Наталья Иртенина

Святая новомученица Татиана Гримблит

«Приму я в борьбе за Крест изгнанье, и могилу, и тюрьму»

Предисловие

Все мы слышали о новомучениках. Знаем, что они прославлены в Русской Православной Церкви в лике святых.

Чаще всего наши сведения о них этим и ограничиваются.

Они жили на той же земле, что и мы. В том же Отечестве…

Они жили в одном поколении с нашими родными и близкими. Также переживали нужду и голод, трудились со всей страной, жили её тревогами и надеждами…

Это было совсем недавно, в двадцатом веке.

Они носили одинаковые с нашими имена и фамилии, и, как и все в то время, несли свой крест…

Они стали святыми в отличие от миллионов других, хотя ничем не выделялись внешне.

Стоит повнимательнее всмотреться в их жизнь, чтобы увидеть их святость. Тем более, что они сейчас молятся у престола Божия о спасении наших душ.

Максим Яковлев

Вишерский лагерь, Северный Урал, 1932 год

Обычный конец обычного дня. Жёлтые фонари, прохватывающий до костей мороз, столбы пара из печных труб. Вечерняя поверка. Возле женского барака выстроились в две шеренги двести с лишним подневольных душ в телогреях, платках и тяжёлых ботах. Вся рота – «социально опасные элементы»: уголовницы и политические. Начальница роты, такая же заключённая, сиплым голосом выкрикивает фамилии. Вдоль строя спереди и сзади ходят две дневальные, присматривают.

Татьяна стоит во втором ряду. Ноги после работы в строительной бригаде едва держат, руки висят, будто налитые свинцом. Скорее бы в барак, в душное тепло, на свои нары почти под потолком. Забыться сном, в котором будут приятные видения: яркие обрывки детства с ребячьими весёлыми играми, родной дом, дедушкина комната, гимназическая юность. Воспоминания, коими на краткий миг потешится сердце.

В уме рождаются новые строчки:

Тринадцатый год я дорогой иду,

Уж виден конец впереди…

Прими меня, Боже, на этом пути,

Последний этап предо мной…

Да, последний. Четвёртый арест, «исправительно-трудовой» лагерь. Повсюду в стране низко стелется ложь. Добро, милосердие забыты. В душах людских теперь не Образ, а безобразие. А ей всего-то двадцать девять лет. Почти половина из них пройдены по тюремной ниве, заполнены человеческим страданием, чужим и своим…

– Гримблит!

Её жёстко пихают в бок, дневальная добавляет злой тычок в спину – нечего зевать. Татьяна поспешно отзывается на фамилию. Нарядчица заглядывает в свои листки, равнодушно бросает:

– В санчасть.

Значит, по разнарядке её отправляют завтра работать в лагерную больничку. Начальница роты идёт дальше по фамилиям, а Татьяна даже не сразу осознаёт, отчего вдруг затеплилось что-то в душе. Слава Богу!

Ты милостив, Боже, Своею рукой

Ведёшь одиноким путём…

На ниве тюремной тринадцатый год

Тебе добровольно служу…

– И ещё послужу, – беззвучно и упрямо шепчут губы.

Нет в её сердце червоточин жалости к самой себе. Сколько упрёков от родных было тягостно пережито, сколько слёз в тоске пролилось, сколько зла за эти годы увидено. Но Ты, Господи, вновь позвал – и душа привычно встрепенулась, сердце обрело покой в своём страданье. Так и должно быть. Всё правильно. Ведь сама просила Его об этом. Тогда, в свои шестнадцать девичьих лет, всё уже решила. Уже тогда на её пути неведомо встали этот лагерь, и ссылка, и тюремные камеры, и бессмысленные допросы – но и сотни людей, для которых она стала светом надежды.

К концу поверки она уже не ощущала тяжёлой, одуряющей лагерной усталости. Рота опасного элемента заполнила барак, развесила сушиться одежду и башмаки. Гомон, визгливые крики, грубый блатной смех, тихие, наособицу разговоры, кипяток по кружкам. Заскрипели, зашатались под телами двухъярусные нары, сцепленные в длинные сплошные ряды.

Татьяна забралась на свой второй ярус, выковырнула из щели меж брёвен огрызок карандаша и свёрнутый кусок серой обёрточной бумаги. Отвернувшись к стене, в тусклом свете лампочки стала торопливо записывать строчки.

…Я сердце унять не могла:

Тебя призывала невинной душой

И рано свой путь избрала.

Шестнадцати лет я молила тогда:

«О Боже, меня избери,

Возьми мои силы, пока молода,

Крестом за Тебя подари.

Пока ещё чистое сердце моё

И мира не знает тревог,

Возьми, и устроишь в нём Царство Твоё…»

«Детство улыбается миром и теплом…»

В предрождественские дни 1903 года в семье томского акцизного служащего обрусевшего немца Николая Гримблита родилась дочь. Покрестил её с именем Татьяна родной дед, протоиерей Антонин Мисюров.

В Томске отца Антонина любили и уважали. Батюшка преподавал Закон Божий гимназистам, произносил после праздничных служб проникновенные проповеди, был добр, отзывчив, хотя и строг. В своей внучке он души не чаял.

Семья Гримблит (слева направо): Вера Антониновна (мать), Татьяна, Николай Иванович (отец), Георгий, Борис, София

В семье Гримблитов детей было четверо – два брата и две сестры. Татьяна выделялась среди них каким-то особым отношением к жизни: взор её часто затуманивался недетской печалью. Хоть и росла она такой же проказницей, любила шумную беготню, как прочие, но, набегавшись, вдруг становилась тихой, молчаливой. Уходила в себя и о чём-то одиноко размышляла.

Однажды отец Антонин зашёл в свою комнату, откуда минуту назад с весёлыми воплями выбежала компания малышни. Они резвились, играя в догонялки вокруг большого письменного стола, прыгали в чулках на диване, смеялись. Теперь тут была одна Таня. Она стояла в красном углу и, высоко подняв голову, пристально рассматривала икону Спасителя. Отец Антонин опустился рядом с внучкой и провёл пальцем по её щеке, стерев слезу.

– О чём ты плачешь, невинное дитя?

– Не знаю, дедушка.

Он поцеловал её в тёмную макушку.

– Это сердце зовёт тебя.

– Куда зовёт? – удивилась девочка.

– К Богу.

Она порывисто прижалась к деду, обняла.

Когда Татьяне было двенадцать лет, отец Антонин умер. У всех на устах в городе стояло пугающее слово «война». В газетах писали, что русские войска отступают и в этом виновато правительство. Хотя Томск был далеко от войны, на его улицах откуда-то стали появляться безногие и безрукие люди, просившие милостыню.

В комнате дедушки всё сохранялось по-прежнему. Татьяна сама доливала масло в лампаду перед иконами и зажигала огонёк. Как-то раз она задумчиво открыла большое Евангелие на столе и прочла: «…приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне… истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

– Я не забуду Твои слова… – горячо пообещала девочка, глядя на икону Спаса.

Через два года многие люди в Томске стали как безумные и радостно повторяли одно и то же: «Революция! Царя свергли! Теперь свобода!» Ещё через несколько месяцев свергли самих свергателей и власть в стране взяли какие-то непонятные большевики. Они назвались властью Советов и объявили, что построят государство, в котором Бог не нужен. Во многих городах стали грабить церкви, изгонять и даже убивать священников. По рукам начали ходить листки со страшными словами: «На Святую Церковь открыто гонение… Из Руси святой хотят сделать Русь сатанинскую…» Вскоре из Омска пришло ужасное известие: расстрелян крестный ход. И в других городах тоже расстреливали людей, выходивших с иконами и хоругвями на защиту веры.

А потом война с Германией превратилась в войну внутри страны. Большевиков из Сибири прогнали, но через год с небольшим они вернулись и расстреляли верховного правителя Сибири Колчака. В том же 1920-м году умер отец Татьяны. Жизнь была скудная, полуголодная, разбитая. Но Мариинскую гимназию, переименованную в школу № 3, ей всё же удалось окончить.

О том, как дальше устраивать судьбу в разорённой революциями и войной стране, Татьяна долго не размышляла. Семнадцатилетняя девушка устроилась работать воспитателем в томскую колонию для малолетних «Ключи».

За годы послереволюционной разрухи на городских улицах появилось много бездомных детей, живших воровством и попрошайничеством. Теперь беспризорников отлавливали и свозили в колонию. Её обитатели были похожи на маленьких арестантов: с бледными лицами, наголо обритые, вечно голодные, озлобленные, жадно смотревшие в окна сквозь тюремные решётки. Позднее Татьяна напишет: «Семнадцати лет я узнала тюрьму».

Тяжёлые впечатления от колонии тенями легли на её лице. Мать, Вера Антониновна, видела, как дочь надрывает себе душу, и жалела её. Садилась рядом, обнимала.

– Ты совсем перестала смеяться. Ты ещё слишком юна для такой службы. Иссушишь себя там, а тебе надо жить, радоваться жизни, замуж выйти. Не мучай себя, уйди оттуда. Будь как все, ищи своё счастье. Не губи свою молодость. Вспомни, как ты раньше пела. У тебя красивый голос. Где теперь твои песни, Таня?

– Что счастье, мама? Всего лишь тень, – качала головой дочь. – В жизни столько горя. Спроси любого: светлые дни так редки и призрачны. А эти дети… им очень плохо там. Я же хоть лучик солнца им приношу. На сердце у меня теперь другая песня, устами её не спеть.

– Бедная ты моя, – вздыхала мать. – Твоё сердце слишком поместительно. Слишком много чужого горя впитывает в себя. С таким сердцем ты всю жизнь будешь мучиться. В твоих глазах теперь всё время тоска. Так нельзя, дочь!

– Можно, мама. Эта тоска никогда не уйдёт. Она во мне с детства живёт, от неё не скроешься.

– Замуж тебе надо, своих детей родить. – В голосе матери появилась строгость. – Тогда и не будешь тосковать.

– Нет, мама. Эта тоска о другом. Не о том, что ты зовёшь счастьем, – пыталась объяснить Татьяна. – Не о земном. У меня вот тут лампада горит и душу жжёт. – Она положила руку на грудь против сердца. – Я чашу горестей выпью с радостью, только б с Христом всегда быть. Только б совесть меня ни в чём никогда не упрекнула. Мама, я ведь только о том и молюсь по ночам.

Мать гладила её волосы, а голос звучал растерянно, почти испуганно:

– Пожалей себя, дочка. Пожалей…

Поздно ночью, ложась спать, Татьяна записала на листке короткие стихи:

Я молю, пошли мне силы,

Чтоб служила до могилы

Одному Тебе.

«А за решёткой неправда ликует…»

При царе столько людей в тюрьмы не сажали. Новая власть будто задалась целью в сжатые сроки переплюнуть три века романовской России по числу арестованных, казнённых, сосланных в Сибирь. С начала 1920-х чередой шли волны массовых «церковных» арестов. Сидели по тюрьмам, ссылкам или лежали в земле те, кто словом либо делом противился осквернению святых мощей, кощунственному изъятию богослужебных святынь из храмов, обновленческому расколу, поразившему Церковь с подачи советской власти[1]. Сам патриарх Тихон год жил под арестом. А архиереев[2] теперь в Сибири было, наверное, больше, чем в центральной России – только не на служении, а в злоключении.

Тюрьмы Томска, Омска, Иркутска, прочих городов были переполнены самым разным людом. За несколько лет у Татьяны выработался почти ритуал. В течение недели она обходила редкие томские храмы, не захваченные обнагленцами-обновленцами, забирала то, что оставляли для неё прихожане. В основном продукты, иногда тёплую одежду, деньги. В выходной день после литургии она шла по тюрьмам, там отдавала передачи для заключённых. Адресные – для духовенства, мирян, арестованных по «церковным» делам. Безадресные – любым узникам, у которых не было родни или знакомых, чтобы носить передачи. На покупку продуктов и необходимых в тюрьме вещей она тратила почти весь свой заработок.

Об этой деятельности внучки протоиерея Антонина Мисюрова, почившего несколько лет назад, на приходах знали многие. Кто-то смотрел на это полукриминальное в глазах новой власти занятие с сомнением, кто-то сочувственно вздыхал, но всё же опасливо сторонился. Однако и тех, кто жертвовал от своего скудного достатка, было немало. Татьяна никого не просила – просто брала то, что давали, и благодарила в ответ скупой улыбкой.

Через Томск и томские «дома заключения» прошло немало архиереев и простых священников, которых отправляли в сибирские ссылки. Здесь совершалось их очное или заочное знакомство с юной подвижницей милосердия. Разъезжаясь по местам ссылок, они с оказией переправляли Татьяне весточки. Завязывалась переписка. Ссыльные писали о своём житье, насущных нуждах, благодарили за тепло души, которым она щедро дарила их через свои посылки и письма.

Опасения родных и тех прихожан, кто предпочитал осторожность, скоро стали сбываться. Первый раз её арестовали в 1923 году в Иркутске, едва она довезла от вокзала до тюрьмы полпуда передач для здешних заключённых. Через четыре месяца всё же освободили, но из поля зрения ОГПУ[3] уже не выпускали. Полтора года спустя новый арест, на этот раз обошлось всего недельным сидением в камере. В мае 1926-го она в третий раз очутилась в застенке…

Сквозь решётку в оконце виден клок чёрного неба со звёздами. В камере томского ОГПУ спят на жёстких досках полтора десятка человек женского пола – от совсем ещё девочек-подростков до старух. Носовой свист, подхрапыванье, тихие стоны во сне. Татьяна сидит на своём лежаке. Сон – избавитель от тяжких дум – не идёт к ней. Душу терзает острая горечь, давят узкая железная дверь камеры и стальная оконная решётка. Стены хранят память о страданиях многих томившихся здесь за последние годы людей. Как хочется немедленно прочь отсюда, на волю!

Но разве на воле лучше? Она вспомнила свои стихи, написанные три года назад, тоже в тюрьме:

А за решёткой неправда ликует,

Пляшет, купаясь в слезах,

И веселится; в крови, как в кораллах,

Весь изукрашен костюм…

Вспомнила и первые допросы, на которых следователь требовал от неё признания в контрреволюционной деятельности. Она тогда и вправду не понимала – как дела милосердия, обычная благотворительность могут быть контрреволюцией? Какое отношение они имеют к политике?..

Наконец узница забылась сном. Тотчас она увидела себя у креста в храме, большого деревянного Распятия. Опустилась перед ним на колени. Сон был наполнен пронзительным осознанием: земная жизнь не сулит ничего, кроме томления, клеветы, невзгод, печали, вражды окружающих. По лику Христа скользили тени, Он казался живым. «Пускай я буду знать одно лишь горе, Господи. Я иду за Тобой, и дай мне умереть за Тебя. Не только слезами, кровью своей готова омыть Твои раны! Только не оставь мою душу грешную, болящую страстями земными. Даруй мне силы терпеть и смиряться…»

В сон-молитву ворвался лязг железа. Камера зашевелилась, просыпаясь. За окном серо светило утро.

– Которая тут Грин… Гриб… на выход!

В кабинете верхнего этажа следователь за столом открыл папку и, вздохнув, зачитал:

– Татьяна Николаевна Гримблит имеет связь с контрреволюционным элементом духовенства, которое находится в Нарымском крае, в Архангельске, в томских и иркутских тюрьмах. Производит сборы и пересылает частью по почте, большинство с оказией. Во всех тихоновских приходах имеет своих близких знакомых, через которых и производятся сборы.

«Тихоновские приходы» – так теперь называлась Церковь в России, а те, кто не запятнал себя обновленческим расколом и остался верен патриарху, – «тихоновцы».

– Как видите, доказательств вашей подрывной деятельности против советской власти у нас хватает. Признание вины подписывать будем?

– Что же это за власть, которую можно подорвать обыкновенной человеческой добротой? – открыто глядя в глаза следователю, спросила она.

Переменившись в лице, он громыхнул кулаком о стол и прикрикнул:

– Вопросы задаю я! Ваше дело отвечать на них! Кому и через кого отправляли посылки в другие города? С какого времени?

– С 1920-го года, – всё так же глядя на него, начала рассказывать Татьяна. – Я оказывала материальную помощь ссыльному духовенству и вообще ссыльным. Помогала заключённым священнослужителям и мирянам, находящимся в томских тюрьмах. В иркутской тюрьме передавала посылки епископу Виктору (Богоявленскому). В нарымской ссылке – священникам Попову и Копылову, епископам Евфимию (Лапину), Антонию (Быстрову), Иоанникию (Сперанскому), Агафангелу (Преображенскому). Помогала и другим заключённым, независимо от причин их ареста.

– Назовите имена попутчиков, с которыми отправляли посылки.

– Фамилии мне неизвестны. В нарымскую ссылку с оказией отправляла в прошлом году двухпудовую посылку для епископа Варсонофия (Вихвелина). Перед Рождеством снова отправляла владыке посылку. Имени человека, который повёз её, тоже не знаю.

– Где и как получали средства для вашей деятельности?

– Собирала по храмам и так, в городе. Кто что даст – кто деньгами, кто вещами или продуктами.

– Обращались за содействием к кому-либо из духовенства?

– Да, обращалась и…

– Имена! – от нетерпения следователь подался в её сторону.

– …и получала везде отказ, – спокойно договорила Татьяна.

– Кто ещё кроме вас собирал средства? – с долей разочарования продолжал следователь.

– Никто. Я не знаю таких людей.

Некоторое время следователь сидел молча.

– Впрочем, вина ваша и без того установлена, – наконец проговорил он. – На этот раз четырьмя месяцами не отделаетесь.

Ей дали подписать протокол допроса и отвели обратно в камеру.

Если следователь хотел её напугать, то у него не получилось. Ещё три года назад, когда тянулись те четыре тюремных месяца, она была готова к смерти и только молила, чтоб скорее настало это время, когда можно будет отдать жизнь за Христову истину. Когда душа, сбросив всё лишнее, земное, налегке помчится к Богу.

Что ж, Боже, твори Твою волю святую,

Пусть мне суждено умереть…

«Пусть зло надо мною смеётся…»

Десять дней спустя в недрах томского отдела ОГПУ родился хитроумный вердикт: «…дознанием не представляется возможным добыть необходимые материалы для гласного суда, но виновность… всё же установлена, а посему дознание считать законченным…» Виновность определили такую: вместе с несколькими, также арестованными, священниками Татьяна Гримблит являлась «вдохновительницей тихоновского движения в губернии». Местные чекисты, курировавшие церковную тему, рассчитывали, что «с удалением их из губернии значительно поколеблются устои тихоновской организации». Тогда самозванным обновленческим «архиереям» и попам-раскольникам уже никто и ничто не помешает прибирать под себя православные храмы.

Её приговорили к «внесудебному наказанию – административной ссылке». В начале лета Татьяна узнала, что её на три года высылают в Зырянский край…

Колонна заключённых шагает по пыльной городской улице. Впереди ведут арестантов-мужчин, среди них мелькают подрясники нескольких священников. В хвосте идут женщины. Выбежавшее из-за облака солнце выбивает на обнажённой стали штыков слепящие блики. Колонну сопровождают к вокзалу три десятка красноармейцев с холодными равнодушными лицами.

Татьяна оглядывается. Позади колонны уже собралось порядочно народу. Теснятся, торопятся, обгоняют друг дружку, высматривают среди арестантов родных, близких, знакомых. Прижимаясь к стенам домов и заборам – подальше от штыков и предупредительных окриков – забегают вперёд, жадно ищут глазами своих. В уплывшем назад окне какая-то женщина со скорбью в лице крестит колонну.

Вокзал уже близко, резко свистит паровоз. Конвойные нервничают, подгоняют арестантов. Крики, слёзы, суета вокруг, отчаянно вздетые руки провожающих. Татьяна наконец увидела в толпе мать и тётку. Сердце будто рванулось наружу, к ним, застучало громко, как колёса поезда. Что-то закричала им, они – в ответ. Только ничего не разобрать – кричат все.

Перрон перед зданием вокзала оцеплен солдатами. Этапируемых заталкивают в два вагона с маленькими окошками. Татьяна напоследок всё же услышала своё имя, надрывно выкрикнутое матерью. «Точно хоронят нас, – подумалось. – Будто этот вагон – могила». Она успела перекрестить своих родных, перед тем как её впихнули внутрь. Повезло – прибилась к окну.

Последний свисток паровоза. Крики снаружи слились в один жутковатый вой. Руки, крестящие поезд, машущие – словно живой частокол. «Прощай, мама! Прости меня… я молюсь за тебя…»

Отчего-то появилась уверенность, что она видит родной Томск в последний раз. Больше никогда сюда не вернётся. Доведётся ли ещё когда обнять мать, остальную родню? Зырянский край – это где-то очень далеко, на севере, за Уралом, если смотреть из Сибири. Когда-то дедушка на уроке Закона Божьего рассказывал гимназисткам о святом Стефане Пермском, крестившем язычников-зырян, – было это давно, во времена князя Димитрия Донского. Оттуда до Москвы много ближе, чем до Томска.

Да и стоит ли, когда окончится срок ссылки, возвращаться в отчий дом? Что она найдёт там кроме прежнего непонимания, отчуждения родных, вражды соседей и бывших друзей? Ни мира душе, ни утешения скорбей, которыми полнится обезумевший мир. Мать с её укорами сделалась незаживающей раной в сердце. От страха за дочь она стала одержима желанием спрятать её от реальности за хлипкой завесой домашнего счастья, коротких радостей жизни. Мать упрекала, что дочь мучит её и себя. Просила, умоляла, требовала прекратить отдавать себя в жертву.

– Ты не Христос, в конце концов, чтобы спасать всех!

– Да, мама. Но зачем же ты требуешь, чтобы я сошла со своего креста? Без крестной муки всё равно не проживёшь. Ты говоришь «счастье» – а счастливые-то где? Нету их, мама. Без Бога нет счастья ни у кого.

«Пусть враги мне родные мои… Пусть осудят меня и не будет друзей. Я с Тобою останусь одна…» – под размеренный стук колёс беззвучно читала она собственные стихи.

Пусть свободно молиться Тебе не дают

И осмеяны чувства мои.

Пусть смеются, о Боже, хоть тяжек тот смех

И жизнь отравляет мою…

Господь, дай мне силы врагов полюбить,

Завет Твой святой исполняя…

В служенье Тебе до могилы

Надеюсь я правду найти…

На положении ссыльной Татьяна Гримблит прожила год в городе Усть-Сысольск. Здесь же и в округе отбывало срок ссылки множество священноначалия Русской Церкви. Татьяна познакомилась со многими из них, поддерживала общение. Расчёты ОГПУ не оправдались. Она не перестала быть участницей «тихоновского движения», как именовалась теперь в чекистских документах обычная церковная жизнь.

В июле 1927 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ предписало выслать Татьяну Гримблит на оставшийся срок в Туркестан. Но уже в декабре последовало новое постановление – о досрочном освобождении. Татьяна незадолго до того лишь обосновалась на туркестанском поселении. Однако только в марте документы об освобождении достигли местного отдела ОГПУ.

Через несколько дней Татьяна уже ехала поездом в Москву.

Ещё сильнее, чем прежде, она верит в то, что зло следует побеждать добром. Она едет в самый эпицентр творящегося вокруг узаконенного зла, чтобы преодолевать его своей любовью к людям.

«Хочу только ближним служить…»

В первопрестольной ещё целы почти все сорок сороков. Но многие храмы отобраны у Церкви, изуродованы, превращены в склады, мастерские, кинотеатры, отданы под жильё. Новая-старая столица перенаселена. Люди едут сюда семьями в поисках лучшей доли, переезжают с рабочих окраин в центр, стекаются из московской округи и других губерний, ютятся по углам уплотнённых квартир. У всех новая жизнь, будущее видится головокружительным.

Новая жизнь Татьяны мало отличается от прежней. Только живёт она теперь в чужом деревянном доме в Замоскворечье, платит за жильё помощью по хозяйству. Делит комнату с подругой, тоже приезжей. Обе поют на клиросе храма Николы в Пыжах на Ордынке, где настоятельствует иеромонах Гавриил (Игошкин). Тем и кормятся. Заработок скудный, зато много времени остаётся для других дел и забот.

Храм святителя Николая в Пыжах. Современный вид

За год жизни в столице Татьяна даже не успела ещё обойти все дорогие русскому сердцу московские святыни. А ко многим и попасть теперь нельзя: Кремль с чудотворными мощами древних святых ощетинился штыками охраны, большая часть монастырей закрыта. Смогла побывать лишь в Донской обители, поклониться патриарху Тихону – только где могила великого исповедника веры, умершего три года назад, даже спросить было не у кого.

Дни её наполняло всё то, чем она занималась и в Томске. Сборы пожертвований по храмам, посещения московских тюрем, утомительные препирательства с тюремной администрацией, отправка посылок для духовенства в ссылки и лагеря, переписка с владыками и рядовыми священниками, ободрение, утешение страдальцев тёплым сердечным словом. Утром и вечером – служба. А по ночам – одинокая молитва перед лампадой и образами…

В эту ночь, едва она легла на кровать, раздался голос подруги:

– А я не сплю. Всё думаю. Неужто ты всю жизнь так сможешь? Без единой родной души, да по тюрьмам каждую неделю, все думы о чужих людях, о себе ни капельки, и полночи на коленях, в поклонах… Я бы не смогла.

– Захотела бы – смогла.

– Нет уж. Я, Танюш, решила из хора уйти. И вообще… Мой Ваня зовёт меня учиться. Сперва на рабфак. Потом в институт поступлю! На архитектора выучусь. Буду новую жизнь строить… Как все, понимаешь?

– Не понимаю. Какую новую жизнь?

– Советскую. Ты же, Таня, ничего вокруг не видишь, кроме своих несчастных арестантов. Посмотри – вся страна меняется. Новые песни везде поют. О народном счастье, о труде, о справедливости. У нас будет первое в мире государство, построенное на правде и справедливости, на равенстве!

– А Бог? Будет Он в этом государстве?

– Если Он есть, – задумчиво произнесла подруга, – то Он же никуда и не денется? Просто мы не будем говорить о Нём. Знаешь, Ваня сегодня познакомил меня со своими друзьями. Они очень хорошие, парни и девушки. Только когда узнали, что я в церкви пою, стали шутить надо мной. Не по-злому, а так, по-товарищески. И Ваня смеялся, а потом долго объяснял мне… про новую жизнь.

– Новая жизнь, – грустно повторила Татьяна. – Ты ошибаешься, что я ничего не вижу вокруг. Всё я вижу. Ложь, пёстро разукрашенную. Искажённые ложью лица. Говорят сладкие речи о народном счастье, но это румяное яблоко с ядом внутри. В этой новой жизни нет места добру, состраданью, любви. Справедливость, правда… они ведь по горло в крови! И ты, если прельстишься этим, по кровавому пути пойдёшь, несчастна будешь. Оставь это, брось как гнилой плод. Пускай смеются над нами, пускай осуждают. Пусть мешают и жалят душу. Пускай клевета и наветы. А ты веру в себе не угашай по чужому примеру. Прости их и ступай своим путём. В душу свою загляни…

– Я заглянула, Танечка. Нету там ничего, что удержало бы меня… Не хочу, как ты, жизнь в церкви провести. Не хочу старой девой завековать и в поклонах отраду находить. Я счастья хочу!

– А мне иного счастья не надо, – отчуждённо проговорила Татьяна. – И наслаждений земных не нужно. Только ближним служить. Всё своё Богу отдавать… Думаешь, тебя в институт примут, на архитектора выучат? Думаешь, советской власти нужны архитекторы с такой анкетой? Отец – священник, то ли белоэмигрант, то ли погиб в бою против Красной армии. Ване-то своему рассказала про это? – с невольным сарказмом выпалила она.

Подруга села на своей кровати.

– Ух, какая же ты злая, Танька! – Она залилась слезами. – Я же только тебе… никому больше…

Разрыдалась пуще. Татьяна вскочила с постели и, сев рядом, обняла её.

– Прости меня, пожалуйста! Прости, родная, хорошая моя!.. Прости ради Бога…

Утром хмурая наперсница не пошла к воскресной службе, отговорилась занятостью.

– Ох, пропадёшь ты, подруга, – вздохнула Татьяна.

– Ещё кто из нас первее пропадёт… – отмахнулась та на прощанье.

Накануне Татьяна не смогла быть у исповеди, поэтому решила подойти к духовнику после литургии. Кроме того, надо было поговорить о деле.

Отец Гавриил, подойдя и благословив, приветливо улыбнулся.

– Безмерно рад видеть вас, милая Татьяна. Дай вам Господь поболее сил и терпения творить и впредь добро во имя Божие, опекать наших больных и страждущих.

На эзоповом языке гонимых советской властью «больными» назывались заключённые и ссыльные, «болезнью» – арест и последующие мытарства.

– Наслышан я, что дела ваши благие стяжали вам среди нашего опального священноначалия славу нового Филарета Милостивого. Равных вам в заботах милосердия по всей Москве не сыщется, – всё с той же улыбкой говорил отец Гавриил.

Татьяна стояла, опустив голову.

– Батюшка, нет мне оправдания от дел моих. В мире живу и злобу мирскую впитываю, как губка. Бога молю помиловать душу мою, смиренье даровать, а всё равно грехов моих не счесть, как капель в реке, и меньше не становится. Всю грязь человечью полною чашею пью. Сердце страстями повито, гордость в нём живёт, совесть изгоняет. Нынче до слёз подругу довела, намеренно, со зла ей боль причинила. Да ещё хвалилась перед ней своими подвигами… Тщеславилась своей верностью Христу, тем, что крест свой в одиночку несу и сил хватает. Господи, да ведь не подвиги это никакие, а по грехам моим страданье. Душа бесконечной тоской горит. А я и хочу мучиться, чтоб как золото в огне очиститься. Перед матерью своей виновата очень, вместо любви ей только скорби и седину подарила. Господи, услышь меня и помилуй…

На голову кающейся легла епитрахиль[4], и рука священника запечатлела сверху крест.

Вечером, дома, после всех дневных дел, хождений, разъездов, разговоров и встреч с людьми, Татьяна записала в стихотворной тетрадке:

Клевета не страшна, не насмешка люта,

Не разлука страданьем томит,

А сознанье, что в сердце моём налита

Та же злоба, что в мире лежит.

«За всё, Господь, благодарю…»

Три года ей дали пожить на свободе. И на три года опять дали срок. Новая волна арестов с усилением антицерковной кампанейщины подхватила и унесла в лагеря тысячи священнослужителей, монахов, церковных подвижников из мирян.

В апреле 1931 года по одному и тому же делу были арестованы Татьяна и настоятель храма Николы в Пыжах иеромонах Гавриил (Игошкин).

Преподобноисповедник Гавриил (Игошкин)

Пошли допросы, будто скопированные с предыдущих: в который раз спрашивали о помощи заключённым и ссыльным, требовали имена, признания вины в контрреволюции. Короткое двухнедельное следствие завершилось приговором Особого совещания и отправкой по этапу на Северный Урал, в пермские края. Ей придали статус «социально опасного элемента». На трехлетние исправительно-трудовые работы в том же Вишерском лагере был осуждён и отец Гавриил.

Вишлаг в начале 1930-х годов – это строительство бумажного комбината, лесозаготовки в обширных районах таёжного пермского севера, в дальних «командировках», сплав леса по рекам, повальная цинга долгими северными зимами. Помимо уголовников и политических заключённых лагерь наполняли тысячи «раскулаченных» крестьян – в стране шла коллективизация. Трудолюбивый русский мужик воздвигал лагерные бараки и здания бумкомбината, валил лес, прокладывал в тайге дороги. Семьи раскулаченных, брошенные на голой земле, обживались в диких пустынных местах, строя посёлки.

Вишерский исправительно-трудовой лагерь. Первая половина XX в.

О Вишлаге тех лет оставил воспоминания в книге «Вишера» писатель Варлам Шаламов, отбывавший там первый срок. Он писал, как «со страхом поглядывал на бесконечные ряды новеньких бараков, которые занимали прибывающие сверху (из северной тайги. – Н. И.), с бумкомбината, с лесозаготовок… лагерные инвалиды. Почти все с палочками, с костылями, с отмороженными культями. Саморубов там не было… Цинготные раны, цинготные шрамы и рубцы, цинготные контрактуры. Чёрные шрамы, чёрная, тёмно-фиолетовая кожа. Зрелище было впечатляющим… Но цинга началась и у нас. Опухшие ноги, кровавые рты, бараки инвалидов с севера стали быстро заполняться людьми, которые никогда не бывали на севере…»

Медперсоналом – фельдшерами, медсёстрами – служили те же заключённые. Медицине, сестринскому делу обучались на ходу. Работа в больничке считалась лёгкой и сытной, туда хотели попасть многие. Для Татьяны приход в санчасть стал не обретением лучшей лагерной доли, а продолжением христианского служения. Она прошла краткий фельдшерский курс и стала работать помощником врача. «Креста как радости ждала, В тюрьме жила Тобой», – написала она в свой первый лагерный год. В лазарете она могла вновь отдавать всю себя другим, исцелять собственную душу, впуская в неё чужую боль, находить отраду в помощи людям…

Бревенчатые стены больничного барака, недавно построенного, ещё слабо пахнут сосновой смолой. Но запах карболки, кровавых бинтов и гноящихся ран перешибает всё. По коридору медленно движутся на костылях тени людей: с почерневшими лицами, раздутыми либо отрезанными конечностями, пустыми глазами. Равнодушные ко всему, они и безмолвны как мёртвые, только слышно тяжёлое шарканье ног по полу.

Татьяна заходит в палату, откуда мгновенье назад донёсся громкий стон. Но теперь и здесь тихо. Кто-то в горячечном забытьи, кто-то спит. Два инвалида, по одной руке на каждого, беззвучно играют на кровати в карты.

Она склоняется над больным, чьё дыхание хрипло срывается со спёкшихся синих губ. Кладёт руку ему на лоб – её почти обжигает жаром.

– Не жилец, не щупай, – слышит она каркающий голос.

Обернувшись, видит изъеденный цингой, беззубый рот инвалида, кривящийся в страшной ухмылке.

– Господь знает, кто жилец, а кто нет. – Татьяна крестит умирающего.

С другой кровати раздаётся стон. Она идёт туда и смотрит повязку: бинт пропитался кровью. Татьяна достаёт из фельдшерской сумки новый бинт, марлю, помогает больному сесть и делает перевязку.

– А где Он, Бог-то твой? – болезненно спрашивает цинготник с чёрными язвами на теле. – За что Он мне такие муки-то отпустил, а? За что мучаюсь, как в аду, скажи…

Сердце Татьяны, будто жгутом, стиснула жалость.

– Терпите и молитесь, – тихо произнесла она. – Христос помогает нам нести свой крест.

– Знаю! – вдруг со злобой выкрикнул цинготник. – Христос терпел и нам велел?! А ты-то… вон какая… гладкая да здоровая. Небось и печали тут не ведаешь. Тебе-то почему Бог мук не отвесил? Терпеть, так уж всем!..

– Прекратите истерику! Я такая же заключённая, как вы. И горя изведала, и…

Обида шелохнулась в душе, но быстро затихла. Закончив перевязку, Татьяна вышла из палаты.

Да, изведала. Почти всю жизнь страданьем жила… и наградой ей обретённый теперь душевный покой. Вспомнилось написанное в прошлом году, уже в лагере:

Ты мне дал блаженство рая,

Радость подарил Твою.

Я спокойна – что мне надо?

Ничего я не ищу…

Но как объяснишь это потерявшемуся в мирском зле человеку? Как объяснить ему, что страдать он обречён не за что, а для чего. И не он один, а все.

Да и не нужно ему объяснять, что его страданье – это и её мука. Горе, перемешанное с радостью, которую подаёт Господь. Не нужно объяснять, что народ пожинает плоды собственной развращённости, расхристанности. Лучше просто подать ему чашу воды. Омыть его язвы. И молчать в ответ на злобу, клевету, ложь, которые давно стали платой ей за труды. Она привыкла и к этой боли. Уже не отличает этих шипов от других, которыми уснащён её тернистый путь.

Зла не нужно помнить, зло в каждом человеке живёт с пелёнок, оно в крови. А надо, чтоб…

Надо, чтоб страданье было

На пути моём,

Чтобы сердце потопило

Злые страсти в нём…

Пострадай душа довольно,

Муку обними;

Надо, чтобы было больно

Сердцу в эти дни.

«Выскажу слово нагое, глубокое…»

Прошла половина лагерного срока. Татьяну вновь освободили досрочно, но запретили жить в главных городах страны. Она поселилась во Владимирской области, сперва в Юрьеве-Польском, через год в Александрове. Работала в александровской больнице фельдшером. Но с жильём было совсем плохо, и в 1936 году Татьяна обосновалась в подмосковном селе Константинове. Устроилась в аптечную лабораторию при больнице: взвешивала и смешивала лекарственные порошки, разливала в склянки жидкие снадобья, выдавала пациентам.

Почти всё невеликое своё жалованье тратила, как прежде: покупала вещи, продукты для заключённого и ссыльного духовенства, прочего церковного люда. Ни четыре ареста, ни лагерь не могли повернуть в иную сторону её стремления, угасить огонь деятельной любви.

Тем временем антицерковная пропаганда в стране уверенно делала своё дело. Всё меньше людей ходили на церковные службы. Собирать пожертвования становилось затруднительнее: их было мало, да и те прихожане несли для Татьяны тайком. Всё враждебнее к вере делалось нецерковное окружение – в лучшем случае равнодушнее. Главный врач константиновской больницы ещё смотрел сквозь пальцы на её церковность, но нервничал, когда ему доносили, что Гримблит ведёт с больными в палатах разговоры о Боге. Вызывал её к себе в кабинет, заводил туманный разговор о политике Партии, намекал на «соответствующие инстанции» и со вздохом отпускал.

Вместо веры в людских душах поселился страх. Он рождал подозрительность, злобу к «религиозникам». Жить в этой духоте становилось всё тяжелее. Но оставалась и отдушина. Отрадой была переписка со множеством знакомых владык, священников, мирян, отбывавших сроки. Татьяна не только сама дарила им в письмах сердечное утешение, не давала падать духом, но и в ответ получала то же – сторицей. Письма приходили к ней со всех концов страны, из сибирских и среднеазиатских ссылок, просачивались с оказией из ГУЛАГа.

«Родная, дорогая Татьяна Николаевна! – писал из лагеря епископ Иоанн (Пашин). – Письмо Ваше получил и не знаю, как Вас благодарить за него. Оно дышит такой теплотой, любовью и бодростью, что день, когда я получил его, был для меня один из счастливых, и я прочитал его раза три подряд, а затем ещё друзьям прочитывал: владыке Николаю и отцу Сергию – своему духовному отцу. Да! Доброе у Вас сердце, счастливы Вы, и за это благодарите Господа: это не от нас – Божий дар. Вы – по милости Божией – поняли, что высшее счастье здесь – на земле – это любить людей и помогать им…»

Священномученик Иоанн (Пашин), епископ Рыльский, викарий Курской епархии

Письма давали ей силы терпеть всю горечь «новой жизни».

«Получил Ваше закрытое письмо, а вслед за ним открытку. За то и другое приношу Вам сердечную благодарность. Слава Богу – они по-прежнему полны бодрости и света, крепкой веры и твёрдого упования на промыслительную десницу Всевышнего. Слава Богу! Да никогда не иссякнет и не умалится в душе Вашей этот живоносный источник, который так облегчает здесь, на земле, восприятие жизненных невзгод, несчастий, ударов, неудач и разочарований…»

Эту весточку от архиепископа Аверкия (Кедрова) из башкирской ссылки Татьяна получила утром и не успела ещё прочесть. Сегодня она дежурила на раздаче лекарств. Как выдалась свободная минута, начала читать, но тут в коридоре раздались крики. Звали врача, сестёр.

Татьяна вбежала в палату первой и успела застать последнее мгновенье судорожной агонии умирающего. На глазах у неё он испустил дух, вытянулся на постели. С других кроватей на покойника глядели лежачие больные. Ходячие сгрудились позади Татьяны.

– Пропустите! – это голос заведующей отделением.

Татьяна неторопливо, даже немного торжественно, перекрестила умершего. Накануне по его просьбе сама же надела ему на грудь деревянный крестик.

– Ну знаете! – услышала она позади гневное шипение докторши. – Это уже ни в какие ворота не лезет! Выйдите из палаты немедленно, товарищ Гримблит!

Татьяна, беззвучно молясь об отлетевшей душе, протиснулась мимо больных, сбежавшихся медсестёр и вернулась на дежурный пост. Чуть позже достала из кармана халата письмо владыки Аверкия и дочитала.

«Не длинен ещё пройденный путь Вашей благословенной от Господа жизни, а между тем сколько бурь пронеслось над Вашей главой. И не только над головой: как острое оружие они прошли и через Ваше сердце. Но не поколебали его и не сдвинули его с краеугольного камня – скалы, на которой оно покоится, – я разумею Христа Спасителя. Не погасили эти штормы в Вашем милом сердце ярко горящий и пламенеющий огонь веры святой. Слава Богу – радуюсь сему и преклоняюсь пред Вашим этим подвигом непоколебимой преданности Творцу, пред теми болезненными скорбями, испытаниями, страданиями нравственными, через которые лежал Ваш путь к этой победе в Вашей душе Христа над Велиаром, неба над землёй, света над тьмой. Спаси Вас Христос и сохрани, помоги Вам и впредь неустрашимо и непоколебимо стоять на божественной страже своего святого святых…»

В тот же день её снова вызвал главврач. В кабинете находилась и заведующая отделением, выгнавшая её сегодня из палаты. Она стояла, сложив руки на груди, и сердито-высокомерно смотрела на вошедшую лаборантку.

– Что же это, Татьяна Николаевна, получается? – тихим голосом начал разговор врач. Тихость эта ничего доброго не сулила. – Вы в присутствии больных и медперсонала, нисколько не стесняясь, демонстративно, можно сказать, совершаете над умершим советским человеком религиозный обряд. Вы понимаете, что занимаетесь вредительством? Вы вредите моральному здоровью пациентов, агитируете, так сказать, за бога…

– Я никого не агитирую…

– Вы агитируете! – внезапным криком перебил её врач. – Ведёте антисоветский образ жизни, прогуливаете работу ради хождения в церковь… Да-да, мне известно о ваших отлучках в церковные праздники! И не смейте возражать! Вы саботируете политику советской власти и лично товарища Сталина!..

– И ещё неизвестно, не она ли отравила пациента, – зловеще процедила завотделением. – Вскрытие покажет, от чего он так внезапно умер.

Во взгляде врача мелькнуло затравленное выражение.

– Значит, так, Татьяна Николаевна. Или вы сейчас, прямо при мне и товарище Ивановой, снимете с себя крест и пообещаете…

– Я не сделаю этого, – спокойно сказала Татьяна. – И пока я жива, никто не снимет с меня крест. А если попытается, то снимет его только вместе с моей головой.

– Что вы с ней сюсюкаете, Иван Петрович? – с ненавистью проговорила докторша. – Это же враг!

– Значит, товарищ Гримблит больше не будет работать у нас, – подытожил врач, – как только найдётся ей замена.

Но замена не нашлась ни через месяц, ни через полгода. Персонала в больнице не хватало, и Татьяну на время оставили в покое.

Летом, взяв отпуск, она провела дивных полтора месяца в Дивееве. Она и в прежние годы бывала у своего духовника протоиерея Павла Перуанского, служившего в дивеевском Казанском храме. Как же хорошо там! Кажется, что и в раю нет больше любви, чем та, которой одаривают дивеевские сёстры, после закрытия монастыря живущие по окрестным деревням. Татьяну тянуло туда всё сильнее. Желала б и поселиться там насовсем, может, даже тайно принять монашество. Но никто из священства не давал ей на это благословения. Её труды нужны были в миру.

Серафимо-Дивеевский монастырь. Начало XX в.

Вернулась в Константиново к Преображенью.

– Что это ты, Татьяна, не успела на работу после отпуска выйти, а уже опять на два часа опоздала? – выговаривала ей медсестра Галя.

– А день-то сегодня какой – Преображенье Господне! – сказала Татьяна. – Грех в храме не быть.

– Малахольная ты, – пожала плечами Галя. – Ты бы перед советской властью грехи не копила да перед начальством. Или думаешь, что ты святее всего нашего народа, который от бога отказался?

– Теперь народ стал как стадо, – вздохнула Татьяна. – Просто как скот, который ведут куда-то. Помню, раньше, когда в гимназии училась: сходишь на праздник в церковь, отдохнёшь душой, потом и работа лучше спорится. А сейчас и в праздники работают как угорелые, душу свою к свету не тянут.

Галя в испуге оглянулась на дверь – не слышит ли кто крамольные речи. А в коридоре и впрямь начался переполох: крики, детский плач.

В лабораторию ворвалась другая медсестра. За руку она тащила плачущую навзрыд девочку – младшую школьницу.

– Что ж это делается! – в ярости набросилась женщина на Татьяну. – Чужих детей приучаешь к поповскому опиуму? Дочку мою креститься научила! Своих-то детей нет, чтоб им головы забивать, сама по тюрьмам-лагерям истаскалась! Чему ты невинное дитя научить можешь, кроме дурного?! Забери свои подарочки. – Она швырнула на стол три леденца в обёртках. – И не смей больше мою дочерь приваживать!..

Медсестра выскочила из комнаты, волоча за собой напуганную и всхлипывающую девочку. Помолчав с минуту, ровным голосом Татьяна произнесла:

– А что хорошего можно ожидать от теперешних детей в будущем, когда их родители сами не веруют и детям запрещают? Как бы вы от Бога ни отворачивались, рано или поздно Он за всё спросит.

Но Галя тоже не хотела больше слушать её и выбежала из лаборатории, от антисоветского греха подальше.

«Добровольно путь страданья пройден мной…»

Через пару недель Татьяну пришли арестовывать. Она писала в этот час письма, её прервали на полуслове. Сотрудники НКВД[5] переворошили все вещи в съёмной комнате, изъяли пачку писем. Разрешили ей написать записку для подруги с указанием, как распорядиться вещами. Постельное бельё и оставшуюся одежду следовало переслать матери, уведомив о новом аресте дочери. «Ну, всех крепко целую, – говорилось в конце записки. – За всё всех благодарю. Простите. Я знала, надев крест, тот, что на мне: опять пойду. За Бога не только в тюрьму, хоть в могилу пойду с радостью».

Несколько дней замначальника Константиновского отделения НКВД допрашивал свидетелей по делу – врачей, медсестёр, прочих сотрудников больницы.

– Как-то раз Гримблит по своей воле сидела в палате с больным, – рассказывал врач. – Никто не назначал её дежурить у постели этого пациента. На следующее утро больной жаловался мне, что ему всю ночь снились монастыри, подвалы, монахи и тому подобное. Я сразу подумал тогда, что Гримблит накануне морочила ему голову религиозными разговорами.

– В больнице было общее собрание, – вспоминала докторша. – Мы обсуждали подписку на новый государственный заём. Гримблит равнодушно отмалчивалась, ни за, ни против не высказалась. Но голосовать за облигации не стала.

– Как объяснила свой отказ? – уточнил следователь.

– Никак не объяснила. Встала и ушла.

– И вот ещё однажды что было, – говорил следующий свидетель. – Зашёл разговор-то у нас случаем про тюрьмы. Ну, про тех, значит, кого советская власть перевоспитывает. А она-то, Татьяна, возьми и брякни: при советской, мол, власти безобразий по этой части, по тюремной, значит, никак не меньше, чем при царской.

– Религию она ставит выше всего, – докладывал другой. – Без дозволения начальства уходила со службы в церковь для совершения религиозных обрядов. Служебное положение использовала – распространяла среди стационарных больных церковные идеи.

– Подробнее. Как распространяла? Разговоры тайком, подпольная литература?

– О запрещённой литературе мне ничего не известно. А на дежурстве она всегда, когда раздавала больным лекарства, поминала Бога. «С Господом Богом!» – говорила. Или «спаси Христос». И тяжёлым лежачим надевала на шею нательный крест.

– Пришёл к ней как-то в больницу человек незнакомый, неместный, – делилась знанием бухгалтер. – А я мимо проходила да услыхала разговор. Они негромко говорили, да у меня слух острый. Он, говорит, освободился из Дмитровского лагеря, домой едет и просит переночевать. Татьяна и спрашивает, по какой, мол, статье сидел. По пятьдесят восьмой[6], отвечает. А она и обрадовалась. Кто по этой статье, говорит, тем я всегда с удовольствием хоть чем помогу. Уступлю вам, говорит, свою комнату на ночь. А сама у подруги, выходит, ночевала, у Ольги.

Всё припомнили сослуживцы: и резкие высказывания Татьяны, и «угрозы», что Бог за всё спросит, и то, что научила девочку креститься, и все поступки, выбивающиеся из строя советской жизни. И даже то, что она слишком бедно одевалась.

После допроса свидетелей следователь вызвал арестованную. Когда она вошла и села на стул, он долго разглядывал её. Переводил глаза с допросных листов на эту казавшуюся странной женщину тридцати трёх лет с сильным, упрямым подбородком, с твёрдым взглядом, в грубой, совсем не дамской рубахе. В её доме при обыске было найдено очень мало обиходных вещей и ещё меньше одежды.

Следователь не выдержал, зачитал вслух показания свидетелей:

– Отвечая на вопросы о том, почему она ведёт скудную жизнь, Гримблит говорила: «Вы тратите деньги на вино и кино, а я на помощь заключённым и церковь». – Он опять посмотрел на неё. – Почему вы не тратили заработанные средства на себя? Вы выражали этим протест против советской власти? Это такая форма антисоветской агитации?

– Никакой антисоветской агитации я никогда и нигде не вела. Когда меня жалеют и говорят вот так: «Вы бы получше оделись и поели, чем посылать кому-то деньги», я и вам, и всем отвечаю: вы можете тратить деньги на красивую одежду и на сладкий кусок, я же предпочитаю похуже одеться и поменьше есть, а сэкономленные деньги послать нуждающимся в них.

– Вы считаете, что народная советская власть не обеспечивает всем необходимым своих граждан, даже если эти граждане провинились перед ней? Вот я, к примеру, так не считаю, гражданка Гримблит. И никто из честных советских людей так не считает. Или, может, вы думаете, что советская власть как-то особенно жестоко обходится с политическими заключёнными? Почему вы помогали исключительно политическим?

– Как верующая я и помогала в основном верующим. Со многими из них я познакомилась на этапах и в заключении, а выйдя на свободу, переписывалась с ними. С другими политзаключёнными я не имела никогда никакой связи.

– Состоите ли вы в какой-либо организации, которая ставила бы целью помощь политзаключённым и внедрение религии в массы?

– Нет, не состою и таких организаций не знаю. Внедрением религии никогда не занималась, но и своих христианских взглядов никогда не скрывала.

– Может, вы состоите в какой-нибудь религиозной секте?

– Откуда вы это взяли? – удивилась Татьяна.

– У вас фанатичное выражение глаз. Да и эта нарочитая бедность…

– А вы в глаза заведующей отделением Ивановой не заглядывали?

Следователь кхекнул в кулак.

– И всё-таки?

– Ни в какой секте я не состою.

– Ваше отношение как верующей к советской власти и советскому народу? – быстро спросил следователь.

– К советской власти я отношусь лояльно, а к моему народу – с любовью и состраданием. Перед властью и с окружающими я старалась быть честным человеком, добросовестным работником. Я пыталась доказать, что и христианин в наше время может быть полезным членом общества. Но, видимо, мне это не удалось…

Через несколько дней Татьяну перевезли в тюрьму Загорска, бывшего Сергиева Посада. Близость древних радонежских святынь и мощей преподобного Сергия, молитвенника земли русской, придала ей сил. Дух бодрствовал в камере. Она молилась, размышляла. Теперь она точно знала, что это – конец. Она перебирала события своей недолгой жизни и ни о чём не сожалела. Разве только о том, что письмо владыке Аверкию осталось недописанным, неотправленным. Как-то он там в ссылке поживает, давно не было от него известий.

Да ещё о том жалела, что так и не научилась смирению. Не отвыкла от обличительных мыслей о пороках общества, государства. Судила в уме безбожную, злую к человеку, топчущую душу народа власть. За собственные страданья никого не винила, но за других, за сотни тысяч убитых, за погубленных в лагерях, за гонимую, оскорбляемую Церковь, за поруганные святыни…

Нет, надо унять сердце, вновь от этих дум гневно затрепыхавшее в груди. «Берегись, моё сердце…»

Ты берёшься прощать и судить.

Или в этом ты видишь смиренье души,

Иль дана тебе власть обвинить?

Не смотри высоко, кротко путь совершай,

Осуди прежде страсти твои…

Господь попустил всё это, Он же и исцелит, исправит, когда придёт время. «Прости им, Боже, ибо они не ведают…»

Двадцать первого сентября, в праздник Рождества Богородицы, Татьяну ознакомили с обвинительным заключением.

– Вы обвиняетесь в антисоветской агитации. Признаёте свою вину?

– Нет.

– Вы также обвиняетесь во вредительстве, в том, что посредством аптечных препаратов умерщвляли больных константиновской больницы. Признаёте это?

– Я никого не умерщвляла и никому не вредила.

Через день её отправили в Москву. В Бутырской тюрьме она провела несколько последних часов жизни. Смертный приговор уже был подписан «тройкой» НКВД[7].

Двадцать третьего сентября 1937 года Татьяну Гримблит расстреляли на Бутовском полигоне под Москвой. Вместе с ней в тот день в длинный глубокий могильный ров легли ещё 366 человек. Вечером бульдозер присыпал тела тонким слоем земли, оставив место для следующей партии приговорённых.

Я хотела б от сердца врага полюбить,

Оглянусь – и не вижу врага,

Всей душою хотела бы злобу простить,

Да никто мне не делает зла.

За себя никого я нигде не виню…

В 2002 году Татьяна Гримблит была причислена к лику святых. Её имя вписано в Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской и Собор новомучеников, в Бутове пострадавших. Память святой Татьяны отмечается 10/23 сентября.

Храм новомучеников и исповедников Российских в Бутове. Современный вид

Тропарь мученице Татиане Гримблит

Глас 3

Мироносицам женам в добродетелех подражающи,/ в темницах и узах сущим усердно послужила еси́/ и, образ евангельскаго милосердия нам показавши,/ за Христа мученическую смерть прияла еси́,/ Татиа́но преславная./ Ныне, престолу Божию предстоящи,/ моли спастися душам нашим.

Кондак мученице Татиане Гримблит

Глас 2

Слово Божие сердцем твоим восприе́мши,/ миру распя́лася еси́,/ святая му́ченице Татиано,/ и, в служении страждущим Богу угодивши,/ плод добродетелей обилен пожала еси́./ Сего ради бу́ди нам хода́таица/ и умоли Создателя всех/ бесплодие сердец наших исцели́ти,/ да принесем Ему плоды покаяния,/ любовь, милосердие и смирение.

Молитва мученице Татиане Гримблит

О, святая мученице Христова, Татиано! Агнца Божия непорочная а́гнице, целомудрия голуби́це, неве́сто Христа, Жениха твоего!

Ты, во дни жития твоего мирски́я похоти презре́вши, па́че земных благ Господа возлюбила еси́ и во страданиих обрела еси́ небесный покой. При́зри ныне с Небесе́ и виждь, я́ко погибаем во обстоя́ниих и скорбех наших. К тебе прибегаем и твоея́ милости просим, не отве́ржи нас, убогих чад твоих, не имущих еле́я добрых дел, и на путь покаяния наста́ви. Помяни старцы и юныя, сироты и вдовицы, нищия и убогия, в темницах и заточении су́щия, неду́гующия и скорбящия, изряднее же, гонимыя веры ради Православныя. Нас же, ю́зами греха связанныя, разреши и ко спасению скоро направи, тебе бо даде́ся благодать моли́тися за ны. Да, твоим предстательством огражда́еми, достигнем Царствия Небеснаго, иде́же вси святи́и пребывают, прославляюще Имя Пресвяты́я Троицы, Отца и Сына и Свята́го Духа во веки веков. Аминь.

Сноски

1

Обновленчество (Обновленческий раскол) – раскольническое движение в русском христианстве, возникшее официально после Февральской революции 1917 года. Декларировало цель «обновления Церкви»: демократизацию управления и модернизацию богослужения. Выступало против руководства Церковью патриархом Тихоном, заявляя о полной поддержке нового режима и проводимых им преобразований.

2

Архиерей – в Православной Церкви: общее название должностей высшего духовенства (епископа, архиепископа, митрополита, патриарха).

3

ОГПУ (Объединённое Государственное Политическое Управление) – политическая спецслужба, предшественница КГБ.

4

Епитрахиль – надеваемая на шею длинная широкая лента, украшенная золотым шитьём и изображениями крестов и составляющая часть обязательного при богослужении облачения священнослужителей.

5

НКВД (Народный Комиссариат Внутренних Дел) – центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью и поддержанию общественного порядка, обеспечению государственной безопасности в 1934–1946 годах.

6

58-я статья УК РСФСР – контрреволюционная антисоветская деятельность. Осуждённых по этой статье называли «врагами народа».

7

«Тройки» НКВД – внесудебные органы уголовного преследования, действовавшие в СССР в 1937–1938 годах на уровне республики, края или области. Областная «тройка» состояла из начальника областного управления НКВД, секретаря областного комитета ВКП(б) и прокурора области.

Content

Наталья Иртенина
Святая новомученица Татиана Гримблит

Предисловие

«Детство улыбается миром и теплом…»

«А за решёткой неправда ликует…»

«Пусть зло надо мною смеётся…»

«Хочу только ближним служить…»

«За всё, Господь, благодарю…»

«Выскажу слово нагое, глубокое…»

«Добровольно путь страданья пройден мной…»

Тропарь мученице Татиане Гримблит Глас 3

Кондак мученице Татиане Гримблит Глас 2

Молитва мученице Татиане Гримблит

Сноски