Гунта Страутмане (на основе интервью, проведенных Дагмарой Бейтнере)

XX век: прожитое и пережитое. История жизни историка, профессора Петра Крупникова, рассказанная им самим

Петр Крупников

19.03.1920 Флоренция – 20.02. 2009 Рига

Профессор истории, выдающийся лектор, приглашенный профессор многих университетов мира, автор ряда книг и множества научных статей изучал историю взаимоотношений Латвии и Германии, особое внимание уделяя при этом теме балтийских немцев.

После первых лет жизни, проведенных в Париже и Берлине, он обосновался вместе с семьей в Риге, где и прожил бо́льшую часть жизни. Несмотря на воспитание, полученное в интеллектуальной атмосфере состоятельной буржуазной семьи, вслед за старшим братом он включился в коммунистическое подполье. В годы Второй мировой войны служил в Советской Армии. В 1946 году в качестве переводчика участвовал в процессе над военными преступниками в Риге – малом Нюрнберге, как тогда говорили. В 1953 году окончил исторический факультет Латвийского государственного университета. В послевоенные годы руководил Центральным лекторским бюро. Был доцентом, заведовал кафедрой в Латвийской сельскохозяйственной академии. С 1964 года вплоть до восстановления независимости Латвии преподавал в Латвийском университете, большей частью новую и новейшую историю (факультет философии и истории). В советские годы, работая в крайне идеологизированной сфере общественных наук, П. Крупников умел интеллектуально дистанцироваться от официальной идеологии, сохранить свободный, аналитический и критический взгляд на историю и общественные процессы; тому же учил он и своих студентов. Обширными познаниями и выдающимся мастерством лектора профессор приобрел авторитет не только в Латвии, но и в международной научной среде. С 1992 года П. Крупников жил главным образом в Германии, лето проводил в Латвии. В качестве приглашенного профессора читал лекции в Стокгольмском, Уппсальском, Стенфордском, Нью-Йоркском университетах, в высших учебных заведениях Беркли, Болоньи, Флоренции, Салоник, Тель-Авива, Базеля и в шестнадцати университетах Германии.

Уважаемые читатели!

Перед вами – история жизни моего отца, Петра Крупникова.

Родителей не выбирают, поэтому я считаю себя человеком, которому в жизни в этом смысле очень повезло. К сожалению, моя мать Евгения Крупникова умерла рано – в 1986 году после неудачной операции на сердце; ей было всего лишь 62 года. Зато отец прожил долгую, интересную, содержательную и деятельную жизнь. Он собирался встретить свой 90-й день рождения, однако этому не суждено было сбыться.

Годами я уговаривал, чуть ли не заставлял отца описать свою жизнь, но с этим у него как-то не клеилось – по натуре он был лектор, оратор. Чтобы выполнить такую задачу, отец нуждался в слушателе, а точнее – в собеседнике. В августе 2008 года он, наконец, связался со своей бывшей студенткой Дагмарой Бейтнере, и она взялась провести цикл интервью, содержанием которых должен был стать не только рассказ о его жизни, но и размышления о политике и истории.

Последнее из этих интервью записано в больнице 31 января 2009 года. Двадцать дней спустя отца не стало.

Когда записи этих бесед были расшифрованы, стало ясно, что, будучи ценным источником для исследователей, этот объемный материал с экскурсами в различные области истории и политики, с мгновенными переходами от одной темы к другой был бы труден для восприятия широким кругом читателей; необходимо было перевести его в другой формат. Валентина Фреймане посоветовала обратиться к Гунте Страутмане, которая в свое время помогла ей в работе над известной автобиографической книгой «Прощай, Атлантида!».

Вначале Гунта Страутмане отказалась, сославшись на свой почтенный возраст, но потом, «как цирковая лошадь, заслышавшая знакомую музыку» (ее собственные слова), захотела прочесть материал и все-таки взялась за работу, результатом которой стала эта книга. Она вжилась в текст, увлеклась; у нее возникло немало вопросов. Ответы пришлось искать мне. Я отправился в архивы и нашел редкие документы – первое удостоверение личности гражданина Латвии, выданное в свое время отцу, свидетельства о смерти его родителей и другие.

Гунта Страутмане сумела, обработав и соединив разнородный материал воспоминаний, размышлений и бесед, выстроить последовательное повествование о жизни отца, сохранив его живую интонацию, речевую манеру, высказывания. В работе ей помогала Иоланта Трейле, редактируя и дополняя текст теми интервью, которые в то же самое время – летом и осенью 2008 года – профессор Крупников дал авторам книги о факультете истории и философии Латвийского университета в советские годы. Один из них, доктор исторических наук Каспарс Зеллис составил комментарии к этой книге.

Я всеми силами продвигал становление книги от замысла до печатного воплощения с одной мыслью – запечатлеть рассказ о жизни отца, драгоценный не только для нашей семьи, для друзей и сподвижников отца и его бывших студентов, но, я убежден, нужный каждому читателю, который пожелает понять, что с нами всеми произошло и через что приходилось пройти человеку, прожившему жизнь в Латвии и Европе в XX столетии.

Хочу также поблагодарить всех, кто принял участие в издании книги отца на русском языке. К коллективу издательства Zinātne присоединился переводчик Роальд Добровенский и редактор Жанна Эзите, которая – мир воистину тесен – когда-то работала с моей мамой.

Роальд, приступая к переводу в июне 2015 года, планировал закончить его в ноябре. Но узнав о том, что ближайшая подруга моей мамы Серафима Константиновна Кугель опасается, что не успеет в свои 92 года увидеть русский вариант книги, Роальд совершил невозможное – закончил перевод в августе. За это ему огромное спасибо.

Хочу также отдельно поблагодарить семью Антон и в первую очередь Гертье Антон за всю ту заботу и любовь, которыми был окружен мой отец, живший в их доме с 1992 года. Без поддержки этой замечательной семьи отец не смог бы столь полноценно прожить эти годы.

Презентация книги состоялась 19 марта 2015 года – в день 95-летия профессора Крупникова, в здании бывшей 10-й немецкой начальной школы, теперь Рижской Шведской школы экономики. Как-то встретив ректора этого престижного учебного заведения, я поделился замыслом издать книгу об отце. Ректор помнил описанную папой встречу с ним в 2006 году и, когда латышский вариант книги был готов, любезно согласился предоставить помещение для презентации. В русское издание мы добавили фотографию с этой презентации – правнучки Петра Крупникова с его книгой. Они с интересом расспрашивали меня о каждом человеке, изображенном на фотографиях. И для меня возможность пробудить в них причастность к семейным корням стала наивысшей наградой.

Создание такой книги – коллективный труд, и от имени семьи Крупниковых я хочу высказать сердечную благодарность всем его участникам; надеюсь, общими усилиями мы сохранили для будущего свидетельство о яркой и с честью прожитой жизни.

Если бы отец был жив, он наверняка захотел бы посвятить эту книгу памяти своих родителей и братьев. Поэтому и я посвящаю наш общий труд памяти не только отца, но и самых близких ему людей.

Дмитрий Крупников

XX век: Прожитое и пережитое

Между двумя войнами. Рига

Мои родители – волгари, как называют себя уроженцы и жители Поволжья, но так как они рано умерли, а вся моя родня оставалась в России, я знаю о них сравнительно мало. Только то, что они никогда не жили в черте оседлости[1]– этаком большом гетто, устроенном в западных губерниях царской России, где в скученности и чаще всего в нищете проживали в захудалых местечках миллионы евреев.

Мой дед со стороны отца был столяр; со временем он стал хозяином большой мастерской, а затем и фабрики венской гнутой мебели в Самаре. Это было средних размеров предприятие, внесенное в общероссийский промышленный реестр. Что делал мой дед по материнской линии, я толком не знаю. Слышал, что осенью, когда в Поволжье собирали урожай, он объезжал поместья, что-то покупал. Не зря о евреях говорят, что они досконально знают, кто были Авраам, Исаак, Иаков и Моисей, но не могут сказать, кем был их прадед. И мои сведения простираются хорошо если до поколения дедов.

Когда в 2004 году я был в туристическом круизе по Волге и корабль сделал остановку в Самаре, где перед революцией моему отцу принадлежали два завода, я, воспользовавшись возможностью, зашел в городской архив. Оказалось, еще в первые советские годы здесь выкинули все дела налогового департамента, поскольку они никого не интересовали. «Это были всякие буржуйские дела», – объяснила мне сотрудница архива. Но зато нашлась телефонная книга 1909 года, где обнаружились адрес и телефон конторы моего отца, и она указала мне здание, где та располагалась. Еще выяснилось, что в годы НЭПа[2] завод возродился уже как артель[3] «Красная Волга». Это было и все. Добавлю, что знаю латышей, проследивших по церковным книгам прошлое своего рода вплоть до XVI столетия.

Обе семьи – и отца, и матери – были очень большими. Хотя многие дети умерли в младенчестве, выживших оказалось тоже немало. Моего отца приняла в дом тетя, у которой своих детей не было, и он вырос в Астрахани. Вместе с другими мальчишками продираясь в поисках приключений к дельте Волги, он не догадывался, что этот опыт пригодится ему много позже, в его взрослые годы. В свою очередь моя мать Мария Капшицер всю жизнь таила обиду на своего отца, не пустившего ее учиться в Петербург. Мать блестяще закончила Симбирскую женскую гимназию и очень хотела изучать медицину. В университеты женщин тогда еще не принимали, поэтому мама надеялась поступить на высшие женские курсы, дававшие если и не высшее, то хотя бы какое-то медицинское образование – специальность, которая позволила бы ей быть независимой от мужа. Однако дед считал, что юная девушка, живя одна в Петербурге, непременно собьется с пути.

Когда собралась поехать учиться в Петербург следующая дочь Лидия, бывшая пятью годами младше моей матери, дед стал сговорчивее и ей уже не препятствовал. Лида уехала в Петербург учиться на зубного врача. Когда она устраивалась на новом месте, выяснилось, что евреям для проживания в российской столице необходимо иметь документ о какой-либо профессиональной принадлежности. Ей предлагали купить желтый билет – удостоверение проститутки[4], то был самый простой способ остаться в Петербурге, но Лидия наотрез отказалась, и ее выслали обратно в Оршу – город, записанный в паспорте как место ее рождения, но в котором она никогда не жила. В конце концов Лиде все же повезло. По пути в Оршу она познакомилась с пожилым евреем, доставшим ей нужную бумагу, – по этой справке Лидия была швеей. Девушка вернулась в Петербург, поступила на курсы и овладела избранной профессией.

И остальные мои тетки, младшие сестры матери, чему-нибудь да учились. Одну из них мне удалось встретить, но многого я от нее не узнал – она к моменту свадьбы моих родителей была еще совсем маленькой.

Я только знаю, что когда все переженились и в семьях по отцовской и материнской линии появились внуки, в дни рождения дедушек и бабушек все собирались у них дома, и двоюродные братья и сестры знакомились друг с другом. То был целый клан, особенно как раз по материнской линии (семью со стороны отца я знал меньше). Один мой дядя, брат матери Борис Капшицер разыскал меня в 1947 году, когда приезжал в Ригу из Ленинграда со своей дочкой и внучкой. Внучка еще жива, мы встречаемся, когда она приезжает в Ригу из Петербурга. По характеру она очень похожа на мою маму, и уже за это я ее очень люблю.

Двое или трое братьев моей матери еще в ранние годы были отправлены учиться и работать в Америку. В то время это было довольно обычным делом. Сыну, которому только что исполнилось пятнадцать, давали пару золотых рублей и рекомендательное письмо, покупали билет четвертого класса на пароход и – в путь, пускай зарабатывает на жизнь сам! В Америке мои дядья трудились на стройках, перепробовали много других дел; предприимчивости им было не занимать, и через семь-восемь лет, сколотив некоторый капитал, они вернулись в Россию – в канун Первой мировой войны и революции.

В 1947 году, впервые оказавшись в Ленинграде, я решил зайти к одному из них, дяде Мише. Моя мать единственная умерла рано, остальные в семье жили подолгу. Когда я появился у него, дяди Миши в квартире не было – он пошел в погреб за углем. Через несколько минут он поднялся домой – на четвертый этаж – с мешком угля на спине, изучающе осмотрел меня и спросил: «Ты Манин сын?» – «Да». Тогда он открыл ящик комода, достал бутылку водки, водрузил ее на стол и полчаса спустя уже пел во все горло песню американских строителей.

Дядя Боря в Самаре окончил реальное училище; он рассказывал, что в царское время там давали и хорошие теоретические знания. В конце жизни он покупал старые машины и дома изготавливал из них запчасти для велосипедов – в магазинах их вечно не хватало. Так он подрабатывал совсем недурно.

Мой отец в последние годы жизни, причем он умер не в такие уж преклонные годы, совершенно сломался. Его двоюродный брат считал, что его подкосил отъезд из России в 1918 году, – если бы по милости большевистской революции вся жизнь моего отца не была загублена, с ним бы ничего подобного не случилось. Теперь мне кажется, причиной того, что отец так внезапно сдал, была болезнь Альцгеймера, которую в то время еще не умели диагностировать.

Мне врезался в память один разговор с матерью в Риге, я был тогда уже подростком. В квартире на улице Сколас, 4 у нас была просторная кухня с большим столом. Это был как бы центр дома. В тот раз мы сидели за столом втроем, отец тоже. Вот он поднялся, очень медленно, по-стариковски сгорбившись, вышел из кухни. Мы с мамой оба посмотрели вслед, и мама печально сказала: «И таким он останется в твоей памяти…» – «А в твоей? Каким он останется в твоей памяти?» – спросил я. И она принялась рассказывать.

После свадьбы отец, работавший на заводе у своего родителя, сказал ему: «Я не хочу быть просто наемным рабочим. Хочу быть твоим компаньоном». «О'кей! – ответил ему отец. (Ну, «о'кей» он вряд ли сказал, наверное, что-нибудь вроде «Ладно!».) – А где же твой вклад?» У моего отца ничего не было. И зарабатывал он на фабрике моего деда столько, что отложить ничего не получалось. Тогда отец начал занимать у знакомых деньги. Налево, направо, где только мог. И с одолженными деньгами поехал на торги, где оптом сдавали протоки в дельте Волги на время нереста рыбы. То была своего рода лотерея. Рыба во время нереста шла не по всем ответвлениям и протокам, заранее нельзя было знать, где будет густо, а где пусто. Насколько я помню, отец заплатил за три протоки, и ему повезло – рыба шла по всем трем.

Мать ездила с ним вместе и теперь мне рассказывала о тех днях. Действовать надо было молниеносно, чтобы полностью использовать те несколько дней, когда рыба мечет икру. Отец не слезал со своего вороного коня. Он поспевал и тут и там, давал указания рабочим, подвозил сети, следил за тем, как разделывают рыбу, и все такое прочее. Мама рассказывала, и глаза ее блестели. «Если бы ты видел, какой он был – верхом на коне, все умеющий и знающий! Ты бы тоже порадовался от души!»

Вернувшись в Самару, отец выложил перед дедом на стол пачку денег и сделался его компаньоном. Дед вскоре заболел и умер, хотя ему было всего-то лет пятьдесят. В то время люди не жили так долго, как, например, я сейчас. Фирма перешла к отцу и называлась «Фабрика венской гнутой буковой мебели Якова Петровича Крупникова».

Позже (это было еще до Первой мировой войны) мои родители переехали в Петербург. Со временем отец сделался главным представителем нескольких крупных уральских заводов и приисков. Он покупал за границей машины и оборудование, занимался организацией продаж, выступал посредником. Со временем он приобрел акции предприятий, с которыми имел дело. В конце концов отец сделался весьма состоятельным человеком. Семья занимала квартиру в девять комнат, в одной из которых помещалась мамина библиотека. Как я слышал от старых ленинградцев, библиотека была колоссальная. Между прочим, еще в 1917 году, незадолго до Октябрьской революции отец купил дом на Кутузовской набережной, 16[5]. Здание не назовешь эксклюзивным, зато местоположение – без спору исключительное. Если бы я как прямой наследник мог получить этот дом, я бы теперь был богачом.

* * *

Мои старшие братья Григорий и Илья родились первый в 1906-м, второй в 1908 году. Оба учились в знаменитой Петербургской школе Petrischule[6]. Семья принадлежала к зажиточному слою горожан.

Когда в 1918 году начался красный террор[7], отец понял, что в Петербурге больше оставаться нельзя, и со всей семьей и пожитками двинулся в путь. Сначала в оккупированный немцами Киев. Дорога была сопряжена с трудностями, опасностями, надо было как-то перебраться через границу «красных». Помогли местные крестьяне, уже поднаторевшие в таких делах. Отец бежал вместе с одним своим русским другом, железнодорожным генералом. Когда они оказались на другой стороне, пригодился немецкий язык моих братьев. Родители по-немецки не говорили.

Сестра матери, тетя Лида перебралась в Киев со всеми вместе; там ее ждала судьбоносная встреча – она познакомилась со своим будущим мужем, братом моего отца Осипом Крупниковым, который до войны учился в Льеже. Так как Льеж был занят немцами в самом начале войны, в 1914 году, он следующие четыре года провел в Германии в качестве гражданского пленного[8] и в конце войны оказался в оккупированном немцами Киеве. Так два родных брата стали мужьями двух родных сестер.

Пересекли границу, и на первой же станции немцы предоставили в распоряжение железнодорожного генерала салон-вагон, который ему полагался по должности. Наконец-то появилась возможность принять душ, избавиться от вшей, блох и бог весть каких еще паразитов; мама рассказывала, что вымылась трижды и, кажется, готова была содрать с себя кожу, лишь бы освободиться от непрошеных гостей.

В салон-вагоне они доехали до Киева, где немцы тут же предложили генералу какой-то пост на железной дороге, а генерал помог устроиться и отцу. Так оно и шло вплоть до 9 ноября 1918 года, когда немцы проиграли войну[9] и начали отступать. Родители тоже подались дальше – в Одессу, оккупированную на тот момент французами, сербами и греками[10].

В Одессе я и был запланирован. Родители решили, что когда Григорий и Илья покинут родное гнездо, нужен будет кто-то, кто останется с ними. Случилось так, что тогда же и там же, в Одессе, был «сочинен» и мой кузен, которого так же, как меня, возможно, в честь деда, назвали Петром.

Когда красные подошли и к Одессе, мои родители прямым путем отправились в Константинополь, теперешний Стамбул. В свою очередь Лида с Осипом вернулись в Петроград, и таким образом пути и судьбы двух родственных пар разошлись.

В Константинополе к тому времени собралось уже около 200000 российских беженцев. Возникла небывалая ситуация. Турки и русские, веками люто враждовавшие, воевавшие друг с другом, одинаково оказались в числе проигравших войну и стали пролетариями Европы. По городу господами разъезжали англичане, американцы и французы, у которых здесь были миссии. Родители видели, что остаться и устроиться в Турции нет никакой возможности, и потому двинулись дальше – в Грецию, в Салоники.

Когда через много-много лет я оказался в Салониках в качестве приглашенного лектора, первую же лекцию в университете я начал так: «Я в вашем городе уже вторично, но в первый раз осмотреть его не имел возможности, ибо пребывал еще в материнском чреве».

Наша семья продолжила путь, добралась до Афин, но и там уже было полным-полно русских и никаких шансов что-то начать. Тогда отец решил в одиночку отправиться на разведку в Италию. На то было две причины. Во-первых, он в свое время пожертвовал крупную сумму пострадавшим от землетрясения в Мессине[11], во- вторых, в Риме жила русская графиня Мария Абамелек-Лазарева, вдова грузинского и российского графа армянского происхождения Семена Абамелек-Лазарева. И эта благородная дама была должницей моего отца. Насколько мне известно, отец своих денег не получил и отправился дальше, во Францию, где, наконец, нашлась возможность осесть на долгое время и вызвать к себе семью.

Тем временем моя мать пробивалась к мужу через Неаполь и Рим, так как в Италии шли забастовки. Мама потом смеялась: «Если бы они бастовали еще дольше, ты родился бы в Неаполе или в Риме, если бы прекратили бастовать раньше, то в Париже». Но вышло так, что родился я 19 марта 1920 года во Флоренции. Мы пробыли там всего несколько недель. Своими глазами я увидел этот город только в день своего 70-летия и после этого приезжал сюда еще несколько раз.

В Париже семья, наконец, была в сборе, и кочевой образ жизни можно было сменить на оседлый. Мои старшие братья поступили в гимназию. Их образование после Петербурга с перерывами продолжалось в Киеве и Одессе, но везде очень недолго. В результате братья совершенно свободно говорили на немецком, французском и английском языках. Я тоже с детства слышал вокруг многоязычную речь.

Естественно, я не помню Париж. Сохранилась фотография – мама со мной на руках в парке Трокадеро. Забегая вперед, отмечу, что я второй раз оказался в Париже в 1985 году в составе советской делегации на франко-советской конференции по историографии Второй мировой войны. После конференции нам показывали Париж. Проезжая мимо одного из парков, гид сказал: «Может быть, вы слышали или читали о нем в разных романах: вот это – парк Трокадеро». Я попросил на минуту остановить автобус, перешел улицу, войдя в парк, сделал несколько шагов. Испытанное при этом чувство возвращения было так волнующе. Я поблагодарил гида за то, что он выполнил мою маленькую просьбу. Гид полюбопытствовал, что мне там было нужно, и, узнав причину, радостно воскликнул: «О, слава Богу, что я смог вам помочь!».

Первые мои воспоминания связаны с Берлином. Я помню большую квартиру, в которой мы снимали несколько комнат у frau Zenner в той части Берлина, которая называется Фриденау. Путь из наших комнат в кухню шел через длинный коридор. Одна дверь часто была приоткрыта и вела в темную комнату. Мне она казалась мрачной, я ее боялся. «Наши комнаты» были большие и светлые. В одной был телефон. Ручку надо было крутить (и что-то говорить в трубку). Мне объяснили, что «телефонной барышне» надо назвать нужный номер. В той комнате, где стоял телефон, работал папа, ему помогали мои братья Гриша и Ильюша. Я помню, главным образом, что они по поручению папы говорили по телефону по-немецки. Кроме того, они снимали копии бумаг «мокрым способом». Хорошо помню еще, что в отцовской конторе лежали газеты. Потом я узнал, что это была газета «Руль»[12] и что она «продолжала лучшие традиции российской столичной прессы добольшевистского времени».

Моей подружкой в то время была Таня Дридзо. Ее отец и моя мама, как я выяснил позднее, были очень дальними родственниками, как говорится, седьмая вода на киселе. Еще позже мама сказала мне, что к Таниному отцу иногда приезжал из Москвы его брат. Этот брат был в Москве, по словам мамы, «очень большой шишкой». Однако фамилии у них были разные – московского Дридзо звали Лозовский. Это тот самый председатель «красного Профинтерна», впоследствии заместитель наркома иностранных дел, заместитель председателя Совинформбюро во время войны. В 1941 году «руководство» признало необходимым в целях внешнеполитической пропаганды создать Славянский комитет и ряд других, в том числе Еврейский антифашистский комитет. С. Лозовский по совместительству был его председателем. В 1948 году ЕАК был распущен, вернее, и тогда так говорили, разгромлен. Его руководство и часть актива арестовали. Следствие длилось четыре года. Процесс состоялся в августе 1952 года и закончился расстрелом всех подсудимых, кроме академика Лины Штерн. О дальнейшей судьбе берлинских Дридзо я ничего не знаю.

Берлин в моей памяти неразрывно связан с бонной, tante Минной. Со мной, мамой и братьями она говорила только по- французски. Мама позже рассказывала, что я произвел большое впечатление на ее бабник, о котором я еще расскажу. Я говорил отлично по-французски и имел «великосветские манеры». От французского у меня в смысле знаний ничего не осталось. Но – вкупе с тем, что я «набирал по крохам» при чтении «Войны и мира» (читая не только русский перевод французских слов и фраз, но и оригинал) и в других сходных случаях, я могу элементарно «что-то понять» во французском историческом или политическом тексте. Насчет манер: думаю, многое тут зависело от семьи, а также и школы.

Тетя Минна водила меня в Zoo – знаменитый берлинский зоопарк (это я помню) на какие-то карусели. Есть фото – папа, братья, она и я. Снято перед Рейхстагом. Тетя Минна иногда порола меня. Я не помню боль, но помню то, чем она меня порола. «То» висело над моей кроваткой. Братья спустя годы говорили, что один раз они ворвались в детскую и потребовали, чтобы Минна прекратила свое «активное педагогическое воздействие». Так или иначе, я поминаю ее добром.

Я вспомнил Минну однажды после войны. На партсобрании в Комитете культурно-просветительных учреждений при Совмине Латвийской ССР (где я работал директором лекционного бюро) громили Йолу Вейнберга (заочно, поскольку он не был членом партии). Айна Августовна Деглава истошным голосом вопила о «вине» Вейнберга. Мне запомнился ее козырный довод – «У него была бонна!». У него, понимаете ли, была бонна! Я сидел и думал про себя: того, что и у меня была бонна, ты, к счастью, не знаешь и никогда не узнаешь! Остается заметить, что Йола в дальнейшем стал известным историком, профессором, автором многих публикаций.

Хорошо запомнились приезды в Берлин дяди Давида, брата отца. Он жил в Москве, был медиком, преподавал на медфаке Московского университета. Он всегда передавал мне приветы от своего сына Люсика, который был старше меня. Дядя Давид запомнился лежащим на диване. Он вскоре умер в Москве от цирроза печени. Мама и братья иногда вспоминали Давида, его жену Веру Михайловну (происходившую из богатой и культурной русской московской семьи) и Люсика.

После войны, когда благодаря случайности были установлены связи с некоторыми Крупниковыми, я узнал о судьбе Люсика. Лев Крупников пошел по стопам отца, стал врачом. Он никогда не ощущал себя евреем. Во время войны он стал командиром медсанбата. В Польше, увидев евреев, освобожденных из концлагерей, несчастных, бывших у советских учреждений на подозрении («Каким образом вам удалось выжить?» – грозно вопрошали люди в погонах), Лев Крупников «осознал свою причастность к этим жертвам дичайшего антисемитизма» (слова Веры Михайловны). Лев Крупников погиб в январе 1945 года в Польше.

Мне дали телефон Веры Михайловны, я позвонил ей и услышал: «Вы – сын Яши и Мани? Как я рада! Приходите сейчас же к нам! Сегодня день рождения Люсика…»

Когда я пришел, у нее уже было много народу. То были друзья, товарищи ее сына, его одноклассники, сокурсники, сослуживцы по медсанбату. Оказалось, они приходят к Вере Михайловне каждый год в день рождения ее погибшего сына. Я услышал в тот вечер много хорошего о моем двоюродном брате. Судя по всему, он был поистине незаурядной личностью. Его любили и уважали, многие говорили о нем с восхищением. А я сидел и вспоминал Берлин и дядю Давида, который так часто говорил о своем Люсике.

Берлин, однако, запомнился фрагментарно – как вереница отдельных картин. Например, помнится медведь, вернее, его чучело в KDW (Kaufhaus des Westens) – одном из крупнейших универмагов немецкой столицы. Запомнились такси с четырехугольным отверстием в крыше. Помню колкую траву на курортах Bad Pyrmont или Nauheim, которые родители посетили в 1923 году.

Помню, папа несколько раз уезжал и привозил «из Риги» конфеты, консервы, сметану. Один раз вся семья поехала в Штеттин – встречать «пароход с папой».

Много лет спустя я лучше понял Берлин моих детских воспоминаний. Он был одним из главных центров русской эмиграции. В Берлине тогда выходили две ежедневные русские газеты, работало 36 русских издательств. Берлинский район Шарлоттенбург тогда называли «Шарлоттенград»! В Берлинских театрах ставили русские пьесы. Уже юношей в Риге я услышал от мамы рассказ о том, как в берлинском кафе она видела нескольких известных петербургских писателей и публицистов и подумала, что они своего добились, но совсем, совсем не так, как они это себе представляли в первые недели войны. Она вспомнила, как эти литераторы в 1914 году призывали русскую армию: «На Берлин! На Берлин!». Русские оказались-таки в Берлине, но не победителями (это произойдет лишь в 1945 году), а эмигрантами.

Не все оставались в Берлине в эмиграции. Граф Алексей Толстой, известный художник Билибин и ряд других эмигрантов вернулись в Россию, в советскую Россию. В Берлине того времени бывали Маяковский, Эренбург и многие другие.

* * *

Когда в начале двадцатых годов военный коммунизм в России[13] сменила новая экономическая политика – НЭП, мои родители были столь наивны, что поверили в возможность перемен и решили вернуться в Россию. Путь вел через Ригу, но там они застряли и в конце концов остались.

Помню большие сборы: заколачивали ящики, паковали чемоданы. Я хотел помочь и, естественно, всем мешал. А потом был поезд… Мы ехали втроем – братья оставались в Берлине.

Затем был большой вокзал. Я отошел в сторону, чтобы что-то там посмотреть, и потерял из виду родителей. Остальное запомнилось обрывками – какие-то дяди, кто-то говорит со мной по-французски.

Меня отвели к родителям. Помню слезы на глазах мамы и то, как папа меня шлепнул по «продолжению спины». Позже я узнал, что все это было на вокзале в Варшаве. Следующий раз я был в этом городе 65 лет спустя, в 1988 году, по дороге в Торунь, в университет, где я провел очень интересный месяц. В Берлин я вернулся на двадцать один год раньше, в 1967 году. В тот раз это был «Берлин – столица ГДР». До Западного Берлина я добрался лишь в 1989 году.

А после «варшавского папиного шлепка» была Рига, откуда папа раньше привозил вкусные гостинцы. Рига, в которой мы остались и в которой я прожил бо́льшую часть жизни.

* * *

Хотя целью родителей было как можно быстрее продолжить путь в Петербург, первое, что они сделали, остановившись в Риге, – отдали меня в латышский детский сад. Через месяц я там уже вовсю тараторил по-латышски, пускай и на начальном, детском уровне.

Мы жили какое-то время в гостинице «Бельвю» на углу бульвара Райниса и Мариинской, потом переехали в дом на Лачплеша, 1 (на углу Кр. Валдемара). Только тогда говорили не «Лачплеша», а Романовская, не «Валдемара», а Николаевская. Последняя в 1941-1943 гг. станет улицей Германа Геринга, потом опять Кр. Валдемара, затем Максима Горького, а теперь снова Кр. Валдемара. История смены названий рижских улиц – занимательная тема, которая позволяет лучше понять поистине драматическую историю города.

Рига началась для меня с посещения знакомых. Не моих, конечно, – это были старые знакомцы родителей: сперва Константиновский, а потом Косманы. Старик Константиновский жил с семьей дочери – Либманами – на углу Романовской и Школьной. Когда мы пришли к ним в первый раз, его внук, мой одногодок, взял меня за руку и сказал, что у него есть братик и он покажет мне его. Братик запомнился – он лежал в кроватке, было ему всего два месяца.

Моего ровесника звали Миша Либман… Мы потом проучились семь лет в одном классе. Дружили. Дальнейшие этапы – 201-я дивизия летом 1941 года, Москва 1944 года. Много встреч в Москве и Салацгриве. Последнее свидание в Иерусалиме. Он профессор искусствоведения, автор многих книг.

«Братик» – Борис, он же Боря. С ним тоже многолетняя дружба в Риге. А в октябре 1941 года увиделись снова уже в эвакогоспитале № 2792 в Горьком (теперь этот город опять, как в давние времена, Нижний Новгород). Вместе прошли суровую и голодную школу 107-го запасного стрелкового полка, вместе перешли в Латышский запасной полк. Потом он «погиб» под Старой Руссой (у деревни Лялино). Похоронка пришла на адрес его друзей. А потом там же появился и он сам. Через годы он стал главным инженером огромного химического комбината в Сталин/Волгограде; год просидел в тюрьме. Последний раз я видел его, больного Альцгеймером, в Пенсильвании в сентябре 2006 года. Было очень больно. Очень…

Об этой семье я еще многое скажу. Папа знал «старика Константиновского» по Питеру, они были компаньонами – вместе выполняли какой-то подряд, связанный со строительством Ревельского (Таллиннского) морского порта. Полученную прибыль они использовали по-разному. Александр Владимирович купил дом в скромном провинциальном Ревеле. Мой отец поступил, как тогда казалось, целесообразнее – приобрел здание в столице империи, в Санкт-Петербурге на паях со своим шурином дядей Борей. Но Ревель стал Таллинном и столицей Эстонии, в результате чего дом остался в собственности Константиновских (и приносил какой-то доход). А Санкт-Петербург сделался Ленинградом и провинцией советской России, позднее – «трёх секалок, одной ренкалки», то есть СССР. Этот самый СССР и стал в итоге владельцем дома на Кутузовской (тогда Французской) набережной, 16.

Старик Константиновский исключительно заботился об образовании внуков – братьев Либман, покупал им книги, карты, глобусы. И мне от всего этого кое-что досталось. У них была толстенная Weltgeschichte, то есть «Всемирная история», и когда им купили новое издание, старое перешло ко мне.

Второй визит был к Степану Косману и его супруге Рут. Они жили на Николаевской, «насупротив» Романовской. Степан Косман был из Казани, с Поволжья, отсюда и знакомство с моими родителями.

Рут была дочерью известного врача Исидора Бреннсона. Известен он был (это я узнал десятилетия спустя) и как автор трех книг о врачах Лифляндии, Курляндии и Эстляндии. Последний раз я видел эти три книги, переизданные после войны в ФРГ, на книжном развале во время одной из наших «прибалтийских тусовок» в 2006 году в таллиннском Вышгороде.

Косманы были своеобразной парой. Он – исконный россиянин, она – курляндская «немка» еврейских кровей. Стёпа вскоре ослеп. Я как-то с папой был у него. Запомнилась его фраза: «Не женись казанский татарин на рижской еврейке!». Когда муж ослеп, Рут Исидоровна проявила недюжинные способности – открыла «Салон красоты», стала производить какую-то косметику, сумела дать дочери Норе и сыну Лёне образование. Нора потом с мужем уехала в Англию. Лёню я как-то в 1942 году видел ночью у костра в так называемом Нестеровском батальоне Латышского запасного полка. Последний раз мы виделись в Нью-Йорке лет десять тому назад.

Третье мое знакомство в Риге – со старым другом нашей семьи по Питеру Яковом Яковлевичем Роостом. Бывший петербургский предприниматель в Риге стал владельцем мастерской по производству школьного мела. Я с ним продолжал общение и после смерти родителей, до 1940 года, когда он был вынужден покинуть Латвию и уехать в Швейцарию. Он очень смешно говорил по-русски. Роост был фанатичным врагом большевизма и снабжал меня соответствующей литературой. Запомнились четыре тома романа П. Краснова «От двуглавого орла до красного знамени»[14].

* * *

Лето 1924 года мы провели в пансионе на рижском Взморье – в Карлсбаде, только вот не помню, в Карлсбаде I или Карлсбаде II (Меллужи или Пумпури). Видимо, там мы познакомились и подружились с семьей Браунов.

В Лидочке Браун я нашел подругу (на год или два старше меня), с которой было интересно и весело. У нее была старшая сестра Заля. Отец бывал изредка в Риге, кажется, он работал где-то в Германии. Мать играла иногда с Лидой и со мной. Иной раз к нам присоединялся и двоюродный брат Лиды, которого звали Буби. Позже выяснилось, что он не Буби, а Герман. Герман Браун. Теперь имя этого прославленного пианиста у всех на слуху. После его смерти был создан Фонд Германа Брауна, на счету которого организация многих значительных музыкальных событий.

Клан Браунов (кажется, им принадлежал дом на улице Дзирнаву, 13) относился к так называемой «рижской бундовской аристократии»[15]. Это были образованные люди из «небедных семей»; благодаря способностям и упорству им удалось преодолеть так называемую процентную норму и закончить в царской России гимназии. (Тут нужно напомнить: гуманитарное образование, которое давала «царская гимназия», отличалось отменной глубиной и прочностью). Часть из них закончила Рижский Политехникум, часть – другие высшие учебные заведения, кое-кто учился за рубежом. Все они в юности, в 1905 году приняли участие в революции. «Бунд» вместе с латышскими социал-демократами представлял собою какое-то время в Риге реальную силу.

Большей частью эти старые бундовцы говорили дома по-русски, но и ратовали за сохранение языка идиш. Все они категорически отвергали большевизм, сионизм и клерикализм.

Лидин дядя «Сергей» (его подпольная кличка сохранилась с 1905 года) был гласным Рижской городской думы. Почти глухой, он был известен, в частности, тем, что имел громоздкий слуховой аппарат и в ходе дискуссий с политическими противниками держал его возле уха во время своего выступления и клал на стол, когда оппоненты ему отвечали.

Летом 1925 или 1926 года мы, кажется, снимали дачу в Меллужи (на той линии, где и по сей день стоит пожарная каланча). Брауны жили с нами. Где-то на большом (для меня) расстоянии от нас жила Бронислава Семеновна Рабинович, директор еврейской школы для, как тогда говорили, дефективных детей. Ее сыновья Женя (ровесник Лиды) и Витя (чуть младше меня) приходили к нам играть. Бронислава Семеновна вкупе с соседями решили устроить «интернациональный детский праздник». Для этого были все предпосылки. В Меллужи летом жили латыши, в том числе ученики Французского лицея, семья эстонского дипломата, еврейские дети, которые могли выступить с декламацией на иврите, идише, русском или немецком языках, здесь же отдыхали немцы, поляки. Лида встретила новость с восторгом. Мне тоже предложили участвовать, но, видимо, я был тогда очень робким. Так или иначе – я категорически отказался, и мама ни на чем не настаивала.

Через несколько дней мама попросила помочь ей отнести Брониславе Семеновне какие-то пакеты. Она несла два больших пакета, я – один маленький. Мы отдали принесенное, но мама задержалась, и я вышел в сад. Две латышские девочки попросили меня помочь им повесить на дереве плакат, что я и сделал. Потом понадобилась от меня еще какая-то помощь, и я оказался втянутым в веселую кутерьму подготовки к празднику. Я был доволен, рад, и когда мама меня нашла и сказала, что нам пора домой, я упросил ее остаться. А потом выяснилось, что для какой-то сценки не хватает актера, и я согласился эту роль исполнить. Я хранил до начала войны программу этого праздника. Но и не заглядывая в нее, помню, что были выступления (стихи, песни, сценки) на французском (блистала в них Вия, ученица Французского лицея), латышском, немецком, идиш и английском (я тогда впервые услышал популярную песню It’s a long way to Tipperary, it’s a long way to go…[16]). Всюду были развешаны лампионы, в заключение праздника в небо взлетели даже несколько ракет.

Много позже я понял: великое умение Брониславы Семеновны и ее помощниц заключалось в том, что ее «руководящая роль» (выражение советского периода, применялось обычно к КПСС) не была заметна. Дети были разного возраста, но между ними не делалось никаких различий. Таким он остался в моей памяти, тот «интернациональный праздник». (Намного позже мама мне призналась – в тех «пакетах для Брониславы Семеновны» были просто старые, ненужные газеты).

Одно лето мы жили в Буллене (Лиелупе) или в Бильдерлингсгофе (Булдури). Это лето запомнилось одним событием. Я с малых лет завидовал дворникам – тому, как они держат шланг, поливая улицу. По сей день в Апшуциемсе, поливая из шланга сад, я испытываю приятное чувство. Так вот, в дальнем углу сада я нашел длинный древесный корень, формой напоминавший шланг, и с удовольствием «поливал» из этого «шланга» грядки. Он обычно лежал наготове возле крыльца.

Однажды на порядочном расстоянии от нас начался пожар. Приехала пожарная команда (на лошадях). К месту пожара бежали люди. Я незаметно ушел из сада и отправился к месту происшествия. Пожар долго тушили, было много народу, ведра с водой по цепочке передавали из ближних дач. Было куда интереснее, чем на воскресном детском спектакле в русской Драме. Когда я, довольный и усталый, вернулся домой, мама в сердцах схватила мой «шланг» и хорошенько меня отшлепала. Много, много лет спустя, году в 1953 или 1954 (мы жили на улице Шарлотес, 29, потом – на Горького, 123) пропал мой сын Гриша. Он играл на пустыре напротив нашего дома, бабушка и я посматривали из окна… И вдруг – ребенка не видно. Я спустился вниз, смотрю повсюду, одна мама тоже ищет своего мальчика. Волнение нарастает. Уличное движение тогда было далеко не столь оживленным, но все же…

Ну и переволновались же мы! Потом Гриша вернулся. Он выглядел таким же довольным, как я когда-то, «в эпоху пожара». Оказалось, мимо проходила похоронная процессия (в то время нередко умершего провожали пешком до самого кладбища). Грише показалось интересно, и он побрел вслед за всеми. Насколько помню, его кто-то привел. «Шланга» у меня под рукой не было. Все ограничилось строгим выговором – не уверен, что он возымел действие. Куда большее впечатление, кажется, произвел на Гришу вид плачущей бабушки.

По крайней мере, он целовал ее и утешал.

* * *

Во времена моего детства в Риге мы не раз сменили местожительство. До 1929-го или 1930 года жили на улице Лачплеша, потом на Веру, Сколас. Теперешние молочные пакеты еще не были известны, молоко продавали на разлив, из бидонов. К дому на Лачплеша дважды в неделю приходила женщина, она собирала все, что оставалось от готовки и пищи – картофельные очистки, хлебные корки, обрезки овощей и прочее. Взамен мы получали молоко. Это был очень разумный обмен.

Никакого смога не было и в помине. Воздух был так чист, что по утрам вывешивали на улице Лачплеша проветривать постельное белье. Машин было совсем немного. Зимой часто можно было видеть поскользнувшихся на льду лошадей. Извозчики относились к тягловой силе очень по-разному. Если лошадь падала и не могла сразу подняться – скользко! – иной возчик принимался бить беднягу. В таких случаях вокруг тут же собирались зеваки. Такие картины в детстве приходилось видеть во многих местах – у старой почты[17], у кафе «Луна»[18], напротив Кафедрального собора[19].

Мальчишки привычно просили извозчика: «Дяденька, прокати!». Мне везло – на улице Дзирнаву, по которой пролегал мой путь в школу, работали два извозчика, один из них нередко подбирал меня. Так я гордо доезжал до угла улицы Стрелниеку, где уже кучковались школьники. Они кричали: «Ого, Петр опять прикатил, как барин!».

Нашему поколению посчастливилось расти без телевизора. Все наши игры, за исключением шахмат или шашек, были связаны с движением. Врожденную людскую агрессивность мы избывали в играх – прятках, салках, жмурках, была еще такая игра «собачки».

Были и другие увлечения. Например, летом 1928 года все мальчики разделились на две группы по интересам: одни только и говорили, что об Олимпийских играх в Амстердаме, другие не хотели слышать ничего, кроме новостей об экспедиции Нобиле к Северному полюсу. Минули десятилетия, мы с женой смотрели фильм «Красная палатка»[20]. Жена не могла понять, откуда я знаю заранее все события, имена героев. «Когда ты все это узнал?» – «В 1928 году». Я и сегодня могу перечислить всех участников той давней героической экспедиции по именам.

Мой старший брат Григорий учился в Париже, но из-за недостатка средств вынужден был вернуться в Латвию. Позднее, в тридцатые годы он уехал еще раз заграницу, в Неаполь, уже вместе со своей невестой Мирой. Ему помог материально дядя Илья, помогали и другие бездетные дяди, в кармане у которых что-то еще оставалось от царских времен. С их помощью Григорий продержался на плаву еще какое-то время, но денег не хватило, и ему снова пришлось вернуться в Ригу.

Колоссальное, незабываемое впечатление на меня оставил средний брат, Илья. Один случай я вспоминаю всю жизнь. У меня был друг Витольд[21], латышский парень, живший в нашем доме этажом выше. Сын инженера, он наследовал профессию отца. Я слышал, что после войны он попал в Америку и в Чикаго стал главным инженером крупного завода. Уже в детстве у Витольда были игрушки с техническим уклоном, даже миниатюрная паровая машина. Я никакой не технарь, но играл с ним самозабвенно. И в один прекрасный день мы с ним рассорились вдрызг. Илья, заметив, что с нами что-то неладно, осведомился, в чем дело. «Мы с ним рассорились». – «И ты больше не хочешь дружить с ним?» – «Я бы хотел, но он меня обидел! Мы с ним вообще не разговариваем!» – «И как давно?» – «Шестой день!» Илья обдумал ситуацию и сказал: «Подождем еще один день, тогда будет полная неделя. У индейцев принято после недели разлада выкуривать трубку мира».

Через день он усадил рядом нас обоих. Витольд тоже был не прочь выкурить трубку мира. Брат размял концы папирос так, чтобы там не осталось ни крошки табаку, зажег папиросу, дал одному, потом другому, сам третьим втянул первый дымок. «Так, теперь по индейским законам вы снова друзья!» Мы оба, бесконечно довольные, тут же побежали играть с машинами Витольда.

В другой раз мы – я и еще один, тоже семилетний мальчик, поспорили с Лидой Браун, которой было уже девять. Ее аргумент – почему мы неправы и не можем быть правы – состоял именно в том, что нам всего семь лет, а ей на два года больше. «Но вместе нам целых четырнадцать!» – не сдавались мы. Как разрешить спор? Отправились к Ильюше. Он отпустил Лиду и сказал: «Знаете что – возьмем пятнадцать младенцев. Вам двоим вместе четырнадцать лет, но так как младенцев пятнадцать, они будут главнее». Я возмутился. Как можно каких-то там пятнадцать сосунков сравнивать с нами! «Слушай, нам ведь семь лет!» Илья задумчиво покачал головой и произнес: «Да, семь лет – это уже большая птица!». С Лидой он в тот же день также достиг компромисса.

В детстве я очень любил совершать путешествия по географической карте. У меня был большой географический атлас, и однажды я сказал Ильюше, что, мол, неплохо было бы хорошенько изучить большую карту Европы. И на другой день я увидел расстеленную на чертежной доске большую карту Европы на немецком языке. Брат уже ушел, но оставил мне задание: найти кратчайший путь из Петербурга в Мадрид. Найти кратчайший путь! – это меня завело, я принялся за исследования и расчеты. Похожие задания брат давал мне не раз. Однажды, внимательно изучив предложенный мною маршрут, он указал на какое-то место: «Вот здесь у тебя неправильно!». Но я был убежден, что у меня все верно, потому как старательно все измерил и рассчитал, и я готов был защищать свою правоту до последнего. Илья меня выслушал, пожал мне руку и сказал: «Да, ты был прав!».

Я так радовался, что брат признал мою правоту! Думаю, Илья с самого начала знал, что ошибки нет, но хотел, чтобы я учился отстаивать то, в чем уверен.

В 1928 году, когда я уже занимался перед школой в подготовительном классе, а маме пришлось задержаться в пансионе в Кемери, две недели мы прожили вдвоем с Ильюшей, и эти две недели до сих пор остаются в моей памяти как момент абсолютного счастья. Я был все время рядом с взрослым братом, и он обращался со мной как с равным. Мы говорили о множестве вещей. Например, о слове «изнасиловать», попавшемся мне на странице газеты «Сегодня»[22] (в семь лет я уже читал эту газету). Ничего не зная о настоящем смысле слова, я интуитивно чувствовал, что за ним скрывается что-то злое и в то же время интересное.

В 1929 году брат Илья уехал в Россию: там образование было бесплатным. Он работал на фабрике, организовал очень хороший физкультурный кружок и за это был награжден поездкой на Кавказ. Там, спасая какую-то подвыпившую женщину, Ильюша утонул. Это случилось в 1930 году. Через годы, узнав и осознав то, что происходило в СССР в 1937 году, я пришел к ужасному выводу: лучше уж такая смерть, чем то, что неминуемо ожидало бы Ильюшу: арест, избиения и пытки в чекистских подвалах, чтобы выбить признание: да, я иностранный шпион… Ибо, по их разумению, зачем еще, как не шпионить, мог приехать человек в Советский Союз?

* * *

В нашем доме все решала мать, – отца я большей частью помню как старого, сломленного недугом человека. Мама не была красавицей, но умела привлечь к себе внимание. Выглядевшая «очень по-русски», она, как правило, успевала ненавязчиво подчеркнуть свое происхождение.

Маму можно было считать эмансипированной женщиной. Это особенно заметно стало в Петербурге, куда перебрались мои родители. В том кругу, где они были приняты, женщину уважали. Задеть ее достоинство считалось проступком непростительным.

У матери была своя система воспитания, назвать ее атеистической было бы преувеличением, но направленность была, пожалуй, именно такая. Однажды, когда мне было года четыре и отец еще не болел, он надумал научить меня какой-нибудь молитве на древнееврейском языке. Я ничего не понимал, только смеялся над словами, такими странными. И хорошо помню, как мама сказала отцу: «Яков, оставь ребенка в покое. Ты ведь видишь, он ничего не понимает». Однако и сама она пересказывала мне библейские сюжеты из Ветхого и Нового Завета. Рассказывала о Моисее, о Христе и апостолах, но подавала это как легенду, сказание. В том же ключе, что и античные мифы и былины про русского богатыря Илью Муромца. От матери я получил первое общее представление о культуре.

Один из таких рассказов матери был об Иисусе Христе – как он с учениками в Ханаане увидел грешницу, которую толпа собиралась забить камнями. Христос сказал тогда: «Кто из вас без греха, пусть первым кинет камень». И распаленные гневом люди один за другим уронили из рук приготовленные для расправы камни. Этот рассказ напомнил о себе во время войны, когда я был офицером Красной Армии. Политрук Янсон, бывший чекист, приказал мне наказать солдата, допустившего опоздание, но я приказ не выполнил. Наутро Янсон потребовал объяснений: как это я посмел ослушаться приказа? Я ответил: «Знаете, я очутился примерно в такой же ситуации, как Христос, когда он сказал людям: «Кто из вас без греха, кинь первый камень». И все побросали свои камни на землю. Вчера я тоже бросил наземь свой камень». Политрук остолбенел и на миг просто лишился дара речи. В 1943 году на фронте Великой Отечественной войны я объяснял свое поведение словами Иисуса!

Наш комиссар только и произнес «Можете идти!». Он не нашелся, что сказать.

Двенадцати или тринадцати лет от роду я сам для себя придумал некую комбинированную религию. Она включала в себя что-то от христианства, что-то от иудаизма плюс кое-что из малоизвестных страниц Толстого о буддизме и карме. Я читал эти работы, и они мне очень понравились.

Иногда, засидевшись в гостях у Либманов, я оставался у них на ночь. Моя кровать была посередине между кроватями братьев. Мы рассказывали друг другу разные занимательные истории, но, укладываясь на ночь, Миша всегда говорил: «Сперва – 10 минут молчания, потом поговорим». Когда это повторилось в третий раз, я спросил: «Ты молишься Богу?» – «Да!» – «Я тоже».

Позже у меня выработалось такое отношение к религии: я не могу доказать, что Бог есть, и не могу утверждать, что его нет. Это – вопрос веры. И второе: если религия своей моралью способна хотя бы немного обуздать ту бестию, что прячется внутри человеков, пусть делает это. И если для этого ей требуется соответствующий ритуал, я не имею ничего против.

Мне было пятнадцать, когда под влиянием одного друга (который позже перестал быть другом) я испытал особый интерес к католицизму. Уже потому, что он существует две тысячи лет. Но тут я где-то прочел о разговоре Наполеона с папой римским. Наполеон сказал: «Я разрушу вашу церковь!». Папа начал смеяться. Ответ его был таков: «Если уж наши священники и папы своим поведением не смогли ее погубить, то что вы сможете?». Примерно такое отношение к религии сложилось и у меня.

Как-то один очень религиозный еврей спросил меня: «Твой отец часто посещает синагогу?» – «Да». – «Как часто?» – «Дважды в год», – отвечал я. «В синагогу нужно ходить каждый день!»

Мой отец вместе с дедом братьев Либман посещал синагогу действительно два раза в год и, кажется, думал, что тем самым свои счеты с Богом уладил. А я праздники помнил животом. Обычно в праздничные дни много едят, готовят особые блюда по особым правилам, и это бывает очень вкусно. Готовить было женское дело.

* * *

Женщины, бывшие рядом с моей матерью, и сегодня вызывают во мне уважение. Это были истинные дамы. Да и жизнь в Латвии двадцатых годов прошлого века протекала совсем иначе, нежели сейчас. Без спешки.

Вскоре после нашего переезда на Лачплеша, 36 мама стала участницей бабника. Так как в Риге у меня уже не было бонны, мама брала меня с собой на собрания женского кружка. Кто были его участницы? Лишь немногих я могу назвать по имени, в то время всех этих дам я звал «тетями».

Людмила Исидоровна Якобсон мне, особенно ближе к повзрослению, казалась едва ли не самой интересной из всех. Она жила вместе с двумя сыновьями на улице Дзирнаву, нигде постоянно не служила, но занималась философией, писала рецензии и заметки для газет – немецкой Rigasche Rundschau[23] и русской Сегодня. Очень образованная дама. Я навещал ее и потом, через годы. Тетя Ванда была полячка, если не ошибаюсь – жена врача. Адель Вильгельмовна – немка. Тетя Глафира и тетя Оля – русские. Тетя Ива – латышка (так ее называл только я, взрослые – Ивандой, прибавляя иногда и отчество, которого я не помню). Роза Марковна и тетя Дора – еврейки.

Все эти анкетные данные относительно национальности участниц бабника я почерпнул много позже из рассказов мамы. Что объединяло этих женщин, столь разных? Санкт-Петербург и русская культура. До революции все они или жили в столице империи, или часто там бывали – посещали театры, оперу, выставки. Собрания кружка – поочередно в доме каждой из участниц – посвящались обсуждению прочитанных книг, прослушиванию грампластинок, воспоминаниям, просмотру фотографий и репродукций. Вдобавок ко всему этому – вкусное угощение, которое сумел оценить и я. В памяти остались два или три вечера у нас дома. Кулинарные способности мамы пользовались общим признанием.

Ничего конкретного из содержания тех собраний я не запомнил. Зато помню их атмосферу – дружескую, сердечную, одновременно и шутливую, и серьезную. Когда мы вконец обеднели и мама начала работать, она каждую участницу бабника уведомила, что в собраниях кружка больше не будет участвовать, потому что не имеет возможности принимать подруг у себя дома. Людмила Исидоровна позднее, уже после смерти мамы, рассказывала мне, что все они много раз просили маму изменить это решение, но она была непреклонна и прервала почти все связи с бабником. «Почти», потому что дамы к ней все равно приходили. Тетя Ванда являлась, чтобы заказать какое-то вязание и сказать: она надеется, что хотя бы как клиентку ее не прогонят. Затем звонила у дверей Роза Марковна, потом Людмила Исидоровна.

Однажды в начале тридцатых годов в кинотеатре «Маска»[24]показывали документальную ленту «Ленинград». Мама взяла меня в кино с собой. У входа пришлось стоять в очереди, после предыдущего сеанса публика начала выходить. Мы увидели нескольких дам из бабника, они, да и многие другие, выходили с заплаканными глазами.

После маминой смерти участницы кружка позвали меня в гости. Их было пять или шесть. Тетя Адель уехала в Германию, еще одна в Париж. Говорили только о моей маме, каждая делилась своими воспоминаниями. Я слушал со слезами на глазах. Они предлагали мне помощь – до того, как я достигну совершеннолетия. Мне дали неделю на обдумывание. Через неделю, посоветовавшись с Гришей и Мирой, я сердечно поблагодарил милых дам, но от помощи отказался. Не знаю, было ли это правильно.

Через много лет, когда я уже преподавал в Сельскохозяйственной академии, коллега Патурская упомянула, что ее тетя в свое время посещала собрания бабника и все еще вспоминает мою маму. Тетя, правда, сильно болеет. Хотела бы, как только выздоровеет, пригласить меня в гости. Через две или три недели Патурская сказала, что тетя умерла и уже похоронена. К сожалению, не помню ее имени. И Патурской, увы, больше нет.

Кажется, около 1925 года из России приехала к нам бабушка – мамина мама. Она была очень старенькой, лицо в одних морщинах. Не удивительно – она родила много (кажется, восемь) детей, пережила гражданскую войну и голод 1921 года[25]. Мама обращалась к бабушке на «вы», ставила вечером (не знаю, как часто) таз с теплой водой и тщательно мыла ей ноги. Папа и мама не садились, пока бабушка не сядет. Через несколько лет в разговоре с мамой я вспомнил эти подробности. Подумав, мама сказала, что времена меняются. Когда она росла, так было в семьях всех ее друзей и соучениц. А то, что времена меняются, можно видеть и по нашей семье – ни папа, ни она, мама, не ожидают, не требуют такого обращения. Ей было бы странно слышать, как Гриша, Ильюша или я говорят ей «вы». Но… И мама не без удовольствия рассказала мне о виденном в пансионе во Флоренции. Недалеко от общего обеденного стола стоял другой, «английский», как его называли, стол. Англичане собирались к трапезе, и каждый молча становился за своим стулом. Никто не опаздывал. И вот появлялась их бабушка – старая леди, очень бодрая, подтянутая. Она здоровалась и, садясь, жестом приглашала остальных сесть.

Мама говорила, что эта традиция нравилась всем.

* * *

В это время (в 1925 или в 1926 году) началась папина болезнь. Он простудил в холодильниках ноги, и на одной, на мизинце образовалась гангрена. Через десятилетия Женя, моя жена, тогда еще студентка, пришла в ужас, узнав, как лечили папу – горячими ножными ваннами (помню, как хирург, прощаясь, наставлял нас: «Чем горячее, тем лучше!»). Приходя, хирург отщипывал кусочки гангренозной ткани, что приносило папе невыносимую боль; я помню его лицо, лицо до конца измученного человека, его стоны и вскрики. Мизинец спасли, но папа изменился до неузнаваемости. До его смерти летом 1937 года это был сначала медленный, потом все более скорый процесс угасания, потери личности – памяти, речи, всего, на что способен физически и духовно полноценный человек. Когда я теперь думаю о том, что папе (он родился в 1872 году) в начале этого процесса было 53–54 года, другими словами, он был на три десятилетия моложе «меня сегодня», на душе становится тяжело… А маме в 1926 году было 45 лет. Страховки или социальной помощи семья не имела, больничные кассы охватывали, в основном, лишь людей наемного труда. Врачи приходили часто, гонорары были очень высокими, нас было шестеро в семье, и к тому же полагалось платить какие-то деньги за разрешение бабушке проживать в Латвии[26]. Денег не нашлось, и она вернулась в Россию.

В общем, к концу двадцатых годов семья обеднела. Мне приходилось донашивать вещи братьев, все они были мне велики и – что не оставалось незамеченным в классе – старомодны.

Моя мама не сдавалась. В 1928 году мы уже не жили в Юрмале, и она попыталась держать пансион в Кемери. Однако мать быстро прогорела, она не умела считать и комбинировать. Однажды какой- то человек даже заплатил ей больше, чем с него причиталось, и предостерег: «Мадам, вы станете банкротом, если за такой обед будете брать всего полтора лата». Пророчество быстро сбылось.

После этого в один прекрасный день в доме появилась вязальная машинка. Она была куплена в магазине Липперта на Смилшу. Мой первый вопрос был – откуда деньги на машину. Мама ответила, что продала золотые часы, бриллиантовое кольцо, еще что-то. И, кроме того, еще сколько-то одолжил Константиновский.

Мама показала характер – не повесила нос, когда, будучи еще недавно женой состоятельного человека, не знавшей забот, вдруг потеряла все. Она начала вязать. Сначала для магазина на Скарню, 8 (номер, впрочем, под вопросом). Он принадлежал Глазману, владельцу квартиры, в которой мы снимали комнаты. Вскоре я заметил, что дома мама показывает Глазману готовую работу, он все осматривает и одобряет готовые вещи. Потом мама относит все в магазин и возвращается озабоченной, совсем непривычно мрачной. Один раз я помог маме отнести вещи и вышел потом на улицу. Спустя какое-то время и мама вышла, зашла в ворота Конвента сета, прислонилась рукой и лицом к стене. Ее плечи подергивались, я понял, что она плачет, что Глазман ее, мою маму, обидел. Я начал гладить мамину спину, утешать ее. Как я жалел, что я маленький. Что не могу открыть дверь, зайти к Глазману в магазин и переломать ему все кости. Папе еще можно было что-то рассказывать, и я поведал ему обо всем этом. Он твердо сказал маме – надо переехать на другую квартиру, но до этого найти другого заказчика.

Не знаю, как, но заказчик был найден – магазин Louis Tahl. Я в дальнейшем нередко относил туда готовые вещи и хорошо знал этот магазин. В октябре 1944 года я дошел до него по улице Калькю; дальше пройти было невозможно – на другой стороне улицы (там, где теперь площадь Ливу) горел магазин Pestalocci. Жара была невероятная.

Еще позднее, после войны, в помещении этого магазина было «Балтийское ателье мод», теперь там кафе Nostalgija[27]. И каждое лето, бывая в Риге, я по крайней мере один раз захожу в это кафе. Если погода хорошая, я сижу за столиком снаружи и какое-то время предаюсь воспоминаниям. Louis Tahl, жар от горящего Pestalocci в 1944 году… Мой первый костюм, сшитый в «Балтийском ателье мод», между прочим, с браком. А дальше – я просто наблюдаю за прохожими. В последние годы здесь летом толпы туристов.

Мы переехали на улицу Веру. Далеко не все рижане (даже коренные) знают эту улочку; начинается она от улицы Видус и через несколько домов кончается, упираясь в улицу Валкас, в тыл территории прежнего посольства США, фасад которого выходил на улицу Ханзас, напротив Царского сада[28].

Между прежним жильем на Лачплеша, 36 и новым, на Веру, для меня была «преогромная, невообразимая разница». На Лачплеша был асфальтированный маленький двор, детям негде было играть. Ближайший парк был Верманский, до которого еще несколько перекрестков с оживленным (конечно, по тогдашним меркам) движением. А тут – большой сад, причем, к нашему, детскому счастью, совсем не устроенный, пустырь с диким кустарником и отдельными деревьями. Совсем недалеко начинался Царский сад, подальше – Стрелковый сад. Но самое, самое главное – там, за улицей Аусекля (или Царскосадовой, или Kaisergarten Str), за Экспорта (Виля Лача) был торговый порт!!! Склады с зерном, около которых было невероятное количество голубей. Вспугнешь их – они шумно взлетают, роняя перья, которые потом служили нам материалом для «индейских» головных уборов.

В порту каждый раз открывалось что-то новое. Были таинственные закоулки, приходили корабли (не слишком часто, на дворе был кризис), шагали вразвалку моряки. Как-то мы добрались до залива, где стоял – на летнем отдыхе – ледокол Krisjanis Valdemars[29]. Нас пустили на корабль, показали машинную часть, трюм и прочее. В этом же заливчике стояло много барж. Между ними были перекинуты мостки, можно было перебегать с одной баржи на другую.

Вокруг было столько любопытного, что глаза разбегались. В нашем доме детей моего возраста не было, но к нам во двор приходили ребята из дома напротив. Это были Леня и Боря Соковы, племянники владельца обоих домов, доктора Лаздыньша. Приходили Нора и Франк (фамилию точно не помню, кажется, Эрдман), а также мой одноклассник Аксель фон Кипарски и его брат Вольдемар. Приходили Владек и Юрек с улицы Видус. Иногда снисходил к нам и участвовал в наших играх молодой Лаздыньш, кажется, Раймондс (или Роландс).

Соковы были русские, Нора с братом – немцы, Владек с братом – поляки, Лаздыньш – латыш. Я был среди них единственным евреем. Кроме одного раза я никаких трений или инцидентов по этому поводу не помню. Зато этот «один раз» запомнился накрепко. Мама вручила мне сетку (в советское время я сказал бы «авоську» или «тару») и дала поручение – купить хлеба и масла. Я вышел во двор, там стояли Лаздыньш и еще кто-то, Лаздыньш загородил мне путь и спросил издевательским тоном что-то вроде – kur tu, žīdiņ, iesi? (т. е. «куда это ты, жиденыш?») Я пытался его обойти, но мне не дал этого сделать кто-то другой (или другие, не помню). Я вернулся домой. Мама удивилась: «Что это ты так скоро? И где покупки?». Я объяснил ей ситуацию и сел читать. Но мама не успокоилась. «Если ты будешь праздновать труса, тебя всегда будут бить!» – сказала она. Я с тяжелым сердцем взял «тару» и пошел. Те же стояли у крыльца. Все повторилось, кроме одного – я попытался пробиться силой. Раймондс оттолкнул меня. Я снова попытался прорваться. Он был выше и крепче меня, но я не отступался. Наконец, он кулаком ударил меня по лицу. Из носа пошла кровь. Он опустил руки и смотрел, улыбаясь, на меня. И тут я ему ответил – ответил так же, тем же способом. Теперь и у него из носа пошла кровь. Он был крайне удивлен. Я спокойно вышел на улицу, двинулся в магазин. Хозяин дал мне сперва «хлебной бумаги» (тонкая светло-коричневая бумага, в которую заворачивали только хлеб). Расплатившись, я пошел домой. Те же, кроме Раймонда, стояли у калитки. Никто меня не тронул. Дома я обнаружил, что наготове ждут меня вата, йод и бинт. Мама меня обработала, пришлось сменить и нижнюю, и верхнюю рубашку. Я сел опять читать, придерживая вату у носа. Мама нет-нет и посматривала на меня, кажется, очень довольная.

История имела продолжение. Оказывается, Соковы рассказали о происшедшем матери, та – своей сестре, госпоже Лаздыньш. Доктор Лаздыньш, встретив на другой день маму, высказал сожаление по поводу инцидента и прибавил, что Раймондс получил взбучку. Мама ответила, что мальчишеские драки – обычное дело. Лаздыньш возразил: если бы то была обычная драка, он бы и слова не сказал, но до этого Раймондс произнес слова, которых не следовало говорить. Мама была довольна разговором. Мне она о нем сообщила лишь несколько лет спустя.

На улице Веру мы прожили, может быть, не больше года, но у меня остались о ней светлые воспоминания: наши игры, походы в порт, раздолье нашего запущенного сада и пустыря. С тех пор я всегда оцениваю место жительства по тому, насколько оно приспособлено для детей. К сожалению, сегодня «телек» и «комп» вытеснили прежние игры – прятки, «собачки», «Стой!» и Völkerball… Мы опять переехали – на Сколас, 4, в квартиру № 3. Дом состоял из двух частей – парадный вход с улицы, с фасада, и другой вход – со двора, проходили туда через ворота. Вариант, типичный для многих рижских домов. Здесь был большой двор и как бы спрятанный малый двор. В нашу третью квартиру вход был с улицы, но окна выходили не на улицу, а на оба двора. Мы не принадлежали ни к «одним», ни к «другим». С одной стороны был Еврейский клуб и Еврейский театр, с другой, близко – кинотеатр «Форум». С той стороны «Форума», через Елизаветинскую улицу, была Эспланада – большой парадный плац между Кафедральным собором на Александровской улице (в разное время Бривибас, т. е. Свободы, Гитлера, Ленина) и Börsen-Kommercgymnasium (теперь Академия художеств) и музеем на Николаевской (она же Кр. Валдемара, Геринга, Кр. Валдемара, Горького, снова Кр. Валдемара). На Эспланаде проходили парады, праздники песни, выстраивались киоски рождественских базаров, зимой здесь, бывало, заливали каток, конькобежцы катались под музыку. В начале полета Цукурса в Африку музыку иногда прерывало громкое восклицание: «Цукурс вылетел в Гамбию!», через некоторое время – «Цукурс прилетел в Гамбию!».

Вокруг плаца шла аллея, били фонтаны, стояли скамейки. К приезду шведского короля Густава V в 1929 году за собором построили деревянную трибуну для высоких гостей, принимавших парад.

Хотя на Эспланаде с весны до осени было пыльно, там собиралась молодежь, дети, подростки. Играли в футбол и – главным образом – в «билеты». Я был страстным «билетчиком». То была особая мальчишеская игра. Мы использовали картонные железнодорожные билеты, у каждого из которых была своя ценность. Рига-Юрмала, 3-й класс, в одну сторону – простой билет. Рига-Юрмала, туда и обратно – двойной билет. Если попадался билет 2-го класса, туда и обратно, он котировался вчетверо дороже простого. Затем шли другие города и станции, и тут все решало расстояние. Например, Балви ценились дороже Валмиеры. Однажды один мальчик показал нам билет царского времени Харбин-Хабаровск. Он его именно только показал, не выпуская из рук. Еще у кого-то нашелся билет Париж-Тулуза. Мы постановили, что он стоит двухсот обычных билетов. Иноземные бумажные, а не картонные билеты нас не интересовали, они не годились для игры. Тут требовались именно картонные билеты, которые строго по правилам выстраивали в одну линию, потом каждый метал свою монету, биток, и ударял по билетам, стараясь, чтобы они перевернулись на другую сторону. Это делали, стоя на коленях, поэтому штаны мальчишек на коленках вечно были протерты.

* * *

В школу я пошел семи лет, когда мы еще жили на улице Лачплеша. Сам момент выбора школы запомнился мне на всю жизнь. По воскресеньям за столом собиралась вся семья; покончив с обедом, вслух читали рассказ или стихи из свежего номера какого-нибудь русского журнала, иногда это были стихи Пушкина, не публиковавшиеся раньше. В нашем доме царила атмосфера высокой русской культуры.

Моей обязанностью было после воскресного обеда унести на кухню грязную посуду. Я это сделал и на сей раз, а когда вернулся в столовую, отец сидел на моем месте, и кресло главы дома было свободно. Я стоял и ждал, когда отец в него пересядет. Но он сказал: «Садись на мое место!». Я слегка струхнул – может, я что-нибудь не так сделал? Но что ж – у всех на виду пошел и сел во главе стола.

Так и так – мне надо будет идти в школу. Говорили понемногу все. Отец совсем кратко, мать тоже сказала всего несколько слов. Речь держали в основном братья. В русской школе мне было бы совсем легко, я ведь умею читать и писать, знаю наизусть стихи, песенки. Меня признавали хорошим декламатором. На семейных торжествах я читал, например, стихотворение Лермонтова «Бородино» или стихи Пушкина. «Короче говоря, русская школа – это одна возможность, там учиться было бы нетрудно, и тебя ждала бы легкая жизнь. Но есть и другая возможность – немецкая школа. Немецким языком ты не владеешь нисколько, тебе придется тяжело, особенно вначале, но зато ты освоишь новый язык, а вместе с ним откроется и новый мир – нечто такое, чего ты раньше не знал и не узнал бы, если бы не пошел в эту школу».

Так они говорили, и за их словами я, семилетний мальчик, ощутил вызов – если ты стоящий парень, выбирай то, что труднее!

Я выбрал второй вариант даже не из-за обещанных мне открытий, а именно потому, что он был труднее. Я инстинктивно чувствовал, – такое чувствует и знает любой ребенок, – что в глазах матери и всех остальных я потеряю, если выберу легкий путь. Поэтому я твердо сказал: «Немецкая школа!».

В Риге было семнадцать или восемнадцать немецких школ, но лучшими из них считались две – 10-я и 13-я. Мой старший брат Григорий пошел поговорить обо мне в 10-ю немецкую начальную школу. Ее директор долго не соглашался брать меня, так как им оплачивали обучение только немецких детей. Сколько-то латов надо было платить и родителям, но расходов на обучение эти деньги не покрывали. Под конец директор спросил брата: «А вы-то сами в какую школу ходили?» – «В петербургскую Petrischule». Не говоря больше ни слова, директор раскрыл журнал и вписал мое имя.

Подготовительный класс располагался в так называемом Forburg'е, на улице Аусекля, следующие классы, включая и гимназию, – на улице Стрелниеку, 4 а, в доме, построенном по проекту Михаила Эйзенштейна (теперь там Стокгольмская высшая школа экономики в Риге).

Пару лет назад летним днем, закончив работу в библиотеке Мисиня, я не спеша направился домой в Старую Ригу и, оказавшись на улице Стрелниеку, вдруг застыл возле здания своей бывшей школы. С ума сойти – я в этом доме не был с 1934 года! Войду. Вошел, никем не остановленный, там все «потроха» изъяты, все переделано, перестроено на современный лад. Лифтом поднялся на седьмой этаж, по лестнице спустился вниз, останавливаясь на каждом этаже, осматривая все и читая имена на дверных табличках. На третьем или втором этаже навстречу идет мужчина, спрашивает по-английски, что я тут ищу. Хочет мне помочь. Я ответил: «Ничего особенного я не ищу. Только свое прошлое». Он вопрошающе взглянул на меня: «Какое прошлое вы ищете?» – «Я учился в этом здании». – «Когда?» – «С 1928 по 1934 год». Незнакомец схватил меня за руку и повел к себе в кабинет. Оказалось – ректор. Вызвал латыша, лет тридцати, тот переспросил: «Когда вы здесь учились?» Я повторил: «С 1928 года». – «Сколько же тогда вам лет?» – «Восемьдесят шесть». Больше они ничего не спрашивали, только смотрели на меня – живого свидетеля далекого прошлого. Подарили мне галстук выпускника и книгу, в заключение пригласив на вечер выпускников, назначенный на начало учебного года. Но к тому времени я был уже не в Риге.

Итак, я поступил в немецкую школу, где брат записал меня в подготовительный класс. В первый день происходило общее знакомство со школой, потом урок физкультуры. Я в гардеробе переодевался и насвистывал. Подошел господин Ханке: в школе нельзя свистеть. Но я не понимаю его слов! Смотрю ему в глаза и продолжаю свистеть. В немецкой школе это что-то немыслимое – смотреть учителю в глаза и продолжать делать то, что запрещено! Господин Ханке повторил сказанное, уже гораздо строже. Я продолжал свистеть. Господин Ханке налился кровью, но тут другие дети хором стали объяснять ему, что я неполноценный, не понимаю по-немецки. Учитель, как потом выяснилось, был не балтийский немец, он прибыл из немецкой колонии в России. На чистейшем русском языке он обратился ко мне: «Ты что, вообще не говоришь по-немецки?» – «Нет, не говорю». – «Как же ты поступил сюда?» – «Я научусь!»

Как-то к концу второго года или в начале третьего мать утром разбудила меня, и я спросонок буркнул что-то по-немецки. Тогда она поняла, что язык в меня уже вошел. При том я освоил язык с балтийско-немецким произношением. Поздней, когда я работал в университетах Германии, этот балтийский акцент, считавшийся аристократическим, мне очень пригодился. После лекции слушатели нередко подходили, чтобы в самых лестных тонах похвалить мое произношение.

Школа дала мне, разумеется, не только язык, но и немецкую культуру. Мать однажды горестно вздохнула, убедившись, что я не знаю не только пушкинского «Медного всадника», но и множества длиннейших русских стихов, которые она помнила наизусть с времен женской гимназии. Взамен я мог прочесть ей, например, не менее пространные сочинения Шиллера. Ныне, в XXI веке, ни в Германии, ни, думается, в России или Латвии детей не заставляют так много учить наизусть. С каждым новым поколением это умение убывает.

10-я немецкая начальная школа была заведением подчеркнуто лютеранским. Во время занятий по религии евреи, например, были свободны, но по желанию могли и присутствовать. Я присутствовал. Для католиков уроки Закона Божьего, общего для христиан, были обязательными, но они освобождались от уроков, предназначенных только для лютеран.

И второе: эта немецкая школа, хотя и многонациональная по составу, была очень немецкой. Мы, прочие, понимали, что находимся здесь на положении нацменьшинств, и считали это нормальным. Вся литература, которую мы изучали, была, так сказать, немецко-патриотична. Правда, это отнюдь не гарантировало автоматического патриотизма школьников. С одним из трех «нациков» нашей школы я переписываюсь по сей день, он живет в Австралии. Когда я напомнил ему наши школьные дни, он написал мне: «Я повернулся к Европе спиной и трижды сплюнул через левое плечо». Он об этих делах теперь не желает ничего слышать. Хотя жена его – с юго-запада Германии, из Шварцвальда, свой немецкий язык они потеряли и общаются только по-английски. От национализма моего одноклассника не осталось и следа.

В нашем классе учились и трое латышей, Лапиньш и Граудиньш или, быть может, Лапинг и Граудинг[30] – точно не скажу. Третьего звали Эдгар Лакстигала, что в переводе на русский означает Соловей; он был истинный латыш и мой друг. Его отец однажды спас писателя Яниса Яунсудрабиньша, который в недолгой советской республике 1919 года работал в продовольственном управлении какого-то района, после чего его хотели арестовать. В то время, когда я подружился с Эдгаром, его отец служил где-то далеко, вроде бы в Даугавпилсе, начальником полиции, и дома появлялся редко. Были в классе и евреи, притом из очень разных семей. Мой друг Миша Либман так же, как я, дома говорил по-русски. Его мать пыталась нас собирать у себя, читать вместе русскую литературу – «чтобы вы не сделались совсем уж немчурой». И мы читали Гоголя и Лермонтова, Пушкина; это было лишь общее знакомство, но оно побудило меня самостоятельно прочесть «Мертвые души» Гоголя, мне было тогда около двенадцати. Потом я прочел «Войну и мир» Толстого, позднее перечитывал роман шесть или семь раз, прочел и «Анну Каренину». В конце концов мне стали одинаково близки обе культуры. А третью мне дал латышский язык.

Однажды у нас в классе появился новичок – Пауль Томас Базилиус Роденко, отец которого был, кажется, петлюровцем[31], белоэмигрантом, а мать полуангличанкой, полуголландкой. Пауль потом стал в Нидерландах эссеистом и поэтом. В школе он с помощью обыкновенного пера и чернил рисовал отличные портреты и так же, как я, интересовался историей.

Еще был один на четверть русский, на четверть датчанин, на четверть голландец, на четверть немец – в таком вот духе. Был эстонец, был поляк. Один выглядел, как 150-процентный еврей, но вовсе таковым не являлся; он погиб под Ростовом, будучи офицером вермахта[32].

Из настоящих немцев в классе был представлен целый спектр – от аристократов до бедняков. И как раз трое из малообеспеченных семей считались национал-социалистами. Школьники, то есть мы, сами себя именовали одни коммунистами (среди них был и я), другие социал-демократами, третьи национал-социалистами. И у меня как коммуниста наилучшие отношения сложились как раз с тремя нашими нациками. Дружба продолжалась и после окончания школы. Это было не случайно – просто детская среда отражала то, что происходило во взрослом мире. В Германии тоже ведь какое- то время коммунисты и национал-социалисты вместе участвовали в забастовках.

В тринадцать лет мне вырезали аппендицит. В частной клинике я, отделенный тонким пологом, лежал в одной палате с двумя женщинами. Одна из моих соседок оказалась ярой сионисткой[33]самого радикального свойства; она не признавала Трансиорданию (теперешнюю Иорданию), утверждала, что это часть Палестины, а вся Палестина должна принадлежать евреям. Второй была девица из умеренных. Я тут же объединился с сионисткой против умеренной, поскольку умеренность считал позорной мягкотелостью. Так же вот и Сталин, опасавшийся Англии и Франции, считал, что лучше уж нацисты, чем вялая, слабая демократическая Германия.

Когда первые отряды гитлерюгенда[34] в Германии впервые появились и на киноэкранах Латвии, почти сразу же там и сям в Риге были замечены немецкие подростки в белых чулках до колен. И другие школьники в Риге ходили в коротких штанах и в таких же чулках, только не белых. Между прочим, у нас были очень короткие прически – тогда это считалось профилактикой раннего облысения (многим оно, может быть, и помогло, но только не мне). Примерно к тому же времени относятся первые столкновения между немцами и латышами, правда, не слишком серьезные. Так, гимназисты сбросили в канал сына германского посла д-ра Мартиуса. Утонуть он не утонул, но уж промок точно.

И у нас, еврейских ребят, на улице Сколас вышла стычка с немцами. Они, идя навстречу, бросили несколько слов, которые нам пришлись не по вкусу. Неписаный закон требовал не спускать нахалам. К сожалению, тут же возник полицейский и доставил нас в участок. Интересно, что происшествие не стали заносить в протокол. Нам сказали только: «Еще раз попадетесь, пожалеете. А сейчас – исчезните!». Могу только предположить, что полицейский поосторожничал, не зная, как дальше повернутся события. О Холокосте[35] в это время, конечно, никто не слышал, да и не мог слышать. Но случай этот типичен и точно передает атмосферу тех дней.

* * *

Учителя 10-й немецкой начальной школы и сегодня стоят у меня перед глазами как живые. В первую очередь – директор Бём. Это был сухой, прямой старик, всегда ходивший в сюртуке с большой бабочкой под подбородком. Зимой его можно было видеть совершающим большие круги на катке Union’a[36], поднимаясь по лестнице, он перемахивал через две ступеньки. То был либерал, сторонник балтийско-немецкого политика, известного защитника меньшинственных прав Пауля Шимана (тогда говорили: «шиманист»). Директор Бём как-то умудрялся быть в школе и повсюду, и нигде. Каким-то образом сложилась иерархия: Господь Бог в небесах, затем президент Чаксте (позднее Земгалс) и третьим – директор Бём. Однажды мой сосед по парте заявил, что ему мешают штучки, которые я произвожу пальцами. Он пожаловался самому Бёму. Директор меня вызвал. «Покажи, как ты это делаешь!» Ну, я и продемонстрировал все свои штуки, все, что этими самыми пальцами умел. Бём наблюдал заинтересованно и затем сказал: «Знаешь, это и на самом деле увлекательно. Но во время урока этого делать не стоит». Больше ничего – отпустил меня. Бём был явлением выдающимся.

Наш классный руководитель и преподаватель немецкого Брусдейлинс открыто повторял: «В двух вещах я не согласен с фюрером: в еврейском вопросе и в том, что касается церкви». Позднее, читая дневники Геббельса[37], я убедился, что Гитлер и впрямь испытывал жуткую вражду к христианской церкви. Вспоминаю еще такой эпизод. В 1932 году отмечали 100-летие со дня смерти Гёте и в нашей школе проходил конкурс декламации. Победитель должен был выступить на общешкольном мероприятии. В нашем классе победили двое – я и еще один школьник. Брусдейлинс обратился ко мне: «Ты хоть понимаешь, что выступить должен немец, Гёте как никак – немецкий поэт?». Я понимал и воспринял это без всякой горечи. Нормально – это же была немецкая школа.

Но вот чего не понимал никто в классе – как Брусдейлинс может быть на «ты» и вообще в близких отношениях с Бёмом? Как они могут оживленно беседовать, смеяться, если один такой суховатый и на голову выше всех, а другой – другой идет с дамой в кино и, стоя в очереди у «Форума» (как уже сказано, кинотеатр «Форум» на улице Сколас, 2 был рядом с моим домом), может без малейшего смущения сказать, увидев меня: «Слушай, сбегай домой, попроси у своих десять латов». Брусдейлинс возлагал на нас, бывало, и другие задачи. Например, приносить ему обед из ближней домовой кухни. Однажды ему понадобились две порции. Ученик принес требуемое и спросил, для кого эта вторая порция. «Для святого духа», – ответил учитель; в это время дверь открылась и в помещение вплыла дородная дама. С этих пор мы его звали Святым Духом.

Мы удивлялись – что у этих двух учителей может быть общего? Я это понял, много позднее найдя имена обоих в списках студенческой корпорации Neobalten[38]. Вопросы отпали. Скажу, что оба корпоранта были личности.

Преподавательницей истории госпоже Гарклаф я в какой-то мере могу быть благодарным за то, что стал историком. Хотя она для этого не делала ничего другого, кроме того, что доставляла в класс свое грузное тело, водружала его на стул и начинала рассказывать захватывающие вещи. Госпожа Гарклаф обладала способностью оживить былое. Она могла, скажем, излагать события жизни одного из бесчисленных Карлов или обстоятельства казни Марии Стюарт так, словно только что сама была всему свидетелем и теперь взволнованно пересказывала виденное. Она почти никогда не спрашивала заданное. Я уже тогда считался в классе историком, так как в двенадцатилетнем возрасте в ходе опроса о наших планах на будущее указал в анкете эту профессию. Одноклассники поражались моей феноменальной памяти на хронологию исторических событий – мне и вправду не составляло труда назвать сходу любую дату. Обо мне ходил слух: если нужно узнать год такого-то события, вложи в рот Крупникову монету в 20 сантимов, нажми на пупок и получишь нужный ответ. Хронология составляет костяк истории, она помогает также понять, как события развивались. Госпожа Гарклаф дала мне очень многое своим умением заинтересовать, но не могу сказать, чтобы что-то особенное от нее запало в память. Может быть, единственно сказанное ею о Кромвеле – что он сумел остановить революцию, а сделать это в нужный момент – великое искусство. Я всегда вспоминал это в связи с Октябрьской революцией, думая о Ленине, – как он не сумел или не захотел остановить начатое. Мы ведь не знаем, чего в действительности добивался Ленин.

Господин Конради преподавал пение и совершенно не умел держать нас в руках. Как-то он выбежал из класса, почти рыдая, – тут же в дверь ворвался Брусдейлинс, красный, как рак, и потребовал обещания, что впредь мы не будем безобразничать на уроках Конради. После чего крупными буквами написал: Ein Mann, ein Wort (примерно соответствует русскому: «Дал слово – держись…») и вывесил на стену, как плакат. Но прошло две или три недели, и все повторилось. Конради выбежал, Брусдейлинс вбежал. Он стоял и ругался – те, кто что-либо разобрал, говорили, что ругался последними словами. Для нас это было унизительно, и больше мы на уроках пения так не шумели.

С господином Конради связан еще один момент. Как-то мы поинтересовались его биографией. Учитель рассказал: «В Риге тогда еще не было консерватории, и я уехал учиться в Москву. Потом началась война, многих мобилизовали, другие вызвались воевать волонтерами. Мне не нравилось слушать, что, мол, вот я тут распеваю, а другие воюют, и я добровольно вступил в русскую армию». В классе этого не могли понять. Как? Добровольно? В армию врага? Нужно учесть, что дело происходило в 1932 или 1933 году, и парни в немецкой школе были очень национально настроены. «Какого врага? – возражал господин Конради. – Мы были подданными Российского государства, защищали свою страну! Россия была наша родина, а Германия – отечество». Да. Heimat, родина, место рождения, и Vaterland, страна праотцев, отчизна. Для балтийских немцев это было очень естественно – многие верой и правдой служили России, дослуживались в русской армии до высоких чинов.

С этим противоречием я не раз сталкивался и в исторической литературе, и в жизни. Например, когда я читал лекции в Салониках, мне греки, происходившие из Турции, тоже говорили, что Турция – их родина, а Греция – отчизна.

Суровой учительницей была госпожа Йохансон, крупная, пышнотелая вдова, жившая во дворе Конвента Святого Духа[39]. Она преподавала географию и заставляла выполнять практические задания, требовавшие терпения и ловкости рук. Раз в год каждому выдавался большой лист фанеры; следовало выкрасить его в синий цвет и из цветного пластилина выстроить на нем горы, причем для вершин использовать пластилин самой темной окраски, а чем ниже, тем светлее. Или из мокрого песка в ящике соорудить остров, по форме – Суматру или, скажем, Борнео. И сегодня помню, что самым сложным оказался остров Целебес – у него была совсем необычная, «танцующая» форма. Пришлось изрядно попотеть, песок не хотел держаться, незаконченный «остров» то и дело рушился. С пластилином справляться было тоже нелегко. Кажется, в 1933 году госпожа Йохансон назначила объектом моих усилий Испанию. Я работал с атласом Андре (Andrees Allgemeiner Handatlas[40]) и лупой, перенося сантиметр за сантиметром на синий фанерный лист все горные гряды, все сьерры. Сдав плоды своих усилий, я получил четверку с плюсом – к какой-то там мелочи учительница все-таки придралась. Когда через два года в Испании началась гражданская война и мы узнавали последние известия с фронта, я мог, не глядя на карту, сказать: «Ага, теперь им нужно преодолеть сьерру». – «Откуда ты знаешь?» – «Всему виной госпожа Йохансон и ее задания!»

Каждый в классе знал и выполнял свою задачу. Если ты один раз не справлялся с заданием, это прощалось, но на второй раз тебя в субботу оставляли в классе после уроков, и школьный служитель господин Полис показывал, какую часть пола ты должен, согласно указанию госпожи Йохансон, вымыть до блеска. Уже вечером, часов в семь она приезжала и белым батистовым платочком проводила по полу – если на батисте оставался хоть малейший след, надо было вымыть пол еще раз. На уроках нам нужно было также по карте назвать все порты восточного побережья Америки с Севера до Юга. А потом западного побережья – с Юга наверх. Я до сих пор знаю названия всех латиноамериканских столиц и тысячи тому подобных вещей. В результате мы освоили географию действительно хорошо.

Еще был у нас учитель фон Бёттихер, одинаково плохо преподававший целых три предмета – математику, физику и химию, поэтому у меня в памяти он остался главным образом как солдат ландесвера[41], освобождавший Ригу 22 мая 1919 года от большевиков[42]. Ежегодно 22 мая мы слышали от него один и тот же рассказ. Он бежал четвертым или пятым в атаку по мосту, который находился на месте теперешнего Каменного моста через Даугаву[43]. Бывало, если мы не были готовы отвечать и хотели сорвать урок, это поручалось нашему однокласснику Венцелидесу. Тот поднимался и с самым невинным видом задавал вопрос: «Скажите, господин учитель, кто же все-таки бежал по мосту третьим? А то мы спорим, спорим…» Бёттихер с новым вдохновением начинал свой рассказ, и тут уж его было не остановить до самого звонка. Однако что ж – в конечном счете его рассказ мне оказался полезен. Когда позднее дочь Вернера Бергергрюна, известного балтийско-немецкого писателя, воевавшего тоже на стороне ландесвера, пересказывала мне то, что знала о событиях мая 1919 года со слов отца, выяснилось, что в главном эти события мне уже известны по воспоминаниям моего школьного учителя.

Еще нельзя не упомянуть учителя естествознания Штолля, считавшегося самым выдающимся микологом Балтии. Он уже тогда каждый год устраивал выставку грибов в Музее природы. Если его урок выпадал на понедельник, он являлся к нам прямо после «охоты» и выкладывал на стол свои трофеи. Внушительная фигура – бородатый, в походной одежде. Одно время, кажется, в 1917 году, он был заместителем директора Зоосада. Когда немцы заняли Ригу, в город прибыл император Вильгельм II, посетивший и Зоологический сад. Директор в тот раз приболел, германского кайзера встретил Штолль, и монарх пожал ему руку. Об этом событии он рассказывал у нас в классе: «И тогда я начал звать – Генрих, Генрих! И своей ладонью, еще хранившей тепло руки императора, я погладил сына по щеке».

Когда Гитлер пришел к власти, состоялось общее собрание школы, и Штолль сказал: Бог, наконец, вложил Германию в руки человека, достойного этой власти. Нацистом Штолль, однако, не был, он лишь был убежденным консерватором. Среди наших учителей нацистом был, например, молодой преподаватель истории Латвии. Я его встретил в Германии, когда ему исполнилось уже 85 лет, и он по-прежнему считал, что Гитлер был для Германии наилучшим решением, но ему не надо было выходить за пределы страны.

В нашей 10-й Немецкой начальной школе не было никакой конкуренции. Все знали, что по истории лучший – Петр, а, скажем, в математике силен Эдуард Бирнбаум. Не меряясь силами, мы и учились ни шатко, ни валко. Герберт Дубин как-то, увидев мои школьные отметки, сказал: «Какой ужас!». Он учился классом старше.

О школе у меня на всю жизнь сохранились самые лучшие воспоминания. Исключение – одна учительница. Сравнительно недавно, пару лет назад меня пригласили прочесть реферат на одной конференции. Надо было рассказать о тех, кто служил и служит для меня образцом. Я говорил о маме, братьях, об учителях. И об учительнице латышского языка мадмуазель Какис, единственной, кого до сих пор ненавижу.

То, что я ей с самого начала не понравился, можно было пережить. Однако она этого не только не скрывала, но подчеркивала, непрерывно и всеми способами выказывала. Впрочем, так же открыто она выражала и свои симпатии. Например, Эдгар Лакстигала ходил у нее в любимчиках. Fräulein Какис, преподававшая латышский язык в немецкой школе, часто просила его спеть латышскую народную песню Div’ dūiņs («Две голубки»). У Эдгара был хороший голос, песня у него и вправду получалась. Когда позднее я читал книгу Марисса Ветры о 1919 годе, которая и называется так же, как песня[44], я все время вспоминал Эдгара.

Моя враждебность – иначе не могу это назвать – к мадмуазель Какис началась с двух двоек, под которыми следовало подписаться моим родителям. Сравнив свою тетрадку с тетрадями одноклассников, я обнаружил, что за ту же работу с теми же, что у меня, ошибками другие получили на балл выше. Эту первую двойку как будто можно было не показывать дома. Но почти сразу она влепила мне вторую двойку, по-моему, окончательно несправедливую. И показать обе двойки дома, получить родительскую подпись было теперь обязательно.

Итак, предстояло обратиться к матери. У нее был только один, но зато ужасный способ наказания, может быть, выбранный неосознанно: когда я, в чем-то виноватый, стоял перед ней, она начинала плакать. Слезы матери я не умел выдержать. Не могу представить себе худшей кары. Я ее просил: «Побей меня! Наказывай, как хочешь, только, бога ради, не плачь!»

И теперь я должен был принести маме эти несчастные двойки Fräulein Kaķis! Я не мог этого сделать! Кое-как накарябал подпись сам и отдал злобной Fräulein. Она взглянула и сказала: «Марш домой, принеси настоящую подпись!». Я взмолился: «Прошу вас! Не ради себя, а ради мамы, для нее будет страшный удар, что я… что я сам подписался. Но я это сделал только затем, чтобы она не плакала!». Однако Fräulein Какис была неумолима.

Пришел домой, дал дневник маме на подпись, стараясь держать его так, чтобы мама не увидела следы моего в отчаянии совершенного преступления. Она подписалась, перевернула страницу и – заплакала. Я почувствовал: мне конец. Бросился в пустую девичью, заперся там и отказывался выходить. Ближе к вечеру пришел старший брат, долго стучался, повторяя: «Открой сейчас же! Прекрати эти фокусы!». На следующий день Григорий пошел провожать меня в школу, боясь, что я сдуру сделаю с собой что-нибудь.

Уже взрослым я думал о барышне Какис. Наверное, ей самой было несладко – единственной латышке среди преподавателей- немцев. Отношения там были сложные. Наш классный руководитель Брусдейлинс обращался к ней торжественно: Hochverehrtes Fräulein Kaķis, то есть высокочтимая барышня Кошка. И в голосе его при этом угадывалась скрытая издевка. Но если другие учителя более или менее ясно выражали свои эмоции, то наша барышня вела себя как неживая. Когда на переменах она дежурила, а мы ходили и бегали вокруг, на лице у нее было такое выражение, словно все мы тут лишние.

В школьную пору я брал частные уроки английского. Учительница, госпожа Крыжановская, меня привечала. Кроме английского, она давала уроки французского, итальянского и немецкого языков. Крыжановская была дочерью обрусевшего австрийца Станислава Проппера, бывшего владельца известной Петербургской газеты «Биржевые ведомости» и обрусевшей француженки. Шестнадцати лет она приехала в Лозанну (или, возможно, в какой-то другой швейцарский город, точно не скажу), сняла комнату в семье преподавателя французского языка и поступила в университет, где изучала главным образом два предмета: французский язык и биологию. Потом девушка перебралась в Милан, через год в Германию, затем в Англию, всякий раз устраиваясь таким же образом, то есть в местной семье. В итоге моя учительница овладела языками всех этих стран. Когда началась Первая мировая война, она окончила медицинские курсы и поступила сестрой милосердия в санитарный поезд великой княгини Татьяны. Там она ухаживала за раненным гвардейским офицером, поляком на русской службе, и между ними вспыхнула любовь. Офицер по выздоровлении привез ее и представил матери. Высокородная пани сказала ей: «Я счастлива, что столь красивая и образованная девушка пожелала связать судьбу с моим сыном. Разумеется, я не имею ничего против вашего брака. Но, милая моя, вы ведь понимаете, что для этого прежде всего требуется перейти в католичество (девушка была крещена в православной вере) и выучить польский язык. Сделайте это – и получите мое благословение». Госпожа Крыжановская рассказывала: «Старая стерва думала, что на выполнение двух ее условий уйдут годы. Но я попросила перейти в другое купе моих сестер милосердия (представительниц русской аристократии) и на их место приняла польских девушек, тоже, между прочим, благородных кровей. И запретила им говорить на каком-либо языке кроме родного, польского». Санитарный поезд сопровождали православный батюшка, раввин, мулла, ксендз и лютеранский пастор. Моя учительница договорилась с ксендзом, что она перейдет в католичество (в фронтовых условиях все процедуры значительно упрощались). К тому же, помимо повседневных разговоров с соседками по купе, она брала уроки языка у польского священника. Через четыре месяца девушка снова была у матери своего жениха. «Старуха встретила меня ядовитой усмешкой: «Любезная, я ведь вам сказала – католическая вера и польский язык. Точка». Я молча протянула ей свидетельство, доказывающее, что я уже католичка, и заговорила с ней на чистейшем польском языке». Так она вышла замуж, через несколько лет развелась. Перед переездом в Латвию Крыжановская была специалисткой службы по борьбе с контрабандой наркотиков где-то в Европе. Потом, уже после войны, я встречался с многими ее бывшими учениками, и все говорили о ней с восхищением. Но притом все мы были убеждены, что госпожа Крыжановская выполняла, кроме видимой, еще какую-то, негласную задачу. Она была человеком недюжинным – замечательная учительница, увлекательный собеседник. Я был ее любимчиком, а потому не раз был оставляем после урока почаевничать.

У нее была дочь-гимназистка, тоже владевшая к тому времени четырьмя языками. Такая вот интересная птица в рижских небесах!

В восемь лет я начал регулярно читать газеты. Сперва ежедневную газету на русском языке «Сегодня», это была очень интересная газета. Хозяин нашего дома выписывал Rigasche Rundschau, и после того, как я освоил немецкий язык, он давал мне читать ее. Затем пришел черед латышской газете Jaunākās Ziņas[45]. Когда ты читаешь об одном и том же на разных языках, возникает интерес к разным точкам зрения, разному освещению событий; из этого возникает желание самостоятельно разобраться в смысле происходящего.

У нас был друг семьи дядя Андрюша – русский, учитель математики. В годы Первой мировой войны он был офицером- артиллеристом. Не знаю, когда и как родители с ним подружились. Дядя Андрюша жил в Риге и заходил к нам часто. Чуть ли не с порога он всегда спрашивал: «Ну, Петенька, чему нынче в школе учили?» Я рассказывал. У него готов был следующий вопрос: «Слушай, а вы при этом обсуждали вот это… это…» – «Нет, об этом речи не было». – «А коли не было, то и понять тему до конца не представляется возможным». Дядя Андрюша всегда показывал мне любое дело с другой стороны, под другим углом. Так с самого детства у меня вошло в привычку – и этому я пытался научить своих студентов – каждое событие или процесс рассматривать с разных сторон.

* * *

В нашей квартире на Сколас, 4 было четыре комнаты и «девичья» плюс просторная кухня. В «большой» комнате располагалось мамино ателье. Очевидно, потому, что клиентов прибавлялось, понадобилось помещение побольше, чем на улице Веру. В ателье мама принимала заказы, проводила примерки, выдавала готовые работы. Если раньше в ателье была одна работница, Лилия Булте, то теперь с работой едва справлялись еще и вязальщица Оля из Латгалии и портниха Анна Петерсоне. Мама была очень занята, для домашних дел теперь приходилось нанимать прислугу. Четвертая комната считалась «вроде как моей», но когда было туговато с деньгами, ее сдавали, и тогда я делал уроки на кухне. Гриша со своей Мирой жили в «девичьей».

Я помогал маме, перематывая клубки шерсти на шпульки. Кроме того, я научился вязать и обычно пользовался спицами номер пять. А еще, беседуя за работой с «коллегами»-вязальщицами, я начинал все свободней и правильней говорить по-латышски.

Когда годы спустя я писал свою работу о латышской левой прессе[46], перед моими глазами стояла Лилия Булте, типичная представительница тогдашних национальных профсоюзов[47]. Ее брат был комиссаром где-то в России, и она рассказывала: «Прислал он фотографию, у него своя машина. И кто же он такой после этого? Буржуй! Зачем было делать революцию, если появились новые буржуи?». Портниха Анна Петерсоне принадлежала к левым профсоюзам. Она была много старше Лилии, во время войны беженкой попала в Петроград.

Лилия Булте по выходным иногда брала меня с собой к родственникам, жившим где-то в районе Спилве, и тогда я весь день проводил в обществе латышей. Они относились ко мне очень сердечно, я там чувствовал себя как дома, и латышский язык входил в меня вместе с окружающим воздухом.

Моя мама очень уважала латышей. Наблюдая за Лилией Булте и Анной, она замечала тысячу мелочей, отличавших этих двух женщин. Помню, она мне говорила: «Лилия одевается каждое утро хоть немножко по-другому, чем накануне. И на ней всегда все чистое». Анна, в свою очередь, отличалась начитанностью, не раз заговаривала со мной о книгах, например, посоветовала прочесть сказки Карлиса Скалбе.

Нужно упомянуть, что моим хорошим латышским языком я обязан еще и Мери Сауле-Слейне, матери всемирно известного архитектора Гунарса Биркертса. Она была учительницей латышского языка на подготовительных курсах Латвийского университета, на которых я занимался весной 1941 года. Сауле-Слейне была ученицей Эндзелина, преданной своему учителю до фанатизма. Она не просто учила языку, а умела сотворить с помощью латышских слов и речений целый мир. За это я буду благодарен ей до конца дней.

Итак, ателье находилось тут же, в нашей квартире, поэтому я хорошо помню его клиентуру. То была не простая публика. Дочь фольклориста Петериса Шмита с рассказами о Китае, в котором они жили долгие годы, сотрудница советского посольства Страуяне (ее вместе с мужем расстреляли в Москве в 1937 году), баронесса Энгельгардт… Было на кого посмотреть, что послушать.

Однажды мать накрыла стол, как на праздник, сказав: «Сейчас к нам придет Леонид Собинов. Услышишь звонок – открой дверь!». Я, конечно же, знал, кто такой Собинов, – тенор, второй после Шаляпина русский оперный певец с мировой славой. Не раз слышал от матери восторженный рассказ – как волшебно он поет, как красив, как был окружен поклонницами в Петербурге, где мама его не раз слышала в Мариинском театре. Я открыл дверь – там стоял сгорбленный, серый старичок. Я пригласил гостя в комнаты, послышался разговор, мама снимала с него мерку (Собинов заказал ей свитер), они пили чай, потом я проводил его опять до дверей. Когда я вернулся, мама сидела у стола и глотала слезы. Плакала потому, что петербургский красавец, идол барышень и дам превратился в… в то, что я увидел.

Леонид Собинов остался в советской России, но ему позволяли наезжать и в Ригу, где жили родные его жены. В эти свои приезды Собинов выступал на сцене рижской Оперы.

Я всю жизнь помнил свою мать в самых разных жизненных ситуациях, даже самых незначительных. Но теперь, оглядываясь назад, вижу и то, что не умел по-настоящему понять и осмыслить ребенком.

Когда еще длилась неудачная затея с пансионом в Кемери, у нее работала повариха, полячка, к сожалению, как оказалось, пьющая и нечистая на руку. Мама долго терпела, но в конце концов вынуждена была сделать ей замечание. Пьяная повариха вбежала во двор, где Ильюша колол дрова, где были и другие люди, и завопила во весь голос: «Полюбуйтесь, как жиды издеваются над христианским народом!». Мать вдруг заметила, что Илья в гневе схватился за топор… Подбежав к сыну, она вырвала топор у него из рук: «Ты с ума сошел? Из-за пьяной бабы…». Подбежали люди: что стряслось? Случай этот не мог не врезаться в память и, очевидно, повлиял на формирование моего национального сознания.

Другой эпизод там же. У дверей позвонил старый, но все еще стройный и сильный на вид человек, вытянулся в струнку перед моей мамой и отрапортовал: «Докладывает николаевский солдат! Прошу пособить мне!». Мать не дала ему денег, но зато накормила обедом. Незабываемое впечатление оставила на меня выправка старого служаки. Через годы, уже в армии, я пытался подражать виденному в детстве. К сожалению, рост у меня совсем не тот…

Когда мне и одноклассникам было лет тринадцать, пошла такая мода – вырезать из журналов соблазнительные картинки и обмениваться ими, понятное дело, тайком от домашних. Сегодня эти картинки показались бы невинными даже в детском саду – видеть там ничего нельзя было, все женские тайны были прикрыты семью завесами. Не знаю, заметила мама следы этого увлечения или нет, но однажды, когда у нас был разговор по душам, она сказала: «Понимаешь, тебе нужно в каждой женщине как бы видеть свою мать».

Оставшись один, я прошел в свою комнату, достал из тайника свою коллекцию картинок. Черт возьми, ну никакого сходства с моей мамой! Потом однажды я ей признался: «Знаешь, мам, я пытался, но есть случаи, когда с этим у меня ничего не выходит!». Но мама упрямо повторила мне: «Ты должен учиться, ты должен научиться уважать женщину!». Этот наказ звучит у меня в ушах всю жизнь. И все же до сих пор я никак не могу увидеть в некоторых женщинах свою мать…

* * *

Достигнув двенадцати лет, я начал самостоятельно зарабатывать. Клиентка моей матери госпожа Лоде, дама неопределенной национальности (с мужем, начальником Телеграфа, она развелась), однажды спросила у мамы – не мог бы я помочь в учении ее сыну Георгу. Договорились о занятиях; мне причиталось пятьдесят сантимов за один час. Иногда занятия затягивались, и мне доставался целый лат. Я ощущал себя миллионером!

Через год, когда Георг уже встал на ноги, я встретил знакомого преподавателя из немецкой школы и тот спросил, не хотел бы я подзаработать. Я ответил – да и получил от него рекомендательное письмо, с которым надо было пойти в Старый город, на улицу Лиела Миесниеку (Большую Мясницкую). Уже в классе я невзначай упомянул об этом письме; сосед по парте попросил показать – выхватил его из рук и распечатал (правда, с осторожностью). Из прочитанного вслух текста помню только: «Надеюсь, национальность Петра не станет препятствием для вашего выбора, поскольку он был бы наилучшим репетитором для вашего сына».

Я пошел на указанную улицу. Остановился перед одним из бывших барских домов. Позвонил, отдал письмо (снова тщательно заклеенное). Меня познакомили с новым учеником, и начались занятия. После этого меня ожидала большая чашка горячего шоколада и огромный кусок торта. Следующее занятие окончилось точно так же. Оказалось, дед моего ученика был тем самым Рейнером, которому в Старой Риге принадлежали три кафе, одно из них – там, где позднее был Дом работников искусств.

В один прекрасный день мой подопечный спросил, не хочу ли я осмотреть его коллекцию оловянных солдатиков. Конечно же, я хотел. У него были целые полчища солдатиков в форме самых разных армий! Я загорелся, и мы начали с ним играть. Вдруг вошла его мать. Я испугался: наверное, конец моему учительскому авторитету. Играю в солдатики, как какой-нибудь малыш! Когда я уходил, мать мальчика подошла ко мне и сказала: «Я очень благодарна тебе за то, что ты нашел время с ним немножко поиграть. Теперь ты будешь получать на двадцать пять сантимов больше!» Я так и обмер. Оказывается, она давно уже наблюдала за нами через приоткрытую дверь, а я так увлекся, что ничего не заметил. В конце концов, мне было всего двенадцать лет. Школьник был младше на два года, часто болел, и мне нужно было подтянуть его, помочь наверстать упущенное в дни болезни.

Когда мы подружились с Паулем Роденко из нашего класса, обнаружилось, что он, как и я, увлекается историей. Однажды мы с ним решили пойти в какой-то архив, посмотреть старинные документы. Городской архив располагался, кажется, на улице Шкюню. Там мы встретили немца доктора Фейерэйзена, принявшего двух подростков очень холодно, но тем не менее справившегося, что нам угодно. Так и так – мы хотели бы увидеть старинные документы города Риги. «Ну, идемте». Он провел нас в другое помещение и показал какой-то договор с огромной сургучной печатью, хранившийся в отдельной витрине. «Ну что, хватит?» Мы вышли. Куда теперь? Двинулись в городскую библиотеку, находившуюся в здании Ратуши.

Был жаркий день, дежурный сидел у столика снаружи. «Ваши паспорта!» Паспортов у нас не было, они положены лишь с 16 лет. «В таком случае вам придется подождать еще три года».

В это время мимо, шаркая ногами, прошел старый, старый согбенный человек (мы оценили его возраст на «по крайней мере девяносто»; выяснилось потом – немного за шестьдесят). Он обернулся к нам. Was wünschen die Herren? То есть, что угодно господам? Впервые в жизни названные господами, мы буквально остолбенели. А он снова: Was wünschen die Herren? Мы, наконец, хором, вернее, дуэтом: нам бы увидеть какие-нибудь старинные документы… Lassen Sie die Herren durch! – Пропустите этих господ! И мы пошли за ним. Сейчас в Ратуше, выстроенной по старым лекалам заново, все «потрошки» новые, все суперсовременное, а в то время тут были запутанные коридоры, лестнички. В конце концов мы оказались в очень большом кабинете с огромным письменным столом. Старик сказал: «Думается, вам небезынтересно будет взглянуть на это… Бумаги шведского времени, XVII век». Он все время говорил с нами, как с равными. И не притворялся. «Ну что, интересно? Теперь глянем на вот эти документы. Вы учитесь в классической гимназии? Нет? Тогда придется вам немного помочь». И перевел нам латинский текст.

Так он занимался нами часа два. При этом беседуя опять же на равных, как если бы мы были тоже взрослыми. Под конец, убедившись, видимо, что наше любопытство не было случайным, он торжественно произнес: «Meine Herren, теперь я вам покажу каролингский шрифт!».

Оказалось, когда у старых книг библиотеки нужно было подновлять истрепанные обложки, реставраторы обнаружили, что монахи в свое время использовали для обложек, так сказать, макулатуру – по тогдашним представлениям, не имевшие никакой ценности бумаги времен Каролингов – Карла Великого и его потомков.

Седовласый господин показал нам древние, зажатые между двумя стеклами полоски бумаги, потом из целой кипы писем, лежавших на его столе, вынул пять или шесть, написанных по-немецки, и дал нам прочесть. Одно, присланное из Англии, было на латыни, и он нам его перевел. В письмах содержались поздравления с этой ценной находкой – речь шла об этих самых полосках бумаги.

Через примерно два с половиной часа хозяин кабинета сказал: «А теперь извините, у меня довольно много работы. Приходите снова через две недели!» – и проводил нас до дверей. У входа в Ратушу теперь дежурила солидная дама. Мы спросили ее, кто это был. «Кто? Да это же сам господин Буш! Доктор Николай Буш! И вы не знаете, кто он? Стыд какой! Чуть ли не три часа говорили с таким человеком и не поняли, с кем имеете дело!»

В Рижском альманахе 1944 года (кажется, последнем, вышедшем именно в Риге) балтийско-немецкий историк Рейнхард Виттрам писал: «Тот, кто побывал в кабинете старого Буша и в Рижском порту, может сказать о себе: я был в самом сердце Риги». Так как я целую неделю работал в Рижском порту и два с половиной часа провел в кабинете Буша, я о себе и Риге могу сказать: да, я был в ее сердце.

В 1989 году на одной конференции балтийских немцев я познакомился с Иреной Неандер. Она перед тем гостила в Риге, но скрыла от советских властей, что преподает русский язык и превосходно владеет к тому же латышским. Оказавшись рядом с ней на ужине, я рассказал ей о своем школьном приключении с Бушем. И этого хватило, чтобы потом она поддерживала меня всегда и везде, в любом начинании.

* * *

Когда в 1934 году мне надо было продолжить образование, уже был в силе так называемый Школьный закон Кениньша[48]. Латыши могли учиться лишь в латышских школах, немецкие или русские школы им надлежало оставить (это коснулось довольно многих латышей). В свою очередь представители меньшинств могли учиться только или в «своих», или в латышских школах. Таким образом, еврей, русский или поляк не мог теперь посещать немецкую школу. Закон дополнительно требовал, чтобы дети государственных служащих (а среди них было немало немцев и русских), независимо от национальности, учились в латышской школе. Я знал немецкую даму (примерно моего возраста), которую выдернули из немецкой школы и послали в латышскую лишь потому, что ее отец был мелким служащим в Лесном департаменте. То было время экономического кризиса, и служащий судорожно держался за свое место. Многие, однако, оставили государственную службу и перешли в немецкие фирмы, поскольку хотели, чтобы их дети получили образование на родном языке.

И мы с матерью стучались в разные латышские школы, но везде получали отказ. Не сразу, а после того, как выяснялось наше материальное положение. Между прочим, в латышских школах еврейских школьников было довольно много. Но все они были из состоятельных семей. Мы не были богаты. Я был сын владелицы крохотной вязальной мастерской. Итак, оставались лишь еврейские школы. Лучшей из них считалась школа Эзры на улице Блауманя, – ее закончили в свое время, скажем, кино- и театровед Валентина Фреймане, профессор истории Латвийского университета Александра Ролова, если не ошибаюсь, Язеп Пастернак и другие.

Замечательные учителя преподавали в школе Эзры. Поэт Павилс Вилипс подавал латышский язык так, что он оказывался самым интересным из школьных предметов. То было истинное искусство. Можете ли вы себе представить, как два юных еврея пылко спорят о нововведениях Эндзелина? А все дело в том, что учитель не вколачивал в них, а любовно взращивал интерес к латышскому языку, литературе, культуре.

Когда перед школой Эзры, где преподавание велось на немецком, встал вопрос, перейти ли на еврейский или латышский язык, без колебаний был избран латышский. На уроках говорили и писали только на латышском, на переменах – каждый изъяснялся на том языке, который ему ближе, поскольку дома этих школьников окружала атмосфера или немецкой, или русской культуры. Да, это была во многих отношениях замечательная школа.

Но обучение там стоило целых триста латов в год – сумма, для нас неподъемная. Правда, моя мать, не имея почти никакой собственности, пользовалась тем не менее немалым уважением в состоятельных рижских кругах, поэтому в школе Эзры ей сказали: «Если ваш сын будет учиться очень хорошо, мы обещаем скидку семьдесят пять процентов, если отлично – он сможет учиться бесплатно». И все-таки я, поразмыслив, сам отказался от щедрого предложения. Дело было не в деньгах. Я не хотел выглядеть нищим среди богатых. Тамошние ученики, например, после школьного бала вполне могли отправиться домой на такси. Я себе такого позволить не мог. Нет, это не по мне.

Нужно было думать о школе попроще. Были такие, где годовая плата составляла 150, 200 латов. Тоже много, но иного выхода не было. Одна школа, в которой преподавали на иврите, находилась на улице Лазаретес, 3, она давала, по слухам, глубокие знания. Но там была строгая идеологическая – сионистская – ориентация: выпускникам следовало ехать в Палестину. Все школьники осваивали сельские рабочие навыки – или в латышских крестьянских хозяйствах, или в еврейских колониях Палестины. Фрицис Берг, старый коммунист, рассказывал мне, что в те годы вместе с одним коммунистом-евреем поехал в Палестину, чтобы убедить перебравшихся туда молодых людей вернуться в Латвию, дабы бороться за победу социализма здесь. Он вспоминал: «Познакомился с одной девушкой. Кто она? Дочь богатого рижского фабриканта. А руки – в сплошных мозолях». В Палестине были и другие известные рижане. Там они сделались настоящими крестьянами, умели и коров доить, и справляться с другими сельскими работами. В этом направлении и работала гимназия на Лазаретес, 3. Но я не был сионистом и древнееврейский язык меня не занимал.

В конце концов, по методу исключения, оставалась одна- единственная школа – так называемая гимназия Берза, по имени директора Исаака Берза. Уже теперь, совсем недавно, я познакомился в больнице Страдыня[49] с врачом по фамилии Берзиня. Говорила она по-латышски хорошо, но с явным русским акцентом. Узнав, что она еврейка, я спросил, не из Резекне ли она. «Да, наш род происходит из Резекне», – ответила новая знакомая. Берзиньш, Берзиня (по-латышски – березка) – одна из самых распространенных латышских фамилий, а Берзиньши-евреи, по моим наблюдениям, как правило – выходцы из Резекне. Я с одним таким Берзиньшем служил в армии.

В гимназии Берза преподавали на языке идиш, здесь ощущались традиции Бунда (и сам директор был «бундист» с коммунистическим прошлым). Я на идиш не умел ни говорить, ни читать, ни писать, у нас в семье им не пользовались. То был язык другой части еврейского народа, и до 1934 года я его и слышал-то разве изредка где-нибудь в магазине. Оказалось, разница с ивритом и в языковом, и в общекультурном смысле разительна. Когда я ныне в Германии рассказываю иногда об этой школе, там изумляются – ведь это чистая этнография!

Короче говоря, я поступил в школу Берза, где платить нужно было всего сто латов в год, притом со скидкой. Мать пригласила репетитора, и в полгода я научился читать и писать на идиш. Правда, не без некоторого внутреннего протеста. Я этого даже не могу толком объяснить – это просто был не мой язык, я был человеком немецкой и русской культуры. А эта часть моего народа жила совсем иной жизнью. Правда, довольно многие евреи с немецким или русским образованием «шли в народ»: работали учителями в школах, где учили на идиш, или посещали спектакли еврейского театра на Сколас, 6, где представления также давались на идиш. Но это было именно «хождение в народ», за которым следовало всегда возвращение в привычную культурную атмосферу.

В гимназии Берза я окунулся в среду, которая оказалась на удивление многослойной. Там были не только бедные, но и совершенно не затронутые культурой подростки, с которыми я вообще не мог найти понимания. Они кричали на меня: ты говоришь с проклятым немецким акцентом! Но многие пришли из русских школ, и с ними я сходился без проблем. Один был поэтом с совершенно необычной биографией, редкая птица, я с ним вскоре по-настоящему сблизился. Он отлично разбирался в литературе на идиш – то была новая светская литература, начало которой относилось к середине предыдущего века. На идиш уже появились выдающиеся книги, сразу после опубликования переведенные на немецкий, русский и другие языки. На слуху в Европе и Америке были имена ведущего прозаика и драматурга Шолома-Алейхема, также и Шолема Аша.

Понемногу я начал осознавать, но по-настоящему понял лишь позднее, что идиш – удивительно интересный язык. Это, собственно, германское наречие, в основном бытовавшее в средневековом Франкфурте и окрестностях и впитавшее затем бесчисленные древнееврейские слова и выражения. Между прочим, даже и многие немцы, говоря на своих диалектах, используют слова идиш. В этом языке довольно много заимствований также из польского, украинского и других языков, вносивших в него свои краски и оттенки.

Позже мне довелось жить рядом с истинным патриотом этой культуры, и он постепенно ввел меня в мир идиш. Выяснилось, что есть еще один язык, также рожденный в диаспоре, – ладино, еврейско-испанский язык, распространенный среди евреев Турции, Греции и прилегающих областей. Однако все это я понял и осмыслил много позже. В школе Берза я чувствовал себя неважно, уроки математики, химии и тому подобные, которым там уделялось немалое внимание, меня никогда особенно не увлекали.

В 1934 году, после государственного переворота Улманиса, уволили директора Берза, многих учителей, тоже «бундистов», и руководство школой передали Мордехаю Дубину. Это был человек известный, политический и общественный деятель, один из отцов- основателей Латвийской Республики, депутат Учредительного собрания и всех последующих довоенных созывов Сейма. Он жил в том же самом доме на Сколас, 4, что и мы, и я каждый день видел на ступеньках крыльца у его дверей неимущих, беженцев из Германии, Чехословакии. Он помогал людям и пользовался бесконечным доверием многих. В политической жизни Латвии, позднее в Сейме Дубину, как своего рода уполномоченному Карлиса Улманиса в делах еврейства, принадлежала важная роль.

Будучи нашим соседом, Дубин здоровался со мной, хотя я не носил кипу, еврейскую шапочку. Но, заметив однажды, что я курю в субботу, он меня перестал замечать. Мордехая Дубина депортировали; позднее, во время войны, за него заступились религиозные круги США, и его освободили, но затем арестовали снова.

Итак, после переворота Улманиса школу Берза передали людям Дубина, которые оказались ярыми клерикалами. Учителем религии у нас был эмигрант из Германии, доктор философии и филологии Берлинского университета, выпускник Берлинской школы раввинов. Фанатик, способный, однако, дискутировать и поначалу даже выслушивать возражения. Я начал изучать Тору и нашел там такое высказывание: «Кто хочет уходить, пусть уходит. Моя семья и я навеки останемся с Ним». На очередном уроке я поднялся и, выступая от имени атеистов нашего класса, рассказал, как я понимаю эти слова. Учитель обернулся к окну, долго думал и наконец произнес: «Эти слова подчинены тем, что сказаны Моисеем: все евреи братья. Я ответствен за то, чтобы вы шли правильным путем, поэтому вас к нему принуждаю».

В один прекрасный день этот учитель оставил свою либеральную линию и потребовал, чтобы на его уроки все надевали кипу. Это было уже после смерти моей матери, и я сказал брату Григорию: «Баста!». Брат предупредил: тебе не дадут диплома. Но я отрезал: «Однажды здесь будет советская власть, и тогда на эти дипломы никто и не глянет!». Глупо, конечно, но таков уж юношеский максимализм.

Позднее я не раз вспоминал, что мне сказала одна мудрая женщина, в свое время имевшая на меня большое влияние. Ее муж эмигрировал в Советскую Россию, чтобы получить там работу, и строил в Москве метро. Она поехала к мужу, но его расстреляли, кажется, в 1936 году. Вернувшись в Латвию, она мне сказала: «Ни в одной стране так не смотрят на бумаги, как в Советском Союзе!». А я тогда, грешным делом, подумал – что ты можешь знать!

И я прервал учение в школе Берза. Когда я позднее решил поступать в университет, отсутствие документа об окончании школы обернулось для меня большой и мучительной проблемой.

Мать умерла в 1936 году, когда ей было пятьдесят пять лет, а мне – шестнадцать. У нее обнаружили рак кишечника, сделали операцию, после которой она вообще не могла есть. И вот вдруг матери больше не стало. Непостижимо. Я не мог понять, как вообще этот мир может существовать без моей матери. Это казалось невозможным.

Год спустя ушел и отец. Мне кажется, он не сознавал, что жена его умерла. Семья в начале двадцатых годов появилась в Риге с одной целью – поскорее добраться до Петербурга. Останемся мы в Латвии на год, два или на десять-двадцать, никто не мог знать. Но родители старались, чтобы сыновья владели несколькими языками. Все просто – если знаешь языки, ты более или менее готов к жизни со всеми ее неожиданностями. К слову, это знают не только евреи, примерно так же к этому относятся представители многих небольших народов, те же латыши и жители стран Балтии. Поэтому и в ссылке в глубине России жители Балтии оказывались лучше приспособленными и выживали в самых трудных условиях.

* * *

После смерти родителей я жил в семье брата Григория и его жены Миры, но по-настоящему сблизился с братом лишь когда мне исполнилось восемнадцать. Григорий удался скорее в отца – суховатый, серьезный, не такой солнечный, как мать и Ильюша. Он меня очень любил, и нас связала поистине крепкая дружба. Григорий оказал на меня колоссальное влияние, именно он принес в дом левые демократические идеи.

Когда это началось? Семья происходила, можно сказать, из состоятельных буржуазных кругов. Думаю, виноват был мировой экономический кризис, высветивший темные стороны, несуразности капитализма. Например, в Америке рабочим приказывали выливать на землю реки молока, а если кто-то бутылочку этого самого «лишнего» молока уносил для больного ребенка, его судили за воровство. В мире свирепствовали безработица, нищета и голод, а в это время в Бразилии и Аргентине, чтобы поддержать высокие цены, сжигали сотни тонн хлеба, зерен кофе, какао. В 1929–1933 гг. безработица была ужасающая. Кризис, кризис, кризис – повсюду только и слышалось это слово.

В это время в России началась первая пятилетка. Поначалу ее высмеивали. Друзья моего отца, старики, собиравшиеся у него, говорили: «Большевики не умеют управиться с одной фабрикой, какая там пятилетка!». Особенно яростным антикоммунистом был друг отца с петербургских времен швейцарец Якоб Роост.

Насмешки над советской пятилеткой, над сообщениями, что построена такая-то фабрика или плотина, продолжались и в прессе Латвии, и в здешнем обществе. Но тут СССР посетили видный американец, англичанин не из последних, немец – и не без изумления сообщили: черт побери, эти фабрики и на самом деле что-то производят!

Второе обстоятельство – успехи Гитлера и укрепление его идеологии. На этом фоне коммунизм выглядел как продолжатель идей гуманизма. Есть выражение, нередко звучавшее на Западе и практически неизвестное в Латвии, – фасцинация коммунизма. Почему пятеро богатых представителей английского высшего общества бескорыстно стали работать на советскую разведку? Почему все эти ромены ролланы и им подобные, в какой-то мере и Сартр славили СССР? Бернард Шоу посетил Советский Союз, леди Астор, ярый реакционер, отправлялась в СССР, Барбюс написал биографию Сталина. Когда? В то самое время, когда Сталин терзал и убивал миллионы людей. Однако даже заклятые враги вынуждены были признать, что у коммунизма есть и привлекательная сторона.

И третье: полная неизвестность, что на самом деле происходит в Советском Союзе. В 1930-е годы Советская Россия представлялась идеалом равноправия. Кто был в Политбюро? Сталин и Орджоникидзе – грузины, Микоян – армянин, Каганович – еврей, Эйхе, Рудзутак, Межлаукс, три члена Политбюро – латыши, несколько украинцев, поляков. Были и русские: Молотов, Куйбышев. Тогдашняя политика Сталина состояла и в том, чтобы комбинировать, соединять во власти русских с представителями малых народов. Сталин умел великолепно маскироваться. Приглашая в Москву Бернарда Шоу, Ромена Роллана, Стефана Цвейга и других мировых знаменитостей, он умел развернуть перед ними прямо-таки волшебные картины. Ну да, говорили знаменитые гости, есть там, конечно, определенные недостатки, но все же…

Вопрос: почему резко возросли левые настроения среди евреев, особенно малоимущих? Возьмем меня. Родителей нет, капитала нет. Поступить в высшую школу – нет денег. И никаких шансов тоже. Но молодым нужна надежда! В 1905 году и латыши чувствовали себя так же, как евреи. Но когда нация приходит к власти, перед молодыми открывается масса возможностей, отпадают тысячи проблем, неизбежных, если нация не у власти. У меня же в то время было ощущение, что впереди никаких возможностей. Прибавьте к этому набиравший силу бытовой и интеллектуальный антисемитизм.

Все это, вместе взятое, и создавало и питало левый настрой. Надо вспомнить, что Европа была не слишком гостеприимна по отношению к эмигрантам из России. Очень многие из них не имели ни собственности, ни практической специальности, позволяющей заработать на жизнь. Не было «кормящей» профессии и у моего брата Григория, хотя он был очень образован, учился в Париже, Неаполе, и в свое время не закончил учение только из-за отсутствия средств. Он трудился на литературной стезе. Кроме русского он хорошо владел немецким, итальянским, французским, английским языками, но все это не пользовалось спросом. В Латвии Улманиса в таких познаниях не было нужды.

У нас с Григорием завязалась необычайно интенсивная интеллектуальная дружба. Мы вместе читали книги, обсуждали прочитанное и массу других вещей, все, кроме наших личных дел. Хотя я был намного младше, я приобрел в его глазах авторитет как неоспоримый знаток истории, и в наших спорах он иной раз даже уступал мне.

У брата, как литератора, сложился чрезвычайно интересный круг коллег, приятелей и знакомых, можно сказать – почти свой кружок. Еще когда родители были живы, к нам приходила Аустра Озолиня-Краузе, удивительная, выдающаяся женщина, заглядывал поэт Павилс Вилипс, Григорий в доме Краузе познакомился с Александром Чаком, однажды поэт появился и у нас в доме. С моей мамой он говорил по-русски, притом на очень хорошем, сочном языке. Он признался, что одно время даже думал стать русским поэтом. Все они, все, кто появлялся в доме, жили в пространстве двух, а то и трех культур. Сведущие люди выступали у нас с сообщениями на различные темы. Однажды некий почтенных лет господин рассказывал собравшимся о транспортных путях в средние века, во времена Ганзы. Я был среди слушателей и выступил с критикой, поскольку о средневековье знал достаточно много, читал не только романы, но и работы серьезных историков. Тогда мне предложили выбрать тему для следующего доклада. Я приготовил его, зачитал, и слушатели сказали, что это «чрезвычайно интересно». Мне тогда было тринадцать или четырнадцать лет, брату – вдвое больше, и с этим своим сообщением я вдруг был принят на уровне этой компании.

Лето мы проводили в Булдури, там на месяц можно было дешево снять комнаты. Вечерами у нас опять же собирались люди – приходили запросто и засиживались до пяти, до шести утра, обсуждая разные острые, животрепещущие, щекотливые, хитроумные вопросы. Язепс Эйдус, в будущем физик и химик, выпускник Лондонского университета, представитель обширного клана Эйдусов, был также фантастический знаток истории. Однажды вечером, около восьми, мы с ним начали турнир и закончили только утром.

И позднее, уже в раннее советское время, если из Москвы приезжал интересный человек, брат старался и меня пригласить на встречу, собиравшую обычно большую аудиторию – русских, латышей, евреев.

Помню, приехал как-то русский советский писатель Николай Вирта. Любопытная личность – попович, в 1920–1921 гг. в доме его отца-священника был штаб крестьянского восстания. Руководил им эсер Александр Антонов, поэтому и само это восстание называли Антоновским, или Тамбовским[50], участников бунта – антоновцами. Вместе с Кронштадтским мятежом[51], подавленным в начале 1921 года, эти народные выступления создали серьезную угрозу для советской власти. Отца Вирты позже расстреляли, а он сам написал роман «Одиночество», в котором описал антоновцев как живых страдающих людей, а не плакатных злодеев. Когда роман вышел, газета «Правда» обрушилась на него с уничтожающей критикой. В это время Вирта получил путевку в Дом творчества писателей. Когда он там появился, ему было сказано: «Вообще-то у нас нет мест. Но раз приехали, что-нибудь придумаем…» и отвели какой-то угол возле мощного вентилятора – ни спать, ни работать в этой щели было нельзя, но другой возможности, по словам администрации, не было. Через пару дней ему дали телефонный номер – просили позвонить в Москву. Вирта позвонил. Трубку поднял секретарь Молотова: вам следует явиться в Москву. Молотов – ближайший сподвижник Сталина. Ну, все, подумал он, со мной кончено… В Москве Молотов его принял с большой любезностью (эти люди, когда хотели, могли быть чрезвычайно любезными). Молотов сказал: «Знаете, я прочел вашу книгу, она весьма интересна, мне понравилась. И товарищу Сталину нравится». Вернувшись в писательский дом, Вирта не смог открыть дверь своей норы. Ключ почему-то не подходил. Он отправился к директору. Да, этот ключ уже не годится, сказал тот. Но и дверь у вас будет другая. Оказывается, для него нашелся номер люкс – первоклассные двухкомнатные апартаменты. Так Николай Вирта внезапно стал официально признанным писателем.

В тот приезд Вирта вместе с женой моего брата Мирой путешествовал по Латгалии. Вирта – потомственный крестьянин, в русской латгальской избе он чувствовал себя, как дома, войдя, знал, в какую сторону обратиться, чтобы осенить себя крестом. Когда он гостил у нас дома, мы долго говорили и в конце задали ему вопрос – что на самом-то деле произошло в 1937 году? Вирта застыл, уставил взгляд в пол и сказал: «Это был год, когда планомерно уничтожалась лучшая часть советской коммунистической интеллигенции». Ни слова больше, и никто его затем уже ни о чем не спрашивал. Он тогда очень рисковал – в новой, только что состоявшейся советской республике произнести такое.

Потом, уже после войны, Вирта написал много правильных книг, получил Сталинскую премию, построил себе большую дачу и спился. Были еще какие-то скандалы по женской части. Это все его окончательно доконало. Но в моей памяти он остался человеком, который сначала застыл от опасного вопроса, уставился взглядом в пол и – не захотел, не посмел солгать.

Григорий работал бухгалтером в швейном ателье мужской гражданской и военной одежды на бульваре Райниса, 11, принадлежавшем Гутману Либесману. Хозяин, Либесман, был старый человек, начавший дело еще при царе и обретший большую популярность; его имя можно встретить даже на страницах латышской прозы, скажем, в книгах Роберта Селиса. Все генералы Латвийской армии шили у него свои мундиры, ибо когда-то, еще при царе в его же мастерской шили свою юнкерскую и первую офицерскую форму. Причем Либесман никогда не отказывал юношам из Рижской военной школы в кредите. Поэтому в случае нужды он мог взять телефонную трубку и позвонить генералу Балодису, военному министру, которого по русскому обычаю называл по имени-отчеству.

Но столь возвышенная служба не мешала моему брату быть коммунистом-подпольщиком. Благодаря ему, я тоже рано, в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, когда еще живы были родители, вступил в подпольную организацию. До 1938 года работал в комсомольском подполье, но это больше походило на детскую игру в тайную организацию. Мы собирались, говорили о политике, читали что-то из ленинских работ, из брошюр Сталина, притом не понимая толком ничего из того, что происходило в Советском Союзе. В этих кружках занимались, грубо говоря, болтовней. Потом, столкнувшись с советской действительностью, мы поняли, что были по- детски наивны. Но это время интеллектуально не прошло для меня бесследно. Я пытался мыслить в марксистских категориях, – теоретически в марксизме как методе исследования есть смысл. Годы подполья бесспорно повлияли и на формирование моего характера.

Я упоминал уже, что мой выбор – участие в подпольной работе – никак не был связан с семейной традицией. Отец к тому времени вообще ничего не понимал и фактически оказался вне реальной жизни. Мать однажды вечером, когда мы остались вдвоем, вдруг спросила: «Ты что, тоже ввязался в подполье?». «Да», – отвечал я. «Ну вот. То я боялась за одного сына, теперь надо бояться за двоих. Ты уверен, что это твое собственное решение, что ты не подражаешь кому-то?» – «Мне кажется, я все обдумал». – «Ну, если ты сам выбрал свой путь, иди, не смею возражать. Только учти, мальчик мой, легко не будет, и тебя ждет немало разочарований».

Действуя в подполье рядом с братом, я приобретал и политический опыт. Там я познакомился с двумя интересными людьми. Жанис Спуре – секретарь компартии Латвии – был личностью сложной. Он проживал легально на квартире у портного-еврея. Спуре ожидало бы большое будущее, если бы он не был пьяницей. Однажды я был у него дома, на обед подали утку. Помню, Спуре воскликнул по-русски: «Утка любит плавать!» и с этими словами осушил целый стакан водки… Вторым был Петерис Курлис, первый секретарь подпольной комсомольской организации и в то же время агент Политуправления Латвии в коммунистическом подполье (о чем, конечно, тогда никто не догадывался). В 1941 году он был осужден и через год умер в лагере. Мне он не нравился с самого начала, глаза у него были какие-то бегающие. Брат, правда, ничего такого не почувствовал.

Когда в 1938 году провалилась подпольная типография газеты Cīņa[52] на улице Индрану, Жанис Спуре поручил моему брату возобновить ее. Григорий мобилизовал несколько человек, в том числе и меня. С осени 1939 года я регулярно работал в типографии сколько- то раз в неделю. Это был нелегкий физический труд – рукоятку печатной машины надо было крутить руками. Потом готовую продукцию прятали на мне, под пальто, и у нас дома я передавал ее Спуре и Курлису. Мне исполнилось девятнадцать, и, как заметил мой брат, я изменился, посерьезнел – а еще недавно выглядел совсем мальчишкой. В подпольной типографии я проработал до апреля 1940 года, когда ее опять засекли, а брата арестовали.

* * *

Когда умерли родители и я бросил школу, пришлось искать работу. Устроился помощником фотографа. Фотолаборатория находилась на улице Бривибас, в большом доме между улицами Гертрудес и Стабу. В глубине двора была частная гимназия Миллера и фирма «Калифакс», где по заказу изготавливали радиоаппараты желаемого размера – тогда была такая мода.

Я научился всему, что требовалось в фотолаборатории – работать при зеленом свете, при красном, в темноте, все надо было знать и уметь. Однажды мастер предложил пойти с ним вместе фотографировать некую вечеринку и пообещал дополнительную плату – 30 сантимов за час. Ого! Я получал у него вообще-то 30 латов в месяц, совсем небольшие деньги. Голодать мне, правда, не приходилось – я жил в семье брата. Итак, пошли мы на тот «бал». Там я должен был прежде всего найти штепсель, подключиться и держать 500-ваттовый юпитер так, чтобы фотографируемая персона или группа была как следует освещена.

Мне это показалось интересным – увидел массу разнообразных типов. Красивых и некрасивых женщин, самых разных мужчин, к тому же за восемь часов заработал два лата сорок сантимов. Для меня – целое богатство.

После этого я не раз сопровождал того или иного мастера, среди фотографов даже получил известность как человек, свободно владеющий тремя местными языками, – в Риге это всегда было не лишне; кроме того, с иностранцами я мог объясниться в случае надобности и по-английски. К тому же у меня, как тогда говорилось, «были манеры».

Были три мастера, охотно бравшие меня с собой. Латыш Раке, если нужно, легко превращавшийся в немца. Еврей Кац, однажды получивший даже за свои снимки премию прославленной фирмы Leica. Владимир, наполовину поляк, наполовину русский – в польском обществе его называли как-то иначе. Объектом наших фотографий теперь была вся Рига и все слои общества, в результате я увидел и узнал город таким многоликим, многообразным в своих проявлениях, как, должно быть, немногие.

К примеру, мы снимали свадьбу в доме родственника генерала Вирсайтиса. Он был начальником Рижского гарнизона, и семейное торжество почтили своим присутствием многие генералы и полковники. Чувствовалось, что для него важно присутствие на свадьбе этой публики. Это были старые вояки, все – выпускники Виленского военного училища[53], служившие еще при царе. Многие пришли с русскими женами. Они понимали друг друга с полуслова: «Помнишь, что сказал об этом Юрков? Ну, в тот самый день, когда…». Я мог лишь догадываться, о ком идет речь – о преподавателе или каком-нибудь выпускнике этого училища. При этом в узком кругу они нередко переходили на русский язык. Для меня это было целым приключением – наблюдать вблизи людей, которых до того видел разве в кадрах кинохроники или во время парада на Эспланаде, при полной форме. А здесь они сидели за столом, пили, обменивались шутками и выглядели живыми, притом достаточно любопытными людьми.

На следующей неделе я снимал опять же свадьбу – замуж выходила дочь главного раввина Риги – Зака. Мой хозяин, сам из ассимилированных евреев, сказал мне: «Посмотри, что здесь за музей!». Да, и в этом «музее» царил строгий, освященный традицией порядок. Женщины сидели в одном зале, мужчины в другом. Мужчины танцевали отдельно от женщин, танцевать мужчине с женщиной не разрешалось. Тут не было никаких разговоров об отъезде в Израиль или о коммунизме. Надо оставаться там, где Бог судил (они бы написали Б-г, произносить или писать имя божье полностью эта вера запрещает). Когда явится Мессия, он сам найдет место каждому. Это были хасиды – хотя и крайне религиозные, но жизнерадостные. Этим бородатым старцам в ермолках на головах многого не требовалось – немножко выпив, они забрались на кресла и пропели хвалу новобрачным.

Кто они были, новобрачные? Невеста с высшим образованием, преподаватель математики, физики и химии в самой религиозной гимназии – Tora Vdereh Erec, находившейся на улице Курманова (теперь – Бирзниека-Упита). Но со своим будущим мужем она познакомилась и вообще впервые увидела его под хупой, под которой происходит традиционная брачная церемония. Жениха «поставила» знаменитая школа раввинов, столетиями действовавшая в Литве. Отец невесты уполномочил одного из рижских правоверных евреев обратиться к директору той самой литовской школы раввинов, в одно время с которым Зак когда-то там же учился. Директор из всех воспитанников школы выбрал достойнейшего кандидата, привез его в Ригу, где в ходе брачной церемонии под хупой молодые люди и познакомились. Я ходил вокруг с вытаращенными от изумления глазами. Все это было мне совершенно незнакомо и чуждо. Даже в учениках школы Берза я никогда не видел религиозности, доведенной до такой степени.

В другой раз мы попали на ежегодный бал русской эмигрантской белогвардейской организации «Сокол»[54]. В зале происходила общая для всех часть программы, а затем гости разошлись по отдельным помещениям. Мы стучались в двери и предлагали сфотографироваться. И буквально остолбенели, услышав, что за одной дверью поют «Боже, царя храни», а за другой – «Широка страна моя родная», песню из очень популярного тогда советского фильма «Цирк». В Риге его показывали пять или шесть недель подряд, это был своего рода рекорд. По-своему интересна была и официальная часть праздника – белогвардейцы, поначалу выказав необходимое уважение Латвийскому государству, в остальном построили насквозь русскую программу.

Совсем иное общество предстало перед нами на немецкой свадьбе у барона Шредера на Артиллерийской улице, и во всем непохож на предыдущие был польский бал в помещении женской гимназии О. Лишиной на Дзирнаву, 46.

Польские балы проводились в Риге ежегодно, и на двух из них я побывал. Уже в первый раз в фойе заметил очень старого, но сверхэлегантного джентльмена, который заговаривал почти с каждой парой танцоров, выходящей из зала, и результат всякий раз был один: мужчина возвращался в зал, женщина уходила. Я всегда был до крайности любопытен и, будучи помощником фотографа, который всюду тянет свои провода и подготавливает все, что надо для работы, я мог незаметно наблюдать за происходящим и стараться услышать сказанное. В конце концов я сложил услышанное по частям, и картина прояснилась. Седовласый джентльмен говорил представительницам прекрасного пола: «Я вижу, вас приглашают на каждый танец, и тут нечему удивляться, когда женщина выглядит так, как вы, так одевается и так хорошо танцует. Но знаете, там, в зале есть дамы, которые не танцевали сегодня еще ни разу. У меня просьба – разрешите вашему кавалеру хотя бы один раз пригласить одну из этих дам».

Так этот благодетель заботился о том, чтобы потанцевать довелось и немолодым участницам бала. Вспоминаю, что одна из них была действительно старой и очень хрупкой. Пригласивший ее кавалер танцевал с нею медленный, медленный вальс-бостон. Мне страшно нравилось, что «проблема кавалеров» была так удачно и так гуманно улажена.

Как-то справляли десятую годовщину фабрики Textiliana[55] в Задвинье. Предприятие принадлежало трем братьям Циммерманам, евреям. У одного из них была русская жена, эмигрантка из Берлина – необыкновенно красивая женщина, и в тот вечер ее мог пригласить на танец любой. На фабрике было много мужчин, рабочих и персонала, и каждому хотелось потанцевать с такой красавицей. В какой- то момент, я услышал, как она сказала мужу: «Я больше не могу…». А он в ответ: «Ты должна! Сегодня ты не можешь никому отказывать!». То была своего рода социальная демагогия, попытка строить положительные общественные отношения.

Я мог бы долго рассказывать о Риге того времени, поскольку десятки раз бывал в самых разных местах. Фотографировал и скромные русские похороны, и торжества в Большой синагоге, которая потом была сожжена. Один музыкант, латыш, рассказывал мне, что в той синагоге была самая лучшая в Риге акустика.

Не всегда надо было фотографировать свадьбы или балы. Иной раз собирались десять-пятнадцать человек и вызывали фотографа. К тому времени мне платили уже пятьдесят сантимов за час. Другое дело, что регулярно каждый понедельник, а зачастую и посреди недели надо было выходить на работу после бессонной ночи, – большинство запечатлеваемых событий были вечернего свойства.

После войны, когда я встретил фотомастера Каца и рассказал ему о своих наблюдениях, он изумился: «Ну и ну! А я ничего такого не видел, меня интересовало только одно – чтобы они были правильно сняты!».

Рига была очень своеобразной: в одно время и в одном месте существовали сразу как бы несколько городов, причем различные части рижского общества почти не соприкасались. Это замечали даже те, кто здесь успевал побыть совсем недолго, и об этом много сказано, в том числе и в художественной литературе. Например, читаешь книгу Ирины Сабуровой «Корабли старого города», вышедшую в 1950 году на немецком и переведенную затем на несколько языков, и у тебя складывается впечатление, что в период между двумя мировыми войнами здесь жили одни русские. Откроешь роман Аншлава Эглитиса «Охотники за невестами», очень популярный в свое время – он печатался с продолжением в довоенном журнале Atpūta[56], – и перед тобой совсем иная картина: кажется, Ригу населяют одни латыши. У балтийско-немецких писателей вроде бы нет романа о Риге, но зато опубликовано множество воспоминаний. В них люди других национальностей служат лишь фоном – какой-нибудь латыш-ремесленник, пришедший что-то там исправить, еврей – лавочник или старушка, скупающая старье, русский дворник, но в остальном Ригу словно бы заполонили одни немцы. Школьная система того времени, когда дети восьми национальностей учились в разных учебных заведениях на девяти языках, с одной стороны давала каждому возможность развивать свою культуру, а с другой – способствовала отчуждению и разграничению этих культур.

У меня сохранилась фотография тех лет – новогодний праздник, Улманис и Балодис чокаются бокалами, тут же вся верхушка общества, министры и генералы. Я, их современник, знаю, что с ними было дальше. Большую часть сослали в Сибирь, другие эмигрировали на Запад. В послевоенные годы всей этой публики в Латвии уже не было. Так же, как это случилось со сливками общества дореволюционного Петербурга, о которых мне рассказывала мать. Иногда бывая в доме № 6 по улице Сколас, я вспоминаю проходившие здесь балы. Вижу кружащиеся в вальсе пары, но без голов. Так, как виделся бал в Тюильри Генриху Гейне: танцуют королева и все эти изнеженные аристократы и аристократки, и все они без голов[57].

Такая вот Рига, которая за короткое время была сметена с лица земли.

* * *

В фирме, где я работал, дела шли все хуже, та понемногу сползала к банкротству. И в один прекрасный день я стал безработным. В 1938 году в Риге таких было немало, и мне пришлось испытать на себе, что это значит. Начались лихорадочные поиски работы. Попалось на глаза объявление: нужны мойщики окон, адрес – улица Бривибас возле Воздушного моста. Я – туда, и первое, о чем меня спросили: вы лютеранин? Нет, лютеранином я не был. Тогда тот человек рассмеялся и сказал: «Но вы, конечно же, и не католик!». «Нет, я еврей», – сказал я. И тогда этот господин с безупречной, казалось бы, логикой стал объяснять мне, что Рига – столица Латвии и поэтому в коммунальных службах здесь должны работать латыши. «Видите ли, мы, Рижская коммунальная служба и ее руководство, – учреждение политическое».

Так же, но погрубее, мне отвечали и в Министерстве финансов, где требовался истопник. Я уже догадывался, что и здесь меня не возьмут, но мне любопытно было, какие доводы будут приведены. Там спросили с места в карьер: «Вы ведь не латыш?» – «Нет». – «Ну, видите…»

Постучался я и в одну-две частные фирмы. В одной честно сказали, что принимают только латышей, во второй отрезали: «Нет». У немцев искать было нечего. Посетил одну русскую фирму, там только что взяли работника. Бес его знает, так оно было или нет.

История повторяется, еврей всегда был гонимым. В средние века, скажем, редко ему удавалось на протяжении двух-трех поколений оставаться на месте. Единственное, что он мог взять с собой – не дом, не землю; недвижимое имущество исключалось, оставалось только «движимое» – деньги. Поэтому евреям требовалось умение мгновенно оценить ситуацию и действовать быстро. В антисемитской газете Latvis[58] во время кризиса приводили такой случай: два рижских торговца, латыш и еврей, получили заказ на поставку лесоматериалов в Англию. И вдруг – в связи с кризисом заказ отменяется. Что делает торговец-еврей? Он садится к телефонному аппарату и звонит во все концы света. В конце концов он, хотя и не заработал так много, как обещала лондонская сделка, но по крайней мере спас основной капитал. Что делает латыш? Он идет в Министерство финансов и требует: я – национальный предприниматель, прошу возместить понесенные из-за кризиса потери. Это нормально. Оба варианта нормальны. Латышский торговец чувствует за собой государство, которое его поддерживает, и правильно делает, поскольку предприниматель в свою очередь работает на страну и ее власть. А вот еврею некуда деться, он от государства уж точно ничего не получит! Если ты знаешь, что можешь полагаться лишь на себя, то или пропадай, или старайся стать кем-нибудь. Кроме того, необходимость то и дело начинать жизнь заново, в других условиях, при других законах – это закалка.

В поисках работы любопытный разговор случился у меня в одной еврейской фирме. Там сидит еврей и говорит мне: «Я вас не возьму». – «Почему?» – «Из-за национальности». И смотрит на меня с хитрецой и вызовом. «Ладно, – сказал я. – Вы меня не берете. Но почему?» – «Потому что я знаю, что будет потом. Сейчас вам восемнадцать, через два, три, четыре года у вас будет жена, пойдут дети, вы придете ко мне и скажете: я еврей, вы еврей, прибавьте мне жалование, чтобы я мог прокормить своих детей. Зачем мне с вами возиться? Лучше возьму какого-нибудь русского или латыша, и этих заморочек у меня не будет».

Логика железная, что и говорить, и ведь он был прав. Трепетное отношение к детям, правда, не привилегия одних только евреев. На многое готовы ради них и латыши, и немцы, и русские.

Как-то пару недель мне довелось поработать в Рижском порту. В Ригу пришел норвежский сухогруз Ragna с грузом апатита из России для нашего завода по производству суперфосфата в Милгрависе. Там трудился член артели присяжных весовщиков. Он взвешивал каждую тачку, спускаемую по трапу, вечером пересчитывал тачки и получал количество выгруженного апатита. Весовщик был с Милгравского завода, а в процессе должен был участвовать еще и представитель от российской фирмы, чтобы контролировать присяжного весовщика. И вот таким контролером на две недели назначили меня. После забастовки 1929 года дневная зарплата мужчин составляла шесть латов. Хотя я и не был постоянным рабочим, мне платили столько же. По моим представлениям, я в эти две недели разбогател.

Присяжного весовщика звали господин Перлбах. Он был неподражаем! Когда тебе восемнадцать, чуть ли не все вокруг кажутся старыми. Сейчас думаю, ему было немного за пятьдесят. Он непрерывно сыпал анекдотами из царских времен. Только позднее я понял, что господин Перлбах был истинный художник, ибо умел сотворить перед глазами слушателя живые картины. Его рассказы дали мне яркое представление о кипучей жизни Риги времен его юности, об огромных фабриках, об организованных рабочих, о жизни латышей, о русском начальстве, о роли немцев, о тогдашних магазинах. Я его, разумеется, и расспрашивал – что это за артель присяжных весовщиков, прежде я о такой не слышал. «А, это старинная артель, еще с времен средневековья!» – «А откуда берется пополнение?» – «Или сын, или зять, другого способа попасть в артель нет».

Мы сдружились, насколько позволяла разница в возрасте. Это несколько осложнило работу контролера. Официально я должен был смотреть через плечо господина Перлбаха и записывать его цифры. Если бы он хотел меня обмануть, это можно было сделать сотни раз, но он, видимо, не хотел. И я тоже не хотел строить из себя чересчур строгого контролера.

В один прекрасный день господин Перлбах сказал мне: «Петр, сегодня я иду в ресторан встретиться с братом». – «Почему вам для этого надо идти в ресторан? – изумился я. – Разве не проще вам зайти к нему или наоборот, ему к вам?» – «Видишь ли, он немец, а я латыш. Он появился в Риге на пятнадцать лет раньше меня. Вначале брат был учеником, потом подмастерьем, но без малейшей надежды когда-нибудь стать мастером, потому как он был простой сельский парень, а не чей-то сын или зять. Но потом брат перешел к другому мастеру, у которого была дочь, засидевшаяся дома. В наши дни ее никто бы не назвал старой девой, ей было всего-то года двадцать три, но тогда девицы выходили замуж в семнадцать-восемнадцать, так что дочь мастера как бы уже не укладывалась в норму. Брат честно проработал там несколько лет, начал понемножку ухаживать за дочерью шефа, женился на ней, и путь к званию мастера для него был открыт.

Жена брата – немка, он тоже постепенно онемечился, и дети уже от рождения немцы, притом теперь они – национал-социалисты. Мы какое-то время пытались поддерживать отношения. Однажды они явились к нам всей семьей. Родители сидели в одной комнате, молодежь – в другой, и вдруг мы слышим оттуда: «латышские свиньи» и что-то еще в том же роде. Тогда и латыши позволили себе некоторые сочные выражения насчет немцев. После чего и его, и мои дети вышли из той комнаты со словами: не желаем иметь ничего общего с – одни сказали: немцами, другие: латышами. И разошлись в разные стороны. Родители еще немного посидели, поскольку сама по себе невестка уживчива по характеру. Но в итоге мы с братом встречаемся теперь только в ресторане».

Позднее, когда я читал роман Августа Деглавса «Рига» (действие происходит во времена, когда латышские крестьяне пришли и постепенно «завоевали» город), рассказ господина Перлбаха помог мне лучше понять его.

* * *

В конце концов я получил работу в книжном антиквариате «Универсал», арендовавшем помещение у Еврейского общества, но в остальном ничего общего с ним не имевшем. Еврейское общество и театр находились на Сколас, 6, а вход в антиквариат был с улицы Дзирнаву, 44, хотя это был один и тот же дом. Тогдашние оконные витрины замурованы. Магазин занимал одну большую залу, без каких-либо вспомогательных помещений, но считался в своем роде едва ли не лучшим в Риге.

Владелец хотел открыть дополнительно и библиотеку, но не получил нужного разрешения, так как его брат эмигрировал в Россию. Однако он сумел каким-то способом, должно быть, не вполне легальным, объединить книжный антиквариат с библиотекой. В Риге было много разноязычных библиотек, в которых за полтора лата в месяц выдавали на дом каждый раз одну книгу. Если вы успевали прочесть ее за ночь, то в месяц могли одолеть тридцать книг, если тратили на это двое суток – то пятнадцать. «Универсал» действовал по тем же правилам. Я знал по меньшей мере шесть таких библиотек. Они пользовались успехом, потому что закупали новейшие книги за рубежом, некоторые приобретали в книжном магазине Valters un Rapa русскую советскую литературу. Советские книги интересовали тогда многих, в том числе и аккредитованных в Латвии дипломатов.

В «Универсале» я был младшим библиотекарем. Практически мальчиком на посылках. Для меня это была не работа, а конфетка. Пробыл я там с конца 1938-го по июль 1940 года и постепенно познакомился с публикой, там вращавшейся. В антиквариат приходил генерал Хартманис, русский полковник Галич, молодые японцы из посольства, совмещавшие службу в Риге с изучением русского языка. В антиквариате можно было видеть латышей и немцев, русских и евреев, всю рижскую интеллигенцию. Когда председатель Сената Губенис покупал здесь книгу, добрый час уходил у него на разговоры с другими такими же покупателями. Не менее интересным мне казался и простой рабочий-латыш, маляр, по фамилии, если не ошибаюсь, Павенис; каждую неделю он приходил к нам, чтобы приобрести новые листы с латышскими орнаментами художника Юлия Мадерниекса. Тогда продавался роскошный альбом его орнаментальных композиций, но можно было купить и отдельные листы. Так же по частям можно было приобрести и другие дорогие издания, например, «Земля и народы»[59], «Всемирная история»[60].

Так постепенно можно было собрать все многотомное издание. Как другие рабочие, получив заработок за неделю, шли в кабак, так Павенис отправлялся в «Универсал» за книгой. Я его встречал и после войны, он даже немного помог мне в одном квартирном вопросе. Заодно он повел меня к себе и показал свою фантастическую библиотеку. Скажу вам, не у каждого профессора встретишь такую.

Начальник Генерального штаба Мартыньш Хартманис интересовался лишь книгами о Первой мировой войне и покупал военную литературу на французском, немецком, русском языках. Всеми этими языками он владел в полной мере. И выглядел он импозантно – вот уж настоящий латышский генерал! Свои покупки он сам не забирал, поэтому купленную им книгу я должен был доставить ему на квартиру; таким образом я узнал, где он живет и как выглядит его резиденция. С женой он говорил по-французски, я слышал это своими ушами, хотя француженкой жена его не была. Однажды через много-много лет на банкете в честь участников конференции в Марбурге я сидел рядом с дочерью генерала Хартманиса поэтессой Астридой Иваской, жившей тогда в эмиграции. Мы разговорились, я спросил: «Вы ведь жили на улице Сколас?». Она посмотрела удивленно: «Да». «Там лестница была прямо с улицы, и тут же на первом этаже – квартира?» – «Откуда вы это знаете, господин Крупников?» – «Когда я позвонил в дверь, ваша мать открыла и, когда я сказал, что должен видеть господина полковника, позвала его по-французски». Госпожа Иваска, видимо, тут же решила, что я чекист, – она невольно отшатнулась и взглянула на меня так, как если бы увидела кобру. Пришлось объяснить, что я был всего лишь мальчиком на посылках в книжном антиквариате, «младшим библиотекарем».

Филолог Янсонс накупал сразу много книг и сам тащил тяжелую пачку домой, а его домоправительница через пару месяцев почти все приносила и сдавала обратно. Янсонс приходил и открывал для себя эти же книги заново. Мы не знали, как поступить, – сказать или не сказать, что мадам его обворовывает? Но однажды они пришли в магазин вместе и столь нежно шушукались, что было видно – она не только варит Янсону обед, так что мы благоразумно решили не вмешиваться. Пусть уж ей достаются эти денежки!

Поэт Вилис Плудонис купил несколько книг, получилась небольшая пачка, но он попросил доставить книги к нему домой в Задвинье. Я поехал туда. Большой дом, огромная нетопленая кухня, должно быть, экономили дрова, – поэт по дому ходил в шубейке. Я отдал ему книги, он достал из очешника список, этаким учительским пальцем провел по строчкам, проверяя, все ли на месте. Я спросил: «Господин Плудонис, я могу идти?» – «Подождите, присядьте-ка. В какой школе вы учились, кто был вашим учителем латышского? Что вы знаете из латышской литературы? Что вам нравится? Скажите откровенно. Популярный ныне роман Аншлава Эглитиса, «Охотники за невестами», читали? Понравилось?» – «Читал. Понравилось». – «Ну да, это современная литература. А меня читали?» – «Читал». И я назвал несколько его книг. И добавил: «Кроме того, я учил песни на ваши стихи». И тут началось: «Кто ваши родители? Вы чистокровный еврей или?..» Плудонис упомянул тогда о своих молодых годах, как он пастушил или что-то в этом роде. Я не перескажу буквально, но речь шла о его близости к земле. Так он беседовал со мной примерно час и держался дружески и с уважением. Что уважение проявил и я к нему, само собой разумеется. Мне он очень понравился – этакий старый и мудрый господин.

С некоторыми другими латышскими литераторами я познакомился через жену брата Миру, – после войны она руководила секцией переводчиков в Союзе писателей Латвии. Она перевела на русский книги многих латышских писателей, с многими из них подружилась. Особенно теплые отношения сложились у нее с Эрнестом Бирзниеком-Упитом. Мира переводила его работы, и писатель ее очень любил. Однажды она взяла меня с собой, идя к нему в гости. Бирзниек-Упит задавал мне почти те же вопросы, что когда-то Вилис Плудонис, только с бо́льшей долей юмора. Оба латышских классика, совсем не похожие друг на друга, оставили у меня почти физическое ощущение чего-то большого и доброго. Оба старых писателя в разговоре со мной не преминули вспомнить свои молодые годы, оба, когда говорили о родной земле, напоминали крестьян, да и были ими в юности и, в сущности, оставались даже после десятилетий чисто городской жизни. И вспоминали они свою жизнь на селе не как тяжкий крест, а как самую светлую и чистую пору жизни, так это мне запомнилось.

В послевоенные годы Бирзниек-Упит, можно сказать, полностью «перековался» на советский лад, принимал активное участие во всех официальных мероприятиях. Но царское время вспоминал с нескрываемой симпатией, в том числе и в связи с национальным вопросом. Когда он говорил о временах до революции, как бы взвешивая – какое время лучше, чувствовалось, что писатель однозначно отдает предпочтение первому. Помню одно его замечание: «Я мог сидеть и работать в Баку, а книгу готовить к печати и издавать здесь. Почта работала безукоризненно».

Среди посетителей «Универсала» было немало латышских профессоров, всех я даже не смогу назвать поименно. Здесь бывали Янис Эндзелин, ректор университета Мартыньш Приманис… Ученые искали здесь определенные книги, бывало, заказывали то или иное название, и через недели, а то и месяцы у них дома раздавался звонок – заказ исполнен.

В двадцатых и начале тридцатых годов, то есть в период демократии, здесь выходило много интересных журналов на латышском: Burtnieks[61], Daugava[62] и другие. В них можно было встретить разнообразные, в том числе неоднозначные, спорные материалы. Помню, например, очерк о Кришьянисе Валдемарсе, дававший богатую пищу для размышлений, хотя с автором можно было не во всем согласиться. Высокий уровень публикаций объяснялся тем, что успел образоваться сравнительно широкий слой европейски образованных латышских интеллигентов. Где эти люди учились? В Москве, Петербурге, в Тарту, немногие – также в Йене и других университетах Европы.

С каким упоением бывшие московские и петербургские студенты говорили о годах своего учения! После 1905 года Антон Аустриньш в письме из Петербурга, кажется, своей сестре писал: «Всякий день – новые концерты, всякий день новые выставки, всякий день – защита новой диссертации, на которой присутствуют сотни людей». Интеллектуальная жизнь российских метрополий была необычайно насыщенной, и латыши в ней участвовали с энтузиазмом. Выпускники второго московского университета – университета Шанявского владели несколькими иностранными языками, причем французским – все, немецким – все. Чтобы полноценно воспринимать события интеллектуальной, культурной жизни Европы, английский язык в то время не требовался. Америка еще оставалась провинцией. Французский, немецкий, а также русский языки расширяли кругозор.

К началу XX века слой образованных, интеллигентных людей в Латвии был поистине впечатляющим. Когда в 1918–1919 гг. и несколько позже формировался аппарат только что созданного Латвийского государства, проблем с кадрами не возникло. В Литве такие проблемы были, а в Латвии – нет. Вам требуются генералы? Полковники? Причем с богатым боевым опытом? Сколько угодно! Окончившие Академию Генерального штаба России[63]? Пожалуйста! К примеру, генерал Мартыньш Пеникис, главнокомандующий Латвийской армией. То же самое – в Эстонии. Первый командующий Эстонской армией генерал Лайдонер – также выпускник Академии Генерального штаба, успевший послужить в царской армии. Нужен управляющий сетью железных дорог? Да вот же Паулюк! У него опыт – был заместителем начальника Уральских железных дорог; вся железнодорожная сеть Латвии не превышает размеры одного участка той магистрали. В Латвию возвратились многие высокообразованные специалисты из Петербурга, Москвы и других российских городов. Из Харькова вернулись выдающийся лингвист Янис Эндзелин, композитор Андрей Юрьян… Эти люди, получившие образование в царской России, сразу же оказались востребованы в Латвии и, несмотря на более узкие рамки, прекрасно себя чувствовали в небольшой, но своей стране.

Джордж Кеннан, в свое время посол Соединенных Штатов Америки в Советском Союзе, выпустил объемистую книгу воспоминаний, в которой о Риге межвоенного периода сказано, что это был прекрасный город с многими религиями и конфессиями, множеством языков. И дальше он пишет: Улманису все это было не по нраву, тот довел Ригу до уровня посредственности, и эта серость сохраняется поныне.

Знал ли Кеннан настолько хорошо рижскую ситуацию? Он жил в Риге с 1931 по 1933 год, – до 1933 года у Америки не было дипломатических отношений с Советской Россией, и Рига была его, так сказать, наблюдательным пунктом.

В первое время после государственного переворота, совершенного Улманисом, в университете еще разрешалось читать лекции на русском и немецком языках, но затем разрешен был только латышский, и европейский дух начал понемногу выветриваться из университетских стен. В этом можно убедиться, хотя бы сравнив издания научных трудов Латвийского университета 1920-х и первой половины 1930-х годов с соответствующими изданиями улманисовского времени. Все сузилось многократно. Конечно, пришло и новое поколение блестяще образованных людей. С некоторыми его представителями, такими, как Айна Нагобад-Абола или Улдис Германис, я встречался в эмиграции.

Из постоянных клиентов «Универсала» память сохранила еще одну группу: это были японцы, от шести до восьми человек, которых нам было довольно трудно отличить друг от друга; все они состояли при посольстве Японии в качестве секретарей. Объявившись в Риге, они поселились в Московском форштадте в русских квартирах с православными иконами в красном углу, со всем прочим, что принадлежит к русскому укладу и обычаям. С этими молодыми людьми занимались учителя русского языка и литературы, а также преподаватель географии и истории России, бывший белогвардейский офицер, живший в Риге. Через полгода все эти секретари уже объяснялись по-русски, правда, понять их было нелегко, поскольку вместо «н» у них получалось «б», а «л» превращалось в «р».

Японцы регулярно приходили и скупали все, что относилось к российской территории вплоть до Байкала. У нас нашлись книжки и брошюры, прежде не интересовавшие никого и пылившиеся в углу, и теперь японцы все это скупили. Относительно общих вопросов, касающихся России, они звонили и спрашивали совета у своих преподавателей.

Прошли годы, и в Юрмале я познакомился с одним японистом из Москвы. Поделился с ним этими воспоминаниями, и тот спросил: «А вы случайно не помните каких-нибудь имен?» – «Припоминаю только двоих – некоего Хатаяму и Мейдзеки». – «Ха! – отозвался собеседник, – теперь все понятно. Мейдзеки – посол Японии в Москве, и я никак не мог понять, откуда у него все эти познания. Он может рассказать, что означают, скажем, икона и ее сюжет, он прекрасно ориентируется в российских делах, вплоть до семейных и бытовых».

Прошли еще годы, и меня познакомили с японкой Сонокашимой, она работала над диссертацией, темой которой была Латвия. Я рассказал и ей о своих довоенных впечатлениях и услышал от нее, что Мейдзеки – директор Научно-исследовательского института международных отношений и ее непосредственный начальник. Когда мой рассказ дошел до ушей самого Мейдзеки, он прислал мне свою книгу на японском, которую я передарил в свою очередь Елене Стабуровой.

Работать в «Универсале» было крайне интересно. Каждое воскресенье я брал домой книгу на прочтение. Главное же – был обретен опыт в обращении с книгой; теперь я знал, где и как искать необходимую мне литературу. Вот пример: я не успел тогда изучить четыре внушительных тома издания «Эпоха великих реформ»[64] о 1860-70 годах, но я видел их, держал в руках, знал, что в них можно найти. Подобных интересных книг было много, без счета.

Когда происходила репатриация немцев, я совершал нечто, не совсем, не стопроцентно лояльное по отношению к моему работодателю. А именно – я читал объявления отъезжающих о продаже книг и шел сам по себе, а не по заданию своего хозяина, купить эти книги для себя. Таким образом мне удалось приобрести книги знаменитого издателя Александра Смирдина (первая половина XIX века) – первоиздания произведений Пушкина и других русских классиков. У меня оказалась и книга Петра Шафирова, министра иностранных дел при Петре Первом «Рассуждение, какие законные причины Петр I, царь и повелитель всероссийский, к начатию войны против Карла XII, короля шведского, в 1700 году имел». В каталоге сказано, что три первые страницы в ней начертаны самим Петром Первым.

Когда в 1940 году в Латвию приехал Николай Вирта и увидел мою библиотеку, он воскликнул: «Вы сами не представляете, какие у вас собраны книги! В Москве только из-за этой библиотеки вы стали бы значительной персоной!».

Понемногу я научился также дарить книги. Например, попавшее ко мне первоиздание одного французского поэта подарил другу семьи, доке по части французского языка, – и как же она была счастлива!

* * *

Для моего жизнепонимания очень важным оказалось лето 1939 года. Отпуск. Совсем немного денег. Нечаянно наткнулся на объявление – в санатории, расположенном в Вилянской волости Резекненского уезда за полтора лата в день обещали пятиразовое питание, пребывание в польской усадьбе в Яунрикаве. В сравнении с ценами на Рижском взморье это было сказочно дешево. Конечно, выбрав Юрмалу, я сэкономил бы на путевых издержках, но решение все-таки принял в пользу Латгалии и послал туда открытку: прибуду в такой-то день. В ответ мне посоветовали в Вилянах взять балагулу и ехать в Яунрикаву. Что такое балагула? В переводе с языка идиш – водитель лошадиной упряжки, извозчик.

Так я и поступил. Приехав в Виляны, прежде всего осмотрел городок. Впервые в жизни попал в настоящее еврейское местечко – до этого много бывал в Видземе и Курземе, но там таких не было. Впечатление оказалось сильным. Когда позднее приходилось слышать или читать: «рыночная экономика», «необычайная деловая активность», на ум приходили Виляны. Все там кипело, ничто не стояло на месте, никто не бездействовал. Был, помню, жаркий день, через открытое окно какой-то мастерской я видел девять или десять работниц, склонившихся над шитьем…

Искать извозчика не пришлось, «экипажей» и возниц хватало, все они были евреи. Подъехали к санаторию, это было скромное одноэтажное здание с «ронделем», круглой цветочной клумбой перед ним. Мы объехали рондель кругом, остановившись у парадного входа. Навстречу вышла импозантная, рослая дама почтенных лет. На мне был легкий летний плащик, в руке небольшой чемодан. Извозчику было уже заплачено; сойдя на землю, я подошел и, здороваясь, поцеловал даме руку, по тогдашним правилам вежливости.

В результате мне было указано место за «польским столом». В корчме лучшим считался немецкий стол, вторым по значимости – польский. В санатории отдыхали поляки из Риги, одна еврейская и одна русская семья, и это все. Из еврейского местечка я вдруг попал в абсолютно польскую атмосферу. Через две недели я довольно много понимал и кое-что мог сказать по-польски.

В той волости как раз трудился один землемер, в обязанности которого входило перемерить крестьянские наделы. Так я попал еще и в настоящие латышские «времена землемеров»[65]: вслед за специалистом шагали крестьяне, их делом было держать и расставлять мерные столбы и колышки, нести инструменты. То были коренные латгальцы и русские старообрядцы. И с первыми, и со вторыми я пускался в долгие беседы. В санатории я только ел (а кормили там превосходно), остальное же время проводил с землемером и его помощниками.

В глаза мне бросилось прежде всего то, что между латышами и русскими существовал водораздел. Там не было вражды, тем не менее контакты были очень формальными. Во время отдыха они садились раздельно. Я бывал и у тех, и у других. Русские бранили Латвию почем зря. Русские школы закрывают, детей заставляют учить латышский, а они в конце концов не умеют по-русски даже читать, но и латышского по-настоящему не знают: дома-то с ними говорят по-русски.

Атмосфера в это время сгущалась, чувствовалось, что война на пороге. Я спрашивал у тамошних русских: «Вы хотите, чтобы здесь была Россия?» – «Что? Чтобы нас всех загнали в колхоз? Да пошло оно знаешь куда!» Значит, России здесь не надо. «Хотите в Польшу?» – «Что? Опять под польских панов? С ума ты сошел?» – «Чего же вы хотите?» – «Да чего хотим. Латвию!» – «Так вы же только что ее ругали последними словами!» – «Улманис нам дал землю, земля-то моя. Хочу пашу, не хочу – не пашу. Захочу – уйду в город. Не хочу в город – останусь на месте. Я сам себе хозяин!» Я услышал в этих речах гордость, сознание собственного достоинства. Я и сегодня думаю, что видел успех интеграции «нелатышей»: по крайней мере, экономически они были «за» эту землю и не мечтали ни о какой другой.

Ближе я сошелся с двумя братьями-латышами Дрикисами, Карлисом и Алфредом, они пригласили меня в село на Янов или на Петров день. У них дома праздновали, сидя за длинным общим столом, пиво лилось рекой. Я очень много говорил с людьми. Один тамошний житель сказал, что я популярный человек. В его понимании популярный – это тот, кто любит и умеет говорить с народом. Нужно сказать, каждый тамошний день приносил мне новые впечатления и опыт.

* * *

В 1939 году началась репатриация балтийских немцев. Это была хорошо организованная акция. Соответствующий договор был заключен только в октябре, и в короткий срок – до 15 декабря десятки тысяч человек из Латвии и несколько меньше из Эстонии были перемещены на новое место. Пунктом назначения был город Готтенхафен, еще незадолго до этого называвшийся Гдыней. Там репатрианты проходили расовый биологический контроль. Оказалось, у выехавших из Латвии из ста максимально возможных очков, означавших стопроцентную принадлежность к арийской расе, набиралось лишь 65. Что свидетельствовало о 35-процентной примеси «нечистой» латышской крови. Выходцы из Эстонии набирали 72 очка, так что это был, по мнению нацистов, «более ценный контингент». Эстонцы в свое время дольше находились под шведским владычеством, о них говорилось: aufgenordeter, лица «с выраженными чертами нордической расы».

15 декабря 1939 года репатриация завершилась. Перед этой датой во всех газетах и по радио передавались сообщения: после 15 декабря в Латвии больше не будет немецких обществ, немецких школ и богослужений на немецком языке. Оставшиеся здесь исключили себя из единого немецкоязычного сообщества.

И все же осталось в Латвии не так уж мало немцев – и членов смешанных семей, и по другим обстоятельствам. В Лиепае политической полиции было дано указание разыскивать немцев, не записавшихся на репатриацию, и убеждать их все-таки присоединиться к соплеменникам. Так что на этих людей давили и с немецкой, и с латышской стороны.

Итак, балтийские немцы уехали, и профессор Страубергс в газете Rits писал: «На наших глазах завершилась драма шекспировского размаха. Тем же путем, каким когда-то прибыли, теперь убрались авторы этой пьесы, режиссеры, актеры и работники сцены».

Те, что когда-то первыми явились сюда с епископом Альбертом, были никакие не высокородные господа, вот уж нет. Позднее Альберт добился того, чтобы завоевание и освоение Балтии приравняли к крестовым походам в Святую Землю, а это многое значило. Он действовал по-своему очень умно. Кнехт, решившийся отправиться в Балтию, мог обрести свободу. Потом прибывали новые и новые поселенцы и с первых шагов ощущали и выказывали свое превосходство над коренными жителями.

Я читал воспоминания о Балтии одной девушки из знатной австрийской семьи, жившей при дворе. Ее отец был дипломатом, занимал и другие видные должности, но поместьем не владел. То были образованные люди, ценители и знатоки литературы. Дочь вышла замуж за балтийско-немецкого барона и приехала в эти края. О чем говорили между собой помещики в Балтии? Об урожае картофеля и тому подобных вещах. Они занимались практическими делами: или хозяйствовали на земле, или служили русским царям, а до этого шведской, польской короне. Особого интеллектуального блеска там не требовалось. Гораздо образованнее, возможно, были горожане. Балтийские немцы были также не прочь и гульнуть. Напиться пьяным считалось постыдным, но пить было принято много. В немецкой школе, где я учился, в нашем классе к интеллигенции в полном смысле этого слова можно было причислить разве того полуголландца, на четверть англичанина, одного полуукраинца и евреев.

Массовой репатриации способствовало и отношение правительства Улманиса к балтийско-немецкому меньшинству. Около 1935 года у общины отобрали здания Малой и Большой гильдии, бывшие в ее собственности.

В этой связи расскажу о том, как отобранную у немцев Малую гильдию удалось сохранить в советское время. Здание отдали под Дом культуры республиканского Совета профсоюзов, директором там был, нужно сказать, весьма хитроумный еврей Дименштейн. Он сам мне рассказывал о том, как в те годы к нему заявлялась комиссия за комиссией. И первый вопрос был всегда о немецких надписях и портретах, украшающих помещения гильдии. «Кто это такие?» Дименштейн отвечал: «Это представители трудового народа, мастера, ремесленники! Правда, среди них есть и немцы (не мог же он сказать правду – что все они немцы, все до единого!), но мы ведь не будем националистами?». Члены комиссий торопливо кивали: мы, националистами? – ни в коем случае! Некоторые портреты знатных жертвователей, никак не подходивших под определение «представители трудового народа», Дименштейн все же прятал под листами фанеры. Все это я слышал от него самого. Что за люди на портретах? Представители трудящихся. И комиссия, настроенная немедля разгромить цитадель древней неметчины, обезоружена.

Так вот, Улманис отобрал у немцев и гильдии, и многое другое. Кроме того, в немецкие фирмы были внедрены латышские чиновники. Мне в Германии случалось говорить с дамами, которые до сих пор с негодованием вспоминают, как в их фирму присылали «какого-нибудь круминьша, фактически ничего не делавшего, но получавшего солидное жалование». А ведь в Латвии на протяжении столетий чиновники всех уровней были непременно немцами. Отношения с балтийскими немцами, таким образом, были подпорчены основательно. Сравнительно недавно меня пригласили во Франкфурт-на-Майне, где балтийские немцы хотели прослушать лекцию о периоде Первой Латвийской республики. Затем был обед, и я оказался в обществе старых господ, рассуждавших о том, почему они с готовностью репатриировались в 1939 году. Они говорили: было чувство, что нас взяли за горло. Латышские конкуренты вытесняли нас экономически, пользуясь всеми средствами и силами государства. Прежней альтернативы – карьеры чиновника или офицера – тоже не оставалось. Куда деваться в таких обстоятельствах?

Я слушал и думал: точь-в-точь условия, в которые были поставлены евреи. Примерно за год до репатриации один из местных балтийско-немецких лидеров высказался так: или Германия должна прийти к нам, или нам надо уходить в Германию, ибо иначе для нас не остается вообще никаких перспектив.

После отъезда немцев началась латышизация фамилий и названий фирм. Все немецкое старались скосить под корень. У предприятия могла быть сколь угодно громкая слава, но немецкое название надо было сменить так или иначе. Латыш, перенимающий немецкую фирму, должен был дать ей свою фамилию или иное латышское название. Когда пастор Грасс в Лиепае провел богослужение на немецком языке, поднялась целая буря; и консистория, и правительство были возмущены, и ему строго-настрого запретили впредь это делать. Наблюдалось действительно повальное стремление освободиться от всего немецкого. Этот период не изучался в советское время, поскольку никого не интересовал, да и сейчас, кажется, не интересует.

Каким было время от репатриации немцев до июня 1940 года, что изменилось? В книжном антиквариате, где я работал, были постоянные клиенты из немцев, и они, понятно, уехали. Но уже в январе-феврале двое или трое из них снова появились в магазине. И рассказали немало интересного. В зависимости от должности, на которую они претендовали на новом месте, им требовалось доказать свою немецкость и предъявить соответствующую справку, за которой они и возвращались в Латвию. Одному из них предлагали весьма солидное место, однако там нужно было предоставить сведения о предках до третьего колена. И когда оказывалось, что прадед и прабабка крещены в латышском приходе, это означало трагедию: арийские корни уже были под вопросом и вместе с тем рушилась возможная карьера. В антиквариат немцы приходили по одному, и я с ними беседовал. Эти люди испытали настоящее потрясение и охотно делились всем виденным и пережитым.

Балтийские немцы в большинстве оказались на только что оккупированной территории западной Польши. Им предоставили квартиры, прежние хозяева которых, поляки или евреи, не успели даже собрать вещи. Бывало, в духовке еще оставалось неостывшее блюдо, – только что перед этим в квартиру вломились эсесовцы со своим ’raus! вон из дома! Десятилетия спустя в Германии не смолкали диспуты, на которых молодежь гневно спрашивала отцов и дедов: «Как вы могли? Вы же христиане!». В ходе одной из таких дискуссий историк Ирена Неандер сказала молодым людям: «Была война, и таких вопросов не задавали».

Она была права. В июне 1941 года, за несколько дней до начала войны, и в Латвии новые жильцы преспокойно вселялись в квартиры людей, высланных в Сибирь без суда и следствия. А еще через пару месяцев другие люди устраивались в квартирах евреев, согнанных в рижское гетто. И в 1944 году новые хозяева занимали комнаты, владельцы которых бежали в Курземе, дальше в Швецию и Германию, позднее также в Англию, Америку, Австралию. Люди по- разному ведут себя в предлагаемых жизненных и исторических обстоятельствах, и было бы опрометчиво судить одно время по меркам другого. Поэтому я понимаю Ирену Неандер, но понимаю и тех, кто ее спрашивал, и высоко ценю то, что молодые люди задавались подобным вопросом.

За долгие годы я слышал множество историй на эти темы, больше всего – от самих немцев. Вот одна из этих историй. Немецкий врач получил в свое пользование польскую больницу. Он там дежурил ночью, когда к нему постучался незнакомец – оказалось, польский врач, безупречно говоривший по-немецки. Он попросил разрешения взять оставленные там медицинские принадлежности. В то время доктор всегда имел при себе чемоданчик с самым необходимым для врачебного осмотра и оказания первой помощи. И вот доктор, которого накануне выставили из больницы, надеялся получить оставленные там инструменты. Коллеги разговорились. Оказалось, оба они учились почти в одно время в Йенском университете. Немец на другое утро пошел к начальству и заявил, что совесть и христианская мораль не позволяют ему принять чужое имущество – эту самую больницу. Ему рекомендовали продолжать работу впредь до дальнейших указаний. Прошло несколько дней, и христианская мораль отступила, да и совесть понемногу успокоилась.

Ужасало то, что гордые поляки вдруг оказались на положении людей третьего сорта. Один немец рассказывал мне о своем отце. Тот, потомственный дворянин, получил в только что завоеванной Польше поместье. В сопровождении эсесовцев он явился перенять новую собственность. Навстречу вышла хозяйка, польская аристократка. Она обратилась к нему по-французски, отец ответил и поцеловал ей руку. Офицер-эсесовец был возмущен: как можно целовать руку представительнице низшей расы?

У Гитлера в отношении поляков был план – обратить весь народ в невежественную массу. Профессоров и доцентов Краковского университета, людей весьма разных взглядов, в том числе националистов, откровенных антисемитов, расстреляли в первые дни оккупации. Почему? Они были слишком хорошо образованы и потому изначально вредны.

Немногие знают, что в Балтии происходила вторая репатриация немцев – уже в советское время, с первых месяцев 1941 года и до начала войны. Советская власть договорилась с правительством Германии, что немцы могут беспрепятственно уехать с занятых Красной Армией территорий. На этот раз отбор был либеральным, доказательств расовой чистоты отъезжающих уже не требовали. И латышей, не желавших жить при советской власти, если они могли представить хоть мало-мальские доказательства своего родства с немцами, Германия согласна была принять, а СССР – отпустить.

* * *

17 июня 1940 года я, как обычно, работал в «Универсале». Вошла очередная покупательница и сказала, что на привокзальной площади видела русский танк. Около пяти часов я по бульвару Райниса прошел туда, посмотреть. В то время на улице Марияс и на привокзальной площади, выглядевшей совершенно иначе, чем теперь, было много магазинов, предлагавших широкий выбор товаров жителям села, иностранцам, прибывшим и отъезжающим. Я увидел, как подростки швыряют камни в магазинные витрины; какой-то мальчишка громко хвастался: «У меня уже шестая!». Сегодня я сравнил бы поведение толпы вечером 17 июня 1940 года с беспорядками на Домской площади 13 января 2009 года[66]. С одной стороны, там были левонастроенные граждане, с другой – просто хулиганы, готовые крушить все подряд. Я повернулся и пошел прочь, мне битье стекол не по вкусу. В Старом городе я видел Улманиса, он ехал в открытой машине и махал рукой с зажатой в ней кепкой. Видно было, что он хочет успокоить взволнованную публику. Я слышал и его речь: на территорию Латвии входит дружественная армия. Сказанное им людей успокоило. Я могу сказать это с уверенностью, поскольку наш книжный антиквариат в то время напоминал небольшой политический клуб, где свои суждения высказывали самые разные люди.

Нужно принять во внимание невероятное, чисто азиатское коварство, с каким все было разыграно. Вначале был предложен всего лишь договор о военных базах СССР в Балтии. Даже Черчилль приветствовал этот шаг: вопрос стоял о создании восточного фронта против Гитлера. Латвия никого не интересует, борьба идет между мощными державами. С советской стороны дано обещание не вмешиваться во внутренние дела Латвии, и оно поначалу свято соблюдается.

Все высшее командование Латвийской армии составляли бывшие царские офицеры, русский язык им был ближе немецкого. Я говорил с генералом Отто Удентиньшем, когда мы в пятидесятых годах ежедневно виделись в диетической столовой на углу улиц Стучкас и Кирова (теперь Тербатас и Элизабетес). Он вспоминал: «В то время в штабе все шло как обычно. Как-то генерал Балодис сказал: когда начнется война с немцами, – а она неизбежна, – мы будем воевать вместе с русскими, но не под русскими».

Когда советские войска пересекли границу Латвии, военный министр Беркис послал навстречу командующему Белорусским военным округом Павлову генерала Удентиньша – подписать конвенцию с латышской стороны. Павлов удивился: «Какие конвенции? У меня уже есть приказ – батальон в Талсы, в Виндаву (Вентспилс) – два батальона. О чем тут еще говорить?». В конце концов какую-то бумагу подписали, так сказать – если уж вам это так нужно, нате!

Есть такая книга – «Кадет, огонь!», автор Павилс Кланс. Там описаны события 17 июня: кадеты, воспитанники Латвийской военной школы, не могут понять, что происходит. Красная Армия вошла на территорию Латвии, а мобилизация не объявлена и в школе все идет так, словно ничего не случилось. Но кадетов учили защищать Латвию с оружием в руках. Им столько раз твердили о подвигах, о славных битвах, о мужестве защитников родины. Один кадет восклицает: «Зачем же все это было нужно? Все эти парады, знамена, награды? Все – псу под хвост?!».

Никакого и тем более военного сотрудничества между странами Балтии не было. Каждая страна действовала на особицу. Улманисом двигала мысль, что необходимо сохранить живую силу страны – людей, что война была бы гибельной для народа. Нужно сказать, летом 1940 года сопротивление и в самом деле было бы уже бесполезным. Противодействие было возможным скорее осенью 1939 года, когда за спиной латышских солдат еще не было советских военных баз.

Сегодня принято ссылаться на пример Финляндии, выстоявшей в Зимней войне[67]. Однако нужно понимать, что в случае Балтии такой исход был сомнителен. В Финляндии между озерами и морем на узкой полосе земли была построена линия Маннергейма[68]. От нее дальше на Север начинаются непроходимые болота. Я говорил и с немцами, и с русскими, которые сражались в этих самых болотах, – там погибло множество народу. Танкам в той местности негде было развернуться. Географическое положение Финляндии совершенно иное, чем наше.

20 июня было образовано новое правительство. И притом какое! Знаменитый писатель – Вилис Лацис, два генерала Латвийской армии[69]. Один из которых, Роберт Дамбитис, – латышский воин номер один, ведь это он 17 ноября 1918 года, накануне провозглашения независимости передал свое воинское подразделение в распоряжение республики. О событиях 1940 года он потом рассказывал: мне обещали свободную, дружественную Советскому Союзу Латвию без Улманиса. Я подумал – почему бы и нет?

В правительство вошел и профессор, микробиолог Август Кирхенштейн, после революции Пятого года работавший в Швейцарии, в Цюрихе, в годы Первой мировой войны ведавший ветеринарной службой Сербской армии, затем вернувшийся в Латвию, – немного чудаковатый, правда, но чего еще ждать от профессора. При этом в правительстве не было ни одного коммуниста! Послы Латвии в зарубежных странах (в Англии и США) не протестовали, так как снаружи это вовсе не выглядело ликвидацией государства. Подчеркивалось, что передача дел от министров прежнего правительства к вновь назначенным должна происходить в обычном порядке.

Розы преподнесли как уходящим, так и новым членам кабинета. Ну да, в правительство пришли новые люди, но это подавалось как смена команды, а не всей системы.

Насколько наивные представления царили даже в самых высоких эшелонах власти, можно судить по такому эпизоду. Товарищем министра внутренних дел – начальником Политуправления стал Викентий Казимирович Латковский. Он был потом моим соседом на улице Деглава, и я не раз говорил с ним. Латковский оставил также свои воспоминания, позже переданные в архив.

Так вот, когда Латковский принял дела в должности начальника Политуправления, прежний руководитель этой политической полиции Фридрихсон, известный своим непримиримым отношением к коммунистам, продолжал ходить на службу. И первым его подарком новой власти было имя провокатора – Курлиса. Первый секретарь комсомола Латвии, член бюро компартии одновременно работал на Политуправление. В коммунистическом подполье он уже был под подозрением, но тут Фридрихсон его выдал, и Курлиса арестовали. Латковский недоумевал – с чего это Фридрихсон так охотно пошел на сотрудничество? Но его предшественник объяснил: «Я чиновник, служащий Латвийскому государству. Пришло новое правительство, что ж – я буду честно работать на него». При этом он, разумеется, не мог предположить, что уже вскоре умрет в архангельской тюрьме.

В немецких архивах я видел документ: посол Германии в Латвии фон Коце 17 июня писал, что русские не посягают на экономическую систему или культурное своеобразие страны, Балтия им нужна лишь для размещения войск. Я тоже в то время думал, что демократическая Латвия всего лишь вступит в военный союз с СССР, что впереди достаточно крутые реформы, какое-то переходное время, но не русский большевизм. В дневнике Георгия Димитрова можно найти запись о его тогдашнем разговоре со Сталиным. Сталин якобы сказал: «Мы не станем советизировать эти республики, нам это не нужно. Нам достаточно сегодняшней системы влияния». Возможно, он так думал, вторая возможность – что он лгал. Лично я думаю, что все эти события были резко ускорены поражением Франции. Наступление вермахта на Париж и продвижение советских танков к Риге происходили абсолютно синхронно. Один русский литератор, эмигрант, живший в Париже, писал: «Франция пала, и под грохот этого падения погибли страны Балтии». Грохот, в самом деле, был такой, что оглушил весь мир, а то, что произошло с тремя балтийскими странами, расслышали и осознали гораздо позже.

Как ни больно иной раз это признавать, есть история больших и малых государств. То, что нам представляется вопиющим нарушением международного права, в решающие моменты совершали и поныне совершают большие государства по отношению к меньшим. Вопрос о законности или незаконности этих действий попросту смахивается со стола, действует другая логика – логика силы.

Вслед за первой, стихийной демонстрацией 17 июня прошла следующая, 21 июня 1940 года, носившая совершенной иной характер. По сведениям англичан, в ней приняли участие около 80 000 человек. Какое-то время я шел вместе с толпой, не смешиваясь с ней, – я искал одного своего знакомого. Там стояли и шли целые коллективы, с плакатами – такая-то и такая-то фабрика. Уже успели изготовить транспаранты. Сейчас эту вторую демонстрацию 21 июня замалчивают, она как-то не входит в картину начала оккупации. Рассказывают даже, что тогда красноармейцев переодели в гражданское и послали на демонстрацию. Это чушь. В сороковом году я мог распознать советского человека за версту, сразу сказать, приехал он из России или свой, местный. Лицо, походка, выправка – все было иным. К тому же, есть документальные свидетельства иностранных послов и прочие сведения.

Демонстрация 21 июня была действительно впечатляющей. Причем ее участники сами обеспечивали порядок, полиции в то время уже не было. Люди с красными повязками на рукаве следили, чтобы ни один окурок не был брошен на землю. Когда по улице Матиса шествие дошло до улицы Бривибас, поступила команда: сомкнуть ряды, впереди буржуазные кварталы! Чувствовалось, что событием в известной мере руководят. На некоторых перекрестках стояли русские танки, в рупор выкрикивались призывы к общей борьбе на латышском и русском языках. На улице Матиса были открыты несколько окон первых этажей, на подоконниках стояли кружки и бутылки с водой, об этом позаботились латышские женщины-работницы. Люди выбегали из рядов, чтобы попить и затем вернуться в строй. Мне на ум приходило сравнение с событиями 1905 года. Не знаю, что именно произошло за пару дней, с 17 до 21 июня, но ситуация резко изменилась. 17 июня были стянуты дополнительные силы полиции; может быть, ожидали сопротивления. 21 июня настроение, думаю, было таким: в конце концов, если при русских сохранится порядок, можно и потерпеть. Впрочем, я не знаю в точности, кто что думал. Никто не понимал, что ждет страну.

Свежеиспеченное правительство приняло ряд решений, в том числе о выборах нового Сейма. Выборы состоялись даже раньше, чем ожидалось вначале, – в середине июля. Список кандидатов только один: попытки составить и другой, альтернативный, в котором значились имена генерала Балодиса, Целминьша и других видных лиц, окончились неудачей. Они вообразили себя солидными политиками, однако просчитались. Зато единственный оставшийся список Партии трудового народа включал в себя, к примеру, фамилию некой батрачки, сельскохозяйственной рабочей. Оказывается, она давно уже стала секретарем партийной организации Екабпилсского уезда. В списке были и такие уважаемые люди, как лесовод Янис Кронитис. Предвыборная программа не содержала никаких упоминаний о советской власти или других кардинальных переменах, поэтому опять же послы Латвии в Лондоне и Вашингтоне не протестовали. Не сказать, чтобы все происходило честно на 150 процентов, но – «кто будет слушать наши возражения»?

После выборов на первое заседание Народного Сейма пришли аккредитованные в Латвии дипломаты, иностранные корреспонденты. И тут на трибуну поднялся Жанис Спуре и сказал: советская власть в Латвии – это раз, вступление Латвии в Советский Союз – это два. Прошу голосовать! И все подняли руки, даже те, кто не были стопроцентными коммунистами.

Со стороны СССР было оформлено юридически корректно все до последнего. И сегодня в ходу те же самые методы… В Риге появилось несчетное число господ с красными ленточками. Даже посетительницы знаменитого кафе Шварца вдруг стали предпочитать красные платья. Я зашел в Министерство финансов в дни, когда еще не сменил работу. Помню двух служащих – солидных, ухоженных господ под пятьдесят. «Ну что же, – рассуждали они, – коммунизм перебесился в 1919 году. Теперешний коммунизм в России – та же самая национальная диктатура. А что, мы плохо жили в России?» Надеюсь, оба чиновника не окончили свои дни в сибирских лагерях, хотя это более чем вероятно.

А левые, такие, как мы, думали: ну да, поспешили с выборами, да, речь Спуре оказалась нежданным сюрпризом. Но никто не предчувствовал, что нас ждет.

* * *

А события развивались стремительно. В августе в Москву выехала делегация – с просьбой принять Латвию в состав СССР. Член делегации министр Юлий Лацис чуть не плача рассказывал о бедственном положении латышской интеллигенции. Выступила еще некая старая коммунистка в латышском национальном костюме. Латвию приняли в Советский Союз.

И посыпались, как снег на голову, новые законы. Крайне невыгодно для жителей провели обмен латов на рубли. Помню разговор с бывшим рабочим Клявиньшем, занявшим тогда уже какой-то более высокий пост. Он говорил: «Латыш не привык взваливать свою ношу на чужие плечи, свой груз он тащит сам. Нам надо строить социализм, и такая смена валюты – необходимость». Возникали и плодились различные новые организации. На улицах появились милиционеры в новой форме, противопожарную службу пополнили несколько комиссаров, и они тоже щеголяли в новой форме.

Еще до наступления весны все заметней становились проявления недовольства и ропот, особенно в определенных слоях населения. Были арестованы и осуждены многие сионисты, кого-то без суда препроводили в астраханскую тюрьму. Закрыли все еврейские общества, еврейский клуб, а еврейский театр на Сколас, 6 превратили в настоящий агитпроп[70]. Шло наступление на религию, менялись на ходу школьные программы. Правда, синагоги и церкви еще действовали.

Меня приняли в партию, я начал выполнять различные поручения. Например, доставил партийный билет Августу Кирхенштейну, которого приняли в Коммунистическую партию заочно, без его участия. То была одна из моих задач – напоминать некоторым вновь принятым членам партии о том, что нужно явиться за партийным удостоверением. Был случай – приезжаю к рабочему-латышу, жил он где-то на Саркандаугаве. Тот спрашивает: «Чего тебе?» – «Вы не получили свой партийный билет». – «Скажи им – пусть они идут знаешь куда? Я с этим делом разобрался и никакого ихнего билета не возьму!»

Однажды через много лет директор Института истории партии Любовь Зиле попросила меня рассказать в узком кругу – почему мы, молодые «леваки», в 1940 году почувствовали себя обманутыми. Я не скрывал – разочаровали, в первую очередь, советские люди, уровень их сознания и поведения, сформировавшийся за железным занавесом. Нередко это были вовсе не плохие люди, но они не имели представления о тысяче разных вещей и мыслили по стандартам, навязанным советской идеологией. В отношении их вскоре уже ходило не слишком лестное, но не лишенное смысла выражение – «засранные мозги». Второе – это то, что мы все вдруг оказались за железным занавесом. Совсем недавно вы могли зайти в книжный магазин Эстер Эттингер на бульваре Бривибас, там, где теперь почта, и заказать любую книгу, вышедшую на Западе. На втором этаже большого книжного магазина Valters un Rapa можно было купить советскую литературу. Точно так же доступны были советские фильмы, в том числе и пропагандистского свойства. Мне особенно помнится фильм «Искатели счастья» – о еврейской семье, поселившейся в Еврейской автономной области на советском Дальнем Востоке, где для них начались золотые деньки. Русские, а иногда и латышские театры ставили советские пьесы. А тут – как ножом отрезало. Никаких западных книг! Мы были избалованы тем, что лучшие книги со всего света почти немедленно появлялись в латышском переводе. «Унесенные ветром» Маргарет Митчел, «Ребекка» Дафны дю Морье и многое другое, что мы тогда успели прочесть, в СССР были изданы лишь лет через тридцать, и то достать их удавалось только «по блату». Одним словом, мы внезапно оказались вне Европы – в настоящей провинции, в которой советские люди жили все эти годы. Даже при царе такой самоизоляции не было и в помине. Социалист Паулс Дауге в 1905 году писал: «Край живет европейской жизнью». Ну, теперь «край» от европейской жизни оказался начисто отрезан, и это был неприятный сюрприз.

Третье, что удручало, – нелепости в экономике. Началось такое, чего я никак не мог понять. Осенью 1940 года партия поставила задачу: обеспечить хранение картофеля зимой. Проходили по этому поводу партсобрания, создавались комиссии. Нам это казалось смешным. У нашего соседа-лавочника можно было купить отличную картошку зимой и летом, весной он раньше всех продавал молодую картошку. Зачем нужна партийная мобилизация для таких простых дел? Они всегда происходили сами по себе.

Мелкие магазины национализировали один за другим. Вдруг стали пропадать те или иные продукты. Скажем, не стало клюквы. Самый сезон, а ягоды нет. В одном из пригородов, кажется, в Милгрависе точно так же исчезло мясо. Рабочие-латышки захватили там грузовик с мясом, заставили его выгрузить, переписали все, что там было, собрали и заплатили директору магазина среднюю цену за товар, а мясо разобрали.

Весной, в марте, объявили подписку на заём. Государственные облигации надо было обязательно покупать «в добровольном порядке». Меня послали агитировать за подписку в небольшую мастерскую по переработке стекла в районе Воздушного моста. Там битое стекло плавили и отливали большие бутыли, – пункт переработки вторичного сырья. В латышском пролетариате еще сохранялось что- то от революционного настроя начала века: люди готовы были даже простить новой власти некоторые грехи – власть молодая, но все- таки наша, мы сами себе теперь хозяева. Я говорил им, что следовало: подписаться на государственный заём нужно, чтобы укреплять промышленность, систему образования и так далее. Одна пожилая латышка, стоявшая рядом, сказала: «Ни на что я не подпишусь, вот вам фига!» – «Ну, ладно, – сказал я. – Но, может быть, объясните, почему?» – «Когда уберете вон тех двух мамзелей, тогда, может, и подпишусь». Оказалось, в мастерской завели лабораторию, там теперь сидели две девушки, которым нечего было делать. Раньше, если нужна была проверка качества стекла, образец отправляли на большую фабрику. Платили несколько латов и получали результат. Теперь для этой цели была лаборатория, наняты две работницы, за неимением других занятий целый день полировавшие себе ногти. «Увольте их, а зарплату распределите между нами», – шумели старые работницы. В другой небольшой мастерской было примерно то же самое. Чтобы не было безработицы, советская власть создавала ненужные рабочие места и должности.

Будучи сознательным гражданином, я доложил об услышанном и увиденном своему начальнику Берклавсу, который меня туда и посылал. И услышал от него: мы тут ничего не можем поделать, это не наша компетенция.

Позднее о чем-то подобном рассказывал мне ректор Сельскохозяйственной академии профессор Янис Ванагс. Раньше в Опытном садоводческом хозяйстве в Пуре были директор, агроном, бухгалтер, он же и кассир и еще девушка, которая справлялась со всеми бумагами. В страдную пору агроном скидывал пиджак и вместе с бухгалтером и девушкой-делопроизводителем работал в саду.

В 1940 году хозяйству присвоили статус совхоза средней величины, и тут же появилось множество новых должностей: заместитель директора, второй заместитель – по кадрам, старший помощник агронома и младший помощник, ветеринар также со старшим и младшим помощниками, главный зоотехник и заместитель главного зоотехника, в бухгалтерии трудились уже несколько человек… Ванагс в ужасе отправился в Ригу к заведующему Сельскохозяйственным отделом ЦК партии Циелавсу: «Слушай, что это за чепуха?» Но Циелавс ему ответил: «Штаты совхоза утверждены Москвой, и ты тут голос против Москвы не подымай!».

В советские годы я перебрался опять на улицу Веру. По соседству жила одна дама, латышка, я иной раз помогал ей принести уголь из подвала, она мне давала почитать книги из своей библиотеки. Она рассказывала немало интересного о прежних временах. Соседка была настроена против советской власти. Дело было весной 1941 года, пожалуй, в марте. Зная мои взгляды, она мне вдруг сказала: «Послушай, Петр, ваш Сталин – великий человек!» – «К чему вы это?» – «Сталин гений! Немцы нас угнетали семь столетий и хотели, чтобы мы их любили, но любви не добились. Немец для нас был воплощением зла. Зато сейчас, после семи месяцев советской власти, мы немцев начали любить!»

Нас, при Улманисе участников левого подполья, советская действительность поставила в идиотское положение.

* * *

Совершенно неожиданно сложилась в первый советский год судьба моего старшего брата Григория. Летом ему предложили составить альманах «Общественная Латвия», в котором представить русскому читателю латышскую литературу. Он взялся за дело, но уже в августе его отстранили от обязанностей редактора, оставив, правда, в редакционной коллегии; редактором вместо него назначили левого писателя Яниса Ниедре. Ниедре чувствовал себя крайне неловко перед моим братом, хотя никакой его вины там не было. Уже после войны он говорил мне, что надеялся публично принести Григорию извинения… Но брата уже не было в живых.

Содержание альманаха преобразилось «с точностью до наоборот» – теперь это был альманах советской литературы для латышских читателей, с выдержками из трудов Ленина и так далее. К следующему выпуску альманаха мой брат уже не был и в редколлегии. Ему разрешили редактировать небольшой сатирический журнал на русском языке «Рижский крокодил»[71]; критиковать там разрешалось французское правительство в эмиграции, но только не Гитлера, и все в таком духе. Григорий занялся работой без особого энтузиазма.

В августе 1940 года, до того, как его сняли с должности редактора, Григорий в частных разговорах со своими левонастроенными друзьями высказался критично о включении Латвии в СССР: мол, что-то оно и дало, может быть, в смысле социальной справедливости, но для латышской культуры и народа как такового это шаг назад. За ним числились и другие подобные высказывания. Брата фактически исключили из партии, – не зарегистрировали его переход из подпольной Латвийской коммунистической партии в ВКП(б)[72].

Он вдруг почувствовал себя изгоем. Как я теперь вижу, Григорий не понял, что среди тогдашних деятелей, калнберзиньшей и тому подобных он со своим европейским опытом и культурой, с французским, немецким, итальянским, английским языками был чужеродным телом, от которого следовало как можно скорее избавиться.

Когда началась война, Григорий сразу же пошел добровольцем на фронт вместе с поэтом Андреем Балодисом, Жанисом Гривой и другими. Они отступали через Эстонию, и 16 сентября 1941 года в Петергофе, на пороге своего родного города, Петербурга- Ленинграда, мой брат погиб.

Я узнал об этом лишь год спустя от его вдовы. Так я остался совершенно один, из родственников у меня была теперь только она, Мира. Мы дружили с ней до самой ее смерти, хотя невестка и осуждала меня за «отступничество» – она-то оставалось верна коммунистическим идеям. Правда, не до конца: однажды, было это уже перед началом перестройки, она мне позвонила и странным голосом сказала: «Петя, ты не мог бы ко мне прийти?». Я пошел. На столе стояла бутылка вина, два бокала, она их наполнила и торжественно принесла мне извинения за то, что когда-то критиковала мои взгляды: «Ты был прав, а я оказалась всего лишь глупой старой бабой».

В 1940 году на углу улиц Бривибас и Лапчплеша открылся новый книжный магазин, я начал там работать. Мне не нравилось, что мы продаем почти единственно советскую литературу, и я предложил устроить отдел букинистики. Скупил несколько частных библиотек и даже одну, выдававшую в свое время на дом книги на русском, латышском и немецком языках. Мне было двадцать лет, новые порядки еще не установились окончательно, никто не знал толком, что разрешено, а что нет. Работать было интересно. Деньги на покупку книг мне выдавал директор, я его сумел убедить. Сначала директором назначили латышского рабочего, но уже очень скоро он признался – «Это не для меня!». На его место пришла женщина, также предоставившая мне полную волю.

Настоящий перелом в моих политических взглядах произошел уже в первый советский год, и вызван он был многими обстоятельствами.

По субботам я брал домой книги на просмотр. Среди них был и сборник документов и решений всех партийных съездов вплоть до 1939 года. Там можно было увидеть состав руководящих органов компартии, избранных на очередном съезде. Я прекрасно помнил публикации о судебных процессах 1937–1938 гг., на которых были осуждены Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин и другие. И теперь читал: на XIII съезде ВКП(б) в состав ЦК избраны Троцкий, Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин. Черт побери! Если все они предатели, то ведь у них была возможность тогда уже разделаться со всей партией. Открываю документы следующего съезда – те же персонажи. Ленин умер, Дзержинский умер, Сталин жив, а все остальные члены ЦК – преступники? Что за сказки!

Приехал мой родственник из Ленинграда и привез отчет о XIV партийном съезде[73]. Я начал читать его, как роман. И вижу, Петровский (в честь которого, между прочим, назван город Днепропетровск) вдруг говорит: мне вся эта история с Зиновьевым и Каменевым напоминает то, что полутора годами раньше происходило с Троцким.

Мое доверие к официальной истории партии было подорвано.

И тут меня ждал главный и потрясающий удар – депортация. Если кто-нибудь сказал бы летом 1940 года местным коммунистам, что власть, приход которой мы в целом считали позитивным событием, депортирует в Сибирь малолетних детей, целые семьи, стариков, я бы плюнул ему в глаза. Но было именно так.

14 июня 1941 года стало черной датой для левых, к которым принадлежал и я. Очень хорошо помню, в каком отчаянии после той ночи были мы, группа бывших подпольщиков. Сидели рядом с музеем на Эспланаде и боялись посмотреть в глаза друг другу. Мы ведь защищали эту систему, поддержали нововведения. Что теперь сказать людям? В ссылку и лагеря отправились многие знакомые, социал-демократы, боровшиеся в свое время плечом к плечу с коммунистами. С семьями, с малыми детьми… Многие из депортированных были мне знакомы по «Универсалу», например, владелец дома Зелиг Кан с женой. Ему в то время было около семидесяти. Недавно я просматривал списки сосланных – Кан умер сразу после высылки. В то же время Берклавс был уверен, что мы таким образом в один прием вырвали контрреволюцию с корнем.

Мне и, думаю, многим таким же, как я, больше всего хотелось теперь дистанцироваться от власти, действия которой вызвали отвращение. Однако война, начавшаяся 22 июня, спутала все карты. Сегодня я не могу даже представить себе, что бы мы сделали, как поступили бы дальше, если бы не война.

Война. В Советской Армии

Война стерла все предыдущие проблемы, к тому же времени для того, чтобы решить, что делать, оставалось совсем мало. Мы с братом и невесткой в то время ничего не знали о Холокосте, хотя уже ясно было, что евреи в Германии подвергаются крайним унижениям. А унижение было как раз то, что я не принимал в принципе. Так что оставаться здесь я не мог. Латыши также не ждали от прихода немцев ничего хорошего. При Улманисе отношения с Германией заметно ухудшились. В конце тридцатых годов в стране были сильны антинемецкие настроения. Однако советские реалии и особенно 14 июня все изменили.

Я все еще час за часом помню свой первый военный день. Накануне вечером мы с братом и его женой были в гостях. Там единственной темой разговоров было – когда война, когда нападут немцы. Сейчас нередко читаешь, что русские тоже готовились к нападению, но тогда такого впечатления не было. То, что советские части придвигались к западным рубежам, немецкая разведка 16 июня объясняла реакцией «на концентрацию наших вооруженных сил». К тому же Сталин еще 14 июня объявил через ТАСС (лично я считаю это его преступлением), что отношения Советского Союза с Германией идеальны, – это полностью дезориентировало людей.

Но несмотря на оптимистические заявления, вечер прошел в разговорах о том, «когда начнется». Как всегда, послушали радиопередачи из Лондона, Берлина, Москвы, но ничего особенного не услышали. Москва вообще, можно сказать, молчала. Я пошел спать, Григорий остался у радиоаппарата. Через несколько часов, примерно в полчетвертого или в четыре, он разбудил меня: «Война! Только что объявили из Берлина!».

Нашли Москву – молчание. Вернулись к Берлину – там звучат фанфары. Между прочим, в дневниках Геббельса я нашел запись о том, что он проверял – фанфары должны были звучать на полную мощь! Москва все еще хранила молчание. Лондон уже трубил вовсю – война! В Стокгольме (язык мы не понимали, но ухватывали суть) – война!

Наконец, в шесть часов включилось московское радио – утренняя зарядка и прочие обыденные вещи. Нас это потрясло. Весь мир говорит о войне против Советского Союза, а Москва, Ленинград, да и рижское радио делают вид, что все как всегда. Сам я не слышал, но люди говорили, что «Последние известия» начались с сообщения: «На полях Узбекистана зреет хлопок». В это время немецкое радио ликовало – на Каунасском направлении фронт прорван! В конце концов, примерно за полчаса до полудня по радио сказали: будет важное правительственное сообщение. Выступил Молотов, а не Сталин. Позднее говорили, что Сталин был попросту не в состоянии говорить.

Все, что связано с поведением Сталина в эти дни, известно лишь на основании слухов. Дело это темное, и версии противоречивы. Нужно быть настороже, ибо фальсификация истории и одурманивание масс сделались в Советском Союзе и наукой, и искусством. К примеру, недавно опубликован «Журнал посещений» Сталина, и, судя по нему, 21 июня 1941 года Сталин до поздней ночи говорил с маршалами и генералами. Но вовсе не исключено, что это очередная фальсификация сталинистов. В нашем распоряжении нет фактов. Могу лишь свидетельствовать, что целых восемь часов они молчали.

Итак, после полудня выступил Молотов и сообщил, что началась война, сказал также: «Наше дело правое, победа будет за нами». За этим следовал приказ: дать отпор, но «не поддаваться на провокации».

Много раз я вспоминал рассказ матери о том, как для нее началась Первая мировая война.

Летом 1914 года она с двумя детьми, моими старшими братьями, а также с женой брата и ее двумя дочерьми из Петербурга выехала на курорт Сопот, тогда принадлежавший Германии. Деньги в семье были, они могли себе это позволить. Там они встретили, к своей радости, врача, перед тем гостившего у них в Петербурге. Все бы хорошо, но 28 июня в Сараеве застрелили наследника престола Австро-Венгерской империи принца Фердинанда.

Вначале все было тихо, словно ничего не случилось, но довольно скоро стало ясно – что-то огромное, тяжелое зреет. Моя мать с невесткой зашли на чашку кофе к теще упомянутого врача. Там был и он сам, и моя мама спросила, не стоит ли им вернуться в Петербург, поскольку в воздухе витает тревога. Врач в ответ заверил их: «В наши дни война совершенно невозможна».

Рассказывая об этом, моя мама, сидевшая в тот момент за вязальной машиной, встала и принялась ходить по комнате, изображая того самого врача и его аргументы: почему война была в тот момент невозможна. Она ушла на кухню, открыла кран, включила свет в комнате и взялась за радиатор центрального отопления. Тот врач говорил моей матери: «Поймите, ни немец, ни француз, ни австриец уже не способны воевать. Им нужен электрический свет, водопровод. Может быть, где-нибудь в Туркестане найдутся туземцы, готовые к войне, но ведь и в России горожане на это не пойдут. Ну да, у вас много крестьян. Но кто будет воевать против вас? Не волнуйтесь! Оставайтесь здесь. Никакие войны в наш век невозможны!».

Доктор ушел, женщины пили кофе. И тут теща врача сказала: «Мария, Таня, немедленно берите детей и как можно скорее уезжайте домой». Моя мама в недоумении спросила: «Но как же?.. Ваш зять, такой умный и образованный человек, только что объяснил – ничего с нами не может случиться!». Хозяйка осталась при своем: «Когда мужчин построят в ряд и скомандуют, они способны на все. Уезжайте!».

Моя мать и тетя с детьми уехали последним поездом, последним, пропущенным через границу. Передвигался этот поезд очень медленно, его то и дело переводили на запасные пути, потому что по основной магистрали катились эшелоны с солдатами, кричавшими: „Nach Moskau! Nach Petersburg!”. А навстречу им по России шли составы, из которых раздавалось: «На Берлин! На Берлин!». Таковы были воспоминания моей матери.

Первая мировая война – главная катастрофа XX века, все остальные, позднейшие, были следствием первой. Но в 1914 году по обе стороны фронта царила эйфория. В том числе и в Риге – огромная толпа у памятника Петру Первому ревела в восторге. Мирная жизнь приелась, маленький человек жаждал приключений!

И я пережил нечто подобное. В 1938 году, когда война, казалось, грянет вот-вот, я переживал – черт побери, все может начаться и кончиться без меня! (Я тогда не знал, что мои 18 лет – уже призывной возраст).

Сегодня меня поражает: до чего же я был глуп!

* * *

Война вдруг догнала теперь и меня. Было воскресенье. Никто не работал, и мой райком в том числе. Я пошел в военкомат, где был на учете как призывник. Там дежурный на вопрос, что мне делать, ответил: «Никаких указаний не поступало».

В понедельник я был в университете – на подготовительных курсах[74], мне оставался лишь экзамен по алгебре, назначенный на 26 июня. Нас собрали в актовом зале, и ректор Янис Юргенс сказал: «Товарищи, те из вас, кто отправится на фронт, после войны будут приняты в университет как окончившие курсы».

Я пошел к Берклавсу, тогдашнему первому секретарю Пролетарского райкома комсомола. Он уже успел организовать отряд, названный боевой дружиной. Позднее это название вызвало какие- то вопросы, и мне порекомендовали писать в автобиографии, что я вступил в рабочую гвардию. На самом деле для вступления в таковую требовалась рекомендация члена партии.

Еще несколько дней прошли в странном вакууме – советские газеты о войне почти ничего не сообщали. По случайности я попал на волну Каунаса в тот самый момент, когда тамошнюю радиостанцию захватили немцы и какой-то офицер командовал своим летчикам – бомбите русские колонны, они бегут на Восток! Так же случайно мы узнали, что немцы захватили Вильнюс[75]. Немцев ждали со стороны Курземе, а они напали с другой стороны. Вскоре немцы, переодетые в советскую форму, взяли Даугавпилс[76]. У нападающих был, кажется, план тогда же перерезать шоссе Рига-Псков. Если бы он осуществился, мне пришел бы конец. Но этого не случилось.

В отряде Берклавса его заместителем и фактическим командиром был недавний политзаключенный Карлис Вилциньш, а комиссаром – левонастроенный «вечный студент», активно пропагандировавший свои взгляды в университете 20-х – начала 30-х годов Паулс Приеде. Оба были по-настоящему интеллигентные люди. В отряде собралась очень пестрая публика; мы двинулись на восток. Отступали вместе с Красной Армией, но армии как таковой не видели. Только вначале, шагая пешком, возле Воздушного моста встретили строй угрюмых усталых людей в обтрепанных гимнастерках. Впечатление было гнетущее – солдаты без оружия выглядели, как наглядный символ поражения. Я спросил у одного из них, кто они. Оказалось – арестанты из рабочего батальона, строившие в Вайнёде аэродром. А мы думали – разбитая армия… С некоторых крыш по отступающим стреляли.

К счастью, Вилциньш где-то достал грузовик, и дальше мы ехали в открытом кузове. Шоссе было забито пешими людьми и транспортом.

Бойцы отряда быстро сдружились. Особенно четверо – Валдемарс Озолиньш, у которого мать была латгалка, наполовину русская, так что он предложил называть его Володей, Виктор Киплокс, Освальд Рейхманис и я. Со стороны все это, должно быть, напоминало иллюстрацию из учебников истории Латвии – бегство российской армии из Риги в 1917 году, когда город заняли немцы.

Перед недавней государственной границей скопилось невероятно много людей. Не могу даже приблизительно назвать их число. Вскоре начали пропускать через границу. Ждать своей очереди пришлось долго. «А знаете, у меня есть газовый пистолет», – сказал я спутникам. «Э, Петр, надо его испробовать!» Мы присели на краю воронки, я выстрелил в яму – и мы, все четверо, залились слезами. Газ был слезоточивый, рассчитанный на то, чтобы вывести из строя противника. Там же, у той ямы мы четверо уснули, плача, как дети.

Когда мы проснулись, вокруг никого не было. Подошли к пограничной будке, навстречу вышел красноармеец. Мы протянули ему документы. У меня и еще двоих были латвийские паспорта, лишь один из нас успел поменять свой документ на советский паспорт. Пограничник повертел документы в руках и сказал: «Бог с вами, идите!». Мы перешли границу и продолжили путь к Пскову.

Обувь у нас была самая обычная, городская, не предназначенная для таких походов. Пройдя с десяток километров, мы вконец устали. Нас нагнал армейский грузовик. Попросили подвезти, но шофер сказал – сами видите, задние шины спустили, двоих я еще мог бы взять, если удержитесь на капоте. Мы с Озолиньшем воспользовались этой возможностью, устроились по обе стороны дребезжащего капота. По пути нас обстрелял немецкий летчик. Наш шофер оказался бывалым, он прошел финскую кампанию и знал, когда притормозить, когда поддать газу. Немец улетел ни с чем, и мы невредимыми прибыли в Псков.

Город удивил по-военному четкой организацией. Улицы патрулировали тройки, напомнившие мне фильмы о гражданской войне: старшой в годах и два юных помощника. Услышав наш разговор, к нам подошел какой-то человек и сказал: «Парни, осторожно, тут многие понимают латышский». Мы так и разинули рты.

Дошли до вокзала. Узнали, что латыши собираются в Торошине – вечером обещали поезд. Во многих местах горели дома, город бомбили с воздуха. Во время очередного налета я пошел в кино. Показывали фильм «Профессор Мамлок»[77]. Его сняли в 1938 году по пьесе немецкого антифашиста Фридриха Вольфа, но 23 августа 1939 года запретили, как и все другие антинацистские книги и пьесы. С началом войны запрет был отменен.

Торошино – та самая станция, где в 1918 году после заключения Брестского мира[78] был пункт сбора немецких солдат, отправлявшихся домой. Теперь тут собралась вся «левая Рига» во главе с Деглавсом и другими руководителями города. Хорошо было опять оказаться среди своих. Нас посадили в поезд, и мы отправились в Лугу, затем, в обход Ленинграда, дальше, до того пункта, где начиналась уже Транссибирская магистраль.

3 июля прибыли в Вологду. С первых же шагов, пройденных в России, мы были поражены. Впервые нашим глазам предстала советская действительность, о которой мы у себя в Риге не имели ни малейшего представления. Убогие деревни, крестьяне в бедной залатанной одежде. Да и город Вологда, на осмотр которого у нас оставалась пара часов, произвел не лучшее впечатление.

Здесь, в Вологде, тогда же, 3 июля я слышал по радио речь Сталина[79]. Он говорил спокойно, тон выступления ободряющий, но главным было не это. Главное мы видели своими глазами – мы ехали на восток, а навстречу один за другим громыхали составы с орудиями, машинами, танками. Возникло, наконец, ощущение, что страна жива и что она готова защищаться.

* * *

Тут мне хочется ненадолго прервать рассказ о моих собственных дорогах и обратиться к личности человека, игравшего видную роль в Великой Отечественной – как назвали ее в Советском Союзе – войне. Ибо роль эта и в судьбе каждого из нас, каждого, без исключения, была громадна. С его, Сталина, стороны безусловным преступлением было бездействовать, непрерывно получая со всех сторон информацию о завоевании немцами Франции и Бельгии, об угрозе нападения на СССР. Больше того, еще 14 июня 1941 года он через ТАСС сообщил, что отношения двух государств «идеальны», и таким образом сделал все для того, чтобы нападение Гитлера застало страну врасплох.

Но факт и то, что уже начиная с двадцатых годов, Сталин целенаправленно готовил Советский Союз к войне. Идеологически и практически. В первую очередь иначе стала подаваться история страны. Поначалу главным советским историографом был Михаил Покровский, и в его учебниках все события подавались с позиций классовой борьбы. С одной стороны помещики и буржуазия, эксплуататоры, с другой – трудовой народ, крестьяне. Черно-белый мир, без красок и почти обезличенный. Затем эта концепция подвергалась исправлениям, в дело вмешались «вожди» – Сталин, Киров, Жданов. И вот Пушкин перестал быть лишь представителем дворянства, оказавшись великим русским поэтом, Лев Толстой теперь был не граф, а классик отечественной литературы.

Сталин, сам будучи грузином, не упускал случая польстить русскому народу. Один российский историк специально изучил знаменитые сталинские тосты. Впервые он поднял бокал не за советский, а именно за великий русский народ в 1933 году. Там он говорил, что русские – основная национальность мира, они первыми подняли флаг Советов… Что русская нация – талантливейшая нация в мире, а если русские вооружены танками, авиацией, морским флотом – они непобедимы. В таком вот духе. Сталину необходима была безоглядная поддержка самого многочисленного народа страны, и он ее получил. Граф Алексей Толстой, двое братьев и трое кузенов которого были расстреляны большевиками, из эмиграции вернулся в СССР, «потому что здесь его родина». Его роман «Петр Первый», отлично написанный, по духу – супермонархистский, но книгу превознесли до небес, как достижение социалистического реализма: Сталин, чувствовавший себя с некоторых пор «тоже царем», явно сравнивал себя то с Петром Первым, то с Иваном Грозным.

И еще одно. Немецкий философ Освальд Шпенглер в самом начале тридцатых годов писал: русские в первые же годы своей индустриализации построили так много предприятий к востоку от Москвы, что могут спокойно терять территорию вплоть до Москвы и Ленинграда, при этом не проиграв войну. Насколько мне известно, Шпенглер не служил в армии и вряд ли много знал о стратегии и прочих военных премудростях, но выразился он ясно: враг может дойти до Москвы, даже взять ее, однако Россия войну не проиграет и система устоит. Справедливость этого суждения я почувствовал на себе, когда из охваченной паникой Риги попал в сосредоточенный, готовый к сражению Псков. Я видел – народ будет драться.

Поведение Сталина в начале войны весьма интересно. Формально он считался главнокомандующим с первых дней войны, но в этом качестве нигде не фигурировал, пока армия отступала. Даже после битвы за Сталинград[80] – нет. Пока СССР терпел неудачи в войне, Сталин был почти незаметен, не выказывал никакой публичной активности. А вот когда Советская Армия стала наступать и одерживать победы, имя главнокомандующего Сталина замелькало повсюду. Когда гитлеровцы были разбиты в грандиозном сражении на Курской дуге[81], появился победный приказ главнокомандующего Сталина, а затем контрнаступление, взятие Орла и Белгорода, и каждая последующая крупная победа отмечалась такими приказами. Для русского самосознания эти победные реляции были чрезвычайно важны. Вы хотели смести нас с лица земли, не вышло, теперь мы вам покажем! Для русских это была борьба за национальное достоинство.

Нельзя отрицать, что Сталину была присуща своего рода дьявольская харизма. Есть свидетельства того, что подпадали под ее действие даже такие мировые лидеры, как Черчилль и Рузвельт.

Моя тетка, сестра отца, в молодости вышла замуж за студента, который в то время учился в Бельгии. В советские годы он стал профессором и одно время занимал очень высокую должность – заведовал отделом цветных металлов в СНК (Совете народных комиссаров). Однажды в Кремле была устроена встреча с женами наркомов и других руководителей. Была приглашена и моя тетя. Она рассказывала об истерии, царившей в зале. «Я видела только задницы – когда появились члены Политбюро во главе со Сталиным, эти бабы ринулись к ним аж через кресла, и началась бурная нескончаемая овация. Сталин показывал им на часы, но это не помогло, аплодисменты не смолкали. Что это было – восторг или страх, не могу сказать. Я тоже аплодировала, но не бесилась».

Похожая истерия наблюдалась и в окружении Гитлера, в Германии было полно его обожательниц. Философ Герберт Спенсер, описывая это явление, пытался даже попутно обосновать свое убеждение в том, что женщинам не следует давать право голоса на выборах. Во-первых, они более эмоциональны, чем мужчины, и руководствуются скорее чувством, чем разумом. Во-вторых, в каждой женщине бьется материнское сердце, их симпатии будут отданы скорее болезненному и слабому, чем сильному и здоровому. И в-третьих, женщины охотно покоряются власти, а потому первыми побегут приветствовать любого диктатора. И в Германии выступления Гитлера сопровождались массовой истерией, припадками, можно сказать, коллективного слабоумия.

* * *

В Вологде подали большой состав. Женщины с детьми набились в пассажирские вагоны, мы ехали в вагонах для перевозки скота – «телятниках». На станциях нас кормили. В вагонах сложилась своя, почти беззаботная жизнь – в конце концов, пока что мы были в безопасности, а дальнейшего не знал никто. Однажды мы проснулись ночью. Стояли на станции Оричи. Наш вагон отцепили от состава. Здесь мы узнали, что немцы взяли Минск[82]. Нас разделили на группы, которым предстояло работать в разных колхозах. Мы настояли на том, чтобы остаться всем вместе. И тогда нас поставили разбирать на кирпичи какое-то здание – кирпич срочно понадобился для строительства военного завода в Стрижах.

Работали пять недель. Вилциньш и Приеде сумели организовать и часы досуга. Рейхманис окончил в Риге актерские курсы Зелтматиса[83], он составил хор. Образовался и драматический кружок – латыши не только крестьяне, но и завзятые театралы. Я взялся руководить историческим кружком; были у нас там и кружки по изучению русского и латышского языков. Некоторые из русских рижан плохо говорили по-латышски, поэтому Эйпурс, перед войной редактор какого-то издания, занимался с ними латышским языком. Жизнь протекала в строгих рамках, у нас была работа, простая еда – каша, немного постного масла. Мы, привычные к сливочному маслу, подсолнечное не жаловали. Один российский латыш, увидев это, засмеялся: «Вот и мы, помню, в 1915 году воротили нос от постного масла. А к семнадцатому году подметали подчистую все, что дадут!». Еще иногда мы получали на обед какую-то мелкую рыбешку вкупе с объяснением, что рыбка эта – кладезь полезных веществ.

Вспоминали Ригу, и что же именно? Рестораны. Кто что ел. Говорили о шницелях «величиной с клозетную крышку», о роскошных бифштексах. Многие читали «Охотников за невестами» и теперь припоминали смачные описания пиршеств из этой книги.

С другой стороны, интенсивной была и наша интеллектуальная жизнь. Из Ленинграда были эвакуированы в Кировскую область детские сады и другие детские учреждения. Мы решили дать для ленинградцев латышский концерт. Начали с моего сообщения об истории Латвии, потом были латышские песни, отрывок из пьесы Блауманиса, специально мной переведенный для этого случая. Дамы, работницы детских учреждений, были истинными ленинградками – людьми высокой культуры, Латвия их интересовала, у некоторых были знакомые латыши, «пропавшие куда-то» в 1937 году[84]. Между прочим, мы жили в пятидесяти километрах от Кирова, и Вилциньш напомнил нам, что это ведь та самая Вятка, в которую был сослан Райнис. Рейхманис декламировал стихи Райниса, написанные на вятской земле[85], – про то, что там, вдали, за лесами и лугами спит Латвия.

Когда из Кирова пришло известие, что там формируется Латышская дивизия[86], все мы, за исключением только двоих, в нее записались. Нам заплатили за выполненную работу довольно приличную сумму. Но большую часть заработанного мы отдали тем, кому деньги были нужнее, – среди нас были и женщины с малыми детьми.

Мы отправились в Киров, где нас встретили представители Латвийского правительства. После чего деньги, которые у нас оставались, были пропиты в новом ресторане, открывшемся тогда в Кирове. Некоторые из нас совсем недурно пели, так что в конце концов все посетители ресторана сгрудились вокруг и подпевали.

Из Кирова наш путь лежал в Горький, в тамошнем военкомате нам выдали документы, удостоверяющие, что мы направлены в Латышскую дивизию. Нас принял начальник штаба дивизии Ольгерт Кинцис, поговорил с каждым из новобранцев. Заканчивая беседу со мной, он сказал: «Знаете, мы вас пошлем в редакцию». Я возразил: «Нет, я не хочу в редакцию!». – «Чего же вы хотите? Могу послать в строй, рядовым солдатом». – «Хорошо». – «В какой полк вы хотите?» – «В тот, где мои друзья». Кинцис сказал: «В таком случае походите, выясните, где они, ваши друзья, и потом сообщите мне».

Но когда я вернулся, на месте Кинциса уже был какой-то другой полковник. Я только заикнулся о том, что хотел бы попасть в 191-й полк, как он, не слыша и не слушая меня, скомандовал: «Этого в 92-й». Я пытался возражать, но полковник послал мне такой взгляд, что я понял: умнее будет помолчать. Оказалось, это командир дивизии[87].

Так я попал в 92-й полк, в третью роту первого батальона. Командиром полка временно был назначен Фридрихсон, личность неординарная. Офицер в царской, затем в Красной Армии, вернувшись на родину, он стал офицером кавалерийского полка в Латвийской армии. Видный собою, рослый, идеальный кавалерист. В Латвии его, однако, арестовали за шпионаж в пользу Советского Союза, он сидел в тюрьме. Айна Деглава мне рассказывала, что однажды, навещая в тюрьме мужа, встретила там в коридоре Фридрихсона. На ногах у него были какие-то деревянные башмаки, но он умудрился щелкнуть деревянными каблуками и поклонился ей, выправка кавалериста ему не изменила. И на нас этот старый вояка, с которым потом у нас случались разговоры по душам, произвел неизгладимое впечатление.

В роте немедленно началось обучение. Наука была простая, но не обошлось без сложностей. Нам выдали вместо носков портянки, а никто не знал, как ими пользоваться. Появились потертости, волдыри. На одном переходе мне нужно было нести запчасти для пулемета, не только тяжелые, но и плохо упакованные. Я шел, шел и чувствовал уже, что вот-вот сдамся, брошу все. Но бросить не позволяло самолюбие. Я тащил эти железяки, и по лицу моему катились слезы. К концу казалось, что я потеряю сознание. Командир взвода латгалец Антонов стоял, пропуская солдат мимо себя. Увидев меня, он выхватил мою ношу, бросил на подводу, ехавшую тут же, и громко чертыхнулся.

Позднее я сам стал сержантом, потом лейтенантом, командовал взводом и ротой. И могу сказать: Антонов научил меня всматриваться в лица солдат. В тот вечер, возвратясь в нашу палатку, я спросил Антонова – что он во мне увидел. «А ничего! Увидел, что эту штуковину надо у тебя отобрать». Очень просто. Он не хотел обсуждать эту тему. Но спасибо ему, вовремя заметил мои мучения.

Со временем мы научились многому. Скажем, переход в двадцать-тридцать километров стал делом не то чтобы легким, но достаточно нормальным, привычным. Однако те десять километров в портянках, неумело и неправильно накрученных на ноги, были истинной пыткой.

* * *

Однажды я дежурил на кухне, а через несколько дней после этого весь пожелтел и серьезно заболел. У меня был друг Коля Милевский, рабочий парень из Риги, он трогательно обо мне заботился, отпаивал горячим чаем, менял мою пайку на белый хлеб (для обозначения порции еды на фронте мы пользовались всегда этим словом, пришедшим вообще-то из тюремного жаргона России и Латвии).

Было начало октября, в тех краях уже наступили настоящие холода. Мы с Колей спали в палатке под одним одеялом, купленным на последние деньги. С ним было интересно. Коля признался мне, что он ярый антисемит. Когда мы услышали о том, что произошло в Риге во время Холокоста, он сказал: «Господи боже, может быть, я бы тоже в этом участвовал! Но теперь, когда я познакомился с вами (в полку было довольно много солдат-евреев), вижу – вы абсолютно нормальные люди! И ты самый клевый кореш из всех, виденных в жизни! Почему у меня раньше была эта вражда, сам не понимаю». И мне было нелегко понять то, чего не понимал в себе теперь мой друг.

Санитарная часть была в полку не на высоте, и я понемногу терял силы. Когда меня увидел врач, решение последовало немедленно – сейчас же в госпиталь!

8 октября нас, болящих, разместили в двух грузовиках и повезли в Горький. Поездка была ужасной – нестерпимый холод плюс сильный ветер. В первом госпитале нас отказались принять, он был переполнен. Под Москвой шли яростные бои, и в Горький приходили один за другим санитарные поезда. Отказались нас принять и во втором госпитале, в третьем, в четвертом… Я сказал фельдшеру: «Знаете что – выгрузите нас у следующего госпиталя, хорошенько постучите в дверь – так, чтобы открыли, и уезжайте». Так он и сделал.

Это был госпиталь № 2792, должно быть, областная больница, через много лет там лежал академик Сахаров. Короче говоря, открылась дверь, мест нет, но сказать об этом некому – только тяжелобольные, которые и двигаться-то самостоятельно не могут. Нас внесли в помещение и кое-как разместили. Мы увидели, что госпиталь и впрямь переполнен. Пожилая русская женщина мыла меня и плакала – вид у меня, верно, был тот еще. Дали суп. Я съел, попросил добавки. Потом заснул и спал тридцать шесть часов подряд.

Началась госпитальная жизнь. В целом обыкновенная, но меня ждал и неприятный сюрприз. Человек, лежавший на соседней койке, спросил: «Ты откуда, браток?» – «Из Риги». Сосед буквально переменился в лице и начал ругаться: «А, вы, латыши, сволочи, кровопийцы!». Я растерялся. Почему так? «В 1919 году ваш Лацис- Судрабс[88] попил русской кровушки!» Лацис-Судрабс был начальником Чека в Киеве, и там каждый день на видном месте вывешивались списки расстрелянных, подписанные им. Как спустя много лет мне рассказывал в Ганновере старый эмигрант Трейгут, в Чека было очень много латышей, да и евреев там тоже хватало. Тот больничный сосед вгляделся в меня, сказал: «Так ты вроде не латыш?» Я отвечал: «Неважно. Я из Латвии». – «Ну да. Из Латвии, но не латыш». И он как будто поуспокоился.

В коридоре я встретил своего друга детства Бориса Либмана. Он был в самом бедственном положении. Его терзали сразу несколько хворей, к тому же рядом никого из своих. У меня, по крайней мере, был Коля Милевский. Я пошел к заведующей отделением просить, чтобы Либмана перевели в мою палату. Через годы Либман, лауреат Ленинской премии, главный инженер крупного химического комбината, сказал мне, что я его тогда выручил, поднял в «моральном смысле». Если бы мы не встретились в том коридоре, неизвестно, как бы еще для него все повернулось.

Меня назначили старшим отделения. Это означало, что на мне теперь была обязанность делить хлеб. Делил я честно. Но как- то ко мне подошел больной: «Дай кусочек». – «Я все раздал». – «Не рассказывай сказки. Что-то ведь оставил для себя. Поделись, голодный я». – «Слушай, нет у меня хлеба. Свою пайку съел, а остальное поделил». Он мне не поверил. Была еще пара подобных случаев, и я решил от этой должности отказаться. Поставили одного русского офицера. Он меня стал учить: «Ты не понимаешь русского человека. Он против привилегий, пока у самого их нет. Тебе нужно было придержать хотя бы немного хлеба, и когда кто-то уж очень попросит, дать. Одному, может быть, еще кому. И был бы мир и покой. Ты этого не умеешь. Хотел, чтобы все в идеале, а в идеале здесь не бывает».

В госпитале публика была очень разная и любопытная. Были интеллигентные москвичи, но был, скажем, и «окончательный сапог», как тогда говорили, татарин. Я не мог понять, что с ним, – рядом с койкой стоит тарелка соли, и он непрестанно ест ее. Он, оказывается, надеялся таким способом сорвать себе сердце, чтобы не надо было дальше служить.

В госпитале была превосходная библиотека. В двадцатые- тридцатые годы очень многое из мировой литературы переводилось на русский язык. Между прочим, мы там прочли «Записки врача» Викентия Вересаева. Он наполовину поляк, учился в Тарту, знал Балтию. В книге описаны беспорядки на Дальнем Востоке, и мы читали с удовольствием, сравнивая прочитанное с царившим вокруг беспорядком.

Настал день, когда нам сообщили, что Латышская дивизия отправляется на фронт; те, кто чувствует себя более или менее здоровыми, могут отправляться. Я вызвался тоже, но медицинская комиссия меня забраковала. Потом оказалось, что это спасло меня от сражения под Москвой[89], после которого из ста шести бойцов моей роты в живых осталось, кажется, шестнадцать. До сих пор меня мучают угрызения совести – почему я не был там, со своими? Хотя я ведь действительно сам просился на фронт. В госпитале мне пришлось пробыть еще месяц, так что врачи, должно быть, были правы. Битва за Москву окончилась поражением немцев – они были остановлены и отброшены от столицы.

Интересно, что Наполеон 23 июня 1812 года перешел границу России примерно в том же месте, где пересекла ее и немецкая армия в 1941 году. Наполеон 19 сентября был в Москве, сидел в Кремле месяц и 19 октября Москву оставил, а 6 декабря русские силы уже были в Вильне на исходных позициях.

В 1941 году немцы со всеми своими танками, техникой могли, казалось бы, достичь Москвы гораздо быстрее. Но не тут-то было! Их надолго задержало Смоленское сражение[90], ход которого недостаточно изучен до сих пор.

8 января 1942 года нас выписали из госпиталя и послали почему-то не в латышскую часть, находившуюся там же рядом, а в русский полк 10-й бригады. Я попал в 107-й резервный полк, в учебный батальон, готовивший сержантов. Через несколько дней меня, Либмана и еще нескольких ребят из новых западных областей вызвали к начальству и объяснили, что не доверяют нам политически, поэтому мы пойдем рядовыми в 9-ю роту.

Наш ротный командир участвовал в боях под Халхин-Голом, когда в 1939 году японцы были разбиты на Дальнем Востоке. И судьбу Москвы в 1941 году во многом решили свежие войсковые части из Сибири и Дальнего Востока. То были отборные дивизии. Говорили, что лучшие советские солдаты прошли закалку как раз в суровых условиях Дальнего Востока.

В нашем резервном полку солдаты проходили обучение и отправлялись на фронт. Прибыло новое пополнение, и командир роты, человек суровый, взял с собою меня и еще нескольких парней, чтобы отобрать нужных людей. Я стал командиром отделения без звания – как же, «западник» из Латвии. Ротный сказал, что нам нужны самые здоровые и сильные, работа предстоит тяжелая – строить новые землянки. Землянки строили капитальные – на триста человек, с верхним светом и отоплением.

Обходя группы вновь прибывших, я наткнулся на двух «мертвецов» – впалые щеки, ввалившиеся глаза. Спрашиваю: «Вы откуда такие?» – «Две недели были в санатории. После немецкого плена». – «Но какими же вы тогда вышли оттуда?» – «Мы не вышли. Нас вынесли».

Я привел их к себе в группу, усадил. Ротный отозвал меня. «Слушай, я же тебе сказал – бери здоровых и сильных. Зачем тебе эти доходяги?» – «Знаете, товарищ старший лейтенант, вы теперь можете освободить политрука, парторга и комсорга – пока эти двое у нас в роте, политпросвещение на высоте». – «Как так?» – «Они были у немцев в плену». Командир подумал и сказал: «Что ж, хорошая мысль. Ладно, бери их!» И мы этих двоих буквально притащили в роту, одного из них надо было поддерживать, другого слегка подталкивать. На работы их не посылали. Их делом было топить землянки, сушить портянки и все такое. Понемногу они начали рассказывать о пережитом. Им в качестве питания давали кубики каких-то концентратов, гречки или что-то вроде, толщиной примерно в два сантиметра. Концентрат надо было разбавлять и варить, но ни о какой варке не было и речи. Пленные добавляли снег, но потом выпало несколько дней бесснежных, снег оставался только возле проволочного ограждения, но к нему запрещалось подходить ближе, чем на десять метров. Где эта десятиметровая линия начиналась и кончалась, никто не мог сказать. Концентрат вообще без жидкости есть было невозможно. Пленные по ночам пытались добраться до ограды, охрана стреляла без предупреждения. Каждый день люди погибали.

Ужасы, о которых рассказывали эти люди, были частью гигантской трагедии. В первый год войны в плен попали четыре миллиона солдат, и около трех миллионов умерли в тех лагерях.

* * *

В конце концов мне и Борису Либману надоело в 107-м полку, мы хотели попасть на фронт. Но каждый раз, когда на плацу выстраивали роту и вызывали тех, кто отправится на передовую, кого-то неизменно оставляли. Не брали тех, кто служил в румынской армии, среди остающихся были два польских еврея, бежавших из Польши в Эстонию, были латыши и эстонцы, а также российские финны – они не владели своим языком, но фамилии у них были финские. Всех этих людей, а также нас, двух евреев, на фронт не пускали.

Наконец, нас все же откомандировали в Латышскую дивизию. Мы покидали 107-й резервный полк, и ротный командир Русанов, русский с Поволжья, вечный студент из Ленинграда, веселый человек, заглянув в наши красноармейские книжки, присвистнул: «Вот ерунда! Вы оба – лучшие командиры отделения! И из-за какой-то чепухи, из-за того, что вас угораздило где-то не там родиться, вам не дают сержантского звания! Этого я не могу допустить!». И вписал каждому из нас в книжку: сержант.

Так мы с честно заслуженными фальшивыми документами попали в латышское подразделение – я в восьмую, мой друг – в другую роту. Мне, правда, не повезло. Тамошний офицер оказался последней дрянью. Он ухитрялся грабить своих солдат, хотя, казалось бы, что у них можно отнять! Пользовался отдаленностью нашей роты от начальства. Годы спустя меня включили в комиссию, посланную проверить жалобы на него. Мы провели всестороннюю проверку, и его с позором отстранили от должности. Этот человек посмотрел на меня и прошипел сквозь зубы: «Жидовская месть!».

К моменту нашего появления в латышском полку был назначен новый командир, Ганс Шпонберг. Я даже не знаю, кто там был до него. Оказалось, Шпонберг – немец. Рабочий из Риги, Kleindeutscher, то есть мелкий немец, недонемец. Крестьян, людей рабочих профессий балтийские немцы как бы не признавали своими, «балтийцами» вплоть до 1905 года. Шпонберг родился в 1896 году, так что был старше меня на 24 года, уже седоголовый. Когда в Первую мировую войну все его друзья подались в стрелковые батальоны, пошел и он и позднее стал красным стрелком. С 1937 года томился в советских лагерях, после нападения гитлеровцев переведен в активный запас и вот назначен командиром полка. Россия – страна, в которой подобные чудеса почти норма.

Вообще этот запасной полк заслуживал бы отдельного исследования. Сюда попали многие латыши из Латвии и очень много старых стрелков, участников гражданской войны. Они нам казались старыми, но иные даже учились на курсах младшего командного состава. Я помню двух таких. Они рассказывали о кавалерии царских времен, о том, как раньше проходило обучение. Были еще латыши – колонисты, жившие в России с семидесятых-восьмидесятых годов XIX века, были те, кто остался в Советской России после 1919 года, некоторые более поздние эмигранты, уцелевшие во время репрессий 1937 года. Будучи командиром взвода, я изучал личные дела вновь прибывших. Мое внимание привлек, например, некий Балиньш. Член партии с 1918 года, исключен в 1937 году «за пропаганду Бухаринских взглядов», восстановлен в партии в 1940 году. Я с ним подробно беседовал. Он очень удивлялся тому, что я так пристально интересуюсь биографиями солдат. Человек оказался заядлым коммунистом. Ввиду почтенного возраста ему поручили обязанности как бы ротного почтальона. Позднее в Риге Балиньш написал воспоминания, и один коллега с нашей кафедры, читавший их, мне сказал: «Он там о вас отзывается как о хорошем офицере».

В Латышском полку были широко представлены и другие национальности. Появлялось все больше русских из России, латгальских поляков. Где-то году в 1943-м поляков и всех, кто знал польский язык, вдруг отозвали из полка, отослали куда-то. Вскоре мы узнали, что они попали в новую польскую дивизию, потом армию. Создать ее решили после того, как Первая польская дивизия через Иран проследовала в Италию, где сражалась позже у Monte Kassino[91]. О Польше рассказывали – только ее оккупируют, скажем, в 1795-м или каком другом году, – тут же образуется польское подполье и польское войско заграницей. Такая традиция.

Позднее в полку прибавилось и евреев – из России мало, а вот из Латвии все больше. Они просто кожей чувствовали, что Сталин, каков он ни на есть, все же лучше Гитлера, поэтому уходили в восточном направлении. Были и евреи из довоенных сионистских военизированных организаций, они-то и оказались лучшими офицерами. Мне кажется, среди них был и Пастернак, считавшийся первым из ротных, а потом и батальонных командиров. Когда решали, какому подразделению доверить честь первым вступить на землю Латвии, командир корпуса Бранткалнс сказал: «Конечно же, батальону Пастернака!».

Так что состав полка был пестрым. Если держать глаза и уши открытыми, можно было услышать рассказы о самых невероятных биографиях. Например, был такой Линде. Его отец был начальником железнодорожной связи в красном Китае. И Линде, и его отца в России арестовали. Он показывал нам длинный шрам на голове – получил ранение, когда в кабинете следователя бросил наземь чернильницу. Позднее он оказался на фронте, и там был такой случай. В чистом поле стоял брошенный танк, все танкисты убиты. Ночью, когда немцы пошли в атаку, Линде забрался в танк и неожиданно обстрелял нападавших. Никто этого не ждал. Немцы считали этот танк мертвым, списанным. Линде получил за этот бой орден Ленина. Представляли на Героя Советского Союза, но из-за особенностей биографии золотой звезды ему не полагалось. Надо сказать, он позволял себе открыто говорить о 1937 годе.

Наш полк заметно выделялся среди других. Например, у нас было лучшее хозяйство в Московском военном округе, со своим огородом и садом.

Однажды совершенно неожиданно меня вызвали командир полка Шпонберг и комиссар Мейя. Комиссар сказал: «Лейтенант Крупников, вы ведь историк?» – «Так точно. В университет поступить до войны не успел, но – да, историк». – «Скажите, кого в британской колониальной армии предпочтительно назначали командирами национальных подразделений?» – «Ирландцев или шотландцев, англичане тут не годились, считалось, что они по-настоящему не понимают, как нужно обходиться с представителями малых народов». Шпонберг воскликнул: «Мы не ошиблись! Он поддержал мое решение на все сто!».

«Короче, лейтенант, слушайте. В полк из-за чьей-то ошибки присылают пятьдесят узбеков и казахов. Мы хотели их распределить по всем ротам, но потом решили взять на вооружение английский опыт. Командиром над ними не поставим русского, он их не поймет, латыш тоже не годится, латыши у нас тут и без того доминируют. Поставим вас. Сдавайте свой взвод и встречайте пополнение».

Привезли узбеков и казахов, я их построил по ранжиру, разделил на две команды, с каждым немного поговорил. Помощниками командира назначил сержанта Мосашейкова, студента-филолога из Ташкентского университета, – правда, не скажу, чтобы он мне понравился, – и казаха Дениваева, этот успел три года прослужить в кавалерии и отличался безупречной кавалерийской, солдатской выправкой.

На другой день оба, Мосашейков и Дениваев, пришли ко мне. «Товарищ лейтенант, вы нас построили и разделили по росту. А мы просим переделить – на узбеков и казахов. Потому что…» И оба начали смеяться. Дениваев сказал: «Понимаете, не люблю я узбеков…» А Мосашейков: «Мне казахи, можно сказать, безразличны, а все-таки лучше уж как-нибудь без них».

Что ж. Их желание мне показалось по-своему справедливым. Я разделил их по национальностям. Языки у них различные, например, спать – джат и ят, бегом – жилдам и рилдам. В этом духе. Мы разучили с узбеками узбекскую, с казахами казахскую песню, дело пошло на лад.

Через три или четыре дня я пошел проверить, как проходит санитарный осмотр. Офицер должен был проводить такую проверку дважды в неделю. У одного молодого казаха вижу – синяки по всему телу. Я отозвал его в сторону, спрашиваю: «Что это за синяки?» – «Я ночью упал с нар». Ну ладно. Через неделю он снова в синяках, снизу – старые, сверху совсем свежие. Ясно, что его избивают.

Вызвал Дениваева, тот принимает безупречную стойку, отдает честь. Спрашиваю, почему его солдат избит. Дениваев молчит. Спрашиваю еще раз. Он, опять же вытянувшись и глядя мне прямо в глаза, говорит: «Товарищ лейтенант, это не ваше дело». У меня глаза на лоб. «Как? Я командир взвода, это как раз мое дело!» – «Нет! Он ворует! Казахи не воры. По крайней мере, казах у казаха не крадет. А он крадет. И больше он красть не будет».

Я решил не вмешиваться – понял, что тут задеты древние родовые законы. И они правы – солдат почти ничего не имеет, и из этого немногого красть… Я сказал: «Хорошо, разбирайтесь с ним сами, но дальше это не может продолжаться». То есть я не вовсе отступил, сохранил позицию, но фактически я их понимал. Пожал Дениваеву руку и сказал: «Значит, договорились, вы с ним повнимательней!» – «Товарищ лейтенант, с ним все будет в полном ажуре!»

Через неделю – новых синяков нет, старые заживают. Спросил Дениваева – как, солдат ваши университеты прошел? «Прошел, прошел!»

Еще был в моем взводе придурковатый тип, настоящее несчастье. Совсем тупой. Он даже мочился на линии. Перед казармой есть эта невидимая черта, там нельзя выбросить окурок и т. д. – не знаю, может быть, тут пережиток какого-нибудь средневекового обычая. Наш ротный кричал на этого солдата, при этом коверкая русские слова – ему казалось, что ломаный язык русский солдат лучше поймет. Но нет – тот смотрит пустыми глазами, ничего не понимает. Тупой. Его нельзя брать на учения, он сидит в казарме, поручают ему только самые примитивные дела: вот здесь копай, вот здесь остановись. Так и так проку от него мало.

Но вот его включили в маршевую роту, то есть посылают на фронт, и я его сопровождаю. В одном месте, километрах в четырехстах от Москвы, стоит противотанковый еж, сложенный из рельсов. От самых мощных танков такой не защитит, но в других случаях может быть полезен. Иду с нашим неотесанным солдатом, и он вдруг говорит: «Железо. Куда его потом девать? Придется плавить, варить». Я вздрогнул. «Вы что же, понимаете по-русски?» – «Ну, если кончаешь русскую школу, надо понимать». Так он, изображая из себя Швейка[92], всех обвел вокруг пальца.

Еще случай. Иду со своими казахами и узбеками первый раз на стрельбище. Офицер, дающий солдатам последние инструкции перед стрельбой, не должен на них кричать, не должен терять самообладание. Я объяснял, как надо целиться, чтобы пуля попала в лицо. Текст наставления знаю наизусть. Все сказал, следует вопрос: «Товарищ командир, куда стрелять?» Начинаю объяснять все сначала. И слышу снова: «Командир, куда стрелять?» Смеются они надо мной, что ли? Оказалось, солдаты хотели знать, в какой глаз целиться, они охотники, у них в стрельбе другой уровень точности.

Такое вот было в моей жизни казахско-узбекское приключение. Признаюсь: казахи мне были как-то ближе, симпатичнее узбеков. Вообще же я соприкоснулся с миром, которого не знал ни до, ни после этого, и это многое мне дало.

* * *

В 1944 году у меня было еще одно приключение. Уже не помню, за что, но меня наградили – дали путевку в дом отдыха Латышской дивизии под Москвой. И назначили руководителем группы из шести солдат, получивших такие же путевки. Стоим на станции. Поезда останавливаются на минуту, но двери вагонов не открывают. Уже вечереет. Я сказал: «Парни, согласны вы ехать на подножке, упершись локтями в дверные поручни? Но учтите – если кто-то свалится, я пойду под трибунал!». Так мы добрались до Москвы. Только потом я осознал, насколько же был легкомысленным. Но в чрезвычайных обстоятельствах приходилось и действовать чрезвычайно.

В доме отдыха порядок был такой: ты мог позавтракать, уехать в Москву и, вернувшись поздно вечером, получить свой обед и ужин: твоя пайка ждала тебя в целости и сохранности.

В Москве я пережил неповторимые дни. Во-первых, помог воссоединиться братьям Либманам. Один из них был тяжело ранен под Москвой и потом, хотя ни в чем не провинился, оказался в стройбате. Его брат, тоже получивший серьезное ранение, восстанавливал силы у родителей приятеля где-то на Урале. О судьбе и местонахождении друг друга они ничего не знали. Я поддерживал связь с тем из братьев, который в это время был на Урале, второго же считал погибшим. Но к нам в полк в гости приехал один мой товарищ, москвич, и между прочим сказал: «Привет тебе от Миши Либмана, он теперь учится в Москве». Я записал адрес и через полковой телеграф связался с обоими братьями.

И вот мы встретились в Москве – все трое. Счастливые, шагаем по городу. Между тем, в Москве царил жесткий порядок: если фронтовик не заметил и не поприветствовал старшего по званию, его забирал патруль и до вечера его муштровали на плацу. Я, оказавшись на Красной площади, засмотрелся на Кремль, на собор Василия Блаженного и не заметил проходящего мимо капитана. Тут же подошел патрульный офицер: «Вы не отдали честь старшему по званию, пройдемте с нами!». Мои оправдания: «Я только что с фронта. И еще не знаю, где буду ночевать» получили отпор: «Ничего, найдешь! В Москве бабенок хватает!». И следующие три часа я по команде лыбящегося вовсю офицера-якута занимался шагистикой.

Встреча с Либманами пробудила столько детских воспоминаний… Посольство Великобритании в Москве издавало тогда журнал «Британский союзник»[93]. С советской стороны там работали три девушки, одна из них – сестра нашего одноклассника. Она пригласила нашу троицу в гости. Это значило, что мужчины отвечают за напитки.

Девушка жила в самой роскошной московской гостинице «Метрополь». Я спустился в вестибюль – просто взглянуть на тамошнюю публику. Элегантные дамы, иностранцы, английские, французские и американские офицеры. Я присел за столик, рядом беседовали две дамы. «Когда принимает твой парикмахер?» – «А твоя маникюрша?» Это все для меня звучало китайской грамотой. Война! А они… И тут в дверях появился советский офицер, чеченец, одетый в бурку. Широкие плечи, рост под метр девяносто, глаза горят. Дамы- иностранки так и пожирали глазами это не рядовое этнографическое явление.

На всю жизнь запомнился мне тот вечер. В номере той нашей знакомой я, крепко выпив, шагал, сам себе подавая команды и стараясь держать линию. Девушки были прекрасно образованы, мы обсуждали последние литературные новинки. Так странно было от армейской, интеллектуально довольно разреженной атмосферы вдруг перенестись в общество этих тонких, остроумных девушек. Пришедший от лесов и болот, я чувствовал себя почти варваром. В одну из девушек без памяти влюбился, думать мог только о ней. Не так давно узнал, что себе на горе она точно такое же впечатление произвела на одного английского офицера; начался роман, советские органы проявили бдительность, придрались к какому-то ее переводу, усмотрев там что-то антисоветское, и она загремела в Сибирь.

А я, впервые влюбившись до беспамятства, в следующие дни успел еще побывать в московских театрах на четырех спектаклях, сполна надышался Москвой, прежде чем вернуться к солдатским будням. Открыл дверь землянки. Кто-то из лейтенантов посмотрел на меня и сказал со смехом: «От этого теперь никакого толку – он влюбился!».

В июне 1943 года был разбомблен огромный Горьковский автозавод[94]. В нашей роте нашелся один рабочий этого завода, взявшийся раздобыть в Горьком бумагу и еще какой-то дефицит. Бумажный голод во время войны был колоссальный, и тем не менее нужно было составлять формальные учебные планы на каждый день и заполнять еще всякие документы. Никакая война не могла уничтожить советскую бюрократию.

Мы вдвоем выехали в Горький. Там я увидел свежие развалины. Но видел и проложенные через луг рельсы, вагоны с грузами, только что доставленными по Волге из Астрахани, и целые дивизии рабочих, уже трудившихся над восстановлением завода. В короткое время это было сделано – восстановлены разгромленные цеха, улучшена противовоздушная оборона. Немцы не раз повторяли попытки бомбить город, но прорваться к заводу им больше ни разу не удалось.

В Горьком я понял, что значит военная экономика, какое огромное количество людей ей требуется. Мы ходили по заводу, и мой спутник разговаривал с бывшими коллегами. Оказалось, завод втихую изготавливал «левую» продукцию: гвозди и снабжал ими те колхозы, которые с ним сотрудничали. Я спросил: «А что-нибудь другое у вас можно заказать?» – «Ну, Эйфелеву башню мы бы не осилили, но что попроще – делаем. И за это получаем то-се для рабочей столовой».

Сам Горький производил уже совсем иное впечатление, чем в 1941 году, когда я туда попал впервые. Это уже не был прифронтовой город с тогдашней растерянностью. Беспорядок сменился строгой дисциплиной, в городе ощущался бодрый настрой.

* * *

Резервного латышского пополнения не оставалось, а полк должен был вырасти до дивизии. И тогда в 1944 году к нам пришли в немалом числе русские 1926 года рождения, главным образом деревенские ребята. Это породило неизбежные проблемы. В сравнении с нами, рижанами, какими мы были в восемнадцать лет, они были до крайности инфантильны. Разговоры их сводились к тому, кого какая женщина постарше позвала, накормила, как посадила себе на колени, как поиграла с его «прибором». «А чего – и ей хорошо, и мне ничего!»

Их разговор я еще понимал, а вот когда они пели – не мог разобрать ни слова. Многие из них потом погибли в боях уже на территории Латвии, некоторые остались здесь, другие вернулись в родные края. Начальник штаба Бауманис звал их «карандашами», может быть, из-за малого роста и хлипкости. Идут, например, два солдатика, встречают майора Матисона и проходят мимо. Тот спрашивает: «Почему не приветствуете?» – «Дяденька, мы не видели твои погоны, больно ты большой!» Все они были какие-то недокормленные; уже их родители наголодались в годы гражданской войны. Помню, в 1940 году в Риге мы стояли с швейцарцем Роостом и смотрели на марширующую русскую роту. Он был антикоммунист и говорил с ухмылкой: «И это – русская армия? Посмотрел бы ты на русскую армию в Петербурге или хотя бы в Житомире в 1916–1917 году. Рослые, статные! Эти же людишки изуродованы. Они голодали в конце Первой мировой, в гражданскую войну, во время всех сталинских экспериментов. Смотреть стыдно!».

Вернемся в мой 323-й стрелковый полк, в котором я был заместителем командира роты. Во время маневров командир дивизии застал нашего ротного лейтенанта Эрмансона спящим и отстранил его от должности. Нужен был новый командир роты. Не знаю, кто ему порекомендовал меня. На новом месте Эрмансон в первом же бою получил пулю в лоб. До сего дня что-то меня гложет в связи с его смертью – никакой такой вины за собой я не знаю, но есть неприятное ощущение, что на его месте вполне мог быть я.

В июне 1944 года нас переформировали, притом без особых церемоний, и на базе Первого отдельного латышского стрелкового запасного полка создали 308-ю Латышскую дивизию, вошедшую в 130-й Латышский стрелковый корпус. Мы называли себя монгольской дивизией, потому что лошади в части были из Монголии, и возницы тоже. Командовал дивизией генерал-майор Дамбергс. В июле 1944 года мы оставили насиженное место, хозяйство, где протекала почти мирная жизнь: каждый здесь твердо знал свои обязанности, неожиданностей почти не было.

Сели в вагоны, в обход Москвы доехали до Наро-Фоминска. Там поступил приказ – срочно покинуть поезд, ожидался налет вражеской авиации. Я залюбовался тем, как четко действовал наш командир полка Озолс – он успевал везде; в один момент были выгружены из вагонов лошади, имущество, люди, роты построены – и марш, марш, дальше от опасности. Мы успели отойти километра на три от станции, когда услышали бомбовые разрывы. Наш состав, должно быть, успел уже отойти в сторону Москвы.

Начался пеший поход по ночам (днем мы отсыпались) через Освейский район Белоруссии в Латвию. На этом пути в солдатах, независимо от национальности, вспыхнула еще небывалая ненависть к врагу. Мы проходили через Ржев – город, где не осталось ни одного целого дома, выше первого этажа – только руины. Видели сожженные дотла бедные, убогие белорусские деревни, женщин, выходивших нам навстречу из леса, – когда спрашивали, кто сжег их деревню, в ответ слышалось: «Екельн, Екельн!». Там еще недавно свирепствовали карательные отряды, охотившиеся на партизан.

Фридрих Еккельн, которого латышский законник, адвокат и литератор Андрис Грутупс с нескрываемой симпатией описывает в книге «Эшафот», был начальником полиции СС в рейхскомиссариате Остланд, до этого под его командой расстреливали евреев и возможных врагов Рейха так называемые Einsatzgruppen. Еккельн лютовал в Белоруссии и в Украине. Один из предводителей нацистов в Латвии Крегер[95], также военный преступник, позднее на судебном процессе оправдывался – когда они вошли в украинское местечко и Еккельн приказал тут же на месте расстрелять «семьсот жидов», он расстрелял всего лишь триста человек. Крегер считал своей заслугой, что таким образом спас жизнь четырехсот евреев.

Мы тем женщинам, выходившим вместе с оголодавшими детьми из лесов, отдавали половину своей пайки, не смея смотреть им в глаза.

Не встретив вооруженного сопротивления, мы вошли в Асуне. Наши русские парнишки, завидев в окнах и перед домами цветы, я слышал, говорили друг другу: «Гляди, цветов-то!». Похоже, все это для них было в новинку.

Продвигаясь вперед, наконец-то схлестнулись с немцами. Боестолкновение, никакая не великая битва.

На подходе к Крустпилсу нас предупредили: это стратегически важный пункт, им надо овладеть, тогда мы получим контроль над Даугавой. Но когда мы вошли в Крустпилс[96], там не было ни одного немца. Они уже переправились через Даугаву, взорвали за собой мост и засели в Екабпилсе.

Итак, Крустпилс не пришлось завоевывать. Но там на реке есть небольшой островок, и командир батальона Эрглис, у которого я не был в подчинении, предложил мне вместе с Муцениексом занять его. Я отказался. Мне это казалось совершенно ненужным, – ясно было, что без подкрепления, одни мы Екабпилс не отвоюем. Считал и считаю, что жизни доверенных тебе солдат надо беречь, а потому без крайней нужды лишних движений не делать. Через два дня Эрглис получил довольно крупную награду, Муцениексу тоже достался орден Красного знамени. За что? За то, что они форсировали часть Даугавы. Но я не жалел, что не пошел с ними.

К слову, помню, один человек говорил мне: «Что вы за ветеран войны? Когда полковник Сокол[97], Герой Советского Союза, выходит в своем мундире, на котором места не осталось, чтобы пришпилить еще орден, когда он начинает: «Мы, ветераны Великой Отечественной войны…» – это да, ветеран, сразу видно. А вы…».

Много лет спустя, когда я работал в архиве в Потсдаме, ко мне подошла девушка и сказала: «Вас просят зайти, когда будете свободны, на чашечку кофе к заместителю директора». Я зашел, смотрю – немец примерно моих лет. Он меня спрашивает: «Вы воевали?» – «Воевал». – «Я тоже. Где вы были?» Я перечислил пункты своего пути, и когда дошел до Крустпилса, услышал: Wann waren Sie in Krustpils? Когда вы были в Крустпилсе? Точной даты не помню, но как раз перед тем, как мы вошли, был взорван мост. «Где вы стояли? Стреляли вы по Екабпилсу?» Я рассказал, как было. Dann waren Sie nicht wo der Insel? Так на том острове вы не были? – «Нет». Он констатировал, что мы стояли почти напротив друг друга. Наискосок. Das verdient ein Cognac! Это заслуживает рюмки коньяку!

Прошли еще годы. В 1986 году я был в Стокгольме. Там в университетском институте Балтии секретарем был эстонский инженер, уже на пенсии, Нереп, отвечавший за всякую технику. Он заговорил со мной: «Служили в армии?» – «Да». – «Где?» – «В Латышской дивизии». – «А я был в Эстонской дивизии». – «В какой?» – «Ну, я воевал на стороне немцев»[98]. Тут выяснилось, что и с ним в одно время мы были в Крустпилсе. И здесь тоже не обошлось без рюмки коньяка.

То, что мы воевали по разные стороны фронта, не означает непременной личной вражды. Когда во время народного Пробуждения – Атмоды – Вилис Круминьш пытался создать общество, которое объединило бы бывших красноармейцев и легионеров, я в него вступил, мне это казалось важным. Бо́льшая часть солдат была мобилизована, я встречался и говорил со многими, воевавшими и по ту, и по другую сторону. Военная машина вбирает в себя, не спрашивая, кто ты, с кем ты хочешь быть.

Читая и много думая о событиях Второй мировой войны, я понял, что расовая теория Гитлера по существу предопределила его поражение. Когда он оккупировал Латвию, Литву и Эстонию, людей трясло от ненависти к советской власти из-за только что проведенной депортации. За один единственный год эта власть полностью промотала тот резерв симпатии, который был у многих жителей Балтии к русским, особенно в сравнении с давними угнетателями этих народов – немцами. И вдруг, неожиданно для самих латышей, немцы выступили в качестве их освободителей. Однажды я был в командировке вместе с доцентом Розе, при Улманисе он преподавал в университете. Он мне рассказывал: «Мой отец был офицером в латышском стрелковом батальоне, дважды ранен в боях с проклятой немчурой. В нашей семье немец был фигура зловещая, к тому же не нравилось высокомерие этих господ, смотревших на нас сверху вниз. Но в 1941 году, когда отец уже умер, мы с мамой и теткой, муж которой погиб от руки немцев, с розами в руках встречали солдат Германии».

Если бы Гитлер в момент вступления его войск в страны Балтии сумел оценить и использовать эту ситуацию, если бы сразу объявил набор добровольцев – а людей, готовых помочь вермахту, тогда было много, если бы не настаивал на том, что лишь чистокровный немец вправе носить форму и боевое оружие, многое могло бы пойти иначе. Разумеется, расстреливать жидов, участвовать в карательных экспедициях в Украине и Белоруссии – это могли и неарийцы. Местных жителей не считали солдатами, им была уготована участь полицаев и карателей. Рассказывали – подполковник Латвийской армии обратился к генералу вермахта: он готов воевать против большевиков; то был образованный офицер, окончивший военную академию во Франции. Немец ответил ему – ладно, я готов взять вас, скажем, возницей на трассу. Такое сказать кадровому офицеру!

Балтийские республики, которые и в СССР сохраняли пусть ущербную, сомнительную, но форму государственности, Гитлер назвал просто Остландом, а чтобы балтийцы не слишком возомнили о себе, включил в этот самый Остланд еще и Белоруссию – землю, до этого поставлявшую в страны Балтии исключительно чернорабочих. Геббельс, один день проведший в Вильнюсе, заявил: «Мы освобождали эти мелкие страны вовсе не для того, чтобы они действовали по своей воле». Гитлер проиграл войну во многом из-за своей расовой одержимости.

Уже на следующий день мы были у реки Айвиексте. В том месте на одной стороне реки были луга, которые полностью заливало весной. Но в 1944 году лето было очень сухим. Мы получили приказ ночью устроиться в густом кустарнике, затаиться и ждать весь день, не выдавая себя ничем, даже если немцы начнут бомбить. Вечером, с наступлением темноты попробуем форсировать Айвиексте (на другом берегу были немцы). Положение наше было не из легких. Мы ждем, как приказано, – метрах в двухстах от нас взрывается снаряд. Следующий падает ближе – сто пятьдесят метров, сто. Немецкий артиллерист действовал методично, подбираясь к нам. Вот взрыв прогремел почти рядом, в пятидесяти метрах. Ну все, нам крышка, подумал я. Но немец почему-то двинулся назад – взрыв в ста метрах, в ста пятидесяти от нас… Повезло. Отделались нервным напряжением.

В войну в частях советской армии нередко царила неразбериха, близкая к хаосу, но Айвиексте мы успешно форсировали[99] и дальше с боями двинулись к Виеталве. Там, в Виеталве начались уже серьезные бои. Рядом со мной очутился не слишком близкий, но знакомый из Риги. Я выкопал себе небольшое укрытие – не совсем такое, как требовалось по инструкции, но так, чтобы оно все-таки защищало хоть сколько-то, – совсем близко свистело и ухало. Тот рижанин сказал: «Ну, нет! Я в землю не полезу!» – и укрылся по соседству в сенном сарае. Мина попала в сарай и разнесла его на куски.

Там же, в Виеталве был еще один эпизод. Я зарылся в землю рядом с капитаном Плуме, заместителем командира батальона. Надо было переждать – немецкая артиллерия била по Виеталвской церкви, подозревая, что на колокольне сидит наш наблюдатель. Так оно и было – там находился Янис Розе, он корректировал огонь наших орудий. Плуме вдруг сказал: «Знаете, лейтенант, происходящее сейчас – для меня очень большое событие. Мы приближаемся к Риге… И до Риги я бы хотел дойти». Я спросил: «Товарищ капитан, а когда вы ушли из Риги?» – «22 мая 1919 года». Я тут же вспомнил фон Бёттихера, учителя математики в Немецкой школе, который, по его рассказам, с ландесвером 22 мая вошел в Ригу. «Как это было?» – спросил я капитана Плуме. И он рассказал: «Я был красным курсантом. Нам сказали, что ожидается наступление немцев по большому Любекскому мосту. Нас подняли по тревоге, посадили в машины, мы с двумя пулеметами ехали по улице Карля, доехали до Даугавы, а там перед нами был ландесвер, и немецкий пулемет уже строчил по нам».

Боже, это ведь был тот самый пулеметчик, о котором столько раз рассказывал фон Бёттихер! Плуме и его товарищи увидели, что немцы заняли выгодную позицию и без подмоги не обойтись. Курсанты пошли за подмогой, но в городе уже началась паника, и красные бежали из Риги. Так вышло, что давние события у Любекского моста я теперь знал в изложении их участников и с одной, и с другой стороны. Для меня это всегда было важно.

Плуме дошел до Риги, и после войны время от времени нам с ним случалось где-то в городе свидеться, опрокинуть стаканчик. Ему нравилось беседовать со мной.

Моя должность – командир роты противотанковых ружей – требовала, чтобы я придавал каждому батальону по одному своему взводу. Взводы расположены по периметру всего полка, и я их каждый день должен инспектировать. Для меня это означало необходимость обходить линию фронта. Разумеется, не спереди, а с тыла. Но линия эта не была четко обозначена. Она была где-то возле Виеталвы или чуть дальше, во всяком случае к западу от Мадоны. Вспоминаю без горечи. Я шел по огромному полю, впереди был лес, именно там находился один из моих взводов. И тут вдруг снайпер начал стрелять. Я слышал, как пули проносятся рядом, слышу и сейчас их звук. Я оставался спокойным и, вступая в диалог с тем снайпером, начал петлять согласно тактической науке, бросаться то в сторону, то назад, пока благополучно не достиг леса. Это был своего рода любопытный стресс. Пережитая опасность уже через минуту казалась славным приключением. Ведь я был молод.

* * *

В конце лета 1944 года, когда мы подходили все ближе к Риге, меня вдруг вызвали в штаб полка. «Вы по-немецки говорите?» – «Говорю». Никто ничего не объяснил. Но приказ был – взять с собой все свои вещи и следовать в штаб дивизии. Вначале и там ничего не сказали, дали только заполнить странные какие-то анкеты – гораздо более подробные, чем обычно. Скажем – каково было имущественное положение родителей в момент вашего рождения? Каково было их имущественное положение, когда вам исполнилось 15? Тогда же нам сообщили, что в боях под Ригой откололась группа немецких войск, примерно сто двадцать тысяч человек. Вот-вот их возьмут в плен, и тогда понадобится большое число переводчиков, чтобы допросить пленных, зарегистрировать, записать их данные. Вот так появилась срочная надобность в переводчиках с хорошим знанием немецкого языка, и моя ситуация на фронте резко изменилась.

Анкеты оказались только первой ступенью проверок. Меня и других кандидатов переслали в штаб фронта, находившийся гораздо дальше от передовой. Там нас ждала целая бригада, прибывшая из Москвы, – полковники и подполковники, профессоры германистики.

Один из них обратился ко мне: «Расскажите, где, когда, в какой школе вы учили немецкий язык?». Я ответил: в Риге, в Немецкой начальной школе. Москвич обернулся к остальным: «Он говорит по- немецки не хуже, если не лучше нас с вами». Очень их впечатлило и то, что я рассказал о полковом кружке военных переводчиков, который создал полковник Шпонберг. Это был как бы небольшой, узкий клуб по интересам, где мы говорили по-немецки и осваивали терминологию военного перевода.

Больше ко мне вопросов не было. Мне сообщили, что я принят переводчиком в СМЕРШ, отдел контрразведки. Правда, с небольшим дополнением: переводчик временного запаса. Что такое СМЕРШ? Сокращенное СМЕРТЬ ШПИОНАМ. Контрразведка, другими словами – фронтовая Чека.

Положение мое изменилось. Здесь давали лучшую пайку. Каждую неделю получали еще и дополнительно продукты, даже и такое лакомство, как сгущенное молоко. Пробьешь в жестяной банке два отверстия, заляжешь в стог сена и медленно, с наслаждением всасываешь, впитываешь в себя эту сладость. Однако многие привилегии, полагавшиеся постоянному составу СМЕРШа, ко мне не относились. Например, магазины Военторга, доступные лишь командирам высшего звена. Иерархическое деление людей на несколько сортов, ставшее одним из признаков советской системы, в армии было особенно ощутимо. Но я был не в обиде.

Сначала я переводил допрашиваемых немцев и некоторые перехваченные фронтовые документы. Мы хорошо знали, кто именно противостоит нам, и немцы знали о нас не меньше. Бывало, что в момент капитуляции они обращались к нашим полковым командирам, называя их по имени-отчеству. В нескольких случаях мне пришлось исправлять грубые ошибки других переводчиков, передо мной рассматривавших перехваченные немецкие документы. После этого меня перевели в штаб фронта. Вот один из примеров: был перехвачен документ с пометкой «АОК18». Перевели это сокращение как Армейский отдельный корпус, что вызвало немалый переполох. Война шла к концу – и вдруг оказывается, что Гитлер нашел возможность каким-то образом незаметно подослать на Курземский фронт целый корпус, значит, минимум три дивизии! Это была сверхнеприятная новость. Когда бумага оказалась у меня, я смог успокоить командование: речь шла о 18-й армии – Armeeoberkommando 18, – а то, что она как раз и стоит против нас, мы давно уже знали. Этот случай заметно поднял мой авторитет; теперь подобные документы то и дело несли мне на проверку.

У нас работало и очень много латышских переводчиков – и на допросах, и с бумагами. Одно время я оказался свободен, немцев на допрос не приводили, и мне дали перевести рассказ Виктора Эглитиса – отца Аншлава Эглитиса. Уже потом я узнал, что Виктор Эглитис был арестован, и смершевцы хотели знать, что это за человек[100]. Я сказал, что сам писать не буду, но могу диктовать. Катя под диктовку писала на машинке и очень сопереживала судьбам героинь рассказа. Потом мне дали еще одну новеллу, еще. Все это были рассказы о любви. Один из них даже мне очень понравился. Так я перевел целую книгу, что заняло не одну неделю. Переводя прозу Виктора Эглитиса, следовало искать в ней антисоветские высказывания. В конце концов я кое-что нашел, но не в прозе, а в высказанных публично упреках Эглитиса Гитлеру: фюрер, видите ли, «осквернил трупами жидов землю Латвии». Когда я показал эти строки начальству, на них не обратили внимания – ведь они не были направлены против Советского Союза.

Через какое-то время мне сообщили, что доверяют самостоятельно разобраться с одним делом. Я о подобных предложениях слышал от коллег и понял, что это проверка – гожусь ли я для работы в СМЕРШе.

Дело оказалось непростым. Немцы в Литве завербовали русского военнопленного, чтобы заслать в партизанский отряд. Пленник был хорошим наездником, музыкантом – играл на гитаре, мандолине и гармошке, пел, да и собой был хорош. И в той стороне, где ему пришлось действовать по заданию немцев, у него появилась любовница, дочь лесника. Девушка не знала по-русски ни слова, он, в свою очередь, не понимал литовского. Каждую ночь он садился на коня, добирался до дома лесника, ночевал там и наутро возвращался в отряд. Оба, видимо, обходились без знания языка.

Арестовали и предателя, и его любовницу, но так как отдельной вины за ней не нашли, дали ей всего пять лет. В те времена, если человек, осужденный на десять лет, утверждал, что посажен «ни за что», ему возражали на полном серьезе: «Ни за что дают только пять лет, а у тебя – десять!» Речи о том, чтобы освободить арестованного за недоказанностью вины, вообще не было. Такого не случалось. То были законы сталинского своеволия с прибавлением военных обстоятельств, которые и сами по себе то и дело рождают всякого рода несправедливости.

Прокуратура обжаловала «слишком мягкий» приговор. Дочь лесника якобы заслуживала более жесткого. Мне предстояло провести дополнительное расследование. В кабинет ко мне привели молодую женщину – не скажу что красавицу, но сильную, статную и совершенно спокойную женщину; она действительно ни слова не понимала по-русски. Она отвечала несколько даже меланхолично – да, приезжал на коне, проводил ночь, я его кормила, он уезжал. И все. Я ей поверил и сообщил, что мне не удалось открыть ничего, кроме уже известного.

Больше мне самостоятельных «дел» не предлагали. Стало совершенно ясно, как и что делается в этой конторе: мне следовало найти что-нибудь, высосать из пальца, выдумать улики против ни в чем не повинного человека. Тогда бы передо мной открылась карьера – какая-никакая, а все же карьера. Я вспомнил маму, братьев. Нет уж, к черту такую карьеру!

Я был не единственным, кто так себя вел. Помню, например, Григория Зуймача, который в тех же примерно обстоятельствах поступил так же. Но были и такие, кто, быстро поняв, что от них требуется, потом служил в органах[101] и взбирался вверх по карьерной лестнице.

* * *

В октябре 1944 года, сразу после освобождения столицы я со стороны Московской улицы вошел в Ригу. В Кенгарагсе еще слышались выстрелы: на той стороне Даугавы оставались немцы. Мы шли вдвоем с одним русским офицером, славным парнем, посланным со мной просто для того, чтобы в случае чего я не оказался в одиночестве. Мы шли по городу, над которым еще продолжались воздушные бои; когда с самолета раздавалась пулеметная очередь, люди прятались в дворовых арках. На улицах Гертрудес и Матиса еще сохранялась атмосфера боя, но дальше все выглядело мирным. Правда, на улице Томсона, где до войны я жил в семье брата, все дома были изрешечены пулями.

Дошли до улицы Калькю, решили добраться до набережной Даугавы. В том месте, где теперь площадь Ливов (тогда ее еще не было), горели два здания магазина Pestalocci, хорошо знакомого мне с детства, – здесь продавали замечательные игрушки, замысловатые, умные и дорогие. Было неимоверно жарко. Я присел там, где сейчас кафе Nostalgija, у меня уже не было сил. Пробовал накинуть плащ-палатку, взятую с собой, – это большой кусок брезента, в который можно закутаться, на котором можно улечься и тому подобное. Нас было уже трое – к нам присоединился незнакомый рижанин. Потом он поднялся, мы видели, как он дошел до берега Даугавы и как упал, настигнутый случайной пулей.

Латыши, с которыми удалось поговорить на улицах, рассказывали, что перед приходом Красной Армии люди толпились главным образом в районе президентского дворца, перед Государственным банком, немцы там выдавали пропуска на тот берег Даугавы, в Курземе. Крестьяне с семьями, повозками, а то и с коровами ждали своей очереди, а над ними летали то немецкие, то советские самолеты. Мосты были взорваны. Вдоль набережной через каждые пять- десять метров чернели воронки от бомб и снарядов. Не работала, понятно, и электростанция.

Говорили еще, что в Риге в последние «немецкие дни» людей хватали на улицах, чтобы увезти в Германию. Моя бывшая квартира на улице Веру была полностью разрушена снарядом, выпущенным с истребителя. Взрывом уничтожило уникальные культурные ценности, – все, что собирали отец, братья и я, в том числе мою библиотеку с первоизданиями русских классиков. На улице Веру мы жили дважды в двух разных местах. Теперь я стучался в двери наших бывших соседей Соковых.

За дверью молчание. Постучался настойчивее. Безрезультатно. Тогда я начал звать: «Лёня! Боря! Откройте!» Дверь отворила их старшая сестра Александра, за ней стояла мать, старая госпожа Сокова.

Обе в один голос воскликнули: «Петя! Ты жив!» И сразу последовал недоуменный вопрос: «Разве в армии есть евреи?». Вид у меня был внушительный: форма, сапоги, «наган» и вдобавок автомат ППШ, взятый с собою «на всякий случай».

А дальше пошли рассказы… Муж Александры, Буш, был на улице задержан немецким патрулем, уведен на корабль и вывезен, видимо, в Германию. Боря Соков где-то получил UK («не подлежит призыву», по-советски – «бронь»). О Лёне они якобы ничего не знали (потом был слух, что он воевал на стороне вермахта, у власовцев).

Нора служила переводчицей в псковском гестапо[102]. Франк отморозил обе ноги под Сталинградом, самолетом был доставлен на вермахтовскую «большую землю», ноги ему ампутировали. Об Акселе и Волдемаре они ничего не знали. Владек воевал в Польше, по всей вероятности, в «пролондонской» Армии Крайовой. Юрек сидел где- то в гитлеровском концлагере. Все Лаздыньши «ушли с немцами». Потом я слышал, что доктор Лаздыньш якобы стерилизовал евреек, бывших замужем за латышами. Тут возник трудный для расово озабоченных вопрос, потребовавший специальных решений, – даже у некоторых латышских офицеров были жены-еврейки. Такой вот получилась встреча с улицей Веру в 1944 году.

Наша войсковая часть в это время стояла где-то между Огре и Ригой… На улице Миера мы разыскали дворника, сначала жутко испугавшегося. Я спросил его: «Вы не могли бы указать нам свободную квартиру, где переночевать? Нам ничего не надо, только пробыть до утра. Еда у нас своя». Успокоившись, он привел нас в роскошную квартиру с прекрасной библиотекой. Там были все издания Zelta ābele[103] и многие замечательные книги на латышском, знакомые мне, – «Всемирная история», «Земля и народы». И отдельный шкаф со старинными, редкими изданиями русской литературы. Хозяева жилища то ли жили когда-то в России, то ли прониклись русской культурой.

Мы быстро уснули, а утром вернулись в свою часть. Однажды, через десятилетия, когда отмечалась годовщина освобождения Риги[104], жена меня спросила: «Слушай, как тогда выглядела Рига?». Мы говорили с ней по-русски, и мне кажется, я нашел точное определение: «Как оцепеневший от ужаса город». Страх перед красными тогда буквально висел в воздухе.

Через несколько дней и нашу часть разместили в Риге, где-то на окраине; я фактически был свободен, мне там нечего было делать, и я бродил по городу.

Дошел до Эспланады, которая тогда еще была не парком, а пустой площадью. Увидел в одном месте толпу людей. Мне попался на глаза знакомый офицер-хозяйственник запасного полка, спрашиваю, что здесь такое. «Есть указание провести митинг, выразить радость по случаю освобождения Риги». Очевидно, начиналась вся та пропагандистская суета, что отличала и первый год советской власти – с приветствиями товарищу Сталину, с возгласами «Ура!». Я ушел. Но позднее мне рассказали о случае на этом самом митинге.

В нем принимали участие майор Красной Армии Эдуард Берклавс и только что присланный из Москвы второй секретарь ЦК КПЛ Иван Лебедев. В каждой республике Советского Союза второго секретаря ЦК присылала Москва. У него были самые широкие полномочия, но была и задача как-то ужиться с первым секретарем, местным кадром. Этот Лебедев был большевиком определенного склада – энергичный, деловой, знающий толк больше в хозяйственных, чем в иных вопросах. И довольно грубый. На том митинге он подошел к Берклавсу, посмотрел на его кирзовые сапоги[105] и сказал: «Эдуард Карлович, неужели вы не могли найти сапоги получше?». Тут нужно пояснить, что каждому офицеру для ежедневного пользования выдавались кирзовые сапоги, а для торжественных случаев дополнительно – кожаные. И у меня такие были. Но Берклавс до Риги дошел с боями, а не приехал поездом, как Лебедев. Он опустил взгляд на свои сапоги и сказал: «А чем плохи мои сапоги? В них я пешком дошагал до Риги!».

Это был, кажется, первый раз, когда Эдуард Берклавс позволил себе такую вольность с высоким начальством.

* * *

Осенью 1944 года «отрезанная» группа немецких войск вырвалась из окружения и образовала так называемый «Курляндский котел». Поэтому так много переводчиков, как думали вначале, не понадобилось. Меня и еще пятерых офицеров командировали в Матишскую волость. Туда, в огромные сараи, сохранившиеся, кажется, с помещичьих времен, были свезены трофейные документы из германских штабов и других учреждений – печатные и рукописные, сваленные как попало. Никто не знал толком, что делать с этой горой бумаг. Там работали и специалисты из архивов, мужчины и женщины, но с ними у нас не было никакого контакта. Наша задача была уяснить, нельзя ли часть этих документов использовать в других целях. В каких – по- настоящему не было сформулировано. Мне все это было достаточно интересно. Деловые бумаги, счета меня не интересовали. Зато здесь можно было читать немецкие и латышские газеты последних лет – там были Deutsche Zeitung im Ostland[106], Tevija[107] и много чего еще. Когда я демобилизовался в августе 1946 года, была разобрана и инвентаризована хорошо если половина тех бумаг.

Так мы жили, причем денежное довольствие я получал в 355-м Латышском стрелковом полку, стоявшем в это время в Резекне. Раз или два в месяц я ездил туда получить зарплату и показаться начальству.

Вскоре со мной там произошло не совсем обычное приключение. Однажды, когда я в очередной раз появился в Резекненском гарнизоне, мне сказали, что необходимо проверить, где застряли группы солдат, оставленные на селе для заготовки сена, дров и бог знает чего еще. Таких групп, отставших от своих полков, было тогда немало. Меня и нескольких спутников усадили в грузовик, с нами был офицер – руководитель миссии.

В русской армии всегда хватало неразберихи. В данном случае дело было так: стоит полк в Резекненском уезде, в полку есть лошади, лошадям нужен корм, и людей посылают на заготовку сена. Тут вдруг приказ: таким-то частям срочно передислоцироваться в Румынию. Известить об этом солдат-косарей не удосужились или не успели. Личный состав погрузили в эшелоны и увезли в Румынию, а здесь по всему уезду остались группки по два-три человека, и они теперь живут, кто как может. Оставленным и забытым солдатам пришлось-таки проявить смекалку! И нам вскоре было чему подивиться.

Что делали мы? Зайдя в волостное управление, спрашивали, остались ли поблизости какие-нибудь солдаты. Если ответ был отрицательный, мы спрашивали – а русские, нездешние, есть? Да, русские есть. Найденные нами заготовщики сена были очень разными. Были спившиеся и вшивые, их расспрашивали – кто, откуда, отмывали в бане и отправляли в Резекне. На вопрос – где их войсковая часть, эти отвечали, пожав плечами: «А черт его знает!».

Были и совсем другие. В одном месте мы встретили троих лощеных, облаченных в английские, что ли, френчи людей. Элегантны с головы до пят! Угощали меня дорогими папиросами. Где могли их раздобыть сержант и пара солдат, если они уже почти год живут в отрыве от своего подразделения? Я стал спрашивать местных – что делали у вас эти трое, может быть, воровали? Что ты, такие порядочные, справные ребята! И сочно по-латгальски люди мне объясняли, как эти трое помогли им в разных делах, какие они отзывчивые.

Понемногу ситуация прояснилась. Предположим, зима. Они берут лошадь, сани и едут в дальнюю глухую деревню, километров за 40–50. Заходят в крестьянскую избу. Крестьянин, понятно, на каждого чужака смотрит с подозрением: что ему нужно? Если люди в форме, тем более он настороже. Они входят, садятся, спрашивают, нельзя ли попить молочка. Им не отказывают. Эти сосредоточенно, молча пьют молоко. На всякий случай им предлагают и сала. Нет, спасибо. Сидят дальше. Крестьянин чувствует себя так, точно его поджаривают на медленном огне: что все-таки им нужно? Тогда, выдержав еще долгую многозначительную паузу, они спрашивают – нельзя ли осмотреть хозяйство? Что поделаешь, военные, хозяин идет, показывает. Возвращаются в дом. Теперь, пожалуй, и сальце не помешало бы. Будем благодарны хозяйке. Все продолжается в таком вот духе. Крестьянин в это время мучительно раздумывает – если уж осматривали хозяйство, то неспроста они здесь, ой, неспроста! И тут разговор переходит вдруг совсем в другое русло. Если организуется колхоз, какую бригаду вы бы предпочли? С какими соседями вы хотели бы оказаться в одной бригаде? Слово «колхоз» в этой избе – как разряд молнии. Что угодно, только не колхоз! В итоге хозяин несет в сани небольшого подсвинка, хозяйка – еще что-то. Гости прощаются с отменной вежливостью. «Ну, до следующего раза! Сегодня ничего конкретно решить не можем. Будьте здоровы!» И уезжают. Подарки они отдают посреднику, тот продает на рынке.

Так они, в ус не дуя, прожили почти год, пока их нечаянно не засекли. О них никто не сказал худого слова, ведь эти люди никому не угрожали, ничего не отнимали силой. Боже сохрани, такие деликатные ребята! Если приезжали во второй раз, не забывали привезти гостинцы для детей. На танцульки в клуб заглядывали, это бывало, но чужих девушек отбить у местных не пытались.

В той же поездке нам попался башкир, только что убивший свою любовницу и теперь рыдавший – чего натворил по пьянке… Смотрел я на него и думал – до чего же может дойти человек!

Но встречали мы и солдат, честно зарабатывавших свой хлеб, помогавших крестьянам.

Так оно и шло вплоть до мая 1945 года. Между тем, Курляндский котел (он же, но в другой интерпретации – Курземская цитадель) держался[108]. Латышский стрелковый корпус и Эстонский стрелковый корпус Красной Армии, а также противостоявшие им немецкие части несли страшные потери, хотя исход войны решался отнюдь не в Курземе. Мы, группа переводчиков, сидели в тылу без дела, испытывая угрызения совести.

Я за свою жизнь довольно подробно исследовал эти события, нашел уйму опубликованных и неопубликованных материалов. Совсем недавно в материалах о маршале Жукове прочел, что он предлагал не терять силы зря, оставить эту курляндскую группировку немцев в покое, лишь не давать им оттуда уйти в Германию. Пусть сидят до времени, куда им деться! В свою очередь из немецких источников я узнал, что начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Хейнц Гудериан двадцать два раза (!) пытался убедить Гитлера, что Курляндская группировка, две армии, слишком мала для того, чтобы прорвать кольцо и продолжить войну. Поэтому Гудериан предлагал эвакуировать эти две армии морем, согласно начальному плану – в Данциг, затем – в Штеттин и наконец в Росток. И так как у этих частей накоплен опыт долгих, жестоких боев еще при осаде Ленинграда, их можно было бы использовать под Берлином, поставить заслоном, дабы русские не вошли в Берлин. Кажется ведь, логично. Но Гитлер всякий раз хладнокровно отвечал, что ему эти две армии необходимы для нового наступления на Ленинград. Гудериан стоял на своем, повторял и повторял Гитлеру свои доводы, пока тот со страшным криком не выгнал его. Немцы остались в том котле и в конечном счете капитулировали. Между прочим, по этой истории видно, что в штабе Гитлера кто-то иногда осмеливался противоречить фюреру. В ставке Верховного Главнокомандующего Сталина это исключалось.

9 мая 1945 года я сидел в штабе где-то в Литве. Ночью, прослушав победную речь Сталина, мы выхватили свои пистолеты, у кого были автоматы – схватили их и начали стрелять в воздух. Пошла такая пальба! Один летчик рассказывал потом, что вид с воздуха был потрясающий – вся Курземе полыхала этими выстрелами.

На следующий день нам выдали двойную порцию водки, и я свою оприходовал полностью. Было чувство, что закончена неповторимая эпоха и начинается совсем новая.

* * *

После капитуляции армий, варившихся в Курземском котле, в плен были взяты 180 000 человек, и для нас началось страдное время. В переводчики брали даже уцелевших от репрессий полунемцев Поволжья. Мне с основной массой пленных работать не пришлось. Постепенно отбиралась группа немецких офицеров высокого ранга, общение с которыми обещало быть интересным.

Мне выделили отдельный кабинет и поручили вести предварительный опрос, по результатам которого пленных распределяли по лагерям. Уточню: то был именно опрос, а не допрос. Имя, фамилия, где и когда родился, родственники, где учился, звание, ход службы. Предельно кратко – неполная страница сведений. Первым ввели в кабинет симпатичного старшего лейтенанта. Фамилия: Поль. Я предложил ему сесть. Пленный вдруг сказал по-русски: «Господин лейтенант, вам, наверное, будет легче, если мы будем говорить по-русски». Я ответил: Bleiben bei Deutsch. То есть, останемся при немецком.

Поль рассказал, что он родом из Померании, окончил университет во Франкфурте. В 1942 году, когда он служил во Франкфуртском суде, его позвал с собой начальник: «Идем, посмотрим, как поживают русские». Тогда, весной 1942 года, Поль в лагере советских военнопленных во Франкфурте видел, как вконец оголодавшие люди выискивают и едят траву, пробившуюся между камнями; кто посильнее, забирались на крышу, покрытие которой было пропитано какой-то смолой, и лизали, высасывали ее. «Это было ужасно».

Я стал говорить с ним совершенно свободно. Мне следовало закончить опрос за полчаса, ну, час, а проговорили мы целых два дня. Один мой коллега, настоящий смершист, говорил потом: «Крупников свою недельную норму папирос дал выкурить этому немцу».

Поль сказал, что города Германии разрушены войной. Я ему напомнил, что и русские города стоят в руинах. Поль спросил: «Вы бывали в немецких городах?» – «Нет», – ответил я, умолчав о том, что в раннем детстве жил в Берлине. «Господин лейтенант, побывав хоть раз в Германии, вы никогда не сравнили бы немецкие города с русскими. Но сейчас и те, и другие разбиты! Хотите восстановить ваши города? Тогда оставьте пленных нерасформированными, в их сегодняшнем состоянии. Корпус, дивизия, полк, батальон, рота, обязательно во главе с их командирами. И, подсчитав, сколько рабочей силы требуется на том или ином объекте, подведите к нему немцев и скажите: как только вы его восстановите, сможете отправляться домой. Вы увидите – вся Россия будет восстановлена в лучшем виде в кратчайшие сроки! Но вы этого не сделаете. Вы отделите офицеров от массы, массы начнете перевоспитывать в антифашистском духе, и в итоге восстановлено будет кое-что и кое-как».

У нас был очень откровенный разговор. Жаль, что многое я успел забыть. Но помню, например, его рассказ о роте переводчиков. В 1942 году, когда немецкие войска подходили к Северному Кавказу, Поль был послан туда как знаток русского языка. В роте были собраны самые странные персонажи. Некоторые отдавали приветствие так, как это было принято в Первую мировую войну. И форма на них была самая разная. Там были специалисты, досконально знавшие чеченский, ингушский, грузинский и другие языки народов Кавказа, профессора, миссионеры, арабисты тоже, – все они готовы были приступить к делу сразу после того, как армия завоюет Кавказ. Список возможных экспертов был так длинен и полон, что если бы, например, срочно понадобился специалист по южно-китайскому диалекту, из Германии был бы прислан без промедления и такой.

В 1989 году, в первый раз в качестве приглашенного профессора приехав в Бремен, я вспомнил Ганса Поля и надумал его найти. Интересно было бы узнать, как он перенес советский плен и что с ним было дальше. Мы ведь в тот раз почти сдружились… Оказалось, в толстенном телефонном справочнике фамилия «Поль» занимала три страницы. Попробовал позвонить одному, другому, но это было похоже на поиски иголки в стогу сена.

А тогда в 1945 году ко мне ввели добродушного старичка в унтер-офицерской форме – Бруно Штрекенбаха. Непонятно, почему его прислали ко мне, я, как уже было сказано, занимался обычно старшими по чину. Но унтер-офицер объявил: «Я генерал и хочу, чтобы со мной соответственно обращались». – «Почему же тогда на вас форма унтер-офицера? Вам следовало объявить о своем звании раньше, я такими вещами не занимаюсь. И вообще – у вас есть доказательства?» – «Конечно! Ich bin Generalleutnant – SS Obergruppenführer!» Он негодовал: «Генералы сидят на террасе, распивают чаи, а то и водку, и сверху наблюдают, как мы, все прочие, гнем спину на русских». Действительно, согласно международным требованиям генералы имели некоторое предпочтение перед остальными пленными.

Выяснилось, что Штрекенбах был не больше и не меньше как командир 19-й Латышской дивизии. Я приступил к расспросам. Он рассказывал о своей деятельности очень буднично: был маклером по продаже автомобилей в Гамбурге, вступил в партию, потом в СС. Когда Гитлер пришел к власти, Штрекенбах был назначен начальником гестапо в Гамбурге. Может быть, я ошибусь в некоторых деталях, вспоминая тот разговор. Потом он был начальником безопасности Шестого округа, затем был вызван в Берлин, где стал заместителем начальника по кадрам Управления государственной безопасности, немецкого аналога Чека. В его компетенцию входили личные дела, кадровые перестановки, повышения по службе, выдвижение на награды. Он был служащим, который самостоятельно ничего не решает, утверждал человек в форме унтер-офицера. С началом войны его перевели в Польшу, где он в войсковом тылу занимался опять же кадровыми вопросами…

И все это было неправдой, он наврал мне с три короба, а я поверил, поскольку никаких документов при нем не было. На самом деле в Польше Штрекенбах возглавлял расстрельную команду – Einsatzgruppe. Именно он привез известие, что предстоит уничтожить «всех жидов». Он был организатором массовых убийств.

Именно он отдал приказ расстрелять профессоров Краковского университета. О нем теперь написаны книги, диссертации, воспоминания и бог знает что еще. Но тогда передо мной стоял этакий уютный старикан. Я ведь ничего не знал о его «подвигах»! Поэтому передал лист опроса своему начальнику со словами: «Можете еще посмотреть, но, по-моему, там ничего особенного».

И вдруг звонок из Москвы – за Штрекенбахом выслан самолет. Его увезли в Москву, и в газетах стали о нем писать.

Гитлер сказал однажды, что после войны оставит на командных постах только фронтовиков. Это встревожило Штрекенбаха, и он решил с тыловой службы перейти на передовую, чтобы набрать фронтовой стаж. (И в России даже в царское время существовало подобное правило. Император Николай I, например, сразу после подавления восстания декабристов велел записать в свой послужной список участие в боевой операции. Царь был не только монархом, но и офицером российской армии).

Штрекенбах командовал некоторое время кавалерийской бригадой, воевавшей против партизан Тито. Затем его вызвали в Берлин, и Фегеляйн (генерал-связник между Гитлером и Гиммлером, муж сестры Евы Браун, которого фюрер потом прикажет расстрелять) сказал ему: теперь ты под Псковом у реки Великой примешь командование над 19-й Латышской дивизией. И добавил: по- настоящему верить там можно только молодым, прошедшим курсы офицеров СС в Толце; старых, служивших еще в Латвийской армии, можешь использовать, награждать при случае, но верить им нельзя: все они мечтают о независимой Латвии, но независимости им не видать, как своих ушей. Дальнейшее известно: Штрекенбах вместе с 19-й Латышской дивизией оказался в Курляндском котле. Итак, его самолетом отправили в Москву. Прошли годы. Я был убежден, что при его биографии он давным-давно расстрелян. Оказалось, это не так. Расследование преступлений Штрекенбаха длилось до 1947 года, когда Сталин отменил смертную казнь, и вместо нее генерал получил 25 лет. В 1955 году в СССР приехал Аденауэр и договорился об освобождении всех немецких военнопленных. Аденауэр этим весьма гордился, но оснований для гордости у него было меньше, чем он думал. Немецкие историки недавно обнаружили в советских архивах, что Хрущев сам хотел передать этих пленных в обмен на возобновление дипломатических отношений. Таким образом, Аденауэр, по существу, добился лишь того, чего желал советский руководитель. В ФРГ был в свое время принят закон, что нацисты, уже осужденные союзниками, больше не будут преследоваться, если не откроются новые факты. Штрекенбах спокойно вернулся домой и жил в Гамбурге. В 1969 году, когда я по линии «Спутника»[109] оказался в Гамбурге, – это была обычная советская экскурсия, каждого участника которой заботливо опекали, – я улучил момент и открыл телефонный справочник. Бруно Штрекенбах значился там. Следовало бы ему позвонить, но, советский гражданин, я хорошо понимал, чем это пахнет. Позвонить я не мог. Через некоторое время мой унтер-офицер-генерал умер. Таков мой рассказ о Штрекенбахе.

Интересных случаев там, впрочем, было немного. Вот насчет Поля – да, у меня душа болит от того, что не удалось с ним больше встретиться. Он был умен, образован, владел многими языками.

Что ж, война окончилась. И с ее окончанием я был немедленно вытеснен из всего того круга.

Жизнь в послевоенной Советской Латвии

При постоянных разъездах между Резекне и Матиши я всегда мог задержаться на несколько дней в Риге – никто меня не контролировал. Ригу в то время было не узнать. И не потому, что изменились дома или улицы. Люди были другие. Не осталось никого из тех, кто был «наверху» в 1939–1940 годах. Да и из тех, что появились здесь в 1940–1941, одни погибли на войне, другие уехали. И бывшие подпольщики – если не сложили голову на фронте, если вновь оказались в Риге, то на самых скромных ролях.

Когда я вернулся с войны, в рижской жизни была еще одна новость: люди пили. Крепко и много пили. Одни запивали горе, потеряв близких, другие – потому что ничего не знали о судьбе высланных. Приезжие русские пили горькую, ибо не имели здесь корней, не знали, с чего и как начать, оказались как бы подвешены в воздухе. О евреях что ж говорить. У каждого кто-то из родных был убит, замучен, и эту жабу надо было проглотить, других вариантов не оставалось.

К примеру, нас приняла к себе в комнату пожилая женщина – 1870 года рождения, то есть уже тогда в почтенном возрасте. Мы были вынуждены перебраться к ней, поскольку у нее было центральное отопление, а у нас не хватило дров. В огромной семье нашей хозяйки погибли тридцать восемь человек. И она мучила нас каждый вечер, перед отходом ко сну перечисляя их всех и сопровождая каждое имя причитаниями: он только что пошел в школу, она как раз готовилась в институт… Честно признаюсь: мы злились на нее – сколько же можно! Сейчас стыдно вспомнить об этом. Слишком молоды мы были, чтобы осознать всю тяжесть придавившей ее боли.

Уровень жизни каждого рижанина зависел от того, какая продуктовая карточка у него на руках, а главное, к какому магазину она прикреплена. Даже наихудшая карточка могла сослужить свою службу, если была прикреплена к более или менее нормальному магазину. Но если сам магазин снабжался по худшей категории и находился где-нибудь на Саркандаугаве за церковью, бесполезной оказывалась и самая лучшая карточка, ибо сегодня там давали, например, вместо рыбы конфеты, а на другой день вместо конфет – рыбий жир. Мне иногда приходило в голову, что эту запутанную систему снабжения стоило бы внимательно изучить какому-нибудь историку.

Вторая, никак не менее важная сфера – жилье. Тут зачастую людские судьбы вершили служащие нижнего звена, пережившие все смены власти. Прихожу, объясняю: я – рижанин, у меня здесь до войны была квартира, но дом разрушен, и теперь мне нужна другая жилплощадь. Ответ: приходите послезавтра, посмотрим, что можно сделать. Прихожу. Пока что нет ничего подходящего, приходите на той неделе. И так без конца. Я перестал туда ходить, когда вернулась вдова моего старшего брата Григория, Мира Крупникова, с которой мы оставались добрыми друзьями, и я поселился у нее на квартире. Хозяйство Миры вела одна старая, чрезвычайно культурная дама, знавшая несколько языков. Она родилась в один год и в один день со Сталиным[110] и шутила, бывало, на этот счет.

Так у меня появилась крыша над головой; была и своя пайка, приезжая в Ригу, я отдавал ее для готовки той самой многоязычной даме. Не было у меня лишь собственного жилья.

В квартирном вопросе вообще царил немыслимый хаос. Можно было видеть такую картину: приходит генерал с двумя адъютантами и через три минуты получает ордер на квартиру. Или – по пути в Ригу какой-нибудь командир дивизии видит в Юрмале красивую виллу, командует, чтобы приставили к ней охрану, и просто заявляет: теперь эта дача моя. Иногда такой захват удавался, иногда бывал оспорен. Если генерал оставался в Прибалтийском военном округе, новую собственность чаще всего признавали, если его переводили на другое место службы – отбирали.

Особенно выгодным это время оказалось для дворников. Они были лучше всех осведомлены о происходящем. При депортации 1941 года ключи от опустевших квартир оказывались у них. Через считанные дни и те, кто высылал, и многие другие бежали вместе с Красной Армией – в руках у дворников бренчали новые ключи. Потом пришла очередь еврейских квартир, их обитателей согнали в гетто. Нежданно-негаданно дворники стали фактическими хозяевами добротных апартаментов, стильной мебели и прочего добра.

Перестраивалась полностью экономическая система, возникали новые учреждения – какие-то главки, торги с многочисленным начальством. Не обходилось без казусов. Из латышской дивизии дезертировал солдатик, за что ему грозила суровая кара. Нередко отрыв от части не был намеренным – подводили пьянка, женщины. Не каждый командир пылал желанием засадить человека на десять лет в дни, когда война уже фактически кончилась. Поэтому высылалась команда – искать пропавшего. Собирались сведения, проливающие свет на его возможное местопребывание, – кто слышал, есть у него знакомые в Риге? Рассказывал он, где раньше бывал? И посланные действительно вдруг обнаруживают разыскиваемого солдата – тот одет в элегантный цивильный костюм. Ему говорят: «Ты арестован!», а тот в ответ смеется: «Как это – арестован? Я – номенклатура правительства!». Это значило, что арестовать его можно только с согласия Совета Министров Латвийской ССР. Дезертир уже успел оформить бумаги, в которых указано, что он демобилизован. И вдобавок вчерашний сослуживец спрашивает: «Ребята, вам бумага нужна?». Еще сюрприз: он уже состоит в должности и отвечает за бумагу – бумагу в прямом смысле слова. А бумаги всем не хватает, это большой дефицит. «Ребята» являются в полк, докладывают: так и так. И заместитель командира полка по хозяйственной части решает: «Ладно, оставьте его в покое! По крайней мере, с бумагой какое-то время не будет проблем!».

Катаясь из Резекне в Матиши и обратно через Ригу, я вспомнил: а ведь в 1941 году, прощаясь в Кирове с Володей Озолиньшем, Киплоксом и Рейхманисом, мы договаривались – в том году, когда кончится война, 31 декабря встретимся у колоннады Оперы и вместе отправимся в «Римский погреб»[111]. Почему именно туда? Я в этом ресторане до войны был всего лишь раз, но тот единственный раз запомнился. Когда многие годы спустя я со своими студентами совершал экскурсию по Риге, они уже знали от своих предшественников, что нужно спрашивать меня о «Римском погребе».

Это рассказ о 1940 годе, когда я, работая в книжном магазине, получал недурную зарплату. Там у нас работала девушка, с которой я как-то не знал, что делать: она мне не нравилась, но я с ней гулял. Совершенно дурацкие отношения. Но не это важно.

Мне было двадцать лет, впервые завелись деньги в кармане, и я угощал ту девицу. Побывали в одном ресторане, в другом… И так как земля полнилась слухом о «Римском погребе», я решил с ней пойти туда.

За порогом с первого шага возникло впечатление, что ты вступил в некий храм: все дышало стариной. Не средневековьем, нет, скорее это походило на таверну XVII–XVIII века. Пиколо, ученик официанта, больше смахивающий на университетского аспиранта, принес меню. Принес и положил перед нами на стол, молча. Я раскрыл меню и оторопел – все было на французском. Я чуть не вспотел от неловкости. Длинные названия. Ничего не понять. Моя спутница со своей женской интуицией, кажется, догадывалась о моей растерянности и слегка усмехалась. Тут подошел другой человек, напоминавший уже еврея-профессора. Он ткнул своим толстым пальцем в меню и сказал: «Господин, должно быть, как всегда, закажет вот это?». Я вздохнул с облегчением. «И вино – вашу марку, как всегда?» – палец переместился на другую страницу. Странно: заказ уместился как раз в ту сумму, которой я обладал, еще и на чаевые хватило. Но тот незабываемый жест, тот палец, избавивший меня от конфуза! Когда мы покинули ресторан, девица произнесла с уважением: «Я и не знала, что ты здесь завсегдатай!».

Вот почему в 1941 году мне казалось, что «Римский погреб» – самое подходящее место для того, чтобы нам встретиться после войны. Однако гостиница («Рим») вместе со своим «Римским погребом» сгорела во время войны. И все же мы встретились, как и было договорено, и под конец оказались в какой-то частной квартире, так как познакомились с еще одной компанией, точно так же сговорившейся о встрече в канун Нового года после войны. Надо сказать, в то время встретить на улице человека, заговорить с ним и уже через час выпивать и беседовать, как с добрым знакомым, было в порядке вещей. Так мы оказались в чужом доме с полузнакомыми людьми и в конце концов безбожно надрались. Все были, что называется, хороши, что не помешало нам проорать подряд песни, спетые когда-то в Кирове, плюс дюжину других, которых я не знал, но что за беда – знали другие. Можно ведь и слушать, не только петь. Киплокса не было. Рейхманис, не залечивший тяжелое ранение, пел сидя. Володя Озолиньш рассказал свою историю: его высадили с парашютом в окрестностях Риги с каким- то заданием, он разыскал свою довоенную любовницу, собравшуюся уходить с немцами, жил у нее до прихода русских. Потом Озолиньш, между прочим, стал секретарем Рижского горкома комсомола.

Так мы отметили окончание войны.

* * *

В январе 1946 года в Риге на улице я встретил знакомую даму. Та сказала, что «жутко не хватает переводчиков»: готовится большой процесс. Предложила тут же пойти с нею. Я, однако, находился в самовольной отлучке – мне полагалось быть либо в Матиши, где меня, правда, вообще никто не контролировал, либо в Резекне. Покидая Резекне перед встречей с друзьями, я на всякий случай обратился к командиру полка с просьбой отпустить меня, на что тот ответил: «Если поймают, ты будешь дезертир, если не поймают – пей, сколько влезет!». Ясное дело: человек в сорок первом году договорился встретиться с боевыми товарищами после войны, не мог полковник не проявить понимания.

С учетом всех обстоятельств, той даме я ответил, что никуда с ней не пойду. Тем не менее она не отставала, пока не привела меня к человеку, по ее словам, единолично решавшему, кого принять в переводчики на предстоящем процессе. По-видимому, я произвел впечатление на фоне других кандидатов – то были женщины или мужчины после ранения; я единственный к тому моменту считался действующим командиром роты. Моя выправка получила особое одобрение: как я вошел, отрапортовал, повернулся. «О, сразу видно настоящего офицера!» – сказал принимавший меня человек. Он кому-то позвонил, мне пришлось пройти еще через какие-то кабинеты, и вот я принят. Правда, мне напоследок погрозили пальцем: если бы не нужда в переводчиках, за самоволку пришлось бы ответить!

26 января 1946 года в Риге начался судебный процесс над военными преступниками. Сейчас о нем и о главном осужденном, Фридрихе Еккельне, написаны горы книг, а в то время я о подсудимых почти ничего не знал. Вспоминалось только, как белорусские женщины, выходившие из леса, в ужасе повторяли: «Екельн! Екельн!».

В начале предварительного следствия я был прикомандирован к майору Шохину. На его долю выпало допрашивать генерала Бруно Павела, человека совершенно неинтересного. Тот был полковником еще в Первую мировую войну, потом начальником полиции где-то в Берлине. Когда началась Вторая мировая война, Павела призвали и дали ему дивизию, но воевал он плохо, и его перевели, назначив начальником лагеря военнопленных в Остланде. В деле фигурировали приказы за подписью Павела, например, чтобы пленных кормили отходами с рыбообрабатывающего завода, но без соли – из соображений экономии. Он держался очень спокойно. К допрашивающим с советской стороны относился корректно. Около пяти часов пополудни Павел, так же, как мы, получал чай с булочкой.

Я присутствовал при том, как подследственным были предъявлены обвинения. Тогда же я впервые видел Еккельна. Был зачитан перевод обвинительного заключения (не помню, кто это делал), и Еккельн тоже его получил. Он сложил бумагу, сунул в нагрудный карман и с вызовом произнес: «Внимание – когда будете стрелять, выньте это, чтобы не запачкать кровью».

Андрис Грутупс в книге «Эшафот» им немножко вроде как любуется. Но ничего особенного там не было. Еккельн был офицером уже на Первой мировой войне, для таких держаться в любых обстоятельствах само собой разумелось. Так оно было и в царской России, а потом в Советской Армии. И уж кто-кто, а Еккельн точно знал, что надеяться ему не на что.

Среди переводчиков был один эстонец, Фредерик Сур, имевший два похвальных свойства: он не владел русским языком, а вдобавок не владел и немецким. Как он переводил сказанное Еккельном, не могу себе представить. Как-то из соседнего кабинета выскочил следователь и – ко мне: «Вы хорошо говорите по-немецки?» – «Ну, нормально». – «Идите сюда!» А там сидит Еккельн и повествует о том, как в Доме рыцарства, теперешнем Сейме, страшно пили после первой акции по уничтожению евреев. Все окончательно перепились. Один генерал, перепрыгивая через специально установленный барьер, даже сломал ногу. Русский следователь задал Еккельну вопрос: «А вы тоже были под мухой?». Эстонец Сур перевел буквально: Waren Sie unter der Fliege? – то есть, точно ли вы были под названным крылатым насекомым? Еккельн ничего не мог понять. Вызвали меня. Здесь я увидел его во второй раз. Переводчиков на процессе было очень много, у каждого следователя – свой и еще целый полк запасных толмачей – с латышского, литовского, эстонского, белорусского языков. В первый день процесса, перед тем как обратиться к отдельным подсудимым, в большом зале был предусмотрен общий опрос. Но все переводчики, вернее, переводчицы – в большинстве это были женщины – отказались, ссылаясь на то, что помещение слишком велико. У меня же выработался командирский голос, слышный на любом расстоянии, и величина помещения меня не пугала.

На второй день, когда приступили к индивидуальному допросу подсудимых, один первоклассный переводчик, владевший немецким языком, думается, лучше меня, говорил так тихо и стеснительно, что было приказано передать микрофон Крупникову. Так я начал переводить ход этого процесса. Однако вечером я подошел к начальнику и сказал: «Знаете, еще один день поработаю, но дольше, кажется, не выдержу».

На следующий день или днем позже из Москвы прибыл настоящий немец, портовый рабочий из Гамбурга, долго живший в России, воевавший в Испании, а потом и в нашем партизанском отряде, – он переводил с русского на немецкий, а я наоборот, с немецкого на русский. Так оно выходило легче, каждый в своем направлении. Но случалось, что «встревал» еще и латышский, и тогда я переводил как придется – с латышского, на латышский, с русского, на русский, с немецкого, на немецкий. В Риге подобное более или менее привычно, но приезжим это казалось чем-то необыкновенным. Мой авторитет рос. Расспросить о ходе процесса подходили ко мне Янис Калнберзиньш и однажды Вилис Лацис.

Еккельн был абсолютно безжалостен по отношению к гражданскому населению и партизанам. Однако позднее, когда я посмотрел документальный фильм Би-би-си о нем и ознакомился с многими другими материалами, в том числе и снятыми в различные моменты документальными кадрами, я увидел, что он бывал всяким – как ни странно, даже привлекательным, с этакой обаятельной улыбкой. Многие из главных палачей XX века были причастны к искусству – Ежов прекрасно пел, Ягода знал наизусть стихи и целые поэмы, Гитлер рисовал. Палач не обязательно отвратителен внешне.

Что грызло Еккельна? Я узнал это много позже, поговорив с его дочерью, прочитавшей его письма. Во-первых, он был единственный мужчина в большой, солидной буржуазной семье, не имевший высшего образования, поскольку в свое время не окончил даже гимназию – из-за плохих отметок его не допустили к экзаменам. В то же время в его классе учились два еврея, окончивших гимназию с блеском и без труда поступивших в университет. То была травма, терзавшая его всю жизнь. Во-вторых, Первую мировую войну он закончил лейтенантом. Германии после поражения было дозволено держать армию численностью не более 100 000 человек. В новый Рейхсвер брали лучших из офицеров, и его, не имевшего высшего образования, не взяли. Поэтому Еккельн вступил в СС, где генеральского уровня – он стал в конце концов обергруппенфюрером – можно было достичь и без высшего образования. Третье: он женился на девице, в расовом отношении безупречной, но ее мать вторично вышла замуж за полуеврея. Еккельн обзавелся семьей, поступил на работу, затем ее потерял. Отчим жены помог ему деньгами. Еккельн с трудом нашел новую работу и снова был уволен. Вручая ему очередную сумму, отчим жены наставительно заметил: «Если человек женится, он должен сам содержать семью». То, что жид или полужид ему, лейтенанту, осмелился такое сказать, вызвало в Еккельне приступ ненависти к евреям как таковым. Эта вражда, как будто вполне личная, сделалась общественным бедствием, когда Еккельна назначили главой полицейской службы на огромных завоеванных территориях.

Сделавшись фактически главным переводчиком на этом процессе, я хотел воспользоваться случаем и поговорить об интересующих меня вопросах с подсудимыми вне рамок официальных допросов. Я знал, что некоторые из них размещены в актерских уборных. Часовой меня туда не пускал. Я пошел к председателю суда и сказал: «Я историк и хотел бы поговорить с ними». Тот позвал коменданта, и я получил пропуск с отметкой, что имею право допуска к подсудимым. Среди последних были Еккельн, Павел и другие. Мы с ними спокойно обсуждали самые различные темы. Притом они охотно пускались в беседу. Когда я позднее рассказывал об этом, мне не верили. Но психолог, работавший на Нюрнбергском процессе, американец немецкого происхождения, подтвердил в своих воспоминаниях: люди в таких обстоятельствах не молчат. Помню, Еккельн в какой-то миг сжал руки до того, что костяшки пальцев побелели, и сказал: «Meine Herren, wir sind Offiziere!» Господа, мы же офицеры, нам надо держаться! Он понимал, что их ждет.

Процесс окончился, их повесили. Мне в связи с тем, что я как бы заменял трех переводчиков (одинаково свободно говорил по- латышски, по-немецки и по-русски), пришлось зачитывать приговор и переводить последнее слово приговоренных. Сказать, что это вызвало во мне какие-то особенные эмоции, не могу. Между прочим, в ту ночь, когда был оглашен приговор, публика, там находившаяся, – а это были не только коммунисты, там присутствовал, например, поэт Судрабкалнс и многие другие, – долго, долго аплодировала. В тот момент во многих ожила с новой силой былая ненависть к немецким угнетателям.

В 1992 году, когда я был в Берлине, меня разыскала продюсер Би-би-си Кэтрин Клей. Она говорила на хорошем немецком языке, но с английским акцентом. Рассказав, что она снимает фильм о Еккельне, она поинтересовалась, буду ли я в такое-то время в Риге. Я ответил – да. Хорошо, сказала Кэтрин, кстати, я вас познакомлю с дочерью Еккельна.

Так я встретился с Ренатой. Потом она приезжала ко мне в Бремен, и мы о многом переговорили. Нужно принять во внимание, что она – внебрачный ребенок. Родилась в 1942 году, отца никогда не видела. Но внешне, чисто физически она на него очень похожа. Рената – учительница, ее 102-летняя мать в настоящее время еще жива.

Главные эпизоды снимались в Риге, и мы со съемочной группой работали в местах, где когда-то проходил судебный процесс над военными преступниками. В здании Рижского латышского общества, в то время Дома офицеров, где проходил процесс, я рассказывал и показывал, кто где сидел, откуда кого выводили, как все происходило. У Ренаты слезы набежали на глаза, и она вышла из зала. Я последовал за ней со стаканом воды, стал успокаивать. Для меня принципиально важно: дочь не может отвечать за отца. Под конец мы пошли с ней вместе на площадь Победы, где приговоренных повесили и где теперь стоит памятник Победы. Проговорили с Ренатой весь день, она заикнулась даже о том, что мы могли бы встретиться с ее сводными братьями и сестрами, но из этого ничего не вышло.

Когда я во второй раз был в Бремене в качестве приглашенного профессора, университет снял для меня комнату в квартире профессора Новака. Оттуда я позвонил Ренате, она приехала, и мы вместе провели целый день. Она показала мне готовый фильм, который я до того не видел. Еккельн мог стать фигурантом настоящего фильма, но этот я бы таковым не назвал. Профессор Новак также посмотрел ленту, и мы дискутировали.

Рената рассказала мне, о чем отец писал ее матери. Например, о тех или иных жителях Остланда – gutes Rassenmaterial или schlechtes Rassenmaterial («хороший расовый материал», «плохой расовый материал»). От плохого расового материала, само собой, следовало избавляться. Еккельн рассказывал в письмах и о времени, когда был начальником телохранителей Гитлера; не со всеми в окружении фюрера он умел поладить.

* * *

Весной 1946 года, когда я еще был в армии, меня однажды вызвали в горком партии. Уже по дороге я встретил немало бывших коллег и знакомых, идущих туда же. Мне вдруг пришло в голову, что большинство из них латышским языком владеют лучше, чем русским. В горкоме нам объяснили, что во всех школах города завтра – день политинформации; мы должны убедиться в том, что она проводится на должном уровне, и дать краткое письменное заключение об увиденном. Точно не помню, в какую латышскую среднюю школу меня послали. Во всяком случае, она была в центре, не дальше улицы Матиса.

Учительница истории, проводившая политинформацию, была очень пожилой. При виде молодого лейтенанта, присланного из партийного комитета, на ее лице выступили красные пятна. Она сильно нервничала.

И тут началось… Чего только школьники не услышали! Де Голль – тайный коммунист, он приведет французскую Коммунистическую партию к победе. И вообще – нас ждет мировая революция, победа коммунизма неизбежна. И все в таком же духе. Притом, нужно признать, речь ее была сочной и выразительной.

Политинформация продлилась минут тридцать. Под конец в класс зашел недавно назначенный директор школы, которого я знал по армии. Он на фронте был ранен, и мы давно не виделись. Я сказал, что хотел бы поговорить с учительницей. Директор согласился: «Хорошо, я поприсутствую тоже». – «Нет, если ты будешь рядом, никакого разговора не получится». И он ушел.

Оставшись наедине с учительницей истории, я ей сказал доброжелательно: «Уважаемая госпожа, ваш рассказ был выдержан в оптимистическом духе, но позвольте заметить, что де Голль никакой не коммунист и никогда не допустит, чтобы к власти во Франции пришли коммунисты».

Она долго смотрела на меня и затем заговорила: «Господин лейтенант, сколько вам лет?» – «Я родился в 1920 году». – «А я в 1912 году сдала экзамен на право преподавать историю в средней школе. Вскоре – в 1912-м и 1913 году мы дважды прошли курсы, на которых нам объяснили, что и как рассказывать о нашем дорогом государе Николае Втором, что нам следует сказать ученикам о 300-летии династии Романовых. Между прочим, нам не забыли сказать, что у нашего императора есть два кузена – прусский кайзер Вильгельм Второй (и мы услышали неумеренные похвалы этому монарху) и английский король Георг Пятый; последний, правда, был упомянут через запятую, между прочим. А в 1914 году нам говорили уже какая дрянь Вильгельм Второй и сколь выдающаяся личность – правящий английский король. После этого в ходе войны для нас ежегодно проводили новые семинары. До осени 1916 года я послушно учила детей в духе верности царю. В феврале 1917 года все изменилось. На новых курсах нам преподали историю России с республиканской точки зрения, и я вела уроки в соответствии с новыми указаниями. А осенью пришли немцы, и мы узнали, до чего же плох был император Николай Второй и сколь светлый и мудрый правитель дан нам в лице германского кайзера. О Георге Пятом вообще больше не было речи. Потом Германия потерпела поражение, наши новые власти не успели разработать курсы для учителей и поведать о своем понимании истории, – в Риге появились красные стрелки. Большевики сумели быстро, за несколько месяцев дважды провести курсы для учителей с позиций классовой борьбы. Весной 1919 года Ригу освободили от большевиков, и затем до 1934 года для нас устраивали курсы ежегодно – некоторые нюансы менялись в зависимости от того, кто был министром просвещения, но преобладала, естественно, тема государственной независимости и национального патриотизма. Затем с осени 1940 до весны 1941 года я вернулась к большевистским установкам. Потом снова пришли немцы, курсы проводились трижды, требовалось превозносить Третий Рейх и фюрера. В этом году уже прошел один семинар. И наверняка скоро предстоят еще курсы, где нам все объяснят насчет де Голля, и я уже не буду рассказывать те глупости о нем, которые вы сегодня слышали».

«Многоуважаемая госпожа, я в восторге от вашего рассказа! – воскликнул я. – Он с удивительной наглядностью показал переменчивость исторической ситуации и роль и место учителя в происходящем!»

Эта старая учительница в необычайно концентрированном виде представила зависимость истории и историографии от политики. В тот раз я написал в горком партии, что политинформация прошла на уровне и меня полностью удовлетворила.

В последующие годы я несколько раз встречал эту учительницу в городе, иногда приглашал на чашку кофе, и мы говорили обо всем на свете. В последний раз мы виделись, когда для учителей устраивали курсы после XX съезда КПСС и разоблачения культа личности Сталина. Тогда она уже была на пенсии.

* * *

Разумеется, тут волей-неволей задаешься вопросом: можно ли вообще назвать историю наукой?

Возьмем древних греков. У них были музы. Муза истории – Клио. А мать Клио – Мнемозина, память, ведь без памяти истории быть не может. Я считаю – история так сильно зависит от политических и прочих обстоятельств, иной раз даже от моды, что стабильной быть не может. Есть, конечно, определенные, незыблемые факты, но с помощью только их историю не выстроишь. К тому же выясняются все новые обстоятельства, которые опять же можно рассматривать в том или ином ракурсе. И, кроме того, меняется самый наш взгляд на события прошлого и настоящего. Например, к 1939 году у нас был свой взгляд на события Первой мировой войны. Этот взгляд был довольно устойчив, историки потирали руки: у них есть факты, у них есть точка зрения, концепция, у них есть теория. Но тут начинается Вторая мировая война. Волей-неволей, если ты приступаешь в послевоенные годы к истории уже двух мировых войн, ты не можешь придерживаться выработанной в 1939 году концепции, тогдашнего взгляда на Первую мировую войну, не можешь игнорировать тот факт, что есть еще и Вторая мировая война. Перемены заставляют историков думать, пересматривать вчерашние выводы, считаться с новыми фактами. Это непрерывный труд. Если историки от него откажутся, если их заставят от него отказаться, истории попросту не станет.

Фактов очень много. Задача историка представить их интерпретацию, но может ли он быть совершенно объективным? Нет, не может. Может ли быть совершенно объективной оценка исторических обстоятельств? Нет. Информация все время пополняется, мы узнаем все больше о прошлом, о событиях и личностях, действовавших когда-то. Например, Андриевс Ниедра считал, что независимая Латвия рядом с Красной Россией – нелепость. Сегодня, зная события 1940 года и всё последующее, мы понимаем, что тут он был прав. Но разве это означает, что в 1919 году нам следовало бы встать на сторону Ниедры, а не Улманиса? Для патриота Латвии это вряд ли возможно. Мы вынуждены вживаться в психологию исследуемого времени, при этом зная о нем гораздо больше, чем люди, жившие, работавшие и сражавшиеся в ту эпоху.

Есть и другие аспекты. История – это в первую очередь опыт народа, народная память. Но она редко бывает подкреплена документами. При этом один документирует происходящее так, другой иначе. Еще одно: первоисточники обнаруживаются порой через десятилетия и даже через века, ибо архивы – неиссякаемый источник все новых находок. И есть также люди, заинтересованные в этой материи более или менее профессионально; они осознают историю и рассказывают, и пишут о ней. Можно сказать, каждый из них пишет свою историю. Им приходится считаться с народной памятью, но также и с теми установками, которые идут сверху, от тех, кто в данный момент у власти. К примеру, во времена Улманиса открылась целая линия исследований и обучения – древняя, догерманская Латвия. Францис Балодис и многие другие солидные историки читали лекции согласно этому государственному запросу, живописцы изображали сцены древних ритуалов, портреты латышских вождей – вирсайтисов, никем, разумеется, не виденных. Художник Либертс рисовал Ригу донемецкого периода с двухэтажными домами. То был госзаказ. Залы Рижского президентского замка переделали и украсили в псевдоисторическом духе, этой участи не избежала и университетская аула. В то время я работал в книжном антиквариате, куда заглядывали солидные латышские господа, и они не скрывали скепсиса: древняя Латвия? А вы забыли, как наши предки в междоусобицах убивали друг друга? Почему же тем проклятым фрицам удалось победить сравнительно легко? Что это за «Рига до немцев»? Если таковая существовала, должны были остаться зримые следы… И говорили это патриоты, интеллигенты, образованные люди. Так что был взгляд на историю, культивируемый государством, и был другой. Был скептицизм, причем отнюдь не коммунистов, а умеренной интеллигентной публики.

Я специально выбрал годы правления Улманиса, когда в народе в общем-то царило единомыслие и серьезных идеологических разногласий не наблюдалось.

И еще о народной памяти и отношении к истории. Ясно, что общество с течением времени тоже меняется. Меняется и его отношение к тем или иным событиям, явлениям. Например, к временам немецкого господства в Латвии.

Отношение латышей к немцам, немецким помещикам и пасторам на протяжении столетий было враждебным, временами даже крайне враждебным. При Улманисе больших изменений не произошло. Люди, учившиеся тогда в латышских школах, рассказывали мне: там учили, что латышская культура основана на народном творчестве и обычаях, и немцы никакой культуры сюда не принесли. В ходу были злые анекдоты о помещиках и пасторах, о бароне Бундулисе[112] и прочее в том же духе.

Примерно в 1960–1970 гг. я стал замечать, что в настроении общества происходят перемены. В этом смысле у меня были два весьма ярких переживания.

Первое: вместе с Вульфсонами я жил тогда в Закюмуйже, в доме Бривкалны у госпожи Клявини. Она когда-то окончила знаменитую школу домоводства в Кауцминде[113]. Когда в колхозе ждали важных гостей или готовились к празднику урожая, шли за помощью к ней, ибо госпожа Клявиня была гений: она лучше всех знала, сколько каких продуктов понадобится, как их готовить и как подавать на стол. Она походила на старую профессоршу, и устроители колхозных празднеств слушались ее беспрекословно, как школьники. Перед началом торжества госпожу Клявиню призывали проверить, все ли сделано как надо.

Там же проживала госпожа Друлле, занимавшаяся понемногу вязанием. Однажды на ее день рождения собралась местная аристократия: госпожа Клявиня с супругом, занимавшим какую-то должность в церкви, учитель на пенсии Целмс, летом всегда отдыхавший в Закюмуйже, и другие. Приглашены были и мы с Вульфсоном.

Весь вечер хозяева и гости рассказывали анекдоты о пасторах и баронах, но не злые, а вполне добродушные. Я сказал Целмсу: «Это совсем иная атмосфера, чем та, которую вы, господин учитель, помните наверняка лучше меня». Целмс отвечал: «Изменился взгляд самого народа, в его глубине. Пришло понимание, что времена «немецких господ» были вовсе не столь страшными, как их потом рисовали. Ну да, надо было работать на господском току, но еще хуже было потом работать на «старохозяина»-латыша, который должен был отдать долг за купленную землю и на что-то жить, и он нещадно эксплуатировал и себя, и свою семью, и работников. Так что крестьянину лучше было гнуть спину на барина, чем на своего брата-латыша». С отставным учителем можно было согласиться, мне самому пришлось говорить с такими сельскими работниками и слышать от них: «Не мог же я уйти с поля, пока хозяин вкалывает». Целмс дал мне также «Воспоминания изменника родины» Андриевса Ниедры – там автор упоминает о первом поколении крестьян- хозяев, купивших землю и буквально сломившихся под тяжестью непосильных выплат.

Целмс прозрачно намекнул, что во времена баронов при всей жесткости тогдашних порядков можно было видеть результаты вложенных усилий. Крестьянин знал, что участвует в создании неких ценностей. Не сказать, чтобы человек приходил в восторг от этого, но все же он не мог не видеть, что труд его не бессмыслен. «А в сегодняшнем колхозе или совхозе редко увидишь крестьянина, довольного своей работой и уверенного, что все делается по уму».

Второй эпизод. Звонит поэт и журналист Марис Чаклайс. Хочет спешно говорить со мной. Приезжает он ко мне на улицу Деглава, где я тогда жил. Четыре часа расспрашивает о балтийских немцах: и об элементарных вещах, и о более глубоких. «Понимаете, – говорит он мне, – я хочу понять этот период. Наш народ веками жил под немецким господством. Мы ведь развивались не только сами по себе – в известной мере нас формировала и немецкая система, хозяйственная, теологическая и так далее. Но люди этого не понимают. Они или хвалят, или проклинают. А надо разобраться!» Он это последнее слово произнес по-русски.

После этого ко мне обращались и еще многие, главным образом представители латышской интеллигенции, так как я к тому времени был уже известен своими статьями. Книга («Палитра лжи и правды») вышла позднее[114] и, похоже, вызвала не только интерес, но и желание глубже понять сущность истории, не только ее отдельные аспекты.

Но вернемся к 1945–1946 годам.

* * *

Началась демобилизация. Первыми увольняли женщин. Они на фронте были санитарками, радистками, связистками. На войне без них было не обойтись. Прощание в полках с боевыми подругами было необычайно сердечным. Конечно же, и водки не жалели. Помню, их задаривали – давали с собой все, что только возможно. Ведь вместе сражались, рисковали жизнью столько лет.

Параллельно происходили события, прямо не задевавшие нас, а потому по-настоящему и не увиденные: такие, как раскулачивание и прочее. Мы жили в городе, а все это творилось на селе.

В августе 1946 года меня демобилизовали. Было предложение послать меня в Военную академию – верные перспективы роста, интересная работа. Я владел одинаково хорошо русским, латышским и немецким языками, английский тоже еще не забыл. Но помнил и другое: я ведь сын эмигранта, родился во Флоренции. Это выяснят так или иначе. У меня еще в 1940 году были проблемы с местом рождения. Как-то вызвали в Комитет государственной безопасности – думали принять на работу. «Расскажите свою биографию». – «Я родился в 1920 году во Флоренции…» – «Что-о?!» Я продолжаю свой рассказ, но чувствую: интерес ко мне пропал (и слава Богу, скажу я). Заполнить анкету мне уже не предлагали. «Вы свободны». Я родился в фашистской Италии. То, что фашистской она стала через два года после моего рождения, значения не имело.

Но главное – предлагаемая карьера меня ничуть не привлекала. Поэтому я просто демобилизовался и поступил в университет. Правда, в свое время я не закончил ни среднюю школу, ни даже подготовительные курсы при университете, но хорошо помнил, как в самом начале войны, в 1941 году ректор Юргенс обещал: «Товарищи, кто из вас пойдет на фронт и останется живым, после войны независимо от всех экзаменов будет студентом Латвийского государственного университета». И теперь я действительно беспрепятственно был принят в число студентов, не предчувствуя, какие колдобины и рытвины ждут меня на пути к заветному диплому.

Но еще до демобилизации, в мае 1946 года у меня начался роман…

* * *

В то время знакомства и дружбы завязывались необыкновенно легко. Случалось, весь вечер говоришь по душам с человеком, увиденным впервые, чтобы потом не встретить его ни разу в жизни или через годы вдруг столкнуться с ним на рижской улице. В одной новой для меня еврейской компании я познакомился с невестой моего друга, студенткой медицинского факультета. Несколько раз нас приглашали в их студенческую группу. Во время войны девушка была в эвакуации в Средней Азии, поступила на медицинский факультет Самаркандского университета. Узнав, что Рига освобождена, поспешила вернуться в Латвию.

В Риге она пришла в свой довоенный дом – квартира ее была в известном здании, построенном Нейбургсом[115] в 1934 году, на улице Бривибас рядом с Элизабетес. Но ее квартиру уже занял какой-то советский генерал. Девушке было тогда немногим более двадцати, но энергии в ней было хоть отбавляй, и когда нужно, та шла в дело. Генеральше, открывшей ей дверь, она с порога заявила: «Это моя квартира!». Новая хозяйка не осталась в долгу: «Откуда ты такая взялась?». И пригрозила нахалке Сибирью.

Девушка отправилась в квартирное управление и закатила там скандал (она одинаково хорошо говорила и по-русски, и по- латышски), пригрозив, что в случае чего поедет жаловаться самому товарищу Сталину. Неизвестно почему, ее слов испугались. И на всякий случай нашли для нее приличную квартиру с готовой, тоже вполне пристойной мебелью. Но тогда я ее еще не знал.

В той компании я дружил с двумя девушками – кроме невесты приятеля еще с одной. Потом та переехала, жила вдали от Латвии, но мы иногда созванивались, и лет десять назад я побывал у нее в гостях.

Тогда же я был готов жениться, но по-настоящему не знал, на ком остановить выбор. Однажды – 15 мая – у меня на руках оказалось два билета на оперу Верди «Риголетто», и я сначала отправился к невесте приятеля, она жила ближе. Девушка сказала: «Спасибо, но нет, надо готовиться, завтра семинар». С ней такое бывало часто – соберемся повеселиться, выпить и тому подобное, а она: «Я не могу, у меня завтра семинар…». Так было и на этот раз. «Ну что ж, – сказал я, – пойду к той, другой». – «Нет, это не годится, – сказала чужая невеста, – тогда я иду с тобой».

На следующее утро она была моей невестой.

После спектакля мы зашли в небольшой ресторанчик… Я проводил ее до дома, разговорились о жизни, обо всем на свете, и как- то вдруг оба поняли, что созданы друг для друга. Вспомнили, как однажды всей компанией пошли на танцы, она там все время танцевала со своим нареченным, но один танец уделила и мне. Между прочим, спросила, каковы мои планы на будущее. Я сказал: «Хочу жениться и хочу двух сыновей, которые заменили бы мне моих двух братьев». Я ей тогда показался странным.

Если бы с сегодняшних позиций посмотреть на то, что между нами случилось в тот вечер, любой из современных молодых людей сказал бы: «Блин, да ровным счетом ничего не случилось!». Мы даже не поцеловались по-настоящему. Так только… Ну, совершенно платоническим не был и тот наш поцелуй, а вот романтичным – в прямом смысле слова – да. Они жили на первом этаже, ее мать уже спала, так что удирать мне пришлось через окно.

Женя действительно родила мне двух сыновей. 15 августа 1946 года справили скромную свадьбу. У каждого из свидетелей биография была чем-нибудь да необычна. Одним был уже не раз упомянутый Борис Либман, в то время в Москве изучавший химию. Вторым – Габриэль Цивьян, позднее известный под именем Гунарса Цирулиса. Выглядел он чистым арийцем, прекрасно говорил на латышском, русском, немецком, английском, именно поэтому при немцах, хотя и с множеством опасных приключений, выжил. Поначалу он нашел глухой уголок в Латгалии, где работал легально, но когда там стало чересчур горячо, каким-то образом через пол- Европы добрался до швейцарской границы. Я рассказываю то, что слышал от него самого. В Швейцарии у него была родственница, она еще в царское время уехала туда, там вышла замуж. Семья была зажиточной. Но на границе начался скандал – швейцарцы еврейских беженцев не принимали. Гунарс объяснял пограничнику, что его ждет, если он вернется в Латвию. Тот отвечал: «Закон есть закон, я вас обязан отослать обратно!» – «Но мне всего лишь нужно связаться с родной тетей!» – «Да, понятно, но прежде вы должны вернуться в Германию». Помолчав и глядя куда-то вбок, непреклонный страж сказал: «Вот если бы на территории Швейцарии вы совершили какое-нибудь правонарушение, пришлось бы вас задержать!». Гунарс схватил со стола массивную чернильницу и шмякнул об пол. «Две недели ареста», – произнес страж границы.

Двух недель хватило, Гунарс связался с тетей, и она добилась того, чтобы его освободили. Потом тетя и другие родственники заботились о нем; он изучал на курсах Лиги Наций французский и еще какой-то язык. Позднее эти знания ему пригодились в должности секретаря Союза писателей Латвии, ведавшего в числе прочего зарубежными связями. Анна Жигуре, писательница и первый после восстановления независимости посол Латвии в Финляндии, рассказывала мне потом, сколь многому она научилась у Гунарса.

Еще на свадьбу прибыли гости из Москвы, были и однокурсники моей жены с латышского потока. Женя рассказывала: вначале в группе была настороженность – явилась какая-то еврейка из эвакуации… Но лед быстро растаял, и она чувствовала себя в группе прекрасно.

Один пример. У Жени были единственные и притом дырявые туфли. После дождя она пришла в университет, промочив ноги, потом это случалось еще не раз. Тогда Китти Витола, дочка часового мастера университетского отдела астрономии, сказала: «Коллега (тогда студенты именно так обращались друг к другу), не обижайтесь, но вот вам сухие туфли. И вот бумага, натолкайте внутрь ваших и заверните их». Это был незабываемый жест.

В одной группе с Женей учились будущие медицинские светила, такие, как профессор Эрнест Гаудиньш или доктор Айна Муцениеце.

Итак, мы с женой были студентами, изучали: она – медицину, я – историю. У меня, наконец, был свой дом и плюс к этому мудрая теща. Бывало, мы, молодые, поцапаемся, и Женина мама говорила: «Если вы разбежитесь, я уйду вместе с Петей, останешься ты одна!». Мы с матерью жены были в самых дружеских отношениях. Как через много лет заметил мой старший сын, она со своими четырьмя классами, законченными еще при царе, была одним из интеллигентнейших людей, встреченных им в жизни.

Пытаясь хоть как-то отблагодарить тещу за все ее добро, я делился с ней знаниями, читал как бы мини-лекции для одного слушателя. Когда я приходил на обед, у нее уже был готов списочек вопросов: что было с тем-то королем, с таким-то городом, что я могу сказать о том- то и том-то. Например, если Женина мама интересовалась Моцартом, я рассказывал заодно и об эпохе Моцарта, его окружении.

Что касается моей жены, она училась самозабвенно. Весь мир мог хоть провалиться в тартарары, Везувий извергнуть лаву не только на Неаполь, но и на Ригу, – ее было не оторвать от книги или конспекта. Тут был, кажется, своего рода мазохизм. Когда в эвакуации Женя сдавала экзамен по микробиологии, ей записали в документах, что она успешно сдала экзамены и за первый, и за второй семестр. Теперь в Латвийском университете она объявила, что запись не соответствует действительности, по второму семестру ее не спрашивали, и попросила разрешения сдать экзамен за вторую часть курса. Позднее я случайно познакомился с доцентом, принимавшим у нее тогда экзамен, он и спустя годы не мог опомниться от удивления: «Ну, знаете, ваша жена – совершенный уникум!».

С однокурсниками, товарищами по латышской группе у жены сложились наилучшие отношения. Она родилась в Риге, до войны училась в русской частной женской гимназии Олимпиады Лишиной, а закончила гимназию Наталии Драудзини, где обучение велось на латышском языке. Кроме русского и латышского она, как многие рижане того времени, свободно говорила и по-немецки, хотя в немецкой школе не училась ни одного дня.

В учении Жене непременно нужно было быть первой, и она ею стала. Она получала Сталинскую стипендию, окончила в 1948 году университет с отличием и по всем статьям перед ней была прямая дорога в аспирантуру. Женю вызвал декан, профессор Шмит, и спросил: «Позвольте уточнить: вы русская или латышка?». Женя ответила: «Не первое, не второе. Я еврейка». – «А, это интересно…» И тема аспирантуры была закрыта.

Но и положение латышей в 1948 году было не проще. У одного двоюродная сестра в Сибири, у другой дядя неведомо где… В конце концов нашлась одна безупречная абитуриентка – при немцах ее пригнали в Латвию из Белоруссии. Ее и приняли в аспирантуру. Аспирантуру она закончила, но затем не написала ни строчки текста, который можно было бы квалифицировать как научную публикацию, да и преподавателем она оказалась никудышным.

К моменту окончания высшей школы Женя была уже в положении, притом сама оставалась тонкой, как спичка. Тогда я отвез ее в Скривери к знакомому леснику. Через две недели, приехав за женой, я ее не узнал. Невероятно, как человек может поправиться за столь короткий срок! Притом все эти дни она лечила окрестных крестьян. Те не оставались в долгу и делились чем бог послал. Вскоре и я по утрам опустошал глубокую тарелку творога со сметаной и медом. После столь обильного завтрака требовалась дополнительная физическая активность…

Женю «распределили» заведующей лабораторией Онкологического диспансера на улице Талсу. Надо сказать, ей было присуще почти маниакальное стремление к порядку: на этой полке должно быть то-то, на соседней – вот это, и не дай бог мне или ее маме что-нибудь перепутать!

Женя приступила к работе и обнаружила, что порядка в лаборатории нет вообще – в какое время какому отделению положено сдавать анализы, в какое – получать результаты? Все бегают и друг на друга кричат. Уже на второе утро Женя отправилась к шефу с готовым графиком – когда какое отделение должно сдавать материалы в лабораторию. И внезапно там водворился идеальный порядок.

Однако Женя хотела другого. Ее интересовала терапия, но там, к сожалению, шла жестокая борьба за места. Особенно желанной была 3-я, бывшая еврейская больница на Московской улице, до войны называвшаяся Bikur Holim (теперь она вновь обрела это имя). Почему все стремились именно туда? Там ощущалось наличие школы и традиции. Когда медсестры, помнившие прежние времена, рассказывали, как их дрессировали, оставалось только слушать и рыдать. Зам. старшей сестры мне рассказывала: поначалу ей было назначено вычистить уборную. Она старалась изо всех сил, как будто сделала все возможное, но старшая сестра провела по всем углам белым платочком и объявила: «Так вы не станете настоящей медсестрой никогда. Почистите все еще раз!». Новые усилия. Позвала начальницу. Та обнаружила в труднодоступном месте еще какую-то пылинку, однако благосклонно заметила: «Уже лучше». Короче говоря, лишь на второй день старшая сестра обронила: «У меня претензий нет. Продолжайте, не снижая уровня».

Молодые врачи жили тут же при больнице. Им еще посчастливилось слышать из первых уст рассказы о знаменитом хирурге профессоре Владимире Минце, работавшем здесь целых двадцать лет. Владимир Минц был тем врачом, который лечил Ленина после покушения на его жизнь. В 1920 году он вернулся в Ригу. Здесь ему принадлежала частная больница на углу улиц Базницас и Лачплеша; позднее, в советское время там располагалась спецполиклиника Комитета государственной безопасности.

О дальнейшей судьбе профессора Владимира Минца мне после войны рассказывали независимо друг от друга два знакомых молодых врача. Когда немцы были на пороге, 27 июня 1941 года они примчались к доктору с возгласом: «Профессор, едем!». Минц ответил: «Во-первых, я добровольно не отправлюсь в места, где ночью могут ворваться некие люди, вырвать старика-профессора из постели и увезти черт знает куда. Это не та страна, куда я готов отправиться. Во-вторых, немцам понадобятся врачи. В конце концов, в 1915 году, при царе именно немцы спасли евреев от изгнания. Как- нибудь все утрясется». Владимир Минц поначалу попал в рижское гетто, потом его перевезли в Германию, где в 1945 году профессор погиб в Бухенвальде. Не менее известен был его брат, юрист Пауль Минц, занимавший в довоенной Латвийской республике высокие посты, в том числе и в правительстве.

В конце концов моей жене удалось попасть в 3-ю больницу к ее кумиру, профессору Зелику Черфасу. И другие врачи там заслуживали уважения, и работалось Жене хорошо.

* * *

Советская система хозяйствования, введенная в действие в Латвии, не переставала изумлять. Некоторые мои боевые друзья теперь работали в неких странных организациях и сами назывались тоже странно. Один из них, к примеру, оказался директором Горторга. «Что ты там делаешь?». Он: отвечаю за торговлю топливом. Я говорил с ним, а в памяти всплыл анекдот, слышанный от однокурсниц моей жены. Зима, но снега нет как нет. Все в волнении – что за зима без снега? А им объясняют: «Товарищи, снег имеется, но транспорта для его доставки не хватает!».

Примерно в этом роде был разговор с фронтовым товарищем. Тогда, в 1947 году, вышел суровый приказ Сталина о хозяйственных преступлениях. Намерение было – покончить с тем всесоюзным бардаком, что царил вокруг.

Снова встретив начальника Горторга, я сказал: «Ну что? Теперь тебе придется работать по-другому?». Он отвечал: «Работай ты по- другому со своими лекциями. Мы как работали, так и будем работать». – «Послушай, но почему же ты не можешь действовать нормально?» – «Я тебе объясню, почему».

И он объяснил. «Очень просто. Из главного склада на мой скромный складик привозят топливо. Его нужно доставить как можно ближе к топке. Но в договоре об этом нет ни слова, шофер может вывалить груз у ворот или где угодно. Так он и сделает. А мне придется искать трех-четырех рабочих, чтобы перенесли топливо куда следует. Но если я ему что-нибудь заплачу, он выгрузит уголь или дрова там, где нужно. Требуются деньги, а у меня их нет. Нужно искать выход. Или другое. Мне надо поправить крышу склада. Приходит мастер, говорит: «По всем нормам это малогабаритный труд, притом срочный, и он влетит вам в копеечку». Показывает расчеты: выходит жуткая сумма, которую одно государственное учреждение платит другому. Тут я вручаю ему в десять раз меньше, но наличными, и в течение часа крыша приведена в порядок.

И под конец мой боевой товарищ добавил: «Вчера я со своей красавицей пошел в ресторан. Что я, буду срамиться? С моей официальной зарплатой я мог бы ее пригласить разве в забегаловку. Нет, брат, я ее привел в настоящий ресторан, чтобы она чувствовала, что значит встречаться со мной!».

Такова была логика того времени. Каждого хозяйственника при желании можно было прижать к ногтю. Достаточно было захотеть. В той советской системе, построенной иррационально, жертвой мог стать любой. Бывало, к ответу призывали выдающихся хозяйственников – они хотели на своем предприятии, в своем колхозе добиться лучшего, а легально сделать это было невозможно.

* * *

Вскоре после процесса над военными преступниками, в том же 1946 году ко мне обратилась некая русская дама, представилась и сказала: «Я работаю в газете «Советская молодежь»[116]. Мы стараемся добиться, чтобы газета отвечала интересам всех, в том числе и латышских читателей. Вы не хотели бы в нашу компанию?». Для меня в это время работа в газете, все равно, латышской или русской, была, как говорится, темный лес, но я, немного поразмыслив, ответил: «Попробуем. Но писать я буду только о международных проблемах или об истории. И ни о чем другом». – «Хорошо, хорошо, пишите об истории или о международных вопросах, договорились!»

Так я стал сотрудником газеты «Советская молодежь», причем подписывался псевдонимом П. Гайлис. Правда, как-то напечатал что-то о Пороховой башне, еще какие-то заметки, обойдясь без псевдонима.

В это время был заключен советско-шведский торговый договор. У меня не было ни малейшего представления о том, что этот договор решил судьбу латышских легионеров. Швеция получила выгодные контракты с Советским Союзом, но за это, как я узнал много позже, должна была выдать латышей, служивших в Легионе[117].

Из Москвы тогда поступило указание: «Не вдаваться в самостоятельные комментарии по поводу советской внешней политики». Тут я понял, что это направление для меня закрыто.

Пришлось переориентироваться – я начал писать справки. В то время возникали вопросы, частично теперь уже забытые, например, о правах на Триест[118], о Дунайской торговле[119]. И я объяснял, скажем, что это за город, местность и прочее. Сведения я добывал из энциклопедий, в том числе и старых, особенно русских. Этих справок я и сегодня могу не стыдиться. В редакции в целом была очень дружеская, даже веселая атмосфера. Если статья или заметка требовалась срочно, редактор заявлял: «Мордой об стол, но чтобы через два часа заметка была». Если материал не годился, от него слышали: «Знаете, это напоминает бред беременной медузы!».

Однажды Батюшков – так звали главного редактора – вызвал меня к себе. «Вы пишете только по вопросам истории, да еще справки даете». – «Да, я и поступал с таким уговором». – «Вы же сотрудник редакции! Уговор уговором, но ситуация изменилась. На первый раз сходите на фабрику, пусть тамошний комсорг напишет о своей работе». Если память мне не изменяет, то была фабрика «Лайма». Там меня встретила очень симпатичная девушка. Симпатичная во всех отношениях. Я изложил свое задание. «Миленький, – сказала комсорг, – одна я написать не смогу. А вот вдвоем с тобой мы что- нибудь сварганим». Когда начали работать вдвоем, обнаружилось, что ее представление о совместном труде отличается от моего. Я незадолго перед тем женился и сходу пуститься во все тяжкие был никак не готов. Поэтому с «комсомольской богиней» лишь поговорил, ее опыт изложил на бумаге сам, положил перед Батюшковым. «Вот! Хорошо написано!» – «Хорошо-то хорошо, – сказал я, – но это было в последний раз. Или история и международные дела, или до свиданья». – «Ну, посмотрим, посмотрим…»

Один из коллег мне вскоре рассказал, что Батюшков не сдается, говорит: «Ничего, помаленьку мы его обломаем!». И тогда я положил перед ним заявление об уходе «в связи с учебой в университете».

* * *

Приблизительно в это же время я стал довольно востребованным лектором по международному положению. В Риге лекторов, готовых выступать на эту тему, было немало. Разница состояла в том, что они своих слушателей агитировали, а я информировал.

Так я в то время жил – учился, читал лекции, переводил, брался и за другие дела, чтобы подзаработать: денег в доме хронически не хватало. Выручала теща – она умела шить, брала на дом частные заказы и хоть сколько-то могла поддержать своих двух студентов.

Через полгода я отправился на улицу Вальню, 2 – там располагалось Центральное лекционное бюро. В кабинете директора восседал старый бюрократ. Я предложил свои услуги, подал несколько рекомендательных писем. После разговора со мной этот человек высказался: «Ему еще расти и расти!». Не знал мой собеседник, что сидеть на этом месте ему оставалось недолго: Комитет по делам учреждений культуры и образования уже подыскивал новую кандидатуру.

Скоро я оказался в уютном кабинете Александра Мозерта в том же здании на Вальню, 2. Мозерт был российский латыш, в свое время известный участник революционного движения. Он сдвинул очки выше на лоб, и начался наш долгий разговор. Через четыре дня я был директором Центрального лекционного бюро, а прежний директор, решивший, что до лектора мне еще «расти и расти», ушел, вернее, его ушли на пенсию. В Бюро под моим началом оказались шесть сотрудников, бухгалтер; нам выделили определенный бюджет. Я приступил к работе. Университет не требовал много времени, и я даже не сообщил туда о моей новой должности. Что оказалось непростительной ошибкой.

Меня представили начальнику Комитета по делам учреждений культуры и образования при Совете Министров ЛССР Александру Аболиньшу. Прежде он был директором поочередно нескольких московских театров, а позднее, уже в пятидесятые годы, директором нашего Театра оперы и балета. Обоим моим начальникам я обязан благодарностью. Старые члены партии, они как-то умудрились избежать репрессий 1937 года, всего лишь потеряв свои тогдашние посты. В мои дела они не вмешивались, но охотно встречались и говорили со мной, когда следовало. В принципе они, разумеется, отстаивали ту власть, за которую боролись всю жизнь, но умели и критически взглянуть на те или иные явления, поэтому говорить с ними было можно.

Работа в лекционном бюро открыла мне возможности, о которых я прежде и не подозревал. Между прочим, я с удивлением узнал, что вошел в номенклатуру ЦК КПЛ.

Однажды меня вызвали в ЦК к Анне Подчасовой – старой большевичке, жене партработника и министра Роберта Кисиса. И муж, и жена были особы крайне неприятные. Подчасову за глаза называли матерью Богородицей: она всегда четко знала, чего хочет партия и что Маркс думал по тому или иному вопросу. Бывают такие женщины.

Подчасова начала без предисловий: «Не суйте нос в наши дела, и мы не будем вмешиваться в ваши». Я спросил: «А какие дела – мои?» – «Лекции по астрономии, медицине, сельскому хозяйству, литературе. А вот политика – наше дело. Политикой занимаются партия, комсомол. Ясно?» Куда уж ясней. По мне, так идеальный расклад. Я вовсе не собирался заниматься политикой, стоило затронуть ее, как возникала тысяча безответных вопросов.

Нам были выделены небольшие бюджетные средства на оплату труда лекторов. Вообще же порядок был заведен такой: заводы, учреждения, учебные заведения заказывали нам лекцию и платили за нее, мы, в свою очередь, выплачивали лектору две трети или три четверти от этой суммы, остальное шло на содержание самого Бюро. На новой должности я познакомился с многими интересными людьми. Самыми разными.

Начну с курьеза. Входит женщина, кладет передо мной три бумаги с печатями: «Я – Анка-пулеметчица[120]. Могу рассказывать о Чапаеве». Нынешним поколениям это имя почти ничего не скажет. Но в свое время, притом очень долго фильм «Чапаев», снятый по роману Дмитрия Фурманова, пользовался огромной популярностью и в Советском Союзе, и даже за его пределами. Правда, постепенно отношение к героям ленты становилось все ироничнее, и с годами ее персонажи, прежде всего сам Чапаев, сделались героями бесчисленных анекдотов. Анка-пулеметчица, которую в фильме играла Варвара Мясникова, была одним из главных персонажей фильма.

И вот не актриса, а якобы легендарная Анка-пулеметчица собственной персоной стояла передо мной и показывала документы, доказывающие, что она никакая не самозванка. Кажется, она много выступала и до этого. В русских школах ее «лекции» разбирали, как горячие бублики. Думаю, политически Анка-пулеметчица была на высоте, сам я ее ни разу не слышал. Пусть рассказывает о Василии Ивановиче Чапаеве, пока есть желающие ее слушать. Вообще- то мне полагалось послушать лектора хотя бы раз, чтобы знать, как там и что. Но я полагался на людей и, слава Богу, ни разу в них не обманулся.

Появлялись представители творческих профессий из Москвы, особенно летом. Композиторы, поэты, литературоведы, приезжавшие в Юрмалу на отдых, охотно выступали пять-шесть, а то и семь раз. Платили мы за каждое выступление сто рублей, а это были приличные деньги. К сожалению, не помню всех имен…

Приходилось быть внимательным. Приходит человек, называет свое имя, и по всему видно – уверен, этого достаточно, никакие пояснения не нужны. А я его не знаю. Мне нужно в ходе разговора тактично выяснить, с кем я имею дело. И он рассказывает – в таком- то фильме будет его новая песня, а другая, уже ставшая популярной, очень понравилась там, наверху… И я уже знаю, что, во-первых, к нам в Бюро пришел композитор-песенник, во-вторых, как вскоре выясняется, действительно довольно известный.

* * *

Однажды в бюро зашел невысокий мужчина с отчетливой военной выправкой. Ему могло быть где-то около семидесяти. Мне когда-то рассказывали, что революционеры-подпольщики узнавали переодетого жандармского полковника именно по выправке: грудь вперед, живот втянут; такое невозможно скрыть. Наш гость сказал: «Я могу читать лекции о русских полководцах – Суворове, Кутузове. О писателях – Пушкине, Лермонтове, Некрасове…».

По заведенному у нас порядку будущий лектор должен был заполнить анкету, и решение принималось уже после этого. Биографии попадались необыкновенно сложные, и если я не знал, как поступить, то обращался к Мозерту.

На другой день посетитель принес заполненную анкету, протянул мне. Сел и ухмыляется. Я читаю. Борис Александрович Энгельгардт. Год рождения сейчас точно не вспомню, кажется, 1877. Родители: отец – артиллерийский генерал, мать – домохозяйка. Образование: Пажеский корпус, Юнкерское училище, Академия Генерального штаба. Пребывание заграницей: все страны Европы за исключением Албании, Норвегии, Португалии и пары микрогосударств. Был в Китае, Японии и в нескольких французских и английских колониях в Азии. Участие в выборных органах власти? (Подразумевались, конечно, советские выборные органы). Энгельгардт написал: депутат Четвертой Государственной Думы. Следующий вопрос: принимал ли участие в армиях или бандах, выступавших против советской власти? Ответ: был заместителем начальника Отдела пропаганды и агитации в армии Деникина. В двадцатые годы – шофер такси в Париже, затем инструктор по верховой езде в Клубе офицеров довоенной Латвии. В 1940 году арестован и сослан в Среднюю Азию. Вернувшись, работал в метеорологической службе переводчиком с английского, французского и немецкого языков. В настоящее время – начальник программы ипподрома.

Я поднял глаза от анкеты. Энгельгардт спросил: «Как, молодой человек, у вас не горят пальцы, держащие эту анкету?» – «Нет. Но теперь мне нужно идти к начальству».

Я пошел к Мозерту, который, как оказалось, кое-что знал о моем госте. Оказывается, после освобождения из ссылки по пути в Латвию Энгельгардт навестил старого друга, графа Игнатьева, с которым вместе они камер-пажами несли шлейф императрицы Марии Федоровны во время коронации Николая II. Игнатьев в 1937 году из парижской эмиграции вернулся в Советскую Россию, успел стать генерал-лейтенантом Красной Армии и заместителем начальника военных учебных заведений.

Когда Игнатьев, открыв дверь, увидел своего старого товарища, он радостно воскликнул: «Наконец-то свиделись, за это надо выпить!». Ответ Энгельгардта я приведу, может быть не дословно, избегая слов покрепче, но смысл был такой: негодяй, из-за тебя мне пришлось столько вынести! Дело в том, что в своих мемуарах, опубликованных огромным тиражом, Игнатьев приписал Энгельгардту слова, которых тот не говорил.

Граф хлопнул себя по лбу: «Верно! Это сказал не ты, а атаман Богаевский! Бога ради, прости, я, конечно же, виноват, что тебе пришлось из-за этого пострадать».

Я выслушал рассказ Мозерта и сказал с огорчением: «Вот дурак! Вернулся бы вовремя, как Игнатьев, глядишь, тоже носил бы генеральские погоны». Мозерт был очень крупным, тип крепкого, сильного латыша, волосы совершенно белые, огромные очки в роговой оправе. Он медленно встал, распрямился, сдвинул очки повыше и сказал: «В данное время в этом кабинете я вижу только одного дурака, и зовут его Крупников. Да появись этот Энгельгардт в московском Чека, когда там работал я и другие латыши, ему была бы крышка!».

Мозерт все-таки решил позвонить МГБ[121]. Так звали в определенном кругу Милду Генриховну Буш, заведующую отделом культуры ЦК партии. Это была активная участница Октябрьской революции. Позднее, в пятидесятые годы одно время она возглавляла Главное управление по делам искусств Министерства культуры. Нужно сказать, соответствующее образование у МГБ имелось – она закончила факультет литературы и искусства Московского университета. Действовала она с размахом. Занимая названные должности, на годы вперед планировала: в этом сезоне в театрах поставим столько-то западной, столько-то русской и латышской классики, столько-то новых современных пьес.

Итак, Мозерт позвонил Милде Буш: «У нас тут сложный случай – предложил свои услуги лекционному бюро такой Энгельгардт…».

Но МГБ прервала его на полуслове: «Что? Энгельгардт? Ни в коем случае!».

Однако это было время, когда, хотя Сталин был еще жив, на местах некоторые должности занимали старые большевики, люди, с которыми можно было разговаривать. Я взял все бумаги Энгельгардта, попросил Милду Буш выписать мне пропуск и пошел к ней в ЦК. Я сказал: «Милда Генриховна, я с ним долго беседовал. Он полностью изменился, стал другим человеком. Знаете, что он мне сказал? «В 1917 году мы считали, что Россия погибла. Но то, что Сталин воплотил нашу мечту, что русский, советский флаг развевался над Берлином, Веной и Будапештом, меня совершенно примирило с советской властью».

Однако Буш оставалась непреклонной. «Крупников, если завтра будут мои похороны и послезавтра на мое место поставят кого- то другого, идите к нему. Может быть, он даст вам разрешение, я – нет!» Я не унимался: «А можно спросить – почему?» – «Потому что я воевала на Южном фронте против Деникина. Поэтому. И больше не спрашивайте меня ни о чем».

После этого я собрал все свои бумаги, поблагодарил за откровенность, распрощался и ушел. Я должен был понять, что Деникин был главным врагом красных латышских стрелков, разгромивших его под Кромами.

Я порасспросил об Энгельгардте людей и узнал, например, что у него нет пенсии. В то время мы регулярно читали лекции и в Театре драмы[122], и в театре Дайлес – о международном положении и не только; скажем, готовились специальные сообщения, тематически связанные с готовящимися премьерами. К примеру, в театре ставят «Марию Стюарт» Шиллера, и меня зовут рассказать актерам о той эпохе.

В латышском театре тогда было немало выдающихся личностей. Это были фигуры! Об Эдуарде Смильгисе и Алфреде Амтманисе-Бриедитисе можно рассказывать и рассказывать. Прихожу я в театр читать лекцию, подходит ко мне Смильгис, начинает крутить пуговицу моего пиджака и рассказывать о текущем международном положении. Когда моя лекция перед актерами закончена, Смильгис замечает удовлетворенно: «Ну вот, он просто повторил все то, что я сказал уже до этого!».

Я пошел к Смильгису: нельзя ли заключить с Энгельгардтом трудовой договор? Рассказал ему, что это за человек. «А что он может? Мы сейчас ставим «Любовь Яровую»[123], там действуют русские офицеры». – «Тогда именно он вам и нужен! – воскликнул я. – Он ваших актеров выдрессирует так, что от русских офицеров их не отличишь!» Смильгис воззрился на меня и, помолчав, сказал: «Только не думайте, что это так уж легко. Меня однажды тоже вызывали в Чека». Но помочь он согласился.

Может быть, тогдашний трудовой договор с Энгельгардтом сохранился где-нибудь в архивах. Теперь старик получал регулярно небольшую, но определенную сумму. Позднее я организовал ему такие же договоры с Амтманисом-Бриедитисом и с другими театрами, так что Энгельгардт по крайней мере не голодал.

Совсем нечаянно в разговоре с одной русской дамой-историком, изучавшей архив Ворошилова, я узнал, что Энгельгардт в то время писал Ворошилову, и речь шла о том, что ему не на что купить еду.

С Энгельгардтом мы встречались довольно часто, приходил он и ко мне домой. Приходил, садился и начинал рассказывать. Часами. Обычно я заранее готовил к нашей встрече конкретные вопросы – об исторических личностях и событиях, свидетелем которых он был.

Когда в марте 1917 года Николай II отрекся от трона, Энгельгардт вошел в основанный тогда же Комитет по поддержанию общественного порядка. У меня есть фотография, где он снят вместе с Керенским, Львовым и прочими. Его можно видеть на всех снимках Временного правительства, поскольку он был первым после революции комендантом Петрограда. Сам Энгельгардт заметил по этому поводу, что, правду говоря, он был «контрреволюционным комендантом»: «Моей задачей было ввести революцию в какие-то рамки, поддерживать дисциплину».

Исторические события Февральской революции[124] он наблюдал из окон Таврического дворца. У них там была огромная карта, план города, на котором, следуя ежечасно сменяющимся событиям, все новыми красными флажками отмечались очаги восстания – фабрики, солдатские казармы…

Энгельгардт рассказывал: «Рядом с нами был и Михаил Родзянко – председатель Четвертой Государственной Думы – могучий мужик с огромными кулаками. Он сидит, обхватив голову своими лапищами. Наступает момент, когда становится ясно: прежней власти больше нет, нужно срочно создавать временное правительство. Обращаются к Родзянко – надо спасать империю, надо немедленно брать власть. Родзянко изо всей силы ударил кулаком по столу: «Я – русский дворянин, я дал клятву верности Государю императору. Не требуйте от меня этих вещей! Это было бы предательством!».

Но уже вскоре, когда ситуация очевидно становится безнадежной – вся карта города «пылает» красными флажками! – Родзянко закрывает лицо руками, – сквозь пальцы просачиваются крупные слезы, – затем поднимает голову, ударяет снова кулаком по столу: «Все! Для спасения страны создаем временное правительство!».

Все его рассказы были такими же живыми, красочными и незабываемыми. В том числе из более ранних времен – о жизни императорского двора. Кто читал роман Льва Толстого «Анна Каренина», вряд ли забудет эпизод, когда на больших царских скачках конь Вронского сломал себе хребет. И вот, оказывается, Борис Александрович Энгельгардт не в романе – в жизни участвовал в Большом императорском конкуре[125] и дважды занимал первое место.

Еще один из его рассказов. Военный парад, царь и царица восседают в своей ложе. Мимо проезжает конный полк, командир полка гарцует впереди. Когда подходит последний эскадрон, от него отделяется вахмистр[126] и, приблизившись к царской ложе, поднимает саблю. Царица роняет на острие сабли батистовый платочек. Вахмистр на коне слегка отступает и кладет платочек перед ложей. После этого весь эскадрон стремительно проходит мимо царя и царицы, причем каждый всадник, наклонясь, поднимает платок и тут же кладет обратно. В конце концов после прохождения эскадрона платочек царицы оказывается на прежнем месте. Тогда вахмистр возвращается к ложе, и царица разрешает ему взять платочек на память.

Энгельгардт много чего еще рассказывал о военных традициях. Я слушал, раскрыв рот. Однажды, отправляясь к нему домой на улицу Петербазницас, я взял с собой старшего сына, Григория, ему было тогда лет пять: пусть увидит и запомнит этого потрясающего человека.

Энгельгардт записал свои воспоминания, но первый их вариант не прошел цензуру – был целиком забракован. У меня имелся экземпляр этих мемуаров, но он, к сожалению, погиб вместе с остальным моим архивом. После этого появился второй, переработанный вариант, не так давно вышедший из печати. Государственная библиотека СССР имени Ленина, правда, приобрела рукопись еще сорок лет назад. Там, в «Ленинке», эти воспоминания доступны, и моего Бориса Александровича щедро цитируют в бесчисленных диссертациях о временах Столыпина и русских революций.

Когда Гражданская война закончилась и власть большевиков укрепилась, Энгельгардт, подобно моим родителям, бежал из красной России. И так же поначалу оказался в Константинополе, а потом в Париже, где работал таксистом. В двадцатые годы многие белоэмигранты занялись этой профессией. Действие еще одного из рассказов Энгельгардта, начавшись в Петербурге, заканчивается как раз в Париже.

Энгельгардт, понятно, всегда был в числе приглашенных на новогодний бал в Зимнем дворце. Гости прибывали в своих экипажах, затем поджидавших возле дворца своих хозяев. Но вот на стыке веков или в самом начале XX столетия появились первые, безумно дорогие такси. Это было нечто новое, невиданное и считалось высшим шиком. Высокородные гости придворных балов начали нанимать такси. Машины, как раньше конные экипажи, дожидались своих пассажиров у дворца.

Борис Александрович вспоминал: «Кончен бал. Мы с женой, придворной дамой Ее императорского Величества, выходим из Зимнего дворца, садимся в такси. Я не гляжу шоферу в рожу – сую рубль на чай, мы выходим, и вот мы дома».

Проходят годы. Энгельгардт сам теперь шофер такси в Париже начала двадцатых годов. Еще жива память о Версальской мирной конференции, завершившей мировую войну. «Французы, англичане, американцы, бельгийцы, все в парадных костюмах, садятся в мое авто и едут домой, в мою рожу не глядят, лишь суют мне полфранка на чай, а я вспоминаю тот новогодний бал в Зимнем дворце».

В одну из первых наших встреч я спросил Энгельгардта, не происходит ли его род от балтийских баронов. От волнения он прямо-таки взвился. Казалось, еще чуть-чуть, и он кинется на меня с кулаками. «Я русский дворянин и православный человек!» – «Борис Александрович, не обижайтесь, но фамилия – Энгельгардт…» – «И что из того, что Энгельгардт?!»

Энгельгардт – довольно распространенная дворянская фамилия. Потом я выяснил, что его предок Энгельгардт из Курляндии в свое время поступил на службу к польскому королю, стал генералом, брал Смоленск и за боевые заслуги получил там обширные угодья. Через тридцать или сорок лет русские отвоевали Смоленск у поляков. У предка Бориса Александровича было две возможности – или все бросить и уйти, или принять православие и остаться. Он выбрал православие, сохранил за собой и умножил земельную собственность. Триста лет подряд Энгельгардты были русскими помещиками на Смоленщине. «У нас с этой немчурой никаких сношений нету!» – сказал мне мой замечательный собеседник уже более миролюбиво.

В Германии я познакомился с историком, жена которого была из рода Энгельгардтов. Рассказал им про моего Энгельгардта. «Он не забыт», – сказала дама и принесла бумаги со всей родословной. Там мы его и нашли. И вся информация, почерпнутая мной у самого Бориса Александровича, оказалась точной.

В Ригу Энгельгардт попал потому, что его пригласили инструктором верховой езды в рижский Офицерский клуб. Рассказывая об этом, он напомнил еще раз, «не ради самохвальства, а для понимания дела», что дважды выигрывал главный приз на Большом императорском конкуре.

Энгельгардту был присущ особый склад речи. Он мог выдать изящную фразу по-французски и тут же сопроводить ее грубой казарменной лексикой, дополнив сказанное пояснением на чистейшем литературном русском языке. При этом создавалось впечатление, что он знает абсолютно все и всех в Петербурге и во многих других местах. Какое громкое имя ни назовешь, он мог поведать не только о самом человеке, но и о его ближней и дальней родне. Я слушал и не знал – верить или нет?

Но знания и связи Энгельгардта и впрямь были необычайно богатыми, и мне понадобится небольшое отступление, чтобы рассказать о том, как я в этом убедился.

Во многих рижских семьях как идеальную няню, воспитательницу малышей знали Эмилию Рингеле, если я верно помню ее фамилию. Одно время, когда Григорий был малышом, она работала и у нас. По мере надобности Эмилия была латышкой, русской или немкой. Когда-то она служила бонной в домах высшей петербургской знати и славилась как изумительный кулинар. Когда она служила у Извольских, сам великий князь поцеловал ей руку в благодарность за отменное угощение.

Как-то я навестил Эмилию, когда она давно уже не работала у нас, – просто зашел поговорить. Спросил, где она служила в таком- то и таком-то году. «О, в то время я была у Козлянинова!» Я не знал, что это за Козлянинов. «Ну, их было трое братьев». Я попросил рассказать об этих людях подробней, обо всех и каждом по порядку, и все услышанное записал. Эмилия помнила все: кто был в каком чине, когда какие события происходили в семье. Помнила имена жен, дочерей и их женихов, кто происходил из какого рода. Когда покончили с Козляниновыми, перешли к их окружению, к людям, бывавшим в их домах. Эмилия без запинки называла все новые имена, притом большинство из них я встречал чуть ли не в любом труде, посвященном истории России тех лет.

И Энгельгардта я не раз расспрашивал примерно в том же духе, и он охотно отвечал мне. Однажды я упомянул Козляниновых – знали вы таких? «А кого вы имеете в виду? Их было три брата». Я сидел за своим письменным столом, немного приоткрыв ящик, где лежали мои записи беседы с Эмилией, и сверялся с полученными от нее сведениями, стараясь это делать незаметно. Все имена, события, даты совпадали стопроцентно!

Неожиданно Энгельгардт, усмехнувшись, спросил: «Ну что, экзамен окончен?». Я почувствовал, что краснею. Пришлось признаваться. «Ну да, Борис Александрович, я начал было сомневаться. Поймите, о ком или о чем вас не спросишь, – вы готовы выдать целый роман». – «Поймите и вы меня, Петр Яковлевич. Я с этими людьми учился либо в Пажеском корпусе, либо в Михайловском артиллерийском училище, либо в Николаевском пехотном, либо в Академии Генерального штаба, либо на Юридическом факультете Императорского университета. Или встречал их на балу в Зимнем дворце. Вместе навещали и великосветские бардаки…» – и внезапно поинтересовался: «А вам не случалось побывать в великосветском бардаке?» – «Увы». – «Жаль. Много потеряли…»

Энгельгардт был уверен, что знает, почему белые потерпели поражение в Гражданской войне. «Потому что в России важнее всего был всегда земельный вопрос. У крестьян была поговорка: курицу некуда выпустить – земли нету. Большевики им дали землю. Сперва отняли у других, поделили награбленное по-революционному, грубо, как разбойники. Но крестьянин землю получил, притом изрядный кусок. Он еще не знал, что впереди коллективизация. Впервые в истории русский крестьянин дорвался до земли. И тут появляются Деникин, или Колчак, или еще кто-то и отбирают эту землю. Правда, большевики отбирали зерно, продразверстка, – в руки красных не попали губернии с плодородной землей, им достались голодные местности, которые надо было как-то кормить. Да, большевики отбирают зерно. Но крестьянин знает – земля моя».

Деникин, так же, как Энгельгардт, окончил Академию Генерального штаба, это давало им право обращаться друг к другу на «ты». Энгельгардт говорил Деникину: «Становись мужицким генералом, оставь им их землю!» – «Не могу, – отвечал Деникин. – Офицеры меня не поддержат». И он начал последнее большое наступление в направлении Москвы. Сдавались город за городом. Ленин приказал Орджоникидзе послать против Деникина латышских стрелков, и те в ходе Орловско-Кромской операции осенью 1919 года разгромили деникинскую армию. Ударной силой, решившей исход сражения, были латышские стрелки. В боях участвовали и красные казаки, а в резерве стояли просоветские эстонцы. Началось отступление белых, обратившееся в бегство. Большевики в тот раз победили потому, что у них была поддержка крестьянских масс.

Вопрос о земле решил все.

* * *

Это было в 1948-м или 1949 году. Мой бывший начальник по горкому партии прислал записку – нужно устроить на работу такого-то человека. Ладно, устроил. У вновь пришедшего было очень странное лицо – как будто составленное из разных, притом не подходящих одна к другой частей. Несмотря на это, он имел фантастический успех у женщин. Почти после каждой его командировки из Лиепаи, Даугавпилса и так далее в Бюро приезжали женщины, с которыми он там переспал и которые жаждали продолжения отношений. Плюс к этому выяснилось, что он то и дело блефует, а потому я, недолго думая, его уволил. К сожалению, я не учел, что советский закон предусматривает в таких случаях долгую и сложную процедуру; начинать надо было с предупреждения.

Итак, я уволил лектора, а через пятнадцать минут в партийном комитете уже лежала бумага о моих служебных преступлениях и непорядках в лекционном бюро, еще через пять минут подобный документ находился в бухгалтерии. Около года на моей прикроватной тумбочке лежала тетрадь, куда я записывал, что буду делать, что отвечать, если завтра меня вызовут в ЦК или в Финансовый отдел горисполкома, или в редакцию какой-нибудь газеты – «Правда», «Советская Латвия» или Cīņa.

В итоге – повышенное кровяное давление. Пришлось лечь в больницу, ту самую, где работала Женя, но в другое отделение. Никто не знал, что я муж доктора Крупниковой. Сосед по палате Валтерс был российский латыш, человек симпатичный. Однажды он спросил, не родня ли мне доктор Крупникова. «Это моя жена». – «Я вначале лежал в ее отделении, мне вскоре стало лучше и тогда меня перевели сюда. Ваша жена – очень хороший врач».

Вернемся в лекционное бюро. Довольно скоро я понял, что у нас очень небольшой бюджет и штаты. Узнав от литовцев и эстонцев об их несравненно лучшей ситуации, я решил бороться. Начальство меня поддерживало. Я собрал и изложил на большом листе бумаги все данные: сколько в каждой республике жителей, каков соответственно бюджет лекционного бюро. Наш был наименьшим в Балтии. Показал свои расчеты Мозерту. Он подписал с энтузиазмом. Подписали и более высокие начальники – и Аболиньш, и Островс в Совете Министров. И тогда, вооружившись цифрами, фактами и благословением руководства, я отправился в Москву – в Госштатную комиссию.

Приезжаю. Меня принимает пожилой приятный господин, вернее, товарищ – Андрей Иванович. Он покровительственно обращается ко мне на «ты». Просмотрев мои расчеты, москвич воскликнул в восторге: «Это же диссертация! Как ты дошел до такого? Гениально!». Потом он вчитался в текст поглубже. «Да, да, да. Все верно. Вы там, в Прибалтике, знаете толк в таких вещах. У нас никому бы и в голову не пришло…» В конце он свернул «простыню» с моими расчетами и обоснованиями и сказал просто: «Езжай-ка ты домой». – «Подождите, подождите, – заволновался я, – а бюджет, а штаты?» – «Нет. Штатов нет, бюджета нет и не будет. Точка». – «Андрей Иванович, я понимаю, вы мне отказываете. Но посмотрите – месяц назад вы литовскому бюро дали три новых штатных единицы и средства на них». – «Ха, это же литовцы!» – «Хорошо, – сказал я терпеливо. – Это литовцы. Ну и что? Проясните мне, бога ради, ситуацию». И он взялся прояснять. «Все очень просто. Если я не дам требуемое директору литовского бюро, через какое-то время приедет его ближайший начальник. Он, конечно, пойдет не ко мне. Он отправится прямиком к моему начальнику с жалобой: так и так, Литве не дают штатов. Через пару недель появится оттуда начальник следующего ранга и пойдет еще выше. И так постепенно вся их верхушка, от Комитета культуры до Совета Министров, будет здесь, в Москве, нажимать на всех уровнях. Скорей всего, они добьются желаемого, не дойдя до самого верха. Но если нет, тогда Снечкус на очередном Пленуме ЦК об этом напомнит. Ну, к товарищу Сталину он с этим не пойдет, а вот Вячеславу Михайловичу Молотову или еще кому из Политбюро вполне может сказать: «Что же вы так? Не можете жалких два-три места дать республике, которая борется с такими трудностями?». Ну, и член Политбюро не станет же разводить канитель из-за каких-нибудь двух, трех штатных единиц. Он пообещает. А я вдобавок получу головомойку за то, что не решил вопрос вовремя. Что же касается тебя – отправляйся домой, ради тебя никто сюда ездить не будет». Йохайды, чертыхнулся я по-латышски, меня же в Риге все поддержали! И я сказал: «В таком случае, до свидания. Всего доброго! Вы меня многому научили». – «Езжай, езжай!»

Вернувшись домой, я пересказал наш разговор Мозерту и спросил: «Когда вы поедете в Москву?». И получил в ответ: «Знаешь что?

Это дело безнадежное. Аболиньш, может, и поехал бы. Но выше – ни один. Нет смысла». И все. Это был хороший урок. И вот ведь что: Андрей Иванович был сама доброта, он мне симпатизировал и поддержал бы, если бы это зависело от него. Но задача у него была иная – экономить на чем только можно. Уступить он был готов лишь сильному нажиму. Латвия не нажала.

* * *

Став руководителем лекционного бюро, я перешел на заочное обучение, а затем учился самостоятельно и появлялся в университете только чтобы сдать экстерном экзамены и зачеты. Но пока я энергично занимался делами своего Бюро, над моей студенческой судьбой сгущались тучи.

Однажды меня вызвали в Университет и ознакомили с приказом ректора. Оказалось, я исключен: обнаружилось, что у меня нет аттестата об окончании средней школы! Я пошел к ректору Юргенсу объясняться, но тот обругал меня последними словами и попросту выгнал. Тогда я пошел к Карлису Пуго (отцу Бориса Пуго, будущего министра внутренних дел СССР), проректору по учебной части, знакомому мне еще с фронтовых времен. И он не пожелал со мной разговаривать. Положение казалось безвыходным. А ведь этот же самый ректор в начале войны обещал все блага каждому, кто пойдет на фронт и вернется живым! Теперь мне говорили: и не мечтай! Твое дело гиблое.

Что же делать… Я поступил на заочное отделение техникума, готовившего работников культуры и образования[127]. За год сдал все необходимые зачеты и экзамены и, получив свидетельство об окончании среднего учебного заведения, отнес его в университет. Там отказались его признать. Снова пошел к Юргенсу, но тот выставил меня за дверь еще бесцеремоннее. М-да, сказал я себе, без образования ты никто, и даже продолжать теперешнюю работу тебе не позволят.

Иду, совершенно павший духом, мимо здания Совета Министров. И вдруг вспоминаю, что здесь работает Янис Островс, заместитель председателя Совета Министров, оставлявший самое лучшее впечатление, – он, между прочим, не употреблял в разговоре расхожие советские фразы. Мы были немного знакомы – я по его приглашению читал лекцию для сотрудников аппарата Совета Министров. Я зашел в правительственное здание, меня приняла секретарь – пожилая, умная русская женщина, которой я и поведал о своей беде. Она пошла к Островсу, и через некоторое время он пригласил меня. Что случилось? Островс внимательно меня выслушал. В результате была образована специальная комиссия, досконально изучившая вопрос. Полученный мною документ о среднем образовании признали законным. И через три дня я был вызван в университет. На этот раз – чтобы ознакомиться с приказом ректора о моем восстановлении.

* * *

Немного времени прошло после войны, когда во второй половине сороковых годов развернулась так называемая борьба с космополитизмом[128]. И с космополитами, которых обнаруживали сперва, как водится, в Москве, Ленинграде, других крупных центрах, после чего их следовало находить и разоблачать во всех республиках СССР.

У меня был знакомый, фронтовой товарищ, занимавший небольшую должность в ЦК КПЛ. Он знал все слухи, ходившие там, поскольку сам варился в том котле. Так вот, он рассказал мне печальную историю. Позвонили из Москвы: что ж вы у себя в Латвии медлите, нужно найти и назвать публично двух-трех ваших космополитов. Связались с соответствующим отделом ЦК. «Как вы сказали? Кац и Гуревич? Хорошо, но эти оба одной нации. Нужен и какой- нибудь латыш». И тот тип, который был на связи с Москвой, сходу назвал Александра Чака. Возможно, совершенно нечаянно, – просто в этот миг не пришел на ум никто другой.

Так поэт Александр Чак стал вдруг космополитом. Моя невестка Мира Крупникова, переводившая латышских писателей и дружившая со многими из них, была на партийном собрании, где рассматривалось дело Чака. Его голый затылок покраснел дотемна, Мира боялась, что его хватит удар. Чак – левый поэт, не эмигрировавший в отличие от многих его коллег, Чак, двоюродный брат которого был полковником Красной Армии! Ему просто нечего было пришить, но так или иначе он теперь считался космополитом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Очень скоро после этого Чак умер. Возможно, не выдержав травли. Так тогда делались эти дела.

Ближе к окончанию сталинской эры набирал силу, приобретая черты определенной политической кампании, антисемитизм. В 1952 году окончился процесс Еврейского антифашистского комитета – того самого, что был создан по прямому указанию Сталина в 1942 году одновременно с другими – Славянским, Молодежным, Женским, Антифашистским комитетом советских ученых. Все эти комитеты были призваны развивать отношения с мировой общественностью, координировать совместные действия в борьбе против нацизма.

В Еврейский антифашистский комитет входили выдающиеся писатели, поэты, писавшие на идиш, крупные ученые, бывшие подпольщики, занимавшие к тому времени высокие должности. Членом комитета считался также Илья Эренбург, – правда, не участвуя активно в его работе, так как писал на русском языке.

Их арестовали в 1948 году, держали годами в тюрьме, пытали. В тюремных застенках оказались и те, кто доносил на своих товарищей. В августе 1952 года все они были приговорены к расстрелу, за исключением Лины Штерн, академика. Она дожила до девяноста. Ходил слух, что Штерн занималась проблемами долгожительства, а Иосиф Виссарионович достиг возраста, когда эта проблема стала его занимать все больше.

В 1952 году в Советском Союзе фактически уничтожили литературу на языке идиш – все ее главные представители были расстреляны. Помнится, раздались тогда и покаянные голоса самих евреев: может быть, мы сами виноваты? Не надо было писать на своем языке, есть ведь у нас другой, общий. Русский. Советский.

Типично для очень советского, советского аж на все 150 процентов человека – судорожно думать, в чем его вина. И отыскать ее в родном языке…

Все это вместе рождало крайне гнетущую атмосферу.

Вскоре – в январе 1953 года – пришло известие: в Москве арестована группа врачей, которые намеренно неправильно лечили членов правительства, генералов и маршалов. В «Правде» появилась статья о врачах – «убийцах в белых халатах». Их имена? Ну, например, академик, профессор, доктор медицинских наук, генерал-майор медслужбы Советской Армии Мирон Вовси, родившийся в Краславе. Его двоюродного брата, великого актера Соломона Михоэлса еще в 1948 году в Минске тайком «убрали» чекисты, замаскировав убийство под несчастный случай. В списке «врачей-убийц» значились также Этингер, Виноградов, Егоров, Майоров и другие. Подавляющее большинство арестованных были евреи, как же среди них оказались и некоторые русские врачи?

Виноградов, старый профессор, при царе состоял даже в какой- то студенческой антисемитской организации. Его вызвали и предложили дать по делу заключение, нужное следствию: что обвиняемые врачи нарочно вредили здоровью своих высокопоставленных пациентов. (Точно так же и некоторые из арестованных писали подобные заключения в 1937 году, когда осуждены были профессора Плетнев и Левин[129]). Но Виноградов обложил кагебешников трехэтажным матом: он давал клятву Гиппократа не для того, чтобы соглашаться на ложные доносы. Таким образом среди еврейских появились и еще несколько известных русских фамилий.

Странная ситуация сложилась и в рижских больницах. Особенно это относилось к 3-й – бывшей еврейской больнице Bikur Holim, директором которой оставался еврей и в которую вернулись работавшие там до войны врачи-евреи.

У моей жены была коллега-армянка – убежденная, истовая христианка. Ее вызвали на дом к одному офицеру: заболел ребенок. Жена офицера ей сказала: «Извините, доктор, но у вас есть удостоверение, что вы врач?» – «Да, пожалуйста». Взглянув на удостоверение, женщина не успокоилась: «Знаете, я все-таки хотела бы видеть и ваш паспорт». – «Почему?» – «Видите ли… в удостоверении не указана ваша национальность. Вы такая южная, темненькая…»

Это не было случайным курьезом. В обществе наблюдалось что- то вроде повальной истерии. Этих людей можно было понять, ведь речь шла о больном ребенке. Все газеты были заполнены гневными статьями об убийцах в белых халатах, а тут вдруг является врач подозрительной внешности.

Кампания ширилась, нарастала crescendo, и трудно было понять, когда же и как это все кончится. Мы с женой были готовы к тому, что ночью раздастся стук в дверь и за нами тоже придут.

Но тут – 5 марта 1953 года – умер Сталин. 8 марта прошли государственные похороны, а уже 12 марта Берия предложил членам Политбюро пересмотреть «дело врачей». В один из первых дней апреля мне позвонила знакомая, произнесла на идиш два слова: «Врачей освободили», и положила трубку. Боялась.

Однако освободили не всех арестованных. Всех освободить было невозможно – двое умерли в тюрьме во время следствия.

У меня об этом деле есть и еще некоторые сведения. Когда моя жена защищала докторскую диссертацию по медицине, ее оппоненткой была назначена доктор, профессор из Москвы, Зинаида Бондарь. Накануне защиты мы у нас дома немного посидели, выпили по бокалу вина. И вдруг наша гостья сказала: «Знаете, я ведь в 1953 году работала в Отделе медицины Центрального комитета партии. Мы тогда не знали, чего ждать, – уведут ли нас в тюрьму или не тронут. Ходили, боясь поднять на людей глаза. Атмосфера сгущалась все больше. И настал день, когда начальник отдела, фактически генерал КГБ, созвал нас всех и, глядя в пол, произнес: «Они все вот-вот вернутся домой. Они невиновны». Никто не спросил, кто «они». Пояснений не требовалось».

Бондарь жила в квартире напротив Виноградова. Придя с работы, она позвонила в дверь Виноградовых и сказала его жене: «Нина, ты знаешь, что твоего мужа освобождают? Он вот-вот будет дома». Жена еще ничего не знала.

Вскоре в дверь Бондарь громко постучали. Соседка: «Зина, у тебя есть водка?» Одна бутылка нашлась. «Через полчаса приходи к нам!»

Когда Бондарь вошла к соседям, там сидел Виноградов, курил с присущей ему элегантностью и нещадно ругался, впрочем, опуская самые крепкие выражения. Бутылка была уже наполовину пуста.

После этого знаменитый врач получил отпуск. Вернувшись из санатория, профессор Виноградов свою первую лекцию перед студентами начал словами: «В предыдущий раз мы с вами говорили о заболеваниях левого желудочка сердца; сегодня приступим к проблемам правого желудочка».

В свою очередь профессор-эндокринолог Шерешевский после заключения сказал студентам: «Вычеркните в своих конспектах сказанное мною о том, что сахарная болезнь возникает и от нервного стресса. Я эту гипотезу проверил на себе. Стресс был серьезный и продолжительный, но я не заболел диабетом. Что умаляет правдоподобность данной версии».

Есть и еще один связанный с этой темой рассказ. В Риге проходила большая конференция терапевтов. Так как я считался неплохим гидом, шеф моей жены попросил, чтобы я показал Ригу одному из главных гостей – профессору Тарееву, который и вел конференцию. При этом он меня предупредил: «Тареев, знаете ли, пьет. С ним нужно быть начеку».

После экскурсии Тареев пригласил меня на ужин. Начали беседу, но тут он вдруг опрокинул один за другим два бокала водки и быстро опьянел. «Меня назначили на его место», – сказал он. «Кто, куда назначил? Вместо кого?» – «Вместо Виноградова».

Тареев приступил к работе в кабинете Виноградова, когда того арестовали. Принес и поставил на полки свои книги. И вот ему позвонили, что Виноградов ночью выйдет из тюрьмы. Тареев тогда же, той же ночью вызвал своих ассистентов и аспирантов, они в спешке убрали с полок книги Тареева и привели кабинет в прежний вид.

Тареев был одним из тех, кто подписал нужное по делу врачей заключение о неправильном лечении. Он сдался после того, как арестовали его коллег Егорова, Виноградова и Майорова, отказавшихся поставить свою подпись. И вот теперь, размазывая, как говорится, по лицу грязные сопли, он меня убеждал: «Я ведь не какая-нибудь скотина. Но когда тебя ставят в такое положение… Понимаете?». И я понимал.

4 апреля 1953 года радио ежечасно сообщало, что арестованные врачи ни в чем не виновны и освобождены. То был первый случай в Советском Союзе, когда арестованных освободили, публично объявив: «Они невиновны».

В связи с этими событиями 1953 года меня сразу после смерти Сталина также вызывали в Чека.

С января по март 1953 года в Риге проходили аресты евреев. Арестовали друзей моего старшего брата Григория, у которых я часто гостил, с которыми играл в карты, ужинал. Арестовали других хорошо мне знакомых людей. Но тут пришло сообщение Берии о том, что врачи оклеветаны, и в Риге все арестованные были освобождены, за исключением одного инженера-химика, до войны работавшего в Shell[130]. И вот вызывают меня. Дело такое: человек этот рассказывал антисоветские анекдоты, куплеты и все такое прочее. Вы можете подтвердить данный факт? Я отвечал, что ничего подобного не слышал. «Как так? У нас есть протоколы, доказано, что вы там присутствовали, когда он выступал со всем этим!» Отвечаю: «Не знаю, что вы пишете в ваших протоколах, но я от него ничего подобного не слышал».

Недавно в архиве я нашел протокол того моего допроса, сильно сокращенный. В принципе, там все верно: ничего не слышал, ничего не знаю. Соврали только насчет продолжительности допроса – меня там продержали дольше, целых шесть часов. Давили и давили – ну скажи, скажи то, что нам нужно! В какой-то момент вошел весьма солидный господин, спросил по-латышски: «Ну как, Петерис заговорил?». Следователь, он был из Даугавпилса, отвечал: «Да нет, он вроде бы ничего не слышал». – «Пройдемте-ка со мной. Послушайте, Крупников, вы же фронтовик, вы были подпольщиком, вы даже в СМЕРШе одно время работали переводчиком. Вы должны помочь советской власти обезвредить ее врагов. А что делаете вы? Вы ничего не слышали! Мы точно знаем, что вы слышали, и все, что от вас требуется, – засвидетельствовать своей подписью истину». В тот миг я остро почувствовал: этот человек хочет спасти лицо службы во всей этой антиеврейской кампании: хотя бы один из них, а все- таки виновен! Иначе выходит сплошной конфуз. Вторая его мысль была тоже ясна: ты слышал, а почему не донес? Естественно, я стоял на своем: ничего не слышал, и все тут. Тогда он меня выставил из кабинета и с отвращением смотрел сверху, как я спускаюсь по лестнице и захожу снова в кабинет следователя. Через час меня отпустили и больше уже не тревожили.

Уходя из дому, я сказал, куда направляюсь. Вернувшись, только что не поплыл по нашей квартире, залитой слезами жены и тещи.

Теперь иногда пытаюсь представить себе, что этот допрос происходил не после, а до смерти Сталина. «Ах, ты ничего не помнишь, дружок? Посиди внизу, авось припомнишь!» Сперва это было бы моральное давление, потом угрозы, шантаж, побои – или же в твоем присутствии били бы кого-нибудь другого, дабы показать, что тебя ждет, а потом взялись бы и за тебя самого. Выдержал бы я? Не знаю.

Теперь, по крайней мере, друзья и дети того моего знакомца знают, что я ни одним словом его не «подставил».

К слову, вспомнилось: «Что такое уцененный анекдот? При Сталине за него можно было схлопотать двадцать пять лет, а теперь – всего пять».

* * *

Университет я окончил в 1953 году, том самом, когда умер Сталин. Очень скоро после смерти Сталина Лаврентий Берия призвал к себе Калнберзиньша и руководителей двух других прибалтийских республик и сказал им: «Вы теперь уже не такие молодые республики, пора вам обходиться собственными кадрами. Тех русских, которые к вам понаехали, можете понемножку отсылать обратно». Как это всегда у нас происходит, кампанией началось, кампанией кончилось. Вернувшись из Москвы, Калнберзиньш запустил машину на все обороты, на Пленуме ЦК выступив по-латышски с соответственной речью: «Спасибо русским товарищам, теперь они могут ехать домой!». Тут же начали оптом снимать с должностей русских, зачастую не убедившись, имеются ли кадры на замену.

Поднялся страшный шум. Секретарь Лиепайского горкома комсомола, русский, мне рассказывал – он присутствовал при разговоре, когда начальник гарнизона узнал, что снимают, кажется, заведующего финансовой частью – все они были русские. Полковник сказал: «Когда поедешь из Лиепаи, скажи – я пришлю духовой оркестр тебя проводить».

То было типичное явление – никто не поинтересовался дальнейшей судьбой этих людей и, повторюсь, никто толком не думал о том, кого поставить на их место. Я, к примеру, знал одного человека, выдвинутого на руководящий пост в системе милиции. На лейтенантских курсах, где учился и я в 1942 году, он был глупее всех. Когда мы, остальные, узнали, что он теперь начальник райотдела милиции, то поняли сразу: долго он на этом месте не удержится. Так оно и было, очень скоро его сняли. Однако новый разворот дал и толику забытой свободы: на собраниях вдруг заговорили по- латышски! Но через неделю Берию сняли и арестовали, в Москве созвали Пленум партии, на котором постановили, что все было неправильно. И Ян Эдуардович Калнберзиньш снова стоял на трибуне и признавал свои ошибки. После того, как он покаялся в своем недавнем и недолгом заблуждении, все вернулось в прежнюю колею: всякие разговоры о национальных кадрах и латышском языке прекратились. Помню тогдашнюю беседу с коллегой Паулсом Дзерве – можно сказать, мозгом группы Берклавса. Он сказал – ну что ж, первый кавалерийский натиск не удался. Но это не значит, что надо опустить руки. Не обязательно звать молодежь на митинги и на баррикады. Мы можем воздействовать на молодых медленно и постепенно, многое тут зависит от преподавателей общественных наук.

Дзерве рассказал, что преподаватель Сельскохозяйственной академии Янис Путниньш, бывший подпольщик и многолетний профсоюзный работник, пошел на повышение, так что в Академии освободилось место. «Мы, я и Эджус (Эдуард Берклавс), рекомендовали тебя!» Мне пришлась по вкусу идея стать преподавателем высшей школы – своим лекционным бюро я был уже сыт по горло.

Отправился в Сельскохозяйственную академию. В то время она располагалась в Риге на улице Аусекля, 5. Ректор Амалия Цекулиня сказала: «Да, к сожалению, Путниньша от нас забрали. Он был прекрасным преподавателем. Честно говоря, мы вас не ждали, Путниньш нас полностью удовлетворял. Но нечего делать – он для нас потерян, и теперь нужен кто-то другой».

Я начал читать лекции на факультете агрономии. После двух лекций Цекулиня позвала меня к себе. Она встала, обошла свой стол и пожала мне руку. «Я очень извиняюсь за свои глупые слова. Вы читаете лекции лучше Путниньша».

Так я начал преподавать в Сельскохозяйственной академии. Сперва на полставки, потом на полной и под конец стал заведующим кафедрой.

Здесь, на кафедре, трудилась очень пестрая публика. Были старые большевики, например, Эдуард Юревич. Это был человек, способный мыслить самостоятельно, ибо были там и люди, действовавшие, как автоматы. Среди преподавателей было немало латышей и латышек из России. Одна из них – Новик. Оказалось, когда Альфонс Новик, впоследствии министр госбезопасности ЛССР, сидел в латвийской тюрьме[131], комсомолки из Советского Союза, латышки, с ним переписывались. И эта симпатичная женщина в итоге стала женой Новика, который сам по себе был редкой дрянью. Из российских латышек помнится еще Аузиня. Относительно безвредная, так же, как и Новик. Но были там две или три молодые женщины с горящими глазами, выдрессированные на курсах в Ленинграде в совершенно сталинском духе, хотя сам Сталин уже и умер. Их как бы идейным вождем считалась некая Жемчужина, муж которой был политработником в Прибалтийском военном округе. Эти дамы живо унюхали, что я – не их поля ягода.

В то же время общая атмосфера в академии была весьма обнадеживающей. Там я познакомился с людьми, с которыми созваниваюсь до сих пор. Например, с тимирязевцами – людьми, посланными учиться в Москву в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию[132] в 1941 году или попавшими туда после ранения.

Я читал лекции иначе, чем большинство тогдашних преподавателей, так как предпочитал, чтобы студенты мыслили самостоятельно, доходили до понимания предмета. Если кто-то из них говорил, например: «Плеханов ошибался», я отвечал: «Хорошо, пусть будет так. Плеханов ошибался. Но я ручаюсь, что Плеханов был умнее меня и умнее и образованнее любого из вас. Теперь разберемся, в чем же именно он ошибался».

Я со своими студентами отправлялся в библиотеку, в отдел зарубежной литературы, брал и рекомендовал им хорошие книги в убедительном переводе, скажем, «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл. В течение года вся группа успевала обменяться этими книгами. В конечном счете период Сельскохозяйственной академии, несмотря на препятствия и трудности, запомнился мне как нечто очень светлое.

Через год или полтора после моего прихода ректором Академии стал Янис Ванагс. Это был человек известный. В 1940 году он занимал пост наркома сельского хозяйства, во время коллективизации также возглавлял министерство. Был он со странностями, впрочем, симпатичными.

Однажды ректор издал приказ, показавшийся мне неверным. Будучи относительно молодым и ершистым (мне исполнилось тридцать четыре), я пошел к нему объясняться. Ванагс сильно косил. Он смотрел на меня и молчал. Я горячо доказывал ему его неправоту. Он продолжал наблюдать меня, можно сказать, с двух сторон. Умолк, наконец, и я. Он сидел и молчал. Я сидел и молчал. Ванагс думал чрезвычайно медленно. Прошла еще минута. И вдруг он расплылся в улыбке и сказал: «Вы правы. Как я сам сразу не сообразил. Во всяком случае – повторяю, вы правы». После чего начался подробный разговор – кто я, откуда. Это нас очень сблизило. В заключение он сказал: «А приказ я отменю. Это пустяки».

Попрощавшись, я ушел. Вдруг – уже на лестнице – слышу, меня зовет секретарша. «Вернитесь, пожалуйста!» Я вернулся в кабинет, и Ванагс сказал: «Как вы хотите? Чтобы я объявил, что вы приходили ко мне, объяснили это дело, и я после этого отменяю приказ, или ваше имя не стоит упоминать? Как скажете, так и будет». Я ответил: «В этом вопросе я совершенно не нужен. Пусть будет так, что вы, хорошенько все обдумав, решили отменить свой приказ, и все». «Ладно, – сказал Ванагс, – но учтите, я готов был назвать автором решения вас».

Таков он был, Ванагс. Я с ним дружил до его смерти. Часто навещал его. Сказал речь и на его похоронах. Он был истинным патриотом Латвии, сторонником Берклавса до тех пор, пока с последним можно было говорить. Под руководством Ванагса Сельскохозяйственная академия в сравнении с другими вузами была чистым раем.

Преподаватели наши вообще были очень интересный народ. Ректор Янис Ванагс – это раз. Декан агрономического факультета, позднее проректор Академии Семен Погодин, уроженец Резекне, в молодости потерявший руку при работе на молотилке. Замечательный певец. Быть с ним вместе на какой-нибудь студенческой вечеринке, на свадьбе было настоящей радостью. К сожалению, спился и умер, отправившись на машине домой. Невеселая судьба.

Одно время партийным секретарем был Райнис Скуянс. Его мать, латгалка, назвала сына именем великого поэта. В то время появилась очередная идея – мы поднимем сельское хозяйство (притом, как всегда – сразу, одним махом), если укрепим колхозы молодыми учеными – доцентами, кандидатами наук.

Я был членом партбюро. Оказался у телефона, когда прозвучал звонок из ЦК: завтра до десяти утра представить список – нужны десять кандидатов наук и доцентов, имеющих стаж работы в сельском хозяйстве, которые могут возглавить колхозы. Признаться, я попросту испугался, так как понял, что сейчас начнется. Будут вызывать всех подряд, вызванные постараются выкрутиться, их станут уговаривать…

Говорю Скуянсу: «Райнис, только что звонили из ЦК. Что будем делать?». А он в ответ с лучезарной латгальской улыбкой: «Да ничего». Я продолжал кипятиться: «Это же ЦК! Список нужно доставить до десяти утра. Это же не шутки!» – «Ну, если надо, позвонят еще раз». – «Слушай, это был приказ!» – «Они приказали, они пусть приходят и договариваются».

Оттуда второй раз не позвонили и по сегодня. Я Райниса считал, грешным делом, несколько простоватым сельским парнем, а оказалось, что он в десять раз умнее меня.

Был еще у нас генерал Петр Бауман, сын латышского революционера, родившийся в Одессе. Всю жизнь служил в Чека, потом в Красной Армии, женился на молодой девушке Мирдзе, ставшей потом профессором Мирдзой Баумане, хорошей подругой моей жены.

Со мной он был, с одной стороны, в отношениях почти враждебных, поскольку для него партийность и партийные идеалы были превыше всего, и на партсобрании он мог меня оборвать, если мои соображения казались ему чересчур либеральными. В то же время в чем-то Бауман мне был ближе, чем любой другой в академии: он был одессит, по характеру этакий одесский сорви-голова. Он вкусил той неповторимой смеси юмора и бесшабашности, что составляет воздух Одессы. И в этом у него, конечно, не было соперников.

Однажды жена послала меня на рынок Матиса за покупками. Иду и вижу Баумана – он получил от жены точно такое же поручение. Мы решили немного прогуляться, поговорить. И вдруг Бауману пришло в голову спросить: «Вы знаете, что я сидел?».

Я из телефона-автомата позвонил жене и сказал: пусть пока не ждет меня с покупками, у меня важный разговор с Бауманом. Женя все поняла с полуслова.

До 1937 года Бауман был начальником пограничной заставы, охранявшей огромный и ответственный участок границы. В роковом 1937 году его вызвали на совещание командиров погранслужбы. Кровавый палач Ежов, руководивший совещанием, сказал с трибуны: «Я привез вам три наказа товарища Сталина: первый – боритесь с врагами народа, второй – боритесь с врагами народа и третий – боритесь с врагами народа. Теперь можете разойтись». На обратном пути с совещания Баумана арестовали. «Очень скоро я готов был сознаться в чем угодно, если бы только было в чем сознаваться». Я спросил Баумана: «Почему?» – «Камерный синдром», – отвечал он.

В тюрьмах, построенных еще при царе и отвечавших нормам того времени, при Сталине ввели совсем другие нормы: в камеру, рассчитанную на 20 человек, умудрялись втиснуть 140 арестованных. При входе в перенаселенную камеру человек чувствовал, что сможет выдержать здесь от силы два-три, много если четыре дня. Невозможно пошевелиться, не задев при этом кого-нибудь. Чтобы повернуться на другой бок, всем, лежащим на нарах, нужно сделать это разом. Воздуха нет. Проходит неделя, вторая, тебя не вызывают. Ты ждешь. Обрастаешь бородой и слоем грязи. В баню не ведут. Арестованный понимает, что наказание ждет его так или иначе, сидеть наверняка придется, – так может быть, если признаться в какой- нибудь мелочи, дадут лет пять лагерей, там хотя бы дышать будет можно, работать. Только не оставаться здесь.

И заключенный начинает лихорадочно соображать, как быстрее попасть в лагерь. Прикидывать, что он все-таки мог бы сделать. Один выдумает себе преступление на пять лет, другой – на десять. Но, конечно, в итоге «намечтавший» себе вину, тянущую на пять лет, приговаривался к расстрелу, а тот, что согласен был на десять, получал всего пять.

В конце концов Баумана освободили так же неожиданно, как арестовали.

Мир, подробно обрисованный в тот раз Бауманом, был поистине ужасен. Реалии 1937 года просто невозможно себе вообразить. Это был один из самых жутких рассказов, слышанных мною в жизни.

Позднее выяснилось, что в такой же ситуации побывал и один мой знакомый времен Латышской дивизии – Рудзитис, старый большевик. Во время войны нам случилось как-то вместе пробираться лесным массивом, по пути мы разговорились, и я узнал, что мой спутник до 1937 года служил в Чека, занимал высокий пост в прокуратуре.

Однажды, уже после XX съезда КПСС мы встретились в Риге, и я заехал к нему домой. Говорили о том о сем, и я затронул тему сталинского террора. Оказалось, и Рудзитис, так же как Бауман, в 1937 году попал в камеру, где вместо десяти содержались сто заключенных. Но он этим гордился! «Я был крепкий орешек, я это выдержал!» Беседа продолжалась, и мой визави вдруг потянул носом и заявил: «От тебя плохо пахнет». – «Почему? Я недавно был в бане, да и сегодня умылся как следует». – «От тебя воняет говенным либерализмом!» – «Хм, насчет либерализма вы, может быть, и правы. Но почему это либерал должен быть говенным?» Рудзитис не унимался. «Ты же историк, так? А до тебя, вижу, не доходит. Ты знаешь, сколько солдат погибло в Первую мировую?» – «Около 10 миллионов». – «А сколько человек после войны скосила испанка?» – «Эпидемия гриппа? Еще больше, 20 миллионов». – «Вот. А теперь представь себе на миг: весной 1914 года мы в Европе расстреляли каких-нибудь 150–200 тысяч – всех этих королей, кайзеров, министров, заводчиков, генералов, газетчиков, всех, кто толкал Европу к войне. И вообрази, что таким простым способом мы предотвратили Первую мировую войну. Сколько жизней мы бы сэкономили? Об этом ты подумал? Ведь выходит, что, перестреляв всю эту сволочь, мы бы совершили самую гуманную работу на свете! Мы этого не сделали своевременно, но, по крайней мере, пытались сделать после войны». Он говорил о красном терроре в России, который целиком и полностью оправдывал. Таких он был убеждений.

Итак, после смерти Сталина комиссар госбезопасности Берия был осужден и расстрелян, Чека унижена, в обкомы и горкомы теперь было не обязательно избирать начальника соответствующего управления КГБ, и место диктатуры органов безопасности, действовавшей при Сталине, заняла диктатура партии. Можно сказать, что в сравнении с предыдущими годами при Хрущеве произвола стало все-таки меньше.

Началась оттепель. В средней школе мы проходили, что такое оттепель. Это не равномерное прибавление тепла и света, а волнообразное движение: то снег и лед начнут таять, то опять приморозит, поскольку таяние высвобождает холод. Новые волны тепла и новые заморозки.

В обществе поначалу вроде бы ничего не изменилось. Но когда Илья Эренбург опубликовал свою повесть «Оттепель» (1954), несмелому времени ожиданий было дано имя. Люди заговорили об оттепели. В партийной печати тут же задались вопросом: что это за термин такой? Когда же был этот мороз, если теперь наступила оттепель? Все идет, как тому следует, мы движемся вперед и выше по пути, указанному партией. И все же через некоторое время никто уже не сомневался, что упомянутая оттепель началась.

В отличие от Сталина Хрущев не стал запираться в стенах Кремля, а начал разъезжать не только по своей стране, но и по зарубежью. Увиденное там заставило его скоропалительно ухватиться за некоторые идеи, которые он решил проводить в жизнь, не считаясь с нашей ситуацией и возможностями, притом, как водится, в безоговорочном порядке.

Я в это время все еще работал в Сельскохозяйственной академии, известной относительным свободомыслием. На собрание, где должны были обсудить спущенный республике план введения огромных кукурузных плантаций при одновременном сокращении традиционных клеверных полей и площадей кормовой свеклы, приехал даже министр.

На трибуну взошла сибирячка Амалия Цекулиня, честный и принципиальный человек. Она сказала: «Подумайте, как это будет происходить. Разве у нас на селе достаточно техники, чтобы такое количество кукурузы вырастить, убрать, обработать?». Поднялся преподаватель Маневич, один из лучших специалистов ветеринарии. «Подумаем и о наших коровах. Способны ли они так стремительно перейти на совершенно новые корма, на ту самую кукурузу?» Вопросов и возражений было все больше.

На другой день на улице я встретил сотрудника ЦК Муравьева. «Что там у вас в Академии творится? – спросил он строго. – В Консерватории вопрос о кукурузе прошел на «ура», а у вас там какие-то умники с вопросами…»

Мой знакомый, один из выдающихся латвийских химиков, рассказывал мне потом о Пленуме по химии 1963 года. Хрущев собрал директоров производств и институтов, известных ученых и для начала им сказал: «Товарищи, во время своих поездок заграницу я видел множество красивых вещей – женские платья, игрушки и все такое прочее. Я их спрашивал, откуда это все. И везде мне отвечали одно и то же: химия, химия, химия. Объясните мне, что нужно дать химии в Советском Союзе, чтобы у нас были такие же платья, детские игрушки».

И тогда заговорили химики. Один, второй, третий… Тут Хрущев их прервал: «Извиняюсь. Когда я бываю заграницей, мне дают толмача. А здесь я ничего не могу понять, хотя выступаете вы вроде на русском языке. Вы должны говорить так, чтобы я вас понял».

И химики послушно стали говорить так, чтобы и Хрущев понял. И в этом преуспели, судя по тому, что в конце он спросил, сколько и чего нужно, чтобы химия в СССР по-настоящему заработала.

Был жаркий день, и Хрущев снял пиджак, призвав и других сделать то же. Воцарилась непринужденная атмосфера. Потом он расстелил на столе огромный лист бумаги и стал подсчитывать. Примерно так: чтобы получить богатый урожай, нужно столько-то минеральных удобрений и еще того-то и того-то. И далее в том же духе. Каждый мог высказать свои замечания и предложения по возникающему списку. Все признали, что для начала список получился идеальным, а дальше… Дальше посмотрим.

Когда предварительный план был составлен, Хрущев торжественно произнес: «А теперь позовем хозяина!». Все удивились, раздались голоса: «Никита Сергеевич, вы и есть хозяин». – «Нет, я не хозяин, а кто он – сейчас увидите».

Появился министр финансов, и Хрущев с некоторой даже робостью стал ему говорить: столько-то и столько средств нужно, чтобы модернизировать химическое хозяйство страны. И министр засмеялся. Тут все поняли, что планы нереальны. Мой знакомый химик описал дальнейшее: все начали спорить и торговаться по отдельным позициям. В конце концов что-то было выделено, вскоре начали строить химзаводы и фабрики по производству искусственных удобрений.

Прошло года два, в газете «Правда» или «Известия», точно уже не помню, появилась статья «На Калининской железной дороге». Оказалось, искусственные удобрения с фабрики доставляли до станции, а там никто этот груз не встречал. Его сваливали на землю рядом с путями. И лежит все это добро под дождем и снегом, никому не нужное, пока не пропадет вовсе.

По соседству со мной жил ведущий агроном Министерства сельского хозяйства. Я спросил у него, как нужно было действовать в этом случае. «Я недавно был в Норвегии, – сказал он, – там минеральные удобрения упаковывают в толстый водостойкий картон, ненадолго, максимум недели на две, до использования. В Советском Союзе такое никому не пришло в голову из-за отсутствия личного интереса».

До революции русскому неграмотному крестьянину современные способы ведения сельского хозяйства вообще были что темный лес, но когда в 1921 году начался НЭП и Ленин разрешил крестьянам свободно производить хлеб, уплачивая государству только налог, а остальное продавать, хлеб через год появился. Тесть нашего профессора экономики Либермана в те годы на Украине работал на механической мельнице. Он рассказывал: в 1923 году крестьяне навезли столько зерна, что рабочим приходилось платить сверхурочные – рабочий день растягивался до полуночи. Темные русские крестьяне очень хорошо знали, что такое труд на себя.

* * *

В 1957 году мы с женой и семьей профессора экономики Беньямина Трейса впервые поехали в Калининград, бывший Кенигсберг. До 1957 года это было невозможно – требовался специальный пропуск или вызов.

Трейс был умный, интересный собеседник, человек всесторонне мыслящий, большой авторитет для всех нас. Мы дружили многие годы. При немцах он вместе с профессором Паулсом Галениексом был арестован и пробыл некоторое время в тюрьме «за латышский национализм».

В 1957 году Трейс только что обзавелся своей первой автомашиной – маленьким «Москвичом 401» и собрался вместе с женой Агнесой и сыном Марисом в Калининград. Пригласил присоединиться и нас с Женей. Сегодня это показалось бы ужасным – втиснуться пятерым в малолитражку и ехать в такую даль, но тогда это не было для нас проблемой.

Сначала проезжали Литву. Бен был селянин, крестьянин по природе, и очень ценил своих коллег, литовских ученых. Всю дорогу он обращал наше внимание на окрестные поля и фермы, хвалил соседей, сумевших добиться в своей республике позитивных перемен.

Затем въехали в Советск, бывший Тильзит. Я спросил первого прохожего, которого мы нагнали: «Как прежде назывался этот город?». «А черт его знает!» – услышали мы в ответ. Спрашиваем следующего, и еще, и еще – никто ничего не мог сказать. Лишь напоследок нашелся человек, знавший, что живет в бывшем Тильзите.

Гостиница размещалась в полуразрушенном здании, целыми оставались лишь несколько комнат. С нас там даже не взяли денег за ночлег. Осмотрев город, прошли к реке. Там в 1807 году встретились Наполеон и русский царь Александр I – это описано в романе Льва Толстого «Война и мир» и отображено во многих фильмах. Заключенный тогда Тильзитский пакт в некоторых современных публикациях называют предтечей пакта Молотова-Риббентропа, поскольку Россия тогда получила «права» на Финляндию. Последнюю русскому царю, конечно, предстояло еще завоевать, что и было сделано. В награду у Наполеона были развязаны руки на Западе, и оба они с Александром I на несколько лет стали лучшими друзьями.

На другое утро двинулись дальше. Прибыли в Гвардейск – небольшой, красивый городок с домиками, тоже очень красивыми, притом хорошо сохранившимися. Я задавал жителям тот же вопрос: как ваш город назывался раньше? «Как назывался? Да кто ж его знает и кого это волнует!» Позднее посмотрел на карте – Тапиау.

Так же было и со многими другими населенными пунктами. Мы свернули налево, в Черняховск-Инстербург. Опять же осмотрели город, и один из спрошенных нами людей сказал: «Если вас интересует прошлое, есть у нас один учитель, он об этих делах знает все». Разыскали учителя, встретились, но оказалось, что знания его ограничиваются двумя немецкими именами: Фридрих Великий и Бисмарк. Ничего другого из него не удалось вытянуть. Но хватило и этих двух имен, чтобы он в глазах окружающих выглядел большим знатоком истории.

На следующий день мы были, наконец, в Калининграде- Кенигсберге. С окончания войны прошло двенадцать лет, но кругом громоздились руины сгоревших и взорванных домов с надписями, что ходить здесь опасно, развалины могут рухнуть. Здания немецкой постройки сохранились лишь в немногих местах. Было впечатление, что если из-за угла вдруг выскочит немец в форме вермахта со шмайсером или красноармеец с автоматом ППШ, никто не удивится, – все выглядело так, словно война кончилась пять минут назад.

Королевский дворец в то время еще не был взорван; потом на его месте возвели многоэтажного монстра, и тот стоит незаселенным много лет (теперь его как будто тоже собираются взорвать). Еще мы осмотрели совершенно разрушенный Домский собор, и наткнулись случайно на, как выяснилось позже, Королевские ворота. Когда-то их украшали барельефы курфюрстов и королей, но советские солдаты не поленились взобраться наверх и раскурочить эти изображения, так что теперь уже никто не мог отличить короля от курфюрста.

Если спросить, что для меня было в этом городе самым интересным, я отвечу: общее впечатление. Увиденное вызывало ряд вопросов. Казалось бы, ясно: если завоеван такой город, нужно с ним что-то делать. Сделано было единственно все, чтобы уничтожить все немецкое. Почему за двенадцать лет не удосужились убрать руины? Почему не построено почти ничего нового? Может быть, виновата неуверенность – удержим мы этот город или придется его возвращать?

Только в Военном музее мы обнаружили старые географические названия и рядом с ними новые: Гусев, Нестеров и как там еще.

Впечатление от поездки было сильным.

Наша следующая поездка в Калининград состоялась в 1963 году. И потом мы повторяли эти путешествия еще несколько раз. Было интересно наблюдать изменения в облике города, его развитие.

В последний раз мы оказались в Калининграде, когда там праздновали юбилей города. Путин пригласил на торжества президента Франции Ширака и канцлера Германии Шрёдера. Я видел фотографию: все трое шагают по городу, Путин в центре, и на лице его написано: «Вот, любезные, я вас наконец-то затащил сюда. Мне это было нужно, и я своего добился».

Заново были освящены Королевские ворота с отреставрированными барельефами. Город было не узнать. Где только было возможно, восстановлены архитектура, скульптуры прусских времен. Названия улиц подсказывают таблички и с новыми, и с прежними их именами. Переиздаются старые планы Кенигсберга. В Художественном музее примерно половина полотен, написанных за последние годы, напоминают о старом, немецком, готическом.

Сказать, что будет с этим городом и его жителями в ближайшие двадцать лет, очень трудно. Если спросить молодого калининградца, где он, кроме своего города, побывал за последнее время, он скорей всего ответит: в Стокгольме, Риге, может быть, в Гданьске – бывшем Данциге, в Гамбурге. А в Москве? Еще не был. А в Петербурге? Тоже нет. Расстояние до России куда больше, чем до соседних стран Европы. Калининградцы сами себя называют еврорусскими. Многие как символ своей самоидентификации используют созвездие Евросоюза, в центре которого надпись RUS. Молодые люди в разговоре не скрывают: да, мы русские, но мы другие русские, не такие, как в Москве и Петербурге.

Как-то по пути в Калининград мы заглянули на Нерингское кладбище. Там проходили похороны, и одна женщина, с которой мы заговорили, сказала: «Посмотрите, сколько наших могил уже. Так мы понемногу врастаем в эту чужую землю».

Если бы позволило здоровье, я бы еще раз съездил в Калининград: там формируется нечто такое, что невозможно предсказать, и это пробуждает известные ожидания. Не скажу: надежды. Ожидания, это точное слово.

Не раз меня спрашивали, особенно в Германии, зачем русским удерживать этот город. Это анклав, отделенный от России, далекий и неудобный. Я объясняю это совершенно просто. На протяжении веков и в недавнем прошлом России или Советскому Союзу принадлежали на побережье Балтийского моря Ленинград, Кронштадт, Таллинн, Палдиски, острова со всеми укреплениями, Рига, Вентспилс, Лиепая, Клайпеда и в придачу Калининград. Россия абсолютно доминировала на Балтийском море. Теперь у нее остались Петербург с Кронштадтом и Калининград. И если у тебя от былого великолепия осталось чуть-чуть, ты всеми силами будешь держаться за эту малость. Тут можно вспомнить и сказанное когда-то Молотовым; смысл был тот, что, мол, «мы не можем вечно оставаться в луже Финского залива».

Сегодня у них кроме Финского залива есть все же и Калининград. Державе нужен выход к морю, к тому же Россию особенно мучат фантомные боли. В медицине так называют ощущение, будто потерянная, ампутированная у человека часть тела продолжает болеть. И Россия все еще ощущает фантомные боли после потери бывших территорий СССР и стран-сателлитов.

* * *

В 1959 году и мы купили автомашину. Хотя сказать, что просто взяли и купили, было бы неправдой. В то время стать автовладельцем была нелегкая задача. Вначале в стране ни о каких частных машинах вообще не было речи. Потом началась продажа произведенных автомобилей частным лицам, и они сразу же стали сверхдефицитом. Возможности приобрести авто люди ждали годами, поскольку почти все распределялось по министерствам и ведомствам. Каким образом? Моя жена у себя в больнице два года возглавляла профком, эту многосложную и безвозмездную общественную работу выполняя за обещание, что получит право купить машину. В тот момент, когда машину оставалось действительно лишь купить, нужную сумму денег мы еще не успели собрать. Мы занимали направо и налево; больше других помогла очень обеспеченная семья одного врача, скопившая средства на приданое дочери. Они дали в долг деньги с условием, что как только у дочери появится реальный жених, мы сразу же вернем всю сумму. Потом мы, нужно признаться, весьма нервно реагировали на каждый слух о том, что у дочери наших благодетелей появился новый ухажер.

Долг мы отдавали постепенно, частями. Маврик Вульфсон точно так же обзавелся машиной на год раньше нас, и в 1959 году мы решили вместе отправиться в Закарпатье. Через Белоруссию, Западную Украину, Галицию и от Львова по Стрыйской окружной дороге в Мукачево.

В Мукачевской гостинице свободных мест не нашлось, нужно было обращаться к частникам. Женщина, не знавшая ни одного из нам известных языков – ни русского, ни немецкого, ни какого-либо другого, сдала нам две комнаты. Объяснялись мы с помощью жестов; я понял, что скоро появится ее муж, руками она показала, что он выше ростом и сильнее меня.

Вечером хозяин открыл нам ворота, и, так как уже стемнело, нагнувшись, пристально вглядывался через стекло – кто там в машине. Когда мы вышли, он сказал на внятном русском языке: «Слава Богу, не русские!». Выходит, наши семитские черты показались ему более симпатичными. Я спросил, где он научился так хорошо говорить по-русски, он ответил, что это из-за его плохого слуха. Я не мог понять, чем плохой слух может помочь в изучении языка. «Видите ли, дело было в мае 1945 года, – сказал он. – Ночью в темном лесу я с одной стороны слышал русскую, с другой – английскую речь, но пошел не в том направлении. Таким образом из-за плохого слуха я попал в Воркуту и отсидел там десять лет».

Фамилия его была Захоранский. Венгр славянского происхождения, второй муж нашей хозяйки. Первый муж был венгерский художник. Хозяйка рассказывала нам о нем, супруг переводил. «Знаете, когда ему попадалась красивая модель, он не мог удержаться. В итоге у него было три внебрачных ребенка, которых я теперь ращу, своих у меня нет». И мы заметили, что для троих внебрачных детей первого мужа она была поистине заботливой матерью.

Осмотрели Мукачево и дальше – всю Закарпатскую Украину. Очень бросалось в глаза то, что в украинских селах живут почти одни только украинцы, немного дальше можно было встретить швабские села, почти стопроцентно венгерские, румынские и иные поселения. Именно в Закарпатье я убедился, насколько мудрой и дальновидной была теория австромарксистов – Карла Реннера, Отто Бауэра и других приверженцев культурно-национальной автономии. Что они предлагали? Речь шла о такой многонациональной стране, как Австро- Венгрия, где жили австрийцы, говорившие по-немецки, венгры, а дальше – поляки, украинцы, хорваты, сербы, итальянцы в Триесте. Около двенадцати наций, включая цыган и евреев. Если они проживают вперемешку, а не компактными массами, каждая нация избирает свой культурный парламент. Таким путем производится национальный учет, – каждый человек записывается как представитель определенной нации и платит своим национальным учреждениям налог, позволяющий создавать свой культурный парламент, школьную систему, культурные учреждения и тому подобное.

Кто учился в советское время, помнит, что для всех обязательным было изучать работу Сталина «Марксизм и национальный вопрос», в которой эта теория разоблачалась. Сталин считал, что при такой культурно-национальной автономии верх берет буржуазия, а это отдаляет революцию. Поэтому нужна такая система, как в Советском Союзе.

Но я во время нашего закарпатского путешествия убедился в том, насколько умнее была система, предложенная австромарксистами. Конечно, нельзя отрицать, что и там существовали проблемы, взаимные претензии, несогласия. И все же…

Особенно интересно было побывать в Галиции – области Западной Украины, где раньше доминировала польская культура и где во времена Австро-Венгрии был польский университет. Когда русские националисты выдвинули лозунг – завоюем Галицию, чтобы, объединив всех украинцев, включить их в состав единого славянского государства, раздались предостережения: западные украинцы могут разбудить и всех остальных, вполне миролюбивых соплеменников. Так и случилось – там родилось украинское национальное движение. Однажды, через много лет мне пришлось общаться с делегацией украинских журналистов. Один из них с горечью заметил: «Это было очень неправильно, что нас объединили, они наших прямо-таки отравили своими идеями».

* * *

В годы, когда я преподавал в Сельскохозяйственной академии, затем в Университете, семья наша лето обычно проводила в Закюмуйже у старого Скрастыньша. Там же летом жил Маврик Вульфсон, с которым мы дружили. Впрочем, дружба не мешала нам вступать в пылкие и драматичные дискуссии, например, о роли Сталина во Второй мировой войне, после того как мы посмотрели советские пропагандистские фильмы – «Сталинград»[133] и «Падение Берлина»[134]. Я к тому времени уже не верил в пропаганду, а Вульфсон со мной яростно спорил. Он был умный, широко образованный человек, но между нами было радикальное различие. Вульфсон все свои знания приобрел из книг, газет, радиопередач, журналов. Я же предпочитал беседовать с живыми людьми, история обретала с их помощью конкретность и осязаемость, к тому же это был взгляд на события с разных сторон.

Взять хотя бы старого Скрастыньша, у которого мы и Вульфсон живали почти каждое лето. Оба моих сына помогали во всех полевых работах. Скрастыньш-отец, как его все называли, горячо интересовался политикой. Во времена Хрущева, как только в «Цине» появится очередная «простыня» – постановление пленума ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства, он хватался за газету и не выпускал ее из рук, бывало, несколько вечеров подряд. Для этой процедуры старик держал даже особый сине-красный карандаш. Покончив с очередной «простыней», он торжественно призывал меня: «Господин доцент, идите сюда, почитаем газету!». Обычно он называл меня Петерисом, но в таких случаях – господином доцентом.

При первом же взгляде бросалось в глаза – вся газета в синих подчеркиваниях. Лишь изредка мелькнет красная пометка. И вдруг – целых три строки подчеркнуты красным! Мой собеседник поясняет: все, что синим, собачьего дерьма не стоит, там ничего нет и не будет. Такое может изобрести только партийная наука. Но вот здесь – смотрите сюда! – если бы дали средства, можно было бы кое-чего добиться, такого, что пошло бы сельскому хозяйству на пользу. Ну, и вот еще – только нужно дополнить, и тогда, может, был бы результат.

В Сельскохозяйственной академии я со временем вошел в Ученый совет, позднее – перед его уходом – ректор Ванагс назначил меня руководителем кафедры. Старые профессора, специалисты сельского хозяйства, смотрели на меня как на историка с уважением. А вот насчет сельского хозяйства – что я, горожанин, притом еврей, мог в этом смыслить? Но были у меня кое-какие соображения и на этот счет, и я их выдавал иногда, прикрываясь мнением старика Скрастыньша, которого коллеги отлично знали. И академик, опытнейший агрохимик Карлис Бамбергс, бывало, спрашивал без всякой иронии: «Ну, Крупников, что еще умного Скрастыньш-отец вам рассказал? Поделитесь с нами!».

Там же в Закюмуйже по соседству жил еще один хозяин по фамилии Крушкопс. В царское время он работал в Риге на заводе, во время войны попал в Москву, там вступил в партию большевиков. Он рассказывал: «Я слышал речи Троцкого, Ленина, Каменева, а про какого-то Сталина тогда ничего не было слышно». В России Крушкопс, однако, не остался. Перешел границу Латвии, закопал в землю партбилет, успел повоевать с Бермондтом и получил землю как новохозяин. Сестра Крушкопса возвратилась в Латвию в 1945 году как старая непреклонная большевичка и работала в системе профсоюзов. Крушкопс над ней подтрунивал: не стоило ей так долго задерживаться в Советском Союзе.

Поговорить с таким Крушкопсом значило впрямь набраться мудрости. Простой рабочий, потом – сельский хозяин, он умел из отдельных, найденных там и сям деталей собрать машину, вместе с сыном даже пару грузовиков собрал!

Однако Маврик Вульфсон, живший летом в том же доме, ни со старым Скрастыньшем, ни с Крушкопсом, ни с кем другим на политические или иные темы не говорил. Он жил в своем книжно- газетно-журнальном мире.

* * *

Летом 1959 года мы так же, как в предыдущие годы, снимали дачу у озера Лангстини. Как-то утром ко мне приехала работница ЦК и сообщила, что меня решено привлечь к серьезному и важному делу.

На следующий день начинается встреча на высшем уровне руководителей Советского Союза и Германской Демократической республики – то есть Никиты Сергеевича Хрущева с Вальтером Ульбрихтом. Нужно будет переводить с немецкого, русского и латышского языков. В этой связи вспомнили процесс над нацистскими военными преступниками, на котором я в свое время был переводчиком. Таким образом, назавтра в семь часов утра мне надлежало быть в определенном месте на Видземском шоссе, где меня подберет машина Совета Министров.

Что ж, я явился вовремя, машина тоже. Рядом с шофером сидел управляющий делами Совета Министров Каценс. Ничего особенного о нем сказать не могу, единственно помню, что он был очень заносчив. Я ехал на заднем сиденье, и за всю дорогу до Цесиса он не проронил ни слова. По сторонам шоссе уже выстраивались люди с флажками и плакатами, чтобы от имени латвийского народа приветствовать Хрущева и Ульбрихта. Приехали в Рауну, в колхоз «Сарканайс Октобрис», и очень долго нам нечего было делать. Наконец появились высокие гости. У колхоза была и своя собственная знаменитость – Герой Социалистического труда и депутат, свинарка Милда Фридрихсоне. Простая, сильно уже в годах женщина, кажется, по-русски не говорившая вовсе. Хрущев тут же взял ее в свою машину, надо же было показать, что глава государства близок народу. Она там сидела молча, чувствовалось, что ей в том лимузине очень не по себе.

Затем вся кавалькада отправилась на пастбище – колхоз «Сарканайс Октобрис» славился главным образом молочным животноводством, разводили здесь знаменитую бурую латвийскую породу коров. Вокруг Хрущева и Ульбрихта толпилось множество народу. Вся немецкая делегация – сельскохозяйственные руководители высокого ранга, депутаты парламента. Я рассматривал их не без интереса. Один меня поразил чисто военной выправкой, у меня возникло подозрение, вскоре подтвердившееся: то был майор вермахта, теперь ставший генеральным директором крупного химического предприятия.

Сыграли гимны СССР и ГДР, и Хрущев начал речь. Культивированные пастбища – это, конечно, хорошее дело, он видит, что латыши умеют делать такие вещи, но кукуруза еще лучше. Я тут же переводил его слова на немецкий, так как на этот раз считался официальным переводчиком Хрущева и Ульбрихта. Пельше знаками показывал, что он удовлетворен тем, как я это делаю. Но тут произошло то, чего никто не мог ожидать и тем более предвидеть: наш министр сельского хозяйства Александр Никонов стал возражать Хрущеву! Я министра знал с 1941 года, вместе были в армии. Это был человек, отношения которого с друзьями, коллегами, знакомыми не менялись; независимо от крутизны его карьеры он оставался все тем же. На Никонова можно было положиться. Его имя даже стало у нас нарицательным, «один никонов» означало единицу измерения человеческой честности и надежности. Отмечаю это особо, поскольку приходилось встречать немало людей, которые при восхождении по карьерной лестнице резко менялись в отношении прежних друзей и знакомых: вначале место былого «ты» заменяло «вы», потом человек перестает вас узнавать и здороваться. Таким был, например, Вилис Круминьш.

Что происходило дальше на колхозном пастбище? Хрущев Никонову ответил, но тот не сдавался и приводил все новые доводы. Строго расписанный по минутам день трещал по швам, спор затягивался. Выглядело это так: Никонов скажет пять или десять слов, Хрущеву этого недостаточно, он отвечает минут десять. В конце концов Хрущев сказал: «Делайте, как хотите, рубль нас рассудит».

Окружающие были поражены – это прозвучало поистине демократично! И настроение в руководстве Латвии в те дни было близко к эйфории. Комиссию, отвечавшую за организацию визита, возглавлял Эдуард Берклавс, его ближайшим другом и помощником был директор Института экономики Паулс Дзерве. Всем казалось, что визит Хрущева – подтверждение национальной линии партии, которую в Латвии связывали прежде всего с именем Берклавса, но которая охватывала широкие слои общества. Наряду с приверженцем категорического императива Эдуардом Берклавсом были и гораздо более умеренные руководители, осторожно поддерживавшие его, среди них – Янис Калнберзиньш, Вилис Лацис и другие.

На пастбище было потеряно много дорогого времени, но после этого состоялся еще и митинг. У меня есть фотографии, сделанные в тот день: рядом стоят Ульбрихт, Хрущев и Крупников. Позвали меня переводить беседы двух крупных политиков, и я был готов это делать, но – они между собой не разговаривали! Фактически я оказался в статусе безработного, но на фото все-таки попал. Еще был обед в Доме культуры, и то, что там подавали гостям, в советских магазинах нельзя было не только купить, но и увидеть.

На другой день мне наконец-то было что переводить; на текстильной фабрике «Ригас аудумс» присутствовала публика, так сказать, второй категории, ни Хрущева, ни Ульбрихта там не было. Самым видным представителем делегации ГДР был там, пожалуй, Фридрих Эберт – сын одного из основателей Социал- демократической партии Германии, занявший видный пост в ГДР несмотря на то, что его отец представлял крайне правое крыло социал-демократов и считался оппортунистом. Эберт дарил детям какие-то пустячки, жал руки женщинам с таким видом, будто у него на груди был ярлык: сын бывшего президента Германии, основателя социал-демократии.

И в одной, и в другой свите, сопровождавшей глав государств, были люди, привлекавшие мое внимание. Один москвич держался чуть поодаль, за всем и всеми наблюдал, и было понятно, что у него своя задача. Я спросил, кто он такой. Семенов, заместитель министра иностранных дел. Тут я вспомнил – именно его, тогда молодого человека и относительно молодого дипломата, в 1945 году назначили представителем Москвы в Берлине. В то время его неофициально называли: советский гауляйтер в оккупированном Берлине[135]. Позднее вышли в свет довольно любопытные воспоминания Семенова, но, думаю, о самом интересном он умолчал. Знал он, безусловно, очень много, с этим человеком мне хотелось бы поговорить. Потом он уехал в Германию и там, уже после всех грандиозных перемен, умер.

На следующий день высокие гости посетили выставку достижений народного хозяйства ЛССР. Хрущева, правда, опять не было, зато были Ульбрихт и его жена Лотта, говорившая по-русски. В отличие от своего сановного мужа, она выглядела вполне нормальным, демократичным человеком. Накануне на фабрике «Ригас аудумс» она подошла к работницам и сказала: «Я – Лотта Ульбрихт, бывшая рабочая, лучшая половина семьи Ульбрихтов. Такая же, как вы». Так как по вечерам я не переводил никаких секретных переговоров, то полагал, что это делает она. Но потом узнал, что никаких секретных переговоров не было вообще.

Ульбрихт на выставке покрутился лишь в самом начале. Вошли в один, в другой зал, он взял в руку какую-то табуретку, потом еще какой-то предмет, подержал на весу, обернулся к своей свите и сказал: «О, советская работа. Это сразу видно. Посмотрите, какая отделка!». Когда он ушел, ни слова не прибавив к сказанному, я остался и продолжал изучать присутствующих. Генеральный директор химического производства, мужчина огромного роста, привлекший мое внимание в первый же день своей военной выправкой, шагал из одного зала в другой, осматривался, потом махал рукой и шел дальше. Наконец, в одном из залов он увидел телефонный аппарат ВЭФ, предназначенный для рудников. Осмотрел, подозвал кого-то из своих: «Смотрите, совсем неплохо!». Видно было – его удивило, что на этой выставке он нашел что-то и в самом деле качественное.

С нами вместе все время семенил какой-то старичок, показавшийся мне с первого взгляда малоинтересным. На выставке он, правда, все внимательно осматривал, роняя время от времени дельные замечания. Я с ним заговорил, и отвечал он, как мне показалось, охотно. Выяснилось, что он крупный специалист в своей отрасли, работал в Советском Союзе в одном из поселков, где жили с семьями немецкие ученые, которых нам тогда удалось привлечь. Дело в том, что после войны между американцами, англичанами и СССР началась острая конкурентная борьба за немецких ученых. На их прошлое никто не смотрел, оно уже никого не интересовало. Важно было лишь, на что они способны сегодня. Американцам больше повезло – на них работали более крупные, выдающиеся ученые, такие, как конструктор ракет и космической техники Вернер фон Браун, отец американской космической программы. И в создание наших ракет свой вклад внесли немцы. Старичок, неприметно семенивший рядом с важными участниками делегации, был типичнейший участник всех этих пертурбаций. Когда-то председатель какого-то научно-технического совета при Гитлере, потом лауреат Ленинской премии.

Еще в те дни в Межапарке состоялся концерт сводного хора Латвии. На журнальной фотографии меня можно видеть между Ульбрихтом и Хрущевым. Я все еще готов переводить, но они смотрят каждый в свою сторону. Хрущев все время заговаривает по-русски с другими людьми; Ульбрихт лишь один раз поинтересовался у меня, что за люди сидят в первом ряду с бантами на груди. Я объяснил, что это главные дирижеры Праздника песни. После чего лидер ГДР молча просидел до окончания концерта.

В последний вечер этого визита в здании тогдашнего Верховного Совета, а теперь Сейма шел прощальный банкет. Мне работать не пришлось, у немцев был свой переводчик, а речи, в общем, были такие же, как всегда. С речью на банкете выступил премьер- министр ГДР, один из основателей и первых председателей Социалистической единой партии Германии Отто Гротеволь. Я его увидел впервые: в предыдущие дни Гротеволь чувствовал себя плохо и на публике не появлялся.

В то время я совершенно не готов был понять истинный смысл речи Отто Гротеволя, поскольку не знал некоторых важных вещей. Премьер-министру и немцам его поколения имя Латвии говорило о многом. В 1905 году в газетах Германии шли горячие дискуссии о том, что делать с латышской революцией и с Балтией вообще. К настоящему времени появилось немало исследований о политике Германии в балтийском вопросе, они довольно широко использованы и в моих работах. Точно так же яростные споры между левыми и правыми, консервативными силами Германии происходили в 19181919 гг., во время Бермондтовской авантюры и большевистского правления в Латвии. Мне же тогда представлялось, что во время визита Хрущева и Ульбрихта немцы впервые что-то узнают о Латвии. Это лишний раз показывает, как мало мы, в сущности, знаем, если специально не изучаем вопрос.

Живость и общительность Гротеволя выгодно отличали его от Ульбрихта, и речь премьера выдавала интеллигентного, мыслящего человека. Он сказал, между прочим, что вполне понимает малый народ, вошедший в состав огромной страны. Это порождает проблемы, но и открывает немалые возможности.

Хрущев был усталым и по ходу речи клевал носом; ему как- никак было уже шестьдесят шесть лет. Вдруг Гротеволь сказал, что они хотели бы укрепить культурные связи между ГДР и Советской Латвией. Хрущев встрепенулся, вскочил вдруг на ноги и крикнул:

«Только через Москву, только через Москву!». И один этот возглас сразу высветил истинное положение вещей.

Банкет затянулся, а мне еще нужно было добираться в Лангстини, где ждала семья. К счастью, отношения между бывшими подпольщиками большей частью оставались такими, что я мог подойти в этот раз к председателю Президиума Верховного Совета Карлису Озолиньшу и, пустив в ход его старую подпольную кличку, сказать: «Puika (то есть «Парень»), вы не могли бы меня подвезти до поворота на Таллиннское шоссе? Дальше я и пешком дойду». – «Ладно, только вовремя подойди к моей машине». Я к нему все же обращался на «вы», он ко мне – на «ты».

Я уже ждал возле машины, когда он подошел, и в последний момент к нам присоединился Паулс Дзерве. В машине, таким образом, были шофер, Озолиньш, Дзерве и я. Если шофер не был стукачом и не доложил куда следует о разговоре, происходившем во время той поездки, тогда из его участников только я все еще жив и знаю его содержание.

Дзерве уговаривал Озолиньша, поддерживавшего движение Берклавса, чтобы утром, когда Ульбрихт уже улетит, а Хрущев останется и примет участие в заседании Центрального комитета, латыши первыми пошли в наступление, заговорили о великодержавном шовинизме, мешающем работать.

Однако Озолиньш, человек весьма симпатичный, но временами до крайности импульсивный, в ответ принялся кричать. Он пускался в крик нередко и будучи главным редактором партийной газеты Cīņa, но люди эти вспышки не принимали близко к сердцу. Теперь, уезжая с банкета, Озолиньш горячился: «Чего тебе еще надо? Никогда не было лучше, чем сейчас. Посмотри, как спокойно мы живем, и в Москве нам много чего удалось достичь!». Так Дзерве ничего и не добился.

На другой день оказалось, что в атаку первым ринулся не кто иной, как Хрущев. Он говорил о националистическом настрое в республике. Однако настроение в зале и после этого оставалось приподнятым.

Через день мне позвонил ректор Академии Янис Ванагс. Между прочим, в свое время Берклавс предлагал избрать Ванагса председателем Верховного Совета республики: он местный, знает все здешние обстоятельства и как министр сельского хозяйства участвовал во всех процессах.

Ванагс вызвал меня к себе. Мы с ним нередко беседовали в полуберклавском, можно сказать, ключе. Тут я услышал: «Очень, очень крупные неприятности!». Сказав это, он замолчал. Как всегда, думал и высказывался Ванагс медленно, с долгими паузами, а мне не терпелось поскорее узнать, в чем дело.

«Ну, вчера Хрущев улетал. И уже направляясь к самолету, вдруг спросил: «Кто из вас Берклавс?». Берклавс вышел вперед. «Кто ты – коммунист или националист?» Берклавс отвечал, что он был в большевистском подполье, сидел в тюрьме за идеи коммунизма и что он, конечно, коммунист.

Хрущев закричал: «Но вы тут устраиваете националистические праздники!». И закончил тем, что пришлет в Латвию секретаря ЦК КПСС Нуритдина Мухитдинова. «Пускай он разберется с вашими делами!»

Так завершился визит Хрущева в Латвию в 1959 году.

Правительство Латвии раскололось надвое. Многие, особенно из русского состава, откровенно радовались: наконец-то националисты, берклавцы, получат по загривку!

В то время я о Мухитдинове не знал ничего. Сегодня могу сказать: одна из интереснейших книг, прочитанных мной за последние годы, – «Тайны советской внешней политики» Олега Гриневского. Громыко назначил Мухитдинова заведующим отделом Ближнего Востока Министерства иностранных дел, и тот пробыл на этом посту довольно долго. Потом он пережил опалу, его сняли с должности и сослали, кажется, в Сирию послом. Кандидатура показалась подходящей – узбек, почти мусульманин. Гриневский о Мухитдинове пишет с нескрываемым раздражением. Как посол он проявил себя хуже некуда. Например, сам сочинял, выдумывал свои беседы с министром иностранных дел Сирии и посылал в Москву отчеты о встречах, которых не было.

Итак, Хрущев прислал в Латвию Мухитдинова – разбираться. Тот явился накануне расширенного заседания Бюро ЦК и выразил желание осмотреть Ригу и Юрмалу, искупаться в море. Злые языки утверждали, что на пляже Ян Эдуардович Калнберзиньш держал наготове халат гостя, пока тот плавал. Меня там не было, ни подтвердить, ни опровергнуть сказанное не могу, о Калнберзиньше вообще ходило немало полуанекдотов. Зная его хотя бы издали, в слухи можно было поверить. Вспомним, что в 1953 году он поблагодарил приехавших из России и других республик товарищей за проделанную работу и предложил им вернуться домой, а уже дней через десять стоял, потупив глаза, на той же трибуне и каялся – мол, мы совершили ошибку и непременно исправим ее.

В молодости Калнберзиньш был простым рабочим – матросом на речном судне, его делом было бросать и выбирать якорь. В 1919 году оказался в России, затем вернулся в Латвию уже для того, чтобы заняться нелегальной партийной работой, был арестован и вышел из тюрьмы лишь в 1940 году, при советской власти. Ситуация сложилась весьма странная, ибо когда Сталин в том же году назначил его Первым секретарем ЦК КП(б)Латвии, вся его семья в России сидела. Калнберзиньш постепенно добивался освобождения то одного, то другого из своих родственников, но до конца в этом, кажется, так и не преуспел. Если же говорить серьезно, я считаю, что Калнберзиньш – одна из трагических фигур, типичная для того времени.

Вернемся к Мухитдинову. На другой день по приезде он выступал на Бюро ЦК. Не помню, Вилис Круминьш или кто другой пытался ему возражать, но Мухитдинов его прервал: «Ну, так расскажите мне, как секретарю Центрального комитета и члену Политбюро, в конце концов, как узбеку: что плохого вам сделал русский народ?». И стало ясно, что никакого анализа дел, никакого вообще разговора ждать не приходится. Некоторые выступающие дальше высказывались уже в нужном ключе.

Историкам следовало бы заняться этим временем поподробнее. С этого дня в руководстве республики началась чистка. Сняли с должности очень многих и притом под самыми разными предлогами.

* * *

При Сталине заседания Верховного Совета ЛССР не переводили. Все говорили лишь то, что от них требовалось, перевод в этом случае не был нужен. Депутат заранее получал на руки готовый текст своего выступления или же подготовленную им самим речь проверяли, подчищали, утверждали, после чего ее разрешалось произнести.

Но после смерти Сталина я иногда переводил заседания Верховного Совета, поскольку при Хрущеве заготовленные загодя тексты вышли из моды и у депутатов появилась возможность более или менее свободно выражать свое мнение. Случались и по-настоящему интересные заседания. Однажды Герой Советского Союза Вилис Самсонс заметил с трибуны: те, кто поддерживал и спасал советских партизан, не получают пенсии, а некоторые из их противников, осужденных на десять лет и отсидевших свой срок, кое-какую пенсию получают – им засчитывают в трудовой стаж годы, отработанные в лагерях. Это было его собственное мнение, живая речь, которую переводить надо было тут же, и мне было любопытно наблюдать за реакцией зала.

После этой работы в Верховном Совете меня иногда приглашали как переводчика и на партийные съезды, в том числе на тот, что был созван вскоре после визита Хрущева и проходил в драматичной атмосфере. Видных гостей из Москвы на сей раз не было, в президиуме сидел лишь какой-то зав. отделом ЦК КПСС или даже инструктор. Это был в известной мере знак неблаговоления, даже неуважения к республике.

Помню, Николай Бисениекс, один из секретарей нашего ЦК, раньше хотя и пассивно, но поддерживавший Берклавса, заметил в своем выступлении, что и у старого партийного волка иногда бывают ошибки. Арвид Пельше, успевший стать первым секретарем компартии Латвии, не пропустил этих слов мимо ушей. В своем заключительном слове он подчеркнул: «Что касается речи товарища Бисениекса – мол, старый партийный волк может допустить ошибку… Товарищи, тогда нужно спросить: а зачем нам нужны старые партийные волки, которые допускают ошибки?».

Бисениекса вскоре назначили директором Палаты мер и весов. Это еще считалось довольно хорошей должностью. Его не уничтожили, это были уже хрущевские времена.

Всего в Латвии были сняты со своих постов около двухсот человек. И тогда многие начали ломать головы: почему литовцам сходит с рук и удается все то, чего пытались добиться здесь, в Латвии?

Сторонница Берклавса Элла Анкупе однажды сказала по этому поводу: Эдуард Берклавс признает только категорический императив, он без нужды дергал за хвост русского медведя.

Литовцы добивались своего более тонкими методами.

* * *

У литовцев была в целом совершенно иная ситуация. В советское время Литва представлялась в Латвии недостижимым идеалом. Я мог бы приводить бесчисленные примеры того, как нам в Литве приходилось испытывать чувство неполноценности при сравнении наших обстоятельств с литовскими. Например, в Вильнюсском университете была кафедра истории Литвы. О такой же кафедре у нас нельзя было и заикнуться[136].

Почему же судьба Литвы в советские годы резко отличалась от судеб Латвии и Эстонии? В большой степени потому, что там не было красных литовцев и их наследников. В 1919 году были лишь красные латышские стрелки и красные эстонцы. Об эстонских стрелках один эстонец-эмигрант написал, что они «пропали где-то в складках истории». А у литовцев и пропадать было некому.

Фактически по условиям пакта Молотова-Риббентропа Литва «полагалась» Германии, но в связи с изменениями в договоре Гитлеру в тот момент она не досталась, и в 1939 году Советский Союз, заняв Вильнюс, передал его литовцам. По этой причине литовцы не могли требовать пересмотра пакта Молотова-Риббентропа и секретных протоколов к нему: такая ревизия означала бы, что им нужно возвращать Вильнюс Польше. Литва была в выигрыше от всей этой исторической каши. В промежуток времени от захвата Гитлером и Сталиным Польши до лета 1940 года в Вильнюсе был популярен анекдот: какой язык изучает оптимист? Он изучает литовский. Какой язык изучает пессимист? Ясно какой, польский язык. Какой язык учит реалист? Русский. Как известно, и Литве не удалось избежать судьбы соседей – стать одной из советских республик.

В 1940 году в Литве, так же, как у нас и в Эстонии, нужно было организовать советскую власть. Но в Литве было мало коммунистов, там получилась республика с минимальной компартией и без кадрового резерва в России. Зато во главе коммунистов Литвы оказался Снечкус, взявшийся установить советскую власть так, как он это понимал и мог – он не боялся и не стеснялся публично высказать свое мнение и придерживаться его.

После поражения Германии под Сталинградом в Берлине приняли решение использовать людской потенциал оккупированных народов – создать легион. Литовцы сразу же сказали «нет». Гитлер ответил на это решение репрессиями – закрыл университет, были арестованы генералы, профессура. Часть профессоров как «почетных заключенных» доставили в Штуттгоф[137], там же томились и арестованные генералы, но литовцы не уступили – не дадим людей в легион, и точка! Эти несостоявшиеся легионеры сидели по домам и в 1944 году еще энергичнее отбивались от советской мобилизации. С приходом Красной Армии они ушли в леса.

После войны в Литве началась кровавая борьба с ужасающими последствиями. В советском фильме «Никто не хотел умирать»[138]более или менее реалистично отражены эти события. О Литве ходило множество слухов. Рассказывали, например: когда приезжие из России или Белоруссии вселялись в пустые дома, появлялись вооруженные люди, приказывали всем выйти и поджигали дома, предупреждая – всюду, где чужаки попытаются занять дома литовцев, ждите того же самого, пока не поймете: жизни вам здесь не будет.

Не знаю, правда это или легенда.

Что же сделал Снечкус после войны? В 1950 году, когда движение сопротивления постепенно сошло на нет, он послал в Москву учиться в партшколах сельских комсомольцев, выдержавших все перипетии послевоенной войны и оказавшихся все же «на стороне партии». Когда те вернулись, это были по-прежнему литовцы, а не привозные кадры. В итоге в Литве сформировался сильный и самостоятельный партийный аппарат. Там, конечно, появилось и немало русских партийных работников, но те хорошо знали, что здесь Литва, и вели себя соответственно. Вдобавок литовцы хитроумно изображали из себя бедных, обездоленных, нуждающихся в помощи, это они умели делать превосходно. И Москва давала им то, что они просили. Литовцы сумели поставить себя в особое положение.

В Москве, например, решают построить в Латвии новую фабрику – и без каких-либо согласований с республикой приступают к строительству. В Литве такое не проходило – там требовалось согласие Совета Министров Литовской ССР. Это как бы само собою разумелось. К счастью литовцев Снечкус на посту первого секретаря компартии оставался 33 года.

Были и другие, не менее интересные моменты. Снечкус в одной из своих речей сказал: «Мы, коммунисты, в принципе, конечно, против религии. В то же время мы благодарны католицизму за то, что он выступает против так называемого «планирования семьи». И в отличие от Латвии или Эстонии, если у нас напился тракторист, мы можем заменить его другим, у нас всегда есть еще один тракторист в резерве».

Выторговав за свои товары высокую цену в Москве, литовцы, понятно, не сообщали об этом ни Воссу, ни Кэбину. Восс лишь через много лет узнал, что у него из-под носа увели миллиарды. Литовцы эти средства вложили в колхозы, дороги, школы. Дороги в Литве и тогда были лучше, лучше они и сегодня. Было время, когда мы ездили в Шяуляй и за тем, чтобы купить мясо. Тогда литовцы выцарапывали на стеклах машин: «Просите мясо у своего Восса. Не приезжайте к нам!». Небольшие поселения, бывшие еврейские местечки стали там промышленными предприятиями. Заводы и фабрики не концентрировались в одном месте, а были рассредоточены по всей республике. И Игналинскую АЭС они построили. Однажды, когда я был в Вильнюсе уже в постсоветское время, одна знакомая сказала: «Сходим на кладбище». Я удивился: «А что там?». Но пошли, и она мне показала: «Вот могила Снечкуса». – «Ну и что?» – «Ничего. Подождем немного». Подошла старая женщина, положила два цветка. Очень старая, видно, работавшая всю жизнь на износ. Положила цветы у могилы первого секретаря партии, которая в свое время отправила в Сибирь не меньше людей, чем в Латвии. Правда, от депортаций уклониться не мог даже Снечкус – была определенная квота, и все тут.

И у меня была возможность еще во время войны убедиться, что ситуация в Литве не сравнима с нашей. Когда я попал в Литву впервые (в конце 1944 – начале 1945 года, потому что нас, кажется по ошибке, перевели временно в Литву), я устроился ночевать в одном крестьянском доме. Хозяин дома, старый литовец, служил в свое время в царской армии, и мы могли разговаривать по-русски. В это время в Сан-Франциско шли переговоры о создании Организации Объединенных Наций. И хозяин рассуждал так: «Эстонию и Латвию присоединят к Советскому Союзу, а Польша будет самостоятельной, и Литва тоже». – «Почему вы думаете, что Литва тоже?» – «Мы всегда были государством, и теперь будем. 1940 год – это была случайность. Литовские эмигранты в Америке и американское правительство этого добьются». Услышав его слова о «государстве, которое было всегда», я попросил хозяина назвать древних правителей Литвы. И он назвал по имени своих правителей и кунигайтов. Я спросил еще, какое у него образование. Он показал два согнутых пальца. «Сколько это?» – «Два класса. Но осенью, когда скот еще на пастбище, я пастушил, и весной, когда коров выгоняли пастись, то же самое. Вот и получилось от каждого класса по половинке». Однако всех правителей Литвы он назвал без ошибки, притом в правильной последовательности.

Литву объединяет не только католическая вера, значение которой колоссально, но и это живое ощущение истории.

Надо сказать, и Эстония отличается от Латвии. У эстонцев какой-то свой, особый воздух. Помню, в 1953 году автостопом мы добрались до Таллинна и на другой день зашли в кафе. Там ощущалась совсем другая атмосфера, чем в рижских кафе. Это было заведение «старых, добрых времен», сохраненное целиком и полностью.

Разница чувствовалась и во многом другом. Один пример. Не помню уже, в каком году я приехал в Лимбажи на какое-то мероприятие. Там удалось поговорить с первым секретарем латвийского комсомола, жена которого была моей студенткой, так что он со мной обращался вполне демократично. Парень рассказал, что в Эстонии только что прошел семинар комсомольских секретарей Латвии, Эстонии, Литвы и северо-западных областей России (Псковской, Новгородской, Ленинградской и т. д.). Состоялся и прием у лидера эстонской компартии Кэбина; тот, между прочим, спросил секретарей, за что или против чего в настоящий момент борется комсомол. Ответ был, что борьба идет – боюсь ошибиться в названии – с чарльстоном или другим модным тогда танцем. Кэбин усмехнулся: «Боритесь, боритесь, только вас, молодые люди, ждет в этой борьбе поражение. Будучи комсомольцем, как вы, я боролся против танго – и мы проиграли. Потом был фокстрот, и опять неудача. Думаю, ничего у вас не выйдет».

Я очень сомневаюсь, что наш Калнберзиньш осмелился бы сказать нечто подобное.

К слову – еще кое-что о Калнберзиньше. Близилась какая-то годовщина Латышской дивизии. И председатель знаменитого колхоза «Лачплесис» Каулиньш пригласил отметить это событие у него в Лиелварде. Мы прикатили в двух или даже трех автобусах, вышли и строем прошли к колхозному правлению. Видим – у ворот стоит мумия: Калнберзиньш. Давно уже на пенсии, одряхлевший. Последовал торжественный обед, речи, все как полагается. Слово взял и Калнберзиньш. Рассказывал о формировании дивизии с первых дней, о том, как представителей латвийского правительства принял Мехлис и разбранил: вы, мол, бросили свою Латвию, сбежали. Калнберзиньш добавил: «Вилис Лацис и я вышли от него не уверенные, что останемся на свободе». Но на другой день всех вызвал другой большой начальник, и тогда уже договорились о создании Латышской дивизии.

Юбилейные речи отзвучали. Мы вышли на свежий воздух. Кто- то из нас спросил его: «Ян Эдуардович, я вас слушал много раз, но в первый раз вы говорили так открыто». – «А что ты хотел? Тогда я был чиновник, а теперь – свободный гражданин!»

* * *

Я говорил уже не раз, что время Ванагса и Цекулини в Сельскохозяйственной академии было счастливым для меня. Притом лучшим оно было не только в моей, но и в жизни многих преподавателей, доцентов и профессоров, работавших в Академии в тот период. В обстоятельствах послевоенной Латвии, повседневно терроризировавшейся властью, мы при этих двух ректорах пользовались почти невероятной свободой, ибо эти два человека были опорой в борьбе с худшими проявлениями сталинизма, с догматиками. Но в 1961 году Ванагса перевели на работу в Министерство сельского хозяйства.

Нужно было искать нового ректора. После пары достаточно серьезных кандидатур остановились на Павилсе Зариньше. Студентка, бывшая в ту пору секретарем комсомольской организации факультета, высказалась в том смысле, что Зариньш очень хороший ректор; единственное, чего ему недостает, это души. Я знал, что за новым ректором тянется длинный, как тогда выражались, хвост: он сам служил в легионе, среди родни – также легионеры и айзсарги. Будучи не особенно умен, он при этом еще чувствовал себя политически неуверенно, а потому неуклюже старался быть, как говорится, католичнее папы римского. В Академии и партийной организации он ориентировался на таких людей, как Жемчужина, муж которой, как уже упоминалось, служил в Политуправлении Прибалтийского военного округа – одном из бастионов сталинизма. Так как у меня с Жемчужиной были более чем натянутые отношения, мое положение в Академии резко ухудшилось. И происходило это на фоне ужесточения всего и вся, развернувшегося в республике и во всем Советском Союзе.

Когда расправились с Берклавсом, его сторонниками и сторонниками сторонников, к власти пришли люди, которых мы называли группой Пельше-Восса. Они смотрели только на Москву и подчинялись указаниям оттуда беспрекословно.

Пельше происходил из хорошей семьи. Его брат был главой латышского церковного прихода, кажется, в Нью-Йорке. Но сам Арвид Пельше был старый коммунист. Ему удалось невредимым пройти через тридцать седьмой год, и он дрожал от страха, что такое может повториться. Таких функционеров было немало. Например, в университете – хотя бы заведующий кафедрой истории КПСС Владимир Мишке. Люди этого сорта обладали тончайшим нюхом – они заранее чуяли, что может случиться. Август Восс был типичным управленцем. Его родители, сибирские латыши, были весьма национально настроены и, между прочим, неодобрительно смотрели на русскую жену своего сына. Но от национализма родителей к Воссу не пристало ни атома.

Группа Пельше-Восса и ей подобные определяли общественный климат Латвии. Как раз при них, в 1961 году, и приступил к работе новый ректор Сельскохозяйственной академии, радикально изменив мое положение.

К началу шестидесятых годов Хрущев полностью исчерпал запас своих позитивных реформаторских идей. Спонтанные возвращения к ним случались – например, Хрущев единственный на заседании Политбюро ЦК КПСС проголосовал за опубликование повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», но в целом Хрущев был уже не тот – состарился, утерял связь с жизнью. Многие его распоряжения были совершенно бессмысленны. Скажем, в сущности, мелочь: на городских окраинах запретили держать коров. На первый взгляд вроде бы и разумно, но никто не просчитал последствий этого шага. Как мне рассказывал русский офицер в Елгаве, «раньше ходили к латышке за молоком, а теперь вместе с ней стоим за молоком в очереди». Абсурдными были некоторые реформы Хрущева в самой партии; например, она, партия, была разделена на две части – промышленную и аграрную. Все приметнее заявляли о себе силы, выступавшие, если пользоваться лексикой тех лет, против линии XX съезда партии.

Любопытный эпизод произошел в 1963 году, когда я был приглашен на Всесоюзный слет директоров сельскохозяйственных техникумов; неделю или две мне предстояло с ними вместе путешествовать по Латвии. Переводчик там не требовался, общение происходило на русском языке, который все понимали. В мою задачу входило рассказать о Латвии вообще и об отдельных ее районах и краях в частности.

Поездка получилась содержательной, в каждом из наших техникумов – в Казданге, Малнаве, Бебрене, Лайдзе – подготовили оригинальную программу. То нас встречали доблестные кавалеристы, то мы попадали в атмосферу веселого карнавала. Каждый техникум убедительно доказывал свой творческий потенциал.

В какой-то момент я понял: точно так же балтийские бароны встречали новых губернаторов и генерал-губернаторов из Петербурга, ибо их требовалось склонить в пользу местного дворянства. Устраивали охоту, лошадиные скачки и многое другое, лишь бы заинтересовать, показать себя и свой край с наилучшей стороны. Через годы я в Германии поделился этой догадкой с балтийскими баронами, к тому времени совсем дряхлыми, и те сразу закивали головами: да, да, точно так оно и было.

Между тем, мое положение в Сельскохозяйственной академии становилось все хуже. Однажды меня вызвали «на ковер» ректор и Жемчужина, ставшая секретарем парторганизации. Меня упрекали в том, что я на своих лекциях рассказываю всякие ненужные вещи. Тон ректора был помягче, Жемчужина не скупилась на резкости. Ректор сказал: «Товарищ Крупников, вы вступили в партию много, много раньше меня. Но могу вам точно сказать, как беспартийные смотрят на членов партии: они нас делят на дураков – таких большинство – и небольшую долю умных. И вы, конечно, все время стараетесь оказаться среди последних». – «Но, товарищ ректор, неужели мне обязательно стремиться попасть в число дураков?»

Где-то около 1964 года мне стало окончательно ясно: если я останусь в Академии, меня постараются сломить. В один прекрасный день и жена сказала: «Хватит. Подавай заявление. Там тебе нельзя оставаться. Какую-нибудь работу, хотя бы в библиотеке, найдешь. Проживем и с меньшей зарплатой, – я просто не могу видеть, как тебя стараются уничтожить».

Я поговорил с двумя надежными друзьями. Экономист профессор Трейс – он был заместителем Дзерве и поэтому его уволили с работы – сказал сразу: «Подавай заявление. Как только ты это сделаешь, станешь независимым человеком».

Вторым, с кем я посоветовался, был заведующий кафедрой фармакологии Рижского Медицинского института Макс Беленький. Его прислали к нам из Ленинграда. Международно признанный фармаколог, книги которого переведены на многие языки, в том числе китайский. Сказал он мне примерно то же, что и Трейс. «Они привыкли к тому, что ты все время уступаешь, стараешься кончить дело миром. А теперь ты ясно и твердо скажешь: нет, с меня хватит!»

И я подал заявление об уходе. Тут нужно напомнить, что заведующий кафедрой истории КПСС в высшей школе входил в номенклатуру Центрального Комитета – в должности меня утверждали на бюро ЦК. Меня вызвал к себе секретарь Елгавского горкома, с которым мы были знакомы с фронтовых времен, но не слишком близко. Он сказал: «Оставайтесь. Ректора Академии со временем снимут».

У меня хватило смелости ответить: «Вы же знаете, что вопрос о снятии ректора не созрел. Он только зреет. А ждать я не согласен».

Партийному бюро Академии поручили рассмотреть мой вопрос. Членом бюро был и прежний ректор Янис Ванагс. Перед заседанием я пошел к нему домой и попросил не приходить на бюро. «Они только обрадуются, если вы замолвите слово за меня. Эти люди и на вас уже копят компромат. Да мне и не нужна защита. Как будет, так и будет». Ванагсу было явно неловко, но я почувствовал: он втайне мне благодарен за то, что я его уберег от ситуации, ему в тот момент совсем не нужной.

И состоялось обсуждение моего вопроса. Несколько членов бюро не пожалели желчи, но двое защищали меня от ректора. Это была, во-первых, заведующая отделом кадров, бывшая партизанка Стивере. Можно, разумеется, в наши дни по-разному смотреть на советских партизан, но Стивере гнуть спину не умела. Говорила она смело и остро. Вторым пошел против течения экономист профессор Эрвидс Гриновский.

В конце концов мою просьбу об уходе удовлетворили, и я был свободен. На физиономии Жемчужиной отразилось явное сожаление: я оказывался в дальнейшем ей неподсуден. В заседании бюро участвовала также третий или четвертый секретарь горкома партии Лаце, отвечавшая за школы. Российская латышка, бывшая учительница, она не промолвила ни слова, лишь сидела и внимательно слушала.

Через день я узнал, что ректор и Жемчужина были у Восса и тот сказал: «Крупникова не трудоустраивать!». Примерно этого я и ожидал. Потом мне много раз напоминали, что мой случай был первым в Советском Союзе – когда заведующий кафедрой истории КПСС сам отказался от должности.

* * *

Я пришел работать В Сельскохозяйственную академию в 1953 году. Тогда только что умер Сталин. А уволился из Академии осенью 1964 года. Через полтора месяца отстранили от власти Хрущева. На его место пришел Брежнев.

На улице я встретил двух знакомых студентов, они спросили, слышал ли я новую русскую поговорку: «Повысили зарплату Брежневу, а нам оставили по-прежнему».

Был созван партийный актив, выступил Арвид Пельше. Положение в стране исправит дееспособный партийный аппарат, при Хрущеве ослабленный разделением на две ветви. Но линию XX съезда партия свято будет соблюдать и дальше. На обратном пути я увидел Мейю, фронтового товарища, нашего полкового комиссара, он тоже возвращался с актива. Я подошел к нему. «Послушайте, вы же работали в тех краях – в Днепродзержинске, Днепропетровске?» – «Конечно же, я знал Леньку Брежнева», – сказал он, не дожидаясь окончания вопроса. «Ну и как он?» – «Опрокинуть стаканчик – наилучший компаньон. Бабу пощупать – тоже, мужик он интересный. Но руководить страной… Как он будет руководить страной?»

Через сорок лет – в 2004 году – я участвовал в немецком культурном круизе по Волге, и мне довелось разговориться с Эгоном Баром, представителем Вилли Брандта в Москве. Он в то время, когда Брежнев пришел к власти, приезжал впервые для переговоров с новым руководителем СССР и поделился со мной своими впечатлениями. «Так или иначе, Брежнев держал все нити в руках. Он обладал фантастической памятью – помнил все цифры, все имена. И хотя он понемногу разрушался, главные линии развития страны в общем оставались под его контролем».

Отзыв Эгона Бара, возможно, был продиктован его личным опытом: с Брежневым в свое время и впрямь можно было говорить. И память у него в самом деле была отличная. Он знал точные цифры, касающиеся вооружений Америки и Западной Европы, и это производило впечатление. А еще богатые приемы, которые он устраивал. Брандт был алкоголиком. Да и все они пили. Я присутствовал в качестве переводчика на важных встречах в Риге и знаю, что с помощью водки можно достичь многого. Не надо также забывать, что должность Генерального секретаря Брежнев занял, будучи в расцвете сил, но, к сожалению, слишком долго пробыл на ней – почти двадцать лет, до самой смерти в 1982 году. Однако к моменту прихода Брежнева страной правили фактически два человека: Первый секретарь КПСС и Председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин, серьезный и опытный специалист в вопросах народного хозяйства. Вначале казалось, что новая власть продержится недолго, но у нее впереди были почти два десятилетия.

Уже вскоре стали ощутимы перемены – сперва малозаметные, но затем все нараставшие. Весь долгий период правления Брежнева я мог бы охарактеризовать одной фразой: попытка ползучей ресталинизации. Была разработана целая система, эпицентр которой находился в Главном политическом управлении Министерства обороны во главе с генералом Епишевым. Необычайную активность при этом проявило издательство «Воениздат». Многие маршалы и генералы опубликовали свои воспоминания. После того, как бывшие полководцы напишут или надиктуют свои мемуары, за дело брались бойкие капитаны из Политуправления. Их дело было подправить текст, убрать лишнее, вписать нужное, чтобы страницы истории выглядели точно так, как им надлежало выглядеть. Самый яркий пример такой редактуры – мемуары маршала Жукова. Жуков во время войны был заместителем главнокомандующего Красной Армии, то есть Сталина, командовал многими фронтами, ему как полководцу приписывают авторство решающих побед, и в книге его воспоминаний мы встречаем фразу: «Я заезжал иногда в 18-ю армию, чтобы посоветоваться с генерал-майором Брежневым». На самом деле советы какого-то Брежнева в глазах маршала Жукова не стоили бы и плевка. Но книга его мемуаров могла выйти в свет только после того, как в нее включили эти смехотворные строки.

Тогда же начали появляться грандиозные киноэпопеи, часто в нескольких сериях. В них были заняты, кроме советских, и немецкие (из ГДР), польские, венгерские и другие иностранные актеры. Героями картин становились и генералы, и маршалы, и простые солдаты, и, конечно, Сталин как вдохновитель и организатор всех побед.

История и сама отходила все дальше от линии XX съезда. При Хрущеве вышло довольно много книг о репрессированных, например, о Рудзутаке и других. Потом это постепенно сходило на нет. О преступлениях Сталина больше не упоминалось. В 1969 году в «Правде» появилась небольшая статья «В связи с 90-летием товарища И. В. Сталина». В ней Сталин оценивался почти целиком положительно; отмечались лишь «некоторые нарушения социалистической законности».

Сегодня уже известно, как появилась эта статья. В неофициальной атмосфере, в очень узком кругу Брежнев сказал членам Политбюро, что нужно бы как-то отметить день рождения Сталина. Секретарь ЦК, в дальнейшем министр обороны СССР Дмитрий Устинов добавил, что ни один враг Советского Союза или коммунизма не нанес столько вреда, сколько Хрущев своим докладом на XX съезде КПСС. Так и было сказано, и присутствовавшие на той встрече приняли это без возражений. В итоге и появилась в главной партийной газете апология Сталина, а вопиющие преступления сталинского режима были мягко названы «некоторыми нарушениями социалистической законности».

В то же время годы правления Брежнева можно охарактеризовать в какой-то мере как негласный договор народа с правительством. Руководство не требовало шумных восторгов или чрезмерной политической активности. Пусть все идет своим путем, тихо и мирно. Жизненный уровень по сравнению с военными и послевоенными годами все-таки постепенно повышался. Еще не выдохлась до конца эйфория от достижений хрущевского времени – полеты в космос и прочее. Короче говоря, наступила мирная передышка – до первых политических процессов и очередного закручивания гаек.

* * *

С началом брежневской эры и в моей жизни начался совершенно новый этап. Мне удалось устроиться на полставки преподавателем в Институт физкультуры. Приступил к работе. На первых порах это выглядело так: сидит небольшой кружок слушателей, я читаю лекцию. Вдруг трое встают: «Нам пора». – «Куда это вы?» – «На тренировку». Видимо, такой здесь порядок. Я их отпускаю. Через пять минут встают еще двое. «А вы куда?» – «Как куда? На тренировку!»

Что делать? Другой работы у меня нет. Правда, до меня дошли и обнадеживающие новости. Та самая секретарь по школам Лаце, что участвовала в заседании партийного бюро Академии, побывала у Восса и обрисовала ситуацию со своей точки зрения. Восс подобрел: если найдется какое-то место, пусть берут Крупникова, я не возражаю.

С букетом цветов я поехал к Лаце. Она мне сказала: «Когда я увидела весь этот театр, мне стало ясно, в чем дело, и я решила использовать свой авторитет в ЦК для того, чтобы изменить ваше положение». (Лаце не знала, что какое-то место у меня уже есть).

Таким образом, негласная опала с меня была снята.

И однажды на улице я встретил ректора Университета Валентина Штейнберга, знакомого мне с времен Центрального лекционного бюро. Он пригласил меня зайти, побеседовать. Так как мое дело в Сельскохозяйственной академии приобрело довольно шумную огласку, Штейнберг тоже был в курсе. «Вы правильно сделали, что ушли оттуда, – сказал он, – иначе вас бы съели. Сейчас у меня, к сожалению, нет свободных мест, но как только на кафедре истории КПСС что-нибудь освободится, я вас позову». Вообще-то, одно место на кафедре в то время было. Я знал об этом и прямо сказал Штейнбергу. «Ну да, – согласился он. – Место есть, но оно давно обещано другому. Я привык выполнять обещанное. Так будет и с вами…» Тут он запнулся и после паузы продолжил: «Хотя, если так подумать, я могу предложить вам нечто другое. Сейчас как раз нам дано задание организовать новую кафедру. Проблема тут несколько щекотливая. Предмет таков… Словом, требуются преподаватели, которых студенты безусловно захотят слушать». Я был заинтригован. «Так что это за кафедра?» – «Кафедра научного коммунизма».

«Ну, приехали! – сказал я сам себе. – Распрощался с историей партии, чтобы причалить прямиком к научному коммунизму!»

А Штейнберг продолжал: «Да, это придумали на самом верху – как предмет, завершающий все общественные дисциплины, чтобы дать студентам последнюю идеологическую шлифовку. Могу вам показать программу».

Я заглянул в программу – первая часть вполне нормальная: колониальная система и ее крушение, международное рабочее движение, международное положение, борьба за мир… Это темы, которые можно наполнить вполне приемлемым содержанием. Но дальше начинались такие идеологические джунгли, что я решительно сказал ректору: «Я готов пойти на кафедру, но с одним условием. Я возьму на себя первую часть, а коллеги пусть разбираются с остальным».

Штейнберг согласился. «Идет! – сказал он. – Нам важно, чтобы вы с самого начала заинтересовали студентов. А уж дальше… Вы ведь там будете не один!»

Заведующим новой кафедрой назначили Михаила Баграда, бывшего первого секретаря Бауского райкома партии. Насчет него один знакомый с острым язычком меня сразу предупредил: «Не вздумай что-нибудь сделать, хотя бы чихнуть против него, голос поднять, – путь этого человека наверх усеян костьми».

Баград родился в Абрене. Когда в тридцатые годы там закрыли русскую гимназию, он перешел в латышскую и закончил ее. Выпускники этой школы разделились на патриотов независимой Латвии и ее ненавистников. Александр Никонов был патриот, Баград – по его собственным словам – злейший враг латышского национализма, и в точности таким он и был. Ко мне он, однако, относился с некоторым пиететом. По очень простой причине: я обладал знаниями, которых ему не хватало.

На кафедре научного коммунизма я проработал года три. Читать лекции мне было легко. Мой тогдашний студент, а позднее – глава правительства в восстановленной Латвийской республике, министр юстиции и иностранных дел Валдис Биркавс в одной из своих публикаций вспомнил, как я на лекции посоветовал студентам читать стенограммы Сейма Латвии. У меня самого был один том этих стенограмм, и я нашел там немало интересных мыслей. Я обратил на это внимание своих студентов и в этой связи говорил о чувстве ответственности каждого человека перед историей. Когда Валдис Биркавс на историческом заседании Верховного Совета Латвийской ССР голосовал за восстановление независимости страны, он вспомнил мои слова. Я читал об этом с глубоким удовлетворением: значит, мои слова были сказаны не впустую.

Если говорить об ответственности перед историей, думаю, что в той или иной мере это относится к каждому. Разумеется, мера ответственности не одинакова у солдата и фельдмаршала, поскольку сферы их влияния различны. Ответственность студента не столь велика, как ответственность профессора, который так или иначе влияет на целую аудиторию. Но, повторю, отвечает перед историей каждый из нас. Считаю, что родители, воспитывая своих детей, должны бы эту простую мысль внушать своим детям и при случае подчеркивать. Моя мать это и делала. Она говорила мне, еще подростку, когда я включился в подпольное движение: «Твое влияние на других пока что минимально, но оно существует, и тебе нужно об этом помнить, отвечать за это. Поэтому я очень хочу, чтобы ты трижды подумал, прежде чем вступать на эту дорогу». И, помню, добавила: «Что бы ни было, куда бы тебя ни завела судьба, не будь серой скотинкой, – никогда не иди на поводу у толпы. Думай своей головой!». Пятнадцатилетнему пареньку такого наставления для начала вполне достаточно.

* * *

Заграницу я впервые, если не считать детства, попал в 1967 году, когда мне было сорок семь лет. Для сравнения: мои внуки уже к десяти годам объездили чуть не полсвета.

Правда, с 1961 года я предпринимал все возможное, чтобы выехать в Германскую Демократическую Республику, где хотел поработать в архивах. Написал множество заявлений, собрал кучу других бумаг – планов работы, писем, которыми обменивались учреждения Москвы и ГДР. Заполучил даже подпись секретаря нашего ЦК и уже собирался выехать, как вдруг были отменены все поездки. Оказалось – в связи с тем, что в Берлине начали возводить стену, почти на тридцать лет разделившую город на две части[139].

Моей первой поездке также предшествовал целый ряд событий. Через год после визита Хрущева прибыла в Ригу сельскохозяйственная делегация из нашего породненного города Ростока, и меня опять позвали. У обеих сторон, впрочем, были свои переводчики. Моей задачей было рассказать гостям об истории Латвии и вообще внести в программу культурный акцент. В какой мере мне удалось последнее, трудно сказать, а вот сколько мне пришлось принять в себя алкоголя, пожалуй, можно бы и вычислить. Дело в том, что в каждом колхозе или совхозе, где мы с немцами побывали, разумеется, гостям и показывали кое-что, но самой существенной частью визита был непременный банкет. Крепкие напитки и вино лились там рекой, и немцы пили тоже охотно.

Через несколько лет в Ригу приехал секретарь Ростокского округа по сельскому хозяйству Бруно Литц; принимали его на уровне ЦК. Давным-давно, в 1945 году советский комендант сказал молодому парню, сыну простого рабочего: «Хочешь поехать учиться?». Тот захотел и, пройдя все ступени учебы, сделал потом карьеру в Социалистической Единой партии Германии[140], причем получил и специальное сельскохозяйственное образование.

Мы вдвоем с Литцем объездили всю Латвию, и по дороге я много рассказывал ему об истории Германии. Его собственные знания об истории родной страны были минимальны, и почти все, мной рассказанное, он слышал впервые.

В конце, разумеется, был банкет, пришел и Август Восс. Литц в разговоре с ним, между прочим, сказал: «Пришлите к нам Крупникова, пусть почитает лекции». Я сказал, что эти его слова переводить не буду. Но там был и еще один переводчик. Восс эту просьбу услышал, но ничего не сказал.

Прошло еще немало времени, и в 1967 году в Университет вдруг позвонили – пусть Крупников срочно оформляет документы. Оказалось, в Росток надо было послать трех лекторов; Восс вспомнил просьбу Литца и назвал мое имя. Так я в 1967 году впервые попал в ГДР.

Однако, вот уж нежданно-негаданно, эта заграничная поездка вышла в 1967 году второй по счету: весной по туристской путевке мне удалось побывать в Финляндии.

* * *

И первая, и вторая поездки стали для меня захватывающим приключением. В Финляндию мы выехали из Ленинграда как раз в тот день, когда началась Шестидневная война между Израилем и Египтом[141]. Мы пересекли границу и остановились надолго, так что у нас было время зайти в магазин. Немое изумление, охватившее нас там, так и не отпускало до последнего часа поездки. В группе у меня были старые знакомые, и раз пятнадцать на дню я слышал от них: так могла бы выглядеть и Латвия, если бы не произошло все то, что произошло… О том же, кажется, шушукались и другие. Что говорить, Финляндия нас потрясла.

К сожалению, нам крайне не хватало информации о происходящем в мире. Мы включали телевизор, но передачи шли на финском, которого никто из нас не знал. И тогда в каком-то городе за изрядную долю своей валюты я купил газету Hamburger Fremdenblatt[142] и наконец узнал обо всем, что к этому моменту случилось на Ближнем Востоке, и о победе Израиля.

В Финляндии нам разрешалось ходить лишь по двое. Мы с учительницей Янсоне договорились, что выйдем вместе, а потом разделимся, так как она хотела пройтись по женским магазинам, а у меня были другие цели.

Уже раньше я приметил мебельный антиквариат с еврейской фамилией на вывеске – кажется, Коган. Я надеялся, что добуду там подробности о происходящем на Ближнем Востоке. Вошел. Познакомился с владельцем магазина. Оказалось, он, так же, как и я, сын эмигранта из Петербурга, только их семья проделала лишь этот короткий путь до Финляндии, в то время как мои родители колесили по всей Европе.

Хозяин охотно рассказал обо всем, что меня так интересовало. Я спросил, как он жил в годы войны. «Я во время войны был младшим капралом финской армии. Мы защищали родину от русских».

Коган рассказал мне об одном важном эпизоде войны, касающемся евреев. В то время в стране было много евреев, эмигрировавших из нацистской Германии, и немецкие учреждения договорились с высшим чином финской полиции, что этих людей арестуют, посадят на немецкий корабль и доставят в Германию, в Освенцим или другой подобный лагерь. Так и было: их арестовали. Ночью раввин одного маленького городка достучался до министра Вяйнё Таннера, и они вдвоем отправились к маршалу Маннергейму. Разбудили его, извинились за позднее вторжение и рассказали о происходящем.

Маннергейм пришел в ярость – кто это без его разрешения посмел таким образом действовать на территории Финляндии! Он позвонил в Берлин, и утром всех еврейских эмигрантов отпустили в Хельсинки.

Карл Густав Маннергейм в любом случае фигура чрезвычайно интересная. Генерал российской армии, верно служивший престолу, он в 1918 году возглавил финскую армию, чтобы дать отпор большевикам. Его имя чаще всего упоминается в связи с возведенной на Карельском перешейке оборонительной системой – линией Маннергейма. Как известно, попытка СССР в 1939–1940 году прибрать к рукам Финляндию закончилась для Сталина величайшим конфузом. Правда, финнам пришлось уступить большой кусок территории, но страна осталась независимой. Карелы и финны из районов, отошедших Советскому Союзу, перебрались в Финляндию, устроились на новых местах. В 1941–1942 годах, когда Красная Армия отступила с завоеванных территорий, эти люди вернулись в родные края, но ненадолго – в конце войны им пришлось опять собирать пожитки. Между прочим, с территории Финляндии ни разу не был обстрелян Ленинград, и в 1944 году в мирных переговорах с Советским Союзом Маннергейм, к тому времени маршал и президент страны, мог использовать этот факт как козырь.

Как раз в дни нашей поездки в Финляндии отмечали столетие Маннергейма. Во всех витринах были выставлены его изображения, всюду упоминались факты его биографии. Страна поминала и павших солдат – на кладбищах на огромных стелах были высечены их имена.

На обратном пути в Ленинграде я навестил сестру моей матери, тетю Лиду – ту самую, которой когда-то предлагали желтый билет проститутки за право жить и учиться в Петербурге. Теперь это была старая женщина, всю жизнь прожившая в городе на Неве. «Скажи, ты в царское время ездила в Финляндию?» – «Дважды в год». – «Но зачем? Ведь в Петербурге тогда можно было добыть все, разве кроме птичьего молока». – «Я хотела ощутить атмосферу надежности, чистоты и порядка, всегда отличавшую финнов».

Весной 1969 года состоялась, наконец, долгожданная рабочая поездка в Германскую Демократическую Республику. У меня была возможность три недели собирать материал для будущей книги. Тема: что и как немцы писали и пишут об истории Латвии в период с конца XIX века до 1945 года.

Первым делом меня привели в книгохранилище Ростокского университета. Хотя это означало, что каждый вечер мне придется долго смывать с себя книжную пыль, зато я мог невозбранно искать все, мне нужное. Но главная работа ожидала меня в Берлине. Там государственная и университетская библиотеки расположены рядом, а библиотека профсоюзов со всем архивом прессы – напротив. Таким образом, заказав нужную книгу в одной библиотеке, я мог перейти во вторую, там справиться, когда будет выполнен мой заказ, и переместиться в третью, где книги или газетные подшивки меня уже ждали. Это сэкономило мне массу времени.

В те дни я также познакомился со многими людьми. Одним из них был проректор Ростокского университета Зигфрид Поппе, с которым впервые я встретился еще в 1963 году, когда в Риге гостила сельскохозяйственная делегация ГДР. Он был выпускником Тимирязевской сельскохозяйственной академии и неплохо говорил по-русски. Я жил в общежитии преподавателей в одной комнате с венгерским математиком Иштваном Феньо; тот работал одно время в США и Канаде и мог рассказать многое о системе университетского образования в других странах. В Берлине меня однажды пригласила в гости историк Розвита Чоллек; предметом ее исследований была немецкая оккупация Польши и стран Балтии, она написала об этом книгу. В доме Чоллек я познакомился с сыном Нурмуйжского аптекаря Куртом Оттерсбергом, покинувшим Латвию в 1941 году, в ходе второй репатриации[143]. Он прекрасно говорил по-латышски и отнесся ко мне с большой сердечностью. Мы продолжали общаться с ним вплоть до недавнего времени.

Молодые немецкие историки произвели на меня хорошее впечатление, особенно Зигрид Вегнер-Корфес, вообще взявшая меня под свою опеку. Ее отец, Отто Корфес, к тому времени умерший, когда- то был генерал-майором гитлеровской армии и попал в плен под Сталинградом. Потом он вернулся в ГДР, занимал довольно значительные посты, в частности, заведовал Центральным государственным архивом Потсдама. В Советском Союзе такие превращения вряд ли были бы возможны. Зигрид написала о своем отце книгу «Веймар, Сталинград, Берлин – жизнь немецкого генерала Отто Корфеса»[144], вышедшую в свет в 1994 году.

Мне удалось также поработать в громадном Государственном архиве ГДР в Потсдаме, и за три недели, проведенные в этой стране, я собрал основную массу материала для моей книги. Остальное я мог получить и дома, в библиотеке Мисиня.

Когда позднее, поговорив с коллегами из стран Запада, я убедился, что они все необходимые им материалы просто копируют, я схватился за голову: сколько же драгоценного времени и работы я потратил, переписывая тысячи страниц от руки!

* * *

Эра научного коммунизма в моей жизни закончилась там же, где и началась, – в кабинете Штейнберга. «У меня к вам предложение совсем другого свойства, – сказал он. – Даже не кафедра истории КПСС. Профессор Степерманис уходит на пенсию, и я предлагаю вам вместо него преподавать новую и новейшую историю Западной Европы и Америки».

Думаю, я проявил недюжинную силу воли, тут же не обняв и не расцеловав ректора: о лучшем я не смел и мечтать.

Жена пыталась охладить мой пыл. «Какая тут связь с историей партии и историей СССР, которую ты читал в вечернем университете? Что тебе дает право взяться за совершенно новый для тебя предмет?» – «Не «что», а «кто». Профессор Виноградов».

Книгу профессора Виноградова, заведующего кафедрой Московского университета «Средние века и Новое время», изданную до революции, я обнаружил на чердаке еще ребенком. Я прочел ее, может быть, пятьдесят, если не сто раз. В конце концов получилось вот что: если меня спросить, например, о коронации Карла Великого, я, и глазом не моргнув, отвечал: тринадцатая страница, второй абзац снизу. Виноградов писал серьезно и в то же время так доходчиво, что 12-13-летний подросток его понимал. Бесконечно перечитывая книгу Виноградова, я наизусть знал множество фактов, но также ясно видел и общую картину. Потом я читал и немецкие книги этого рода, а также, например, четырехтомную мировую историю Александра Грина[145], изданную в Латвии незадолго до войны. Поэтому «скелет» моего курса уже имелся, и я мог приступить к наращиванию мускулов.

Все лето я тщательно готовился, и надо сказать, как профессор Виноградов, так и другие читанные мною историки мне прекрасно помогли. Кажется, впервые я так четко осознал, что преподавателю нужно знать много, много больше, чем он скажет в своей лекции. Нужен возможно больший резерв, которым ты можешь оперировать, сворачивая по мере надобности вправо или влево, заглядывая вперед или возвращаясь назад.

Так я перешел на факультет истории и филологии ЛГУ, на кафедру всеобщей истории. Руководила ею Александра Ролова. Она с этим справлялась отменно, без всякой бюрократии. И коллеги на кафедре были в основном, что называется, на уровне, за исключением одной-двух несколько ограниченных персон. Здесь для меня до поры до времени началось опять же светлое, можно даже сказать, счастливое время.

* * *

В 1968 году в моей жизни произошло еще одно любопытное событие. В Риге появился врач Вахтанг Цинцадзе, доцент Тбилисского университета или, возможно, другого тамошнего вуза. Его целью было пригласить латвийскую делегацию на медицинскую конференцию в Грузию. Приглашение получили академик Блюгер с супругой и доцент Евгения Крупникова. Мы позвали приезжего к себе. И наш гость сказал: «Петр Яковлевич, вы, конечно, тоже поедете?». Я ответил, что не смогу – в сентябре, когда должна проходить конференция, я уже читаю лекции в университете.

Цинцадзе посмотрел на меня так, точно я был не в своем уме. «Петр Яковлевич – я вас приглашаю в гости в Грузию!» Что-то в его интонации заставило меня поспешно изменить «нет» на «да»: да, я поеду. Договорился с коллегами, любезно согласившимися прочесть несколько лекций вместо меня, и отправился.

Нас встретили и разместили в гостинице. Вечером была предусмотрена первая встреча участников конференции, знакомство – не банкет. Мы вошли в лифт, там уже были грузины, один из них произнес: «Месаме». Я переспросил: «Третий этаж?». Он удивился: «Вы знаете грузинский язык?» – «Нет». – «Откуда же вы знаете, что месаме – третий?» – «Из истории… Организация, в которую вступил Сталин совсем еще молодым человеком, называлась «Месаме даси» – «Третий путь»[146].

То, что я в 1968 году – после XX съезда КПСС и последующих событий все еще помню Сталина, притом знаю, что он состоял в названной организации, сыграло, как вскоре выяснилось, важную роль в дни нашего пребывания в Грузии.

На следующий день нужно было ехать в городок Телави, где и должна была состояться конференция. Нас ожидала огромная вереница машин, восемьдесят, если не сто, и каждому следовало найти «свою». «Наша» машина была одной из последних. Я назвался шоферу, он тоже представился. «Вы медик? – спросил я. – Работаете в этом институте?» – «Нет, я инженер. В институте работает моя двоюродная сестра. У них не хватает людей с машинами, сестра попросила, и мое министерство меня отпустило для этой поездки». Так уже с первых шагов я столкнулся с непривычной для нас грузинской раскованностью.

В одном месте мы остановились, и через минуту между грузинами вспыхнул горячий спор – мне почудилось, что они вот-вот пустят в ход кулаки. А оказалось, речь шла всего лишь о том, задержаться на пять минут или ехать дальше.

Наш водитель-инженер спросил: «Что вы делаете в Риге?» – «Я – историк. Работаю в университете». – «И что вы преподаете?» Я ответил. Следующий вопрос был остер, как клинок. «На каком языке?» – «С утра у меня латышские группы, ближе к вечеру – русские из вечернего отделения. Латышам я читаю лекции по-латышски, русским – по-русски». Чувствовалось, для него и вопрос, и ответ были важны. И узнав, что, не будучи латышом, я, живущий в Латвии, знаю латышский, он был доволен.

По пути в Телави мы остановились на ночь в каком-то городке. Я взял с собой изданную в 1927 году книгу Андрея Белого «Ветер с Кавказа» и за ужином, превратившимся в небольшой банкет, зачитал некоторые места из книги – рассказ русского писателя о грузинском застолье. Это произвело чуть ли не эффект разорвавшейся бомбы. Они об этой книге не слышали и теперь очень заинтересовались – подходили посмотреть, полистать. Потом я сказал своим рижанам: «Все в порядке, с времен Андрея Белого ничего не изменилось».

На следующий день я долго безуспешно искал свою машину, пока не обратился к начальству. Мне объяснили, что машина моя теперь не в хвосте колонны, а ближе к ее началу.

В последний день конференции заседание проходило на грузинском языке. Оно продолжалось весь день, и мы с супругой западногерманского профессора Ингли, оба не-врачи, решили прогуляться по Телави. Во время прогулки госпожа Ингли пожертвовала местному церковному приходу сто марок.

Так как я интересовался историей Грузии и в частности Ираклием II, правившим Кахетией в XVIII веке, мне предложили съездить в Икалто – там можно осмотреть руины той Академии, в которой учился Шота Руставели. Остальные в это время отправились в Тбилиси. Моя жена решила ехать со мной в Икалто; я пригласил и профессора Логинова, и он к нам присоединился. Профессор Логинов, ведущий терапевт Министерства здравоохранения СССР, был на конференции, может быть, самой важной фигурой; кроме прочего, от него зависело решение некоторых кадровых и других жизненно важных вопросов.

Доехали до места, в Икалто нас уже ждали, но профессор Логинов отказался выйти из машины. «Развалины? Что я там не видел! Я лучше останусь в машине, отдохну», – сказал он. Я рискнул позвать его еще раз, но он остался при своем. Нас провели по музею, показали некоторые старые документы, мы выслушали рассказ о грузинском гении, хотя, правду говоря, почти все нам было известно и раньше.

Мы сели в машину и отправились в Тбилиси. Вечером в честь участников конференции был дан прием. И еще до банкета, а также и в ходе его я заметил странную перемену. С Логиновым, который до этого все время был, что называется, нарасхват, никто теперь не заговаривал. Если он задавал вопрос, ему отвечали, но по собственной инициативе к нему никто не подходил. Наконец, это заметил и он. Подошел ко мне: «Петр Яковлевич, что тут происходит? Они что, не хотят со мной говорить?» – «Я не знаю. Но попробуйте представить себе, что какой-нибудь грузин или еще кто приехал в музей Пушкина в Михайловском и сказал бы: «Что там смотреть? Я лучше вздремну!».

Логинов попросил меня о помощи. Я подошел к заместителю директора института, который всем там распоряжался, и рассказал о ситуации. «А, он все-таки почувствовал? Ну, ничего, пусть потерпит еще минут десять, а потом с ним заговорят». И действительно, десять минут спустя все пошло обычным порядком.

Меня поразило, насколько солидарны могут быть эти люди. И в неповторимом грузинском гостеприимстве – тоже. Мы, рижане, имели случай насладиться им в полной мере. И с профессором Ингли здесь обходились более чем радушно, многие с ним хотели говорить, хотя не знали немецкого, так что мне приходилось переводить.

На следующий день я спросил, не могли бы мы съездить на родину Сталина, в Гори. Через несколько минут, взвесив обстоятельства, меня спросили, сколько нас. Все ли рижане тоже хотят поехать? Рижане хотели – горький опыт Логинова их кое-чему научил.

Итак, мы двинулись в Гори, все там осмотрели. Между прочим, машину вел зять председателя Совета Министров Грузии, его жена работала в институте. Он говорил: «Если допущено такое дикое количество ошибок, в этом не может быть виновен один человек. Ни в коем случае нельзя винить его одного. Притом он сделал и много чего хорошего!». В общем, было ясно, что отказываться от Сталина грузины не собираются.

Последний день в Грузии выдался свободным. Профессора Блюгера пригласили тамошние знакомые, армянская семья. Были позваны и мы. В числе сидевших за столом был дряхлый армянин с длинной бородой, он спросил меня: «Ну и как вам нравятся грузины?» – «Очень нравятся». – «Что может нравиться в такой нации?» – «А что в ней не так?» – «Хватит только лишь одного: их помещики продавали невинных крепостных девочек туркам в гаремы. Что это за нация, которая так поступает со своими женщинами?» – «Знаете, как историк я должен уточнить: они продавали девочек армянским торговцам, а уже те перепродавали их туркам». Тогда почтенный старец отчеканил: «Чужими бабами торговать можно, а своими – нельзя!!».

Мы гостили и в других домах. В одном вся семья были музыканты, и в нашу честь они исполнили фрагмент настоящей оперы. Словом, там было поистине интересно.

Гостеприимство у грузин – почти религия, и алтарь этой религии – стол. Когда я выразил удивление тем, как хорошо их молодежь знает отечественную историю, мне в ответ было сказано: это потому, что их школой было грузинское застолье, и там именно они запомнили имена всех царей и поэтов.

В этом отношении, как и во многих других, народы не похожи друг на друга. По моим наблюдениям, хорошо знают свою историю еще и армяне, венгры, а вот русская молодежь историю своей страны – довольно слабо. И латышам за знание родной истории я бы не поставил высший балл. Зато литовцы помнят наизусть имена своих владык. Это вообще сложнейшая проблема – как исторические знания передаются из поколения в поколение, насколько разносторонне или односторонне это делается. Всего интереснее в этом смысле Германия, где произошла грандиозная переоценка ценностей, силе и глубине которой можно только изумляться. Но при всем том, что в отдельных вопросах они ориентируются свободно, историю Германии в целом, историю как таковую знают плохо и немцы.

* * *

Осенью 1969 года я впервые (не считая раннего детства) попал на Запад. Существовала к тому времени организация по развитию международного молодежного туризма, «Спутник», и я там читал лекции. Не без тайной надежды, что это приблизит для меня возможность когда-нибудь побывать в Западной Германии: она меня больше всего привлекала как историка, опять же языком я владел… Когда очередная группа отправлялась на Запад, я им рассказывал что-то об истории страны назначения, современном ее положении в мире, раскладе политических сил.

Директору «Спутника» Рамадановой я успел намекнуть, что и сам не прочь побывать в ФРГ, и она меня обнадежила: «Осенью я еду туда с группой, возьмем и вас». Так я впервые в качестве туриста попал в Западную Германию.

Поездка была фантастически интересной. Мы появились в ФРГ за неделю до выборов в Бундестаг и покинули страну через неделю после выборов. Нас встречали люди, до этого не раз бывавшие в Риге, я до сих пор сохраняю с ними дружеские отношения. Это господа Лутц из Ганновера, Вебер из Гамбурга и Эберхарт из Бремена.

Лутц, представляя меня, обычно начинал с рассказа. Он полтора месяца разъезжал по Советскому Союзу и всюду спрашивал, есть ли у нас молодежная преступность. И всюду ему отвечали: нет, комсомол ее душит в зародыше. И лишь под конец в Риге он нашел человека, сказавшего ему, что молодежная преступность в СССР имеется. Этим человеком был я.

В Гамбурге мы встретили немало интересных личностей. Посетили дом Мартина Лютера Кинга, где обнаружили маоистов, последователей Розы Люксембург и последних сторонников разновидных течений 1968 года. Я никогда не видел живого маоиста и не хотел упустить такую возможность. По моей просьбе меня свели с двумя пылкими последователями Мао. Они охотно согласились на встречу, но с тем условием, что и они мне зададут несколько вопросов.

Я знал, что мы пробудем в этом доме около часу, а вот мои собеседники этого не знали. Я расспрашивал их минут пятьдесят, после чего приступили к делу в самом воинственном духе и они, но как только я ответил на их первый вопрос, нашей группе надо было отправляться дальше.

Маоисты почувствовали себя обманутыми и только что не пустили в ход кулаки. «Ты, проклятый хрущевист! Ты знал, что вы здесь долго не пробудете. Из нас выжал все, что хотел, а сам – в кусты!»

Нужно сказать, беседа дала не так уж много, – я не услышал от них почти ничего такого, чего бы не знал раньше. Мировая революция произойдет с помощью ядерного оружия, и это хорошо, – даже если погибнет треть человечества, для оставшихся начнется счастливая жизнь, ибо настанет эра социализма. Что тут можно добавить…

Выборы в Бундестаг 1969 года все еще были для Германии очень болезненными.

Гитлеризм в глазах немцев довел их родину до тотального поражения, фактической гибели государства. Людские потери исчислялись миллионами. Гитлер устроил жуткое кровопускание науке и культуре не только в Германии, но и во всей Европе. Один только Холокост лишил человечество тысяч интеллектуалов, частью уничтоженных физически, частью эмигрировавших. Германия чувствовала себя опозоренной в глазах Европы и всего мира. Когда американцы на занятой ими территории обнаружили концлагеря с тысячами трупов, их оказалось так много, что приходилось сгребать в ямы бульдозерами. Американцы заставили всех окрестных жителей пройти мимо этой страшной картины, дабы те увидели своими глазами, в чем так или иначе участвовали.

Все это и многие другие факторы заставили немцев произвести кардинальную переоценку своей истории. Поэтому многочисленные попытки после войны возродить какую-нибудь неонацистскую партию или движение не имели успеха. Я сам в дни этих выборов был свидетелем того, в чем и как это выражалось. Людей буквально трясло от страха, что на выборах победит Адольф фон Таден – лидер фашиствующей партии NPD[147].

Вечером в тот день, когда должны были объявить результаты выборов, я находился в семье знакомых; там собралось довольно много гостей. Весть о том, что фон Таден в парламент не прошел, встретили ликованием. И действительно, появление в Бундестаге лидера нацистской партии было бы скандалом для страны.

После этого, уже довольно поздно, один из участников вечера в машине отвез нас, двух рижан, в гостиницу. Мы ехали по так называемой Новой Голландии – району промышленных садов. Впереди нас двигалась агитационная машина NPD, оглашая окрестность бодрыми маршами. Кроме нас и этой машины кругом никого не было. Так мы добрались до Центрального вокзала, где автомобилей было очень много. И вдруг все водители, бывшие там, начали сигналить, кричать и свистеть, начисто заглушив песни и марши неонацистов. Убедившись, что те умолкли, шоферы еще трижды просигналили и крикнули «Ура!». Незабываемое впечатление.

У немцев был Нюрнбергский процесс, они испытывают чувство вины и без конца приносят извинения. А что сегодня происходит в России? Разве сталинисты чувствуют себя виновными? Сегодня они в России – сила, и не видать никаких признаков раскаяния. Наоборот – у них ностальгия по сталинскому «славному прошлому». Почему это так? Думаю, дело не только в победе («Победителей не судят!»). Тут прежде всего недостаток культуры или, еще точнее, – дефицит христианской культуры, не позволяющий им осознать содеянное.

К тому же, если возьмем самого Сталина, он был все-таки образованнее, чем те, кто пришел следом. Он многого достиг путем самообразования. Можно вспомнить хотя бы его беседу с немецким писателем Лионом Фейхтвангером во время визита последнего в Москву в 1937 году[148]. Ленин, разумеется, был способен на такой разговор, но я с трудом могу представить себе собеседниками Фейхтвангера Хрущева, Брежнева, даже и Горбачева… Что ни говори, а в сравнении с ними Сталин – личность.

Борис Пастернак после XX съезда партии сгоряча написал:

Культ личности забрызган грязью,

Но на сороковом году

Культ зла и культ однообразья

Еще по-прежнему в ходу.

И каждый день приносит тупо,

Так что и вправду невтерпеж,

Фотографические группы

Одних свиноподобных рож.

В эпоху Хрущева в Политбюро действительно сидели люди со свиноподобными рожами, в то время как при Сталине ни у Молотова, ни даже у Ворошилова таковых не наблюдалось. Другое дело, что Сталин уничтожил элиту страны. В результате на самом верху оказались Хрущев и свиноподобные рожи.

Недавно по московскому телеканалу показывали комиссию, которой предстояло избрать самые выдающиеся, ключевые для истории России фигуры. На экране шло обсуждение кандидатуры Сталина. Зачитали длинный список расстрелянных по его приказу генералов и адмиралов; публика выслушала его, не выказав никаких эмоций. Тут поднялся Илья Глазунов, живописец очень, очень русского направления, долгое время бывший в немилости у властей, но уже при Брежневе получивший признание. Запомнились его портретные изображения древних князей и святых. Глазунов сказал: «Не могу понять, о чем мы тут говорим. Как можно усомниться в величии Сталина! Он создал могучую Россию, он победил в войне. Какие тут могут быть дискуссии?». Кто-то пискнул, робко пытаясь возразить, но тут вмешался генерал с зычным голосом: «Здесь действительно не о чем говорить! Сталин вдохновитель и организатор наших побед!».

Я считаю трагедией то, что Сталин по результатам опросов на третьем месте среди величайших людей России всех времен.

Если при Горбачеве и Ельцине еще были спонтанные попытки осмысления сталинщины, то теперь даже намек на них встречается в штыки, и Путин последовательно ведет Россию вперед по пути, ведущему назад. В его восприятии крушение Советского Союза – величайшая геополитическая катастрофа XX века. И этим, собственно, все сказано.

* * *

Нередко задаются вопросом: может ли история чему-либо научить?

Ответить попытаюсь, прежде сделав небольшое отступление.

В свое время Дом истории федеральной земли Баден-Вюртемберг предложил мне перевести на немецкий дневник одного немецкого солдата, уроженца Крыма. Его отец приехал в Россию, где-то в Ялте основал фабрику роялей, а весной 1914 года прибыл с семьей в родной Вюртемберг, чтобы провести там отпуск. Его сын окончил русскую гимназию, и дневник он вел по-русски, правда, то и дело вплетая в русский текст немецкие слова; там можно было прочесть: «Наши трупы отступают», хотя речь шла не о покойниках, а о боевых частях – unsere Truppen.

И вот этот солдат подробно описывает бой за Шестидесятую высоту, взятую немцами во Фландрии во время Первой мировой войны. Высота сначала была в руках англичан. Немцы атаковали ее каждый день. В принципе ее завоевание существенного влияния на ход боевых действий не могло оказать, но честь не позволяла немецкому генералу оставить ее в руках врага, так что немцы предпринимали три-четыре атаки в день. Потери были огромны, поскольку высота была хорошо укреплена. Все это продолжалось так долго, немецкие солдаты гибли так долго, пока высоту все же не захватили. И тут все повторилось уже с английской стороны: чувство чести английского генерала тоже было задето. Теперь англичане атаковали по три-четыре раза в день и устилали трупами подножье высотки.

Так ради, в сущности, никому не нужного холма (где сегодня, между прочим, расположен музей) и ради столь же ненужной войны Европа совершала по сути самоубийство. Погибал цвет юношества Европы.

Самоубийственной для Европы та война была еще и потому, что из ведущего континента планеты, задававшего тон в экономике, политике, культуре, она, Европа, откатилась на вторые роли, позволив Америке выйти на первый план. (Сейчас и Америка, и Европа, похоже, начинают точно так же отступать перед натиском Азии).

Я бы сказал, что Европа сможет в какой-то мере сохранить свое значение единственно в том случае, если до конца сделает для себя выводы, к которым впервые пришла после окончания Второй мировой войны, в 1946–1947 годах. В то время мы увидели, что учиться на уроках истории возможно, и желание и способность это делать проявились в чистом виде, наглядно, как в научном эксперименте. Я говорю о судьбоносной перемене в отношениях Франции и Германии.

Канцлером Германии стал Конрад Аденауэр, отнюдь не выскочка. И его французским партнером – Шарль де Голль, бывший в немецком плену и пять раз пытавшийся бежать. Де Голль происходил из старинной лотарингской семьи, из поколения в поколение сражавшейся с Германией. Род Аденауэра – из западной части Германии. Он был бургомистром Кёльна, его предки, без сомнения, воевали с французами. И теперь они – два немолодых человека, чьи отцы и деды сражались друг против друга и в 1871, и в 1914/1918, и в 1940 годах, встретились и договорились навсегда зарыть топор войны.

Что было дальше? Начались обмены школьниками и студентами, Де Голль прибыл в Германию и на немецком языке обратился к участникам молодежного митинга; Аденауэр отправился во Францию, чтобы заключить договор[149], обозначивший начало новой эры в отношениях двух стран.

После 1945 года была выработана целая система взаимного сотрудничества, молодежных обменов, дружеских связей между самоуправлениями. Почти в каждой немецкой семье гостили французские школьники и наоборот. Я, побывавший в свое время во множестве немецких домов в Риге (и потому, что учился в немецкой школе, и потому, что, работая в книжном магазине и антиквариате, скупал книги, в том числе у репатриантов), хорошо знал домашние библиотеки немцев. В каждой из них, а особенно среди книг, адресованных молодежи, преобладали романы антифранцузской направленности. Исторические романы, семейные саги, где история рода прослеживалась на протяжении столетий, – в них было все то же. И это были хорошо написанные, увлекательные книги. Пользовались популярностью и стихи, поражавшие враждебностью и жестокостью; ну, к примеру, в одном из самых известных говорилось, что Рейн «покраснеет от французской крови».

Французы не отставали – и у них спросом пользовалась литература, проповедовавшая ненависть к «вечному врагу», немцу. Однако в наши дни подобная литература не то что «изъята из обращения» (выражение советских времен), а попросту исчезла. Ее нет. Ни в одной немецкой семье я не встречал антифранцузского сочинения, обращенного к молодежи. Все очень просто – с книжных полок эти тома перекочевали на чердак или в погреб и пылятся там десятилетиями, никому не нужные. Я спрашивал молодых немцев – никто из них подобных романов не читал. Но перед войной их знал буквально каждый немецкий подросток.

В результате возникла совершенно новая атмосфера. Я не скажу, что сейчас между немцами и французами царят сплошные любовь и согласие. Каждый последующий французский президент с каждым новым канцлером Германии должны чуть ли не заново выстраивать отношения, искать точки соприкосновения, это сложный химический процесс притирки и согласования интересов. Но в тот момент, когда мы беседуем, Саркози и Меркель – союзники, и это колоссальная перемена по сравнению с прошлым обоих народов. Вот и ответ на вопрос – возможно ли чему-то научиться у истории, могут ли пригодиться ее суровые уроки.

Наука эта приходит поздно – после того, как пролиты океаны крови. Две мировые войны понадобились, чтобы мы хоть что-то поняли.

И я хочу подчеркнуть снова и снова: происходящее сегодня – объединение Европы – единственный путь к спасению. Хватит воевать. Европе это стоило слишком дорого. И посмотрите – сегодня, в 2008 году, со дня окончания войны прошло 63 года! Почти две трети столетия. И ни одного военного столкновения в Западной Европе.

Такого не было еще никогда. Значит, что-то все-таки понято.

* * *

В последние десятилетия Я очень часто читал лекции за рубежом. Но самая первая моя лекция за пределами Латвии прочитана в Московском университете в 1972 году. Я приехал в Москву на курсы к профессору Галкину, заведующему кафедрой истории нового и новейшего времени. Он спросил, на какую тему я мог бы сделать сообщение на кафедре? К тому времени я довольно долго занимался вопросами немецкой историографии и, не страдая излишней застенчивостью, ответил: вот о чем я могу рассказать.

Никто другой из приехавших на курсы не вызвался выступать перед коллегами, и лишь я прочел свой реферат. Нужно учесть, что все собравшиеся были специалистами по тому или иному вопросу, к тому же все они владели иностранными языками. Скажем, профессор Игорь Дементьев великолепно знал историю США XIX–XX веков, другие досконально изучили историю Англии, Франции, стран Латинской Америки и т. п. Это не история СССР, где можно было обойтись одним русским языком.

Я старался преподнести материал четко и просто, однако не преминул показать сложность истории Латвии: 1905 год, Первая мировая война, борьба за свободу и так далее. Лекция длилась около пятидесяти минут. По ее окончании профессор Галкин произнес: «Товарищи, какие будут вопросы?». Молчание. После паузы профессор повторил: «Товарищи, неужели ни у кого не возникло ни одного вопроса?». Молчание. Наконец, встал профессор Дементьев и сказал: «Я просто в шоке. Я побывал в Латвии десять раз – летом в Юрмале. И ничего не знал обо всем этом, казалось – ну, нормальная страна. Ничего не знал о столь драматичной истории, о таких социальных и национальных противоречиях. К тому же лектору удалось подать этот сложный материал необычайно живо». После чего высказались и другие и вслед за профессором Дементьевым повторили: мы ничего подобного не знали, для нас это была совершенная новость.

Когда через многие годы я в Германии выступал перед балтийскими немцами, как будто хорошо знавшими историю Балтии, и подробнейшим образом рассказал о национальном движении латышей, повторилось почти то же, что когда-то в Москве. Например, когда я рассказал о Фрицисе Вейнбергсе и его брошюре «Политические размышления из Латвии», после лекции ко мне подошли три господина и с жаром повторяли: Es ist fulminant! Тогда я не знал, что значит это слово, и не понял – хвалят они меня или бранят. Спросил Эриха Антона[150], и он меня просветил: это означает, что лекция была блестящей, они потрясены. Думаю, интерес и уважение к Балтийскому региону у тех слушателей, к которым я обращался годами, рассказывая об истории Балтии, только росли. Слова признания после моих лекций я много раз слышал и от латышей, живущих вне Латвии.

Но приходилось встречаться и с другой реакцией. В ходе одной из лекций я цитировал двух латышских крестьян – Скрастыньша-отца из Закюмуйжи и Лаздыньша из Вецпиебалги. Старый Лаздыньш, проживший долгую жизнь, помнил еще графа Шереметева и барона Вольфа. Когда я спросил, какая разница была между этими двумя господами, Лаздыньш, поразмыслив, сказал: «Знаешь, Петр, разница была очень даже заметная. Для Шереметева я был слуга и только, ничто больше его не интересовало. А для Вольфа я был – да, слуга, но к тому же еще и латыш». Для Шереметева национальная принадлежность крестьянина не имела значения, для Вольфа – очень даже имела.

После лекции ко мне подошла дама и сказала ледяным тоном: «Всего я могла ожидать от вас, но только не того, что вы в немецкой аудитории будете цитировать каких-то двух латышских бауров!»[151].

Но я хотел объяснить той самой балтийско-немецкой аудитории, почему до 1940 года русские латышам были ближе и симпатичнее, чем немцы. Еще и в 1940 году некоторые дипломаты и журналисты отмечали: если приходилось выбирать между русскими и немцами, латыши предпочитали первых, русские, по крайней мере, не смотрели на них свысока. В старшем, уходящем поколении балтийских немцев это высокомерие в той или иной степени сохранилось до наших дней.

* * *

После перехода на кафедру всеобщей истории я довольно быстро подготовил свой курс новой и новейшей истории стран Западной Европы и Америки, но разработал его лишь в общих чертах, так как никогда не повторял из года в год одни и те же лекции.

Для меня всегда были особенно важны две вещи: во-первых, знать и учитывать разные точки зрения на предмет и, во-вторых, – видеть контекст. Контекст – так меня, между прочим, прозвали студенты. На моем курсе не было экзамена, но была система зачетов, которую я разработал постепенно. Чтобы получить зачет, студенту нужно было потрудиться. Во-первых, следовало заполнить «простыню» – лист бумаги, по вертикали разделенный на полосы по 25 лет в каждой, начиная с 1600 по 1875 год. По горизонтали слева шли названия стран: Франция, Англия, немецкие государства – Пруссия, Австрия, затем Россия, Латвия. Заполненная таблица для студента оказывалась неожиданностью. Бог ты мой! Степан Разин и Людовик XIV жили в одно время! Иван Грозный сидит на троне левее, Мартин Лютер проповедует чуть правее: они современники!

Второй задачей были карточки. 12 групп составляли начальную картотеку студента. Политики, полководцы, партии и так далее – факты, которые моим слушателям нужно было знать, чтобы на лекции я не тратил на них лишнее время. Третье задание – нужно было написать краткую, не больше одной страницы, рецензию на главу какой-нибудь книги или журнальную статью. Четвертое: историческая география – уметь найти на карте, где когда-то была Силезия, где – Эльзас и тому подобное. Несмотря на то, что для студентов это означало дополнительные усилия, ни малейшего протеста с их стороны я не ощущал.

Мне также важно было, что я, преподнося свой абсолютно беспартийный, нисколько не политизированный предмет, могу говорить о важных, в том числе политических материях, побуждаю по-новому взглянуть на тот или иной актуальный вопрос. Например, сравниваем экономики Франции и Англии в XVII и XIX столетиях. Как отличается уровень экономики в начале и в конце и как это соотносится с экономической политикой государства. Франция переживала кольберизм – систему Кольбера: вся экономика регламентировалась сверху. Будучи министром, Кольбер устанавливал стандарт всех производимых товаров, скажем, цвета тканей, их ширину и пр. Цель его была при этом весьма практичной: как можно больше экспортировать, как можно меньше ввозить. В свою очередь в Англии преобладала free trade, достаточно свободная конкуренция. Государство не вмешивалось в экономику или, если уж вмешивалось, то крайне осторожно. Если мы сравним народное хозяйство обеих стран в XVII и XIX веках, то увидим колоссальную разницу. Англия сделала могучий рывок, Франция отстала. Думающий студент делает вывод: план полезен во многих отношениях, но он не слишком способствует развитию экономики.

Второй вопрос, который я рассматривал во всех деталях, косвенно побуждая слушателей проводить параллели, – преимущества двухпартийной системы на примере партий вигов и тори в Англии. Однажды в городе я встретил своего бывшего однокурсника, работавшего в тот момент в Лиепайском педагогическом институте. Он сказал: «Говорят, ты вовсю агитируешь против однопартийной системы?». Я изобразил удивление: «Да что ты! Ни в коем разе!». А он: «Ну да, прямо ты это делать не станешь. Но ты так смачно описываешь прелести двухпартийной системы, что люди волей-неволей приходят к выводу: так было бы лучше!» Дисциплина, которую я преподавал, позволяла говорить с молодежью о многом. И можно было заметить, что, по крайней мере, часть студентов ловит и понимает посылаемый сигнал, в то время как другие просто сидят и прилежно записывают услышанное.

Более или менее скрытое сопротивление официальной идеологии ощущалось и в работе других преподавателей. Илга Крейтусе вспоминает о четырех университетских преподавателях, умевших представить альтернативную точку зрения, подавая это как «заблуждения» буржуазных теоретиков и практиков. То был скрытый, но, тем не менее, находивший себе выход протест против всеобщего оболванивания. Ибо именно так: советская система взращивала и поддерживала идиотизм. Сегодня я с удовольствием читаю воспоминания Ариса Пуриньша о партийной организации Латвийского университета. На партсобрании принимали одно за другим решения вести активную контрпропаганду и т. д. «А на занятиях Крупников тем временем продолжал нормальную научную и педагогическую работу».

Думаю, что активное сопротивление в условиях Советской Латвии было безнадежным. Правота была на стороне тех, кто активно действовал на своем поприще, развивая экономику и культуру республики, чтобы та не увязла окончательно в болоте застоя и невежества, чтобы вновь прибывшие понимали: здесь не совсем Советский Союз, здесь Прибалтика (так в совокупности называли в СССР три балтийские республики).

Я уже упоминал о том, что был в Москве, в Московском университете на курсах повышения квалификации преподавателей новой и новейшей истории; провел тогда, в 1972 году, в советской столице три месяца. Мы жили в ДАСе – Доме аспирантов и стажеров, где обретались, надо сказать, представители множества народов. В нашей комнате имелась радиоточка. Я слушал – и не знал, смеяться или рыдать. Что они там несли! Через полчаса я почувствовал, что эта ахинея воздействует на разум и душу. Ты не можешь отбиваться от каждой фразы, не успеваешь огрызаться. Кажется, еще немного – и ты сам мог бы поддаться, смириться с этим бредом. Я выключил радио, после чего мой сосед по комнате, преподаватель истории партии из Томска жалобно сказал: «Петр Яковлевич, как же так? Мы остаемся без информации!». Вот так: для него это была информация!

* * *

Когда я пришел на факультет истории и филологии, то был приятно поражен общей атмосферой. Однако со временем мне стало здесь скучновато: каждый из нас знал лишь свой шесток, общей научной работы не было. В этом отношении факультет был мертвым царством. Никаких событий, никакой связи между дисциплинами и преподавателями. Я затеял это изменить. Нужно было найти тему, общую для нас всех, способную объединить разрозненные усилия. Поговорил с коллегами. Мы обсудили несколько вариантов. Остановились на том, что займемся проблемами германо-латвийских отношений и темой балтийских немцев.

Интерес к этой материи у меня возник задолго до того. Работая в Сельскохозяйственной академии, я познакомился с Артуром Трамдахом, старым профессором кафедры строительства. В царское время он окончил Рижский Политехнический институт. Железнодорожный переезд на улице Лачплеша в Риге, если не ошибаюсь, его дипломная работа. У нас с ним сложились прекрасные отношения. С ним можно было поболтать на старом рижском жаргоне: начать фразу по-немецки, продолжить по-латышски и закончить по-русски.

При Сталине Трамдаха выгнали из университета, но ректор академии Амалия Цекулиня добилась разрешения принять его как специалиста по строительству. Наше сближение началось так: Цекулиня пригласила нас двоих и Марианну Озолиню осмотреть стройку в Ауце, где проходили практику наши студенты. По пути Трамдах рассказал старый латышский анекдот, в котором прозвучало слово «жидок». (Нужно сказать, слово, как будто одно и то же, в разное время и в разных языках может означать совершенно разные вещи. В латышском языке слово «жид» когда-то было обозначением национальности и само по себе не носило оскорбительного и вообще какого-либо негативного смысла). На другой день он, смущаясь, обратился ко мне: «Коллега, вы уж простите меня». – «За что?» – «Ну… за того «жидка»». – «Что это вам взбрело в голову?» – «Мне – ничего, но ректор мне посоветовала извиниться». Я отправился в ректорат. «Амалия Андреевна, это было абсолютно лишне. Я не вижу в этом слове из старого крестьянского анекдота ничего оскорбительного. Признаюсь, я довольно щепетилен в этих вопросах, но в данном случае ничего тут такого не было. Вы уж, пожалуйста, отзовите свою рекомендацию профессору». И Цекулиня действительно обратилась к Трамдаху: «Раз Крупников так сказал, придется мое замечание отозвать». С того времени старый профессор проникся ко мне дружескими чувствами.

Однажды он пришел ко мне и сказал: «Раздаю коллегам свое здешнее имущество, и вам хочу отдать все, что у меня есть по истории. Берите все подряд, дома разберете и решите, что оставить себе. А остальное, если опасаетесь, можете сдать в этот – как его? Спецхран, что ли? Спецфонд?»

Назавтра я был у профессора дома, где-то в районе улицы Калнциема. Жена Трамдаха дала мне большую бельевую корзину, в которую я и сложил книги. Отвез домой и приехал за второй порцией. Дома углубился в чтение, и теща не преминула заметить: «Петр на полгода отключился от семьи».

Трамдаха очень интересовали взаимоотношения Латвии и Германии, а также балтийские немцы как таковые. Ценность представляли не только сами книги, но и попадавшиеся между страниц документы. Например, я нашел там приглашение от имени президента Латвии. Недавно я подарил Университету адресованное Трамдаху приглашение на торжество по случаю основания Латвийского университета в сентябре 1919 года. Эти бумаги буквально пахли временем!

Замечательным приобретением были папки с газетными вырезками, подобранными по темам. Например, публикации в местных, а также немецких газетах о репатриации немцев, – по ним можно составить себе полную картину происходившего. Вот при чтении этих материалов я впервые и задумался о разработке темы «Германия-Балтия», включающей историю балтийских немцев, а также отношения Германии и Латвии. Теперь это становилось темой исследований всей кафедры. Естественно, возникла необходимость в новейшей литературе.

В то время я как раз познакомился – совершенно случайно – с мужем сотрудницы Отдела науки Центрального комитета Веры Станкевич. Муж меня представил ей, и я воспользовался случаем, чтобы сказать, как нам не хватает зарубежной научной литературы. Станкевич меня прервала: «Послушайте, если вы просто заявите, что вам нужно что-то там изучать, это не сработает. Нужно найти правильный подход, отвечающий ходу мыслей нашего начальства. Найдете такой ключ – и я смогу вам помочь».

Я посоветовался со знающими людьми и через некоторое время пришел в ЦК к Вере Станкевич с некоей формулой. Нас бранят, очерняют, иногда пишут и правду, но мы об этом ничего не знаем, поэтому не можем ничего противопоставить чьим-то домыслам. Зато если мы будем знать, что пишут там, у нас найдется что сказать и друзьям, и недругам. Это даст нам аргументы в идеологической борьбе. Наша формулировка и особенно слова «идеологическая борьба» оказались магическим ключом, открывшим нам возможность получать не только иностранную прессу, но и необходимую для этого валюту. Мы сразу же выписали и Die Zeit[152], и Der Spiegel[153], и Europäische Gemeinschaft[154], а также ряд научных журналов.

В мои планы входило проведение международных конференций и регулярный выпуск научных сборников. На первую конференцию, состоявшуюся в 1970 году, приехал один зарубежный гость – эстонец. Но понемногу дело шло в гору. Коллега Жагарс отмечал: мы все уже привыкли к тому, что каждые два года в Университете проходит конференция Крупникова… Начинали на пустом месте, а под конец у нас в активе были девять научных сборников, в которых участвовали авторы из Латвии, двух других республик Балтии, Польши, Германской Демократической Республики и ФРГ, Швеции, Венгрии; среди наших гостей был и Мирослав Хрох, знаменитый исследователь процессов пробуждения малых народов.

Таким образом, конференции проходили регулярно, притом без какой-либо административной поддержки. Все делалось своими силами, совершенно бескорыстно. В подготовку каждого сборника приходилось вкладывать немало сил, а потом еще и приплачивать за его издание из своего кармана. Но ведь дело было не в деньгах.

Моей целью было представить на наших конференциях всю Европу, вернее, собрать участников всех тех стран, в составе которых было немецкое меньшинство, и превратить Ригу в европейский центр по изучению проблем немецкого меньшинства. Возможно, если бы сменился ректор, если бы возникли и другие благоприятные обстоятельства, мы смогли бы даже создать небольшое учреждение в этом роде.

Мало-помалу вести о нас распространялись все шире. В Эстонии знали, что в Риге занимаются проблемами немцев. В Польше, когда я позднее, в 1988 году, туда приехал, мне сказали – а, вы из Риги, вы там интересно работаете с проблемой немецких меньшинств!

Возникали все новые повороты и аспекты нашей затеи. Помню случай, когда в нашей конференции впервые принимали участие и западные, и восточные немцы, в честь гостей был дан ужин в ресторане Pūt, vējiņi. Со мною рядом сидел Герт фон Пистолкорс, а напротив – Иоахим Леман. Леман – из Германской Демократической Республики, Пистолкорс из Федеративной Республики Германия. Леман был прозападно настроен, так что они беседовали живо и раскованно. В какой-то момент оба повернулись ко мне и сказали: «Вот единственное место, где мы можем спокойно встретиться и поговорить. Понимаете, как много это для нас значит?».

Каких трудностей стоило залучить на конференцию такого вот Герта фон Пистолкорса, сразу и не расскажешь.

Однажды на лекции по истории Нового времени возле аудитории меня встретил молодой человек, попросивший разрешения присутствовать на лекции. Он представился как Иварс Кезберс. Студент учился на юриста и услышал, что стоит побывать на моих лекциях.

Я спросил: «Но ведь вам наверняка нужно сейчас быть на лекции в другом месте?» – «Не беспокойтесь, там я прочитаю, что следует».

Он продолжал слушать мои лекции все последующие недели. Я подсказал ему тему дипломной работы, а позднее и кандидатской диссертации. Окончив университет, Кезберс избрал карьеру по линии Комитета молодежных организаций Латвии. То был, разумеется, блеф КГБ – создать за границей впечатление, что в СССР много молодежных организаций.

При Брежневе начались поездки в страны Запада, которых прежде вообще не было. Кезберс, связанный со «Спутником», просил меня рассказывать руководителям молодежных туристических групп об истории Германии и некоторых актуальных вопросах. Позднее Иварс Кезберс перешел на работу в Комитет соотечественников[155], в связи с чем его полномочия и возможности расширились. Я тогда поделился с ним своей идеей об организации международных научных конференций, и он ее поддержал. Университет не мог оплатить приглашенным ученым проживание в гостинице, а Кезберс мог. Кроме того, ректор Университета Миллер смотрел на наши конференции как на некое излишество. Правда, с приезжавшими к нам западными немцами ректор неизменно встречался. При этом он часто забывал, что некоторые из гостей в Риге не впервые, и рассказывал им, так сказать, все сначала. После необходимых предисловий он с удовольствием переходил к главному: сколько у нас кандидатов, сколько докторов наук и к тому, как быстро растут эти цифры. Остальные вопросы, кажется, его не волновали. Миллер оставлял в итоге, я бы сказал, довольно жалкое впечатление. Иностранные гости вежливо прятали удивление: ректор университета на Западе, как правило, по-настоящему крупная фигура.

О ректорах нашего университета могу сказать следующее: Кадекса, занявшего этот пост в 1945 году, я не знал; Юргенс был типичный маленький Сталин, садист и тиран, но когда его сняли, в качестве рядового профессора вдруг стал милым, безобидным человеком и высказывал иной раз даже мысли, за которые еще недавно беспощадно преследовал своих подопечных. Штейнберг, в свою очередь, был типичный Хрущев – почти либерал, но временами и деспот. С ним можно было иметь дело. Миллер же – типичная для эпохи Брежнева серость. Когда закончились его полномочия, новый ректор Юрис Закис на первое собрание преподавательского состава позвал Миллера и ему аплодировал. Я удивлялся, но что тут можно было сделать.

Иварс Кезберс много сделал для наших конференций и для развития сотрудничества между учеными Запада и Востока. Поскольку известно о его связях с органами безопасности, многие автоматически осуждают этого человека, даже не пытаясь понять и взвесить все, сделанное им в то время и при тех обстоятельствах, все «за» и «против».

Кезберс вырос в хорошей, интеллигентной семье. Что было делать юноше-латышу, родившемуся и выросшему в советское время, полному энергии и юных амбиций? Стать врачом или инженером? Да, это было возможно. Но Кезберс избрал юриспруденцию. В каком возрасте он стал сотрудничать с КГБ, я не знаю. Но, будучи с ним достаточно хорошо знаком, я не думаю, чтобы он использовал эти связи кому-либо во вред. Во всяком случае, энергии этого человека можно было позавидовать. Он умел и хотел работать и подымался от ступеньки к ступеньке. Тут нужно вспомнить, какова была ситуация: если латыш сотрудничал с властью, перед ним открывались все двери. Власти не хватало народной поддержки, поэтому там радовались, когда появлялись молодые люди типа Кезберса.

Да, Кезберс был частью системы и в то же время способствовал установлению международных связей. А международные связи расшатывали устои одной стороны и шли на пользу другой.

Все отнюдь не так просто, как кажется на первый взгляд. Один в поле не воин. Скажем, в двадцатых и начале тридцатых годов, когда в Латвии было множество партий, человек искал единомышленников, искал партию или движение, отвечавшее его взглядам, обещавшее какое-то место в обществе, работу, будущее. Потом пришел к власти Улманис, большинство прежних политических сил утратили влияние, многие из вчерашних демократов и даже социал-демократов смирились с новой реальностью и работали в Латвии Улманиса. Жизнь есть жизнь.

* * *

Книги, статьи, воспоминания балтийских немцев я читал большей частью в библиотеке Мисиня, бывшей для меня примерно тем же, что кабак для алкоголика. Достаточно было войти туда, чтобы почувствовать душевный подъем. То же самое со мной происходит, когда я оказываюсь в архиве. Такой, как я, может войти в здание архива юным пионером, увлеченным историей, и выйти седым старцем, проведшим среди удивительных свидетельств былых эпох всю жизнь и все-таки утолившим лишь малую толику своего бездонного любопытства.

Не забыть людей, работавших в этом святилище. В первую очередь – самого Яниса Мисиньша. Во времена Улманиса и позднее, в 1940 году он был еще жив. Мисиньш нередко приходил в «Универсал», книжный магазин и антиквариат, где я работал. Оттуда до его библиотеки на улице Сколас, между улицами Дзирнаву и Элизабетес, было всего несколько шагов.

Придя в «Универсал», Мисиньш долго рылся в книгах, затем проходил в тот угол, где были сложены грудами не разобранные издания. Обычно он выходил оттуда с какой-нибудь тощей брошюрой или календариком. Это значило, что он возьмет выбранное с собой и до завтра решит, нужна ему эта вещь или нет, ибо на память свою он уже не полагался. Славный библиограф и библиотекарь умер, кажется, в конце войны или сразу после нее.

Библиотеке Мисиня я благодарен за многое. Там меня ждали не только печатное слово и рукописи, но и Карлис Эгле собственной персоной. Даже сегодня, стоит назвать его имя, как мне хочется встать.

Кем он был, Карлис Эгле? Директором, позже – главным библиографом библиотеки Мисиня, примерно тем же, что Алексей Апинис в отделе Леттоники Государственной библиотеки. Но между ними была и разница. Задав вопрос Апинису, вы получали исчерпывающий ответ. А Карлиса Эгле и спрашивать было не надо. Встретишь его на лестнице или в коридоре – он спросит первым: «Чем вы нынче заняты, что изучаете?». И стоит тебе назвать тему твоих последних изысканий, как на тебя обрушивается целый поток рекомендаций: я вам советую посмотреть то-то, заглянуть туда-то, потом вот еще что… То была духовная щедрость. Я старался потом в свою очередь не скупиться и вплоть до сегодняшнего, более чем солидного возраста щедро делиться всем, что знаю, с молодыми историками и всеми теми, кому в силах помочь.

Как в каждом крупном книгохранилище, в библиотеке Мисиня был свой спецфонд. И мне очень жаль, что и в Государственной, и в университетской, и в библиотеке Мисиня этот фонд ликвидирован. Его следовало сохранить, разумеется, обеспечив к содержимому свободный доступ.

Правила доступа к материалам спецфонда в советское время не были неизменными. Одно время он был открыт для студентов с направлением преподавателя, потом требовалась подпись декана, а позднее – еще и секретаря партийной организации.

В спецфонде библиотеки Мисиня работали две дамы. Одна – старая коммунистка Лина Залькалне, когда-то директор Латышской школы в Пскове; позднее она какое-то время была на подпольной работе в Латвии. Вполне лояльной к генеральной линии партии она не была, поскольку сочувствовала Берклавсу и его группе. Фамилия второй была Иоффе. И обе дамы по субботам, в шесть часов вечера, когда библиотека закрывалась до понедельника, давали мне на дом The Economist[156]. Это было грубейшим нарушением всех правил. Я прятал журнал под всеми рубашками и затем шел по улице с особой осторожностью: я не мог позволить себе, скажем, попасть под машину и оказаться в больнице, где пришлось бы раздеваться. Из телефона-автомата я звонил домашним, предупреждая: «Сегодня вечером у нас гостит Николай Иванович».

Почему Николай Иванович? А вот почему. Я читал многочисленные материалы партийных съездов, чтобы понять, что происходило в СССР в двадцатые годы, и однажды наткнулся на изложение речи Бухарина. Бухарин в свое время был соратником и едва ли не другом Сталина, а затем его жертвой в прямом смысле слова: его судили и расстреляли по прямому приказу «вождя». Но, еще будучи одним из руководителей страны, он однажды сказал, что The Economist хотя и буржуазное, но тем не менее очень хорошее издание. С тех пор имя Николая Ивановича Бухарина стало для меня чем-то вроде пароля, когда я возвращался из библиотеки Мисиня с опасным журналом за пазухой.

Оба мои сына владели английским, и я сомневаюсь, чтобы в Советском Союзе была хотя бы еще одна нормальная семья, в которой сыновья-подростки читали The Economist. Как-то у нас в гостях был знакомый, бывший рижанин, оказавшийся в Латинской Америке. Поговорив с моим младшим сыном, он решил, что тот в каком-то кружке углубленно изучал проблемы стран Латинской Америки. А молодой человек попросту вспомнил кое-что из прочитанного в английском журнале. И за это спасибо библиотеке Мисиня.

У нас с женой, если говорить о воспитании сыновей, была проблема: растить их в общепринятом, то есть, как бы в коммунистическом духе или с самого начала говорить им все как есть. Такая же проблема существовала во многих семьях. Я знал одно семейство: жена настроена умеренно антисоветски, а муж, бывший военный, работавший при Совете Министров, категорически против системы. После смерти этого человека я беседовал с его сыном. Оказывается, они с отцом вообще никогда не говорили о политике.

Итак, мы с женой думали – что делать с сыновьями? Был, кроме всего прочего, риск, что мальчики проболтаются. И все же мы решили – рискнем, нельзя, чтобы сыновья выросли идиотами. Я действовал осторожно – в тринадцать лет шли первые объяснения, годом позже – нечто большее. Я им говорил о том, что на меня самого произвело наиболее сильное впечатление: материалы XIII съезда партии[157], борьба с Троцким, XIV съезд с участием Зиновьева и Каменева и, наконец, XVII съезд, на котором Сталин заставил всех «опущенных» членов Политбюро ЦК лизать себе известное место. Они каялись в своих ошибках и во весь голос славили Сталина. Но он сразу после этого жестоко рассчитался с ними, наслаждаясь своей абсолютной властью. Эти люди были умнее и образованнее его, Сталин им завидовал. Но на его стороне были полная беспринципность, отсутствие угрызений совести и совести как таковой. Плюс у него был характер, и это все решило.

В благополучном государстве можно обойтись без великой, могучей личности, в ней нет необходимости. Но в обстоятельствах драматических, таких, как революция или постреволюционная эпоха, или война, главное уже не образование, не то, сколькими иностранными языками ты владеешь. Главным становится характер, со знаком плюс или минус, и в решающие моменты именно несгибаемая воля решает все. В этом смысле Сталин превосходил и Зиновьева, и Бухарина, и всех прочих.

Все это я старался объяснить сыновьям. Младшему к началу чехословацких событий[158] исполнилось четырнадцать, и я помню, как он сидел в раздумье – что делать. Затем наступил период уже упомянутого журнала The Economist. Так мы с женой в конце концов получили то, о чем мечтали, – сыновей, в которых видели единомышленников и друзей.

* * *

Еще при Брежневе начали складываться первые контакты с латышской диаспорой. Тут вступили в действие две разнонаправленные силы с несхожими идеологическими интересами и нескрываемой целью – одолеть противную сторону.

С одной стороны это было государство, вооруженное всем, что только возможно, – это были и Коммунистическая партия, и армия, и Комитет государственной безопасности со всеми его щупальцами – Комитетом по культурным связям и прочими структурами. Тут, правда, надо сразу добавить: не все люди, вовлеченные в эти инстанции, стопроцентно поддерживали ту идеологию. Это я могу утверждать хотя бы на примере Кезберса, которого узнал достаточно близко.

Другой силой была латышская эмиграция, у которой как будто не было ничего из такого рода инструментов: ни государственной поддержки, ни армии, ни силовых структур. Но зато у них были свои газеты и организации, которые хотя и спорили, и грызлись между собой, но в целом были гораздо более сплоченными, чем, скажем, русская эмиграция в 1918 году. Сильной стороной латышской эмиграции были убедительные аргументы, которых, в свою очередь, очень не хватало Латвийской ССР. Болтовня насчет социалистической революции, состоявшейся в течение пары недель одновременно в Латвии, Эстонии и Литве, и сказки про народы, сплоченные вокруг Коммунистической партии, годились лишь внутри страны. Да, мы могли спокойно сидеть и слушать, как профессор Мишке повторяет молитвенно: «Мой Сталин, мой Сталин», – но вне аудитории, среди коллег, которым можно было доверять, это служило уже предметом анекдотов.

Однако у латышской диаспоры не было связей с Латвией. Там жаждали возможности проникнуть на родину каким-либо образом и были уверены, что смогут расшатать советскую систему. То же самое думали и власти Советской Латвии. То есть они-то думали, что им удастся воздействовать на латышскую эмиграцию и ее расколоть. Но в общем-то все это оставалось на уровне похвальбы: настоящих, убедительных аргументов у официальной Латвии не было. Поэтому при Сталине контактов с другой стороной не было вообще и лишь при Хрущеве, а особенно при Брежневе ситуация начала постепенно меняться. Понемногу, очень отмеренно стали посылать на Запад сначала представителей интеллигенции – Раймонда Паулса, Яниса Петерса, Иманта Зиедониса.

В 1979 году по инициативе зарубежных латышей была организована конференция в Марбурге. Началось с того, что в 1978 году из США в Латвию прилетел Андриевс Эзергайлис. Это была бомба! Ни один профессор оттуда, из-за железного занавеса, до того здесь не появлялся. Эзергайлис поставил условие: он пригласит к участию в конференции двух местных ученых, причем право выбрать этих двоих оставлялось за ним. Основной задачей Марбургской конференции было установить научные контакты, познакомиться, получить представление об исследованиях, проводимых каждой из сторон. Выбор Эзергайлиса был в сущности провокационным: вместо того, чтобы сразу обратить внимание на латышей, он первым назвал меня. Я с ним как-то встречался, у нас был разговор, видимо, ему запомнившийся. Вторым приглашенным был Сигурдс Зиемелис, – Эзергайлис понимал, что кто-то ведь должен представлять официальную позицию советской Латвии.

Приглашение, адресованное лично нам, еще не гарантировало, что именно мы и поедем на конференцию. В то время эти вопросы решались в Москве. Моей жене, которой нередко приходили персональные приглашения на профессиональные встречи и конференции, приходилось не раз отвечать, что она нездорова и не может приехать, чтобы вместо нее туда мог выехать кто-то из Москвы.

Чтобы не пускать советских ученых на международные конференции, действовали и другими способами. Например, затягивали оформление документов. Такой сценарий, кажется, предусматривался и в случае Марбургской конференции. Документы мы получили на руки буквально в последний момент, а нам еще нужно было добыть визы в Генеральном консульстве Германии в Ленинграде, где на это по правилам требовалось две недели. Почти ни на что не надеясь, я вылетел в Ленинград.

Милиционер перед входом в Генеральное консульство проверил мои бумаги, позвонил куда-то, и меня впустили. Я был там один. За стеклом белело лицо клерка. Я протянул свои документы, он просмотрел их – все было в порядке – и сказал: «Хорошо. Приходите через две недели». Я возопил: «Но мне виза нужна немедленно!». Он бесстрастно повторил уже сказанное, но я не отступал. Чиновник был непоколебим: «Через две недели. Это установленный порядок, и больше не о чем говорить». Я не сдавался: «Можно ли позвать кого-нибудь, кто принимает решение?».

Вышел внушительный господин, брюхо сильно выступало поверх ремня. Я откровенно ему объяснил, в чем проблема. «Документы нам нарочно прислали с опозданием, рассчитывая, что визу вы нам так или иначе не успеете выдать. Но для меня это единственная возможность принять участие в конференции!» Ответ был: «Что вы предпочитаете – чай или кофе? Виза вам будет, поскольку мы всячески поддерживаем научные контакты». Через четыре часа я со всеми нужными штампами и печатями был в аэропорту. Вылетел в Ригу, чтобы оттуда отправиться самолетом во Франкфурт и дальше поездом в Марбург.

По пути в Марбург мы договорились с Зиемелисом – не будем совками, поведем себя нормально. Совки – означало советский стандарт: – Здравствуйте! – Здравствуйте. – Чашку чаю? – Спасибо, нет, только что попил. В таком духе. Никаких контактов. Ты выстраиваешь перед собой забор.

В конференции участвовали латышские эмигранты, эстонские эмигранты, балтийские немцы. Именно там я познакомился с Гер- том фон Пистолкорсом и другими интереснейшими людьми. Мы с Зиемелисом глотнули незнакомого, свежего воздуха. Я прочел там доклад «Германия: борьба взглядов на революцию 1905 года».

В Марбурге все были совершенно уверены, что один из нас двоих – агент КГБ, но кто? – это и пытались разгадать. Сидим с Зиемелисом, вдруг одного из нас зовут на чашку чаю. Я встаю, иду пить чай, он остается. Зовут Зиемелиса, предлагают кофе и смотрят, последует ли Крупников за ним. Нет, не последовал. Странно. Кто же из них? – не могли понять хозяева и гадали, и спорили за нашей спиной.

После конференции в немецкой печати появились положительные отзывы. Между прочим, отмечали, что я держался свободно, говорил на любые темы. Мне, кроме того, было сказано потом, что мой доклад был чрезвычайно важен, ибо опрокинул все более или менее сложившиеся представления о событиях 1905 года. Нужно сказать, в то время я еще не успел ознакомиться с текстами Блауманиса[159], не было у меня и многих других материалов. Однако уже тогда я мог использовать исследования ученых ГДР по этому вопросу, и потом, у меня были доказательства того, что революционеры не сжигали живых боровов, не вспарывали вены лошадям и тому подобное. Я почувствовал по окончании своего реферата, что латышские, а также частью и эстонские эмигранты удовлетворены. Главным результатом конференции было для них, мне кажется, то, что контакт установлен. Немцы, надо сказать, восприняли все по-другому. Там собрались представители весьма консервативных взглядов.

* * *

На почве наших исследований и конференций постепенно установились связи и с руководителем Центра балтийских исследований Стокгольмского университета профессором Александром Лойтом, которого я не раз приглашал в Ригу. По его инициативе мне была присуждена месячная научная стипендия в этом центре. В 1986 году после длительного «бомбардирования» Риги через Москву были добыты все нужные разрешения, и я отправился в командировку в Швецию.

Перед отъездом я пошел в архив и скопировал личное дело ректора Рижского Политехнического института Валдемара Францевича фон Книрима – деда премьер-министра Швеции Улофа Палме. Я надеялся встретиться, если повезет, с главой шведского правительства и лично преподнести эту копию. Но в консульстве Швеции в Ленинграде узнал, что Палме убит.

Я решил не лететь в Швецию из Ленинграда, а поехать через Финляндию. Самолетом я бы добрался, разумеется, быстрее, но мне очень хотелось еще раз повидать Финляндию.

В городе Турку сел на паром. Спального места там не полагалось, надо было как-то скоротать ночь. По соседству случился юноша-филиппинец, знавший французский, испанский и английский языки. Для него это была образовательная поездка, путь его лежал через Финляндию и Швецию дальше, во Францию.

Я сидел и думал, что моим сыновьям нечего и мечтать о таких образовательных поездках…

В Стокгольме я интенсивно работал в Королевской библиотеке. Я подружился с Вилнисом Залькалнсом – молодым, обаятельным человеком (прожившим, к сожалению, очень недолго). Мы встречались почти ежедневно. Он был тесно связан с Бруно Калныньшем, многолетним лидером латышской социал-демократии, и я спросил – не могу ли я встретиться с этим человеком, уже успевшим стать живой легендой? Нет: после вторжения советских войск в Чехословакию Калныньш не принимает никого из СССР, за исключением людей, высланных из страны властями.

19 марта, в мой день рождения, я прочел в Стокгольмском университете лекцию об исторической науке в Латвии. Очень сухо, основываясь лишь на фактах. В первом ряду сидел Улдис Германис. Я его знал с 1936 года, когда он с отцом Янисом и матерью, так же как мы, проводил лето в Доме отдыха железнодорожников в Дубулты. Улдис в то время был, несмотря на молодость, настоящей звездой, – спортсмен, чемпион с соответствующим, то есть непомерным самомнением. Людей вокруг он попросту не замечал. Зато отец был его полной противоположностью – полный интереса к людям, он, скажем, часами беседовал с моей матерью.

Германиса и Эзергайлиса разделяла давняя личная вражда. Эзергайлис не пригласил на конференцию в Марбург Германиса, изучавшего как раз рассматриваемый период истории, зато позвал, как он выразился, «какого-то жидка». Больно задетый, Германис написал, что Петр Крупников – известный чекист. Эзергайлис возразил: Крупников пользуется доброй славой, причем не только в Риге. Я тоже написал тогда Германису, напомнил и о том, как встречались и беседовали в Юрмале наши родители. Ответа не было.

Теперь в Стокгольме Германис после лекции задал мне вопрос о прегрешениях академика Дризулиса. Тот издал заново воспоминания старых латышских стрелков, впервые опубликованные в 1921 году в Пскове, и даже не упомянул о предыдущем издании. Германис считал подобное недопустимым. Я как будто должен был защищать мастодонта советской исторической науки, но я своим долгом советского патриота пренебрег и согласился с собеседником: да, Дризулис должен был указать на первоисточник. А еще я сказал ему по-латышски (конференция вообще-то проходила на немецком языке): вы зануда, не нашли нужным ответить мне после своих нападок!

После чего мы вместе пошли опрокинуть рюмочку.

Наутро я нашел на своем столе записку: Бруно Калныньш уведомлял, что может меня принять. Я позвонил, договорился о времени. Дочь политика, преподавательница шведского языка, предупредила: у нас два часа и ни минутой больше, отцу, как-никак, восемьдесят семь лет.

Я вошел. Из окна кабинета открывался вид на озеро, одно из озер, окружающих Стокгольм с востока. В Риге Калныньш жил у Киш-озера, и здесь был сходный пейзаж.

Мы сидели и говорили о Боге и мире. Необыкновенный человек с самобытными взглядами и суждениями и фантастической памятью!

Таковы были события и встречи, готовившие меня к резкому повороту судьбы после страшной аварии, в которую я попал в 1991 году. Но прежде мне нужно рассказать о тех препонах, с которыми пришлось столкнуться в восьмидесятые годы в продолжении моей академической карьеры.

* * *

В конце семидесятых годов мой младший сын женился (нужно сказать, этот брак давно расторгнут). Семья, с которой он тогда породнился, и он сам подали документы на выезд в Израиль. В то время это означало перейти в категорию предателей Родины.

В то же самое время и я оказался персоной второго сорта – человеком, потерявшим доверие. До этого как бывший фронтовик, как член партии я пользовался известным уважением, теперь же все рухнуло. Прежде всего, меня отстранили от руководства конференциями. Уже полностью готовый сборник научных статей вместо меня подписали к печати люди, не имевшие к нему никакого отношения. Мне предстояла поездка в Австрию, с учеными которой нас связывал пятилетний договор. В последний момент моя фамилия из списка отъезжающих была вычеркнута. Резкое охлаждение со стороны окружающих замечалось на каждом шагу. Это почувствовала и моя жена. Как-то мы пошли поздравить с днем рождения одного из коллег; он не звал гостей на праздник, поскольку это был и без того известный круг людей. Когда мы переступили порог прежде гостеприимного дома, на лице хозяина отразилось такое смятение, что жена взяла меня за руку и увела, сказав при этом: «Пойдем отсюда, пожалеем беднягу, каково ему встречать гостей с такой-то рожей!». На факультете изменили тему исследовательских работ, теперь это называлось «Западная Европа и Латвия». Мои аспиранты также получили других руководителей.

В 1980 году, когда вышла в свет моя книга «Палитра лжи и правды», мне предлагали представить ее текст в качестве докторской диссертации. Я подготовил и отнес манускрипт на кафедру. Мой бывший аспирант сообщил, что бегло просмотрел текст, есть там и достаточно интересные вещи, но это все же явно не то, что требуется от докторской диссертации. Зав. кафедрой сказал, что текст смахивает больше на эссе, чем на научный труд, а потому все нужно полностью переработать. Один будущий профессор высказался так: много дыма, много огня, а понять ничего невозможно. Я не спорил. Потом в протоколе обсуждения я увидел имя и слова человека, который вообще там не выступал. По-видимому, все это должно было доказать морально-политическое единство коллектива.

Через какое-то время я познакомился и разговорился с директором московского Института всеобщей истории Чубаряном, и он мне сказал: переведите свою работу на русский, пришлите нам, и мы ее рассмотрим. Мне не хотелось тратить время на перевод. На счастье, у Кезберса (опять Кезберс!) были свободные средства; перевод книги, как содействующей созданию позитивного образа Латвии, поддержали финансово.

Надо сказать, почти сразу после выхода латышского издания книги на нее откликнулась самым положительным образом Zeitschrift für Ostforschung[160]. Рецензия Андриевса Эзергайлиса появилась в США, еще одна рецензия в Канаде. Всего любопытней была история с популярнейшей латышской газетой Literatūra un Māksla, в которой моей книге посвящена была целая полоса. Позднее мне рассказали, что рецензию на мою книгу хотел писать поэт Имантс Аузиньш, но Миервалдис Бирзе сказал ему: «Немцы – моя тема!» (он во время войны был в заключении в Саласпилсском лагере). Итак, целая газетная полоса и внизу мелкими буквами: «Продолжение следует». Проходит неделя – еще одна полная страница и внизу снова: продолжение следует. И еще через неделю – то же самое, только на этот раз сказано: окончание следует. Таким образом, рецензия Миервалдиса Бирзе заняла четыре газетных полосы и публиковалась в течение месяца, – дело совершенно небывалое! Однако на кафедре на это никто не отреагировал – словно ничего и не было!

Это, правда, был отзыв не ученого, а писателя, но писателя, тесно связанного с проблемой. В городе в то время меня нередко останавливали, чтобы опять же поговорить о моей книге. В те времена, шагая по городу, я встречал немало знакомых. Сегодня я иду по тем же улицам – и ни одного знакомого лица! Спросишь себя – где же люди моего поколения? И сам себе отвечаешь: одни у себя в постели, другие тоже спят, но уже в земле.

Я получал приглашения на читательские конференции и в Сигулде, и в Цесисе, Огре, Риге. Состоялось восемь встреч с читателями, и всюду отзывы были самыми позитивными.

Когда был готов перевод на русский язык, я решил не посылать его в виде рукописи, а подождать, пока выйдет книга. Я несколько дополнил русский текст сведениями, о которых докладывал на конференции в 1985 году. Я писал, в частности, что немецкие помещики и буржуазия, несомненно, эксплуатировали крестьян, но одновременно вместо общины на селе зарождалась система частной собственности. Когда земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает, или сдается ему в аренду на длительный срок, крестьянин заинтересован в результате своего труда и в том, чтобы сохранять плодородие почвы. Грубоватая поговорка латышского крестьянина гласит: если у хозяина нет говна, чтобы унавозить землю, то он сам говно. В России, где земля оставалась для большинства крестьян недостижимой мечтой, такой поговорки не было и быть не могло. В архивах можно найти сведения о голоде 1826 года в Смоленской и многих соседних губерниях. Английский посол тогда же в этой связи отмечал, что в Курляндской, Лифляндской и Эстляндской губерниях голода нет. Почему? Потому что почвы там были в гораздо лучшем состоянии.

После земельной реформы Гамилькара фон Фёлькерзама (1849 год) начал складываться слой самостоятельных крестьян. Почему Фёлькерзам задумал и осуществил такую реформу? Он много путешествовал, наблюдал, размышлял. Кто подавил французскую революцию 1848 года? Армия. А кто служит в этой самой армии? Крестьянские дети. Эти крестьяне бунтовали, пока в результате революции не получили землю. А получив землю, бывшие безземельные крестьяне перестали быть бунтовщиками. То же самое произошло и после земельной реформы в Латвии. И так как книга на русском языке сдавалась в печать уже в 1988 году, я в конце добавил еще и некоторые свои соображения о переменах в жизни Латвии.

В 1989 году, когда книга на русском вышла из печати, я взял 15 экземпляров, поехал в Москву и оставил их с условием, что приеду снова через месяц. И ровно четыре недели спустя в Москве под председательством доктора исторических наук Наринского прошло обсуждение моего труда. Первым слово взял Мельников, выдающийся специалист по истории Германии, сказавший: «Книга Крупникова – это событие!». В том же духе высказывались и все остальные. Вернувшись в Ригу, я представил на кафедру протокол этого обсуждения, добавив: «Я мог бы защитить диссертацию в Москве, но мне кажется некорректным делать это в обход Риги. Поэтому просьба к коллегам собраться и обсудить данный вопрос». Тем не менее не мешало и подстраховаться, и я пригласил поприсутствовать на обсуждении профессоров Апине и Дрибинса.

Мои самые суровые оппоненты на обсуждение не явились. Тот мой бывший аспирант опять сказал, что прочел работу бегло, но теперь он считал – надо было дать мне возможность защищать диссертацию, а потом было бы видно, что решит Ученый совет. В общем, нехотя, но признал свою ошибку, все-таки шаг вперед. Обсуждение прошло неплохо, в голосовании участвовали и приглашенные мною коллеги. Кафедра приняла решение, позволявшее продвигать мою диссертацию дальше. Последующее развитие этого сюжета потребовало бы отдельного рассказа. В результате тектонических сдвигов в мировой истории, огромных перемен во всех сферах жизни и политике я так и остался без бумаги о докторской степени. Но и прошедшее обсуждение было победой. Правда, противники вообще не явились. Уклонились от боя.

* * *

Восьмидесятые годы были в СССР временем критических перемен, приведших к его крушению. Начался этот процесс в 1982 году, когда умер Брежнев. Сегодня трудно себе представить, в каком оцепенении жила к тому моменту огромная страна. И Коммунистическая партия со своим Центральным комитетом была цитаделью этой оцепеневшей системы. Все бо́льшая трещина разделяла и в самой партии более или менее мыслящих индивидов и руководство, а также тех, кто ему, руководству, поддакивал. Никто не покушался на сложившийся порядок вещей, нападать было некому, да и не на кого. Там, наверху, или постоянно лгали, зная настоящее положение вещей, или же им просто надо было быть последними дураками, с которыми и разговаривать не о чем.

Верхушка партии, одна и та же десятилетиями, физически одряхлела. Это было правление геронтократии, команда седовласых старцев. Факультет, где я работал, начиная с шестидесятых годов, располагался недалеко от здания Совета Министров. Там 1 мая и 7 ноября вывешивали огромные портреты членов Политбюро ЦК КПСС. Интересно было из года в год наблюдать за изменениями этих увеличенных фотопортретов. Лица «вождей» старательно ретушировали, замазывали морщины, убирали отечность. Но старые физиономии не переделаешь в юные, даже и люди среднего возраста выглядят иначе. Впрочем, геронтократия – отнюдь не советское изобретение. Она существовала, например, в некоторых индейских племенах. Правда, у индейцев было одно ограничение: старец может говорить лишь так долго, сколько он способен простоять на одной ноге. В Политбюро таких ограничений не было. По телевидению нередко можно было видеть такую сцену: Брежнев сидит на каком-нибудь собрании, при огромном стечении народа, ему вовсю аплодируют, он пытается встать с кресла – и не может. Тогда его адъютант, генерал-майор, сзади приобняв генсека, помогает ему встать на ноги, а затем так же бережно усаживает на место.

Признаки геронтологии наблюдались и на уровнях пониже, но нигде так ярко, как на самом верху – в Политбюро.

На меня лично жалкое впечатление производил главный идеолог страны Михаил Суслов. Мне пришлось его видеть и слышать на конференции историков в Москве в то время, когда у нас были крайне напряженные отношения с Китаем и происходили по этому поводу сложные межгосударственные переговоры.

Суслов монотонно читал свой доклад, и вокруг меня все понемногу засыпали. Рядом дремал ректор нашего университета Валентин Штейнберг. Перед тем он попросил меня: «Если будет что- нибудь важное, разбудите!».

Тут вдруг Суслов сказал: «Попрошу стенографисток удалиться. У меня важное сообщение». Я разбудил ректора.

Суслов торжественно произнес: «Америка хочет, чтобы мы воевали с Китаем. Китай хочет, чтобы мы воевали с Америкой. Но мы хотим, чтобы в мире был мир, и ни с кем воевать не собираемся!.. Позовите стенографисток!».

До чего же дешевый прием, – так он хотел привлечь к себе и своей речи внимание. Не секрет, что в глазах ЧК или ЦК уровень доверия к многократно проверенным стенографисткам был на порядок выше, чем к нам, сидевшим в зале. И в целом доклад Суслова был на уровне третьеразрядного пропагандиста какого-нибудь провинциального райкома партии.

Расскажу еще о выступлении члена Политбюро Кириленко в Риге, в Доме политического просвещения на улице Сколас, 6. День был очень жаркий. Один из слушателей опоздал. Окна в зале были открыты, и, когда опоздавший открыл дверь, сквозняк подхватил и унес с трибуны листки заготовленной речи. Кириленко молча стоял, точно часовой у Мавзолея Ленина, пока помощники ловили и складывали по порядку улетевшие листки. Но в спешке они не заметили, что положили сверху только что прочитанную страницу. Не заметил этого и Кириленко – прочел тот же текст еще раз.

Из генеральных секретарей, быстро сменявших друг друга после смерти Брежнева, самым вменяемым был Юрий Андропов, глава КГБ. Он, по крайней мере, думал самостоятельно и мог при случае разумно или резко ответить на вопрос. Министр культуры Латвии получил выволочку за постановку пьесы Лаймониса Пурса «Видеть море», и Андропов, в то время еще не Генеральный секретарь, а «просто» член Политбюро, на вопрос, что он об этом думает, ответил: «Знаете, пьесу эту я не видел, но допускаю, что министр культуры должен видеть и дальше моря».

Череда назначений и смертей высших лиц государства окончательно показала, как далеко зашла дегенерация власти. Раньше глава партии, прежде чем стать таковым, более или менее ориентировался в каком-то деле, в той или иной отрасли хозяйства. Хрущев, например, считал себя агрономом № 1, Брежнев начинал инженером и, скажем, при посещении какой-нибудь фабрики мог задать профессиональный вопрос, поскольку элементарными инженерными знаниями обладал. Андропов в свое время был дипломатом, у него был профессиональный опыт руководителя спецслужб. Но что умел член Центрального комитета КПСС Черненко? Он был руководителем канцелярии, следил за правильным движением бумаг от одного отдела к другому. Уже в тот день, когда он стал Генеральным секретарем, было ясно, что это переходная фигура.

Случилось так, что когда Черненко по телевидению впервые показали в статусе Генерального секретаря ЦК КПСС, я был в гостях у нашего знаменитого врача-пульмонолога. После передачи тот сказал: «Через год он отдаст богу душу». Я удивился: «Как вы можете это знать?» – «Я вижу, сколько раз в минуту он втягивает воздух. Больше года этот человек не протянет». И действительно, через год Черненко умер.

Но у меня самого было приключение с сестрой Черненко и ее мужем незадолго до того, как ее брат стал Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Однажды из нашего ЦК мне позвонила Вера Станкевич: не мог бы я показать Ригу двум гостям из Москвы – сестре заведующего канцелярией ЦК КПСС Черненко и ее мужу Волкову, также работнику ЦК? Ладно. Я их встретил, представился, начал свой рассказ с истории Латвии. Сестра Черненко всю жизнь провела в каком-то захолустном сельском районе на самых низких ступеньках партийной иерархии, интеллектуальный кругозор ее был крайне ограничен. До нее не доходили самые простые вещи – например, она не могла понять, что в Латвии когда-то были немецкие бароны. Она удивлялась и несколько раз спросила: «Откуда же они тут взялись?».

Волков, как выяснилось, в Отделе науки Центрального комитета КПСС отвечал за политэкономию. Там по каждой научной отрасли был свой инструктор. Потом знакомые преподаватели политической экономии отзывались об этом Волкове как о каком-то монстре: он стоял на страже старых воззрений в этой области и не допускал ни малейшей свободной мысли. Когда я, между прочим, упомянул, что до войны в Риге был подпольщиком, Волков заинтересовался: «А куда вас сбросили?». Я не сразу даже понял, о чем он. В его представлении всех подпольщиков засылали, сбрасывали с парашютом в тыл врага. Стало понятно – рассказывать им об истории Риги, о каком-то там ландесвере, о Бермонтиаде нет никакого смысла. Не хочу сказать, что сам Черненко был на том же интеллектуальном уровне, и тем не менее…

Было и еще одно обстоятельство. Ни один член ЦК и Политбюро, не говоря уже о функционерах низших рангов, не жил когда-либо за рубежом, скажем, не учился заграницей. Члены ЦК не имели права в частном порядке выехать в другую страну. Если где-то проходил партийный съезд, тогда одного из них посылали как представителя КПСС. Арвид Пельше, к примеру, посетил таким образом Данию, Норвегию, Швецию, Финляндию. Там он от имени Коммунистической партии Советского Союза зачитал по бумажке данный ему текст, в котором при необходимости мог поправить разве что пару слов. Кое-что в чужеземной столице ему показывали по заранее согласованной программе, и на этом всё, – он отправлялся домой.

В итоге Советский Союз был практически изолирован от остального мира и мирового опыта. Канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, бывший до этого и министром финансов, рассказывал, как при первой встрече с Ельциным заговорил с ним о рыночной экономике: у него волосы встали дыбом, когда обнаружилось полное невежество собеседника в этом вопросе.

Но торговые и культурные связи постепенно расширялись. Развивался международный туризм, и люди, хотя бы раз повидавшие другую жизнь, начинали понимать, в какой они живут изоляции. Помню, сын старого большевика профессора Густава Клявы, тоже юрист, родившийся и выросший в России, сказал, вернувшись из зарубежной поездки: «Теперь я понял, что нас ограбили и продолжают грабить – только сравнить, какие у человека возможности здесь и какие там!».

Наилучшие воспоминания остались у меня о собраниях международников в Союзе журналистов. Международную секцию союза возглавлял Маврик Вульфсон. Наши заседания проходили в здании Союза журналистов достаточно регулярно; обычно своими впечатлениями делились люди, вернувшиеся из-за рубежа или узнавшие нечто новое и любопытное от иностранных гостей, побывавших в Риге. Эти встречи проходили в узком кругу, участники полностью доверяли друг другу. Обычно там присутствовал и Николай Нейланд из Министерства иностранных дел, кто-нибудь из ТАСС (Телеграфного агентства Советского Союза) и пр.

Как это происходило? Мы сбрасывались по рублю на печенье, кофе, бокал вина. Носитель новейшей информации делился ею. Существовал строгий уговор: мы открыто говорим обо всем, что у нас на уме, но сказанное не должно выходить за пределы помещения. Были ведь вещи, о которых мы не могли писать, говорить на лекциях. Но и эта скромная возможность поделиться мыслями и новостями была точно глоток свежего воздуха в моменты, когда казалось – дышать уже совершенно нечем. То было одно из немногих мест, где цензуры не существовало.

* * *

Когда в лучший мир отправился и Черненко, наверху, казалось, поняли, что так продолжаться не может, – нужен все-таки Генеральный секретарь помоложе. Этот пост страстно хотел заполучить абсолютно коррумпированный Первый секретарь Московского горкома партии, но его как-то уговорили отказаться от этих претензий в пользу Горбачева. Он и «хозяин Ленинграда» Романов оказались в сухом остатке.

О Горбачеве у нас в Латвии уже было некоторое представление. Когда Александр Никонов, которого обвинили чуть ли не в латышском национализме, вынужден был покинуть Латвию, он отправился на Ставрополье и там задержался надолго. Вскоре он близко сошелся с заведующим сельскохозяйственным отделом обкома партии Михаилом Горбачевым, и вместе они внесли немало новшеств в тамошнюю практику – например, проводили партийные пленумы на селе, прямо в хозяйствах… Приезжая иногда в Латвию, Никонов нам рассказывал о Горбачеве с симпатией. Во-первых, этот человек говорит не по бумажке (остальные способны были лишь зачитать с трибуны готовый текст). Он свободно излагает свои мысли, у него есть идеи. Второе: премьер-министр Англии Маргарет Тэтчер, встретившись с Горбачевым, сказала, что с этим человеком можно вести дела. Академик Георгий Арбатов, бывший советником по международным вопросам всех первых и генеральных секретарей партии, рассказывал: весть о назначении Горбачева на самый высокий пост он получил, сидя в самолете вместе с группой очень известных в стране людей; всем им «стало легче на душе» при этом известии.

Итак, к власти пришел Горбачев, и перемены не заставили себя ждать. Для начала он очистил Политбюро от своих противников. Первым вылетел Григорий Романов. Кое-кого шокировало, что новый Генеральный секретарь так бесцеремонно вывел из состава Политбюро своего недавнего конкурента. Но большинству это скорее понравилось. Уже в первый год Горбачев сменил 60 процентов первых секретарей обкомов и 40 процентов первых секретарей республиканских центральных комитетов. Такая стремительность казалась довольно опрометчивой. С ним ведь могло случиться то же, что с Хрущевым: Центральный комитет, убедившись предварительно, что на его стороне армия и силовые структуры, вполне мог созвать Пленум и отправить в отставку самого Горбачева.

Произвести чистку в армии новому лидеру несколько позже помог немецкий летчик, беспрепятственно долетевший до Москвы; молодой нахал, как выразился Горбачев, «приземлился чуть ли не на моем письменном столе»[161]. Это событие Горбачев использовал, чтобы основательно проредить ряды генералов. Правда, вновь назначенные военачальники оказались не намного лучше прежних.

В обиходе появились новые слова и выражения. В 1986 году Горбачев обмолвился, что «без малой революции у нас ничего не выйдет».

По вечерам, когда я гулял перед отходом ко сну и встречал горожан, точно так же вышедших на прогулку, с некоторыми из них случалось разговориться. Один отставной полковник сердито сказал тогда: «Какие еще нужны революции? Порядок нам нужен! Не революции, а порядок!». Но было и много таких, кто радовался предстоящим крутым переменам.

На XXVII съезде партии в 1986 году прозвучало еще одно слово, употребленное, как многие думали, впервые. Но это было не так. В России оно было в ходу в середине XIX века, когда после удушающего тридцатилетнего правления Николая I на трон взошел император Александр II. Слово это было гласность, и употребляли его в связи с начавшейся судебной реформой, смягчением цензуры и новым законом о печати. И вот теперь, в восьмидесятые годы XX века это же слово неожиданно обрело широчайшую популярность, притом его без перевода понимали и люди, говорившие и читавшие на других языках.

Осенью того же 1986 года свершилась еще одна «малая революция»: на выборах всех уровней были выдвинуты альтернативные кандидаты. До этого в Советском Союзе на всех выборах, от сельсовета до Верховного Совета СССР, голосовали по спискам, в которых для любой выборной должности был предусмотрен лишь один кандидат. Недаром в народе ходил анекдот: когда прошли первые выборы по-советски? Ответ: когда Господь Бог вынул у заснувшего Адама ребро, сотворил из него Еву и сказал проснувшемуся Адаму: «Теперь ты можешь выбрать себе жену!»

«Малые революции» начались также в искусстве, литературе. Огромный резонанс вызвала кинокартина Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Мне лично этот фильм как произведение искусства не слишком понравился, но нельзя отрицать, что он пробуждал мысли и чувства, никак не совместимые с прежним порядком.

На Пленуме КПСС 1987 года было решено, что на ответственные должности можно назначать и беспартийных. Это оживило конкуренцию, да и ситуацию в целом. Хотя Коммунистическая партия Советского Союза насчитывала миллионы членов, большинство населения составляли все же беспартийные, и среди них хватало умных, талантливых и деятельных людей. Было сказано также, что в обществе не должно оставаться зон, недоступных для критики. Это означало, что критика теперь может быть обращена не только сверху вниз, но и снизу вверх, что совсем недавно было непредставимо.

Сегодня даже мы, участники тех событий, с трудом понимаем, что именно во всем этом нас так бесконечно волновало. Каждая новость вызывала споры, восторги одних, возмущение других, зрело предчувствие еще бо́льших, неизбежных перемен.

В 1987 году из различных мест ссылки или заключения были разом освобождены 140 диссидентов, в том числе отбывавший ссылку в Горьком академик Андрей Сахаров.

Наконец-то вышел в свет роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Книга была закончена уже давно, ее автор умер в 1964 году.

Гроссман был известный советский писатель, и когда он попытался издать книгу во времена Хрущева, его вызвал к себе член Политбюро Михаил Суслов. «Не беспокойтесь, роман будет издан, – сказал он автору. – Примерно через триста лет, но не раньше, в этом вы можете быть уверены». Гроссман посмел в известной степени сравнить в своем романе большевизм и национал-социализм. Даже намека на такое сопоставление было достаточно, чтобы книгу арестовали и запретили на те самые «триста лет».

Опубликовали и книгу Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» – произведение, также трудно пробивавшееся к читателю. В Москве приступило к работе независимое телевидение. И наконец, состоялась партконференция, признавшая необходимость реформирования политической системы страны.

Тут стоило бы вспомнить и десятки, сотни смелых, еще недавно невозможных публикаций и в столичных журналах и газетах, и на страницах нашей, латвийской прессы.

В то же самое время я обращаюсь и к себе, и к своим современникам и единомышленникам с вопросом: как получилось, что мы оставили без внимания кардинальную проблему – как все это отзовется на экономике? Как отреагирует на крутые перемены заскорузлое, неуклюжее плановое хозяйство? Как «малые революции» повлияют на весь комплекс механизмов, от которых самым прямым образом зависит жизнь всех и каждого? В обстоятельствах, когда любой товар уже и без того давно был дефицитом, каждый необдуманный поворот, разрыв сложившихся связей был чреват непредвиденными осложнениями.

Внезапно и неожиданно для многих обострился национальный вопрос. Первый раз с этим столкнулись в 1986 году в Казахстане, когда первым секретарем республиканской партийной организации необдуманно назначили русского Колбина. До этого существовала неписаная традиция: первым секретарем в каждой республике был представитель титульной нации. Пускай даже он был полностью в подчинении у Москвы и безропотно ей служил, он все же был «свой». И вот после назначения Колбина в Казахстане начались беспорядки, восстала горячая молодежь, пролилась кровь. Колбина отозвали, ошибку хотя и с опозданием, но исправили.

Заново всплыла давняя, не разрешенная и не разрешаемая проблема Горного Карабаха. В Латвию приехала армянская поэтесса Сильва Капутикян, а с другой стороны – представители Азербайджана; та и другие показывали старые хроники, приводили исторические факты, доказывая, что Горный Карабах – их законная территория. В самом Азербайджане межнациональный конфликт зашел так далеко, что, например, в Сумгаите произошел страшный армянский погром. Там заранее были составлены списки с адресами армянских семей, и вакханалия убийств означала совсем уж чудовищный поворот событий. Столкновения на национальной почве происходили и в других местах на Кавказе.

* * *

23 августа 1987 года в Таллинне в парке Хирве собрались около двух тысяч человек, чтобы высказать все, что они думают о пакте Молотова-Риббентропа и его последствиях. Вскоре Эстония стала требовать для себя экономической автономии, затем там возникла идея Народного фронта. В Литве в мае 1988 основано движение «Саюдис», в сущности тот же Народный фронт во главе с необычайно энергичным Витаутасом Ландсбергисом. Наши тогдашние депутаты в Москве, вместе с соседями создавшие в Верховном Совете Балтийскую группу, рассказывали, что Ландсбергиса они терпеть не могли. Почему? Когда балтийцы обсуждали между собой тот или иной острый вопрос, Ландсбергис неизменно говорил: послушайте, у ваших народов вообще нет опыта государственности, а мы были мощной державой уже столетия тому назад. Раз, другой можно было и такое послушать, но когда это повторяется без конца…

Лето 1988 года в Эстонии стало летом песенной революции. Балтия пробудилась, но до поры все, казалось, происходило в рамках и в поддержку объявленной Горбачевым перестройки.

Первым важнейшим событием в Латвии, оставившим необычайно сильное впечатление, был расширенный Пленум Союза писателей 1–2 июня 1988 года. Меня на него пригласили по ряду причин. Во-первых, я много лет читал в Союзе писателей Латвии лекции о международном положении. Однажды Улдис Берзиньш специально попросил меня рассказать о проблемах, которые я усматриваю в истории Латвии. Тогда там состоялась оживленная дискуссия.

Но был и еще один момент. В 1985 году во время Праздника песни я не был в Межапарке, зато сидел у телевизора в Салацгриве и видел заключительный концерт с начала до конца. Там все шло не совсем обычным порядком. Седой дирижер Харалдс Меднис не был утвержден в качестве одного из главных дирижеров праздника, в программу не включили классический «Замок света» Язепа Витолса, давно уже ставший как бы визитной карточкой этого события. Явно чувствовалось, что власти чего-то боятся. Люди это поняли и стали вызывать на сцену, требовать и песню, и маститого дирижера. «Замок света!», «Меднис!» – скандировали слушатели, скандировал многотысячный хор. Это продолжалось до тех пор, пока Меднис не появился перед хором и «Замок света» не был исполнен.

Но и это еще не все. В программе значилась песня Раймонда Паулса на стихи Яниса Петерса «Моей родине». Я не латыш, но и меня эта широкая мелодия захватила и взволновала чуть не до слез. Авторы сумели вложить в нее все, что рвалось из сердца и что можно было словом и музыкой выразить в 1985 году. Народ это понял и оценил в полной мере.

Вскоре после этого я встретил в Союзе писателей поэта и сказал: «Поздравляю вас! В истории очень редко случается, чтобы народ чествовал поэта при его жизни». А на Празднике песни 1985 года поэта и композитора поистине чествовал латышский народ.

Итак, я получил приглашение на расширенный Пленум Союза писателей Латвии. Готовился и выступить. Но выслушав одну речь, вторую, третью, я понял: все, что я собирался сказать, уже прозвучало, повторяться вряд ли стоит. Хорошо помню царившую в зале атмосферу. Невдалеке от меня сидели академик Янис Страдыньш, режиссер и драматург Петерис Петерсонс, писатель Албертс Бэлс… Не могу в точности повторить то, что говорили, предлагая варианты резолюции, конкретно Бэлс, Страдыньш или Петерсонс, но речь шла о том, что нам нужны свое собственное государство, своя армия.

Сегодня некоторых из участников того Пленума упрекают в том, что они были чересчур скромны в своих высказываниях и требованиях. Но дело в том, что для более резких действий ситуация еще не успела созреть. Люди мечтали о независимости, но реальных возможностей немедленно достичь ее не было. Однако сама мысль об этом публично впервые была высказана во многих речах. У меня свело пальцы от напряжения, я лихорадочно записывал все услышанное, ибо думал, что сказанное там никогда не будет опубликовано. Однако уже в следующие дни подробный отчет о Пленуме появился в газетах.

На меня лично 1988 год и писательский Пленум произвел впечатление небывалой свободы. За всю свою жизнь я никогда не слышал в публичном пространстве столько искренних, до предела откровенных речей. Нужно вспомнить, что за столом президиума сидели при этом секретари ЦК – Пуго, Соболев. Пуго даже выступил. Сказал несколько слов по-латышски, извинился и перешел на русский. Позднее Иварс Кезберс мне говорил: в тот момент Пуго больше всего опасался, что местные русские устроят переворот. Они могли со всей силой выступить и в Москве, и одновременно в Риге; тогда можно было ждать чего угодно – столкновений, кровопролития.

На трибуну взошел Маврик Вульфсон. Нужно сказать, положение его до этого было крайне щекотливым: в одной из своих статей он оправдывал, черным по белому, депортации сороковых годов. Теперь, после его речи, ставшей гвоздем события, все изменилось. Люди приносили и оставляли перед дверью его квартиры охапки цветов. Его звали на собрания туда, где раньше о нем не хотели и слышать. Вульфсон чувствовал себя героем, и по речам его можно было бы заключить, что он вообще никогда не был коммунистом. Чисто по-человечески это можно было понять – его буквально носили на руках, и он не был первым, кому внезапная слава вскружила голову. Главное же – заслуги Маврика Вульфсона в латвийской песенной революции действительно велики и неоспоримы. Он проделал огромную работу в Москве как депутат Верховного Совета, не уставал разъяснять и заграницей события 23 августа 1939 года, ставшие прологом и сигналом к началу Второй мировой войны. Вульфсон ездил к Миттерану, кажется, встречался также и с Бушем и в целом, повторяю, совершил очень многое на пользу Латвии.

На первом, учредительном съезде Народного фронта Латвии я присутствовал как официальный делегат. Не помню уже, как меня избрали, появился там в составе делегации Университета. Перед тем участвовал в собраниях, где, помню, волновались: хватит ли переводчиков – ожидали представителей прессы не только из США, Англии, Германии, но и из Португалии и других стран, прежде не проявлявших особого интереса к Латвии.

Если бы меня спросили, какое из череды тогдашних событий стало для меня наибольшим откровением – основание Народного фронта или тот писательский Пленум с участием других творческих союзов, о котором рассказано выше, я бы сказал все-таки: Пленум. Может быть потому, что там многое произошло и было сказано впервые. Кроме того, на съезде НФЛ и я, и многие другие пережили крупное разочарование, когда Янис Петерс отказался стать председателем Народного фронта. Вместо него выбрали Дайниса Иванса – тот стоял на сцене, растерянный, совершенно не готовый к такому повороту событий, и чувствовал себя явно неловко. В перерыве он подошел ко мне: «Если появятся вопросы, связанные с международными делами, мы надеемся на вашу помощь». Иванс был молод и обаятелен, но Янис Петерс, фактически возглавлявший движение до этого дня, был, конечно, более суверенной и сложившейся личностью. Я до сих пор не могу понять, почему он в последний момент отошел в сторону, – все тогда восприняли это как потерю.

На съезде присутствовало также много журналистов из России, с одним из них я разговорился. «Не дай Бог, – говорил он, жарко дыша мне в ухо, – разбрестись нам теперь по национальным квартирам. Пока мы вместе, можно достичь всего. Разделимся – все пойдет прахом!» Хотя переводилось не все сказанное на съезде, гости не могли не почувствовать общий настрой. Национализм того момента был, можно сказать, не дефинирован. Серьезно не рассматривалась ни одна из бесчисленных проблем. Что касается национального вопроса – был выдвинут всех примиряющий лозунг: «Латвия – наш общий дом».

Сейчас прошло уже двадцать лет с того памятного пленума и первого съезда НФЛ. Я давно живу в Германии, оказавшись как бы сторонним наблюдателем, но и до сих пор во мне глубоко сидит впечатление от тогдашнего всплеска национализма, притом не политического, – то был национализм чувств. Политический национализм расчетлив, он действует при определенных условиях, исходя из возможностей и дальних целей. Национализм чувств умеет лишь выплеснуть эмоции, звать на борьбу. Хотя годы народного пробуждения – Атмоды – были во многом хаотичны, я вспоминаю это время с сердечной теплотой. В дневнике я тогда записал: «Завидую латышам. Их объединил такой подлинный патриотизм, – они готовы сражаться за свою землю. Они – единый народ, а это большое счастье». То время относится к числу неповторимых событий и моей жизни.

Время независимости. Германия

Летом 1988 года было много политических событий, и отдыхать мы никуда не поехали. Однажды мне позвонила заведующая Отделом международных отношений Рижского горисполкома: «Спасайте!». Неожиданно в Рижском порту пришвартовалась яхта из Западной Европы с высокопоставленными лицами на борту. У них не было разрешения входить в советские территориальные воды, но нежданные гости связались с мэром города Альфредом Рубиксом и тот, располагая связями с ответственными инстанциями, такое разрешение для них выхлопотал. «Понимаете – они уже в Риге и хотят пообедать с историком, говорящим по-немецки».

Я приступил к «спасению». Познакомился с капитаном и двумя другими яхтсменами; это были директор крупного банка и бургомистр Бремена Хенинг Шерф, человек двухметрового роста. Этот последний и задавал тон за столом. Шерф говорил: «Насколько я понимаю, советская власть продолжала политику русификации, начатую при царе Александре III, и Латвия от этого сильно пострадала». Я отвечал, что во многом оно так и есть, но между политикой предпоследнего царя и теперешней имеется и большая разница. В Латвийском университете изучают латышскую филологию. В Академии Наук есть Институт латышского языка и литературы, в республике несколько латышских театров и так далее. Если они хотят больше узнать по этому вопросу, я готов помочь. Беседа продолжалась, вопросы были не из легких, но я не уклонялся от ответа и, как потом отметил не без юмора Хенинг Шерф, – ни разу не вскочил на ноги и не выбежал в возмущении, как с другими их советскими собеседниками случалось.

Обед заканчивался, когда Шерф неожиданно сказал: «Приезжайте к нам в Бремен приглашенным профессором на целый год». Крупников не нашел ничего лучшего, как по-дурацки ответить на это: «Если я на год уеду к вам, то потеряю место в здешнем университете. Мне, как-никак, шестьдесят восемь лет». – «Ну, так приезжайте на полгода». – «Нет, честно говоря, я боюсь». – «Так хотя бы на два месяца!» На этом мы предварительно сошлись. Я еще поводил гостей по Старой Риге, и мы расстались.

Через некоторое время из Бремена позвонил профессор Эйхведе, крупнейший специалист по вопросам России и Восточной Европы. Он хотел приехать в Ригу. Дело в том, пояснил он, что бургомистр Шерф не может решать за Бременский университет, какого профессора приглашать, а какого нет. Ученые мужи предпочитают лично выяснить, каков этот рижский кандидат на должность приглашенного профессора.

Я поинтересовался работами Эйхведе. Оказалось, он когда-то защитил диссертацию о Коминтерне. Я же, в свою очередь, работая над своей кандидатской диссертацией о латвийской левой прессе, изучил в архивах массу материалов, относящихся как раз к Коминтерну[162]. Неудивительно, что между нами сразу возникло взаимопонимание. Затем пришло приглашение, подписанное проректором Бременского университета. С нашей стороны, разумеется, тут же нашлись отговорки и предлоги не пускать меня в Германию. Бремен продолжал настаивать на своем, бомбардируя официальные инстанции письмами и телеграммами. Наконец, в Риге приступили к оформлению нужных бумаг.

В то же самое время я получил письмо от балтийского немца Бушмана из Баварии: в Штеттенфелсе хотели бы услышать лектора из Риги, владеющего немецким языком. Тема реферата – репатриация балтийских немцев в Третий Рейх в 1939–1940 гг. по материалам латышской прессы того периода и архивам. Если я соглашусь, Бушман немедленно вышлет вызов.

Я дал согласие, но вызова не получил. Бушман звонил снова и снова, однако приглашение все не поступало. И однажды раздался звонок уже из Риги: незнакомая мне госпожа Антон сообщила: «Я привезла вам приглашение. Когда и где мы могли бы встретиться?» Это было 23 апреля 1989 года.

В «Интуристе»[163], куда я пришел за билетом в Бремен, мне сообщили, что могут продать билет только до Гамбурга. «Ладно, – сказал я, – дальше я сам доберусь». – «Вы знаете, как?» Это был вопрос. Немецких денег, марок, у меня совсем не было. «Как-нибудь выкручусь. Дальше поеду зайцем. Если поймают, авось простят. Пообещаю заплатить, когда заработаю». – «Вы авантюрист!» – «Может быть. Ехать так и так надо».

В последний момент, перед самым отъездом мне позвонила из Москвы знакомая профессора Эйхведе, корреспондент Frankfurter Allgemeine Zeitung[164]: «Вас ждут в Западном Берлине! Там начинается международная научная конференция. Запишите телефон профессора Эйхведе и как только приедете, сразу ему позвоните!».

Приближаясь к Берлину, я в вагон-ресторане советского поезда плотно пообедал за рубли, и вот уже стоял на перроне, причем в кармане у меня не было даже тридцати пфеннигов, чтобы позвонить из телефона-автомата. Тут на глаза мне попалась надпись: Evangelische Bahnhof Mission – то есть, вокзальная Евангельская миссия – благотворительная церковная организация, помогающая бездомным и голодным детям, женщинам. Я позвонил у дверей, мне открыли. «О, вы пришли очень вовремя, у нас как раз готов вкусный суп!» – «Спасибо, я сыт». На меня взглянули с подозрением. Я был прилично одет, в руках два солидных чемодана, на обездоленного, кажется, не похож. «Ну, хорошо, можем предложить вам чашку чая или кофе». – «Благодарю вас, но мне нужно всего лишь позвонить». Недоумение милосердных хозяев возросло. Совсем рядом стояла телефонная будка.

Но вот я дозвонился до Эйхведе. Профессор сказал, чтобы я взял такси и ехал к отелю, где уже началась конференция. «Но у меня нет денег на такси!» – «Ничего, поезжайте смело, когда появитесь, швейцар заплатит шоферу».

То была первая совместная конференция советских и западногерманских историков и социологов, изучающих проблемы Восточной Европы и вопросы советско-германских отношений. Руководил конференцией Дитрих Гейер – в немецких университетах его называли некоронованным королем исторической науки, связанной с историей России. Я с ним познакомился еще в 1984 году, когда показывал ему и группе студентов Старую Ригу. Тогда я только что вышел из больницы и вел экскурсию, ковыляя с тросточкой. Мне передали потом, что экскурсанты от хромого гида в восторге.

В Берлинской конференции принимали участие ученые из всех западногерманских университетов, где имелись солидные кафедры Восточной Европы, Советского Союза и истории коммунизма. Большую часть этих ученых я знал по публикациям. Из России прибыли Анатолий Бутенко и другие, чьи работы мне тоже были знакомы.

Я, разумеется, никакого доклада не готовил и присутствовал в качестве слушателя. Некоторые из немцев читали свои сообщения по-русски, произношение, прямо скажем, не ахти, но понять было можно. В дискуссии я пару раз брал слово для коротких, конкретных реплик. И тут Гейер сказал: «Мы здесь ежедневно читаем в газетах о событиях в странах Балтии. А среди нас, как мы поняли по его комментариям, находится ученый из Латвии. Попросим профессора Крупникова вкратце охарактеризовать сегодняшнее положение Балтии».

Был апрель 1989 года. Я поднялся и сказал, что в балтийских республиках ощущается общее разочарование: перестройка, так много обещавшая вначале, явно пробуксовывает. Много разговоров о реформах, но по-настоящему ни одна из них не реализована. О расширении прав республик тоже говорят, но, как это было и во времена Хрущева, дальше слов дело не движется. Если так пойдет и дальше, если не будет реальных и крутых перемен, народам Балтии не останется ничего иного, как выйти из состава Советского Союза и добиться восстановления независимости.

Там, где сидели ученые из России, началось заметное движение. Один из москвичей вскочил на ноги и вдруг начал экзаменовать меня – знаю ли я пушкинские стихи «Клеветникам России»? Я это стихотворение, написанное по поводу польского восстания 1831 года против Российской империи, не только знал, но мог бы даже процитировать наизусть. Но вместо этого я попытался вернуть моего оппонента к современности, сказав, что параллель с польским восстанием прошлого века вряд ли уместна. «К вашему сведению, один раз добиться независимости нам уже удалось. Примите также во внимание, что сейчас это настроение практически всего народа, не считая горстки людей, в свое время продавших и самих себя, и свой народ».

Вечером ко мне в номер явились трое русских товарищей. «Петр Яковлевич, можем мы задать вам несколько вопросов?» – «Разумеется. Спрашивайте, сколько вам будет угодно». – «Первое: какой у вас паспорт?» – «Красный. Советский». – «И второе. Вы подумали о последствиях вашего выступления?» – «О каких последствиях? Вы присядьте, пожалуйста».

Они сели, и я продолжил. «Прочтите мою биографию. Я не латыш. Я еврей. Бывший подпольщик. Вступил в комсомол и в партию до 17 июня 1940 года. Добровольцем пошел на фронт. Офицер Красной Армии. Мне кажется, сказанное – достаточный повод для того, чтобы вы сели и поразмыслили обо всем этом, прежде чем спрашивать, какой у меня паспорт».

С этими словами я поднялся и встал перед ними, сжав кулаки. «Подумать надо вам! Я, господа, уже подумал».

На следующий день все шло тихо и мирно, никто против меня голос не поднимал. Только один из москвичей, судя по фамилии, еврей, как и я, отвел меня в сторону и спросил: «Вам действительно кажется, что в независимой Латвии вам будет лучше?» – «Как будет, я не знаю, но сегодняшний бардак вынести уже невозможно». Тем дело и кончилось.

Вечером Эйхведе сказал, что Шерф хочет меня видеть. У мэра Бремена собрались пятнадцать-двадцать человек. Отрадное впечатление произвела на меня, прежде всего, жена бургомистра, Луиза Шерф, – интеллигентная, простая в обращении и в то же время аристократичная. Ей не нужно было «строить из себя даму», она таковой была без усилий. Потом я узнал, что эта женщина, занимающая в своем городе видное положение, не чуралась никакой работы – например, могла поехать в Никарагуа и трудиться в благотворительной миссии. Нужно иметь в виду, что Бремен – не просто город, это и одно из государств, составляющих федеративную республику. Собственно Бремен состоит как бы из двух городов, второй – это припортовый Бремерхафен в устье реки Везер. И, что для нас немаловажно, бременцы – еще и ганзейцы. Так же, как рижане.

Что для жителей Бремена особенно характерно? Прежде всего – предприимчивость. Добросовестность, честность в делах и отношениях, готовность помочь – здесь сохранилось ощущение, что человек не один, что он представляет и город, и древний союз торговых городов – Ганзу. Там я не раз слышал выражение – Das ist nicht hanseatisch – это не в духе Ганзы.

В тот вечер у Шерфов, наблюдая за Луизой и ее гостьями, в чем-то неуловимо похожими на хозяйку, мне подумалось, что лицо народа создают во многом его женщины, и, как мне кажется, в нем явственно проступают и черты Луизы Шерф.

Для мужчин главное – работа, и если говорить о мужской половине собравшихся, то и в них было нечто общее – эти люди явно знали толк в работе, в них была надежность и уверенность мужчин, знающих цену себе и своему делу. Двухметровый хозяин приема был очень подвижен и говорлив. Он обратился к обществу: «Я вас пригласил, чтобы встретиться с нашим гостем, но попрошу его поберечь. Перекинуться парой слов – пожалуйста, однако не будем ждать от него длинных речей. Он проделал дальний путь, к тому же сегодня участвовал в конференции».

Тут человек, которого я про себя назвал капитаном дальнего плавания – такое у него было загорелое и обветренное лицо, сказал: «Das ist nicht hanseatisch! Это не по-ганзейски. Ты нас созвал специально для того, чтобы встретиться с профессором Крупниковым. Теперь он твой гость, ты можешь расспрашивать его, выкачивать из него драгоценную информацию, сколько угодно, а нас хочешь оставить с носом? – И он повернулся ко мне. – Господин профессор, у вас найдется столько сил, чтобы рассказать о настроениях в Латвии?

Пожертвуйте нам хотя бы минут десять. Мы знаем, что там живут латыши, но также много и русских». Шерф и «капитан» смотрели друг на друга, как два подростка, готовые схватиться. Я поспешил сказать, что попробую утолить их любопытство. Если уж господин бургомистр, проделав морское путешествие от Бремена до Риги, нашел в себе силы во время обеда подзакусить с местным историком, то мне грех отставать.

И я рассказал вкратце и, по-моему, вполне объективно, об отношениях латышей и русских. Добавлю, что в Латвии любой наверняка изобразил бы их совсем по-другому. Мое преимущество было, может быть, в том, что у меня и среди латышей, и среди русских были и есть в Латвии друзья, знакомые, коллеги, студенты. Прибавим всех тех, с кем вместе работает моя жена-врач, – мне были довольно хорошо известны настроения и этого немалого круга людей.

Последовало много вопросов. Одна дама спросила, осталось ли в Риге хоть сколько-нибудь евреев. Я привел несколько фактов и цифр – сколько их было до войны, сколько осталось после нее, сколько евреев приехали из других республик и какие отношения сложились у приезжих с немногими старожилами. В конце «капитан» (так и не выяснил, кто он был на самом деле) сказал Шерфу: «Вот видишь, разве не молодец я, что заставил тебя позволить нашему гостю сказать свое слово?».

Вся атмосфера этого вечера меня поразила. Ни один рижский бонза не уделил бы столько внимания какому-то лектору. И в Москве я с трудом мог представить себе партийного или государственного функционера, который пригласил бы к себе в дом историка. Здесь, в Германии, я впервые встретился с таким уважением к эрудиции, знанию, умению им поделиться. Такого рода пиетет начисто отсутствовал в Советском Союзе.

После конференции и приема в доме Шерфов мы отправились в Бремен, где я два месяца прожил в общежитии Института Гете. Там собрались учителя немецкого языка со всего мира – индийцы, представители стран Африки, англичане, французы. Пестрая публика. Я разговорился с ливанскими шиитами. Один из них, удивительно красивый юноша с длинными, тонкими пальцами, сказал: «Сейчас объявлена фатва против того проклятого Рушди[165]. Если бы я встретил его, то взял бы за шею и медленно, медленно душил…». Я спросил: «Вы читали его книги?» – «Нет, зачем?» Они свободно изъяснялись по-немецки. В общежитии было также много индийцев, но поговорить с ними мне не удалось – они все время были заняты на кухне, что- то варили и жарили. Кухню они целиком оккупировали, другим там места попросту не оставалось.

Профессор Эйхведе приглашал меня проводить выходные дни у него дома, но я, поблагодарив, отказался. Сказал, что не хочу отнимать у него время, которое он может посвятить семье. Профессор на это ничего не ответил, но я почувствовал, что мою деликатность оценили. К тому же я использовал каждое воскресенье, чтобы объехать и осмотреть окрестности Бремена.

В остальном свободное от лекций время уходило на Бременскую библиотеку, в которой можно было найти все, что душе угодно. Я читал, читал и читал. Вечером я был в библиотеке последним посетителем, по утрам нередко – первым.

После этой поездки меня стали приглашать в свои университеты те ученые, что присутствовали на конференции в Западном Берлине. Я выступал в университете Франкфурта-на-Майне, читал лекции в Бонне и многих других городах Германии, постепенно все лучше понимая особенности преподавания в тамошних университетах и круг интересов профессуры и студентов.

* * *

С Гертрудой Антон, которую все вокруг звали Гертье, вручившей мне в апреле 1989 года приглашение Бушмана, я со временем познакомился ближе и постепенно сдружился со всей ее семьей.

Гертье с детьми – Бенитой и Флорианом – часто приезжали в Ригу и обычно жили у меня. В свою очередь я, бывая в Германии, останавливался у них.

Первая, кого нужно назвать, говоря об этом семействе, – мать Гертье, Карин фон Борбели, балтийская немка по происхождению. Она родилась еще в царское время, училась в Кауцминде и этим весьма гордилась, до конца дней поддерживая связь с бывшими одноклассницами. Вторым браком она была замужем за венгерским эмигрантом. Карина пользовалась огромным авторитетом среди немцев-репатриантов из Латвии. Меня она всячески поддерживала с момента нашего знакомства. При второй или третьей встрече она сказала: «Кончай дурить, нам с тобой давно пора перейти на «ты»». Позднее в связи с возрастными изменениями характер ее несколько испортился, но все свои почетные звания и должности она сохранила. После нее балтийско-немецкое землячество Баварии возглавила Гертье.

В супружеской паре – Гертье и Эрих – главная роль, без сомнения, принадлежала жене. И все же, как говорили их дети, «без папы это был бы совсем другой дом». В своей жизни я редко встречал таких добрых, сердечных людей, как Эрих Антон, всегда готовый прийти на помощь любому, кто в ней нуждается. У меня при мысли о нем неизменно всплывает эпитет «шармантный». От французского «шарм» – естественное, трудно объяснимое обаяние. Это нечто не бросающееся в глаза, не кричащее о себе на каждом шагу. В какой-то степени его облик связывается у меня с его баварским нарядом. После знакомства с Эрихом я лучше начал понимать Улманиса, мечтавшего в Латвии парадный фрак или смокинг заменить латышской национальной одеждой. Что-то Улманису удалось, но все же по-настоящему народный костюм в обиход так и не вернулся.

В Баварии это происходит само собой. Баварский наряд напоминает немножко охотника, немножко лесника из какой-нибудь сказки братьев Гримм. В этом костюме баварец может появиться где угодно, хоть на приеме у премьер-министра или канцлера. Правда, если в приглашении указано – желательны фрак, вечернее платье, – принято подчиняться. Но во всех остальных случаях народный костюм баварца уместен, и в нем Эрих Антон выглядел весьма шармантно.

Он трудился в фирме Siemens.

Однажды ему предложили повышение – с условием, что рабочий день будет неограниченным. «Не пойдет! – решительно заявила Гертье. – Денег было бы побольше, но детям нужен отец. А мне нужен муж, который по вечерам был бы дома и мог поговорить со мной, поиграть с детьми». И Эрих никогда не жалел о том, что отказался от выгодного предложения.

Он инженер. И у него золотые руки. В доме нет такой вещи, которую он при надобности не мог бы исправить.

Нельзя не сказать и еще об одном: Эрих – баварец, но он лютеранин. В Баварии преобладает католицизм. Человеку со стороны нелегко понять, почему в Германии, в Баварии принадлежность к той или иной конфессии так важна. Вы можете, к примеру, не раз услышать, как какая-нибудь дама в годах вздыхает: «Меня так беспокоит, что дочь может привести в дом зятя-лютеранина. Будем надеяться, что она все же одумается!». Или то же самое о католиках. Когда через несколько лет дочь Антонов Бенита вышла замуж, все очень радовались тому, что ее Стефан тоже лютеранин. Зять был родом из католической Австрии и в своем роде был также исключением.

Не так давно умер государственный муж, баварец, в свое время так и не ставший премьер-министром лишь потому, что у него был неправильный молитвенник – то есть, он не был католиком. Еще в 1946 году существовал законопроект, согласно которому брак жителя или жительницы Баварии с блондином или блондинкой из Северной Германии приравнивался чуть ли не к государственной измене.

Если бы я попал в Бремен двадцатилетним и прожил здесь еще лет семьдесят, может быть, я и стал бы более или менее своим. Но в этой земле есть некий непреодолимый рубеж: ты не говоришь по-баварски. Первый иностранный язык, который изучают баварские школьники, – это литературный немецкий, Hochdeutsch.

Бавария в Германии – вообще особь статья. Тут масса различий с остальной страной. Ну вот хотя бы – у них есть королевские и герцогские пивоварни. И такого рода примеры можно приводить еще и еще. Мне доводилось читать письма Бисмарка того времени, когда он объединял разрозненные немецкие княжества и курфюршества и когда Бавария была куплена вместе с королем и королевским двором. В 1873 году, то есть через два года после объединения, выходила замуж одна прусская принцесса. На свадьбу были приглашены представители всех немецких земель, а также иностранные послы, подъезжавшие отдельно от немцев. Так вот, гость из Баварии подъехал в ряду иностранных послов! Бисмарка это привело в негодование.

То, что муж Гертье Эрих Антон – лютеранин, оказалось для семьи сущим благом. Еще до женитьбы Эрих, благодаря рекомендации близкого друга, был принят в корпорацию бывших студентов Тартуского университета – Fraternitas Dorpatensis zu München; считалось, что тем самым он eingebaltet, то есть приобщен к балтийцам.

Только оказавшись в Германии, я по-настоящему понял, что такое студенческие корпорации. Они, нужно сказать, во многом отличаются друг от друга. Fraternitas Dorpatensis – довольно умеренная, она, к примеру, не требует непременного участия корпорантов в поединках на шпагах. Гертье говорила, что никогда не позволила бы мужу участвовать в «этих дурачествах». Но мне приходилось встречаться с пожилыми господами, гордо сообщавшими, в скольких дуэлях сражался их родитель. И если при этом был получен шрам на щеке – schmisse, – основания для гордости как бы удваивались. Старый обычай оказался особенно живучим в наиболее реакционных корпорациях, с которыми умеренные студенческие сообщества не желали иметь дела.

Это что касается Эриха. Но главой и душой семьи, как уже говорилось, была Гертье. Она умела выдержать такие нагрузки, что оставалось только дивиться. Сама о себе она как-то со смешком сказала: «Если надо, я деревья вырву с корнем!». Вначале я ездил с ней вместе в супермаркеты за покупками. Сегодня такие магазины есть и у нас, но тогда для меня все было в новинку. Я поражался не только размерам и богатству этих магазинов, но и явному стремлению продавцов сделать все, чтобы покупателю было удобнее и легче сделать выбор. При виде тамошнего изобилия мне невольно вспомнился советский анекдот тех времен. Покупатель заходит в рыбный магазин и спрашивает: «А у вас мяса нет?». Ему отвечают: «Мяса нет, вон там, напротив, там мясной магазин. У нас нет рыбы».

Помню первую ночь, проведенную в доме Антонов. Вечером Гертье предупредила: «В семь часов я завтракаю с мужем, ему надо на работу. В полвосьмого у меня завтрак с детьми, а потом уже с тобой». Я спросил: «А что, разве я не мог бы завтракать вместе с детьми?» – «Извини. Это почти единственное время, когда я могу с ними поговорить».

Кроме того, что на Гертье был весь дом, отнюдь не маленькое и непростое хозяйство, она много сил и времени уделяла балтийско-немецкому землячеству. В то время, когда я осваивался на новом месте, Ortsgruppen (местные отделения) были и в других городах, например, в Нюрнберге, Мюнхене. Антоны жили в пригороде Мюнхена Нойбиберге, но правление землячества, которое возглавляла Гертье, собиралось в самом Мюнхене. Один-два раза в год балтийские немцы устраивали традиционные встречи, включавшие прогулки по лугам и лесам, велосипедные поездки. Раз в месяц Гертье устраивала у себя дома five o’clock: чай или кофе с тортом, испеченным собственноручно. Вначале в таких случаях приходили двадцать пять-тридцать человек, но с годами круг сужался: молодежь делами давно минувших дней, ностальгическими чувствами предков практически не интересуется.

В определенный день, кажется, в первый четверг каждого месяца в балтийско-немецком центре, носящем название Haus des Deutschen Ostens (Дом немцев Востока), проводятся лекции, всякого рода чтения. В этом же здании работает небольшой ресторанчик, после окончания лекции там ужинают все вместе. Живя в доме Гертье и Эриха, я всегда бывал на этих четвергах и порой даже выступал на них.

Когда наладились и сделались стабильными связи с Латвией, балтийские немцы решили собрать деньги на новый алтарь для рижской церкви Святого Петра. Вначале дело поручили человеку, который не сумел его организовать; тогда на сцену выступила сама Гертье. Дела сразу пошли на лад. Она связалась с Ояром Спаритисом, тот в свою очередь привлек к воссозданию алтаря воспитанников Рижской ремесленной школы.

После этого задались целью восстановить и памятник епископу Альберту, вывезенный из Риги еще в 1915 году. На этот раз деньги собирали годами, велись переговоры, я в них тоже иногда участвовал как переводчик. В итоге к 800-летию Риги памятник ее основателю был восстановлен.

Гертье Антон во Всегерманском балтийском землячестве с самого начала была «ответственной за Латвию»: всеми способами помогала немецким обществам, появившимся после восстановления независимости в городах Латвии – Вентспилсе, Добеле, Лиепае, Валмиере, Цесисе и других. Гертье помогала и немецкому лютеранскому приходу, проводившему службы на немецком языке в Церкви Иисуса в Риге.

Как только появилась возможность, Гертье организовала посылки с гуманитарной помощью жителям Латвии. Это требовало немалых усилий. В последней партии было 250 посылок, в предпоследней – 330. Организации, распределяющие все это добро, скоро убедились в исключительной добросовестности Гертье и выделяли ей лучшие вещи. Доставленное нужно было разобрать, отложить в сторону то, что негодно (все-таки случалось и такое), упаковать. Кроме всего прочего, основательный физический труд.

К сожалению, как уже сказано, с годами круг участников в балтийском землячестве сужался. И тем теснее сплачивались оставшиеся. Может быть, без притока свежих сил эти усилия и покажутся кому-то безнадежными. Однако во мне это стремление до конца сохранять балтийские традиции, память о земле предков и неповторимой жизни поколений вызывает безусловное уважение.

Можно спросить, почему вообще такое разветвленное и деятельное землячество балтийских немцев появилось в Баварии – ведь хорошо известно, что первыми на балтийские земли пришли миссионеры, рыцари и торговцы из Северной Германии, из Вестфалии? Я задал этот вопрос своему бывшему однокласснику Вольдемару Венцелидесу, обосновавшемуся в Баварии. «Что тут непонятного, – отвечал он, – балтийские немцы оказались в Баварии после Второй мировой войны. Баварцы живут сами и дают жить другим. И они не завидуют, когда у кого-то рядом с ними дела идут в гору».

Перед Германией к концу войны встала грандиозная проблема – ей нужно было принять 12 миллионов беженцев с территорий, отошедших к Советскому Союзу и странам Восточной Европы. Германия была поделена на четыре оккупационные зоны – советскую, английскую, американскую и французскую. Четверть сегодняшнего населения Баварии – бывшие беженцы из Чехословакии, Судетской области и других ранее обжитых немцами районов, а также репатрианты из Балтии.

Можно только удивляться тому, как четко был организован прием этой огромной массы переселенцев. Как бы сами собой возникли структуры, решавшие уйму практических вопросов. Есть множество рассказов о том, как и какая из оккупационных властей «воспитывала» немцев. Невероятно, но факт: аграрная, отстававшая от соседей Бавария в послевоенные годы превратилась в образцовый регион с развитой промышленностью; подобное случилось еще разве в федеральной земле Баден-Вюртемберг. Одно из объяснений – американская оккупация. Янки привнесли дух свободы и предприимчивости. Немцы рассказывали мне, какое впечатление оставило первое появление американских солдат. Немец-воин отличается отменной дисциплинированностью, но он внутренне зажат. Американские солдаты выглядели совершенно раскованными. Даже черные, у которых в самой Америке, Бог видит, хватало проблем, здесь себя вели как свободные люди! Можно сказать, Германия тогда по-своему влюбилась в Америку, и многие взяли этот тип поведения за образец.

Антоны всей семьей часто ездили в Латвию, летом даже снимали квартиру в Апшуциемсе и проводили там достаточно долгое время. Среди их латвийских друзей и знакомых был и Раймондс Кикутс, выдающийся нейрохирург, доктор медицинских наук, сын поэта, человека левых убеждений Петериса Кикутса. Раймондс был личностью удивительно интересной и привлекательной, он оказывался в центре любого общества, не прикладывая к этому никаких усилий. Как он пел, как читал стихи, как рассказывал, нахлобучив на голову мексиканское сомбреро, о своих зарубежных поездках, – специалиста его уровня включали в советские профессиональные делегации, так что он был одним из немногих, кто успел заглянуть «за железный занавес» уже в те времена.

У Кикутса были идеи и планы, в реализации которых ему оказывали поддержку Антоны. Эрих, работавший в Siemens, помог заключить договор об организации выставки нейрохирургической аппаратуры этой фирмы в Латвии. К сожалению, самой выставки так и не было, и судьба Раймондса Кикутса сложилась невесело. Коротко говоря, он спился. В «Страдынях» у него был, так сказать, учитель. И научил он еще молодого хирурга вот чему: после каждой серьезной операции выпивать двести граммов водки. Этот обычай укрепился и затем зашел так далеко, что Кикутса уволили из больницы. Потерял он и все общественные и почетные должности в медицине, поскольку на него уже нельзя было положиться. И договор с Siemens сорвался потому, что в решающий момент он появился вдрызг пьяным. Жалкий и обидный конец человека выдающихся способностей.

Семья Антонов гостила в Латвии и летом 1991 года. В августе мы надумали съездить на экскурсию в Псков. Там нас застало известие о попытке государственного переворота в Советском Союзе. В гостинице нам посоветовали немедленно вернуться в Латвию, но Гертье не согласилась: «Сперва посмотрим здешний кремль, побываем на богослужении в кафедральном соборе. А уж потом – в Латвию».

Подъехали к эстонской границе. Там наготове стояли два джипа, пограничники сказали: «Если нападут русские – дважды выстрелим в воздух, сядем по машинам и уедем». На латвийской границе – та же картина. Последний слух, поразивший нас: в Таллинне приземлилась с парашютами целая десантная дивизия. Слух оказался ложным.

Мы довольно спокойно въехали в Ригу. Я остался у себя на квартире, но потом отправился на машине в Апшуциемс, где жили также и Антоны. Примерно на полпути, когда было уже темно, я врезался в неосвещенный «Камаз»[166]. Машина – вдребезги, у меня сломаны ребра и еще какие-то кости.

К счастью, сразу за мной ехала милицейская машина, и по рации тут же была вызвана «скорая» из Тукумса. Я испытывал адскую боль, а врач «Скорой помощи» непрерывно врал мне: «Еще только один километр… Еще километр…».

В конце концов я кое-как пришел в себя, но мой старший сын Григорий решил немедленно вызвать профессора Уткина из Медицинского института, бывшего коллегу моей жены. Уткин приехал, осмотрел меня и сказал: «Через 15 минут – на операционный стол!». Он спас меня в последнюю минуту: сломанные ребра пробили легкие.

Позднее меня перевезли в Ригу, в Гайльэзерскую больницу, где я пролежал около трех месяцев, после чего получил от Антонов приглашение отдохнуть и восстановить здоровье в Баварии.

Григорий отвез меня с двумя чемоданами в аэропорт. А там я неожиданно увидел делегацию Бремена – Эйхведе, балтийских немцев, большинство которых я хорошо знал. То был ноябрь 1991 года. Русский пограничник отрезал: «Никуда вы не поедете, у вас нет немецкой визы!». Я ответил, что представители немецкого посольства заверяли – визу мне выдадут на месте; между прочим, об этом было сказано и в русских, и в латышских газетах, а также по радио. «Ничего не знаем. Может, им не понравится ваша физиономия, они вас отошлют обратно, а нам надо будет платить за обратный полет».

Сколько я ни убеждал пограничников, ничего не получалось. На следующий день из Бремена пришел факс с тремя печатями. (В Риге в одной фирме имелась такая редкость – аппарат, передающий сообщения и документы по факсу). В бумаге черным по белому значилось, что меня приглашает бургомистр города Бремена. Этот факт заверен нотариусом и т. п. На другой день я вылетел во Франкфурт, из Франкфурта в Мюнхен. Уже действовало регулярное воздушное сообщение.

* * *

Мой второй бременский период начался в 1992 году. В Университете лекций у меня было совсем немного, зато меня довольно часто приглашали на радио.

Как-то меня позвали на Франкфуртское телевидение, там на ночь меня поселили в гостинице. В студии я должен был рассказывать о Латвии. Нужно сказать, мне не повезло. Хваленый немецкий порядок дал осечку: предыдущие передачи затянулись. Когда наконец-то пришел мой черед, оказалось, что времени осталось лишь половина от запланированного. Ведущий задал мне четыре или пять вопросов, в которых как бы уже содержался готовый ответ. Например: «Известно, что с 1934 года в Латвии была диктатура перконкрустовцев». Когда я объяснил, что «Перконкрустс» – численно небольшая экстремистская организация, готовая убивать направо и налево, а в Латвии с 1934 по 1940 год был авторитарный, но фактически бескровный режим, ведущий выглядел крайне недовольным: он ведь успел объявить ясно и недвусмысленно, какой в Латвии был режим. Вопросы были, вообще говоря, примитивны, например, правда ли, что в Латвии теперь Вторая республика и что она – продолжение Первой.

Уровень передачи мне показался неудовлетворительным, но пригласившее меня ТВ явно не стеснялось в средствах – ради нескольких дурацких вопросов они могли себе позволить пригласить меня во Франкфурт, поселить в дорогом отеле, оплатить путевые издержки и гонорар.

Один из сотрудников Бременского радио как-то пригласил меня в гости. Там была довольно большая компания, но мое внимание привлекли двое – доктор медицинских наук фон Лукович и его жена Фредерика. Уже вернувшись к себе, я понял, что хочу встретиться с этой парой, и особенно с Фредерикой, еще раз. Я уже искал в телефонном справочнике их номер, когда срочной почтой пришло сообщение – Фредерика хочет меня видеть. В письме был указан и номер телефона. Позвонил. Договорились встретиться на заливных лугах у моря, чтобы поговорить без спешки. Эти прибрежные луга зимой иногда замерзают, и тогда их осваивают конькобежцы.

Но тогда было тепло, и мы, гуляя по тем лугам, проговорили несколько часов. Фредерика происходила из рода померанских помещиков. В семье было шесть дочерей и сын. Когда Красная Армия подходила к Померании, семья бежала, и ее отец, помещик, некоторое время батрачил у богатых хозяев, другого выхода не было. Они жили вместе с другими беженцами в бараке, и в этих условиях мать пыталась привить своим семерым детям приличные их происхождению манеры. И это ей удалось – хотя бы судя по тому, что Фредерика была востребована в общественной и политической среде, была и на дипломатической службе. Она мне сказала: «Не было мне ни малейшей нужды изображать из себя светскую даму. Мать таковой меня и сестер воспитывала, начиная с шести лет».

Фредерика была замужем трижды. Первый муж, фон Херварт после войны был послом Федеративной Республики Германия в Ватикане. Его двоюродный брат, тоже фон Херварт, известен тем, что первым сообщил о наличии секретных протоколов к заключенному между гитлеровской Германией и СССР пакту – уже на другое утро, играя в теннис с одним американским дипломатом, пересказал ему их содержание. Я никогда не спрашивал Фредерику, кто был инициатором развода с фон Хервартом, – во всяком случае, они разошлись. Вторым ее мужем был адъютант какого-то видного военачальника фон Штальберг, после войны написавший книгу о неудачном покушении на Гитлера. Он считал, что если бы покушение удалось, это имело бы самые благоприятные последствия – многие немецкие города, в том числе Дрезден, избежали бы разрушительных бомбардировок, тысячи людей были бы спасены.

После того, как Штальберг развелся с первой женой и взял в жены Фредерику, в один прекрасный день первая жена навестила свою преемницу, чтобы рассказать о привычках фон Штальберга – что он ест на завтрак, чем закусывает; домашние тапки супруга нужно с утра согреть до того, как он встанет. Обе женщины подружились, гостили друг у друга. И я потом познакомился с госпожой фон Штальберг, весьма импозантной дамой. В разговоре с глазу на глаз она мне сказала, что не обижается на бывшего мужа. Ясно, что Фредерика – по-настоящему яркая и глубокая личность. Такой и уступить не грех.

Третьим мужем Фредерики стал кардиолог фон Лукович. Я заметил, что Фредерика не согласна была снижать планку – словечко «фон» присутствовало во всех трех случаях.

Наше знакомство, а затем и дружба продолжались. Я много раз, приезжая в Германию, гостил в доме фон Луковичей. Хозяин дома был врач с богатейшей частной практикой. Фредерике никогда в жизни не приходилось работать по найму, но она активно занималась благотворительностью, организацией концертов. В доме Луковичей можно было встретить американского пианиста, скрипача из Израиля, художников из России или Польши. Часто это были выходцы из бедных, а не из богатых стран. Если нужно было организовать концерт приезжего артиста в Бремене, вернее всего было обратиться к Фредерике фон Лукович.

Расскажу об одном случае. Мне нужно было однажды с утра, до полудня отметиться в учреждении, где регистрируют приехавших иностранцев. Добираться туда приходилось двумя автобусами. Я остановился в тот раз у Луковичей. Встал рано, добрался до места и оказался в длинной очереди – передо мной были негры, курды, вьетнамцы, турки, арабы… Притом они держались вместе, и мне скоро стало ясно, что я пройти регистрацию не успею. На следующий день встал еще раньше, в шесть утра, но в заветный кабинет так и не попал.

Я сказал Фредерике – придется мне заночевать в какой-нибудь гостиничке там, по соседству. Она наморщила лоб: «Но там же нет ничего такого. Окраина. А вот что мы сделаем: я поеду с тобой!» – «Во сколько мы выедем?» – «Часиков в одиннадцать». Я смолчал. Ясно было, она что-то задумала.

На другое утро в одиннадцать утра появляется Фредерика, и ее не узнать. Обычно она одевалась очень просто, демократично. А тут – суперэлегантное платье, наряд, в котором можно появиться на великосветском приеме. Серьги, дорогое ожерелье, туфли на высоком каблуке. Хоть стой, хоть падай – как говорят немцы, Kleider machen Leute. Платье делает человека.

В том учреждении мы оказались без десяти двенадцать. Я всю дорогу молчал, ни слова не сказал и теперь. В двенадцать вышел последний посетитель, служащая собиралась запереть дверь, но Фредерика поставила на порог ногу на высочайшем каблуке и сказала: «Ich bin Bremenerin und eine Deutsche Staatsbürgerin». Я – жительница Бремена и гражданка Германии. Ее тут же впустили. Через две минуты служащая позвала и меня: «Herr Professor, schreiben Sie bitte hier…». Господин профессор, подпишитесь вот здесь, пожалуйста. И еще через минуту я вышел оттуда со всеми нужными бумагами и печатями.

Могут сказать: это же блат. Но нет, тут явление совсем иного порядка. В данном случае, может быть, важнее всего прочего была интонация. Достоинство, с которым было сказано: Ich bin Bremenerin. И понимание, и признание этого достоинства и оснований к нему.

Доктор Лукович позднее стал моим врачом. Когда в 1998 году мне нужно было установить стент, я из Мюнхена приехал к нему в Бремен, он меня приготовил и доставил к кардиологам, которым предстояло меня оперировать.

Одним из них был профессор Энгель. Во время обхода он сказал, что операцию желательно провести в ближайшее время, весной. Но меня это не устраивало – у меня было много различных обязательств, и я спросил, нельзя ли отложить это дело на осень. «Почему же нет, – сказал профессор. И, уже уходя, добавил: – Только не удивляйтесь, если в эти месяцы между весной и осенью вам на грудь усядется слон. Знайте тогда, что это инфаркт». Энгель уже стоял в дверях, когда я произнес: «Ладно, тогда послезавтра». – «Нет, завтра», – ответил профессор.

Позднее, когда я уже выздоравливал, меня пригласили к Луковичам прочесть очередной реферат. Присутствовали около сорока человек. Приглашены были и профессор Энгель, и тот врач, который меня оперировал. Свое выступление я начал с того, что могу произнести эту речь благодаря трем людям. И назвал их по порядку: фон Лукович, профессор Энгель и оперирующий врач. Энгель пришел вместе с пятнадцатилетней дочкой. Потом девочка подошла ко мне и сказала: «Спасибо вам, я никогда еще не слышала таких хороших слов о моем отце!».

Луковичи, так же, как многие их соотечественники, крайне болезненно относились к вопросу так называемых «преступлений Германии». В ходе дискуссии по поводу выставки «Преступления вермахта» мы даже поссорились. Я говорил: нельзя называть всю армию, через которую прошли 19 миллионов человек, преступной. Это бросает тень на всех и каждого, а преступником был далеко не каждый солдат. Назовите это «Преступления в вермахте» или еще как-нибудь. Найдите более точное определение. А Луковичи – нет, вермахт прикрывал действия этих чертовых Einsatzgruppen, никаких других определений он не заслуживает. С годами общественное мнение все же склонилось к тому, что действительно нельзя обвинять всех поголовно. Когда виноваты все – никто не виноват.

В квартире профессора Новака в Бремене я однажды раскрыл газету и увидел статью с длиннейшим заголовком: «Я был национал-социалистом в Риге, и это было плохо» за подписью профессора Макензена. Мне это имя ничего не говорило. Спросил об авторе Новака и его жену, видную социал-демократку. Они были в курсе: Макензен – известный филолог, статья публикуется в связи с его 90-летием. Я только успел заметить, что любопытно было бы поговорить с юбиляром, как Новак уже стоял у телефона, и через минуту произносил: «С вами хотел бы поговорить один человек». После чего передал мне трубку. Я представился. Мне ответил женский голос: «Вы говорите, как балтийский немец. Возьмите такси, мы его оплатим. Наш адрес…».

Оказалось, это тот самый Макензен, который когда-то помог бежать племяннику Карлиса Улманиса, отцу Гунтиса Улманиса, первого после восстановления независимости президента Латвии. В Риге Макензен преподавал в Институте Гердера. В свое время он поддержал Гитлера и потом, осознав, что совершил непростительную ошибку, решил оставить свою должность. Совесть не позволяла ему продолжать преподавательскую деятельность. Он рассказал, что встретил в ту пору выдающегося историка Рейнхарда Виттрама. Дело было в аллее парка; солнце пробивалось сквозь купы деревьев, и Макензен сказал историку: «Мы оба допустили ужасную ошибку. Я должен полностью изменить свою жизнь. Преподавать я больше не вправе, впредь буду заниматься лишь исследовательской работой». Виттрам встал как вкопанный, лицо его налилось кровью, он сжал кулаки и выкрикнул: «А я так не могу!». В дальнейшем он продолжал преподавать историю студентам.

Макензен подробно рассказывал мне о том, как не вдруг, постепенно стала проясняться для него суть гитлеризма. У меня был свой опыт в этом роде: я должен был перебороть в себе коммунистические иллюзии, опровергнутые временем. Я мог сравнить переживания и трудный путь избавления от ошибок, преодоленный бывшими последователями двух тоталитарных режимов. Наш разговор длился несколько часов. Ему было 90, он встречал меня в инвалидной коляске, и при всем том он был великолепен.

Во время моего второго пребывания в Бремене я получил приглашение выступить в церкви. В каждой церкви там есть помещение для прихожан, где проходят лекции и концерты. Моя лекция о положении в бывшем Советском Союзе была обставлена с большой помпой. Перед началом всем предложили чай, кофе, пиво. Слушатели были исключительно внимательны и дружелюбны. После лекции в Германии принято не задавать вопросы, а высказываться по поводу услышанного. Один из слушателей поднялся и сказал: «В вашем рассказе прозвучал пессимизм, вполне оправданный. Но посмотрите на Германию. В 1945 году мы были в такой глубокой яме, как никто другой. Наши города стояли в руинах, железные дороги были взорваны, наши мужчины оставались в плену или лежали в могиле, а многие выжившие стали калеками. А теперь – оглянитесь вокруг…». К нему присоединились еще несколько человек, выступивших один за другим в том же духе. Я слушал, сидя между священником и старостой прихода. Нужно было отвечать.

И я сказал: «Положение бывшего Советского Союза, конкретно – сегодняшней России хуже, чем положение Германии в 1945 году». Мои слова вызвали бурю возмущения. Эти люди нянчили свою беду десятилетиями, а тут вдруг приходит какой-то чужак и заявляет, что Советскому Союзу, закончившему в 1945 году войну победителем, хуже, чем тогда было им, немцам! Это неслыханно! Святой отец, лицо которого сделалось вдруг несчастным, жалобно сказал: «Профессор, вы прочли такую прекрасную лекцию! Зачем вам было дразнить эту аудиторию, где каждый слушатель был мною приглашен персонально!». Староста прихода был еще откровенней: «Вы сами-то понимаете, что вы только что сказали? Это ужасно!». Но я был невозмутим. «Ничего, давайте объяснимся».

Зал шумел, все говорили наперебой, я молча выжидал. И дождался тишины. Затем сказал: «Дамы и господа, я понимаю, что я только что сказал и понимаю вашу реакцию. Но позвольте мне задать несколько вопросов, проясняющих суть дела. Было ли у вас в 1945 году крестьянское сословие? Не класс, а именно сословие, в составе которого кое-где оставались поместья с четко обозначенными рубежами, с традициями, сельские кооперативы, готовые возобновить работу, как только вернется рабочая сила?». Мне отвечали: «Ну, конечно». Я продолжил. «Была ли у вас технически подкованная буржуазия, люди, которым рыночная экономика знакома с пеленок?» – «Да». – «Послушайте, у меня в запасе еще целый ворох глупейших вопросов. Была ли у вас ипотека? Была ли система векселей?» Я и в самом деле задавал все новые вопросы, касающиеся отраслей хозяйства, транспортных структур и так далее. Спрашивал, пока им не надоело. «Ну да, все это было, и что?» Я объяснил: «В Советском Союзе всего перечисленного не было, и в теперешней России в скором времени не появится. А если появится, то в искаженном виде».

Лекция была прочитана в 1992 году. В последний раз я был в Бремене два года назад, то есть в 2006 году. И это был первый раз, когда на улице никто не остановил меня и не спросил: «Скажите, это вы читали лекцию в том церковном приходе?».

В тот вечер святой отец и староста прихода долго жали мне руки. Мне было сказано: «Ну и бурю мы пережили! Какое драматичное развитие событий! Сначала ваша лекция, принятая с воодушевлением, потом ваш «ужасный и неслыханный» ответ прихожанам и потом третий акт, все разрешивший».

* * *

Это можно назвать целой епопеей: балтийско-немецкая община Западной Германии и Петр Крупников. С одной стороны, многие добрые отзывы, начиная с рижских времен: редактор Baltische Briefe Вольф Ярослав фон Клейст, пастор Адеркас, мой бывший одноклассник Венцелидес и его брат… С другой стороны, настороженность, сомнения: он ведь не немец, он еврей. В нем наверняка живет враждебность по отношению к нам. И еще: он бывший коммунист, подпольщик в Первой республике, добровольно вступил в Красную Армию. Кто же добровольно идет в Красную Армию? А еще он, говорят, был переводчиком на судилище, приговорившем невинных немецких генералов к повешению…

Как-то Антоны взяли меня с собой в Дармштадт, где был какой- то вечер в клубе. После окончания – ужин. За столом, рассчитанным на восьмерых, сидят семеро, восьмым приглашают меня. И не спеша, очень вежливо и корректно интересуются: ах, вы из Риги? А родились во Флоренции? Как же вы попали в Латвию? Объясняю. А как ваши родители оказались в Италии? Говорю: они эмигрировали из России. Почему эмигрировали? Потому что мой отец был фанатичный враг большевизма. А кем был ваш отец? Перед революцией – фабрикант и представитель ряда уральских заводов и рудников в Петербурге. А каковы были его политические воззрения? Отвечаю: честно говоря, не знаю. Но думаю, что, скорее всего, он склонялся к кадетам. Что за кадеты? Евреев не брали в кадетские корпуса. Объясняю: кадеты – сокращенное название партии, конституционные демократы. Ах так, ясно. А как был настроен ваш отец, живя в Риге? Отвечаю: антисоветски до фанатизма. Что ж, это их устроило.

Для людей, в свое время воевавших в германской армии, я был особенно любопытным объектом расспросов и наблюдений.

В самом начале моего пребывания в Германии я встречал в доме Антонов многих пожилых господ, один из них – доктор медицины фон… – пригласил меня домой.

То был первый раз, когда я на полках домашней библиотеки видел целую коллекцию книг о евреях – о религии, традициях и т. п. Двадцать лет назад мне попалась цифра: в Германии издано 6000 названий такого рода книг. У немцев был огромный интерес к этой литературе: что же, в конце концов, это за народ, против которого мы совершили преступление?

Я просматривал корешки книг и увидел огромный том – «Избранный народ». Хозяин дома проследил мой взгляд: «Да-да, взгляните, это прекрасно изданная книга». Издание и в самом деле было роскошным, но тут я увидел имена составителей – оба были евреи. Я сказал ему: «Я таких вещей не признаю». – «Что вы не признаете?» – «Не надо самим себя называть избранным народом». Хозяин посмотрел на меня с изумлением. «Вы и вправду так думаете?» – «Разумеется. Каждый народ хотел бы быть избранным. Но лучше подождать, когда избранными вас назовет кто-то другой». Вскоре выяснилось, что моя реплика стала известна в местном обществе и широко обсуждалась: вот что сказал латвийский еврей! Через пару недель у кого-то в гостях я опять услышал: «Вы в самом деле именно так и сказали?» – «Сказал. По-моему, это нормально». – «Да, очень интересно…»

Немцам тут чудилось нечто необыкновенное, поскольку они- то, немцы, о себе весьма высокого мнения.

Почти ни одно крупное собрание балтийских немцев не обходилось без моего выступления. Мои доклады широко обсуждались. После моей лекции в Штеттенфелсе ко мне подошли люди из публики и сказали: «Впервые мы услышали нечто другое, чем то, что пытаются внушить нам наши господа бароны». Когда вышла в переводе на немецкий язык моя книга[167], я получил немало восторженных писем. В то же время какая-то часть балтийско-немецкой общины увидела там очернение своих соплеменников, и это стало причиной позднейших нападок на меня.

О Штеттенфелсе. Это средневековый замок, сегодня его сдают в аренду для различных культурных мероприятий. Балтийское землячество Баден-Вюртемберга каждый год проводило здесь дни культуры. В программе значились один-два научных доклада, концерт, бал. Для меня Антоны по случаю предстоявшего бала взяли напрокат смокинг, ибо мужчинам там полагалось быть в смокинге, дамам – в вечернем наряде. Этот самый бал, твое умение вести себя значило по-своему не меньше, чем твой реферат. Я никогда не был хорошим танцором, поэтому выбирал лишь те танцы, в которых мне не грозила опасность осрамиться. Еще важнее была застольная беседа и твое в ней участие.

Народ там собирался удивительно интересный. Взять хотя бы того самого Бушмана, что прислал мне когда-то долгожданный вызов. Он свободно владел тремя языками. Очень представительный, на нем был всегда не смокинг, а белый фрак, и само его появление становилось событием. Или Донат, – я когда-то прочел в Baltische Briefe, что он издает собрание сочинений Пауля Шимана. Написал ему и послал свою книгу на немецком. Он написал в ответ: «Ich lese Ihre Palete mit Begeisterung». Читаю Вашу книгу с восхищением.

В общем, они долго и недоверчиво изучали меня, пока бывшего коммуниста Крупникова не приняли окончательно. Некоторые говорили: это доказывает, что балтийские немцы умеют жить со своим окружением. Хотя «окружением» в данном случае был не я, а они.

Я жил в семье Антонов в Мюнхене, но друзья у меня были и в других городах Германии. Эйхведе в Бремене, я с ним созванивался довольно регулярно. Его заместительница, позднее возглавившая популярный журнал Damals[168] и переехавшая в Штутгарт. По субботам и воскресеньям в Германии междугородные переговоры были бесплатными, и мы с ней вели по телефону долгие разговоры об исторических событиях и их смысле.

Однажды мне позвонили: здесь же, в Мюнхене меня ждет Кристиан Мейер. Профессор Мейер был одним из первых специалистов по истории древней Греции в мире или, по меньшей мере, в Европе. Человек-событие.

Я позвонил ему, мы встретились, и он подробно расспросил меня о годах немецкой оккупации Латвии. После нашей беседы он сказал: «Речь идет о Крупникове как приглашенном профессоре Мюнхенского университета». Он готов рекомендовать меня, но решение примут на факультете. Вскоре меня пригласили на встречу с тремя мюнхенскими профессорами. Гертье сказала: «Das ist eine Brautschau». Это смотрины (то есть так выбирают невесту). Моя биография была рассмотрена в мельчайших деталях. Спрашивали, не воевал ли я на территории Германии. Почему и как менялись мои политические взгляды. Вопросы порой, казалось мне, граничили с бестактностью. И тут я рассказал о моем разговоре в 1945 году с Гансом Полем, командиром контрразведывательной группы, и как я искал его потом, приехав в Германию. Не знаю, что именно подействовало, но скоро я заключил договор на полную ставку в Мюнхенском университете. На дворе был 1993 год.

* * *

И вот год 1994-й. Я в Мюнхене. Все идет как по маслу. Но тут, возвратясь из Индонезии, появляется некий профессор, преподаватель технических дисциплин. Он лучший друг Эриха, был свидетелем на свадьбе Эриха и Гертье, но в отношении него был заметен и некоторый скепсис. Есть у него полезные свойства, к примеру, он умеет рассадить гостей на каком-нибудь торжестве, а это своего рода искусство. Но он ярко выраженный эгоцентрик.

После одного удачного схода землячества мы остались в узком кругу – мама Гертье, Эрих, этот человек, его сестра и я. Слово за слово, и вдруг он вскочил на ноги и воскликнул: «Если так пойдет дальше, через полчаса мы перейдем на «ты»!». Для перехода на «ты» и в Латвии, и в Германии нужны некоторые предпосылки. Младший из собеседников не может это предлагать старшему, а я был значительно старше этого человека. Опять же подполковник не может первым предлагать полковнику перейти на «ты». Это должно происходить в обратном направлении. Через полчаса новый знакомец предложил выпить в знак перехода на «ты» Я не возражал. Мы сцепились локтями и выпили.

Спустя некоторое время ситуация вдруг резко изменилась. Этот профессор объявил, что книга Крупникова направлена против немцев и что я вообще – советский агент. Он демонстративно вышел из землячества, поскольку не хочет иметь ничего общего со мной. Он даже не заметил, что я-то в землячество никогда не входил. Меня, правда, туда звали, но я всякий раз объяснял, что я ведь не балтийский немец.

Что тут началось! Нашлись люди, поддержавшие моего обвинителя, они также заявили, что выходят из балтийского землячества. Многие, в свою очередь, встали на мою защиту. Дальше последовала переписка между моим недоброжелателем и руководством Баварского балтийского землячества. Дело зашло настолько далеко, что мой бывший одноклассник Венцелидес сказал: «Слушай, Петр, тебе нужно бы исчезнуть из дома Антонов, ты становишься невольной причиной раскола». Тогда я сказал Эриху (нужно учесть, что человек, заваривший всю эту кашу, был его лучшим другом): «Эрих, я не хотел бы уйти не прощаясь. Но ты видишь – мне надо уйти». Эрих ответил: «В таком случае мне придется отращивать бороду». – «То есть?» – «Во время бритья надо смотреться в зеркало, а я тогда не смогу посмотреть себе в глаза».

Мой зоил утверждал, что я некоего уважаемого господина, балтийского немца, gefilzt, – не знаю, как и перевести в данном случае это странное обвинение, – прощупывал, что ли, в холле какой-то гостиницы. То есть – однозначно агент, шпион. Слыша такое, знающие меня хоть немного люди начинали в голос смеяться: покажите нам человека, которого профессор Крупников gefilzt! Друг Эриха отвечал, что показать никого не может. Смех смехом, но самое иррациональное обвинение может так или иначе подействовать на человека, ничего о тебе не знающего: а что, если в этом есть доля правды? Что, если, как говорится, нет дыма без огня?

Так оно и шло, пока я не подал судебный иск о клевете. Гертье пошла в суд со мной. В суде предложили мировое соглашение. Тогда адвокат того профессора, клеветника, предложил разделить судебные расходы поровну. Но адвокат, назначенный мне даже без согласования со мной, настаивал: нет, обвиняемый должен оплатить по меньшей мере две трети судебных издержек. Так суд и постановил. В подобных случаях немецкий суд избегает кардинальных решений, но и этого хватило. Неправота моего обидчика была косвенно подтверждена, и больше никаких толков о моем якобы шпионстве не возникало.

В том же 1994 году авторитетный сотрудник университета Бундестага, отвечавший за связи с Японией, Россией и т. д., за работу с массами, предложил президенту университета фон Крюденеру пригласить меня на работу. Фон Крюденер принял меня, разговор вышел сердечным и дружественным, но тем дело и кончилось. Мне сказали об этом человеке, что он избегает самостоятельных решений. Через некоторое время на его место пришел новый президент, переговоры возобновились, и в 1995 году я начал читать лекции в университете Бундесвера. В Нойбиберге, где я жил, в 70 метрах от дома я садился в автобус, выходил на остановке «Университет» и был на месте. Нагрузка была небольшая, три часа в неделю. Я работал с радостью – на мои лекции приходили только те студенты, которым это было интересно, никто их не принуждал. К тому же это был и некоторый заработок. Еще ценнее было то, что выступая где- нибудь в Кёльне или Гамбурге, я мог представиться как Professor an der Universitat der Bundeswehr. Ты уже не просто пенсионер. Меня это грело.

Теплые чувства связывали меня и с балтийско-немецким землячеством Баварии, его правлением. В трудные для меня дни эти люди встали на мою защиту, и я каждому из них лично сказал спасибо. И, конечно, огромная роль тут принадлежала семье Антонов. Сейчас они переживают мой переезд в Латвию – они хотели, чтобы я оставался в их семье и доме до конца своих дней. Почти с самого начала вопрос ими был поставлен так: ты – член нашей семьи. Бените было четырнадцать лет, когда она назвала меня своим Adoptivopa, «приемным дедом», и точно так же воспринимал меня Флориан.

Я счастлив, что был ими принят с такой сердечностью. Читая лекции в университетах Германии и за ее пределами, я чувствовал, что моя добрая слава что-то в свою очередь привносит в дом моих друзей. И Бенита, и особенно Флориан, полюбивший мои рассказы, это ощущали. Года два назад мой друг Ходенберг пригласил нас в ресторан. С нами был и Флориан. Зашла речь об одном эпизоде истории Германии, и Флориан с уверенностью объяснил, как и что там было. Мой друг удивился: «Откуда вы все это знаете?» – «О, у меня был превосходный домашний учитель», – отвечал он. Фактически в карьере Флориана Антона как политолога, в его работе, посвященной Латвии, есть и мой вклад, и семья это оценила по достоинству.

* * *

В дни, когда в СССР к власти пришел Горбачев, я снова стал вести дневник. У меня набрался целый ящик с дневниками, но я их никогда не перечитывал. Теперь, чтобы освежить память о событиях того времени, мне нужно иногда в них заглядывать. Правда, хочу сразу же заметить: ни своим, ни чужим дневникам я не склонен полностью доверять. Почему? Потому что у меня перед глазами пример Петра Крупникова. В какой-то день он устал и вообще ничего не записывает, в другой раз он слишком занят и ему опять же не до дневника. Не мудрено, что в тетрадь не попадает по-настоящему важное событие, зато вдруг нагло влезает туда какая-нибудь мелочь. Поэтому относиться к дневниковым записям нужно с разумной долей скепсиса. Но, конечно, не исключено, что там найдется и что-то нужное.

У меня нередко спрашивали о том, что служило предметом и моих долгих раздумий, – к кому или чему я наиболее причастен? В виду общности судьбы я чувствую принадлежность своему народу. Это относится не только к Холокосту, но и ко многому другому. Вступив в разговор с российским, латвийским или немецким евреем, я обнаруживаю, что у нас много общего. В то же самое время я чувствую свою чуждость некоторым типам и целым группам евреев, обитающим в разных странах. Например, евреи Украины кажутся мне чужими по сравнению с моими соплеменниками в странах Балтии. С немецкими евреями дело обстоит еще сложнее, поскольку сложна и трагична сама их судьба, и в чем-то они кровно близки мне, а в чем-то – все же нет…

Были в моей жизни периоды, когда я чувствовал себя совершенно своим среди латышей – например, в годы войны в Латышской дивизии. Нас связывало фронтовое братство, и национальные различия не были проблемой вообще. Или это в какой-то мере моя иллюзия? Я никогда не выяснял отношений по этому поводу, просто чувствовал свое родство с товарищами по оружию. Мы гордились своей Латышской дивизией, у нас были даже свои отличительные знаки – например, гимнастерку мы обрезали, делая короче, и сборки под ремнем были у нас свои, «фирменные». В русских частях – наоборот, чем длинней гимнастерка, тем лучше. Мы даже воинское приветствие отдавали по-своему – метров за двести можно было видеть, что честь отдает солдат именно Латышской дивизии. В то же время мы были солдатами русской, российской армии и именно таковыми себя и ощущали. Помню, майор Матисон, служивший в российской армии еще при царе, мне говорил о том же.

Я вообще, без сомнения, принадлежу Латвии, Балтии, даже мое немецкое произношение говорит об этом. Балтийские немцы немедленно это слышат, и это греет их душу. Дамы в годах готовы были обнять меня: «Sie sprechen so schőn Baltisch-Deutsch!» То есть: ваш балтийский немецкий так прекрасен! В Гамбургском университете после моей лекции один из слушателей сказал: «Лекция была хороша, но еще лучше было немецкое произношение лектора». Я уже упоминал: этот балтийский акцент, оттенок речи в Германии признается аристократическим. И с другой стороны, мне исключительно дорога и близка русская культура: мои родители были из России, и вся атмосфера дома была пронизана ею. Русская речь, литература, театр, музыка больше всего трогали и трогают мою душу. И к истории России, несмотря на мое теперешнее отношение к Путину, у меня вполне личное отношение. Это земля моих предков. Слава Богу, они уже в предыдущих поколениях жили вне черты оседлости и никогда – в тесноте и безотрадности еврейских местечек. Это оказало решающее влияние на моих родителей, ориентированных целиком на русскую культуру. Моя, можно сказать, двойная идентичность на фронте происходит оттуда же.

И, несмотря на все сказанное, я в наибольшей степени ощущаю себя евреем. Хотя бы просто потому, что об этом мне напоминали с самого раннего детства все и на каждом шагу. Даже моя внучка Моника, между прочим, по крови еврейка лишь частично, говорит: «Я везде сразу же объявляю, кто я, иначе раньше или позже мне об этом напомнят!».

Мне радостно вспомнить, что жизнь позволила мне избежать унижений. Мне приходилось в прямом и переносном смысле сражаться с врагами и недоброжелателями, но никогда и нигде я не позволил кому-либо себя унизить.

Каждый понедельник в университете Бундесвера – выставка новых журналов, и я специально приезжаю, чтобы их просмотреть. Мне запомнилось прочитанное в одном журнале: это огромное преимущество, когда ты знаешь взгляды и традиции местного народа и в то же время во всем остаешься собой. У тебя есть свой взгляд на вещи, и это значит очень много. Я находил не раз подтверждение этой истины в разговорах, скажем, со старыми латышами, которым пришлось так или иначе вращаться в русской среде: они или служили офицерами еще в царской армии (такие были в нашей дивизии), или оказывались на партийной или иной работе. Мы, люди разного происхождения, знаем и свое, и не свое и можем сравнивать. Правда, быть «не своим» иногда означает несвободу или даже смерть, и что говорить – это совсем другое. Но в принципе быть иным – совсем не обязательно только бремя.

* * *

Близился день моего семидесятилетия – 19 марта 1990 года. Незадолго до этой даты Гертье сказала – в конце концов, надо же тебе поехать в город, где ты родился, – во Флоренцию! Но я еще был советским подданным, и визу мне выдали в Германию, а не в Италию. Жаль.

Но однажды в гости к Антонам зашел доктор Ганс фон Зервальд. Мы беседовали, и Гертье сказала ему: «Вот незадача – у Петра скоро юбилей, круглая дата, а он не может поехать на место своего рождения, во Флоренцию: нет итальянской визы». – «Бог ты мой, нашли проблему! Берите мой паспорт, мы ведь похожи – оба лысые, не так ли?»

И мы с Гертье, сев в машину, покатили во Флоренцию. На границе паспорта никто не проверял. Комнату мы сняли не в городе, а в десятке километров от него – гостиницы во Флоренции слишком дороги. И вот я шагаю по улицам города, в котором родился… Я провел в нем лишь первые недели жизни, и ничто другое меня с ним не связывает. Но мои школьные товарищи через годы мне рассказывали, что наш классный руководитель Брусдейлинс говаривал обо мне: «Er ist ein echter Florentiner!» Он настоящий флорентиец! Сам я из его уст никогда этих слов не слыхал.

Итак, мы с Гертье 19 марта 1990 года бродили по улицам, площадям, переходили мосты во Флоренции, дивились на собор Santa Maria de Fiore, осматривали Palazzo Vecchio, не преминули зайти в галерею Уффици… И тут мне пришло в голову, что хорошо бы получить новое свидетельство о рождении. До войны у меня оно было, очень красочное, большое, с портретом короля Италии, гербами и пушками, но во время войны оно пропало. Мы позвонили в германское консульство, там объяснили, что обращаться следует в старое городское управление в Palazzo Vecchio, там находится нужное бюро.

Зашли туда. В бюро сидит служащий, говорящий только по-итальянски, – ни я, ни Гертье языка не знаем. Он протягивает мне лист бумаги. Я припомнил слово из знакомой мне латыни и сказал: «Nato in Fierenzi». Рожден во Флоренции. Служащий спросил: «Anno?» Ну конечно, понятно: год. Я написал на листе бумаги дату своего рождения: 19.03.1920.

Тогда итальянец подвел меня к старинному круглому не то шкафу, не то секретеру; там было что-то вроде клавиатуры, он стал нажимать «клавиши», раздавались щелчки, выдвигались ящики, наконец, вынырнул из глубины толстый том с записями 1920 года. Служащий отыскал мою дату – оказалось, во Флоренции родилось в тот день немало детей. «Как звали вашу мать? Мария?» И он выписал на небольшом зеленом листке справку о факте моего рождения.

Он не спросил у меня никакого документа, никакого удостоверения личности. У меня с собой был паспорт на имя фон Зервальда, но здесь он был и вовсе неуместен. Мне поверили на слово, как это бывало со мной много раз за границей. А я, столько лет проживший в Советском Союзе, думал, что меня поведут к разным начальникам, которые и решат, выдавать мне свидетельство о рождении или нет.

Надо сказать, маленький зеленый листок показался мне уж очень незначительным в сравнении с тем, довоенным свидетельством. Я попытался это как-то объяснить служащему. Но тот лишь развел руками: «Democrazia!» И тут до него «дошло», что я пришел к нему в день своего рождения, 19 марта. Он позвал коллег, и все они меня сердечно поздравили. Мне также дали адрес родильного дома, и я сфотографировался у его порога.

Позднее с сыновьями вместе я приезжал во Флоренцию в дни своих юбилеев, каждые пять лет.

Это было уже совсем просто.

* * *

Академик Янис Страдыньш в письме по случаю моего 75-летия писал: «Эпоха, в которую Вам суждено было жить, была всякой – и трагической, и застойной, и противоречивой, и, быть может, трагикомической, но интересной во всех своих проявлениях, с самыми невероятными метаморфозами, порою порождавшими пессимизм, ибо история бывает и неутешительной».

Что ни говорили бы о сегодняшнем дне, он несравним с временами, которые пришлось пережить. Я, как говорится, на своей шкуре познал и помню сталинские времена, глухую брежневскую пору. Мы иногда забываем, что весь период правления Гитлера уложился в двенадцать лет. Человек в двадцать лет видит приход Гитлера к власти. И ему только тридцать два к моменту окончания войны. Возьмем мою ситуацию. Я двадцати лет от роду пережил потерю Латвией независимости, и мне исполнился семьдесят один год, когда Латвия вновь ее обрела. Я потерял между этими двумя датами свою жизнь! Когда я вижу, какие возможности открываются перед сегодняшними студентами – они могут ехать в любой университет мира, читать любые книги… И сравнить с этим сталинское время – ну, потерянные годы, что тут поделаешь!

Мы живем сейчас вне Советского Союза, вне России. Здесь, в больнице, есть сестра, которая подключает меня к системе. Она родом с Украины, в Латвии живет много лет, знает латышский язык, но, кажется, всем недовольна: «Нас и тут прижимают, и там прижимают…». Я ее спрашиваю: «Так вы хотели бы жить в России?». Нет, этого она не хочет. А что говорить обо мне – я в любой момент могу позвонить заграницу, сесть в самолет и полететь куда угодно.

И еще: я родился в те годы, когда люди жили в постоянном ожидании войны. Вопрос был только – когда она будет? Осенью? Весной? Сейчас в Европе царит мир. При всех сложностях современного мира. Это утешает.

В отношении идеалов у каждого человека – своя позиция, свое представление о них. Райнис сказал о Латвии: «Я обманулся, это не мое государство». И сегодня многие в Латвии говорят: мы обманулись. Янис Петерс, вступая в борьбу за независимую Латвию, наверное, представлял ее иной, чем видит сегодня. Но надо понимать и то, что идеал никогда не совпадает целиком и полностью с реальностью. Так это было, есть и будет везде и всегда. После того, как Америка освободилась из-под власти Великобритании, в тамошних книгах тоже зазвучало разочарование: государство, которое мы получили, – не то, к какому стремились! То же самое было и после Великой Французской революции, после революции в Англии, после трех русских революций, – всегда, при любом повороте истории. Это факт, с которым попросту нужно считаться.

В тот миг, когда идея овладевает человеческими умами, начинаются ее превращения. И когда превращенную идею начинают воплощать в жизнь каждый по своему разумению, выходит именно та реальность, которая выходит.

Поэтому, когда кто-то ужасается: ох, ах, что творится в Латвии, – я говорю: друзья мои, все более или менее нормально. Реальность должна отличаться от идеала, нам следует исходить из конкретной ситуации наших дней и действовать соответственно, а не оглядываться поминутно на то, что мы надеялись видеть. Нет ничего более бесполезного, чем вздыхать и жаловаться – не то, не так, мы ждали другого. Не вздыхать, а действовать, целеустремленно и трезво, сообразуясь с возможностями и реалиями. Эта проза горьковата на вкус, но это реальность, которой нет альтернативы. Это я говорю вам, исходя из опыта, из всего, что испробовал на собственной шкуре, что пережил.

А вообще-то жизнь, так же, как история, бесконечно заманчива и интересна.

История жизни историка

Способность истинно воспринимать живое есть важнейшее свойство историка.

Марк Блок

Для тех, кто знает профессора Петра Крупникова, выход этой книги был давно и с нетерпением ожидаемым событием, так как оно обещало новую встречу с ним и давало возможность получить рассказанное им как текст. Семья, друзья, коллеги и студенты знали и помнят его как человека с особым талантом рассказчика, умевшего захватить слушателей и фактически подчинить своей власти. Живой рассказ, однако, со временем бледнеет в памяти современников, поэтому профессора многие годы упрашивали записать его воспоминания, сохранив таким образом и для нынешних, и для будущих читателей все, что он обрел в течение жизни как человек и историк.

Родившийся во Флоренции, Петр Крупников был не только уроженцем столицы Ренессанса, но и представителем сократической школы, ибо считал, что истинная философия – отношение к реальности – рождается в диалоге, в живой беседе. Насыщенная интеллектуальная среда была сущностью его жизни и бытия, поэтому ему так нравилось собирать вокруг себя собеседников. Профессор постоянно состоял в диалоге с историей и насущными идеями переживаемой эпохи и в поиске ответов побуждал также других ясно видеть многосложность мира и меру ответственности в нем человека.

В то полугодие с августа 2008 до конца января 2009 года, когда происходили наши с профессором беседы и он рассказывал мне о событиях своей жизни, я была свидетелем того, как часто коллеги из многих стран мира звонили ему, спрашивали совета, звали на конференции, консультировались или просто приезжали поговорить. В свои 88 лет он оставался в центре интеллектуальной жизни, получая от сына Дмитрия новейшие книги по истории, только что опубликованные документы. Он успевал все прочесть, всему вынести свой приговор и оценку. Когда мы были студентами, профессор учил нас, как почувствовать книгу, как быстро, по диагонали читать текст, схватывая главное.

Читателю представлена литературная версия рассказа историка о его жизни, заботливо подготовленная Гунтой Страутмане и Иолантой Трейле; сохранена манера речи профессора, интонация. Книга была бы еще объемнее, если бы в нее были включены все беседы, зафиксированные аудиозаписями.

Мы живем в эпоху, когда непрерывно растет интерес к реальным рассказам о жизни человека, к тому, что пережито современниками на протяжении XX века. Услышанное, прочитанное, понятое и принявшее форму текста открывает для читателя шанс приблизиться и к осознанию смысла собственной жизни, лучше понять себя в противоречивых жизненных коллизиях и глубже уяснить влияние на человека социального времени, среды и окружения. Рассказ о жизни есть взгляд на прожитое, причем человек свидетельствует не только о себе, но и о своей эпохе. Это и творческий акт, связанный с конкретным моментом, когда один человек повествует о пережитом, а другой с диктофоном запечатлевает сказанное. Рассказ о жизни – не застывший жанр, в нем все меняется в зависимости от говорящего, от ситуации, от того, кто внимает рассказчику. Многократно прослушивая свои записи, я часто думала: что было бы, если бы профессор Крупников рассказывал о себе кому-нибудь другому? Был бы это другой рассказ? Возможно. Когда я отнесла ему в больницу первые 45 страниц полной версии, он прочел их и сказал недовольно: «Кого это все интересует!».

Для команды, работавшей над книгой, она приобрела особое значение: почти все мы знали профессора, для многих он был одной из рижских легенд, – часть уходившего в глубину и сейчас уже скрывшегося материка, о котором говорит киновед и театровед Валентина Фреймане в знаковой книге «Прощай, Атлантида». Здесь перед нами еще одно повествование о жизни, в котором талантливо запечатлен портрет времени и общества. Автора отличают феноменальная память, умение, не поддаваясь нынешнему диктату политкорректности, показать людей с их светлыми и темными сторонами. Открыто и безбоязненно говорит профессор о собственных промахах и заблуждениях.

С воспоминаниями Петра Крупникова перекликается по-своему книга Веры Кацены «Пешеход на войне», – и там мы видим, как юные подпольщики Латвии, решившие бороться за новый, справедливый мир, постепенно прозревают, открывая для себя замысел истинных режиссеров исторических событий, сотрясавших Латвию.

Фронтовой опыт Петра Крупникова дает нам возможность как бы увидеть воочию солдат той войны. Знание языков обеспечило ему важное место на судебном процессе в послевоенной Риге, который иногда называли «малым Нюрнбергом». В конце пятидесятых годов он переводчик Хрущева и Ульбрихта во время их приезда в Латвию; после этого визита разгромлены были национал- коммунисты и их надежды самим определять будущее республики.

Петр Крупников – профессиональный историк, и он не мог, рассказывая историю собственной жизни, не обратиться к важным историческим событиям и личностям, притом не только связанным с Латвией. Эпизоды новейшей истории Латвии, СССР и Европы он, согласно своему излюбленному тезису, старался рассматривать с различных позиций. Его рассказ приводит нас к пониманию того, что история – не только наука или безвредное развлечение ума. Для Петра Крупникова история – сумма интеллектуальных опытов, не учитывая или игнорируя которые мы сужаем понимание и сегодняшней нашей жизни, свою способность разумно действовать в современных ситуациях.

Читая книгу, невольно приходишь к мысли, что Петр Крупников по своей культуре мышления близок к французской школе «Анналов», которая, чтобы понять ход истории, обращается к исследованию ментальностей, к человеческим характерам, социальному статусу и мировоззрению. Критически думающий читатель тут может усомниться: как представитель советской историографии, с опытом коммунистического подполья может быть хоть в малейшей степени соотнесен с престижной западноевропейской исторической школой? Ответ найдется на страницах этой книги, в ее бесчисленных кратких рассказах, открывающих нам, как развивались личность Крупникова и его взгляд на мир.

У нас есть возможность как бы войти в семью Крупниковых, почувствовать атмосферу, в которой человек сызмала приучался к ответственности, умению выбрать трудный путь, дающий перспективу саморазвития. Один из представителей школы «Анналов» Марк Блок (Marc Bloch), говоря о методологии исторической науки, присоединяется к мнению, что история – самая трудная из всех наук. Профессор Крупников в рассказе о своей судьбе подчеркивает, что историческая наука открыта, историю приходится все время писать наново, ибо появляются все новые факты, документы; в каждую новую эпоху историкам нужно объяснять и интерпретировать их для своих современников. И тут крайне важно, насколько эрудирован, опытен и насколько органично чувствует, воспринимает ход истории сам историк. Для П. Крупникова всегда было важно понять и таких деятелей и их видение событий, которые не вписывались в его систему ценностей. Знание языков позволяло ему читать многое, что обычно не было доступно советским историкам, а также полнее использовать материалы спецфондов советского времени. Все это сделало профессора Крупникова проводником свободолюбивых идей для нескольких поколений студентов. Нужно учесть при этом, что свободно и непредвзято говоря с аудиторией, преподаватель в советское время сильно рисковал – среди его слушателей всегда мог найтись «осведомитель».

Историку необходимы критическое мышление, знание иностранных языков и способность видеть события в широком контексте. Студентам Крупникова приходилось составлять таблицы, целые «простыни», позволявшие увидеть события, одновременно происходившие в разных концах планеты. Профессор имел, так сказать, зрение и сокола, и лягушки (это античная метафора о двух способах видеть вещи и события – есть люди, хорошо видящие детали, но не способные разглядеть события в целом, и наоборот).

Воспитанное с детства самоуважение и уважение к другим было сутью этой натуры. Думаю, не одно поколение историков, слушавших его лекции, удивлялось, услышав первое обращение профессора: «Уважаемые коллеги!» Мы, желторотые студенты – его коллеги? Видя наше изумление, профессор объяснял, что к будущим врачам начиная с третьего курса обращаются именно так, поскольку в случае войны им предстоит немедленно отправляться в медицинский батальон, и все они становятся и впрямь коллегами профессионалов. Объяснения этого с легким привкусом советских реалий, в общем-то, и не требовалось: профессор Крупников, испытав на себе, как драгоценно для растущего человека уважительное отношение окружающих, умел только так, только в духе уважения относиться и к другим.

Ему присуща была также смелость открыто признавать свои ошибки, но в случае нужды он находил в себе силы отразить несправедливое нападение. Прошлое – свершившийся факт, его нельзя изменить, однако мы можем изменить свое к нему отношение, поскольку меняются наши знания и представления о мире. Рассказ П. Крупникова о его жизни переплетается с устной историей; будучи профессиональным историком, он становится посредником между «большой историей» и той конкретной, которую видел своими глазами, в которой участвовал сам. Тони Джадт (Tony Judt), имея в виду культуру воспоминаний в послевоенной Европе, писал: «Память по существу своему спорна и непослушна: то, что один человек признает, другой не видит в упор». В этой книге почти ничего не сказано о Холокосте, прямо не задевшем семью Крупниковых, но страшный опыт своего народа, так же, как свою принадлежность к нему, профессор осознавал всю жизнь.

Петр Крупников рисует пестроту и красочность мультинационального рижского общества с азартом живописца, его воспоминания дают богатейший материал для осмысления, так же, как для спора и сомнений. Будь профессор жив, он наверняка принял бы и полное отрицание своей точки зрения, с присущей ему элегантностью попросив собеседника представить свои аргументы. Матерью музы истории, Клио, замечает герой и автор книги, была Мнемозина – память, а она никогда не служила одной-единственной, якобы правильной точке зрения.

Рассказ о жизни Петра Крупникова – это и духовное завещание будущим поколениям, формула идеи и интеллектуальной ответственности: «История – это в первую очередь опыт народа, народная память. Но она редко бывает подкреплена документами. При этом один документирует происходящее так, другой иначе. Еще одно: есть первоисточники, найденные с огромным опозданием, ибо архивы – неиссякаемый источник все новых находок. И есть люди, заинтересованные в этой материи более или менее профессионально; они осознают историю и рассказывают, и пишут о ней. Им приходится считаться с народной памятью, но также и с теми установками, которые идут сверху, от властных структур…»

В исследованиях о мемуарной литературе советского периода еще почти нет анализа повседневных черт этого мира: как и какие отдушины находили люди для сохранения и развития своего духовного мира, какие книги читали, чем интересовались, как выделялись неформальные лидеры поколения и группы единомышленников, какие стратегии использовались, чтобы не оказаться под колпаком вездесущих надзорных и карательных органов.

Если бы такое исследование об интеллектуальной жизни Риги тех лет было осуществлено, оно ни в коем случае не могло бы обойти личность профессора Крупникова. Пришлось бы для начала вспомнить, что – как замечено нашим рассказчиком – у современной Риги не одна история, а несколько: это история латышской Риги, балтийско-немецкой Риги, а также и русской, и еврейской Риги. И всюду на скрещениях эпох, культур, языков и событий мы непременно встретили бы историка Петра Крупникова.

Дагмара Бейтнере

Post scriptum. Петр Крупников

История как рассказ о прошлом всегда находится в точке скрещения искусства и политики. Однако с тех пор, как история стала наукой, она опасно приблизилась к политике. Эта близость заставляет задаваться вопросом: кому или чему служит история, кому или чему – историк? Это вопрос совести. Петр Крупников знает, что история существенно влияет на жизнь его самого и любого человека. Именно потому для него важно было не забывать тот мир, которого уже нет, и оживить свидетелей прошлого без искажений и грима. Клио одаряет своим касанием очень немногих. Культура умолчаний, неизбежная при политических диктатурах, принуждает искать язык и способы, как сказать о том, что умалчивается. Петр Крупников нашел такой язык и его стилистику.

Начиная с пятидесятых годов XX века многим поколениям советских студентов на протяжении сорока лет посчастливилось слышать и переживать рассказы об истории профессора Крупникова, блистательного интеллектуала. Они стали свидетелями того, что внутренняя свобода человека непобедима. Возможно, эти студенты тогда не подозревали, что слышанное уже изменило их самих и их будущее. И может быть, мы все еще не осознали, какой удачей для нас была встреча с этим человеком.

Андрис Леванс,

доктор исторических наук, Латвия

Петр Крупников – живое воплощение истории. […] Его знания – лишь одна сторона, вторая – его талант рассказчика и одинаково свободное владение (иногда синхронно) латышским, русским и немецким словом. Петр умеет оживить прошлое в настоящем и заставить говорить даже камни. Квинтэссенция опыта целых народов завораживает его так же, как детали, мелочи, в которых порой немало комичного […]

Он заставляет сиять все, что захватывает его самого, заражая этой увлеченностью и других.

Вольфганг Эйхведе,

историк, профессор, многолетний руководитель Центра Восточно-европейских исследований Бременского университета

Публикации работ Крупникова лишь в малой мере отражают поразительную самобытность его выступлений и частных бесед. Мне доводилось слышать немало первоклассных, выдающихся ораторов. Но, кажется, никогда до него я не встречал такой меткости в отборе фактов, аргументов и доказательств, такой точности в эстетике анализа, такой силы убежденности.

[…] Лекции Крупникова воспринимались как законченные произведения искусства. Впечатление это было порождено безупречной формой организации материала, неожиданно широким кругозором и неисчерпаемым богатством мыслей.

Лазарь Флейшман,

Dr. Phil., профессор славистики Стенфордского университета

Петр Крупников в шестидесятые годы ex cathedra порекомендовал нам прочесть стенограммы заседаний Сейма Латвии. Я последовал его совету, и передо мной открылась целая панорама страстей, суждений и предрассудков, порой и глупостей; в то же время истинная забота о судьбах государства проглядывала даже в ультрапатриотических речах. Честно говоря, тогда, читая эти материалы, я не был способен отделить зерна от плевел. Но для меня это была наука на всю последующую жизнь: надо знать историю своей страны. В ней ты можешь найти и мудрое наставление (пригодное и для наших дней), и материал для раздумий, и образцы, достойные подражания. В то же время ты убеждаешься, что люди и их природа не слишком-то меняются с течением времени. Сменяются эпохи, способы аргументации, проблемы. Но человек со своими достоинствами, идеалами, слабостями и ошибками – все тот же.

Валдис Биркавс,

Dr. jur., бывший премьер-министр и министр иностранных дел Латвийской Республики

Приведены фрагменты воспоминаний современников и коллег профессора, опубликованных к его 85-летнему юбилею в сборнике статей Deutschland, Rußland und das Balticum. Beiträge zu einer Geschichte wechselvoller Beziehungen. Festschrift zum 85. Geburtstag von Peter Krupnikow. Herausgegeben von Florian Anton und Leonid Luks.

Schriften des Zentralinstitut für Mittel-und Osteuropastudien, Band 7. Köln, Weimar, Wien: Böhlau Verlag, 2005.

Аннотированный указатель имен

А

• Абамелек-Лазарев Семен Семенович (1857–1916), российский князь армянского происхождения, крупный промышленник, меценат.

• Абамелек-Лазарева Мария Павловна (урожд. Демидова, 1877–1955). Княгиня Сан-Донато, меценатка.

• Аболиньш Александр (1893–1978), руководитель Управления учреждениями культуры и образования (позднее соответствующего Комитета) при Совете народных комиссаров (позднее Совете министров) Латвийской ССР, 1945–1952.

• Абуладзе Тенгиз (1924–1994), грузинский кинорежиссер.

• Агнесе, жена Б. Трейса.

• Адель Вильгельмовна, участница бабника.

• Аденауэр Конрад (Konrad Hermann Joseph Adenauer, 1876–1967), первый федеральный канцлер ФРГ (1949–1963).

• Адеркас Клаус фон (Claus von Aderkas, 1919–2007), родившийся в Лиепае балтийский немец, священник, репатриировался в Германию в 1939 году; руководитель Бременской диаконии (1963–1984). После восстановления независимости государств Балтии организовал доставку гуманитарной помощи их жителям.

• Александр I (1777–1825) российский император,1801–1825.

• Александр II (1818–1881) российский император, 1855–1881.

• Александр III (1845–1894), российский император, 1881–1894.

• Альберт фон Буксгевден (Albert von Buxhoevden, ок. 1165–1229), епископ Риги и Икшкиле (1201–1229).

• Амтманис-Бриедитис Альфред (1885–1966), актер, режиссер и преподаватель сценического искусства.

• Андре (Richard Andree).

• Андрей (дядя Андрюша), друг семьи Крупниковых, учитель математики.

• Андрей Иванович, чиновник Госсштатной комиссии при Совете министров СССР.

• Андропов Юрий Владимирович (1918–1984), советский политик, председатель Комитета государственной безопасности СССР (1967–1982), Генеральный секретарь КПСС (1982–1984).

• Анкупе Элла (1908–1986), комсомольский и партийный работник, соратница Э. Берклавса.

• Антон Бенита (1976), дочь четы Антон.

• Антон Гертье (1945), председатель Объединения балтийских немцев в Мюнхене, награждена латвийским Крестом Признания.

• Антон Флориан (1978), политолог, политический аналитик, сын четы Антон.

• Антон Эрих (1934), дипломированный инженер.

• Антонов Александр Степанович (1889–1922), эсер, один из руководителей Тамбовского (1920–1921) восстания.

• Антонов, латгалец, командир взвода в начале военной службы П. Крупникова.

• Апине Илга (1928), историк; предмет ее исследований этнополитика и национальный вопрос.

• Апинис Алексей (1926–2004), историк книгоиздания, библиотекарь.

• Арбатов Георгий Аркадьевич (1923–2010), ученый, эксперт в области международных отношений.

• Астор, виконтесса (Nancy Witcher Astor, 1879–1964), первая женщина, избранная в английский парламент (1919).

• Аузиньш Имантс (1937–2013), латышский поэт, переводчик, литературный критик.

• Аузиня, коллега П. Крупникова в Латвийской Сельскохозяйственной академии.

• Аустриньш Антонс (1884–1934), латышский писатель.

• Аш Шолем (Sholem Asch, 1880–1957), всемирно известный еврейский писатель.

Б

• Баград Михаил Васильевич (1913–1996), подпольщик, ветеран войны, заведующий кафедрой научного коммунизма Латвийского государственного университета (ЛГУ).

• Балиньш, член Коммунистической партии с 1918 года, воевал вместе с Петром Крупниковым.

• Балодис Андрей (1908–1987), латышский поэт.

• Балодис Францис Александр (1882–1947), археолог, исследователь древней истории Латвии.

• Балодис Янис (1881–1965), генерал Латвийской армии, военный министр.

• Бамбергс Карлис (1894–1981), агрохимик, академик.

• Бар Эгон (Egon Karl-Heinz Bahr, 1922), немецкий политик, член Социал-демократической партии Германии (СДПГ).

• Барбюс Анри (Henri Barbusse, 1873–1935), французский писатель, журналист, член Французской Коммунистической партии.

• Батюшков, первый редактор газеты «Советская молодежь».

• Баумане Мирдза (1922–2012), Dr. agr., профессор, декан факультета агрономии Латвийской Сельскохозяйственной академии (ЛСА) (1953–1955), заведующая кафедрой садоводства.

• Бауман Петр (1903–1968), член ВКП(б) с 1927 года, начальник штаба 130-го латышского стрелкового корпуса, генерал- майор, после войны. заведующий военной кафедрой ЛСА.

• Бауэр Отто (1881–1938), австрийский политик и ведущий теоретик австромарксизма.

• Бейтнере Дагмара (1955), Dr.sc. soc., ведущий специалист Института философии и социологии Латвийского университета (ЛУ).

• Беленький Макс (1911–1965), фармаколог, доктор медицинских наук.

• Белый Андрей (1880–1934), русский поэт и прозаик, представитель символизма.

• Бём Христиан (Christian Boem), директор 10-й немецкой начальной школы.

• Берг Фрицис, старый коммунист, знакомый П. Крупникова.

• Бергергрюн Вернер (Werner Max Oskar Paul Bergengruen, 1892–1964), балтийско-немецкий писатель, родился в Риге.

• Берзиньш Улдис (1944), латышский поэт, переводчик.

• Берзиня, врач в больнице П. Страдыня.

• Берзс Исаак (1884–1979), инженер, учитель, член Народного совета Латвии.

• Берия Лаврентий Павлович (1899–1953), советский государственный деятель, министр внутренних дел СССР. С 1938 по 1945 год руководил репрессивным аппаратом СССР.

• Беркис Кришьянис (1884–1942), командир латышских стрелков, офицер Латвийской армии, военный министр.

• Берклавс Эдуард (1914–2004), государственный деятель Латвийской ССР и Латвийской республики. Один из главных организаторов движения национал-коммунистов в 50-е годы XX века; в 1959 году снят с должности, выслан во Владимир, где работал начальником Управления кинофикации области. В 80-е и 90-е годы видный представитель Латвийского движения за независимость (LNNK), один из его основателей и первый председатель.

• Бермондт-Авалов Павел Рафаилович (1877–1973), офицер Русской армии, позднее командующий Русской Западной добровольческой армией.

• Бёттихер Хельмут фон (Helmut von Boetticher), учитель математики, физики и химии в 10-й немецкой начальной школе в Риге.

• Билибин Иван Яковлевич (1876–1942), русский художник, книжный иллюстратор и сценограф, участник объединения «мир искусства».

• Бирзе Миервалдис (наст. имя Август Миервалдис Берзиньш, 1921–2000), латышский писатель, публицист, врач.

• Бирзниек-Упит Эрнест (1871–1960), латышский писатель.

• Биркавс Валдис, государственный деятель Латвийской Республики.

• Биркертс Гунарс (1925), американский архитектор латышского происхождения. Иностранный член АН Латвии. Автор здания Латвийской Национальной библиотеки. Кавалер ордена Трех звезд.

• Бирнбаум Эдуард, одноклассник П. Крупникова по 10-й немецкой начальной школе.

• Бисениекс Николай (1907–1981), секретарь ЦК КПЛ.

• Бисмарк Отто фон (Otto Eduard Leopold von Bismarck- Schonhausen, 1815–1898), немецкий политик, первый канцлер Пруссии (1862–1871), затем Германской империи (1871–1890).

• Блауманис Рудольф (1863–1908), латышский писатель, поэт, драматург.

• Блок Марк (Marc L?opold Benjamin Bloch, 1886–1944), французский историк, один из основателей школы «Анналы». Участник французского Сопротивления. Арестован гестапо и расстрелян. Наиболее известная работа – «Апология истории, или Ремесло историка».

• Блюгер Анатолий Федорович (1926–2007), академик, д-р медицины, организатор медицинской науки, создал в Латвии первый в СССР центр гепатологии.

• Богаевский Африкан Петрович (1873–1934), русский военачальник, генерал- лейтенант, один из командиров Добровольческой армии и руководителей Белого движения, атаман донских казаков.

• Бондарь Зинаида Адамовна (1907–1980), профессор, специализировалась в гепатологии и гастроэнтерологии.

• Борбели Карин фон (Karin von Borbely, 1917–2005), президент Баварского отделения Балтийско-немецкого общества, мать Гертье Антон.

• Брандт Вилли (Willy Brandt, 1913–1992), немецкий политик, лидер Социал-демократической партии (1964–1987), федеральный канцлер ФРГ (1969–1974).

• Бранткалн Детлав (1898–1979), командир 130-го Латышского стрелкового корпуса, генерал- майор.

• Браун Вернер фон (Wernher Magnus Maximilian Freiherr von Braun, 1912–1977), немецкий конструктор ракет, сделавший решающий вклад в развитие ракетостроения сначала в нацистской Германии, а затем и в США.

• Браун Герман (1918–1979), пианист, педагог, двоюродный брат Л. Браун.

• Браун Ева (Eva Anna Paula Braun, 1912–1945), любовница, жена Адольфа Гитлера.

• Браун Заля, старшая сестра Л. Браун.

• Браун Лида, в детстве подружка П. Крупникова в Юрмале.

• Брежнев Леонид Ильич (1906–1982), Генеральный секретарь ЦК КПСС (1964–1982).

• Бреннсон Исидор (Isidorus Brennsohn, 1854–1928), врач-ортопед, антрополог и историк медицины. Составил биографические словари врачей Курляндии (1902, 1929), Лифляндии (1905, 1922), Эстляндии (1902, 1922).

• Брусдейлинс Вальтер (Walter Richard Gustav Brusdeylins, 1882-?), учитель немецкого языка в 10-й немецкой начальной школе, священник, изучал теологию в Тартуском университете (1901–1907).

• Булте Лилия, работница в ателье М. Крупниковой.

• Бутенко Анатолий Па́влович (1925–2005) – советский и российский философ, политолог, автор работ по проблемам развитого социализма и переходного периода.

• Бухарин Николай Иванович (1888–1938), советский политический и партийный деятель, экономист, теоретик марксизма.

• Буш Джордж (George Herbert Walker Bush, 1924) президент США (1989–1993).

• Буш Милда (1898–1954), участница Гражданской войны, заведующая Отделом культуры ЦК КПЛ.

• Буш Николай (Nikolaus Busch, 1864–1933), балтийско-немецкий историк, библиотекарь.

• Бушман, балтийский немец из Баварии.

• Бэлс Албертс (наст. имя Янис Цирулис, 1938), латышский писатель, общественный деятель.

В

• Валдемарс Кришьянис (1825–1891), публицист и политик, один из зачинателей движения младолатышей, разработал план развития судоходства в России, создал, начиная с 1864 года, 11 мореходных училищ (10 из них на территории современной Латвии, одно в Паланге), основатель морской школы в Айнажи.

• Валтерс, сосед П. Крупникова по больничной палате.

• Ванагс Янис (1907–1986), латвийский агроном и общественный деятель. Короткое время в 1940 году был депутатом Народного Сейма, а также министром сельского хозяйства.

• Ректор Латвийской сельскохозяйственной академии (1954–1961).

• Ванда, участница бабника.

• Вебер Герхард (Gerhard Weber, 1932), основатель Политклуба при Христианском объединении молодежи CVJM (Christlicher Verein Junger Menschen) в Гамбурге. В 60-е годы XX века после возведения Берлинской стены установил и развивал связи между Восточной Германией и СССР.

• Вегнер-Корфес Зигрид (Sigrid Wegner-Korfes, 1933–2004), немецкий историк; специализировалась на вопросах немецко-российских отношений в 1870–1900 годы.

• Вейкинс Янис (1897–1979), первый командир 201-й Латышской стрелковой дивизии, полковник.

• Вейнберг Йола, (1922–2011), профессор, международно признанный исследователь древней истории Ближнего Востока, в частности древнееврейской. После войны работал главным библиографом Государственной библиотеки ЛССР, в 1948-51 годах преподавал историю в Латвийском государственном университете. С 1994 года. – профессор отделения Библии и Древнего Востока в Университете им. Д. Бен-Гуриона в Негеве (Израиль).

• Вейнбергс Фрицис (наст. имя Фридрихс Вейнбергс, 1844–1924), журналист, общественный деятель, политик.

• Венцелидес Волдемар (1920–1998), одноклассник П. Крупникова по 10-й немецкой начальной школе.

• Верди Джузеппе (Giuseppe Verdi, 1813–1901), итальянский композитор, творчество которого является одним из крупнейших достижений мирового оперного искусства.

• Вересаев Викентий Викентьевич (1867–1945), русский писатель, врач.

• Ветра Марисс (наст. имя Мориц Блумбергс, 1901–1965), латышский оперный певец и литератор, в 1944 году покинул Латвию, жил в Швеции, затем в Канаде. Похоронен в Торонто.

• Вилипс Павилс (1901–1979), латышский поэт, переводчик, педагог.

• Вилциньш Карлис (1906–1943), лектор ЛУ, руководитель комсомольской боевой дружины.

• Вильгельм II Гогенцоллерн (Friedrich Wilhelm Albert Viktor von Preufien, 1859–1941), последний германский император и прусский король (1888–1918). В годы Первой мировой войны дважды посещал завоеванные территории Балтии.

• Виноградов Владимир Никитич (1882–1964), кардиолог, лечащий врач Сталина.

• Виноградов Павел Гаврилович (1854–1925), русский историк, профессор московского университета.

• Вирсайтис Фрицис, известный также как Фрицис Элтерманис (1882–1943), генерал Латвийской армии.

• Вирта Николай Евгеньевич (1906–1976), русский советский писатель. Его первый роман «Одиночество» написан в 1935 году.

• Витола Китти, однокурсница Евгении Крупниковой на Медицинском факультете ЛГУ.

• Витолс Язеп, латышский композитор.

• Витольд, друг детства П. Крупникова, эмигрировал в США.

• Виттрам Рейнхард (Reinhard Wittram, 1902–1971), балтийско-немецкий историк.

• Владек, друг детства П. Крупникова.

• Владимир, польский фотограф в Риге 30-х годов.

• Вовси Мирон Семенович (или Меер Семенович, 1897–1960), родившийся в Краславе советский врач-терапевт.

• Волков Михаил Иванович, заведующий сектором экономики Отдела науки ЦК КПСС, зять К. Черненко.

• Вольф Фридрих (Friedrich Wolf, 1888–1953), немецкий врач, писатель, политик-коммунист.

• Вольфы фон (Reichsfreiherren von Wolff), старинный балтийско-немецкий род, известный в Ливонии с XVII столетия. Представителям рода Вольфов принадлежали 29 имений, замков и усадеб. В результате проведенной после Первой мировой войны аграрной реформы владения Вольфов были национализированы и поделены между новохозяевами, некоторые земли и строения перешли в собственность Латвийской армии.

• Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969), советский военный деятель, политик.

• Восс Август (1919–1994), советский политик, первый секретарь ЦК КПЛ (1966–1984), председатель Совета Национальностей Верховного Совета ССР (1984–1989).

• Вульфсон Маврик (1918–2004), журналист, общественный и политический деятель, профессор Латвийской Академии художеств.

Г

• Гайлис П., псевдоним П. Крупникова в газете «Советская молодежь».

• Галениекс Паулс (1891–1962), ботаник и общественный деятель, ректор Латвийской сельскохозяйственной академии (1940–1941), депутат Народного Сейма (1940–1941), депутат Верховного Совета Латвийской ССР (1940–1947).

• Галич Юрий (Гончаренко) (1877–1940), поэт, писатель, журналист, офицер царской армии. Покончил с собой после нескольких попыток НКВД заставить его оказывать определенного рода услуги.

• Галкин Илья Саввич (1898–1990), историк, бывший ректор и проректор московского университета имени М. В. Ломоносова, заведующий кафедрой новой и новейшей истории (1953–1981).

• Гарклаф Зелма (Selma Garklaff), учительница истории и французского языка в 10-й немецкой начальной школе.

• Гашек Ярослав, чешский писатель.

• Гаудиньш Эрнест (1922–2008), отоларинголог, Dr. Habil med., профессор.

• Геббельс Паул Йозеф (Paul Jozeph Goebbels, 1897–1945), немецкий политик, министр пропаганды Третьего рейха (1933–1945).

• Гейер Дитрих (Dietrich Geyer, 1928), Dr. Habil. ist., исследователь истории Восточной Европы.

• Гейне Генрих (Christian Johann Heinrich Heine, 1797–1856), немецкий поэт, эссеист, и литературный критик.

• Георг V (Georg V, 1865–1936), король Великобритании.

• Геринг Герман Вильгельм (Hermann Wilhelm Goring, 1893–1946), политический, государственный и военный деятель нацистской Германии, был одним из самых влиятельных людей в нацистской Германии, его иногда называют «вторым человеком» после Гитлера.

• Германис Улдис (1915–1997), историк и писатель, зарубежный член Латвийской академии наук (1992). После войны жил в Швеции.

• Германис Янис (1880–1965), актер, отец У. Германиса.

• Гёте Иоганн Вольфганг (Johann Wolfgang Goethe, 1740–1832), немецкий поэт, драматург, естествоиспытатель, теоретик искусства.

• Гиммлер Генрих (Heinrich Luitpold Himmler, 1900–1945), политический и военный деятель Третьего Рейха, рейхсфюрер СС, руководил работой гестапо. Один из главных организаторов системы концлагерей и Холокоста.

• Гитлер Адольф (Adolf Hitler, 1889–1945), лидер Национал- социалистической рабочей партии Германии, c 1933 по 1945 год канцлер Германии, глава правительства и диктатор.

• Глазман Янкель, домовладелец и торговец в межвоенной Риге.

• Глазунов Илья (1930) русский художник.

• Глафира, участница бабника.

• Гоголь Николай Васильевич (1809–1852), русский писатель украинского происхождения.

• Гоппер Микелис, книгоиздатель.

• Горбачев Михаил Сергеевич (1931), советский, позднее российский политик и общественный деятель, Генеральный секретарь ЦК КПСС (1985–1991), единственный президент СССР (1990–1991), лауреат Нобелевской премии мира (1990).

• Горький Максим (-1936) (литературный псевдоним Алексея Максимовича Пешкова), русский писатель.

• Грасс Вильгельм (1873–1945), священник Свято-Троицкого собора в Лиепае.

• Граудиньш (Grauding), одноклассник П. Крупникова в 10-й немецкой начальной школе.

• Грива Жан (наст. имя Zanis Folmanis, 1910–1982), латышский писатель.

• Гримм, братья (Bruder Grimm; Якоб,1785–1863 и Вильгельм, 1786–1859), немецкие лингвисты и исследователи немецкой народной культуры. Собирали фольклор и опубликовали несколько сборников под названием «Сказки братьев Гримм». Считаются одними из основателей германской филологии и германистики.

• Гриневский Олег Алексеевич (1930), советский и российский дипломат, профессор, доктор исторических наук.

• Гриновскис Эрвидс (1925–2004), экономист, заведующий кафедрой экономики Латвийской сельскохозяйственной академии (1975–1986). Принимал активное участие в Атмоде – латвийской «песенной революции».

• Гринс Александр (1895–1941), латышский писатель, публицист. Участвовал в Первой мировой войне, затем воевал в составе батальона латышских стрелков. В июне 1941 года арестован сотрудниками НКВД, расстрелян в астраханской тюрьме.

• Громыко Андрей Андреевич (1909–1989), советский партийный и политический деятель, министр иностранных дел СССР (1957–1985).

• Гроссман Василий Семенович (1905–1964), советский писатель.

• Гротеволь Отто (Otto Grotewohl, 1894–1964), немецкий политик, премьер-министр ГДР (1949–1964).

• Грутупс Андрис (1949–2014), латышский юрист, адвокат и литератор.

• Губенис (Губенс) Александр (1879–1952), юрист, сенатор. Один из 189 политических деятелей, чьи подписи стояли под меморандумом Латвийского Центрального совета от 17 марта 1944 года, в котором, несмотря на возможные репрессии со стороны учреждений немецкой оккупации, было заявлено о необходимости незамедлительного восстановления фактической независимости Латвийской Республики и создании латвийского правительства.

• Гудериан Хейнц Вильгельм (Heinz Wilhelm Guderian, 1888–1954), офицер Германской империи, рейхсвера, вермахта, генерал- полковник, стратег, военный теоретик.

• Густав V (Gustaf V, 1858–1950), король Швеции (1907–1950).

Д

• Дамбергс Волдемарс (1899–1965), генерал-майор Советской Армии, командир дивизии.

• Дамбитис Роберт (1881–1957), генерал Латвийской армии, в 1940 году в оккупированной Латвии военный министр.

• Дауге Паулс (1869–1946), зубной врач, общественный деятель, член РСДРП, ЛСДРП, жил и работал в Москве (1897–1945). Биограф и исследователь творчества Райниса.

• Де Голль Шарль (Sharles Andre Joseph Marie de Gaulle, 1890–1970), французский политик, военный деятель, президент Французской республики (1959–1969).

• Деглава Айна (1909–1992), директор Государственной библиотеки ЛССР им. В. Лациса (1959–1982), жена Арнольда Деглавса.

• Деглавс Август (1862–1922), латышский писатель.

• Деглавс Арнольд (1904–1969), общественный деятель, председатель Рижского Исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся (1940–1941, 1944–1951).

• Дементьев Игорь Петрович (1924–1998), советский историк.

• Дениваев, помощник командира взвода.

• Деникин Антон Иванович (1872–1947), генерал Русской армии в годы Первой мировой войны, один из лидеров Белого движения во время Гражданской войны в России.

• Джадж Джон (John Judge), британский композитор.

• Джадт Тони (Judt Tony, 1948–2010), британский историк, эссеист.

• Джаншиев Григорий, историк.

• Дзерве Паулс (1918–1961), экономист, заместитель директора (1953–1958), директор Института экономики Академии Наук ЛССР (1958–1959), в конце 1959 года обвинен в «национал-коммунизме», в 1960 году лишен звания члена-корреспондента АН ЛССР и отстранен от должности. Погиб при невыясненных обстоятельствах.

• Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926), революционер, польский дворянин по происхождению, основатель и первый руководитель Чека – советской службы госбезопасности.

• Дименштейн, директор Дома культуры республиканского Совета профсоюзов (малой гильдии) в Риге.

• Димитров Георгий (1882–1949), участник болгарского и международного коммунистического движения, прозванный «болгарским Лениным»; после смерти в Софии воздвигнут его мавзолей.

• Добровенский Роальд, русский писатель, поэт, переводчик.

• Донат Ганс (Hans Donath), балтийский немец, издатель собрания сочинений Пауля Шимана.

• Дора, участница бабника.

• Драудзиня Наталия Анетте (1864–1949), педагог, работник просвещения. В 1895 году основала в Риге четырехгодичную школу второго разряда для девочек, преобразованную в 1910 году в гимназию Наталии Драудзини; владелицей и директором школы Н. Драудзиня была с 1895 по 1940 год.

• Дрибинс Лео (1931), историк, изучал историю Коммунистической партии, а начиная с 1991 года – историю еврейской общины и антисемитизма в Латвии.

• Дридзо Таня, дальняя родственница П. Крупникова по материнской линии, друг детства в Берлине.

• Дризулис Александр (1920–2006), историк, директор Института истории Академии Наук ЛССР (1963–1970), академик, секретарь КПЛ по идеологии (1970–1975), председатель Верховного Совета Латвийской ССР (1985–1989).

• Дрикисы Альфред и Карлис, латгальские крестьяне.

• Друлле, соседка в Закюмуйже.

• Дубин Герберт (1919–1993), искусствовед.

• Дубин Мордехай (1889–1956), политический и общественный деятель, в 1918 году член Народного совета Латвии, один из основателей Латвийской Республики, депутат Учредительного собрания и довоенных Сеймов. После войны Дубин содержался в заключении во Владимирском централе, затем находился под домашним арестом. Похоронен в Туле.

• Дубурс Екабс (1866–1916), латышский актер, режиссер, педагог.

Е

• Егоров Петр Иванович (1899–1966), терапевт, обвиненный в ходе так называемого «дела врачей».

• Ежов Николай Иванович (1995–1940), нарком внутренних дел СССР в годы Большого террора (1936–1938).

• Еккельн Рената (Renate Jeckeln. 1942), учительница, внебрачная дочь Ф. Еккельна.

• Еккельн Фридрих (Friedrich August Jeckeln, 1895–1946), обергруппенфюрер (генерал) СС, командующий полицейскими силами Остланда и российского Севера (1941–1945).

• Ельцин Борис Николаевич (1931–2007), первый президент России.

• Епишев Алексей Алексеевич (1908–1985), дипломат, генерал, начальник Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота.

Ж

• Жаботинский Владимир Евгеньевич (1880–1940), лидер правого сионизма, писатель, поэт, публицист, журналист, переводчик.

• Жагарс Эрик (1935), историк.

• Жалакявичус Витаутас, литовский кинорежиссер.

• Жданов Андрей Александрович (1896–1948), советский государственный и партийный деятель.

• Жемчужина, секретарь партийной организации Латвийской сельскохозяйственной академии.

• Женя (см. Крупникова Евгения) Жигуре Анна (1948), латышская писательница, переводчик и дипломат.

• Жуков Георгий Константинович (1896–1974), маршал СССР, советский военный деятель, один из самых видных полководцев во время Второй мировой войны.

З

• Зак Менахем Мендель (1873–1941), рижский раввин, с 1915 года главный раввин Риги. Убит в Румбуле.

• Закис Юрис (1936), ученый, педагог и политик, директор Научно-исследовательского института физики твердого тела ЛГУ (1978–1984), ректор ЛГУ (1987–1990), ректор ЛУ (1990–2000). С 2004 года ректор Высшей школы социальных технологий.

• Залькалне Лина (1899–1994), заведующая спецфондом библиотеки Мисиня, национал-коммунистка, секретарь партийной организации Латвийской Академии наук. Автор письма Н. Хрущеву в защиту П. Дзерве.

• Залькалнс Вилнис (1947–2002), журналист, книгоиздатель, политик, социал-демократ.

• Зариньш Павилс (1913–2008), ректор Латвийской сельскохозяйственной академии (1961–1966), профессор, микробиолог.

• Захоранский, хозяин квартиры в Мукачево.

• Зейболту Екабс (1867–1924), латышский писатель.

• Зеллис Каспарс (1972), историк.

• Зелтматис (наст. имя Эрнест Карклиньш, 1868–1961), преподаватель сценического искусства, литератор.

• Земгалс Густавс (1871–1939), второй президент Латвии (1927–1931).

• Зервальд Ганс фон (Hans Heinrich von Sehrwald, 1909-?), член Баварской общины балтийских немцев.

• Зиедонис Имант (1933–2013), латышский поэт, публицист, общественный деятель.

• Зиемелис Сигурдс (1927–1981), историк.

• Зиле Любовь (1928), историк, директор Института истории партии ЦК КПЛ (1971–1991), редактор журнала Latvijas Vёsture(«История Латвии»).

• Зиновьев Григорий Евсеевич (1883–1936), русский революционер, советский политический и общественный деятель.

• Зуймач Григорий (1904–1985), российский латыш, заместитель начальника Главного литературного управления (июнь 1944-март 1946).

И

• Ива, Иванда, участница бабника.

• Иван Г розный (Иван IV Васильевич, 1530–1584), великий князь Московский, первый царь всея Руси.

• Иване Дайнис (1955), латышский журналист, общественный и политический деятель.

• Иваска Астриде (1955–2015), латышская поэтесса, дочь генерала м. Хартманиса.

• Игнатьев Алексей Алексеевич (1877–1954), граф, российский военный деятель, дипломат, писатель. Участник Русско-японской войны, после революции перешел на сторону Советов.

• Извольские, представители старинного дворянского рода, среди которых были дипломаты, министры, генерал-губернаторы.

• Ингли, профессор медицины из Западной Германии.

• Ингли, супруга профессора.

• Иоффе Рива (1926–2010), заведующая спецфондом в библиотеке Мисиня.

• Ираклий II (1720–1798), властитель Кахетии, объединил Грузию и заключил с Российской империей так наз. Георгиевский трактат.

Й

• Йохансон София (Sofija Johannsohn), учительница географии в 10-й немецкой начальной школе.

К

• Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991), советский партийный и государственный деятель.

• Кадекс Матвей (1897–1950), географ и общественный деятель, ректор ЛГУ (1944–1949).

• Калатозов Михаил (1903–1973), советский кинорежиссер, сценарист.

• Какис Элза, учительница латышского языка в 10-й немецкой начальной школе.

• Калнберзиньш Янис (1893–1986), первый глава Коммунистической партии Латвии.

• Калныньш Бруно (1899–1990), политик, один из лидеров ЛСДРП, член Народного совета Латвии, депутат всех довоенных созывов Сейма Латвии. Позднее эмигрант, почетный председатель Социнтерна. Умер в Швеции.

• Каменев Лев Борисович (1883–1936), советский партийный и государственный деятель, первый глава советского государства.

• Кан Зелиг (1872–1941), домовладелец, репрессирован, умер в Вятлаге.

• Капутикян Сильва (1919–2006), армянская поэтесса, писатель и публицист.

• Капшицер Борис (1875–1952), брат матери П. Крупникова.

• Капшицер Михаил (1878–1966), брат матери П. Крупникова.

• Карл Великий (Carolus Magnus, 742–814), франкский король, представитель династии Каролингов; в 800 году папа римский короновал его как первого императора Священной Римской империи.

• Катя, машинистка СМЕРШ.

• Каудзите братья, Рейнис (1839–1920) и Матисс (1848–1926), авторы первого латышского романа «Времена землемеров» (1879 год), классики латышской литературы, педагоги, авторы учебников по латышской грамматике, всеобщей истории, географии.

• Каулиньш Эдгарс (1904–1979), латвийский хозяйственник, председатель знаменитого колхоза «Лачплесис».

• Кац, фотограф в Риге 30-х годов XX века.

• Кацена Вера (1912–1999), латышская писательница, переводчик. Войну прошла санитаркой в 43-й Латышской гвардейской стрелковой дивизии. Книга «Kajamgajejs kara (Пешеход на войне)» написана спустя несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны, издана в 2012 году.

• Каценс Янис (1909–1992), управляющий делами Совета Министров ЛССР (1953–1958).

• Кезберс Иварс Янис (1944–1997), политик, депутат 6-го Сейма.

• Кениньш Атис (1874–1961), латышский поэт, юрист, педагог, государственный деятель.

• Кеннан Джордж Фрост (George Frost Kennan, 1904–2005), американский дипломат, историк, советолог. Находился на дипломатической службе в Таллинне, Риге, с 1933 года работал в американском посольстве в Москве; в 1952 году посол США в СССР. В том же году объявлен «персоной нон грата». Автор трудов по истории взаимоотношений России и стран Запада.

• Керенский Александр Федорович (1881–1970), российский политик, юрист, глава Временного правительства до большевистского переворота.

• Кикутс Петерис (1907–1943), латышский поэт, литературный критик.

• Кикутс Раймондс (1932–2000), нейрохирург.

• Кинг Мартин Лютер (Martin Luther King, 1929–1968), священник, пламенный оратор, лидер движения за гражданские права чернокожих в США.

• Кинцис Ольгертс (1908-?), подполковник, начальник штаба 201-й стрелковой дивизии, командир 123-го гвардейского стрелкового полка.

• Кипарски Аксель фон (Axel von Kiparski, 1921), друг детства П. Крупникова.

• Кипарски Вольдемар фон, друг детства П. Крупникова.

• Киплокс Виктор, боевой товарищ П. Крупникова в начале войны.

• Кириленко Андрей Павлович (1906–1990), советский партийный деятель.

• Киров Сергей Миронович (1886–1934), советский политик, государственный деятель.

• Кирхенштейн Август (1872–1963), микробиолог, ветеринарный врач, председатель Президиума Верховного Совета ЛССР (1940–1941, 1944–1952), директор Института микробиологии Академии наук ЛССР (1946–1962).

• Кисис Роберт (1896–1981), советский партийный и государственный деятель, министр коммунального хозяйства ЛССР (1953–1959).

• Клане Павилс, автор книги «Кадеты, огонь!».

• Клей Кэтрин (Catherine Klay), продюсер BBC.

• Клейст Вольф-Ярослав фон (Wolf Jaroslaw Baron von Kleist, 1922–2000), журналист, издатель и редактор ежемесячника Baltische Briefe.

• Климович Атис (1962), латышский журналист.

• Клинклавс Александр (1899–1982), латышский архитектор.

• Клява Густавс (1906–1996), юрист, профессор.

• Клявиньш, рабочий, советский функционер в 1940 году.

• Клявиньш Роберт (1885–1941), участник Первой мировой войны, до 1940 года в Латвийской армии, с декабря 1940 года командир 24-го территориального корпуса Латвийской ССР, впоследствии генерал-лейтенант Красной армии. В июне 1941 года вызван в Москву «на курсы», арестован, расстрелян.

• Клявиня, хозяйка дома в Закюмуйже.

• Книрим Вольдемар фон (Johann Karl Woldemar von Knieriem, 1849–1935), профессор экономики в Рижском Политехникуме и директор Рижского Политехнического института (1906–1916).

• Коган, владелец магазина антикварной мебели в Хельсинки.

• Козляниновы, представители старинного дворянского рода.

• Колбин Геннадий Васильевич (1927–1998), советский политический деятель, первый секретарь ЦК КП Казахстана.

• Колчак Александр Васильевич (1874–1920), военный моряк, полярный исследователь и один из лидеров Белого движения во время Гражданской войны в России.

• Кольбер Жан Батист (Gean-Baptiste Colbert, 1619–1683), экономист, министр финансов Франции в годы правления короля Людовика XIV.

• Конради Вальтер (Walter Conradi), учитель пения в 10-й немецкой начальной школе.

• Константиновский Александр, друг родителей П. Крупникова, дед братьев Либман.

• Корфес Отто (Otto Korfes, 1889–1964), генерал-майор вермахта, плененный под Сталинградом; директор Института архивоведения в Потсдаме (1951–1952), глава Исторического отдела Народной полиции ГДР.

• Косман Леонид, сын друга родителей П. Крупникова.

• Косман Нора, дочь друга родителей П. Крупникова.

• Косман Рут, жена С. Космана.

• Косман Степан, друг родителей П. Крупникова.

• Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980), советский государственный и партийный деятель, председатель Совета Министров СССР (1964–1980).

• Коце, фон, посол Германии в Латвии.

• Краснов Петр Николаевич (1869–1947), генерал царской армии, атаман Всевеликого Войска Донского во время Гражданской войны.

• Крегер Эрхард (Erhard Kroeger, 1905–1987), адвокат, лидер балтийско-немецкого националистического общества «Движение» (Bewegung).

• Крейле Моника (1985), внучка П. Крупникова.

• Крейтусе Илга (1952), политик, историк, доктор исторических наук.

• Кромвель Оливер (Oliver Cromwell, 1599–1658), английский военачальник и политик.

• Кронитис Янис (1905–1996), лесовод, депутат Народного Сейма (1940).

• Круминьш Вилис (1919–2000), политик, 2-й секретарь ЦК КПЛ. Директор музея природы (1961–1999), участник Атмоды, председатель Объединения латышских стрелков.

• Крупников Григорий (1906–1941), брат П. Крупникова.

• Крупников Григорий (1949), сын П. Крупникова, предприниматель, политический деятель.

• Крупников Давид, брат отца П. Крупникова.

• Крупников Дмитрий (1954), сын П. Крупникова, предприниматель.

• Крупников Илья (1908–1930), брат П. Крупникова.

• Крупников Лев, он же Люсик (1918–1945), двоюродный брат П. Крупникова, майор медицинской службы.

• Крупников Осип, брат отца П. Крупникова.

• Крупников Петр, дед П. Крупникова, владелец мебельного производства в России.

• Крупников Яков (1872–1937), отец П. Крупникова, российский предприниматель.

• Крупникова Вера Михайловна, жена дяди П. Крупникова.

• Крупникова Евгения (урожденная Мексина, 1923–1986), жена П. Крупникова, врач, профессор, гепатолог.

• Крупникова Лидия (урожденная Капшицер, 1886–1966), сестра матери П. Крупникова.

• Крупникова Мария (урожденная Капшицер, также Эстер Мирьям, 1881–1936), мать П. Крупникова.

• Крупникова Мира (1908–1991), жена брата П. Крупникова, русский прозаик, переводчик латышской литературы.

• Крушкопс, сосед в Закюмуйже.

• Крыжановская, частная учительница английского языка в Риге перед Второй мировой войной.

• Крюденер Юрген фон (Jurgen Freiherr von Kruedener, 1938), немецкий историк, президент мюнхенского университета бундесвера (1987–1993).

• Кугель Серафима Константиновна (1923), подруга Евгении Крупниковой.

• Куйбышев Валериан Владимирович (1888–1953), революционер, советский партийный и государственный деятель.

• Курлис Петерис (1910–1942), секретарь Рижского отделения Союза рабочей молодежи, с 1932 года агент Латвийского Политуправления в коммунистическом подполье, арестован и осужден в 1940 году, в 1942 году умер в лагере.

• Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813), русский генерал-фельдмаршал, главнокомандующий русской армией в Отечественной войне 1812 года.

• Кэбин Йоханнес (Johannes Kabin, 1905–1999), лидер эстонских коммунистов; руководил компартией в течение 28 лет.

Л

• Лаздыньш Адольф, врач, домовладелец, сосед Крупниковых на улице Веру.

• Лаздыньш Раймондс, сын Лаздыньшей, сосед П. Крупникова на улице Веру.

• Лаздыньш, крестьянин в Вецпиебалге, работал на графа Шереметева и барона Вольфа.

• Лаздыня, жена доктора Лаздыньша, сестра Соковой, соседка Крупниковых на улице Веру.

• Лайдонер Йохан (Johan Laidoner, 1884–1953), эстонский генерал, первый главнокомандующий Эстонской армией.

• Лакстигала Эдгарс, одноклассник П. Крупникова в 10-й немецкой начальной школе.

• Ландсбергис Витаутас (1932), литовский политик, один из лидеров движения за независимость Литвы.

• Лапиньш (Лапинг), одноклассник П. Крупникова в 10-й немецкой начальной школе.

• Латковский Викентий Казимирович (1899–1983), агент советских разведывательных служб с 1921 года, товарищ министра иностранных дел в Народном правительстве Латвии (июнь-август 1940 года).

• Лаце, секретарь Елгавского горкома КПЛ, ответственная за школы.

• Лацис Вилис (1904–1966), латышский писатель, политический деятель. Председатель Совета Народных Комиссаров (1940–1946), председатель Совета министров ЛССР (1946–1959).

• Лацис Юлий (1892–1941), латвийский журналист, литератор и общественный деятель. Депутат Народного Сейма и министр народного благосостояния в 1940 году.

• Лацис-Судрабс Мартиньш, он же Лацис мартын Иванович (наст. имя Янис Судрабс, 1888–1938), революционер, один из руководителей Чека, сторонник и теоретик красного террора.

• Лебедев Иван Кононович (1907–1972), второй секретарь ЦК КПЛ (1944–1949).

• Леванс Андрис (1968), историк, медиевист.

• Левин Лев Григорьевич (1870–1938), терапевт, консультант Лечебно-санитарного управления Кремля, лечащий врач Ленина, Горького, Дзержинского, Молотова, Ягоды и других, арестован 2 декабря 1937 года как участник троцкистско-зиновьевского заговора, обвинен в убийстве М. Горького, расстрелян.

• Леман Йоахим (Joachim Lehmann, 1943), историк, профессор Ростокского университета.

• Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924), русский революционер, лидер большевистской партии, первый руководитель СССР.

• Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841), русский поэт.

• Либерман Георг (1924), экономист, профессор Латвийского университета.

• Либертс Лудольф (1895–1959), латышский художник, сценограф.

• Либесман Гутман, владелец мастерской по пошиву военной одежды и магазина в довоенной Риге.

• Либман Борис (1922–2008), химик, в 1960 году вместе с группой химиков получил Ленинскую премию за разработку производства ядовитого вещества – зарина.

• Либман Михаил (1920–2010), искусствовед, исследователь итальянского и немецкого Возрождения. Работал в Институте истории искусств Министерства культуры СССР. В 1991 году выехал в Израиль.

• Линде, фронтовой товарищ П. Крупникова.

• Липперт, владелец магазина в Риге.

• Литц Бруно (Bruno Lietz, 1925–2005), партийный работник в Ростоке (ГДР), ведавший вопросами сельского хозяйства.

• Лишина Олимпиада Николаевна (1875–1961), директор частной русской женской гимназии.

• Логинов Анатолий Сергеевич (1924–2000), гастроэнтеролог, академик, организатор здравоохранения.

• Лоде Георг, ученик П. Крупникова.

• Лоде, клиентка ателье, принадлежавшего М. Крупниковой.

• Лозовский Соломон Абрамович (1878–1952), участник революционного движения, советский партийный работник, дипломат, публицист; репрессирован и расстрелян.

• Лойт Александр (1925), шведский историк эстонского происхождения.

• Лукович Михаил фон (Michael von Lukowicz), врач, кардиолог, доктор медицины.

• Лукович Фредерика фон (Friederike von Lukowicz, 1932), знакомая П. Крупникова в Бремене.

• Лутц Вальтер (Walter Lutz), председатель Объединения христианской молодежи (Christlicher Verein Junger Menschen) в Ганновере.

• Львов Георгий Евгеньевич, князь (1861–1925), русский общественный и политический деятель, депутат I Государственной Думы, последний председатель правительства Российской империи, после Февральской революции председатель Временного правительства.

• Людмила Исидоровна, участница бабника.

• Людовик XIV (Louis XIV, 1638–1715), французский король, также известный как «Король-солнце».

• Люксембург Роза (Rosa Luxemburg, 1871–1919), деятельница социал-демократического движения Польши, Германии, теоретик марксизма и политик.

• Лютер Мартин (Martin Luther, 1483–1546) немецкий священник, теолог, идеолог Реформации.

М

• Мадерниекс Юлий (1870–1955), живописец, график, основоположник латышского профессионального прикладного искусства, педагог и критик искусства.

• Майоров Гавриил Иванович (1897-?), терапевт, лечащий врач А. Жданова, арестован и осужден по «делу врачей».

• Макензен Лутц (Lutz Mackensen, 1901–1992), исследователь немецкого языка, фольклорист и лексикограф.

• Маневич Заламан (1913–1992), ветеринарный врач, профессор Латвийской сельскохозяйственной академии.

• Маннергейм Карл Густав (Carl Gustav Emil Mannerheim, 1867–1951), финский офицер и политик шведско-немецкого происхождения, один из центральных персонажей истории, много сделавший для сохранения финской государственности.

• Мао Цзэдун (Mao Tse-Tung, 1893–1976), китайский государственный и политический деятель XX века, главный теоретик маоизма.

• Марис, сын Б. Трейса.

• Маня, Мария (см. Крупникова Мария)

• Мария Стюарт (Mary of Scotland, 1542–1587), королева Франции и Шотландии, английская королева.

• Мария Федоровна (1847–1928), супруга Российского императора Александра III, мать последнего русского царя Николая II.

• Маркс Карл (Karl Heinrich Marx, 1818–1883), немецкий философ, экономист и революционер, основатель марксистского учения.

• Мартиус Георг (Dr. Georg Theodor Albert Martius, 1884–1951), немецкий посланник в Латвии с января 1933 по сентябрь 1934 года.

• Матисон Паулс, майор Красной Армии.

• Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930), русский и советский поэт.

• Меднис Харалдс (1906–2000), латышский хоровой дирижер.

• Межлаукс Янис (1891–1938), революционер, участник Октябрьского переворота и Гражданской войны в России, партийный и государственный деятель.

• Мейдзеки, сотрудник японского посольства в Латвии, клиент антиквариата «Универсал» в конце 30-х годов.

• Мейер Кристиан (Christian Meier, 1929), историк древнего мира, эмеритированный профессор мюнхенского университета.

• Мейя Евгений (1899–1968), комиссар запасного батальона Первого отдельного латышского запасного полка 201-й Латышской стрелковой дивизии (с 1944 года), после войны работник культуры, директор Оперы.

• Мексина Ципа (1892–1972), теща П. Крупникова.

• Мельников Даниил Ефимович (1916–1993), русский военный советник, один из выдающихся германистов, изучал историю фашизма в Германии и международные отношения новейшего времени в Западной Европе.

• Меркель Ангела (Angela Dorothea Merkel, 1954), политик, с 2005 года канцлер ФРГ.

• Мехлис Лев Захарович (1889–1953), советский государственный и военный деятель, верный соратник И. В. Сталина. По воспоминаниям Н. С. Хрущева: «Это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший, что выражалось в его мании везде видеть врагов и вредителей».

• Микоян Анастас Иванович (1895–1978), советский партийный и государственный деятель.

• Милевский Николай, фронтовой товарищ П. Крупникова.

• Миллер Висварис (1927–1992), юрист, ректор ЛГУ (1970–1987), директор Института философии и права Академии Наук ЛССР, член- корреспондент АН Латвии.

• Минкин Адольф Иосифович (1898–1967), советский театральный и кинорежиссер.

• Минна, няня П. Крупникова в Париже.

• Минц Владимир (1872–1945), хирург, оперировал В. И. Ленина после покушения. В 1926 году первым в Латвии сделал операцию на легких. Погиб в Бухенвальде.

• Минц Пауль (1868–1941), политик, министр труда (1920–1921), профессор Латвийского университета, председатель Комиссии по разработке Уложения о наказаниях.

• Мисиньш Янис (1872–1945), библиотекарь, библиограф, библиофил, его имя носит Отдел Леттоники Университетской Академической библиотеки Латвии.

• Миттеран Франсуа (Frangois Maurice Adrien Marie Mitterrand, 1916–1996), президент Франции (1981–1995).

• Митчелл Маргарет (Margaret Mitchell, 1900–1949), американская писательница.

• Михоэлс Соломон (наст. имя Вовси Соломон Михайлович, 1890–1948), советский актер, режиссер, общественный деятель.

• Мишке Владимир (1895–1972), историк, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма ЛГУ, заместитель директора Института истории партии ЦК КПЛ (1954–1971).

• Мозерт Александр (1893–1952), советский государственный деятель.

• Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986), советский политик, сподвижник Сталина.

• Морье Дафна дю (Daphne du Maurier, 1907–1989), английская писательница.

• Мосашейков, бывший студент Ташкентского университета, помощник командира взвода.

• Моцарт Вольфганг Амадей (Wolfgang Amadeus Mozart, 1756–1791), австрийский композитор.

• Муравьев Н., заведующий отделом науки и культуры ЦК КПЛ.

• Мусоргский Модест Петрович (1839–1881), русский композитор.

• Мухитдинов Нуритдин Акрамович (1917–2008), партийный и советский работник, секретарь ЦК КПСС (1957–1961).

• Муцениекс, фронтовой товарищ П. Крупникова.

• Муцениеце Айна (1924–2010), вирусолог, изобрела лекарство от рака.

• Мясникова Варвара Сергеевна (1900–1978), актриса советского театра и кино, исполнительница роли Анки-пулеметчицы в к/ф «Чапаев» (1934).

Н

• Нагобадс-Абола Айна (1920), бывшая посол Латвии во Франции и ЮНЕСКО, а также в Испании и Португалии, почетный член АН Латвии.

• Наполеон Бонапарт (1769–1821), император Франции, полководец.

• Наринский Михаил Матвеевич (1942), профессор, специалист по истории международных отношений в XX веке.

• Неандер Ирена (1906–1990), историк, педагог, переводчик, родившаяся в Москве балтийская немка. В 1918 году вместе с семьей приехала в Ригу, где окончила немецкую гимназию, затем училась в Йене. С 1945 года до выхода на пенсию преподавала русский язык в Тюбингенском университете Эберхарда-Карла.

• Нейбургс Людвиг (1871–1949), предприниматель, строительный подрядчик.

• Нейланд Николай (1930–2003), политолог, политический комментатор, заместитель министра иностранных дел Латвийской ССР.

• Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877), русский поэт.

• Нереп (Nerep Ulo Verner, 1925–2009), сотрудник Балтийского института при Стокгольмском университете, участник войны.

• Ниедра Андриевс (1871–1941), священник, литератор, политик, глава пронемецкого правительства Латвии в 1918 году. В 1928 году осужден за измену родине и выслан из страны.

• Ниедре Янис (1909–1987), латышский писатель и литературовед. В 1940 году назначен начальником Главного литературного управления (Главлита) ЛССР.

• Николай I (1796–1855), российский император (1825–1855).

• Николай II (1886–1918), последний русский император, расстрелянный вместе с семьей в 1918 году большевиками.

• Николай Иванович (см. Бухарин Н. И.)

• Никонов Александр (1918–1995), академик, министр сельского хозяйства ЛССР (1951–1961).

• Нина, жена профессора Виноградова.

• Нобиле Умберто (Umberto Nobile, 1885–1978), итальянский исследователь Арктики.

• Новак, профессор, в доме которого П. Крупников жил во второй период пребывания в Бремене.

• Новик Альфонс (1908–1996), генерал-майор советских органов безопасности, в довоенной Латвии работал на советскую разведку, в 1940 году министр внутренних дел Латвии. После войны возглавил Народный комиссариат государственной безопасности. После смерти Сталина работал на различных руководящих постах. В 1994 году арестован и осужден за организацию незаконной депортации более 60 000 человек.

• Новик, коллега П. Крупникова по Латвийской сельскохозяйственной академии, жена А. Новика.

О

• Озолиньш Валдемарс, фронтовой товарищ П. Крупникова.

• Озолиньш Карлис (1905–1987), Председатель Верховного Совета ЛССР (1952–1959), одновременно заместитель председателя, публицист. Хотя принадлежал к старшему поколению латышских коммунистов, поддерживал реформаторов.

• Озолиня-Краузе Аустра (1890–1941), латышская писательница, публицист.

• Озолиня-Погиня Марианна (1901–1992), латышская коммунистка, подпольщица, преподаватель Латвийской сельскохозяйственной академии, жена К. Озолиньша.

• Озолс Карлис (1897–1944), майор Красной Армии, командир 323-го полка 308-й Латышской стрелковой дивизии.

• Ольга, участница бабника.

• Оля, латгалка, вязальщица в ателье М. Крупниковой.

• Орджоникидзе Серго (Григорий Константинович, 1886–1937), советский партийный и государственный деятель.

• Острове Янис (1896–1966), заместитель председателя Совета министров ЛССР (1947–1953), министр иностранных дел (1950–1959), министр культуры Латвийской ССР (1953–1958).

• Оттерсберг Курт (Kurt Ottersberg), балтийский немец, сын аптекаря в Нурмуйже.

П

• Павел Бронислав (Bronislaw (Bruno Stanislaw) Pawel, 1890–1946), генерал-майор вермахта. Осужден на Рижском процессе над военными преступниками.

• Павенис, мастер, маляр, клиент антиквариата «Универсал».

• Павлов Дмитрий Григорьевич (1897–1941), советский военный деятель, командующий Белорусским военным округом (июнь 1940 года). С ним 17 июня 1940 года О. Удентиньш подписал акт о капитуляции Латвийской армии. После поражений Красной Армии в начале войны как командующий армией Западного фронта несправедливо обвинен в трусости, осужден и 22 июля расстрелян; реабилитирован посмертно.

• Пален Петр Алексеевич (1745–1826), граф, русский военный деятель.

• Палме Улоф (Оlоf Palme, 1927–1986), шведский политик, премьер- министр. Убит в феврале 1986 года.

• Пастернак Борис Леонидович (1890–1960), советский поэт и прозаик, Нобелевский лауреат (1958).

• Пастернак Язепс (1919–1975), капитан Красной Армии, командир роты в Латышской стрелковой дивизии. После войны работал в сфере культуры.

• Патурская, коллега П. Крупникова по Латвийской сельскохозяйственной академии.

• Паулс Раймондс, латышский композитор.

• Паулюк, зам. начальника Уральской железной дороги в царской России.

• Пельше Арвид (1899–1983), советский политический деятель, участник Октябрьского переворота, первый секретарь ЦК КПЛ (1959–1966), с 1966 года до смерти член Политбюро ЦК КПСС, председатель Комиссии партийного контроля ЦК КПСС.

• Пеникис Мартыньш (1874–1964), командир латышских стрелков, участник боев за свободу Латвии, генерал Латвийской армии.

• Перлбах, присяжный весовщик.

• Петерс Янис (1939), латышский поэт, государственный и общественный деятель, дипломат.

• Петерсоне Анна, швея в ателье м. Крупниковой.

• Петерсоне Петерис (1923–1998), латышский актер, режиссер, драматург, общественный деятель.

• Петлюра Симон (1879–1925), украинский военный и политический деятель, глава Директории Украинской Народной Республики в 1919–1920 годах, Главный атаман войска и флота.

• Петр I (1672–1725), русский царь с 1682 г. и первый русский император с 1721 года.

• Петров Владимир Михайлович (1896–1966), советский кинорежиссер, сценарист, актер. Предпочитал экранизировать русскую классику: «Гроза», «Без вины виноватые», «Петр I», «Ревизор», «Поединок» и др.

• Петровский Григорий Иванович (1878–1958), революционер, советский партийный и государственный деятель. Член ЦК ВКП(б). В 1939 году снят со всех постов. С 1940 года до самой смерти возглавлял музей революции.

• Пистолкорс Герт фон (Gert von Pistohlkors, 1935), балтийско-немецкий историк, председатель Балтийской исторической комиссии ФРГ, член Ученого совета Института Гердера, иностранный член АН Латвии, изучает политику немецкого дворянства в Балтии, участник научных конференций в Риге с 1979 года.

• Плетнев Дмитрий Дмитриевич (1971–1941), терапевт, обвиненный в причастности к убийству м. Горького, арестован в декабре 1937 года как участник троцкистского контрреволюционного заговора, судим на Третьем московском процессе.

• Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918), левый мыслитель, зачинатель и один из руководителей социал- демократического движения в Российской империи.

• Плудонис Вилис (1874–1940), латышский поэт.

• Плуме, принимал участие в бою с Ландесвером 22 мая 1919 года, капитан Латышской стрелковой дивизии.

• Погодин Семен (1921–1984), заведующий кафедрой земледелия и почвоведения ЛСА (1964–1967).

• Подчасова Анна, сотрудник ЦК КПЛ.

• Покровский Михаил Николаевич (1868–1932), историк, марксист, в 20-х годах XX века лидер марксистской исторической науки в СССР.

• Полис, работник в 10-й немецкой начальной школе.

• Поль Ганс (Hans Pohl), юрист, в нацистской Германии обер-лейтенант, командир немецкой контрразведывательной группы.

• Поппе Зигфрид (Poppe Ziegfried, 1930), доктор сельскохозяйственных наук, проректор Ростокского университета (1967–1972).

• Приеде Паулс (1904–1982), председатель Студенческого общества, участник подпольного коммунистического движения.

• Приманис Мартыньш (1878–1950), химик и общественный деятель, профессор Латвийского университета, ректор ЛУ.

• Проппер Станислав Максимилианович (1855–1931), журналист, предприниматель издатель газеты «Биржевые ведомости» в Санкт- Петербурге.

• Пуго Борис (1937–1991), председатель КГБ ЛССР, первый секретарь КПЛ (1984–1988), министр внутренних дел СССР (1990–1991).

• Пуго Карлис (1896–1955), большевик, после войны партийный секретарь в Риге, член ЦК КПЛ.

• Пуриньш Арис (1943), историк.

• Пурс Лаймонис (наст. имя Лаймонис Страздыньш, 1922), латышский писатель и публицист.

• Путин Владимир Владимирович (1952), президент Российской Федерации.

• Путниньш Янис (1907–1961), советский общественный деятель, председатель Центрального совета профсоюзов.

• Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837), русский поэт.

Р

• Рабинович Бронислава, директор Школы для дефективных детей, соседка семьи П. Крупникова в Меллужи.

• Разин Степан Тимофеевич (1630–1671), предводитель восстания донского казачества и крестьян (1670–1671).

• Райнис (наст. имя Янис Плиекшанс, 1865–1929), латышский поэт, драматург, политический и общественный деятель.

• Раке Криш (1897–1965), автор групповых фотоснимков, документировал жизнь студенческих корпораций, школьников, медиков, участников различных собраний и съездов.

• Рамаданова, директор Бюро международного молодежного туризма «Спутник» в конце 60-х годов XX века.

• Раппапорт Герберт Морицевич (1908–1983), советский кинорежиссер, сценарист.

• Рейнер Эрнст, владелец кафе в Старой Риге.

• Рейхманис Освальд (1919–1988), фронтовой товарищ П. Крупникова; в послевоенные годы начальник Управления культуры Рижского городского исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся.

• Реннер Карл (1870–1950), австрийский социал-демократ, политик и юрист.

• Риббентроп Йоахим фон (Joachim von Ribbentrop, 1893–1946), министр иностранных дел нацистской Германии.

• Рингеле Эмилия, няня сына П. Крупникова Григория.

• Роденко Паул (Paul Thomas Bazilius Rodenko, 1920–1976), голландский эссеист, одноклассник П. Крупникова в 10-й немецкой начальной школе.

• Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924), один из лидеров Февральской революции, председатель III и IV Государственной Думы, председатель Временного комитета Государственной Думы.

• Роза Марковна, участница бабника.

• Розе Янис (1919–2000), гвардии сержант 123-го полка 43-й Латышской стрелковой дивизии, полный кавалер ордена Славы.

• Розе, доцент, коллега П. Крупникова по ЛСА.

• Роллан Ромен (Romain Rolland, 1868–1944), французский писатель, драматург, историк искусства, лауреат Нобелевской премии по литературе (1915).

• В 1935 году посетил Советский Союз, встретился со Сталиным, безуспешно пытался добиться освобождения Бухарина.

• Ролова Александра (1920), доктор исторических наук, преподаватель ЛГУ (1954–1991). Заведующая кафедрой всеобщей истории (1968–1973). С 1991 года живет в Аахене, Германия.

• Романов Григорий Васильевич (1923–2008), партийный и государственный деятель, член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Ленинградского городского комитета партии.

• Роост Якоб, предприниматель в Петербурге и в Риге, друг отца П. Крупникова.

• Рубикс Альфред (1935), латвийский политик, председатель Рижского горисполкома (1984–1990).

• Рудзитис, большевик, знакомый П. Крупникова с времен Латышской дивизии.

• Рудзутак Янис (1887–1938), латышский марксист, профессиональный революционер, один из ведущих политиков и профсоюзных деятелей СССР до Второй мировой войны.

• Рузвельт Франклин Делано (Franklin Delano Roosevelt, 1882–1945), 32-й президент США.

• Русанов, командир роты 107-го полка, фронтовой товарищ П. Крупникова.

• Руст Матиас (Mathias Rust, 1968), немецкий спортивный летчик.

• Руставели Шота (1172–1216), грузинский поэт, автор национального эпоса «Витязь в тигровой шкуре».

• Рушди Салман (Sir Ahmed Salman Rushdie, 1947), родившийся в Индии британский писатель.

• Рыбаков Анатолий Наумович (1911–1998), советский писатель.

• Рыков Алексей Иванович (1881–1938), советский политик, председатель Совета народных комиссаров СССР (1924–1930), преемник Ленина на этом посту.

С

• Сабурова Ирина Евгеньевна (1907–1979), прозаик, поэтесса, переводчик, рижанка по рождению.

• Самсонс Вилис (1920–2011), историк, академик, командир партизанского отряда в годы Второй мировой войны.

• Саркози Николя (Nicolas Sarkosy, 1955), французский политик, президент Франции (2007–2012).

• Сартр Жан-Поль (Jean-Paul Sartre, 1905–1980), французский писатель, философ.

• Сауле-Слейне Мери (1895–1982), педагог, лингвист.

• Сахаров Андрей Дмитриевич (1921–1989), советский физик, с конца 50-х гг. активно выступал за прекращение испытаний ядерного оружия. Один из лидеров правозащитного движения, лауреат Нобелевской премии мира (1975). В 1980 году за правозащитную деятельность был сослан в г. Горький, где пробыл до 1986 года.

• Селис Роберт (1884–1975), латышский писатель.

• Семенов Владимир Семенович (1911–1992), советский дипломат, заместитель министра иностранных дел СССР (1955–1978), советский Верховный комиссар в Германии (1953–1955), руководил подавлением Берлинского восстания (1953).

• Скалбе Карлис (1879–1945), латышский поэт, общественный и государственный деятель.

• Скрастыньш, крестьянин в Закюмуйже.

• Скуянс Райнис (1922–2011), профессор ЛСА, заведующий кафедрой почвоведения (1983–1989).

• Смильгис Эдуард (1886–1966) латышский режиссер, основатель (1920 г.) и первый режиссер театра Дайлес.

• Смирдин Александр Филиппович (1795–1857), русский книготорговец и издатель.

• Снечкус Антанас (Antanas Snieckus, 1903–1974), первый секретарь Коммунистической партии Литвы, занимал эту должность с августа 1940 по январь 1974 года.

• Собинов Леонид Витальевич (1872–1934), русский оперный певец, лирический тенор.

• Соболев В. П., 2-й секретарь ЦК КП Латвии.

• Соков Борис, друг детства П. Крупникова.

• Соков Леонид, друг детства П. Крупникова.

• Сокова Александра (в замужестве Буш), старшая сестра братьев Соковых – друзей детства П. Крупникова.

• Сокова, соседка Крупниковых на ул. Веру, сестра жены доктора Лаздыньша.

• Соколов Сергей Леонидович (1911–2012), советский полководец, маршал Советского Союза, министр обороны СССР (1984–1987).

• Солженицын Александр Исаевич (1918–2008), русский писатель, диссидент, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). В 1974 году был лишен гражданства и выслан из страны. Вернулся в 1994 году.

• Сонокашима, гостья из Японии, исследователь международных отношений.

• Спаритис Оярс (1955), искусствовед, профессор Академии художеств Латвии, министр культуры Латвии (1995–1996), президент Академии Наук Латвии.

• Спенсер Герберт (Herbert Spencer, 1829–1903), британский философ, биолог, антрополог, социолог и теоретик политики.

• Спуре Жанис (1901–1943), секретарь ЦК КПЛ.

• Стабурова Елена (1948), синолог, профессор, руководитель центра Конфуция в Рижском университете им. Страдыня.

• Сталин Иосиф Виссарионович (1878–1953), советский диктатор, руководитель СССР.

• Станкевич Вера, сотрудник отдела науки ЦК КПЛ.

• Степерманис Маргерс (1898–1968), историк, профессор ЛГУ.

• Стефан, зять четы Антон.

• Стивере Велта (1924–1992), заведующая отделом кадров ЛСА.

• Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911), русский политик, министр внутренних дел, премьер-министр.

• Страдыньш Паулс (1896–1958), выдающийся латвийский хирург-онколог, историк медицины, доктор медицинских наук, профессор.

• Страдыньш Янис (1933), химик, историк науки, академик.

• Страубергс Карлис (1890–1962), латышский фольклорист, филолог, литератор, профессор ЛУ, министр просвещения (1924). В 1944 году эмигрировал в Швецию. Умер в Стокгольме.

• Страутмане Гунта (1929), журналистка, редактор, автор и соавтор многих документальных книг.

• Страуяне, сотрудница посольства России, жена Я. Страуянса, клиентка М. Крупниковой.

• Страуянс Янис (наст. имя Янис Мастерс, 1884–1941), латышский писатель и дипломат. Участник революции 1905 года. В 1918–1919 годах на партийной работе в Москве. Секретарь посольства России в Италии. Корреспондент ТАСС в Китае. В 1926–1935 годах представитель ТАСС в Латвии. В 1935 году вернулся в Москву. В 1937 году репрессирован, реабилитирован посмертно.

• Суворов Александр Васильевич (1729–1800), русский полководец и военный теоретик.

• Судрабкалнс Янис (1894–1975), латышский поэт.

• Сур Фредерик, переводчик на процессе над нацистскими преступниками в Риге в 1946 году.

• Суслов Михаил Андреевич(1902–1982), советский партийный и государственный деятель, секретарь ЦК КПСС и член Политбюро.

Т

• Тадден Адольф фон (Adolf von Thadden, 1921–1996), немецкий правый политик, член НСДАП, активист ультраправого движения ФРГ. Отошел от политики в 1970-е годы.

• Таннер Вяйнё (Vaino Tanner, 1881–1966), финский политик, социал-демократ и деятель кооперативного движения. Премьер-министр Финляндии (1926–1927), министр иностранных дел страны во время Зимней войны.

• Таня, жена брата матери П. Крупникова.

• Тареев Евгений Михайлович (1895–1986), советский терапевт.

• Татьяна, великая княгиня.

• Тимирязев Климент Аркадьевич (1843–1920), выдающийся биолог-дарвинист, создатель школы русских фитофизиологов.

• Тито Йосип Броз (1892–1980), югославский революционер, военный и государственный деятель, руководитель партизанского движения во время Второй мировой войны. Позднее премьер-министр и президент Югославии.

• Толстой Алексей Николаевич (1883–1945), советский писатель.

• Толстой Лев Николаевич(1828–1910), русский писатель.

• Трамдах Артур (1884–1970), инженер-строитель, доктор инженерных наук, заведующий кафедрой строительства ЛСА (1952–1962).

• Трейгутс Эрнест (Трейгутс-Тале, 1911–2005), журналист, дипломат, корреспондент ЛЕТА в Германии (1939–1940).

• Трейле Иоланта – редактор латышского издания книги.

• Трейс Беньямин (1914–2002), профессор экономики, преподаватель ЛСА.

• Тренев Константин Андреевич (1876–1945), советский драматург.

• Троцкий Лев Давидович (1879–1940), революционер, теоретик марксизма. Один из лидеров Октябрьского переворота и основателей Красной Армии. Созданная Троцким теория революции оказала значительное влияние на мировое левое движение.

• Тэтчер Маргарет (Margaret Hilda Thatcher, Baroness Thatcher, 1925–2013), премьер-министр Великобритании (1979–1990).

У

• Удентиньш Отто (1892–1988), генерал Латвийской армии. Позднее генерал-майор Красной Армии. До 1940 года помощник начальника оперативной части штаба Латвийской армии, затем начальник штаба 24-го территориального корпуса Красной Армии. После войны заведующий кафедрой военного обучения ЛГУ.

• Улманис Гунтис (1939), первый президент Латвии после восстановления независимости страны (1993–1999).

• Улманис Карлис (1877–1942), агроном, премьер-министр и президент Латвии. После организованного им государственного переворота 15 мая 1934 года в Латвии была установлена единоличная диктатура К. Улманиса. После оккупации Латвии в июле 1940 года депортирован в СССР, спустя год арестован. Умер в сентябре 1942 года в тюремной больнице. В 1991 году дело было пересмотрено за отсутствием состава преступления.

• Улманис Эдуард, племянник К. Улманиса, репрессированный советской властью, отец Гунтиса Улманиса.

• Ульбрихт Вальтер (Walter Ulbricht, 1893–1973), немецкий коммунист, виднейший политик ГДР в 1949–1971 гг., инициатор возведения Берлинской стены.

• Ульбрихт Лотта (Lotte Ulbricht, 1903–2002), функционер Социалистической единой партии Германии, вторая жена В. Улбрихта.

• Устинов Дмитрий Федорович(1908–1984), министр обороны СССР с 1976 года до своей смерти.

• Уткин Владимир (1932–1994), хирург.

Ф

• Фегеляйн Герман (Otto Hermann Fegelein, 1906–1945), группенфюрер СС, генерал- лейтенант войск СС. Расстрелян 29 апреля 1945 года по приказу Гитлера.

• Фейерэйзен Арнольд Генрих (Arnold Heinrich Feuereisen, 1868–1943), председатель Рижского общества изучения истории и древностей (1907–1911), архивариус Большой гильдии и города Риги.

• Фейхтвангер Лион (Lion Feuchtwanger, 1884–1958), немецкий писатель.

• Фёлькерзам Вильгельм Гамилькар фон (Wilhelm Hamilcar von Folkersahm, 1811–1856), балтийско-немецкий политик ландмаршал Лифляндского рыцарства, автор плана Земельной реформы, сторонник Лифляндского крестьянского поземельного уложения (1849).

• Феньо Иштван (István Fenyő, 1917–1987), венгерский математик.

• Флейшман Лазарь (1944), Dr. phil., профессор славистики Стенфордского университета.

• Франц Фердинад (Franz Ferdinand von Osterreich-Este, 1883–1914), австрийский эрцгерцог, престолонаследник Габсбургской династии.

• Фреймане Валентина (1922), театровед, киновед, автор книги «Прощай, Атлантида!».

• Фридрих II Гогенцоллерн, Фридрих Великий (Friedrich der Große, 1712–1786), король Пруссии, Бранденбургский курфюрст из династии Гогенцоллернов. Яркий представитель просвещенной монархии, покровительствовал наукам и искусству.

• Фридрихсон Фрицис (1888–1968), командир 2-го батальона 92-го стрелкового полка 201-й Латышской стрелковой дивизии.

• Фридрихсон Янис (с 1939 года Янис Скрауя, 1892–1941), сотрудник латвийских служб безопасности, директор департамента Полиции безопасности Министерства внутренних дел Латвии (1939- июнь1940).

• Фридрихсоне Милда (1902–1989), свинарка колхоза «Сарканайс Октобрис» Цесисского района, Герой Социалистического труда.

• Фурманов Дмитрий Андреевич (1891–1926), советский писатель, военный и политический деятель, автор романа «Чапаев» (1923).

Х

• Ханке, учитель физкультуры в 10-й немецкой начальной школе.

• Хартманис Мартыньш (1882–1941), генерал Латвийской армии, кавалер боевого ордена Лачплесиса.

• Хатаяма, сотрудник посольства Японии в Латвии, клиент антиквариата «Универсал».

• Херварт Ганс Генрих фон Биттенфельд (Hans Heinrich Herwarth von Bittenfeld, 1905–1994), двоюродный брат Ганса Криштофа фон Биттенфельда, первого мужа Ф. Лукович, секретарь посольства Германии в СССР в 1939 году, первым сообщивший о наличии секретных дополнительных протоколов к пакту Молотова-Риббентропа.

• Херварт Ганс Криштоф фон Биттенфельд (Hans Christoph Herwarth von Bittenfeld, 1925), после войны посол ФРГ в Ватикане, первый муж Ф. Лукович.

• Ходенберг, знакомый П. Крупникова в Германии.

• Хрох Мирослав (Miroslav Hroch, 1932), чешский историк.

• Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971), первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964), председатель Совета министров СССР (1958–1964).

Ц

• Цвейг Стефан (Stefan Zweig, 1881–1942), австрийский писатель, драматург, журналист.

• Цекулиня Амалия (1902–1981), ректор ЛСА (1950–1954).

• Целминьш Хуго (1877–1941), латвийский политик, общественный деятель, агроном, дважды возглавлявший правительство Латвии (1924–1925, 1928–1931). После оккупации Латвии депортирован в СССР, заключен в Лефортовскую тюрьму и расстрелян.

• Целмс, учитель на пенсии, сосед П. Крупникова в Закюмуйже.

• Циелавс Я., заведующий отделом сельского хозяйства ЦК КПЛ.

• Циммерманы, братья, владельцы текстильной фабрики Textiliana.

• Цинцадзе Вахтанг, грузинский врач, доцент, организатор медицинских научных конференций.

• Цирулис Гунарс (наст. имя Габриэль Цивьян, 1923–2002), латышский писатель.

• Цукурс Герберт (1900–1965), авиатор, в 30-е годы XX века прославился своими полетами из Латвии в Гамбию и Японию на собственноручно сконструированном аэроплане. Во время Второй мировой войны действовал в составе Sonderkommando Арайса, участвовавшей в Холокосте в Латвии. После войны эмигрировал в Южную Америку; в 1965 году был ликвидирован агентами израильской службы Моссад.

Ч

• Чак Александр (1901–1950), латышский поэт.

• Чаклайс Марис (1940–2003), латышский поэт, переводчик поэзии, журналист.

• Чаксте Янис (1859–1927), юрист, первый президент Латвийской Республики (1922–1927).

• Чапаев Василий Иванович (1887–1919), участник Первой мировой войны и командир Красной Армии.

• Черненко Константин Устинович (1911–1985), генеральный секретарь ЦК КПСС (1984–1985).

• Черфас Захар(Зелик) Миронович (1911–2003), профессор, заслуженный врач ЛССР. В 1990 году в Риге вышла его книга «У постели больного», переизданная в 1997 году в Израиле, куда он выехал в 1991 году. В 1999 году ему была вручена премия им. Паула Страдыня.

• Черчилль Уинстон (Winston Leonard Spencer Churchill, 1874–1965), политик, писатель, историк, премьер-министр Великобритании (1940–1945; 1951–1955).

• Чиаурели Михаил Эдишерович (1894–1974), грузинский советский режиссер театра и кино, актер, сценарист, скульптор, художник-иллюстратор, педагог.

• Чоллек Розвита (Roswitha Czollek), историк, исследовала вопросы оккупации и экономической политики Балтии и Польши.

• Чубарян Александр Оганович (1931), советский историк.

Ш

• Шаляпин Федор Иванович(1873–1938), русский оперный певец.

• Шанявский Альфонс Леонович (1837–1905), русский офицер польского происхождения, золотопромышленник, меценат; на его средства создан московский городской народный университет Шанявского.

• Шафиров Петр Павлович (1669–1739), политик времен Петра Первого, дипломат, вице-канцлер.

• Швейк, персонаж романа Ярослава Гашека.

• Шереметевы, графы; после Северной войны Петр I в 1711 году в благодарность за верную службу даровал Борису Шереметеву имения в Лифляндии, принадлежавшие потомкам графа вплоть до 1920 года.

• Шерешевский Николай (1885–1960), врач, профессор, основатель советской эндокринологии.

• Шерф Луиза (Luise Scherf, 1938), супруга Х. Шерфа.

• Шерф Хеннинг (Henning Scherf, 1938), немецкий политик, социал-демократ, бургомистр и президент Сената Бремена (1995–2005).

• Шиллер Фридрих (Johann Christoph Friedrich von Schiller, 1749–1805), немецкий поэт, драматург, философ и историк.

• Шиман Пауль (Paul Schiemann, 1876–1944), балтийско-немецкий юрист, журналист, борец за права меньшинств.

• Ширак Жак (Jacques Rene Shirac, 1932), президент Франции (1995–2007).

• Шмидт Хельмут (Helmut Heinrich Woldemar Schmidt, 1918), немецкий политический деятель, социал-демократ, канцлер ФРГ (1974–1982).

• Шмит Александр (1892–1978), биохимик, декан медицинского факультета ЛГУ (1947–1949).

• Шмитс Петерис (1869–1938), латышский ориенталист, синолог, языковед и этнограф, известный своими исследованиями латышского фольклора и этнографии.

• Шолом-Алейхем (1859–1916), еврейский прозаик и драматург, один из основоположников современной художественной литературы на идиш.

• Шоу Джордж Бернард (George Bernard Shaw, 1856–1950), ирландский писатель, драматург, лауреат Нобелевской премии (1925). В 1930 году посетил СССР, встретился с И. В. Сталиным и выразил затем публичную поддержку Советскому Союзу.

• Шохин, майор, следователь на процессе над военными преступниками в 1946 году.

• Шпенглер Освальд (Oswald Arnold Gottfried Spengler, 1880–1936), немецкий историк и философ.

• Шпонберг Ганс Карлович (1896–1982), балтийский немец, латышский стрелок, участник Гражданской войны в России, с января 1942 года заместитель командира, с сентября 1942 года командир 1-го Отдельного латышского резервного полка, полковник.

• Шрёдер Герхард (Gerhard Fritz Kurt Schroder, 1944), политик, канцлер Германии (1998–2005).

• Шредер, немецкий барон в Риге.

• Штальберг Александр фон (Alexander von Stahlberg, 1912–1995), адъютант фельдмаршала фон Манштейна, участник покушения на Адольфа Гитлера (эти события описаны им в автобиографической книге). После войны занялся торговлей; второй муж Ф. фон Лукович.

• Штальберг фон, первая жена Александра Штальберга.

• Штейнберг Валентин (1915–2011), политик, историк и философ. Ректор ЛГУ (1962–1970), директор Института истории АН ЛССР (1970–1981) и Института философии и права (1981–1991).

• Штерн Лина Соломоновна (1878–1968), всемирно известный физиолог, родилась в Латвии.

• Штолль Фердинанд (Ferdinand Erdmann Stoll, 1874–1966), балтийско-немецкий орнитолог и миколог.

• Штрекенбах Бруно Генрих (Bruno Heinrich Streckenbach, 1902–1977), группенфюрер СС и Ваффен СС, последний командир 19-й (латышской) гренадерской дивизии.

Э

• Эберт Фридрих (Friedrich Ebert, 1871–1935), один из лидеров немецкой социал-демократии, первый президент Германии («Веймарской республики», 1919–1925).

• Эберт Фридрих младший (Friedrich Ebert Jr., 1894–1979), социал-демократ в Веймарской республике, в ГДР – член СЕПГ, мэр Восточного Берлина (1948–1967).

• Эберхардт Вольфганг (Wolfgang Eberhardt), председатель Бременского отделения Объединения христианской молодежи.

• Эгле Карлис (1887–1974), библиограф, историк литературы, переводчик.

• Эглитис Аншлавс (1906–1993), латышский писатель, художник.

• Эглитис Виктор (1877–1945), латышский писатель, теоретик искусства.

• Эзергайлис Андриевс (1930), латышский историк, доктор исторических наук, исследователь Холокоста, живет в США.

• Эйдус Язеп (1916–2004), физико-химик, доцент Латвийского университета (1944–1996). Обвинен в антисоветской деятельности, отбыл заключение (1953–1956).

• Эйзенштейн Михаил Осипович (1867–1920), российский архитектор, профессиональный инженер, один из корифеев рижского модерна (югендстиль), директор департамента путей сообщения Лифляндской губернской управы, отец кинорежиссера Сергея Эйзенштейна.

• Эйпурс Карлис (1910–1943), младший ротный политрук 121-го гвардейского стрелкового полка.

• Эйхведе Вольфганг (Wolfgang Eichwede, 1942), немецкий историк, основатель и директор Центра исследований Восточной Европы при Бременском университете.

• Эйхе Роберт (1890–1940), коммунист, профессиональный революционер.

• Эзите Жанна, переводчик, редактор.

• Энгель Хейнц-Юрген (Heinz-Jurgen Engel), профессор, кардиолог.

• Энгельгардт Борис Александрович (1877–1962), кадровый военный в царской России, депутат IV Государственной Думы. С 1918 года в армии Деникина. После Гражданской войны – Париж, потом Рига. В 1941 году депортирован. В 1946 году вернулся в Ригу.

• Энгельгардт, баронесса, клиентка ателье М. Крупниковой.

• Эндзелин Янис (1873–1961), языковед, исследователь латышского и других балтийских языков.

• Эрглис, командир батальона.

• Эрдман Нора, подружка детства П. Крупникова.

• Эрдман Франк, друг детства П. Крупникова.

• Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967), советский прозаик, поэт, переводчик и публицист.

• Эрмансон, командир роты.

• Этингер Яков Гиляриевич (1887–1951), кардиолог, консультант Лечебно-санитарного управления Кремля. Арестован и осужден по «делу врачей» в 1950 году, в 1951 году умер в тюрьме; пережил во время ареста 29 сердечных приступов, из них 10 в ходе допросов.

• Эттингер Эстер, владелица книжного магазина в Риге.

Ю

• Юргенс Янис (1900–1983), политработник в Красной Армии, доцент в московских вузах и в Латвийском государственном университете. Ректор ЛГУ (1941, 1949–1962). Известен политически мотивированными увольнениями преподавателей и студентов.

• Юревич Эдуард, старый большевик, коллега П. Крупникова по ЛСА.

• Юрек, друг детства П. Крупникова.

• Юрьян Андрей (1856–1922), латышский композитор и фольклорист.

Я

• Ягода Генрих Григорьевич(1891–1938), один из руководителей НКВД, нарком внутренних дел.

• Янсон, политрук в части, где служил П. Крупников, бывший чекист.

• Янсоне, учительница, участница туристской поездки в Финляндию.

• Янсонс Янис Альберт (1892–1971), латышский фольклорист, литературовед.

• Яунсудрабиньш Янис (1877–1962), латышский писатель, художник, книжный график, один из первых латышских теоретиков и критиков искусства.

• Яша, см. Крупников Яков.

Примечания

1

Черта оседлости – особые области Российской империи, в которых дозволялось селиться евреям. Существовала с 1791 по 1917 год.

2

НЭП – Новая экономическая политика, сменившая в Советской России политику «военного коммунизма», была принята весной 1921 года.

Она допускала рыночные отношения, привлечение иностранного капитала, существование малых и средних частных предприятий. Но уже с середины 1920-х гг. начались попытки ее свертывания.

НЭП был отменен с переходом к плановому хозяйству, началом коллективизации, индустриализации СССР.

11 октября 1931 года было принято постановление о полном запрете частной торговли в СССР.

3

Артель – в России и СССР добровольное объединение людей для совместной работы.

4

Ограничения черты оседлости не относились к купцам первой гильдии, людям с высшим образованием, а также зарегистрированным проституткам.

5

В то время, до 1918 года, – Французская набережная, поскольку именно на ней находилось посольство Французской республики. Кутузовской набережная стала называться лишь с 1945 года.

6

Петришуле (по-немецки официально Sankt Petri-Schule) – Школа Святого Петра – основана в Санкт-Петербурге в 1709 году и предназначалась первоначально для детей переселенцев из Германии и балтийских немцев. Довольно быстро сделалась элитарным учебным заведением. В ней, в частности, учился русский композитор Модест Мусоргский.

7

В то время, до 1918 года, – Французская набережная, поскольку именно на ней находилось посольство Французской республики. Кутузовской набережная стала называться лишь с 1945 года.

8

Гражданские пленные – подданные враждебных государств, которые в годы Первой мировой войны были интернированы и размещены в специальных лагерях.

9

9 ноября 1918 в Германии произошла революция, была свергнута монархия и провозглашена республика.

11 ноября в Компьенском лесу Германия подписала перемирие, таким образом фактически прекратив военные действия.

10

Экспедиционные корпуса стран Антанты (Франции, Греции, Сербии)появились в Одессе в конце ноября 1918 года и находились там до апреля 1919 года.

11

28 декабря 1908 года землетрясение в Мессине уничтожило более чем 200 населенных пунктов; природная катастрофа потребовала почти 200 000 жертв.

12

«Руль» – ежедневная газета русской эмиграции, выходившая в Берлине в 1920–1931 гг.

13

Военный коммунизм – государственная экономическая политика в годы Гражданской войны, для которой характерны централизованное экономическое управление, национализация ресурсов, безвозмездное изъятие продовольствия у крестьян, военизация труда и т. п.

14

Роман-эпопея П. Краснова в четырех томах «От двуглавого орла до красного знамени» впервые вышел в Берлине (1921–1922), переведен на 12 языков.

15

«Бундовская аристократия». Бунд – партия еврейских социалистов в царской России, позднее продолжившая свою деятельность в Латвии, Польше, Литве.

16

It’s Long Way to Tipperary («Долог путь до Типперери») – песня, сочиненная Джоном (Джеком) Джаджем (John Judge) в 1912 году; самый популярный марш британской армии в годы Первой мировой войны.

17

«Старая почта» – здание Главпочтамта и телеграфа на бульваре Аспазияс, 5, где теперь располагаются факультеты экономики и управления, а также истории и философии Латвийского университета.

18

«Луна» – кафе в Риге напротив Бастионной горки, на углу улицы Калькю и бульвара Мейеровица, в настоящее время там ресторан быстрого обслуживания «макдональдс».

19

Христорождественский православный кафедральный собор на Эспланаде в Риге.

20

Исследователь Арктики Умберто Нобиле в мае 1928 года осуществил свою вторую экспедицию на Северный полюс на дирижабле «Италия». 24 мая он потерпел аварию; начались спасательные работы. Эти события отражены в совместном итало-советском художественном фильме «Красная палатка» (La tenda rossa); режиссер Михаил Калатозов.

21

В интервью Атису Климовичу в 2006 году П. Крупников в этом эпизоде назвал друга Леонидом, а не Витольдом. (См. Es biju ķīnietis, mēs uzvarējām. Saruna ar vēsturnieku Pēteri Krupņikovu в книге PersoniskāLatvija. R., Dienas grāata, 2011).

22

«Сегодня» – крупнейшая ежедневная русская газета Латвии в 20-30-е годы XX века.

23

Rigasche Rundschau («Рижское обозрение») – крупнейшая в Прибалтике газета балтийских немцев, выходила в Риге до 1939 года.

24

Кинотеатр «маска» находился на ул. Элизабетес, 61 – рядом с кинотеатром Splendid Palace, построенным позже. В «маске» без перерыва показывали главным образом документальные фильмы.

В советское время кинотеатр обрел новое имя – «Спартак».

В 1969 году старое здание снесли, чтобы построить на его месте «Стереокино».

В 1990-е годы здесь был устроен игорный зал «Клондайк», работающий поныне.

25

Голод в Поволжье стал результатом засухи, военной разрухи и большевистской политики военного коммунизма. Считается, что его жертвами в 1921 году стали около 5 миллионов человек.

26

Разрешение на пребывание означало возможность жить на территории Латвийской Республики в течение года. Стоимость такого разрешения определялась соглашением с тем или иным государством и составляла от 2 до 60 латов в год.

27

В 2015 году на этом месте, улица Калькю, 22, расположен бар «Ампир».

28

Посольство США в Риге перед Второй мировой войной находилось на площади Вашингтона.

29

Ледокол Krisjanis Valdemars построен в Глазго в 1925 году по заказу Департамента мореходства министерства торговли и промышленности. Как единственный пароход, построенный в довоенной Латвии, он стал ее своеобразным символом.

В 1941 году при эвакуации в Кронштадт ледокол наскочил на мину и затонул в Финском заливе.

30

Намек на то, что некоторые латыши сознательно «онемечивались», переделывая в том числе свои фамилии на немецкий лад.

31

Петлюровец – украинский националист, сторонник Симона Петлюры, военного и государственного деятеля Украины в 1918–1920 гг.

32

Вермахт (нем. Wehrmacht) – наименование Вооруженных сил Германии в 1935–1946 гг.

33

Сионизм – еврейский национализм, главной целью которого поначалу было создание независимого государства Израиль в Палестине. В Латвии в 20-30-х годах XX века существовали самые разные направления сионизма. Консерваторы принадлежали к партии Mizrahi, социалисты – к партии Ciere Cion. В свою очередь крайние радикалы объединились вокруг Партии социалистов-ревизионистов, основанной лидером радикального сионизма Владимиром Жаботинским. В Риге действовала также радикальная молодежная организация Betar; здесь готовили будущих бойцов за независимость Израиля.

34

Гитлерюгенд (нем. Hitlerjugend) – молодежная организация Национал-социалистической партии Германии.

35

Холокост – уничтожение людей еврейской национальности в нацистской Германии и на оккупированных ею территориях во время Второй мировой войны. Жертвами Холокоста стали около 6 миллионов евреев.

36

Немецкий спортивный клуб Union основан в конце XIX века. Спортивная площадка Unioni находилась в Стрелковом саду (ныне парк Кронвалда).

37

Й. Геббельс педантично вел дневник. Позднее он много раз издавался как исторический источник.

38

Студенческая корпорация Neobalten основана в Тарту в 1883 году.

39

Конвент Святого Духа – квартал в Старой Риге, где с времен средневековья располагались богадельни, приюты, больницы. Ныне излюбленный туристический объект – подворье Konventa sēta.

40

Andrees Allgemeiner Handatlas (Всеобщий атлас Андре) – одно из самых популярных немецких картографических изданий. Назван в честь немецкого географа Рихарда Андре (Richard Andree, 1835–1912).

41

Балтийский ландесвер (нем. Baltische Landeswehr) – вооруженное формирование, созданное в ноябре 1918 года, состояло из балтийских немцев, латышских и русских ополченцев; после Цесисской битвы в июне 1919 года включен в состав Латвийской армии. В более узком смысле ландесвером называли ополчение балтийских немцев.

42

Балтийские немцы потом годами отмечали 22 мая 1919 года как героическую дату, день их победы над большевиками. В латышском обществе эта дата вызывала двойственное чувство: жертвами белого террора, начало которого также относят к 22 мая, стали главным образом латыши. В 1929 году только что открытый памятник павшим воинам ландесвера на Лесном кладбище был взорван неизвестными; событие это вызвало острую полемику о роли и месте ландесвера в борьбе за независимость Латвии.

43

Имеется в виду построенный немецкими властями в 1917 году Любекский мост, занявший место понтонной переправы. Любекский мост простоял до 1924 года, когда был смыт мощным паводком. В 1931 году на том же месте был снова построен понтонный мост.

44

Речь о книге Марисса Ветры Div’ dujinas, вышедшей в Риге в 1935 году. Книга имеет автобиографическую основу и отражает борьбу стрелков за независимую Латвию в 1918 году. Div dujinas – латышская народная песня, особо популярная среди латышских стрелков.

45

Jaunakas Zinas (1911–1940) – одна из самых влиятельных ежедневных газет Латвии.

46

В 1962 году Петр Крупников защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук; называлась она «Легальная революционная пресса Латвии в период частичной стабилизации капитализма (1924–1929)».

47

В профсоюзном движении Латвии в 1921 году произошел раскол: профсоюзы, контролируемые коммунистами, отделились от тех, которыми руководили социал-демократы. Здесь «левыми» именуются коммунистические, а «национальными» – социал-демократические профессиональные союзы.

48

Закон об образовании Атиса Кениньша был отклонен в январе 1933 года.

Упомянутые здесь события относятся к времени авторитаризма, когда действовал принятый 12 июля 1934 года закон о народном образовании.

49

«Больница Страдыня» – так в обиходе называют Клиническую университетскую больницу, с 1958 года носящую имя ее многолетнего руководителя, хирурга Паулса Страдыньша (1896–1958).

50

Антоновское, или Тамбовское, восстание (1920–1921) – одно из крупнейших крестьянских восстаний против советской власти. Считается, что возглавлял его эсер Александр Антонов.

51

Кронштадтское восстание (февраль-март 1921 года) – вооруженный мятеж солдат Кронштадтского гарнизона и экипажей нескольких боевых кораблей против власти большевиков.

52

Cīņa – газета Коммунистической партии Латвии, основана в 1904 году. До 1909 года выходила нелегально, затем издавалась за рубежом. В Латвийской Республике газета была запрещена, однако продолжала выходить нелегально.

53

В Виленском военном училище, основанном в 1864 году, получили начальное военное образование многие латыши – офицеры Российской армии. Генерал Фр. Вирсайтис, однако, там не учился – он не выдержал вступительных экзаменов.

54

«Сокол» – русское спортивное общество антикоммунистической направленности, основано в Риге в конце 1920-х годов.

55

Текстильная фабрика Textiliana находилась в Пардаугаве между улицами Виенибас гатве и Торнякална.

56

Atpūta – популярный иллюстрированный еженедельный журнал, выходивший в Латвии с 1924 по 1940 год.

57

Ссылка на стихотворение Генриха Гейне «Мария Антуанетта» из сборника «Романсеро».

58

Latvis – газета латышских национал-радикалов (1921–1934).

59

«Земля и народы» – роскошный четырехтомник, выпущенный издательством Gramatu Draugs в 1929–1931 гг. под редакцией Р. Кримберга, Н. Малты, А. Билманиса и А. Грина.

60

«Всемирная история» – четырехтомный труд под редакцией Александра Грина, выпущенный издательством Grāmatu Draugs в 1929–1930 гг.

61

Burtnieks (1927–1936) – ежемесячный журнал, посвященный духовной культуре.

62

Daugava (1928–1940) – ежемесячный журнал литературы, искусства и науки.

63

Николаевская академия Генерального штаба – высшее военное учебное заведение в Российской империи.

64

Джаншиев, Григорий. «Эпоха великих реформ. Исторические справки». Москва, 1900.

65

Роман братьев Рейниса и Матиса Каудзите «Времена землемеров», впервые изданный в 1879 году, давно разобран на поговорки; начало классической латышской прозы.

66

Речь о массовых беспорядках на Домской площади в Риге в январе 2009 года, вызванных экономическим кризисом.

Митинг, на который по призыву профсоюзов и оппозиции собралось от 10 до 20 тысяч человек, сначала носил мирный характер, затем перерос в беспорядки у здания Сейма. Полиция арестовала тогда 137 человек, позднее представших перед судом.

67

Зимняя война (фин. Talvisota) – советско-финская война, длившаяся с 30 ноября 1939-го по 13 марта 1940 года.

68

Линия Маннергейма – комплекс оборонительных сооружений на Карельском перешейке.

69

В Народное правительство Латвии 1940 года входил только один генерал, Роберт Дамбитис. Под вторым генералом, возможно, подразумевается Роберт Клявиньш (1884–1941), ставший командиром корпуса в Балтийском военном округе и генерал-лейтенантом Красной Армии. Расстрелян в Москве в 1941 году.

70

Агитпроп – сокращение от «агитация и пропаганда». Вначале относилось к деятельности партийных отделов агитации и пропаганды, позднее понятие расширилось, им обозначали весь комплекс идеологических, культурных средств, включая литературу и искусство.

В наши дни термин приобрел иронический и негативный оттенок.

71

Журнал горкома КПЛ «Рижский крокодил» выходил дважды в месяц тиражом 10 000 экземпляров с июля 1940 по июнь 1941 года.

72

После оккупации Коммунистическая партия Латвии (КПЛ) была включена в состав Всесоюзной коммунистической партии большевиков (ВКП(б)).

73

XIV съезд ВКП(б) состоялся в Москве в декабре 1925 года.

74

Подготовительные курсы при Латвийском университете открылись в январе 1941 года. Идеологической «сверхзадачей» этого учреждения было показать превосходство советского режима над отмененным «буржуазным». Курсанты получали стипендию 200 рублей, иногородним предоставлялось общежитие.

75

Немцы вошли в Вильнюс 24 июня 1941 года.

76

26 июня 1941 года, атаковав город со стороны моста через Даугаву («мост Единства»), Даугавпилс захватили переодетые в советскую форму пехотинцы немецкого разведывательного подразделения «Бранденбург 800».

77

«Профессор Мамлок», советский художественный фильм, поставленный на киностудии «Ленфильм» режиссерами Адольфом Минкиным и Гербертом Раппапортом в 1938 году.

78

Имеется в виду заключенный 3 марта 1918 года в Брест-Литовске мир между Советской Россией и Германией с ее союзниками.

79

Речь Сталина по радио 3 июля 1941 года была его первым публичным выступлением с начала войны.

80

Сталинградская битва, длившаяся с 17 июля 1942-го по 2 февраля 1943 года, стала поворотным пунктом Второй мировой войны. Советский Союз и Германия с ее союзниками потеряли в Сталинграде (Волгограде) около двух миллионов человек; исход этого сражения, одного из самых больших и кровавых в мировой истории, предопределил во многом и конечное поражение гитлеровского Рейха.

81

Битва на Курской дуге в июле-августе 1943 года обозначила окончательный перелом в ходе войны; инициатива на Восточном фронте перешла к Красной Армии.

82

Немецкие войска заняли Минск 28 июня 1941 года.

83

Курсы Зелтматиса были первой профессиональной школой актерского мастерства в Латвии; основали их в 1909 году Зелтматис и Екабс Дубурс (1866–1916).

84

30 ноября 1937 года в СССР была начата так называемая «Латышская операция», в ходе которой были арестованы 22 тысячи человек. 70 процентов арестованных были расстреляны.

85

30 ноября 1937 года в СССР была начата так называемая «Латышская операция», в ходе которой были арестованы 22 тысячи человек. 70 процентов арестованных были расстреляны.

86

В 1941 году руководству КПЛ удалось создать латышскую национальную войсковую часть в составе Красной Армии. После разговора с начальником Политуправления армии Львом Мехлисом первый секретарь ЦК КПЛ Янис Калнберзиньш подготовил проект решения ЦК ВКП(б) о формировании Латышской стрелковой дивизии. Положение на фронте было критическим, и проект утвердили. Председатель Государственного комитета обороны Иосиф Сталин подписал решение, в котором говорилось: «Принять предложение Латвийского ЦК КП(б)Л об образовании Латышской стрелковой дивизии и ее включении в состав Северо-западного фронта».

Так называемая Латышская дивизия была первой воинской частью в Красной Армии, созданной по национальному принципу. Днем рождения 201-й Латышской стрелковой дивизии считается 12 сентября 1941 года; в ее состав включили остатки 24-го территориального корпуса, а также беженцев из Латвии и российских латышей.

87

Первым командиром 201-й Латышской стрелковой дивизии был полковник Янис Вейкинс.

88

Мартыньш Лацис-Судрабс руководил украинской Чека в 1919–1921 годах.

89

Битва под Москвой длилась с октября 1941 по январь 1942 года. В результате был сорван план Гитлера захватить столицу СССР. В боях под Наро-Фоминском, городом в 70 километрах от Москвы, в декабре 1941 года впервые участвовала 201-я Латышская стрелковая дивизия, понесшая огромные потери.

90

Смоленское сражение, благодаря которому наступление немцев на Москву было задержано, продолжалось в общей сложности с 10 июля до 10 сентября 1941 года.

91

Битва под Монте-Кассино – длившееся почти полгода сражение, в результате которого союзные войска прорвали линию немецких укреплений, известную как «линия Густава», и овладели Римом.

92

Швейк – сатирический персонаж романа чешского писателя Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны», комиссованный из армии по «слабоумию».

93

«Британский союзник» – еженедельное издание министерства информации Великобритании для Советского Союза, выходило с 1942 по 1949 год.

94

Горьковский автомобильный завод (сокращенно ГАЗ) основан в 1932 году; автомобиль ГАЗ там производили по лицензии заводов Форда. В годы войны завод целиком переключился на производство военной техники. Пострадал от сильнейшей бомбежки в июне 1943 года.

95

Имеется в виду лидер национал-социалистской организации балтийских немцев в Латвии Bewegung («Движение») адвокат Эрхард Крегер. В июне-ноябре 1941 года он возглавлял расстрельную команду, убивавшую евреев и враждебных гитлеровской Германии лиц. За участие в уничтожении евреев в Западной Украине в 1941 году он был приговорен судом в Тюбингене в 1969 году к 3 годам и 4 месяцам заключения.

96

В Крустпилс части советских войск вошли 8 августа. 9 августа, форсировав Даугаву, Красная Армия заняла Екабпилс.

97

Возможно, здесь речь о маршале Советского Союза Сергее Соколове.

98

Имеется в виду 20-я (Эстонская) дивизия Waffen SS.

99

Советские части форсировали реку Айвиексте 10 августа 1944 года.

100

Виктор Эглитис был арестован 10 октября 1944 года «за активную антисоветскую деятельность в период немецкой оккупации». Обвинение базировалось на опубликованном в газете Tevija рассказе В. Эглитиса «Нелюди», а также многих других публикациях антисоветского и антисемитского характера.

101

Органы – эвфемизм, которым в Советском Союзе обозначали службы государственной безопасности.

102

Гестапо (нем. Geheime Staatspolizei) – секретная полиция в нацистской Германии. На оккупированных восточных территориях отделений гестапо не было. Так ошибочно именовали иногда Полицию безопасности (нем. Sicherheitspolizei, сокращенно Sipo) и Службу безопасности (Sicherheitsdienst, SD)

103

Zelta ābele – основанное Микелисом Гоппером книжное издательство, книги которого отличало высокое художественное и полиграфическое качество.

104

День освобождения латвийской столицы от нацистской оккупации – 13 октября 1944 года.

105

Кирза – искусственный заменитель кожи, из которого изготавливались солдатские сапоги.

106

Deutsche Zeitung im Ostland («Немецкая газета в Остланде» – ежедневная газета рейхскомиссариата Остланд (1941–1944).

107

Tevija – газета на латышском языке, находившаяся в ведении Отдела пропаганды Рейхскомиссариата (1941–1945).

108

Осенью 1944 года в западной части Латвии (исторически известной как Курляндия) остатки группы армий «Север» оказались зажаты между двумя советскими фронтами. Вплоть до 9 мая 1945 года велись ожесточенные бои с целью ликвидации «котла», но продвинуть линию фронта удалось лишь на несколько километров вглубь. Крупные боевые действия прекратились только после 23 мая 1945 года.

109

«Спутник»– Бюро международного молодежного туризма, основанное Центральным комитетом комсомола Латвии в 1953 году.

110

Сталин, по официальным сведениям, родился 21 декабря 1879 года, фактически же годом раньше.

111

Romas pagrabs, элитный ресторан, располагался в цокольном этаже гостиницы Hotel de Rome.

112

Барон Бундулис – комический персонаж из одноименного романа Зейболту Екабса (1867–1924).

113

В 20–30 годы XX века в Кауцминде, в бывшем поместье графа Палена (Ислицкая волость Бауского края) находилось учебное заведение, готовившее специалисток в сфере домоводства и сельского хозяйства. Позднее оно было преобразовано в Институт домоводства, переведенный в Ригу.

114

Pēteris Krupņikovs. Melu un patiesības palete.Rīga, Zvaigzne, 1980.

115

Доходный дом известного предпринимателя Людвига Нейбургса по улице Бривибас, 40 построен в 1934 году по проекту архитектора Александра Клинклавса.

116

«Советская молодежь» – популярная ежедневная газета, орган ЦК комсомола Латвии. Первый номер вышел 28 марта 1945 года.

117

Шведское правительство выдало латышских легионеров Советскому Союзу в январе 1946 года.

118

Триест – порт на Адриатике, в 1945–1947 гг. оккупированный западными союзниками; в 1947 г. была образована свободная территория Триест.

На нее претендовали Италия и Югославия. В 1954 году в результате итало-югославских переговоров Триест был поделен между двумя этими странами.

119

Вопрос о Дунайской торговле резко обострился в условиях холодной войны и в 1945–1948 гг. требовал все новых усилий международной дипломатии.

120

Анка-пулеметчица – вымышленный персонаж романа Д. Фурманова «Чапаев», прототипами послужили реальные личности – жена Фурманова Анна, у которой был роман с Чапаевым, и санитарка Мария Попова – в жизни, как затем Анка в романе, она вынуждена была однажды взяться за пулемет. Обе женщины готовы были судиться за право называться «настоящей Анкой-пулеметчицей», но Комитет партийного контроля положил конец спору, предпочтя санитарку.

121

МГБ – Министерство государственной безопасности, так с 1946 по 1953 год называлась советская служба безопасности, в просторечии по-прежнему Чека – печально известная массовыми репрессиями первых советских лет Чрезвычайная комиссия.

Здесь – шутливая расшифровка сокращения МГБ по инициалам руководящей дамы.

122

МГБ – Министерство государственной безопасности, так с 1946 по 1953 год называлась советская служба безопасности, в просторечии по-прежнему Чека – печально известная массовыми репрессиями первых советских лет Чрезвычайная комиссия.

Здесь – шутливая расшифровка сокращения МГБ по инициалам руководящей дамы.

123

Пьеса Константина Тренева «Любовь Яровая» на сцене театра Дайлес поставлена в 1952 году.

124

Февральской революцией именуют события начала марта (конца февраля по Юлианскому календарю) 1917 года, когда в России была свергнута монархия и к власти пришло Временное правительство.

125

Конкур (от франц. concours) – лошадиные скачки с препятствиями.

126

В Российской армии вахмистр – старший унтер- офицер в кавалерии.

127

Рижский техникум работников культуры и образования основан в 1946 году. Сегодня это Латвийский Колледж культуры.

128

Борьба с космополитизмом – идеологическая и репрессивная кампания 1948–1953 гг., направленная главным образом против представителей интеллигенции. Обвиненные в космополитизме и «низкопоклонстве перед Западом» подвергались травле. Кампании был присущ ярко выраженный антисемитский характер.

129

Одним из серьезных прецедентов «дела врачей» послужил московский процесс 1937 года, когда врачи- терапевты Дмитрий Плетнев и Лев Левин были обвинены в троцкистском заговоре и убийстве писателя максима Горького.

130

Shell – британская и нидерландская нефтегазовая компания Royal Dutch Shell.

131

Альфонс Новик отбывал заключение в Латвии с 1933 по 1938 год.

132

В советские годы московской Сельскохозяйственной академии, основанной в 1865 году, было присвоено имя Климента Тимирязева.

133

Имеется в виду фильм «Сталинградская битва», снятый на Мосфильме в 1949 года режиссером Владимиром Петровым.

134

Фильм режиссера Михаила Чиаурели «Падение Берлина» (Мосфильм, 1949) был удостоен Сталинской премии.

135

Гауляйтер – руководитель округа. В гитлеровской Германии так именовали политических руководителей территориальных организаций национал-социалистической партии.

136

Кафедра истории Латвии была создана в Латвийском университете лишь в 1989 году.

137

Штуттгоф (нем. Stutthof) – нацистский концлагерь; ныне это территория Польши.

138

Фильм Литовской киностудии «Никто не хотел умирать» (лит. Niekas nenorejo mirti) вышел на экраны в 1965 году, режиссер Витаутас Жалакявичус.

139

Строительство Берлинской стены началось 13 августа 1961 года. Снесли ее 9 ноября 1989 года.

140

Социалистическая Единая партия Германии (нем. Sozialistische Einheitspartei Deutschlands, SED) – руководящая партия ГДР, основанная в 1946 году путем объединения коммунистов с другими левыми силами.

141

Шестидневная война началась 5 и окончилась 10 июля 1967 года. Против Израиля воевали войска Египта и сопредельных стран – Сирии и Иордании.

142

Газета Hamburger Fremdenblatt к этому времени уже не выходила; видимо, имеется в виду сменившая ее Hamburger Abendblatt.

143

Вторая репатриация – имеется в виду отъезд в конце 1941 года в Германию немцев, которые не уехали в 1939–1940 годах.

144

Wegner-Korfes, S. „Weimar- Stalingrad-Berlin”, Das Leben des deutschen Generals Otto Korfes. Berlin: Verlag der Nation, 1994.

145

См. прим. 60 на с. 352.

146

«Месаме-даси» («Третья группа») – основанная в 1892 году первая организация социалистов на Кавказе. Сталин в нее вступил в 1897 году.

147

NPD (нем. Nationaldemokratische Partei Deutschlands) – Национально-демократическая партия Германии, основанная в 1964 году в результате объединения мелких экстремистских партий.

148

Имеется в виду интервью Сталина писателю Лиону Фейхтвангеру в Москве 8 января 1937 года. Речь шла о роли писателей («инженеров человеческих душ», по словам Сталина) и интеллигенции в формировании общественного мнения, о распространении в массах культа личности вождя, а также о поведении бывших руководителей страны Зиновьева, Каменева и других на процессе по обвинению их в антипартийной деятельности.

149

Имеется в виду Елисейский договор о немецко-французской дружбе, заключенный 22 января 1963 года и действительно обозначивший начало новой эры в отношениях двух крупнейших стран Европы.

150

В семье Гертье и Эриха Антон в Мюнхене Петр Крупников провел последние 17 лет жизни.

151

«Бауры» – искаженное немецкое Bauer – в Балтии было довольно пренебрежительное обозначение представителей крестьянского сословия.

152

Die Zeit – западногерманский еженедельник, выходит с 1946 года в Гамбурге.

153

Der Spiegel – еженедельный журнал, выходящий с 1947 года в Гамбурге.

154

Europäische Gemeinschaft – периодическое издание Европейского сообщества.

155

Латвийский Комитет по культурным связям с соотечественниками за рубежом, который называли также короче – Комитет по культурным связям в 1964 году основан как общественная организация, но на практике руководил им Комитет государственной безопасности ЛССР.

156

The Economist – еженедельное издание, выходящее в Лондоне с 1843 года.

157

XIII съезд ВКП(б) состоялся в мае 1924 года.

158

Имеется в виду так называемая Пражская весна – попытка смягчить коммунистический режим Чехословакии.

Целью реформаторов был «социализм с человеческим лицом»; попытка была сорвана вторжением войск Советского Союза и стран-участниц Варшавского договора.

159

Работа П. Крупникова «Тема балтийских немцев в публицистике и сатире Рудольфа Блауманиса» опубликована в ежегоднике «Varaviksne», Рига, 1984.

160

Zeitschrift für Ostforschung – периодическое научное издание, выходящее в Марбурге с 1952 года.

161

Матиас Руст 28 мая 1987 года, совершив перелет из Гамбурга через Хельсинки в Москву, не замеченный противовоздушной обороной, приземлился на Красной площади.

162

Коминтерн (Коммунистический интернационал) – организация, созданная в 1919 году, объединившая коммунистические партии многих стран в целях подготовки мировой революции. Позднее советские органы безопасности и разведки использовали Коминтерн в своих целях. В 1937–1938 годах многие секции Коминтерна оказались фактически ликвидированы, а польская секция Коминтерна распущена официально. Репрессии против деятелей международного коммунистического движения, оказавшихся по тем или иным причинам в СССР, начались еще до заключения договора о ненападении между Германией и СССР в 1939 году. Коминтерн ликвидирован в 1943 году.

163

«Интурист» – Всесоюзное акционерное общество СССР, занимавшееся иностранным туризмом; основано в 1929 году. В Риге его отделение появилось в 1957 году.

164

Frankfurter Allgemeine Zeitung – либерально-консервативная газета, выходящая во Франкфурте с 1949 года.

165

Имеется в виду обращенный против радикального ислама роман Салмана Рушди «Сатанинские стихи» (1988), после опубликования которого в Иране была объявлена фатва: каждый правоверный мусульманин должен при первой возможности предать смерти автора книги. Фатва в силе до сих пор.

166

КамАЗ – сокращенное «Камский автомобильный завод» – название как автомашин, так и производящего их завода.

167

Lettland und die Letten im Spiegel deutscher und deutschbaltischer Publizistik 1895–1950 von Peter Krupnikow. Hannover: Hirschheydt, 1989.

168

Damals – популярный ежемесячный журнал, посвященный истории. Выходит с 1969 года.

Content

Гунта Страутмане (на основе интервью, проведенных Дагмарой Бейтнере)
XX век: прожитое и пережитое. История жизни историка, профессора Петра Крупникова, рассказанная им самим

Уважаемые читатели!

XX век: Прожитое и пережитое

Между двумя войнами. Рига

Война. В Советской Армии

Жизнь в послевоенной Советской Латвии

Время независимости. Германия

История жизни историка

Post scriptum. Петр Крупников

Аннотированный указатель имен

Примечания