КОЛЕТТ ВИВЬЕ

МАЛЕНЬКИЙ ТЕАТР

повесть

♦

Дорогие ребята! Нам бы очень хотелось, чтобы вы полюбили весёлую Флору, серьёзного Жерве и других добрых и самоотверженных героев этой книги, написанной для вас известной французской писательницей Колетт Вивье. Пишите нам по адресу: Москва, А-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

♦

I

Мешок моркови

Жерве́ очень спешил, но идти быстрее он не мог из-за мешка с морковью. Мешок был совсем не тяжёлый, но внизу продырявился, и из него то и дело выскакивали одна-две морковки. Жерве мог бы завязать мешок узлом или затянуть бечёвкой, на всякий случай припрятанной в кармане, но об этом он и не подумал. Он останавливался, подбирал морковки и, вздыхая, брёл дальше. Ну и жарища! И отчего именно ему всегда приходится выполнять все поручения? Почему не Жилю, не Валентину? Жиль сразу же куда-то исчез, как только Мили́ его позвала. Ну а Валентин помогал отцу расставлять палатку.

— Жерве, миленький, — сказала Мили, — будь добр, сбегай на ферму; говорят, морковь там сантимов на двадцать дешевле, чем тут, у лавочника, в Андели́, а я бы сварила вам к ужину морковный суп. Только, пожалуйста, не задерживайся и не опаздывай на представление.

Стоило сестре заговорить с ним так ласково, так просительно, как Жерве уже ни в чём не мог ей отказать. Впрочем, это не мешало ему теперь злиться на братьев, и на дырявый мешок, и на бесконечную дорогу, залитую солнцем, а в этот апрельский день солнце было знойным, как в августе.

Впрочем, надо сказать, что дорога была очень красивой: справа Сена, по ней плывёт шаланда, слева белая кайма цветущих яблоневых садов, за ними долина, покрытая яркой свежей травой, а вдали, за леском, живописный городок, где и стоит сейчас их автофургон. Вот и чайка взмыла над водой. Как плавно он парит, а крылья какие большие: куда захочется, туда и полетит. Жерве с завистью следил за ней глазами. Вдали два раза пробили часы, и мальчик даже подскочил от неожиданности. Уже два часа!.. А представление начинается в три… «Пожалуй, напрямик, леском, будет быстрее», — подумал он. И побежал к лесу. Женщина, стоявшая у ограды, с изумлением смотрела, как длинноволосый растрёпанный мальчишка в старых ярко-красных шароварах и грязной рубашке несётся стремглав вперёд, волоча по земле большой дырявый мешок.

— Эй, паренёк, да ты всю морковь растеряешь! — крикнула она.

Но Жерве было не до моркови: он вскарабкался по склону, отыскал под деревьями узкую тропинку и помчался во весь дух. Жухлые прошлогодние листья похрустывали под верёвочными подошвами. Но вдруг земля словно ушла у него из-под ног, он кубарем скатился в канаву и сразу почувствовал нестерпимую боль в левой ноге. Он попытался подняться, но всё завертелось у него перед глазами, и он чуть не потерял сознание и простонал:

— Мили!

Он почувствовал, что кто-то тянет его за руку и повторил еле слышно:

— Мили, Мили!..

— Это не Мили, а Люка́, — раздался весёлый голос. — А знаешь, приятель, я чуть было не налетел на тебя. Что с тобой?

Жерве с трудом приподнялся и настороженно взглянул на незнакомого мальчишку. Перед ним стоял смуглый крепкий паренёк, его сверстник.

— Я… я упал…

— Ну это я и сам вижу, — засмеялся Люка. — Ну-ка, поднимайся, да поживее. Ты что, тут ночевать собрался? Давай помогу. Вот тебе моя рука.

— Не надо… не надо, не трогай меня… — быстро повторял Жерве, съёжившись на дне канавы.

— Вот чудак! Ну вылезай сам.

Жерве попытался встать. Он упирался в землю, хватался за корни кустов, но от резкой боли снова рухнул на сухие листья и так побледнел, что на сей раз Люка испугался. Может, этот чудак без сознания? Люка слышал, что людям, потерявшим сознание, нужно побрызгать в лицо холодной водой или похлопать их по щекам. Воды не было, поэтому он применил второй способ, но безуспешно. Как же быть? Ах да, ведь он видел дом как раз на опушке леса. Он мигом добежит туда — мысль удачная!

Вот и дом. И вот он уже на дворе, поросшем травой. На пороге сидит пухлый малыш и сосёт палец.

— Добрый день! — весело поздоровался Люка. — А дома кто-нибудь есть?

И тут же он услышал сердитый голос. На дорожке появился седой тщедушный человечек, без пиджака. Он толкал тачку с лейкой, из которой выплёскивалась вода.

— Это что ещё такое? — ворчал он. — Так все к нам и лезут, словно на мельницу. Ни дна вам ни покрышки!

— Простите, сударь, но дело в том, что… одному парнишке стало плохо, он тут, недалеко, — проговорил Люка. — Не одолжите ли вы мне лейку с водой?

— Лейку? Мою лейку? Чего захотел!

— На несколько минут, очень прошу вас…

— А ну-ка убери руки. Вода, говоришь, ему нужна? Ладно, я сам пойду. А то лейку мою захотел…

Продолжая ворчать, старик снял с тачки своё сокровище и, осторожно шагая, направился к калитке, выходившей в лес.

— Ну где он? Где же? — спрашивал он каждую минуту и, покачивая лейкой, обдавал брызгами ноги Люка.

Подойдя к канаве, старик прищурился.

— И как это его угораздило, а? Надо же под ноги смотреть! Ну как, польём?

— Да, да! — живо отозвался Люка. — Позвольте, я намочу платок.

Но его спутник не стал утруждать себя такими мелочами. Он поднял лейку обеими руками и стал поливать голову мальчика. Жерве вздрогнул и широко раскрыл глаза.

— Где я?.. Что со мной?.. Ох, нога…

Люка, схватив Жерве за плечи, вытащил его из канавы. Весь в пыли, с налипшими листьями, Жерве и впрямь выглядел весьма плачевно. Пошатываясь, он стоял на одной ноге, на другую он и наступить бы не смог.

— Ой-ой, больно!

Люка обернулся к старику и шепнул:

— А вдруг у него перелом? Давайте отвезём его к вам: ведь у вас есть ручная тележка…

Старик взглянул на него с негодованием:

— Вот ещё чего захотел! Тележка теперь ему понадобилась!

Но тут из-за деревьев появились полная приземистая женщина в переднике и девочка с куклой в руках. И тут же всё изменилось: женщина отправила домой старого ворчуна, Люка послала за тележкой, на которую и водворили Жерве, несмотря на его яростное сопротивление.

Узенькая дверь, квадратная комната, плиточный пол, потолок с нависшими балками и во всех углах — кровати. Девочка испуганно жалась к окошку, какой-то мальчуган в голубом фартуке бросился навстречу хозяйке и весело возвестил:

— Раненый, Маме́тта, раненый!

— Успокойся, Жорже́, — прикрикнула на него Маметта. — Ну, дружок, ложись-ка на раскладушку. Сейчас я тебе помогу.

Жерве было так больно, что он больше и не сопротивлялся. Он уткнулся в подушку, напоминая мышонка, попавшего в мышеловку. Хозяйка стянула с него шаровары, осторожно и умело ощупала больную ногу и спросила: кто он, где живёт? В ответ она не услышала ни слова. Мальчишка как будто стал глух и нем.

— Я с ним незнаком, сударыня, — вмешался Люка. — Набрёл на него в лесу. Мы с братом приехали в Андели. Я пошёл погулять и вдруг…

— Хорошо, хорошо… Да, вы с ним совсем не похожи, — прервала его Маметта. — Надо отправить парнишку к родным. Бьюсь об заклад — они цыгане. Ну и замарашка! Его бы помыть хорошенько… Потуже наложить повязку да влить в рот капельку рома для бодрости — вот всё, что я могу сделать.

Жерве переворачивали, перевязывали, он молча подчинялся.

— Пойду принесу бутылку, — сказала Маметта. — Уж тогда-то у мальчугана язычок развяжется, если вообще он у него есть. А растяжение у него или вывих, доктор живо определит.

Но не успела она закрыть за собой дверь, как с Жерве произошла удивительная перемена. Ко всеобщему изумлению, он мигом соскочил с постели и, ковыляя, побежал по комнате. Он цеплялся за мебель, вертелся, подпрыгивал и пронзительно вопил:

— Только не доктора! Только не доктора! Я хочу домой!

Он ударился больной ногой о стул и схватился за спинку, как за спасательный круг.

— Теперь хоть ясно, что ходить ты не можешь. Сейчас же ложись, — решительно сказал Люка, подбегая к нему.

— Не лягу! Я пойду домой! Где моя морковь? Отдайте мне морковь…

— Получишь ты свою морковку… Вот хозяйка подлечит тебя, а потом…

— Не хочу, чтобы меня лечили… Я хочу домой, — твердил Жерве, всем своим видом напоминая загнанного зверька.

Он с трудом отошел от стула и снова начал кружить по комнате, стонать и вопить.

Люка хотел было удержать его, схватить за руку, но Жерве оттолкнул его, дав ему пинка.

Тут вернулась Маметта и принесла ром. Она подняла Жерве как пушинку, и вот он лежит уже в постели, так и не успев ничего понять, и покорно большими глотками пьёт напиток, поглядывая на строгую хозяйку. Его бледные щёки слегка порозовели, и Маметта невольно отметила, что мальчуган, пожалуй, был бы красивым, если бы его как следует отмыть. Но тут он снова спросил о своём мешке с морковью.

— Он так и остался в лесу, — вмешался Люка.

— Вот что, Жорже! Сходи-ка за ним, — сказала Маметта. — И нечего больше об этом толковать. А пока Жорже бегает, ты мне всё и расскажи: как тебя зовут?

— Жерве Касти́ль…

— Так вот, Жерве Кастиль, что же с тобой приключилось? Только не вздумай морочить мне голову.

Но Жерве снова принялся за своё: ему не надо никакого доктора, ему надо поскорее домой. Почему поскорее?.. Да потому, что его ждёт отец, скоро начнётся представление. Какое представление? Самое настоящее, и начнётся оно ровно в три часа. А он, Жерве, первым должен появиться на сцене. Сестра сама послала его за морковью и теперь, вероятно, волнуется, не понимает, куда же он запропастился. Возвращаться нужно немедленно. Ведь это почти рядом, за церковью. Вот как только ему принесут мешок…

— Ой, нога!

— Тихо, тебе нельзя так вертеться! — строго заметила Маметта. — И нечего рассказывать, будто до церкви рукой подать. До неё не меньше километра. Ты так и поскачешь на одной ноге? Вот что, мой муж отвезёт тебя на своём драндулете… Ну-ка, позови Деда! — крикнула она Жорже, который только что вернулся, волоча мешок с морковью.

Старый чудак (кличку «Дед» ему дали дети), разумеется, стал отнекиваться. Ещё чего: мальчишку возить на машине, на его машине, ни дна вам ни покрышки! Но Маметта быстро его образумила, и ему пришлось вывести из гаража серый автомобиль, который, как видно, был ровесником хозяина и, судя по оглушительному треску, отличался таким же скверным характером.

— Не поехать ли мне вместе с Жерве, сударыня? — нерешительно спросил Люка.

— Я как раз собиралась попросить тебя об этом, — ответила Маметта. — Надо помочь парнишке.

Но Жерве, казалось, не нуждался в помощи: он мигом выскочил из дома и, прыгая на одной ноге, проворно, как обезьяна, забрался в машину.

— Даже не поблагодарил! — удивился Жорже.

Вместо Жерве это сделал Люка. Маметта ласково потрепала его по волосам и сказала:

— Славный мальчуган! До свидания, дружок!

Старик всю дорогу ворчал, а его драндулет фыркал. Жерве молча забился в угол, и Люка не знал, как начать разговор. Но вдруг он услышал негромкий смущённый голос Жерве:

— Ты в школу ходишь?

— Конечно! — ответил Люка. — Как все…

— А чему учат в школе?

— Всему понемногу: арифметике, грамматике, географии… Ты и сам знаешь.

— Не знаю.

— Как это не знаю? — спросил он. — Послушай…

Он хотел сказать ещё что-то, но возглас: «Ни дна вам ни покрышки!» — прервал его. Тормоза скрипнули, и мальчишки налетели друг на друга.

— Ой, нога!

— Приехали, — буркнул старик. — А ну-ка, выметайтесь!

Люка помог Жерве вылезти из машины. Старик швырнул мешок с морковью прямо на дорогу и, не переставая сердито ворчать, уехал.

II

Маленький театр

Поодаль от церкви, на пустыре, стоял парусиновый балаган в пёстрых заплатах. Над ним развевался вымпел с такой надписью:

Маленький театр

Проспе́ра Касти́ля

даёт представление:

„ШКОЛА СМЕХА“.

Превесёлый фарс.

Начало в 15 часов.

Здесь же стоял автофургон, некогда выкрашенный в голубой цвет, а рядом изрядно помятый прицеп с брезентовым верхом.

В прохладной тени автофургона девушка в бежевом фартуке стирала в тазу бельё, а толстощёкий бутуз смотрел на неё, грызя горбушку.

— Мили! — крикнул Жерве.

Девушка обернулась, продолжая стирать. Она была бледной, худенькой и, несмотря на измученный вид, хорошенькой.

— Наконец-то пожаловал! — сердито заметила она. — Я уж думала, что ты не вернёшься. Папа в ярости… А с ногой что? — спохватилась она. — И кто это тащит наш мешок с морковью? Эй, осторожнее, он дырявый!

— Хорошо… я… — начал было Люка.

— Растяпа опаздывает, а достаётся мне. Да пусть бы этого театра и вовсе не было! Осточертел он мне!

— Я не виноват. Сейчас я всё расскажу… — бормотал Жерве.

— Ну рассказывай, что ты там ещё натворил. Только побыстрее, видишь, сколько у меня стирки.

— Понимаешь… я… ой…

— Он упал и повредил себе ногу. Я отвёз его в дом неподалёку, и там хозяйка сделала ему перевязку, а её муж привёз нас на машине, — выпалил Люка, боясь, что девушка снова перебьёт его.

Мили пристально посмотрела на брата и в изнеможении опустилась прямо на мокрое бельё.

— Вечно ты ворон считаешь! Нет, хватит с меня… Вот она, счастливая семейная жизнь: грязь, нищета, а вдобавок этот шалопай ногу себе повредил!

Вдруг она перестала сердиться, и лицо у неё стало добрым и ласковым. Она вскочила и подбежала к брату:

— Жерве, миленький, прости меня! Тебе очень больно?

Вместо ответа он обхватил руками шею сестры и прижался лицом к её плечу.

— У него, наверное, растяжение, — заметил Люка.

— Ну, это ещё полбеды… — отозвалась Мили. — Только не стой, голубчик, садись.

Она усадила Жерве, взглянула на него, и на глазах у неё появились слёзы:

— А как же представление? Ведь ты не сможешь играть? Что будет с отцом?

— Нет, я буду играть, — заупрямился Жерве. — Не плачь, Мили, ну, пожалуйста!..

— Не плачь больше, — повторял за ним и малыш Ле́о, уцепившись за фартук сестры.

— Хорошо, хорошо… — ответила она. — Простите мою несдержанность, но так устаёшь…

Люка смотрел на неё с сочувствием. Он достал из кармана стеклянный шарик и отдал его малышу. Тот радостно засмеялся.

— Вот и подружились, — проговорила Мили почти весело. — Малыш Лео хороший мальчик, и Жерве тоже хороший, как и все остальные. Бедняжка Жерве… Что же, пойду предупрежу папу…

— Пойдёмте с нами, мальчик! — пригласила она Люка. — А Жерве пока посидит здесь.

— Хорошо, Мили, — согласился Жерве.

Несколько скамеек, эстрада, полураздвинутый, выгоревший занавес; на эстраде порхает, раскинув руки, тоненькая девочка в красном платье, а на неё равнодушно смотрят два высоких паренька, одетые в пёстрые костюмы арлекинов. Лица у них бледные и недовольные.

— Флора, Валентин, Жиль, позовите папу! — распорядилась Мили.

— Он идёт, он идёт, — пропела Флора, продолжая кружиться.

Братья тем временем с любопытством рассматривали Люка.

На подмостки вышел толстяк с необъятным животом и большой лысиной, реденькие пряди свисали ему на уши. Щёки у него были одутловатые, цвет лица жёлтый, болезненный, но голубые глаза навыкат смотрели весело и по-молодому. На нём была зелёная полосатая рубаха, подпоясанная широким чёрным поясом, и чем-то он напоминал разбойника из забавной комедии.

— Ты насчёт спектакля? — спросил он у Люка. — А ну-ка, выкатывайся отсюда, молодой человек.

Но тон его сразу изменился, когда Мили сообщила ему обо всём случившемся. Как, Жерве не сможет играть? Да ведь это провал! А что будет с публикой, если отменить спектакль? А куда Жерве делся?

— Он там, около фургона, — ответила Мили. — Но ведь он…

Проспер Кастиль, не слушая, сбежал с эстрады и чуть не столкнулся с Жерве, ковылявшим ему навстречу.

— Жерве, ведь я велела тебе сидеть на месте! — крикнула Мили.

— Раз он пришёл, значит, он может ходить, раз может ходить, может и кувыркаться. Верно, Жерве? — сказал папаша Кастиль и вздохнул с облегчением.

— Да, пожалуй… впрочем, не знаю… — негромко ответил Жерве и, морщась от боли, опустился на лесенку, ведущую к эстраде.

Братья и сёстры подбежали к нему.

— Папа, видишь, как ему больно! — воскликнула Мили. — Пусть Валентин его заменит.

— Да этот недотёпа замолчит посреди фразы!

— Тогда Жиль.

— Ещё что выдумала! Да его унылая физиономия всех до слёз доведёт! Через четверть часа спектакль! — ужаснулся папаша Кастиль, вытаскивая из кармана огромные часы. — Провал, полный провал!

И он стал бегать по сцене, обхватив голову руками и что-то бормоча себе под нос. Впрочем, никто, кроме Мили, не обращал на него внимания.

Но вдруг раздался его громкий возглас, и все встрепенулись. Господин Кастиль вертелся вокруг Люка, осматривал его со всех сторон, как барышник, оценивающий скот для продажи. Вот он схватил мальчика за руку и объявил:

— Всё пойдёт как по маслу. Друг мой, вы — замена Жерве.

— Замена Жерве? — изумился Люка. — Но ведь я…

— Никаких «но»!.. И осанка у вас подходящая и вообще в вас что-то есть. Я это сразу заметил.

— Папа, да что с тобой? — воскликнула Мили. — Об этом не может быть и речи! Пригласи его посмотреть представление — милости просим! Но нельзя заставлять его играть! Нет-нет, пусть играет Жиль!

— Жиль? Никуда он не годится!.. Никаких разговоров! У нас всего… девять минут. Валентин! Неси костюм своего братца.

Валентин не спеша пошёл за костюмом.

— Нет, играть я не буду, — твёрдо заявил Люка.

Он и сам не знал, смеяться ему или сердиться. Не нравился ему этот суетливый толстяк: думает только о своём дурацком театре, даже не посочувствовал Жерве, ну, а его предложение просто какая-то нелепость. Люка, с трудом удерживаясь от смеха, хотел спуститься с эстрады. И тут он встретился взглядом с Жерве. Многое прочёл он в его глазах: усталость, страдание, просьбу.

— Останься, пожалуйста, — шепнул Жерве.

Сердце у Люка было доброе: он помог сегодня Жерве, что ж выручит его и ещё раз. Он кивнул в знак согласия. Жерве обрадовался, крепко пожал ему руку.

— Только мне надо уйти в пятом часу, — заметил Люка. — Меня будет ждать брат.

Господин Кастиль похлопал в ладоши.

— Хватит болтать! Дай-ка мне домино, — обратился он к Валентину. — Длинновато. Придётся кое-где заколоть булавками. Флора, займись-ка этим делом.

Девочка работала с таким усердием, что изрядно исколола булавками новоиспечённого актёра. Тем временем Жиль и Валентин проверили, всё ли на месте. Всё тут: стол, стулья, грифельная доска, кусок мела. Их угрюмое молчание не вязалось с радостным оживлением младшей сестры. Отец семейства кружил вокруг Люка, как пчела, и бессвязно пересказывал ему сюжет пьесы. Люка понял лишь одно: он первым должен выйти на сцену и написать на грифельной доске фамилию: Дюронше́ль.

Таинственный, несуществующий Дюроншель, выдуманный учениками, проделывает в классе разные уморительные шутки, он якобы виновник всех проказ.

— Словом, всё пойдёт как по маслу, — заключил отец семейства, вытирая лысину носовым платком сомнительной чистоты. — Запомни: твоё имя Жерве… Ты, конечно, умеешь делать кульбиты? Покажи.

Люка ловко перекувырнулся раз, два, три… После четвёртого кульбита господин Кастиль объявил, что он вполне удовлетворён, и взглянул на часы:

— Без пяти три! Все по местам! А ты, калека, садись в угол.

Всё пришло в движение. Жерве, ковыляя, спустился с эстрады. Валентин побежал к палатке продавать билеты, Жиль лениво размахивал колокольчиком, а Флора вытащила из «зрительного зала» Лео — он там катал стеклянный шарик.

— Семь… девять мальчиков… одиннадцать, нет, двенадцать девочек, а вон и ещё идут, — шептала Флора, заглядывая в щёлку.

Люка уже начал жалеть, что согласился выступать. Что он будет делать? Что говорить? Ведь он понятия не имеет о роли!

— Зря я согласился, — произнёс он громко. — Вид у меня будет идиотский.

Флора искоса посмотрела на него.

— Если бы ты отказал папе, он бы совсем расхворался.

— Но я всё провалю! Я же ничего не знаю.

— Я тебе подскажу, когда ты замолчишь как рыба, или придумаю какой-нибудь фортель. Никто ничего и не заметит. Ну разве это не мило с моей стороны? — воскликнула Флора.

Люка невольно улыбнулся:

— Очень мило! И ты всё время будешь около меня. Обещаешь?

— Мне так по роли полагается. Обожаю театр. А ещё больше танцы! Я люблю танцевать совсем одна. Ах, как это здорово!

— А где вы живёте, когда не даёте представлений? — поинтересовался Люка.

Флора широко раскрыла глаза.

— Как где? В фургоне. Ты наш фургон не видел?

— Видел. Только я думал… Значит, у вас нет дома?

— У нас фургон, — повторила Флора несколько растерянно. — Вот чудак! Нам нужен дом на колёсах, ведь мы никогда не торчим на одном месте.

— А как же школа? — в свою очередь удивился Люка.

— Мы в школу не ходим. Мальчики одно время ходили, а я никогда не была в школе, но читать я, конечно, умею… Мили научила — по своей поваренной книге, — с важностью заявила Флора.

— А других книг у тебя нет?

— А зачем мне книги? У меня есть ремесло, я выступаю на сцене, а для этого никаких книг не надо. А у тебя какое ремесло?

Люка пришлось признаться, что никакого ремесла у него нет. Флора посмотрела на него так пренебрежительно, что он покраснел до ушей. Надо было поддержать своё достоинство, и он объявил:

— Зато мой брат Даниэ́ль изучает право.

— Брат, но не ты же, — отрезала Флора. — А вот мы с Жерве — лучшие актёры в труппе. Правда, Жерве всё время мечтает о школе и о разных книгах…

— А Жиль и Валентин?

Флора повела плечами, сделала пируэт и сказала:

— Валентин ненавидит театр и вечно пререкается с папой. Знаешь, кем он хочет стать? Булочником!.. Печь булки — ну что тут интересного? Ну, а у Жиля никогда не узнаешь, о чём он думает. Наш дядюшка Норуа́ уговаривал папу оставить Жиля у него в Гонфле́ре и всё твердил, что из Жиля выйдет настоящий моряк, но папа отказал наотрез. А Жиль после этой истории целую неделю рта не раскрывал. Он и до сих пор ещё злится.

Флора продолжала болтать, перескакивая от весёлого к печальному, как вдруг раздался звон колокольчика. Он прозвонил три раза, и занавес стал медленно раздвигаться. Кто-то потянул Люка за воротник.

— Дюроншель, мел… Вперёд! — прошипел господин Кастиль ему прямо в ухо и вытолкнул на сцену.

Люка, выряженный в нелепое домино, неподвижно стоял посредине сцены, опустив руки. А зрители не сводили с него глаз. Сколько бы это длилось, неизвестно, если б из публики не раздался чей-то звонкий голосок:

— Ну, а дальше-то что?

Зрители захохотали. Люка растерянный, красный, схватил кусок мела и вывел на грифельной доске: «Дюроншель».

— Ну, а дальше, дальше что?

Действительно, что же дальше? Прыгать? Говорить? А может быть, сесть? Он избрал самое лёгкое решение: рухнул на стул, стоявший поблизости. Спинка скрипнула, стул опрокинулся, и он упал на пол. Снова взрыв смеха, а за его спиной кто-то напомнил:

— Имя, ты забыл имя!

— Я забыл имя, — громко сказал Люка, подымаясь с пола.

— Да оно на доске написано, вон там, вон там, — загудели голоса, перекатываясь со скамьи на скамью.

— Верно, — промямлил Люка, — это… Дюроншель… Что же мне делать? Флора! — вне себя позвал он.

Верная своему слову, тут же выпорхнула на сцену Флора. Грациозная девочка в коротком красном платьице сделала несколько па, улыбнулась, завертелась в пируэте и рукой указала на доску:

— Зачем ты написал это имя, Жерве? Кто такой Дюроншель?

— Понятия не имею! — воскликнул Люка. — Не знаю я никакого Дюроншеля. Я всё забыл.

— А ведь какое потешное имя, — весело воскликнула Флора. — Вот досадно, что в нашей «Школе смеха» нет ученика по имени Дю-рон-шель! Ведь Дюроншель был бы наверняка ужасным сорванцом! А вот что я придумала!.. Давай, Жерве, будем играть в Дюроншеля, как будто он с нами учится — понарошку. Мы будем вовсю проказничать, а вину сваливать на Дюроншеля, тогда никто не будет нас ругать! Жиль! Валентин! Скорее сюда! Сейчас мы позабавимся!

И тут началось! Невидимка Дюроншель перевернул весь класс вверх дном. Рисовал плешивых чертенят на доске, подсовывал хлопушки под стулья, нахлобучил корзинку на голову учителя Кастиля, и тот еле её снял. Вот за кулисами запела труба: тара-тата! тара-тата!.. И мальчики в домино, словно по сигналу, начали кувыркаться, скакать, прыгать, бросать в публику конфетти, а Флора всё танцевала, порхая вокруг них.

— Кто это сделал? — кричит учитель.

— Дюроншель, сударь.

Учитель убегает за кулисы, труба трубит, и кто-то мрачно провозглашает:

— Дюроншель заболел, Дюроншель ушёл домой, у Дюроншеля свинка.

— Заболел! Ушёл домой! — хором вторят школьники.

Никто уже больше не кувыркался, не прыгал, не танцевал. Все разыгрывали глубочайшее отчаяние. Но вот снова затрубила труба, появился учитель, и все завертелись в весёлом хороводе, окружив его, и запели:

До свиданья, дружок Дюроншель,

Дома уши тебе пусть полечат!

До свиданья, дружок Дюроншель,

Как поправишься, к нам приходи!

Воодушевление Флоры передалось Люка, и он разошёлся вовсю, стараясь растормошить Жиля и Валентина: их хмурые лица не нравились юным зрителям. А под конец он даже выбежал из круга и сделал под аплодисменты кульбит.

— Неплохо, совсем неплохо! — крикнул папаша Кастиль, как только Мили задёрнула занавес.

Люка вспыхнул от удовольствия, но больше всего ему польстило снисходительное одобрение Флоры. Жиль, позёвывая, снимал с себя домино, Валентин взял на руки Лео, задремавшего на куче тряпья. К Люка, ковыляя, подошёл Жерве.

— Я и в самом деле ничего не напортил? — спросил Люка.

— Да что ты?! — ответил Жерве. — Я и сам…

Отец перебил его:

— Э, да этот паренёк куда лучше сыграл свою роль, чем мои сынки-оболтусы. Он просто создан для роли простофиль. Не всякому дано войти в образ, а в тебе… что-то есть.

— Неужели! — воскликнул Люка, несколько обескураженный таким неожиданным суждением.

— Можешь мне поверить, я-то знаю.

— В общем, мне понравилось — пьеска смешная.

Господин Кастиль с гордостью выпятил грудь и, раздувая щёки, изрёк:

— Моё собственное сочинение…

— Да что вы? — удивился Люка. — И вы придумали все эти забавные трюки? Я перескажу пьесу старшему брату и сёстрам. Ну и позавидуют мне сестрёнки, когда узнают, что я выступал на сцене!

— И пусть ваш рассказ пробудит в их сердцах желание посетить наш спектакль, — высокопарно произнёс папаша Кастиль.

— Но мы живём не здесь, сударь, — сказал Люка. — Я приехал в Андели с братом Даниэлем… А который час? — спохватился он.

— Четверть шестого.

— Четверть шестого!.. Брат уже ждёт меня!

Люка торопливо стянул с себя домино и всем по очереди пожал руки. Когда подошёл черёд Жерве, он тихонько шепнул ему:

— Я непременно вернусь. Принесу тебе книгу.

Застенчивая улыбка осветила лицо Жерве.

— Принесёшь… книгу? Правда, Люка?!

— А сейчас мне пора. Выздоравливай побыстрее, и до скорой встречи.

— Люка… подожди!

Но Люка уже был далеко.

III

После представления

В шестом часу жара спала, от Сены потянуло свежестью, и Мили почувствовала прилив сил. После спектакля она снова принялась за стирку. То и дело она поглядывала на дома, на цветущие яблоневые сады — их сияющая белизна напоминала ей серебристый лунный свет.

Вот бы остаться в Андели! А то всё кочуешь и кочуешь: ещё вчера были во Флери́-сюр-Андели́, а послезавтра, наверно, будут в Пон-де-Ларе́… Всё переезды, переезды. Да что с ней? О чём она размечталась?.. Ведь пора обед готовить. Сыр, кажется, ещё есть. Флора его не любит, ей только сливовое варенье подавай, а осталось его всего полбанки. Скорее развесить бельё и почистить морковь. Вот ведь досада — Жерве растерял половину. Да вдобавок ногу повредил… Подумать только, она тут стирает, а у Жерве, может быть…

— Жерве! — во весь голос крикнула она.

Ребята с шумом выбежали из палатки. Жерве с ними не было. Жиль и Валентин уже сняли домино, а Флора никак не могла расстаться с красным платьем. Она шла пританцовывая и отталкивала Лео, малыш цеплялся за её руку.

Мили рассердилась, бросила щётку и подбежала к сестре:

— Не смей обижать малыша, гадкая девчонка! И сейчас же переоденься! Ведь ты вся мигом перемажешься.

Флора упрямо покачала головкой:

— Серое платье просто безобразно…

— Ты будешь слушаться? — крикнула Мили. — Сейчас же переоденься!

Пируэт, презрительная гримаса — Мили не сдержалась и хлопнула сестрёнку по щеке.

— Злюка! — взвизгнула Флора и залилась слезами.

Мили опомнилась, провела рукой по лбу:

— Вот видишь до чего меня доводит твоё упрямство. Ну ладно, успокойся, сними платье, и дело с концом. А Жерве где?

— Он с папой в палатке, — ответил Валентин. — Папа заставляет его ходить.

— Ходить?! Да ведь у него растяжение!.. — всплеснула руками Мили. — Ему нельзя ходить! Жерве! Жерве!..

Жерве выбрался из палатки, с трудом подпрыгивая на одной ноге.

Папаша Кастиль семенил вслед за ним. Он, как и Флора, не спешил снять свой шутовской наряд.

— Кто тут кричит? — миролюбиво спросил он.

— Я, — ответила Мили, помогая Жерве добраться до скамейки. — Надо посмотреть, что у него с ногой. И зачем ты, папа, заставил его ходить? Посмотри, как он побледнел!

— Ну-ну-ну! Ноги-то у него целы, а если не тренироваться, он и послезавтра не сможет выступать.

— Да мне не больно, не очень больно, Мили. Не волнуйся! — улыбаясь, говорил Жерве. И как-то странно было видеть радостную улыбку у него на лице, обычно таком хмуром.

— Теперь ясно, что всё это пустяки, — заявил папаша Кастиль. — А что там за толпа около балагана? Уж не воображают ли они, что мы будем играть и сегодня вечером. Эй, вы, театр закрыт! — возвестил он, сложив ладони рупором.

Но публика жаждала зрелищ. Люди сбежались, услышав пронзительные крики Мили, и не думали расходиться. Напирали друг на друга, боялись что-нибудь пропустить в даровом представлении.

Двое мальчишек показывали пальцами на смешного толстого человечка в зелёной рубахе и пересказывали пьесу всем, кто не успел её посмотреть. Бледное лицо Жерве, его нога, обмотанная бинтами, вызывали сочувствие. Кому-то пришло в голову, что идёт репетиция к завтрашнему спектаклю. А па, которые выделывала Флора, окончательно убедили в этом публику. Раздались аплодисменты.

Валентин помрачнел.

— Какая муха укусила этих остолопов? — глухо проговорил он. — Флора, сейчас же ступай в фургон!

— Почему? Ведь так приятно, когда тебе аплодируют.

— Замолчи и немедленно ступай в фургон!

В ответ Флора скорчила гримасу и продолжала кружиться, любуясь своим ярко-красным платьем. Но, взглянув на Жерве, она вдруг поняла, как ему неприятно любопытство зевак, и чинно пошла вслед за ним в фургон, где Мили уже расстелила для него узкий матрасик.

— Мне уже совсем не больно, — повторял Жерве, стискивая зубы.

Мили с удовольствием поверила бы ему, но, чтобы удостовериться, она решила снять повязку. Она разбинтовала ногу Жерве, увидела посиневшую, опухшую лодыжку. Сердце у неё упало. Что же делать? Компресс? А может быть, лучше припарку?.. Мили принялась лихорадочно рыться в ящике, где хранилась всякая всячина. Сухая горчица? Вот кстати! Но как завопил Жерве, когда сестра приложила к его ноге горчичник. Малыш Лео тут же примчался к нему на выручку. А Флора обозвала старшую сестру мучительницей. Мили сразу поставила её на место и строго-настрого приказала снять красное платье. Флора, разумеется, отказалась. Разгорелся спор. Мили в сердцах выскочила из фургона, хлопнула дверью и сразу наткнулась на Жиля — бездельник сидел неподалёку от таза с бельём. Она вспомнила о моркови, о домино Жерве, которое ненароком порвал Люка, делая кульбиты. Она сейчас же велела Жилю почистить морковь, Флоре — она так и не сняла красное платье — починить домино, а Валентину развесить бельё. Немного погодя, успокоившись, пошла к Жерве взглянуть, помогло ли её лечение. Увы, опухоль не опала. С Жерве градом катился пот.

— Уж не разболелся ли ты? — испугалась Мили.

— Да нет же, нет, — отнекивался Жерве. — Ужасно жгло, когда ты поставила горчичник, а сейчас я и забыл о нём. Знаешь, Люка обещал вернуться и принести мне книгу, — добавил он без всякого перехода, и глаза у него радостно заблестели.

— Вот оно что! Какой он славный мальчик, — рассеянно отозвалась Мили.

— Он говорил, что ходит в школу, что там ребят учат географии и арифметике… Мили, а он не забудет принести мне книгу?

Но Мили не слушала его. Она тщательно свёртывала широкий бинт, которым Маметта перевязала ногу Жерве.

— Такой бинт, должно быть, стоит не дёшево, — заметила она, о чём-то раздумывая. — Нужно вернуть его хозяйке. Кстати, вот и предлог, чтобы поблагодарить её за всё. А далеко до её дома?

— Она сказала: «До вас километр», — ответил Жерве. — Пойдёшь по дороге, что поворачивает направо, доберёшься до леса и на опушке увидишь забор и дом. Там она и живёт.

— Вот и отлично. За полчаса обернусь. А пока завяжи ногу полотенцем.

Мили торопливо надела серую вязаную кофту, велела Жилю последить за супом, ещё раз наказала Флоре снять красное платье и быстро пошла по дороге к лесу.

IV

У Маметты

— Настоящий дикарёнок, — рассказывала Маметта. — Много ребят я вырастила, но такого ещё не встречала.

Она усадила Мили в плетёное кресло в большой комнате. Жорже и девчушка с куклой прижались к Маметте и с любопытством рассматривали сестру дикарёнка, ведь его пребывание в доме было для них целым событием.

Мили теребила воротник серой кофты.

— Право, мы доставили вам столько хлопот… — бормотала она. — Один ваш бинт чего стоит. А я поставила на ногу Жерве горчичник…

— Горчичник?.. — воскликнула Маметта и от души расхохоталась. — Я мало смыслю во всех этих растяжениях, милочка, но вы, по-моему, просто понятия о них не имеете. Чёрт возьми, да обратитесь вы к аптекарю, что ли, если уж не хотите позвать доктора.

Глаза Мили гневно блеснули, и она чуть было резко не осадила эту самоуверенную особу, но тут же постаралась вернуть себе самообладание и повернулась спиной к хозяйке дома, что было не очень вежливо, сделав вид, будто осматривает комнату. Приятно видеть чистоту, опрятность, белые занавески на окнах. Впрочем, когда у вас бельё в одном шкафу, а посуда в другом, не так уж трудно всё держать в порядке. И Мили глубоко вздохнула.

— У вас так красиво! — застенчиво сказала она.

— Неужели красиво? — снова рассмеялась Маметта. — Да у нас всё по-простому, ничего лишнего. До красоты ли с тремя ребятишками?

— А третий где?

— В колыбели спит. Вон там, в уголке.

Мили подошла к колыбели, посмотрела на малыша и заметила:

— Похож на вас.

В ответ Маметта расхохоталась ещё громче. Её полные плечи затряслись от смеха. Мили была озадачена и не сводила с неё глаз. Посмеявшись, Маметта сказала:

— Да откуда вам знать, что малыши мне чужие! Своих мне только и не хватало… Детей я люблю… Но, поверьте, ни за что не взяла бы на воспитание эту троицу, если б не обстоятельства… Муженька ревматизм скрутил, и где уж ему после этого на стройке работать. Тогда я и сказала себе: «Ну, милая, придётся тебе самой выкручиваться!» И решила стать кормилицей. Поле́тт у меня умница, — продолжала Маметта, гладя девочку по кудрявой головке, — зато вот с этими двумя — Жорже и Аленом — хлопот не оберёшься. Ален у меня с месяц. Мать у него умерла.

— Как и у нас, — еле слышно отозвалась Мили.

— Значит, у вас тоже нет матери? — воскликнула Маметта, первый раз внимательно вглядываясь в лицо Мили. — И давно она умерла?

— Три года назад.

— Бедная девочка!.. Я сразу поняла, что забот у вас много. Да, хлопотное дело с детишками возиться. Ну, надеюсь, Жерве у вас один?

— Нет, у меня их пятеро. Правда, они уже большие, только Лео всего три годика. Но, конечно, мне не легко. Да и папа нездоров.

— Расскажите-ка мне обо всём, — сказала Маметта с искренним сочувствием. — Впрочем, подождите минутку, доченька. Сейчас я принесу кофе.

«Доченька»… Давно никто так не называл её. И Мили расплакалась. Маметта, вернувшись из кухни с подносом в руках, посмотрела на неё и всполошилась.

— Ну полно, полно, душечка, успокойтесь. Всё мне расскажите, и сразу легче станет.

Хорошо, когда есть кому утешить! Мили съела бутерброд, выпила кофе и стала рассказывать обо всём без утайки. Ей было очень уютно в этом доме, рядом с гостеприимной хозяйкой, которая так внимательно умела слушать. Мили рассказывала о своей матери, о родном городе — Гонфлере, о доме у самого порта, где прошло её детство… О том, как отец откуда-то получил немного денег и все они пошли на Маленький театр — мечту его жизни. И они начали кочевать. Однако осенью возвращались в свой городок. И мама всегда так радовалась, что они снова дома и снова встретятся с дядюшкой Норуа́, её братом, если только он не в плавании. Она так и не смогла привыкнуть к автофургону, а в последний раз, когда они вернулись в Гонфлер, вскоре после рождения Лео, дядюшка Норуа просто из себя вышел, увидев, как она похудела. Ну и ругал же он отца!.. И они вконец поссорились. А через неделю мама умерла от воспаления лёгких.

— И тут папа просто обезумел, — продолжала Мили скороговоркой. — Он возненавидел наш дом, продал его, и все деньги ушли на уплату долгов. Дядюшка Норуа хотел оставить у себя Жиля и сделать из него моряка — ведь Жиль так любит море, — но папа не согласился. И мы все вместе уехали в фургоне, и ни разу не побывали в Гонфлере.

— Вот беда! — воскликнула Маметта, крепко сжав руки Мили. — Вы, значит, им вместо матери? Да я бы на вашем месте разнесла весь этот театр и на отца бы не посмотрела! Подумать только, обречь детей на такую жизнь!.. Ну Жерве у вас актёрствует, а остальные чем занимаются?

— И остальные тоже… Флора, моя сестрёнка, просто влюблена в театр, танцы, аплодисменты. Зато мальчики терпеть не могут театр. Валентин самый старший и самый серьёзный. Ему так хочется найти себе дело по душе. Ведь ему уже пятнадцатый год. А Жиль только о море и мечтает. Вечно витает в облаках…

— Ну, а Жерве?

— Жерве? Ему только бы книги да книги. Ему бы в школе учиться, он такой способный…

Маметта всплеснула руками.

— Учиться?.. Разве они не ходят в школу?

— Да какая уж школа? Мы круглый год переезжаем с места на место.

— Ну и отец!.. Разве можно оставлять детей без учения!

Мили вскинула голову и сердито взглянула на собеседницу.

— Можно, сударыня… во всяком случае бродячим актёрам. Наш папа актёр и вправе распоряжаться своими детьми, как ему заблагорассудится. Он же не делает ничего дурного!

— Ну полно, полно! — сказала Маметта.

— Папа нас всех очень любит, он не злой, уверяю вас. Просто сам он сущий ребёнок. Только старенький… Меня очень тревожит его здоровье. А уговорить его обратиться к доктору — невозможно. С тех пор как не стало мамы, он слышать не может о болезнях. Вот и с Жерве… Господи, я и забыла о Жерве! Мне давно пора домой! — воскликнула Мили, вскакивая с кресла. — Большое вам спасибо за бинт, за помощь… словом, за всё…

— Не за что, милая, — добродушно ответила Маметта. — Трудно вам приходится, ну да стойкости и мужества вам не занимать. Поцелуйте-ка меня на прощание.

Мили обняла её, и на миг ей почудилось, будто вернулись прежние времена, когда мать, утешая, ласково её целовала.

— Завтра я навещу вас, посмотрю, что там у Жерве с ногой, — решительно заявила Маметта.

Мили обрадованно улыбнулась ей в ответ. Потом с грустью оглядела чистую уютную комнату, где, казалось ей, она защищена от всех житейских бурь и тревог. Неужели она навсегда прощается с этим домом? Может быть, она ещё вернётся сюда? И правда, почему бы ей не надеяться на лучшее? Когда она уходила, на сердце у неё стало легче и тревожные мысли о будущем как-то рассеялись.

V

В больнице

На поляне за церковью каждый занимался своим делом, пока старшей сестры не было. Обед был готов. Бельё развевалось на ветру. Валентин перенёс деревянный стол на лужайку, чтобы пообедать на свежем воздухе. Флора была уже в сером платье.

— Костюм я уже починила! — крикнула она, увидев Мили. — И ужасно проголодалась.

— Я тоже, — весело поддакнул папаша Кастиль. — Долго ты пропадала. Ну, живо за стол!

— Сейчас, папа, — негромко сказала Мили. — Как Жерве?..

И она невольно обернулась к Валентину, словно спрашивая именно его. Валентин с сомнением покачал головой:

— По-моему, он неважно себя чувствует.

Мили побежала к фургону. Жерве всё так же лежал на узком матрасе. Нога была обмотана полотенцем, щёки пылали…

— Да у него жар! — встревожилась Мили. — Папа, иди скорее сюда.

Кастиль не спеша взобрался по ступенькам и недовольно взглянул на сына.

— Знаешь, мне всё это порядком надоело, — буркнул он. — Да, щёки красные… но это ещё ни о чём не говорит.

— Да ведь у него жар, папа! — повторила Мили, прижимая к груди руки. — Надо непременно отвезти его к доктору.

— Никакого доктора! — крикнул Жерве, съёжившись на своём узком матрасе.

— Он прав. Все врачи ослы, — заявил господин Кастиль, презрительно передёргивая плечами. — Ему нужно одно — хорошенько выспаться, и всё. Спи, Жерве, и хватит об этом думать.

Но подумать об этом пришлось. Ночь прошла тревожно. Мили не отходила от больного. Жерве весь горел. Он то и дело просил пить, и ему, вероятно, чудился Люка, потому что он повторял в бреду: «Книга… книга…»

Мили не знала, что делать. На рассвете она не выдержала, тихонько поднялась и босиком побежала к палатке, — там на подмостках, закутавшись в одеяла, богатырским сном спали отец и братья.

— Что случилось? — сердито спросил папаша Кастиль, открывая глаза. — Который час?

— Только четыре. Меня очень беспокоит Жерве, — дрожащим голосом ответила Мили. — У него жар, его нельзя оставлять в таком состоянии.

— О женщины, женщины! — вздохнул Проспер Кастиль, поднимаясь. — Ну что я могу поделать?

— Нужно поехать в больницу, раз ты и слышать не хочешь о докторе. Это будет дешевле.

— Что ж, в больницу так в больницу!

— Да, но поблизости нет больницы. Придётся ехать в Руан. Руан большой город, и до него всего километров тридцать… Ехать нужно немедленно. Пожалуйста, папочка, поедем скорее.

Господин Кастиль не мог не поспорить, но тревога Мили передалась и ему, он сдался:

— Что ж, придётся ехать в Руан. Решено. Ребята, вставайте, да поживее.

Закипела работа. Надо было разобрать палатку, сложить парусину и доски в прицеп, проверить мотор, собрать вещи. Валентин и Жиль, ещё не совсем проснувшись, торопливо помогали отцу. Мили складывала непросохшее бельё и варила на плитке кофе. Жерве ещё спал.

— Не говорите ему о больнице, — просила всех Мили, — он испугается. Слышишь, Флора, придержи язычок.

Но Флора ничего не слышала. Подумать только — Руан! Яркие огни! Нарядные дамы! Она была на седьмом небе. Она непременно наденет красное платье. Поверх можно натянуть халат, и Мили ничего не заметит. Но, переодеваясь, Флора так расшумелась, что разбудила Лео, а потом и Жерве.

— Ещё только шестой час, спи, — шепнула ему Флора. — Если бы Мили узнала, что ты проснулся, она бы мне задала!

— А почему ты надеваешь красное платье?

— Тише! Мили не должна об этом знать. Его не будет видно под халатом… Как я рада!

— Рада? — недоуменно спросил Жерве.

Флора раскрыла было рот, но тут же закрыла. Однако хранить тайну было выше её сил.

— Мы едем в Руан! — тихонько пропела она, хлопая в ладоши. — Тебя везут в больницу. Ой… ты не рассердился?

Жерве рывком приподнялся на матрасе:

— Неправда! Никуда мы не уезжаем, да?..

Флора растерянно опустила руки и присела рядом с матрасом.

— Шш… шш, — шепнула она, обнимая брата. — Мили запретила говорить тебе об этом. А я проболталась. Ты не останешься в больнице — доктор тебя только осмотрит.

Дело не в больнице! Жерве думал только о Люка. Он придёт принесёт книгу, а здесь уже никого не будет…

— Нет, это невозможно. Позови её… Мили, Мили! — закричал он.

Мили тут же прибежала и накинулась на младшую сестрёнку:

— Чего от тебя ещё ждать!

Флора захныкала. Жерве лежал повернувшись лицом к стене. Мили принялась утешать его:

— Врачи в больнице добрые. Там ты быстро поправишься, и я всё время с тобой буду, мой родной…

— Да я не из-за этого. А как же Люка? — простонал Жерве. — Я никогда его больше не увижу…

— Пустяки! Вы и сказали-то друг другу два слова, даже подружиться не успели.

— Нет, Люка мой друг, — возразил Жерве. Он повернулся лицом к сестре и исподлобья смотрел на неё. — Я никогда, никогда больше не увижу его. И всё из-за тебя!

— Ну, знаешь, хватит! — сердито оборвала его Мили. — Я делаю всё, чтобы тебе было лучше, а ты изводишь меня своим нытьём. Ехать необходимо. Время дорого. Сейчас принесу тебе стакан кофе с бутербродом — тебе надо подкрепиться.

Она пощупала его лоб, и на душе у неё стало легче: температура явно снижалась. Сон пошёл ему на пользу, и Мили так обрадовалась, что даже не стала осматривать его ногу.

— Кричи сколько тебе заблагорассудится, но только не двигайся, — сказала она. — Ну и болтушка наша Флора! Однако пора завтракать, и в дорогу.

Не было ещё и шести, когда автофургон тронулся в путь. Жиль и Валентин сидели в кабине, рядом с отцом, а Флора заняла своё обычное место — в дверях. Она свесила ноги и весело махала рукой прохожим. «Мы едем в Руан, мы едем в Руан!» — пела она, обращаясь к цветущим яблоням, к домам, где кое-кто уже открывал ставни, и её ноги в холщовых туфельках выделывали невообразимые па в воздухе.

Мили прикидывала, что надо будет сделать: в Руане найти стоянку, съездить в больницу на консультацию, сбегать за продуктами, приготовить завтрак. «Жерве уже лучше, — раздумывала она. — Пожалуй, папа и прав, тревожусь я из-за пустяков. Ну ничего, во всяком случае совесть у меня чиста».

Жерве мрачно думал о своём. Нога, больница — это всё пустяки, но как он не спросил, где живёт Люка! Теперь всё кончено. Мили никогда его не понимала. Вообще никто его не понимает. И Жерве уткнулся носом в стенку.

Пробило восемь часов, когда они добрались до Руана. Как только они расположились на стоянке, Мили начала действовать. Молодая женщина, гулявшая с собакой, растолковала ей, где находится больница — оказалось, довольно далеко, в пригороде Кашуа́з, но туда ходил автобус.

При слове «автобус» господин Кастиль встрепенулся.

— Я, пожалуй, к вам присоединюсь, — заявил он. — Проедусь на автобусе.

Отправляясь в больницу, Мили дала Валентину тысячу наказов. Она беспокоилась обо всём и обо всех, но прежде всего, конечно, её беспокоил Жерве.

Волновалась она напрасно, ничего серьёзного у Жерве не было. Пустяковое растяжение, и только.

— Он у вас настоящий дикарёнок, — заявила медицинская сестра, случайно повторяя выражение Маметты. — При осмотре пришлось держать его за руки — ужом извивался.

— Спасибо вам, большое спасибо, — повторяла Мили.

Она готова была расцеловать сестру — просто гора свалилась у неё с плеч.

— Благодарю вас, — вновь и вновь повторяла она. — Вы замечательно перевязали ему ногу. Большое вам спасибо. Я… — но договорить она не успела: Жерве как сумасшедший бросился ей на шею, чуть с ног не свалил. Белые халаты докторов и сестёр, белизна стен, диковинные инструменты… Вдобавок его вертели, мяли, ощупывали, обращались с ним, как с игрушкой, — всё это испугало Жерве, ему показалось, будто он в плен попал.

— Возьми, сейчас же возьми меня отсюда! — упрашивал он Мили. — Я здесь не останусь, я убегу.

Сестра строго смотрела на него сквозь очки:

— И не стыдно тебе?! Большой мальчик, а ведёшь себя как младенец!

— Простите его, он ведь никогда не бывал в больнице, — пробормотала Мили, стараясь высвободиться из объятий брата. — Пусти же меня, Жерве… Сейчас мы пойдём… Я только позову папу, он ждёт нас в соседней комнате. Знаете, сударыня… — начала Мили, и лицо её снова помрачнело.

— Ну что ещё у вас случилось? — нетерпеливо спросила сестра. — Только быстрее, мне некогда.

— Меня беспокоит здоровье отца, он болен, а врачам показываться не хочет, — заторопилась Мили. — Нельзя ли попросить доктора осмотреть его, раз уж он здесь?

— А он действительно болен? Судя по вашей тревоге о брате, вы очень мнительны.

— Но папа и вправду болен, уверяю вас, сударыня. У него нездоровый желтый цвет лица и… И уж вам-то он не станет перечить?

Сестра усмехнулась: «Ну и чудаки же эти бродячие актёры!»

— Хорошо, мы осмотрим вашего отца, — согласилась она. — Позовите-ка его сюда.

Господин Кастиль вошёл, выпятив грудь и высокомерно вскинув голову — так он обычно выходил на сцену.

— Значит, ерундовое растяжение. Так я и знал. Ах эти женщины! — произнёс он, искоса поглядывая на сестру.

Мили взяла его за руку:

— У Жерве всё в порядке, папа, но вот эта дама считает, что следует осмотреть и тебя. Папочка, пожалуйста, не отказывайся, умоляю тебя!

— Скорее следует осмотреть тебя! — рявкнул господин Кастиль. — Мне надоели твои выдумки!

Но тут к нему подошла сестра:

— Будьте любезны, сударь, пойдёмте со мной.

Проспер Кастиль с озадаченным видом смотрел на нее.

— Да, но ведь я… — пробормотал он. — Впрочем, сударыня, я к вашим услугам!

Что сталось с «грозой семейства»? Он вдруг превратился в человека покладистого, даже робкого, и молча скрылся за дверью в сопровождении строгой сестры.

— Теперь я спокойна, — с облегчением вздохнула Мили. — Наконец-то его осмотрят.

Но вскоре от её спокойствия не осталось и следа. Здоровье Проспера Кастиля внушало опасения. Его оставляли в больнице.

— Где вы были раньше? — упрекнул Мили врач. — Надо заботиться о здоровье человека шестидесяти двух лет.

Мили почувствовала, что земля уходит у неё из-под ног. Не ослышалась ли она? Да нет, врач говорил серьёзно, отчётливо произнося слова.

— Он остаётся в больнице? — прошептала она, стараясь не смотреть на врача.

— Да, и пробудет здесь с месяц… А пожалуй, и побольше. Ничего определённого пока сказать не могу.

— Какое несчастье! Папа, ты слышишь?

Господин Кастиль всё слышал и был возмущён до глубины души. Он болен? Ерунда! Он чувствует себя ничуть не хуже других. Но когда врач коротко и ясно объяснил ему, чем он болен, от его возмущения не осталось и следа. Он разохался и даже всхлипнул. Что станется без него с Маленьким театром? Люди ждут представления! О нём уже объявлено!.. Нет, это невозможно!..

— Подумай о нас! — умоляла его Мили. — Побереги себя, папочка! Ведь доктор тебя вылечит.

Она обнимала его, гладила по голове, стараясь всячески его утешить.

Больше всего господина Кастиля удручало будущее его театра: что же станется с его любимым детищем? Потом он смирился, ничего другого ему и не оставалось.

Доктор попрощался с ними и ушёл. От сестры Мили узнала, в какие дни и часы можно навещать отца, а сейчас надо уходить: его устроят в палате без её помощи. На глаза девушки навернулись слёзы, но она быстро овладела собой. Раскисать нельзя: все заботы о семье ложатся на её плечи. Надо всех прокормить, надо где-то достать денег…

— Что ж, пойдём, — сказала она брату.

Жерве схватил её за руку и потянул к дверям. До последней минуты он всё боялся, что его оставят тут вместе с отцом — в этой огромной белой больнице.

VI

Прощайте, домино, прощайте, кульбиты!

Новости были восприняты всеми по-разному. Все жалели отца, но зато какие перемены сулило его пребывание в больнице. Флора искренне горевала, узнав, что некоторое время не будет ни театра, ни танцев. Но братья даже и не пытались скрыть свою радость: конец представлениям, кривляниям, кульбитам! Они свободны! Пришло время избавления!

Жиль весело улыбался, а Валентин серьёзно заявил, что Мили нечего беспокоиться, потому что на жизнь будет зарабатывать он.

— Каким образом? — поинтересовалась Мили, огорчённая неуместной радостью братьев.

— Выпекая хлеб да булочки, — зазвенел голосок Флоры.

Мили взглянула на брата:

— Неужели ты ещё не раздумал?

— Конечно, нет. Ты и сама знаешь не хуже меня, — ответил Валентин, и его чёрные глаза заблестели. — Я уже почти взрослый, Мили, и нечего мне заниматься клоунадой, это дело решённое.

— А папа? Когда он вернётся…

— Когда он вернётся, мы с ним поговорим как два мужчины. Тебе разве никогда не приходило в голову, что театр — несчастье нашей жизни!

— Приходило, — с грустью согласилась Мили.

Она приподнялась со скамейки и бросила боязливый взгляд на Жиля. Сидя рядом с Жерве, он уписывал ломоть хлеба. Вид у него был какой-то отсутствующий, на губах застыла улыбка. О чём он думает? Мили даже боялась узнать об этом, но всё же, пересилив себя, спросила:

— Ну, а ты?

Жиль вздрогнул, помолчал и вдруг, стукнув кулаком по столу, да так, что зазвенела посуда, крикнул:

— Я буду моряком! Я поеду в Гонфлер!

— Жиль! — жалобно сказала Мили. — Это невозможно…

— Возможно! Вот увидишь! Дядя Норуа ждёт меня, и я уже давно был бы в дальнем плавании, если бы не папа. Теперь я поеду в Гонфлер, и помешать мне никто не сможет!..

Мили положила руку ему на плечо.

— Я смогу и помешаю, — решительно заявила она. — Пусть Валентин берётся за ремесло, он старший. Папа поймёт, что без его заработка нам не прожить. Но у тебя, родной мой, всё обстоит иначе. Ведь папа не захотел оставлять тебя у дяди Норуа и даже поссорился с ним. Ты ужасно огорчишь его, если будешь настаивать.

— Буду! Буду!

Жиль оттолкнул Мили и снова стукнул кулаком по столу:

— Я пойду к папе в больницу и сам всё ему скажу…

— Ты что, забыл, как он сейчас плохо себя чувствует? Волновать его нельзя. Ты совсем о нём не думаешь!

— Нет, думаю… — протянул Жиль.

— Тем более… Я прекрасно знаю, что даже папа ошибается, но он наш отец, он любит нас, и я прошу тебя только об одном — потерпи немного. Вот когда папа выздоровеет, я сама поговорю с ним. Ты будешь моряком, даю тебе слово!

Наступило молчание. И вдруг Жиль схватил руку Мили, ту руку, которую только что оттолкнул, и неожиданно выпалил:

— Раз ты меня просишь, я останусь. Но ведь я должен что-то делать!

— Будешь ходить в школу.

— А я? — крикнул Жерве.

До этого он молча слушал, что говорят другие, — всё не мог опомниться после похода в больницу. Теперь он даже приподнялся, опираясь руками о стол.

— А я?

— Ты тоже, — ответила Мили.

Жерве снова сел. Щёки у него вспыхнули, глаза засияли, он ликовал: «Буду ходить в школу, как Люка!» Перед ним будто распахнулись врата в будущее, и он, всё ещё не веря своему счастью, даже зажмурился, словно ослеплённый ярким светом.

— Доволен? — спросила старшая сестра, улыбаясь.

Горло у Жерве перехватило, и он в ответ молча кивнул.

Флора показала на него пальцем и расхохоталась:

— Посмотрите, как он покраснел, обрадовался, что в школу пойдёт. Да я бы на его месте…

— А ты, кстати, тоже будешь ходить в школу, — строго сказал Валентин, прерывая её.

— Я? В школу? Ну уж нет! Мили, душечка, ведь правда не буду?

Увы, душечка Мили подтвердила слова Валентина. Флора расшумелась: она ненавидит школу, и, если её заставят учиться, она нагрубит учительнице, и тогда-то её наверняка исключат.

— Так и знайте, я зачахну с горя, — прибавила она.

— Что же это за мученье такое! — крикнула Мили, побледнев.

Все три брата посмотрели на Флору.

— Только о себе и думает! — буркнул Жиль.

Она собралась было возразить, но губы у неё задрожали, она бросилась к Мили и прижалась к ней:

— Мили! Прости меня! Не сердись!

— Вот так-то лучше, девочка моя, — отозвалась Мили и, оглядев всё своё семейство, добавила: — А теперь запасёмся мужеством! Положитесь на меня. Всё у нас уладится, непременно уладится, ведь я так этого хочу! Что-то я ещё должна вам сказать… Ах, да! Я буду работать.

— Да ведь ты же работаешь! — воскликнула Флора.

— Но денег не зарабатываю. Ведь на пособие, которое я буду получать, и на заработок Валентина нам не прожить. Может, кому-нибудь нужна помощница по хозяйству, служанка?

— Найдём выход, — уверенно заявил Валентин. — Ведь в таком большом городе должно быть много пекарен!

Конечно, пекарен было немало, но никто не желал брать в работники паренька, не знающего ремесла. С каждым днём Валентин становился всё угрюмее. Он ходил из булочной в булочную, но всюду получал отказ. В конце концов он решил поискать работу в порту, поработать грузчиком; невесело было у него на душе. Помог ему счастливый случай.

В больнице господин Кастиль обрёл обычную беспечность. О нём заботились, он лежал в удобной постели и целыми днями разглагольствовал. Вся палата вскоре узнала о существовании Маленького театра, о пьесах «Зербино» и «Школа смеха» — сочинениях самого господина Кастиля. Больные относились к нему с почтением, и когда Мили впервые навестила отца, все радушно её встретили. Один из новых знакомых — низенький, усатый человек — был булочником. Он нещадно ругал своего ученика-лодыря и собирался от него избавиться. Мили решилась поговорить с ним о Валентине. Конечно, брату надо поучиться, но он полон рвения, решимости и так добросовестен!

— Да и толковать не о чем — ведь он сын господина Кастиля!

Булочник советуется с женой, и вот Мили приводит к нему Валентина, а господин Кастиль, гордясь, что лучи его славы осветили дорогу сыну, охотно даёт согласие. Дело было сделано, и обрадованный Валентин с первых дней мая начал трудовую жизнь, о которой так мечтал. Жалованье его было невелико, но, когда спустя неделю он вошёл в фургон и положил на стол три банкнота, сколько торжества было в его голосе:

— Мили! Я принёс тебе свой первый заработок!

До чего же Мили была горда! Она расцеловала брата в обе щеки и побежала в магазин купить рубашки для Жерве и Жиля и фартук для Флоры, — наконец-то она отправит их в школу в приличной одежде. Со школой всё устроилось. И себе она нашла место — будет вести хозяйство у одной дамы на улице Жанны д’Арк. Теперь надо было пристроить Лео. Лавочница, у которой Мили покупала продукты, посоветовала ей устроить его в детский сад неподалёку от набережной Сены. Вот всё и улаживалось…

В понедельник утром Мили бегом поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. Ей открыла хозяйка — высокая дама в сиреневом пеньюаре:

— А… вот и вы, — сказала она любезно. — Вас, кажется, Эмили зовут? Займитесь уборкой, Эмили, пока я ещё в постели. Пылесос в шкафу направо… Но сначала принесите мне чай и сухарики. Всё необходимое на полках в кухне, рядом с электрической плитой.

Пылесос? Электрическая плита? Мили видела их только на витринах. Она осторожно повернула кран плиты — огня нет. Странно! Как же быть? Мили боязливо осмотрелась и — о счастье! — на самой верхней полке увидела спиртовку. Ну, а со спиртовкой она обращаться умела. Чай поспел быстро.

— Поставьте здесь, благодарю вас, — сказала хозяйка, когда она принесла поднос в спальню.

Хорошо. Теперь пылесос. Мили знала, что его нужно включить, но где? Как? После усердных поисков она нашла розетку, но дальше дело не пошло. Она ощупала пылесос сверху до низу и нечаянно задела какой-то рычажок. Оглушительный гул наполнил комнату. От неожиданности Мили уронила чудовище на пол и поспешно повернула рычажок в другую сторону. Наступила благодатная тишина. Мили облегчённо вздохнула и принялась за уборку, орудуя выключенным пылесосом. В полдень хозяйка отправилась завтракать в кафе, перечислив всё, что нужно купить к обеду.

Мили осталась одна и чуть не запрыгала от радости. Не теряя ни минуты побежала вниз — за покупками. Она подробно расспросила колбасницу обо всей этой «сложной технике», — ведь не знаешь, как к ней подступиться. Колбасница всё ей охотно объяснила и даже нарисовала плиту, отметив все кнопки. Мили взяла бумажку с собой и, когда хозяйка вернулась, сообщила:

— Всё готово!

Вечером в фургоне было шумно. Все были в сборе, кроме Валентина, — он работал допоздна в пекарне. Жиль был не в духе и всё время ворчал, Флора капризничала, а маленький Лео канючил:

— Не хочу ходить в садик.

Но стоило Мили рассказать об электрической плите, телефоне, пылесосе, нарядах хозяйки — и все огорчения были забыты.

— Да это волшебная сказка! — кричала Флора, хлопая в ладоши.

Жерве спрашивал, есть ли там книжный шкаф и какие в нём книги.

Жилю хотелось позвонить по телефону: вот, должно быть, замечательно — услышать голос человека, говорящего с тобой из-за моря. Бедняга Жиль, он только о море и думал!

— Теперь ваша очередь рассказывать, — заметила Мили. — Что вы сегодня делали?

Только у Жерве нашлось, что порассказать. Сколько всего он узнал сегодня! Объём цилиндра, условные предложения, названия рек, впадающих в океан.

— Учитель сказал, что если я буду прилежно заниматься, то быстро всё нагоню, — сказал он, радостно улыбаясь. — Завтра утром он даст мне учебники.

— Ну, а у тебя как прошёл день? — спросила Мили брата.

— Да никак, — буркнул Жиль.

Флора ограничилась тем, что обозвала соседку по парте вредной девчонкой. Почему?.. Да потому, что у неё вот такой носище.

— А я плакал без тебя, — сказал Лео. — Мне дали конфету, и я перестал плакать.

— Ну что ж, первый день прошёл. Скоро всё войдёт в колею, — сказала Мили, поднимаясь из-за стола. — А теперь пора спать, ребятки!

Мальчики взяли матрасы и отправились ночевать в прицеп. В городе блестели огни, всходила луна — светлая и круглая. Жерве дружелюбно посмотрел на неё — он привык к ней куда больше, чем к фонарям.

— А хорошо, верно? — спросил он у Жиля, потягиваясь.

Жиль промолчал.

VII

Четыре школьника

Жилю очень бы хотелось сдержать обещание, данное Мили, но дни шли, а учиться ему становилось всё труднее. Он умел только читать и писать, и ему пришлось ходить в подготовительный класс вместе с мелюзгой. Разговаривать ему было не с кем, и он одиноко сидел в своём углу, пребывая в каком-то отупении. Из этого дремотного состояния его иногда выводил голос учителя:

— Кастиль, отвечайте!

Жиль вскакивал и что-то мямлил. Объяснения учителя до него не доходили. Ему казалось, что фразы набегают одна за другой, как морские волны. Не успевал он понять первую, как на него обрушивалась вторая, третья, и он отказывался отвечать.

Мили хотела, чтобы он ходил в школу? Вот он и ходит. Что же ей ещё надо? Всё его внимание сосредотачивалось на часах, висевших около доски. Как только стрелка приближалась к шести, он оживал и с последним шестым ударом пулей вылетал на улицу.

Но улица его не интересовала. Он бежал прямо к набережной полюбоваться судами. На набережной пахло тиной, Жиль пробирался к самому берегу и жадно вдыхал запах воды, водорослей и соли — запах причалов.

Как-то вечером он помог в порту грузчику, и тот дал ему за работу два франка. Два франка… Жиль тут же купил себе игрушку — хорошенькую голубую лодочку с двумя вёслами. Он был счастлив. Но вспомнив о Мили и Валентине, который отдавал ей все заработанные деньги, Жиль почувствовал угрызение совести. Как же он мог так поступить? Жиль поднял сравнительно чистый лист бумаги, тщательно завернул в него лодочку. И вечером протянул свёрток Мили.

— Это тебе в подарок, — сказал он.

От изумления глаза Мили стали круглыми. Она развернула свёрток, и брови у неё нахмурились.

— Где ты её взял? — строго спросила она.

— Не взял, а купил, — ответил Жиль.

— На какие деньги?

— На заработанные.

И он рассказал, как было дело. Мили рассердилась. Что за манера шататься по набережным. Сидел бы дома и учил уроки, как Жерве! Так-то он выполняет свои обещания?

— Да, выполняю: я ведь хожу в школу, — упрямо твердил Жиль.

Все уговоры Мили были тщетны. И в дождь и в зной Жиль уныло бродил по набережной.

Как-то июньским днём Жиль обратил внимание на мотороллер, стоявший довольно далеко от него. За рулём сидел белокурый молодой человек, а сзади коренастый паренёк. Его круглое лицо, смеющиеся глаза показались Жилю знакомыми. Да ведь это Люка! Он так и застыл посреди тротуара, глядя вслед удалявшемуся мотороллеру. Он даже не окликнул мальчика. Ну и огорчён был Жерве, когда брат рассказал ему о встрече.

— Как ты мог упустить его? — сказал он с укоризной. — Я бы на твоём месте бежал следом и всё кричал бы, кричал, пока Люка не услышал.

— А зачем? — мрачно возразил Жиль. — Ничем твой Люка мне бы не помог.

— Вот ты какой! Ты видел его на углу улицы Сен-Элуа́ и набережной? Что ж… Завтра схожу туда.

Но как и следовало ожидать, вернулся он ни с чем. Если Люка приехал на мотороллере, наверное, он живёт за городом.

— Жалко, что вы не встретились, — вздохнула Флора.

— Тебе-то что вздыхать? — пробурчал Жиль. — Ты даже в школе не скучаешь.

— Что верно, то верно, — ответила она.

Да, она была истинной дочерью Проспера Кастиля. Даже школа её забавляла. Она старалась понравиться ученикам и учителю. Главное — завоевать публику. Уроки, объяснения учителя — пустяки.

Флора производила странное впечатление на одноклассников: фартук завязан небрежно, волосы всклокочены. Но никто над ней не смеялся. Ведь она так хорошо танцует, так поёт, и живёт, говорят, в автофургоне прямо под открытым небом. А какая проказница! Как-то, когда играли в кошки-мышки, Флора, спасаясь от преследователей, взобралась на верхушку липы.

Ум у неё был живой, она сразу всё схватывала, но неусидчива была на редкость. И двойки сыпались на нее градом.

Школа была для Флоры продолжением весёлого спектакля, где она играла главную роль.

А после уроков её ждал Руан. Но не мокрая набережная и не скучные памятники, а яркие витрины. Флора прижималась носом к стеклу и смотрела. Как хотелось бы купить юбку в красную полоску, золотое колье, балетные туфельки из розового атласа… Оторвать взгляд от этих сокровищ было просто невозможно.

Время летело незаметно, и три дня подряд она забывала зайти в детский сад за Лео. Первые два дня Лео забирал Жерве. А на третий Мили сама забежала в сад, возвращаясь с работы. Половина седьмого… Лео сидит в конце пустого коридора. Он увидел Мили, но даже не тронулся с места. И глаза у него грустные-грустные.

— Никак не уговорю его войти ко мне в комнату, — сказала консьержка. — Видно, он очень на вас обиделся!

Мили стала оправдываться: она работает, а сестрёнка вечно забывает взглянуть на часы.

— Что верно, то верно. Девчонка ещё ни разу не пришла вовремя. А малыш у вас упрямый. Иногда слова от него не добьёшься.

— Да, он не из болтливых.

— Что и говорить. Целыми днями рта не открывает! Посмотрели бы вы его в столовой: стоит как истукан, молчит и ничего не ест.

— Ничего не ест? — ужаснулась Мили.

— Сухарик, кусочек сыра или яблоко — вот и всё. Да он просто объявляет забастовку, — рассмеялась консьержка. — И я вот что вам посоветую: подержите пока мальчика дома. Тем более, у нас было три случая ветрянки, а если будут ещё, садик закроют!

Мили схватила мальчугана на руки и бегом побежала домой. Оказывается, её Лео ничего не ест. И к тому же в садике ветрянка! А вдруг он уже заразился?

Мили была так встревожена, что даже забыла отчитать Флору за легкомыслие. На следующий день, в воскресенье, она повела Лео в дежурную аптеку. Никаких симптомов ветрянки фармацевт не нашёл, однако сказал, что ребёнок бледен и ему было бы полезно переменить обстановку.

Возвратясь домой, Мили почувствовала страшную усталость, присела на табуретку. Задумалась. Лео не вернётся в детский сад, это ясно, но ведь смотреть за ним некому. Вот если б отвезти его в деревню!

И Мили как во сне увидела дом Маметты, сад, густую траву во дворе… А может быть, Маметта возмёт Лео на некоторое время?

«Напишу-ка ей письмо, — решила Мили. — Но я не знаю ни её фамилии, ни адреса. Придётся написать так: «Андели. Маметте, кормилице, дом возле леса». Право же, письмо дойдёт!»

Ответ пришёл с обратной почтой. Маметта соглашалась взять Лео и просила всего сто пятьдесят франков в месяц. Это было по-дружески — всего сто пятьдесят франков! Правда, сумма эта составляла больше трети заработка Мили!..

А как быть с Жилем и Флорой, как жить в этом противном Руане — ведь они совсем от рук отбились. Все эти тревожные мысли измучили Мили, она решила посоветоваться с Валентином. Он стал для неё надёжной опорой и рассуждал всегда здраво.

Валентин взглянул на старшую сестру: какой у неё удручённый вид.

— Право, не знаю, как нам быть, — сказал он задумчиво, — Жиля надо пристроить к делу. В школе он почти не учится, бредит морем. Ах, если бы ему удалось снова увидеть море!.. Послушай, вот что мне пришло в голову, — вдруг прервал он себя, — эта толстая блондинка, мамина знакомая… Госпожа Де… не могу вспомнить её фамилию.

— Мадам Дезобе́р? — живо отозвалась Мили.

Она совсем о ней забыла. Это подруга матери. Она вышла замуж за коммерсанта из Трувиля и уехала из Гонфлера. Госпожа Дезобер приезжала на похороны, плакала, просила папу непременно сообщить, если понадобится её помощь.

— Неплохая мысль, — пробормотала Мили. — Может, она согласится взять Жиля и Флору? Посмотрим, что она нам ответит.

Но письмо от мадам Дезобер не облегчило положения. Она соглашалась принять на некоторое время девочку, а о мальчике и слышать не хотела. Вот вам и цена обещаний.

Мили была так уязвлена, что чуть было не отказалась, если бы не Флора. Девочка очень обрадовалась, узнав, что её приглашают в Трувиль.

— Ну что ж…. Придётся принять приглашение. Пусть едет одна, — сказал Валентин сестре. — Здесь ей делать нечего…

В конце июля Флора уехала, взяв картонку, служившую ей чемоданом, с красным платьем, сшитым для «Школы смеха». Она была в восторге от путешествия, но всё же обливалась слезами в минуту расставания.

Но её слёзы как летний дождь. Мили хорошо знала свою Флору. И, возвращаясь с вокзала, она снова стала раздумывать о судьбе Жиля. Непутёвый мальчишка ничуть не огорчился, что его не пригласили в Трувиль.

«Нужно будет ещё раз всё обсудить с Валентином, — решила Мили. — И поговорить с папой». Да как ей раньше не пришло в голову: сначала посоветоваться с отцом, а потом уже что-то решать.

На следующий день вечером она побежала в больницу. Безразличие, с которым господин Кастиль принял все семейные новости, даже как-то успокоило её.

— Ну и хорошо… ну и хорошо, — повторял он. — А у меня вот новый сосед, вот его койка, рядом! А вишен ты мне принесла? — Его болезнь затягивалась, и его ничего не интересовало, кроме того, что происходило в четырёх стенах белой палаты.

Мили ласково улыбнулась ему и подавила вздох — она так и не решилась поговорить с ним о Жиле.

VIII

Лео

Прошло несколько дней после отъезда Флоры, и Мили с грустью проводила Лео к Маметте. Лео, изумлённый неожиданным путешествием, крепко сжимал в кулаке стеклянный шарик. Как ей будет не хватать малыша! Маметта и в самом деле была женщиной очень доброй, очень отзывчивой. Встретила она их так радушно, что Мили сразу стало тепло и уютно в этой знакомой комнате с красным плиточным полом, снова сидела она за столом перед чашкой горячего кофе.

По комнате семенил Ален, но ни Жорже, ни Полетт не было видно, и Маметта объяснила, что детей взяли родители — ведь содержание стоило довольно дорого.

— Вот я и решила принять вашего малыша, — говорила она улыбаясь. — Он тоже, кажется, дикарёнок, как и его старший брат. Какую комедию разыграл тогда! Знаете, а я ведь побывала у вас на следующий день после этой истории. Но вас уже и след простыл. Что же у вас стряслось?

— Чего только не было… — вздохнула Мили.

И она рассказала о своих новых заботах. Маметта выслушала её и заявила напрямик, что заболевание господина Кастиля пошло всем на пользу.

— Да что вы говорите?! — возмутилась Мили.

— Но иначе вы бы так и не освободились от этой клоунады?

— Папа выздоровеет, и, пожалуй, он…

— Ну, ну, в его возрасте так скоро не излечиваются, — заметила Маметта. — Я-то всё это знаю по своему Деду. А братья довольны?

— Валентин и Жерве довольны, но вот Жиль меня тревожит: город ему не нравится, школу он терпеть не может. Просто ума не приложу, что с ним делать? Пожалуйста, посоветуйте, как мне с ним быть? — робко попросила Мили.

— Уж не хотите ли вы, чтобы я взяла его вместе с Лео? — воскликнула Маметта. — Ну нет, это невозможно. Он уже большой. И, кроме того, вам это не по карману.

— Ох, эти деньги!

— Деньги — вещь немаловажная… Кстати, сколько лет вашему Жилю?

— Четырнадцать.

— Да, ему самое время ремеслу учиться.

— Он хочет быть моряком.

— Да, уже слышала. А почему бы не раздобыть ему какую-нибудь работу на лето? Он не заработает много, конечно, но кое-что это даст.

— На вольном воздухе?

— Дался вам этот вольный воздух! — засмеялась Маметта. — Я подумаю и напишу вам… Ну как там Жерве?

Лицо Мили сразу просветлело. Она с гордостью рассказала, что Жерве стал ходить в школу и очень изменился к лучшему. За два месяца он почти по всем предметам догнал одноклассников, получает по сочинению пятёрки.

— Вот увидите, он далеко пойдёт, — воскликнула Мили, и глаза её заблестели.

Раздались чьи-то шаги, и в комнату вошёл Дед. На нём топорщился синий фартук, длинный, почти до полу. Он угрюмо посмотрел на гостей и направился к соломенному креслу. А увидев пустые чашки, разворчался.

— Хочешь кофе? — спросила Маметта, чтобы предотвратить грозу.

— С твоим кофе одно разорение!

Вдруг звонкое восклицание и весёлый смех прервали его слова. Мили и Маметта озадаченно переглянулись. Кто же это смеётся? Оказывается, Лео! Вот он подбежал к Деду, встал перед ним и разглядывал его, словно забавную игрушку. И вдруг попросил:

— Ну ещё что-нибудь скажи!

С этими словами малыш взобрался на колени к старику. И удивительное дело — Дед улыбнулся.

— Вот так история! — удивлённо воскликнула Маметта. — Ведь мой муженёк обычно на детей и внимания не обращает.

— Пока он играет с вашим мужем, — прошептала Мили, — я, пожалуй, тихонько уйду.

Она снова услышала смех Лео и ушла успокоенная.

Маметта всегда выполняла свои обещания. Спустя день она написала, что родственник её соседей держит на опушке леса кафе «У зелёного холма» и на лето ищет себе помощника. Еда, жильё и жалованье: сто сорок франков в месяц. «Если это вам подходит, немедленно сообщите хозяину, пока место ещё не занято», — писала Маметта.

— Твоя знакомая здорово нас выручает, — сказал сестре Валентин. — Конечно, нам это подходит. Не откладывая поговорим с Жилем.

Но Жиль принял новость в штыки:

— Работать в кафе? Ни за что! А хотите, чтобы я работал, пошлите меня к дяде Норуа.

— Не болтай глупости, — возразил Валентин. — Сам понимаешь, ехать в Гонфлер сейчас нельзя. А кафе…

— Ненавижу кафе!

— Да ты ведь не знаешь, какое оно!

— Всё равно ненавижу. Захотели, чтобы матрос официантом стал! Ещё чего! Раз вы заставляете меня туда ехать, значит, совсем меня не любите. Когда я думаю, что подарил тебе лодку, Мили…

— Что ты выдумываешь? — крикнула Мили. — Мы ведь о тебе заботимся.

Валентин почувствовал, что сейчас сестра сдастся, и вмешался. Разыгралась бурная сцена, но Жиль упрямо стоял на своём: просьбы, угрозы, упрёки — ничто не действовало. Он обещал больше не бродяжничать, обещал быть послушным. Но заявил, что покинет фургон только тогда, когда отправится к дядюшке Норуа, и не раньше…

— Не настаивай больше, — шепнула Мили Валентину. — Если мы будем его принуждать, он, пожалуй, сбежит.

Жиль ушёл, не прибавив ни слова. Тут Жерве — всё это время он молча сидел в углу — подал голос. Он твёрдо сказал:

— В кафе буду работать я.

Валентин нахмурился.

— Не о тебе речь, — возразил он строго, всё ещё не остыв после ссоры с Жилем.

— Отчего же? Я хочу зарабатывать деньги и помогать Мили.

— Ты добрый мальчик, Жерве, — взволнованно воскликнула Мили. — Но ты ещё маленький…

— Я моложе Жиля всего на полтора года, — ответил Жерве. — Напиши Маметте, что я поступаю на это место.

Он с независимым видом стоял между старшими — братом и сестрой, — говорил, отчеканивая каждый слог. Валентин обнял его за плечи.

— Понимаю, что такая работа тебе не по душе, но всё же ты за неё берёшься — молодец. Мили предупредит Маметту, а я провожу тебя до кафе «У зелёного холма».

IX

Флора

Флора была довольна всем, особенно же самой собой: да, стеснительной назвать её было трудно. Она сошла с поезда в Трувиле уверенно, твёрдо решив пожить там в своё удовольствие. Первый же вечер превзошёл все её ожидания.

Госпожа Дезобер была хороша собой — просто кинозвезда на афишах, ну, а её служанка ещё красивее; а какие у неё серьги — большущие золотые кольца с жемчужинами. Господин Дезобер был не очень красивым: толстый-претолстый. Зато он заразительно смеялся, курил трубку, что очень понравилось Флоре — кто знает почему.

Но сам дом, стоявший на улице Розовых кустов, затмил всё. Комнат в нём было великое множество. Флоре отвели на втором этаже уютную комнатку, спала она на великолепной кровати с розовой периной.

Итак, всё сулило одни развлечения.

Увы, на следующий же день Флору ожидало горькое разочарование. Всё началось с лестницы. Утром она выбежала из комнаты и сразу увидела эту злосчастную лестницу. Конечно, не удержалась: как была в старенькой ночной рубашке, вскочила верхом на перила и с визгом соскользнула вниз. Вот здо́рово! Она скатилась ещё раз, ещё и ещё… А на шестой раз попала в объятия господина Дезобера. (Кстати, ей было приказано называть их попросту — дядей и тётей.) Дядя пожурил её, а тётя заметила:

— Ну и воспитание!

Потом тётя повела Флору в ванную. Там красовалось множество блестящих крапов и зеркал. Какие муки они принесли ей! Тётя сняла с неё ночную рубашку, усадила в огромную ванну. И вот, вымытая, выскобленная, оттёртая до красноты, Флора недоуменно моргает, не понимая, что с ней происходит.

— Должно быть, ты не часто моешься в ванне, — заметила тётя.

— Никогда не моюсь, — заявила Флора.

— Так вот, запомни: здесь ты будешь мыться каждое утро.

Тут началась целая история с одеждой. Мили всё так аккуратно починила! А тётя открыла картонку с одеждой Флоры и разахалась. Серое платье, видите ли, вылиняло, одни лохмотья, ну, а зелёный передник — просто гадость.

— Немедленно в магазин.

Флора заплясала на месте, но радоваться было рано. Тёте не понравился красный цвет, она любила только голубой. И вот вам — голубые шорты, голубой полувер, голубая блузка. И жёлтые кожаные сандалеты. Флора вышла из магазина с недовольным видом: голубой цвет удручал её, а сандалеты немилосердно жали.

Тётя окинула её удовлетворённым взглядом.

— Теперь у тебя более или менее приличный вид.

Наконец пришло время завтрака. Сколько ножей, вилок, тарелок — уму непостижимо! Флора даже растерялась. Как во всём этом разобраться?

— Держись прямо, — твердила тётя, — не обгладывай кости! Не глотай такими большими кусками! Не облизывай пальцы!

Дядя, правда, не ворчал, он поступал ещё хуже: изображал из себя школьного учителя! Когда подали картофельное пюре, он спросил, сколько будет семью девять. Разрезая пирог с вишнями, спросил, как называется столица Италии. Флора отвечала наобум: 28… Берлин… Дядя хохотал до слёз. Но когда он вдруг попросил: «Назови мне быстро три морские рыбы», Флора решила, что пришло время положить конец этой глупой игре.

— Если сам не знаешь, загляни в книгу, — посоветовала она.

Господин Дезобер назвал её дерзкой девчонкой, а Флора скорчила такую гримасу, что её снова отчитали.

Целых два дня Флора не решалась болтать и шалить — боялась, что ей достанется. Стала тихой, молчаливой.

— Если б тебя увидела твоя бедная мамочка! — вздыхала госпожа Дезобер. — Все ваши беды из-за жизни на колёсах; бродяги — вот во что вы все превратились.

Надо сказать, что сердце у госпожи Дезобер было доброе, и она старалась запастись терпением, а перевоспитать девочку, отучить от всех причуд, оказалось делом нелёгким. Флора совсем приуныла. Где они — подмостки Маленького театра, где она — весёлая кочевая жизнь? Она почти ничего не ела за обедом, а в спальне заливала слезами подушку. Почему её здесь без конца ругают? Ведь она так хорошо себя ведёт!..

Как-то утром ей пришла в голову соблазнительная мысль. В доме царила тишина. Она соскочила с постели, надела красное платье, старые холщовые туфли на верёвочной подошве, тихонько вышла из комнаты и проскользнула на лестничную площадку. Входная дверь заперта, но ведь существуют окна… Открываем и прыгаем!.. Свобода! Но куда идти?

Она побежала прямо к пляжу, мурлыкая весёлую песенку и дрожа от утренней прохлады. На песчаном берегу ни души. Пять-шесть кульбитов, и Флора немного согрелась. Она принялась разглядывать высокие отели, окаймляющие бульвар, вдоль песчаного берега. Самый красивый — белый, с балконами. Вдруг на одном из этих балконов распахнулась дверь и вышла дама в розовом переливчатом пеньюаре.

Флора в восхищении захлопала в ладоши. Дама улыбнулась девочке, а она ответила пируэтом и стала танцевать. Дама кому-то махнула рукой, и на балкон вышел высокий человек в пижаме.

Тем временем то тут, то там стали открываться окна, двери, и на балконах появились новые зрители. Они смотрели на забавную, растрёпанную девчонку в красном платье: она вертелась, кривлялась, подпрыгивала, одна на безлюдном бульваре.

Господин в пижаме бросил ей монетку, соседи последовали его примеру; Флора, ничуть не смущаясь, подняла монеты, послала зрителям воздушный поцелуй, перекувырнулась напоследок и убежала вприпрыжку.

Служанка Люси́, с утра нацепившая серьги, собиралась подметать крыльцо. Вот она увидела Флору и выпустила метлу из рук.

— Да откуда ты взялась?

— Ходила гулять, — весело объявила Флора.

— Так рано?! Значит, это ты выпрыгнула из окна? А я-то испугалась: подумала, к нам воры забрались. Ну, если госпожа Дезобер узнает!..

Флора бросилась к Люси, повисла у неё на шее:

— Не говорите ей, пожалуйста! Мне так хотелось пойти погулять! Я больше не буду, честное слово!

Служанка покачала головой, и тут Флора, состроив умильную рожицу, быстро добавила:

— Ах, какие у вас дивные серьги! А знаете, ведь вы гораздо красивее тёти!

Люси была явно польщена, хоть и замахала руками. Тут хитрая девчонка горячо её поцеловала.

— Какая у вас нежная кожа! Я так вас люблю, Люси! Ведь вы ничего не скажете тёте, правда?

— Ну хорошо, хорошо, — сдалась служанка. — Только быстрее входи и переоденься. Ты же знаешь, хозяйка не любит это платье.

— Ещё поцелуй, и я бегу! — пропела Флора.

Всё утро она вела себя примерно.

— Ей необходима твёрдая рука, — убеждённо говорила госпожа Дезобер мужу. — Она, пожалуй, научится светским манерам.

— Конечно, у неё есть хорошие задатки и она бывает так мила!.. — отвечал он. — А вдруг мне удастся приохотить её к учению, научить считать и правильно писать? Ведь она так невежественна…

— Попробуй. Это её займёт. Только будь построже, пожалуйста.

Флора пришла в смятение: так вот что её ждёт! Она бы наотрез отказалась, если б не утренняя выходка — воспоминание о ней смущало её покой. Она невнятно пробормотала «хорошо», и дядя потрепал её по голове.

— Вот и славно. Пойдём в столовую, там спокойнее.

Орудия пытки — разлинованная бумага, карандаши, книга — были уже готовы; Флора даже зажмурилась. Зато дядя, сидя перед ней, сиял от радости. Он перелистал книгу, ткнул толстым пальцем в какую-то строчку и повелительно изрёк:

— Пиши: «Всем известно, что равнина — это ровная, земная поверхность». Как ты медленно пишешь! И не высовывай язык. Ну-ка, дай сюда!

Дядя смотрел на её каракули, с трудом разбирал. Вот что написала Флора:

«Всем известна што рафнина эта ров на я зем на я по верхнсть».

Дядя прочёл, перечёл, словно не веря своим глазам.

— Что это такое? Что ты написала? — наконец выговорил он.

— Всем известно, что равнина — это ровная… — покорно ответила Флора.

— Нет, это просто невообразимо! А орфография? Что же ты делала в школе?

— Я сидела рядом с Генриеттой Ниту́ш, — живо отозвалась Флора. — И мы болтали о танцах… А учительница у нас уродка, и однажды…

— Довольно! Сколько будет девятнадцать и шесть?

— Пятьдесят восемь. А теперь я пойду играть. Можно?

— Иди, иди, — бормотал, вытирая вспотевший лоб, господин Дезобер. — Вот тупица!

Флора сорвалась с места и понеслась в сад, зеленевший позади дома. Он ей не очень нравился: прямые аллеи, клумбы, окаймлённые самшитом. Вот за стеной раскинулся сад, без клумб — большой, тенистый, и ей вдруг ужасно захотелось посмотреть, что там творится. И она ловко взобралась на стену.

В большом саду ни души. Два красных мяча и скакалка валяются на земле, а из открытого окна доносятся чьи-то голоса. Флора сидит наверху и ожесточённо колотит ногами по стене — поскорее бы испортить новые ненавистные сандалеты. Время от времени она с довольным видом осматривает царапины на жёлтой коже. Она так увлеклась этим занятием, что несказанно удивилась, увидев две пары глаз. Они разглядывали её снизу вверх.

Смотрели на неё две девочки — кругленькие, толстощёкие, в белоснежных платьях и до того похожие друг на друга, что Флоре показалось, будто в глазах у неё двоится.

— А, да это близнецы! Какие смешные! — воскликнула она, захлопала в ладоши и птицей спорхнула со стены.

Девочки наблюдали за ней, онемев от изумления. Она снисходительно улыбнулась.

— Меня зовут Флора. А вас?

— Си́львия и Софи́, — ответили они в один голос.

— Какие смешные, — повторила Флора. — Никогда ещё не видела вблизи двойняшек. Вы всегда здесь живёте?

— Только на каникулах, — сказала Сильвия.

— А зимой в Париже, — добавила Софи.

Увы, в Париже Флора никогда не была. С минуту она раздумывала, чем бы их поразить.

— А у нас есть автофургон, и мы разъезжаем повсюду, — объявила она, бросая на близнецов торжествующий взгляд. — И у меня четыре брата и сестра. Здо́рово, да?

Девочки согласились, что это действительно здо́рово, и Флора, повеселев, схватила оба красных мяча. Никогда ещё близнецы не видели, чтобы мячи взлетали так высоко — чуть ли не до облаков. А девочка в голубом всякий раз их ловила. Потом все прыгали через скакалку, бегали по саду, а под конец Флора предложила покувыркаться.

— А нам не позволяют, — в один голос сказали близнецы.

— Чепуха… Я же с вами.

Довод был убедительный. И все принялись кувыркаться. Сильвия повизгивала, Софи хохотала как сумасшедшая. Белые платьица стали от пыли серыми. Флора с видом знатока посмотрела на две перепачканные потные рожицы, растрёпанные волосы, свисавшие на щёки, и заявила:

— Теперь вы мне больше нравитесь. Вы так здорово кувыркались, что в награду я перед вами выступлю.

И она повторила свой коротенький утренний номер. Близнецы были в восторге. Они прижались друг к другу и пожирали глазами чудо-девочку, им казалось, она вот-вот взлетит в небо как мяч. Флора собиралась выполнить новый каскад прыжков, но, услышав чей-то голос, застыла на месте.

— Сейчас я познакомлю вас со своими дочурками… — говорил кто-то на крыльце.

Калитка скрипнула, и появились две дамы: одна в жёлтом, другая в сиреневом. Лицо дамы в сиреневом показалось Флоре знакомым. Но сейчас ей было не до воспоминаний. Дама в жёлтом, ужаснувшись, всплеснула руками:

— Сильвия! Софи! На что вы похожи! А это что за девочка?

— Это наша соседка, мама. А как она танцует! — воскликнула Софи.

— И живёт в автофургоне, — добавила Сильвия. — Флора, станцуй для мамы.

— Нет, нет, не нужно, — строго сказала дама в жёлтом. — Я не…

Её прервала дама в сиреневом:

— Да я видела её сегодня на бульваре утром. Она кривлялась, как обезьянка, мой муж даже бросил ей монетку, и она преспокойно её взяла.

— Неужели она живёт у Дезоберов? — воскликнула дама в жёлтом. — Этого быть не может! Такие почтенные люди!.. Девочки, ступайте домой, ну, а ты…

Но Флора, схватив сандалии, уже исчезла за стеной. Она пробралась к себе в комнату и, поразмыслив, решила воспользоваться ванной и смыть следы своих подвигов…

К несчастью, история на этом не кончилась. Госпожа Дезобер отправилась за покупками и вернулась часов в пять вне себя от негодования. Дело в том, что она встретилась с матерью девочек-близнецов, и та ей сообщила о выходках Флоры у них в саду, рассказала и о её «выступлении» на бульваре. Произошла бурная сцена. Дядя просто задыхался от ярости, а тётя так раскричалась, что прибежала перепуганная Люси.

— Я больше не буду! — твердила Флора и вдруг бросилась на шею к господину Дезоберу.

От толчка он уронил трубку.

— Марш к себе в комнату! — крикнул он, оттолкнув девочку.

От нестерпимой обиды слёзы у Флоры полились ручьём. Она повиновалась. Проходя через столовую, увидела письменные принадлежности — они так и остались там от утренней диктовки, тут же лежала целая пачка конвертов. Она прихватила конверт и бумагу, заперлась у себя и стала писать Мили письмо: её тут никто не любит, она хочет вернуться в Руан, соскучилась по Мили. И здесь она просто умрёт от тоски.

Ответ должен был прийти дня через два. И Флоре казалось, что им конца не будет. Дядя и тётя с ней не разговаривали: она их видела только за столом. Всё остальное время она проводила у себя в комнате. Флора попыталась поведать Люси о своих мученьях, но та даже не пожелала её выслушать.

— Набедокурила, вот и получай теперь по заслугам. Хозяйка поговаривает, что следует отправить тебя обратно. Правда, хозяин колеблется…

Услыхав об этом, Флора радостно улыбнулась.

Но когда принесли почту, все надежды рухнули. Суровое написала Мили письмо. «Не тебе судить, какие Дезоберы люди, — писала старшая сестра. — Ты чувствуешь себя одинокой — сама виновата: напроказничала. Не в пример нам, ты живёшь в своё удовольствие. Веди себя как следует, иначе я на тебя очень рассержусь!»

Флора была сражена. Никто её не понимает. Мили больше не любит её; у неё теперь нет никого на свете, как это ужасно! Она в слезах бросилась на розовую перину, но легче ей не стало. Вот если и дядя захочет от неё избавиться, то Мили придётся её принять.

Она вытерла щёки, мокрые от слёз, высморкалась и, крадучись, спустилась вниз, чтобы разузнать, как идут дела.

Увы, Мили прислала письмо и тёте. Оно, как видно, растрогало госпожу Дезобер. Она горестно вздыхала, передавая его мужу. Дядя, прочитав письмо, покачал головой:

— Да, Мили нелегко приходится. Сколько забот с детьми, да старик отец в больнице… Что она будет делать с девчонкой, если мы отправим её в Руан? Как же ты думаешь поступить?

— Хорошо, пусть девочка остаётся пока у нас, — ответила тётя и снова вздохнула. — Только будь с ней построже и не прощай ей никаких шалостей.

— Попробуем наставить её на путь истинный.

И на Флору посыпались приказы, нравоучения, упрёки, и ей стало невыносимо скучно.

— Пора тебе взяться за ум. Веди себя как следует. И не заставляй меня повторять это дважды! — строго предупредил Флору господин Дезобер.

— Хорошо… — едва слышно отвечала она.

Флора была очень обижена на старшую сестру.

X

Жерве

В понедельник, второго июля, Жерве начал работать в кафе «У зелёного холма». Валентин уехал накануне вечером. И вот впервые в жизни Жерве один среди чужих людей. Он проснулся рано утром в чулане, куда его поселили, и сначала даже испугался. Где он, что с ним?.. Но тут же всё вспомнил и укрылся с головой одеялом.

Валентин был прав — да, место это не по душе Жерве. Но он решил поступить сюда не только ради Мили. Школа закрылась на лето, и у него было такое чувство, будто всё вокруг опустело. Учебники и те у него отобрали.

Два с половиной месяца каникул — одна мысль об этом приводила его в уныние. За работой время пойдёт быстрее.

Хозяина он видел накануне вечером лишь мельком. Все переговоры вёл Валентин. Интересно, который час? Не пора ли вставать?

Два резких удара в дверь разрешили загадку.

— Эй, ты, вставай!

Жерве вскочил и торопливо оделся, но выйти из чулана не решался.

— Раз, два, три — иду! — наконец сказал он сам себе.

Он быстро поднял защёлку, наклонился, шагнул вперёд и очутился на кухне, нос к носу с толстой девчонкой. Ей было лет двенадцать-тринадцать, щёки у неё румяные, как спелые яблоки, одета в розовое платье, толстые косы аккуратно уложены вокруг головы. В руках она держала чашку кофе.

— Из-за тебя я чуть не уронила чашку! — крикнула она. — Значит, ты новый официант моего папы?

— Да… Извини… — пробормотал Жерве.

Толстуха прыснула со смеху и поставила чашку так стремительно, что расплескала весь кофе. Она преспокойно уселась на стул и стала разглядывать Жерве.

— Фу, какие длинные волосы, — заметила она и насмешливо хихикнула.

Жерве нахмурился. Как она смеет на него глазеть, будто он какой-то диковинный зверь? К нему вернулась уверенность в себе.

— Я хотел бы видеть господина Фреде́, узнать, что я должен делать, — сказал он сдержанно.

— Папа у соседей, но я и сама могу тебе это сказать, — пренебрежительным тоном заявила толстуха. — И прежде всего ты должен умыться.

Жерве покраснел и направился к раковине, стараясь сохранить достоинство. Открывая кран, он забрызгал рубашку — это вызвало взрыв хохота за его спиной. Но вдруг всё изменилось. Девчонка снисходительно посмотрела на него и сказала:

— Меня зовут Ферна́нда, а тебя Жерве, да? Давай позавтракаем вместе. Молоко ещё горячее. Садись вот сюда.

Жерве сел за стол перед большой чашкой кофе с молоком и грудой тартинок с маслом. Он немного успокоился. Фернанда, казалось, была очень довольна и, уписывая огромные куски хлеба, тараторила без умолку. Оказалось, её отца все называют господин Фреде. Он требует от всех беспрекословного повиновения, а иначе в два счёта выставляет за порог.

— За этот месяц папа выпроводил уже троих ребят, — добавила она. — Право, мне их ничуть не жалко. Особенно третьего. Представь, этот противный рыжий мальчишка стукнул меня за то, что я чуточку подразнила его. Ну, а потом он уронил поднос и все стаканы разбил вдребезги… Его и выгнали. А ты к нам как попал?

Не вдаваясь в подробности, Жерве сказал, что приехал из Руана.

— Ах, из Руана. Я-то родилась совсем рядом, в посёлке Ла Буй. Там так много красивых домов, например, дом Леру́ или нотариуса господина Шава́. А зачем ты отрастил такие длинные волосы?

— Да просто так. Смотри, ты посадила на платье кофейное пятно.

Фернанда взглянула на платье.

— А я и не заметила. Это ты виноват: нечего толкаться, когда входишь. Пойду переоденусь…

— А что мне сейчас делать?

— Протереть столы на террасе. Тряпка в углу.

И Фернанда исчезла. Поднимаясь по лестнице, она хохотала как сумасшедшая.

Жерве вышел во двор, забитый пустыми бочками. Ещё шагов десять, и вот он на дороге. Ага, вот и кафе — целый кирпичный дом. На террасе пять зелёных столов, а вокруг них стулья, выкрашенные красной краской.

Он услышал пение птиц и обернулся: слева от него фруктовый сад, а дальше до самого горизонта тянется лес.

Но тут из кафе раздался громовой голос:

— Ты что околачиваешься на дороге? Хорошо ты начинаешь, нечего сказать!

Хозяин! Он стоял в проёме двери — рослый, жирный, краснощёкий, с чёрными усищами и нахмуренными бровями. Позади него желтеет какой-то шар: очевидно, Фернанда.

Жерве пришлось взять себя в руки, чтобы не убежать. «Раз, два, три — иду»! И он подошёл к толстяку хозяину.

— Да ты что? Я же тебя не съем, — грубовато сказал хозяин. — Ну и тип! Впрочем, недурён собой. Что скажешь, дочка?

Девчонка еле сдержалась от смеха:

— Ну и волосы у него, папа! Как у девчонки!

— По-твоему, длинные? Ну и ничего, на днях пострижём его под машинку. А пока за работу, паренёк! Убери-ка террасу, а потом помоешь посуду. Живо!

Жерве дали синий фартук, щётку, половую тряпку, и минут через десять он уже старательно тёр плиточный пол в большом зале, где возле стойки поблёскивал игральный автомат. Появились первые посетители: рабочие в комбинезонах, фермеры, жившие по соседству… Хозяин сновал туда-сюда, наливая сидр или красное вино, и шумно чокался то с одним, то с другим.

Застеклённая дверь распахнулась, и в зал влетела Фернанда с большим чёрным котом в руках.

— А я нашла Кики! Он был в сарае — ловил крыс, — ласково сказала она, обнимая кота.

Кот царапался, вырывался у неё из рук и, наконец, выпрыгнул и вскочил прямо на спину Жерве, — стоя на коленях, мальчик протирал пол. Прыжок — и Жерве уже на ногах. Кот, отброшенный к стойке, яростно замяукал.

— Ты ему сделал больно! — кричала Фернанда, топая ногами. — А раз так, значит, и ты разобьёшь стаканы. Вот увидишь! Папа! — позвала она.

— Что тебе, душечка? — отозвался хозяин.

— Папа, новый официант сейчас…

— Что он натворил, душечка?

Фернанда помедлила с ответом. Взглянула на Жерве и сказала:

— Очень уж у него длинные волосы!

— Под машинку! Сделаем, дочка. Ну, парень, теперь за посуду.

Фернанда, криво усмехаясь, бросила Жерве:

— Видишь, я не наябедничала. Не хочу, чтобы тебя прогнали. Ты так забавно прыгаешь, прямо как клоун. Теперь посмотрю, как ты моешь стаканы.

Дались ей эти стаканы! И было-то их всего с дюжину — все тяжёлые, из толстого стекла. Жерве чувствовал, что противная толстуха следит за каждым его движением, и это ему мешало. Он чуть было не уронил стакан.

— Ещё бы немного — и вдребезги! — хохотала Фернанда. — Да брось ты тряпку и прыгни ещё разок.

— На это не рассчитывай, — резко ответил Жерве.

Фернанда широко раскрыла глаза.

— Ну знаешь!.. Я не привыкла, чтобы мне отказывали… Так и знай, ты разобьёшь стаканы!

Ну и настырная девчонка! Жерве с облегчением вздохнул, когда позади хлопнула дверь.

Весь день Фернанда хмуро поглядывала на Жерве, но ему было не до неё. Он бегал из дома на террасу, с террасы — в подвал и обратно под выкрики хозяина: «Четыре кружки сидра, четыре, да поживее!» Вид у него был жалкий — задёрганный и усталый дикарёнок.

В шестом часу группа туристов расположилась на террасе. Заказали пять вермутов! Хозяин расставил стаканы с вином на подносе.

— А ну, отнеси их. Да смотри не разбей!

Жерве осторожно шагнул к двери, поравнялся с Фернандой. И тут она подставила ему ножку. Он потерял равновесие. Поднос накренился, стаканы звякнули, но сын господина Кастиля не зря играл в «Школе смеха»! Одно движение — и равновесие восстановлено. Он выровнял поднос, а Фернанда так и осталась стоять, раскрыв рот от изумления.

— Ловкий паренёк, — заметил кто-то из посетителей.

— Не хватает ещё, чтобы он перебил все стаканы, — буркнул хозяин и обратился к Жерве, который возвращался с пустым подносом. — Эй, ты, не будешь смотреть себе под ноги, распрощаешься с кафе.

— Но ведь… — возразил Жерве.

— Никаких «но»! Принеси кувшин сидра.

Жерве негодовал. Неужели никто не видел, что ему подставили ножку? Теперь понятно, почему рыжий парень разбил стаканы. Всё это подстраивает Фернанда, как только ты ей разонравишься… Какая она злая и вредная! За день он устал, но спалось ему плохо, а утром он с трудом преодолел неистовое желание убежать. «Нет, надо остаться», — непреклонно решил он.

В дверь постучали: «Эй, ты, вставай!» Начался новый день. Жерве молча подметал, молча убирал террасу. У хозяина, казалось, расположение духа было получше. Часов в одиннадцать он велел Жерве спуститься в Ла Буи и купить там паштет и ветчину. Уйти из кафе! Какая удача! Размахивая сумкой, Жерве помчался по тропинке и кубарем скатился по откосу. Сейчас он не чувствовал себя ни одиноким, ни обездоленным, а завидев Сену, обрадовался, будто встретился с другом.

Сделав покупки, он прошёлся по улице и остановился как зачарованный у витрины книжной лавки. Книги! Когда он уезжал, Мили дала ему два франка. Не купить ли книгу? Да, но книги такие дорогие: три франка, пять франков… Досадно. Жерве уже собрался уходить, но тут ему на глаза попался тощий томик в зелёном переплёте: «Яблони в цвету». Цена 1 ф. 40 см.».

«Наверно, интересно», — подумал он.

Он купил книгу и выскочил из магазина. До кафе он добежал так быстро, что долго не мог отдышаться. Первым делом прошмыгнул к себе в чулан, спрятал своё сокровище под матрас и потом уж отнёс покупки хозяину.

Время после обеда тянулось бесконечно. Жерве только и думал о книге. Но вот наконец он в своём чулане. Торопливо вытаскивает книгу из-под матраса, не сводит глаз с заглавия.

Раз, два, три… Открываем, читаем:

Глава I

ПОСАДКА ЯБЛОНЕВЫХ ДЕРЕВЬЕВ

Для выделки сидра, как правило, культивируются яблони с высокими стволами…

Это было руководство по выделке сидра! Сначала Жерве испытал горькое разочарование, но прошло оно мигом. При тусклом свете электрической лампы, подвешенной под потолком, он с благоговением читал, повторял про себя непонятные слова. Сон одолел его на середине какого-то абзаца, и он заснул, не выпуская из рук драгоценную зелёную книжку.

Теперь каждый вечер Жерве проводил за чтением. Но вот он дошёл до 97-й, последней, страницы. И тут же вернулся к первой, потому что при слове «конец» у него сжималось сердце.

XI

Разбитые стаканы

В следующую пятницу Жерве удалось вырваться из кафе. Как обычно в дни стирки, хозяину понадобился хворост для печки, и он отправил своего подручного в лес, приказав привезти полную тележку валежника. Вот повезло! Жерве чуть не перевернул тележку, так он спешил добраться до темневшего вдали леса. Он примчался на опушку, обливаясь по́том. Наконец-то один! От радости бросился на траву и вволю накувыркался, наскакался, набегался…

Над ним синее небо. На верхушках высоких дубов заливались птицы. Жерве упивался свежим лесным воздухом, грыз стебельки травы. До чего здесь хорошо!

Однако время не стоит на месте. Пора браться за дело. Вот уже тележка полна хвороста, но как не хочется уходить отсюда! Обратно Жерве шёл медленно; казалось, деревья тянули его назад.

Тележка была тяжёлая, солнце палило нещадно, и на полпути он решил передохнуть. Он уселся около изгороди и вдруг услышал чьи-то голоса. Он оглянулся и увидел за изгородью двух девочек — одну в голубом, другую в зелёном платье. Они сидели на тенистой лужайке перед целым ворохом ромашек.

— Ты опять срезала стебли очень коротко, достопочтенная Женни́ Шав, — говорила девочка в зелёном.

— Как мне нравится, так и срезаю, — строптиво отрезала Женни, отбрасывая со лба белокурые пряди волос. — До чего же мне надоели эти букеты!

— Тогда нечего было и приходить, — невозмутимым тоном заметила девочка в зелёном. — Кстати, пора возвращаться.

Жерве слушал, вытирая пот со лба и не вникая в болтовню девочек. Что ж, надо идти… Не прошёл он и десяти метров, как девочки его нагнали.

— Постой, кто же это? — спросила Женни.

— Я работаю в кафе, там внизу, у проезжей дороги, — вежливо объяснил Жерве.

— У отца толстухи Фернанды? — воскликнула девочка в зелёном. — Значит, из-за неё выгнали и рыжего? Расскажите-ка нам…

Но тут Жерве уже добрался до конца тропинки и побежал со всех ног, так ничего и не ответив. Тележка подпрыгивала и тарахтела нещадно. «Шав… Где же я слышал эту фамилию?» — подумал Жерве.

Только он появился в кафе, как хозяин набросился на него: четверть двенадцатого! Где он шатался? Пока Жерве оправдывался, к нему подошла Фернанда и, улыбаясь, шепнула:

— Папа сказал, что ты плохо вытер стойку, но я встала на твою защиту.

Толстуха, видимо, опять подобрела. Но Жерве не придал этому никакого значения, он думал о своём.

— Кажется, ты мне говорила о семье Шав? — невпопад сказал он.

— Так-то ты меня слушаешь?! — с досадой буркнула Фернанда. — Да, говорила. А тебе до них какое дело?

— А у господина Шав есть дети?

— Четверо. Но тебе-то что?

— Ничего… Так просто спросил…

Вечером Жерве написал Мили длинное письмо, о грубости хозяина и придирках Фернанды он промолчал. Всё идёт хорошо. Он даже не разбил ни одного стакана.

Поспешил он написать эту фразу! Дня через два, под вечер, он нёс на подносе три стакана вина. Только он собрался открыть застеклённую дверь на террасу, как Фернанда толкнула её снаружи. Створка ударила его прямо в лицо, и он невольно отшатнулся. Угол подноса врезался в створку, послышался звон разбитого стекла.

— Ой глаз! Он выбил мне глаз! — взвизгнула Фернанда.

Несколько посетителей бросились к девочке, всех опередил хозяин.

— Красавица моя, сокровище моё, покажи глаз… Чёртов бездельник!.. Сейчас пошлю за доктором.

— Не стоит. Ничего с вашей дочкой не случилось, — усмехаясь, проговорил невысокий бородач.

— Как это не случилось! — проворчал Фреде. — Покажи-ка глаз, дочка. Больно?

Фернанде очень хотелось ответить «больно», но было слишком много свидетелей, и она молча потёрла лоб с видом невинной жертвы.

— Всё хорошо, что хорошо кончается! — сказал бородач.

— Нечего сказать, хорошо! — пробурчал хозяин.

Он дал пинка Жерве — мальчик, стоя на коленях, собирал осколки. Жерве вскочил.

— Вон отсюда, болван! Я не намерен платить тебе за то, что ты колотишь стаканы!

Бородач хотел было вмешаться, но хозяин оборвал его:

— Этот бездельник сегодня же вечером отсюда выкатится!

— Да защищайся, глупыш! — шепнул бородач Жерве. — Я же видел: девчонка всё это нарочно подстроила. Да ты и сам знаешь.

Но Жерве повернулся к нему спиной, выскочил из кафе, перемахнул через дорогу, свернул на какую-то тропинку и сбежал на самое дно оврага. Он дрожал. Прогнали. Да ведь он не сделал им ничего дурного! Ну и вредная же девчонка!

Из кафе донёсся шум. Там яростно спорили, но вот спор утих, и раздался смех. Самолюбие Жерве было задето: конечно, смеются над ним, выгнали и теперь издеваются. Едва сдерживая ярость, он корил себя за то, что убежал, словно был виноват. «Надо было защищаться, показать им, на что я способен. Я вернусь туда! Сейчас же вернусь!»

Жерве пулей выскочил из оврага и торопливо зашагал вверх по тропинке к дороге. На повороте он налетел на какого-то молодого человека.

— Эй, поосторожней! — крикнул незнакомец.

— Простите… — пробормотал Жерве, даже не взглянув на него.

Он двинулся дальше, но вдруг позади раздался чей-то голос:

— Что случилось, Даниэль?

Да ведь это голос… Дыхание у него перехватило, Жерве остановился, оглянулся и крикнул:

— Люка!..

— Жерве!

Люка покраснел, Жерве побледнел. Люка бросился к Жерве и обхватил его за плечи.

— Как же я рад! Я так часто вспоминал тебя! Не веришь? Спроси Даниэля! Что ты делал после нашей встречи в Андели? Где все твои? А «Школа смеха» идёт? Я пересказывал её сёстрам, да они ничего не поняли. Спроси у Даниэля! Да посмотри же, Даниэль, это он — он, собственной персоной.

— Он? А кто же это? — усмехаясь, спросил его брат.

— Да Жерве! Ведь я тебе о нём рассказывал. А что ты здесь делаешь, дружище? — продолжал Люка, похлопывая его по плечу.

От неожиданности и волнения Жерве не мог вымолвить ни слова.

— Да ты, кажется, онемел, — шутливо сказал Даниэль. — Вот что, ребята, давайте-ка выпьем лимонада — отпразднуем вашу встречу. Может быть, тогда к нашему юному сумасброду вернётся дар речи!

— Отлично! — весело закричал Люка.

Жерве пошёл вслед за ними как во сне. Вот он снова на той самой террасе, откуда так позорно бежал.

Даниэль хлопнул в ладоши:

— Дядюшка Фреде! Три холодных лимонада!

Появился хозяин с салфеткой под мышкой.

— Сию минуту! А, это вы, господин Шав? Очень приятно, давненько вас не видали! Три лимонада для этих господ!

И тут его взгляд упал на одного из «этих господ». Он чуть не задохнулся от возмущения. Как? Этот негодник сидит за столом вместе с сыновьями уважаемого нотариуса?

— Вон отсюда! — рявкнул он.

Жерве не двинулся. Даниэль поднял голову:

— Это вы кому, дядюшка Фреде?

— Да вот ему, нашему коту Кики, — растерянно пробормотал хозяин.

— Принесите лимонад и бисквиты. Брат только что встретил старого товарища, и это событие нужно отпраздновать!

Появилась Фернанда и, оторопев от изумления, старательно поставила поднос на стол. Она заискивающе улыбнулась Люка и искоса взглянула на Жерве.

— После дождя погода прояснилась, — бросила она.

— При чём тут дождь? — спросил Даниэль, когда она ушла.

— Дождь… не знаю, — пожал плечами Жерве.

Он сидел на самом краешке стула, сосредоточиться ему было трудно. Да нет же, это не сон. Вот он, его друг, рядом. И всё же он сказал:

— Люка… ты ли это?

Люка засмеялся, снова похлопал его по плечу:

— Конечно, я! Очнись, дружище!

— Тебе надо выпить холодного лимонада, — заметил Даниэль.

Наконец к Жерве вернулся дар речи, и он объяснил, как он попал в кафе. Люка чуть было не опрокинул стакан от изумления.

— Как? Был в двух шагах от меня и даже не зашёл?

— Откуда мне знать, где ты живёшь? — ответил Жерве, невесело усмехаясь… — Ты же не оставил своего адреса в тот вечер, когда заменял меня в комедии.

— Забавная была история! Как удивятся Женни и Жюлье́тта, когда тебя увидят; Женни особенно, она ведь помешана на театре.

— Женни? — живо переспросил Жерве. — А другая твоя сестра — в зелёном платье? Я их встретил позавчера — они несли ворох ромашек.

— Да что ты! — воскликнул Люка. — Вот и отлично!

Жерве вздохнул, повертел стакан и сказал:

— Нет, я не приду. Меня отсюда прогнали.

И он рассказал о своей беде.

— Вот что значит «дождь», — протянул Люка. — Ну и дела! Впрочем, от Фернанды всего можно ожидать. Ну, я сейчас ей скажу, как называется её поступок…

— Сидите смирно, — приказал Даниэль, — и ждите меня!

Он вошёл в кафе и минут через пять вернулся усмехаясь. Господин Фреде, разумеется, решил оставить Жерве, узнав, что он друг сына господина Шава.

— Фреде отпустил тебя до вечера, — добавил Даниэль. — Приведи себя в порядок, а то ты похож на бездомную собачонку. А потом пойдём к нам.

Никогда ещё Жерве не был так озабочен своим туалетом. Он надел полосатую рубашку, новые брюки и даже почистил ногти сломанной спичкой — так делали завсегдатаи кафе.

— Всё в порядке! — заявил Даниэль, когда Жерве появился на террасе.

— Всё, кроме причёски, — заметил Фреде отеческим тоном, — вот тебе, сынок, три франка и подстригись за мой счёт. Возвращайся к семи часам… если господин Шав согласен.

Как любезен хозяин — даже деньги дал на стрижку, как вежлива Фернанда, бросилась открывать перед ними дверь — чудеса, да и только! Жерве в смятении ринулся к выходу и чуть не сбил с ног Даниэля.

— Ты, видно, решил меня нокаутировать! — воскликнул Даниэль.

Жерве стал извиняться, но Люка схватил его за руку и потянул к тропинке, сбегавшей вниз.

— Дядюшка Фреде мигом превратился в добряка, — сказал он со смехом. — Человек он не злой, хоть и взбалмошный. Ну, а волосы у тебя, надо признаться…

Но когда позже Люка увидел, как парикмахер обкорнал его друга, он даже ахнул.

— Теперь хорошо? — робко спросил Жерве.

— Очень хорошо! — сказал Даниэль, опередив брата. — Здорово тебя подстригли!..

— Ну, довольно об этом, — прервал его Люка и перевёл разговор. — Смотри Жерве: вот бакалейная лавка, вот школа, вот дом, где жил писатель Ге́ктор Мало́; а чуть подальше, за живой изгородью, наш дом… Вот так штука — в саду никого!

Люка распахнул зелёную решётчатую калитку. Звякнул колокольчик. Женни и Жюльетта сбежали по ступенькам крыльца.

— Даниэль! Тебя искала мама! — крикнула Жюльетта. — Испортился электрический утюг и… А это кто? Смотри, Женни… ведь этого мальчика мы встретили на дорожке третьего дня…

— А как он здесь очутился? — недовольно спросила Женни.

Как всегда, Жерве от смущения опустил голову. И сразу почувствовал, что ему недостаёт привычного заслона — длинных густых прядей волос. Между тем Люка всё подталкивал его вперёд.

— Молчать, девочки, — заявил он с важностью. — Перед вами мальчик из «Школы смеха», которому я помог, вытащил его из канавы. Ясно?

И девочки, остолбенев от изумления, молчали. Дело в том, что Люка так часто восторженно рассказывал им о своём новом друге, что они вообразили, будто он — настоящий рыцарь! Вымышленный образ не сочетался с этим чудаковатым пареньком, который во всю прыть нёсся из леса с тележкой.

Первой опомнилась Жюльетта. Она подошла к Жерве и дружески пожала ему руку:

— Здравствуй! Мы тебе очень рады. Верно, Женни?

Женни с недоумением разглядывала Жерве.

— Я представляла его себе совсем не таким… — заметила она и вздохнула, не в силах скрыть разочарования.

— А нам до этого дела нет, — резко оборвал её Люка. — Где же мама? Пора бы и перекусить. Мама!

Появилась госпожа Шав — кругленькая, славная, простая. И Жерве сразу почувствовал себя непринуждённо.

Все вместе вошли в красивую комнату — столовую, но потом решили посидеть в саду под вязами. Угощение — хлеб, малиновое варенье, лимонад… Жерве хотел было помочь всё отнести, но Люка выхватил поднос у него из рук.

— Ну нет! На этот раз я понесу!

И вдруг — бац! — он оступился, спускаясь с лестницы. Два стакана вдребезги! Все дружно расхохотались, только и всего.

— Ну, а теперь рассказывай всё подробно, — попросил Люка, уплетая тартинку.

И Жерве стал рассказывать. Рассказал об отъезде из Андели, о Руане, о болезни отца, о том, что с Маленьким театром покончено — словом, обо всём, что произошло за это время. Госпожа Шав жалела Мили, Жюльетта допытывалась, хорошо ли Лео у Маметты, Женни интересовала только Флора.

— Ну, а как же Флора? — спрашивала она поминутно.

— Но ведь Жерве говорил тебе, что она живёт в Трувиле! — прикрикнул на неё Люка.

— Знаю… Но ей там наверняка не нравится… Она, конечно, жалеет о «Школе смеха»! И она права: ведь лучше театра нет ничего на свете.

— Ну, а я предпочитаю школу, — серьёзно сказал Жерве.

Женни посмотрела на него исподлобья.

— Ничего ты не понимаешь! Ведь театр…

— Замолчи, Женни! — прервала её госпожа Шав. — Люка, отведи-ка Жерве к себе и покажи ему книги. Мне кажется, он их очень любит.

— Ещё бы! — отозвался Жерве.

Комната Люка выходила окнами в сад. Над диваном, обитым зеленоватой тканью, висели иллюстрации, вырезанные из спортивных журналов. Люка сказал, что у него есть конструктор и электрический поезд:

— Шикарная штука, дружище!

Но Жерве не думал о конструкторе и электропоезде: он не сводил глаз с двух больших полок, висевших на стене. Да сколько же на них книг!

— И ты прочитал их все до одной? — почтительно спросил он.

Люка расхохотался:

— Да что ты! Слишком уж их много. Читаю я только то, что мне нравится.

— Да я бы на твоём месте всё прочитал! — воскликнул Жерве. — Впрочем, я не жалуюсь: у меня тоже есть книга. И называется она «Яблони в цвету». Я всё время её перечитываю. Сколько же книг у тебя… Просто невероятно!

— Да, вот ты действительно любишь книги, — заметил Люка. — Теперь я припоминаю, что обещал тогда, в Андели, принести тебе книгу… Но, признаться, забыл.

— Неужели забыл? — с недоумением спросил Жерве. — А я-то не хотел из-за этого ехать в Руан. Думал, ты вот-вот вернёшься и привезёшь книгу…

Дружеский тумак оборвал его слова.

Люка соскочил с дивана и принялся трясти Жерве за плечи.

— Ну не сердись, не сердись… Выбирай любую книгу, какая тебе понравится.

— Неужели… Неужели можно? — заикаясь, проговорил Жерве, он даже побледнел от волнения. — Спасибо тебе!

Он осторожно подошёл к полке. Что выбрать? Руки у него задрожали, и он чуть было не уронил объемистый том, который схватил наугад. Люка посмотрел на книгу и засмеялся от удовольствия.

— «Без семьи»! Вот удача! Ведь это повесть Гектора Мало. Помнишь, я показывал тебе его дом?

— Вот как!.. Ты его знаешь?

— Что ты! Он давно умер! Но, между прочим, в наших краях есть ещё один писатель, — заметил Люка с важным видом. — Угадай кто? Да ты не догадаешься. Это мой брат Даниэль. Он записывает свои творения в синей тетради и прячет её в ящик письменного стола. Вот увидишь, он станет знаменитостью. Да в будущем, а пока… Понимаешь, ровно месяц назад он послал рассказ в «Курьер Руана», эти остолопы вернули его, — видите ли, он им не подходит! — добавил Люка, и голос его дрогнул от негодования.

Жерве смотрел на него раскрыв рот. Он преисполнился уважения к Люка: брат у него писатель.

— Даниэль у нас такой скромный, сердится, когда я им восхищаюсь, — продолжал Люка. — Поэтому никому ни слова — это семейная тайна!

Жерве торжественно обещал молчать. Впечатлений было столько, что голова у него пошла кругом, и, когда немного погодя они вернулись в сад, он беспричинно улыбался. Мили не узнала бы своего младшего брата: подстрижен, улыбается!

Под вязом сидела Женни. Она о чём-то мечтала, глядя вдаль, и, увидев их, она даже подскочила от неожиданности.

— Вот и вы наконец, а я всё время думала о Флоре. Мне хочется написать ей. Дай мне её адрес, Жерве! — сказала она.

Но Жерве молчал и улыбался. Люка с удивлением взглянул на него.

— Да что с тобой? Дай же её адрес.

— Что?.. Чей адрес? — переспросил Жерве и снова улыбнулся.

— Да адрес твоей сестры!

— Мили в Руане.

Женни нетерпеливо передёрнула плечами.

— Я говорю о Фло-ре… Надеюсь, ты с ней знаком?

Насмешки Жерве не почувствовал. Он ответил, что адрес Флоры в письме от Мили, а письмо лежит у него в чулане — там, в кафе «У зелёного холма».

— Завтра я зайду за ним, — живо сказал Люка, — кстати и тебя повидаю… Ну, а теперь тебе пора, хозяин Фреде ждёт тебя в семь часов, понимаешь? Вот досада!

Жерве с трудом вернулся к действительности. Хозяин кафе, его дочка — он ведь и думать о них забыл.

— Верно, — пробормотал он. — Ну, я побежал!

И он бросился к калитке, даже ни с кем не попрощался. Он летел сломя голову и столкнулся с высоким молодым человеком, который шёл ему навстречу.

— Опять принялся за своё?

— Простите, сударь! — смущённо сказал Жерве. — Я вас толкнул, а ведь вы… вы… Да, Люка мне всё рассказал, и я так восхищаюсь вами!

— Да ты что-то заговариваешься, паренёк, — засмеялся Даниэль. — А чем это ты меня так толкнул в бок? Книгой?

— Да, Люка дал мне почитать… Простите, я опаздываю…

И Жерве побежал к тропинке.

«Занятный мальчишка, — подумал Даниэль, провожая его глазами. — О чём он говорил? Непонятно! Интересно, что ему мог рассказать Люка?»

XII

Переписка

ОТ ЖЕРВЕ — МИЛИ.

Воскресенье, 15 июля.

Дорогая Мили! Так хочется с тобой всем поделиться, что я пишу, не получив ответа на своё письмо. Я уже прочёл половину «Без семьи», об этой книге я тебе уже писал, ты даже не представляешь себе, до чего интересно знакомиться с целым миром новых образов. К сожалению, встречаются непонятные слова, когда я скоплю немного денег, куплю маленький толковый словарь, если ты позволишь.

Люка даст мне почитать «Трёх мушкетёров». Там, кажется, дело происходит во времена Людовика XIII, а про это мы учили в школе, так что я наверняка во всём разберусь. Знала бы ты, как я люблю читать! Так бы читал, читал всё время!

Я дал Люка адрес Флоры, Женни, его сестра, хочет ей написать. Женин восхищается Флорой — вот потеха! Она мечтает о сцене. Откровенно говоря, Женни мне не очень нравится, Жюльетта куда лучше: такая простая, душевная и ужасно любит детвору. Госпожа Шав тоже очень славная — чуть-чуть похожа на тебя, но, конечно, гораздо старше. Сегодня я снова ходил к пим — посмотреть телевизор. Но телевизор испортился, и мы играли в разные игры. А отец Люка полдничал вместе с нами. Он такой высокий, внушительный, а глаза у него как щёлочки. И у Жюльетты такие же глаза, а у Люка и у Даниэля совсем другие. Вообще у Даниэля глаза просто необыкновенные. Да это и понятно: он же писатель.

Представь себе, он называет меня «дружище». А недавно спросил, что я думаю о книге «Без семьи». Я до того растерялся, что всё твердил: «Думаю… думаю…» А он расхохотался. Ах, я чуть не провалился сквозь землю!

О чём сказать ещё? Угадай, что придумала Женин? Ей взбрело в голову поставить в день рождения их матери — через две недели — «Школу смеха». Все согласились, а я отказался участвовать в представлении. Во-первых, мне было бы нелегко снова делать кульбиты, и, во-вторых, не могу же я всё время отпрашиваться у хозяина. Кстати, он стал обходителен до приторности и хочет, чтобы я обслуживал посетителей на террасе. Когда приходят знакомые, говорит: «Этот паренёк — друг нотариуса», или громко, чтобы все слышали, спрашивает меня: «Ну как, придут к тебе сегодня господа Шав?» Фернанда тоже стала обходительной. Но я просто видеть её не могу.

Работаю я изо всех сил, Мили, а когда начнутся занятия, буду учиться ещё старательнее, чем прежде. Может быть, я и в самом деле стану учителем? Тогда ты отдохнёшь, и тебе уж никогда не придётся ломать голову, где бы раздобыть денег.

Доволен ли по-прежнему Валентин? Приободрился ли Жиль? Поцелуй от меня папу, когда навестишь его, и Лео поцелуй.

Целую тебя крепко.

Жерве.

ОТ МИЛИ — ЖЕРВЕ.

Вторник, 17 июля.

Милый мой Жерве! Как я обрадовалась, когда узнала, что ты снова встретил славного мальчика, который так помог тебе в Андели. Да это просто чудо! Ты так скучал о Люка, и вот он тут как тут! Очень приятно, что противная Фернанда стала вести себя лучше. Но больше всего я рада, что у тебя есть книги; я-то знаю, как тебе их не хватало. Всё это меня радует. Да, ты заслуживаешь уважения, потому что ради семьи взялся за работу, которая тебе не по душе. Только беспокоит меня твоё здоровье — ты слишком много читаешь! Дай мне слово быть благоразумным!

Не волнуйся из-за «Школы смеха». Для них это всего лишь весёлая забава. Из любезности сыграй какую-нибудь роль и не будь букой, когда придёшь к ним в гости. Будь вежливым, не хмурься. Не сердись на мои замечания, пойми: я хочу тебе добра.

Много у меня неприятностей из-за Флоры. Глупышка напроказничала и не пожелала больше оставаться в Трувиле у Дезоберов — очень уж ей за всё достаётся. Я в письме отчитала её хорошенько. Написала я и госпоже Дезобер, в ответ получила кисло-сладкое письмо на четырёх страницах — она читает мне нравоучения. А ведь я так старалась вас всех вырастить! Ты и сам знаешь, что Флора по сути своей девочка хорошая, но если её всё время одёргивать, она всё будет делать наперекор. Всё же я надеюсь, что гроза уже миновала.

У папы было небольшое нарушение мозгового кровообращения, и он ещё долго пробудет в больнице. Пока ему там не надоело, и то хорошо.

Валентин доволен, в прошлый понедельник хозяин пригласил его на семейный обед, значит его ценят. На днях он принёс бриош, который испёк сам. Право, ничего вкуснее я в жизни не ела!

Лео потолстел. Он веселится и бегает следом за Дедом, как собачонка, а мы с Маметтой смотрим на них и от души смеёмся.

О Жиле пишу напоследок: очень уж тяжело мне говорить о нём. Он по-прежнему целыми днями околачивается в порту и бездельничает. Правда, время от времени его зовут на разгрузку судна. Заработанные деньги он прячет в коробку — говорит, что они помогут ему стать матросом. Он бывает страшно недоволен, злится, брюзжит, если я прошу его хоть немножко мне помочь. В прошлый вторник я пригрозила отправить его на каникулы в школьную колонию. Видел бы ты, как он разозлился… Валентин утихомирил его, и с тех пор Жиль всё время молчит. Так мы и живём в обществе глухонемого.

Как жаль, что папа рассорился с дядей Норуа! Ведь он никогда не пойдёт на уступки! Впрочем, я твёрдо решила добиться цели: Жиль непременно будет матросом, ты — школьным учителем, а Валентин — булочником. А что будет с младшими — увидим. Ну, а мне отдыхать не суждено.

Держись, мой мальчик. Работай прилежно и радуйся встрече с твоим другом Люка.

Целую тебя несчётное число раз

Мили.

ОТ ЖЕННИ — ФЛОРЕ.

Среда, 18 июля.

Милая Флора! Я долго не решалась написать тебе — ведь ты меня совсем не знаешь. Зато я давно знаю тебя — с того самого дня, когда мой брат Люка заменил Жерве в вашей труппе, в Андели. Люка в тот же вечер рассказывал нам о «Школе смеха», и с той поры я всё думаю о тебе, представляю себе, как ты танцуешь в красном платье и как тебе кричат «Браво!» будто настоящей артистке. Мне тоже хочется стать артисткой, но дома меня не понимают: папа и слышать об этом не хочет, а Люка и моя сестра Жюльетта насмехаются надо мной. Ах, как мне хотелось тебя увидеть! Но все вы куда-то вдруг исчезли.

И вот произошло чудо: Люка и мой старший брат Даниэль встретились с Жерве, он работает в кафе — от нас туда рукой подать. Конечно, они сейчас же привели его к нам, и он уже бывал у нас несколько раз. Люка в восторге от Жерве, Жюльетта тоже. Ну, а я просто не понимаю, как Жерве может радоваться, что Маленький театр закрыт! В голове у него одно: школа да книги. А я, узнав, что ты страшно жалеешь о Маленьком театре, чуть не всплакнула от радости — ведь я нашла родственную душу! Вот мне и захотелось написать, сказать, что я тебе сочувствую от всего сердца.

Знаешь, мы собираемся поставить «Школу смеха» — готовим сюрприз для мамы к дню её рождения. Это будет 29 июля. Жерве не в восторге, ну и пусть! Я буду исполнять твою роль в таком же красном платье, как у тебя. Ужасно жаль, что ты в Трувиле!

Прими мои лучшие пожелания.

Твоя Женни Шав.

XIII

Письмо от Женни

В то утро Флора, поджав под себя ноги, сидела на подоконнике. Ей взгрустнулось, было скучно, одиноко. С тех пор как дядя решил её перевоспитать, житья ей совсем не стало. Со всеми надо здороваться, всем улыбаться — никаких капризов. А диктанты! Флоре представилось вдруг, что она стала дряхлой старушонкой. Она дулась на Мили, — вот ведь какая, не разрешила ей вернуться домой. Она совсем приуныла, но тут пришло письмо от Женни. Служанка Люси положила его на стол.

— Тебе письмо, детка, наверно, от сестры.

Когда она ушла, Флора спрыгнула на пол, схватила письмо и от удивления вытаращила глаза. У Мили не было такой красивой бледно-зелёной бумаги, да и почерк незнакомый. Сердце у неё заколотилось. Никто и никогда, кроме Мили, не писал Флоре, и продолговатый конверт, адресованный ей, привёл девочку в смятение.

Но вот она решилась: вскрыла его, вынула листок, покрытый тесными рядами строчек. Внизу подпись: «Женни Шав». Только эти два слова Флора и разобрала, прочесть всё письмо она так и не смогла. Как быть? Она побежала на кухню, и Люси увидев её пылающие щёки, всполошилась:

— Уж не заболела ли ты, детка?

— Да нет! Это всё из-за письма. Не пойму, от кого оно. Никакой Женни Шав я не знаю, не могу разобрать ни слова… прочтите, пожалуйста, Люси!

Люси весело тряхнула головой, золотые серьги звякнули.

— Стоит ли так волноваться из-за какого-то письма!

Она вытерла стол и положила на него листок. Флора смотрела на неё словно зачарованная.

— Думаете, что вам удастся всё разобрать? — робко спросила она.

— Ещё бы! Ведь в своё время я училась в школе! Возьми табуретку, садись. Дело у нас мигом пойдёт на лад.

Она стала читать, и Флора узнала о невероятных событиях. Жерве встретил мальчика, который выступал с ней в Андели. Живёт он в Ла Буй. У него есть брат и две сестры. Письмо от одной из сестёр — Женни. Она в восторге от Флоры и хотела бы с ней познакомиться. Тут Флора чуть не свалилась с табуретки — до того всё было неожиданно. Но когда в конце письма Женни сообщила о том, что они собираются дать представление, Флора уныло протянула:

— А как же я? Я-то как?

— А что? — удивилась Люси.

— Я-то не буду играть… Да я говорю о спектакле, понимаете?

— Ничего не понимаю, но это неважно. Ну как ты, довольна? Твоя Женни Шав — грамотейка. Хотела бы я знать, как ты умудришься написать ответ… Если хочешь, я тебе подсоблю.

Вскоре ответ был готов.

— Где это ты витаешь? — спросила её тётя за обедом. — Три раза я тебе делала замечания, и всё напрасно: ты громко чавкаешь, когда ешь крем.

— Она на седьмом небе, — заметил насмешливо дядя.

Нет, Флора была не на седьмом небе, она была на земле. Мысленно она перенеслась в тот дом, где репетировали комедию. Перед её глазами возникали картины одна другой прекраснее. Вот она танцует рядом с Женни Шав, вот ловко делает кульбиты Люка. «Школа смеха» пойдёт, но без неё.

«Была бы я птицей, перелетела бы туда», — с тоской думала она.

Итак, письмо Женни принесло ей не радость, а огорчение.

XIV

Птичка улетает

На следующий день у Дезоберов случилась беда. Сестру тёти, живущую в Ницце, сбило машиной, об этом сообщал её муж, добавив, что у неё сотрясение мозга и состояние тяжёлое. Госпожа Дезобер была вне себя от тревоги и решила сейчас же ехать в Ниццу. Но муж не хотел отпускать её одну.

— Жорж, наверное, совсем потерял голову, — говорил он. — Я займусь его делами, пусть выхаживает бедняжку.

Флора притихла и со слезами на глазах смотрела на тётю.

— А как же Флора? — вдруг спохватилась она.

— Признаться, о ней я и не подумал. Придётся отправить её в Руан. Сейчас я узнаю расписание поездов.

Поезд на Ниццу через Париж уходил в десять часов вечера, а в Руан — в четыре дня. Предупредить Мили не было времени. Госпожа Дезобер наспех написала ей несколько слов и попросила Люси проводить девочку на вокзал.

Прощались со слезами.

Дезоберы были тронуты чуткостью Флоры. Дядя дал ей десять франков.

— Купишь себе сладостей в Руане. А на следующий год мы тебя возьмём снова.

— Благодарю, — пробормотала Флора.

Всю дорогу на вокзал она шмыгала носом, и Люси пришлось отдать ей свой носовой платок, потому что платок Флоры от слёз стал мокрым.

— Успокойся и вытри нос, — сказала ей Люси. — На нас обращают внимание.

Флора искоса взглянула на неё и уже на платформе вдруг объявила:

— Вы совсем не такая красивая, как тётя. А серьги у вас слишком большие.

Люси обиделась:

— Хватит болтать глупости. Влезай быстрее в вагон. Держи свою распрекрасную картонку. И смотри не потеряй билет. Поезд уходит через двадцать минут, а мне пора.

Флора забилась в угол, не обращая ни на кого внимания. Она стала представлять себе, как её встретят, когда она явится домой — в автофургон. «Мили на меня накинется, — думала она. — Рассказ об ужасном происшествии на неё не подействует. Не хочется ей, чтобы я возвращалась…»

Да, она так одинока, она никому не нужна. И подумать только: пока она томится в этом унылом вагоне, Женни исполняет танцы. Да, да, её танцы! Какая несправедливость!

И вообще Ла Буй гораздо лучше Трувиля. Вот бы поехать в Ла Буй, а не в Руан! А в самом деле, почему бы ей и не поехать туда?

Флора прикрыла глаза, и ей всё стало ясно: дома её никто не ждёт, никому до неё нет дела. Все от неё отказались. Значит, она сама себе хозяйка. Да и кто сейчас может запретить ей поехать в Ла Буй? Она отправится прямо в кафе Жерве, а он проводит её к Женни Шав. Только и всего!

Флора обдумывала свой замысел, и он казался ей всё соблазнительнее. Правда, добраться от Трувиля до Ла Буя нелегко, но ведь у неё есть деньги. А если понадобится, часть дороги она пройдёт пешком.

Флора схватила картонку, выскочила из вагона на платформу и помчалась прочь от вокзала.

Да, но куда же теперь идти? Направо? Налево? Впрочем, ведь это неважно. Главное, побыстрее выбраться за город. Она повернулась спиной к морю и пошла наугад по узкой улочке, петлявшей между складами. За складами шли кирпичные дома, дальше — фермы, и улочка вдруг превратилась в самую обычную дорогу. Совсем рядом текла река. Тётя говорила, что называется она Тук. Слово «Тук» казалось Флоре презабавным. Она улыбнулась «Туку», — в тот вечер она улыбалась всем и всему.

Картонка была увесистой, верёвка натирала руки. Она приглядела зелёную лужайку, перебросила свою ношу за изгородь, перескочила сама и устроилась на траве в тени орешника. Сколько в картонке лишнего! Флора вытащила из неё свою старую одежду, положила деньги в карман, а всё остальное вместе с картонкой швырнула подальше. Потом она надела красное платье, сияла ненавистные сандалеты, бросила их в кусты вслед за пуловером, крикнув им: «Убирайтесь!» А надевая старые холщовые туфли, приговаривала: «Ах, до чего же удобно!»

Но во что завернуть скудные пожитки? Голубая ночная рубашка — последний подарок госпожи Дезобер — повисла на ветках дерева. В неё она всё и сунула, крепко завязала в узелок, перекинула его через плечо и, смеясь от радости, снова перелезла через изгородь на дорогу.

Какое чудесное путешествие! Река Тук, дорога, деревня — всё, казалось, твердило ей: «Вот мы и подружились с тобой». И в ритм шагам она мурлыкала припев одной из тех песенок, которые пела ещё в Маленьком театре:

Я фонарик, спешу я на праздник,

Я фонарик!

Мост опустите,

Стражник-сударик,

Я фонарик…

Как есть хочется! Где бы перекусить?.. По счастью, показалась какая-то деревня. Флора вихрем влетела в булочную. Толстая-претолстая хозяйка с большим носом восседала за прилавком.

— Здравствуйте, сударыня! Дайте, пожалуйста, булку.

Шоколад, пастила, леденцы — как устоять перед этим? И вот пакеты со сладостями уже у Флоры в руках, а хозяйка тревожно поглядывает на неё.

— Три франка семьдесят пять сантимов. Может, у тебя и денег нет?

— Есть у меня деньги, держите! — весело отвечала Флора.

Она положила бумажку на прилавок и так обаятельно улыбнулась, что толстуха невольно ответила улыбкой.

— Далеко ли держишь путь? — спросила она.

Флора заколебалась. Мили запрещала ей лгать, а ослушаться Мили нельзя, даже если очень хочется. И она, помолчав, ответила, взвешивая каждое слово:

— Я иду к своему старшему брату. Вы, случайно, не знаете, где находится местечко Ла Буй?

Оказалось, что толстуха была там два года назад на свадьбе своей племянницы. Свадьба была на славу!

— Я даже там отплясывала, — добавила она смеясь. — Сижу я в кафе разговариваю со своей свояченицей, как вдруг кузен Фреде приглашает меня на вальс — в моём-то возрасте. А потом он сказал, что я недурно танцую. А ведь Фреде понимает толк в этих делах, раз держит кафе. Оно как раз недалеко от Ла Буй. Кафе «У зелёного холма». Да, лихой он танцор…

Флора даже ахнула:

— Кафе!.. «У зелёного холма»! А как вы туда ехали?

— Сначала бакалейщик из Пон-Леве́к довёз меня до остановки автобуса в Пон-Одме́р. А в Эльбе́фе за мной приехала моя свояченица на машине, и я покатила со всеми удобствами. Теперь знаешь как ехать?

— О да! — быстро ответила Флора. — До свидания, спасибо!

Она стремглав выбежала из булочной. Пон-Одмер, Пон-Левек, Эльбеф… Но булочница сказала, что сначала Пон-Левек. А где он находится, этот самый Пон-Левек?

На окраине деревни она заметила дорожный столб с указателем: «Пон-Левек. 9 км».

Перед ней дорога — прямая, ровная, залитая лучами заходящего солнца. Подул свежий ветерок, и Флора полной грудью вдыхала живительный воздух. Реки Тук уже не было видно. Мимо проносились машины, вздымая облака пыли.

Скоро ночь. Пора подыскать ночлег. Забраться в ригу возле фермы? Нет, пожалуй, прогонят. Она свернула в лес, походила среди деревьев и вдруг увидела полуразвалившуюся хибарку. Дверь была сорвана с петель, а внутри полным-полно паутины. И всё же Флора заплясала от радости. В её распоряжении целый дом! Несколько охапок моха и буковые ветки — вот вам и постель. Она уселась и не спеша поужинала — съела хлеб и закусила сластями.

В лесу совсем стемнело. Где-то ухал филин. Флоре такие ночи были хорошо знакомы. Здесь гораздо уютнее, чем на розовой перине у тёти. Сон одолел её сразу, и она проснулась лишь на рассвете. Было холодновато, зато бодрости у неё хоть отбавляй.

В то утро, побаиваясь, что денег не хватит до конца путешествия, Флора купила только хлеба на окраине. Она обошла городок стороной, ведь никогда не знаешь, как на тебя посмотрят, и попала на шоссе. «Пон-Одмер, 16 километров» — сообщил указатель.

Я фонарик, спешу я на праздник…

Нет, сегодня ей не до песен. На дороге мелькали машины. Вот бы проехаться в этой белой машине! Флора подавила вздох, но тут появился грузовик, набитый ящиками и бочками. Бросилась в глаза надпись: «Дюмон. Оптовая торговля вином. Пон-Одмер». Грузовик шёл медленно: сзади к кузову верёвками была привязана доска.

Флора побежала за грузовиком, догнала, вскарабкалась на него. И вот она сидит на доске, болтает ногами и думает: «А всё же уметь читать полезно!»

Навстречу неслись машины, вдаль убегали деревья, луга. Белые облака медленно скользили по небу. Грузовик набрал скорость и с такой быстротой очутился в Пон-Одмере, что Флора едва успела соскочить с доски, когда шофёр остановился перед большими тёмными воротами.

Теперь надо найти стоянку автобуса и узнать, сколько стоит проезд. Флора старательно пересчитала оставшиеся деньги: осталось пять франков, семьдесят девять сантимов. Но где бы обо всём разузнать? Она вошла в булочную. Тут булочница была худая-прехудая, её холодный взгляд пронизывал, как северный ветер.

— Дайте мне булочку, сударыня, и скажите, пожалуйста, где останавливается автобус на Эльбеф?

— Стоянка у кафе напротив, — отчеканила булочница.

— А сколько стоит проезд? Не очень дорого?

— Там и спросишь. За булку собираешься платить?

Брр… Какой леденящий холод!.. Зато официант — паренёк из кафе был гораздо любезнее. Он сказал, что машина отходит через пятьдесят минут, а проезд стоит три франка.

Когда подошёл автобус, целая толпа ринулась в машину. Флора всё же нашла себе местечко. Рядом сидела девушка в белой блузке, у неё на коленях громоздились пакеты и свёртки. Итак, в дорогу! Ехали до того быстро, что всё мелькало перед глазами. А какое удобное сиденье!

Флора так ретиво подпрыгивала на нём, что её узелок задел какой-то пакет, принадлежавший соседке.

— Поосторожней, — заметила девушка, — в пакете яйца.

Флора быстро оглядела её.

— Люблю ездить в автобусе, — сказала она с важным видом, будто такие поездки были для неё делом привычным. — Я еду к старшему брату, а потом мы вместе отправимся к очень милым людям, таким воспитанным!

Девушка рассмеялась и спросила:

— А брат у тебя тоже милый и воспитанный?

— Ну конечно! Он работает в кафе «У зелёного холма» около Ла Буй. А вы не знаете, где это?

Девушка знала. Она жила в летнем лагере вместе с друзьями в лесу Ла-Лонд, недалеко от тех мест, — ездила навестить больную мать.

— Неужели из Эльбефа вам придётся идти в лагерь пешком со всеми этими свёртками? — воскликнула Флора.

— За мной на машине приедут ребята.

— Вот бы и мне машину! — вздохнула Флора и тихонько потёрлась щекой о белую блузку.

Девушка отстранила её локтем.

— Ты меня испачкаешь. Погляди-ка на свои руки, а о лице и говорить нечего… Можно подумать, что ты валялась на земле.

Возражать не стоило. Флора поплевала себе на руки, провела ими по лицу и вытерлась носовым платком.

— Так моются одни кошки! — насмешливо заметила девушка. — Ну вот мы и приехали! Ох, сколько вещей!

— Я вам помогу, — поспешно сказала Флора.

Перед красной машиной стояли три паренька в шортах, чуть постарше Валентина.

— Ну как, Клоди́, твоей матери лучше? — спросил самый рослый, подойдя к девушке.

— Да, ей гораздо лучше, — весело ответила Клоди. — Возьми свёртки у девочки, Жера́р!

Жерар взглянул на Флору.

— Откуда она взялась? — спросил он.

— Моя спутница, — объяснила Клоди, влезая в машину. — Ей надо попасть в кафе «У зелёного холма» — к брату.

— Только я не знаю дороги, — едва слышно прошептала плутовка.

— Вот что, захватим её с собой и высадим в Ла-Лонде, — решила Клоди. — Влезай, девочка, и садись рядом со мной.

В машине было так тесно, что девушке пришлось взять Флору к себе на колени, а когда машина остановилась на повороте лесной дороги, её белая блузка была уже не белой, а серой.

— Не довезти ли её до кафе? — предложила Клоди.

Но Флора наотрез отказалась. Она уже с тревогой подумывала о том, как отнесётся Жерве к её выходке, и предпочла встретиться с братом без свидетелей.

И она отправилась в путь, прихватив свой узелок. Впереди ещё целых три километра. Как хорошо идти под тенью больших деревьев, окаймлявших дорогу. Интересно, чем угостит её Жерве на завтрак?.. Флора так размечталась, что не заметила, как очутилась около кафе. Вот оно, кафе «У зелёного холма»! Слева — двор, прямо — терраса, и там сидят посетители. Толстый краснощёкий человек, перекинув полотенце через руку, разговаривает с ними.

Флора остановилась как вкопанная. До сих пор она смутно представляла себе кафе, воображая, будто Жерве там будет один, а сейчас, увидев толстяка — конечно, это хозяин, — даже растерялась. Нет, лучше сейчас не попадаться на глаза Жерве!

Напротив террасы вилась дорожка, та самая, по которой недавно бежал Жерве, когда его прогнал хозяин. Флора тоже свернула на неё и вскоре увидела небольшой луг, обнесённый изгородью. Она пробежала по траве, нагретой солнцем, и прижалась к изгороди. Сквозь ветви видно было почти всё кафе. На террасе появился Жерве с подносом в руках. Да Жерве ли это? У мальчишки короткие волосы, а синий фартук ему явно велик. Флора чуть не лопнула от смеха, увидев его в таком одеянии. Но тут же сердце у неё тоскливо сжалось: как Жерве изменился, у него такое суровое лицо! Вот он ставит стаканы на стол, и толстяк похлопывает его по спине.

— Этот паренёк друг сыновей нотариуса, — громогласно сообщает он посетителям.

Жерве выпрямился и, не проронив ни слова, ушёл с пустым подносом. До чего же он изменился! Теперь он похож на Валентина, а раз он похож на Валентина, значит, рассердится. Это уж наверняка. Мечты о радостной встрече, о вкусном завтраке рассеялись как дым. Флора легла ничком на траву и чуть не заплакала от огорчения.

Но не в её характере было отчаиваться. Ей пришла в голову удачная мысль: почему бы ей не отправиться к Женни Шав! Ведь Женни ей написала, хотела с ней познакомиться!

Флора вскочила. Брата не было видно, и она снова отважилась выйти на дорогу. Перекрёсток… А вот указатель «Ла-Буй, 1 километр». Она сбежала по крутой тропинке и мигом оказалась внизу. И снова булочная. Флора купила немного хлеба, спросила:

— Скажите, пожалуйста, где живёт господин Шав?

Булочница, круглая как шар, объяснила, что надо пойти направо по дороге вдоль Сены.

— Дом его за живой изгородью, а в ней зелёная калитка…

Сена… Флора обрадовалась ей как давней приятельнице. Вот и живая изгородь, вот и зелёная калитка. Она замедлила шаги: надо осмотреться! Перед домом — тенистый сад; девочка в розовом платье вырывает сорную траву и кладёт её в корзину, другая, постарше, с усталым видом сидит на скамейке. У неё красивые белокурые локоны: конечно, это Женни Шав!

Дверь отворилась, и на крыльце показался высокий немолодой человек в сером костюме.

— Девочки, кончайте полоть! — крикнул он, щуря глаза. — Кто из вас сегодня накроет на стол?

— Жюльетта, — хмуро сказала Женни.

— Папа, ведь я накрывала вчера, — отнекивалась та. — Впрочем, лучше буду накрывать я, а то ты опять забудешь положить ножи!

И она ушла вместе с отцом. Настало время действовать: сейчас или никогда!

Флора крадучись подошла к изгороди и негромко крикнула:

— Эй, эй!

Женни подняла голову, но не двинулась с места. Возглас «Эй!» раздался снова и снова, а немного погодя кто-то твёрдо и отчётливо произнёс:

— Это я — Флора.

Женни с изумлением разглядывала чумазую растрёпанную девчушку. И это блистательная звезда Маленького театра?! Да нет. Не может быть: однако платье у неё красное, да и она сама сказала…

Женни бросилась к изгороди.

— Ты Флора? Неужели сама Флора?

— Тсс… не кричи, — зашептала Флора. — Если Жерве узнает, что я здесь, он очень рассердится. Ведь я пришла повидаться с тобой… прямо из Трувиля…

— Из Трувиля? — в замешательстве пробормотала Женни.

— Да, да, потому что сестру госпожи Дезобер — она живёт в Ницце — сбил автомобиль. Понимаешь?

Женни понимала лишь одно: перед ней Флора, а замарашка она или чистюля — не всё ли равно?

Тут Флора вздохнула:

— До чего хочется есть!

— А мы как раз собираемся обедать, — выпалила Женни.

— Никто не должен меня видеть. Если Жерве узнает, он сразу же отправит меня в Руан, а я не хочу туда ехать, потому что Мили прислала мне очень сердитое письмо. Она уверена, что я ещё в Трувиле. Только ты одна и знаешь, где я. Помни — это секрет.

Последнее слово, произнесённое таинственным шёпотом, произвело желаемое действие. Лицо Женни вспыхнуло, и она невольно подалась вперёд.

— Секрет? Значит, тебя надо спрятать? — задыхаясь от волнения, шепнула она.

— Ну конечно!

— Но где?.. Сейчас я что-нибудь придумаю… В моей комнате? Нет, мы там вместе с Жюльеттой. Тогда вот что… На чердаке, где складывают чемоданы. Туда никто не поднимается. До чего же всё интересно, как в кино! — затараторила Женни в восторге. — Входи быстрее, я тебя провожу.

Дрожа от волнения, она бросилась к зелёной калитке, отворила её, схватила Флору за руку, и они вместе обогнули дом.

Коридор, лестница. Женни приложила палец к губам, но Флора уже неслышно неслась вверх по ступенькам. Наконец по приставной лестнице они поднялись на чердак, там в углу была устроена каморка, забитая чемоданами и всяким ненужным хламом.

— Тут не очень уютно, — словно извиняясь, сказала Женни, — зато я принесу тебе всё, что нужно. Тебе ведь надо помыться…

— Я уже помылась в автобусе, — твёрдо заявила Флора. — Ужасно хочется есть и особенно пить!

Дверь закрылась. Флора осмотрела свои владения: три чемодана, два сундука, велосипед и старая деревянная лошадка. Через запылённое стекло слухового окна можно разглядеть дома, дорогу. Флора бросила узелок на пол и от восторга захлопала в ладоши. Тайник ей нравился. А Женни оказалась ещё прелестней, чем она думала. И завтрак будет, наверно, превкусный — во всяком случае, не хуже, чем в кафе «У зелёного холма».

Завтрак, по правде говоря, вкусным не был — сухой ломоть холодной свинины, две сардинки, кружечка воды и хлеб — вот и всё, что удалось раздобыть Женни.

— А вилку я забыла…

— А зачем вилка? — возразила Флора. — Я руками.

Женни промолчала: всё это было просто непостижимо.

— Ну, я побегу, пока меня не хватились, — сказала она.

XV

Трудная минута

Флора осталась одна, но скучать ей было некогда. Она скакала верхом на лошадке, ездила на велосипеде и, когда появилась Женни с подушкой и спальным мешком в руках, решила, что пришла она очень быстро. Женни бросила вещи на чемодан и оживлённо заговорила:

— Пока сойдёт… Потом, когда никого не будет, ты можешь спуститься вниз и привести себя в порядок в ванной комнате. Я тебя сама туда отведу…

Флора вздрогнула.

— Тебе холодно?

— Да нет, просто так, из-за ванной… Дело в том, что госпожа Дезобер… Впрочем, не стоит об этом говорить, мне ведь надо ещё столько тебе рассказать!

И она поведала Женни о своих недавних дорожных приключениях. Женни вся превратилась в слух: эпизод с грузовиком поверг её в изумление; она с завистью смотрела на Флору, узнав, что та ночевала одна в глухом лесу.

— Просто здо́рово! Везёт же тебе! — вздохнула она. — Со мной ничего подобного никогда не случается. Ну, а теперь расскажи о Маленьком театре.

Флора только этого и ждала. Воспоминания о Маленьком театре до того увлекли её, что она стала танцевать среди чемоданов. Казалось, у неё выросли крылья, и она едва касалась пыльного пола. Наконец, запыхавшись, она упала на спальный мешок, напоминая птицу, слетевшую на землю, и спросила:

— Поправилось?

Женни встрепенулась, словно пробуждаясь ото сна.

— Я хочу танцевать, как ты, на мамином дне рождения, — сказала она, и голос её дрогнул.

— А я ведь и забыла об этом! — воскликнула Флора. — Я тоже буду выступать, раз уж я здесь!

— Ты забыла, что прячешься? Выступать ты не можешь, зато можешь научить меня танцевать, верно?

И Флоре показалось, будто её облили холодной водой. Какой повелительный тон, какой недобрый взгляд!.. «Пусть не воображает, что мне можно приказывать, — подумала Флора. — Раз она такая, я уйду».

Она побежала к двери, схватилась за ручку и вдруг остановилась. И как это она не догадалась сразу? Да Женни просто завидует ей — вот и всё. Это ей польстило, она успокоилась. Она медленно отошла от двери и, склонив голову набок, посмотрела на Женни. Снисходительная улыбка тронула её губы.

— Я охотно тебя научу, но не думай, что это легко… Ну, начали: раз, два… подними левую ногу, опусти руки… ещё!

Женни никогда не встречалась такая требовательная учительница, и она с трудом сдерживала досаду. Но ведь в воскресенье надо выступать. Сжав губы, она неуклюже прыгала, неумело кружилась, пройти на пуантах она не сумела.

— Ничего не поделаешь, — произнесла Флора с важностью. — Если хочешь научиться танцевать, надо долго тренироваться… Тебе, пожалуй, лучше забыть о танцах…

Женни бросилась на спальный мешок и громко разрыдалась. Флора пришла в смятение. Она подбежала к Женни, припала лицом к её белокурым локонам и взволнованно сказала:

— Я не хотела тебя огорчать! Не надо плакать!

— Нет, я никогда… никогда… не научусь танцевать!

Губы у Флоры дрогнули, и она тоже расплакалась.

Тут дверь открылась, и сердитый голос спросил:

— Что ты тут делаешь? Это что за девочка?

Мама… Всё пропало! Женни растерялась и пробормотала:

— А я думала, что ты… на кухне!..

— Ах, на кухне! Ну да, я была там, потом поднялась к себе в спальню за вязаной кофтой и вдруг слышу невероятный шум на чердаке… Поднимаюсь… и вот вам картина! О чём вы плачете? И что это за девочка?

Женни молчала, Флора вскочила, гордо вскинула голову и сказала:

— Добрый день, сударыня! Я Флора — сестра Жерве… Женни устроила меня здесь, потому что я не знала, куда мне деться. Пожалуйста, не сердитесь на неё. Видите, как она плачет!

— Вижу, вижу… — протянула госпожа Шав.

Она сказала не то, что хотела, и сама не могла понять, почему эта странная девчонка сбила её с толку. Между тем Флора внимательно оглядывала её: доброе круглое лицо, добрые глаза… Да, мать Женни ей нравится. Флора улыбнулась и… бросилась её обнимать.

Женни посмотрела на них и так заразительно расхохоталась, что госпожа Шав не выдержала и тоже рассмеялась. Флора была довольна: она победила!

— Ах! Какие вы хорошие! — прыгая, закричала она. — А что мы теперь будем делать?

— Что делать? Прежде всего ты вымоешься, — строго проговорила госпожа Шав. — А пока ты будешь приводить себя в порядок, Женни объяснит мне, что вы задумали. Тогда и решим, как нам быть.

Опять ванная! На этот раз Флора не капризничала. «Да, надо привести себя в порядок», — повторяла она про себя. Ведь её представят и Люка, и Жюльетте, и всем остальным, и она должна на них произвести впечатление.

Когда она вымылась, в ванную вошла госпожа Шав и принесла ей платье и чистое бельё.

— Тебе это будет великовато, потому что Жюльетта крупнее тебя, но это неважно.

— А красное платье? — растерянно спросила Флора.

— Его надо постирать. Смотри, оно всё в пятнах.

Флору это не убедило, но всё ж она покорно надела новое, к сожалению голубое, платье!

— Ну вот и хорошо, — сказала, улыбаясь, госпожа Шав. — Пойдём в сад, там уже все собрались.

На аллее, обсаженной буками, стояли тот самый пожилой господин, которого она недавно видела, рядом с ним высокий молодой человек, девочка с корзиной и Люка. Флора бросилась прямо к Люка, который ей очень обрадовался и сказал:

— Женни нам всё рассказала. Значит, ты втихомолку улизнула с вокзала в Трувиле? Я сейчас сбегаю к Жерве и сообщу ему новость. Вот он удивится!

Флора взглянула на него с опаской и тут же отвела глаза в сторону.

— Позвольте представиться, — церемонно произнесла она и, приподняв подол платья кончиками пальцев, поклонилась.

Пожилой господин усмехнулся, молодой человек засмеялся, Жюльетта оглядела Флору:

— Неужели моё платье?! Очень хорошо, только широковато…

Появилась Женни. По её красным, заплаканным глазам видно было, что её строго отчитали, и Флоре стало не по себе.

Она подошла к Люка.

— Помнишь Андели? — спросила она вполголоса. — А театра больше нет, потому что заболел папа. И все очень довольны, а я нет. Я бы с удовольствием потанцевала с тобой!

— Я тоже. Мне всё так понравилось! — отозвался Люка.

— Ты-то потанцуешь в воскресенье, а я…

Но тут пожилой господин поманил её пальцем и повелительно сказал:

— Иди-ка сюда, детка.

— Это вы мне, сударь? Иду, иду… — растерянно ответила Флора.

Господин Шав отвёл её в сторону и устроил ей изрядную головомойку. Из Трувиля убежала, бродила по дорогам, плохо ведёт себя…

— Да, сударь… да… — повторяла Флора, опустив глаза.

Господин Шав продолжал отчитывать Флору:

— Тебе следовало бы брать пример с Жерве, чёрт возьми! Ты уж не такая маленькая.

— Да, сударь…

Оставят её здесь или отправят в Руан? Вот что хотела бы знать Флора. Она чувствовала, что на этого сурового человека не подействует ни её обаяние, ни забавные ужимки, и совсем отчаялась. Вдруг из листвы показалось круглое личико Жюльетты.

— Папа, тебя зовёт мама! Люка говорит, что Флора появилась вовремя, — она поможет нам в воскресенье… Но это секрет!

— Гм… так, так… Я поговорю с мамой, — негромко сказал господин Шав.

Как только он ушёл, Жюльетта объявила:

— Ты будешь танцевать вместе с Женни. Женни сначала отказывалась, а потом согласилась.

— Ты уверена, что меня не прогонят?

— Мама уже почти согласилась оставить тебя, Люка её упросил… А папа делает всё, что захочет мама. Ты останешься, вот увидишь.

Так оно и вышло. Правда, возникло ещё одно непредвиденное препятствие: все комнаты были заняты. Где же поместить нежданную гостью? В конце концов решили, что она поселится в каморке на чердаке.

Началась суматоха: Жюльетта складывала пирамидой чемоданы, Женни подметала, Даниэль принёс раскладушку. Флора, радостная, возбуждённая, суетилась больше всех. А Люка побежал к Жерве.

Едва закончили уборку, как вернулся запыхавшийся Люка, а с ним Жерве.

— Его отпустили на час! — крикнул Люка.

Жерве чувствовал теперь ответственность за младшую сестрёнку и поэтому по дороге тщательно всё продумал: необходимо сделать ей серьёзное внушение. Но всё вылетело у него из головы, как только он увидел Флору. Он молча обнял её и поцеловал. Флора облегчённо вздохнула и шепнула брату:

— Я остаюсь здесь… И я буду танцевать…

— Что ж, хорошо. Только веди себя примерно, не шали. Будь вежливой, чище мой руки, сиди чинно за столом…

Сумбурные наставления были обрывками назидательной речи, которую он продумывал по дороге сюда. Однако они произвели большое впечатление на Флору. Она обещала стать примерной.

— Вот и прекрасно, — сказал Жерве, гордясь ролью старшего брата. — А теперь мне пора уходить.

Прошло несколько дней. Флора действительно старалась быть примерной. А ведь как это трудно, если даже не представляешь себе, что это такое! За столом каждый раз возникали всё новые и новые трудности. Как нужно, например, есть редиску? Флора наколола её на вилку, да так старательно, что редиска угодила прямо в нос Даниэлю.

— Вы с братом, видно, принимаете меня за мишень! — расхохотался Даниэль.

Господин Шав заставил её написать Мили, и она нехотя повиновалась. Госпожа Шав написала тоже, и Мили ответила ей письмом, вложив в него записку сестре. Записка была строгая, как и следовало ожидать, и Флора, разбирая написанное, ворчала. Но к своему удивлению, она обнаружила, что больше не сердится на Мили. И это открытие так её обрадовало, что она сразу позабыла обо всех её наставлениях.

XVI

Голубая тетрадь

Между тем подготовка к представлению шла своим чередом. Появление Флоры подхлестнуло «актёров», и им даже удалось уговорить Даниэля стать художественным руководителем маленькой труппы. И вот как-то после ужина все собрались на лужайке, у самой Сены. В сумерках всё казалось особенно таинственным. Серебром поблёскивала река, и только лёгкий плеск воды да приглушённые, далёкие звуки радио нарушали тишину.

— В чём суть пьесы? — спросил Даниэль. — Да нет, Женни, пусть лучше расскажет Флора.

И Флора довольно сбивчиво пересказала содержание комедии, сопровождая рассказ выразительной мимикой. Даниэль внимательно слушал.

— Пьеса слабая, — заявил он, о чём-то раздумывая. — Акробатика, фарс.

— Значит, вы не любите забавные фарсы? — разочарованно протянула Флора.

— Люблю, но пьеса строится на сюжете, а тут его нет. Только завязка и удалась.

— Конечно, все эти кульбиты чепуха! — воскликнула Женни. — Лучше бы побольше было танцев!

— Не торопись, — остановил её Даниэль. — Начало оставим. Героя назовём, пожалуй, Блэзом. Итак, Блэз пишет на доске фамилию Дюроншель и спрашивает себя, почему она пришла ему на ум? Ну, а пока он ломает себе голову, его приятели дают эту фамилию воображаемому ученику, которому будут приписываться все их проделки… Ну как, получается?

— Получается, — одобрил Люка. — А дальше?

— Дальше… А вот дальше ничего и нет, кроме кульбитов. Так и остаётся непонятным, отчего шалун Блэз написал эту фамилию. А ведь, кроме завязки, пьесе нужна и неожиданная развязка. Дело сложное… — пробормотал Даниэль, потирая подбородок.

Флора сердито на него смотрела. Ей не нравилось, что критикуют её любимую «Школу смеха». Завязка пьесы, развязка… и что всё это значит?

— Гм… гм… — повторял Даниэль, — надо подумать. — Ага, вот вам и неожиданная развязка! Пусть этот самый неуловимый Дюроншель вдруг появится на сцене собственной персоной.

— Великолепно! — воскликнул Люка. — Значит, он прятался?

— Нет, постараемся придумать что-нибудь другое. Скажем, Блэз увидел фамилию Дюроншель на вывеске какого-нибудь магазина…

— Кондитерской, — подсказал Люка.

— И кондитерская находится в окрестностях города, Блэз совсем забыл про неё. А хозяин кондитерской является в школу, чтобы записать туда сына. Директор спрашивает его фамилию, и он отвечает…

— Дюроншель! — крикнул Люка.

— Верно… Директор, разумеется, рассержен. «Как вы, пожилой человек, а действуете заодно с моими озорниками? Из-за их шалостей и проказ я и так потерял голову. Убирайтесь прочь!» И кондитер уходит, ничего не понимая. А ученики уже обо всём пронюхали и объявляют, что Дюроншеля выставили за дверь. Итак, озорник Дюроншель исчез, и в школе воцарился порядок. А Блэз доволен: наконец-то вспомнил, откуда взялся этот «таинственный» Дюроншель.

— Великолепно! — воскликнул Люка.

Женни одобрительно кивала головой; Флора, оглушённая потоком слов, стояла молча.

— А какая у меня будет роль? — робко спросила Жюльетта.

— Да говори, что взбредёт в голову, — ответил Даниэль. — Не сочинять же мне для вас роли.

— Нет, у меня ничего не получится…

— И у меня тоже, — подхватил Люка. — Вот если бы ты, Даниэль, всё же расписал нам роли… Ну что тебе стоит написать маленькую комедию!..

…В тот же вечер Даниэль не без удовольствия открыл свою заветную голубую тетрадь. Страница следовала за страницей, сигарета за сигаретой. В четыре часа утра облака дыма плавали по комнате. Зато комедия была готова.

В седьмом часу его разбудил Люка. Вслед за ним явились Женни и Жюльетта.

— Ну как? — озабоченно спросили все трое.

— Что как? — ответил вопросом на вопрос Даниэль, протирая глаза. — Ах, вы о пьесе? Всё готово.

— Как, уже готово?! — удивился Люка. — Значит, ты почти не спал…

— Пустяки! Марш из комнаты, мне пора вставать.

— Побегу к Флоре, расскажу ей обо всём! — крикнула Жюльетта.

Флора ещё лежала на спальном мешке в своей каморке и что-то напевала, глядя в потолок.

— Знаешь, Даниэль не спал всю ночь и написал комедию, — затараторила Жюльетта. — Чудо, да и только! Верно?

Флора сразу помрачнела. Она долго теребила уголок мешка и наконец буркнула:

— Ничего не надо было менять в «Школе смеха»…

— Но ведь Даниэль так старался! — растерянно пробормотала Жюльетта.

— Никому не передавай мои слова! Я ведь обещала Жерве быть примерной. Ну, а кроме того, я кое-что придумала… Буду танцевать так хорошо, что никто не станет слушать вашу болтовню… — заключила она и, соскочив на пол, радостно запрыгала.

— Вот видишь, всё и уладилось, — заметила Жюльетта, как всегда миролюбиво. — Даниэль обещал прочесть нам комедию сегодня вечером!

Даниэль читал пьесу на полянке, заросшей ромашками. Жерве удалось ненадолго вырваться из кафе. И он мог послушать пьесу. Все внимательно слушали чтеца, не сводя с него глаз. Все, кроме Флоры. Она в последнюю минуту отказалась слушать запутанную историю — ведь от её любимой «Школы смеха» почти ничего не осталось — и она убежала. Тропинка привела её к кафе «У зелёного холма». Толстяк, которого она уже видела, восседал за стойкой, а какая-то девчонка сидела на табуретке и лакомилась конфетами.

— Здравствуйте, — произнесла Флора. — Пожалуйста, содовой с апельсиновым соком.

— Юная особа больше ничего не хочет? — осведомился хозяин. — А деньги у тебя есть?

— Нет, денег нет.

Девчонка прыснула от смеха, конфета выскользнула у неё изо рта. Господин Фреде побагровел, а Флора мило улыбнулась.

— В Туке я познакомилась с одной дамой… — начала она.

— А мне-то какое дело!

— Она булочница и такая любезная, — продолжала Флора как ни в чём не бывало. — И она рассказывала, какой вы лихой танцор.

Наступило молчание. Глаза господина Фреде округлились от удивления, и он сразу остыл.

— Гм… в Туке… — пробормотал он, почёсывая затылок. — Да это кузина Бе́рта. Помнишь её, Фернанда?

— Помню, уж очень толста! — воскликнула Фернанда и снова хихикнула.

— Будь повежливей, дочка. Значит, кузина рассказала, что я лихой танцор… — протянул господин Фреде, с довольной улыбкой поглядывая на Флору. — Гм… лихой танцор… За это тебя стоит угостить содовой — за мой счёт. Угощайся без церемоний.

Когда Даниэль и его маленькая труппа гурьбой ввалились в кафе, Флора сидела за столиком вместе с хозяином и его дочкой и развлекала их.

— Как она сюда попала? — с возмущением крикнул Жерве.

— Не вмешивайся не в своё дело, парень. Я приглашаю кого хочу.

— Но, сударь…

— Никаких «но»…

Жерве насупился, тут Люка поспешил сказать:

— Превосходная получилась комедия, верно?

— Да, пьеса хорошая, — серьёзно произнёс Жерве, и его лицо сразу прояснилось.

— Флора, а у меня в пьесе есть даже целая фраза! — крикнула Жюльетта.

— A y меня сто, если не больше, — добавила Женни.

— Довольно болтать, — остановил их Даниэль. — У меня в горле пересохло. Закажем лимонаду. А Флору, по-моему, уже угостили на славу!

— Да, господин Фреде меня угостил, — смиренно ответила она.

Хозяин смотрел на неё с недоумением: что же с ним стало, когда он узнал, что «гостья из Тука» — сестра Жерве, а главное, она живёт в доме самого нотариуса!

Теперь все были страшно заняты: учили роли, мастерили декорации, шили костюмы… Пьеса, конечно, не была превосходной, но Даниэль сделал её забавно и с выдумкой.

Флора исполняла танец за танцем, Женни произносила длинные монологи, и они вместе танцевали. Люка был по очереди то Блэзом, то кондитером. Даниэль исполнял роль директора, а Жюльетта играла сторожиху в школе.

— Что за суматоха у нас в доме? — спросил господин Шав жену в четверг утром. — Вот уже третий день Женни и Флора вертятся на чердаке как сумасшедшие. Жюльетта отвечает мне за обедом: «Благодарю вас, господин директор». Люка оглушительно горланит в саду… Что они ещё выдумали?

Выражение глаз у госпожи Шав было самое чистосердечное, когда она отвечала:

— Право, не знаю. Ничего не замечала. Кстати, я бы хотела в воскресенье поджарить цыплят, а не телятину…

И госпожа Шав начала толковать о том, что всегда ведь кто-нибудь может нагрянуть в воскресенье, даже не зная, что это день её рождения.

XVII

День рождения госпожи Шав

В воскресенье погода была чудесная. Солнце уже сияло вовсю, когда Жерве вышел из своего чулана. Глаза у него слипались. Вчера он до поздней ночи читал «Трёх мушкетёров», и подвиги д’Артаньяна почему-то смешались у него в голове с проделками персонажей из «Школы смеха».

Да, комедию теперь просто не узнать, так изменил её Даниэль…

А в километре отсюда «великий писатель» кончал бриться перед зеркалом в ванной комнате. Он волновался, хотя и не хотел себе в этом признаться. Только бы Женни не скомкала свою роль в третьей сцене…

Люка сидел на краю ванны и зубрил свою роль, приговаривая: «Это будет великолепно!» Даниэль остановил его, заметив: «Не преувеличивай! Самый обыкновенный фарс…»

Женни проснулась с головной болью. Может быть, голова разболелась от волнения: выступать страшно. Говорят, у актёров так бывает. Значит, надо побороть страх — ведь почти вся комедия построена на её роли.

— Взгляни, моё платье не длинновато? — спросила она сестру.

Жюльетта пожала плечами:

— Ты уже дважды заставляла меня его укорачивать.

Но Женни опять принялась подшивать подол на живую нитку.

А Флора? Ей хотелось и смеяться и плакать. Она готова была смеяться от радости потому, что будет участвовать в представлении, а плакать потому, что всё ей напоминало о Маленьком театре. Она была очень обижена на Жерве: он наотрез отказался принять участие в спектакле.

В день своего рождения госпожа Шав с утра до обеда ничего не делала по дому — так было заведено в семье. Женни и Жюльетта готовили, Люка накрывал на стол и убирал посуду, а мать сидела в гостиной в большом кресле и ждала, когда придут дети и произнесут традиционное: «Пожалуйте к столу». Конечно, госпожа Шав предпочла бы всё сделать сама, особенно сегодня, когда дети были так увлечены своей затеей. Но нарушить традицию она не решилась. Госпожа Шав недовольно поморщилась: вынужденное безделье надоело ей. Она встала и подошла к двери. Но тут на пороге появился её муж:

— А, ты тут блаженствуешь! Вот и отлично! — сказал он, щуря глаза. — Ну, а я прямо из сада: там, на буковой аллее, творится что-то невероятное! Даниэль расставляет скамейки… Что всё это значит? Ведь не будем же мы завтракать в такую жару на открытом воздухе.

— Да нет же, нет, — успокоила его жена. — Даниэль устраивает… Да пусть себе делают что хотят…

— Погоди, кто-то звонит в дверь, — перебил её господин Шав.

— Это принесли торт из кондитерской, — заметила жена, взглянув в окно.

Разносчик из кондитерской вручил праздничный торт Люка, и тот с важным видом понёс его на кухню. Но куда его положить? Стол завален грудой очисток. Жюльетта помешивает в кастрюле соус, что-то бормоча сквозь зубы. Наверняка твердит свою роль. Флора заглядывает в кастрюльку. Женни, усевшись на стуле перед миской с помидорами, вытирает каким-то лоскутом потный лоб. Люка кладёт торт прямо на очистки и принюхивается: ясно, что-то пригорело!

Но вот проходит ещё минут десять, и всё готово. К тому времени приходит и Жерве. На нём самая лучшая его рубашка. Все весело рассаживаются вокруг семейного стола, украшенного цветами.

Разрезать цыплят удалось не без усилий. Они были не только поджарены, но даже пережарены. Зато зелёный горошек был приготовлен отменно. Госпожа Шав вела себя доблестно — ведь дети так ждали, чтобы она воскликнула: «Ну просто прелесть! Очень вкусно!» И она, конечно, так и сделала.

Флора грызла косточку цыплёнка, как котёнок, хотя брат бросал на неё укоризненные взгляды. Даниэль шутил и смеялся. Жюльетта думала только о своей роли. Люка уплетал за обе щеки. Женни сидела с мрачным видом.

— Ты чем-то недовольна? — спросила её Жюльетта.

— Нет, что-то есть не хочется. Папа, дай мне, пожалуйста, немного воды с вином.

— Ты пьёшь уже третий стакан, — недовольно заметил господин Шав. — Так, пожалуй, и голова закружится.

В это время Даниэль принёс торт, и госпожа Шав облегчённо вздохнула: долгое испытание подходило к концу. Но её беспокоила Женни. Девочка она нервная, и эта затея со спектаклем совсем выбила её из колеи…

— Тебе нездоровится? — спросила она дочку.

— Ну что ты, мамочка! Я совсем здорова! — вдруг пронзительно выкрикнула Женни. — Все ко мне пристают, и лучше мне уйти из-за стола…

И она убежала. Все оторопели. Отец хотел было позвать её, но Люка переглянулся с Даниэлем и приложил палец к губам. И тут же все вчетвером — Даниэль, Люка, Флора и Жюльетта — вскочили и исчезли за дверью.

— Они просто с ума сошли, честное слово! — воскликнул господин Шав.

— Пусть себе делают что хотят. Не обращай на них внимания, — попросила его жена.

Между тем новоявленные актёры столпились в коридоре и о чём-то шушукались.

— Постарайтесь разузнать, что с Женни. Она становится просто невыносимой… — говорил Даниэль Жюльетте и Флоре.

Девочки сбежали по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, и ворвались в комнату Женни.

Красное платье валяется на полу перед зеркалом, а сама Женни лежит, свернувшись калачиком, на кровати.

— Что с тобой? — тихо спросила Флора.

Женни ничего не ответила, её бил озноб, и на лбу у неё выступили капли холодного пота.

— Тебе кажется, что платье недостаточно коротко, и ты не хочешь его надевать? — сердито спросила Жюльетта, схватив сестру за руку, и вдруг испуганно ахнула: — Да у тебя жар!

Женни с трудом приподняла голову и, откинув волосы, прилипшие ко лбу, ответила:

— Нет, нет, я буду играть!

— Ты больна! Я побегу за мамой.

— Если ты ей скажешь, я тебе никогда не прощу… Никогда… — твердила Женни.

Она соскочила с кровати, схватила с полу платье и торопливо стала его натягивать. Зубы у неё стучали от озноба. Она взглянула на себя в зеркало и расплакалась.

— Какой у меня вид! Принесите мне гребёнку и губку… Впрочем, я сама сбегаю в ванную…

Но не успела она сделать и шага, как в комнате появилась мать. Она взглянула на дочь и строго сказала:

— Сейчас же ложись в постель!

— Не хочу! Не хочу!

— Жюльетта, дай термометр.

Температура около сорока. Господин Шав позвонил доктору. Женни уложили в постель.

Прощайте, танцы, прощай, роль… Флора была огорчена не меньше подруги. Но как бы её утешить? И Флора шепнула ей на ухо:

— Я тоже не буду танцевать. Хочешь?

Женни слабо улыбнулась.

— Пожалуй, да. А другие согласятся отменить представление?

— Сейчас я спрошу…

Даниэль и Люка были заняты. Вместе с Жерве они прилаживали последние декорации. Они огорчились, узнав о печальных новостях. «Вот не повезло Женни!»

— И всё же играть мы будем, — заявил Люка, помолчав. — Сократим несколько сцен, и всё. Верно, Даниэль?

— Это будет трудновато, — заметил Даниэль, перелистывая голубую тетрадь.

Флора бросила на них укоризненный взгляд.

— Если бы вы только видели Женни, вы бы думать забыли о пьесе. У неё жар с самого утра. Я обещала ей, что не буду танцевать. И она почти утешилась, — с довольной улыбкой объявила Флора.

— Ты не будешь танцевать? — изумился Люка. — Слышишь, Жерве?

— Слышу и нахожу, что сестрёнка права, — ответил Жерве. — Ведь Женни так хочется выступить… Нет, играть без Женни нельзя.

Так думал и Даниэль.

— Итак, представление откладывается до будущего воскресенья, — заявил он. — Главное, чтобы скорее выздоровела Женни.

XVIII

Жиль

Но представление не состоялось и в следующее воскресенье. Оказывается, Женни нездоровилось уже очень давно, но она никому ничего не говорила, и лёгкая простуда превратилась в острый бронхит. И вот — пенициллин, банки, уколы… «Немного терпения, ещё немного терпения», — твердил доктор. А терпения у Женни как раз и не хватало.

Госпожа Шав была очень довольна, что спектакль отменили. Она считала, что Женни заболела именно из-за него. Забот у неё теперь стало ещё больше.

— Пусть Жюльетта поживёт пока вместе с Флорой на чердаке, — сказал господин Шав.

— Им там будет тесно.

— Но Флора не будет жить у нас вечно! Кстати, она собиралась уехать после дня твоего рождения… К тому же и обстоятельства сложились так, что ей придётся с нами расстаться.

Флора огорчилась. «Я могу съёжиться и не буду мешать Жюльетте — спальный мешок ведь такой большой!» — раздумывала она. Ей было очень грустно.

Даниэлю вместе с Люка поручили отвезти Флору на машине в Руан.

Низкое небо, серые свинцовые тучи, а ведь как сияло солнце в прошлое воскресенье! Машина остановилась перед кафе «У зелёного холма». К ним подбежал Жерве в синем фартуке, он попросил Люка:

— Поговори, пожалуйста, с Жилем. Может, он хоть с тобой будет говорить откровеннее. Помоги ему как-нибудь! Ты увидишь, он очень хороший! И узнай заодно, как дела у Валентина.

— Всё непременно сделаю, — пообещал Люка. — Поехали, Даниэль!

Машина мчалась по лесу. Потом замелькали деревни. Флора ничего не видела и, насупившись, упорно молчала. Когда они подъезжали к Руану, заморосил мелкий дождь, и сквозь туман с трудом можно было различить очертания кафедрального собора.

— Пять минут пятого, — заметил Даниэль. — Быстро доехали. А где стоит ваш фургон?

Флора махнула рукой куда-то в сторону:

— Вон там!

— Что же ты раньше не сказала? Теперь придётся делать крюк. Кстати, вид у тебя такой, будто тебя везут на казнь.

Поехали дальше. Вот и автофургон, рядом прицеп с брезентовым верхом.

Около фургона никого. Даниэлю чуть не силой пришлось вытаскивать Флору из машины. И теперь она стояла рядом с ним — безучастная, поникшая. Очевидно, Мили и Валентин ещё не пришли с работы.

— Как всё нескладно получилось! А может быть, Жиль дома? Жиль, Жиль! — позвал Даниэль.

В фургоне кто-то завозился, и вскоре в дверях появилось бледное, угрюмое лицо.

— Жиль! Ты дома? — крикнула Флора и бросилась к брату.

Она мгновенно забыла и о семье Шав, и о всех своих огорчениях и стала, как всегда, ласковой и весёлой. А Жиль обнимал Флору с таким видом, словно боялся, что её вот-вот у него отнимут.

— А это Даниэль и Люка… — оживлённо болтала Флора. — Ты узнаёшь Люка? А где Мили? Как я по ней соскучилась!

— Наверно, сегодня она придёт в шесть часов. А впрочем, не знаю, — отвечал Жиль, равнодушно поглядывая на Люка из-под насупленных бровей.

Даниэль раздумывал о том, что Жиль Кастиль производит странное впечатление. Он ещё несуразнее, чем его сестрёнка.

«Я его стесняю, — решил он, — без меня он, пожалуй, разговорится с Люка». И, взглянув на часы, он объявил, что в городе его ждёт приятель и что через часок он вернётся. Глаза Жиля радостно блеснули. Даниэль заметил это и понял, что поступил правильно. Едва он отъехал, как Флора забралась в фургон, и вскоре оттуда раздался её ликующий голосок:

Я фонарик, спешу я на праздник,

Я фонарик…

«Ей хорошо, а мы сейчас промокнем до костей», — подумал Люка и предложил Жилю:

— А не зайти ли нам в фургон?

— Как хочешь, — негромко ответил Жиль.

Они уселись рядом на матрасе и долго молчали. Можно было подумать, что Жиль заснул. С чего же начать? Может, рассказать ему о Жерве, о Флоре, о болезни Женни?.. Люка заговорил — никакого ответа. Терпение его лопнуло. Он подтолкнул Жиля кулаком в бок, и тот от неожиданности свалился на пол.

— Ты что это? — пробурчал он, вскакивая.

— Знаешь что, хватит! — крикнул Люка. — Я приехал сюда не со стеной разговаривать. И если ты будешь молчать, я уйду.

— Ну и уходи.

Люка даже растерялся. Он вовсе не собирался уходить и сказал это просто так, не подумав. А этот чудак придрался к слову. Он схватил Жиля за плечи и посмотрел ему в глаза.

— Послушай! Жерве мне всё рассказал. Я знаю, что ты только и думаешь, как бы стать моряком… Я хотел бы помочь тебе. А ты молчишь как рыба.

— Мне никто не может помочь, — пробормотал Жиль, опустив голову.

— Да погоди ты, лучше скажи… Ведь господин Норуа…

Лицо Жиля вспыхнуло. И словно прозвучало сказочное заклинание: «Сезам, откройся» — Жиль заговорил — слова полились потоком; ему так долго пришлось кривляться на сцене, теперь, когда Маленький театр лопнул, Мили не пускает его в Гонфлер, и он будет самым несчастным человеком на свете. Валентин стал булочником, Жерве — официантом, да ещё читает свои любимые книжки… Почему же только ему, Жилю, не везёт? Ведь это несправедливо в конце концов. Для него это вопрос жизни. Эх, если бы Люка знал дядюшку Норуа!..

И Жиль всё говорил и говорил, колотя по коленкам сжатыми кулаками, и голос его прерывался.

— Когда мы ещё жили в Гонфлере, дядя Норуа водил меня на пароход. Я этого никогда не забуду… Море… Смотришь на него, и оно тебя завораживает. Я глаз не мог от него оторвать, кричал, пел… И тогда дядюшка Норуа сказал: «Я из тебя сделаю настоящего моряка, мальчуган!» Была бы жива мама, я бы давно уже плавал.

Голос Жиля сорвался. Люка был взволнован: он никак не ожидал такого напора, такой силы чувств.

— Запасись терпением, дружище! — наконец с трудом произнёс он, чувствуя, что не может подыскать нужные слова.

Жиль вдруг резко обернулся к нему, его голубые глаза яростно сверкали, напоминая цветом море в солнечный день.

— Тебе-то легко говорить… Побыл бы в моей шкуре… «Потерпи! Ты ещё маленький!..» Надоел мне этот припев! Убегу к дядюшке Норуа. Другого выхода у меня нет.

— Но так поступать нельзя, — возразил Люка.

И это «нельзя» всё испортило. Жиль вскочил и с ненавистью посмотрел на Люка.

— Ничего другого ты сказать не мог! Лучше бы я попридержал язык за зубами. И чего ты сюда явился? Кто тебя звал?

Он выскочил из фургона и исчез в пелене дождя. Да, гордиться Люка было нечем.

«Откуда мне было знать, как с ним себя вести, — раздумывал он. — А что я мог ещё сказать этому сумасброду? Он был в такой ярости… Вот ведь чудак…»

— Люка, Люка! — послышался голос Даниэля.

Люка вышел из фургона и вдохнул полной грудью свежий влажный воздух.

— Я за тобой, — сказал ему брат. — А где Жиль?

— Он ушёл. Поедем домой!

— Подожди. Сестра Флоры хочет поговорить с тобой.

Оказалось, что Мили уже в прицепе и у неё на коленях сидит Флора.

— Как я рада тебя видеть, Люка! — ласково сказала она. — Мне хотелось поблагодарить тебя за всё, что ты делаешь для Жерве. Жерве писал мне… Кстати, он не очень устаёт?

Люка принялся её успокаивать. Потом спросил:

— А как маленький Лео?

— О, да это настоящий бесёнок! — рассмеялась Мили. — Муж Маметты ужасно его балует… Просто не знаю, что буду делать с малышом, когда он вернётся. А Жиля ты видел? — вдруг спросила она, и улыбка её погасла.

Люка смущённо уставился в пол.

— Видел…

— О чём же вы говорили?

— Да так, кое о чём…

— Понятно. Трудно мне с ним… — вздохнула Мили.

Люка подошёл к брату, но в эту минуту появился Валентин. Неужели это он? Он так изменился с тех пор, как Люка видел его на сцене, стал подтянутым, уверенным в себе.

— Добрый день… Да это же мальчик из Андели, ей-богу! — воскликнул Валентин, разглядывая Люка. — А вот молодой человек, вероятно, твой брат? Вы привезли Флору?.. Флора, ну поцелуй же меня!

Флора бросилась к брату.

— Знаешь, я вела себя примерно, — сказала она.

— Надеюсь. А то пришлось бы тебе иметь дело со мной… Скажите, а как себя чувствует Жерве? — обратился он к Даниэлю. — Мне его хвалили. Но, может, вы чего-нибудь выпьете? Мили, ты не догадалась покормить наших гостей?

— Мы разговаривали о Жиле, и я совсем об этом забыла… — смущённо сказала Мили.

— А он куда запропастился? Не стоило тебе докучать гостям рассказами о наших неприятностях.

Даниэль внимательно наблюдал за Валентином. Парень ему понравился.

— Мили ничем нам не докучала… — возразил он.

— Вот и хорошо, если так… Не хотите ли пива? — предложил Валентин.

И вот уже хромоногий стол покрыт белой скатертью, четыре банки из-под горчицы выстроились рядом с вазочкой для цветов.

Разливая пиво, Валентин дружески разговаривал с Даниэлем, и Люка был рад, что они понравились друг другу.

— Ну, нам пора, пожалуй, ехать! — сказал Даниэль, вставая.

— Как, уже? — вырвалось у Валентина.

Что сказал бы Жерве, если б увидел, как его сестрёнка целовала в обе щеки «знаменитого писателя», Люка тоже не был обижен, а Валентин и Мили сердечно пожали им руки на прощание. Жиль так и не появился.

Когда машина уже мчалась по улицам, Даниэль заметил:

— Очень хорошо, что в этой странной семье есть Валентин. По-моему, он серьёзный, уравновешенный — самый дельный из них всех.

— Кроме Жерве! — возразил Люка.

— Пусть будет по-твоему: кроме Жерве. Кстати, что тебе рассказал Жиль?

Люка нахмурился.

— Всё вышло не очень-то удачно, — признался он. — Жиль только и думает, как бы сбежать в Гонфлер к дяде и стать моряком. А когда я ему посоветовал запастись терпением, он пришёл в такую ярость, что я даже растерялся. Ну, он и убежал…

— Сумасбродство какое-то! А ведь, пожалуй, ему только одно и остаётся: терпеть и ждать. Хорошо, что Валентин и Мили верховодят в этом маленьком мирке!.. Воля у них твёрдая, а когда папаша Кастиль вернётся из больницы, они наверняка уговорят его отпустить Жиля.

Люка ничего не ответил. Он уже не сердился на Жиля и даже был немного недоволен братом: слишком уж легко решал он на словах судьбу этого паренька. «Да, ничего изменить не удалось. Жиль по-прежнему будет смотреть на пароходы и думать, что он неудачник… Но ведь Жерве рассчитывал на меня, — раздумывал Люка. — Я обещал помочь Жилю. И я обязан это сделать».

XIX

Дядюшка Норуа

Жерве был поражён и огорчён, узнав о выходке Жиля. А ведь Люка был так уверен в успехе! Теперь все надежды рухнули.

— А что, если Жиль и в самом деле убежит? — задумчиво сказал Жерве.

— Не волнуйся. Я кое-что придумал, — ответил Люка.

— Что именно?

— Точно ещё не знаю. Подожди немного… Ну, я побегу, уже полдень. До свидания.

…У Женни ещё держалась температура, и она становилась день ото дня капризнее. У госпожи Шав голова шла кругом. Правда, ей очень помогала Жюльетта. К удивлению всей семьи, она прекрасно справлялась с сестрой.

— Никогда бы не могла подумать, что моя кроткая девочка, превратится в такую строгую медицинскую сестру, — говорила госпожа Шав мужу. — Вот сегодня утром Женни наотрез отказалась проглотить две пилюли, но Жюльетта буквально запихнула лекарство ей в рот.

Наступила прекрасная пора. В августовском, омытом дождём небе ярко сверкало ласковое солнце. Но Люка казалось, что время тянется ужасно медленно. Он часто заходил к Жерве, потому что дома просто не мог найти себе места. Даже посвистеть было нельзя — его сразу же одёргивали: «Тише, тише, твоя сестра спит». Люка часто вспоминал Жиля. И мысль о том, что он ничем не может помочь пареньку, угнетала его.

— В субботу я отправляюсь в Бэзви́ль. Если хочешь, поедем со мной, — как-то вечером предложил ему Даниэль.

Люка понятия не имел, где находится Бэзвиль, но не всё ли равно куда ехать — лишь бы прокатиться!

— С удовольствием, — тут же откликнулся он.

Быстро пролетели дни, и вот наступила суббота. Уже в половине второго Даниэль остановил свой мотороллер на окраине Бэзвиля перед кафе.

— Встречаемся в шесть на этом же месте, — сказал он. — Деньги у тебя есть? Ну и отлично — на них позавтракаешь. Развлекайся.

Люка весело кивнул головой и, как только Даниэль уехал, побежал в поле. Он с удовольствием смотрел по сторонам: вот скачет по траве телёнок… вот по зелёной ложбине бежит речушка… Не мешало бы выкупаться в такую жару! Недолго думая Люка сбросил сандалии, но вдруг появился какой-то фермер, и Люка раздумал купаться. Он мигом добежал до извилистой дороги и повернул обратно. Вскоре он оказался в самом центре городка — на площади перед мэрией. А не зайти ли в кафе перекусить? Да нет, ещё рано… Пока он раздумывал, справа от него остановился автобус. Несколько женщин уже ждали его на стоянке. Одна из них, влезая в автобус, крикнула кому-то:

— Я привезу его из Гонфлера, не беспокойся!

Гонфлер! Не теряя времени, Люка бросился к кабине водителя.

— Скажите, Гонфлер далеко отсюда? — спросил он шофёра.

— Километров пятнадцать будет. Если надумал ехать, влезай живо, я и так опаздываю.

Люка протиснулся между пассажирами и сел. Подумать только, он едет в город, где живёт дядюшка Норуа! Да, но что скажет Даниэль, узнав о его безрассудном поступке? «Впрочем, я ведь обещал Жерве помочь Жилю», — подумал он. Люка успокоился и стал думать, как ему неожиданно повезло, — Бэзвиль оказался совсем недалеко от Гонфлера!

А автобус уже въезжал в Гонфлер. Поблёскивали под солнцем каменные плиты центральной площади. Какая сутолока! Сколько автомашин! На пристани рядами стоят суда. Пахнет тиной, рыбой, морем. Вдоль набережной тянутся маленькие кафе, оттуда доносятся смех и громкий говор.

Люка смотрел, слушал и вдруг опомнился: как же он будет разыскивать дядюшку Норуа в незнакомом городе?

Какой-то мальчишка на набережной осматривал рыболовную спасть.

— Ты, случайно, не знаешь, где живёт дядюшка Норуа? — спросил Люка, подойдя к нему поближе.

Парнишка тряхнул головой.

— Сроду не слыхал такой фамилии. Зайди лучше в бистро к тётушке Брике́. Вон оно там, около галантерейной лавки. Она всё про всех знает. Может, она и скажет…

Тётушка Брике была известной сплетницей. Она вечно болтала со своими посетителями и поэтому досконально знала все городские новости. Она посоветовала Люка обратиться к старику Казими́ру. Найти его можно на набережной Сент-Этьен.

Старик Казимир в ответ на вопрос Люка кашлянул, ткнул жёлтым от табака пальцем в сторону площади и буркнул:

— Вон там, в бистро, держись левого борта.

И вот Люка уже сидит за столом бистро, а перед ним восседает сам дядюшка Норуа — пожилой человек, чернявый, смуглый, широкий в плечах. Матросская фуражка лихо заломлена набок. Вокруг них царит невероятный шум, и громко орёт радио.

— Стакан сидра для мальчишки и один ром для меня, — заказал дядюшка Норуа.

Норуа оказался человеком приветливым. Люка сразу почувствовал себя с ним просто и тут же изложил ему суть дела. При имени Кастиль его собеседник наклонился и приставил ладонь к уху, чтобы лучше слышать.

— Старый шалопай! Что он ещё натворил? — воскликнул он. — Разобидел меня, а теперь, видите ли, присылает ко мне мальчишку. Помириться, что ли, задумал?

— Да он и не думал меня присылать. Он даже не знает, что я приехал! — сказал Люка. Он огорчился, что его не так поняли. — Я же вам сказал, что господин Кастиль в больнице…

— Да, да, я не глухой!.. Наверно, Проспер вместе со своим дурацким театром сел на мель и поручил сказать мне…

— Я уже говорил вам, что я приехал из-за Жиля.

— Из-за Жиля?.. Хороший паренёк, ему должно быть лет девять…

— Да что вы, ему уже четырнадцать!

— Так чего же он сам не явился?

— Не явился потому, что отец ему не разрешает, ну, а Мили не хочет перечить отцу, пока он болен…

— Боится, что шлепка получит?

— Да ведь Мили уже восемнадцать лет, если не больше! — воскликнул Люка.

— Восемнадцать лет! Вот время летит.

— Так вот, сударь, о Жиле: он целыми днями шатается по набережной и только о том думает, как бы удрать к вам. И всё твердит, что вы обещали сделать его моряком…

— Гм… Что правда, то правда, — пробурчал дядюшка Норуа и громко высморкался, стараясь скрыть своё волнение. — Пойдём-ка ко мне, там будет поспокойнее, а то здесь слишком шумно — ничего не слыхать.

В доме у дядюшки Норуа пахло табаком; в глаза Люка сразу бросился портрет хозяина. Подтянутый молодой человек в морской форме на фоне пальмовой рощи. Повыше висели две африканские маски, и вокруг были наклеены цветные фотографии с видами заморских городов.

— Картинки мои разглядываешь? — ухмыльнулся старик. — Всё это я видел собственными глазами, во всех краях побывал. Тридцать два года в торговом флоте отплавал. Ясно?

— Ясно, сударь… Но как нам быть с Жилем?

— Посмотрим… Давай-ка сядем. Ну и номер выкинул старый шалопай Кастиль!

Проспера Кастиля он знал уже давным-давно. На одной школьной скамье сидели. И всегда он был фантазёром, такой уж у него характер. Родители хотели сделать из него матроса. И гляди-ка, какую штуку он выкинул… Улизнул в одно прекрасное утро, а вскоре все узнали, что он заделался суфлёром в бродячей труппе. Ну, а потом лет девять, а то и десять от него не было никаких вестей. После смерти отца он снова появился в городе: одет был нарядно, настоящий франт. Рассказал, что играет теперь в театрах, приехал из Бордо. Краснобай он был известный, вот и покорил сразу Марию, молоденькую, миловидную кузину дядюшки Норуа.

— И пустились они в путь на всех парусах, — продолжал Норуа. — Возвращаясь домой, она привозила с собой то дочку, то сынка, и так всё это и шло до тех пор, пока сама она не отправилась на тот свет… Горькая ей выпала участь… Потом я предложил оставить у меня Жиля. Я сразу понял, что из этого мальчишки выйдет толковый матрос. Бывало, я иногда брал его в море…

— Он это помнит.

Беззубый рот дядюшки Норуа растянулся в улыбке.

— Не может этого быть! Так ты говоришь, ему четырнадцать? Возраст подходящий. Вместе с ним нам не плавать — ведь я уже стар, но я могу поручить его Флорину, нет, пожалуй, Луи Пьеру — он ищет юнгу. Сначала Жилю будет нелегко, он попадёт в строгие руки, но ведь без этого хорошим моряком не станешь. Ну, а когда они будут заходить в порт, моя хибара, да и сам я — к его услугам! Решено, посылай его ко мне.

— Но ведь я уже вам сказал, что отец ему запрещает к вам ехать, — с досадой ответил Люка.

— Ясно! Вот чурбан! Ну ничего, я на своём сумею поставить! — заявил дядюшка Норуа, стукнув кулаком по столу. — Я сам пойду к нему и вернусь сюда вместе с Жилем. И пусть меня море накажет, если я не привезу Жиля.

Люка хотел что-то сказать, но от волнения у него пересохло в горле. Он просто не ожидал такой лёгкой победы.

— Я не ослышался? Вы и вправду сказали, что поедете за Жилем? — с трудом выговорил он.

— У тебя что, уши заложило? Явлюсь завтра к Просперу в больницу. И увезу Жиля… Да и мне будет веселее с парнишкой, а то я совсем закис в своём углу… Объясни-ка мне, как их отыскать?

Люка постарался объяснить ему, хотя от волнения всё путалось в голове.

— Так, всё ясно, — сказал старик. — Месторасположение приблизительно установлено. Ну, а сейчас меня ждут приятели. В моём распоряжении осталось всего десять минут.

— А меня в шесть часов ждёт брат в Бэзвиле! Только бы автобус не пропустить.

Норуа проводил его до площади.

— По правде говоря, жалко мне с тобой расставаться, — сказал он на прощание. — Ты ко мне заходи непременно, если доведётся проезжать мимо. Я тебя как-нибудь отправлю в плавание вместе с Жилем.

Автобус тронулся и уже набрал скорость, а Люка ещё долго видел, как дядюшка Норуа размахивает своей матросской фуражкой. Люка махал в ответ и чувствовал себя так, будто расстаётся со старым другом.

XX

Нежданный гость

Воскресный день Мили посвятила своему маленькому хозяйству. Дел было по горло. С утра перед уходом на работу Валентин вынес на солнце соломенные тюфяки, и теперь Мили изо всех сил выбивала из них пыль. Флора чинила своё старое серое платье и напевала песенку о фонарике.

— Сколько пыли! — вздыхала Мили, берясь за щётку. — Интересно знать, что ещё выкинет Жиль? Хорошо ещё, что он отправился за картошкой.

— Не только за картошкой… Он просто прогуливается, — засмеялась Флора. — Ведь все по воскресеньям гуляют.

— Может, и так… Но, к сожалению, он гуляет каждый день.

— Ты всё время его ругаешь, вот ему и хочется удрать из Дому.

— Ты-то что понимаешь?! Нет, с вами можно с ума сойти…

— Кто-то идёт, — насторожилась Флора.

Мили обернулась. Какой-то приземистый человек в фуражке подходил к фургону, чуть раскачиваясь на ходу — обычно так ходят моряки.

Мили чуть не упала от неожиданности.

— Дядюшка Норуа! — вскрикнула она.

— Дядюшка, дядюшка, вот здорово! — в восторге кричала Флора и, прыгнув, повисла на шее гостя. — А Жиля нет дома!..

— Кто из вас Мили, кто Флора? — громко говорил дядюшка Норуа. — Ничего не понимаю… Ну и выросла же ты, Флора! Э, да это же Мили!

И дядюшка Норуа звонко поцеловал её в обе щеки.

— Ты что такая озабоченная? Или мне не рада, племянница? Ну, дело сделано. Я причалил, куда мне надо.

— Флора, принеси скамейку, — сказала Мили, и голос у неё дрожал от волнения. — Садись же, дядюшка.

Дядя Норуа уселся, снял фуражку и вытер большим носовым платком лоб.

— Ох, эти чёртовы автобусы! — пробурчал он. — Это тебе не корабль в море. А куда же делся Жиль?

— Пошёл за картошкой. И, конечно, застрял на набережной, — помрачнев, ответила Мили.

— Знаю, знаю… Вчерашний паренёк мне всё рассказал. Вот я и решил приехать. Ну и бесёнок этот Жиль!

— Какой это вчерашний паренёк?

— Да такой… такой… Эх, забыл я спросить, как его зовут. Такой невысокий, чернявый, ловкий, как обезьяна…

— Это Люка! — крикнула Флора, хлопая в ладоши.

Мили нахмурилась. Она никак не могла собраться с мыслями.

— Должно быть, это он. Но как он тебя разыскал? Адреса он не знает.

— Э, расспросил, разузнал да и пожаловал ко мне. Он и рассказал мне о ваших бедах. Как я понял, Просперу не позавидуешь.

Мили рассказала о болезни отца, об их положении, а дядюшка слушал, и, казалось, настроение у него улучшилось.

— Теперь Проспер выйдет из больницы кротким как овечка и навсегда забудет о своих забавах, — проговорил Норуа, надевая фуражку. — И это будет для него, да и для всех вас, самым лучшим выходом.

— Нет, папа обязательно откроет Маленький театр, и я буду танцевать… — звонко выкрикнула Флора.

— Помолчи-ка лучше, девчонка… — беззлобно прикрикнул на неё дядюшка Норуа. — Вот что, Мили, я приехал за Жилем. Ты, наверно, и сама догадалась.

Мили опустила голову.

— Это невозможно, дядюшка… Папа не согласится… — вздохнув, сказала она.

— Кто тут командует, ты или я? Всё это мы решим вместе с Проспером. И ты не вмешивайся… Я задам Жилю хорошенькую взбучку, как только он придёт. Нечего ему лодыря гонять!.. Вот увидишь, я быстро обуздаю мальчишку!

Мили слушала, но смысл дядюшкиных слов едва ли доходил до её сознания.

— Я поступлю так, как ты скажешь, дядюшка, — растроганно проговорила она, с трудом удерживаясь от слёз.

Дядюшка Норуа ласково поглядел на неё:

— Ну и хорошо. Теперь не мешало бы перекусить…

Мили огорчилась: в доме хоть шаром покати, даже картошки не осталось. Но дядюшка Норуа взял дело в свои руки. Он вытащил из объёмистого кошелька две бумажки по десять франков и велел Флоре сбегать в лавку купить что-нибудь повкуснее, чем картошка.

Флора помчалась стрелой. В эту минуту явился Валентин. Он просиял, увидев гостя. А дядюшка, осмотрев его, заявил, что «парень чертовски изменился».

— Ты, значит, булочник? Что ж, и булочники нужны… Но Жиля я обучу другому делу.

— Жиля? Ты хочешь взять его с собой?

— Угадал, дружище.

— Здорово! Бедняга у нас совсем приуныл и… Только отца не слушай, — твёрдо проговорил Валентин.

Флора вернулась с яствами: холодный цыплёнок, хрустящий картофель, пирожные и шоколадные конфеты.

— Э, да это же кукольная еда! — расхохотался дядюшка Норуа. — Ты себя хорошо снабдила, лакомка! Но я что-то не вижу ни вина, ни рома!

Он вытащил ещё одну десятифранковую бумажку, и на этот раз за покупками пошёл Валентин. Когда он вернулся, стол был накрыт. Принялись за еду, не дожидаясь Жиля.

— Как же мне добраться до больницы? — спросил дядюшка.

— На автобусе, — сказала Мили.

— Ну нет, хватит с меня автобуса, я уж на своих двоих туда доберусь. Так где же находится больница?

Путь был довольно запутанный, и Мили никак не могла толком объяснить, куда надо идти.

Тогда Валентин предложил проводить дядю. По дороге он завёл разговор о Жиле.

— Ты должен понять его. Ведь вы будете жить вместе. Жиль мальчик запальчивый. Мы часто его браним за то, что он бродяжничает. И он вообразил, будто его никто не любит. А вдобавок он круглый невежда. Было бы не плохо, если б он стал матросом, но ему не помешало бы узнать, что дважды два — четыре.

Дядюшка Норуа замедлил шаг.

— Я присмотрю за ним, сынок, курс у твоего шалопута будет правильный, вот увидишь. В науках я не мастак, но уж постараюсь, чтобы знаний он поднабрался. Хорошим моряком без знаний не станешь. Дай мне два месяца срока, и ты своего Жиля не узнаешь. Поверь мне.

— Верю, дядя… И я так тебе благодарен.

Расставаясь, они крепко пожали друг другу руки, и Валентин вложил в это рукопожатие столько признательности, что старый моряк был растроган.

Когда дядюшка Норуа вошёл в большую больничную палату, в ней было уже много посетителей. Ну и воздух, задохнёшься! Но где же этот старый шалопай? Норуа обнаружил его в самом конце палаты. Проспер Кастиль лежал на высоко взбитых подушках и поджидал детей. Вот он повернулся лицом к двери… И у Норуа сжалось сердце: до чего же он постарел, поседел, ничего не осталось от прежнего весельчака…

— А вот и я! — тихо сказал Норуа.

Проспер изумлённо вглядывался в его лицо. Он открыл рот, щёки у него порозовели, потом покраснели.

— Так, значит, ты? — пробормотал он.

— Стало быть, я. Как ты себя чувствуешь, старый дружище? Как дела? — И Норуа сжал его руки.

Они так и застыли, молча всматриваясь друг в друга. Наконец Норуа натянуто улыбнулся и сказал:

— Гм… Я присяду. А ведь приятно повидаться, верно?

— Верно… приятно… — негромко отозвался Кастиль.

Сколько всего надо рассказать, ведь они так долго не виделись! И Проспер Кастиль принялся рассказывать о себе, только о себе… Старый матрос слушал не перебивая. Но заметив, что больной с трудом переводит дыхание, он решительно приступил к делу: прежде всего высказал всё, что думает о Жиле. Жиль, по его мнению, должен стать матросом.

— Ох… ох, — простонал Кастиль, и щёки его побагровели.

— Нечего охать, старина! Если не хочешь, чтобы Жиль стал отъявленным негодяем, доверь его мне. Подумай о парне — он на плохой дороге. Так и знай: дело решённое — мы с ним уедем в Гонфлер сегодня вечером.

Тут Проспер метнул на него яростный взгляд и закричал:

— Нет, нет…

— Да, да…

— Нет, говорю тебе…

Долго ещё звучали эти «да» и «нет». Но вот Проспер Кастиль в изнеможении откинулся на подушку и произнёс:

— Пожалуй, да… нет! Впрочем, да.

— Вот и хорошо! Значит, поднимай паруса, дружище! — крикнул дядюшка Норуа громоподобным голосом.

Все, кто был в палате, даже подняли головы.

Проспер молча усмехался, и его усмешка, и его «да» — всё говорило о том, что дядюшка Норуа одержал верх. Старик, торжествуя, вышел из больницы. Но волнение его на этом не кончилось. В дверях его чуть было не сшиб с ног какой-то бледный мальчишка.

— Это что ещё? — проворчал Норуа. — Э, да это мой матрос, мой лодырь! Ну погоди, я тебя приструню!

Старый матрос обхватил Жиля за плечи и буквально поволок его за собой.

— Дядя Норуа, дядя Норуа… мне сказали… папа сказал, то есть Мили сказала, что папа сказал…

— А я говорю, что беру тебя к себе и никому не уступлю! — крикнул на всю улицу старик. — Итак, в путь, в Гонфлер, парень! И если ты не станешь хорошим моряком, то будешь иметь дело со мной…

В ответ Жиль расплакался. Старик заморгал глазами и приостановился:

— Ничего, сынок, я за тобой присмотрю, и, будь спокоен, твой корабль пойдёт по правильному курсу…

XXI

Будущее проясняется

После того как Люка рассказал Жерве о своей поездке в Гонфлер, мальчик не мог найти себе места от беспокойства. Сначала он пришёл в восторг, но потом принялся раздумывать, и чем больше он думал, тем больше стал опасаться, что поход его товарища к дяде Норуа может только осложнить и без того трудное дело. «Жилю, пожалуй, придётся не сладко, если дядюшка Норуа встретится с отцом… Тогда он, пожалуй, вообще собьется с пути. Напрасно Люка вмешался…»

Во вторник Жерве, занимаясь уборкой в кафе, увидел, что по дороге бежит Люка, размахивая конвертом. Это было письмо от Мили. Она описывала всё, что произошло в воскресенье: «Дядюшка Норуа вернулся в фургон вместе с Жилем. Жиль был бледен как полотно, — писала она, — но всё время улыбался. Он уехал с дядей пятичасовым автобусом…»

С каким облегчением вздохнул Жерве, читая эти строки! Он представил себе брата: вот он стоит на набережной в Гонфлере, смотрит на плывущие суда и думает о том дне, когда и сам отправится в плавание…

— Никогда не поверил бы, что папа так быстро сдастся, — взволнованно сказал он.

— Даниэль тоже очень удивился, — ответил Люка. — Мне тогда здорово от него досталось за то, что я поехал в Гонфлер.

— Да, упорство — штука хорошая, — заметил Жерве.

— Ты прав. Я непременно уговорю Даниэля поехать со мной на днях в Руан. Мили примет меня с распростёртыми объятиями…

Но намерения Люка исполнились лишь в первое воскресенье сентября. В тот день Даниэль собрался навестить своего товарища Доминика, жившего в окрестностях Руана. Он заказал машину. И Жюльетта попросила Даниэля взять её с собой. Разумеется, и Женни захотелось прокатиться в Руан, но госпожа Шав строго-настрого запретила ей ехать. Тогда огорчённая Женни принялась писать Флоре письмо, изливая все свои обиды. Автомобиль уже приближался к Руану, а она всё писала и писала…

Однако в Руане путешественникам не повезло! Дверь фургона была закрыта, в прицепе тоже никого не было.

— Доминик меня давно ждёт, — заметил Даниэль. — Придётся вам прокатиться со мной во Флери́-сюр-Андели́.

— Да куда же они все подевались?! — воскликнул Люка. — Приёмные часы в больнице уже кончились.

— Валентин, наверно, работает, — заметила Жюльетта.

— А что, если к нему заехать? Жерве говорил, что булочная находится на улице Персье́. Даниэль, довези нас, пожалуйста, до этой улицы.

— Слушаюсь! — сказал Даниэль.

Булочная была открыта. Худощавый человек стоял за прилавком. Он любезно принял посетителей, выслушал их и позвал своего подмастерья. Когда Валентин, весь перепачканный мукой, вошёл в булочную и увидел Даниэля, лицо его просияло.

— Это ваша сестра? Удивительно похожа на вас! — заметил он, глядя на Жюльетту. — Досадно, что я сегодня занят. Да и Мили с Флорой вы, к сожалению, не увидите. Они отправились в Андели: Лео простудился, и Мили встревожилась…

Даниэль дружески ему улыбнулся.

— Мы ещё как-нибудь заедем к вам… А пока до свидания, дружище!

Люка с мрачным видом влез в машину. Некоторое время он сидел молча, о чём-то размышляя. И вдруг он ударил Даниэля по плечу.

— Ты что, Люка, с ума сошёл?! — крикнул он. — Меня чуть не занесло на повороте.

— Знаешь, что пришло мне в голову?.. Ты говорил, Доминик живёт во Флери-сюр-Андели?

— Ну, дальше?

— Дальше вот что: Флери-сюр-Андели стоит на дороге к Андели, вот и завези нас в Андели.

— Да, Даниэль, завези, пожалуйста, — подхватила Жюльетта.

Даниэль раздумывал: настойчивость Люка раздражала, но, с другой стороны, что он будет делать с ребятами у товарища?..

— Хорошо, едем в Андели, — со вздохом согласился он. — Но я уступаю тебе, Люка, в последний раз, слышишь? Заруби это себе на носу.

— Вот спасибо, вот спасибо! — обрадовался Люка. «Уступаю в последний раз» не произвело на него никакого впечатления.

Вскоре показалась церковь Андели и дорога, которая вела к дому Маметты.

— Стоп! Приехали! — заявил Люка.

— Живо вылезайте, — сказал Даниэль. — До свидания.

Трава во дворе уже пожелтела, но как и в тот день, когда Люка был здесь впервые, на верёвке сушилось бельё, а на ступеньке сидел пухлый мальчуган и сосал палец. Жюльетта тут же подхватила его на руки.

— Вот прелесть! А я думала, что Лео старше.

— Да это совсем не Лео. Я, кажется, видел уже этого карапуза, — засмеялся Люка и постучал в дверь.

— Войдите, — донёсся из-за двери чей-то голос.

В большой комнате всё было по-прежнему. За круглым столом сидели и пили кофе Маметта и Мили, а Флора маленькими глоточками тянула из стакана лимонад.

— Флора, привет! — крикнул Люка.

Девочка обернулась, широко раскрыла глаза и с радостным криком бросилась к ним.

— Ой, это вы?! Тра-ля-ля!.. Мили, смотри, это Люка и Жюльетта.

Мили встала навстречу гостям. Как осунулось у неё лицо.

— Вы не больны? — быстро спросил Люка.

— Да нет, чувствую я себя вполне сносно. Просто меня взволновал ваш неожиданный приезд.

— Садитесь, садитесь, дети, — захлопотала Маметта. — Не хотите ли лимонада?

Люка вдруг почувствовал разочарование. Ему казалось, что его должны были встретить задушевнее, теплее — ведь он столько сделал для Жиля! Он насупился и замолчал, зато Жюльетта стала торопливо рассказывать, как они подъехали к пустому фургону, как навестили Валентина и как узнали, где их найти.

— Да… я приехала навестить Лео, — вздохнула Мили.

— А где же он? — спросила Жюльетта.

Тут из глубины большой комнаты послышалось какое-то фырканье, и Люка увидел на кровати маленькое взъерошенное существо, и существо это пристально смотрело на них. Немного погодя малыш соскользнул на пол и, путаясь в длинной рубашке, подошёл к окну. Там он остановился, выпростал руку из рукава, разжал с торжествующим видом кулачок, и Люка увидел стеклянный шарик — тот самый, который он подарил Лео в день представления «Школы смеха».

— Да это ты, Лео? И шарик ещё не потерял? — удивился он.

Жюльетта подбежала к мальчику, наклонилась, хотела поцеловать его, но Лео отскочил в сторону и торопливо сжал кулак, пряча драгоценный шарик.

— Да я и не думаю отнимать его у тебя, успокойся! — засмеялась Жюльетта. — Хочешь, я позову мальчугана, который сидит на крыльце, и спою вам обоим песенку?

При слове «песенка» вскочила и подбежала к Жюльетте Флора, а Люка сидел за столом между Маметтой и Мили… Они о чём-то разговаривали и, казалось, совсем о нём забыли. Теперь Люка понял, отчего Мили не говорит с ним о Жиле. Жиль был уже в Гонфлере, и теперь тревожиться о нём нечего. Но ведь причин для беспокойства всегда достаточно. Вот сегодня здоровье отца внушало Мили опасения. Правда, всё как будто бы идёт хорошо, и доктор надеется, что он выпишет его из больницы через несколько недель. Но отец очень сдал — посещение дядюшки Норуа состарило его лет на десять. Все его интересы сосредоточились на одном: какие принимать лекарства, что пить, что есть…

— Что же я буду делать с папой, когда его выпишут? Ведь за ним нужен уход, а работать мне необходимо… — с удручённым видом говорила Мили, теребя воротничок старой серой кофты.

— Вы могли бы поместить его в дом престарелых.

— В дом престарелых! Ни за что! Ведь он так любит свободу! Нет и нет!

Маметта взяла кофейник:

— Выпейте-ка ещё кофейку, дорогая. Это вас подкрепит… Значит, от дома престарелых вы отказываетесь? Ну что ж, пусть будет так. Однако вашему отцу нельзя жить в фургоне. Летом ещё куда ни шло, но что с ним будет зимой? Вы-то хорошо знаете, что фургон — это не дом.

— Да, я-то знаю… — вздохнула Мили.

Маметта смотрела на неё, о чём-то раздумывая. И вдруг, положив руки на стол, решительно заявила:

— Я кое-что придумала.

— Что же? — спросила Мили.

— А вот что: я старею и мой Дед тоже. Ну что там много говорить… Мне уже тяжеловато воспитывать детей, а места у нас в доме много — вполне можно разместить в нём с полдюжины ребятишек. Понимаете, к чему я клоню?.. Почему бы вам не помочь мне, не поселиться здесь, у меня? Взяли бы мы с вами пять-шесть ребятишек на воспитание и вышли бы из трудного положения. Как вы сами-то думаете? — заключила Маметта, ставя чашку на стол. — Уф… я, кажется, никогда ещё столько не говорила.

Мили сидела молча, от волнения она так крепко сжала руки, что пальцы у неё побелели.

— Боюсь быть вам в тягость…

— В тягость? Что за выдумки! Я же сама вам это предложила, — расхохоталась Маметта. — Дело в том, что я к вам привыкла, полюбила вас. И будет у нас с вами одна большая семья…

Мили благодарно взглянула на Маметту и прошептала:

— Вы даже не понимаете, сколько вы для нас сделали!

Вместо ответа Маметта молча прижала её к своей груди, и Мили вдруг почувствовала, что наконец-то она обрела настоящий дом.

— Ура! — закричала Флора.

Она не совсем поняла, о чём шла речь, но зато почувствовала, что Мили чем-то очень довольна, а этого ей было совершенно достаточно. И вот она уже прыгает, улыбается и радостно кричит, Жюльетта утешает плачущего Лео, а Люка стоит у окна, стараясь скрыть волнение.

— Ни дна вам ни покрышки!

На пороге появился Дед. Он совсем сгорбился. Лицо у него красное, раздражённое.

— Куда всё это годится! — кричит он. — Лео болен, а вы не даёте ему спокойно поспать!

Дед поворчал ещё немного и принялся за кофе. А Мили даже и не заметила, что он пришёл. Скоро, очень скоро она будет жить здесь, в этом доме!.. Всё завертелось у неё перед глазами. «Мне что-то не по себе, — подумала она. — Только бы не упасть. Просто я совсем отвыкла радоваться. Так отвыкла, что от счастья у меня болит сердце».

XXII

Последняя глава

В последних числах октября Мили поселилась в Андели. Она не знала, что ей делать с автофургоном, и Маметта, не обращая внимания на недовольство Деда, решила поставить его во дворе. Ведь при случае туда можно кого-нибудь поселить. И случай не замедлил представиться. Только фургон, казалось господину Кастилю, связывает его с прошлым. И когда старик вошёл во двор, опираясь на палку, для всех стало ясно, что он направляется в фургон. И после долгих споров пришлось его там оставить, только заменили соломенный матрас прочной походной кроватью.

По счастью, Дед быстро сошёлся со старым актёром. Они часами играли в домино или спорили.

Маметта выхаживала четырёх ребятишек, ждали ещё одного — пятого. Мили жила в комнате вместе с Флорой и Лео.

Жерве был вполне доволен каморкой, которую ему сняли в Андели.

У Мили, конечно, прибавилось хлопот, но на душе было так легко, что работа её не тяготила.

Кухня, хозяйство, стирка — со всем этим она легко справлялась. Труднее было с малышами. Она иногда раздражалась по пустякам, кричала, а ребятишки продолжали шалить. Маметта решила вмешаться:

— Знаете, в этом деле я, кажется, разбираюсь лучше вас. Я сама буду заниматься нашими сорванцами, а вы займитесь всем остальным… Каждому своё.

Мили весело кивнула и тотчас же принялась убирать вещи в шкаф. За последнее время она поправилась. Щёки округлились. Хорошенький джемпер заменил старую серую кофту. Она очень удивилась, заметив, что напевает песенку о фонарике… «Прямо девчонкой стала… Как Флора…» — подумала она и рассмеялась.

Хозяин устроил Валентина в чулане за булочной. Матрас был твёрд, как доска, но Валентину он казался мягким по сравнению с соломенной подстилкой в прицепе. Он научился печь бриоши, слойки с яблоками, и по понедельникам угощал ими всё своё семейство.

Даниэль навестил его в конце сентября и прочёл несколько сцен из комедии, которая так и называлась «Школа смеха». Было довольно забавно, однако… Валентин не решился признаться, с каким тяжёлым сердцем слушал он его чтение. Маленький театр, домино, прыжки — тягостные воспоминания!..

Жерве усердно учился в школе в Андели. Был первым по истории и по литературе, вторым по арифметике. Учитель обратил внимание на способного ученика. Он давал ему книги и обещал похлопотать перед начальством о его бесплатном обучении в Руанском коллеже. Итак, на будущий год он попадёт в интернат! Пока он ничего не говорил об этом Мили, но своему другу, Люка, сообщил радостное известие.

— Вот здорово! — воскликнул Люка. — Даже если мы и не попадём в один класс, всё равно мы будем вместе! Ну и повеселимся же мы!

О веселье Жерве не думал. Чем больше он читал, тем больше его увлекали книги. Как интересно открывать для себя новые страны, новых людей! Познания его расширялись, он учился думать и уже критически относился к некоторым книгам, а не глотал всё подряд, как делал это ещё совсем недавно. Свои впечатления и мысли он записывал в большую красную тетрадь. Вот если бы он мог стать писателем и бороться за счастье людей!.. Но учителем он будет непременно. Учителем литературы, и вся его жизнь всегда будет связана с прекрасными книгами.

Жерве всегда восхищался Даниэлем, но разве можно сравнить его с Диккенсом или Горьким. Книгу Горького «Детство» он прочёл в один присест. «Даниэль остаётся Даниэлем, и я никогда не забуду, что без моих друзей Шав я не был бы тем, чем стал сейчас», — рассуждал он.

А Жиль уже с конца октября плавал юнгой на судне Луи-Пьера. Кто бы узнал бледного угрюмого паренька в этом загорелом юноше с мускулистыми руками? Только глаза остались прежними — голубыми, как море в ясную погоду. Он работал под дождём и ветром, вытаскивал сети с рыбой и радовался жизни. Разумеется, не всё было гладко. Случалось, что хозяин пускал в ход кулаки. Тогда Жиль выходил на палубу и, широко расставив ноги, долго стоял там. Если любишь море, вытерпишь и побои! Когда он появлялся дома — усталый, грязный, весь покрытый рыбьей чешуёй, — дядюшка Норуа оглядывал его с ног до головы, усаживал за стол и сам подавал ему похлёбку, приговаривая: «Ну-ка, рассказывай, как плавал, малыш!» И начиналось: «Напали на косяк сардин… А на Атароне волна была сильной, судно приподняло и швырнуло в бездну…»

Но и на этом чистом небе была небольшая туча: таблица умножения. И ещё хуже дело обстояло с диктантом. И почему правописание такая мудрёная штука? Но дядя дал обещание Валентину и слово своё держал крепко. Хороший матрос должен знать, как пишется «бизань-мачта» и «швартовы»…

И только одна Флора всё ещё жалела о Маленьком театре. Теперь уже нельзя танцевать, петь, колесить по дорогам. Хорошо бы ночевать в фургоне вместе с папой, но Мили ни за что не позволит. А комната в доме казалась Флоре настоящей тюрьмой. К тому же Маметта была построже госпожи Дезобер.

Но больше всего огорчений Флоре приносила школа. Как-то она решила показать свои таланты в школьном дворе, противные девчонки принялись хохотать. Ни одного аплодисмента. А учительница пожаловалась на неё Мили.

«Да, учусь я плохо, — думала Флора. — Но ведь я терпеть не могу школу, и никто не заставит меня полюбить её!» И она потихоньку продолжала танцевать, надеясь в будущем стать знаменитой актрисой.

А что поделывал Люка? Он решил поставить «Школу смеха» в канун рождества. Женни в гостиной зубрила роль долгими вечерами и твердила, что театр — её истинное призвание. Жюльетта вытащила всех своих кукол, ставила им диагнозы, ухаживала за ними, лечила.

Как-то раз Даниэль посоветовался с Валентином, набрался храбрости и отнёс свою комедию редактору «Курьер Руана». Комедия называлась «Школьник-невидимка».

Прошло какое-то время, и редактор сказал, что пьеса ему понравилась.

В тот день, когда творение Даниэля появилось на третьей странице газеты, в доме царило невероятное оживление. Люка носился как угорелый по саду и орал:

— Это просто великолепно!

Жюльетта бросилась в книжную лавку и купила несколько экземпляров «Курьера». Женни сделалась вдруг приветливой и кроткой. И даже госпожа Шав спрашивала у всех, начиная с почтальона и кончая бакалейщиком:

— Вы читали сегодня газету? Там на третьей странице напечатана пьеса.

У героя дня вид был скромный, но в душе он ликовал. Он решил в следующий свой приезд в Руан подарить экземпляр газеты Валентину, а один номер тут же отправил в Андели, отчеркнув жирной красной чертой весь текст.

В доме у Маметты пьеса произвела неизгладимое впечатление.

„ШКОЛЬНИК-НЕВИДИМКА“

ПЬЕСА В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ

ДАНИЭЛЯ ШАВА

ПО МОТИВАМ „ШКОЛА СМЕХА“

ПРОСПЕРА КАСТИЛЯ.

Вот этот заголовок бросился в глаза Мили, но ей пришлось несколько раз перечитать текст, пока она не поняла, в чём тут дело. Да, всё же «Школа смеха» напечатана… Газета переходила из рук в руки.

Флора заявила, что пьеска ей совсем не нравится — ведь о танцах в ней нет ни слова. Жерве заметил, что «написана вещь очень мило». Ну, а господин Кастиль? Сначала старик как-то неопределённо покачал головой и вдруг прослезился. Он долго не сводил глаз с двух слов, когда-то милых его сердцу: «Школа смеха».

Потом перевёл взгляд на фамилию автора.

— Ведь это моя фамилия… Там напечатано…

— Да, папочка, твоя фамилия и напечатана в «Курьере Руана», — ласково сказала ему Мили. — Постой-ка, я сейчас тебе всё прочту. И ты увидишь, как это интересно…

— Не надо. Оставь меня, ступай…

Когда Мили минут через десять вернулась, отец всё ещё держал газету и сквозь слёзы тихо повторял:

— «Школа смеха» Проспера Кастиля. «Школа смеха»…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

КОЛЕТТ ВИВЬЕ
МАЛЕНЬКИЙ ТЕАТР
повесть

I Мешок моркови

II Маленький театр

III После представления

IV У Маметты

V В больнице

VI Прощайте, домино, прощайте, кульбиты!

VII Четыре школьника

VIII Лео

IX Флора

X Жерве

XI Разбитые стаканы

XII Переписка

XIII Письмо от Женни

XIV Птичка улетает

XV Трудная минута

XVI Голубая тетрадь

XVII День рождения госпожи Шав

XVIII Жиль

XIX Дядюшка Норуа

XX Нежданный гость

XXI Будущее проясняется

XXII Последняя глава