Каренину. Менты тоже не пальцем деланные. Попался Валера с поличным (поличное лежало на рельсах в неприглядном виде). «Прессовали» бандита долго. Но он не раскололся и взял всю вину на себя. Так что его погоняло Паровоз приобрело второй смысл: пошел Валера по этапу «за паровоза», потянул за собой свои и чужие грехи.

— А месяца три назад встретил я этого Паровоза у нас в зоопарке, — завершил рассказ Юша. — Ну, как встретил — издали засек. И что характерно, братец Шурик, — у клетки с енотом!

— У нас не енот, а енотовидная собака, — поправил я.

— Поумничай! Я сам Гликману сколько раз втирал: пора бы парочку нормальных енотов прикупить. А то уссурийские собачки в Японии за оборотней канают, а я до нечисти дюже брезглив. Но базар не за то. Прикинь: Валера — и около енота! Разве не знамение? Одно к одному…

— И как прошла встреча?

— Да не было встречи. Глянул я на него из прекрасного далека и свалил без горя. На что он мне сдался? Хоть мы по зоне и корешевали, но мокрушники… Мертвячиной от них за версту тянет. А сейчас мыслю: надо было подойти. Узнать, как он: отошедший чи снова на Кемеля пашет? Если да, стало быть, Арик теперь у нас в Паханске осел.

— Думаете, это ваш дружок Симоновича… того? — догадался я.

— Фули думать, прыгать надо[3]… — философски изрек Юша.

На том мы и разошлись: он остался прыгать в кабинете, а я занялся суетным киперским трудом.

Сестра немилосердная,

или

Юша в шоке

К концу дня возбужденный шкипер застал меня в обезьяньей клетке.

— Я бы тебя, бабуина, оттуда не выпускал, — мечтательно вздохнул Юша.

— Это клетка гамадрилов, — недовольно поправил я, заметая огрызки.

— Так шо ж ты вперся в чужую обитель? Вылазь, черный бабуинский риелтор.

— Полчаса до конца смены, — намекнул я, постучав по часам.

— Раньше выйдем, раньше… — Юша осекся. — Короче, собирайся до Амалии в гости. Дома она уже. Весь зоопарк знает. Но мы будем первыми.

— Что, преступников нашли?

— Наверно. Опередили нас с тобой мусора. Может, оно и к лучшему.

Сердце мое радостно загудело и спугнуло с ближайшей липы стаю воробьев. К Амалии так к Амалии. Может, она уже миллионерша, если ее дядя следом за приятелем отправился. Тут я перекрестился, хотя не уверен, что правильно. И мы с Юшей отправились в гости, как Винни с Пятачком. По дороге Винни купил букет и тортик наполеон. Это что, подготовка к Бородинскому сражению?

— А вы уже были у Амалии Аскольдовны? — спросил я шкипера.

— Не был, не состоял, не участвовал.

— Откуда же адрес знаете?

— Фули ты, опер?! — огрызнулся Юша. — Защелкни клюв и следуй мелкой рысью.

Адрес ему в ветотделе могли дать, подумал я. Но чего он так психанул? И тут до меня дошло: наверняка Юша в свое время отследил путь Амалии, даже, возможно, иногда торчал под ее окнами. Хотя это лишь версия…

— Всё, пришли, — прервал мои размышления Юша.

Оказалось, Амалия живет в четверти часа ходьбы от зоопарка. Удобно. Дом пятиэтажный, типичная «хрущоба». Профессор мог бы для племянницы и расщедриться. Продал бы набросок какого-нибудь Шишкина или Пушкина. Зря я насчет него крестился.

— Вон ее окна, — ткнул пальцем шкипер в направлении третьего этажа. — Видишь? Свет горит. Пошли, что ли?

Впервые я заметил, что Юша слегка замялся. Понятно, чего он меня за компанию потащил. Стесняется один к Амалии ввалиться. А так — вроде коллективом. Мы проскользнули в подъезд вслед за мальчиком с футбольным мячом. На третьем этаже Юша придавил звонок. Сперва по ту сторону было тихо, потом дверь открылась — и пред нами предстала девица в белом халате медсестры.

— Вам кого? — спросила девица и скользнула взором по наколке «УХТА» на кисти шкиперской руки.

— Амалию Аскольдовну, — вежливо пояснил Юша.

— К ней нельзя пока, — сказала медсестра. — Вы кто?

— Сослуживец, фамилия моя Мельников, звать Анатолий Ефимович. — И тут шкипер состроил улыбку (лучше бы он этого не делал).

Для верности дядя Толя показал коричневый пропуск с гербом России и огромной надписью золотыми буквами — ЗООПАРК. Я как-то заметил Юше, что надпись рядом с российским гербом смотрится сомнительно.

— Нормально смотрится, — успокоил меня Юша.

А вот медсестра, судя по округлившимся очам, не прочь была поспорить. Но не стала, а отрубила:

— Не положено. Постельный режим, никаких посетителей.

Однако Юша успел просунуть в дверной проем свою до блеска начищенную туфлю:

— Да я на пару минут…

Он толкнул дверь, сестрица отлетела к стене, а мы прошли в коридор.

Здесь наш скорбный путь прервался. Девица в халате выбросила правую руку к Юшиной шее, послышалось легкое жужжание вроде зуммера — и шкипер медленно сполз по стенке на оброненный им наполеоновский торт.

— Не двигайся, — обратилась медичка уже ко мне и для верности навела пистолет.

Я замер, как бандерлог перед удавом.

— Константин Константинович! — тихо позвала девица кого-то из глубин квартиры. — Первую партию я приняла.

В коридоре возник худощавый темноволосый мужчина лет сорока в светлой рубашке, следом — два мордоворота в темных костюмах (это в жару плюс тридцать с хвостиком). Мужчина пригласил меня жестом: заходи. Юшу подхватили здоровяки и потащили вслед за мной в кухню.

Окна здесь были зашторены, свет шел только из коридора. Несмотря на полутьму, медсестра быстро привела Юшу в чувство, а заодно обыскала, пока Константин Константинович изучал удостоверение.

— Мельников, значит, — весело произнес он, когда дядя Толя очнулся. — И как нынче с намолотом, дорогой товарищ Юша?

— Ты откуда меня знаешь? — хмуро спросил шипер. — Мне твоя вывеска вроде незнакомая.

— Будем знакомиться, — предложил веселый гражданин. — Костанов Константин Константинович, следственный отдел по Советскому району.

— Костанов, Костанов… Шо-то знакомое. А! — Юша хлопнул себя по лбу. — За тебя вчера Левашов говорил. Накаркал, гаденыш…

— Видали? — довольно обратился следак к своему окружению. — Слух обо мне прошел по всей Руси великой.

— За меня — тоже, я гляжу, — заметил шкипер.

— Ну, по тебе давно Кресты плачут. В обнимку с Матросской. Поведай нам, человече, чего тебя сюда принесло.

— Амалию Аскольдовну пришел проведать! А эта вот… — он кивнул в сторону медсестры. — Гляди, шо от торта осталось.

— Вы сами на него сели, — уточнила медсестра.

— Хотя не без помощи электрошокера, — поправил ее Костанов. — Немилосердно вы, Леночка.

— Он тоже, знаете ли… — стала оправдываться сестрица.

И тут на кухне возник новый персонаж. Мы со шкипером ахнули: ну вылитая Амалия! То есть почти.

— Товарищ подполковник, уже взяли? — спросила вылитая Амалия у Костанова.

— Лебедева, лебедь ты белая, чего ты выплыла?! — вскинулся следак. — Иди у окна торчи!

— Вот оно как, — снова подал суровый голос Юша. — На живца ловите. Продуманные вы, легаши. Хорошо хоть, настоящую Амалию не притащили. А эту куклу если и грохнут, невелика печаль.

— Душевный ты человек, Мельников, — отметил Костанов. — Ее-то не грохнут. А вот как с тобой быть — вопрос.

— В каком смысле? — не понял Юша. — Я не при делах.

— Ну да. Обгадил нам всю малину, засаду засветил…

— Может, оставить его вместе с нами, товарищ подполковник? — предложил один из шкафов в темно-сером костюме. — Типа, они тут с Крупининой любовь крутят и все такое…

— Ты чего гонишь, бесорогий?! — Юша подскочил со стула.

Следак постучал ложкой по столу, как председатель суда молоточком:

— Успокойся, Мельников, никто тебя не оставит. Смысла нет. Зная о постороннем, они сунуться не рискнут.

— А если отпустить и использовать как дезинформатора? — вклинилась сестричка с шокером. — Если они действительно на него выйдут.

— Огурец не того полета, — грустно молвил Костанов. — Левашов об него уже обломался, так что не будем тратить времени зря. К тому же нельзя исключить, что наш гость с ними в связке. Вложит, и сиди здесь до морковкина заговенья.

— Да вы что, оборзели?! — громыхнул Юша. — Ни с кем я не в связке! Нужны вы мне…

— Есть предложение закрыть этих типов до конца операции, — высказался второй темный шкаф. — В камере они никому не помешают.

— Это вариант, — кивнул Костанов. Но не успел Юша снова возмутиться, как следак сам себе возразил: — Хотя — никакой не вариант. Если Мельникова хватятся, это не беда, утрясем. А вот с Шуриком — дело другое. У него родители, гвалт поднимется такой… Слушай, — снова обратился следователь к Юше, — а может, вас двоих под паровоз — и концы в воду?

Я похолодел, как несвежий труп. Но понял, что это Костанов так шутит.

Наконец, следователь принял решение:

— Валите отсюда, пока я добрый. И запомни, Мельников: ты и твой Шурик ничего здесь не видели и не слышали. Во избежание. Хотя, думаю, вся эта засада — пустой номер. Так, дурью маемся…

На улице уже стемнело. Мы побрели по-над домами, мимо заброшенного детского сада, и Юша задумчиво произнес:

— Что-то тут не так. Слишком легко они нас выпустили. Что-то не то…

Внезапно он нырнул в воротца, которые вели к развалинам детсада, успев тихо бросить мне:

— Амором, не отставай!

И мы понеслись, запетляли, перескакивая через какие-то шлакоблоки, взбираясь на мусорники и перелетая через ограды. Юша оказался прытким, и вскоре я стал задыхаться. Тогда он толкнул меня в щель между гаражами и сам втерся туда же:

— Замри…

У меня что-то гулко билось внутри головы. Мы молча стояли минут пять, пытаясь отдышаться. Затем вблизи послышались негромкие голоса:

— Где они?

— Как сквозь землю…

— Не мог этот бегемот так шустро ноги сделать. Пацан еще туда-сюда…

— Докладывай Косте и готовься к втыку.

— Всегда готов…

Голоса затихли. Мы вылезли из щели.

— Оторвались, — резюмировал шкипер. — Вот штемпы колхозные, чему их там, в ментовке, учат…

— Так они что, за нами следили? — догадался я.

— А ты думал? Только вести должны были не нас, а тех, кто за нами увяжется. Это ежели лихие пацанчики, какие двух яйцеголовых умыкнули, за домом Амалии наблюдают. Но, видать, никто нас не пас. Вот опера и держались на расстоянии. А то бы мы их с хвоста не скинули.

Мы еще поблуждали и вышли на темное шоссе. Шкипер стал ловить тачку, а я позвонил маме и сообщил, что задерживаюсь. Она обещала пожаловаться на Гликмана. Этого еще не хватало.

Вскоре рядом с нами тормознул подержанный «форд», открылась передняя дверь, и голос из глубин произнес:

— Час в радость, Мельник…

— Чифир в сладость, — ответил мрачно дядя Толя. — Шурик, лезь назад. Прокатимся маленько.

Не на свадьбе у Маланьи,

или

Юша рвется в санаторий

— Стало быть, это ты за домиком приглядываешь, — раздумчиво протянул шкипер, обращаясь к водиле, когда «форд» катил по сумеречной трассе.

— Арик послал пробить ситуацию. Секу, тут ты зарисовался..

.

— Я вольный человек, гуляю, где душа просит.

— И она тебя попросила нырнуть именно в этот подъезд?

— С какой целью интересуешься, Валера? — спросил Юша. — Я у тебя под надзором?

— Чего ты так реагируешь? Мне твои дела по барабану. Зашел, вышел. Но наши ведь знают, где ты работаешь. А таких совпадений не бывает…

— И на «е» бывает, и на «ё» бывает. Как ты вычислил, что мы на эту трассу выскочим?

— На прежнюю вам возвращаться смысла нет, а эта — ближайшая. Мотнулся, подождал…

— Значит, Арик уже в Паханске промышляет…

— А то, — подтвердил водила. — Такой расклад.

— Нехороший расклад, Валера. И что теперь?

— Не знаю. Боюсь и спрашивать, что ты на хате у Крупининой видал.

— Тебе другого бояться надо.

— Чего?

— Вали, по ходу, от Кемеля. В великий блуд ты попал. Опять все паровозом потянешь?

— А подробнее? — поинтересовался Паровоз.

— Правилку в блаткомитете помнишь? Вот и скажи мне: кто из нас кому за подробности должен тереть?

— Напрасно ты, Мельник… — Видно, замечание шкипера Паровоза зацепило. — Я по долгам плачу сполна. Не держи меня за фуфлыжника. А насчет валить я и сам понял. Еще раньше, чем конторские мальчуганы вас повели. Ты только растолкуй: у тебя-то в этом деле что за пиковый интерес?

— Амалия, — коротко отрезал Юша.

— Понятно. Не зря, стало быть, нас судьба свела. Ну, пусть Арик не обессудит. Не его день. Есть у меня заимочка неподалеку. Погнали.

И мы погнали. Мне снова стало страшно. Страшнее, чем когда мы с Юшей охотились на гиену и нас чуть не кончили в покоях светлейшего князя Гусева-Святомирского. Кто знает, что на уме у мокрушника? В наше смутное время рассчитывать на благодарность — дело рискованное…

Однако волновался я зря. Как и моя мама, от звонков которой я еле смог отмазаться, сочинив что-то несуразное. Паровоз привез нас на глухую улочку в темном «частном секторе». Загнал машину во дворик, и мы зашли в маленький, крепенький одноэтажный домик. Валера заварил крепкого чаю с конфетами и солеными крекерами.

— Извиняйте, что так скупо, — развел руками хозяин.

— Не на свадьбе у Маланьи, — отмахнулся шкипер. — Лучше расскажи за двух несчастных буржуинов, каких вы с Кемелем на днях приговорили. Или у нас другая культурная программа?

— Мельник, я тебе жизнь должен, хоть и цена ей — медный грош в базарный день. — Валера тяжело вздохнул. — Я помню твою присказку: «Башляю как граф, получаю как разбойник». Вот и пришла пора получки. Ты в своем праве.

Юша сделал несколько глотков из алюминиевой кружки, покрытой черной накипью. Затем передал ее Паровозу. Тот тоже отхлебнул пару-тройку раз, и рассказ потек сам собой.

Оказывается, Арик Кемель уже года три как откололся от кацапской группировки и переехал в Паханск поближе к армянским родственникам.

— А Кемель — разве армянская фамилия? — робко поинтересовался я.

Бывшие зэки поглядели на меня как на тихого придурка.

— Кемель — не фамилия, а погремуха, — пояснил Юша. — По-простому значит — фурапет.

— Фуражка, — уточнил Паровоз, заметив, что я по-прежнему не в теме.

В Паханске Кемель продолжил свой черный промысел, но уже сам, а не под крылом группировки. Помог и Паровозу: «зарядил» нужных людей, вытащил подельника на волю «за примерное поведение». На юге дела у Арика пошли в гору. Здесь он действовал аккуратнее. Сколоченные нелегким бандитским промыслом деньги стал вкладывать в предметы старины, крутился среди собирателей антиквариата, а заодно легально занялся зерновым бизнесом.

Но с недавних пор у него, как выразился Валера, «башню влево повело». И виной — эта самая страсть к искусству.

— Профессор погибший на Арика работал, — сообщил Валера. — Не в смысле криминала, а помогал ему коллекцию собирать: где ценная вещь, где бутор[4] голимый. Тут у них с Кемелем и вышла непонятка…

По словам Валеры, Симонович «сплавил» Арику несколько фальшивок. Тот ничего не заподозрил: репутация профессора была выше подозрений. Но вскоре обман всплыл наружу.

— Как же это лохматое чудище так башку себе обморозило, что «кинуло» заслуженного бандита? — вклинился Юша. — Че-то не сходятся концы с концами у кочерги.

— Да и мы охерели от его наглости, — согласился Паровоз. — А когда уже крепко этого сазана за жабры взяли, он раскололся до самой сраки. Расклад такой: его дочка с мужем открыла свое дело — несколько магазинов дорогой забугорной косметики и побрякушек. Набрали кучу кредитов, а партнеры натянули их, как гондон на батон. Они — к папашке. Тогда он и провернул делюгу, чтобы дочка с долгами расплатилась. Лимонов на восемь потянуло… Прикинь, что было с Кемелем, когда он узнал, как его обули в лапти плетеные! И кто!

— Он что, совсем больной, этот профессор? — не понял шкипер. — У него же своего мадепалама[5] не мерено…

— Так они же все больные, эти ботаники! За брошку удавятся. Были случаи, даже убивали за старинную монетку, на которую ты бы и плюнуть побрезговал. Короче, конченые мандельштамы.

— Это как? — не понял Юша.

— Вот то, что ты подумал, но только на культурном языке…

«Конченый мандельштам» отгреб за свою выходку по полной программе. «Братки» тихой сапой вывезли из его квартиры всю коллекцию (а стоила она раз в десять-пятнадцать больше сбытых Симоновичем фальшивок), а затем решили отобрать бизнес дочери, который тем временем пошел в гору. Профессор взмолился: только не это! Тогда-то он от безысходности и предложил Арику «откуп» за дочкин бизнес.

— Обещал вызвать своего друга, у которого сокровищ в сто раз больше, чем у него, — пояснил Валера. — И квартира ничего так: четыре комнаты в центре Москвы. Мол, я его выманю, а вы делайте с ним что хотите.

Так и случилось. Но ребята злопамятного Арика все равно убрали профессора — за ненадобностью. Привычно «отправили по железке».

— И ты руку приложил? — уточнил шкипер.

— Нет, без меня обошлось. Я уже этим не мараюсь.

Вдовина Арик хотел заставить переписать квартиру на доверенного человечка. А там и с коллекцией можно разобраться. Да и человечка заодно похоронить, когда он хату продаст. Заодно с Вдовиным. Но профессор оказался крепким орешком. Хотя ему уже под восемьдесят, однако уперся — ни в какую. Пытать мальчики Кемеля умеют, да перестарались: инфаркт хватил старика. А умирать ему было никак нельзя.

— Ну, у Арика есть лепилы прикормленные, вовремя подоспели, — поведал Паровоз. — Не то чтобы старичок совсем оклемался, но дышит жабрами.

— Где? — спросил Юша.

— Есть один санаторий в Краснодырском крае, сейчас его туда перевезли. В особой палате под охраной лежит. Человечка три наших приглядывают.

— Как называется?

— «Дубовая роща».

— Дубовая? — Шкипер хмыкнул. — Да вы, гляжу, ребята шутейные. А он там дуба не врежет?

— Я не фельдшер, — пожал плечами Паровоз. — Одно скажу: пацаны его охраняют серьезные.

— Горю желанием проверить. А что с дочкой Симоновича?

— Арик ее тоже убрать решил, вместе с семейством. Когда у Кемеля с профессором все еще было на мази, дочка могла их вместе видеть. Или, того хуже, фамилию от папашки слыхала. Вломит Кемеля по полной программе. К тому же и с дочки есть чем поживиться: две хаты, бизнес не хилый. Да только дочурка с семьей на отдых в Италию свалила. Хотели мы сперва, чтобы профессор ее оттуда вызвал, но он бы сразу поганку заподозрил. А если нажать на него, тогда дочка по голосу могла почуять неладное, вообще крах. Поэтому сначала Симоновича кончили, а потом наши с ней созвонились с профессорской мобилы. Под видом мусоров срочно вызвали: мол, папа ласты склеил. Она повелась, сказала, что вылетит первым же рейсом. А потом пропала, не отзывается. Тут я неладное и почуял…

— Амалию вы тоже хотели порешить? — глухо спросил Юша.

— Зачем? Вдруг ее дядюшка кони шаркнет до срока? Она — наследница. Я так думаю, Кемель ее держит про запас, как страховку. Не из дяди выбьет сокровища Али-Бабы, так из племянницы. Но слишком широко замахнулся. Видать, серьезно контору взбаламутил. А остановиться уже не может.

— Рви когти, Валера, — повторил свой наказ шкипер. — Не жди на дырку приключений.

— Это понятно. Ну так что, погасил я должок?

— Нема базара. Как говорится, кругом-бегом, в расчете. Как от тебя до трассы добраться?

— Подвезу…

Как Шурик на лету переобулся,

или

Таежные охотники на тропе войны

Утро, как известно, начинается с рассвета. А мое началось с полного мрака. По пути на остановку откуда ни возьмись, как черт из табакерки, выскочил Юша!

— В командировку едем, — весело потирая руки, сообщил он. — Такси ждет, залезай.

— В какую командировку? — удивился я.

— Лезь, говорю, по дороге узнаешь.

То, что я узнал по дороге, меня не вдохновило. Выяснилось, что командировка служебная, в санаторий «Дубовая роща». Ага, служебная. Чего я там забыл? Трех «бульдогов» у палаты профессора Вдовина? И как Юша с ними будет в одиночку разбираться? Я не в счет, я не Бэтмен, я ботаник. В смысле — зоолог. Но не по бульдогам.

Из такси мы вылезли почему-то на выезде из города, у мега-маркета.

— Это не «Дубовая роща», — заметил я.

— Ты прав, о великий вождь Зоркий Глаз, — усмехнулся шкипер. — Не мандражируй, тут мы на ходу переобуемся. И переоденемся.

Под «мы», однако, подразумевался только я. Сам Ефимыч выглядел, как король на именинах: в сером костюме, темной сорочке, начищенных до блеска туфлях (одну из которых совал намедни в дверной проем, пытаясь проникнуть в квартиру Амалии).

В магазине Colins я, по выражению Юши, «перековался» в светлые синие джинсы и фирменную клетчатую рубашку с короткими рукавами. На моих ногах вместо прежних потоптанных мокасин появились белые кроссовки Nike с носками цвета беж. Потом в салоне красоты меня коротко постригли, чему я сопротивлялся вплоть до Юшиного подзатыльника.

— За чей счет банкет? — подозрительно спросил я после всех процедур.

— Рабочая амуниция. Не могу же я тебя людям показать в замусоленном виде, как ты обычно шлындаешь. Главное, держи фасон, хлебальник поменьше разевай, слушай побольше.

Я хотел было возмутиться и спросить, что это за люди такие и зачем мне перед ними фасонить. Но затылок еще помнил Юшину «братскую руку», и я решил последовать наказу шкипера насчет хлебальника.

Впрочем, скоро все само прояснилось. Люди подкатили к мега-маркету на черном «гелендвагене». Их было трое: осетин Алихан по прозвищу Князь, русский здоровяк Вася Битюг и водила Алымбек неизвестной породы. В этой компании мы с Юшей и покатили в Краснодырский край.

До «Дубовой рощи» шесть часов езды. Алихан втерся на заднее сиденье между мной и шкипером, оба принялись обсуждать детали «командировки». Я узнал, что наши попутчики — люди «смотрящего» за Паханском Коли Тайги. Насчет Тайги шкипер мне как-то упоминал: смотрящий — главный человек в местном криминальном мире, разруливает проблемы и отвечает за порядок перед воровским миром. Как он это делает, я без понятия, да оно мне и не нужно.

Оказывается, Ефимыч ночью побывал у Тайги с дружеским визитом и поставил смотрящего в известность насчет Кемеля и его проделок. Николай Палыч был уже в курсе «великого кипиша» вокруг «енотов»-искусствоведов. Но вот чего он не знал, так это то, что Кемель «сработал» коллекцию профессора Симоновича. А когда Юша его просветил — воспылал праведным гневом. Судьба яйцеголовых его не сильно тревожила. Возмутило Тайгу другое: как же так можно — сорвать куш на вверенной ему территории и не отстегнуть на «людское»?! Не кинуть на воровской общак положняковую долю! Смотрящий поклялся спросить с Кемеля и его людей как с «негодяев» и восстановить справедливость (возвращение коллекции Симоновича наследникам в понятие справедливости не входило).

Я догадался, что «спросить как с негодяев» — совсем не то, что «дать почувствовать братскую руку». И мысленно порадовался за Паровоза, который наверняка уже «свалил» от Арика. Хотя Валера сам — тот еще фрукт. Одно слово — «мокрушник».

За свою информацию Юша попросил у смотрящего помощи в освобождении профессора Вдовина — дяди Амалии Аскольдовны.

— Это можно, — кивнул Тайга. — Тебе пацанов семь хватит?

— Вполне, — сказал Юша.

Теперь трое из этой великолепной семерки спешили на санаторное лечение. А еще четверо местных краснодырских, судя по разговору Юши и Князя, ждали уже в санатории. Но во все детали их никто пока не посвящал.

— План простой, — обрисовал ситуацию Алихан. — Юша семь раз больной, мы его привезли подлечиться. Местные ребята уже договорились, с этим проблем нет. Затем главному лепиле, с которым у Арика вась-вась, — ствол в спину. Халаты накинули, умняк на рожу — и вперед на Берлин под видом лаборантов. Идем мы с Битюгом и еще один местный. Экс-чемпион по рукопашке. Остальные — на подхвате.

— А вы три на три сдюжите? — засомневался Юша.

— Почему три на три? Ты тоже с нами, тебе как пациенту палата в том же корпусе отведена. Чисто по легенде. На самом деле палаты там всего четыре. И замок кодовый.

— «Хитрый домик», — хмыкнул Юша.

— Он самый. Свободных мест, конечно, нет, но для Ариковых бугаев за отмаз сканает. Типа — кто-то из соседней камеры на волю вылетает. Пока мы этим попкам будем мозги скипидарить, вторая четверка подтянется. Племяша твоего в эту замуть не берем? — уточнил осетин, кивнув в мою сторону.

— Не, он чисто для обкатки, — пояснил Юша.

Хороша обкатка… Этот каток так расплющит — под дверь меня можно будет просунуть.

Так в свойской беседе под туповатые анекдоты Битюга мы прикатили к «Дубовой роще».

Однако здесь нас ждала неприятная неожиданность. (Хотя кому как.) Местные «братки» тормознули наш джип еще у поворота к санаторию, чтобы предупредить, что в «Роще» творится неладное.

— Ментов там — полна хата огурцов, — тревожно разъяснил ситуацию жилистый верзила с погонялом Геша Пика. — «Хлопушку» устроили в элитном корпусе. Каких-то хлопчиков повязали. У меня в санатории тетка родная работает, краем уха слыхала за какого-то профессора и его вдову. Но шо то за профессор и почему вдова — полные непонятки.

Алихан вопросительно глянул на Юшу.

— Ну чего ты мне глазки строишь, Княже? — развел шкипер лохматыми лапами. — Я сам в расстройстве. Опередили нас мусорилы. Звони Коле, доложись. Теперь-то в эту рощу не сунешься…

Осетин отошел в сторону от компании и несколько минут провел в беседе со смотрящим. Затем вернулся с мрачным видом.

— У Палыча тоже голый Вася, — сообщил он скупо. — И там Арика с его тимуровской командой менты приняли раньше наших. Даже не менты, а следственный комитет. Шустро следаки работают… Ну что, поехали в обратку?

Дядя Толя повернулся к Геше:

— Путевочка моя в силе?

— Да хоть сейчас, — подтвердил Пика.

— Вот и ладушки. С профессором вдовым я все ж таки должен поручкаться. Даже ежели он в коме.

— Ефимыч, ты что, Матроскин, чтобы на амбразуры кидаться? — удивленно спросил Алихан. — Тебя же повяжут, как младенца в люльке. И пойдешь подельником Кемеля. Кто там будет разбираться…

— Отбрешемся. Амалии хочу первым за дядю доложиться.

— Первыми менты доложат, будь спокоен.

— Какое тут спокоен, когда эти уроды мне всю малину перехезали… Менты мне не кенты. Даром я, что ли, сюда летел, как бешеная муха? Да еще и вас сполошил.

— Как знаешь, — пожал плечами Князь. — А насчет всполошил — все путем. Арику одна дорога — на зону. А там с него хорошие люди по полной спросят. И за беспредел, и за Али-Бабу тоже. Он армянин продуманный, даже если загремит котелками, все равно на воле притырит капиталец. Вот мы с него все и вывернем вместе с нутром… — Он повернулся к Битюгу: — Чего ждем, Вася? Падай в тачку! Поворачиваем кеды…

По дороге к санаторию Юша обсудил план с «дубовыми» пацанчиками, которых он упорно именовал «хлопчиками». Как позже мне объяснил Юша, в Краснодырье слово «пацан» не признают. В этот край когда-то императрица Катерина переселила запорожцев, а у них в крови лютая неприязнь к еврейскому народу. «Пацан» же якобы происходит от еврейского «поц», что обозначает маленький половой член.

— С идиша или с иврита? — уточнил я.

— С херита! — коротко пояснил Юша. — Сказано тебе — с еврейского.

Короче, хлопчики доставили нас на территорию «Дубовой рощи» и передали семь раз больному Юше путевку-курсовку. Даже в номер провели.

— Усе, шо трэба, — отрапортовал экс-чемпион по рукопашке Юра Пэрэць. — Дале, я зрозумив, вы сами… Колы шо, звоните, мобыла вам вже знаемая.

— Благодарствую, хлопцы, — попрощался Юша.

— Та нема за що.

Как только хлопчики исчезли, Юша надел фирменный санаторский халат, запер дверь номера и отправился со мной на променад (любит он это словечко). Дорога наша сама собой повернула к элитному корпусу. Но тут нас остановили два «формовых» (со шкиперского — полицаи в форме).

— Прошу прощения, но сюда нельзя, — сказал один из них.

— Этим — можно, — раздался знакомый голос за нашими спинами.

Мы обернулись. Конечно — майор Левашов собственной персоной.

— Какая встреча, — произнес Евгений Петрович без особого удивления. — Знаешь, Ефимыч, как-то по молодости (я еще лейтехой был) паковали мы одного пьяненького поэта. Ничего существенного, так, домашний бузотер, кухонный боксер. Ох, он нас материл — да все в рифму! Но у меня только приличное в память запало. — И следак торжественно продекламировал:

— Над Россией солнце встало

Ядерным пожарищем…

Мы к вам в гости прилетели,

Здравствуйте, товарищи!

Вот с тобою, Ефимыч, то же самое чувство. Ты страшнее ядерной войны. Ну, пошли, что ли… — И майор, подхватив нас со шкипером под локотки, повлек к «хитрому домику».

— Вдовин-то как? — спросил по пути Юша. — Пришел в себя? Глянуть можно?

— Это не зоопарк, — наставительно заметил Левашов. — Билет имеется?

— Имеется, — ответил Юша и показал путевку в санаторий.

— Надо же, и число сегодняшнее… Я почему-то так и думал, что ты здесь чисто случайно. А про Вдовина тебе зорянка начирикала?

— Лазоревка, — поправил шкипер.

Ну всё, сошлись два знатных орнитолога…

— И все-таки откуда ты узнал, что профессора содержат в этой тихой обители? — поинтересовался Левашов.

— Ты же сам просил пробить информацию. Сообщаю: дядя Амалии Аскольдовны находится в палате, куда мы прямиком и топаем.

В элитный корпус мы не вошли, а присели за стол в уютной беседке.

— А как звать твою лазоревку? — полюбопытствовал Левашов.

— Лазоревкой и звать.

— Это ее вы с Николаем Палычем слушали? Ну чего уставился? Вашу машину костановские ребята еще от Паханска пасут. А тебя — от особнячка Тайги.

— Чего же тогда вы меня не схомутали? — спросил Юша.

— А на кой ты нам сдался? Нет, хирург ты, конечно, от Бога…

— В каком смысле? — не понял шкипер.

— В смысле — из тех, кто гланды через анус вырезает. Пинкертон! Задачку в два действия на всю доску расписал.

— Значит, ребята Кемеля все ж таки на засаду в квартире Амалии напоролись? — догадался Юша.

— Да эта засада — курам на смех. — Левашов поморщился. — Я Косте говорил: что ты дурью маешься… Дело-то плевое оказалось. Не дело, а так, булка с маслом. А булка — с маслом.

— Да не томи ты, ирод. Интересно же…

— А бобиком будешь обзываться?

— Ну че ты, Петрович, я ведь без злобы… Ты меня тоже не за Алена Делона держишь.

— Ну, тогда лечись и учись. Ален Делон…

И Левашов поведал повесть, простую, как две копейки (хотя я такой монеты в глаза не видел).

И полицейские сыскари, и следаки из следственного управления (которые «мокрыми делами» занимаются) первым делом бросились допрашивать близких Вдовина и Симоновича. Амалия ровным счетом ничего не знала, кроме как о поездке яйцеголовых к неведомому клиенту. С дочкой Симоновича, Раисой Михайловной Великовой — другой коленкор. Ее-то первую и опросили, хотя она с семейством отдыхала в Италии. Утренний звонок Костанова застал дочку на самом голенище сапожка — во Флоренции. И тут неожиданно выяснилось, что Великовой из Паханска уже звонили — просили срочно вылететь на опознание тела! Она как раз ищет ближайший рейс, потому что следователь обещал перезвонить позже, чтобы узнать, когда она прилетает.

Следак оторопел: это кто же его опередил?! Может, прыткий Левашов? На всякий случай пробил — нет, Левашов не звонил. У Костанова и без того была версия, что паровозная трагедия — замаскированное убийство, учитывая пропажу Вдовина и род занятий обоих профессоров. Следак предупредил Великову, чтобы та никуда пока не вылетала. Но Раиса была не в пример папе женщина продуманная и заявила, что у нее такой же резон верить Костанову, как и предыдущему персонажу. Пришлось связываться с Интерполом, брать Раису под защиту… Телефон пробили по билингу, но без пользы дела: судя по всему, он был одноразовый, повторно связываться с дочкой собирались с другого номера. Зато Великова сообщила имена нескольких папиных клиентов, среди которых всплыл некий Арам Гургенович Гаспарян, который числился в клиентах уже у следственных органов, однако несколько раз соскакивал с крючка.

— Дальше — дело техники, — завершил рассказ майор Левашов. — Взяли Арика со товарищи… А ты в курсе, что они квартиру Симоновича «ковырнули» и все оттуда вытащили?

Юша состроил на лице «недоумение природы». Я вовремя не сориентировался и чуть было не ляпнул, что профессор сам отдал бандитам свою коллекцию, но шкипер вовремя пнул меня ногой так, что в глазах моих поплыли радужные шары.

— И чего потом было? — подстегнул Левашова Ефимыч.

— Ну, раскололи Кемеля, затем самолетом махнули сюда, здесь троих клоунов приняли… И вот вам здрасте, вижу хворого геноссе Мельникова! А эскорт твой где же?

— Ну, подвезли добрые люди до санатория, потом уехали, — пояснил Юша.

— Сейчас зарыдаю. Как у Маяковского: «Я знаю, роще цвесть, когда такие люди в стране Советской есть».

— У Маяковского — «саду цвесть», — уточнил я. — «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и людях Кузнецка».

— Вот именно: и рассказ хренов, и люди хреновые, — подвел итог Левашов. И отметил для Юши: — Адъютант у тебя, Петрович, паренек подкованный.

— Других не держим, — гордо откликнулся шкипер. — Не ложкой скребанные.

— Тогда следуйте за мной, на Вдовина своего полюбуетесь.

— Петрович, не в огорчение, — в голосе Юши вдруг пробились елейные просительные нотки. — Можно, я Амалии за ее дядю первым сообщу?

— Ну, это за очень большие деньги. Вот как мне помочь, так «легавый», а как засвербело…

А я затосковал о родимом зоопарке. И понял наконец суть наших с Юшей отношений. Я для него — как тот Тарзан, которого с младенческих лет воспитывала обезьянья стая. Ну, чтобы он стал достойной гориллой. Он и стал. А если я не хочу быть Тарзаном?! Кто бы меня спрашивал… Юша, конечно, меня любит как собственное дитя. Но, человек «без родины и флага», упорно воспитывает меня по законам своих джунглей. Просто по-другому не умеет. И тащит он меня все глубже в чащу… Одна надежда: Тарзан все же вернул себе человечий облик.

Может, и я смогу?

Шкипер Юша. Месть за Умку

Тайна зелёной Кометы,

или

Кое-что о болтах синемордиков

Вообще-то, по старинной русской традиции, во субботу, в день ненастный, нельзя в поле работАть. Да и согласно национальным обычаям директора Гликмана, шаббат — нерабочий день. Но мокропаханский зоопарк — территория анархии. Хотя бы практиканту могли послабление сделать. Нет, фигушки: как суббота, так будь здоров, хватай лопату. Когда старший смотритель зоопарка Мельников Анатолий Ефимович, он же шкипер Юша, был в здравом состоянии духа, меня это не сильно напрягало: мотался за ним на правах адъютанта и почти не занимался грязной пахотой. Но с тех пор, как начальник ветотдела Амалия Аскольдовна укатила на месяц в Москву ухаживать за своим дядей-искусствоведом, которого мы с Юшей чуть было героически не вырвали из бандитских лап, если бы нас не опередили менты, старший смотритель, можно сказать, сдулся.

Без предмета своей тайной любви Анатолий Ефимович ступал по зоопарку медленно и грузно, как статуя Командора по кладбищу, в мою сторону даже не чихал, так что навоз из-под яков, обгаженные клетки сычей и прочие прелести — теперь это всё моё. Не счесть навозов в каменных пещерах.

— Чё-то Ефимыч совсем усох, — заметил смотритель (кипер, по-научному) Анвар Ганиев, один из ветеранов движения за чистоту природы в отдельно взятой камере (Юшино выражение). — Даже матом не посылает…

— Давай я пошлю, — предложила рыжая Валька.

— Я тебя сам пошлю, — огрызнулся Анвар. — Как Гагарина — семнадцать раз кругом Земли.

Валька обругала Анвара "астронавтом хреновым" и отправилась к любимой пантере Аглае.

А я пошлёпал к вольеру с белыми медведями. Несмотря на ранний час, клетку со всех сторон облепили возбуждённые посетители. Вообще-то белые мишки (их в зоопарке три наглые морды) всегда пользуются особой популярностью. Однако такой орды любопытствующих я ещё не видел. Хотел пробиться сквозь толпу, пользуясь преимуществами рабочей одежды, но какой-то бугай грозно поклялся скормить меня умкам, "как детям голодающего Поволжья". Нарываться я не стал, тем более увидел невдалеке кучкующихся Раиску Сигизмундовну, Володю, Мишаню Додо и ещё нескольких киперов. Я подкатил к ним, чтобы выяснить ситуацию.

— Чего выяснять? — хмуро пробурчал Володя. — Хрень натуральная. Вчера ещё Комета нормальная была…

Комета — старшая из двух медведиц.

— А сегодня?

— А сегодня она зелёная, блять, как волшебник Изумрудного города! Иди сам погляди.

До "сам погляди" дело не дошло, поскольку откуда ни возьмись возникла ведущий специалист по хищникам Серафима Григорьевна Адова. Фамилии, конечно, не выбирают, но характер у Григорьевны тоже соответствующий. Следом за нею приближались шкипер Юша и директор Гликман.

— Какого дьявола вы здесь толчётесь? — рыкнула Адова на наше сборище. — Дел у вас нет?

— Так ведь Комета позеленела, Серафима Григорьевна, — тревожно рапортовал Володя.

— Комета позеленела? И Меркурий во втором доме? Ну что, астролог липовый, жди хорошего опороса. Вы что, олухи, никогда не видели белых медведей зелёного цвета?!

— Неее… — растерялись мы.

— Ну и дураки, — влепил веское слово подошедший Гликман. — В каком цирке вас готовили?

— Я с жёлтыми пятнами видел, — сказал Володя. — У них шкура в нашем климате загорает.

— Это у тебя мозги в нашем климате выгорают, — заметил директор. — Витязь в загорелой шкуре.

Главная хищница пояснила, что озеленение белых медведей на юге — дело вполне обычное. У них шерсть так устроена. Волосы внутри полые, чтобы сохраняли тепло и не давали мишкам закоченеть на лютом холоде. А в южном климате внутри шерстинок заводятся мелкие поганые водоросли. Они и меняют белый цвет шерсти на зелёный.

— Это ещё что, — махнул рукой Семён Исаич, который Гликман. — Бывает похлеще. К нам ребята из Аргентины приезжали, рассказывали, как лечили белого медведя от дерматита. Дали ему какие-то экспериментальные пилюли.

— И что? — робко спросила Раиска Сигизмундовна.

— А у косолапого оказалась аллергия на эту дрянь!

— Тоже зелёным стал?

— Бери выше — фиолетовым! Чего глаза таращишь? Потом где-то через месяц снова побелел.

— Бывает, — задумчиво заметил шкипер Юша. — Вот вам аналогичный случай. Сёма, помнишь, у нас на зоне…

Лицо Гликмана приобрело радикально бледный цвет морды полярного медведя. Я-то знаю, что они вместе с Ефимычем в одной колонии срок мотали в бородатые времена, а вот остальной народ… Может, кое-кто тоже в курсе, но предпочитает изображать на лице невинность.

— …Ну, то есть помните, я вам рассказывал про случай за "колючкой", где мой приятель чалился?

Гликман тихо икнул. Все приняли это как подтверждение.

— Короче, у них в столярном цеху на промке (в промышленной зоне, дятел, чё непонятного?) работало трио бандуристов. Один — Алик Шалопут, погоняло само за себя кажет. Другой — Козырь, из игровых, вечно по подушке с пацанами стирами шлёпает, а сам — натуральная "булка с маслом".

— Это как? — не понял Валера.

— Ну, дармовой, всегда в пролёте. "На туза и на валета проработал я всё лето", "Бита — есть, бита — есть, а проснулся — нехер есть". А третий — Ваня. Ему даже погремухи никакой не давали. Ваня — он Ваня и есть. Как говорится, "Без лоха жисссь плоха". Короче, Козырь надыбал-нанюхал где-то непонятную жидкость с суровой примесью спирта. Этилового, Вова, этилового. Там, за шлюзом, этил от метила умеют отличать, ещё те академики. Со спиртом всё в норме, а вот какая бурда в этом шмурдяке ещё была намешана, за то история умалчивает. То есть лепилы, какие эту псису-тройку лечили, — они, конечно, в курсах, а простому зэковскому народу оно надо, лишним хламом памарки забивать?

— Так эти трое что, отравились? — уточнила главная хищница.

— Это было бы для них за счастье! Нет же: словили бычий кайф, пробудились со свежими мозгами. То есть мозгов у них отродясь не было, но утром голова не болела.

— Оттого и не болела, что без мозгов, — заметил Гликман.

— Это да. Зато другая беда: все трое стали… фиолетовыми! С головы до ног. Как в пионерской песенке: "Мы покрыты бронзовым загаром…". Но наши больше смахивали на недозрелые баклажаны. Забрали их в санчасть, как только ни измывались — ничего не берёт! Научного мурзилку из мединститута вызвали — и тот лапы кверху. Ну, подержали на кресте — а понту? Лежат себе фиалками Монмартра. Цветок душистый прерий, Лаврентий Палыч Берий… Не будут же их в санчасти весь срок окучивать. Выписали обратно в отряд. А начальство решило: раз ничего у них не болит, значит, народ к работе готов, нечего в бараке на массу давить. И погнали баклажанов в родной до боли столярный цех. Месяца полтора они всю зону потешали! Даже когда окрас сошёл, до конца срока их так и кликали "синемордиками".

— А как же они вылечились? — спросила Раиска Сигизмундовна.

— Да как тот аргентинский слон, — пояснил Юша. — Само сошло. Правда, жалились, что болты ещё долго отливали фиолетовым оттенком.

— Какие болты? — не поняла Раиска. — Они же столяры, а не слесари…

Народ хором грохнул. Мишаня Додо принялся было разъяснять Раиске интимные подробности, но от эротики шустро скатился к порнографии. Юша пригрозил заткнуть Мише рот половой тряпкой.

— А что же с нашей Кометой делать? — поинтересовался Володя.

— Попробуем перекись водорода, — сказала Серафима Григорьевна. — Можно ещё для верности соляным раствором. И вообще, почему в бассейне так редко лёд меняют? Семён Исаевич, хоть это можно организовать?

— Яволь, — вмешался Юша, изобразив немецкую исполнительность. — Не волнуйтесь, Серафима Григорьевна. Как говорится, работа адова будет сделана и делается уже!

— Прекратите паясничать, Мельников! — оскорблённо взвизгнула Адова. — Вы дошутитесь! Вы у меня доиграетесь!

И она удалилась во гневе. Надо же: Юша ещё и Маяковского сходу цитирует! Хотя он говорит, что за все свои сроки столько всего перечитал, что цитаты из него выскакивают, как кузнечики.

— Анатолий, ну ты в самом деле… — сокрушённо покачал головой директор Гликман. — Фамилию-то зачем..?

— Да затрахала она меня своими льдинами! Вот выдери мне глаз, Сёма… Исаевич: соберусь и уплыву от вас на льдине, как на бригантине!

— Куда ты уплывёшь? — скорбно отмахнулся Гликман.

Однако вскоре мне открылось, что шкиперу есть куда плыть…

Таёжные страсти в тихой гавани,

или

История с арбузными головками

— Не к добру этот зелёный медведь, — мрачно заявил Юша, когда все разошлись, а мы с ним оказались в зоопарковском кафе "Ведмедик" недалеко от детской площадки. Держит кафе приятель шкипера Ашот, здесь дядя Толя любит побаловаться куриными шашлычками. — Ох, не к добру…

— Есть такая зоологическая примета? — поинтересовался я.

— Нету никакой приметы. Просто нутром чую.

И он направил в чующее нутро сразу три куска шашлычка. Гвозди бы делать из этих людей, подумал я и вспомнил, как недавно шкипер в разговоре со мной мимодумно выдернул из доски огромный гвоздь и согнул его в петлю. У меня челюсть отвисла.

— Невелик фокус, — небрежно бросил Юша. — Держись меня — кирпичи о башку разбивать будешь. Желательно — о чужую.

После сытного перекуса шкипер послал меня на строительство террариума передать прорабу Михалычу, что плиты привезут к трём часам дня, но кирпич придётся ждать до вторника. Неужели весь о чью-то башку разбили?

— Вечером заскочим в одно местечко, тебе понравится, — пообещал дядя Толя.

— Только не к проституткам, — предупредил я. — К проституткам не поеду.

— Ты совсем офонарел?! С какого бодуна я тебя по ****ям таскать буду?! Да, не к добру эти зелёные ведмедики…

Как всегда, он оказался прав.

После завершения зверского трудового дня за нами на серебристом "опеле" заехал Алихан Джичоев. Меня это напрягло. Алихан, он же "Князь" — подручный Коли Тайги, "смотрящего" за Мокропаханском. С самим смотрящим я не знаком, а вот с его адъютантом поручкаться довелось. И всё благодаря Юше, который недавно втянул меня в очередное приключение. Юша среди своих блатных кентов выдаёт меня за своего племянника. Ещё немного — и усыновит. Папаша…

Алихан выглядел мрачно, но скорчил на лице осетинское добродушие. Поверьте на слово: нет ничего страшнее добродушного осетина.

— Шо стряслось, княже? — тревожно молвил Юша.

— До сегодня вроде всё по жизни было ровно.

— А сегодня?

— Сегодня тема выплыла гнилая. Приедем, расскажу.

— Куда приедем? — настороженно спросил я.

— Он ещё не знает? — обратился к Юше Алихан.

— Как-то не до того было, — дядя Толя дёрнул конопатым носом.

— Не до чего? — не понял я.

Тут мне Алихан и выложил. Оказывается, теперь они с Юшей — совладельцы небольшого фитнес-зала недалеко от нашей зоны для зверья. Это Тайга сделал шкиперу такой накат (подарок, значит). За какие подвиги, не знаю, да и знать не желаю. Рулит в "качалке" вообще третий человек, зовут его Толик Цмен, тоже осетин. Юша с Алиханом только бабло отгребают. Хоть небольшое, но всё-таки.

Шкипер, выходит, — гражданин непростой. Со "смотрящими" не каждый ручкается, не говоря об уголовно-правительственных наградах.

— Вы что, из зоопарка теперь уйдёте? — спросил я.

— Киндер, ну ты погнал гусей за Енисей, — сдвинул рыжие брови шкипер. — В зоопарке, можно сказать, мои браты по хатам рассованы, в неволе томятся. Куда мне от них? Я своё отгулял.

— Ну да, — кивнул издевательски Алихан. — Пора уже. Как говорится, "Люблю блатную жизнь, но воровать боюся".

— А ещё говорят: лучше рот в маргарине, чем жопа в вазелине, — огрызнулся шкипер. — Так что лучше вовремя соскочить.

— Удачно ты соскочил, — одобрил осетин. — Со "зверского кума" до владельца фитнес-зала.

— На Северном кладбище был? — поинтересовался у Князя дядя Толя.

— Ну…

— Видел блатную аллею, где пацаны с цепурами в рост на плитах намалёваны?

— Ну…

— Так вот это те, какие меня "зверским кумом" называли.

— Понял, не пингвин…

— Клуб — это тихая гавань, — пояснил мне Юша. — Отдохновение Господне. Поймал мыша — и еби не спеша…

Мы подъехали в двухэтажному зданию итальянского кирпича. Под ним оказался ещё и огромный подвал — "качалка" с тренажёрами, батутом, борцовским матом и татами. Крутые пацаны в трениках и спортивных трусах лупили руками и ногами по макиварам и подвешенным кожаным мешкам. Юша тоже врезал для порядку. Мешок охнул и долго не мог прийти в себя.

— Ефимыч, ты сдурел? — возмутился Князь. — Это же для малолеток, он от твоей кувалды по швам треснет!

— Всё, всё, — сдался Юша, подняв свои медвежьи лапы. — Потопали в кибинет. Я секу, тебе не терпится со мною своими радостями поделиться.

Мы снова поднялись на первый этаж. Здесь пёстрая стайка девиц повторяла за роскошной блоддинкой с "конским хвостом" всякие дрыгоножества, рукомашества и трясогузия. Если вдруг решу заняться спортом, мне сюда прямая дорога.

На лестнице, ведущей вверх, осетин вдруг остановился.

— Такое дело… — замялся он. — Может, племяш твой сеанса пока хапнет, на тёлочек поглядит.

Я возрадовался: мысли мои читает!

— Гляделки протрёт! — круто срезал Юша. — Шо за мансы? Чё ты мнёшься, как целка на обочине?

— Тема серьёзная, лучше без пацана.

— Ты вот что, братка, — мрачно обратился шкипер к Алихану. — Не в огорчение, но ежели не можно при Шурике, не будем и стос метать, стиры попусту мусолить.

— Да пойми, базар скользкий. Ты же за Арарата в курсах…

— Ну?

— А с Нанукой вы корешевали ещё по "Полярной Сове"…

— Княже, не води белую кобылу. С какого боку тут Нанука?

— Сегодня Тайге посылочку подогнали. Если за Аршака тему помнишь, догадайся, что внутри.

Юша изменился в лице. Оно окаменело и приобрело сероватый оттенок. Я шкипера таким ещё не видел.

— Ты хочешь сказать, с Нанукой…

— Я уже сказал.

— Скребать мой лысый череп… — глаза шкипера помутнели.

— Вот и я за то же. Не стоит племянника в эту замуть впрягать. Рамсом не вышел.

— Да, киндер здесь не в струю, — глухо произнёс Юша.

Я облегчённо выдохнул. Но поторопился.

— А хотя — пусть послухает, — вдруг передумал шкипер. — Жизни нюхнёт. Одной ноздрёй — оно не вредно.

— Думаешь? — с сомнением произнёс Алихан. — Тут ход воровской…

— Не путай вахту с баней. Коля — ни разу не вор.

— А Аршак, а Нанука?

— За Аршака вся криминальная хроника месяц трубила. И с Умкой то же самое будет. Тем паче он вор совсем недавний, смаковать будут — мама-не-горюй.

— Дядь Толя, я лучше на тренажёрах покачаюсь, — робко вклинился я.

— Слону в цирке яйца будешь качать! — рявкнул Юша. — Сперва рамсы раскинем, потом уже там решим, где гармонь, а где матрёшка.

И мы поднялись на второй этаж, в кабинет.

Ни гармоней, ни матрёшек здесь не наблюдалось. Всё оказалось кожаным и пристойным. Кабинет был облеплен грамотами, обставлен кубками и обвешан медалями. Хорошая девочка Лида, длинноногая секретарша, принесла чаю со сластями.

— Кипяток — хороший парень, но без чифира — дурак, — заметил Юша, отхлебнув из пиалы с китайской росписью.

— Замутить? — предложил Алихан.

— Шутю… Лучше докладывай, чего у тебя стряслось.

— Не у меня, а у нас, — поправил осетин и доложил.

Во время его рассказа у меня похолодели уши. История началась, когда Колю Тайгу поставили смотрящим Мокропаханска вместо грузинского вора Тавро. При Тавро начались похищения молодых девчушек, которых потом насиловали и убивали. Не слабое начало. Тавро ничего толком не делал, вот его и подвинули. В конце концов выяснилось, что похищениями занимался Бобрик — племянник подручного Тавро, грузинского вора Омара. Грузин заочно приговорили на воровской сходке в Москве, а потом маякнули Тайге в Мокропаханск. В общем, грузинское население сократилось на несколько экземпляров. А через год с лишним после лютой расправы над грузинами одному из "авторитетов" пришла аккуратная посылочка с отрезанной головой "законника", самого яростного обличителя грузин — Аршака Арарата. Получателем оказался якут с погонялом Умка.

Но что странно: в знаменитой сходке якут участия не принимал и вообще к этому делу отношения не имел. Зачем ему армянскую голову прислали, непонятно. Может, потому, что он с Колей Тайгой был хорошим корешем, ещё с полосатой зоны "Полярная Сова" в северном посёлке Харп? Там же чалился и Юша, все трое жили, как у них там называется, одной "семейкой". То есть друг друга поддерживали. Отрезанная голова якуту сильно не понравилась. Вскоре Умка умотал за кордон: типа, налаживать какие-то каналы с тамошней братией. А по-моему, просто от греха подальше. Но и там его достали. Сегодня утром Тайга получил посылку с головой кента. Вот оно мне надо, этот фильм ужасов?

— Выходит, Коля — следующий… — мрачно протянул Юша.

— А я о чём? — кивнул осетин.

— Я думал, такое только в кино бывает, — осторожно заметил я. — И то в "Крёстном отце" мафия подкидывала лошадиную голову, а не человечью.

— Одно слово — итальянцы, — усмехнулся Князь. — Дикий народ.

— У каждого свои традиции, — заметил шкипер.

— Это что за традиция — головы резать? — уточнил я.

— Есть такая традиция, — пояснил Юша. — У Чингисхана, говорят, вообще вместо денег отрезанными головами расплачивались. Вот индейцы американские — те культурная нация. Только скальпы снимали…

Насчёт культурных скальпов у меня имелось особое мнение, но спорить я не стал.

— А в лагерном мире, наоборот, платили не головами, а за головы, — продолжил шкипер. — Началось ещё в ГУЛАГе, в ответку местным узкоглазикам: нанайцам, ненцам, корякам и прочим нехристям. Ну, и якутам, не в укор Умке сказать. Бегал наш брат из северных лагерей часто. По-первой местные вроде как бегунцам помогали. Но некоторые арестанты борзели, северян грабили, убивали, жонок ихних пользовали. Вот чекисты-начальнички и стали всяких эскимосов подбивать: мол, вы побегушников отлавливайте, а мы вам денежку будем платить или товаром отстегнём: ружья, патроны, порох, мука, сахар… И понеслось. Поймать-то арестанта для чукчи нетрудно. А потом? Тащить скрозь тундру и тайгу километров двести? Тогда чекисты решили: стреляйте на месте, а нам везите только ухо. Или лучше кисть руки, чтобы "клёпики" снять и знать, кого из списка живых на хрен вычеркнуть.

— А чего же они на головы перешли? Кисть удобнее…

— Так ведь туземцы оказались хитромордыми! Норовили две руки на разных пунктах предъявлять. Начальство взъерепенилось и потребовало привозить "головки". Голова-то у всех одна, не змеи горынычи… Так и повелось: настреляет нанаец арестантиков, нарежет головок и всю зиму хранит. А по весне мешок в нарты — и везёт к начальничкам. Как арбузы. Да так они к этому делу пристрастились, что скоро "головки" в дешёвку стали. Старые сидельцы вспоминали, дошло до пачки чая и полтинника рваными.

— Жуть какая, — поёжился я.

— Жизнь… Только с тех пор побегушники, как на местные стойбища наталкивались, старались вырезать всех до одного. Такой вот интернациональный обмен.

Короче, на эту ночь сладкие сны мне обеспечены.

— Лады, Санёк, дальше тебе здесь делать нечего. Алихан, пусть твои ребята его до дому подбросят. Я так понимаю, сейчас у нас пойдёт разговор с мелкими подробностями насчёт крупных неприятностей…

Так из Шурика я перешёл в Санька. Хорошего это не сулило.

Нанука, Гоголь и Трёхтонка,

или

Секс по-крокодильски

На следующий день я застал шкипера Юшу у вольера шимпанзе. Шкипер ругался, стучал кулачищем по своей конопатой лысине и норовил сломать о колено Валькину красную швабру.

— Оставь швабру, дурень! — кричала Валька и неприлично хохотала. — Она тут ни при чём! У нас есть швабры поважнее!

Продолжая давиться смехом, она тыкала в сторону главной хищницы Серафимы Григорьевны Адовой, замдиректора Ольги Игоревны Лисовской и заведующей научно-просветительским отделом Дины Марковны Илоновой, которые в бреющем полёте уносились вдаль от обезьяньей обители.

Я осторожно приблизился к шимпанзе и Раиске Сигизмундовне, чтобы узнать, кто довёл дядю Толю до состояния невменяемости.

— Саша, ты же знаешь, у нас с шимпанзе проблема… — начала Раиска.

Насчёт проблемы я знал. Больше двух лет назад в зоопарке случилось страшное. Местные шимпанзе, наглядевшись на сомнительные морды, бродящие вокруг их вольера, напрочь отказались плодиться. В принципе, я их понимаю. Мне среди этих морд жить тошно, не то что размножаться. Но меня же за это не сажают в клетку и не заставляют смотреть порнофильмы из жизни насекомых!

А обезьянок как раз заставили. Светлые зоологические головы (те самые, что сейчас чешут подальше от шкипера) решили, что обезьянки не знают, как ЭТО делать. Типа, молодая поросль, не развращённая нравами каменных джунглей. Вот и решили слегка развратить. Ввести в курс, куда чего кому. Мол, если им показать, они тут же бросятся в койку. Привлекли к этому делу местного телеоператора Шлёпикова, тот принёс жёсткую кинушку про порнушку. Сперва из жизни животного мира, затем — чисто человечью. То есть совсем нечистую и бесчеловечную.

Но сексуальная затея с треском лопнула. Шимпанзе интересовались только бананами. Причём даже если те лежали в связке с кокосами, ассоциаций у приматов не возникало.

У них-то не возникало, однако три научные девицы, занимаясь обезьяньими экспериментами, постепенно сами пристрастились к половой кинокультуре, затесавшись в зрительскую толпу шимпанзе. Откуда их сегодня и выдернул отважный шкипер, как мужик репку. Оказалось, эксперимент держался в великой тайне и оказался для Юши неприятным сюрпризом. Дядя Толя хотел как следует отходить учёных дамочек красной шваброй, но Валька не позволила. К тому же на Юшин рык примчался смотритель Анвар Ганиев и сообщил, что шкипера разыскивает какой-то Ермишин.

Дядя Толя сделал мне властный знак, и я поплёлся вслед за ним.

— Что за Ермишин? — спросил я.

— Коля Тайга, фамилия у него такая, — пояснил Юша и кивнул на скамью рядом с площадкой, где детишек катали на пони по кругу. Откинувшись на крутую спинку скамейки, там сидел неброский сухощавый человек в кепке и щурился, подставляя лицо ласковому с утра южному солнцу. Мы подошли поближе, и я так прикинул, что гражданин постарше дяди Толи будет, уже с лишком за семьдесят. У Юши на лице морщин почти не было, несмотря на приличный возраст, а по Тайге жизнь крепко бороздой прошла. Но такое впечатление, словно он из канатов свит. Как определяет шкипер, "такой ещё может порвать чужую жопу на восьмиклинку".

— Хорошо у тебя тут, Юша, — с лёгкой завистью выдохнул Тайга. — Благостно. Детишки, ослики…

— Это пони.

— Оседлать бы такую поню и умотать на ней к едрене фене, — мечтательно протянул Тайга.

— Палыч, мозги мне не парафинь, — раздражённо прервал мечтания смотрящего Юша. — На тебя охоту объявили, а ты тут в одиночку промеж клеток гуляешь.

— Нет, Мельник, твоя зверская зона моими пацанами набита, как сорок бочек арестантами.

Я, честно говоря, заметил неподалеку из знакомых только Васю Битюга. Ну, и ещё похожих срисовал штуки три. Не по курткам, а по культурным рылам с переломанными носами.

— На кой ты ко мне личняком приплыл? — спросил Юша. — Я же обещал к тебе сам нарисоваться.

— Да у себя я люблю с коньячком, с балычком… А ты у нас — ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Да и не в том понт, — остановил он жестом Юшу, который хотел было возмутиться. — Спать не могу после Умкиной головы. Что делать, не знаю. Все свояки тоже на ушах. С Торонто у меня вчера базар был. Вот и прикатил к тебе вату покатать, покубатурить. Только без пельменника. Детский сад мне без надобности.

— Санёк, сбегай до кенгуру Беннета, — отослал меня Юша.

Я растворился с огромным удовольствием, успев кивнуть Битюгу, а заодно подсказал ему, где поблизости сортир.

День прошёл у меня беспроблемно. Правда, один раз Ганиев чуть не упёк на уборку вольера с дикими кабанами. Удовольствие ещё то — в смысле густого запаха и прочих непролазных прелестей. Сволочи, хоть бы на диету этих свиней посадили.

Ближе к половине шестого шкипер отыскал меня в вольере носорога Яши, которого я поливал из шланга. Яшка страшно любит такой душ, ложится на пузо и подставляет спину под крепкую струю. А затем ещё чеши его специальными щётками, без этого скандалить начнёт. Гликман говорит: сами разбаловали. Кто ему, к примеру, в Африке будет спину чесать?

Тут мои размышления оборвал шкипер Юша, который возник неожиданно, как Сивка-Бурка. Скоро мы оказались на той же скамье, где Юша до этого беседовал с Колей Тайгой. Она что, намоленная?

— Игры переходят из песочницы на большой ринг, — выдержав паузу, раздумчиво произнёс дядя Толя.

Я чуть пломбиром не подавился.

— А вы тут при каких делах? Вы не вор, чего смотрящий до вас дободался?

Шкипер вздохнул:

— Масть так легла. Ты же слышал, мы с Умкой и Тайгой в Харпе на "Сове" вместе кушали… Умка тоже не при делах был, а калган ему отчекрыжили. Может, за то, что с Колей кентовался. Так что и я под раздачу могу попасть.

"И я заодно", — брызнуло у меня в голове.

Юша заметил перемены в моей физиономии:

— Не бздо, пацан, я ж только прикидываю. Как говорится, хрен к носу, муде к бороде. Насчёт меня не факт. Басылая кончили, когда он вором стал. Недели две назад по нему вопрос решили. А потом какая-то тварь…

— Что за Басылай? — не понял я.

— Ну, Умка, якут. Басылай Мургун его звали. А как воровской стал принял, дали ему имя Нанука — уже воровское. Вообще-то правильно — НанУк. Эскимосы так кличут белого медведя — повелителя снегов. Стал Умка Нанукой, да ненадолго. А я не того замеса, не из "стремяг"…

— Не из кого? — опять уточнил я.

— Не из "стремящихся", рогомёт ты вислоухий! Не из тех, кто в воры попасть мечтает. Да и биография не воровская, разве что на "воровского мужика" потяну.

— Давно хотел спросить, дядя Толя: вот почему одних воров "крестят", а других "коронуют"? Какие из них главнее?

— Вот оно тебе надо… Это раньше было — "крестят". Но не все же воры православные или вообще христиане. Которые муслики или другой веры, тех, понятно, "короновали". А сейчас вообще все проще. Говорят: по такому-то "стремяге" вопрос решён. Ну, и курсуют за это дело весь шпанский мир. Я и говорю: Умке голову прислали давно, а грохнули, когда он вором стал. А я — не вор, какой с меня спрос.

— Тайга тоже не вор. А голову ему прислали.

— Он приговор толковища исполнил. Людишки его. Хуже всего, что эта опупея приобретает международный оборот.

— Как это? — встревожился я.

— Да вот так это…

И шкипер ввёл меня в курс дела. Оказывается, Торонто, с которым разговаривал смотрящий, — это реальный Торонто, то есть канадский город, а не погоняло какого-нибудь уголовника, припавшего на экзотику. Именно туда сдёрнул после получения отрезанной головы армянского вора якут Умка. Команда у него была надёжная, занялись привычным своим делом — контрабандой алмазов и сопутствующей "мелочью".

В Торонто по Умке и "решили вопрос".

Больше недели назад Нанука отправился вместе с тремя пацанами на важную встречу.

— Я в ихней географии не силён, знаю только, зоопарк в Торонто шикарный, для зверья — полный Сметанлаг. Сёма там пару раз бывал. Не как экспонат, а опыт перенимал! Так вот, попёрли якутяне по трассе от Торонто до Буффало, потом повернули на Рочестер, ещё куда-то плутанули. Ребята в Торонто получили звонок от Нануки — ну, бывшего Умки: типа, движок барахлит, возится с ним Мыкита Трёхтонка, водила Нануки и заодно механик. Погремуху хохол в России получил: всегда начинал торговаться с заказчиком от трёх "тонн" рублеными, не меньше. Потом связь вообще пропала. Решили смотаться на место. Не нашли ни Нануки, ни его пристяжи. Только три трупа обгорелых, один из них безголовый, тачка сожжённая и вокруг полицаи.

— А что, Тайге якутскую голову разве доставили в копчёном виде? — снова встрял я.

— Голову отрезали до того, как труп сожгли.

— А почему нашли трёх мертвяков? Их же должно быть четыре — якут и ещё трое ребят.

— Точно. Выяснилось, что в недочёте Мыкита Трёхтонка! Сперва решили, что он всех завалил. Но канадские менты по глыбокому секрету сообщили, что стреляли с двух пушек разного калибра. Стало быть, не один Мыкита братву ушатал, а с подельником. Люди, к которым Нанука ехал, просто на уши стали…

— Может, они его и грохнули? — предположил я. — А потом прикинулись нипричёмками…

— Хорошее слово — нипричёмка, — одобрил шкипер. — Не хуже трихуёблика.

— А это кто такой?

— Да вот ты, к примеру, если не понимаешь, с какими людьми Умка на встречу ехал. Кристально честные, настоящие воры…

Кристально честные воры — это только в России услышишь. Но не суть. Короче, якутскую братию местные мусора сильно потрепали. Даже конную королевскую полицию натравили.

— Хорошо, что в ихней провинции Онтарио провинциальные полицаи с конными в контрах, — заметил Юша. — Правда, они все якутню не любят. Но прицепиться не за что. Канада, шо с них взять: клён ты мой опавший, член заледенелый.

Оказалось, Коля Тайга имел по скайпу беседу с якутом Тунбаком, тот теперь после Нануки рулит. В эскимосских сказках Тунбак — медведь-людоед. Злой дух.

— У якутов что, своих сказок нет? — спросил я.

— Не начинай мне ещё и за узкоглазые байки мозг выносить! — зарычал шкипер. — Я тебе не Кондрат Чуковский. Дело слушай!

А дело накрученное — хуже некуда. Тремя трупами не обошлось. Сыскался и четвёртый. Только совсем не Мыкита. Новый мертвяк жил за городом, и якутский вор в день своей безвременной кончины заезжал к нему по дороге. Звали будущего жмурика Ван Гог. В воровском мире личность известная, лучший кольщик. Ну, который наколки набивает. Жил в лютом одиночестве, только с парой подручных. Тунбак сообщил, что по причине своего свежего воровского звания Нанука заказал себе у Ван Гога крутые набои. И заехал их наколоть. Чтобы, значит, перед свояками похлестаться. Но похлестаться не успел.

— А что за наколки? — поинтересовался я.

— Никто не знает. И Ван Гог не расскажет. Его тоже кончили, а дом сожгли на хрен. И опять неясно, шо за тварь это смандячила.

— Так значит, три трупа нашли? — уточнил я. — Вы не посчитали двух помощников.

— Да фуль их считать, этих бобиков? — рассердился Юша. — Не сбивай меня! Вот не догоняю: Ваня-то кому помешал? Жил себе человек, ни во что не вязался. Наколки бил исключительно ворам. Те теперь будут рысачить, пока грызло мокрушнику не вырвут. Прикинь, какой себе геморрой убивец нажил. А зачем?

— Пусть у канадцев голова болит. Они разберутся.

— Щщас! Дело вскорости закроют — и фидерзейн, говоря по-фашистски. На кой чёрт им вязаться в разборки русской мафии?

— Какая русская мафия? Это же якуты!

— Для них и эфиопы — русская мафия. Тунбак уже стрелку хохлам забил. А хохлы — Тунбаку. И Мыкита, и Ван Гог — из украинской диаспоры. Ван Гог на самом деле — Иван Гоголь-Дымчук. Тайга хотел Серёгу Тютюна за кордон отправить, он из Львивщины родом, сканал бы за своего, прокоцал, что к чему. Да от нас до Торонто прямых рейсов нету, а пока Тютюн огородами доберётся, поспеет как раз на морковкино заговенье.

— А киллер уже в Мокропаханске, — мрачно заметил я. — Раз голова по адресу дошла.

— Это да, — кивнул Юша. — Только ему надо вплотную до Тайги добраться. Ему калган Колин нужен. Но я так скажу: пацан сильно загрубил. Тайга — не армянский якут. Я мыслю, нарвались браты на крокодилицу.

— Какие браты, какая крокодилица? — спросил я, совсем поехав крышей.

И выслушал от Юши очередную поучительную историю. Случилось это в Южной Африке, где Лимпопо и гора Фернандо-По, если верить дедушке Чуковскому. В одном из тамошних племён трое братьев страдали от импотенции. Такое вот семейное проклятие. Папашка шпилит жену, как австралийский кролик, а у детей потенция — не выше полшестого. Чего делать? Попёрлись к местному колдуну. Тот говорит: есть одно народное средство. Но радикальное. Нужно страстно вдуть по самые помидоры не кому-чему, а крокодилице. На девок у вас не реагирует, а на крокодилицу — будет стоять, как бамбук! Пацаны, — в ахуй: ты чего, старый? Среди этих тварей ещё поди бабский пол сыщи, тем более — отымей. Но шаман черножопый выдал каждому амулет "муфи": мол, с ним вас ни одна крокодилья морда не тронет. Ну, раз такое дело, все трое амулетики нацепили — и нырь в речку!

Но чё-то у них там не срослось. Может, самца с самкой попутали. А животному обидно. Не до конца, видать, прониклись рептилии пидеральными ценностями. Цинканул сородичам, и от импотентных негритянцев не только бамбуков — вообще ни луя не осталось! Не сработал амулеты ни хрена.

— С другой стороны, даже если и крокодилица, — продолжал рассуждать шкипер. — Опять-таки женщине неприятно. Особенно ежели её ещё никто не распечатал. И на тебе: групповуха, взлом мокрощёлки! Одно дело — по любви, а тут — по морде чайником. А поцеловать? Можно же как-то нежно, с подходцем, с комплиментом.

— Вот вы это к чему? — не понял я.

— Да к тому, что кругом Коли такие аллигаторы трутся — лучше их за бейцы не дёргать.

Спорить я не стал. Юша в крокодильих делах разбирается.

Армянские страсти,

или

Звёзды выпускают когти

Вечером Юша снова потащил меня в клуб:

— Человека надо из тебя делать, Сандрик. Мышцу надо подкачать, сала пуда два сбросить.

— Оно мне не мешает, — огрызнулся я. — Мне бы с вами ещё рассчитаться за джинсы, рубашку и кроссовки.

— И за носки, — ухмыльнулся шкипер. — Ну, ты корки мочишь… Поехали, сказал. Будем из ботана делать человека.

На "качалке" мне нашли потёртые адидасовские штаны и чёрную майку, инструктором Алихан приставил поджарого кавказца Марата. Даже сквозь его зелёную борцовку выпирали кубики пресса, при широченных плечах талия была узкая, как у осы. Марат взялся за дело так лихо, что через десять минут можно было выносить моё ботаническое тело ногами вперёд.

— Отдыхай, — похлопал меня по плечу Марат. — Нормально.

Потом я почувствовал заботливые лапы дяди Толи, которые дотянули меня до второго этажа, в их общий с Князем кабинет.

— Заебали кулаки Павлика Морозова, — посетовал шкипер.

— Это Марат, Битюга приятель, — пояснил Алихан. — Я скажу, чтобы он не особо Шурика гонял. Хороший парнишка, мы с ним уже пару раз потолкались, но весовые категории разные. Хочу инструктором взять, да пока рановато.

— Кавказец?

— Что за намёки? Тут таких кавказцев половина. Аварец. С Васей когда-то на Крестах чалился, срока ждал за косолапого мишку. Битюг говорит, парень в пределах.

— Ну-ну…

Юша задумался и произнёс, как бы продолжая прерванный разговор:

— Я уже Тайге сказал, не надо грузинов турсучить. Что-то тут не клеится. Не в грузинских традициях головы резать.

— Какие традиции, Юша? — поморщился Алихан. — У якутов тоже такой традиции не было, пока чекисты не приучили.

— Это конечно, — кивнул шкипер. — Но есть и другая непонятка. Лады, Аршаку голову усекли. Но зачем её Умке отправлять?

— Умка был лучшим корифаном Тайги.

— И что? Разумнее сразу Тайге калган прислать. С какого боку тут корифаны, однокрытники, подельники? Если по понятиям, правильнее кому-то из воров тусануть, которые на толковище вопрос по грузинам решали. А Умка тогда даже Нанукой не был. Нет, не в грузинах дело.

— А в чём? Чё ты мутишь на ровном месте? Все, кто головы получил, повязаны так или иначе.

— Вот! — подхватил шкипер. — Повязаны, но иначе! Возьмём первую башку…

Я представил в своих руках сколькую от крови армянскую башку, и мне стало дурно.

— Аршак был как-то связан с Нанукой?

— В смысле — с Умкой? — уточнил осетин. — Ну ты же знаешь: якуты через армян стекляшки сбывают. Хороший бизнес.

— Вот и прикинь: а ну как аршаковскую тыковку прислали Умке по другому поводу? Кто-то хотел намекнуть, что алмазы должны течь по другому руслу! Не по Беломорканалу, а по Волгодону…

Тут Юша вынул из кармана свой знаменитый портсигар — жестяную копию известной пачки папирос, только с импортной надписью "BELOMORKANAL".

— Дядя Юша, не кури! — взмолился Алихан. — Убери свой кусок карты. У меня и так башка ватная от твоих раскладов…

— Ты станицу Слащёвскую помнишь? — спросил осетина шкипер, недовольно засовывая портсигар обратно.

Станица Слащёвская Краснодырского края печально прославилась на всю страну убийством семьи фермера Саакянца — восемь человек, включая двух малолетних детей, один из которых — случайно забежавший за солью сын соседки. Людей долго мучили, резали, на одной только жене фермера насчитали шестьдесят ножевых ударов.

Преступление свалили на местную банду Шемельков, четверо из которых ещё во время следствия умерли или покончили с собой в СИЗО. Остальных судили особым порядком — без свидетелей и улик, лишь бы признались. Шустро менты отбоярились.

— Но мы-то с тобой, княже, знаем, что никакие Шемельки по делу не катят, — подытожил Юша. — Через Саакянца шёл алмазный поток, и ваши горные абреки попытались в эту тему вклиниться. А когда по-мирному не вышло…

— Почему они — мои?! — возмутился Алихан. — Я к этим выродкам отношения не имею!

— Но традиция кавказская — ножичком потыкать. Вам же что ебсти, что резать: лишь кровь текла. Русский Ваня привык вилами, дубиной или пошлым дробовиком. Однако менты решили: чем землю рыть, легче подгрести местных уродов. За ними всё равно столько всякого висит, что лишний хрен в жопе не помеха. А вот ниточка саакяновская оборвалась… И подхватил её кто? Аршак. Вслух об этом не трепались, но знали все. Или ты не в курсе?

Алихан промолчал.

— Что если тот же лихой народец Аршака убрал, чтобы Умку припугнуть? — продолжил шкипер. — Якут встал в стойку: они с армянами не один год работали, а тут какая-то изморозь… А после воровского звания и вовсе мог послать джигитов за Батайский семафор и бакинскую вышку, в родимые сакли баранов трахать. Пришлось и его завалить. А стрелки перевели на благородную грузинскую месть Коле Тайге. Пошёл, по ходу, Коля паровозом за всю мазуту.

— Это всё слова, — отмахнулся Алихан. — Вот прикатит завтра Тумбак, тогда и проясним. А главное: как ко всему этому лепится убийство Ван Гога?

Тут у Юши ответа не нашлось. И мы втроём снова отправились на "качалку", чтобы отвлечься от скорбных мыслей.

Марат уже был без борцовки. Мышцы перекатывались под его кожей, как котята в мешке, когда их топить несут. Только что не мяукали. А ещё слева и справа на Маратовой груди сияли две "воровские звезды". Я за них уже кой-чего знал, даже у нескольких пареньков в спортзале видел. Чаще всего такие "звёзды" — обычная морская "роза ветров", восьмиугольник. Их и матросы себе набивают. У моего родного дядьки такая же на плече. Но прежде, как говорит Юша, в уголовном мире "звёзды" мог накалывать только "коронованный" вор, с других за такую "любовь к искусству" больно спрашивали. Могли и на заточку посадить. А сейчас их себе колет кто ни попадя. Таких "розочек" вокруг, как у дурня махорки. Конкретно у Юши "звёзд" нет, у него под ключицами набиты две птицы орлиного племени.

Я как-то Юшу спросил:

— А вот чего бы просто не наколоть — "ВОР"? Вряд ли кто решится повторить.

— Да бьют, Шурик, бьют! Так и колют — "В.О.Р.", только насильно.

— Почему насильно?

— Потому что оно значит — "Вафлёр, открой рот!" — И Юша загоготал.

Но звёзды у Марата выделялись среди всех. Наколка была цветная, только никакие не "розы ветров". В центре каждой звезды щерилась профилем морда странного зверя. Вместо лучей тянулись следы окровавленных когтей, а вокруг — как бы мелкие брызги крови.

Юша уважительно кивнул:

— Знатный кольщик работал. Набой дашь?

— Поздно, — печально сказал Марат. — Сгубила пацана "беляшка". Я сам хотел побольше картинок набить, но не судьба.

— Жаль. А чё за зверюга?

— Да шут его знает. Больше на медведя смахивает, но вроде и волчье что-то. Может, помесь. Уже не спросишь.

— Ну, ты загнул, — усмехнулся Юша. — Какая может быть помесь промеж волчарой и мишкой? Глюк твоего кореша накрыл, вот он и начудил. Но всё равно красиво.

— Может быть, — согласился Марат.

С тем и разошлись по тренажёрам.

С утра мокропаханский зоопарк принимал пополнение от таможни — зелёных мартышек (я не имею в виду формовых сотрудников, у тех другая порода). В отличие от зелёных медведей, в природе такие обезьяны встречаются часто. Особенно в Эфиопии, откуда и прибыли контрабандой.

— Встречаем, как Европа мигрантов: с корабля в концлагерь, — пробурчал Юша. — Сейчас попёрло самое время для разных макак.

— Почему сейчас? — спросил я.

— Сезон начинается. Сочи, Анапа, Геленджик и далее по побережью. Фотки с обезьянками — самый прибыльный бизнес. Обдолбал животину успокоительным — и фоткай в обнимку с ней разных дуралеев. За неделю бизнес окупишь. Как с биофака нагонят тебя поганой метлой, полезным делом займёшься.

Мартышек быстро сплавили в карантин, а следом прибыли птенцы кавказского тетерева. Птица — на вес золота, редкая. Наш зоопарк теперь — единственный в мире, где она есть в коллекции. Директор Гликман полыхал от удовольствия и всё жал руку какому-то горбоносому с ястребиным взором.

— Вот этот тип доставил их поездом из Северной Осетии, — пояснил шкипер. — . Теперь я с чистой душой могу называть Алихана горным тетеревом.

Потом я потопал в своё любимое место — на кухню отдела приматов: за едой для мартышек, но уже не зелёных, а краснохвостых. Кухня — мечта поэта и пьяный бред импрессиониста: разноцветные подносы и миски со всякой зеленью, фруктами и овощами. Стручковой фасоли и фенхеля не оказалось, и я понял, что с самцом Бароном будет скандал, который обычно сопровождается отборным обезьяньим матом.

После мартышек меня перехватил орангутанг — дядя Толя.

— Тумбак прибыл, — сообщил он мне, как будто я ждал этой новости, как Ромео — брачной ночи с Джульеттой. — Надо вечером слётать.

— Я не поеду, — категорически вздыбился я.

— Кто бы тебя приглашал… Да и вообще, дело близится к распупке.

— К какой распупке? — растерялся я.

— Когда пупок развязывается. Осталось детали прояснить.

— Неужели всё раскрутили? Так быстро?

— И в основном я, — с присущей ему скромностью заявил шкипер. — Ты не представляешь, Сандрик, какими идиотами бывают вполне серьёзные люди. Вот говорят: жадность фраера губит. Если бы только жадность… А наглость? Да, нет наглее колымского пидора. А с виду — продуманный поцик.

Я слушал, разинув рот, и не понимал ни единого слова.

— Это вы про что, дядя Толя?

— Это я за то, шо не надо со мной играть в художественную гимнастику. В гимнЕ утопнешь. — Тут Анатолий Ефимович заметил мою физиономию, поплывшую от переизбытка напряжения: — Да ты, киндер, всё равно поляну не сечёшь.

— Вы бы как-то не сразу. Дозированно…

— Памарки ботанические напряги. Слишком много трупаков по бездорожью. Так в жизни редко бывает. Торопится народец. А когда торопятся, блудить начинают. Эти чурбаны непременно должны тему закрыть, чтобы и сами в стороне остались, и грузиньё подставили. Значит, следующая голова Колина — типа, для финала. Тут уж все воры, которые когда-то Тавро, Омарчика и всю их братию приговорили, станут грузин рвать. Иначе каждый, кто принимал участие в правилке, может стать очередным всадником без головы. Но исполнителю нужно подобраться к Тайге вплотняк, стать своим в доску. Как Мыкита Трёхтонка для якута. Но Мыкита — пешка. Не он башку Нануке резал, это точно. Тут сноровка нужна. Он только на якута нужного человека вывел и маленько помог. Но к якуту они долго подбирались. Там народ суровый и подозрительный. А вот на Колю у абреков совсем мало времени остаётся…

— С чего вдруг такая торопливость?

— Промахнулись они по-первой. Не думали, что Умка так быстро на Аршака выйдет после смерти Саакянца и снова связи с армянами наладит. Пришлось убирать не покупателя, а продавца. Но глупо гасить продавца, если нет на замену своего парня. Придёт очередной узкоглазик, опять с армянами будет в дёсны коцаться. Значит, нужно подходящего подготовить, а это слёту фиг получится.

— Своего парня на замену? После Нануки остался Тунбак…

— Хорошо соображаешь, — похвалил Юша.

— Выходит, Тунбак…

— Не суетись под клиентом. За каждое слово отвечать надо. Скоро всё узнаем. Как говорится, гости съезжались на дачу. Исполнителя мы уже видели, людоед прискакал… Два кислых друга — *** да уксус. Теперь надо остальных выскрести. Так что сегодня, Санёк, ты немножко не при делах.

— Вы сказали, мы исполнителя видели. Я что, тоже видел?

Дядя Толя вздохнул:

— Шурик, есть люди, которые смотрят, а есть, которые видят. Шлёпай без горя, инфузорий в мелкоскоп разглядывай. Свободен на сегодня.

В другое время после таких слов я почувствовал бы облегчение. Но в этот раз как будто увлекательное кино прервали на самом интересном месте. Однако с Юшей спорить — себе дороже. И я потопал к инфузориям.

Чапа, Ленка, Чипполино

и "Белый лебедь" без пруда

На самом деле потопал я вовсе не к инфузориям, а к Ленке. Хотя вы же не знаете, кто такая Ленка…

Придётся начать издалека. Как только я стал общаться с Юшей, жизнь моя изменилась. Сперва не особо — по мелочи. Выражения подхватывал, словечки, потом жесты, манеру держаться. Не нарочно, само по себе получалось. Бегал за Юшей хвостиком, научился понемногу откусываться, огрызаться, парой слов ставить народ на место. Однажды даже — директора Гликмана. Правда, Семён Исаевич, сука, сразу побежал жаловаться шкиперу, и я получил положняковый подзатыльник.

Я стал иначе одеваться (Юша помог), коротко стричься, уверенность появилась. Раньше во дворе меня считали за амёбу, каждый мог приколоться, послать подальше. А сейчас… Началось с того, что я опустил ниже плинтуса местного заводилу Чапу.

— Эй, голубь, лети сюда! — окликнул меня Чапа, окружённый стаей таких же ушлёпков.

— А ты видать, орёл, — подойдя, чуть срывающимся голосом буркнул я.

— Оборзел, фофан?! Рядом с тобой уж конечно орёл!

— Только который не летает, а хер глотает, — выпалил я неожиданно — даже для самого себя.

Пацаны сперва охренели от такой наглости, а потом грохнули в голос. Чапа схватил меня за грудки. Он здоровее, на товарной станции подрабатывает. Эти уроды уверены, что против таких захватов "студентам" делать нечего. Но я уже не тот "студент". Одновременно удары по сгибам рук и сразу же обратной стороной кулаков — по глазам. Детина воет и отпускает захват, а ты хватаешь зверское ухо и резко дёргаешь вниз. Говорят, можно даже оторвать. Всё произошло так быстро, что гопота даже не вякнула. Шкиперская школа. И я спокойно отправился домой. В другой раз пришлось продемонстрировать клоунам нож-выкидуху и звериный оскал. На год-другой уважуха обеспечена.

И с Ленкой как-то само собой вышло. Мы учимся в одной группе, но раньше я на такую красотку даже глянуть боялся. А тут в центре города случайно встретил, кучу ярких пакетов еле тянет.

— Давай помогу, — говорю.

— Нет, спасибо, молодой человек… Масолов, ты, что ли?! Ничего себе. Да тебя не узнать. Нет, правда ты?!

— Да правда, правда, — говорю и пакеты тем временем отбираю. Вот не поверите: раньше в жизни бы не решился! Стоял бы за углом, бледнел, краснел и только представлял: хорошо бы к ней так круто подкатить…

А тут — без проблем. До дому довёл, элегантно в квартиру впёрся, с мамой познакомился и потом мы втроём пару часов чаи гоняли, а я своих дам смешил кучей историй из жизни зоопарка. Хохотали они безумно. С тех пор с Ленкой и встречаюсь. Что удивительно: держится она за меня обеими руками, мама её вообще во мне души не чает. А моя — в Ленке.

И понял я, что всё это — от общения с Юшей. Но почему же у него самого с Амалией не склеилось? Ленка говорит: гордость и предубеждение. Роман такой есть. Вроде Юша стесняется разницы в социальном происхождении. А очень даже может быть.

Но не в том суть. Я вдруг понял, что без Юши мне уже никуда. Если раньше только и мечтал, как отделаться от него и его приключений, то теперь без шкипера тоскливо и даже сиротливо. Тянет к нему — хоть убей. И жутко, и весело.

Я к чему это? Вот уже третий день шкипер держит дистанцию. Вечно у него масса всяких работ и заморочек. Отшивает культурно, ничего не скажу. Но явно что-то не то. И на "качалку" с собой не берёт. Я бы и сам пошёл, но это совсем ни в какие ворота: всё-таки занимаюсь на халяву. К тому же неясно: вдруг и у Алихана, и у других ко мне какие-то вопросы. Неужели я где-то серьёзно "косякнул"?

Короче, не выдержал я и решил разобраться со всем разом прямо в Юшиной берлоге — кабинете "хитрого домика" администрации, где шкипер оборудовал свою рубку.

Я вломился с уже заготовленной пламенной речью. Но всё вышло не совсем так, как планировалось. Когда дверь с грохотом распахнулась, дядя Толя примеривал к стене картину рядом с портретами Сервантеса и Чиполлино. От грозного стука двери шкипер вздрогнул и уронил портрет. А тот был застеклён. Сами понимаете: треск, звон и немного изящного мата…

— Ты охренел, хвосторылый?! — набросился на меня Анатолий Ефимович. — Тебя кто сюда звал? Стучать надо, чувырло клювоносое!

Весь поток повторить не возьмусь, помню только, из выпученных Юшиных глаз в меня летели молнии, отчего лицо моё наверняка обуглилось. Да, я попал в неудачный момент. Ефимыч как раз хотел добавить к героической галерее мучеников портрет погибшего якута Нануки. Я уже знал, что Сервантес украшает кабинет потому, что пытался сбежать с галер, Чиполлино сдёрнул из тюрьмы принца Лимона. Неужели и Нанука когда-то сделал лыжи из какого-то лагеря? Или он здесь чисто из братских чувств?

— Мети, мети, ботаник, — сурово оборвал мой вопрос мрачный шкипер, прижимая к своей необъятной медвежьей груди фото молодого якута в национальном одеянии, пока я убирал осколки стекла.

— Ну всё-таки… — мне почему-то очень хотелось прояснить эту сову.

— Не знаю за другое, а вот из "Полярной Совы" он точно сделал ноги, — задумчиво произнёс дядя Толя.

— Из Харпа? Вы же сами говорили, что оттуда не было побегов!

— Ну, один таки был. Но из троих бегунцов выжил только Умка. Врачи с того света вытащили.

— Поймали, значит?

— Куда бы он делся. Я же говорил: оттуда один побег — на кладбище. Умка тогда молодой был, на кровь якутскую понадеялся. Слава богу, только пальцы на ногах отморозил. Парочку ампутировали.

— А вы сами бегали?

— С какой целью интересуешься? Сделать ноги можно из любой зоны. Хоть из "Чёрного Дельфина" — глухой бессрочки. К примеру, удумали в Совдепии самую страшную крытку, "Белый Лебедь". "Я пишу тебе, мама, из глубин Соликама"… Соликамская зона в краю Усольских лагерей. Там авторитетов и воров ломали. Многие спели свою лебединую песню. Ходят слухи, сам Вася Бриллиант с жизнью покончил, когда его хотели бросить в камеру к пидорам. Вот уж думали, оттуда ни один сиделец не сдёрнет. Таких псов конвойных набрали…

— И что?

— Да купили ментов, когда горбачёвская перестройка превратила "начальничков" в нищебродов. По полгода им зарплаты не платили. А у воров — минута в минуту. Дороги на волю провели, и хвчик был, и чифир, и наркота. Да только два мудака всю малину пересрали. Где-то в начале 90-х. Один тупорылый бродяга купил у местного полкана пистолет с гранатой и штурмом взял БУР (ну, помещение камерного типа), где его подельник парился. На "Белом Лебеде" — и такой форшмак! Короче, захватили эти дурни в заложники начальника ПКТ — какого-то майора, и устроили войнушку. По ходу, пристрелили прокурора, сам этот трижды чапаевец, шо кипиш замутил, схлопотал пулю в лоб, майора ранили… Потом, понятно, и второго зэка расшлёпали. Так что, Санёк, бежать не проблема, проблема — убежать.

Я понял, что шкипер созрел для разговора.

— Дядь Толь, а чё я такого сделал, что вы меня в упор не видите?

Шкипер вздохнул тяжело:

— Тормозить пора, Сандрик. Видишь, как всё повертается… Одно дело — страусиха, другое — арбузы с плеч. Привязался я к тебе, базара нет. Да только дальше тащить по своей дорожке не хочу. Шпанские дела — не для тебя. С каждым годом мне терять друзей всё тяжелее. Тем более — Шуриков. Умкина погибель сильно по мне долбанула.

— Дядя Толя, да не собираюсь я в ваши блатные дела соваться. Но неужели всё вот так? Как вы говорите: "Конец любви — детей об стенку".

— Поглядим, — задумчиво протянул шкипер. — Вот распутаем клубок с абреками, может, всё и устаканится. Знаешь старую жиганскую:

Мы скребали всё на свете, кроме шила и гвоздя:

Шило острое, кривое, а гвоздя скребать нельзя…

— А когда оно всё закончится? — осторожно спросил я, боясь нарваться на шкиперское "С какой целью интересуешься?"

— Сегодня и закончится, — твёрдо обещал Юша.

— Вы мне расскажете?

— А оно тебе надо?

По большому счёту, оно мне не надо. Но я сказал упрямо:

— Надо.

И шкипер Юша, внимательно поглядев на меня, молча кивнул.

Ухо Вани Гоголя,

крах донецких диверсантов

и космогония горных тетеревов

Следующего дня я ждал с нетерпением. Но Юши в зоопарке не было почти до полудня, что само по себе дело немыслимое. А когда он появился, то долго меня вымораживал и под любыми предлогами уклонялся от встречи, ударно бросившись руководить строительством террариума. И тогда я набрался наглости и швырнул в Юшу камешек. Чтобы привлечь. Ну, как говорят в шпанском мире: "Маяк прежний — кирпич в окно". Юша даже не заметил. Пришлось взять натуральный кусок кирпича. Кто же знал, что в этот раз попаду? Да я и не целился…

Но разве носорогу объяснишь? Я всю дорогу на бегу пытался, пока не упёрся в дверь шкиперского кабинета.

— Ты что творишь, сукин сын?! — заорал Юша, схватив меня за шиворот. Я бы точно огрёб по полной, если бы не замдиректора Лисовская, которая высунулась из своей двери с капюшоновым крысом и одобрительно закивала, узрев моё тело в медвежьих объятиях. Даже крыс пфукнул.

Полёт в шкиперскую рубку описывать не буду, но приземлился я больно. Брюквенный цвет Юшиного лица постепенно начал бледнеть.

— Если ты, придурок, решил, что передо мной можно раскидывать пальцы веером, всю остальную жизнь тебя будут кормить через клизму, — пообещал дядя Толя. — А о смотрящем вообще не узнаешь ни хрена.

Это был удар ниже пояса.

— И на неделю — чистить стойло вьетнамских вислобрюхих свиней! — зло добавил Ефимыч.

— Ну, не смогли дело распутать, чё на мне отрываться? — хмуро огрызнулся я и еле увернулся от прилетевшего тома "Жизни животных". — Что, Алихан шустрее оказался?

— Ктооо?! Тетерев долбоносый? Тут мозги нужны, а не накачанная шея.

— Велика задача. Когда Марат прокололся, тут и крыс капюшоновый всё бы вынюхал.

Про Марата ничего я, конечно, не знал. Просто уже давно научился угадывать в повадках Юши что-то такое, чего другие не замечают. Так и с Маратом: когда Юша увидел его наколки, я почуял, как у шкипера всё напряглось, словно он подцепил на крючок рыбину и аккуратно ведёт её, чтобы не сорвалась.

— Как ты про Марата догадался? — Юша был настолько ошарашен, что забыл о моём кирпиче. — Ну не мог ты дотумкать! Никто не смог, а тут — какой-то фуцан, дико воспитанный…

— Да чего там. Марат появился прямо в зале, где занимается "братва" смотрящего, сразу после того, как Тайга голову Аршака получил.

— И что? В то же время там нарисовались ещё три-четыре мутных парнишки. А Марата Вася Битюг привёл, он его по Крестам знал. Марик проходил по делу о взломе сейфа, но выкрутился за недостатком улик. Потом улики появились, зато аварец потерялся. Короче, не ходи юзом, колись до самой сраки.

— Да чего мне колоться? Я студент, а не сыщик.

— Не доставай, студент.

И я рассказал, что уловил реакцию Юши на Маратовы наколки. Шкипер сильно удивился.

— Может, ты ещё и в курсах, чем они мне так глянулись? — спросил он.

— Наверно, слишком необычные, — предположил я.

— Каждый дрочит, как он хочет. Чего только не выдумывают. Колют что попало. Как тот Герасим: на всю ***ню согласен.

— Ещё со зверями чего-то не то. Вы на эту тему глубоко упали.

— Уже теплее, — одобрил Юша. — Радуешь, пацанчик. Только сперва-то я не на сами морды свой глаз положил…

И дядю Толю понесло. Оказалось, шкипера привлекла маленькая деталь, которую знали немногие — в основном воры и крупные авторитеты. Касалась она Ивана Семёныча Гоголя-Дымчука, известного в "благородном преступном мире" как Ван Гог. Сперва кольщика приятели даже в шутку называли Ван Гоголь. Но однажды одному из крупных "авторитетов" не понравилось, как Ван Гоголь исполнил заказ. Слово за слово, хреном по столу — "авторитет" чиркнул с размаху опасной бритвой по уху хохла. Тот сумел вовремя отклониться, бритва чиркнула по верхнему краю уха и срезала небольшой кусок. Можно было вовремя обратиться в больницу, но Иван Семёныч отказался наотрез. Напротив, стал гордиться ушастым сходством с голландским художником. "Авторитета", правда, зарезали за беспредел, но это по ходу дела. А Ван Гог с тех пор на татуировках с изображением живых существ всегда оставлял своеобразную подпись: у каждого персонажа отсутствовал небольшой верхний кусочек уха.

— У этих зверюг на звёздах Марата было то же самое, — завершил шкипер.

— И что? Может, он тоже у Ван Гога наколку сделал.

— Рылом не вышел. Невелик шишкарь. Ваня только избранным татуировки набивал. Попасть к нему за честь считалось. И даже если по-твоему: почему же Маратик не сказал, что звёзды набил хохол? Придумал обдолбанного парнишку, который кони шаркнул… Элементарно прокололся. Кстати, в центре "звёзд" — вполне реальный зверь. Хотя и редкий. Гибрид белого медведя и гризли. Ван Гог даже коричневатый оттенок меха передал. Знал, кого на звёзды колет… Великий был мастер.

Однако мне всё равно многое было непонятно. Нанука набил себе "звёзды" у Ван Гога по пути к "кристально честным" ворам. Но кому пришло в голову убивать Ван Гога? А затем ещё и колоть себе где-то точно такие же? Во-первых, стопроцентная улика, во-вторых, стопроцентная дурь!

Эта загадка и Юшу интересовала. После того, как Марат свои звёзды "засветил", шкипер метнулся к Тайге и всё выложил. Коля хотел сходу порвать "зверька" — дядя Толя удержал. Решили его "выгулять". А ну как выведет на кого-то из своих заказчиков? Тем более были у смотрящего когда-то "тёрки" с местными кавказцами. Не с аварцами, но один шут — абреки.

А пока Марата на поводке водили, тут и Тунбак подоспел.

— С какого перепою Тунбак в Мокропаханск припорхал? — спросил меня дядя Толя. — Если собирался с армянами дела продолжать, так смысла не было. Всё уже накатано. Выходит, что других партнёров ищет?

— А как же армяне на это бы среагировали?

— Понятно, что не бурными овациями. Но отмаз есть: мы с вами после Саакянца продолжили работать через Аршака, а вы и Аршака не уберегли, и Нануку фактически подставили. Так что, браты, не в огорчение… Понятно, что от такого куша без грызни никто не откажется. Ну, значит, крепкой поддержкой Тунбак заручился. Но это всё версии. А сам якут такого фазана пустил — я сперва думал, что он над нами измывается…

Как поведал шкипер, якут в результате "стрелки" с хохлами якобы узнал, что Мыкита Трёхтонка оставил у себя дома, в Стране кленового листа, письменное признание, где взял убийство Нануки и телохранителей на себя. Типа, у него с якутом какие-то личные разборки были, а тут ещё и грузины своим баблом простого механика "сбили с верного путя". Приятель Мыкиты уточнил: дескать, тот умотал на Юг Украины, в зону АТО. Хотят узкоглазые, пусть попробуют достать. Вот, мол, Тунбак с несколькими своими ребятами прикатил именно для этого. Мокрый Паханск ведь недалеко от Донецка и Луганщины, а его пацаны и не таких тюленей на льду забивали. Ну, и Коле помочь калган сберечь.

— А что тут такого? — спросил я. — Может, так оно и есть. Сами же говорили: бывают обстоятельства…

— Ну, во-первых, как только этот мишка-людоед заикнулся о грузинах, мне стало всё понятно. Перестарались ребята. Оно и без грузин сомнительно, а тут вообще — полна пазуха фуфла. Я-то понимал, что грузины не при делах. Но для чего-то ведь эта история придумана. Не станет Тунбак переться за тридевять земель киселя хлебать.

По Юше, всё складывалось "в ёлочку". Под соусом погони за клятым хохлом-кровопивцем (останки которого наверняка уже мирно гниют в далёкой Канадчине) якут прибыл в Мокропаханск, чтобы встретиться с новыми партнёрами, не вызывая подозрений у прежних, армянских. Кроме того, именно это давало возможность подобраться к Коле Тайге в упор, не вызывая ни малейших подозрений. Собратья Нануки, тем более его правая рука — в доску свои, тоже пострадали, кто же на них подумает? Одним махом всех побивахом.

— Погодите! — вклинился я. — А как же смерть Ван Гога со всем этим вяжется?!

— По Тунбаку выходило, что никак. Случайное совпадение. Ты пойми, Сандрик: ван гоговской наколки на грудях Нануки никто не видал. Если кто и видал (толстолобики его, Мыкита, сам дядько Ваня с подручными), то уже ничего не расскажет. Кабы не Маратовы звёзды, мы бы этих уродов так шибко за жабры не взяли. С каких же хренов этот зверёк наколдовал себе такой головняк?! Марат — профессионал. У него ни одной оcечки не было. Это мы уже потом выяснили, когда со всей с ним побазарили…

— С особой нежностью, — догадался я.

— Не будем о грустном. Всё бы у этого чурбана шло по жизни ровно, если бы он суеверным не был. Видать, этого казбека в детстве с Эльбруса уронили. Хотя в каждой избушке свои погремушки. В хате, к примеру, считается плохой приметой чифирбак мыть. Потому он всегда чёрный, как у негра жопа. А у Марата другой фентиль. У каждого убиенного он брал всякую мелочь на память. И потом что-нибудь из зашушаренных безделушек прихватывал на дело — для удачи. К примеру, у Аршака зарики цепанул. Ну это я понимаю. Таких зар по стране — что мусора. А вот звёзды с гроларами…

— С кем?

— С гроларами. Гибрид гризли с белым медведем. Тут аварец мальца берега попутал. Помнишь, я тебе втирал за колымского пидора, которого наглее нету? Оказалось, есть.

Впрочем, как сообщил Юша, якутов Макар с Мыкитой грамотно убрали. Трёхтонка тачку тормознул в нужном месте и стал внутри ковыряться. А тут джигит на грузовичке с сеном подъехал, типа местный фермер. Народ на него переключился, а Мыкита всех троих уложил. Потом Марик добил для верности, голову резать принялся, увидал наколочку. Хохол пояснил, что да как. И повёлся казбек, как индеец на бусинки. Тем более уже решил с киллерством заканчивать, чеченцы к себе в дело звали. Наколки на мертвеце он сфотографировал, трупы сожгли. Мыкита сдёрнул (недалече у хохла развалюха стояла на приколе). Позже к людоеду пошёл за расплатой — и сгинул на веки вечные. А Марат направил грузовичок в сторону усадьбы Ван Гога, чтобы от Нанукиных татуировкок и намёка не осталось. Потом себе эти "звёзды" набил по фоткам, но уже в Штатах. Самый крутой трофей у него вышел в память о якуте. На вечную память.

— Канада, Штаты, Парижы, — завистливо вздохнул Юша. — Живут же люди. Вернее, жили.

— Ну, Марат исполнитель, это я понял. А заказчик кто? Вы вроде как кавказцев подозревали, Алихану говорили…

— Как базлал, так оно и вышло. На них люди "смотрящего" вышли быстро — через Марата. Два чеченца — Амир-би и Руслан-би. Когда их повязали, Костя полюбопытствовал:

— Вы что, пидоры? Бисексуалы?

Оказалось, чеченский "би" — совсем не тот "би", который "би". Это типа указания на высокородность. Типа "бей", "бай" и прочая ерунда.

— Вот, мля, тетерева горные, — вставил Юша. — Они до сих пор уверены, что земля — это хачапури, вокруг которого вертится блин горелый.

Короче, эти беи-баи сдали всех, кого знали. Тунбак сам к ним на встречу явился, где и узрел светлоликого Колю Тайгу с его не менее душевными приятелями. Что было дальше, развивать не будем.

Добавлю только, что Коля курсанул центровых воров. В Москве уже началась такая мясня, что "чехи" попросили замирения. В Паханске тоже пошли движения, но наш город — ворота Кавказа, здесь Тайга умеет время от времени ситуацию разруливать. Понятно, кое-кого пришлось "кончить" для порядка, но так, по мелочи.

— И что теперь? — спросил я.

— А что теперь? Потопали козочек кормить…

Шкипер Юша и Торлилла

Похищение плавучего чемодана

— С этим кончать надо! — рычал шкипер Юша на директора Гликмана. — Сделали из зоопарка проходной двор! Вот и влупили нам по самый Галапагос!

— И даже глубже, — горестно согласился Гликман, окидывая печальным еврейским взором кованые двустворчатые ворота с витыми узорами, распахнутые настежь. Такие ворота могли украсить вход в рай. Но сейчас Семену Исаевичу казалось, что в утреннем полумраке над ними пылало зловещее предупреждение: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Насчет всяка сюда въезжающего указаний не было, и вскоре из темных адских глубин сквозь врата прикатил сам дьявол на тачке «дэу» с мигалкой.

— Здорово, разгильдяи! — приветствовал нас веселый сатана в образе майора Левашова из следственного отдела районной полиции. За ним из салона высыпали черти помельче: сутулый эксперт-криминалист Жорик Бакланов и два опера — Петя Курулеску и просто Володя. За два месяца практики в зоопарке я их хорошо узнал.

— Вы мне уже порядком поднадоели, — сообщил Левашов. — Я из вашего зверинца не вылезаю. Но этот случай, конечно, всех злее. Уже вижу заголовки забугорной прессы: «Из мокропаханского зоопарка умчалась черепаха! Догнать хищника не удалось». Полный обсёрвер… Если бы не наш отдел, у вас бы половина зоопарка разбежалась, расползлась и разлетелась.

Левашов достал блокнотик.

— У меня все на карандаше… За три года черепах лучистых крали дважды. Краснокнижный сиамский крокодил пропал с концами.

— Че ты на меня косяки давишь? — возмутился Юша. — Я тогда в Ярославле честно срок мотал!

Юша по должности — старший кипер (смотритель за животными). Но для понта называет себя «шкипером». Остальные именуют его Анатолием Ефимовичем, Ефимычем, дядей Толей, Юшей — кому что дозволено.

— Кенгурят Беннета пацаны палками забили, — продолжил Левашов. — Теперь о птичках: розовым фламинго шеи посвертывали, черных лебедей и венценосного журавля умыкнули, пеликанов закидали бутылками, чайка-хохотун — той крылья оборвали… Обхохочешься. Восемнадцать кроликов исчезли бесследно. Стадами улепетывают! Две ангорские свинки, обезьянка-игрунок, за страусиху удушенную уже молчу. Господа, вы звери! Я бы даже сказал — животные…

— Че ты по душе прохорями топчешься? — оборвал Юша. — Делом займись.

— Не учи, — цыкнул следак. — Давай, веди на место преступления.

— Давай хреном подавился, — сообщил Юша. — Здесь, по ходу, тоже место преступления. Через эти ворота Боливара умыкнули.

— Кого? — не понял Левашов.

— Боливара. Так черепаху звать.

— Вы ее на трезвую голову крестили? Боливар — конское имя! Кино видели? «Боливар не вынесет двоих»!

— Оно не конское, оно человеческое, — вмешался Гликман. — Боливар — народный герой Колумбии.

— У них там кругом народные герои, — заметил Левашов. — Страна наркобаронов. Лучше бы так и назвали — Герыч[6]. Или Кока[7].

— Ее до нас назвали, в пятидесятые годы. И не из Колумбии она, а из Эквадора. Хотя у них кругом этих Боливаров, как в Бразилии Педро.

— Можно было переименовать. Хотя бы в Тортиллу…

— Это не город-герой Сталинград, чтоб имена менять, — вмешался Юша. — К тому же у нас мальчик. Черепах.

— Ну да. Черепах и скрещенные кости. Вам бы такой флаг над зоопарком повесить. Сколько лет вашему мальчику?

— Где-то под семьдесят.

— Шустрый мальчуган…

— Галапагосские черепахи на свободе и до двухсот живут, — сообщил Гликман. — А в неволе поменьше, до ста пятидесяти.

— Если бы у нас столько зэки жили, пришлось бы Уголовный кодекс менять, — буркнул Левашов. — Значит, животное через ворота вынесли?

— В нем под двести кило, да в длину метра полтора, — заметил Юша. — Такое далеко не вынесешь.

— Выходит, вывезли. Камеры наблюдения есть?

— Были да сплыли, — вздохнул Юша. — Эти гопники их и посрывали. Но все равно ни одна не работала.

— Бдительность на высоте, — похвалил следак.

— Да они вечно ломаются! — стал оправдываться Гликман. — Кстати, у ворот охранник стоял. Вырубили его. Четверть часа как в больницу увезли. А вообще сами знаете, Евгений Петрович, что это за место…

И точно, место особое. Вообще-то у зоопарка есть два официальных входа. Один — главный, роскошный, с площадью перед ним. Другой — поскромнее, на другом краю. На кой еще третьи ворота нужны? Да все потому, что по соседству с главным входом — микрорайон пятиэтажных хрущевок. А зоопарк — один из крупнейших в Европе, гектаров шестьдесят. Народу из микрорайона топать до мехзавода напрямки через «территорию озверения» — четверть часа. Иначе давай кругаля минут сорок, двумя транспортами. Вот и появились в ограде дополнительные ворота, через которые пролетарии по утрам спешат сквозь животное царство ко второму зоовходу и далее — до родимого предприятия.

— Работяги ни при чем, — отрезал Юша. — Это ж для них — дорога жизни. Как в блокадном Ленинграде. А ну как дирекция перекроет?

— И перекроет! — пригрозил Гликман.

— Это ты им скажи, пионер-герой…

— Что-то тебя, Ефимыч, на военную тематику потянуло, — хмыкнул Левашов.

— А потому что придется нам с Шуриком опять выходить на тропу войны с томагавками в зубах, — сказал шкипер. — Раз полицаи зверье защитить не могут.

— Не бойся, хомячок, — успокоил следак. — И тебя защитим, и ваш старый плавучий чемодан из Колумбии.

— Из Эквадора, — поправил Гликман.

— Да хоть из Мухосранска.

— За этот плавучий чемодан можно купить все ментовское кубло во всемирном масштабе, — предоставил справку шкипер.

— Неужто такая дорогая?

— На черном рынке больших долларов стоит.

К воротам стали подтягиваться работяги. Дорогу им перегородили невесть откуда возникшие «формовые» (как Юша называет ментов в форме). Жидкая толпа начала гудеть, вопрошать и материться.

— Горохов, ворота закрывай! — приказал Левашов.

— Я тебе закрою! — раздался голос из толпы. — Ты у меня навеки зенки закроешь!

— Это кто такой смелый? — грозно вопросил майор. — Граждане, здесь ночью произошло преступление! Каждый, кто пересечет линию ворот и попытается мешать следствию, будет привлечен к уголовной ответственности!

— Мы щас гуртом ломанем и ваше следствие в асфальт втопчем! — пригрозили из толпы.

— Вызываю ОМОН! — загромыхал следак.

Толпа стала неохотно рассасываться. Но над нами еще долго витали отзвуки нецензурных пожеланий.

— Товарищ подполковник, вас женщина спрашивает! — подал голос «формовой» Горохов.

— Пропусти.

К нам подошла полненькая бабенка лет за сорок.

— Только сразу договоримся, — затрещала она. — Я вам про кое-что рассказываю, а вы мне разрешаете пройти к заводу через зверинец.

— Мне про кое-что не надо рассказывать, — строго сказал Левашов. — Кое-что для мужа оставьте. По делу есть что?

— А пропустите?

— Пропустим по кругу всем колымским трамваем![8] — зарычал Юша. Про трамвай бабенка не поняла (я тоже), но от страха скукожилась, как урюк.

— Ефимыч, ты мне свидетелей распугаешь, — приструнил Юшу Левашов. — Излагайте, гражданка…

— Ляпина, — ляпнула бабенка.

И гражданка Ляпина изложила. Вчера у нее был день рождения, слетелась стая гостей, пили, жрали и орали «Ой, мороз…» часов до двух ночи. Потом Ляпина гостей спровадила и решила прибрать за ними.

— В два часа ночи? — удивился Левашов.

— А чего? Я женщина разведенная, живу одна… Что же, срач на весь день оставлять?

Примерно к началу четвертого чистоплотная гражданка закончила уборку и вышла на балкон покурить. Завершив и этот ритуал, она было вернулась в комнату, но тут орлиным взором различила, как из зоопарковых ворот выезжает микроавтобус «газель». Ворота за «газелью» никто не запер, только створки, и то неплотно. Ляпину это насторожило. Однако желание прикорнуть оказалось сильнее. Номеров «газели» она, понятно, не заметила. Она же не сова полярная.

— Нет в народе былой бдительности, — вздохнул Левашов. — Нехорошо, гражданочка. Придется проехать с нами, закрепить показания письменно.

— Не-не-не! — заверещала Ляпина. — Вы же обещали! Мне же на работу!

— Да отмажут они тебя от работы, — успокоил стахановку Юша.

— Тогда конечно. Только чего в отделение переться? Вот же мой дом, напротив. Я в квартире все могу написать.

Ляпина с Курулеску отправились в хрущобу, а Левашов заметил, что так создаются крепкие рабоче-ментовские семьи.

— Но поквартирный обход сделать все равно надо, — приказал он оперу Володе. — Может, кто-то еще чего видел.

— Да после того, как вы их не впустили, они меня в клочья порвут! — заскулил Володя.

— Служба у нас такая, — посетовал следак. — Стоять на страже правопорядка и галапагосских черепах. А вот и кинологи…

— Пошли, Шурик, — потянул меня Юша. — Это уже не наша печаль.

Сучий рельс и колючий терновник

День пролетел, как Солоха на метле. Зоопарк встревоженно жужжал, директора Гликмана одолели телефонные звонки, мутные представители каких-то обществ, чего-то защищавших, и прочей шелупони. Он срочно выезжал, приезжал, звал Юшу и плакался на его груди. Еще бы, слоновая черепаха — большая редкость. Только в Московском зоопарке есть одна. Хотели даже подключить ФСБ, но передумали. Все ж таки черепаха, а не террорист.

Выяснилось также, что у террариума неизвестные «сняли» еще одного охранника. Но обошлось без госпитализации. Террариум ковырнули без проблем. Здание дряхлое, рядом новый строят.

На следующий день Юша выловил меня в жирафьем вольере:

— Топай за мной, киндер.

Он привел меня к воротам, через которые ускакала таинственная «газель». Тут уже стоял новый охранник.

— Час в радость, Серега, — приветствовал шкипер пожилого мужчину с легкой залысиной. — Как там Николай?

— Ничего, оклемался. Говорит: «Даже не знаю, как меня вырубили».

— Не иначе как хохлы-диверсанты работали. Тут вчера в кустах Шурик крестик потерял, так мы пошукаем?

— Какие вопросы…

Юша перебросился с охранником еще парой-тройкой фраз, а затем приказал мне тихо:

— Лезь в кусты.

— Зачем?

— За крестиком, я же сказал. Или за образком. А может, вообще там ничего нема.

— Хорошенькое дело…

Кусты по-над оградой — жутко колючие. Не то терновник, не то шиповник. Соваться в гущу голыми руками меня не вдохновляло.

— Лезь, говорю, — жестко повторил Юша. — Мусора ленивые, как тюлени. А мы будем шмонать до талого.

— До чего?

— До упора, блин горелый! Пока в рельс не ударят…

— В какой рельс?

— С тобой, Шурик, базлать — как дерьмо из кадушки хлебать. Вбей в свой мозг: еще при Усатом[9] в старых лагерях висела рельса на плацу. По рельсе все и строилось: ударили в нее — подъем, ударили — иди паши, ударили — обед, отбой, тревога. Только бить в рельс считалось последним делом. После войны, которая отечественная, в лагерях началась сучья резня промеж ворами. Встречают этап и каждого блатного заставляют в рельс колотить. Стукнул — значит, сука, просим до нашего кутка, не схотел — месарь[10] в брюхо и бирку на ногу[11].

— А чего они не поделили?

— После войны срока ломовые крадунам стали вешать — от пятнашки до четвертака. «Вышку» отменили, срока добавили. Чтобы зэков больше было, задарма страну подымать. И воров под это дело гнули. Для вора пахать — в падлу, он всегда в отказе. А тут многие из них репу зачесали. Мол, закон воровской еще до войны писан, тогда блатным лепили смешные срока — на одной ноге на параше можно отстоять. От года до пятерика. А когда указ четыре шестых вышел…

— Как это — четыре шестых?

— Тебе еще и блатную арифметику толкуй, дятел! Значит, четвертого числа шестого месяца. Четвертого июня, по ходу. По указу и начали «опять двадцать пять» лепить. В хату-сужденку заходит пассажир с приговором, его спрашивают: «Скока наболтали?» — «Двадцать пять». — «Опять двадцать пять»… А ты думал, откуда присказка? Короче, «четвертак» за колючкой — это, брат Шурик, не пионерский срок. Некоторые воры и подломились. Давайте, мол, другой закон принимать, чтобы блатные на придурочные должности шли: бригадир, нарядчик, фельшер, прочая мутотень. Лишь бы не на тяжкий труд. Воры, какие войну в лагерях пережили, — за ножи. Не бывать этому, гадское племя! Всех, кто за новый «закон», суками стали звать. Ну, еще «автоматчиков» добавили — блатных, что на фронте германцев били.

— Так они же родину защищали!

— Флаг им в руки. Но по босяцким понятиям, это до дела не относится. Взял оружие из рук власти — значит, ссучился.

— Ну и кто победил — воры или суки?

— Боевая ничья…

Юша сунул мне брезентовые рукавицы со стройки, сам надел такие же, мы принялись шарить в кустах и светить фонариками. Обнаружили: использованный презерватив, три пивные пробки, несколько ушных палочек, а также окурков без счета. Все это время охранник Сережа (хотя какой он мне Сережа, ему под полтинник) с любопытством за нами наблюдал.

— Не нашли? — подойдя, сочувственно спросил он.

— Бесполезняк, — выдавил Юша. — Весь зверинец облазили, а потом вспомнили, что здесь еще не рыскали. А мы тут вчера утром со следаками толклись.

— Да, лихое дело — на таком фронте крестик искать, — махнул рукой охранник. — Лучше у следователя спросите, может, они нашли.

Он прошелся по газону, раздвигая кроссовками густую траву — тоже без пользы дела. Но вдруг остановился у бордюра, наклонился и махнул рукой:

— А ну-ка гляньте!

Юша рванул как за олимпийским золотом. Я со скрипом поплелся следом.

— Твое? — спросил меня шкипер, когда я подошел, и сунул мне под нос массивный золотой крест необычной формы. Да так зыркнул, что пришлось признать родную безделушку.

— Ничего себе крестик, — с уважением произнес Сережа.

— Фамильный, — пояснительно соврал Юша. — А Шурик возьми да оброни. Родичи — в полукондратии, а нам — ползай в позе как мама полы моет. Только ты, Серега, за это дело никому. Неприлично мне, старому перцу, по кустам шариться. Ферштейн?

— Яволь, майн фюрер, — щелкнул кроссовками охранник.

Апостольский крест и ваграновский след

Стоял июль — время для Мокрого Паханска самое жуткое. Воздух студенистый, как кисель, им не дышат, его кушают. Слоны обливают себя водой, иногда окатывая и посетителей. Лед в бассейне у белых медведей тает со скоростью российского бюджета. А мы с Юшей укрылись под липой на скамейке.

— Что за дела с крестиком? — спросил я шкипера, опустошая вторую банку студеной «кока-колы».

— Пока ты вчера с макаками в дочки-матери играл, я возвернулся к Легашову и его легашам, да как раз вовремя, — пояснил Юша, обтирая платком лысину и шею. — Они надыбали цепуру рыжую, на кустах болталась. Могучая цепура… Почти как у Алихана.

Алихан Джичоев, он же Князь, — правая рука смотрящего Коли Тайги, с которым Юша когда-то срок мотал. Этот осетин вместе со шкипером держит небольшой фитнес-клуб, но в основном на подхвате у Тайги: «разввести рамсы», «решить вопрос» и много чего еще, о чем нам с вами лучше не знать. У него такая цепь из червонного золота, что по ней можно водить ученого кота. И крест огромный — мне в жменю не поместится.

— Учитывая, что крадунцы скрутили камеры наблюдения, а для этого надо лезть на ограду, скорее всего у одного цепура вверху за что-то зацепилась и замок на ней оборвался, — прикинул Юша.

— И он не заметил?

— Может, и заметил. Да только она внутрь куста проскользнула, змеюка. Некогда было разыскивать.

— Вдруг еще заявятся? Вещь дорогая…

— В ближайшие дни вряд ли рискнут. А крестик-то далеко отлетел…

Юша вытащил крест на свет божий.

— У Алихана православный, — отметил я. — А этот…

— А этот — армянский. Они тоже христиане, только с подвывертом.

— Значит, армяне нашу черепаху украли?

— Они на нашем районе маршрутки крышуют. Водилы почти сплошь кавказской масти. Но вряд ли сюда легальные колеса пригнали. Хотя шут его знает, у «черных» вечный февраль в башке… Ну что, махнем сегодня на «качалку»? А то ты филонить стал, мышца сдувается.

— У меня свидание, между прочим.

— Между прочим, все мы дрочим. На свиданки в зоне бегать будешь.

Накрылась встреча с Ленкой. Придется звонить и на лету фонари развешивать. На Юшином наречии значит — врать до талого.

Вечером заехал Алихан.

— Что, черепаху у вас насунули? — поинтересовался он.

— Такую насунешь, — буркнул Юша. — Это не шмеля выудить[12]. Двести кило.

По дороге шкипер обрисовал Алихану диспозицию — исключая крест и цепочку. Времени не хватило: осетин больше интересовался, как слоновые черепахи сношаются, а Юша пояснял интимные подробности.

На «качалке» я направился в раздевалку, но Юша тормознул:

— Успеешь. Сперва в кабинете с Алиханом перетрем.

Я так и знал. А то — мышца, мышца…

Алихан качаться тоже не собирался. Он извлек пузатую бутылку и предложил Юше:

— Вмажем для разговения? По капле…

— Не-не. Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Время не то. А по ходу, что за повод?

— Вагран коньячок подогнал с исторической родины. Просил выпить за здоровье молодых: у него брат скоро женится.

— Ну да, — мрачно произнес Юша. — «Хотел я выпить за здоровье, а пить пришлось за упокой»…

— Уже знаешь? — Осетин наполнил рюмочку недрогнувшей рукой.

— В смысле?

— Сам же сказал насчет упокоя. Кто-то его братишке уже поспешил свадебный подарок накатить: дачу подпалил.

— Тайный подыхатель?

— Воздыхатель, — поправил я.

— Усохни, пипетка, — рыкнул Юша.

— Вроде за подругой Арамовой ничего не замечалось, — сказал Алихан. — А то бы до свадьбы не дожила. Ты же Арама знаешь, за ним не заржавеет.

— Кто бы спорил, — кивнул шкипер. — Тогда, мабуть, по-новой спортивные разборки? Че-нить с Саней не поделили — и понеслась гребля с пляской.

Вагран Арутюнов «рулит» группировкой «борцов». Там много бывших мастеров греко-римской борьбы (по-старому — классической). Большинство — армяне, но и русских немало и прочего спортинвентаря. Сам Вагран когда-то был чемпионом России и даже на Олимпиаду попал, но в четвертьфинале его заломил дюжий немец. С тех пор Вагран стал идейным антифашистом.

В контрах с «борцами» — группировка «боксеров» Саши Лисова, он же Чернобурка, или просто Бурый. С «борцами» у «боксеров» — суровые разногласия. Правда, серьезных «стрел» между собой не забивают, но подковерно строят друг другу пакости.

— Ну, сгорело так сгорело, — заметил осетин. — Умер Максим — и хрен с ним. Лишь бы в ответку не полыхнуло.

— У меня с армянами свои головняки, — хмуро заметил Юша и бросил на стол крест: — Имею хош за эту вещичку побазлать, княже…

Алихан повертел крест в руках.

— Откуда безделица? — поинтересовался он.

— В зоопарке нашли, у выезда, через который «газель» черепаху увезла.

— У Ваграна похожий. Думаешь, его вещица?

— Вряд ли. Он бы на ограду не полез. Скорее кто-то из его пацанчиков посеял.

— И что? — пожал плечами Алихан. — Ну, сработали черепашку армяне. Каждый дрочит, как он хочет. Такая наша жизнь жульманская. Даже по старой дружбе Тайга за тебя не впишется. Сам понимаешь.

Юша помолчал и выдохнул:

— Наливай.

Алихан налил, и шкипер произнес тост:

— Я пью за тех, кто ходит в коцах, а кто в туфлях, тот выпьет сам.

Хлопнув рюмашку, Юша задумался. Потом произнес:

— Крест я надыбал, а вот цепура от него — у мусоров. Начнут раскручивать — мало не покажется. Это тебе не чайка-хохотун.

— Держался бы ты подальше, — посоветовал Алихан. — Даже если Вагран сработал, по понятиям он — в своем праве. Менты нароют — пусть и предъявят.

— Иди в зал, киндер, — хмуро велел мне Юша. И, повернувшись к Алихану, спросил: — Что, боец, рука устала? Банкет продолжается. Миру мир, армянам — деньги!

Труп в большевистском загоне и золотой обрезок

Троцкий внимательно обнюхал мертвое тело и вопросительно поглядел на Калинина, который, тряся козлиной бородкой, гордо застыл неподалеку в позе Ильича, решившего толкнуть речь с броневика. Однако речь Калинин не толкнул: он сосредоточенно жевал траву, жесткую, как лозунги большевизма.

— Бее, — задумчиво протянул Троцкий.

Сотоварищ по партии выплюнул жвачку и откликнулся:

— Ме.

Продолжение обещало быть интригующим. Но в беседу грубо вклинился подошедший шкипер Юша.

— Здорово, козлы! — приветствовал он Троцкого и Калинина. Затем, кивнув на труп незнакомца, грозно спросил: — Ваша работа? А ну колитесь до самой сраки!

Козлы колоться не стали. Троцкий ткнулся носом в сетку-рабицу, которая огораживала загон, а Калинин несколько раз ударил копытом о землю — видимо, возмущенный обвинением.

— Почему козлов не закрыли? — сурово обратился ко мне Юша. — Щас следаки налетят, начнут животных нервировать…

— Я при чем? Вон Маринка идет, она загонит.

Горных козлов у нас в зоопарке всего двое. Коза Эсмеральда недавно почила в бозе. Или в козе. Зачем Юша назвал обитателей загона революционными фамилиями, история умалчивает. Хотя понятно: бородками схожи с Калининым и Троцким, и Юше грела душу возможность почаще называть этих деятелей козлами.

Маринка загнала большевиков в стойло, а вскоре поспела очередная следственная группа. Возглавлял ее другой наш знакомец, Константин Константиныч Костанов, подполковник Следственного комитета. Я долго не мог взять в толк, на кой шут в одном и том же районе города нужны два следственных отдела: один в полиции, с майором Левашовым, другой — в Следственном комитете с подполковником Костановым. Юша объяснил, что Костанов занимается только трупами, то есть убитыми и самоубитыми, а Левашов — остальной дребеденью, под которую наш «жмурик» ни с какого боку не подпадал.

Оба следака друг от друга с виду тоже отличаются. Левашов — коренастый мэн лет под сорок, Костанов — годов на десять старше и субтильнее. Хотя субтильный — вроде как худосочный, хрупкий. А Костанов скорее на добермана смахивает: сухощавый, поджарый, темной масти, но с легкой проседью. Наверно, и хватка у него собачья.

— Объединились бы вы, дурни, — как-то в разговоре предложил Юша Левашову. — А то куда ни плюнь, кругом ищейки…

— Ты меньше плюйся, Ефимыч, — заметил Левашов. — Ты ж не этот… брадобрей?

— Дромадер, неуч!

Дромадеры — одногорбые верблюды, если кто не в курсе.

— Да хоть димедрол. Занимайся своей верблюжатиной, а мы — жуликами.

Но вернемся к Костанову, который прикатил с двумя крепкими операми, похожими на биндюжников, двумя неясными старичками и несколькими «формовыми».

— Снова Мельников, поставщик трупов двора Его императорского Величества, — приветствовал следак Юшу (Мельников — шкиперова фамилия).

— Рано ты себя в императоры назначил, — огрызнулся дядя Толя. — Мелковат пока.

— Подрастем, какие наши годы.

— Только не расцветайте. А то у меня на мусорские запахи аллергия.

— Это лечится, — успокоил Костанов. — В специальных закрытых учреждениях.

— Я там уже бывал, чего и вам желаю, — парировал шкипер.

— Стороны обменялись мнениями и перешли к водным процедурам, — резюмировал Костанов. — Показывайте ваш труп.

— Мой труп вы увидите годков через двадцать, — буркнул шкипер. — Если доживете. А дубарь[13] ночной — пред вашими очами, сиречь шнифтами.

— О, на церковнославянский жаргон перешли, — довольно отметил следак. — Крепнет культура животной нации. Дозвольте проникнуть ближе к телу…

— Да хоть приникнуть и не отлипать.

Юша провел гоп-компанию через калитку к телу. Меня чуть наизнанку не вывернуло. Не мертвец, а бифштекс какой-то. Бефстроганов.

— За что тебя так, болезный? — сочувственно обратился к трупу Костанов.

Тот, однако, промолчал.

— Константин Константинович, вы его позже не можете допросить? — недовольно буркнул лысенький старичок, вытирая плешь тряпочкой. — Позвольте нам с Андреем Герасимовичем заняться своим делом.

Подполковник послушно отошел в сторону.

Пожилой и тощий Андрей Герасимович оказался судебным медэкспертом с кусачей фамилией Зуб, а юркий старичок — экспертом-криминалистом, который откликался на Семена Давидовича. Юша достал фирменный жестяной портсигар «BELOMOR», но едва успел затянуться, как судмедик радостно сообщил:

— Константиныч, у трупа нет кисти правой руки! Судя по всему, товарища лишили жизни от десяти до двенадцати часов назад, а кисть отрублена незадолго до смерти.

— Вторая кисть в порядке?

— Скажем так — на месте. Но поглумились от души.

Костанов подошел к мертвяку, я решил не испытывать судьбу, а шкипер Юша потянулся за следователем.

— Вы куда? — дернулся один из полицаев.

Но следак бросил через плечо:

— Пропустите. Он эстет, любит такую икебану.

— У нас по-японски не матюкаются, — заметил Юша и хмуро затянулся «Беломором».

Костанов и шкипер присели перед трупом.

— Что скажешь? — поинтересовался следак.

— Муслик, — отрезал Юша.

— Какой суслик? — не понял следак.

— Не суслик, а муслим. Или еврей.

— С чего ты взял?

— На обрезок взгляни.

— Я попросил бы! — вклинился старичок-криминалист.

— Это не ко мне, это на паперть, — буркнул Юша.

— Знакомьтесь, Анатолий Ефимович — товарищ Гольдман, — представил эксперта Костанов. — В переводе значит — золотой человек.

— С золотым обрезком, — завершил Юша.

Начался осмотр местности, опрос Маринки, нашедшей труп утром в козлином загоне, Юши, которому она доложила об этом безобразии, и прочая суета. Биндюжных оперов Костанов отправил опрашивать охранников зоопарка, которые еще не успели расползтись по домам. Для начала надо было определить, каким образом «жмурика» доставили ночью в зоопарк.

— Скоро посетители нагрянут, надо пошустрее труповозку загрузить, а кинологи запаздывают, — посетовал следак.

— Псы след не возьмут, козлы тут все завоняли, — заметил Юша. — И так ясно: эти типы проникли, как в случае со страусом, по тылам через камыши.

Со всех сторон зоопарк защищен оградой из толстых стальных прутьев типа копий. Зато со стороны пустоши просто натянута металлическая сетка, рваная во многих местах. Денег не хватило. За сеткой внутри зоопарка, — озерцо, заросшее камышом. С одной стороны среди камышей протоптана тропинка от ограды к звериной цивилизации. Таким путем у нас похитили страусиху Лизавету. Сожрать ее крадуны не успели, так что земля ей пухом.

— Проверим, — обещал Костанов. Затем спросил: — Ефимыч, а зачем жмуру кисть рубить? У вас что, это в обычае?

— У кого у нас? — недовольно переспросил Юша. — Меня в это дело не вяжи, я — человек, отошедший от греха.

— Но недалеко, — уточнил следак. И продолжил размышлять вслух: — Если хотели, чтобы никто этого типа не опознал по отпечаткам, почему не обрубили обе кисти? И вообще — при чем тут вообще зоопарк? Может, это связано с вашей черепахой? Типа «черной метки»?

— Кому? Козлам?!

— Зачем козлам? Хотя бы тебе, — предположил следак. — От твоих подельников. Скажем, украли вы вместе, а потом ты их кинул.

— Втер бы я тебе в хрюкало, да на срок неохота раскручиваться, — огрызнулся Юша. — В мои года только черепах за хрен таскать…

Костанов и Юша задумались уже дуэтом.

— Добро бы хоть нашего какого дурня грохнули, местного, — задумчиво изрек Юша. — Есть вполне достойные кандидатуры. Нет же, приволокли издаля нехристя-подкидыша…

— А пассажир точно не ваш?

— На нем, конечно, фарш заместо морды, однако у нас только один обрезок — Ганиев. Но он жидкий, как стул после клизмы, а тут кило на девяносто живого веса. То есть мертвого. Короче, Константиныч, все вопросы — к Троцкому. Мне одной черепахи за глаза, со жмуром вы уж сами… Я как тот Боливар, двоих уже не вынесу.

Преступление нетрадиционной ориентации

Кафе «Ведмедик» еще не открылось, но Ашот, здешний повар, на скорую руку разогрел нам пиццу «Маргарита». За столиком на веранде духоты пока не ощущалось.

— В тумане тонет милая Одесса, — хмуро произнес Юша. — Шо мы имеем? Боливара угнали армяне, это сто пудов. Затем кто-то у Арама дачу спалил. В зоопарк подкинули сто кило трупного фарша. Вопрос: как понять такие фирули и как они промеж собой повязаны?

Я пожал плечами.

— Вот именно — хрен его разберет. Первый и второй случаи — точно с армянским душком. Если и жмур — их рук дело, на кой они его в зверинец приволокли? Если на «забоюсь» хотели взять, вопрос — кого? Бегемота Гошу?

— А вдруг и вправду вас? — предположил я. — Чтобы вы черепаху не искали.

— И грабарку отчекрыжили, шоб довести меня до полного усеру?

— Разве такого не было? Помните, Тайге якутскую голову прислали как предупреждение?

Был у нас недавно такой случай. Чеченские бандюки якутскому вору башку отрезали и прислали ее смотрящему за Паханском. Типа — следом будешь ты. Но следом оказались они. Пичалька…

Юша нахмурил белесые брови.

— Откуда армянам знать, что мы с тобой крест нашли?

— А если вчера им Алихан случайно проболтался?

— Че ты гонишь, утконос! Мы с ним в одном кабинете кемарили. Я уезжал, он еще в хлам лежал.

— Тогда охранник. Вдруг армяне приезжали и у него интересовались: не видел ты тут крестик с цепочкой?

Юша нахмурил лысый череп.

— За это я не подумал, — согласился он. — Хотя — им пока в том месте рисоваться опасно. Да и будь они в курсах за нашу находку, лежать бы нам, Шурик, в козлином загоне. И Серега рядом. Эти пассажиры долго не размышляют.

Я похолодел. Себя я в этой истории до сих пор не рассматривал.

— А зачем вообще армянам черепаха? — спросил я. — Кража какая-то…

нетрадиционной ориентации. Боливар и вправду больших денег стоит?

— Вообще-то галапагосские тортиллы на черном ранке в цене. Хотя по армянским меркам зусы[14] не такие большие, чтобы в террариум ломиться. Сиамский крокодил, какого у нас стащили бесследно, хоть в Красной книге и значится, а красная цена ему — долларей пятьсот. Слоновая черепаха, конечно, дороже. Но молоденькая — одно дело, ей жить и жить. А Боливар хоть и мальчик, но уже в возрасте.

— Гликман говорил, они до ста пятидесяти лет…

— В среднем по больнице. А по жизни… Лет пять назад на острове Санта-Крус помер Одинокий Джордж, так ему стукнуло годков семьдесят, и крякнул он не на зоне, а на воле. И наш черепах может в любой момент перекинуться. Вот я и мыслю: неужто такая жуть из-за какой-то голимой черепашки?

— Да, непонятно…

— Но особенно мне грабка отрубленная покою не дает. Из пацана форшмак сделали, а лапу не тронули. Я так мыслю, для того чтобы те, кто ее получит, могли опознать. Чем-то она им знакомая. Наколка особая, или пальцев не хватает, пятно опять же родимое… «Черная метка», как Костанов говорит. Черную метку кто в кино получил? Пират, какой украл карту, где сокровища были отмечены.

— Может, на панцире нашего Боливара карта нарисована?

— Киндер, не чуди… Нет у нас никаких вариантов. А хода нет — ходи с бубей… Остается идти к тому, с кем борцуны на ножах. Другого ничего в башку не лезет.

Сане Чернобурке на вид было чуть за сорок.

— Прошу до поляны, гости дорогие, — пригласил он нас к густо накрытому столу: копченый лещ, горячая уха, сыры с плесенью, колбасы-малбасы, салаты-малаты… — Угощайся, дядя Толя, и ты, тезка, наворачивай.

Мы поработали челюстями, а Саня с Юшей еще и остограммились.

— Давно не видались, дядя Толя, — заметил Саня. — Что у тебя за печаль?

— Тема одна нехорошая, Сандрик. Нынче в зверинец трупака подбросили. Живого места нет. И правой кисти. Грабарки, по-русскому говоря. Оно, конечно, нехристь, но все ж таки…

Лицо бандита потемнело.

— С чего ты взял, что нехристь? — спросил Саня.

— По обрезку, Сандрик, по обрезку. И шо ты за этот случай скажешь?

— А почему я должен сказать, дядя Толя? — нахмурился Чернобурка.

— Больше некому. И сдается мне по лику твоему, адресок я угадал. Тебе грабарку подкинули?

— И ты в курсе, кто эта мразь? — голос Чернобурки нехорошо изменился.

— Похоже, злыдни борцовской масти…

— Суки, твари гребаные! — Саня грохнул кулаком о стол так, что все на поляне смешалось, как в доме Облонских. — Урою мразей! Я так и знал!

— А коли знал, поясни и мне, непутю, — мягко вклинился Юша. — Чей труп менты в козлином загоне нашли?

— Они, падлы, его еще и в козлиный загон кинули?! — Серые глаза Сани покрылись тонкими красными трещинками-прожилками. — Ну, гниды…

— Кого завалили, Саша? — повторил вопрос шкипер.

— Рауфа Макоева, — выдохнул Саня, упав в плетеное кресло. — Хороший был пацан, с Дагестана. Где он им дорогу перешел?

— Как ты его опознал?

— У него два перстня на пальцах набиты. Один — звезда с полумесяцем, муслимский, другой — кинжал и вензель, «РМ». Мать, Фатима, еще не знает. Но с чего ты решил, дядя Толя, что это армянских лап дело?

Я уже в который раз отметил, что Чернобурка зовет Юшу «дядей Толей». Тоже прошел шкиперское воспитание?

— Загрубили они крепко, — пояснил Юша. — Черепаху из зверинца увели. И наследили.

— При чем тут это? — спросил Саня и задал до боли знакомый вопрос: — На хрена армянам черепаха?

— Сперва ответь: намедни у Арама дачу спалили — не твоих орлов работа?

— Я не при делах, мля буду, — побожился Саня. — На фиг мне его халупа?

— А они, видать, на тебя думают, такое мое подозрение, — сказал Юша. — Поэтому Рауфа схватили, запытали, но без толку. Он им ничего не сказал.

— Да и не мог! Раз мы не при делах, какой с него спрос?

— Но армяне-то не поверили. И руку тебе прислали в предупреждение.

— А зачем труп в зоопарк подбросили?

— Могу только прикинуть хрен к носу, муде к бороде. Руку ты получил, начнешь дергаться. Узнаешь, что Рауфа в зоопарке нашли. И дотумкаешь, что спрос с тебя — за похищенную у них черепаху, какую они перед тем сами из нашего зверинца вывезли.

— Да ничего мы не похищали! И на хрена…

— …армянам черепаха. Мы уже по кругу блукать начали. Вопрос любопытный, но ответа я пока не ведаю.

Саня пожевал зеленую травку из салата и задумчиво произнес:

— Вообще мутные дела творятся в городе, дядя Толя. Слыхал — вчера расстреляли сына Бердникова с любовницей? В окрошку, средь бела дня, на трассе, в собственном «мерине». Вот кипиш так кипиш. Я подозреваю, Земля налетела на небесную ось. Как одна умная баба сказала.

— Бердникова? — переспросил Юша. — Банкира?

— Ну да.

— Так у него же армия толстолобов. Они областную ментуру штурмом могут взять. Как же такие бойцы лантухами[15] прохлопали?

— На жопу с резьбою есть хрен винтом. Хотя начальник безопасности у Бердникова — Дедюк Артем Андреич, бывший полкан, прошел все горячие точки и холодные кочки. О его псах даже не говорю. Они нам как-то стрелу забили, я думал — третья мировая на носу.

— Когда, говоришь, любовничков грохнули? Вчера? А до того ночью Арамова дача как раз и сгорела.

— Ну ты загнул. Где — банкир, а где Арам? У тебя, как у татар: хоть режь, хоть трахай, лишь бы кровь текла. Я уже сомневаться начинаю. Ты уверен, что Рауфа борцуны грохнули? Может, зря на них грешим? Че-то конкретное на них есть?

— Имеется, — отозвался Юша. — Пора Тайгу подключать, пока махновщина по городу не покатила.

Бродяжий фитнес,

или

Спортивное толковище

— Устраивайся, — сказал Алихан, открыв потайную дверь, скрытую за шкафом со спортивными кубками. — Хатка уютная. Ящик, правда, на одну программу настроен. — Следом тяжело вздохнул и нахмурился: — В блуд меня тянешь, Юша. Тайга если узнает…

— Твое фамилие как? — спросил шкипер. — Джичоев? Так че ты бздишь? Вот у меня знакомец был, фамилие Блудняк. В натуре, век свободки не видать. Куда ни ступит, везде говно. Как такого в братский круг тянуть?

— И что с ним щас? — спросил Алихан.

— Да ничего путного. Бухгалтер где-то в «Газпроме».

Юша повернулся ко мне:

— За эту конурку — никому ни слова. Лично башку сверну и дам в руки поиграться.

— Может, мне домой пойти? — предложил я. — И проблем не будет.

— Проблем не будет, когда тебя вперед ногами из церквы вынесут, — отрезал Юша. — А жизнь — сплошь проблема до последнего издоха. Секи в монитор. Здесь обзор центровой, а мы можем че-то упустить. Кинушка со звуком, так что никакого расслабона.

Да какой расслабон… Увидеть вживую уголовную «сходку» — это круче голливудского боевика. Хотя Алихан с Юшей устроили спор, что именно состоится в фитнес-зале, куда должны съехаться «борцуны», «боксеры» и смотрящий Коля Тайга со своими ребятами. От стрелки перешли к сходке, затем к правилке, от правилки — к толковищу.

— «Стрелку» одни пацаны другим забивают, чтобы тему перетереть, — пояснил Юша. — А темы всякие бывают. То ли коньячком вмазаться, то ли лабаз подломить, то ли друг дружку пострелять. На сходняке тоже разные вопросы трут, но уже воровского значения. Правилка — совсем крайняк, вилы. Потому и нож называют «правило». Там все уже решено, в оконцовке сученыша на жало кидают. Толковище тоже часто насчет косяка или непонятки собирается, но как в оконцовке дело обернется — это вопрос.

На толковище оба и сошлись. А к фитнес-залу уже подкатывали бандитские тачки, большей частью — «гелендвагены». Я шлепнулся в кресло напротив монитора, замок защелкнулся, представление началось.

Для Тайги притащили из кабинета шикарное кожаное кресло на колесиках, остальные расселись кто где, как на птичьем гнездовье.

— Ну шо, господа разбойники, крадунцы и прочая гордость отечественного спорта… Олимпийских успехов вам и крепкого здоровья, — начал Коля Тайга. Потом сделал театральную паузу и добавил: — Хотя здоровье кое-кому и не понадобится… Все знают, зачем мы тут?

— Я лично — нет, — тревожно отозвался Вагран. — Николай Палыч, ты нам старший брат, хоть намекни…

— Это можно. Есть одна тема нехорошая. Зверская, прямо скажу. Кстати, Вагран, где твой братишка младший? Я, помнится, вас двоих приглашал.

— Он позже подъедет, у него свадьба на носу, очень просил…

— Интересный расклад. Он просил, а я не слышал. Да и у тебя со слухом проблемы. Лепень рассупонь…

— Чего?

— Пиджак расстегни!

— Зачем?

— Кто ты такой, чтобы мне вопросы ставить?! — зло взвился Тайга. — Распрягайся!

Вагран неохотно расстегнул дорогой пиджак. Под левой мышкой обнаружилась кобура на ремне, из нее торчала рукоять пистолета. Один из «бойцов» Тайги протянул руку, и на нее легла «пушка» Ваграна.

— «Вальтер», — заценил смотрящий. — «Макаром», значит, гребуем? Поведай мне, ара: разве я неясно сказал — в зал все входят без стволов?

— А почему, старший брат? Твои-то со стволами…

— За такой спрос грызло рвут! — взъярился Тайга. — Я на воровском положении! И другим апсом не стерплю, если кто-то будет братский круг через каркалыгу кидать. Это я за братца твоего, за Арама. Ради него люди со всего города подтягиваются, а он занят…

— Арам-то при каких делах? — не понял Вагран.

— За черепаху слыхал? — спросил Тайга. — Ту, шо со зверинца умыкнули?

— И чего? — еще больше изумился Вагран.

— Ваша работа?

— Какая черепаха, старший брат?! — глаза армянина полезли на лоб. — Вы бы еще ежей на нас повесили! И Азовский банк!

Тайга переглянулся с Юшей. Затем поманил Ваграна к себе:

— Лапу раскрой.

Вагран растерянно протянул огромную ладонь. Тайга вложил в нее предмет, который я с монитора разглядеть не смог.

— Узнаешь? — спросил Тайга.

— Ну, крест. Арам тут при чем?

— Может, не Арам. Может, ты?

— Что — я? Мой крест — на мне! — Вагран распахнул белую сорочку. — И вообще, Тайга, что ты мне черепашьи предъявы кидаешь?!

Ага, даже со «старшего брата» соскочил. Сильно зацепило.

— Не в огорчение, братка, — примирительно кивнул Тайга. — Но тут такое дело… Сработали твои ребята нечисто, кто-то обронил на месте крестик и цепуру голдовой масти. Цепуру менты вынюхали, она теперь у них. А крестик Юша уже попозже подобрал.

— И с чего эти ребята мои? — не унимался армянин. — Таких крестов…

— Значит, к нам в Паханск прикатила ватага с Еревана, шоб зверинец ковырнуть? А смотрящего в курс не поставили. Но пока на мушке твоя гоп-компания. Добро бы только у меня. А то ведь и у ментов. Черепаха — слонячья, одна в мире, на большие бабки тянет. Москва своих ребят прислала. Раз цепь у них, начнутся всякие ДНК-беэнка, на вас при любом раскладе выйдут. Оно нам надо, чужое горе?

Вагран задумался. Затем повернулся к своим, поднял крест над головой, как папа римский, и возгласил:

— Чей?

Тишина длилась недолго. Несколько голосов неохотно залопотали:

— Жорик, ну чего? Сам же бегал, искал, все равно узнают…

— Мой это крест, — глухо признался молодой парень в черной майке-борцовке «Пума» и, склонив голову, вышел из армянской группы.

— Я так и знал! — заорал Чернобурка, вскакивая с лежанки, где обычно жмут штангу.

— На куски порву!

— Глохни, Бурый! — возмутился Вартан. — Ты что, мля, в животные защитники записался?

— Да пошел ты на куй!

— Чего-о-о?! Иди сюда! Старший брат, он меня послал, что за дела?! Я с него спрошу, как с гада!

— Тихо! — повысил голос Тайга. — Саня, ботало привяжи, ты чего несешь? Краев не видишь? Но мы пока не о куях толкуем. Куй — имя существительное. И, по ходу, христианское: его тоже в церкви крестили да в купель опустили.

— Да погоди…

— Защелкни клюв! Срать и родить — нельзя погодить. Значит, тебя Жориком звать? — вкрадчиво обратился Тайга к молодому армянину.

— Жориком… — чистосердечно признался тот.

— И чего ты, Жорик, ночью в зверинце шлындал? Только не втирай, шо днем случайно крестик обронил. А шо за царапинку на плече скажешь?

Все взгляды уперлись в Жорика. На его левом плече красовалась не то что царапинка — глубокий красный шрам.

— Не молчи, Жорик, мент родится. А он нам ни к чему. Ты лазил на ограду камеру скручивать?

Жорик вопросительно взглянул на Ваграна.

— Чего косяки кидаешь? — рыкнул тот. — Вываливай как есть.

Жорик оглянулся и бросил в борцовскую толпу:

— Че, я один должен отвечать? Сержик, Гагик, че затихарились?

Рядом с Жориком появились Сержик и Гагик.

— Хрена вы в зверинце забыли?! — накинулся них Вагран.

— Стоп! — прервал смотрящий. — Вопросы задаю я. Ну и какого хрена? — обратился он к армянской троице.

— А что? — дерзко бросился на дзот Сержик. — Арик же приказал! Говорит, черепаха нужна — кровь из носу. Срочно, к свадьбе…

— К свадьбе? — изумился Тайга. — Это шо, старинный армянский обычай? Черепаха-тамада? Или все гости должны хором черепаху отыметь?

— Ну, я не вникал… Арик сказал, Элла очень просила.

— Пошли бы в зоомагазин! — заорал на Сержика Вагран. — Банда дебилов!

— Вагран, че на меня-то? — растерялся Сержик. — Там нас шесть пацанов было. Ребята, скажите…

— Пусть Гагик скажет, — насупился Жорик. — Он знает больше…

Гагик замялся. Потом, как и Жорик, посмотрел опасливо на Ваграна.

— Рассказывай, — отмахнулся тот.

И Гагик рассказал…

Суп-кандей из галапагосских мудей,

или

В бой идут черепашки-ниндзя

В рассказ Гагика я добавлю и то, что стало известно позже.

Жили-были Эллочка Гаспарян и Ирочка Миронова. Заклятые подруги, на одной парте сидели, а все друг перед дружкой выпендривались: у кого какой наряд, у кого какой мальчик, чей папа круче… Короче, как у Эллочки-людоедки и миллионерши из «Двенадцати стульев».

После школы Ирочка шла на филологический, Эллочка — на юридический. Обе остались дуры дурами, зато симпатичными. После мимолетных романчиков Ирочка нашла богатого любовника — Юрика Бердникова, сына владельца банка «Коммерсиаль» и всяких заводов, газет, пароходов. Таких Юша зовет «жирный сазан». С сазаненком Ирка умыла Эллочку в полный рост.

Соперница быстро выцепила соплеменника — бандита Арама Арутюнова. Мало того что догнала Ирочку по авто, манто, шато и шапито, так еще и собралась замуж. Миронова стала отставать на полкорпуса: ей Юрик предложений не делал. И вот незадолго до подружкиной свадьбы Ирочка устроила любимому шкандаль а ля рюс, и Юрик, чтобы соскочить с неудобной темы, предложил уесть Эллочку до самого нутра. Юрик и Ирочка как раз вернулись из Лондона, где побывали в жутко подпольном ресторане…

— Мы там отпробовали такое! — рассказывала Ирка сопернице, сидючи в кабаке «Чисто по-братски», который принадлежал Эллочкиному жениху. — Не то что у вас, — сочувственно вздохнула она.

Это зря. Кабак у Арама — что надо. Мы с Юшей бывали пару раз.

Так вот, отпарафинила Ирка армянский кабачок и как бы невзначай рассказала о лондонском ресторане, куда можно попасть только по великой протекции. Не имей отца и брата, а имей кусочек блата. И блюда там подаются исключительно из животных Красной книги. Дело уголовное, но вкуснотища — необыкновенная!

— Тебе такого в жизни не попробовать, — снисходительно заметила Ирочка Эллочке. — Черепаший суп — небесное наслаждение…

— Подумаешь! — фыркнула бандитова невеста. — Мы этот суп сто раз ели.

— Не смеши, — осадила подругу Ирка. — Я о супе из галапагосской черепахи! Их с родных островов не вывозят под страхом смерти, даже в зоопарках их почти нет…

— Что, и в нашем? — жалобно пискнула Эллочка.

— В нашем есть, — сообщила Ирка. — Но ее стерегут, как валютный запас…

Короче, пришла пора Араму выслушивать шкандаль а ля армениан. Или суп из слоновой тортиллы, или никакой свадьбы!

Так родился план операции «Похищение черепахи».

— А Рауфа Макоева зачем угробили?! — заорал Чернобурка.

Вопль Сани потряс весь блатной крещенный мир.

— Ты чего орешь как потерпевший? — цыкнул Коля Тайга. — Людей пугаешь. И кто такой Рауф Макоев?

— Вот он знает! — Чернобурка ткнул в Ваграна. — Зачем вы его убили, гад?!

— Бурый, у тебя башню снесло? — возмутился Вагран. — С чего ты взял?

— А вот с чего! — Саня кинул в центр зала отрубленную кисть кабардинца.

Все невольно отпрянули.

— Убери, — недовольно сказал Сане смотрящий.

Кто-то из Саниных ребят убрал кисть.

— А я тут при чем? — спросил Вагран.

— При том, что это руку мне во двор подбросили.

— И что?!

— А то, что после того, как у Арама дачу подпалили, к нам в зоопарк подкинули мертвого Рауфа, причем всмятку, — вмешавшись, пояснил Юша. — Грабку у него отрубили чуть раньше и отправили Сане — как предупреждение. И вот вопрос: с рукой оно, может, и понятно, «черная метка». Вдруг две ваши кодлы че-то не поделили. Но че? В зверинец зачем пацана тащить? Выходит, тонкий намек на толстые обстоятельства. Объясни нам этот ребус.

— Да не было мне понту Рауфа убивать, — выдавил Вагран. — Ну никакого.

— А братцу твоему? — вкрадчиво поинтересовался шкипер.

Вагран повернулся к трем пацанам, стоявшим рядом. Лицо его окаменело, как у бюста Анастаса Микояна.

— Проясни, Гагик, — потребовал он.

Гагик пожал плечами:

— Вагран, черепаха — это да. А за жмура я не в курсе. На пидараса забожусь!

Это была божба серьезная.

— А вы двое чего прижухли? — обратился Тайга к Сержику и Жорику. Два кислых друга — хер и уксус… Колитесь, падлы, или душа с вас вон!

— Не трогали мы никакого Рауфа! — взмолились пацаны.

— А кто трогал?!

— Я только слышал чуть-чуть… — дрожащими губами прошептал Сержик.

— Громче!

— Ну, дачу подожгли в ту же ночь, как мы черепаху с зоопарка увезли. А дачу пять человек охраняли! Чисто сработал кто-то. Профессионалы. Может, спецназ бывший или разведка. Пять трупов — и никаких следов. А черепаха исчезла.

— Интересное дело, — нахмурился Тайга. — Спецназ, разведка… Не иначе, черепашки-ниндзя. Но с чего вы взяли, что эту драгоценную черепаху у вас отбил Чернобурка?

— Арику кто-то позвонил и слил информацию, — сказал Сержик. — Больше не знаю ничего. Честно. И кто пытал, и кто убивал.

— А я почему мимо?! — возмутился Вагран. — Мне почему не доложили?

— Арик сказал, ты в курсе…

— Я — в курсе?!

— Туман рассеялся, но все покрылось мраком, — подытожил Тайга. — Остается Арика подождать. Долго едет. Видать, через Батайский семафор.

Вагран полез в боковой карман. Мгновенно сработали «бойцы» Коли Тайги, на армянина уставился десяток стволов.

— Да вы чего, это айфон у меня на вибрации, — успокоил он.

— На громкую связь, — приказал смотрящий, и Вагран повиновался.

Громкая связь оказалась не слишком громкой, но я разобрал, что только что в Арама стрелял какой-то мотоциклист и легко ранил. Горячие армянские парни погнались и подстрелили байкера. При нем оказалась ксива (имени мотоциклиста я тоже не расслышал). Затем вдруг связь стала громче.

— Менты близко, сирены воют, — сказал голос из смартфона. — Грохнуть байкера, что ли?

— Ты охренел?! — зарычал Вагран. — Пусть менты его помурыжат! А мы через своих людей пробьем у них, что это за постанова. Потом повернулся к Чернобурке: — Ну, Бурый, если это твои дела, лучше тебе на свет не рождаться!

— Бог не фраер, — усмехнулся Саня. — Он меня чуток опередил. Боюсь тебя огорчить, но я знаю, кто такой Слава Чекунов, которого вы подстрелили. И это тебя не обрадует. Он служит в охране Бердникова Григория Ильича. Слыхал про такого? Центровой банкир, птица не нашего помета…

Вагран с бойцами рванул на место покушения, затем отчалил Чернобурка с пацанами, потом — Тайга с братвой.

Минут через десять появился Юша и выпустил меня из заточения.

— На сегодня все, — сообщил он. — Одно ясно: Вагран чего-то недоговаривает.

— Про черепаху?

— Да что там черепаха! Кто из-за черепахи шесть душ валить будет? Пять на даче и шестого — Рауфа.

— Значит, Вагран знает, кто это был?

— Как сказал один рабочий: знал бы прикуп, жил бы в Сочи… В том-то и понт, что не знает. Но не за черепашку целую ватагу пацанов ушатали. Не за нее, грешную…

На следующее утро Юша встретил меня у вольера носорога Яши.

— Вартана и его шоблу-шмоблу менты приняли, — бодро доложил он.

— А как Арик?

— И его, болезного, с юннатами скопом! Они у меня, падлы, теперь подергаются, как уж под вилами!

— А вы-то при чем? — удивился я. — Допросы вести будете?

Носорог Яша поглядел на меня печальным взором, и следом я схлопотал от шкипера тяжелую затрещину.

— За что?! — возопил я.

— За хрен и за яйца! Помойку захлопни! Этим гаденышам спокою не будет ни на тюрьме, ни на воле. А нашу черепаху уже взад в зоопарк везут. Ее у Дедюка в особнячке нашли. Ну, у банкирского начальника безопасности.

— Живую?

— А ты думал, кастрюлю с черепашьим супом?

— Дедюк-то при чем? Он-то откуда вылез?

— Мне бы тоже знать хотелось, — мрачно пробурчал Юша.

Боливара привезли с почетным эскортом, не пожалев мигалок и сирен. Сопровождал его лично майор Левашов.

— А вот это лишнее, — недовольно посетовал Левашову директор Гликман, принимая тяжеловесного бронированного питомца. — Вы животному психику могли нарушить сиренами.

— После пережитого похищения ему уже ничего не повредит, — успокоил директора Левашов. — А вот мне хотелось бы повидать то животное, которое мне за эти годы всю психику расшатало.

— Это вы про Мельникова? — догадался Гликман.

— Про него, родимого…

И когда мы с небольшим опозданием явились встречать Боливара, на нас обрушился поток изящной ментовской лексики.

— Петрович, ты с недосыпу чи с перепою? — удивился Юша. — Мы бы и без тебя черепашку нашли. Так шо не шлепай хвостом по льдине, а тихо раздели общую радость.

— Я те разделю! — взвизгнул Левашов и неожиданно сорвал голос. — Вы у меня одну камеру разделите… — тихо просипел он, имея в виду и меня.

— Неблагодарное поколение, — вздохнул Юша. — Потопали ко мне в рубку, без ста грамм голос не поправишь. А у меня и шпротики есть, и нарезочка, и «беленькая». Спасать вас приходится, мусоров краснокнижных.

Хриплый следак обреченно махнул рукой и последовал за Юшей.

Понятно, что шкиперу не Левашов был нужен. Он жаждал услышать подробности черепашьего детектива.

— Ты пей, Петрович, гони тепло по глотке, — потчевал Левашова шкипер. — Щас затрубишь, как слон во время брачных игрищ.

И точно, голос Левашова скоро восстановился. И мы услышали такое, о чем не мог подозревать даже Юша с его аналитической лысиной.

Оказалось, наш гордый Боливар служил лишь отвлекающим маневром.

Уже давно Вагран Арутюнов промышлял опасным, но прибыльным бизнесом — торговлей наркотиками. Поначалу это были пошлые гашиш, анаша, «шала», «шмаль» и прочая конопля. Потом — «морфуша», опиаты, затем амфетамины — джеф, экстази… Наконец, Вагран подсел на канал кокаина из Краснодырского края.

Здесь и всплывает Дедюк, начальник службы собственной безопасности банка «Коммерсиаль», главы банка Григория Бердникова и его сына Юрика — любовника Ирочки Мироновой, которая злостно дружила с Эллочкой-людоедкой.

Незадолго до похищения черепахи Вагран Арутюнов ждал из Краснодыра приличную партию «коки» — 300 кэгэ. А один грамм кокаина, на всякий случай, на черном рынке тянет на 12 рублевых тонн. Теперь перемножьте 12 тысяч на триста кило. Я не смог — мозги раком встали. Но за кокаин знали не только поставщики и армяне…

— Один из приятелей Дедюка служит в Краснодырском управлении по наркоте. Ему за этот «кокс» агент стуканул, негласный элемент… И что делать? Хлопнуть бандюков и порадовать родимое государство на триста кэгэ чистопородного кокаина? Эта мысль краснодырского деятеля не вдохновила. Зато он вспомнил мокропаханского приятеля Тему Дедюка, с которым вместе служил не один год и у которого под рукой боевой отряд из бывшей десантуры, спецназовцев, разведчиков и даже двух подводных пловцов-диверсантов. А старая дружба не ржавеет, особенно если ее смазать кокаином.

— Таких друзей — за хрен и в музей, — ввернул Юша любимую присказку.

Дедюк с приятелем просчитали на калькуляторе, по сумме выскочила целая лимонная плантация. Оставалось только сработать по-тихому. А как по-тихому? Весь бандитский мир за такие бабки на уши встанет, будет рыть все вокруг!

— Тем временем Ваграну груз доставили, — продолжал Левашов. — И тот схоронил его… на даче у Арама! А через день из зоопарка Арам тырит черепаху! И везет ее к себе же на дачу, за которой уже следили бойцы из охраны банка. Тут у Дедюка и родился отвлекающий маневр — технично стравить ваграновских и «черно-бурых», перевести стрелки на Саню.

Позвонил Араму и назвал одного из «похитителей» — первого попавшегося, кого вспомнил. К несчастью, им оказался Рауф. Почему Араму? Потому что с Ваграном трюк не прокатил бы: тот начнет «забивать стрелки» «боксерам», выяснять, разбираться… А младший Арутюнов — запросто купится. Что и случилось.

К несчастью для Ваграна, трое пацанов, охранявших наркоту, ничего не сообщили ему о приезде брата. А что такого? Тот завез невесть что в сауну, поставил парочку своих ребят и бросил: «Вагран в курсе». В курсе так в курсе. А два лишних рыла не помешают.

— Но и не помогли, — хмыкнул Левашов. — У Дедюка бойцы прошли Крым и Рым, Колыму и Нарым. А на пепелище следы искать бесполезно. И что главное: вот Вагран с Арамом — два родных брата. Но ни один другому не заикнулся ни за черепаху, ни за кокс! По коксу понятно: не Арамова уровня дело. А за черепаху?! Гордость армянская Арика заклинила к Ваграну за помощью обратиться?

Вагран, со своей стороны, тоже подозревал Чернобурку. Но откуда тот мог знать о товаре? Предъявить ему нечего. И все равно назревал великий кипиш, которого удалось избежать только сходкой в фитнес-зале и покушением на Арика.

— А с каких дел Дедюк на Арама своего бойца наслал? — спросил Юша. — Тот все сделал как положено, такая войнушка между ним и Саней могла полыхнуть — только успевай керосину подливать!

— Неувязочка вышла. Как черепаха пропала, Ирина Миронова, подружка Ариковой невесты, принеслась к ней с выпученными глазами и давай стращать. Ты что, говорит, с ума сошла?! Это твой женишок черепаху стащил! Живо скажи ему, чтобы вернул, не то в полицию сообщу! Выходит, я — твоя соучастница, вас с Арамом на кражу подбила! Эллочка — к своему армянину. Того затрясло, как припадочного: не от страха — что та черепаха, вернешь и условным сроком отделаешься. Но чтобы ему, отважному джигиту, угрожала всякая дешевая шмара?! Да кто она такое вместе со своим Юриком?! Ну ты же знаешь этого припадочного. Весь на измене. Чуть что — за нож или за ствол, а потом сидит и прикидывает: зачем в пацана пять пуль всадил? Короче, ему хоть сейчас на лбу коли «Бойтесь, ляди, башню клинит».

Так что накрыло братца-кролика. Вот несколько его особо доверенных ребят «мерс» с Юриком и Ирочкой изрешетили. А папаша, Григорий Ильич, хозяин банка, где Дедюк рулил безопасностью, на него налетел в гневе и печали: ты, сученыш, мне сына не уберег?! Найди срочно гадов, представь перед мои ясны очи, я сам с ними разберусь, как удав с кроликами.

Вот Дедюк и решил Арика грохнуть. Скажет шефу, что узнал насчет черепахи и угроз Мироновой, а главного негодяя уже кто-то убрал. Но не свезло: и Арама не добили, и исполнитель в столб въехал, когда ему ногу вдогон прострелили.

— Значит, мотоциклист Дедюка выдал? — спросил я.

— Нет, Шурик, — сказал Левашов. — Дедюк подбирал людей надежных. Мотоциклист, который Чекунов, своего начальника не выдал. Просто все комом покатило. Дедюк постоянно угрожал бойцам, которые в налете участвовали: если кто словом обмолвится, он лично каждого стукача кончать будет. И вот вчера ночью они к нам все толпой поперли. Оказалось, вечером один из вояк Дедюка принимал душ, поскользнулся и долбанулся виском о край ванны. Хорошо, девица вовремя пришла, с которой он квартиру снимает. В полицию сообщила, стала всех знакомцев пацана обзванивать. А те решили, что Дедюк стал подельников убирать. Слишком упорно он им эту мысль в башку вбивал. Хором к нам и ломанулись… А парнишка-то оклемался. Оказалось, несчастный случай.

— Опять ты меня опередил, — вздохнул Юша. — Но оно и хорошо. Сам бы я это змеиное кубло не размотал. Да, по ходу: чего ты на нас с Шуриком набросился с порога? Ни здрасте, ни час добрый…

— А крест кто нашел — и ни слова?! Мы бы, может, все раньше раскрыли! За сокрытие улик знаешь что бывает…

— Тихо, неровен час голос опять сорвешь. Ну, крест, ну, нашли. Может, у Шурика такой же точно.

— Да твоему Шурику на такой крест три жизни пахать!

— Это ты брось, — огорчился за меня шкипер. — Шурик у нас — голова. Вот получит Нобелевскую премию — шо тогда скажешь?

— Как получит — так и скажу. А пока наливай за нее, за родимую.

— А ты чего припух? — Юша наполнил третью рюмку. — За тебя пьем, академик. Сколько нынче Нобелевка тянет?

В тот же день я вошел в кабинет Гликмана твердым нетрезвым шагом.

— Явление хлюста народу, — хмуро заметил директор. — Практика пришла к логическому концу?

— Вот именно, — подтвердил я. — Больше не выдержу.

Я вспомнил пьяную слониху Маланью, князя Гусева-Святомирского, у которого нам чуть не отвинтили головы, печальную судьбу страусихи Лизаветы, удушенной во цвете лет, как Дездемона, спасение енота-искусствоведа, месть за Умку… Все было терпимо, пока не стали появляться человеческие трупы. И когда дошло до восьми «жмуров», я понял: пора кончать. Особенно после трупа в козлином загоне.

— Ну что, Масолов, делу время, потехе час, — подытожил Гликман.

— У вас тут сплошная потеха…

— А я предупреждал. Учитывая твоего наставника, ты мог стать инвалидом умственного труда. Но выдюжил. Так что отзыв о практике получишь отличный. Заходи завтра, получишь. А пока — трезвей. До талого.

Я поблагодарил директора, повернулся и пошел. Переступая порог, услышал вслед:

— Поплыли муде по высокой воде…

Вздохнул и вышел.

2017

Примечания

1

Продол — коридор.

2

Базар килма (жарг.) — отставить разговоры.

3

Хули думать, прыгать надо — Фраза из анекдота о прапорщике, который, пытаясь дотянуться до висящего банана, прыгал вместо того, чтобы встать на табурет. Юша повторил ответ прапора на реплику врачей: «Думайте, думайте!»

4

Бутор — барахло, нестоящие вещи (от венг. «бутор» — дорожный скарб, мебель)

5

Мадепалам — 1) барахло, то же, что и бутор; 2) как раз напротив, ценные вещи; красота. От названия индийского местечка Мадаполам, где производится дешевая, но качественная тонкая хлопчатая ткань.

6

Герыч — героин (жарг.)

7

Кока, кокс — кокаин.

8

Колымский трамвай — групповое изнасилование в сталинских лагерях.

9

Усатый — Сталин.

10

Месарь, мессер — нож.

11

Бирку на ногу цепляют мертвецам.

12

Шмеля выудить — украсть кошелек.

13

Дубарь — мертвец.

14

Зусы — деньги (древнеевр.)

15

Лантухи — в данном случае — уши.

Content

Зверские детективы из городского зоопарка

Байки из зоопарка. Знакомство со шкипером Юшей

Знакомство со шкипером Юшей

Страшная тайна дяди Толи и побег Геночки

Немец-перец-колбаса: борьба цивилизаций за моржовый хрен

Слоновый кайф и "полярная сова"

Байки из зоопарка. Сафари шкипера Юши

Как Юша охотился на орангутанга, Петровск стал Энгельсом, а «Шурик» зазвучал гордо

Жертва на одно перышко

Как Юша перековал мечи на хлебала и скалил пасть на советскую власть

Как Юша охотился на гиену и едва вырвался из львиных лап

Байки из зоопарка. Дело о похищенном страусе

Гуляш без намордника, или Зачем мусоров вымачивают в уксусе

О хирургах, козлах недоеных и полёте страуса над Африкой

Погоня в камышиных джунглях, или Плыви ты, моя лодка блатовская

Голуби летят над нашей зоной, или Вороньё против сталинских соколов

Битва за красную швабру и второй маэгасира Востока

Тайна пьяного защекана, или Страшная месть кольщика Коли

Дон Кихот и Буратино идут в школу, или Получи и распишись

Небо в алмазах, или Особенности страусиной охоты

Эпилог, или Полный капец

Шкипер Юша и охота на енота

Вечерний променад, или Бегство с плантации кактусов

В когтях у хищника, или Два яйца, одинаковых с лица

Что известно зоопарку, или О вреде утренней ухи

Звериный лик Зорро и паровозные страсти

Сестра немилосердная, или Юша в шоке

Не на свадьбе у Маланьи, или Юша рвется в санаторий

Как Шурик на лету переобулся, или Таежные охотники на тропе войны

Шкипер Юша. Месть за Умку

Тайна зелёной Кометы, или Кое-что о болтах синемордиков

Таёжные страсти в тихой гавани, или История с арбузными головками

Нанука, Гоголь и Трёхтонка, или Секс по-крокодильски

Армянские страсти, или Звёзды выпускают когти

Чапа, Ленка, Чипполино и "Белый лебедь" без пруда

Ухо Вани Гоголя, крах донецких диверсантов и космогония горных тетеревов

Шкипер Юша и Торлилла

Похищение плавучего чемодана

Сучий рельс и колючий терновник

Апостольский крест и ваграновский след

Труп в большевистском загоне и золотой обрезок

Преступление нетрадиционной ориентации

Бродяжий фитнес, или Спортивное толковище

Суп-кандей из галапагосских мудей, или В бой идут черепашки-ниндзя

Примечания