Уильям Далримпл, Анита Ананд

Кох-и-Нур

Семейные трагедии, коварные заговоры и загадочные убийства в истории самого большого алмаза

William Dalrymple and Anita Anand

KOH-I-NOOR

The History of The World's Most Infamous Diamond

William Dalrymple and Anita Anand © 2017. This translation is published by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc’

Научные редакторы:

Елена Веселая, ювелирный эксперт, главный редактор ежегодного каталога Jewellery

Куприянов Алексей Владимирович, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН, кандидат исторических наук

© Пудов А. В., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Введение

29 марта 1849 года десятилетнего махараджу Пенджаба Далипа Сингха ввели в Шиш-Махал – великолепный зеркальный тронный зал в центре огромного форта Лахора.

Отец мальчика, Ранджит Сингх, давно умер, а его мать, рани Джиндан, некоторое время назад насильно разлучили с сыном и заточили во дворце за городом. Далипа Сингха окружали теперь суровые мужчины в красных мундирах и шляпах с плюмажем, которые говорили друг с другом на непонятном языке. В эти ужасные минуты, которые позже Далип вспоминал как «красный день»[1], напуганный, но величественный ребенок наконец уступил многомесячному британскому давлению. На публичной церемонии в присутствии оставшихся придворных Далип подписал официальный Акт о подчинении, приняв тяжелые условия, навязанные ему победившей Компанией. Через несколько минут флаг Королевства сикхов был спущен, а над воротами форта взвилось британское знамя. По условиям документа, подписанного десятилетним мальчиком, махараджа передал частной Ост-Индской компании большие участки самой богатой земли в Индии, на которых находилось независимое сикхское королевство в Пенджабе. Также Далип Сингх был вынужден передать королеве Виктории ценнейшую вещь не только в Пенджабе, но и, возможно, на всем субконтиненте – знаменитый Кох-и-Нур, или Гору Света.

Статья III документа гласила: «Драгоценный камень, именуемый Кох-и-Нур, отданный шахом Шуджей ул-Мульком махарадже Ранджиту Сингху, должен быть передан махараджей Лахора королеве Англии»[2]. Узнав, что Далип Сингх наконец-то подписал документ, генерал-губернатор лорд Дальхузи понял, что одержал победу. «Только что я ухватил судьбу за хвост», – писал он[3]. Позже губернатор добавит: «Кох-и-Нур на протяжении веков стал своего рода историческим символом завоевания Индии. Сейчас для него наконец найдено подходящее место»[4].

Ост-Индская компания – первая действительно глобальная международная компания в мире, за немногим более чем столетие выросла из маленькой фирмы, имеющей всего лишь тридцать пять постоянных сотрудников, чей штаб находился в маленьком лондонском офисе, в самую мощную и хорошо вооруженную корпорацию в истории: ее армия к 1800 году была вдвое больше британской. Компания давно положила глаз и на Пенджаб, и на алмаз.

Наконец в 1839 году, после смерти Ранджита Сингха, когда Пенджаб быстро погрузился в анархию, ей представился шанс. Ожесточенная борьба за власть, подозрение в отравлении, несколько тайных убийств, гражданская война, два британских вторжения – и армия Компании наконец победила сикхов сперва в кровавой битве при Чиллианвале 13 января 1849 года, а затем окончательно разгромила их при Гуджарате 21 февраля; оба сражения прошли на территории нынешней пакистанской провинции Пенджаб. 12 марта вся армия сикхов сложила оружие. Ветераны плакали, бросая завещанные предками мечи и мушкеты в огромную кучу. Один старый воин с горечью отдал честь и, сложив руки, воскликнул: «Aaj Ranjit Singh Mar Gaia (Сегодня Ранджит Сингх действительно умер)»[5].

В конце того же года, в холодный и промозглый декабрьский день Дальхузи прибыл в Лахор, чтобы официально получить свой трофей из рук охранника Далипа Сингха, доктора Джона Спенсера Логина. Сверкающий алмаз находился в тошахане (сокровищнице) Лахора, закрепленный в браслете, дизайн которого разработал специально для этого случая сам махараджа Ранджит Сингх. Британскому глазу, привыкшему к современной европейской огранке алмазов с их совершенной симметрией, поразительно неровные очертания камня казались странными. Как можно было предположить из названия – Гора Света, алмаз напоминал большой холм или, возможно, огромный айсберг, чьи края круто поднимались и заканчивались куполообразной вершиной. По кругу купола камень был огранен простой «розой» в стиле Великих Моголов, короткими и неровными кристаллическими ребрами, словно седловинами, или склонами, гималайского снежного пика – более покатыми с одной стороны и крутыми, как утес, – с другой. Логин нашел способ компенсировать эту оригинальную форму, демонстрируя гостям алмаз через глазок на фоне черной бархатной ткани и с подсветкой снизу, что увеличивало блеск алмаза. Дальхузи ожидаемо восхитился камнем, затем забрал его у Логина и поместил в маленький мягкий мешочек из телячьей кожи, специально изготовленный для этой цели леди Дальхузи. Генерал-губернатор написал расписку: «Сегодня я получил алмаз Кох-и-Нур», к которой все присутствующие приложили свои личные печати[6].

Менее чем через неделю Дальхузи написал младшему помощнику магистрата в Дели, чтобы тот провел некоторые изыскания о прошлом его нового блестящего приобретения[7]. Теофилус Меткалф не был самым прилежным или самым образованным чиновником Ост-Индской компании. Шумный, компанейский, он любил собак, лошадей и вечеринки и с момента своего прибытия в Дели ударился в азартные игры и быстро влез в серьезные долги. Тео всегда любил срезать углы и попадал, как говорил его отец, в «передряги», но молодой человек испытывал неподдельный интерес к драгоценностям, к тому же был очень обаятельным и понравился Дальхузи. Поэтому-то тот и выбрал Меткалфа для выполнения такой важной и деликатной задачи.

Кох-и-Нур, возможно, и был сделан из самого твердого вещества Земли, но вокруг него уже сгустился такой густой туман мифов и легенд, что Дальхузи хотел знать правду о нем, прежде чем отправить его королеве. Тео поручили «собрать и записать как можно более точную и интересную информацию о Кох-и-Нуре», которую он только мог узнать от ювелиров и придворных в Дели, и по мере возможности реконструировать его историю «на протяжении того времени, когда он принадлежал императорам Дели, и как только он это сделает, сообщить ее правительству Индии»[8].

Тео Меткалф подошел к этой задаче с характерным для него торопливым энтузиазмом, но поскольку камень был украден из Дели во время персидского вторжения 110 лет назад, работа была нелегкой. Даже Меткалфу пришлось признать, что все, что он смог добыть, было не более чем просто базарными сплетнями. «Я не могу не сожалеть о том, что результат вышел столь скудным и несовершенным», – написал он в предисловии к своему отчету. Тем не менее Меткалф в полной мере изложил результаты своих изысканий, компенсируя порой нехватку точности богатым воображением.

«Во-первых, – писал Тео, – как гласят сведения, которые передаются среди старейших ювелиров Дели из поколения в поколение, алмаз добыли из шахты Кох-и-Нур, находящейся в четырех днях пути от Масулипатама к северо-западу, на берегах Годавари, при жизни Кришны, [неотразимого индуистского бога-пастуха], который жил 5000 лет назад…»[9]

Отчет Тео, до сих пор лежащий в фондах Национального архива Индии, продолжается в том же ключе, первый раз запечатлевая многовековую цепь кровавых завоеваний, грабежей и конфискаций – то, что станет общепринятой историей Кох-и-Нура. Взгляд Тео на эти события будет многократно кочевать из статьи в статью, из книги в книгу и в конце концов окажется в Википедии.

Обнаруженный в покрытой туманом древности великий алмаз, как говорится в тексте, мародерствующие тюрки выковыряли, возможно, из глаза статуи божества в храме на юге Индии.

Обнаруженный в покрытой туманом древности великий алмаз, как говорится в тексте, мародерствующие тюрки выковыряли, возможно, из глаза статуи божества в храме на юге Индии. Вскоре «драгоценный камень попал в руки императоров династии Гуридов и после этого (XIV век) – к династиям Туглакидов, Сайидов и Лоди, и в конце концов перешел во владение семьи Тимура [Моголов], где он оставался до правления Мухаммад Шаха, носившего Кох-и-Нур в тюрбане. Затем, когда империя Великих Моголов рухнула под вторжением персидского военачальника Надир-шаха, «император и он поменялись тюрбанами, и, таким образом, алмаз стал собственностью Надира». Меткалф утверждал, что именно шах Надир назвал алмаз Кох-и-Нуром, и драгоценность перешла после смерти шаха к его главному телохранителю – афганцу Ахмад-хану Абдали. Алмаз почти сто лет находился в руках афганцев, пока Ранджит Сингх не забрал его у сбежавшего афганского шаха в 1813 году.

Вскоре, после того как Тео представил результат своих изысканий, Кох-и-Нур отправили в Англию, где королева тут же предоставила его для Великой выставки в 1851 году. Длинные очереди тянулись через Хрустальный дворец – множество людей хотели увидеть этот знаменитый имперский трофей, запертый в специально изготовленном прочном стеклянном сейфе, который, в свою очередь, находился внутри металлической клетки. На все лады обсуждаемый британской прессой и привлекающий внимание британской публики, Кох-и-Нур быстро стал не только самым известным бриллиантом в мире, но и одним из самых известных предметов, похищенных из Индии. Кох-и-Нур являлся символом имперского господства Британии викторианских времен и ее способности – к добру или к худу – собирать самые желанные объекты со всего земного шара и демонстрировать их во время триумфальных празднеств, как это делали римляне 2000 лет назад со своими диковинными трофеями.

По мере роста славы алмаза и распространения живо написанной и легкочитаемой, но ничем не подкрепленной версии происхождения Кох-и-Нура многие другие могольские драгоценные камни, когда-то соперничавшие с этим алмазом, практически были забыты, и Гора Света получил исключительную известность как самый большой драгоценный камень в мире. Лишь немногие историки вспоминали, что когда Кох-и-Нур, весивший 190,3 метрических карата, прибыл в Великобританию, он имел минимум двух сопоставимых по размеру братьев – Дарья-и-Нур, или Море Света, сейчас находящийся в Тегеране и оценивающийся в 175–195 метрических карат, и алмаз Великий Могол, который большинство современных геммологов считают алмазом Орлов (189,9 метрических каратов). Сегодня алмаз Орлов – часть императорского скипетра Екатерины Великой, хранящегося в Кремле[10].

На самом деле выдающуюся славу и известность Кох-и-Нур начал приобретать только в начале XIX века, когда камень оказался в Пенджабе в руках Ранджита Сингха, и уже к концу правления Ранджита благочестивые индусы начали задаваться вопросом, был ли Кох-и-Нур тем самым легендарным камнем Сьямантакой, упомянутым в рассказах о Кришне, содержащихся в Бхагават-пуране.

Эта популярность отчасти стала результатом того, что Ранджит Сингх предпочитал алмазы, а не рубины, как и большинство индусов. Но Моголы и персы предпочитали большие, неограненные яркие цветные камни. Действительно, для могольской сокровищницы Кох-и-Нур являлся лишь одним из многих предметов гордости самого большого собрания драгоценных камней. Наибольшую ценность в этом собрании имели вовсе не бриллианты, а любимые Моголами красные шпинели из Бадахшана, а впоследствии и рубины из Бирмы.

Растущий статус Кох-и-Нура был частично обусловлен и быстрым ростом цен на бриллианты во всем мире в начале и середине XIX века. Он был вызван изобретением симметричной многогранной «бриллиантовой огранки», которая смогла наилучшим способом показать внутренний блеск, присущий каждому камню. Это, в свою очередь, привело к тому, что среди представителей среднего класса Европы и Америки стало модным носить кольца с бриллиантами – эта мода в конце концов вернулась и в Индию.

Окончательное восхождение Кох-и-Нура к всемирной славе началось благодаря Великой выставке и порожденной ею шумихе в прессе. Вскоре огромные, нередко про́клятые индийские алмазы начали регулярно появляться в известных викторианских романах вроде «Лунного камня» Уилки Коллинза или «Лотаря» премьер-министра Бенджамина Дизраэли, где сюжет вертится вокруг мешка с необработанными алмазами, полученного от махараджи.

Таким образом, Кох-и-Нур, лишь покинув Азию, в своем европейском изгнании окончательно достиг исключительного статуса. Современные туристы, видящие эту драгоценность в лондонском Тауэре, часто удивляются его небольшому размеру, особенно по сравнению с двумя более крупными алмазами «Куллинан», хранящимися в той же витрине. Кох-и-Нур сейчас – всего лишь девяностый из самых крупных камней в мире[11].

Примечательно, однако, что бриллиант сохраняет известность и статус и вновь находится в центре международных разногласий, поскольку индийское правительство, как и ряд других, призывает вернуть драгоценный камень. Но и теперь индийские чиновники не могут разобраться в запутанной и долгой истории Кох-и-Нура: в апреле 2016 года Ранджит Кумар, заместитель генерального прокурора Индии, сообщил Верховному суду Индии, что драгоценный камень подарил англичанам в середине XIX века махараджа Ранджит Сингх, и «британские правители ни похищали его, ни насильно не отнимали у хозяина». Это заявление абсолютно неверно и неисторично – в 1849 году Ранджит Сингх был уже как десять лет мертв, то есть мог сделать этот подарок только посредством спиритического сеанса или астральной проекции. Это заявление тем более странно, что сдача драгоценности лорду Дальхузи в 1849 году является одним из немногих моментов в истории камня, которая является абсолютно исторически достоверной. В недавнем прошлом Пакистан, Иран, Афганистан и даже талибы также претендовали на алмаз и просили его вернуть.

За 170 лет бессистемная версия перемещений Кох-и-Нура, описанная Тео и основанная на базарных сплетнях в Дели, никогда не была должным образом пересмотрена или оспорена. Вместо этого произошло прямо противоположное: в то время как о других великих могольских алмазах позабыли все, кроме специалистов, любые упоминания о важнейших индийских камнях в таких источниках, как мемуары могольского императора Бабура или «Путешествия» французского ювелира Тавернье, стали считаться отсылками к Кох-и-Нуру. Со временем мифы о нем становились все вычурнее, все волшебнее, обрастая все новыми вымыслами.

Тем не менее любой, кто пытается отделить в этой истории факты от вымыслов, заметит, что четкие упоминания об этом знаменитейшем из драгоценных камней, как выразился Тео Меткалф, «крайне скудны и несовершенны» – то есть подозрительно редко встречаются. Нет никаких конкретных отсылок к Кох-и-Нуру ни в одном источнике времен Делийского султаната или правления Моголов, несмотря на огромное количество письменных упоминаний о больших и очень ценных бриллиантах, появляющихся на протяжении всей индийской истории, особенно ближе к периоду наибольшего могущества Моголов. Некоторые из них вполне могут относиться и к Кох-и-Нуру, но слишком мало подробных описаний, чтобы быть в этом уверенным.

Ни в одном историческом документе нет четких и однозначных упоминаний этого алмаза до того момента, когда персидский историк Мухаммед Казим Марви со всеми подробностями и деталями не упомянул камень в истории вторжения Надир-шаха в Индию в 1739 году. Марви написал свой труд в конце 1740-х, через десятилетие после того, как камень был вывезен из Индии. Немаловажно, что текст Марви, где единственная хроника того времени среди дюжины с лишним подробных отчетов, составленных персидскими, индийскими, французскими и голландскими очевидцами, в которой упоминается Кох-и-Нур, хотя остальные тексты содержат подробные и скрупулезные описания драгоценностей, захваченных Надир-шахом.

Более того: Кох-и-Нур никак не может быть тем удивительным драгоценным камнем, который могольский император Мухаммад Шах Рангила тайком мог спрятать в своем тюрбане и который позже достался Надир-шаху благодаря хитро задуманному обмену тюрбанами – как то утверждается в одной из историй Тео, у которой нет надежных источников, но которую повторяют до сих пор. Марви свидетельствует, что император не мог таким образом спрятать Кох-и-Нур, поскольку на тот момент алмаз был центральным элементом Павлиньего трона императора моголов, Шах-Джахана, – самого дорогого и красивого предмета мебели из когда-либо сделанных. Кох-и-Нур, как пишет Марви на основе личных наблюдений в тексте, содержащем первое четкое упоминание о камне и до сих пор не переведенном на английский язык – был помещен на крышу этого необыкновенного трона, изготовление которого обошлось вдвое дороже, чем строительство Тадж-Махала. Марви так описывает трон: «Восьмиугольник в форме европейской шляпы с круглыми полями и пологом был позолочен и усыпан драгоценными камнями. На вершине находился павлин, сделанный из изумрудов и рубинов; на его голове крепился бриллиант размером с куриное яйцо, известный как Кох-и-Нур, или Гора Света, цену которого никто не знает кроме одного Аллаха. Крылья павлина покрыты драгоценными камнями: множество жемчужин размером с голубиное яйцо было нанизано на проволоку и прикреплено к колоннам, поддерживающим трон. Все части трона украшены золотом и драгоценными камнями… на покрывале, накрывающем сиденье, по краю идет жемчужная кайма. Трон и его перила состояли из отдельных частей, которые можно было разбирать при транспортировке, а затем вновь собирать в надлежащем порядке… Автор видел этот трон, когда победоносные войска покинули Дели и направились в столицу Герат, а трон был, по королевскому указу, помещен в шатре Надира вместе с двумя другими необычными дарами: Дарья-и-Нур, или Морем Света, и рубином, известным как Айн аль-Хур, или Глаз гурии»[12].

Есть одна странность в отчете очевидца Марви: в более ранних описаниях трона присутствуют не один, а два павлина. Возможно, шах Надир в Герате собрал детали трона в другом порядке? Может, павлина, содержащего Кох-и-Нур, уже убрали к тому времени, как Марви увидел трон, чтобы шах Надир мог носить драгоценный камень на руке, подобно всем следующим владельцам. Или Марви просто видел трон сбоку? Как бы то ни было, к 1750 году бриллиант, судя по всему, уже убрали с Павлиньего трона, и появляется все больше упоминаний об этом драгоценном камне, который носят уже вставленным в браслет, в ранее не привлекавших особого внимания и не переведенных персидских и афганских источниках, а после 1813 года – в сикхских хрониках и европейских рассказах о путешествиях.

Император не мог таким образом спрятать Кох-и-Нур, поскольку на тот момент алмаз был центральным элементом Павлиньего трона императора моголов, Шах-Джахана, – самого дорогого и красивого предмета мебели из когда-либо сделанных.

Благодаря всем вышеперечисленным источникам, а также работе команды современных геммологов во главе с Аланом Хартом и Джоном Нелсом Хатлбергом, воспользовавшимися лазерной и рентгеновской технологиями сканирования для реконструкции первоначальной формы Кох-и-Нура до переогранки по прибытии в Британию, появилась возможность полностью переписать историю бриллианта. Дальнейший текст – первая попытка извлечь Кох-и-Нур из тумана мифов и легенд, многие из которых прочно прилипли к нему еще 170 лет назад благодаря докладу Тео Меткалфа.

В первой части этой книги, «Сокровище в троне», Уильям Далримпл реконструирует раннюю историю Кох-и-Нура. Он изучает индийские упоминания алмазов в древних текстах, всевозможные свидетельства очевидцев эпохи Средневековья и раннего Нового времени – в период правления Моголов – вплоть до его захвата Надир-шахом; с этого момента его история прослеживается относительно ясно. Далее он описывает историю камня: его пребывание в Иране, Афганистане и, наконец, в Пенджабе, и его временное исчезновение после смерти Ранджита Сингха. Бриллиант к тому моменту перестал быть просто предметом вожделения, превратившись в могущественный символ суверенитета.

Анита Ананд во второй части книги, «Сокровище в короне», продолжает историю Кох-и-Нура и дает самое подробное описание наиболее противоречивой части истории бриллианта: как драгоценный камень забрали у мальчика, потерявшего свое королевство в борьбе с колониальной державой, и вставили в британскую корону, которая находится в лондонском Тауэре.

В результате получилось повествование не только о жадности, завоеваниях, убийствах, ослеплениях, пытках, захватах, колониализме и грабежах на фоне значительного периода истории Южной и Центральной Азии, но также и об изменениях вкусов и моды на ювелирные украшения и о различном понимании роли, алхимии и астрологии драгоценных камней. Книга раскрывает некоторые неожиданные и ранее неизвестные моменты в истории бриллианта, такие, например, как месяцы, проведенные в трещине на стене тюремной камеры в отдаленном афганском форте, и годы недооцененности, когда драгоценность, об истинном названии и стоимости которой никто не подозревал, использовалась на столе муллы как пресс-папье для благочестивых проповедей.

Часть первая

Сокровище в троне

Глава 1

Индийская предыстория Кох-и-Нура

До открытия алмазных копей в Бразилии в 1725 году все алмазы мира, за исключением месторождения черных алмазов, найденного в горах Борнео, были родом из Индии[13].

Древние индийские алмазы были аллювиальными: их не столько добывали в рудниках, сколько извлекали в виде природных кристаллов из просеянных мягких песков и гравия древних речных русел. Доисторические вулканы исторгли их из кимберлита и лампроита, вода вымыла их и перенесла вдоль речных русел, и они наконец осели в почве, когда много миллионов лет назад река пересохла. Бо́льшая часть таких аллювиальных алмазов представляют собой крошечные природные октаэдрические кристаллы. Иногда, впрочем очень редко, находят и драгоценности размером с куриное яйцо. Например, Кох-и-Нур.

Еще в 2000 году до н. э. крошечные индийские алмазы, возможно, использовались в полировальных инструментах в Древнем Египте и совершенно точно широко применялись в качестве шлифовальных материалов на Ближнем Востоке и в Китае к 500 году до н. э. Вскоре алмазы стали использоваться в кольцах – от двора империи Тан, эллинистического Афганистана до Рима времен Августа[14], но на своей индийской родине алмазы не просто ценились за их пользу и красоту – считалось, что они приносят огромную удачу, их связывали с влияниями планет, и поэтому им придавали почти полубожественный статус. Согласно «Гаруда-пуране» – книге индуистских писаний, окончательно оформившейся в X веке н. э., демон Бала согласился быть принесенным в жертву богами и «отказался от своего духа на благо Вселенной, и отрубленные конечности его тела превратились в семена драгоценных камней». Небесные существа, демоны и змеиные божества, наги, бросились их собирать, и даже «боги приехали на небесных колесницах и унесли семена драгоценных камней для собственного использования. Некоторые семена упали на землю, сотрясая воздух. Где бы ни падали семена – в океанах, реках, горах или диких лесах – благодаря небесной энергии семян возникли месторождения драгоценных камней».

Эти камни обладали магическими, даже божественными качествами: «некоторые наделены добродетелью искупления всех грехов или защищают от воздействия яда, укусов змей и болезней, в то время как другие обладают противоположными достоинствами». Величайшими из всех драгоценных камней были алмазы, «сияющие ярче всех… Боги, как считается, живут в частице алмаза вне зависимости от места ее нахождения, которая обладает ясным, легким оттенком, гладким и лишенным угрожающих черт – царапин, морщин или подобных облакам помутнений внутри».

Дальше текст объясняет, к каким чудесным последствиям приводит обладание хорошим алмазом: «благополучие, долгие годы жизни, увеличение количества жен, потомства и домашних животных, урожай – все это связано с ношением алмаза, если он хорошо огранен, имеет чистый блеск и лишен губительных черт». «Гаруда-пурана» продолжает: «Страшные яды, вводимые тайно, не вредят человеку, а его имуществу не страшны поджоги и вода. Цвет лица такого человека улучшается, и все его дела процветают. Змеи, тигры и воры избегают человека, который владеет подобным алмазом»[15].

«Гаруда-пурана», наверное, единственный из известных источников, который предполагает, что алмазы отпугивают воров. Конечно, сто лет спустя, ко времени создания «Бхагават-пураны» и «Вишну-пураны», чрезвычайно ценные драгоценные камни рассматривались уже как приманка не только для воров, но и для убийц.

Согласно этим двум пуранам, величайшим камнем был легендарный Сьямантака, «принц среди драгоценных камней». Иногда его называли огромным алмазом, порой – рубином – драгоценным камнем, провоцирующим зависть, жадность и страсть к насилию в душах тех, кто старался его заполучить, – как раз то, что Кох-и-Нур творил с душами людей не в мифах, а в реальности.

Сьямантака – блестящий камень Сурьи, бога солнца, который носил его на шее и поэтому имел столь ослепительный вид. Сьямантаке удивлялись, этот камень желали заполучить, но он еще и первый камень в индийской литературе, который сеял вокруг себя разрушение. Согласно «Бхагават-пуране», «когда его носит добродетельный человек, он производит золото, а на дурного человека он в конце концов навлекает гибель»[16]. Отсюда, возможно, берет начало мотив «про́клятого драгоценного камня», который со временем начал прочно ассоциироваться с Кох-и-Нуром и перешел за ним следом в английскую литературу.

Согласно «Бхагават-пуране», драгоценность сьямантака спустилась на землю, когда Сатраджит из рода Ядавов, царь Двараки и ярый последователь Сурьи, наконец встретился со своим божеством-покровителем, идя вдоль берега моря вблизи Двараки. На бога из-за его сияния нельзя было смотреть прямо, поэтому царь Сатраджит попросил его появиться в менее ослепительном обличье, объяснив, что желает воспринимать бога с большей ясностью. Тогда Сурья снял Сьямантаку, и Сатраджит преклонил колени и воздал почести своему богу – который оказался удивительно маленьким, с телом, словно бы сделанным из полированной меди. «После того как царь должным образом поклонился ему, божество спросило: «Сатраджит, какую награду ты хочешь за свои заслуги?» Сатраджит попросил драгоценный камень. Сурья отдал ему камень в знак расположения и исчез»[17].

Когда Сатраджит, неся камень, вернулся в Двараку, горожане приняли его за бога солнца. Только Кришна понял, что ослепительный блеск вокруг Сатраджита создавал Сьямантака. «Это не бог солнца, – сказал он, – а Сатраджит, светящийся из-за драгоценного камня».

Со временем драгоценность перешла к брату Сатраджита. Вскоре после этого он взял его с собой в лес, где мужчину жестоко растерзал и убил лев, на которого он охотился. Лев схватил камень и «собирался уйти, держа его в пасти, но Джамбаван, могущественный царь медведей, убил животное, забрал драгоценный камень и отдал его сыну в качестве игрушки»[18].

Когда Сатраджит, неся камень, вернулся в Двараку, горожане приняли его за бога солнца. Только Кришна понял, что ослепительный блеск вокруг Сатраджита создавал Сьямантака.

Поскольку брат Сатраджита не вернулся с охоты, обыватели начали сплетничать: «Они решили, что его убил Кришна и присвоил себе камень, так как все знали, что он всегда мечтал о нем». В конце концов король Сатраджит обвинил Кришну в убийстве брата и краже Сьямантаки. Чтобы очиститься от обвинений и выяснить детали произошедшего, Кришна вместе с несколькими горожанами направился в лес по следу, оставленному пропавшим охотником.

Следы сначала привели его к изуродованному трупу охотника, а затем в огромную пещеру Короля медведей, в которой Кришна объявил: «О, повелитель медведей, мы ищем камень, и поэтому вошли в твою пещеру. С помощью этой драгоценности я хочу опровергнуть ложные обвинения, выдвинутые против меня». Однако Король медведей Джамбаван отказался расстаться со Сьямантакой. Начался бой между непобедимым властелином медведей и красавцем-богочеловеком. После двадцати восьми дней сражения Джамбаван наконец-то понял, что Кришна, должно быть, был божеством. Король медведей поклонился, смиренно попросил прощения и передал Кришне драгоценность.

Кришна триумфально вернулся в Двараку с Сьямантакой, а король Сатраджит «склонил голову от великого стыда». Он так мучился от раскаяния за то, что несправедливо обвинил Кришну, что в знак извинения предложил Кришне руку своей прекрасной дочери, принцессы Сатьябхамы. Брак оказался счастливым, но Сьямантака продолжал сеять вокруг себя зависть и кровопролитие.

Вскоре после свадебной церемонии три злых брата во главе с принцем Сатадханвой воспользовались отсутствием Кришны в Двараке и спланировали ограбление с целью завладеть неотразимым драгоценным камнем. Однажды ночью они отправились в Двараку, вошли в королевский дворец и убили правителя. Затем схватили Сьямантаку и сбежали из города, но принцесса Сатьябхама, увидев произошедшее, в слезах отправилась к мужу и потребовала от Кришны отомстить за тестя и короля. Богочеловек выследил и убил принца Сатадханву, отрезав ему голову острым как бритва метательным диском – Сударшана-чакрой.

Этот оставшийся в легендах след жадности, воровства и кровопролития так точно отражает настоящую жестокую историю Кох-и-Нура, что к XIX веку многие благочестивые индусы стали связывать алмаз с Сьямантакой и с легендами о Кришне.

Старейшие в мире трактаты о драгоценных камнях и геммологии были написаны в Древней Индии, причем некоторые даже предшествовали древним рукописям – пуранам. В них часто сообщалась удивительно подробная «информация о цвете и местонахождении самоцветов»[19]. Во многих из этих ранних работ изучаются качества драгоценных камней. Они детально проанализированы – от шпинелей «цвета голубиной крови», берилла, «мерцающего, как крылья попугаев», до алмазов, «способных заполнить комнату радужным огнем». Некоторые из этих текстов, также известных как «ратнашастры», демонстрировали потрясающий уровень геммологических знаний: например, разделение рубинов на четыре класса. Камни одного из них имеют десять тончайших оттенков, начиная от пчелиного блеска и цвета бутонов лотоса, светлячков и глаз кукушки и заканчивая цветом семян граната, теней для век и сока плодов розового яблока. Столь подробная информация должна была помочь читателю определить фальшивку: для проверки изумруда, к примеру, один из ранних текстов советует взять драгоценный камень в среду вечером и встать лицом к заходящему солнцу. Если изумруд настоящий, то он будет отбрасывать зеленые лучи в сторону хозяина[20].

Драгоценные камни не просто появляются в мифологии и рукописях Древней Индии: они также являются излюбленной темой древнеиндийской драматургии и поэзии, созданных на санскрите, где звон ювелирных украшений, в которые вставлены камни, часто используют, чтобы создать обстановку дворца – «сада наслаждений». Даже буддийская литература, несмотря на ее строгую приверженность бедности и аскетизму, пронизана геммологическими образами: три драгоценности буддизма, алмазные сутры, небесные царства и острова, состоящие из драгоценностей и драгоценных камней[21].

Согласно раннему тамильскому тексту «Тируккайлая-нана-ула», красавица на пике своей девичьей красоты никогда не должна быть полностью обнаженной, даже в постели. Вместо этого красоту ее тела должны подчеркивать самоцветы:

Она украшает ноги парой ножных браслетов

А на запястья надевает тяжелые браслеты,

Покрытые драгоценными камнями.

Она украшает волосы безупречной гирляндой,

Нанизанной на золотую нить,

И оживляет стройную шею драгоценностями.

И так она становится схожей с самой Шри[22].

Предпочтение обнаженных, украшенных драгоценностями тел было распространено по всей Индии. Много столетий спустя поэт Кешавдас (1555–1617), живший при дворе властителей Орчхи к югу от Агры и создавший глубоко чувственную «Кави-прию», или «Любовь поэта», придерживался той же точки зрения: голая и неукрашенная женщина выглядит неэротично и не вызывает интереса по сравнению с женщиной, чье тело увешано украшениями. «Женщина может быть благородной, обладать хорошими чертами, иметь здоровый цвет лица, быть наполненной любовью, с красивыми формами, но без украшений, друг мой, она не красавица. То же самое относится и к поэзии»[23].

Ранняя индийская скульптура демонстрирует центральное место ювелирных изделий в индийской придворной жизни. При многих древнеиндийских дворах именно ювелирные изделия, а не одежда являлись главной формой украшения и видимым знаком в придворной иерархии, строгих правил, указывающих, какой придворный какой камень и в какой оправе мог носить. Действительно, в древнейшей книге индийской мудрости, «Артхашастре», созданной Каутильей между II веком до н. э. и III веком н. э., геммологии и тому, как государю следует поступать с драгоценными камнями, отведена целая глава «О шахтах и драгоценных камнях» наряду с такими темами, как дипломатия, «Правилами для посланника», войной, «Незаконным присвоением дохода чиновниками и исправлением этого», шпионами, разведкой, использованием медленно действующих ядов, а также подбором опытных куртизанок для их применения[24].

Центральное место драгоценных камней в понимании красоты при индийских дворах прежних эпох особенно очевидно в искусстве и записях Танджавура, откуда династия Чола правила южной частью Индии в IX–XIII веках. Здесь каждая из бронзовых скульптур королев и богинь была изображена с голой грудью, но покрытой огромным количеством ювелирных украшений. На стенах храмов были запечатлены подробные списки украшений, подаренных королевами и их супругами. До сих пор сохранились строчки на стенах Великого Храма в Танджавуре – записи пожертвований королевы Куднавай, сестры Раджараджи I, величайшего из императоров Чолы (около 1010 года). Королева подарила «один священный пояс, украшающий бедра, содержащий 521,9 грамма золота. Шестьсот шестьдесят семь больших и маленьких алмазов с гладкими краями вставлены в него… Восемьдесят три больших и маленьких рубинов, двадцать два рубина «халахалам», двадцать небольших рубинов, девять синеватых рубинов, десять неполированных рубинов. Двести двенадцать жемчужин…»[25] Список подаренных драгоценных камней занимает несколько ярдов.

Качество и количество драгоценностей в старой Индии – то, что обсуждали все посещавшие эту страну и чего жаждали все захватчики. Великий поэт султаната Дели, Амир Хосров Дехлеви (1253–1325), повествует об очаровании богатых индийских храмов в его «Казаин аль-Футух», или «Сокровищнице Побед», составленной для султана Ала ад-Дина Мухаммад Шаха I из династии Халджи (1296–1316). В одном пассаже поэт описывает захваченные сокровища одного из храмов: «Алмазы были такого цвета, что солнцу пришлось бы веками светить, прежде чем в каменных глубинах образуются алмазы, подобные им. Жемчуг блестел так ярко, что облакам придется годами изливать свой пот, прежде чем такие жемчужины вновь достигнут сокровищницы моря. Много поколений шахтам придется пить кровь солнечных потоков, прежде чем появятся такие же рубины. Изумруды настолько прекрасны, что если бы голубое небо разбилось на осколки, ни один из осколков не сравнился бы с ними красотой. Алмазы ярко сверкали, и казалось, что это капли солнца. Что же до других драгоценных камней, то блеск их столь же сложно описать, как удержать воду, утекающую из разбитого сосуда»[26].

Алмазы были такого цвета, что солнцу пришлось бы веками светить, прежде чем в каменных глубинах образуются алмазы, подобные им.

В том же восторженном духе Абд ар-Раззак Самарканди, посол, отправленный в XV веке в Южную Индию тимуридом Шахрухом из Герата, описывает драгоценные камни, виденные им повсюду в столице Виджаянагара. Эта последняя великая южная индийская империя в XIV–XVI веках занимала бо́льшую часть территорий, некогда принадлежащих династии Чола, и, по словам Самарканди, подражала ей и стилистически. Его изумило обилие ювелирных украшений, которые носили мужчины и женщины всех сословий, и умение ювелиров, работавших с этими драгоценными камнями: прилавки по продаже жемчуга, рубинов, изумрудов и алмазов, как он говорит, были видны повсюду.

Пройдя через парки и фруктовые сады, бурлящие ручейками чистой воды и «каналами, отделанными обработанным камнем, отполированным и гладким», Абд ар-Раззак был принят королем, носившим «ожерелье из жемчуга чистой воды и других великолепных самоцветов, глядя на которые даже опытный ювелир затруднился бы сказать цену». Трон, пишет Самарканди, «был необычайного размера, сделан из золота и инкрустирован драгоценными камнями и орнаментами крайне искусно, утонченно и с большим художественным чутьем… Вероятно, среди всех царств в мире нигде не развито так сильно искусство инкрустации драгоценными камнями, как в этой стране»[27].

Предполагалось, что в Виджаянагаре были также самые большие индийские бриллианты, согласно одному из первых трактатов на эту тему, написанных европейцем. Его автор – замечательный португальский доктор и философ-натуралист Гарсиа да Орта, создатель третьей книги из когда-либо напечатанных в Индии – «Беседы о лечебных травах и лекарствах Индии», опубликованной в Гоа в 1561 году[28]. Да Орта был человеком с необычайно широкими интересами, и области его научных изысканий варьировались от индийских названий шахматных фигур и различных сортов манго до лечения холеры и занимательных историй об особенностях поведения кобр и мангустов, а также эффекта употребления бханга (каннабиса).

Втайне от своих соотечественников – истовых католиков – да Орта на самом деле был верующим евреем-сефардом, чье настоящее иудейское имя было Авраам бен Ицхак[29]. В то время, когда евреи, перешедшие в христианство, начинали сталкиваться с преследованиями и пытками в Португалии и Испании, да Орта принял решение оставить должность профессора медицины в Лиссабонском университете в 1534 году и эмигрировать в новую колонию – Гоа, в частности, чтобы избежать антисемитских преследований инквизиции. В конце 1540-х годов, когда инквизиция пришла за ним и в Гоа, да Орта занял должность вне ее досягаемости – стал личным врачом Бурхана Низам-шаха, властителя Ахмаднагарского султаната (1503–1553). В конце концов попытки Гарсиа да Орта сбежать от инквизиторов увенчались успехом: инквизиция настигла его только после смерти, когда останки врача были выкопаны и сожжены, а после брошены в реку Мандави в Гоа[30].

Глубоко образованный, научно подкованный, полиглот, прекрасно знавший иврит и арабский, способный постичь премудрости индийских мусульманских врачей – хакимов, как и врачей его собственной еврейской общины, Гарсиа да Орта собрал не только беспрецедентное количество сведений о медицинских практиках и естественных науках в Индии, но и посвятил целую главу своей работы разъяснению правды об алмазах[31].

Ученый начинает с разоблачения «массы небылиц, касающихся алмазов и работы алмазных шахт». Неправда, говорит да Орта, что алмазы нельзя разбить молотком: «они легко разбиваются». Неправда, что, как утверждали Марко Поло и «История Александра Великого»[32], «их охраняют змеи, так что камни нельзя извлечь, поэтому владельцы шахт бросают отравленное мясо, предназначенное для змей, в определенных местах, пока добывают вволю алмазов в другом месте». Алмазы не ядовиты, продолжает да Орта, и их нельзя использовать для проверки верности супруги, разместив драгоценный камень под подушкой женщины: «когда она будет засыпать, то обнимет мужа, если он был ей верен, а если наоборот – будет его избегать. Это вещь, в которую я не могу поверить».

После подробного изложения настоящих свойств алмазов да Орта продолжает объяснять, где их можно отыскать. В Виджаянагаре, как он говорит, можно найти самые большие в Индии алмазы, и самые богатые месторождения расположены тоже на его территории: «две или три скалы, приносящие их вдоволь королю Виджаянагара».

«Алмазы приносят большой доход королю этой страны. Любой камень весом более тридцати карат принадлежит королю, и поэтому к старателям прикрепляют охранника. И если у какого-нибудь человека найдут подобный камень, его хватают со всем его имуществом. Гуджаратцы покупают эти камни и отправляют на продажу в Виджаянагар, где алмазы получают высокую цену, особенно те, что зовутся «найф»[33], поскольку над ними работала сама природа, а португальцы, напротив, больше всего ценят отполированные камни. Обитатели Южной Индии говорят, что как девственница ценится выше женщины, познавшей плотские отношения, так и алмаз-найф стоит дороже, чем алмаз, подвергшийся огранке».

Затем да Орта обсуждает вопрос необычайно больших алмазов:

«В представлении о том, что не бывает алмаза размером больше филберта (фундука), не виноват ни Плиний, ни любой другой автор. Они сообщают лишь о том, что видели сами. Самый большой алмаз, какой только встречался мне здесь, имел вес 140 карат, еще один – 120, и я слышал, у некоего уроженца этих мест был камень весом в 250 карат. Я знал и о таком человеке, и о его большой прибыли, хотя он все отрицал. Много лет назад я слышал от одного достойного доверия человека, что он видел в Виджаянагаре камень размером с маленькое куриное яйцо».

Не ранняя ли это отсылка к Кох-и-Нуру, и не украшал ли великий алмаз тронный зал королей Виджаянагара, прежде чем отправиться в Дели? Вполне возможно, но и столь же недоказуемо.

Глава 2

Моголы и Кох-и-Нур

В апреле 1526 года Захир ад-Дин Бабур, лихой турко-монгольский поэт – правитель Ферганы (Центральная Азия), спустился с Хайберского перевала с небольшой армией тщательно отобранных воинов. Он привез с собой пушки и мушкеты, невиданные до того в Северной Индии. С этой новой военной техникой он победил Ибрагима Лоди, султана Дели, в битве при Панипате, причем в сражении погиб и сам Ибрагим, а год спустя разбил раджпутов. Затем Бабур основал свою столицу в Агре, где начал строить ряд орошаемых райских садов.

Это не было первым завоеванием Захир ад-Дина. В молодые годы он не сидел на троне, а вместо этого жил в окружении приятелей, угоняя овец и воруя еду. Иногда ему удавалось захватить город. Бабуру было четырнадцать, когда он впервые взял Самарканд и удерживал его в течение четырех месяцев. Обычно он жил в палатке, как кочевник, и это поведение, хотя и одобрялось традицией Тимуридов, казалось, мало ему подходило. «Мне пришло в голову, – писал он, – что я никому не порекомендовал бы бродить от горы к горе, бездомным и беспомощным»[34].

Бабур не только основал династию Моголов, правивших Северной Индией в течение 330 лет, но также создал один из самых увлекательных дневников, когда-либо написанных великим правителем, – «Бабур-наме». На его страницах Бабур откровенно раскрывает душу, подобно Самюэлю Пипсу[35], сравнивая индийские и афганистанские фрукты и животных с той же любознательностью, с какой записывает впечатления об отличиях между влюбленностью в женщин и в мужчин или разницу в удовольствии, получаемом от опиума и вина[36]. Здесь же Захир ад-Дин упоминает о необыкновенном бриллианте, выделявшемся среди огромного количества драгоценных камней, которые он захватил во время своих завоеваний.

Бабур отметил в «Бабур-наме»: когда его сын Хумаюн захватил семью Бикрамджита, раджи Гвалиора, находившуюся в Агре в момент поражения Ибрагим-шаха II Лоди, «они предложили ему добровольно отдать массу драгоценностей и прочих ценностей, и среди них был знаменитый алмаз, должно быть, принадлежавший султану Ала ад-Дину [Халджи]. Слава камня такова, что любой оценщик мог назначить ему стоимость, которой бы хватило на пропитание для всего мира в течение двух с половиной дней. Видимо, он весит 8 мискалов»[37]. Другой источник того времени – небольшой трактат о драгоценных камнях, посвященный Бабуру и Хумаюну, – также упоминает алмаз Бабура: «Никто из людей не видел до того такого алмаза и не слышал о нем, ни в одной книге нет о нем упоминания»[38]. Эти два упоминания, как часто считается, и являются самыми ранними упоминаниями о Кох-и-Нуре. Это не исключено, но описание слишком неопределенно, чтобы быть бесспорным, но не вызывает сомнений существование нескольких очень больших алмазов в то время в Индии.

Так или иначе, но алмаз Бабура вскоре покинул Индию. Бабур умер в 1530 году, всего через четыре года после прибытия в Индию, не успев закрепить новые завоевания. Его мечтательный и несколько нерадивый сын Хумаюн разделял поэтические и культурные интересы отца, однако не обладал его военным талантом. Хумаюн продолжал разбивать сады и проводил дни в изучении астрологии и увлечении мистицизмом, но не сумел удержать отцовские завоевания, и в 1540 году, спустя менее десяти лет с момента начала правления, Хумаюн был вынужден отправиться в изгнание в Персию.

В своем дневнике Бабур демонстрирует смесь гордости и крайнего раздражения по отношению к своему храброму, умному, но непрактичному, неамбициозному и неизменно непунктуальному сыну. Даже вторжение в Индию пришлось отложить на несколько недель, поскольку Хумаюн не успел вовремя прибыть в Кабул. Он появился лишь спустя три недели, что означало: вторгаться придется во время летней жары. И во время правления, и во время изгнания Хумаюн продемонстрировал такую же ненадежную и мечтательную натуру.

Напомните этому покупателю, что подобный драгоценный камень нельзя купить. Или он попадет в его руки с помощью сверкающего меча, или в результате благосклонности прославленных королей.

Потеряв свое королевство и бросив во время бегства из Индии даже своих жен и маленького сына Акбара, Хумаюн взял с собой из имущества лишь драгоценные камни из Агры. Об этих сокровищах распространились слухи, и во время перехода через Раджастхан к сбежавшему императору приблизился посланник раджи Малдева из Джодхпура, «воин под видом купца», предложивший купить самый ценный бриллиант из коллекции правителя. Хумаюн отказался и попросил передать: «Напомните этому покупателю, что подобный драгоценный камень нельзя купить. Или он попадет в его руки с помощью сверкающего меча, или в результате благосклонности прославленных королей»[39].

Несмотря на то что алмазы были единственным, что у него осталось, Хумаюн проявлял непонятную рассеянность, если не явную небрежность по отношению к ним. В июле 1544 года, когда Хумаюн направлялся ко двору шаха Тахмаспа из династии Сефевидов, намереваясь попросить убежища, его от последствий собственной невнимательности спас быстрый ум мальчика Джаухара, который так написал об этом много лет спустя: «Его Величество по привычке всегда носил ценные алмазы и рубины в карманной сумочке, но когда он совершал омовение, то обычно клал их с одной стороны. В тот раз Его Величество сделал точно так же и забыл о драгоценностях, поэтому, когда король ушел и его смиренный слуга Джаухар собирался снова сесть на лошадь, то он увидел зеленый, расшитый цветами кошелек и пенал сбоку от него. Джаухар сразу же поднял их, и как только нагнал правителя, передал ему. Когда Его Величество увидел эти сокровища, то был поражен и изумлен, он воскликнул: “Мой мальчик, ты оказал мне невероятную услугу; в случае их потери я пал бы жертвой скаредности персидского монарха; в будущем, пожалуйста, присматривай за ними”»[40]

В должный час алмазы спасли сына Бабура. Шах Тахмасп, будучи шиитом, первоначально оказал сунниту Хумаюну прохладный прием, однако пришел в восторг от бриллиантов, подаренных ему Хумаюном при встрече. Джаухар вспоминает: «Мы оставались несколько дней в охотничьем лагере, и в это время Его Величество приказал доставить его рубины и алмазы; и, выбрав самый крупный алмаз, положил его в перламутровую шкатулку; затем добавил несколько алмазов и рубинов; разложил их на подносе, а затем поручил Байрам-хану преподнести персидскому монарху с сообщением: «Драгоценности были привезены из Индостана специально для Его Величества. Когда шах Тахмасп увидел эти сокровища, он был поражен и послал за ювелирами для оценки драгоценностей. Ювелиры заявили, что они бесценны, – шах принял подарок»[41].

Когда Хумаюн в конце концов вернулся в Индию, за ним следовала конная армия шаха Тахмаспа, которая помогла ему вернуть трон.

Однако по причинам, остающимся неясными, вскоре после этого в 1547 году шах Тахмасп послал алмаз Бабура своему индийскому союзнику-шииту, султану Ахмаднагара, одному из правителей Декана. По словам Хура-шаха, посла соперничающего султаната Голконда при персидском дворе, «известно, что некий знаток драгоценных камней оценил этот алмаз в сумму, которой хватило бы на пропитание всего мира в течение двух с половиной дней. Его вес – 6 1/2 мискала (чуть меньше, чем полагал Бабур), однако в глазах Его Величества шаха он не имел столь большой ценности. Наконец он отправил алмаз вместе со своим посланником Михтаром Джамалом в подарок Низам-шаху (из Ахмаднагара), правителю Декана»[42]. Впрочем, похоже, что хотя посланник и доставил письмо шаха, алмаза при нем не оказалось, и шах впоследствии пытался безуспешно арестовать Михтара Джамала[43].

Алмаз Бабура исчезает из всех источников именно в этот момент. Предположительно его запер в своей сокровищнице некий неизвестный купец, придворный или правитель в Декане. Был ли это тот самый камень исключительно большого размера, «с маленькое куриное яйцо», который, как слышал Гарсиа да Орта, добрался до Виджаянагара? Невозможно это узнать, и действительно, непонятно не только то, был ли этот вызывавший всеобщее восхищение и сменивший столько хозяев алмаз Бабура Кох-и-Нуром, но и то, как и когда он мог вернуться в сокровищницу Великих Моголов.

Ясно одно – если камень в конечном счете и вернулся в Дели, то это случилось не ранее, чем сменилось поколение. Абу-ль-Фадль, друг и биограф величайшего из могольских императоров Акбара, в отчете об императорской казне 1596 года ясно пишет – самый большой алмаз в казне на тот момент был гораздо меньший камень весом в 180 рати (1 рати равен 0,91 метрического карата или 0,004 унции) – около половины размера алмаза Бабура, весившего около 320 рати. Огромный алмаз, очень схожий по весу с камнем Бабура, возвращается к Моголам намного позже[44].

Моголы привезли из Центральной Азии представления о камнях, сильно отличавшиеся от тех, какие были свойственны индийцам. Эти идеи проистекали из философии, эстетики и литературы персидского мира. Особое значение в нем придавалось не алмазам, а «красным камням света»[45]. В персидской литературе такие камни ценились как символы божественного в метафизике и наивысшей утонченности – в искусстве, как отражающие свет сумерек – шафак, заполняющий небо сразу после захода солнца.

Фирдоуси писал в своем великом «Шах-наме», или «Книге Царей»:

Когда солнце дало миру цвет шпинели,

Темная ночь ступила на небесный свод[46].

Гарсиа да Орта не оставляет сомнений в том, что алмазы не рассматривались Моголами как выдающиеся драгоценные камни, и этот факт стал огромным сюрпризом для европейцев. В своих «Беседах» да Орта разговаривает с доктором Руано, замечающим, что алмазы – «королевские камни, поскольку они ценятся выше жемчуга, изумрудов и рубинов, если верить Плинию». Да Орта, однако, исправляет его: «В этой стране… чаще думают об изумрудах и рубинах, имеющих большую ценность, если они совершенны и того же размера, что и алмазы. Однако, поскольку они не находят столь же совершенные камни и столь же чистой воды и бо́льшего размера, как алмазы, бывает, что последние нередко имеют более высокую цену. Ценность камней – не более чем результат желания покупателя и необходимости ими обладать»[47].

Абу-ль-Фадль также отводит почетное место красиво окрашенным и прозрачным красным камням в описании императорской сокровищницы Акбара в конце XVI века: «Сумма доходов столь велика, – пишет он, – и дела настолько процветают, что двенадцать сокровищниц необходимы для хранения денег, девять – для различных денежных расчетов, и три – для драгоценных камней, золота и инкрустированных украшений». Рубины и шпинели, разделенные на двенадцать классов, шли сначала; алмазы, которых было в два раза меньше, чем рубинов и шпинелей – сразу за ними, и алмазы шли вперемежку с изумрудами и голубыми корундами (сапфирами), которые Моголы называли «синий якут». Жемчуг шел в третью сокровищницу. «Если бы я стал рассказывать о количестве и качестве камней, которыми владел император, – писал Абу-ль-Фадль, – то это заняло бы целый век»[48].

Моголы, возможно, больше, чем любая другая исламская династия, превратили свою любовь к искусству и эстетические принципы в главную часть идентификации как правителей.

Моголы, возможно, больше, чем любая другая исламская династия, превратили свою любовь к искусству и эстетические принципы в главную часть идентификации как правителей. Они сознательно использовали ювелирные украшения и изделия, равно как архитектуру, искусство, поэзию, историографию и слепящий блеск своих придворных церемоний, чтобы зримо продемонстрировать свой имперский идеал, придать ему должное имперское великолепие и даже блеск божественной легитимности. Как отметил Абу-ль-Фадль, «короли любят внешнее великолепие, поскольку считают его образом божественной славы»[49].

Более того, Моголы были не просто энтузиастами искусств; на пике царствования Акбара они обладали непревзойденными ресурсами для покровительства им. Правили населением, в пять раз бо́льшим, чем их единственные соперники – Османы, имели около ста миллионов подданных, и к началу XVII века контролировали почти всю современную Индию, Пакистан и Бангладеш, а также Восточный Афганистан. Их столицы в наши дни назвали бы мегаполисами. «Второй такой страны не было ни в Азии, ни в Европе, – полагал иезуит, отец Антонио Монсеррат, – в отношении размеров, населения и богатства. Их города переполняли купцы, собиравшиеся со всей Азии. Не существовало искусства или ремесла, которое не было бы им известно».

Для неряшливых западных современников, ковылявших в своих штанах с гульфиками, одетые в шелка и утопающие в драгоценностях Моголы были живым воплощением богатства и власти – тем, с чем до сих пор ассоциируется слово «могол». В письме, написанном в 1616 году сэром Томасом Ро, первым послом Англии во дворце Великого Могола – императора Джахангира, к будущему королю Карлу I, сообщалось, что он оказался в мире невообразимого великолепия. «Император, – писал Ро, – был одет, а вернее, даже усыпан бриллиантами, рубинами, жемчугом и другими драгоценностями, столь великими и замечательными! Голова, шея, грудь, руки выше локтей, запястья, каждый его палец, на котором было надето минимум два или три кольца, были украшены россыпью бриллиантов, рубинов размером с грецкий орех, или даже больше, и жемчужин, поразивших мои глаза… драгоценности являются одной из его радостей, сокровищницей мира, – он скупает все, что появляется, и копит камни, как будто собирается строить из них, а не носить»[50].

Джахангир (1569–1627), как понял Ро, был необычайно любознательным и умным человеком, наблюдавшим мир вокруг себя, и коллекционером редкостей – от венецианских мечей и глобусов до сефевидских шелков, кусков нефрита и даже бивней нарвала. Управляя империей и скупая великие произведения искусства, Джахангир в то же время активно интересовался разведением коз и гепардов, медициной и астрономией, испытывал ненасытный интерес к животноводству. Но прежде всего император был одержим геммологией и красотой драгоценных камней, которыми он щедро украшал себя в торжественных случаях, словно превращаясь в драгоценный объект. Фламандский торговец самоцветами Жак де Кутре писал после приема у императора: «Он сидел на богатейшем троне, и на шее у императора висело множество драгоценных камней и больших шпинелей, на руках были изумруды и крупные жемчужины всех видов, а с тюрбана свисали многочисленные большие алмазы. На нем было надето так много драгоценностей, что император казался идолом»[51].

Многие страницы воспоминаний Джахангира «Тузук-и-Джахангири» посвящены его восхищению величайшими в мире драгоценными камнями и их коллекционированию. Этот процесс достигал апогея каждый Новый год, или Навруз, который Джахангир превратил в ежегодную торжественную церемонию: в это время все придворные должны были осыпать его драгоценными камнями, а он, в свою очередь, вставал на весы, на другой чаше которых лежали золото и драгоценные камни, которые потом раздавались населению.

Навруз в 1616 году был типичным празником такого рода. Джахангир писал: «В этот день мне принесли приношение Мир Джамала ад-Дина Хусейна. Его подарок был одобрен и принят. Среди прочего имелся украшенный драгоценными камнями кинжал, сделанный под надзором Хусейна. На рукояти был желтый рубин, чрезвычайно прозрачный и яркий, размером с половину куриного яйца. Я никогда прежде не видел такого большого и красивого желтого рубина. Вместе с ним были другие рубины подобающего цвета и старые изумруды. Подарок оценили в 50 000 рупий. Я увеличил мансаб (ранг) указанного мира на 1000 лошадей… Позже Итимад ад-Даула (великий визирь) представил мне подношение Хусейна, и я детально его рассмотрел. Бо́льшая часть отличалась чрезвычайной редкостью. Из драгоценностей присутствовали две жемчужины стоимостью 30 000 рупий, один рубин кутби, приобретенный за 22 000 рупий, а также другие жемчуга и рубины. Общая стоимость составила 110 000 рупий. Они имели честь быть принятыми. Мой сын Баба Хуррам в этот благословенный час положил передо мной великолепный рубин чистейшей воды, который оценили в 80 000 рупий»[52].

И далее в том же духе на протяжении нескольких страниц.

Год спустя Джахангир записал, что губернатор Бихара Ибрагим-хан Фатх Джун[53] подарил ему один из крупнейших драгоценных камней в истории Великих Моголов. Губернатор направил ко двору девять необработанных, недавно обнаруженных алмазов из своей провинции, один из которых весил 348 рати, то есть он был значительно больше, чем даже алмаз Бабура[54].

Страсть к драгоценным камням Джахангир разделял (и передал по наследству) со старшим сыном, принцем Хуррамом, будущим императором Шах-Джаханом (1592–1666). К восторгу отца, Хуррам стал одним из величайших знатоков драгоценных камней своего времени. Снова и снова Джахангир с гордостью отзывается о том, как хорошо его сын разбирается в драгоценных камнях, называя его «звездой во лбу выполненных желаний и яркостью в челе успеха». Отец приводит в качестве примера случай, когда Джахангиру вручили особо прекрасную жемчужину, для которой хотели найти пару. Принц Хуррам бросил лишь один взгляд на жемчужину и сразу вспомнил точно такую же, увиденную им несколько лет назад и находившуюся «в старом украшении для тюрбана, и весом, и формой равную этой жемчужине. Старый сарпеш (эгрет тюрбана) нашли, и оказалось, что в нем была жемчужина точно такого же качества, веса и формы, блеска и великолепия, будто они вышли из одной раковины. Поместив две жемчужины рядом с рубином, я стал носить их на руке»[55].

Со временем любовь Шах-Джахана к прекрасным и драгоценным предметам затмила даже отцовскую, как отмечали его гости. По словам Эдварда Терри, капеллана сэра Томаса Ро, Шах-Джахан был «величайшим и самым богатым хозяином драгоценных камней изо всех, когда-либо населявших землю». Португальский монах Манрике сообщал, что Шах-Джахан был настолько очарован драгоценными камнями, что даже когда в конце пиршества появились двенадцать танцующих девушек, одетых в «вызывающие похотливые мысли платья, с нескромным поведением и позами», император едва поднял на них глаза и продолжал рассматривать драгоценные камни, переданные ему шурином, Асаф-ханом. Согласно недавним исследованиям, по-видимому, после повреждения глаз от постоянных слез из-за смерти жены Мумтаз-Махал Шах-Джахан даже заказал две пары украшенных драгоценными камнями очков, одни с алмазными линзами, а другие – с изумрудными[56].

Однако речь шла не только о красоте и роскоши. Подобно тому, как при могольском дворе работали мастерские, занимавшиеся миниатюрной живописью, при Шах-Джахане предполагалось поставить на службу императорской и династической пропаганде императорские ювелирные мастерские. Недавно обнаруженный кинжал с рукояткой из сардоникса, появившийся на лондонском арт-рынке, ясно свидетельствует об этом, отражая поразительные имперские устремления Шах-Джахана и его двора. На картуше четко читается: «Кинжал короля царей, защитника веры и завоевателя мира. Второй господин Счастливого сближения[57] Шах-Джахан, подобен новой луне, но своими блестящими триумфами он заставляет мир, будто лучи Солнца, сиять вечно». Подданным Шах-Джахан преподносил себя не просто правителем; он хотел, чтобы его считали центром Божественного Света, королем солнца, почти богом солнца.

Самый крупный алмаз в могольской сокровищнице, поступивший туда во времена правления Шах-Джахана, был даром другого большого знатока драгоценных камней того времени. Мир Джумла перебрался из Персии в Декан и обосновался там как купец и продавец драгоценных камней. По словам венецианского путешественника Николао Мануччи, «Мир Джумла сначала ходил по улицам, от двери к двери, торгуя обувью; но удача ему благоволила, и понемногу Джумла стал великим купцом, снискавшим большую славу в королевстве. Благодаря тому, что он был очень богат, имел собственный флот кораблей в море, а также отличался мудростью и крайней щедростью, он приобрел много друзей при дворе… и вскоре занял различные почетные должности».

Он поднимался все выше и в конце концов занял пост визиря Голконды – благодаря тому, что раздавал королю и другим важным вельможам драгоценные подарки, «драгоценные камни и алмазы, которые он добывал в рудниках… Во время своего правления в Карнатике Мир Джумла собрал воедино великие сокровищницы, существовавшие в этой провинции в древних индуистских храмах. Помимо этого, и иные [сокровищницы] были обнаружены его усилиями в указанной провинции, которая славится драгоценными камнями»[58].

Французский торговец алмазами Жан-Батист Тавернье (1605–1689) рисует удивительно откровенный, хотя и леденящий душу, портрет Мир Джумлы на пике его могущества. Тавернье однажды вечером пошел поприветствовать Мир Джумлу и нашел его сидящим в палатке в центре лагеря, расположенного в сельской местности Декана. «Согласно обычаю страны, у Наваба (губернатора) промежутки между пальцами ног и пальцами левой руки были заполнены посланиями. Иногда он вынимал их из пальцев ног, иногда из пальцев руки, и отправлял ответы через двух секретарей, а кое-что писал и сам. После того как секретари заканчивали письма, губернатор заставлял их читать эти документы, а потом сам скреплял письма печатью, давая некоторые из них пешим гонцам, а часть – всадникам»[59].

Пока это все происходило, к дверям палатки Мир Джумлы притащили четверых преступников. Премьер-министр не обращал в течение получаса на них никакого внимания, а затем велел им войти внутрь, и «после допроса заставил сознаться в содеянном, и еще час провел в безмолвии, продолжая писать и заставляя работать секретарей», пока не пришли офицеры отдать дань уважения. В тот момент, когда подали еду, он повернулся к четырем заключенным, спокойно приказал одному из них отрубить руки и ноги и оставить в поле, чтобы тот истек кровью, другому – «разрезать живот и выкинуть заключенного в сточную канаву», а оставшихся двух – обезглавить. «Пока все это происходило, ужин был подан»[60].

На протяжении 1650-х годов Моголы все больше внимания уделяли завоеванию различных королевств Декана, по крайней мере частично из-за того, чтобы захватить территорию, на которой добывались драгоценные камни, любовью к которым они были так одержимы. Как гласит «Шах-Джахан-нама», официальная история царствования, «эта территория содержала шахты, изобиловавшие алмазами»[61]. В то же время Мир Джумла лишился благосклонности султана Голконды благодаря слухам о том, что он якобы состоял в связи с королевой-матерью. Поэтому он воспользовался могольским нашествием, чтобы перебежать на службу к Шах-Джахану.

В тот момент, когда подали еду, он повернулся к четырем заключенным, спокойно приказал одному из них отрубить руки и ноги и оставить в поле, чтобы тот истек кровью, другому – «разрезать живот и выкинуть заключенного в сточную канаву.

Он скрепил этот договор 7 июля 1656 года, подарив Шах-Джахану в недавно открывшемся Красном форте Шахджаханабада то, что Мануччи описывает как «большой неограненный алмаз весом 360 карат» и то, что «Шах-Джахан-нама» называет «подношением из изысканных драгоценных камней, среди которых был огромный алмаз весом в 216 рати»[62]. Позже Тавернье назвал этот камень «знаменитым бриллиантом, беспрецедентным по размеру и красоте». Он сообщил, что его подарили необработанным, весом в 900 рати, или 787 метрических карата, и добавил, что место рождения алмаза – шахта Коллура (сегодня – в Карнатаке).

Столетия спустя многие викторианские комментаторы идентифицировали этот алмаз и с алмазом Бабура, исчезнувшим в Декане сто лет назад, и с Кох-и-Нуром, который к этому времени считался величайшим из всех индийских бриллиантов. Однако ни в одном из текстов нет никаких предположений, что Мир Джумла претендовал на то, что вернул Моголам их самый большой семейный алмаз, утраченный еще во времена Хумаюна. Если бы это было правдой, то он наверняка бы высказал подобные претензии, учитывая, насколько он хотел выразить признательность новым покровителям.

Однако все выглядит так, будто огромный алмаз, по словам Тавернье, подаренный необработанным и для которого три разных источника дают совершенно разный, но очень значительный вес, – был новым уникальным пополнением сокровищницы Моголов[63].

В 1628 году, на вершине своего могущества, Шах-Джахан довел могольский роман с драгоценными камнями до кульминации, заказав самый эффектный объект, украшенный драгоценными камнями, из всех существовавших, – Павлиний трон.

Изначально, насколько можно судить, заказ на массивный трон из чистого золота, «покрытый бриллиантами, рубинами, жемчугом и изумрудами», получил Огюстен Ирья[64], ювелир-француз при могольском дворе. Несмотря на то что Моголам нравилось, когда их алмазы гранили иначе, чем привыкли современники на Западе, они предпочитали сохранять естественный вес и форму камня, а не гранить, чтобы произвести меньшие, но более симметрично ограненные драгоценные камни, ценимые в Европе, – на этом этапе в XVII веке европейские ювелиры имели небольшое техническое преимущество над своими соперниками из государства Моголов. Имеются упоминания о том, что императоры и другие индийские правители посылали камни для огранки через иезуитов в Гоа или даже в европейскую торговую колонию в Алеппо[65]. Конечно, Ирья не был единственным западным ювелиром, нашедшим работу при могольском дворе: англичанина Питера Маттона также взяли в императорскую кархану (мастерскую).

Однако вскоре Ирья покинул могольскую службу и отправился в Гоа, так что Саид-и-Гилани, иранский поэт и каллиграф, ставший ювелиром, заново начал работу над заказом. Павлиний трон наконец был представлен в честь празднования нового, 1635 года, по возвращении императора с отдыха в Кашмире[66].

Драгоценный трон, как изначально его называли, был великолепен и призван напоминать о легендарном троне Соломона (Сулеймана). Моголы долгое время окружали себя аурой древних царей Ближнего Востока и Ирана – как исторических, так и мифических, о которых читали в Коране и в эпических поэмах, подобных «Шахнаме». Опираясь на эти образцы для подражания, Моголы утверждали, что их царствование, озаренное божественным светом, и их справедливое правление принесут золотой век процветания и мира. Для Шах-Джахана, в частности, Соломон, образцовый правитель и пророк-царь, упоминавшийся в Коране, служил и образцом для подражания, и точкой самоидентификации, и сам Шах-Джахан чествовался поэтами как второй Соломон; тем временем Мумтаз-Махал прославляли как новую царицу Савскую.

Соответственно драгоценный трон создали для того, чтобы каждый знавший Коран сразу увидел в нем отголосок трона Соломона. Он имел четыре колонны, поддерживающие балдахин (церемониальный полог) с изображениями цветущих деревьев и павлинов, усыпанные драгоценными камнями. Колонны имели форму сужающейся балясины, которую Моголы называли «форма кипариса», и были покрыты зеленой эмалью или изумрудами для усиления их сходства с деревьями. Над троном возвышались либо одна, либо, согласно большинству свидетельств, две отдельно стоящие фигуры павлинов – отсылка к трону Соломона, который, согласно еврейским и исламским текстам, был украшен усыпанными драгоценными камнями деревьями и птицами.

Самое полное описание этого трона содержится в «Падшахнаме», написанном официальным придворным летописцем и современником создания трона – Ахмад-шахом Лахори: «В течение долгих лет многие ценные камни поступили в императорскую сокровищницу, и каждый из них мог бы служить в качестве серьги для Венеры или украшением пояса Солнца. При вступлении императора на трон ему пришло в голову, что, по мнению дальновидных людей, приобретение таких редких драгоценностей и хранение столь замечательных бриллиантов может служить только одной цели – украшению престола империи. Поэтому они должны быть использованы так, чтобы те, кто видит их, могли осознать и оценить их блеск, и Его Величество мог сиять сильнее прежнего»[67].

Лахори рассказывает, как драгоценности, уже хранящиеся в императорской казне – «рубины, гранаты, бриллианты, жемчуг и изумруды, общей стоимостью двести лакхов рупий, потребовалось принести для императорского осмотра, и что вместе с ценнейшими камнями большого веса, превышающего 50 000 мискалов, должны быть вручены Бебадал-хану (позднейший титул Саида-и-Гилани), главе придворных ювелиров». «Снаружи полог был покрыт эмалью и усыпан драгоценными камнями, а внутри густо усажен рубинами, гранатами и другими камнями, и все это должно было поддерживаться изумрудными колоннами. На верхней части каждого столба должны были находиться два усыпанных драгоценными камнями павлина, и между ними – дерево, покрытое бриллиантами, изумрудами и жемчугом. Возвышение должно было состоять из трех ступеней, украшенных драгоценными камнями чистой воды. Трон завершили за семь лет, и стоил он 100 лакхов рупий».

Принимая во внимание вкусы моголов, неудивительно, что камень, особо отмеченный Лахори, был не алмазом, а рубином:

«Среди драгоценных камней, установленных в глубине, был рубин стоимостью в лакх рупий, который шах Аббас, правитель Ирана, подарил покойному императору Джахангиру, отправившему рубин Его нынешнему Величеству, Сахибу Киран-и-сани[68], когда тот завоевал Дакхин[69]. На нем были выгравированы имена: Сахиб-киран (Тимур), Мир Шахрух[70] и Мирзо Улугбек[71]. Когда драгоценность попала к шаху Аббасу, было добавлено и его имя; а когда камень заполучил Джахангир, то добавил свое имя и имя отца. Теперь рубин получил добавление – имя Его Величества Шах-Джахана».

Рубин под разными названиями стал тенью Кох-и-Нура и разделил его судьбу в течение следующих двух столетий. Гораздо позже, с изменением вкусов, в начале XIX века алмазы начали рассматриваться как камни, обладающие большей красотой и значением, нежели рубины.

Рубин[72] под разными названиями – Рубин Тимура, Айн аль-Хур, Глаз гурии и Факрадж – стал тенью Кох-и-Нура и разделил его судьбу в течение следующих двух столетий. Гораздо позже, с изменением вкусов, в начале XIX века алмазы начали рассматриваться как камни, обладающие большей красотой и значением, нежели рубины.

Правление Шах-Джахана пришло к драматическому преждевременному концу в 1658 году. В конце 1657 года император перенес инсульт, и его сын Дара Шукох принял власть над империей. Изначально решив, что их отец смертельно болен, четыре королевских сына начали собирать войска. В конце концов Аурангзеб сместил отца и заточил его в Красном форте Агры, в апартаментах с видом на Тадж.

Аурангзеб направился на север от Декана с войском, закаленным в боях, и победил соперника – брата Дара Шукоха под Самугаром, в нескольких милях от Агры. В 1659 году Аурангзебу наконец удалось поймать брата, и он убил его через несколько дней. По словам Мануччи, он послал отцу подарок в знак примирения. Когда старик его открыл, то обнаружил голову Дара.

Вскоре после этого произошло событие, которое позволило нам в последний раз увидеть отблеск могольских сокровищ во всем их великолепии, перед тем как империя пала, а Кох-и-Нур покинул Индию. Жан-Батисту Тавернье в 1655 году была оказана невероятная честь – Аурангзеб (1618–1707) продемонстрировал ему лучшие экземпляры в могольской сокровищнице. Тавернье с благословения Людовика XIV совершил до того пять поездок в Индию между 1630 и 1668 годами с целью изучения алмазов. Он называл их «самые драгоценные из всех камней и статья торговли, которой я больше всего предан. Чтобы досконально изучить алмазы, я решил посетить все шахты и одну из двух рек, где их находили».

Из предыдущих путешествий Тавернье привез во Францию достаточно алмазов, чтобы получить титул баронета от Людовика, но только в его последнюю поездку Аурангзеб наконец разрешил Тавернье увидеть свою личную коллекцию. «В первый день ноября 1665 года, – писал Жан-Батист, – я пошел во дворец, чтобы попрощаться с императором, но тот сказал, что не хочет, чтобы я уезжал, пока не увижу его драгоценные камни и не стану свидетелем его галантности»[73].

Вскоре после этой встречи Тавернье вызвали во дворец, где он поклонился императору, и француза ввели в небольшое помещение в пределах видимости Диван-и-Кхаса.

«Я обнаружил там Акил-хана, начальника сокровищницы, который, увидев нас, повелел четырем императорским евнухам принести драгоценности. Их принесли на двух больших деревянных подносах, покрытых сусальным золотом и кусками ткани, сделанными специально для этого случая, одна из них – из красного, другая – из зеленого бархата. После этого с подносов сняли покрывала и три раза пересчитали все вещи, а три писаря, также присутствовавшие, подготовили список. Ибо индийцы совершают все осторожно и хладнокровно, а если замечают, что кто-то действует в спешке или раздражен, то молча смотрят и смеются, как над дураком»[74].

Среди камней, показанных Тавернье в тот день, был огромный камень, который он называет алмазом «Великий Могол» и который, как он утверждал, Шах-Джахану дал Мир Джумла: «Первой вещью, переданной Акил-ханом (главным хранителем королевских драгоценностей) в мои руки, был огромный бриллиант огранки «роза» – круглый и очень высокий с одной стороны. На нижнем краю есть небольшая трещина и маленький изъян в ней. Его чистота отлична, и весит камень 286 (метрических) карат». Француз также упоминает, что камень плохо переогранили с тех пор, как Мир Джумла подарил его новому хозяину, и из-за некомпетентности человека, который этим занимался, Ортензио Борджио[75], алмаз потерял бо́льшую часть своего первоначального выдающегося размера. Тавернье видел и два других великих бриллианта, один из которых был плоским розовым камнем в огранке «стол», который он называет Большой Стол. Судя по рисунку Тавернье, из этого алмаза был изготовлен камень Дерианур, находящийся сейчас в Тегеране[76].

Был ли алмаз Великий Могол Кох-и-Нуром? В XIX веке так и предполагали, но большинство современных ученых убеждены, что Великий Могол на самом деле – Орлов, который более высоким и закругленным куполом напоминает эскиз Тавернье, запечатлевший Великого Могола. Кроме того, Орлов и Великий Могол имеют один и тот же тип огранки, тот же рисунок граней[77]. Никакие другие драгоценные камни, увиденные Тавернье, не напоминают Кох-и-Нур.

Как могло получиться, что Тавернье не смог увидеть Кох-и-Нур, если император прямо дал ему разрешение увидеть свои величайшие драгоценные камни? Есть два варианта. Первый – что Кох-и-Нур в это время еще находился в коллекции Шах-Джахана, остававшегося в 1665 году под домашним арестом в Красном форте Агры. Из нескольких источников, включая Мануччи и «Шах-Джахан-наме», известно: свергнутый император не передавал всю личную коллекцию алмазов сыну-узурпатору; в действительности Аурангзеб получил в свои руки любимые камни Шах-Джахана лишь после его смерти.

Однако вероятней следующее: если верить показаниям Марви, очевидца захвата Надир-шахом Павлиньего трона в 1750 году, Кох-и-Нура не было в императорской казне, поскольку его изъяли до того, как ее смог вблизи рассмотреть Тавернье. Камень сиял на вершине Павлиньего трона, прикрепленный к голове одного из павлинов, венчающих его. Конечно, Тавернье видел Павлиний трон и описывал алмазы, его украшающие, издалека, но, похоже, ему не удалось подойти достаточно близко, чтобы он смог увидеть колоссальный размер драгоценных камней на верхушке.

Был ли Кох-и-Нур алмазом Бабура? По весу – примерно да, и это выглядит в целом как наиболее правдоподобная и, безусловно, самая соблазнительная теория происхождения Кох-и-Нура. Впрочем, учитывая отсутствие полного описания алмаза Бабура или записей о том, как именно он попал из Декана в сокровищницу Моголов, пока не появятся новые доказательства из каких-либо позабытых персидских источников, тайна будет оставаться нераскрытой. К сожалению, мы не знаем в точности происхождение Кох-и-Нура и не располагаем достоверной информацией о том, когда, как и где он попал в руки Моголов. Мы только знаем наверняка, как они его утратили.

Глава 3

Надир-шах: Кох-и-Нур отправляется в Иран

В январе 1739 года Могольская империя все еще была самым богатым государством в Азии. Почти весь субконтинент управлялся с Павлиньего трона – с Кох-и-Нуром, сверкающим в одном из павлинов, сидящих на его верхушке. Хотя Могольская империя уже полвека находилась в упадке и ее часто терзали внутренние конфликты, она все еще управляла большей частью богатых и плодородных земель от Кабула до Карнатаки. Более того, ее утонченная и изысканная столица, Дели, с населением в два миллиона жителей, то есть больше, чем Лондон и Париж вместе взятые, все еще была самым процветающим и великолепным городом на землях между османским Стамбулом и имперским Эдо (Токио).

Правил этой огромной империей любящий удовольствия император Мухаммад Шах по прозвищу Рангила, то есть «Красочный», «Весельчак». Он был эстетом, часто носившим тесный, женственный пешваз (длинная женская верхняя туника) и туфли, украшенные жемчугом, а также разборчивым покровителем музыки и живописи. Именно благодаря Мухаммаду Шаху ситар и табла, бывшие до того народными инструментами, получили распространение при дворе. Он возродил могольскую школу миниатюр и нанял художников, таких как Нидха Мал и Читарман, чьи величайшие работы демонстрируют буколические сцены из жизни могольского двора: дворцовые празднования Холи, купающиеся в сказочных красных и оранжевых красках; сценки с императором, охотящимся с ястребом на берегу Ямуны или посещающего свои обнесенные стенами сады удовольствий; или, реже, встречи с министрами среди цветочных клумб и цветников Красного форта.

В ответ на суровый исламский пуританский милитаризм времен Аурангзеба во время правления Мухаммад Шаха (1702–1748) примерно с 1720 года в Дели начался взрыв безудержно чувственного искусства, танца, музыки и литературных экспериментов. Городскими поэтами того времени были написаны одни из самых откровенных с окончания классического периода тысячелетием раньше индийских любовных стихотворений. Это был век великих куртизанок, чью красоту и великолепное кокетство отмечали по всей Южной Азии. Ад Бегум появлялась на вечеринках полностью обнаженной, но столь ловко разрисованной, что этого никто не замечал: «Она украшает ноги красивыми рисунками, как будто на ней надеты штаны, но на самом деле их не носит; вместо браслетов она рисует чернилами цветы и лепестки, такие же как на лучших тканях Рума». Ее главная соперница, Нур Бай, пользовалась такой популярностью, что каждую ночь слоны могольских омрахов-чиновников перекрывали проход по улице возле ее дома, и даже самые высокопоставленные вельможи вынуждены были «слать большие деньги, чтобы Нур Бай их приняла… любого, кто очаровывался ею, затягивал водоворот ее требований, приносящих разорение в его дом… но получать удовольствие от компании этой женщины можно только до тех пор, пока у человека есть богатство, для того чтобы ее одаривать»[78].

Любого, кто очаровывался ею, затягивал водоворот ее требований, приносящих разорение в его дом… но получать удовольствие от компании этой женщины можно только до тех пор, пока у человека есть богатство, для того чтобы ее одаривать.

Как и в Англии времен Реставрации, эта чувственность непосредственно отражалась в живописи того периода, упивавшейся образами удовольствий, вечеринок и любовных сцен: на одной знаменитой картине даже изображен император с одной из своих наложниц, возможно в отчаянной попытке подчеркнуть потенцию и мужественность государя, который, по слухам, был импотентом.

Однако, каков бы он ни был в постели, Мухаммад Шах Рангила определенно не был воином на поле боя. Он удержался у власти благодаря простой уловке – отказу от всяких претензий на реальное управление страной: утром Мухаммад Шах наблюдал за боями куропаток и слонов, днем его развлекали жонглеры, мимы и заклинатели. Политику он мудро переложил на своих советников и регентов, хотя был очень искусен в сохранении доходов, поступающих из провинций.

Империя начала приходить в упадок после смерти в 1707 году Аурангзеба; власть императора ограничивалась все больше. С момента смерти Аурангзеба были убиты три императора: одного к тому же сначала ослепили горячей иглой[79]; мать третьего была задушена, отца еще одного столкнули в пропасть, когда он ехал на слоне. Четвертого задушили и скинули с лестницы. Во время правления императора Фарука Сийяра (1685–1719) его регенты, братья Сейиды, так отчаянно нуждались в деньгах, что начали выковыривать драгоценные камни из внутренней части Павлиньего трона и продавать их за наличные делийским ростовщикам. Тем не менее самые великолепные из камней – Кох-и-Нур и Рубин Тимура – остались на месте.

По мере правления Мухаммад Шаха Дели все больше терял контроль над страной, и губернаторы регионов все чаще стали принимать собственные решения по важным вопросам политики, экономики, внутренней безопасности и самообороны. В частности, два региональных лидера-соперника сформировали собственные независимые сферы влияния и стали фактически автономными правителями. Саадат-хан, наваб Ауда, стал ключевым игроком на севере. Его основным опорным пунктом был Файзабад, в сердце Гангской равнины. Низам уль-Мульк на юге стал фактическим хозяином Декана, сделав главным опорным пунктом Аурангабад. Свою формальную связь с императорским двором и лояльность императору они все больше трактовали на свой лад, действуя в собственных интересах. Оба основали династии, правившие в Индии сотню лет. Саадат-хан и Низам уль-Мульк были смертельными врагами, и их соперничество вскоре оказалось фатальным для могольского государства, которому они обещали служить.

Мало того, что Мухаммад Шаху пришлось делить власть над страной с двумя чересчур могущественными губернаторами – жестокая судьба одарила его еще и агрессивным соседом на западе: персидским полководцем Надир-шахом. Надир был сыном скромного пастуха, но быстро выдвинулся на военной службе благодаря выдающимся военным талантам. Он был настолько же жесток, безжалостен, деятелен, без чувства юмора, насколько Мухаммад Шах был беззаботным, безалаберным, но любителем искусств.

Лучший письменный портрет Надира из числа сохранившихся создал учтивый французский иезуит, отец Луи Базен, ставший личным врачом Надира. Базен одновременно и восхищался, и ужасался неграмотному, жестокому, сложному по характеру и умеющему повелевать человеку, о котором взял на себя заботу. Иезуит писал:

«Несмотря на скромное происхождение, он казался рожденным для престола. Природа наделила его всеми качествами, которые создают героев, и даже некоторыми, которые творят великих королей… Его борода, окрашенная в черный цвет, резко контрастировала с волосами, полностью поседевшими; он был силен и крепок, высокого роста, и его фигура была пропорциональна и соответствовала росту; цвет лица был темным и истерзанным погодой; вытянутое лицо, орлиный нос, красиво очерченный рот, но с выпяченной нижней губой. У Надира были маленькие пронзительные глаза с острым и проницательным взглядом; голос был грубым и громким, хотя он умел смягчать его в случае, если того требовали собственные интересы или прихоть…

У Надира не было постоянного обиталища: его домом был военный лагерь; дворцом – шатер, трон был окружен оружием, а его ближайшие сподвижники были храбрейшими воинами… В бою он был бесстрашен, и его храбрость граничила с безрассудством; пока длилось сражение, он всегда находился в самой гуще опасности, среди своих храбрецов… Он пренебрегал осторожностью… И все же отвратительная алчность и неслыханная жестокость Надира утомили народ и в итоге стали причиной его падения, а бесчинства и ужасы, к которым привел жестокий и варварский характер Надира, заставили Персию плакать и истекать кровью: им восхищались, но одновременно его боялись и проклинали…»[80]

Надир в 1732 году захватил персидский трон и вскоре сверг последнего малолетнего принца из династии Сефевидов. Семь лет спустя, весной 1739 года, он вторгся в Афганистан и начал осаду Кандагара. Во время нее поэт из Хорасана прибыл в лагерь Надира, чтобы представить поэму похвалы. Он читал свои стихи шаху во время ужина, но Надиру они так не понравились, что он велел придворному привратнику провести поэта по лагерю и предложить на продажу в качестве раба. К сожалению Надира, покупателей не нашлось. Тогда Надир спросил: «Как ты сюда добрался?» – «На осле», – ответил поэт. Надир после этого забрал и выставил на продажу осла, а поэт, сопровождаемый всеобщими насмешками, сбежал из лагеря[81].

В отличие от Мухаммад Шаха, Надир явно не был большим любителем искусства, однако имел острый глаз на драгоценности и был полон решимости вторгнуться в Индию с целью пополнения казны драгоценными камнями, необходимыми для оплаты его войска. Он знал, что могольская столица была ими переполнена.

Еще до взятия Надир-шахом Кандагара в Персии ходили слухи, что он тайно планировал набег на сокровища могольского Дели – «хотел вырвать несколько золотых перьев» из хвоста могольского павлина[82]. Действительно, Надир тщательно взращивал в себе две незначительные обиды, словно в оправдание: Моголы недавно предоставили убежище нескольким иранским бунтовщикам, бежавшим от его тирании, в то время как несколько могольских таможенников в Синде отняли имущество иранского посла и отказались его возвращать. Надир-шах отправил посланцев в Дели – пожаловаться, что Моголы ведут себя не так, как подобает друзьям, и потребовать полного извинения, но не получил никакого ответа. Предупреждения Насир-хана, могольского губернатора Кабула, о том, что Надир-шах, очевидно, планировал вторжение, также игнорировалось правительством Мухаммад Шаха в Дели.

Надир-шах 10 мая 1738 года начал поход на Северный Афганистан. 21 мая он пересек границу империи Великих Моголов и двинулся к летней столице империи – Кабулу, одному из самых стратегически важных городов империи. Вторжение Надира стало первым вторжением в Индию со времен Бабура, который захватил ее два века назад. Великая цитадель Кабула, Бала-Хиссар, сдалась в конце июня, и, не имея войска, могольский губернатор ничего не смог сделать, чтобы спасти ее. Делийский придворный, поэт и историк Ананд Рам Мухлис отмечал, что губернатор «часто писал Мухаммад Шаху и просил денег (на содержание его войска), но ни одно из его прошений не было рассмотрено. Он писал, что стал не более чем розовым кустом, увядающим под ударами осени, в то время как его солдаты годились лишь для парадов, их плохо снабжали, и боевой дух их был низок: толпой, потрепанной и без силы духа; губернатор, которому не платили жалование уже пять лет, умолял выдать ему деньги хотя бы за год; это позволило бы расплатиться с кредиторами, и у него остались бы в распоряжении еще небольшие средства»[83].

Не получив ответа на свои просьбы, губернатор Кабула решил дать последний бой на Хайберском перевале; но Надир-шах его перехитрил и, используя забытую тропу, сумел окружить могольские силы, принудив их к унизительной капитуляции. Затем Надир-шах спустился с Хайбера. Меньше чем через три месяца при Карнале (в 100 милях к северу от Дели) он победил три объединенные могольские армии – одну из Дели, вторую – из Ауда, третью – из Декана, разгромив в общей сложности войска силой около 750 000 воинов, имея под началом лишь 150 000 вооруженных мушкетами людей[84].

С самого начала было ясно – могольская армия, несмотря на огромные размеры, была лишь недисциплинированной толпой. Представитель голландской Ост-Индской компании в Дели сообщал о том, что крупные силы собрались в шести милях от города, море людей «2 мили в ширину и 15 миль в длину». «Если бы армия была обучена по европейским стандартам, – писал он, – то могла бы покорить весь мир. Однако в ней нет порядка: каждый командир делает, что ему вздумается». После многих лет пренебрежения армией и сосредоточения на музыке и искусстве Мухаммад Шах теперь расплачивался за упущенное в погоне за удовольствием время.

В последующие дни стало ясно – командование могольской армией было некомпетентным, а сами войска двигались до боли медленно, преодолевая лишь по пять миль в день. «Если армия сможет защититься, то Надир-шаху удастся ее победить лишь в том случае, если ему очень повезет, – говорилось в голландском отчете. – Однако есть основания опасаться, что если армия Великих Моголов не организует надлежащим образом оборону, то Надир-шах разгромит ее без труда… Многие люди с нетерпением ждут прихода Надир-шаха, поскольку император настолько слаб в управлении, что ничего не делается. Его солдатам плохо платят, потому что чиновники-индусы крадут все подряд и поэтому стали богатыми, как генералы»[85].

Задача Надир-шаха, безусловно, значительно облегчалась все усиливающимися разногласиями между двумя главными полководцами Мухаммад Шаха – Саадат-ханом и Низам уль-Мульком. Саадат-хан прибыл в лагерь Моголов во главе армии из Ауда уже спустя долгое время после того, как Низам разместил там свои войска, но, стремясь продемонстрировать свои выдающиеся военные способности, он решил вступить в бой, не дожидаясь, пока измученные солдаты отдохнут. Около полудня 13 февраля 1739 года Саадат-хан вывел войска из-под защиты земляных укреплений, возведенных Низамом для защиты его войска, «с безудержной стремительностью, неуместной для командира» и вопреки совету Низама, оставшегося позади и заявившего, что «спешка – от дьявола»[86]. Низам был прав, говоря об осторожности: Саадат-хан направлялся прямо в тщательно расставленную ловушку.

Многие люди с нетерпением ждут прихода Надир-шаха, поскольку император настолько слаб в управлении, что ничего не делается. Его солдатам плохо платят, потому что чиновники-индусы крадут все подряд и поэтому стали богатыми, как генералы.

Надир-шах спровоцировал организационно устаревшую тяжелую могольскую конницу Саадат-хана на лобовую атаку. Когда всадники приблизились к боевым порядкам персидских войск, легкая кавалерия Надира разделилась, как занавес, оставив моголов лицом к лицу с длинной шеренгой верховых мушкетеров, каждый из которых был вооружен последней новинкой военной техники XVIII века – вертлюжными орудиями, укрепленными на спинах животных[87]. Они стреляли в упор. Через несколько минут цвет могольского рыцарства лежал на земле.

Саадат-хан был ранен, но сражался до тех пор, пока не был захвачен персами. Когда он предстал перед Надир-шахом и ему сообщили, что его соперник, Низам уль-Мульк, получил его прежние титулы и полномочия, Саадат-хан решил отомстить императору за то, что счел личным предательством и унижением – после того, как он рисковал жизнью, лично ведя войска в бой. Он рассказал Надиру об огромном богатстве, хранящемся в могольской казне, и намекнул, что ему следует стократно увеличить требования о возмещении убытков и репарациях.

Неделей позже, когда запасы в окруженном могольском лагере начали иссякать, Надир пригласил Мухаммад Шаха нанести ему визит под флагом перемирия. Император принял его предложение и совершил глупость – пересек линию фронта лишь с горсткой сопровождающих и телохранителей. Приглашенный для переговоров и принятый с великолепной пышностью Мухаммад Шах Рангила, однако, обнаружил, что Надир просто не дает ему уйти. Его телохранителей разоружили, и Надир поставил собственных солдат охранять Великого Могола. На следующий день войска Надира отправились в могольский лагерь и привезли гарем Мухаммад Шаха, его личных слуг и шатры. После этого персы сопроводили всю верхушку могольской знати, чтобы они могли присоединиться к своему императору. К вечеру они начали вывозить с позиций могольскую артиллерию[88]. На следующий день оставшимся могольским солдатам, лишенным командования и страдающим от голода, сообщили, что они могут расходиться по домам.

«Это была армия в миллион смелых и хорошо вооруженных всадников, которая словно бы очутилась в плену, и все ресурсы императора и его вельмож находились в распоряжении персов, – отмечал Ананд Рам Мухлис. – Могольская монархия подошла к концу». Таким было мнение посла маратхов при могольском дворе: он бежал из могольского лагеря под покровом темноты и вернулся в Дели кружным путем, через джунгли. В тот же день он покинул город и с максимальной быстротой направился на юг. «Господь отвел от меня великую опасность, – писал он своим господам в Пуне, – и помог мне скрыться с честью. Могольская империя подошла к концу, а персидская началась»[89].

Через неделю в окружении элитных персидских войск – кызылбашей в их характерных красных головных уборах – два правителя бок о бок направились в сторону Дели и вместе вступили в город. Они совершили это путешествие, сидя на слонах в высоких хаудах[90].

Мухаммад Шах 20 марта в абсолютной тишине въехал в крепость Шахджаханабад; завоеватель на сером боевом коне вступил туда с большой помпой 21-го, в день Навруза. Надир-шах занял личные апартаменты Шах-Джахана, вынудив императора переехать в женские покои. «По странной иронии судьбы два монарха, которые накануне считали, что границы империи слишком тесны для них двоих, теперь жили бок о бок в четырех стенах»[91].

Следующий день был одним из самых трагических в истории столицы Великих Моголов. Более чем 40 000 солдат Надира были расквартированы в городе, многие из них – в частных домах. Цены на зерно взлетели. Солдаты Надир-шаха направили делегацию к торговцам зерном в Пахаргандж, туда, где сейчас находится железнодорожная станция, чтобы договориться; купцы отказались уступить, и вспыхнула перепалка. Вскоре после этого распространился слух, что Надир-шаха убила женщина – дворцовый стражник. Внезапно толпа напала на персидских солдат; их атаковали по всему городу, и к полудню были убиты 3000 персов.

В ответ Надир-шах приказал истребить гражданское население. На следующий день он покинул Красный форт на рассвете, чтобы лично наблюдать за бойней. Одетый в полные боевые доспехи, он выехал из Красного форта к золотой мечети Рошан уд-Даула, в полумиле вниз от Чхандни Чоук[92], чтобы наблюдать за возмездием с удобного места на высокой террасе. Бойня началась в 9 утра; самые страшные убийства произошли вокруг Красного форта в Чхандни Чоук, на улице Дариба и возле Джами-масджид[93], где располагались все богатейшие магазины и ювелирные кварталы. «Солдаты начали убивать, передвигаясь из дома в дом, убивая людей и грабя имущество, уводя их жен и дочерей, – вспоминал историк Гулам Хуссейн-хан. – Многие дома были подожжены. Через несколько дней вонь, возникающая от большого количества непогребенных тел, которые заполнили дома и улицы, стала такой невыносимой, что этим воздухом отравился весь город»[94].

Всего убили около 30 000 жителей Дели: «персы наложили свои жестокие руки на все и всех; одежда, драгоценности, посуда из золота и серебра были для них приемлемой добычей». Многих женщин Дели взяли в рабство. Целые мохаллы (кварталы, обнесенные стенами) вокруг Дарибы были разграблены. Вооруженное сопротивление было минимальным. «Долгое время улицы оставались заваленными трупами, словно дорожки сада, покрытые мертвыми цветами и листьями. Город был сожжен дотла и был похож на равнину, уничтоженную огнем»[95]. Голландский очевидец зафиксировал чудовищную основательность этой бойни: «Иранцы вели себя как животные, – писал Матхес ван Лейпсиг. – Казалась, что идет кровавый дождь, поскольку кровь струилась по водостокам. Больше 10 000 женщин и детей взяли в рабство»[96].

Низам уль-Мульк обратился к Саадат-хану, чтобы тот попросил Надира положить конец насилию. Саадат-хан приказал ему уйти и в тот же вечер совершил самоубийство, приняв яд, в ужасе от катастрофы, которую он помог развязать. Тогда Низам с непокрытой головой и связанными собственным тюрбаном руками на коленях стал умолять Надира пощадить жителей и взять его жизнь взамен. Надир-шах вложил меч в ножны и приказал войскам прекратить убийства, и они сразу же послушались. Однако Надир сделал это при условии, что Низам даст ему 100 кроров (один крор = 10 миллионов рупий) до того, как Надир покинет Дели. «Грабежи, пытки и опустошения продолжились, – заключил ван Лейпсиг, – но, к счастью, не убийства»[97].

В последующие дни Низам оказался в печальном положении – ему пришлось грабить свою же столицу для выплаты обещанной компенсации. Дели разделили на пять районов, и каждый должен был выплатить огромную сумму. «Начался грабеж, – писал Ананд Рам Мухлис, – омываемый людскими слезами… У них не просто забирали деньги – целые семьи были лишены средств к жизни. Многие принимали яд, другие закончили свои дни от удара ножа… Одним словом, накопленное за 348 лет богатство поменяло владельцев за минуту»[98].

Персы не могли поверить, когда увидели, какие богатства доставили им в течение нескольких последующих дней. Они просто никогда не видели ничего подобного. Придворный историк Надира, мирза Махди Астарабади, наблюдал за происходящим в изумлении. «За несколько дней чиновники, которым доверили опустошение королевской сокровищницы, выполнили поставленную задачу, – писал он. – Там оказались океаны жемчуга и кораллов, настоящие шахты, полные драгоценных камней, золотых и серебряных сосудов, чаш и других предметов, усыпанных драгоценными камнями, и другие предметы роскоши в таких огромных количествах, что счетоводы и писари даже в самых безумных мечтах не могли бы охватить их в списках и перечнях». Астарабади продолжал: «Среди конфискованных объектов был и Павлиний трон, имперские драгоценности которого оставались непревзойденными даже по сравнению с сокровищами древних королей; в более ранние времена индийских императоров драгоценности стоимостью в два крора использовались для украшения этого трона. Редчайшие шпинели и рубины, самые великолепные алмазы, не имеющие аналогов среди любых сокровищ прошлых или нынешних правителей, были переданы в государственную казну Надир-шаха. В течение нашего пребывания в Дели кроры рупий были извлечены из имперских сокровищниц. Военное и помещичье дворянство могольского государства, вельможи имперской столицы, независимые раджи, богатые губернаторы провинций – все прислали в качестве контрибуции кроры отчеканенных монет, драгоценные камни, инкрустированные императорские регалии и редчайшие сосуды поступили в качестве дани к королевскому двору Надир-шаха в таких количествах, что и описать невозможно»[99].

Там оказались океаны жемчуга и кораллов, настоящие шахты, полные драгоценных камней, золотых и серебряных сосудов, чаш и других предметов, усыпанных драгоценными камнями, и другие предметы роскоши в таких огромных количествах, что счетоводы и писари даже в самых безумных мечтах не могли бы охватить их в списках и перечнях.

Месяц сотни рабочих переплавляли в слитки золотые и серебряные украшения и блюда для облегчения их транспортировки. Тем временем Надир накопил столько драгоценностей, что приказал главному интенданту «инкрустировать драгоценными камнями оружие и упряжь всех видов, а также украсить в той же манере большой шатер. Над этим лучшие из рабочих трудились год и два месяца»[100].

Пока все это происходило, Надир публично демонстрировал отеческую вежливость и учтивость по отношению к Мухаммад Шаху, которого держал рядом, словно тот был помощником и заместителем Надир-шаха, они часто появлялись на торжественных приемах вместе. Наконец 6 апреля 1739 года Надир, сын скромного пастуха, женил сына Насруллу на прапраправнучке императора Шах-Джахана. Как только над берегами Ямуны взлетели в небо огни фейерверков, Надир выступил с речью, в которой давал советы могольской королевской семье, как управлять страной должным образом, и обещал послать силы из Кандагара, если Мухаммад Шах – дядя невесты – будет нуждаться в помощи в борьбе с маратхами или любым другим врагом. Месяц спустя, 12 мая, Надир собрал дарбар и вернул корону Хиндустана Мухаммад Шаху, восстановив его в правах императора. Мухаммад Шах при этом лишился северных провинций к западу от Инда, которые были аннексированы Надиром, и правил теперь по милости персидского завоевателя.

Именно тогда, по словам Тео Меткалфа, Надир-шах, узнавший у великой куртизанки Нур Бай, что Мухаммад Шах спрятал Кох-и-Нур в тюрбане, перехитрил его, предложив собрату-правителю поменяться тюрбанами в знак вечного напоминания об их дружбе. Тогда, по словам Тео, великий алмаз якобы получил свое название – Кох-и-Нур, или Гора Света, в тот момент, когда Надир с благоговейным трепетом держал камень в руке. Однако, к сожалению, эта история, пусть и замечательная, не упоминается ни одним из современников событий и появляется только в более поздних источниках, датируемых серединой XIX века. Это почти наверняка миф, хотя один источник, могольский придворный по имени Джугал Кишор, упоминает, что Надир передавал Мухаммад Шаху свое украшение для тюрбана с прикрепленным к нему пером орла – поступок, возможно, лежащий в основании этого мифа[101].

Зато у одной истории тех дней – о Нур Бай и Надир-шахе – более пикантный привкус. По словам очевидца, Абдул Карима, кашмирского солдата, завербовавшегося в персидскую армию, Надир был так заворожен танцами Нур Бай, что предложил ей половину своего состояния, если она вернется с ним в Персию. Нур Бай пришла в ужас и быстро слегла в постель, утверждая, что она слишком больна для отъезда из Дели. Когда ее позже спрашивали, почему женщина не воспользовалась щедростью Надира и его неограниченным богатством, она якобы ответила, что если бы она переспала с Надиром или уехала с ним в Персию, «цветок ее влагалища стал бы соучастником его преступлений»[102].

16 мая, после пятидесяти семи ужасных дней в Дели, Надир-шах наконец покинул город, захватив с собой богатство, накопленное в ходе завоеваний восемью поколениями могольских императоров. Величайшим из трофеев был Павлиний трон, в который все еще были вставлены Кох-и-Нур и Рубин Тимура[103]. Добычу погрузили на «700 слонов, 4000 верблюдов и 12 000 лошадей, запряженных в повозки, груженные золотом, серебром и драгоценными камнями»[104].

В первые же недели отступления начались пропажи – добычу «или бросали на обочину, или ее крали местные крестьяне-оборванцы», как писал придворный историк Надир-шаха Астарабади[105]. Когда армия проходила по мосту через Ченаб, каждого солдата обыскали и, чтобы избежать конфискации, многие зарыли свои сокровища или сбросили их в реку, надеясь позже вернуться и забрать добычу. Один верблюд, нагруженный драгоценностями, испугался и упал в реку. Другие вьючные животные, перевозящие бесценные драгоценности и золото, погибли во время паводка, вызванного муссоном, или сорвались с крутых утесов, когда армия переваливала через Гиндукуш. Однако бо́льшая часть небывалой добычи, захваченной Надир-шахом в Дели, вернулась в Хорасан и Южная Азия утратила ее навсегда.

По словам кашмирского солдата Абдула Карима, «свою личную сокровищницу и Павлиний трон Надир-шах послал в Герат». По прибытии их выставили на обозрение, в том числе: «сосуды, богато инкрустированные драгоценными камнями, украшенные драгоценностями конскую упряжь, ножны для мечей, колчаны, щиты, чехлы для копий, булавы и сказочный шатер Надира, внутренняя обивка которого была расшита драгоценными камнями. Шатер приказали разбить в Диван-хане, где разместили и Тухт Тауссии, или Павлиний трон, привезенный из Дели, и еще один драгоценный трон, известный как Тухт Надири, вместе с престолами нескольких других покоренных монархов. Всему городу и лагерю возвестили боем барабанов, что любой желающий может прийти, чтобы увидеть великолепное зрелище, какого никогда не бывало в прежние века и ни в одной другой стране.

Его красота и великолепие не поддавались описанию. Снаружи шатер покрывало великолепное алое сукно, а изнутри он был отделан атласом фиолетового цвета с картинами сотворения птиц и зверей, с деревьями и цветами; все они были сделаны из жемчуга, бриллиантов, рубинов, изумрудов, аметистов и других драгоценных камней; опоры шатра были украшены таким же образом.

По обе стороны от Павлиньего трона находилась ширма с фигурами двух ангелов, усыпанными драгоценными камнями. Крыша шатра состояла из семи частей, и когда его перевозили, два ее фрагмента, упакованные в хлопок, клали в деревянный сундук, причем два сундука для слона уже были серьезной нагрузкой, тогда как ширмы заполняли другой сундук. Стены шатра, опоры и штыри из массивного золота грузили еще на пять слонов, а для перевозки всего шатра требовалось семь слонов. Этот великолепный шатер выставлялся на всех празднествах в Диван-хане в Герате все оставшееся время правления Надир-шаха»[106].

Однако правление Надир-шаха продлилась недолго. Два года спустя, 15 мая 1741 года, Надир ехал верхом в компании своих женщин и евнухов из гарема вверх по узкой лесистой долине через горы Эльбурс над Тегераном, когда раздался громкий выстрел из невидимого мушкета. Свинцовая пуля оцарапала Надиру руку, которой он держал поводья, и попала в большой палец, после чего вонзилась в шею коня, убив его. Всадник был сброшен на землю.

В течение следующей недели Надир пришел к выводу, что его собственный сын и наследник, Реза Кули-мирза, нанял убийцу. Поэтому повелитель приказал ослепить Резу, а его глаза принести ему на блюде. Когда это было сделано, Надир посмотрел на них, заплакал, дрожа от горя, и, обращаясь к придворным, закричал: «Что такое отец? Что такое сын?»[107]

После этого случая монарх, убитый горем и с нарастающей паранойей, начал стремительно сходить с ума[108]. Его путь был отмечен пытками и казнями. Невиновных наказывали столь же жестоко, сколь и виноватых. Массовые казни и наводящие ужас башни из отрубленных голов стали опознавательными знаками, свидетельствующими о том, что здесь прошла армия Надир-шаха[109].

Отец Базен в 1746 году поступил на службу к Надиру. Их представил друг другу сотрудник британской Ост-Индской компании в Исфахане, который после возвращения Надир-шаха из похода в Центральную Азию меньше всего напоминал столицу, а больше «город, взятый штурмом и отданный на милость завоевателей».

Каждый раз, когда иезуит покидал королевский дворец, он проходил мимо трупов как минимум тридцати мужчин, убитых солдатами Надира или задушенных по его приказу. Других бросали в огонь или складывали их отрубленные головы в страшные пирамиды – отмечавшие этапы роста мощи Надира: «Он был ужасом Османской империи, завоевателем Индии и хозяином Персии и Азии, – писал отец Базен. – Его уважали соседи, боялись враги, ему не хватало только любви подданных».

Он был ужасом Османской империи, завоевателем Индии и хозяином Персии и Азии. Его уважали соседи, боялись враги, ему не хватало только любви подданных.

Надиру было чуть больше пятидесяти, но он болел, по-видимому, какой-то инфекцией печени и выглядел гораздо старше. В конце марта 1747 года – во время Навруза – Базен присоединился к шахскому лагерю в Кермане в походе через безжизненную пустыню Дешт-и-Лут, и 19 июня они приблизились к Калату, в Хорасане, где хранилось то, что осталось от сокровищ Надира. Отец Базен был поражен. «Ничто не может сравниться с богатством, которое он складировал в Калате», – писал иезуит.

Великолепие шатров выходило за рамки любых историй о роскоши древних азиатских монархов. «Один, расшитый цветами по золотому фону, инкрустированный жемчугом и драгоценными камнями, имел особо выдающиеся высоту и длину. Его троны были великолепны: тот, что был привезен из Индии (Павлиний трон), был, я полагаю, самым богатым из когда-либо увиденных мною: опоры украшены алмазами и жемчугом, а крыша изнутри и снаружи была усыпана рубинами и изумрудами. Пять других тронов были также весьма богаты»[110].

Однако это не напоминало счастливое возращение домой. Надир знал – плетутся заговоры, и его жизнь находится в серьезной опасности, но правитель не ведал, откуда мог быть нанесен удар. «Надир-шах словно предчувствовал несчастье, ожидавшее его в этом месте, – писал Базен. – В последние дни он держал наготове полностью оседланную и взнузданную лошадь, ждущую правителя в его гареме».

Самыми недовольными из придворных были два родственника Надир-шаха – Мухаммад-Кули-хан и Салах-хан: первый был главой стражи, второй надзирал за домашним хозяйством. Салах-хан вызывал у Надир-шаха меньше беспокойства, так как не распоряжался воинами, а вот Мухаммад-Кули-хана можно было опасаться: решительный, уважаемый за храбрость, пользующийся большой популярностью среди командиров. Именно на него пало главное подозрение, и его следовало опередить[111].

Парировать эту угрозу Надир-шах решил при помощи 4000 афганских телохранителей – иностранных войск, всецело ему преданных и настроенных резко против персов. В ночь на 19 июня, если верить Базену, Надир вызвал их начальника, Ахмад-хана Абдали. Этого молодого человека Надир-шах когда-то на пути в Дели освободил из подземелий Кандагара, где тот гнил заживо, и согласился обучить его и зачислить в свою армию. Абдали был всем обязан Надир-шаху и отличался безоговорочной преданностью. И теперь Надир сказал ему:

«Я недоволен своей охраной, но хорошо знаю вашу преданность и мужество. Завтра утром я хочу, чтобы вы арестовали всех их офицеров и заковали их в кандалы. Не щадите жизни тех, кто сопротивляется! Это вопрос безопасности моей особы, вы – единственные, кому я доверяю охранять свою жизнь!»

Афганские вожди были в восторге от этой демонстрации уважения и доверия и привели войска в боевую готовность. Однако приказ не удалось удержать в секрете, и почти сразу произошла утечка информации. В течение часа об этом плане узнали и заговорщики. Мухаммад-Кули-хан предупредил Салах-хана, и два вождя поклялись «не бросать друг друга и подписали соответствующую бумагу; они решили убить своего общего врага в ту же ночь, поскольку Надир-шах постановил, что они умрут на следующий день». Заговорщики доверили план шестидесяти офицерам, которым полностью доверяли, и убедили их, что все они заинтересованы в успехе плана, если не хотят быть арестованными на следующий день афганцами. Все подписали ту же бумагу и обещали явиться в назначенное время – два часа после полуночи, когда взойдет луна, чтобы осуществить свой план. Базен, похоже, опирался на свидетельство одной из фавориток Надира, Чуки, пережившей ту ночь и рассказавшей о произошедшем:

«Около пятнадцати заговорщиков то ли от нетерпения, то ли из-за желания отличиться преждевременно появились в согласованном месте встречи. Они вошли в ограду королевского шатра, пробивая себе путь через любые преграды, и проникли в спальные покои невезучего монарха. Шум, который они создали при входе, разбудил Надир-шаха: “Кто идет? – заревел он. – Где мой меч? Принесите оружие!”

Заговорщики испугались и хотели уже бежать, но наткнулись прямо на двух руководителей убийства, развеявших их страхи и заставивших снова зайти в шатер. Надир-шах даже не успел одеться; Мухаммад-Кули-хан вбежал первым и поразил Надир-шаха сильнейшим ударом меча, повалившим правителя на землю; двое или трое последовали примеру Мухаммада; несчастный окровавленный монарх попытался встать, но был для этого слишком слаб. Он кричал: “Зачем тебе убивать меня? Пощади мою жизнь, и все, что у меня есть, станет твоим!” Он все еще умолял, когда с мечом в руке подбежал Салах-хан и отрубил Надир-шаху голову, которую бросил в руки ожидающего солдата. Так погиб самый богатый монарх на земле.

После этой кровавой сцены заговорщики и их сообщники рассредоточились по лагерю, хватая все, что могли найти из имущества Надира и не щадя никого из тех, кто, по мнению заговорщиков, пользовался благосклонностью убитого… Дважды я оказывалась в центре схватки, стрельбы и сверкающих мечей, но мне как-то удалось спастись»[112].

Долгое время оставалось загадкой, что в этой суматохе случилось с Кох-и-Нуром, но ранее не переведенный афганский источник «Сирадж уль-Таварих» дает ответ на этот вопрос:

«Один из слуг гарема Надир-шаха сразу же проинформировал (старшего афганского генерала) Ахмад-хана Абдали. С тремя тысячами афганских солдат отряда Абдали и других воинов из узбекского отряда Ахмад-хан встал на страже до утра у королевского гарема. На рассвете он столкнулся с группой кызылбашских изменников и злодеев из племени афшаров, которые грабили королевскую казну, обратил их в бегство и забрал все деньги и ценности. В награду за эту услугу главная жена гарема Надир-шаха передала Ахмад-хану бриллиант Кох-и-Нур, один из двух алмазов, – вторым был Дарья-и-Нур, который Надир-шах отобрал у Мухаммад Шаха Рангилы. Камень находился под замком в гареме вместе с несравненным рубином (Рубином Тимура, который Надир назвал Айн аль-Гур – Глаз гурии). Затем Ахмад-хан отбыл с афганской кавалерией племени абдали и в безопасности добрался до Кандагара»[113].

Павлиний трон к тому моменту уже лишился двух своих главных драгоценностей благодаря Надир-шаху, который в конце жизни носил и Кох-и-Нур, и Рубин Тимура в браслете. Теперь оставшуюся часть трона растащили мародеры. Сорок лет спустя один старик рассказал шотландскому путешественнику Джеймсу Бейли Фрейзеру, что когда Надира убили, его лагерь разграбили, а «Павлиний трон и жемчужный шатер попали в наши руки, были разодраны на куски и поделены на месте, хотя сами наши вожди мало знали об их истинной ценности; многие из нас выбрасывали жемчужины, считая их бесполезными, и наши солдаты, не знавшие цену золота, предлагали свои желтые деньги в обмен на меньшее количество серебра и меди»[114].

Предположительно именно в этот момент дороги остальных великих могольских камней разошлись. Дарья-и-Нур остался в Персии. Его отобрали у внука Надир-шаха, Шахроха, после особо изощренной пытки. Еще долго после того, как Шахрох выдал похитителю – бывшему придворному евнуху по имени Ага Мухаммад – тайник, где хранились Дарья-и-Нур и другие королевские драгоценности, евнух продолжал его пытать, требуя выдать тайник, где находился камень, которого у него не было – Кох-и-Нур. Не добившись своего, Ага Мухаммад привязал Шахроха к стулу и обрил ему голову. На ней закрепили корону из вязкой глины. Затем во время издевательской церемонии коронации, напоминающей сцену из «Игры престолов», Ага Мухаммад лично влил кувшин расплавленного свинца в корону.

Ага Мухаммада в конечном счете убили двое его личных слуг, но произошло это лишь после того, как он совершил зверство, ужаснее всех совершенных Надир-шахом. Когда он захватил южную персидскую столицу Керман, которая восстала против него, то распорядился отдать женщин и детей в рабство своим солдатам и убить всех выживших мужчин. Чтобы убедиться, что никто не ослушался его приказа, правитель приказал приносить ему в корзинах глазные яблоки мужчин и вываливать их на пол. Ага Мухаммад перестал считать только после того, как число глазных яблок дошло до двадцати тысяч[115]. Тридцать лет спустя путники все еще видели в тех местах сотни передвигающихся на ощупь слепых нищих – живое свидетельство этого зверства. Дарья-и-Нур в итоге оказался среди драгоценностей иранских шахов из династий Каджаров и Пехлеви и сейчас хранится в Национальном банке в Тегеране.

Чтобы убедиться, что никто не ослушался его приказа, правитель приказал приносить ему в корзинах глазные яблоки мужчин и вываливать их на пол. Ага Мухаммад перестал считать только после того, как число глазных яблок дошло до двадцати тысяч.

Между тем алмаз Великий Могол попал на туркестанский базар, где был в конце концов куплен армянским торговцем, который отправил его в развивающийся мировой центр алмазного рынка в Амстердаме. Здесь его приобрел граф Орлов, лихой русский аристократ и любовник Екатерины Великой. После возвращения в Санкт-Петербург Орлов обнаружил, что его вытеснил из кровати Екатерины его соперник Потемкин, и за время его отсутствия семья Орловых потеряла положение при дворе. Граф Орлов подарил Екатерине драгоценный камень в день ее именин, надеясь на благосклонность, но хотя алмаз и оказался в результате в скипетре Екатерины, Орлову не удалось ни на шаг приблизиться к ее спальне. Наделав массу долгов из-за покупки камня, граф наконец понял, что потерпел крах, и закончил дни в психиатрической лечебнице[116]. Драгоценность теперь выставлена в Кремле, среди других драгоценностей русских монархов[117].

Кох-и-Нур и его «брат», Рубин Тимура, остались у Ахмад-хана Абдали. Оба камня были в его браслете в Кандагаре, когда Абдали взошел на трон, чтобы со временем создать новую страну, и домом для Кох-и-Нура в следующие семьдесят лет стал Афганистан.

Глава 4

Дуррани: Кох-и-Нур в Афганистане

Ахмад-хан знал, что враги-персы будут его преследовать, когда он бежал от всплеска насилия и хаоса из лагеря Надир-шаха с Кох-и-Нуром. Поэтому он принял меры предосторожности: сбил со следа 10 000 преследователей, отправив небольшой диверсионный отряд в сторону Герата, а сам направился в Кандагар вместе с основной массой войск. Персы попались на уловку, и Ахмад-хан оказался в безопасности на землях своего племени, даже не вступив в бой. Кох-и-Нур, закрепленный у него на руке, был в целости и сохранности.

Удача сопутствовала ему и дальше. Караван, груженный огромным количеством золота, драгоценных камней и сокровищ для оплаты войска Надир-шаха, только что прибыл в Кандагар, вероятно, под охраной родственников Абдали Ахмад-хана. Он захватил груз и сразу же пустил его в дело, чтобы приобрести союзников и влияние. В течение нескольких месяцев на большой джирге, или собрании кланов, проходившем у мавзолея Шер-Сурх возле Кандагара в июле 1747 года, двадцатичетырехлетний Ахмад-хан был избран верховным вождем, причем не только собственного клана Абдали, но и всех афганских племен. Затем уважаемый святой человек – суфий – положил несколько колосьев ячменя в тюрбан Ахмад-хана, провозгласив его падишахом, Дурр-и-Дурран-императором и Жемчужиной Жемчужин[118]. С этого момента Ахмад-хан Абдали стал известен как Ахмад-шах Дуррани.

Первым делом Ахмад-шах завоевал Кабул и Герат. Затем он повернул на юг, стремясь, как и его герой Надир-шах, наполнить сокровищницу награбленным богатством Индостана. Он захватил Лахор, Мултан и Западный Пенджаб, разрушил самые священные храмы сикхов в Амритсаре и раздвинул южные границы своей империи до побережья Синда и до великого мавзолея в Сирхинде в Пенджабе. Также он вторгся в Кашмир и захватил его.

По словам востоковеда и дипломата Ост-Индской компании Маунтстюарта Элфинстона, «для того, чтобы консолидировать власть внутри страны, он рассчитывал в значительной степени на эффект от внешних войн. Если они были успешны, победы способствовали росту его репутации как правителя, а завоевания давали ему необходимые средства для поддержания армии и привлечения афганских вождей милостями и наградами; даже те племена, подчинение которых потребовало бы значительных усилий, присоединялись к нему в надежде на поживу. В процессе создания государственного устройства он ориентировался на персидскую модель. Организация двора, государственные чиновники, устройство армии и притязания на корону были точно такими же, как у Надир-шаха»[119].

Как и Надир-шах, Ахмад-шах Дуррани разграбил Дели и устроил в нем резню, оставив город в еще худшем состоянии, чем это сделали персы. Дели, по-прежнему самый богатый город в Азии, оправился от визита Надир-шаха лишь через несколько лет. Понадобилось полвека, чтобы он восстановился после грабежа Ахмад-шаха. Поэт Мир сбежал из Дели при первом приближении войск Абдали. Когда поэт вернулся несколько месяцев спустя, то нашел великую столицу разоренной и обезлюдевшей. Он писал: «Что я могу сказать о негодных мальчишках на базаре, когда исчез сам базар? Красивые молодые люди умерли, благочестивые старики скончались. Дворцы в руинах, улицы лежат под обломками…

Внезапно я очутился в квартале, где когда-то жил, собирал друзей и читал стихи, где я жил любовью и часто плакал по ночам. Теперь здесь нет ни одного знакомого лица, нет тех, с кем я мог бы переживать счастливые моменты. Базар стал местом запустения, а переулок – дикой тропой. На каждом шагу я проливал слезы и изучал уроки смерти. Чем дальше я шел, тем больше приходил в замешательство. Я не мог узнать свой квартал или дом… Дома развалились. Стены обрушились. Странноприимные дома лишились суфиев. В тавернах не было гуляк. Кругом простиралась лишь пустыня. Я стоял и смотрел в изумлении и ужасе. Я поклялся, что больше никогда не вернусь в свой город»[120].

После восьми последовательных и все более глубоких рейдов на равнины Северной Индии Ахмад-шах наконец сокрушил массы кавалерии Маратхской конфедерации в битве при Панипате 17 января 1761 года, оставив на поле боя десятки тысяч погибших. Это была его величайшая победа: Ахмад-шах вместе с могольскими союзниками с шестидесятитысячной армией победил 45 000 маратхов. Битва разворачивалась на фронте длиной в семь миль. Она началась с канонады, продолжавшейся до полудня. Где-то в половине второго многие маратхи, не евшие в течение дня, разъехались в поисках еды, и их ряды дрогнули. В течение второй половины дня многочисленные афганские вертлюжные пушки и череда блестящих кавалерийских атак выкосили маратхскую кавалерию. К вечеру пали около 28 000 маратхов, и среди них генерал Садашива Рао и сын главы конфедерации маратхов, пешвы.

На следующий день Ахмад-шах триумфально посетил суфийское святилище в Сирхинде со сверкающим Кох-и-Нуром на руке[121]. Он одержал сокрушительную победу, окончательно покончив с мечтой о создании независимой империи маратхов, которая могла бы заменить империю Моголов. В долговременной перспективе это создало вакуум власти, отдавший Индию на милость армий Ост-Индской компании. В краткосрочной перспективе тем не менее это сделало Ахмад-шаха непревзойденным военачальником своего времени. На пике развития его империя Дуррани расширилась далеко за пределы современного Афганского государства и простиралась от Нишапура в Иране до Сирхинда и включала Афганистан, Кашмир, Пенджаб и Синд. После османов это была самая большая мусульманская империя второй половины XVIII века. Хотя Индия находилась в его власти, Ахмад-шах никогда не пытался занять место Моголов, и его взгляд всегда был устремлен на горы Гиндукуша. Ахмад-шаху, который был не только воином, но и поэтом, было ясно, где пребывало его сердце:

Какие бы страны я ни завоевывал в мире,

Я никогда не забуду твои прекрасные сады.

Когда я вспоминаю вершины твоих прекрасных гор,

Я забываю о величии трона в Дели[122].

Немногим владельцам Кох-и-Нура удалось прожить счастливую жизнь, и пусть Ахмад-шах редко проигрывал битвы, его в конце концов победил враг, который был страшней любой армии. С самого начала правления лицо Ахмад-шаха было изъедено тем, что афганские источники называют «гангренозной язвой» – возможно, проказой, сифилисом или какой-то формой опухоли. Когда он одержал величайшую победу в Панипате, болезнь уже уничтожила нос Ахмад-шаха, и на его место прикрепили украшенную алмазами имитацию. Когда же его армия разрослась до орды в 120 000 человек и по мере того как империя Ахмад-шаха расширялась, опухоль, разъедающая мозг, распространилась на грудь и горло и вывела из строя его конечности. Правитель искал исцеление у суфийских святынь, консультировался как с мусульманскими хакимами, лечившими по системе юнани, так с индуистскими святыми людьми, но нигде не нашел исцеления, которого жаждал.

Можно заметить всплеск растущего отчаяния Ахмад-шаха в середине 1760-х годов – в описании путешествия странствующего индийского праведника по имени Пурн Пури. Пури, поклявшийся держать одну руку поднятой всю оставшуюся жизнь, во время паломничества в Афганистан вместе со своими спутниками столкнулся с тридцатитысячной армией Ахмад-шаха возле Газни. У садху (аскетов) была причина для опасений, так как Ахмад-шах уничтожил как индуистские храмы в Матхуре, так и сикхские святилища в Амритсаре, поэтому они сели на землю, чтобы дать армии пройти, оставаясь, насколько это возможно, незаметными. Ахмад-шах, однако, заметил их и в тот же вечер послал за ними.

Пурн Пури писал: «(Шаха) в течение некоторого времени беспокоила язва в носу, поэтому он сказал мне: «Факир! Ты являешься уроженцем Индии. Ты знаешь лекарство от этой болезни?» Я ответил, что не знаком ни с одним средством, способным удалить причиненное Господом и добавил: «Вспомни, о, король! С тех пор как у тебя появилась эта язва, ты сидишь на троне». Мое утверждение король одобрил, поскольку знал – это правда. Потом он обратился к своему министру, шаху Вулли-хану, и произнес:

«Пусть факиров посадят на слонов, направляющихся в Герат, и пусть дадут письменные приказы, чтобы в каждой деревне, где они могут остановиться, их снабжали провизией, пока путники не достигнут Герата»[123].

По мере ухудшения здоровья Ахмад-шаха империя Дуррани начала проявлять первые признаки распада. Сикхи, которых он неоднократно побеждал, но никогда не мог усмирить, шли по пятам армии Ахмад-шаха во время его последнего отступления из Индии в 1767 году, и пока Ахмад-шах поднимался по Хайберу, захватили величайшую крепость в Пенджабе, Рохтас, и взяли под контроль земли к северу до самого Равалпинди.

К 1772 году черви падали с верхней части гниющего носа Ахмад-шаха в его рот и пищу, когда правитель ел. Отчаявшись найти лекарство, он слег в постель в Мургхе, на холмах Тоба. «Листья, а затем и плоды его финиковой пальмы упали на землю, и он вернулся туда, откуда пришел».

К 1772 году черви падали с верхней части гниющего носа Ахмад-шаха в его рот и пищу, когда правитель ел. Отчаявшись найти лекарство, он слег в постель в Мургхе, на холмах Тоба, где обитало племя ачакзай и куда он отправился, спасаясь от летней жары Кандагара[124]. По выражению одного наблюдателя: «Листья, а затем и плоды его финиковой пальмы упали на землю, и он вернулся туда, откуда пришел»[125].

Низкорослому сыну Ахмад-шаха, Тимур-шаху, удалось удержать в своих руках центральные районы империи, завещанной ему отцом. Он родился в Персии, в Мешхеде, и не выучил пушту, предпочитая персидский, и не любил грубые манеры, которыми отличалась дурранийская знать. Вместо них он окружал себя персидскими суфиями, учеными и поэтами.

Тимур-шах перенес столицу из Кандагара в Кабул – подальше от центра беспокойных пуштунских земель, и сформировал свою королевскую стражу из кызылбашей – шиитских колонистов, впервые прибывших в Афганистан из Персии с армией Надир-шаха. Как и кызылбаши, его двор был персоязычным и основанным на персидской культуре: культурные модели Тимур-шаха во много основывались на образцах тимуридских предшественников или, как их называл Роберт Байрон[126], у «восточных Медичи».

Человек прекрасного вкуса и культуры, Тимур-шах создал великолепные павильоны и разбил сады в классическом стиле в обоих фортах Бала-Хиссар – в его летней резиденции в Кабуле и в Пешаваре, где правитель предпочитал проводить зиму. Тимур-шаха вдохновили рассказы его старшей жены, могольской принцессы, выросшей в Красном форте Дели с его дворами, где били фонтаны и росли отбрасывающие тень плодовые деревья. Тимур-шах, как и его могольские родственники со стороны жены, умел демонстрировать свое величие. «Он строил свое правление по образцу великих властителей, – сообщается в «Сирадж уль-Таварих». – Он носил усыпанную алмазами брошь на своем тюрбане и украшенную драгоценными камнями ленту через плечо. Его одежду украшали драгоценные камни, он носил Кох-и-Нур на правом предплечье и рубин Факрадж – на левом. Его Высочество Тимур-шах также поместил инкрустированную брошь на лбу своей лошади. Поскольку он был невысокого роста, для него сделали драгоценный стул-стремянку. Куда бы правитель ни направлялся, он всегда использовал его, чтобы сесть на лошадь»[127].

Подобно своему современнику Наполеону, бывшему также небольшого роста, сын Ахмад-шаха оказался замечательным полководцем. Хотя он потерял персидские и синдские территории империи своего отца, но упорно боролся за ее ядро – Афганистан: в 1778–1779 годах он усмирил мятежный город Мултан, вернувшись с головами нескольких тысяч сикхских повстанцев, груженными на верблюдов. Затем головы выставили на обозрение как трофеи[128].

В Пешаваре в 1791 году возник заговор против Тимура, который почти увенчался успехом. Множество убийств, совершенных Тимур-шахом для того, чтобы уничтожить заговорщиков, и хладнокровие, с которым он нарушил клятву, чтобы захватить одного из главарей, бросили тень на последние годы его правления. Тимур-шах умер через два года после этих событий, весной 1793 года, на пути из Пешавара в Кабул, вероятно, от яда: как выразился историк Мирза Ата Мохаммад, «виночерпий судьбы подал ему роковую чашу»[129].

У Тимура осталось 36 детей, 24 из которых были сыновья, но он так и не назвал наследника. Длительная борьба за власть, последовавшая за смертью Тимур-шаха – со множеством претендентов на престол, многие из которых были губернаторами провинций, которые активно захватывали, убивали и калечили друг друга, – подорвала последние остатки влияния центральной власти в государстве Дуррани, основанном Ахмад-шахом. В конечном счете при преемнике Тимур-шаха, Земан-шахе, империя окончательно распалась.

В 1795 году Земан-шах, подобно своим отцу и деду, решил увеличить свое богатство и наполнить сокровищницы, приказав осуществить полномасштабное вторжение в Индостан – проверенное временем афганское решение денежных кризисов. Он спустился с Хайберского перевала и захватил могольский форт в Лахоре, планируя налет на богатые равнины Северной Индии, «простирая свою совиную тень над Пенджабом»[130].

Однако к этому времени Индия все больше переходила под влияние Ост-Индской компании. Под руководством ее самого амбициозного генерал-губернатора лорда Уэлсли, старшего брата герцога Веллингтона, компания, владевшая до того в основном прибрежными факториями, активно расширяла свои владения во внутренних областях Индии. В результате индийских кампаний Уэлсли в конечном счете было аннексировано больше территорий, чем в процессе всех европейских завоеваний Наполеона. Индия больше не была, как когда-то, источником легкой добычи, и Уэлсли был особенно искусным противником.

Уэлсли побудил персидского шаха из династии Каджаров атаковать незащищенный тыл Земан-шаха. Когда в 1799 году до Земан-шаха дошла весть о том, что персы осадили Герат, он был вынужден отступить. В процессе он передал Лахор способному и честолюбивому молодому сикху – радже Ранджиту Сингху. Дедушка Ранджита, Чарат Сингх, был одним из первых сикхов, кто начал строить сильные форты тридцать лет назад, бросая вызов власти полководцев Дуррани. Ранджит Сингх первоначально донимал войска Земан-шаха нападениями, но когда афганец собрался отступить, изменил тактику. Стремясь заключить мир, он помог Земан-шаху спасти несколько пушек, увязших в грязи реки Джелум. Очаровав шаха и произведя на него впечатление своей расторопностью, Ранджит Сингх получил власть над большей частью Пенджаба, хотя ему было всего девятнадцать лет, он был слеп на один глаз из-за перенесенной в детстве оспы и командовал не больше чем пятью тысячами всадников[131]. Он получил цитадель Лахора 7 июля 1799 года и провел там всю оставшуюся жизнь.

В последующие годы, когда Земан-шах пытался сохранить разрушающуюся империю, Ранджит Сингх постепенно захватил богатые восточные провинции империи Дуррани и занял место своего бывшего властелина в качестве доминирующей власти, и в конце концов он правил не только Пенджабом, но всеми землями от Пешавара до границ Синда.

По мере того как сикхи консолидировали власть, а Афганистан под властью Дуррани скатывался в межплеменную гражданскую войну, 800-летняя история, начавшаяся с нашествия Махмуда Газни (971–1030), подошла к концу: с 1799 года никому из афганцев больше не удавалось вторгаться на равнины Пенджаба или совершать набеги на богатые равнины Индостана. Именно в этот период Афганистан быстро превратился из изысканного центра образования и науки, который некоторые Моголы считали куда более культурным местом, чем Индия, в расколотое и истерзанное войной захолустье – состояние, в котором он оставался в течение большей части своей новой и новейшей истории. Уже королевство Земан-шаха было лишь тенью того государства, которым когда-то правил его отец. Великие школы наподобие Гаухар-Шад в Герате давно уменьшились в размерах и растеряли репутацию; поэты и художники, каллиграфы и мастера миниатюр, архитекторы и плиточники, которыми был знаменит Хорасан при Тимуридах, продолжали переселяться на юго-восток – в Лахор, Мултан и города Индостана, и на запад в Персию.

«Афганцы Хорасана за столетие создали себе такую репутацию, – писал Мирза Ата Мохаммад, один из самых проницательных авторов того времени, – там, где ярко горит светильник силы, они роятся вокруг него, как мотыльки, и везде, где расстелена скатерть изобилия, они собираются, как мухи». Обратное тоже верно. Когда Земан-шах, не сумевший разграбить Индию и зажатый между сикхами, британцами и персами, отступил, его авторитет упал, и знать, большая семья Земан-шаха и даже его сводные братья восстали против правителя. Государство Дуррани находилось на грани краха, и власть Земан-шаха редко распространялась дальше, чем на расстояние дня пути от лагеря его небольшой армии сторонников.

Земан-шах сумел спрятать самые ценные камни. Некоторые он врыл в тюремный пол с помощью острия кинжала. Рубин Факрадж уже был спрятан под скалой в ручье под крепостью Шинвари; Кох-и-Нур он засунул в трещину в стене своей камеры.

Конец правления Земан-шаха наступил во время суровой зимы 1800 года, когда кабульцы наконец отказались открывать городские ворота своему беспомощному правителю. В результате он был вынужден укрыться холодной зимней ночью от начинавшейся метели в крепости между Джелалабадом и Хайбером. Согласно «Сирадж уль-Таварих», «измученный поездкой, шах остановился в крепости у некоего шинвари[132] по имени Ашик, поскольку очень нуждался в отдыхе. Сперва Ашик проявил все знаки уважения и полностью выполнил обязанности хозяина. Но как только Земан-шах почувствовал себя комфортно, Ашик призвал посреди ночи две сотни шинвари, и они заперли ворота крепости, чтобы никто не мог выйти, после чего, расставив на башнях и крепостных стенах мушкетеров-шинвари, Ашик отправил сына с наказом скакать как можно быстрее к (сопернику Земан-шаха) принцу Махмуду, только что захватившему Кабул. Сын принес долгожданнную весть о захвате Земан-шаха и получил за это награду от Махмуда. Земан-шах тем временем уже осознал вероломство хозяина и всячески пытался найти путь к бегству, но не смог открыть дверь жестокости и предательства Ашика»[133].

Позже в ту ночь шинвари убили телохранителя Земан-шаха, заперли правителя в темнице, а затем ослепили горячей иглой. «Острие, – записал Мирза Ата, – быстро пролило вино его зрения из чаш его глаз»[134].

Однако, прежде чем его ослепили, Земан-шах сумел спрятать самые ценные камни. Некоторые он врыл в тюремный пол с помощью острия кинжала. Рубин Факрадж уже был спрятан под скалой в ручье под крепостью Шинвари; Кох-и-Нур он засунул в трещину в стене своей камеры.

Начитанному принцу Шудже было всего 14 лет, когда его старший брат был захвачен, ослеплен и лишен трона. Шуджа являлся «постоянным спутником Земан-шаха во все времена», и во время последовавшего государственного переворота были отправлены войска, чтобы его арестовать. Но Шуджа ускользнул от поисковых отрядов и с несколькими спутниками бродил по снегам высоких перевалов, ночуя в суровых условиях и выжидая своего времени. Он был умным и грамотным подростком, ненавидевшим насилие, творящееся вокруг, и в невзгодах искал утешение в поэзии. «Не теряй надежды, когда сталкиваешься с трудностями, – писал он в то время, пока переезжал из деревни в деревню, охраняемый родственниками. – Черные тучи быстро сменяются ясным дождем»[135].

Время Шуджи наступило три года спустя, в 1803 году, когда в Кабуле вспыхнули беспорядки. Он смог выступить и захватить власть. Шуджа простил всех восставших против Земан-шаха, исключая лишь Ашика Шинвари, ответственного за ослепление старшего брата. «Офицеры Шуджи арестовали преступника и его сторонников и сровняли крепость с землей. Они разграбили все, что можно, и притащили Ашика ко двору Шуджи. Тогда за его грехи Шуджа наполнил его рот порохом и взорвал. Люди Шуджи бросили пособников преступника в тюрьму и жестоко пытали их до тех пор, пока они не потеряли разум – как пример для тех, кто считает, что столь бесстрашен, что может выдержать невыносимую боль, которую причинит»[136]. Наконец, жену и детей преступника привязали к жерлам пушек Шуджи и выстрелили[137].

«Восстановив честь семьи», как видели это афганцы, Шуджа начал свое правление с поиска двух самых ценных вещей, которыми владела его семья. Придворный историк позже записал: «Шах Шуджа немедленно послал несколько своих самых надежных людей найти два этих драгоценных камня – и посоветовал им перевернуть все камни на своем пути. Они нашли Кох-и-Нур у муллы, который в своем невежестве использовал драгоценность как пресс-папье для бумаг. Что касается рубина Факрадж, люди Шуджи обнаружили его у талиба – ученика, нашедшего камень, когда он шел к ручью, чтобы вымыться и выстирать одежду. Они забрали оба камня и вернули их правителю»[138].

В следующем году прибыло посольство Ост-Индской компании, и Шуджа-шах оказал им торжественный прием в своем великолепном дворце в Пешаваре. Обе обретенные драгоценности он носил на обеих руках, как это делал его отец. «Король Кабула был красивым мужчиной», – записал посол компании, шотландский ученый-дипломат Маунтстюарт Эльфинстон. Эльфинстон продолжил: «у него был оливковый цвет лица и густая черная борода. Выражение лица величавое и приятное, голос ясный, обращение царственное. Сначала мы подумали, что на нем были доспехи из драгоценностей, но при ближайшем рассмотрении поняли, что ошиблись, и на нем была надета зеленая туника с крупными цветами из золота и драгоценных камней, поверх которой был надет большой нагрудник из бриллиантов в форме двух плоских геральдических лилий, украшения такого же вида на каждом бедре, большие изумрудные браслеты на руках и много других драгоценностей на иных частях тела. В одном из браслетов был Кох-и-Нур…»[139]

Уильям Фрейзер, один из младших членов посольства Эльфинстона, молодой ученый из Инвернесса, изучавший персидский язык, также писал домой своим родителям о впечатлении, которое на него произвел Шуджа: «Меня поразило достоинство в его внешности и романтический восточный трепет, который вызывали у меня его положение, личность и величие». Он описывал шаха Шуджу, сидящего на, по-видимому, деревянной копии уже несуществующего Павлиньего трона:

«С каждой стороны трона стояли несколько евнухов. Правитель сидел под купольным шатром на приподнятом многоугольном троне из позолоченного дерева, но расстояние, на каком мы находились от него, и большая высота трона, на котором он сидел, мешали нам различить его черты, одежду или служителей. Но насколько мы успели разглядеть, Шуджа-шах был одет в богатейший наряд, покрытый панцирем из драгоценных камней.

Его платье было превосходным, корона – весьма своеобразной и украшенной драгоценностями. Я думаю, она была шестиугольной, и на каждом углу – богатый плюмаж из перьев черной цапли 8 или 10 дюймов длиной[140]. Основание короны, должно быть, было из черного бархата, но перья и золото покрывали его настолько плотно, что я не мог изучить каждый драгоценный камень, хотя меня поразило, что изумруды, рубины и жемчуг встречались чаще всего.

Ворот его уступал роскошью лишь короне: на нем находились, по-моему, самые крупные жемчужины, какие я только видел в жизни. Они были перемешаны с изумрудами и рубинами необычайных размеров и красоты. На обеих руках красовались браслеты и амулеты, густо усыпанные драгоценностями. Среди камней преобладали рубины и изумруды»[141].

Посольство Ост-Индской компании не знало, что фактически является свидетелем последних дней империи Дуррани. Вскоре после их отъезда Шуджа потерпел поражение в битве, и его власть пала. В конце июня 1809 года посольство Эльфинстона разбило лагерь на левом берегу Инда, под стенами большой крепости Акбара в Аттоке, когда они увидели, как потрепанный королевский караван прибывает на северный берег и спешно готовится к переправе. Это слепой Земан-шах и жена Шуджи Вафа Бегум переправляли семейный гарем в безопасное место. «Описать впечатление, которое эта встреча произвела на всех нас, столь же трудно, сколь описать словами меланхолию, – записал Уильям Фрейзер. – Многие не могли сдержать слез. Ослепленный монарх сидел на низкой кровати… Издалека не было видно, что он слеп, просто казалось, что на каждом глазу было бельмо с небольшой неровностью на поверхности. После того как мы сели, он поприветствовал нас обычным манером и сказал, что жалеет о нынешних бедах Шуджи и надеется, что Бог снова будет ему благоволить»[142].

Оба свергнутых монарха теперь переживали долгий период унижения и изгнания, но скитания Шуджи-шаха были тем более опасными, поскольку, будучи наиболее уязвим, он носил на себе несколько самых ценных камней в мире.

Ранджит Сингх был одним из множества правителей, желавших получить великий алмаз, и сделал все возможное, чтобы заманить Шуджу-шаха к своему двору, посылая дружеские письма о том, что он и его семья всегда будут желанными гостями в Лахоре. Шуджа-шах встретился с Ранджитом в 1810 году: встреча получилась короткой, махараджа представил подобающие дары, и взамен Шуджа передал ему несколько драгоценных камней из своей коллекции. Впрочем, Шуджа с подозрением отнесся к предложению Ранджита Сингха и не принял его, отправившись на север. Тем не менее он оставил жену, Вафу Бегум, в руках Ранджита Сингха и тайно доверил ей Кох-и-Нур на время, пока пытался собрать войска, чтобы вернуть себе трон.

Несколько месяцев Шуджа посещал дарбары своих союзников, прося их о помощи, чтобы начать войну против узурпатора Махмуд-шаха. Однажды ночью бывший придворный пригласил Шуджу остановиться в великой крепости Атток, и, по словам Мирзы Ата, «они пригласили Шуджу-шаха на закрытое празднество, где подавали сладкие арбузы, и они начали словно бы в шутку игриво бросать друг в друга их корками. Однако шутка постепенно превратилась в издевательство, а затем в унижение, и Шуджа-шах вскоре оказался под стражей. Сначала его удерживали в Аттоке, потом отправили под пристальным наблюдением в Кашмир, где Шуджу содержали в крепости как заключенного… Ему часто завязывали глаза, и охранник однажды завел Шуджу в Инд со связанными руками и стал угрожать бывшему правителю мгновенной смертью, если тот не передаст ему знаменитый алмаз»[143].

Шуджу передали Ата Мухаммад-хану, который заключил его в крепость, расположенную высоко в горах Кохимаран в Кашмире, тогда еще части быстро распадающейся империи Дуррани. Шуджа в «Мемуарах» пишет: «Ата Мухаммад-хан, губернатор Кашмира, иногда приходил ко мне в гости, извиняясь, что не был верен своей клятве, что его неверность будет терзать его до Дня Воскресения, но при этом намекая, что он также может быть когда-нибудь для нас полезным. Таким образом он умолял нас о Кох-и-Нуре»[144]. Впрочем, губернатор Кашмира не был единственным человеком, претендовавшим на великий алмаз.

Когда Шуджу схватили, его жена Вафа Бегум все еще находилась в Лахоре и вскоре поняла, что Ранджит Сингх готов пойти на все, лишь бы получить Кох-и-Нур. Британский путешественник, проезжавший через город вскоре после этого и встретивший и Вафу Бегум, и Ранджита Сингха, с восхищением писал, как именно беззащитная королева уберегла себя, сумев обезопасить еще и интересы мужа. Вафа Бегум, писал он: «была женщиной самого смелого и решительного характера: ее совет часто оказывался ценным для мужа как в дни его власти, так и во времена бедствий.

Женщина также намекнула махарадже, что если он продолжит выдвигать свои бесчестные требования, то она истолчет алмаз в ступке, сначала даст осколки камня своим дочерям и тем, кто находится под защитой Вафы Бегум, и затем сама их проглотит, добавив: «Пусть наша кровь прольется вам на головы!»

В Лахоре, находясь во власти сикхов и в отсутствие мужа, Бегум героически сохранила и свою честь, и честь мужа. Ранджит Сингх требовал от нее немедленно отдать ему Кох-и-Нур, находившийся в распоряжении Вафы Бегум, и демонстрировал намерение силой забрать его. Он также хотел забрать дочерей несчастного правителя в свой гарем. Королева схватила человека, передававшего послание, и жестоко его наказала. Женщина также намекнула махарадже, что если он продолжит выдвигать свои бесчестные требования, то она истолчет алмаз в ступке, сначала даст осколки камня своим дочерям и тем, кто находится под защитой Вафы Бегум, и затем сама их проглотит, добавив: «Пусть наша кровь прольется вам на головы!»[145]

В конце концов Вафе Бегум удалось заключить сделку с Ранджитом Сингхом. Она пообещала, что если махараджа спасет ее мужа из кашмирской тюрьмы, то получит алмаз.

Весной 1813 года Ранджит Сингх отправил экспедицию в Кашмир, разгромившую Ата Мухаммад-хана, освободившую Шуджу из подземелья и вернувшую свергнутого шаха в Лахор. Шуджа, конечно, был благодарен за спасение, но был настроен удержать в своих руках, насколько возможно, самое ценное из оставшегося имущества. Потребовались неимоверные усилия, чтобы вырвать камень из его рук.

По прибытии в Лахор Шуджу разлучили с гаремом, поместили под домашний арест и велели выполнить условия сделки Ранджита Сингха с его женой, предусматривавшей передачу алмаза. «Женщин нашего гарема разместили в другом особняке, к которому у нас, к великой досаде, не было доступа, – написал Шуджа в “Воспоминаниях”. – Количество еды уменьшили, нашим слугам иногда разрешали выходить, чтобы они могли сделать свои дела в городе, а иногда запрещали». Шуджа расценил такой прием как грубое нарушение законов гостеприимства и со всей возможной надменностью назвал это «проявлением грубых манер», характеризуя Ранджита Сингха как человека «столь же вульгарного и тиранического, сколь уродливого и низменного по природе»[146].

Постепенно Ранджит увеличивал нажим на шаха. В конце концов Шуджу посадили в клетку и, согласно одному свидетельству, подвергли его старшего сына пыткам на глазах отца, пока тот не согласился расстаться со своей главной драгоценностью. Мирза Ата писал:

«Ранджит Сингх больше всего на свете хотел обладать Кох-и-Нуром и нарушил все законы гостеприимства, чтобы получить его. Короля на долгое время заключили в тюрьму, и охранники оставляли его под палящим солнцем, но так и не добились признания, где был скрыт драгоценный камень. Наконец они схватили младшего сына Шуджи, Мухаммада Тимура, и заставили бегать вверх-вниз по лестнице на открытой крыше дворца под палящим солнцем, без обуви и головного убора: мальчик воспитывался в тепличных условиях и имел слабое телосложение, и не мог выдержать этой жгучей пытки, поэтому громко кричал и, казалось, вот-вот умрет. Шуджа не мог вынести страдания своего любимого ребенка»[147].

Даже тогда Шуджа объявил Ранджиту Сингху, что отдаст алмаз только в обмен на официальный договор о дружбе, несколько лакхов рупий и помощь в возвращении трона. Шуджа описал это так:

«На следующее утро Рам Сингх (министр Ранджита Сингха) явился к нам просить алмаз Кох-и-Нур. Мы ответили, что в настоящее время его у нас нет, но если будет заключен прочный договор о дружбе между нами и Ранджитом Сингхом, то мы не будем возражать против того, чтобы вручить этот драгоценный камень в качестве подарка.

Тот же вопрос и тот же ответ повторялись день за днем: так продолжалось почти месяц. Когда сикхи поняли, что дурное обращение не поможет достичь желаемого результата, Ранджит Сингх послал нескольких своих знатных представителей спросить, какая сумма нам требуется, чтобы ее можно было подготовить и передать; мы снова ответили, что не будем возражать против передачи камня при условии подписания твердого договора о дружбе и единстве. Около 40 или 50 тысяч рупий по частям передали в наши покои, но все равно мы дали тот же ответ».

Через два дня Ранджит Сингх самолично появился в резиденции Шуджи, «произнося слова дружбы и единства, он торжественно нес подписанный документ, в котором было написано то же самое; погружая руку в шафрановую воду для того, чтобы поставить отпечаток ладони на договоре, клянясь священной книгой «Грантхом»[148] и его гуру Баба Нанаком, положив руку на клинок меча, что любые войска, которые потребуются Его Величеству для отвоевания провинции Кабул и наказания мятежного отребья, будут предоставлены сикхскими властями». Затем произошел обмен тюрбанами в знак абсолютной дружбы, и Ранджит Сингх воскликнул: “Поскольку мы теперь исполнили все обряды вечной дружбы, то могу я получить, пожалуйста, алмаз?”»[149]

По словам сэра Дэвида Охтерлони, британского представителя в находившемся под властью компании пограничном городе Лудхиана, зорко следившего за событиями через реку Сатледж, образовывавшую границу с территориями Ост-Индской компании, пока продолжались переговоры, условия содержания Шуджи-шаха немного смягчились. «Ограничения, наложенные на Шуджу-шаха, несколько уменьшились, – писал он, – когда он согласился отдать некоторые драгоценности в руки Ранджита как залог доставки Кох-и-Нура в течение двух месяцев, за которые должен получить два лакха наличными и джагир[150] ценой в пятьдесят тысяч рупий»[151].

Наконец, 1 июня 1813 года Ранджит Сингх снова появился в Мубарак Хавели, в самом сердце города-крепости Лахор, и ожидал шаха с несколькими слугами. Шуджа принял его «с большим уважением, оба сели, и наступила торжественная тишина, продолжавшаяся почти час. Потеряв терпение, Ранджит прошептал одному из слуг, чтобы тот напомнил правителю о том, зачем они пришли. Ответа не последовало, но Шах глазами подал сигнал евнуху, который отошел и принес небольшой сверток, положив его на ковер на равном расстоянии от правителей. Ранджит пожелал, чтобы евнух развернул сверток, и когда алмаз был продемонстрирован, тут же ушел со своим сокровищем в руке»[152].

В течение следующих тридцати шести лет Кох-и-Нуром будут владеть сикхи, и он станет символом их суверенитета.

Глава 5

Ранджит Сингх: Кох-и-Нур в Лахоре

Из всех владельцев Кох-и-Нура никто не извлек из алмаза больше пользы, чем Ранджит Сингх.

Великий махараджа сикхов был, в общем-то, человеком скромных вкусов. Малорослая фигура с изрытым оспой лицом напомнила одному британскому наблюдателю, видевшему Ранджита в пожилом возрасте, «старую мышь, с седыми усами и одним глазом»[153]. Он облачался в простые белые одеяния и редко переживал из-за своего внешнего вида. Однако Ранджит Сингх с редкой страстью любил Кох-и-Нур и всегда появлялся с ним на публике.

Именно во время его правления Кох-и-Нур начал приобретать настоящую славу и статус исключительного алмаза, который сохранил до сих пор. До этого момента, будучи собственностью Надир-шаха и его преемников из династии Дуррани, Кох-и-Нур всегда носился в паре с драгоценным камнем, известным Моголам как Большой Рубин Тимура, Надиру-шаху – как Глаз гурии и Дуррани – как Факрадж.

Теперь же Кох-и-Нур носился отдельно, быстро став символом всего, к чему стремился Ранджит Сингх, в первую очередь независимости, за которую он так упорно сражался.

Теперь же Кох-и-Нур носился отдельно, быстро став символом всего, к чему стремился Ранджит Сингх, в первую очередь независимости, за которую он так упорно сражался.

Дело было не только в том, что Ранджит Сингх любил алмазы и ценил высокую стоимость камня; похоже, драгоценность в его глазах являлась важным символом. С тех пор как Ранджит взошел на трон, он отвоевал у афганской династии Дуррани почти все индийские земли, которые те захватили со времен Ахмад-шаха. Завоевав все территории Дуррани до самого Хайберского прохода, Ранджит Сингх, по-видимому, расценивал получение династического бриллианта Дуррани как свое высочайшее достижение, венчающее все труды, и знак статуса преемника павшей династии. Возможно, именно это, а также красота камня заставляли носить его на руке во всех торжественных случаях.

Когда Ранджит Сингх впервые взял в руки великий алмаз в 1813 году, он подозревал, что Шуджа-шах, возможно, пытался обмануть его, поэтому Ранджит Сингх немедленно собрал лахорских ювелиров, чтобы проверить подлинность камня. Для него стало большим облегчением и даже некоторым сюпризом, когда они признали Кох-и-Нур подлинным – и бесценным. Как позднее вспоминал один старый придворный, «Махараджа устроил дарбар по возвращении во дворец, и бриллиант Кох-и-Нур демонстрировался вождям и собравшемуся там народу, и Его Высочество неоднократно поздравляли с приобретением такого драгоценного камня»[154].

И далее: «Полностью убедившись, что алмаз, полученный им от шаха, является подлинным Кох-и-Нуром, он послал Шудже лакх и двадцать пять тысяч рупий в качестве дара.

Затем махараджа отправился в Амритсар и немедленно послал за главными ювелирами этого города, чтобы выяснить их мнение по поводу ценности Кох-и-Нура. Внимательно изучив его, те ответили, что ценность алмаза такого большого размера и красоты неизмерима. Махараджа пожелал, чтобы ювелиры красиво и подходящим образом обрамили алмаз, и эта работа была выполнена в присутствии Его Высочества, поскольку он не позволил убрать драгоценный камень из его поля зрения.

По завершении работы Ранджит Сингх закрепил Кох-и-Нур в передней части своего тюрбана, взобрался на слона, и в сопровождении сирдаров и слуг несколько раз проехал вверх и вниз по главным улицам города, чтобы его подданные могли убедиться, что Кох-и-Нур находится в его владении. Алмаз был вставлен в браслет и носился Ранджитом Сингхом в повязке во время Дивали[155], Дашары[156] и других больших праздников, и всегда демонстрировался важным гостям, особенно британским офицерам, посещавшим его двор. Ранджит Сингх брал Кох-и-Нур, куда бы ни ехал – в Мултан, Пешавар и другие места»[157].

Вскоре после этого Ранджит вновь обратился к старым владельцам алмаза, чтобы попытаться еще раз оценить его реальную стоимость. Вафа Бегум сказала ему: «Если сильный человек бросит четыре камня, по одному в каждую из сторон света – Север, Юг, Восток и Запад, и пятый камень – вертикально, и пространство между ними будет заполнено золотом и драгоценными камнями, то они не будут равны цене Кох-и-Нура». Тем временем Шуджа-шах на тот же вопрос ответил: «Добрая удача, ибо те, кто им обладал до сих пор, обрели ее, одолев своих врагов»[158].

До конца жизни Ранджит Сингх беспокоился, что Кох-и-Нур могут украсть. Правителя особенно беспокоило, что «вкушая свой любимый и крепкий напиток, чем он занимался по обыкновению в случаях большой радости, и, ощущая, что чувства быстро поддаются его пьянящему воздействию, он проявлял значительную тревогу за безопасность Кох-и-Нура, поскольку раньше, когда Ранджит Сингх предавался удовольствию тем же манером, у него уже украли один драгоценный камень»[159].

Если правитель не носил Кох-и-Нур, то прятал драгоценный камень в тщательно охраняемой сокровищнице в неприступной крепости Гобиндгарх. Он разработал сложный режим безопасности во время перемещения алмаза с места на место. Собирали сорок верблюдов с одинаковыми вьюками, держа в тайне, какое из животных на самом деле везло алмаз, хотя неизменно его размещали на первом верблюде, сразу за охраной. В другое время камень находился под усиленной охраной в сокровищнице Гобиндгарха, или тошахане[160].

Тем временем государство Ранджита Сингха продолжало процветать и расширяться. Махараджа в полной мере воспользовался возможностью, предоставленной афганской гражданской войной, чтобы присоединить почти все земли империи Дуррани между Индом и Хайберским перевалом, завоевав Пешавар в 1818 году и Кашмир год спустя. В то же время он выстроил удивительно богатое, сильное, централизованное и жестко управляемое сикхское государство, весьма великодушно относясь к побежденным вождям и вовлекая их в свою политическую систему. Помимо создания замечательной армии, Ранджит также модернизировал бюрократический аппарат, сбалансировал доходы, проводил грамотную аграрную политику и создал внушительную разведывательную сеть.

На пике развития королевство Пенджаб и его провинция Кашмир насчитывали около тринадцати миллионов жителей, и Ранджит Сингх, кажется, был среди них чрезвычайно популярен: он был доступен для самых скромных просителей; он в целом уважал убеждения тех, кто не исповедовал сикхизм, посещал мусульманские суфийские святыни и отмечал индуистские праздники. Ранджита Сингха уважали за его снисходительность и отвращение к кровопролитиям, что отмечали многие посетители двора, и это резко отличало его от большинства предшественников из могольской, персидской и афганской династий. Как признавала Эмили Иден, сестра британского генерал-губернатора лорда Окленда: «Он – старый пьяница-транжира, ни больше ни меньше. Однако он сумел стать великим королем; он победил множество могущественных врагов; как правитель он удивительно справедлив; Ранджит Сингх дисциплинировал большую армию; он почти никогда не отнимает жизнь, что удивительно для деспота; и чрезвычайно любим своим народом»[161].

Эмили Иден не была одинока в восхищении Ранджитом Сингхом. Британцы в целом хорошо с ним ладили, но никогда не забывали, что его армия была последней военной силой в Индии, которая могла противостоять Ост-Индской компании на поле боя: к 1830-м годам компания разместила вдоль границы с Пенджабом почти половину бенгальской армии, в общей сложности более 39 000 солдат.

Французский путешественник Виктор Жакмон нарисовал откровенный портрет махараджи тех времен. Как и Эмили Иден, он изобразил Ранджита Сингха хитрым, умным и очаровательным старым жуликом – столь же бесчестным в своих личных привычках, сколь и восхитительным в своих публичных добродетелях. «Ранджит Сингх – старый лис, – писал он, – по сравнению с которым самые хитрые из наших дипломатов просто невинные дети». Жакмон описал несколько своих встреч с махараджей. «Разговор с ним – полный кошмар, – писал Виктор Жакмон. – Он практически первый любознательный индиец, которого я видел, но его любопытство компенсирует апатию всей нации. Он задал мне сто тысяч вопросов об Индии, англичанах, Европе, Бонапарте, мире в целом и о мире загробном, об аде и рае, о душе, Боге, дьяволе и еще тысяче других вещей». Ранджит Сингх сожалел прежде всего о том, что «женщины теперь доставляют ему не больше удовольствия, чем цветы в саду»[162].

«Чтобы показать мне причину своего расстройства, вчера, на виду всего его двора – то есть на открытой местности, на красивом персидском ковре, где мы присели в окружении нескольких тысяч солдат – старый повеса послал за пятью молодыми девушками из сераля, приказал им сесть передо мной и с улыбкой спросил, что я думаю о них. Я сказал со всей искренностью, что считаю их очень красивыми, и это не было и десятой частью того, что я действительно думал…

Впрочем, этот образцовый правитель далеко не святой. Он не заботится ни о законе, ни о порядочности, но он не жесток. Ранджит Сингх приказывает отрезать опасным преступникам носы, уши или руки, но никогда не отнимает жизнь. Он чрезвычайно храбр, и хотя добился успеха в своих военных кампаниях, но превратился в абсолютного властителя Пенджаба и Кашмира в первую очередь договорами и хитрыми переговорами. Он также бесстыдный мошенник, который щеголяет пороками наподобие Генриха III… Ранджит часто демонстрирует свою особу добрым людям Лахора, предаваясь с мусульманской проституткой утехам на спине слона».

Чуть позже британский путешественник и шпион Александр Бернс прибыл в Лахор и был столь же покорен Ранджитом, как и Жакмон; они быстро стали хорошими друзьями. «Ничто не может превзойти приветливость махараджи, – писал Бернс. – Он непрерывно разговаривал со мной в течение полутора часов, пока длилась аудиенция». Ранджит вовлек его в хоровод развлечений: танцы девушек, охота на оленей, посещение памятников и пиры. Бернс даже попробовал немного домашнего адского зелья Ранджита Сингха – гремучий дистиллят спирта-сырца, дробленого жемчуга, мускуса, опиума, мясного соуса и специй. Двух стаканов обычно хватало, чтобы вырубить самого закаленного британского пьяницу, но Ранджит рекомендовал Бернсу напиток как лекарство от дизентерии. Бернс и Ранджит, шотландец и сикх – оба, как выяснилось, наслаждались «огненной водой». «Ранджит Сингх во всех отношениях неординарная личность, – писал Бернс. – Я слышал от его французских офицеров, что ему нет равных от Константинополя до Индии»[163].

На заключительном ужине Ранджит согласился показать Бернсу Кох-и-Нур. «Нельзя, – писал Бернс, – представить ничего великолепнее этого камня; он чистейшей воды, размером примерно в пол-яйца, весом около 3 1/2 рупии, и если оценивать такое сокровище, то мне сообщили, что оно стоит 3 1/2 миллиона»[164].

Нельзя, – писал Бернс, – представить ничего великолепнее этого камня; он чистейшей воды, размером примерно в пол-яйца, весом около 3 1/2 рупии, и если оценивать такое сокровище, то мне сообщили, что оно стоит 3 1/2 миллиона.

После отъезда Бернса, 17 августа 1835 года, у Ранджита случился первый сильный инсульт, который повлек за собой частичный паралич лица и правой стороны тела; махараджа не мог говорить в течение многих часов. Присутствовавший там врач свидетельствовал:

«Махараджа, который обильно потел, удалился отдохнуть в комнате, где была свободная циркуляция воздуха. Посреди ночи он внезапно проснулся и не смог пошевелить языком, рот правителя сильно искривился. Его слуг встревожили эти симптомы, и Факир Азизуддин [его личный врач] прописал ему различные снадобья. В результате артикуляция Махараджи немного восстановилась. Его здоровье также претерпело заметные изменения: потеря аппетита, некоторая тяжесть в голове, горящие ладони рук и ступни; жажда, часто острая, общее уныние и упадок духа»[165].

Немецкий путешественник барон Хюгель, который встречался с Ранджитом Сингхом в 1836 году, записал свои впечатления о нем – о человеке, пораженном болезнью, чья речь была настолько сильно повреждена инсультом, что его было почти невозможно понять. Ранджит Сингх сказал путешественнику: «Я начинаю чувствовать себя старым. Я совершенно изнурен». Следующий инсульт произошел в 1837 году, на шесть месяцев парализовав правую часть тела правителя и вынудив его общаться знаками. Факир Азизуддин стал экспертом в понимании и интерпретации бормотания государя. Он приближал ухо ко рту Ранджита и если понимал, то говорил “Эйш, эйш”. Если же не понимал, то качал головой и бормотал “Нами фахман” (я не понимаю)»[166].

Маневры Великой игры – стратегического, экономического и политического соперничества между Великобританией и Россией, которое к тому моменту усиливалось в течение уже двух десятилетий – продолжались и в конце 1830-х годов, и Бернс сыграл ведущую роль сначала в подогревании, а потом в сдерживании британских опасений насчет российского вторжения в Афганистан. В 1838 году в ответ на распространяющиеся слухи о российском продвижении Ост-Индская компания привела в действие амбициозный план по вторжению в Афганистан – страну, не имевшую общей границы с территориями Компании. Новый генерал-губернатор Компании, лорд Окленд, начал переговоры с Ранджитом Сингхом, пытаясь вовлечь его в еще более тесный альянс и уговорить его участвовать в совместном англо-сикхском вторжении в Хайбер, – то есть в том, чему Ранджит публично аплодировал, а на самом деле тщательно избегал. Земли Компании, которые бы окружили его владения с севера и востока – последнее, чего бы он хотел. При этом Ранджит Сингх не желал вступать в конфликт с британскими союзниками, поэтому не мог публично выступать против планов Компании.

В мае 1838 года капитан Уильям Осборн прибыл в Лахор от имени своего дяди лорда Окленда в составе официальной миссии Ост-Индской компании, намереваясь изменить мнение махараджи по этому вопросу. Ранджит Сингх встретил британских гостей, сидя «скрестив ноги, на золотом троне, одетый просто в белое, без украшений, но с ниткой огромных жемчужин вокруг талии и со знаменитым Кох-и-Нуром на руке – драгоценность соперничала, если не превосходила, в блеске огонь, который то и дело вспыхивал в его единственном глазу, когда его взгляд беспокойно блуждал вокруг… Все его вожди присели на корточки вокруг трона, за исключением Дхьяна Сингха [его визиря], оставшегося стоять позади господина. Не будучи сам красавцем, Ранджит, кажется, гордился тем, что окружен красивыми людьми, и я считаю, мало какие дворы в Европе или на Востоке могли бы продемонстрировать таких мужчин, какими были высокопоставленные сикхские сардары [знатные вельможи]».

Что касается самого драгоценного камня, Осборн оценил его как «великолепнейший алмаз, около полутора дюймов (4 см) в длину и более дюйма (2,5 см) в ширину, выступающий из оправы где-то на полдюйма (1,2 см). Он имеет форму яйца… оценивается в три миллиона фунтов стерлингов, сверкающий и без какого-либо изъяна».

Осборна, как и многих других гостей Ранджита Сингха, поразил беспокойный пытливый ум правителя – несмотря на инсульты, разум оставался столь же активным и любопытным. Он писал:

«Как только мы уселись, то в основном стали отвечать на бесчисленные вопросы Ранджита, но без малейшего шанса удовлетворить его любопытство.

Трудно описать быстроту, с которой он задавал вопросы, или бесконечное разнообразие тем: “Вы пьете вино?”, “Много?”, “Вы пробовали вино, которое я послал вам вчера?”, “Сколько вы выпили?”, “Какую артиллерию вы привезли с собой?”, “Есть ли у вас ядра?”, “Сколько их?”, “Вам нравится ездить верхом на лошадях?”, “Лошадей из какой страны вы предпочитаете?”, “Вы служите в армии?”, “Что вам больше нравится – кавалерия или пехота?”, “Лорд Окленд пьет вино?”, “Сколько стаканов?”, “Пьет ли он по утрам?”, “В чем заключается сила армии Компании?”, “У них хорошая дисциплина?”».

Такое поддразнивание, как понял Осборн, было отчасти дымовой завесой, позволяющей разоружить собеседника и утаить от него острый политический ум, который Ранджит всегда демонстрировал при ведении переговоров.

Семь месяцев спустя, в декабре 1838 года, последовал государственный визит лорда Окленда. Он ознаменовал начало первого британского вторжения в Афганистан; были проведены совместные маневры английской и сикхской армий на полях возле Фирозпура, сопровождающиеся серией церемониальных приемов и обедов. Однако напряженность событий стала сказываться на больном и старом Ранджите Сингхе: 21 декабря, когда семья генерал-губернатора посетила Лахор вскоре после того, как армия была отправлена в Афганистан, «развлечения были по-королевски великолепны… Ранджит настаивал, чтобы его светлость принимал участие в попойках, требуя каждый раз, чтобы он осушал чашу огненной жидкости до дна. Эти излишества спровоцировали у махараджи приступ апоплексии, и когда лорд Окленд покидал его, тот лежал на тахте и едва мог говорить. Впрочем, говорят, когда его светлость преподнес хозяину драгоценный камень, в его глазу вновь сверкнул привычный огонь»[167].

В этом состоянии Ранджита Сингха посетил врач генерал-губернатора, который в своем докладе упомянул о неожиданном аскетизме личных покоев Ранджита. Они состояли лишь из «небольшой застекленной комнаты в углу дворца с обычной койкой, и никакой другой мебели, да и места для нее нет». Отттуда Ранджит послал Кох-и-Нур для развлечения сестер генерал-губернатора, так как был слишком болен, чтобы самому заниматься этим. «Он очень большой, – писала Эмили Иден, – но не очень яркий». Перед тем как уйти, Эмили бросила прощальный грустный взгляд на великого махараджу: «Он выглядел довольно обессиленным, почти умирающим»[168].

Эмили была права. Жизнь Ранджита Сингха действительно приближалась к концу. В конце концов его поразил третий серьезный инсульт в июне 1839 года, и всем стало ясно, что ему осталось недолго. Предчувствуя неминуемую смерть, Ранджит начал раздавать самые ценные свои вещи. Он совершил последнее паломничество в Амритсар и пожертвовал крупные суммы на религиозную благотворительность – коров с позолоченными рогами, золотые кольца, атласные платья и слонов с золотыми хаудами[169]. Затем он собрал всех старших офицеров и потребовал, чтобы они принесли присягу на верность Хараку Сингху, старшему сыну правителя.

По мере того как здоровье Ранджита Сингха продолжало ухудшаться, возрастали пожертвования храмам различных религий – больше коров с позолоченными рогами, золотых стульев и кроватей, нитей жемчуга, мечей и щитов, сто взнузданных лошадей и сотни украшенных драгоценностями седел на сумму, как сосчитал дворцовый летописец, около двух кроров рупий. Именно в это время, 26 июня, когда Ранджит мог только жестикулировать, но не говорить, и явно начал угасать, у его смертного одра вспыхнул главный спор о судьбе знаменитого алмаза.

Верховный брахман Ранджита Сингха, Бхай Гобинд Рам, сообщил, что Ранджит ранее заявлял, что «древние короли всегда отдавали Кох-и-Нур, и никто из султанов не забирал его с собой». Видимо, поддерживаемый жестами немого умирающего монарха, брахман настаивал на том, что Ранджит хотел бы подарить свои сокровища в храм Джаганнатха в Пури, подобно тому, как он раздает теперь любимые жемчужины и лошадей[170]. Но главный казначей Ранджита Сингха, Миср Бели Рам, столь же настойчиво повторял, что Кох-и-Нур принадлежал не лично Ранджиту, а государству сикхов, и поэтому должен перейти к наследнику Ранджита, Хараку Сингху. Согласно придворной хронике «Умдат уль-Таварих», «Саркар [Ранджит] жестом показал, что должно быть сделано пожертвование, и камень надо отправить в Джаганнатху».

Затем Хараку Сингху было приказано принести великий алмаз; тот, в свою очередь, заявил, что алмаз находится у казначея Миср Бели Рама. «После этого Джамдар Хушал Сингх поговорил с Миср Бели Рамом, потребовав отдать алмаз; но Рам начал извиняться и ответил, что камень находится в Амритсаре. Далее Джамдар [глава дворцового протокола] также заявил, что все имущество, богатство и материалы принадлежат Хараку Сингху. Саркар [Ранджит] наморщил [неодобрительно] лоб, когда услышал эту дискуссию. После чего два браслета с алмазами стоимостью два лакха, несколько украшений с драгоценными камнями, восемь высоких шапок в персидском стиле, два слона с хаудами из чистого золота и пять лакхов наличными были выделены в качестве храмовых подношений. Саркар надел все украшения, а потом снял их со своих рук и ног, распростерся на земле, коснувшись ее головой, после чего пожертвовал драгоценности, заметив, что надевал их в последний раз»[171].

Затем он прослушал отрывки из «Грантх Сахиб» и низко поклонился священной книге, прежде чем совершить омовение водой из Ганга. Последним его жестом как умирающего солдата была передача своего оружия. На следующий день, 27 июня, стало ясно – конец близок.

«Губы Саркара замерли, силы тела таяли, а пульс прекратил нормальный ход. Факир Раза сказал с глазами, полными слез, и сердцем, полным тревоги, что знает, что пришел последний час. Все начали плакать и кричать… Бхаи Гобинд Рам, брахман, сказал на ухо Саркару в тот момент, когда он уходил из жизни, три раза: “Рам, Рам”. Саркар повторил их дважды, но в третий раз губы не открылись, и жизнь покинула его. До последнего вздоха глаза его были устремлены на изображение Лакшми и Вишну. Когда миновало три четверти дня и еще три часа, он простился с миром смертных и перешел в вечный мир. Харак Сингх и другие плакали и рыдали…»

Великий махараджа был мертв, но даже когда кремационный костер с прахом Ранджита Сингха поджигали сандаловым деревом, Кох-и-Нура, который столь часто являлся миру в последнее время правления Ранджита Сингха, нигде не было видно. Более того, непонятно было, что делать дальше с великим алмазом. Преемники Ранджита получили в наследство лишь вопросы. Где точно находился алмаз? Спрятал ли его Миср Бели Рам? Был ли камень отослан в храм Джаганнатха в Ориссе, как очевидно завещал Ранджит Сингх? Было ли это действительно его волей? Или его заставили принять это последнее решение хитрый Бхай Гобинд Рам и другие брахманы, окружавшие правителя? Был ли Кох-и-Нур личной собственностью Ранджита Сингха, которой он мог распоряжаться по своему усмотрению? Или камень на самом деле принадлежал государству и наследникам Ранджита и в некотором роде символизировал независимость королевства сикхов?

Алмаз исчез, но при этом, подобно легендарному Сьямантаке, с которыми некоторые ассоциировали Кох-и-Нур, камень не утратил необыкновенной способности создавать раздор вокруг себя.

Эти вопросы без ответа помогли посеять семена раздора, которые вскоре раскололи всю Сикхскую империю и погрузили ее в полномасштабную гражданскую войну. Алмаз исчез, но при этом, подобно легендарному Сьямантаке, с которыми некоторые ассоциировали Кох-и-Нур, камень не утратил необыкновенной способности создавать раздор вокруг себя.

Часть вторая

Сокровище в короне

Глава 1

Город пепла

В течение трех дней и ночей запах горящей плоти и сандалового дерева заполнял помещения дворца. Кремация Ранджита Сингха в конце июня 1839 года привлекла тысячи людей со всего Пенджаба. Похоронные обряды махараджей никогда не отличались скромностью, но даже по индийским стандартам прощание со Львом Пенджаба было весьма впечатляющим.

Одним из наиболее полных отчетов о многочисленных обрядах, совершаемых для умершего короля, принадлежит европейцу, служившему при лахорском дарбаре. Иоганн Мартин Хонигбергер, врач и искатель приключений из Австро-Венгрии, приехал в Пенджаб десять лет назад и с тех пор служил Ранджиту Сингху. Как высокопоставленное должностное лицо при дворе, он должен был бодрствовать, пока огонь не сгорел и пепел не остыл. Изнуренный после обряда, Иоганн Мартин смотрел, как маленькие загорелые мужчины возились с пеплом и обугленными костями. Это было все, что осталось от его некогда грозного пациента. Врач ничего сейчас не чувствовал, кроме отвращения к старому покровителю: сознание Хонигбергера наполняли сцены последнего обряда Ранджита Сингха, которые он предпочел бы забыть.

Тремя днями ранее в пространстве между дворцом и внешней стеной форта Лахора сложили огромный погребальный костер. Весь Пенджаб, казалось, собрался в столице в тот день, море человеческой скорби пульсировало, и уши Иоганна Мартина Хонигбергера гудели от шума, окружавшего его.

Врачу показали его место перед склонившей головы толпой. Вокруг него босиком стояли одетые в белое сикхские сирдары. Все значимые фигуры, казалось, присутствовали там, кроме самых высокопоставленных сикхских дворян, которым была оказана особая честь сопровождать государя в его последнем путешествии. Врач наблюдал и ждал появления похоронной процессии.

Двойная линия пехотинцев в четверть мили длиной проложила широкий проход в толпе скорбящих. Хонигбергер увидел тело Ранджита Сингха, положенное на золотой помост в форме корабля с парусами, расшитыми золотом[172]. Это был подходящий катафалк: казалось, тело махараджи плывет по волнам плача. Музыканты добавили в эту какофонию звуки барабанов и рогов.

Хонигбергер и без того был потрясен, но потом он увидел в траурной процессии махараджи женщин. Рани Махтаб Деви, ласково называемая Гуддан, высоко восседала на золотом кресле, которое несли истекающие потом слуги. Позади нее плыли три похожих кресла, и на каждом восседала королева[173], и хотя он видел их всех, но смотрел только на Рани Гуддан. Она и доктор впервые появились в Лахоре в один и тот же год. Тогда он был молодым человеком, искателем приключений, мечтающим сделать себе имя и состояние. Гуддан была раджпутской принцессой. Она и ее сестра, рани Радж Бансо, были помолвлены с махараджей.

Каким-то образом Хонигбергер, которому всегда удавалось при помощи своего очарования проложить путь в высшее общество, сумел попасть на королевскую свадьбу – одно белое лицо, затерянное среди тысяч. Он помнил, что Гуддан тогда слыла великой красавицей, но сам он не смог это проверить: молодая женщина находилась под вуалью со дня брака. Только сейчас, десять лет спустя, в день своей смерти, Гуддан могла показать лицо на публике, и доктор увидел, что она все еще прекрасна.

Когда Гуддан и трех других рани поднесли ближе к костру, они сняли браслеты и бросили их в толпу – в многочисленные руки, простертые к ним. Хонигбергер упорно держал руки вдоль тела.

Его собратья по сикхскому дарбару заверили доктора, что эти рани (четыре из семнадцати жен Ранджита Сингха) добровольно решили принять участие в старинном ритуале. Тем не менее Хонигбергер чувствовал тошноту от того, что должно было произойти. Этих женщин называли сати[174] – преданными их супругу в жизни и за ее пределами, и их публичное самоубийство – или убийство, в зависимости от вашей точки зрения – праздновали все вокруг. Королевский историк Сохан Лал Сури, который вел записи о происходящем при дворе Ранджита Сингха, позже напишет, что рани были добровольными жертвами, наполненными безудержной радостью, и, когда они одевались на похороны, то «танцевали и смеялись, как пьяные слоны»[175]. Хонигбергер ничего подобного не видел в несчастных женских лицах.

Голова и плечи махараджи помещались на коленях двух рани, чтобы все выглядело так, будто он спал, в то время как две другие поддерживали вес его туловища. Женщины сидели совершенно неподвижно вокруг трупа, с плотно закрытыми глазами. Хотя они не видели наследного принца, Харака Сингха, несшего огонь к костру, но могли почувствовать его присутствие, когда тот приблизился, держа в руке пылающий факел. Хонигбергер не мог сказать, кричали ли они. Когда огонь поглотил женщин, барабаны и рев толпы смешали чувства европейца. Хонигбергер был не единственным, кто был ошеломлен. Пара голубей, возможно испуганные шумом, влетели в поднимающийся столб пламени. Их крылья вспыхнули, и они упали в костер, приведя толпу в исступленный экстаз. Говорили, что и птицы также были добровольными «сати» Ранджита Сингха[176].

Костер горел два дня и две ночи, но даже после того, как последний кусочек сандала треснул и рассыпался, Хонигбергер был вынужден бодрствовать еще почти двадцать часов. Ожидалось, что высокопоставленные придворные Ранджита Сингха будут со своим хозяином, пока река не заберет его прах. Когда курган достаточно остыл для мозолистых пальцев, домы, каста уборщиков, обрабатывающих трупы, начали работу. Откуда они знали, где находятся останки махараджи, а где его жен, осталось тайной.

На протяжении веков простолюдины и короли проходили через умелые пальцы домов, и их методы никогда не подвергались сомнению. Когда они рассортировали пепел на пять аккуратных кучек – останки махараджи и его жен, – никого не волновало, что останки семи рабынь также замешаны в порошкообразном сером веществе. Подобно рани, они тоже сгорели вместе со своим махараджей. В отличие от их хозяек, рабыни должны были дойти до смерти на своих двоих.

Когда позже его спрашивали, почему он не покинул Пенджаб перед похоронами, в ответ Хонигбергер любил цитировать слова генерала Жан-Франсуа Аллара. «Это очень трудно – найти здесь должность, но еще труднее получить отставку…

Зрелище рабынь, которые съежились, когда тяжелый промасленный тростниковый ковер опустили над их головами, запомнилось Хонигбергеру на всю оставшуюся жизнь[177]. Никто не оплакивал их, и врач даже не знал их имен. С отвращением и с некоторой долей жалости к себе он наблюдал за «омерзительной церемонией»[178]. Когда позже его спрашивали, почему он не покинул Пенджаб перед похоронами, в ответ Хонигбергер любил цитировать слова генерала Жан-Франсуа Аллара, друга и соотечественника – европейца при дворе Ранджита Сингха: «Это очень трудно – найти здесь должность, но еще труднее получить отставку…»[179]

В 1829 году, в возрасте тридцати четырех лет, Хонигбергер был молодым цветущим врачом из имперской Австрии, полным нетрадиционных представлений о медицинской практике. Изрядно попутешествовав, молодой человек благополучно добрался до Лахора и предстал перед индийцами, вооруженный коробкой, полной настоек, и рекомендательным письмом. Несмотря на честолюбивые надежды, его продвижение по службе было разочаровывающе медленным. Махараджа Ранджит Сингх отказался приблизить к себе доктора-гора[180], так что Хонигбергеру пришлось довольствоваться лечением мелких чиновников, имевших к дарбару лишь косвенное отношение.

Только когда большинство из них выжили, Хонигбергера вызвали во дворец.

Хонигбергер и не надеялся, что его первым королевским пациентом будет сам махараджа, но он, по крайней мере, ожидал, что пациентом будет человек. Однако им оказалась лошадь. «Необычайно высокое»[181] создание предстало перед озадаченным врачом. Жеребец был передан в качестве знака дружбы королем Англии Георгом IV, и хотя животное содержали в королевских конюшнях, у него появились болезненные язвы на ногах. Хакимы попробовали все лучшие способы лечения, но это не помогло, и Хонигбергера вызвали в качестве последней надежды. Он много трудился для сохранения здоровья и жизни лошади, но она умерла в конвульсиях у его ног. Такой результат, возможно, завершил бы карьеру врача в Лахоре, но мягкость, которую Хонигбергер проявлял в отношении больного животного, впечатлила Ранджита Сингха.

Махараджа предложил молодому врачу должность, позволяющую практиковаться на людях и получать за труд хорошие деньги. Несмотря на щедрость своего благодетеля, Хонигбергер втайне придерживался о нем нелестного мнения, описывая Ранджита Сингха как человека «очень низкого роста»[182], который, когда был верхом на лошади, «выглядел, словно обезьяна на слоне»[183].

Махараджа даже предложил доктору командовать артиллерийским дивизионом. Другие белые люди в армии Ранджита Сингха, как оказалось, приносили большую пользу[184], и он начал смотреть на них, как на талисманы, гарантирующие удачу. Хонигбергер предусмотрительно отклонил предложение: «Я отказал [махарадже], считая, что у меня недостаточно способностей занимать такую должность…»[185] Но махараджа не привык, чтобы ему перечили, и выдвинул новое предложение. Вместо военной должности он предложил врачу стать суперинтендантом его королевского порохового завода – титул, который приносит богатство и власть. Хонигбергер согласился, хотя в глубине души никогда не собирался надолго оставаться в Пенджабе. Он с самого начала тосковал по родине и хотел вернуться в Европу: «Я был настолько подвержен этим мыслям, что если бы они предложили мне Кох-и-Нур, чтобы я остался в чужой стране до конца жизни, я бы отказался»[186].

Прошло десять лет, а он все еще служил при дарбаре.

Людям, очищавшим место кремации махараджи, было позволено оставить себе любые теплые самоцветы и оплавленное золото, которые они нашли в пепле. Мало кто им завидовал, тем более что единственный камень, который действительно имел значение, был вне досягаемости их цепких пальцев. Слухи о местонахождении Кох-и-Нура витали при дворе как дым. Некоторые говорили, что его увезли в Кашмир, в то время как другие утверждали, что коварный хранитель тошаханы (королевской казны), Миср Бели Рам, украл драгоценность. В самых упорных слухах упоминалось индуистское божество в отдаленной провинции. Предполагалось, что на лбу статуи бога Джаганнатха в Ориссе скоро засияет Гора Света, словно бесценный третий глаз.

Многие набожные индусы считали, что Кох-и-Нур на самом деле является камнем Сьямантакой, упоминаемым в Бхагават-пуране и связанным с богом Кришной. Бог Кришна был аватаром бога Джаганнатха, поэтому возвращение драгоценного камня божеству должно было до некоторой степени восстановить баланс во Вселенной – по крайней мере так брахманы, окружающие Ранджита Сингха, говорили ему. В недели, предшествовавшие смерти махараджи, они постоянно шептали в уши Ранджита Сингха, убеждая его обменять земные богатства на небесное благословение. Хотя махараджа был сикхом, чья религия не подразумевала подобные кармические сделки, индуистские жрецы все-таки сумели убедить Ранджита Сингха расстаться с золотом и драгоценностями. Слишком слабый, чтобы сопротивляться, он лишился речи после инсульта и к концу жизни мог только кивать головой. Один такой кивок был воспринят как согласие отдать камень Кох-и-Нур служителям Джаганнатха[187]. Брамины, понятно, ликовали; наследный принц Пенджаба был гораздо менее счастлив.

Старший законный сын Ранджита, Харак Сингх, следующий в очереди на трон, рос, видя отца с Кох-и-Нуром, прикрепленным к руке. Перспектива потери такого богатства чрезвычайно огорчала Харака Сингха, но он был не единственным, кто намеревался оспорить завещание, данное на смертном одре. За тысячи миль, в Англии, весть о судьбе Кох-и-Нура тоже вызвала потрясение. Отчеты разведки курсировали между Форт-Уильямом в Калькутте и Уайтхоллом в Лондоне.

С самого момента своего прибытия в Лудхиану в 1823 году британский агент капитан К. М. Уэйд внимательно следил за махараджей и регулярно отправлял разведывательные отчеты своим хозяевам в Ост-Индскую компанию. Хотя Уэйд сразу узнал о смерти махараджи, его официальный отчет добирался до британской штаб-квартиры в Бенгальском резидентстве более пяти месяцев из-за волнений в регионе, которые замедлили его доставку. Письмо Уэйда наконец прибыло в Калькутту только 4 декабря 1839 года: «Несмотря на то что достопочтенный генерал-губернатор узнает печальные новости о смерти махараджи Ранджита Сингха прежде, чем мой отчет об этом событии сможет прибыть, я все же считаю своим долгом сообщить, что Его Высочество скончался в Лахоре 27 июня». В письме говорилось, что алмаз был отправлен в Ориссу в соответствии с последней волей махараджи: «В последние дни болезни было объявлено, что Его Высочество дарует на благотворительность деньги, драгоценности и другое имущество предполагаемой стоимостью в пятьдесят лакхов рупий. Среди прочих драгоценностей он распорядился отправить известный алмаз Кох-и-Нур в храм Джаганнатха. Его Высочество отметил, что никому не дано унести с собой свое земное богатство, и такое завещание увековечит его имя»[188].

Индия кишела невидимыми игроками Большой игры; не ясно, работал ли «Голос» на британское правительство или на Ост-Индскую компанию, но очевидно было одно: он был околдован Кох-и-Нуром, который считал ключом от королевства Пенджаб.

Несмотря на то что информация была получена «секретным» отделом департамента иностранных дел Компании в Калькутте, содержавшиеся в ней обстоятельства вряд ли являлись тайной. Известие о смерти старого Льва уже просочилось в британские газеты. После того как новость о его кончине перестала быть новостью, внимание перекинулось на его наследие. Что он оставил после себя? Возмущенное письмо появилось 20 октября 1839 года в Era, популярной британской еженедельной газете:

«Итак, господин редактор, после многих предыдущих бездоказательных сообщений, появлявшихся последние девять месяцев, было полностью и официально подтверждено, что Льва Пенджаба больше нет, – что этот жестокий угнетатель, так долго сидевший бельмом на глазу у Ост-Индской компании, присоединился к предкам, и алмаз Кох-и-Нур, или Великая Гора Света был завещан умирающим тираном Джаггернауту, чтобы украсить бесчувственного идола. Самый дорогой драгоценный камень из известных в мире был передан и доверен языческим и корыстным жрецам-идолопоклонникам…»[189]

Автор называл себя «Голосом из Кашмира» и явно получал информацию изнутри сикхского двора. Индия кишела невидимыми игроками Большой игры; не ясно, работал ли «Голос» на британское правительство или на Ост-Индскую компанию, но очевидно было одно: он был околдован Кох-и-Нуром, который считал ключом от королевства Пенджаб.

«Голос» призывал соотечественников воспользоваться моментом и овладеть легендарным алмазом: «Либо Ост-Индская компания должна покорно подчиниться аппетитам Харака Сингха, который сегодня занимает трон Лахора, стремящегося сохранить обладание вышеуказанным ценным трофеем как частью его наследия… либо она должна защищать притязания [Джаггернаута] и начать боевые действия против него».

В любом случае, утверждал «Голос», британцы должны следить за алмазом. Он призывал британцев как можно быстрее заключить союз с наследным принцем. Перед лицом неминуемой потери Кох-и-Нура английские законы о наследовании будут выглядеть привлекательно для Харака Сингха. Они автоматически сделают алмаз его имуществом, отменяя любое сомнительное предсмертное завещание Ранджита Сингха: «Если компания сможет убедить Харака Сингха, что английское право должно стать общепринятым в Лахоре, как и в уступленных провинциях Индостана, все остальное пойдет как по маслу. Харак Сингх распахнет двери британской юриспруденции, а затем и британскому влиянию; и когда придет время, у него не будет сил сопротивляться британскому господству. Чтобы сделать предложение более привлекательным для Харака Сингха, – продолжал «Голос», – агенты могли бы пригрозить жрецам Джаганнатха, заставив их отказаться от притязаний по собственной воле».

«Жрецы являются непосредственными иждивенцами Компании… и кто обеспечивает, позвольте спросить, необходимую атрибутику для сопровождения зрелища на празднествах идола Джаггернаута? Ост-Индская компания! Кто одаривает храм Джаггернаута большими наделами земли? Ост-Индская компания!! Кто нанимает агентов для того, чтобы силой вытащить из крестьянских домов бедный, несчастный, полуголодный народ и пригнать его в омерзительный город Джаггернаута во время их Рутьятры[190]? Ост-Индская компания».

У британцев были все шансы получить благодарность коронованного принца. По оценке автора письма, сын и наследник Льва Харак Сингх был несдержанным и слабовольным, и это плюс, ведь недостатки Харака Сингха упростят задачу добычи Кох-и-Нура. Если камень когда-нибудь попадет к Джаганнатху, то окажется в руках одетых в шафран воров и навсегда будет потерян для Британии. «Голос» предупреждал британцев, что жрецы просто продадут камень по самой высокой цене для своей выгоды. «Будут ли скуповатые брахманы долго терпеть Кох-и-Нур в качестве украшения омерзительного истукана, которому он принадлежал по завещанию? – спрашивал «Голос», – ослепительный драгоценный камень, украшавший могучую руку «Льва Пенджаба», добавлявший вес и достоинство Дому Кабула, заменят на какой-нибудь не имеющий ценности стеклянный шар – жалкое свидетельство индуистской доверчивости и суеверия…»

Хотя письмо было полно насмешливых комментариев об индийцах, некоторые оценки автора отличались крайней фактической точностью. Харак Сингх был слабым и жадным человеком, и даже придворные считали его дураком. Наследный принц часто находился в подпитии и больше интересовался вином и женщинами, чем делами государства. Он вдыхал большое количество опиумных паров и мало времени уделял королевским советникам. Перспектива служить такому человеку была для дарбара нерадостной. Для тех, кто знал внутренние дела Лахора, план, выдвинутый «Голосом», не был таким уж неправдоподобным. Однако британцы не имели возможности его реализовать, как и любой другой. За недели до публикации этого письма в Era судьбу Кох-и-Нура уже решил простой слуга сикхского двора.

Главный казначей, Миср Бели Рам, служил у Ранджита Сингха хранителем сокровищницы, где находились драгоценности – тошаханы, – на протяжении десятилетий. Он был одним из самых надежных и уважаемых людей во всем Лахоре. Отец Бели Рама служил в тошахане до него, и четверо братьев занимали высокие должности в императорской армии. Трудно было найти семью, более преданную махарадже.

Кроме самого Ранджита Сингха, только Бели Раму было дозволено прикасаться к Кох-и-Нуру. Крутя в пальцах длинные жемчужные кисти замысловатого крепления алмаза, Бели Рам относился к Кох-и-Нуру как к живой и опасной хищной птице. Когда махараджа посещал дальние уголки своего королевства, Бели Рам заботился о наиболее деликатных вещах. Он прятал Кох-и-Нур в простой малозаметной шкатулке и помещал две его точные стеклянные копии в двух таких же коробочках. Коробки грузили на разных верблюдов хорошо охраняемого каравана Ранджита Сингха. Никто, кроме Бели Рама, не знал, какой из верблюдов вез настоящий бриллиант[191]. Когда они останавливались на ночлег, три шкатулки приковывали цепями к кровати Бели Рама. Если бы воры прорвались через плотные кольца охраны вокруг его шатра, им нужно было бы открепить все три шкатулки, чтобы убедиться, что им в руки попал настоящий камень. До такого дело ни разу не доходило, но Бели Рам перерезал бы злодеям глотки, прежде чем они приблизились к алмазу его хозяина.

Бели Рам был настолько предан махарадже, что сумел настроить против себя самого сильного и опасного человека в царстве. Визирь Пенджаба или, на западный лад, премьер-министр раджа Дхьян Сингх однажды попросил, чтобы ему домой послали несколько драгоценностей из казны, чтобы произвести впечатление на посещавших его высокопоставленных сановников. Дхьян Сингх был достаточно осмотрителен, чтобы не включить в список просимого Кох-и-Нур; тем не менее Бели Рам наотрез ему отказал, потребовав у Дхьяна Сингха письменное разрешение от махараджи. Визирь подавил гнев в ответ на такую дерзость, но не забыл об этом случае. Четыре года спустя, когда махараджа Ранджит Сингх ушел из жизни, Дхьян Сингх отомстил, заточив Бели Рама и его братьев в своей конюшне и приковав их цепями, как животных. Они целыми днями голодали и получали побои, пока их не передушили одного за другим, когда визирь устал от пыток.

В 1839 году, однако, когда «Голос» убеждал соотечественников предпринять шаги в отношении Кох-и-Нура, Бели Рам находился на вершине власти. Хотя его хозяин был мертв, чувство долга было живо, и Бели Рам единственный стоял между алмазом и храмом Джаганнатха. Исключительно из соображений лояльности Бели Рам не выполнил предсмертное завещание Ранджита Сингха. Под звенящие в его ушах проклятия жрецов Джаганнатха Бели Рам спрятал Кох-и-Нур в хранилище и отказался отправлять его в Ориссу. Хотя он знал, что его могут обвинить в краже камня и оскорблении правителя, но сильная вера Бели Рама в древние принципы поведения чакравартина[192] дала ему силы сопротивляться людям, жрецам и даже их богам. Во времена Империи Маурьев (322–185 годы до н. э.) чакравартин заключал в себе кодекс царствования, обязывающий монархов править добродетельно. За несколько веков до того, как Макиавелли приписывал итальянским князьям свои соображения насчет необходимости хитрости в управлении, индийский император по имени Чандрагупта Маурья изложил свою философию чакравартина, согласно которой реальное значение имела корона, а не король.

В сознании Бели Рама правила чакравартина делали Кох-и-Нур сокровищем государства, эмблемой власти, а не личной собственностью Льва Пенджаба или его помазанного отпрыска. Бели Рам потому-то и не смог, по совести говоря, передать посмертный дар Джаганнатху. Кох-и-Нур принадлежал Пенджабу, и в Пенджабе он должен был остаться, перекочевав на бицепс следующего махараджи, кем бы он ни был. Помогало и то, что и наследный принц Харак Сингх, и раджа Дхьян Сингх также высказывались ясно: Кох-и-Нур ни при каких обстоятельствах не должен покидать Лахор[193].

Тридцатисемилетний Харак Сингх был старшим из восьми сыновей махараджи Ранджита Сингха и наименее способным из них. Врач Иоганн Мартин Хонигбергер презирал Харака даже больше, чем самого Ранджита Сингха, и называл коронацию, произошедшую 1 сентября 1839 года, черным днем: «Харак Сингх, взошедший на гудди [престол], был не только тупицей, но и еще большим потребителем опиума, чем его отец. Дважды в день он доводил себя до бесчувствия и проводил все свое время в состоянии оцепенения»[194].

Хотя коронация Харака состоялась позже, он принял титул махараджи сразу же после похорон отца в июне 1839 года и принялся наслаждаться полученной властью. Харак закатывал расточительные пиры, был пьян все дни напролет, игнорировал визиря (непрощающего Дхьяна Сингха) и настроил против себя наиболее могущественных людей в своем царстве. Религиозная халса презирала его поведение, и в этом она не была одинока. Генералы и советники нового махараджи также были недовольны Хараком, больше из-за неспособности сосредоточиться на государственных вопросах, чем из-за его любви к наркотикам, выпивке и танцовщицам. План убийства Харака Сингха был разработан всего через четыре месяца его правления.

Sapheeda kaskaree (белый свинец) и rus camphor (соединение ртути) ежедневно подмешивались в еду и вино правителя[195]. Сначала действие яда просто было похоже на опьянение, и речь Харака Сингха стала чуть более невнятной, чем обычно, а движения – более неуклюжими. Затем махараджа начал слепнуть, и какой-то таинственный и беспощадный зуд охватил его тело. Через несколько недель суставы Харака Сингха горели от боли, и кровоточащие язвы распространились по всему телу. Через несколько месяцев после начала отравления органы Харака Сингха начали отказывать. Прикованный к кровати, он лежал в продолжительной агонии в ожидании смерти.

Медленное убийство заняло одиннадцать месяцев, во время которых восемнадцатилетнего сына Харака Сингха, Нау Нихала Сингха, вызвали в столицу. Красивый молодой человек и храбрый солдат, он был неискушен в дворцовой политике, однако недееспособность отца принудила Нау Нихала вернуться в Лахор и управлять страной от его имени под руководством визиря. Именно он, визирь Дхьян Сингх, как считали многие, и был вдохновителем заговора, хотя доказать это так и не удалось.

При этом нет никаких доказательств того, что Нау Нихал был каким-либо образом причастен к убийству отца, хотя и вел себя в его отношении довольно бессердечно. Цепляясь за жизнь, Харак Сингх умолял своего сына о ежедневных свиданиях, но, как лаконично отметил Хонигбергер, наследный принц редко навещал отца. Милосердная смерть наконец пришла к Хараку Сингху 5 ноября 1840 года. В официальном сообщении утверждалось, что он умер из-за внезапной загадочной болезни, и не было никаких упоминаний о месяцах страданий Харака. Как казалось Хонигбергеру, никто не тосковал по мертвому королю и не интересовался причиной его смерти.

В очередной раз иностранный врач занял подобающее место на похоронах главы государства в Пенджабе. Кратко описывая событие в мемуарах, Хонигбергер сообщал: «Три его жены были сожжены вместе с ним, и я присутствовал при этом ужасном, хотя и примечательном действе…»[196] Одиннадцать девушек-рабынь сгорели в тот же день, но Хонигбергеру, возможно, удалось привыкнуть к ужасу обряда «сати», и он даже не упомянул о них.

Как в свое время Харак Сингх зажег костер для своего отца, так и Нау Нихал исполнил последние обряды для Харака Сингха.

Хотя молодому человеку было всего восемнадцать, Нау Нихал отличался зрелостью, и тем, кто жаждал твердой руки, он казался достойным носить Кох-и-Нур.

В отличие от отца Нау Нихал при этом выглядел королем до мозга костей. Популярный среди придворных и народа, он уже зарекомендовал себя прирожденным лидером во время «болезни» отца. Хотя молодому человеку было всего восемнадцать, Нау Нихал отличался зрелостью, и тем, кто жаждал твердой руки, он казался достойным носить Кох-и-Нур.

Когда останки его отца сгорели, новый махараджа привел придворных, в том числе и Хонигбергера, к реке Рави, «для омовения, согласно обычаям страны…»[197]. Доктор нашел удобный момент, чтобы ускользнуть. Хонигбергер достаточно терпел «ужасные» ритуалы Пенджаба, и одному из его пациентов требовалась консультация. Вернувшись домой, врач едва начал обследование, когда из дворца прибыл паж в состоянии большого волнения. Нау Нихал и его спутники возвращались от реки во дворец через Хазури-Багх, тихий сад, построенный Ранджитом Сингхом в 1818 году по случаю празднования захвата Кох-и-Нура. Когда королевская свита проходила под воротами Хазури-Багха – большой вычурной конструкции, – тяжелый кусок камня по непонятной причине упал с арки. Камень попал в Нау Нихала и двух его спутников, убив одного из них на месте. Нау Нихал, к счастью, не сильно пострадал, и, по словам пажа, смог покинуть место происшествия на своих ногах.

Хонигбергер схватил коробку снадобий и помчался во дворец, ожидая увидеть потрясенного, слегка ушибленного молодого махараджу. Вместо этого его встретили придворные с лицами цвета пепла. Раджа Дхьян Сингх, визирь, поманил Хонигбергера за собой:

«Министр провел меня к палатке, где я увидел правителя, но в очень энергичной манере повелел мне никому не говорить об этом событии. Принц лежал на кровати, со страшно разбитой головой, и состояние его было таким, что надежды на выздоровление не существовало. С этим убеждением я покинул палатку и шепнул министру так тихо, что никто больше не мог услышать меня: «Медицинское искусство ничего не может сделать для излечения несчастного принца».

Обстоятельства «несчастного случая» с Нау Нихалом были далеко не ясны, а свидетельства очевидцев сильно различались. Падающая каменная кладка мгновенно убила племянника визиря, но в отличие от рассказа пажа Дхьян Сингх клялся, что травмы Нау Нихала тоже были получены на том месте, у ворот Хазури-Багха, где погиб его племянник. Александр Гарднер, американский наемник, дослужившийся в армии Ранджита Сингха до полковника артиллерии, рассказал совсем другую историю[198]. Гарднер был всего в нескольких шагах позади правителя, когда кладка рухнула, и его люди отнесли раненого Нау Нихала во дворец. Как сказал Гарднер, принц был в сознании и хотел уйти, прося воды, но, по настоянию Гарднера, лег в постель.

То, что увидел Хонигбергер вскоре после этого, не было похоже на человека, способного ходить или даже говорить. Череп Нау Нихала был вогнут внутрь, простыни покрывали кровь и мозговая ткань. Его раны были настолько серьезными, что правитель умер несколько часов спустя, хотя его смерть скрывали от людей в течение трех дней. Пока для погребального костра втайне собирали сандаловое дерево, знать в дарбаре сцепилась за право заполнить пустой гадди, или трон, пока паника не охватила оставшийся без управления Пенджаб[199].

Когда новость о «несчастном случае» наконец была объявлена три дня спустя, Гарднер помог раздуть слух об убийстве, сообщив, что из пяти артиллеристов, которые отнесли Нау Нихала в постель, двое умерли при загадочных обстоятельствах, двое попросили отпуск и не вернулись, а один просто и необъяснимо исчез. Нау Нихал, как и его отец до того, казалось, пал жертвой тайного цареубийства.

Когда Пенджаб готовился к очередным королевским похоронам, уже третьим за два года, люди вновь задумались о Кох-и-Нуре. Его история, связанная с насилием и соединенная с верой в то, что алмаз был на самом деле Сьямантакой, камнем богов, всегда в умах индийцев связывала алмаз с темными силами. Согласно древнему индуистскому манускрипту, камень посылал град несчастий на недостойных смертных хранителей. Кох-и-Нур, возможно, пощадил Великого Льва, но казалось, намеревался забрать его более слабых преемников одного за другим.

Нау Нихала 9 ноября 1840 года кремировали, и две его жены-подростка пошли с его телом в огонь. Его старшую жену, находившуюся на раннем сроке беременности, пощадили. Еще одна молодая девушка также была спасена от костра, когда дядя Нау Нихала, Шер Сингх вступился за нее. Хонигбергер так писал об этом инциденте: «Две прекрасные молодые женщины стали жертвами пламени вместе с ним [с Нау Нихалом Сингхом.] Одну девушку двенадцати лет пощадили … из-за того, что еще не созрела для обряда сати…»

Спаситель ребенка, Шер Сингх, был сводным братом Харака Сингха. Крепкий и харизматичный, с густой, черной как смоль бородой и пронизывающим взглядом, он обладал достаточной властью для того, чтобы вытащить ребенка из костра, но не мог до того претендовать на трон и Кох-и-Нур. Теперь, наблюдая за тем, как горело тело его юного племянника Нау Нихала, Шер Сингх испытал простительное удовлетворение.

Глава 2

Мальчик-король

Шер Сингх был одним из близнецов и вторым сыном Ранджита[200]. Он родился в 1807 году, через пять лет после Харака Сингха. Минуты отделяли рождение Шера Сингха от его брата-близнеца Тары, но между двумя мальчиками и престолом Пенджаба лежала пропасть. Их мать, махарани Мехтаб, была обручена с Ранджитом Сингхом, когда ей было четыре, а ему – всего шесть лет. Ее назвали Мехтаб, по-персидски, «свет Луны», из-за светлого, нежного лица. Ее прелесть, казалось, дисгармонировала с обликом худощавого, угловатого мальчика Ранджита Сингха, уже потерявшего глаз и имевшего шрамы от оспы. Тем не менее в 1796 году они вступили в брак.

Он не был счастливым. Мехтаб Каур, гордая женщина, рожденная в богатой семье, обнаружила, что Ранджит Сингх почти не уделяет ей внимания: последовавшие за женитьбой десять лет он потратил, сражаясь за право стать махараджей всего Пенджаба. Его единственный глаз выискивал добычу иного рода: когда Ранджит Сингх набрал себе множество любовниц, униженная Мехтаб вернулась в поместье матери в Батале, в шестидесяти милях к северо-востоку от столицы. Хотя Ранджит Сингх продолжал посещать Мехтаб в доме свояка, супруги во всех смыслах все больше отдалялись друг от друга. В последующие годы Ранджит Сингх вступил в брак с еще несколькими женщинами и завел большой гарем красивых девушек. Когда у другой его супруги – Датар Каур – родился Харак Сингх, мать Мехтаб посоветовала женщине примириться с мужем. Новый ребенок ставил под угрозу ее положение при дворе, и судьба всей семьи Мехтаб зависела от ее отношений с махараджей.

Примирение, видимо, состоялось, поскольку в 1803 году Мехтаб родила ребенка Ишара Сингха, однако мальчик умер вскоре после того, как ему исполнился год. Мать снова заставила обезумевшую Мехтаб обхаживать махараджу. К этому времени его соблазнение было нелегкой задачей: Ранджит Сингх пленился красивой мусульманской девушкой-танцовщицей Мауран, которая, казалось, вытеснила все другие его увлечения. Тем не менее через три долгих года Мехтаб наконец забеременела и родила близнецов – Шера Сингха и Тару Сингха. Несмотря на двойное везение, ликование в Батале был недолгим.

Не успели младенцы издать первый крик, как поползли зловещие слухи. Мехтаб обвиняли в том, что она родила дочь и тайно отослала ее прочь, зная, что девочка не сможет претендовать на трон. Говорили, что вместо дочери она взяла двух мальчиков из семей простолюдинов, сыновей ткача и плотника. Так или иначе, но Ранджит Сингх отказался признать мальчиков законными наследниками. Однако он решил и не отрекаться от них полностью: хотя мальчики будут жить как князья в Пенджабе, немой укор Ранджита Сингха означал, что ни Шеру Сингху, ни его брату никогда не быть королем. Их отец приговорил мальчиков вырасти богатыми и могущественными, но опозоренными.

После внезапной смерти Нау Нихала дарбар раскололся. Одна фракция провозгласила законным наследником Шера Сингха, а другая поддержала мать Нау Нихала Сингха и вдову Харака Сингха, махарани Чанд Каур. Надеялись, что она сможет удержать трон, пока беременная жена Нау Нихала Сингха не родит сына. Когда через полгода она разрешилась от бремени мертвым сыном, ее переполняло горе, а Лахор тем временем охватила паника. Вдовствующая махарани приказала запереть ворота столицы, понимая, что ее личная трагедия придаст смелости Шеру Сингху. Тучи над его легитимностью, возможно, раньше и омрачали перспективы Шера Сингха на обладание властью, но теперь, когда он остался старшим из живущих сыновей Ранджита Сингха, а линия Нау Нихала прервалась, путь Шера, казалось, был свободен. Помогло и то, что в его распоряжении была полностью отмобилизованная армия. В отчаянии Чанд Каур созвала аристократические семьи Лахора на чрезвычайную встречу; она умоляла их поддержать ее как правительницу Сикхской империи, но было уже слишком поздно. Пока дворяне все еще обсуждали дальнейшие варианты, Шер Сингх уже выступил в поход.

С Кох-и-Нуром, закрепленным поверх рукава, 18 января 1841 года Шер Сингх был помазан пенджабским махараджей. Возможно, именно тогда, воссев на золотой трон как законный правитель Пенджаба, он понял – до тех пор, пока жива Чанд Каур, она остается его самой большой угрозой.

Он покинул свои владения в Батале, как только новость о мертворожденном ребенке достигла его ушей. Под его началом находилась семидесятитысячная армия; когда обнаружилось, что ворота цитадели заперты, она осадила Лахор. В течение пяти дней войска из Баталы с энтузиазмом грабили и наводили ужас на окрестные базары, и с каждым днем их численное преимущество становилось все более очевидным. В итоге отчаяние народа заставило Чанд Каур открыть ворота. Она сделала это только в обмен на щедрую выплату и безопасный проход из дворца для себя и своей скорбящей невестки.

С Кох-и-Нуром, закрепленным поверх рукава, 18 января 1841 года Шер Сингх был помазан пенджабским махараджей. Возможно, именно тогда, воссев на золотой трон как законный правитель Пенджаба, он понял – до тех пор, пока жива Чанд Каур, она остается его самой большой угрозой.

Чанд Каур была найдена мертвой в луже крови в своем дворце 11 июня 1842 года. Как и у ее сына, Нау Нихала, у нее была разбита голова. На этот раз невозможно было принять ее смерть за несчастный случай. Собственные служанки забили ее до смерти кирпичами, когда расчесывали ей волосы. Задержанные охранниками при попытке скрыться с места происшествия, женщины были приведены во дворец Шера Сингха, чтобы дождаться суда, и все время твердили о своей невиновности.

Шер Сингх в это время был на охоте – слишком далеко, чтобы его могли обвинить в причастности к убийству. Наказать женщин было поручено его визирю, Дхьяну Сингху. Тот приказал отрезать обвиняемым носы, уши и руки, а затем кровоточащие тела женщин, которые еще дышали, выбросили за пределы города. Доктор Хонигбергер язвительно заметил – возможно, им надо было вырвать и языки, раз уж они, покидая Лахор, кричали, что лишь выполняли приказ своего махараджи.

Шер Сингх думал, что укрепил свое положение, но его дни также были сочтены. Через год, 15 сентября 1843 года, махараджа встретился в охотничьем домике с двумя двоюродными братьями, которым он доверял: Аджитом Сингхом Сандханвалия и его братом, Лена Сингхом. Зная о страсти Шера Сингха к оружию, они пришли показать ему новую модель, «двуствольный охотничий дробовик»[201]. Когда Шер Сингх осматривал ружье, оно выстрелило ему в грудь.

Хотя кузены махараджи настаивали, что выстрел был случайным, невозможно было объяснить, как и почему второй выстрел попал махарадже в лицо[202], ни почему любимый десятилетний сын Шера Сингха также был найден мертвым, «порубленным на куски саблями»[203] в близлежащих садах Падхания. Дхьян Сингх, коварный визирь, переживший трех махараджей, также вскоре был убит.

За четыре года, последовавших после смерти Ранджита Сингха, Пенджаб потерял трех махараджей, двух наследных принцев, вдовствующую королеву и большое число аристократов. В декабре 1843 года остался лишь маленький ребенок с глазами лани по имени Далип Сингх. Отчаянно нуждаясь в символе единства, вся знать объединилась вокруг пятилетнего сына Ранджита Сингха.

Далип Сингх, родившийся 8 сентября 1838 года, никогда не знал своего отца. Далипа, которому был всего год, тайно вывезли из Лахора перед похоронами Ранджита Сингха. В преддверии бури, которая вот-вот должна была разразиться вокруг опустевшего трона, его мать рани Джиндан увезла ребенка в Джамму – подальше от злых умыслов. Можно сказать, что маленькому принцу повезло иметь такую защиту, как Джиндан. Отсутствие благородного происхождения она с лихвой восполняла благодаря инстинкту выживания.

Джиндан, родившаяся в 1817 году, воспитывалась среди свирепых охотничьих собак. Ее отец, Манна Сингх Аулак, заведовал питомником гончих, принадлежащим махарадже Ранджиту Сингху, и едва девочка достигла половой зрелости, он бросил ее в пасть Льва. Хитрый и амбициозный Аулак уговорил стареющего одноглазого короля взять Джиндан в жены, намекнув, что это поможет вернуть огонь в его чресла. В 1835 году в возрасте пятидесяти пяти лет Ранджит Сингх наконец сдался и вступил в брак с восемнадцатилетней Джиндан, сделав ее семнадцатой женой.

Красавица Джиндан, с овальным лицом, орлиным носом и большими живыми миндалевидными глазами, двигалась с грацией танцовщицы. Ее врожденная чувственность волновала многих, и она в равной мере имела как поклонников, так и недоброжелателей. На ее муже, наоборот, сказались войны и государственные заботы: его длинные волосы и борода были белоснежными, а загорелое щербатое лицо покрыто морщинами. Правую сторону тела Ранджита Сингха разбил паралич, и пара выглядела абсолютно несовместимой друг с другом.

Когда спустя два года Джиндан забеременела, сразу поползли дворцовые сплетни. Слухи в свое время подорвали положение Шера Сингха, когда он был еще в колыбели, и сейчас вокруг шептались о ребенке с момента его рождения. Как мог скрюченный и немощный махараджа стать отцом ребенка – в его-то возрасте? Джиндан, должно быть, спала с кем-то из своих слуг. Сплетники выделили одного из ее водоносов, симпатичного парня, который часто обменивался взглядями с низкородной королевой. И впрямь – разве ребенок не был слишком нежным и красивым, чтобы происходить от чресел Льва?

И тут махараджа Ранджит Сингх сделал несвойственный ему шаг – официально и публично объявил Далипа Сингха своим законным ребенком, заставив замолчать тех, кто распространял слухи о неверности Джиндан. Поступив таким образом, он пресек любые сплетни о своей чрезмерной доверчивости, из-за которой он стал рогоносцем, – и одновременно подтвердил, что по-прежнему полон мужской силы. Неохотно двор принял Джиндан и ее ребенка, никогда не предполагая даже на мгновение, что Далип однажды может стать их королем, а Джиндан – воссесть на трон Пенджаба.

Когда 18 сентября 1843 года пятилетнего Далипа Сингха помазали как махараджу Пенджаба, члены дарбара надеялись, что нашли марионетку для выполнения их приказов. Однако у плохо образованной двадцатишестилетней Джиндан, у которой не было могущественных родственников, были другие планы. Дочь смотрителя собак возмутила двор, отказавшись соблюдать пурду[204] в женской части дворца и заявив, что будет сама править Пенджабом от имени сына. Кох-и-Нур привязали к мягкой, пухлой руке ребенка. Далип сидел на коленях у матери, пока она управляла одной из самых могущественных империй во всей Индии. Возмущение, вызванное ее решением, лишь усилилось, когда она назначила своего брата, Джавахара Сингха, новым визирем. Мало кого в королевстве ненавидели больше, чем его, и он прикрывался грубостью, словно броней. Джавахар знал – его вновь обретенные богатство и статус всецело зависели от сестры, и как только стал визирем, решил уничтожить любые угрозы для ее власти.

Интриги визиря некоторое время терпели, но 11 сентября 1845 года, всего через два года после коронации его царственного племянника, Джавахар зашел слишком далеко. Сводный брат Далипа, принц Пашаура Сингх Канвар, один из немногих выживших сыновей Ранджита Сингха от других браков, проявил своеволие.

Двадцатитрехлетнему принцу не хватало важной печати легитимности, которой обладал мальчик-король Далип. Тем не менее Пашаура Сингх видел, как его сводный брат Шер Сингх избавился от проблем с легитимностью, и решил, что он тоже может захватить власть. Открыто оспаривая трон у Далипа, Пашаура собрал армию для борьбы за престол. Впрочем, в отличие от армии Шера Сингха войска Пашауры встретили единодушное сопротивление со стороны войска императрицы Джиндан. Столкнувшись со значительным численным превосходством врага на поле боя, Пашаура был вынужден сдаться, но лишь при условии, что регент пообещает, что даст ему дожить свой век в мире и уважении. Взамен он поклялся никогда больше не бросать вызов сыну Джиндан.

Условия были приняты, но Джавахар Сингх, брат Джиндан, притворившись, что намерен сопроводить принца Пашауру обратно в его владения, увез его подальше от его солдат и приказал задушить. В глазах знати Джавахар перешел непростительную черту. Он нарушил обещание, бросил вызов чести и касте, убив принца королевской крови. Брата Джиндан нужно заставить заплатить за предательство. 21 сентября, когда он вернулся в Лахор, Джавахар Сингх был вызван на собрание Хальсы – духовного руководства Пенджаба[205].

Хальса выступала в качестве хранителя морального кодекса сикхов и была известна своей бескомпромиссностью. Джавахар понял – он в опасности, но не мог игнорировать вызов. Джавахар Сингх решил встретиться с угрозой, выехав на личном слоне махараджи, с Далипом, сидящим у него на коленях.

Действия Джавахара служили наглядным напоминанием Хальсе – визирь находился под защитой сестры и ее сына. Если бы они напали на него, то напали бы и на своих правителей. Думая, что защищен, Джавахар Сингх двинулся к назначенному месту встречи, крепко держа своего маленького племянника, но недооценил гнев своих врагов. Члены Хальсы, рассеяв императорских гвардейцев, окружили слона, и грубые руки вырвали испуганного и рыдающего племянника из рук Джавахара Сингха. Когда махараджа оказался в безопасности, члены Хальсы обрушились на визиря, вытащили его из украшенной драгоценными камнями хауды и бросили в грязь. Джавахар лежал там, умоляя не убивать его, но был зарублен.

С достоинством, скрывавшим ее внутреннее смятение, она заняла место на троне, окруженная мужчинами, убившими ее брата и самого сильного союзника. В сотнях миль от разворачивающейся драмы британская Ост-Индская компания с нарастающим интересом наблюдала за происходящим.

Далип стоял рядом, спасенный от опасности своими воинами и забрызганный теплой кровью дяди. Он видел каждый жестокий удар, и это детское впечатление будет преследовать Далипа всю жизнь. Крики матери, которую придворные заставили наблюдать за происходящим, смешивались с его собственными. После того как убийцы сделали свое дело, они поклонились плачущему ребенку, заверили, что мальчик никогда не был мишенью их гнева, и пообещали верно служить ему до конца своих дней.

Казалось, Джиндан была полностью поглощена горем и ужасом из-за случившегося, и придворные вполне логично сочли, что избавились от нее так же, как от пагубного влияния ее брата-визиря. Однако ее уход в зенану, потайные женские апартаменты во дворце, был лишь временным, и спустя несколько недель, вопреки ожиданиям, Джиндан вышла из своих покоев и вернулась к обязанностям регента. С достоинством, скрывавшим ее внутреннее смятение, она заняла место на троне, окруженная мужчинами, убившими ее брата и самого сильного союзника. В сотнях миль от разворачивающейся драмы британская Ост-Индская компания с нарастающим интересом наблюдала за происходящим.

К 1840-м годам британцы стали бесспорными хозяевами большей части Индии. Чередуя торговлю и завоевания, они быстро расширили свои территории от Мадраса на юго-востоке Индии вплоть до реки Сатледж, естественной границы Сикхского королевства, на севере. Сильная армия Ранджита Сингха прекратила дальнейшую территориальную экспансию, но его смерть и последовавшие за этим годы беспорядков сильно ослабили твердыню Пенджаба.

В 1843 году, когда был коронован Далип, войска Ост-Индской компании начали развертываться к югу от реки Сатледж. Британские агенты осторожно вышли на контакт с Джиндан, предлагая поддержать ее регентство, и в то же время зондировали настроения самых влиятельных людей при королевском дворе, предлагая помочь свергнуть королеву. Рани Джиндан и Далип Сингх были окружены озлобленными и честолюбивыми людьми, и некоторые из самых высокопоставленных из них с удивительной легкостью сменили хозяина.

Через три месяца после убийства дяди Далипа, Джавахара, когда взаимная обида между Джиндан и Хальсой все еще не остыла, британцы сделали свой ход. Перебросив подкрепления даже из Западной Бенгалии, они развернули сравнительно небольшие лагеря в долине реки Сатледж в полноценную армию. Сикхи истолковали неприкрытое наращивание войск как акт агрессии, и 11 декабря 1845 года сикхская кавалерия переправилась на юг через Сатледж, чтобы предупредить британское вторжение. Два дня спустя, утверждая, что граница его территории была нарушена, британский генерал-губернатор сэр Генри Хардинг объявил войну.

Пока бушевали сражения первой англо-сикхской войны, ни Далип, ни Джиндан не знали, что два самых влиятельных человека при дворе уже предали их. Лал Сингх, сменивший убитого Джавахара Сингха в качестве визиря, раскрыл британским шпионам позиции артиллерийских батарей Далипа и рассказал им, какова численность армии и что она планирует делать. Тедж Сингх, командующий армиями Далипа, поступил еще хуже. Битва при Фирузшахре, произошедшая 21–22 декабря 1845 года, стала одной из самых тяжелых в истории британской армии, которая понесла большие потери. Британцы страдали от нехватки боеприпасов и продовольствия, сам генерал-губернатор Хардинг не мог уехать с передовой линии. Его солдаты, которых весь день обстреливала тяжелая артиллерия, не могли отдохнуть даже после захода солнца. Сикхи продолжали обстреливать позицию противника, их «ужасная канонада» освещала темнеющее небо. Хардинг описывал долгие часы перед рассветом как «ночь, полную ужасов»[206]. Ожидая, что сикхи могут захватить его позицию в любой момент, Хардинг приказал сжечь свои официальные документы, как это полагалось делать при угрозе неминуемого поражения. Затем он передал адъютанту свое самое драгоценное сокровище – шпагу, когда-то принадлежавшую Наполеону Бонапарту.

Это был момент, когда сикхи должны были нанести решающий удар, но вместо наступления их командующий Тедж Сингх приказал отступить. Позже он утверждал, что пытался обойти врага с фланга, но большинство сочло его действия тем, чем они и были, – предательством своих солдат и махараджи. Британские подкрепления, успевшие подойти благодаря катастрофическому по последствиям маневру Теджа Сингха, буквально изрубили сикхов на куски.

Менее чем через два месяца после тяжелого поражения под Фирузшахром, 10 февраля 1846 года, армия сикхов оказалась под ударом свежих и хорошо вооруженных британских сил. Чтобы привести части в порядок и пополнить припасы, пенджабские войска отступили через реку Сатледж по всей длине фронта, кроме Собраона, в сорока милях к юго-востоку от Лахора. Один батальон уставших и измученных сикхов остался удерживать плацдарм. Несмотря на сильный огонь, они отказались сдаваться или отступать. Противник, превосходящий их числом и огневой мощью, обрушился на их позиции, но они не сдавались. Когда у сикхов закончились патроны, они атаковали англичан с мечами наголо, преодолевая сильный артиллерийский огонь, чтобы сойтись с врагом лицом к лицу. На некоторое время их храбрость, казалось, переломила ход битвы, но в момент триумфа Тедж Сингх снова их предал. Переправившись в безопасное место на северный берег реки, он приказал сжечь мосты через Сатледж, лишив своих загнанных в угол солдат всякой надежды на подкрепление. Войска Теджа оказались в ловушке между британцами и водами реки, а их товарищи были вынуждены просто наблюдать за сражением с другой стороны реки. Хотя они знали, что их положение безнадежно, ни один сикхский солдат не сдался в тот день. Они бились, прижатые к реке, пока не пал последний из них и гром британских пушек не затих на берегах Сатледжа. Потери сикхов составили около 9000 убитых.

Хотя англичане одержали победу в войне, ныне известной как Первая англо-сикхская, они понимали, что по-прежнему уступают противнику в численности. Хотя солдаты Хардинга вошли в Лахор победителями, им требовалось укрепить свои позиции и для этого был необходим Далип Сингх. Таким образом, англичане выбрали хитрую стратегию. Они заверили побежденный Лахор, что не только оставят махараджу на троне, но даже будут защищать его интересы.

Подписывая Лахорский договор с ребенком 9 марта 1846 года, британцы поклялись, что останутся в Пенджабе только до достижения Далипом Сингхом шестнадцатилетнего возраста, при этом от него требовалось согласие на присутствие резидента или губернатора, имеющего полное право решать все государственные вопросы. Когда Далипу исполнится шестнадцать и он станет достаточно взрослым, чтобы править самостоятельно, англичане уйдут как друзья. Чернила договора еще не успели высохнуть, когда англичане разместили свой гарнизон в Лахоре и начали вносить изменения в документ.

Подразумевалось, что британские войска защищали мальчика-короля, и поскольку они формально служили ему, Далип вынужден был оплачивать их содержание. Фактически же ему приходилось платить оккупационным силам за вторжение в свое королевство, в то время как резидент трудился над сокращением численности сикхской армии. В дарбаре поначалу все выглядело по-прежнему: Далип оставался на троне и аристократам его двора разрешили сохранить должности. Только регент, мать Далипа Сингха, рани Джиндан, казалось, единственная осознавала, что делали англичане.

Джиндан была в ярости от пассивности своих советников, она швырнула им свои браслеты, обвинив в том, что они слабее женщин, и упрекая в глупости. Разве они не видят, что происходит ползучая аннексия? Рани Джиндан могла лишь посылать бессильные проклятия, пока британцы разделывали королевство ее сына на части и готовились распродавать земельные участки для выплаты репараций. По мере того как ее мальчику навязывали все новые поправки к первоначальному соглашению, Джиндан, подобно Кассандре, умоляла знатных сикхов осознать, что короля свергают прямо на их глазах. Первая и вторая статьи договора говорили о дружбе и о праве Далипа на царствование, но уже третья статья передавала британцам контроль над крепостями. Статьи четыре и пять касались репараций, которые опустошили казну Далипа, а статьи семь и восемь обязывали его уменьшить армию и отдать все тяжелые пушки. Когда полководцу-предателю Теджу Сингху пожаловали джагир[207] Сиалкот, район у подножия Кашмирских гор, Джиндан не выдержала: новый титул позволит ему получать все доходы от округа и щеголять фактически королевскими привилегиями. Джиндан не могла позволить, чтобы ее сына унижали таким образом, и подговорила Далипа бросить вызов британцам и унизить полководца-предателя перед всем Лахором.

Для получения титула джагирдара Сиалкота Тедж Сингх должен был получить благословение махараджи: Далип должен был нанести на его лоб знак смесью шафрана и киновари. Джиндан, отдавая себе отчет в том, что она демонстрирует неповиновение, убедила сына не делать этого, невзирая на уговоры его британских советников.

На публичной церемонии в Лахоре, когда Тедж Сингх преклонил колени, чтобы получить свой знак, Далип Сингх решительно отказался окунуть палец в сосуд с краской, которую держали перед ним. Действия мальчика оскорбили Теджа Сингха и привели в ярость британцев. Сэру Генри Лоуренсу, новому резиденту в Лахоре, выпала задача приструнить непокорного регента. Он писал и отсылал письма, в которых все активнее жаловался на «антианглийское» поведение Джиндан и на «ее скандальную расточительность». В итоге было принято решение, заставшее Джиндан врасплох: англичане решили, что регента нужно полностью удалить из Лахора и полностью изолировать от сына. Чтобы оправдать этот шаг, они пытались подобрать моральные аргументы. Они спасали Далипа, устраняя его мать: «ее проступки и привычка к интригам были достаточным оправданием разлуки с сыном… Британское правительство, защищая интересы махараджи, имеет право спасти его от пагубного влияния порочных привычек матери…»[208]

В декабре 1847 года, когда махарадже едва исполнилось 9 лет, его отправили в сады Шалимара. В то же время громко вопящую и упирающуюся Джиндан вытащили из дворца. Она умоляла окружающих сикхов-мужчин опомниться и дать бой. Ни один человек не пошевелил пальцем, чтобы помочь рани Джиндан.

В декабре 1847 года, когда махарадже едва исполнилось 9 лет, его отправили в сады Шалимара. В то же время громко вопящую и упирающуюся Джиндан вытащили из дворца. Она умоляла окружающих сикхов-мужчин опомниться и дать бой. Ни один человек не пошевелил пальцем, чтобы помочь рани Джиндан.

Женщину заключили на десять дней в крепость Лахора, а потом перевезли в крепость в Шейхупуре, примерно в двадцати пяти милях оттуда. Находясь в камере, рани Джиндан умоляла британцев вернуть ее единственного ребенка: «Почему вы закулисным способом завладели моим королевством? Почему вы не сделали это в открытую?.. Вы были очень жестоки ко мне!.. Вы забрали у меня сына. В течение девяти месяцев я носила его в своем чреве… Во имя Бога, которому вы поклоняетесь, и во имя короля, чью соль вы едите, верните моего сына. Я не могу вынести боль нашей разлуки. Лучше убейте меня…»[209]

Она апеллировала к гуманности Генри Лоуренса: «Мой сын очень юн. Он не способен ничего делать сам. Я покинула королевство. Мне не нужно королевство… Я не возражаю. Я приму то, что вы скажете. С моим сыном никого нет. Ни сестры, ни брата. У него нет дяди – ни старшего, ни младшего. Отца он потерял. На чье попечение оставили моего сына?»[210]

Лоуренс явно беспокоился. Одно дело – засадить в кутузку надоедливых мятежников, совсем другое – разлучить ребенка с матерью. У его начальника, сэра Генри Хардинга, не было таких опасений. «Мы должны были ожидать подобных писем в разных формах, – заверил он Лоуренса, – тех, которые женщина сильного ума и страсти сочтет подходящими либо для удовлетворения своей мести, либо для достижения своей цели…»[211]

Избавившись от Джиндан, англичане могли делать все что угодно, от имени махараджи. В 1848 году они назначили нового губернатора вместо уставшего от войны Хардинга. Его звали Джеймс Эндрю Браун Рамзи, граф Дальхузи. Этому назначению суждено было определить судьбу махараджи и всего его королевства.

Дальхузи, в свою очередь, назначил сэра Фредерика Карри новым резидентом при сикхском дворе. Одной из первых инициатив Карри стало повышение налогов для пополнения истощенных средств компании. Мера оказалась непопулярной, и больше всего от возросших аппетитов британцев пострадали отдаленные районы Пенджаба. Мултан, один из крупнейших и старейших городов Пенджаба, стал рассадником недовольства. Зная, что Диван Мулрадж, губернатор Мултана, всегда был безусловно предан Ранджиту Сингху и его семье, британцы решили заменить его чиновником, более отзывчивым к их проблемам. Они выбрали Сардара-хана Сингха, малоизвестного чиновника лахорского двора, считавшегося наиболее покладистым.

Мулраджу приказали сдать управление городом 18 апреля 1848 года. Хан Сингх появился у ворот вместе с британским политическим агентом Патриком Вансом Агню и лейтенантом Андерсоном из Ост-Индской компании. Изначально казалось, что город сдастся мирно, но группы зевак внезапно превратились в разъяренную толпу. До сих пор неясно, было ли дальнейшее заранее спланированным действием или просто реакцией униженных жителей Мултана. Ясно одно: на Ванса Агню и Андерсона напали и в конце концов зарубили. Это событие дало британцам формальный повод для объявления войны и привело в конце концов к полной аннексии Пенджаба и потере Кох-и-Нура.

Мулрадж, обвиненный в организации акта насилия, стал тем врагом, которого искала Ост-Индская компания, и особенно лорд Дальхузи. Британцы объявили войну, и их войска быстро сконцентировались в Пенджабе. Мулраджа изобразили как кровавого деспота, намеревавшегося свергнуть Далипа Сингха и его союзников-британцев. Очерняя Мулраджа как врага махараджи, британцы надеялись, что остальная часть Пенджаба будет держаться подальше от конфликта, но уловка англичан не прошла: солдаты из старой императорской армии присоединились к мултанским повстанцам и конфликт распространился по всему королевству.

Лейтенант Герберт Эдвардс, британский политический агент в Банну, находился в то время возле Мултана и послал свои нерегулярные части, состоявшие из пуштунов, и несколько сикхских полков отбросить повстанцев. Они встретились с армией Мулраджа в битве при Кинейри 18 июня 1848 года. Британский резидент Карри приказал немногочисленному контингенту из состава бенгальской армии осадить город Мултан, желая раз и навсегда сокрушить центр неповиновения. В ноябре армии Ост-Индийской компании также присоединились к военным действиям.

Битва при Чиллианвале стала наиболее кровавой за все время конфликта. Сражение, произошедшее 13 января 1849 года, в конечном итоге привело к гибели почти 2000 солдат Ост-Индской компании. Битва произошла в 250 милях к северо-востоку от Мултана, в том же регионе, где царь Пор, индийский правитель Пенджаба, когда-то был побежден Александром Великим в 326 году до н. э. Подобно войскам Пора, сикхи бились насмерть, и их свирепость ошеломила многих в британской армии. Один из очевидцев позже сообщал: «[Они] сражались, как дьяволы, свирепые и необузданные… Я никогда не видел такой массы людей, и они были отважны, как львы: они бежали прямо на штыки, и даже будучи пронзенными рубили своих врагов…»[212]

Битва при Чиллианвале закончилась ничьей – ни одна из сторон не сумела захватить поле боя и обе объявили о своей победе, – другие сражения были более результативными. Все больше и больше британских войск и солдат из Ост-Индской компании день за днем перебрасывались в Пенджаб. Мултан пал, и в конце концов все отряды мятежников были либо уничтожены, либо вынуждены сдаться. Финальная решающая битва произошла при Гуджарате: 21 февраля 1849 года силы британской Ост-Индской компании, превосходящие противника в огневой мощи, уничтожили остатки армии Сикхской империи.

Вторая англо-сикхская война длилась почти год, и к концу войны было уничтожено то немногое, что оставалось от государственного аппарата Сикхской империи. В этот раз Дальхузи хотел, чтобы британское завоевание было окончательным, и под его руководством Ост-Индская компания продолжала перебрасывать в регион войска, артиллерию и транспортные средства. Потеряв тысячи человек погибшими, жалкие остатки тех, кто продолжал сопротивляться, сдались 12 марта 1849 года. Лидеров повстанцев, включая Мулраджа, схватили и отправили в подземелья Лахора – ждать суда и возможной казни.

Все те, кто осмелился сопротивляться, были либо мертвы, либо закованы в цепи. 29 марта 1849 года Далипу Сингху навязали новый документ, устанавливающий более жесткие условия капитуляции, чем того ожидали в Лахоре. Ребенку, напуганному недавней войной в своем королевстве, изолированному от матери и находящемуся в окружении иностранцев и небольшого количества пенджабской знати, либо слишком слабой, либо слишком коррумпированной, чтобы заступиться за него, сказали, что он должен отказаться от своего королевства, казны и будущего. Его британские союзники, как ему сообщили, были последним заслоном между Далипом и хаосом, и от мальчика теперь требовали принятия всех их условий.

Кох-и-Нур стоял на одном из первых мест в списке требований, и, не имея другого выбора, десятилетний Далип послушно нацарапал свое имя на документе, соглашаясь на его бескомпромиссные условия:

I. Его Высочество махараджа Далип Сингх навсегда отречется от престола за себя, своих наследников и преемников, откажется от всех претензий на суверенитет над Пенджабом либо над любой другой территорией.

II. Все имущество государства, где бы оно ни было обнаружено, должно быть конфисковано достопочтенной Ост-Индской компанией как часть оплаты долга Лахора Британскому правительству и как возмещение военных расходов.

III. Драгоценный камень, именуемый Кох-и-Нур, отданный шахом Шуджей ул-Мульком махарадже Раджиту Сингху, должен быть передан махараджей Лахора Королеве Англии.

IV. Его Высочество Далип Сингх получит от Достопочтенной Ост-Индской компании на обеспечение себя, родственников и служащих государства пенсию не меньше четырех и не больше пяти лакхов рупий в год.

V. К Его Высочеству следует относиться с уважением и почтением. Он сохранит титул Махараджи Далипа Сингха Бахадура и будет продолжать получать в течение всей своей жизни часть вышеназванной пенсии, выделенной лично ему, при условии, что он должен оставаться послушным Британскому правительству и проживать в месте, которое генерал-губернатор Индии сможет выбрать.

С подписанием этого документа – последнего Лахорского договора – Пенджаб окончательно стал британской территорией; Кох-и-Нур – британской собственностью, а махараджа Далип Сингх – британской проблемой. Такой итог был бы немыслим во времена правления Ранджита Сингха и стал возможным только благодаря железной воле нового генерал-губернатора Индии.

Когда тридцатипятилетнего графа Дальхузи объявили в 1847 году преемником Хардинга, он стал самым молодым генерал-губернатором в истории Индии. Он прибыл в Лахор через год после подписания документа, который обещал «…вечный мир и дружбу между Британским правительством с одной стороны и Махараджей Далипом Сингхом [sic], его наследниками и преемниками – с другой…». Предыдущий договор также обещал, что британцы покинут Пенджаб, когда Далип достигнет совершеннолетия. Подобное возвращение территории не отвечало представлениям Дальхузи об имперской экспансии. Мултан стал не только его первой реальной проверкой на посту генерал-губернатора, но и первой возможностью оспорить соглашения, подписанные его предшественниками.

Некоторым, включая бывшего государственного секретаря Индии, герцога Аргайла, казалось, что Дальхузи демонстрирует лучшие стороны британского духа: «История мира не знает более великолепного примера заслуженного успеха, чем управление Пенджабом лордом Дальхузи. Оно продемонстрировало самые высокие добродетели расы завоевателей и властителей»[213]. Для других же Дальхузи вел себя, мягко говоря, неподобающе и собственной рукой посеял семена восстания. Поэт и историк Эдвин Арнольд зашел так далеко, что предположил, что Дальхузи явился непосредственным виновником второй англо-сикхской войны: «Политика, которая дала Мулраджу достаточно времени, чтобы превратить личную ссору в национальное восстание, и превратила шеститысячную толпу мултанского сброда в тридцать тысяч воинов, которые бились при Чиллианвале, не может считаться похвальной». В выражениях, которые ужалили сторонников Дальхузи и заставили таких, как Аргайл, защищать его публично, Арнольд писал: «Индия была дана нам и будет сберегаться людьми, которые, будучи призваны владычествовать и исправлять, должны быть осторожны в совете без тугодумия и стремительны в действии без опрометчивости»[214].

Когда до Дальхузи в 1849 году дошла новость, что Далип подписал условия капитуляции, он ликовал и в письме другу заявил: «Я только что ухватил судьбу за хвост». Овладение алмазом Кох-и-Нур было не менее важно, чем аннексия региона. И Дальхузи восторженно добавлял: «Регентский совет и махараджа подписали документ о подчинении британской власти, сдаче Кох-и-Нура королеве Англии; британское знамя было поднято над цитаделью Лахора, и Пенджаб – каждый его дюйм! – был провозглашен частью Британской империи в Индии»[215].

С характерной для него любовью к цветистой фразе он предсказал реакцию британского правительства на его действия: «Если они санкционируют и одобрят (а они это сделают, если они не безумцы), их одобрение будет полным и безоговорочным. Не каждый день офицер на их службе добавляет Империи четыре миллиона подданных и вставляет историческую драгоценность могольских императоров в корону своего суверена. А я это сделал. Не думаю, что моя радость чрезмерна»[216].

Судьба алмаза была решена, а судьба Далипа теперь полностью была в руках Дальхузи. Юный махараджа не знал, что, еще когда он только подписывал договор, генерал-губернатор уже решил отослать его подальше от Пенджаба и ото всего, что он когда-либо знал. Крепость Фатегарх (в округе Фаррукхабад современного штата Уттар-Прадеш), почти в 600 милях от Пенджаба, была выбрана как место ссылки Далипа, и ему даже выбрали приемных родителей, которым предстояло его воспитывать. Шотландский врач по имени Джон Спенсер Логин и его жена Лена будут заботиться о молодом махарадже, пока он не станет мужчиной.

«Не каждый день офицер на их службе добавляет Империи четыре миллиона подданных и вставляет историческую драгоценность могольских императоров в корону своего суверена. А я это сделал. Не думаю, что моя радость чрезмерна».

Лорда Дальхузи, как он сам и предсказывал, в конце концов наградили за старания и произвели в маркизы. Благодаря ему Кох-и-Нур перешел во владение Англии. Индия никогда больше не увидит свое сокровище. Пенджаб потеряет своего короля.

Джона Логина британцы считали одним из самых надежных людей во всей Индии. Ему настолько доверяли, что после аннексии отдали ключи от тошаханы (сокровищницы). Там Джон Логин занимался каталогизацией сокровищ империи сикхов, включая Кох-и-Нур. Окруженный грудами золота, он сделал описания, провел измерения и оценку для Ост-Индской компании. Помощник комиссара в Лахоре Роберт Р. Адамс наблюдал за ним во время работы и поразился способности Логина противостоять искушениям, которые его окружали. Адамс писал жене Джона Логина: «Мне хотелось бы, чтобы вы могли пройти через ту же самую тошахану и увидели ее чудеса! Огромные запасы золота и серебра, бесценные камни – такое изобилие и такое богатство! Кох-и-Нур превзошел все мои ожидания… И все это было передано ему без каких-либо перечней или документов, все передали ему в руки, чтобы он разложил это по порядку, стоимости и т. д.; не правда ли, это говорит о нем как о человеке, заслужившем доверие тех, к чьему мнению стоит прислушаться? Мало кому, я полагаю, было бы оказано столь же безоговорочное доверие»[217].

Логин, как и Миср Бели Рам до него, отнесся к своим обязанностям крайне серьезно, лично помешав заговору некоторых своих соотечественников, собиравшихся совершить кражу из сокровищницы. Однажды вечером, когда он работал допоздна, британские солдаты сделали успешный подкоп, проникнув в одну из темных комнат с сокровищами. Они оглушили охранника и удрали со всем, что могли унести. Кох-и-Нур, к счастью, находился вне их досягаемости, в специальном хранилище с преданной охраной. Логин не только поднял тревогу, но и лично возглавил отряд для погони и в итоге выследил воров. Он также организовал тщательный обыск британских казарм и близлежащих цветочных клумб, пока не нашел каждую украденную монету.

Мало кого удивляла преданность Логина работе. Его связь с Индией длилась больше десяти лет, и его поведение всегда было образцовым. Джон Логин служил в качестве медика во время Афганской войны 1839–1842 годов, а затем стал одним из чиновников растущей Британской империи. Непоколебимая христианская вера управляла каждым действием Логина.

Хотя Джон Логин осознавал, что назначение хранителем Кох-и-Нура – это честь, он не получал от этого удовольствия. Люди, которые присматривали за алмазом до Джона, Миср Бели Рам и его помощник, Миср Макрадж, часто шептались о его темной силе. Макрадж, помогавший Логину в тошахане, «красноречиво выразил чувство облегчения, узнав, что освобождается от единоличной ответственности» за алмаз. Когда он передавал камень Логину, то напомнил ему: «Кох-и-Нур был роковым для стольких членов моей семьи, что я даже не надеялся дожить до этого момента!»[218]

Логин втайне надеялся, что алмаз заберут у него как можно быстрее и продадут по самой высокой цене. По его подсчетам, это дало бы достаточно средств для пополнения британской военной казны и еще осталось бы достаточно средств «для улучшения ситуации в стране, откуда происходит Кох-и-Нур»[219].

Когда Дальхузи ясно дал понять, что все, до последней монеты и безделушки, должно быть отправлено в Англию и ни копейки добычи не потрачено на местных жителей, Логин почувствовал большую неловкость. Это не только противоречило его чувству христианского милосердия и справедливости, но вызвало у Логина сомнения, были ли у Дальхузи какие-либо юридические или моральные оправдания начать Вторую англо-сикхскую войну.

Генерал-губернатор до того обвинял «злодея Мулраджа» в развязывании конфликта. Правителя Мултана изображали как хитрого и безжалостного воина, желающего уничтожить англичан любой ценой. Угроза, исходящая от такого злодея, казалось, оправдывала действия британцев. Однако Логину дали ключи не только от сокровищницы, но и от подземелий цитадели, где в одной из камер находился самый разыскиваемый человек по всей Индии Мулрадж, закованный в цепи. Джону Логину поручили заботиться о заключенном и содержать его под стражей до момента, когда будет назначена дата его судебного разбирательства.

В письме жене Джон Логин признался, что Мулрадж совсем не походил на кровожадного мятежника, о котором она могла прочитать в газетах, на человека, который убил их друга, а походил на «довольно слабого парня с отвагой цыпленка, боявшегося делать правильные шаги, и находившегося всецело в руках нескольких решительных злодеев, которые его окружали. Я не думаю, что Мулрадж действительно намеревался причинить какой-либо вред дорогому Пэту Вансу Агню…»[220].

У Джона Логина не было времени раздумывать о своих дурных предчувствиях, поскольку, помимо ответственности за тошахану, теперь ему приходилось заботиться и о Далипе. Нужно было сделать необходимые приготовления, и маленького мальчика необходимо было расположить к себе. Логин решил действовать одной лишь добротой. Он считал, что невинного ребенка наказали за поступки других. И Джон Логин не был одинок в своем чувстве.

Сэра Генри Лоуренса, резидента в Лахоре, проигнорировавшего до того умоляющие письма от рани Джиндан, также тронула судьба Далипа Сингха. Он с самого начала был против военной кампании и предпочел бы оставить Далипа на троне, заключив взаимовыгодный союз с местными властями. Лена Логин позже вспоминала: «Решение генерал-губернатора [Дальхузи] [аннексировать королевство] было большой печалью для великодушного Резидента и крушением многих заветных надежд и проектов»[221].

У британской прессы не было таких опасений, и она поддерживала аннексию, изображая мальчика-короля Далипа виновником собственного несчастья. «Делийская газета» сообщала: «…этот знаменитый алмаз (самый большой и самый драгоценный в мире), которого правитель Лахора лишился благодаря своему предательству, [находится] сейчас под охраной британских штыков в крепости Гоиндгхур… Мы надеемся, что в скором времени он, как один из великолепных трофеев нашей воинской доблести, будет доставлен в Англию как свидетельство славы нашего оружия в Индии»[222].

Далип, как и его Кох-и-Нур, находился «под охраной британских штыков», а Дальхузи мало сочувствовал мальчику. Генерал-губернатор описал махараджу как «незаконнорожденного, отродье [водоноса], который является сыном старого Раджита не больше, чем королева Виктория…»[223] Несмотря на свои оскорбления в адрес мальчика и попытки поставить под сомнение его легитимность, Дальхузи приходилось отвечать на претензии по поводу его поведения в отношении несовершеннолетнего. В качестве ответа он пожимал плечами: «У него большая территория, но он мальчик… Мне жаль его, бедный малыш, хотя подобное сострадание здесь излишне…»[224] Даже потеря Кох-и-Нура, как утверждал Дальхузи, имела бы небольшое значение для мальчика, который со временем, когда вырастет, будет благодарен за все, что для него сделали англичане. «Он [Далип] ни на грош не обеспокен [судьбой Кох-и-Нура], он будет регулярно и пожизненно получать хорошее жалованье («без подоходного налога»), и Далип умрет в своей постели, как джентльмен, на что он вряд ли мог бы рассчитывать при иных обстоятельствах»[225].

Mining Journal, сухое техническое издание, точнее описывало положение Далипа, нежели генерал-губернатор: «Недавняя война в Мултане и беспорядки в Пенджабе вынудили британского резидента в Лахоре взять в качестве заложника махараджу, мальчика-короля Далипа Сингха, и заодно захватить Кох-и-Нур»[226].

И Далип, и его бриллиант теперь в равной степени полностью находились во власти англичан.

Глава 3

Переезд в Англию

Новая жизнь Далипа началась 6 апреля 1849 года, когда его официально представили новому опекуну в Лахоре. Логин в их первую встречу нервничал больше, чем ребенок, и испытал значительное облегчение, когда знакомство прошло лучше, чем он осмеливался надеяться: «Малыш, по видимости, был очень мною доволен, и мы славно с ним пообщались… Он кажется очень благонравным мальчиком, умным и красивым»[227].

В письмах к жене Логин описал десятилетнего Далипа как «очень милого»[228] и стремящегося угодить. С большими темными глазами, окаймленными длинными загнутыми ресницами, он унаследовал прекрасные черты лица матери. Далип любил рисовать и читать книги, но его страсть к персидской поэзии и ястребиной охоте, безусловно, выдавали в нем царское происхождение. В отличие от многих других детей время от времени Далип погружался в себя, предпочитая одиночество и спокойствие. Логин приписывал такие моменты созерцательной природе махараджи, а не грусти. Оба усердно избегали говорить о его матери или о Кох-и-Нуре.

На одиннадцатый день рождения своего подопечного – он же первый после того, как Далип потерял свое королевство, – Логин решил устроить большой и красочный праздник. «Хотелось бы созвать по этому поводу как можно больше детей»[229]. Стараясь сделать день как можно более запоминающимся, Логин поинтересовался у британского правительства, может ли он выбрать из собственных драгоценностей Далипа камней общей стоимостью в «лакх рупий», чтобы «выбрать и подарить мальчику»[230].

Если бы Далип все еще правил своим королевством, подданные подарили бы ему сказочные изумруды, рубины, бриллианты и шпинели, чтобы отметить праздник. Логин хотел сделать то же самое, но мог достичь этого, лишь вернув некоторые из драгоценных камней, изъятых у ребенка, которые сам же описал в свое время в тошахане. Если бы Дальхузи дал согласие, Далип получил бы в свой день рождения драгоценные побрякушки в подарок и у него был бы шанс выглядеть царственно, и никому не нужно было напоминать, что эти безделушки принадлежали малышу всего несколько недель назад.

Хотя Дальхузи непреклонно утверждал, что драгоценности Далипа теперь являлись трофеями, их было так много, что генерал-губернатор мог позволить себе быть щедрым. Джон Логин сам составлял каталог «набора разнородных предметов», описывая их как настолько многочисленные, что к ним часто относились с небрежностью. Однажды он рассказал жене: «Один из самых крупных изумрудов, когда-либо мною виденных, я случайно обнаружил вделанным в луку седла! Седло уже готовились сломать или выбросить, когда увидели кусок, как предполагали, зеленого стекла, установленный там, где сикхские вельможи часто устанавливали зеркало, когда выезжали при параде, чтобы убедиться – с тюрбаном и убранством все в порядке»[231].

Просьба о нескольких символических безделушках была удовлетворена, и махарадже должным образом подарили набор драгоценных камней. Хотя он и был королем без королевства, но на свой день рождения выглядел как махараджа. Если целью Джона Логина было отвлечь мальчика от больших потерь, то его уловка не совсем сработала. Как Логин сообщал жене, «Далип невинно заметил, что на свой прошлый день рождения он носил Кох-и-Нур на руке»[232].

Джон Логин боялся любых упоминаний об этом камне. Некоторое время он испытывал неловкость из-за способа, каким был присвоен Кох-и-Нур. Ничто не демонстрировало более красноречиво падение Далипа, чем потеря легендарного драгоценного камня, и Логин стремился отдалить мальчика от его унижения. Через несколько недель после дня рождения Логин услышал новости, которые его обрадовали: «С момента отправки последней почты пришло сообщение, что к чести “нашей дорогой маленькой королевы”, она отказалась принять Кох-и-Нур в подарок в обстоятельствах, в которых он был ей предложен; я буду чрезвычайно рад, если это окажется правдой, и уверен, многие из ее подданных обрадуются вместе со мной»[233].

Если целью Джона Логина было отвлечь мальчика от больших потерь, то его уловка не совсем сработала. Как Логин сообщал жене, «Далип невинно заметил, что на свой прошлый день рождения он носил Кох-и-Нур на руке».

Логин надеялся, что опасения королевы Виктории по поводу алмаза совпадали с его собственными и что они вынудят британское правительство заплатить за алмаз, если оно захочет его забрать, что сделало бы отправку камня в лондонский Тауэр, с его точки зрения, чуть менее несправедливый: «Я уверен, можно было бы легко собрать достаточную сумму для его покупки, и в глазах королевы имело бы бо́льшую ценность, если бы алмаз был преподнесен ей ее народом в знак уважения и почета…»[234]

Воодушевленный Джон Логин даже начал в уме тратить деньги, которые, как он считал, будут получены от продажи Кох-и-Нура, и бо́льшую их часть, как полагал Логин, «нужно потратить на добрые дела на благо новых подданных, чтобы Пенджаб расцвел как сад… дать работу ста тысячам человек, брошенным на произвол судьбы; построить дороги, мосты и каналы, основать школы, и, таким образом, показать, что мы выше того, чтобы отбирать у них что-либо нечестным путем. Это стало бы одним из способов, которые бы позволили превратить обладание Кох-и-Нуром в благословение вместо проклятия…»[235]

Однако надежды Джона Логина вскоре рухнули – они основывались лишь на слухах. Хотя королева могла выражать в личных беседах сомнения по поводу обращения с Далипом и того, каким образом было присвоено его самое большое сокровище, но она никогда не заходила так далеко, чтобы отказываться от бриллианта, и не вмешивалась в план Дальхузи по «усыновлению» махараджи Логинами. Вопрос о том, чтобы вернуть его матери, даже не стоял.

Тем временем репутация Джиндан была уничтожена всего за несколько месяцев в ходе переписки между Лахором и Лондоном. Ее изображали сексуальной хищницей, называли Мессалиной Пенджаба – в напоминание о беспорядочных связях жены римского императора Клавдия. Предполагалось, что она использует свою красоту, чтобы околдовать мужчин и заставить их присоединиться к возможному мятежу, который она поднимет.

Вот почему Джиндан требовалось посадить под замок.

Создав Джиндан репутацию шлюхи, Дальхузи начал критиковать ее за то, каким образом она исполняет свои материнские обязанности, зная, что это вызовет требуемое негодование в Букингемском дворце. Он сообщал королеве Виктории, что Джиндан – жестокая мать, физически издевавшаяся над сыном. Британское вторжение спасло мальчика от этой женщины: «[Далип] не хочет возвращаться к матери, которая “позорила его, – писал Дальхузи, – избивая каждый день…”»[236]

Королева Виктория приняла объяснение Дальхузи, однако сообщила, что хотела бы регулярно получать сведения о состоянии и достижениях махараджи, призывая своих представителей относиться к мальчику с добротой. Далип был почти того же возраста, что и старший сын Виктории, Берти, принц Уэльский, и женщину глубоко тронула его судьба.

В то время как Джон Логин планировал празднование дня рождения Далипа, его мать, Джиндан, отметила свой шестнадцатый месяц за решеткой. Карри было недостаточно ее переезда из Лахора в Шейхупуру. В июле 1848 года он приказал перевезти Джиндан за сотни миль в камеру удаленной крепости Чхуннар, древней могучей каменной цитадели, возвышавшейся на голой скале (в округе Мирзапур современного штата Уттар-Прадеш).

Из своей одинокой, продуваемой всеми ветрами тюрьмы с видом на широкие пригангские равнины Джиндан жадно ловила любую весточку о сыне. Казалось, ее поддерживала только ярость. Это чувство затопило Джиндан, когда она услышала об аннексии Пенджаба и захвате Кох-и-Нура. Через несколько дней после подписания договора, 19 апреля 1849 года, рани Джиндан бежала из форта Чхуннар. Поменяв свою одежду на тряпки, которые носила скромная служанка-швея, она бежала под покровом темноты, перед уходом оставив своим британским тюремщикам издевательскую записку: «Вы посадили меня в клетку и заперли. Я бежала из-под ваших замков и ваших охранников при помощи волшебства… Я честно говорила вам, что не стоит слишком давить на меня – но не думайте, что я убежала. Хорошенько поймите, что я спаслась без посторонней помощи… однако не думайте, что я убегаю, как вор»[237].

По диким тропинкам Джиндан прошла окружным маршрутом почти 800 миль, чтобы добраться до королевства Непал. Там, в столице Катманду, она отдалась на милость местного правителя Джанга Бахадура. Она не знала, что британские посланники первыми достигли его и поручили непальскому правителю предоставить женщине убежище при условии выполнения ею жестких условий. Бахадур должен запретить ей возвращение в Индию. Она не должна пытаться связаться с сыном, не должна пытаться поднять восстание в Пенджабе или любым способом бросить вызов британскому владычеству. При невыполнении этих требований Джиндан будет изгнана из Непала и немедленно заключена в индийскую тюрьму, из которой она больше уже никогда не сбежит.

У физически и морально измученной Джиндан не было выбора. Она согласилась.

Пока Джиндан прозябала в Непале, в начале февраля 1850 года улицы ее бывшей столицы, Лахора, наполнились плачущими людьми. Они смотрели, как караван их махараджи в последний раз покинул Пенджаб, увозя их повелителя в изгнание. Казалось, он забрал с собой наследие Ранджита Сингха, и для многих старых сирдаров это было невыносимо. Джон Логин постарался сделать все возможное, чтобы путешествие Далипа напоминало приключение. Его новый дом будет в сотнях километров, в Фатегархе, и Логин обещал мальчику отличную охоту, новые впечатления и счастливое детство в «нормальной» семье.

Семья, предложенная Логином, была его собственной. Его жена Лена должна была присоединиться к ним в Фатегархе, как и дети Джона, которые станут товарищами в играх и потехах махараджи. После многих лет неопределенности и страха Логин предложил мальчику безопасность, возможность спокойно выдохнуть и свободу вести себя как ребенок.

Оптимизм Джона Логина был неподдельным. Он чувствовал, что чем дальше будет от его подопечного его старая жизнь, тем лучше будет для Далипа. В последнее время разговоры с мальчиком заставили Джона Логина мыслить более масштабно. Возможно, он вообще сможет увезти мальчика из Индии. К большому удовольствию Логина, махараджа начал увлекаться Англией. Он постоянно расспрашивал об англичанах, их культуре и королеве: «Мне кажется, махараджа демонстрирует большое желание слушать об Англии, – писал Логин. – Сэр Генри Лоуренс желал, чтобы он получил там образование, а не сидел сложа руки и распутничал в Индии, где ему нечем заняться, учитывая, что мальчик потерял, а мы приобрели!.. Он достаточно молод, чтобы из него можно было что-нибудь вылепить»[238]. Джон Логин задумался – если в его стране нашлось место для алмаза Далипа, может быть, там найдется место и для самого мальчика?

Хотя британская пресса уже вовсю требовала, чтобы великий алмаз доставили в Англию, она проявляла очень мало интереса к его предыдущему владельцу. «Действительно ли мы увидим Гору Света? …Действительно ли знаменитый Кох-и-Нур находится на пути в Англию? Правда ли, что лондонский Тауэр станет обладателем такого сокровища?» – спрашивал Lloyd’s Weekly, точно уловив возбужденное предвкушение всей нации. Хотя газета радовалась перспективе прибытия Кох-и-Нура, она не очень одобряла роль, которую сыграл Дальхузи в его обретении: «Хотя маркиз Дальхузи по существу сделал Ее Величеству подарок в виде драгоценного камня, формально королеве его уступил мальчик Далип Сингх. Однако такая уступка – издевательство, парень сделал в точности то, что ему велели, и сделал бы это и по отношению к вождю индейцев чероки, если бы так приказал лорд Дальхузи. Мальчик подписал бумагу, которую ему подсунули, совершенно не вдумываясь в ее содержание, и ответственность за условия документа полностью лежит на генерал-губернаторе…»[239]

Если в его стране нашлось место для алмаза Далипа, может быть, там найдется место и для самого мальчика?

Рисуя нелестный портрет высокомерного типа, газета дальше обвинила Дальхузи в предательстве его работодателей Ост-Индской компании и превышении полномочий в Индии. Дальхузи обвинили в непростительной гордыне – он действовал, словно человек, который дарил алмаз королеве, в то время как у него не было на это законных прав. Алмаз, как и все остальное в завоеванных территориях Пенджаба, принадлежал Ост-Индской компании. Именно Компания должна была представить королеве алмаз, а не ее самовлюбленный служащий, который искал славы только для себя.

Дальхузи, уязвленному критикой, пришлось снести новые оскорбления, когда Ост-Индская компания стала настаивать на его отсутствии во время церемонии дарения Кох-и-Нура королеве. Хотя маркизу пришлось смириться с этим решением, Дальхузи сделал это без особой любезности. В письме сэру Джону Хобхаусу, председателю контрольного совета и в конечном счете министру, ответственному за Ост-Индскую компанию, генерал-губернатор напомнил, что ни один человек с Лиденхолл-стрит, где располагалась штаб-квартира организации, не участвовал в добыче алмаза для Британии.

Дальхузи, и только он, отвечал за то, чтобы королева получила Кох-и-Нур: «Что бы мои “преданные друзья” с Лиденхолл-стрит ни думали и ни говорили, вы вряд ли сочтете меня виновным в том, что я относился к Кох-и-Нуру как к большой ценности и в том, что я заставил махараджу Лахора передать камень английской королеве в знак подчинения. Кох-и-Нур стал за прошедшие века неким историческим символом завоевания Индии. Сейчас для него наконец найдено подходящее место»[240].

В частных беседах Дальхузи был менее вежлив и в письме другу сообщал: «Я в большом долгу перед ними за то, что они думают обо мне как о болване. Эта оценка взаимна»[241].

Пусть маркизу и не позволили передать Кох-и-Нур прямо в руки королевы, Дальхузи все еще предстояло организовать его безопасный переезд в Англию. Ответственность за сокровищницы Лахора и их содержимое нес теперь Административный совет, состоящий из трех человек: сэра Генри Лоуренса, теперь уже бывшего резидента в Лахоре, его младшего брата Джона Лоуренса и Чарльза Г. Мэнселла, государственного служащего с большим стажем. Из них троих высокий красивый Джон Лоуренс был самым харизматичным и несговорчивым. Он доблестно служил в Первую англо-сикхскую войну, и со времен аннексии завоевал уважение пенджабского крестьянства, провозгласившего Джона Лоуренса «спасителем Пенджаба». Лоуренс боролся за спасение жителей от карательных налогов, и хотя он был на стороне «врага», многие бедные пенджабцы стали считать его союзником.

Джон Лоуренс был несколько удивлен, когда его, человека, наименее впечатленного княжескими безделушками, выбрали охранять Кох-и-Нур до того дня, когда алмаз будет отправлен в Англию. Распоряжения об этом пришли в письме Дальхузи, адресованном трем хранителям, незадолго до Рождества 1849 года. После того как они прочли пожелания генерал-губернатора, алмаз изъяли из тошаханы и официально передали под охрану Джона. Если верить его официальному биографу, Джон торжественно извлек камень из шкатулки, положил в карман жилета, унес домой и тут же забыл о нем.

Шесть недель спустя, 12 января 1850 года, пришло письмо из Симлы за безошибочно узнаваемой подписью Дальхузи, в котором говорилось, что пришло время послать великий алмаз в Англию, королеве Виктории. Когда его брат Генри дочитал письмо, Джон ответил торжественно, но с волнением: «Немедленно пошлите за камнем». Не успел он это произнести, как брат взорвался: «Зачем, он же у тебя!»[242]

Подобно рассеянному императору моголов Хумаюну, забывшему сумку с драгоценностями, включая Великий алмаз Бабура, на берегу персидской реки во время купания, Джон Лоуренс забыл о доверенном ему драгоценном камне. Теперь, когда от него ждали, что он достанет Кох-и-Нур, Джон понял, что совершенно забыл, куда он его дел. Он сделал все возможное, чтобы скрыть панику, и покинул товарищей, беззаботно сказав им, что как раз собирался забрать Кох-и-Нур. В действительности молодой человек понятия не имел, где мог находиться алмаз. «Это худшая неприятность, в которую я когда-либо влипал!» – подумал Джон, отчаянно пытаясь вспомнить, где он последний раз видел камень[243].

Добравшись до дома с колотящимся сердцем, Джон Лоуренс послал за своим домашним слугой и спросил его: «Не у тебя ли маленькая коробочка, которая недавно была в кармане моего жилета?»

– Да, сахиб, – ответил мужчина. – Я нашел ее и положил в одну из ваших коробок.

– Принеси ее, – велел сахиб.

– Вот, – сказал старый слуга, неся потрепанную жестяную коробку.

– Открой ее, – произнес Джон Лоуренс, – и посмотри, что внутри.

Джон смотрел, как сбитый с толку слуга взял Кох-и-Нур.

– Здесь ничего нет, сахиб, – сказал он, – только кусок стекла!»[244]

Джон Лоуренс любил развлекать этой историей друзей, хотя многие современники ее высмеивали. Лена Логин, обычно державшая свое мнение при себе, презрительно фыркала при упоминании о ней: разве мог карман мужского жилета вместить такой крупный камень? Правдива ли эта история потери Кох-и-Нура или нет, но она добавила еще одну грань к красочной легенде об алмазе.

Как переправить Кох-и-Нур через океан, было понятно, но доставка его в порт Бомбея была непростым делом. Сухопутное путешествие на сотню миль было сопряжено с большим риском, требовались тщательное планирование и подготовка. Караваны с усиленной охраной слишком бросались бы в глаза. Маленький, но быстрый кавалерийский эскорт был бы слишком уязвим. Рассмотрев все варианты, Дальхузи решил – секретность важнее силы. Он решил сам перевезти алмаз в Бомбей, сообщив об этом лишь горстке своих самых доверенных лиц. Дальхузи часто бывал в Лахоре, так что его краткий визит и быстрый отъезд Дальхузи привлекли бы мало внимания. Сама мысль о том, что генерал-губернатор может действовать как курьер, перевозящий алмазы, была слишком нелепой, чтобы прийти кому-то в голову, именно поэтому Дальхузи решил – это единственный план, который сработает.

Сужая до минимума круг доверенных лиц, генерал-губернатор попросил жену, леди Дальхузи, сшить для него мешочек. Он был невзрачным и как раз такого размера, чтобы вместить бриллиант. Она выбрала самую мягкую кожу теленка, какую только смогла найти – материал, который не натрет кожу мужа, когда он спрячет мешочек под рубашкой. Леди Дальхузи крепко подшила мешочек с внутренней стороны кожаного ремня, плотно облегающего талию мужа под рубашкой. Она прикрепила тонкую цепочку к основанию сумки, достаточно длинную, чтобы ею можно было обернуть тело мужа и застегнуть ее позади шеи. Даже если Дальхузи потребуется расстегнуть рубашку в жару, цепочка должна смотреться так, будто она удерживает медальон или распятие, и не привлекать лишнего внимания.

Для опасного путешествия в Бомбей Дальхузи в качестве сопровождающего выбрал капитана Джеймса Рамзи. Тот был не только опытным солдатом с большим количеством наград, но и близким родственником Дальхузи. Доверенный генерал-губернатора, его племянник Рамзи был единственным человеком, знавшим о плане Дальхузи. Для выполнения миссии задействовали еще двух обитателей дома Дальхузи – хотя они вряд ли отдавали себе отчет в ее важности. Домашние собаки Дальхузи, Банда и Баррон должны были служить свирепыми охранниками. Дальхузи собирался приковывать их на ночь к своей походной кровати. Удовлетворенный своим планом, в ходе небольшой церемонии в Лахоре 7 декабря 1849 года в присутствии Джона Лоуренса, Генри Лоуренса и Мэнселла, а также сэра Генри Эллиота, секретаря правительства Индии, и Джона Логина, Дальхузи подписал расписку о том, что забрал Кох-и-Нур. Положив алмаз в свой секретный мешочек, генерал-губернатор покинул Лахор и отправился в долгое путешествие в Бомбей.

К большому облегчению Дальхузи, поездка прошла в основном без происшествий, и он держал Кох-и-Нур близко к телу. Как позже признался маркиз, «алмаз никогда не покидал меня – ни днем ни ночью»[245]. Лишь однажды он вынужден был снять мешочек – в самом начале миссии. Неотложные государственные дела заставили Дальхузи выехать из лагеря в место под названием Дера-Гази-Хан на окраине Пенджаба. Это было опасное место, кишевшее бандитами. Дальхузи осторожно снял Кох-и-Нур со своего тела и отдал его племяннику. Позже он признавался в письме к другу, что дал Рамзи несколько необычные инструкции: «Я оставил его капитану Рамзи (который теперь отвечает за него вместе со мной) запертым в сундуке и со строгими инструкциями, что он должен был сидеть на сундуке, пока я не вернусь! Боже мой! Какое облегчение избавиться от алмаза»[246]. Можно только представить, как нелепо выглядел и ощущал себя Рамзи с пистолетом в руках, часами напролет сидя в одиночестве на сундуке в палатке.

Я оставил его капитану Рамзи (который теперь отвечает за него вместе со мной) запертым в сундуке и со строгими инструкциями, что он должен был сидеть на сундуке, пока я не вернусь! Боже мой! Какое облегчение избавиться от алмаза.

После почти двух месяцев напряженного путешествия 1 февраля Кох-и-Нур в пропотевшем кожаном мешочке наконец добрался до Бомбея. Хотя Дальхузи и Рамзи вздохнули с облегчением, вскоре им стало ясно – алмаз придется скрывать еще два месяца. Надежды Дальхузи сразу отправить камень по морю оказались тщетными, когда он выяснил, что ближайшего подходящего для перевозки алмаза в Англию судна придется дожидаться несколько недель. Все пригодные для этого суда находились на Дальнем Востоке. Будучи не в силах ускорить процесс без того, чтобы вызвать подозрение, Дальхузи погрузился в очередное долгое тревожное ожидание.

Сначала он поместил Кох-и-Нур в маленький железный сейф, оснащенный прочным замком, а затем положил сейф внутрь красного ящика для депеш, также имевшего замок. Этот контейнер обмотали красной лентой и запечатали воском, сделав его похожим на обычную дипломатическую вализу, содержащую официальные документы, предназначенные для Вестминстера. После этого ящик поместили в другой сундук, также специально спроектированный с расчетом на два отдельных замка. Алмаз под многослойной защитой был помещен в казнохранилище Бомбея, где к нему приставили специального охранника, и там камень ожидал следующего отрезка пути.

6 апреля 1850 года Кох-и-Нур был наконец доставлен на борт корабля Ее Величества «Медея» – парового шлюпа под командованием опытного капитана Уильяма Локьера. Локьер наблюдал, как железный сундук с двойным замком погрузили на его судно. Только после того как корабль Уильяма Локьера поднял якорь, капитану сообщили, насколько важен его груз. Дальхузи также послал племянника, капитана Рамзи, сопровождать алмаз в его заключительном путешествии. Руководство Ост-Индской компании с Лиденхолл-стрит потребовало, чтобы один из их доверенных людей также был включен в охрану алмаза. Полковник Дж. Мэйксон завершал трио сопровождающих Кох-и-Нур на борту «Медеи».

Когда береговая линия Бомбея скрылась за горизонтом, капитан Рамзи достал четыре ключа, каждый из которых открывал один из замков на сундуке, почтовом ящике и сейфе. Рамзи оставил два ключа себе и отдал два других Мэйксону. Теперь, чтобы достать алмаз из укрытия, понадобятся слаженные действия трех человек. Ничего, кроме темно-синего моря вокруг них, и любому, кто вздумает украсть камень, невозможно будет его добыть. Бриллиант находился в безопасности.

Примерно через десять дней, проведенных в море, Локьер обнаружил, что на борт его корабля проник незамеченным еще один пассажир. «Медея» везла с собой холеру. Капитан узнал об этом, только когда двоих из 135 членов экипажа нашли мертвыми на нижней палубе, а другие начали жаловаться на тошноту и диарею. Вспышки холеры в прошлом уничтожали целые экипажи, и находясь посреди Индийского океана, Уильям Локьер ничего не мог сделать, чтобы остановить ее смертоносное рапространение. Капитану следовало благодарить свою счастливую звезду, что неподалеку лежал Маврикий, – а с ним и шанс получить лекарства и медицинскую помощь для матросов. Капитан сделал все возможное, чтобы убедить членов экипажа, что вскоре они получат свежие припасы и медицинскую помощь.

Однако, когда «Медея» достигла побережья, маврикийцы отказались иметь дело с холерным кораблем. Они потребовали, чтобы судно с зараженным экипажем немедленно вышло в море. Когда Локьер отказался подчиниться, маврикийские власти пригрозили открыть огонь и уничтожить судно, потопив капитана и всех его людей. После долгих переговоров Локьер в итоге убедил маврикийцев расстаться со 130 тоннами угля, чтобы корабль мог отойти от их берега. Хотя островитяне перебросили на борт корабля небольшое количество лекарств, их было недостаточно; еды и воды не дали совсем[247]. У испуганного и больного экипажа «Медеи» не оставалось иного выбора, кроме как продолжить свой путь в Англию и молиться об избавлении.

Избавления не наступило. Вскоре люди столкнулись с новой опасностью – корабль попал в шторм. Сильные ветры, казалось, целую вечность швыряли «Медею» как из стороны в сторону. Снасти были натянуты до предела, и истощенные люди сражались, чтобы спасти грот. Шторм был таким сильным, что в один момент «Медея» чуть было не переломилась пополам. Моряки горячо молились, а Локер, Мэйксон и Рамзи – трое мужчин, знавших о Кох-и-Нуре и лежащем на нем темном проклятии, – возможно, задавались вопросом, не тащит ли их драгоценный камень прямо в ад. Буря продолжалась двенадцать часов, пока небо не очистилось и вода не успокоилась.

«Медея» доковыляла до Плимута 30 июня 1850 года. К тому моменту прессу предупредили о прибытии Кох-и-Нура, и толпы людей собрались в доках, чтобы его приветствовать. Morning Post была одной из первых газет, сообщивших важную новость: хотя основной груз корабля сгрузили на причал, но Кох-и-Нур остался на борту. «Прибыл бесценный Кох-и-Нур… Камень не выгрузили, а отправили в Портсмут на «Медее», и прошлой ночью он оставался на борту»[248]…

Когда «Медея» наконец на следующий день добралась до Портсмута, офицеры 22-го пехотного полка и человек по имени Онслоу, личный секретарь председателя Ост-Индской компании, уже ждали ее там, чтобы забрать камень. Они приняли Кох-и-Нур со всей его сложной упаковкой и в сопровождении измученных Рамзи и Мэйксона умчались на специальном поезде в Лондон, в штаб-квартиру Ост-Индской компании на Лиденхолл-стрит. Там деревянный ящик и четыре ключа были торжественно вручены председателю Компании, Джону Шепарду, принявшему их от имени королевы. Теперь, когда Кох-и-Нур наконец оказался на британской земле, пресса могла сколько угодно писать об экзотическом алмазе и его кровавой истории. Газеты заполнили рассказы о Ранджите Сингхе и его сыне, мальчике-короле. Страшное проклятие, которое, как сообщали, поражало владельцев алмаза, стало для британцев благодатной темой для бесед за завтраком: возможно, недавние тревожные события были связаны с его прибытием.

В то время как «Медея» готовилась войти в британские территориальные воды, королева Виктория навещала умирающего дядю в Лондоне. Когда она вышла из Кембридж-Хауз, большого особняка в палладианском стиле[249] на Пиккадилли, элегантно одетый мужчина приблизился к экипажу королевы и ударил ее по голове тонкой черной тростью с железной ручкой. Удар был достаточно сильным, чтобы сбить шляпку и вызвать кровь. Нападавший, Роберт Фрэнсис Пэйт, бывший офицер британской армии, действовал безо всякого мотива. Многие газеты, в том числе Standard, поместили заметку о прибытии Кох-и-Нура рядом с подробным отчетом о нападении на королеву. Такие сопоставления в печати лишь подпитывали слухи о темной силе алмаза.

Через два дня, 3 июля, когда королева Виктория приветствовала председателя Контрольного совета, сэра Джона Хобхауса, а также председателя и заместителя председателя Ост-Индской компании, под глазом у нее был синяк, а на лбу – ссадина в том месте, где ее ударила трость. Шрам сохранится у королевы на долгие годы. Хотя королева и получила самый известный драгоценный камень в мире, Виктория думала о других вещах. Она была расстроена смертью ее доверенного соратника, бывшего премьер-министра сэра Роберта Пила. Пил, политический гигант своего времени, почти сорок лет занимал высокие посты и дважды был премьер-министром. В возрасте шестидесяти двух лет его настигла внезапная смерть. Для своей обычной вечерней прогулки 29 июня Пил, который коллекционировал чистокровных лошадей, решил оседлать одно из своих новых приобретений, купленных за несколько недель до того.

Пил не знал, что лошадь имела дурную славу, так как часто брыкалась и вставала на дыбы. Все началось, когда он ехал по Коститьюшен-хилл, недалеко от Букингемского дворца. Роберт Пил пытался обуздать лошадь, но она сбросила его посреди улицы. Когда Пил уже лежал лицом вниз на дороге, норовистая лошадь споткнулась о его тело и упала на премьер-министра, переломав тому ребра и раздробив ключицу. Позже выяснилось, что у Пила произошло также сильное внутреннее кровотечение. Он умер 2 июля, в тот самый день, когда Кох-и-Нур привезли в Лондон. Когда 3-го числа Хобхаус преподнес великий алмаз своей королеве, это произошло в день национального траура.

Запись в дневнике королевы Виктории об этом дне занимает восемь страниц, заполненных ее личным горем по поводу смерти человека, которого она описывала «выдающимся подданным, очень способным государственным деятелем и очень хорошим человеком». Виктория пыталась свыкнуться и с собственной болью, и с горем своего мужа, принца Альберта. Альберт был непопулярен среди ее подданных после их брака, и сэр Роберт Пил был не только его великим советником и союзником – он также упорно трудился над улучшением репутации принца среди населения. Подводя итог, Виктория описала состояние народа: «Все, от мала до велика, скорбят, как не скорбели никогда ранее по человеку его положения. И низший, и средний классы понимают, что они потеряли отца и друга»[250].

Кох-и-Нур наконец-то попал в руки королевы, но Гора Света так и не смогла зажечь блеск в ее глазах.

Кох-и-Нур, напротив, заслужил лишь пару абзацев в ее дневнике: «Мы повидали сэра Дж. Хобхауса, взявшего с собой двух основных членов Ост-Индской компании, сэра Джеймса Хогга и мистера Шеппарда, которые преподнесли мне после небольшой речи знаменитый Кох-и-Нур, самый большой алмаз в мире, который привезли из Лахора и который ранее принадлежал Ранджиту Сингху, забравшему его у Шуджи-шаха. Он оценивается в £500 000, а два бриллианта по бокам – в £10 000! К сожалению, он не помещен в оправу и плохо огранен, что уменьшает эффект…»[251]

Кох-и-Нур наконец-то попал в руки королевы, но Гора Света так и не смогла зажечь блеск в ее глазах.

Вернувшись в Индию, Дальхузи негодовал из-за такой неблагодарности. Он писал другу, кипя от злости: «Вчера я получил Ваше письмо от 16 июля. О тех нескольких печальных или омерзительных […] событиях в Англии, которых оно касается, мне уже сообщали ранее, и они слишком грустны, чтобы к ним возвращаться. Вы добавляете, что эти беды на моей совести, так как я послал Кох-и-Нур, всегда приносящий несчастье своему обладателю. Кем бы ни был тот хлыщ, от котого вы слышали это… он не знает ни своей истории, ни традиций».

После этого Дальхузи кратко описывает историю алмаза:

«Опуская историю первых императоров, обладавших им, я бы заметил, что обычно считается, что Надир-шаху, который им владел, везло на протяжении всей его жизни; и что Ранджит Сингх, который им также обладал, будучи сыном мелкого заминдара[252], стал самым могущественным принцем в Индии, жил и умер, оставаясь грозой для Англии и в то же время ее лучшим другом, и, как считается, в жизни он процветал. Что касается традиций – когда Шуджу-шаха, у которого забрали драгоценность, впоследствии спросили по требованию Ранджита Сингха, какова цена Кох-и-Нура, он ответил: «Его ценность – в удаче; ибо кто бы им не обладал, он всегда превосходит своих врагов»[253].

В заключение Дальхузи бросал вызов недоброжелателям алмаза, призывая их выступить с заслуживающими доверия доказательствами, если они хотят опорочить его подарок: «Возможно, ваш друг после этого сочтет возможным осчастливить вас новыми доказательствами своего мнения. Я отправил королеве рассказ об этом разговоре с Шуджей-шахом, записанный со слов посланника, передававшего его ответ»[254].

Этим Дальхузи надеялся раз и навсегда пресечь все слухи, ходившие по поводу алмаза с XIV века. В дальнейшем его будет настолько раздражать повторяющаяся тема проклятия алмаза, что Дальхузи напишет: «Если Ее Величество думает, что камень приносит неудачу, пусть она мне его вернет. Я заберу его себе, как и все домыслы на тему невезения, который он якобы приносит»[255].

Глава 4

Великая выставка

Насколько подавленным было настроение королевы в день, когда она получила Гору Света, судя по записям в ее дневнике, настолько же приподнятым оно было в день, когда Кох-и-Нур и другие сокровища должны были быть представлены миру: 1 мая 1851 года должно было произойти самое ожидаемое событие в ее правлении. Королева, как и остальные ее подданные, была вне себя от возбуждения при одной только мысли об этом: «Этот день – один из величайших и славнейших в нашей жизни… Он заставляет мое сердце переполняться благодарностью…»[256]

Хотя потеря Роберта Пила еще остро ощущалась и королевой Викторией, и принцем Альбертом, но амбициозный проект помог им забыть печаль. Великая выставка, или, если приводить ее полное название, Великая выставка промышленных работ всех народов, должна была стать величайшим шоу на Земле и проводиться в Лондоне – в сердце империи Виктории.

Помогло то, что Пил сам был энтузиастом Великой выставки. Он посвятил ей месяцы работы и исследований, и в день своей гибели присутствовал на совещании по планированию выставки. Виктория и Альберт решили, что усилия Пила не должны оказаться напрасными. Выставка должна была стать витриной для самых лучших образцов культуры, промышленности и красоты. Альберт играл важную роль на каждом этапе, обхаживая и умасливая британскую бюрократию, чтобы перенести проект с чертежного листа в Гайд-парк.

Королевская чета надеялась, что успех выставки сможет увеличить популярность Альберта. Подданные Виктории ставили его ниже королевы – незначительного члена королевской семьи Саксек-Кобург-Гота, обедневшего и непримечательного государства, чуть больше маленького английского графства[257]. Парламент также относился к Альберту снисходительно, сократив его пособие с £50 000 – обычной суммы, предоставляемой супругу суверена, – до £30 000, и отказался дать Альберту титул пэра. Лорд Мельбурн, предшественник Пила на посту премьер-министра, лично препятствовал желанию королевы дать мужу титул «королевского консорта». Альберт в итоге чувствовал себя сильно недооцененным.

Великая выставка была для Альберта шансом показать стране, кем он является на самом деле. В письме дяде Леопольду, королю бельгийцев, Виктория, переполненная гордостью за мужа, пишет: «Дражайший дядя, жаль, что вы не могли быть свидетелем 1 мая 1851 года, величайшего дня в нашей истории, самого красивого, внушительного и трогательного зрелища из когда-либо виденных… Воистину это было удивительное, сказочное событие. Многие плакали, и все были растроганы и переполнены возвышенными чувствами…»[258]

Местом проведения выставки стал Хрустальный дворец – большое здание из стекла и металла, специально построенное по этому случаю. Комплекс, расположенный в одной из самых больших зеленых зон Лондона, Гайд-парке, был огромен. Выставочный зал площадью свыше 90 тыс. м^2, протяженностью 564 м и высотой до 33 м, он занимал около девятнадцати акров земли. Конструкция была такой большой, что в нее удалось вместить некоторое число деревьев. Около 13 000 предметов и редкостей были привезены со всего мира и размещены в сделанных со вкусом галереях под огромной стеклянной крышей Хрустального дворца. Словно прорезая строение, большой центральный бульвар, украшенный деревьями, фонтанами и статуями, составлял костяк выставки, придавая всему пространству парижскую элегантность. И хотя это исключительно красивое здание вызывало восхищение, пресса в статьях, посвященных открытию, уделяла особенное внимание одному экспонату. Великая выставка даст британцам шанс впервые в истории увидеть бриллиант Кох-и-Нур своими глазами. Драгоценность должна была стать гвоздем программы, ее изображения и имя щедро использовались газетами, чтобы подогреть интерес. Около шести миллионов человек, то есть треть всего населения Великобритании, как ожидалось, должны были посетить выставку с 1 мая по 11 октября 1851 года[259].

В день, когда выставка открыла двери, «Таймс», обычно трезвая и солидная газета, кипела от возбуждения: «Никогда еще за всю историю человечества не собиралось столь огромной толпы. При столкновениях великих наций в битвах, сборах на войну целых рас, никогда не собиралось такой армии народа, которая заполонила улицы Лондона 1 мая… Сверкающая арка из прозрачного стекла под горячим солнцем, играющим на ее полированных ребрах и боках, сияла как Кох-и-Нур».

Солнце еще не взошло, когда британская публика уже начала собираться к месту проведения выставки. Ко времени завтрака на улицах, окружающих Гайд-парк, уже было трудно пройти, так как массы людей двигались к большому стеклянному зданию: «Если человек окажется на Стренде или Холборне в восемь часов с намерением увидеть шоу, он хорошенько подумает, не вернуться ли, так как бесполезно идти туда, куда до него уже устремился весь мир»[260].

Посетители из всех социальных классов пришли в своих лучших одеждах. Аристократы бросали экипажи на запутанных улицах и гуляли среди толпы простолюдинов. Паломничество в Хрустальный дворец происходило во время непрекращающейся мороси, под которой в равной мере мокли и богатые, и бедные. Когда толпа наконец добралась до дверей Выставки, она вынуждена была часами стоять под дождем, становившимся все сильнее и сильнее. Люди тем не менее терпеливо ждали прибытия королевы из Букингемского дворца. Незадолго до полудня солнце «будто чудо» пробило завесу облаков, и «под королевский туш и бой барабанов»[261] королева в открытом экипаже, окруженном «отрядом гвардейцев, движущимся рысью», прибыла в Хрустальный дворец под рев «Боже, спаси королеву». Очевидно, «переполненная чувствами» Виктория объявила Великую выставку открытой для публики[262].

Многие из толпы ожидающих направились прямо к Кох-и-Нуру, покоившемуся на подставке из бархата насыщенного красного цвета внутри позолоченной железной клетки. Полицейских, в обязанность которых входило сдерживать людской напор, толпа практически оторвала от земли.

В конце первого дня стало ясно – с Кох-и-Нуром что-то не так. Посетители, успевшие пробраться к экспонату, роптали. Illustrated London News, одна из газет, размещавших самые азартные публикации в преддверие выставки, выразили разочарование многих:

«Алмазы в принципе бесцветны, и лучшие из них совершенно лишены каких-либо пятен или дефектов любого рода, напоминая каплю чистейшей воды. Кох-и-Нур не огранен должным образом и поэтому не может показать свою чистоту и блеск, а значит, разочарует многих, если не всех тех, кто с таким нетерпением желает его увидеть»[263].

Кох-и-Нур казался тусклым в своем заточении, а негативные отзывы, которые он получал, угрожали уменьшить сияние звездного часа принца Альберта. Через несколько дней он приказал поставить газовые лампы вокруг камня, чтобы камень засиял, но это не возымело большого эффекта. Вскоре посетители перестали интересоваться Кох-и-Нуром и обходили стороной не только его, но и всю выставку в целом.

Разочарованный и полный решимости изменить их мнение принц Альберт приказал начать работу над новой витриной для Кох-и-Нура. В то время как посетители проходили мимо, люди работали за экранами, создавая решетку из газовых ламп и зеркал, установленных под углом вокруг клетки. Усилия в какой-то мере помогли, но внимание к Кох-и-Нуру едва теплилось. Нужно было работать дальше.

Кох-и-Нур казался тусклым в своем заточении, а негативные отзывы, которые он получал, угрожали уменьшить сияние звездного часа принца Альберта.

Совершенно новая экспозиция была открыта для публики 14 июня, и благодаря ей, как был уверен принц Альберт, он мог сохранить свою репутацию. Чтобы обозначить важность возвращения Кох-и-Нура в общество, королева Виктория, принц Альберт и два их старших сына присутствовали на открытии обновленной экспозиции. Теперь алмаз окружал деревянный павильон, напоминающий ящик, блокируя весь естественный свет, проходящий через стеклянную крышу и окна Хрустального дворца. Это позволило газовым лампам и зеркалам работать более эффективно. Подкладка из темно-красной ткани, на которой изначально располагался алмаз, теперь была заменена на более яркий бархат. Репортеры спорили о его необычном оттенке, описывая его от шокирующе розового до императорского пурпура.

Никакой другой экспонат не получил столько внимания от организаторов, и первые же отклики в прессе дали понять, что эти усилия не были напрасными:

«Одна из самых необычных метаморфоз – изменение, произошедшее с алмазом Кох-и-Нур. Сомнения, которые высказывались относительно его ценности и подлинности, а также проблемы с тем, чтобы в полной мере оценить блеск алмаза при свете дня, привели к заключению клетки и ее содержимого в массивные складки малиновых драпировок и демонстрации его великолепия с помощью искусственного света. Алмаз великолепно выдержал это испытание и полностью показал свой характер… Попасть в павильон, где он находится, немногим легче, чем Аладдину войти в свой сад алмазов, привлекательность и очарование этого знаменитого камня полностью восстановлены»[264].

Перестроенная экспозиция сделала доступ к алмазу мучительно трудным: «Проходишь по одному – клетка, за исключением примерно одной восьмой ее окружности, окутана розовыми рулонами ткани; за ними расположены полдюжины газовых светильников, и свет отражается в более чем дюжине мелких зеркал, находящихся над алмазом…»[265]

Сложность доступа частично восстановила утраченную пелену тайны вокруг алмаза. Кроме того, в попытке реабилитировать запятнанную репутацию Кох-и-Нура газеты подняли свои архивы, напоминая читателям об экзотическом происхождении и мощном символизме алмаза.

Демонстрация и установка бриллианта стали метафорой британского превосходства:

«Две золотые руки, которые слегка обхватывают его крайние точки и представляют его на чудесном рельефном пурпурном бархатном фоне, напоминают об изящных и нежных пальцах, в которых он теперь находится, а массивный и непроницаемый сейф, которым он окружен, показывает моральную и материальную силу, способную поразить любого врага и защищающую его более эффективно, чем тройные валы Лахора»[266].

Охрана, обеспеченная Кох-и-Нуру, была весьма солидной и носила имя Чабб.

С того момента, как Иеремия Чабб запатентовал свой первый «замок-датчик» в 1817 году, он приобрел репутацию создателя невзламываемых замков. Его слава была столь велика, что творения Чабба даже фигурировали в рассказах о Шерлоке Холмсе как замки, которые нельзя было вскрыть. Иеремия Чабб был так уверен в своем мастерстве, что предложил £100 из собственного кармана и помилование от властей одному из осужденных, слесарю по профессии, который успешно взламывал любой замок, который ему давали. Хотя осужденный трудился над замком-датчиком три месяца, он так и не смог его взломать. Сейф Кох-и-Нура считался лучшей работой Иеремии Чабба на тот момент. «Одной из особенностей замечательного сейфа господина Чабба было то, что, если кто-то трогает окружающую его стеклянную загородку, он, как чувствительное растение, уклоняется от слишком опасного приближения неловких рук и нисходит в свою несокрушимую крепость»[267]. В реальности алмаз был не таким уж чувствительным растением, а просто через небольшой люк попадал в толстостенный сейф, если кто-то пытался дотронуться до него.

Хотя значительные перемены сначала привлекли толпу, но ее энтузиазм быстро испарился из-за невыносимой температуры внутри павильона. Газовые светильники, зеркала и тяжелая ткань превратили экспозицию в сауну, и посетители через несколько минут уже падали в обморок. Пресса начала обвинять Кох-и-Нур в создании сложностей, как будто он был капризным и разочарованным ребенком:

«Кажется, есть что-то несговорчивое в драгоценности, – чем сильнее она освещена, тем меньше расположена показать свое великолепие. Те, кто в субботу испытали искушение сменить сравнительную прохладу основной галереи в 83 или 84 градуса на удушающий жар алмазной пещеры, вряд ли получили удовольствие от созерцания алмаза…»[268]

В октябре Великая выставка закончилась, и Кох-и-Нур наконец освободили из железной клетки и избавили от недовольства публики, «сотен тысяч посетителей, сперва ожидавших чуда, а затем осыпавших камень насмешками, и к великому облегчению полицейских, дежуривших рядом с клеткой с 1 мая»[269].

Избавленный от дальнейшего публичного унижения, алмаз был доставлен обратно в хранилище.

Глава 5

Первая огранка

В Калькутте Дальхузи следил за дебютом Кох-и-Нура со смесью разочарования и раздражения. Он всегда описывал камень в превосходной степени, а теперь его обвиняли в преувеличении и даже высокомерии. Дальхузи присоединился к хору критиков, упрекая сам алмаз в его неудачном публичном дебюте: «(Он) плохо огранен: это огранка «роза», а не бриллиантовая, и, конечно, он не будет так блестеть». Хотя Дальхузи не осмеливался сказать об этом прямо, но, казалось, он винил принца Альберта за унижение алмаза: «Его не надо было демонстрировать в огромном открытом пространстве. В тошахане в Лахоре доктор Логин показывал камень на столе, покрытом черной бархатной тканью. Драгоценность лежала одна, видна была через отверстие в ткани, а темнота вокруг облегчала восприятие»[270].

Альберт тоже был озабочен провалом алмаза и решил что-то с этим сделать. Призвав ученых и ювелиров, он потребовал сказать, что нужно для улучшения его внешнего вида.

Выдающийся физик, сэр Дэвид Брюстер был одной из наиболее примечательных личностей, с которыми следовало проконсультироваться по этому вопросу. Известный как «отец современной экспериментальной оптики», Брюстер изобрел калейдоскоп и многое сделал в области анализа минералов и физики поляризации света. После внимательного изучения Кох-и-Нура Брюстер вынес убийственный вердикт: алмаз имел изъян в самой своей сердцевине. В центре алмаза находились несколько плоских желтых пятен, одно из них было большим и портило его способность преломлять свет. Если бы камень пришлось гранить, то существовал очень высокий риск уничтожить алмаз. По крайней мере бриллиант потерял бы значительную часть своей массы, если пытаться убрать его недостатки.

Принц Альберт ждал другого ответа, поэтому он послал алмаз на экспертизу Garrard – лондонским королевским ювелирам, надеясь на более обнадеживающую оценку. Семья Гэрар вызвала лучших огранщиков мира, попросив их высказать свое мнение. Голландские мастера, работающие на «Мозес Костер», крупнейшую и самую известную фирму торговцев алмазами в Голландии, изучили научные данные и подтвердили мнение Брюстера о недостатках алмаза. Однако, в отличие от ученого, они были уверены, что смогут огранить Кох-и-Нур. Они не только заставят его сверкать, но и, как мастера заверили принца, также сохранят величественный размер алмаза. Королевская чета приказала им начать работу с Кох-и-Нуром.

Была создана специальная мастерская по адресу 25, Хеймаркет, на лондонской Пиккадилли. Гэрар нанял двух лучших алмазных огранщиков из фирмы Костера – Леви Беньямина Ворзангера и Я. А. Федера, которые прибыли из Амстердама в Англию[271]. Их обеспечили паровым двигателем, разработанным фирмой уважаемых британских морских инженеров Maudslay Sons and Field[272]. Двигатель приводил в движение быстро вращающиеся шлифовальные круги – основной инструмент огранки драгоценных камней, который использовали голландцы. Пока инженеры готовились к огранке и совещались под руководством королевского минералога, Джеймса Теннанта, Кох-и-Нур и его недостатки снова попали в заголовки газет: «Драгоценный камень, который был путеводной звездой мировой выставки 1851 года, привлекший большое количество людей, целый год смотревших на него, вызывает разочарование некоторой тусклостью вместо блеска… Он не соответствует ожиданиям, вызванным велеречивыми описаниями, благодаря которым Гора Света получила название, которые многие посетители выставки сочли неправильным»[273].

Согласно журналистам, сам «Железный герцог» Веллингтон, герой Ватерлоо и гроза Наполеона, должен был начать процесс огранки. Шанс увидеть встречу двух легенд – алмазной и железной – упустить было нельзя.

Снаружи хорошо охраняемой мастерской на Хеймаркете мало что можно было увидеть, однако постоянный ручеек зрителей начал прибывать к ней в уже первую неделю июля. Собравшиеся довольствовались тем, что просто слушали стук и жужжание, исходящие изнутри, и ждали, подобно толпе обеспокоенных родственников, за пределами операционной. Наконец, после нескольких недель ожидания, 16 июля 1852 года, «пациента» привезли из лондонского Тауэра и предоставили голландским мастерам. Хотя сопровождавший Кох-и-Нур вооруженный эскорт был достаточно впечатляющим зрелищем, зеваки отказались разойтись даже после того, как алмаз исчез за хорошо охраняемыми воротами. Слухи, раздутые британской прессой, завладели толпой, которая решила, что если будет ждать довольно долго, то будет вознаграждена.

Согласно журналистам, сам «Железный герцог» Веллингтон, герой Ватерлоо и гроза Наполеона, должен был начать процесс огранки. Некоторые отчеты даже предполагали, что его собственные огрубевшие в битвах руки будут гранить Кох-и-Нур. Шанс увидеть встречу двух легенд – алмазной и железной – упустить было нельзя. Толпа упорно оставалась на месте. Ждать оставалось недолго. Восьмидесятитрехлетний Веллингтон 17 июля приехал верхом на лошади под бурные аплодисменты. Герцог не любил знаков обожания, поэтому он с суровым видом прошел через охраняемые двери мастерской, едва кивнув поклонникам.

Из-за характерного профиля герцога с любовью называли Старый Носач, и песни о его подвигах распевали в кабаках по всей стране. Мальчишки, богатые и бедные, разыгрывали с оловянными солдатиками его победу под Ватерлоо в 1815 году. Хотя прошло уже тридцать семь лет с тех пор, как Веллингтон победил Наполеона, воспоминание о битве было живо в памяти патриотичных британцев. Интерес великого воина к ювелирному изделию озадачил многих.

Для Веллингтона, однако, Кох-и-Нур был чем-то бо́льшим. Алмаз был Индией, а он сам – творением Индии. В 1769 году, за одиннадцать лет до рождения махараджи Ранджита Сингха, герцог Веллингтон был просто старым добрым Артуром Уэлсли, родившимся в аристократической англо-ирландской семье. В отличие от старшего брата Ричарда Артур зарекомендовал себя не слишком способным учеником Итона и заставлял мать постоянно беспокоиться о ее неуклюжем сыне.

Когда мальчику исполнилось шестнадцать, его отец умер, оставив семью в тяжелом финансовом положении. Мать посоветовала Уэлсли вступить в армию и взять судьбу в свои руки. После неуверенного старта, в возрасте двадцати четырех лет Артур Уэлсли получил под командование 33-й пехотный полк. В мае 1796 года полк Уэлсли прибыл в Калькутту. Британцы увязли в тяжелой борьбе против королевства Майсур, и хотя боевых действий в тот момент еще не велось, три предыдущих конфликта приучили британцев к тому, что им следует готовиться к быстрой эскалации.

Вражда между Ост-Индской компанией и султаном Майсура, Хайдаром Али, началась более тридцати лет назад. К тому времени, когда Уэлсли достиг Индии, Хайдар Али уже умер, но его сын, Типу Султан, оказался еще более свирепым противником. Типу ненавидел англичан и пользовался любой возможностью, чтобы это продемонстрировать. Он развлекал гостей, показывая им механического тигра в натуральную величину, который грыз горло куклы, изображающей британского солдата. Искусно сделанный потайной механизм из зубцов и трубок заставлял куклу стонать и стучать по земле рукой, когда тигр запускал в него свои зубы.

Центром противостояния был Серингапатам, город в девяти милях от Майсура. К моменту, когда 33-й полк Артура Уэсли добрался туда в августе 1798 года, там уже были размещены двадцать четыре тысячи британских солдат. 33-й полк доблестно сражался, заставив армию Типу отступить, Уэлсли командовал полком, находясь в первых рядах. Вдохновленный успехом, в апреле 1799 года генерал-губернатор лорд Морнингтон, бывший по совместительству старшим братом Артура, велел Уэлсли принять участие в финальном ударе по Серингапатаму. Под командованием генерала Джорджа Харриса объединенные силы общей численностью в 50 000 местных и британских солдат, включая Уэлсли и его полк, обрушились на город-крепость.

Англичане проделали небольшую брешь в стенах крепости, и 4 мая начался заключительный, решающий штурм. Семьдесят шесть человек, подкрепившись перед атакой виски и наевшихся сухим печеньем, штыками проложили путь в цитадель. Артур Уэлсли и его 33-й полк ворвались туда вслед за ними. Во время последовавшего боя в цитадели Типу Султан был убит. Хотя роковой удар нанес не Уэлсли, он быстро оказался на месте происшествия и наклонился над телом султана, чтобы убедиться, что он мертв. Четвертая англо-майсурская война была окончена.

Уэлсли отличился и во время дальнейшей службы в Индии, сперва на посту губернатора Майсура, а затем – успешно командуя своими солдатами в битве против маратхов на плато Декан. Маратхи были гордым и воинственным народом, и Уэлсли, принимая во внимание все сражения, в которых участвовал, описывал битву с ними при Асаи «как самую кровавую из всех, которые он видел»[274].

В Индии Уэлсли заслужил себе шпоры[275]. Репутация, которой он там зудостоился, годы спустя привела его на передний край борьбы с армией Наполеона. Последующие успехи Артура Уэлсли в боях против французов дали ему титул герцога Веллингтона. Без Индии он никогда не получил бы шанс прославиться, и осознание долга перед Индией, возможно, способствовало увлечению самым печально известным алмазом: «Его светлость герцог Веллингтон, проявив большой интерес к драгоценному камню, который ассоциируется с восточными землями, где он в первый, но не в последний раз снискал свои лавры, несколько раз приезжал во время подготовки к огранке…»[276]

Однако мысль о том, что Уэлсли мог сыграть некую роль в огранке камня, казалась странной. В мастерской Гэрар голландские ювелиры неделями пытались придумать способ, как сделать так, чтобы восьмидесятилетний человек нанес первую грань, не расколов при этом камень. В конце концов они укрыли весь Кох-и-Нур свинцом, «за исключением одного небольшого выступающего угла, которому предстояло первым быть подвергнутым операции по огранке»[277]. «Его Светлость поместил камень на скайф[278] – горизонтальное колесо, вращающееся с неимоверной скоростью, в результате чего открытый угол был срезан трением и была произведена первая грань…»[279] Выполнив свой долг, герцог оставил бриллиант там, где он лежал, вышел из мастерской, оседлал своего старого белого коня и поехал прочь, почти не замечая толпу снаружи, которая находилась на грани истерии.

Инаугурационная грань была завершена, и голландским мастерам разрешили продолжить работу. Толпа редела и в конце концов исчезла. Редкие вести о Кох-и-Нуре теперь появлялись лишь на последних страницах газет. Сам Железный герцог так и не увидел законченный Кох-и-Нур. Спустя восемь недель и четыре дня после того, как он сделал первую грань, 14 сентября 1852 года он перенес инсульт и через день умер.

Огранку алмаза закончили через несколько дней после смерти Веллингтона. Счет за переогранку составил £8000 – эквивалент более миллиона фунтов в сегодняшних деньгах. Несмотря на все заверения Костера и Гэрара, Кох-и-Нур не сохранил своего размера. Напротив, то, что осталось, было не узнать. Огранка почти в два раза уменьшила Кох-и-Нур – с 190,3 карата до 93 каратов. Теперь он отличался великолепным блеском, но мог спокойно уместиться на ладони. Новость об уменьшении размера потрясла принца Альберта, и он приготовился к жесткой критике со стороны прессы и общественности.

В этот раз, однако, возможно потому, что алмаз в изначальной форме так плохо приняли, принц Альберт легко отделался. Все, кроме нескольких газет, хвалили новый и улучшенный Кох-и-Нур. Он стал более плоским, чем раньше, когда имел яйцеобразную форму. Кох-и-Нур был огранен способом, который ювелиры называли «овальный звездный бриллиант». Традиционно у таких алмазов было тридцать три грани на площадке и двадцать пять граней ниже, в павильоне. Впрочем, голландские резчики обеспечили Кох-и-Нуру совершенную симметрию с тридцатью тремя гранями и сверху, и снизу. В бледном свете английского солнца Кох-и-Нур наконец научился сиять.

Как только распространилась новость о его красоте, впервые с момента прибытия Кох-и-Нура в Британию, алмазу, казалось, начало везти. Вместо постоянных упоминаний о проклятии имя Кох-и-Нура стало ассоциироваться с удачей. Корабли называли «Кох-и-Нурами». Рекламные объявления в газетах призывали студентов покупать «графитовые карандаши Кох-и-Нур» для экзаменов. В мае 1853 года на популярных скачках «Чешир Окс» выиграла лошадь по имени Кох-и-Нур. Художественные произведения вроде «Лунного камня» Уилки Коллинза, где проклятый индийский алмаз попадает в руки невинной английской девушки, которую в итоге преследуют злые индуистские священники, и «Лотаря» Бенджамина Дизраэли, где сюжет вертится вокруг мешка неграненых алмазов, когда-то принадлежавших индийскому махарадже, стали чрезвычайно популярными.

Алмаз теперь превратился в знаменитость и освободился от своей «чужеродности». Это была британская драгоценность для британской королевы. Мало кто думал о мальчике, когда-то ею владевшем. Если бы они обратили на него внимание, то узнали бы: в то время, пока все мировое внимание было сосредоточено на мастерской Гэраров, Далип Сингх тоже подвергся «переогранке».

В 1852 году, когда Кох-и-Нур переживал перевоплощение с помощью скайфа, с Далипом Сингхом в Индии происходило нечто подобное. Он находился на попечении семьи Логинов в течение трех лет, и, будучи мальчиком тринадцати лет от роду, привык воспринимать их как родителей. Мнение Джона Логина было для Далипа важнее всего, и он пытался порадовать опекуна, усердно учась, веселясь и участвуя в салонных играх. Со временем Далип стал проявлять к паре подлинную любовь, обращаясь к Джону «Ма-Баап»[280] – в соответствии с любопытной индийской концепцией «универсального родителя»[281].

Лена Логин, которая вела подробный дневник своей жизни рядом со свергнутым сикхским государем, часто думала обо всем, что у него отняли: «Невозможно было испытывать ничего, кроме глубокого сочувствия, к мальчику, воспитанному с младенчества в требованиях самого гнусного рабского подобострастия…»[282] Если Далип и скучал по прежней жизни, то он редко об этом говорил. Иногда он испытывал сильные вспышки гнева или горечи, но они продолжались недолго. Под опекой Логинов Далип научился говорить как британец. Он читал Библию, поменял персидские стихи на английские и поглощал истории из жизни в «Blighty».

Чуть больше чем через год после того, как изменившийся до неузнаваемости Кох-и-Нур покинул мастерскую, Далип поинтересовался у опекунов, может ли он полностью избавиться от своей старой веры. Далип Сингх захотел стать христианином.

Со временем мальчик даже обрезал длинные волосы, остававшиеся нестриженными с рождения по религиозной традиции сикхов. Избавившись таким образом от внешних признаков своего происхождения, Далип с большей легкостью стал обдумывать более глубокие метаморфозы. Чуть больше чем через год после того, как изменившийся до неузнаваемости Кох-и-Нур покинул мастерскую, Далип поинтересовался у опекунов, может ли он полностью избавиться от своей старой веры. Далип Сингх захотел стать христианином.

Лорд Дальхузи встретил эту новость со смешанными чувствами. Если Пенджаб решит, что их молодой махараджа был силой обращен в христианство, это может стать поводом к восстанию. Дальхузи потребовал доказательств, что решение Далипа обратиться в христианство было подлинным и исключительно его личным. В письме другу генерал-губернатор высказывал беспокойство:

«Мой маленький друг Далип застал нас врасплох, объявив о решении стать христианином. Пандиты[283], утверждает он, говорили ему чепуху – ему читали Библию, и он верит в религию сахибов… Политически мы не могли желать ничего лучшего, поскольку этот поступок навсегда разрушит его влияние. Однако я обрадуюсь, если это событие будет отложено, так как в настоящее время его могут представить как результат давления на сознание ребенка. Это не так – этот поступок он совершил по собственной воле, и, видимо, в соответствии со своим твердым решением»[284].

В том же письме Дальхузи рассказал, по его собственным словам, «грустную историю», которая могла быть аллегорией, если бы не была реальностью. «Один кули подошел к слону и отобрал у него немного сахарного тростника, который тот ел. Слон обхватил человека хоботом вокруг шеи, положил голову человека под свою ногу и наступил на нее, раздавив, как яичную скорлупу. Животное было довольно тихим; но даже если собака не расстанется со своей костью, то что говорить о таком чудовище?»[285] Дальхузи задумался. «Хорошо, что эти монстры не знают своей силы или боятся ее применять».

8 марта 1853 года махараджа Далип Сингх, будучи четырнадцати лет и шести месяцев от роду, перешел в христианство во время тихой церемонии в своем доме в Фатегархе. Пенджаб скорее с горечью, чем с гневом принял известие о смене религии Далипа. Ожидаемого восстания не произошло. Чудище действительно не знало своей силы.

Вдали от Индии, в Англии, Виктория радовалась спасению души махараджи. Со времен его изгнания королева с нетерпением ждала новостей о развитии Далипа. Их она читала с большой осторожностью и растущим интересом. Чем больше Виктория узнавала о Далипе, тем больше очаровывалась им. Махараджа также интересовался королевой, живущей по ту сторону океана. Когда ему исполнилось пятнадцать, он спросил у опекунов, сможет ли он когда-нибудь посетить Англию. Несмотря на то что министры вовсю отговаривали ее, так как считали, что такая милость вскружит голову Далипу, Виктория восторженно даровала разрешение. Далип собрал вещи и совершил долгое путешествие со своими опекунами Логинами.

Глава 6

«Верноподданный» королевы Виктории

С того момента, как Далип появился при дворе, он стал любимцем Виктории. Она хвалила его часто и с энтузиазмом: «Он очень симпатичный и прекрасно говорит по-английски, имеет красивые, изящные и достойные манеры. Он был красиво одет и усыпан алмазами… Я всегда так чувствительна по отношению к этим бедным свергнутым индийским принцам…»[286]

В бурлящей жизни английского двора махараджа пользовался статусом высокородного аристократа. За закрытыми дверями дворца он вскоре стал членом семьи Виктории. Несмотря на то что Дальхузи и другие советовали королеве не выказывать мальчику слишком много милостей, она игнорировала их, обильно осыпая махараджу подарками: ювелирными украшениями, камеями с собственным изображением, и даже подарила ему чистокровную лошадь. Они проводили вместе часы, рисуя друг друга, в Букингемском дворце и в Осборн-Хаус, резиденции королевы на острове Уайт, и Виктория была очень тронута тем, с какой добротой Далип отнесся к ее детям, особенно к младшему сыну, принцу Леопольду.

Леопольд болел гемофилией и часто страдал от ушибов и недомоганий. Его собственные братья обращали мало внимания на его болезненность, однако Далип неизменно поднимал ребенка вверх и сажал на плечи, чтобы тот никогда не чувствовал себя в стороне от детских игр. Принц Альберт также искренне полюбил махараджу и придумал ему герб для использования в Англии. В изображение входили два льва, держащие корону, увенчанную пятиконечной звездой. Альберт даже придумал девиз: «Prodesse quam conspici (делай добро, но не будь заметным»). Однако, будучи обладателем одного из немногих смуглых лиц при дворе, Далип всегда был заметен, и по мере того как шло время, он начал жаждать внимания.

10 июля 1854 года Далип стоял на специально выстроенной сцене в Белой гостиной Букингемского дворца, изо всех сил стараясь не двигаться. Королева Виктория попросила знаменитого придворного живописца Франца Ксавера Винтерхальтера запечатлеть для нее черты Далипа на холсте. Она намеревалась поместить портрет в Осборн-Хаусе. В шелковых штанах, тяжелой, расшитой золотом рубашке и прекрасных украшениях Далип выглядел точь-в-точь как король. На ногах у него были вышитые тапочки с загнутыми носами, а на голове красовался тюрбан с изумрудным сарпешем. На шее Далипа висел миниатюрный портрет Виктории из слоновой кости, усыпанный алмазами, а другая миниатюра была закреплена рядом с его сердцем, невидимая постороннему глазу. Королева в своем дневнике написала так: «Винтерхальтер был в восторге от красоты и благородства молодого махараджи»[287].

Однако один предмет явно отсутствовал в пышном наряде Далипа: не хватало амулета, который он носил на бицепсе, еще будучи ребенком. Потеря Кох-и-Нура всегда причиняла мальчику сильную боль, и это мучило королеву Викторию. Пока Винтерхальтер возился с мольбертом, она поманила леди Логин в угол гостиной. Виктория хотела поговорить с женщиной наедине. Лена Логин позже записала разговор в своем дневнике: «Она еще не носила его (Кох-и-Нур) на публике, и как она сама заметила, деликатно избегала этого и в присутствии махараджи». «Скажите мне, леди Логин, упоминал ли когда-нибудь махараджа Кох-и-Нур? Жалеет ли о нем и хотел бы увидеть камень снова?»[288]

Виктория приказала леди Логин выяснить это до следующего сеанса позирования, правда, Лена уже точно знала, что чувствовал мальчик:

«Не было другого предмета, который бы так наполнял мысли, разговоры махараджи, его родственников и вассалов, как алмаз, которого они лишились. Ибо конфискация драгоценного камня, который для человека Востока является символом суверенитета Индии, терзала разум Далипа даже больше, чем потеря его царства. Я боялась, как мальчик может отреагировать, если разговор об этом возникнет вновь!»[289]

Несмотря на опасения, леди Логин покорно завела этот разговор, когда они совершали верховую прогулку с Далипом в Ричмонд-парке через несколько дней. Как бы мальчик себя почувствовал, снова увидев Кох-и-Нур? «Я бы многое отдал, чтобы вновь держать его в своих руках! Я был всего лишь ребенком, вынужденным отдать алмаз в соответствии с условиями договора, но теперь я мужчина, и хотел бы сам, своей волей положить его в руку Ее Величества!»[290] Это был именно тот ответ, который королева Виктория хотела услышать. Но было ли это правдой? На следующий день, пока Далип позировал немецкому художнику во дворце, была разыграна своего рода пантомима. Лена Логин наблюдала, как эмиссар из лондонского Тауэра в сопровождении бифитеров вошел в гостиную. В руках он держал небольшую коробку, которую королева осторожно открыла, показала ее Альберту, и они вместе пошли туда, где на возвышении стоял Далип. Глядя на него, Виктория произнесла: «Махараджа, я хочу тебе кое-что показать!» Далип Сингх спустился и двинулся к королеве, не зная, чего ожидать. Она вынула драгоценность из коробки и уронила в протянутую руку, спрашивая, «стала ли эта вещь лучше, и узнал бы он ее снова?»[291].

Махараджа подошел к окну и протянул алмаз к солнечному свету. Кох-и-Нур был намного меньше, чем запомнился Далипу, и не той формы. Держа драгоценность в руке, мальчик чувствовал, насколько она стала легче. Впрочем, это был тот же Кох-и-Нур, и малейшее прикосновение к алмазу отзывалось в душе Далипа. «Несмотря на всю его вежливость и любопытство, – писала Лена Логин, – на его лице отразились подавляемые страстные эмоции. Очевидные, я думаю, и для Ее Величества, смотревшей на него с симпатией, но не без тревоги…»

Это величайшая возможность для меня как для верноподданного, мадам, самому предложить моей королеве – Кох-и-Нур! Ни Далип, ни кто-либо из его семьи никогда больше не окажутся так близко от алмаза.

Время, казалось, остановилось, и неловкость в комнате возрастала. Наконец, словно приняв решение после серьезной борьбы, и с глубоким вздохом молодой человек поднял глаза от драгоценности. «Я была готова ко всему, – вспоминала Лена Логин, – даже увидеть, как Далип во внезапном безумном приступе бросает драгоценный талисман из открытого окна, у которого он стоял! Мои собственные и нервы других зрителей были на пределе, когда он решительно двинулся туда, где стояла Ее Величество…» Поклонившись, Далип бережно вложил камень в руку королевы Виктории. «Это величайшая возможность для меня как для верноподданного, мадам, самому предложить моей королеве – Кох-и-Нур!»[292] Махараджа передал королеве нечто, больше ему не принадлежавшее. Ни Далип, ни кто-либо из его семьи никогда больше не окажутся так близко от алмаза.

Глава 7

Сокровище и корона

Несмотря на то что передача камня в гостиной Букингемского дворца была скорее спектаклем, чем действительным согласием, махараджа освободил Викторию от чувства вины. Способ, которым камень был отнят у махараджи, вкупе с ее искренней любовью к Далипу были достаточны для того, чтобы королева перестала носить свою самую сказочную драгоценность. После того как Далип передал ей алмаз, она стала часто и открыто носить Кох-и-Нур на публике. Один из самых ранних и наиболее зрелищных «показов» драгоценности произошел чуть более года спустя. В 1855 году королева Виктория объявила о намерении отправиться во Францию с государственным визитом. Это была важная новость, потому что эта поездка не только стала бы первым государственным визитом британского монарха во Францию за более чем 400 лет, но она бы укрепила исторический союз между Францией и Великобританией, сформировавшийся в Крымской войне.

Отношения французов с монархией никогда не были простыми. Они прошли через цикл свержений и восстановлений на престоле королей с частотой, тревожившей других правителей Европы. В 1792 году Людовик XVI из дома Бурбонов был не просто свергнут, но и обезглавлен. Последовала серия кровавых чисток, и когда народ пришел к власти, родилась Первая Французская республика. Страна оставалась без монарха до тех пор, пока Наполеон Бонапарт не превратился в 1804 году из военного диктатора в императора. Его правление длилось всего одиннадцать лет и завершилось британской победой под предводительством герцога Веллингтона в битве при Ватерлоо. Наполеона сослали на сырой и продуваемый всеми ветрами остров Святой Елены в Южной Атлантике в 1815 году, где он умер от рака желудка в 1821 году.

После 1814 года еще три короля правили Францией до 1848-го, когда была создана Вторая республика. Однако в 1852 году Франция вновь сменила республику на монархию и объявила племянника Бонапарта, Наполеона III, новым императором. В отличие от предшественника этот Наполеон был англофилом и увлекся перспективой союза с королевой Викторией. Чтобы доказать свои дружелюбные намерения, Наполеон III умолял Викторию посетить его в Париже. Чтобы перед его приглашением невозможно было устоять, император решил устроить грандиозный бал в честь королевы в Версальском дворце. Роскошь этого события одобрили бы и Бурбоны.

Виктория прибыла в Париж 18 августа 1855 года и была встречена с энтузиазмом, а через неделю совершила парадный выход на балу, в котором участвовало около 1200 гостей, представляющих сливки европейской аристократии, искусства и музыки. Четыре отдельных оркестра располагались в каждом углу живописных садов, и одним из них дирижировал знаменитый австрийский композитор Иоганн Штраус. Музыканты были скрыты в кустах, и «гармония, казалось, передавалась от невидимых инструментов через георгины, розы и другие цветы»[293].

Если сады были очаровательны, то внутреннее убранство дворца был просто волшебным. Люстры и канделябры располагались так, чтобы отразиться в 357 зеркалах знаменитой версальской «зеркальной галереи»: «тысячи люстр и факелов, отраженных в зеркалах, бросали потоки света на богатые одежды гостей, покрытые золотом и украшенные алмазами»[294].

Одежда Виктории обычно не впечатляла стильную парижскую элиту, но в ночь великого бала 25 августа королева затмила их всех. Во вздымающемся волнами белом атласном платье, дизайн которого придумал сам принц Альберт, Виктория вызывала вздохи восхищения. И хотя нежные золотые цветы, вышитые на юбках, и яркая голубая лента через плечо вызывали восторги, но диадема на голове Виктории затмила все. Сделанная Garrard, диадема состояла из золотых и серебряных переплетающихся цветов, инкрустированных сотнями мелких жемчужин и почти тремя тысячами мелких бриллиантов, которые отражали пламя свечей мириадами мельчайших блесток, но и они терялись по сравнению с тем, что находилось в середине креста, расположенного прямо надо лбом[295]. Легендарный Кох-и-Нур сверкал, как третий глаз.

Работа над диадемой шла в течение двенадцати месяцев до того, как махараджа сделал свой знаковый жест и лично передал алмаз королеве Виктории, и это свидетельствует о том, что она была полна решимости сохранить и носить Кох-и-Нур, несмотря на чувство вины из-за способа, каким был получен драгоценный камень, и на возможную реакцию Далипа.

Если ознакомиться со счетом, который Garrard выставил за диадему, можно не только узнать ее стоимость, но и представить, с каким мастерством она была сделана: «Установка камней в блестящей королевской тиаре, состоящей из четырех мальтийских крестов и четырех геральдических лилий с венцом из двух перекрещенных алмазных рядов, включающих большие алмазы и маленькие крестики. Большие кресты и четыре геральдические лилии могут быть сняты по желанию с венца, к которому они прикреплены двойными пружинами и гнездами, а подвижные стержни и крючки при необходимости позволят сформировать из них брошь»[296].

И корону, и брошь сконструировали исключительно для демонстрации достоинств недавно переограненного Кох-и-Нура. Упомянутые «пружины и гнезда» – искусно спроектированные застежки, достаточно прочные, чтобы надежно удерживать Кох-и-Нур, но достаточно «умные», чтобы освобождать механизм, когда королева хотела перенести алмаз в брошь. Согласно бумагам Garrard, в диадему было вставлено «2203 алмаза бриллиантовой огранки» и «662 алмаза огранки роза», приумножавшие красоту Кох-и-Нура. Цена и происхождение этих крошечных камней не были уточнены, но предполагалось, что их предоставил дворец или их извлекли из уже существующих драгоценностей короны. Гора Света Далипа Сингха нашла новый дом в одной из самых красивых корон в Европе.

Несмотря на солидный вес и ценность сокровища, королева Виктория вальсировала с императором Наполеоном III в Версале до раннего утра.

Шесть лет спустя, в конце 1861 года, на королеву Викторию обрушилась трагедия, превратившая Париж в забытый сон. В возрасте сорока двух лет принц Альберт заразился тифом и после нескольких недель страданий умер в Голубой гостиной Виндзорского замка рядом с безутешной женой и пятерыми из его девяти детей.

Со смертью Альберта королева Виктория потеряла не только консорта, но любимого человека и лучшего друга. Без Альберта, казалось, из ее жизни ушли все краски. Она скрылась от мира и погрузилась в отчаяние. Слугам поручили убрать ее изысканные наряды и драгоценности, потому что она не могла представить, что когда-нибудь снова их наденет. Вместо них Виктория надела простое черное платье с белой креповой отделкой и на своей сорокадвухлетней голове носила вдовий чепец. Она одевалась так вплоть до своего последнего дня жизни.

Горе Виктории не уменьшилось со временем, что мешало ей исполнять свои королевские обязанности. Пока был жив Альберт, она, как и каждый предшествовавший монарх, обязана была присутствовать на церемонии открытия парламента в Вестминстере. Это мероприятие ознаменовывало начало парламентского года в Великобритании. Старинные ритуалы выполняются до сих пор с большой помпой. До потери мужа Виктория с удовольствием участвовала в этих церемониях и ритуалах. В назначенный день государственная карета в черно-сине-золотых тонах, запряженная четырьмя лошадьми, отправлялась в Вестминстер в сопровождении эскорта конной гвардии в украшенных золотым шитьем мундирах. Маршевая музыка задавала лошадям и солдатам ритм, когда процессия проезжала по улицам Лондона, а ликующие подданные приветствовали ее на всем протяжении маршрута. Открытие парламента было шансом монарха показать уважение к парламентской демократии и давало шанс его народу показать любовь к королеве.

Когда Виктория появилась в парламенте, лишь одна драгоценность выделялась на фоне ее вдовьего черного наряда – Кох-и-Нур, приколотый наверху ее орденской ленты, безмолвно демонстрирующий силу и влияние британского монарха.

После смерти Альберта Виктория не могла выполнять эту задачу. Ее министры предупреждали, что длительное отсутствие королевы может привести к тому, что подданные почувствуют себя брошенными; это может даже заронить мысли о том, что монархия как институт уже устарела. Виктория игнорировала мольбы министров. После трех лет ее отсутствия на публике появилась широко распространенная версия, что она сошла с ума от горя. Стало известно, что комнаты принца Альберта содержались в том же порядке, как и при его жизни. Поговаривали, что слуги все еще приносили каждый день горячую воду в его комнату для утреннего бритья, которого никогда уже не будет.

На протяжении пяти долгих лет Виктория жила в уединении, и только в 1866 году она стряхнула свою депрессию. Когда королева окончательно согласилась занять свое место в парламенте, она дала понять, что совершенно этому не рада, и представила список условий, обсуждение которых не предполагалось. Не должно было быть никаких фанфар и пышных зрелищ. Не должно быть разукрашенной кареты, королевских одежд и короны. Королева будет носить головной убор вдовы, длинное черное платье и вуаль. Она не произнесет речь монарха лично, а просто кивнет лорду-канцлеру, который затем прочтет ее от ее имени.

Когда Виктория появилась в парламенте, лишь одна драгоценность выделялась на фоне ее вдовьего черного наряда – Кох-и-Нур, приколотый наверху ее орденской ленты, безмолвно демонстрирующий силу и влияние британского монарха. Алмаз мог раньше украшать самых грозных в мире властителей, но теперь он, как и большинство их владений, принадлежал королеве Виктории.

Далип Сингх тоже, похоже, пробуждался от транса. С того момента, как он прибыл в Англию, Далип верил, что Виктория была ему другом, и даже больше, чем другом, – приемной матерью. Он прожил почти семь лет как английский аристократ, его приглашали на все важные вечеринки, был дружен с самыми могущественными людьми в королевстве. Однако, когда молодому человеку исполнился 21 год, Далип задумался о своей настоящей матери.

Рани Джиндан чахла в непальском изгнании – фактически в тюрьме, и годы ее не пощадили. Джиндан резко постарела. Она похудела и постепенно слепла. Министерство по делам Индии и дворцовые чиновники приложили все усилия, чтобы оградить махараджу от печальных известий о состоянии матери, но в 1860 году тревожные слухи просочились и к нему. Возможно, зная, что его новые друзья этого не одобрят, Далип попытался связаться с матерью тайно, посылая письмо через доверенного слугу.

Британцы, перехватив письмо, оказались в затруднении. Могут ли они запретить сыну разговаривать с матерью? Махараджа был одним из фаворитов королевы Виктории. Он не совершал никакого преступления. Должен ли он страдать, потому что его мать являлась проблемой много лет назад?

После всплеска дипломатической суеты британцы решили, что мало что могли сделать для того, чтобы помешать Далипу восстановить контакты с Джиндан. Хотя они не могли этого предотвратить, но могли контролировать. Далипу Сингху дали разрешение поехать в Индию, чтобы встретиться с матерью, впервые с тех пор, как ее заточили в башню. С большой осторожностью власти выбрали для встречи место как можно дальше от Пенджаба. Spence’s Hotel в Калькутте был одним из лучших отелей в мире в 1860-х годах, и именно там Далип, окруженный представителями Раджа[297], 16 января 1861 года ждал свою мать.

Согласно пенджабскому фольклору, когда рани привели к Далипу, она не сказала ни слова, а вместо этого провела руками по лицу и телу сына. В последний раз, когда они были вместе, он был ее сияющим мальчиком. Теперь, почти слепая, Джиндан полагалась на кончики пальцев, чтобы понять, кем стал ее сын, и когда наконец дотронулась до его лица, они сказали ей, что Далип – мужчина. Только погладив сына по волосам, несчастная Джиндан испустила столь долго сдерживаемый вопль горя и ярости.

Джиндан ругала сына: хотя знала, что британцы отняли у него королевство и Кох-и-Нур, но не могла поверить, что им еще и удалось забрать религию Далипа. Когда в итоге Джиндан успокоилась, она повернулась к британскому эскорту Далипа и заявила, что никогда больше не расстанется с сыном. Им придется позволить ей вернуться с ним в Англию – в страну, которую рани Джиндан так долго ненавидела.

Колеблющийся Далип писал письма в почти извиняющемся тоне во дворец и его бывшим опекунам, Логинам, объяснял пожелания матери, и робко говорил, что готов согласиться с ее идеей. Молодой человек, однако, слегка опешил, когда британцы объявили мятежной королеве, что она сможет отплыть в Англию.

Пусть они все еще относились к рани Джиндан со смесью подозрения и издевки, но если она окажется в Британии, это послужит их цели: одним махом они могли бы увезти ее из Индии, тем самым не дав ей даже шанса разжечь восстание и держа под пристальным наблюдением. Если британцам нужно было напоминание, насколько велико было влияние рани Джиндан в глазах пенджабцев, они могли составить представление об этом по тому, что произошло на самой встрече.

Транспорт с сикхскими солдатами на борту, возвращавшийся со «Второй опиумной войны», в это время зашел в реку Хугли, на которой стоит Калькутта. Среди команды распространились слухи, что их пропавший махараджа вернулся в Индию, а рани Джиндан, его обиженная мать, снова с ним вместе. В мгновение ока сотни изможденных и взволнованных солдат собрались вокруг Spence’s Hotel. Их рев – салют их павшим суверенам – потряс стены: «Джо Боле Со Нихал, Сат Шри Акал! – Тот, кто скажет эти слова, познает истинную радость. Вечен Господь Бог!»

После этого у британцев были все причины как можно быстрее доставить Далипа и его мать на корабль.

С момента своего возвращения Джиндан постоянно говорила с сыном о его «украденном» Кох-и-Нуре. Под влиянием матери Далип медленно изменялся, превращаясь из любимого домашнего питомца королевского двора в мужчину, способного идти наперекор своим желаниям. Чем больше друзья Далипа сплетничали о его матери, тем ближе, казалось, он к ней становился. Леди Норманби считала себя союзницей и наперсницей махараджи. Она регулярно сдавала в аренду свой наследственный дом, замок Малгрейв, Далипу всякий раз, когда он хотел охотиться. Не тронутое плугом поместье площадью 16 000 акров в Йоркшире позволяло ему потворствовать своим страстям – стрельбе и проведению роскошных вечеринок. Когда Далип решил взять свою мать с собой в Малгрейв, леди Норманби за глаза высмеяла Джиндан. В письме своему сыну она сплетничала: «Она… иногда одевается в грязную простыню и пару хлопчатобумажных чулок, а иногда украшает себя золотой тканью и драгоценными камнями… Мне кажется, когда я вижу странные индийские фигуры, что это “язычники вторглись во владения мои»[298].

Далип, который не мог не знать об этих сплетнях, не поддался им. Вместо этого он решил купить матери дом в престижной части Лондона, напротив Гайд-парка, по адресу Ланкастер-Гейт, 1. Сам Далип жил сразу за углом, в роскошной резиденции под номером 3. Прохожие часто прижимали носы к окнам таинственного дома рани Джиндан, привлеченные экзотическим запахом пряных блюд, кипящих в кухонных чанах.

Вскоре после возвращения в Лондон махараджа начал сомневаться в условиях договора, который его заставили подписать много лет назад. Это были неуклюжие послания, вызывавшие испуг на самом высоком уровне. Сэр Джон Логин, бывший «Ма-Баап» Далипа, получил одно такое письмо от молодого человека: «Я очень хотел бы поговорить с вами о моей частной собственности в Пенджабе и об алмазе Кох-и-Нур»[299]. Осознавая всю деликатность ситуации, Логин сразу направил письмо в Букингемский дворец.

К этому времени Виктория была слишком погружена в траур по умершему мужу, чтобы проявлять большой интерес к происходящему, поэтому письмо попало к советнику, хранителю денег на личные расходы королевы, сэру Чарльзу Фиппсу, для разрешения ситуации. Фиппс ответил Логину, вторя его беспокойству: «Мне очень жаль слышать ваши новости о махарадже – ничего не может быть столь разрушительным для него, как поддаться влиянию матери или любому другому туземному воздействию. Он слишком хорош, чтобы его потерять…»[300] Фиппс призвал Логина разрушить чары Джиндан над ее сыном, приняв более активное участие в жизни махараджи. Далип когда-то доверял Джону больше всех – теперь он снова его послушает. В то же время Фиппс заверил Логина, что существуют планы по женитьбе махараджи. Если бы у Далипа была жена и собственная семья, влияние матери уменьшилось бы. Министерство по делам Индии зашло так далеко, что определило загородное поместье вдали от Лондона, которое могло быть идеальным местом для новой жизни махараджи.

За кулисами также ходили разговоры об отправке Джиндан назад в Азию, возможно, даже о ее повторном заточении. Впрочем, 1 августа 1863 года, раньше, чем англичане могли претворить свои планы в действие, рани Джиндан мирно умерла в своем доме в Лондоне. Ей было всего сорок шесть, но выглядела она намного старше.

Если британцы думали, что их проблемы закончились со смертью матери Далипа, то они ошибались. Джиндан успешно посеяла семена сомнения в разум сына, но только после ее смерти они взошли и расцвели. Внешне Далип все еще следовал пожеланиям дворца, но все происходящее теперь казалось немного искаженным. Молодой человек 7 июня 1864 года покорно женился и завел семью, к большому удовлетворению Министерства по делам Индии и людей вроде Фиппса. Его выбор, однако, был, мягко говоря, странным: «Бамба Мюллер была красивой шестнадцатилетней незаконнорожденной малообразованной дочерью немецкого купца и абиссинской рабыни. Она жила в уединении в стенах христианской миссии в Каире с момента своего рождения и не знала ни слова по-английски. Далип отклонил предложение королевы Виктории, которая прочила ему дочь свергнутого индийского короля, как и он, принявшую христианство, принцессу Гоурамму из Курга. Вместо этого он приложил массу усилий, чтобы найти женщину, которая меньше всего впишется в придворную жизнь. Он начинал чувствовать себя изгоем и хотел быть с женщиной, которая бы понимала и даже разделяла его чувство отчужденности. Без ведома Виктории Далип связался с христианской миссией в Каире, которую он посетил, когда его корабль останавливался, чтобы пополнить припасы, во время первого его путешествия в Англию. Он попросил миссионеров найти девственницу, хорошую христианку, которую он мог бы подстроить под себя. Те сразу подумали о Бамбе, которая выросла за высокими стенами миссии и ничего не знала о мире, не говоря уже об изысканных кругах, в которых вращался ее будущий муж.

В том, что касалось внешней стороны жизни, у Далипа Сингха было все хорошо. Но внутри он уже никогда не стал тем же довольным и беззаботным молодым человеком, смеющимся и играющим в кругу семьи королевы Виктории.

Далип также купил дом, рекомендованный ему Министерством по делам Индии, когда Логин предупредил чиновников о том, что Джиндан обретает над ним власть. Это было красивое поместье на границе Норфолка и Саффолка, недалеко от Сандрингемского дворца, принадлежавшего его близкому другу принцу Уэльскому. Далип потратил следующие пять лет и немалое состояние для сноса стоявшего там особняка и возведения нового в столь пышном стиле, что местные жители называли его «свадебный торт». Внутри новый дом, Эльведен-холл, напоминал дворец Моголов, изобилующий резным мрамором, позолотой и прекрасными шелковыми коврами. В том, что касалось внешней стороны жизни, у Далипа Сингха было все хорошо. Но внутри он уже никогда не стал тем же довольным и беззаботным молодым человеком, смеющимся и играющим в кругу семьи королевы Виктории.

Вскоре после свадьбы Далип, всегда имевший славу кутилы, начал сильно выпивать и еще больше, чем в холостяцкие времена, развлекаться в компании танцовщиц и женщин с дурной славой. Его выходки вызывали чувство неловкости как у его молодой жены, которая, казалось, постоянно была беременной и родила шестерых детей в первые десять лет своего замужества, так и королевы Виктории. Даже когда Далип попросил Викторию стать крестной Софии, младшей из детей его и махарани, он нарушил закон и не назвал ее Викторией, а позволил дать имя ребенку в честь ее бабушки, рабыни Софии, правда, в другом написании. Он бросал вызов даже тогда, когда казался верноподданным.

Королева Виктория терпела сообщения о его шокирующем поведении более десяти лет. Оно беспокоило ее с момента, когда она стала носить траур по Альберту. Далип сорил деньгами, раздавал драгоценности танцовщицам в захудалом музыкальном зале «Альгамбра» в лондонском Вест-Энде, словно это были простые конфеты. Расточительность Далипа обсуждалась в Министерстве по делам Индии. Они продолжали получать чудовищные счета, но в некоторых случаях просто отказывались по ним платить, выражая, таким образом, свое негодование. Одновременно Эльведен просто пожирал деньги: Далип потратил целое состояние, пытаясь превратить пустынную местность в лучшее охотничье поместье во всей Англии. Махараджа жил так, словно все еще владел Пенджабом. Виктория мягко упрекнула его за бесчинства и попросила умерить как образ жизни, так и траты. Впервые за все время их теплых отношений Далип проигнорировал ее просьбу.

К 1877 году ситуация ухудшилась до такой степени, что британское правительство прекратило финансировать махараджу. Возвращая неоплаченные счета, представители правительства поставили его перед серьезным выбором – либо он меняет свое поведение, либо столкнется с банкротством и разорением. Далип в ответ на это увеличил траты и потребовал от Министерства по делам Индии вернуть фамильные драгоценности стоимостью почти полмиллиона фунтов, о которых, как он теперь утверждал, не было ни слова в договоре, который его когда-то вынудили подписать. Он также потребовал более чем миллион фунтов за земли предков.

Ставки продолжали расти. Министерство по делам Индии отказалось оплачивать счета за одежду для детей Далипа Сингха. Не испугавшись, Далип направил длинную очередь кредиторов к их дверям. Пусть Далип и становился в таких ситуациях дерзким и воинственным, все же стресс, вызванный конфликтом, брал свое. Некогда прекрасный молодой человек, который привел в восторг живописца Винтерхальтера, теперь был вспыльчивым, пузатым, лысым пьяницей. Он забыл о своей молодой семье в Эльведене и приучил жену к бутылке. Хотя старшие сыновья Далипа находились в школе-пансионе и были защищены от нарастающего хаоса, младшие дети бегали без присмотра, в то время как Эльведен вокруг них постепенно разрушался.

В начале 1880 года британское правительство предложило Далипу одноразовую беспроцентную сумму в £57 000, достаточную, чтобы оплатить долги и спасти его от банкротства. Сумма предоставлялась взаймы, но с условием. Эльведен должен был быть продан после его смерти, и деньги за него поступят британскому правительству. Махараджа был раздавлен. Эти условия не позволяли Далипу обеспечить детей наследством. Они, в сущности, становились бездомными, отданными на милость тому самому государству, которое, как он теперь был убежден, его ограбило. После того как кредиторы отказались предоставлять ему дальнейшие товары и услуги до того, как они будут оплачены, а банки больше не ссужали ему денег, у Далипа остался только один шанс. Он написал напрямую королеве Виктории, умоляя ее позволить ему сохранить Эльведен. Далип написал:

«Мое сердце разрывается, когда я думаю, что мой старший сын будет изгнан из своего дома, оставит место, с которым связаны его первые в жизни воспоминания. Никто не знает, кроме меня, моя государыня, о той агонии, которую я испытал, когда меня выгнали из дома и из родной страны, и я содрогаюсь, думая о страданиях, каким может подвергнуться мой бедный мальчик»[301].

Ответ королевы Виктории был теплым, но малоутешительным:

«Дорогой махараджа, я должна признать – письмо 13-го числа очень сильно меня огорчило. Вы знаете, как я любила вас и как искренне вам сочувствовала, зная, что вы были невинной жертвой печальных обстоятельств, заставивших вас покинуть свою страну. Я сразу же написала лорду Хартингтону [министру по делам Индии] с просьбой посмотреть, что можно сделать для обеспечения вашего комфорта и должного положения для ваших детей. Как я писала вам до того раз или два, я полагаю, вы были несколько экстравагантны, что, возможно, привело вас к недостатку уверенности в том, что касается будущего… Надеюсь, с махарани и вашими дорогими детьми все хорошо…»[302]

С семьей Далипа Сингха все было совершенно не хорошо, и дела вот-вот должны были ухудшиться еще больше.

Махараджа обратился к влиятельным друзьям за поддержкой, но большинство из них отвернулись от него, смущенные тем, во что он превратился. Затем Далип пригрозил пойти в суд, но отказался от этой мысли вскоре после выхода написанной им книги, содержавшей его юридические аргументы против Лахорского договора, которая была осмеяна теми, чье мнение в обществе имело наибольший вес. Затем Далип обратился к прессе, умоляя британский народ со страниц газет оказать давление на свое правительство. Хотя газеты публиковали его письма, они одновременно издевались над его всевозрастающим отчаянием.

Все это время Виктория, женщина, которую Далип когда-то любил как мать, наблюдала молча, не желая или не имея возможности высказаться. С болью и яростью Далип писал королеве, напоминая ей о том, что привело его к этому отчаянному положению:

«С детства я был абсолютно в руках правительства, не имея возможности проявить свою волю или совершить что-либо без разрешения. Я безоговорочно доверял его доброй воле. Теперь же оказывается, что так и было задумано с самого начала – делать то, что меньше всего отвечает моим насущным требованиям и что заставит моих детей и семью постепенно погибнуть»[303].

Не получая ниоткуда помощи, Далип решил уколоть Викторию туда, где, как он знал, это больше всего могло причинить боль. Он предположил, что может отказаться от христианства, которое так высоко ценила в нем королева:

«Моя государыня …я принял христианство, поскольку те, кем я был окружен в это время, были последовательными в своем поведении. Мы, сикхи, дикари по природе, действуем (так, как есть) согласно нравственности нашей веры. Мы не заявляем одно, а делаем другое»[304].

Придворным королевы Виктории Далип рассылал еще более страшные угрозы. Если британское правительство продолжит чинить ему препятствия, индиец может попытаться заключить союз со старой британской противницей, Россией, и выступить на войну во главе армии сикхов, жаждущих отмщения.

В январе 1886 года махараджа выставил все содержимое Эльведен-холла на аукцион. Само здание забрало правительство за долги, а всему остальному – от домашних светильников до нескольких оставшихся яиц фазана в питомнике – назначили цену и каталогизировали для быстрой продажи. Далип провел пять бесплодных лет, пытаясь вернуть средства, которые, по его мнению, он заслуживал, – лишь малую часть того, что у него забрали, когда он был мальчиком. На деньги, собранные от продажи Эльведена, Далип купил билеты для себя и семьи, чтобы вернуться в Индию. В глубине души он лелеял мечты о захвате своего бывшего королевства силой. По расчетам Далипа, верноподданные соотечественники восстанут после его возвращения, и русские войска, жаждущие ему помочь, выступят из Афганистана.

Далип не уехал дальше Адена. Его и семью арестовали 21 апреля 1886 года в Порт-Саиде, до того как их корабль достиг Суэцкого канала. Хотя Далипа в конце концов выпустили, его навязчивая идея пожрала его, разрушила семью и подорвала здоровье.

Далип Сингх умер без гроша в кармане и в одиночестве 21 октября 1893 года в обшарпанном парижском отеле. Ему было 53 года. Поскольку ни у кого из его детей не было наследников, род Далипа закончился вместе с ним. Эту трагедию жители Пенджаба остро ощущают и сегодня.

Глава 8

«Мы должны вернуть Кох-и-Нур»

Когда новость о кончине Далипа стала достоянием общественности, возобновились разговоры о проклятии Кох-и-Нура; и когда королева Виктория умерла в 1901 году, Кох-и-Нур перешел не ее сыну, новому императору Индии, королю Эдуарду VII, а ее невестке, королеве Александре. Каким-то образом укоренилась вера в то, что женщины могут носить его безнаказанно, но камень уничтожит любого мужчину, посмевшего взять его. Никто не знал происхождения суеверия, но ввиду случившегося с Далипом Сингхом исключать такую возможность было нельзя.

Красивая, с белоснежным цветом лица, густыми каштановыми кудрями и элегантной лебединой шеей, королева Александра питала страсть к драгоценностям, какой не знал еще ни один британский консорт в прошлом или настоящем. Для коронации 9 августа 1902 года юбки королевы Александры были заколоты алмазными бантами, на каждом из которых был подвешен большой камень. Пояс, инкрустированный алмазами, обхватывал ее тонкую талию, покрытый алмазами лиф платья Александры был прикрыт сказочным колье Дагмар, включающим 2000 бриллиантов и 118 жемчужин в золоте. Говорили, что колье содержит кусочек дерева с креста Иисуса Христа.

На шее у королевы Александры была большая бриллиантовая кокарда[305], вокруг которой располагались несколько нитей превосходного жемчуга. Шея супруги короля каким-то образом сумела выдержать вес коронационного ожерелья королевы Виктории с двадцатью шестью гигантскими алмазами.

Элемент, который привлекал наибольшее внимание, однако, был новый дизайн короны королевы Александры. Она была переделана из диадемы королевы Виктории, которую та надевала в Версале в 1855 году. 3000 алмазов сплетались в восемь широких арок, сходящихся в сферу, инкрустрированную алмазами. В центре коронационной короны почетное место занимал Кох-и-Нур.

Как и королева Александра, и королева Виктория перед ней, королева Мария решила оставить Кох-и-Нур в самом центре ее короны. Когда король Георг V обещал «управлять народом королевства Англии и ее доминионами, в соответствии с уставом Парламента, а также с законами и обычаями…», он делал это под пристальным взглядом Кох-и-Нура.

В последующие десятилетия алмаз Кох-и-Нур оказался на коронации двух других супруг британских королей. Жена будущего короля Георга V, принцесса Мария, нашла корону свекрови слишком вызывающей и заказала у Garrard более простую для церемонии коронации в 1911 году. Состоящая из 2200 небольших алмазов, корона были сделала так, что после церемонии королева могла снять ее части и носить остальное в виде венца. И лишь одно оставалось неизменным. Как и королева Александра, и королева Виктория перед ней, королева Мария решила оставить Кох-и-Нур в самом центре ее короны. Когда король Георг V обещал «управлять народом королевства Англии и ее доминионами, в соответствии с уставом Парламента, а также с законами и обычаями…»[306], он делал это под пристальным взглядом Кох-и-Нура.

То же самое произошло и с его сыном, королем Георгом VI. Георг не был рожден, чтобы стать королем, но он шагнул в пустоту, которую оставил после себя Эдуард, отрекшийся от престола из-за отношений с разведенной американкой Уоллис Симпсон. Для коронации Георга VI Елизавета, его супруга, снова переделала корону. Новый вариант был сделан из платины с 2800 бриллиантами, главным образом в огранке «кушон», некоторые были огранены «розой» и часть – бриллиантовой огранкой. Полосу сверкающих крестов и прямоугольников прерывал спереди большой алмаз, подаренный королеве Виктории в 1856 году турецким султаном. Над всем этим располагались четыре геральдические лилии и четыре креста, прерывавшихся еще бо́льшим крестом спереди в центре, в который был вставлен Кох-и-Нур. Елизавета будет носить корону на каждой церемонии открытия парламента, а также на коронации собственной дочери, когда нынешний монарх, королева Елизавета II, взошла на трон 2 июня 1953 года.

Хотя англичане поверили, что проклятие Кох-и-Нура уничтожит только мужчину-монарха, королева Елизавета II решила не рисковать и воздержалась от ношения драгоценности. Теперь Кох-и-Нур находится на выставке в лондонском Тауэре, но «выход на пенсию» для алмаза не прошел безболезненно.

В 1947 году правительство Индии, только что вновь получившей независимость, попросило вернуть алмаз Кох-и-Нур. Одновременно правительство Ориссы, подконтрольное Индийскому национальному конгрессу, выступило со своим собственным заявлением, сославшись на завещание махараджи Ранджита Сингха на смертном одре, в соответствии с которым он завещал камень храму Джаганнатха в Пури. Оба требования были рассмотрены кратко. Британское правительство заявило, что алмаз был официально подарен тогдашнему суверену, королеве Виктории, его законным владельцем, махараджей Лахора. Чтобы подвести черту под этим вопросом, правительство добавило, что эта ситуация «не подлежит обсуждению».

Во время коронации королевы Елизаветы II, когда Кох-и-Нур появился в короне ее матери, Индия вновь направила просьбу вернуть камень, возможно, надеясь, что новый суверен будет более сговорчив. Ее тоже категорически отвергли.

В 1976 году Великобритания пережила самое жаркое лето за всю историю наблюдений за погодой. Вода была нормирована, и больницы переведены в состояние тревоги из-за всплеска экстренных госпитализаций и двадцатипроцентного увеличения «избыточных смертей». Жара также породила новую напасть: божьи коровки, обычно дружелюбные на вид насекомые с характерными малиновыми и черными пятнистыми спинами, необычайно расплодились. Двадцать четыре миллиарда божьих коровок роились по небу из-за неурожая и горящих лесов. Сотрудники Палаты общин, которым запретили снимать свои отличительные зеленые куртки, несмотря на температуру, вошли в историю, выйдя на демонстрацию в знак протеста, и часы Биг-Бена пережили свою первую и единственную серьезную поломку.

Его куранты молчали в течение трех недель, добавляя ощущение, что какая-то темная сила захватила Британию.

В августе того же года, в канун празднования Дня независимости Пакистана, когда температура в Лондоне поднялась до самого высокого уровня, Зульфикар Али Бхутто, премьер-министр Пакистана, написал своему британскому коллеге Джеймсу Каллагэну и потребовал возвращения алмаза Кох-и-Нур. Его претензия базировалась на том, что драгоценный камень был частью наследия Лахора и его забрали из сокровищницы именно этого города.

В письме пакистанский премьер осудил исчезновение «уникальных сокровищ, являющихся плотью и кровью пакистанского наследия». Возвращение Кох-и-Нура в Пакистан «стало бы убедительной демонстрацией духа, который добровольно побудил Великобританию избавиться от своего имперского бремени и возглавить процесс деколонизации». Бхутто добавил, что возвращение алмаза «будет символом новой международной справедливости, разительно отличающейся от нравов прошлого века, отличавшихся стремлением к захватам и узурпации».

Иск был полностью неожиданным и заставил и без того изнуренное правительство изрядно попотеть. Каллагэну потребовалось около месяца, чтобы ответить, но когда он это сделал, ответ снова был отрицательным. Он сказал, что «было четко сформулировано положение» о передаче Кох-и-Нура «британской короне… в мирном договоре с махараджей Лахора, который завершил войну 1849 года». Он продолжил: «В свете запутанной прошлой истории алмаза Кох-и-Нур, очевидного британского права на него и множества требований, которые, несомненно, были бы предъявлены ему, если бы его будущее когда-либо казалось сомнительным, я не мог посоветовать Ее Величеству Королеве, чтобы он был передан какой-либо другой стране».

Государственные служащие завели папку по этому вопросу и поместили туда письмо Бхутто вместе с бескомпромиссным ответом Каллагэна. Туда же добавили краткую историю Кох-и-Нура, в которой сотрудник Уайтхолла отмечал, что королева-мать совсем недавно носила бриллиант на коронации дочери. «Мне показалось, что получилось очень неловко!» – нацарапал Каллагэн.

Бхутто, возможно, продолжил бы переписку, если бы он не был свергнут в результате военного переворота год спустя и повешен через два года после этого.

Кулдип Наяр, посол Индии в Лондоне, в 1990 году снова поднял вопрос о возврате Кох-и-Нура. Подобно Бхутто, он осудил путь, каким был присвоен алмаз, называя его кражей, спонсируемой государством. Наяр настаивал, что законными были притязания Индии – и только Индии. Он позже вспоминал:

«Во время моего краткого пребывания в Великобритании я обнаружил, что британцы смущаются, когда я говорю им про Кох-и-Нур. При посещении лондонского Тауэра с моей семьей с целью увидеть индийские бриллианты, в том числе Кох-и-Нур… мы услышали извинения от британских чиновников, которые водили нас по выставке. Они сказали: «Нам стыдно показывать вам [бриллианты], потому что они из вашей страны». Вспоминается замечание, которое сделал наш старый слуга Мурли, рассмотрев алмазы: «Мы должны взять с собой Кох-и-Нур, когда вернемся в Индию». Его слова отражали общественное мнение Индии»[307].

Просьба Наяра также канула в небытие. Когда он стал членом Раджья Сабхи (верхней палаты парламента в Индии) в 2000 году, то вновь поднял этот вопрос: «Я получил петицию, подписанную примерно 50 депутатами парламента – лидер оппозиции Манмохан Сингх был одним из них, – с предложением обратиться к правительству Индии послать запрос британскому правительству о возвращении Кох-и-Нура. Джасвант Сингх, тогдашний министр иностранных дел, заверил меня, что правительство немедленно обсудит этот вопрос с Лондоном. Я предположил, что он сделал это»[308].

Позже выяснилось, однако, что этого не произошло.

Кох-и-Нур превратился из древней драгоценности, обладающей таинственной силой, в дипломатическую гранату. После Бхутто и Наяра ни индийцы, ни пакистанское правительство, казалось, не стремились поставить под угрозу отношения с Великобританией из-за Кох-и-Нура. Все другие попытки вернуть алмаз инициировались представителями общественности, часто вызывая смущение и раздражение властей в Дели и Исламабаде.

Призывы вернуть «украденный алмаз» не ограничивались Индией и Пакистаном. В ноябре 2000 года «Талибан» потребовал от королевы Елизаветы передать им Кох-и-Нур «как можно скорее». Предположительно, они хотели выставить его в Кабульском музее, пострадавшем от бомб. Пресс-секретарь по иностранным делам движения «Талибан» Фаиз Ахмад Фаиз настаивал, что алмаз был «законной собственностью» Афганистана, добавив, что «многие другие вещи», которые были украдены из Афганистана в колониальный период, теперь должны быть возвращены талибам для восстановления страны, разрушенной войной. Фаиз продолжал: «История алмаза показывает, что он был перевезен от нас в Индию, а оттуда в Великобританию. У нас гораздо больше прав, чем у индийцев».

Неудивительно, что из просьбы талибов ничего не получилось, и афганское правительство не предприняло никаких дальнейших действий.

Индийцы и пакистанцы, напротив, не сдались. Время от времени происходили события, которые подогревали их. В 2002 году британская королева-мать умерла, и корона с Кох-и-Нуром была помещена на ее гроб. На этот раз британские сикхи вышли в эфир, чтобы осудить хвастовство «украденными вещами» прямо у них под носом. Зазвучали требования вернуть алмаз в Золотой Храм в Амритсаре, потому что, как выразился один гражданин, дозвонившийся на эфир, «алмаз принадлежал сикхскому махарадже, а Индия в то время даже не существовала как суверенное государство»[309].

Время не ослабило желания индийцев и пакистанцев вернуть драгоценность. Премьер-министр Дэвид Кэмерон в 2010 году прибыл с официальным визитом в Пенджаб. Его там встретили индийские СМИ, которые предположили, что, вернув алмаз, Британия может начать искупать свою эксплуатацию Индии во времена Раджа. «Если вы скажете “да” одному, то вдруг обнаружите, что Британский музей окажется пустым», – объяснил премьер-министр, возможно, имея в виду противоречия, связанные с Розеттским камнем и мраморами Элгина. «Боюсь, мне придется вам сообщить, что все должно остаться на месте».

Похоже, не имеет значения ни то, сколько британских премьер-министров говорят «нет», ни то, как часто они это делают. Кох-и-Нур все так же продолжает вызывать претензии, и 2015 год в этом смысле был выдающимся.

Похоже, не имеет значения ни то, сколько британских премьер-министров говорят «нет», ни то, как часто они это делают. Кох-и-Нур все так же продолжает вызывать претензии, и 2015 год в этом смысле был выдающимся.

В июле 2015 года группа, называющая себя «Гора Света», объявила о намерении подать в суд на британскую корону по вопросу возвращения бриллианта. Консорциум, состоящий из бизнесменов и актеров Болливуда, заявил, что они будут предъявлять свои требования в соответствии с доктриной общего права «нарушение владения движимым имуществом с причинением вреда», утверждая, что британское правительство неправомерно завладело алмазом. В случае необходимости они будут подавать иски в международные суды. Актриса Бхумика Сингх, входящая в консорциум, сказала: «Кох-и-Нур – это не просто камень весом в 105 карат, но часть нашей истории и культуры, и его, несомненно, следует вернуть»[310].

Кампания получила искреннюю поддержку Кита Ваза, чьи родители были уроженцами Гоа, а затем старшего члена парламента британской Палаты общин. «Это подлинные обиды, и они должны быть рассмотрены. Денежное возмещение является сложным, трудоемким и потенциально бесплодным процессом, но нет оправдания тем, кто не возвращает драгоценные предметы, такие как алмаз «Кох-и-Нур». Эту кампанию я поддерживаю уже много лет», – сказал Ваз.

Его комментарии появились во время подготовки Нарендры Моди к трехдневному государственному визиту в Великобританию. «Было бы замечательно, если бы, когда премьер-министр Моди завершит свой визит, который должен был состояться давным-давно, он вернется в Индию с обещанием, что Британия вернет алмаз», – сказал Ваз.

Визит Моди состоялся в ноябре 2015 года, и премьер воздержался от того, чтобы поднять вопрос об алмазе в его многочисленных устных выступлениях по всей стране и публикациях в медиа. Несмотря на его дипломатичное молчание, всего несколько недель спустя, в декабре, Кох-и-Нур снова появился в новостях: пакистанский гражданин обратился в высший суд Лахора с просьбой помочь ему вернуть Кох-и-Нур в его собственную страну.

В своем ходатайстве Джавайд Икбал Джаффри описал Кох-и-Нур как «достояние Пакистана», находящийся в «незаконном владении» Британии.

Согласно сообщению в одной британской газете: «За последние полвека г-н Джаффри написал более 786 писем королеве и различным пакистанским чиновникам с просьбой вернуть алмаз. В его петиции Верховному суду отмечается, что его письма никогда не принимались во внимание, за исключением одного раза, когда королева получила письмо через своего главного личного секретаря». Газета, возможно, не осознала значение числа «786», но мусульмане всего мира поняли его смысл. Буквы арабского языка из начальных слов Корана «Бисмилля ар-Рахман ар-Рахим» (во имя Аллаха Милостивого, Милосердного) имеют числовое значение 786[311].

Однако даже апелляция к Аллаху не смогла сдвинуть с места британцев в этом вопросе, и поскольку не был сделан официальный правительственный запрос, власти с легкостью отмахнулись от этих требований. В 2016 году ставки несколько возросли.

В апреле 2016 года индийское правительство оказалось в центре серьезнейшего спора. Индийская неправительственная организация подала петицию в Верховный суд, потребовав, чтобы он дал распоряжение индийскому правительству вернуть алмаз. Представляя правительство, генеральный прокурор Ранджит Кумар сказал, что бессмысленно выдвигать подобные требования, поскольку Кох-и-Нур «не был украден и его не забрали насильно». Вместо этого Кумар заявил, что алмаз был «подарен» Ост-Индской компании Ранджитом Сингхом в 1849 году. Этим простым утверждением он открыл шлюзы и разбередил старые раны. На него обрушился целый вал насмешек. Как мог Ранджит Сингх передать бриллиант, если только не через астральную проекцию? Он был мертв к тому времени уже десять лет. Мнение о том, что это «подарок», также было опровергнуто, по мере того как печальная сага о свергнутом мальчике-короле регулярно озвучивалась в телевизионных новостях. На тему того, как именно британцы присвоили алмаз, было опубликовано множество статей и колонок. Вывод индийских СМИ был четким: это ни в каком виде нельзя было назвать подарком.

Несколько часов спустя индийские власти, казалось, резко изменили мнение по этому вопросу. В заявлении для прессы Министерство культуры дистанцировалось от комментариев генерального прокурора: «Правительство Индии вновь заявляет о своей решимости приложить все возможные усилия для возвращения алмаза Кох-и-Нур по обоюдному согласию…» Министерство добавило, что алмаз – «признанное произведение искусства, корни истории которого уходят в историю нашей страны», и что Нарендра Моди, индийский премьер-министр, полон решимости вернуть его.

В сентябре 2016 года правительство передало в суд аффидевит. Оно заявляло, что не считает, что у него есть юридические основания требовать возвращения камня, но может прибегнуть к дипломатическим средствам для его возвращения из Великобритании. Было подчеркнуто, что в соответствии с индийским Законом о древностях и художественных ценностях от 1972 года страна происхождения антиквариата не может ссылаться на свое право на возвращение предмета, если он покинул страну до вступления закона в силу. Кроме того, говорилось в заявлении, конвенция ЮНЕСКО не может прийти на помощь индийскому правительству, поскольку эта конвенция была подписана Великобританией и Индией спустя долгое время после того, как алмаз был изъят у Далипа Сингха.

Таким образом, тупик никуда не делся. Правительство Индии утверждает, что будет пытаться вернуть алмаз тем или иным способом. Британское правительство непреклонно – камень останется в Лондоне.

Что же должно произойти с этим якобы проклятым бриллиантом? Есть предложения создать музей для камня в Вагахе, на границе между Индией и Пакистаном – в уникальном месте, куда есть доступ из обеих стран. Другие предлагают разрезать Кох-и-Нур и его части передать странам, располагающим законными аргументами в пользу его возвращения, включая современные Иран и Афганистан. Впрочем, маловероятно, что британцы когда-нибудь всерьез будут рассматривать такое Соломоново решение и вряд ли им будет довольна какая-либо из вовлеченных в спор сторон.

Вопрос, является ли Кох-и-Нур про́клятым, чрезвычайно занимал гордящихся своей рациональностью викторианцев. Как мы видели, лорд Дальхузи твердо верил, что великий алмаз не был проклят, и цитировал Шуджу-шаха, который сказал Ранджиту Сингху, что драгоценный камень приносит только удачу: «ибо те, кто им обладал до сих пор, обрели ее, одолев своих врагов». Он отмечал, что алмаз принадлежал самым удачливым, богатым и могущественным монархам в истории и насмехался над возможностью проклятья как таковой.

Тем не менее, как показывает эта история, многие владельцы Кох-и-Нура, и Шуджа-шах среди них, в действительности сильно пострадали. Его владельцев по-всякому ослепляли, медленно травили, мучили до смерти, жгли в масле, грозили утоплением, увенчивали расплавленным свинцом, они погибали от рук собственной семьи и телохранителей или теряли королевства и умирали в нищете. Даже неодушевленные предметы, связанные с драгоценным камнем, кажется, были прокляты. Кох-и-Нур стал свидетелем эпидемии холеры и штормов, почти затопивших «Медею», которая перевозила Кох-и-Нур в Англию.

Пусть это был не самый большой алмаз в руках Моголов – Дарья-и-Нур и алмаз Великий Могол, вероятно, изначально были примерно одинакового с Кох-и-Нуром веса, и сегодня, после огранки, произведенной по приказу принца Альберта, известно по меньшей мере восемьдесят девять алмазов крупнее Кох-и-Нура, – он сохраняет славу и известность, непревзойденные любым из его более крупных или более совершенных соперников. Эта причина – более, чем какая-либо другая, – привела к тому, что он превратился в объект, который требуют в качестве компенсации за ограбление колоний и который постоянно пытаются вернуть в страны, где он когда-то находился.

История Кох-и-Нура продолжает поднимать не только важные исторические вопросы, но и современные, которые во многом могут быть громоотводом при обсуждении вопросов отношения к колониализму. Само присутствие алмаза в лондонском Тауэре ставит вопросы: «Какова правильная реакция на ограбление колоний, которое творила Британская империя? Мы просто не обращаем внимания на это, считаем частью истории или должны попытаться исправить ошибки прошлого?»

Не вызывает сомнений то, что в ближайшем будущем ничто не сможет заставить этот бриллиант покинуть его витрину. Он ожидает новой королевы, и однажды вполне может оказаться на голове герцогини Камиллы, жены будущего короля Карла III. Но учитывая жестокую и часто трагическую историю алмаза, она – воплощение самой монархии – вполне может решить не рисковать.

В течение почти 300 лет после того, как Надир-шах увез великий алмаз из Дели, разгромив империю Великих Моголов, и спустя 170 лет после того, как он впервые попал в британские руки, Кох-и-Нур, как и легендарный камень Сьямантака до него, не потерял своей способности создавать раздор. В лучшем случае кажется, носящему его будет сопутствовать как удача, так и проблемы, – кем бы он ни был.

Библиография

1. Источники на европейских языках

Библиотека Бодлея

Kimberley Papers

Британская библиотека

Broughton Diaries and Memorandum: Add Mss 43744

Broughton Papers: Add Mss 36456–83

Broughton Papers: Add Mss 46915

Duleep Singh Family Papers: Mss Eur E377

Wellesley Papers: Add Mss 37274–318

Национальный архив Индии, Нью-Дели

Foreign Dept, Political, Foreign 1849 Dept Pol Consultation 22 Dec, No. 11. Orders for the collection of information the history of the KOHINUR

Foreign Political Dept, 1850 Dept, 14 June No. 72, 74, 75 Subject: Account of the KOHINUR while it was in the possession of the Lahore Durbar previously. Duplicate Copy. No. 174 of 1850

Пенджабские архивы

Delhi Residency Papers

Частные архивы

The Fraser Papers, Inverness

The Letters of Queen Victoria, Project Gutenberg, eBook, Vol. 2

Королевские архивы

Queen Victoria’s Journals

The Letters of Queen Victoria, Windsor Castle, via Project Gutenberg

2. Персидские, урду и санскритские источники

Рукописи

Oriental and India Office Collections, British Library (formerly India Office Library), London

BM Persian Mss Or 53 Letters of Khur Shah

BM Ms Or 1717, Treatise on Precious Stones by Mohammad, son of Ashraf al-Hussaini Kashmiri, Abd ol-Karim, Bayan-e-Waqe’, translated by H. G. Pritchard, BM Mss Add 30782.

Опубликованные тексты

Askari, Syed Hasan, Raja Jugal Kishore Despatch Regarding the Sack of Delhi by Nadir Shah, Indian Historical Records Association: A Retrospect 1919–1948, Vol. 25, Dec 1948.

Astarabadi, Mirza Mahdi, ‘Tarikh-e Jahangosha-ye Naderi: The Official History of Nader’s Reign’, Bombay lithograph 1849/ 1265.

Babur, The Babur Nama or Journal of the Emperor Babur, translated from the Turkish by Annette Susannah Beveridge, London, 2006.

Durrani, Sultan Mohammad Khan ibn Musa Khan, Tarikhi-Sultani, began writing on 1 Ramzan 1281 ah (Sunday, 29 January 1865) and published first on 14 Shawwal 1298 ah (Friday, 8 September 1881), Bombay.

Fazl, Abu’l, The History of Akbar, Vol. 1, translated by Wheeler M. Thackston, Cambridge, MA, 2015.

Garrett, Lt Col. H. L. O., and G. L. Chopra, Events at the Court of Ranjit Singh 1810–1817, Lahore, 1935.

The Garuda Purana, Primary source edition, edited and translated by Manmatha Nath Dutt, Calcutta, 1908.

Hultzsch, E., South Indian Inscriptions, Vol. 2, New Delhi, 1992 (reprint). India in the Fifteenth Century, Being a Collection of Narratives of Voyages to India, edited by Richard Henry Major, London, 1857.

Jahangir, Tuzuk-i-Jahangiri or Memoirs of Jahangir, translated by Alexander Rogers, edited by Henry Beveridge, London, 1919.

Jauhar, The Tezkereh al-Vakiat or Private Memoirs of the Emperor Humayun, translated by Charles Stewart, Edinburgh, 1832.

The Kautilya Arthasastra, translated by R. P. Kangle, New Delhi, 2004.

Khan, Dargah Quli, The Muraqqa’ e-Dehli, translated by Chander Shekhar, New Delhi, 1989.

Khan, Inayat, The Shah Jahan Nama of Inayat Khan, edited by W. E. Begley and Z. A. Desai, New Delhi, 1990.

Khusrau, Amir, The Campaigns of Alauddin Khalji, being the Khazainul Futuh (Treasures of Victory) of Hazrat Amir Khusrau of Delhi, translated by Habib Muhammad, Madras, 1931.

Limbird, J., The Mirror of Literature, Amusement, and Instruction, containing original papers, Vol. 8, London, 1845.

Marvi, Mohammad Kazem, Alam Ara-ye Naderi (three volumes), edited by Mohammad Amin Riyahi, Tehran (third edition), 1374/ 1995.

The Memoirs of Khojeh Abdulkurreem, translated by Francis Gladwin, Calcutta, 1788.

Mir, Zikr-I Mir: The Autobiography of the Eighteeenth Century Mughal Poet, Mir Muhammad Taqi ‘Mir’, translated, annotated and introduced by C. M. Naim, New Delhi, 1998.

Muhammad, Fayz, Siraj ul-Tawarikh (The Lamp of Histories), Kabul, 1913, translated by R. D. McChesney (forthcoming).

Muhammad, Mirza Ata, Naway Ma’arek (The Song of Battles), published as Nawā-yi ma’ar-ik. Nuskha-i khat.t.īi Mūza-i Kābul mushtamal bar wāqi’āt-i ‘as.r-i Sadōzā‘ī u Bārakzā‘ī, ta’līf-i Mīrzā Mīrzaā ‘At.ā‘-Muh.ammad, Kabul, 1331 ah/ 1952 (Nashrāt-i Anjuman-i tārīkh, No. 22 [with a preface by Ah.mad-’Alī Kohzād, without index]; idem: Āryānā, VIII (1328–9 ah/ 1950), Nos. 7–10 (pp. 41–8), No. 11 (pp. 46–8), No. 12 (pp. 49–56); IX (1329–30 ah/ 1951), Nos. 1–12 (pp. 41–8); X (1330–1 ah/ 1952), Nos. 1–9 (pp. 41–8), No. 10 (pp. 49–56).

Mukhlis, Anand Ram, Tazkira, in Sir H. M. Elliot and John Dowson, The History of India as Told by its own Historians (eight volumes), London, 1867–77.

Shuja, Shah, Waqi’at-i-Shah Shuja (Memoirs of Shah Shuja), written in 1836, supplement by Mohammad Husain Herati, 1861; published as Wāqi’āt-i Shāh-Shujā‘. Daftar-i avval, duvvum: az Shāh-Shujā‘. Daftar-i sivvum: az Muh. ammad-H.usain Harātī, Kabul, 1333 ah/ 1954 (Nashrāt-i

Anjuman-i tārīkh-i Afgānistān, No. 29) [published after the text of the Kabul manuscript, without notes or index, with a preface by Ah.mad-’Alī Kohzād]. Idem: Āryānā, X (1330–1 ah/ 1952), No. 11 (pp. 33–40), No. 12 (pp. 33–40); XI (1331–2 ah/ 1953), Nos. 1–4 (pp. 49–56), No. 5 (pp. 49–51), Nos. 6–11 (pp. 49–56).

Suri, Sohan Lal, Umdat-ut-Tawarikh: An Original Source of Punjab History, Chronicles of the Reign of Maharaja Ranjit Singh 1831–1839 by Lala Sohan Lal Suri, translated by V. S. Suri, Delhi, 1961; Amritsar, 2002.

3. Современные работы и периодические статьи на европейских языках

‘Allami, Abul Fazl, The A’in-i Akbari, translated and edited by H. Blochmann, New Delhi, 1977.

Archer, Major, Tours in Upper India, London, 1833.

Argyll, The Duke of, India under Dalhousie and Canning, London, 1865.

Arnold, Edwin, The Marquis of Dalhousie’s Administration of British India (two volumes), London, 1862.

Asiatic Journal and Monthly Register for British India and its Dependencies 28 (1839).

Ballantyne Press, The Maharajah Duleep Singh and the Government: A Narrative, London, 1884.

Bazin, Pere Louis, ‘Memoires sur dernieres annees du regne de Thamas Kouli-Kan et sa mort tragique, contenus dans une lettre du Frere Bazin’, 1751, in Lettres edifiantes et curieuses ecrites des missions etrangeres, Paris, 1780, Vol. 4, pp. 277–321.

Bell, Evans, The Annexation of the Punjab and the Maharajah Duleep Singh, London, 1882.

Bernier, Francois, Travels in the Mogul Empire, 1656–68, edited by Archibald Constable, translated by Irving Brock, Oxford, 1934.

Burnes, Alexander, Travels into Bokhara, Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary and Persia, also a Narrative of a Voyage on the Indus from the Sea to Lahore (three volumes), London, 1834.

Connolly, Arthur, Journey to the North of India, 1829–31 (two volumes), London, 1838.

Dalhousie, James Andrew Broun Ramsay, Marquess of, Private Letters, Edinburgh and London, 1910; London, 1911.

Davenport, Cyril, The English Regalia, London, 1897.

Duncan, Jonathan, ‘Purn Puri’, Asiatic Researches (1792).

Eden, Emily, the Hon. Letters from India, edited by Eleanor Eden, London, 1872.

– Miss Eden’s Letters, edited by Violet Dickinson, London, 1927.

– Up the Country: Letters from India, London, 1930.

Eden, Fanny, Tigers, Durbars and Kings: Fanny Eden’s Indian Journals 1837–1838, transcribed and edited by Janet Dunbar, London, 1988.

Edwards and Merivale, Life of Sir Henry Lawrence, London, 1873.

Elphinstone, Mountstuart, An Account of the Kingdom of Caubul, and its Dependencies in Persia, Tartary, and India; Comprising a View of the Afghaun Nation, and a History of the Dooraunee Monarchy, London, 1819.

Foster, Sir William, The Embassy of Sir Thomas Roe to India 1615–19, as Narrated in his Journal and Correspondence, New Delhi, 1990.

Fraser, James, The History of Nadir Shah, London, 1742.

– Narrative of a Journey into Khorasan, in the Years 1821 and 1822, London, 1825.

Griffin, Lepel, Ranjit Singh and the Sikh Barrier between our Growing Empire and Central Asia, Oxford, 1892.

Hanway, Jonas, An Historical Account of the British Trade over the Caspian Sea… to which are added The Revolutions of Persia during the present Century, with the particular History of the great Userper Nadir Kouli (four volumes), London, 1753.

Harlan, J., A Memoir of India and Afghanistan, with Observations on the Present Exciting and Critical State and Future Prospects of those Countries, Philadelphia, 1842.

Honigberger, John Martin, Thirty-Five Years in the East: Adventures, Discoveries, Experiments, and Historical Sketches, Relating to the Punjab and Cashmere; in Connection with Medicine, Botany, Pharmacy, &c., London, 1852.

Hugel, Baron Charles, Travels in Kashmir and the Panjab, translated by Maj. T. B. Jervis, London, 1845.

The Indian Mutiny, to the Evacuation of Lucknow: To which is Added, a Narrative of the Defence of Lucknow, and a Memoir of General Havelock, compiled by the Former Editor of the Delhi Gazette, London, 1858.

Jacquemont, Victor, Letters from India (1829–32) (two volumes), translated by Catherine Phillips, London, 1936.

Jennings, Louis J. (ed.), The Correspondence and Diaries of the Late Right Honourable John Wilson Croker, Cambridge, 2012.

Khan, Syed Ghulam Hussain, Seir Mutaqherin or Review of Modern Times (four volumes), Calcutta, 1790.

The Letters of Queen Victoria: A Selection from Her Majesty’s Correspondence between the Years 1837 and 1861, Vol. 2: 1844–1853, edited by Arthur C. Benson and Viscount Esher, London, 1908.

Login, Lady, Lady Login’s Recollections: Court Life and Camp Life 1820–1904, London, 1917.

– Sir John Login and Duleep Singh, London, 1890.

Malleson, George Bruce, History of Afghanistan from the Earliest Period to the Outbreak of War of 1878, London, 1879.

Manucci, Niccolao, Storia do Mogor or Mogul India (four volumes), translated by William Irvine, London, 1907.

Marshman, John Clark, The History of India from the Earliest Period to the Close of Lord Dalhousie’s Administration (three volumes, original edition 1863–7), full text available online www.ibiblio.org.

The North American Miscellany, Vol. 2, Boston, 1851 (Volume 939 of American Periodical Series 1800–1850).

Orta, Garcia da, Colloquies on the Simples and Drugs of India, translated by Clements Markham, London, 1913.

Osborne, W. G. The Court and Camp of Runjeet Sing, London, 1840.

Papers Relating to the Punjab 1847–9, London, 1849.

Parkes, Fanny, Wanderings of a Pilgrim in Search of the Picturesque, London, 1850.

Polier, Antoine, Shah Alam II and his Court, Calcutta, 1947.

Prinsep, Henry Thoby, History of the Punjab, and of the Rise, Progress and Present Condition, of the Sect and Nation of the Sikhs [based in part on the ‘Origin of the Sikh Power in the Punjab and Political Life of Muha-Raja Ranjeet Singh’], London, 1846.

Records of the Ludhiana Agency, Lahore, 1911.

Roset, Hipponox, Jewellery and Precious Stones… Including Particularly a Consideration of the Koh-i-Noor’s Claim to Notoriety, Philadelphia, 1856.

Singh, Bhai Nahar, and Kirpal Singh (eds), History of the Koh-i-Noor, Darya-i-Noor and Taimur’s Ruby, New Delhi, no date.

Sleeman, Major General Sir W. H., Rambles and Recollections of an Indian Official, Oxford, 1915.

Smith, Reginald Bosworth, Life of Lord Lawrence, London, 1912.

Smyth, George Monro Carmichael, A History of the reigning family of Lahore, with some account of the Jummoo rajahs, the Seik soldiers and their sirdars, Calcutta, 1847.

Soltykoff, Prince Alexis, Voyages dans l’Inde, Paris, 1858.

Tagore, Raja Sourindro Mohum, Mani-masa or A Treatise on Gems, Calcutta, 1881.

Tavernier, Jean Baptiste, Baron of Aubonne, Travels in India (two volumes), 1678, translated by V. Ball, London, 1889.

Vigne, Godfrey, A Personal Narrative of a Visit to Ghuzni, Kabul, and Afghanistan and of a Residence at the Court of Dost Mohamed with notices of Runjit Singh, Khiva, and the Russian Expedition, London, 1840.

Wade, Sir C. M., A Narrative of the Services, Military and Political, of Lt Col. Sir C. M. Wade, Ryde, 1847.

4. Дополнительные работы и периодические статьи

Aijazuddin, Fakir Syed, The Resourceful Fakirs, Delhi, 2014. – Sikh Portraits by European Artists, New York, 1979.

Alam, Muzaffar, The Crisis of Empire in Mughal North India: Awadh and the Punjab 1707–1748, New Delhi, 1986.

Alexander, Michael, and Sushila Anand, Queen Victoria’s Maharajah: Duleep Singh 1838–93, London, 1980.

Ali, Daud, Courtly Culture and Political Life in Early Medieval India, Cambridge, 2004.

Amini, Iradj, The Koh-i-Noor Diamond, New Delhi, 1994.

Anand, Anita, Sophia, Princess, Suffragette, Revolutionary, London, 2015.

Archer, Mildred, and Toby Falk, India Revealed: The Art and Adventures of James and William Fraser 1801–35, London, 1989.

Avery, Peter, Gavin Hambly and Charles Melville, The Cambridge History of Iran, Vol. 7: From Nadir Shah to the Islamic Republic, Cambridge, 1991.

Axworthy, Michael, Iran: Empire of the Mind: A History from Zoroaster to the Present Day, London, 2007.

– The Sword of Persia: Nader Shah from Tribal Warrior to Conquering Tyrant, New York, 2006.

Aziz, Abdul, The Imperial Treasury of the Indian Mughals, New Delhi, 2009.

Babu, T. M., Glorious Indian Diamonds, New Delhi, 2015.

Balfour, Ian, Famous Diamonds, London, 2009.

Bance, Peter, Sovereign, Squire and Rebel: Maharajah Duleep Singh, London, 2009.

– The Duleep Singhs: The Photographic Album of Queen Victoria’s Maharajah, London, 2004.

Banerjee, A. C., Anglo-Sikh Relations: Chapters from J. D. Cunningham’s History of the Sikhs, Calcutta, 1949.

– The Khalsa Raj, New Delhi, 1985.

Banerjee, Himadri, The Sikh Khalsa and the Punjab: Studies in Sikh History, to the 19th Century, New Delhi, 2002.

Bansal, Bobby Singh, The Lion’s Firanghis: Europeans at the Court of Lahore, London, 2010.

Barfield, Thomas J., Afghanistan: A Cultural and Political History, Princeton, 2010.

– ‘Problems of Establishing Legitimacy in Afghanistan’, Iranian Studies 37, no. 2 (June 2004): 263–93.

Beveridge, H., ‘Babar’s Diamond: Was It the Koh-i-Nur’, Asiatic Quarterly Review (April 1899): 370–89.

Bosworth, Edmund, and Carole Hillenbrand, Qajar Iran, Edinburgh, 1983.

Butler, Iris, The Elder Brother: The Marquess Wellesley 1760–1842, London, 1973.

Campbell, Christy, The Maharajah’s Box, London, 2000.

Caroe, Olaf, The Pathans, London, 1958.

Carvalho, Pedro Moura, Gems and Jewels of Mughal India, London, 2010.

Chandra, Satish, Parties and Politics at the Mughal Court, 1717–1740, New Delhi, 1972.

Cheema, G. S., The Forgotten Mughals: A History of the Later Emperors of the House of Babar 1707–1857, NewDelhi, 2002.

Chopra, Barkat Rai, Kingdom of the Punjab 1839–45, Hoshiarpur, 1969.

Crill, Rosemary, John Guy, Susan Stronge and Deborah Swallow, Arts of India 1550–1900, London, 1990.

Dalrymple, William, City of Djinns: A Year in Delhi, London, 1992.

– The Last Mughal: The End of a Dynasty, Delhi 1857, London, 2006.

– Return of a King, London, 2012.

– and Yuthika Sharma, Princes and Poets in Mughal Delhi, 1707–1857, Princeton, 2012.

David, Saul, Victoria’s Wars: The Rise of Empire, London, 2006.

Dehejia, Vidya, The Body Adorned: Dissolving Boundaries between Sacred and Profane in Indian Art, Ahmedabad, 2009.

– The Sensuous and the Sacred: Chola Bronzes from South India, Seattle, 2002.

Dickinson, Joan Y., The Book of Diamonds, London, 1965.

Dunbar, Janet, Golden Interlude: The Edens in India 1836–1842, London, 1955.

Dupree, Louis, Afghanistan, Oxford, 1973.

Edwards, Michael, King of the World: The Life and Times of Shah Alam, Emperor of Hindustan, London, 1970.

Ferrier, Joseph Pierre, A History of the Afghans, London, 1858.

Fisher, Michael H., Beyond the Three Seas: Travellers’ Tales of Mughal India, New Delhi, 1987.

Floor, Willem, ‘New Facts on Nader Shah’s Indian Campaign’, in Iran and Iranian Studies: Essays in Honour of Iraj Afshar, edited by Kambiz Eslami, Princeton, 1998, pp. 198–220.

Fraser-Tytler, Sir Kerr, Afghanistan: A Study of Political Developments in Central Asia, Oxford, 1950.

Fulford, Roger, The Prince Consort, London, 1949.

Gardiner, Juliet, Queen Victoria, London, 1997.

Gill, Avtar Singh, Lahore Darbar and Rani Jindan, Ludhiana, 1983.

Gommans, Jos J. L., The Rise of the Indo-Afghan Empire c. 1710–1780, New Delhi, 1999.

Gregorian, Vartan, The Emergence of Modern Afghanistan: Politics of Reform and Modernization 1880–1946, Stanford, 1969.

Guise, Lucien de, Jewels without Crowns: Mughal Gems in Miniatures, Kuala Lumpur, 2010.

Haidar, Navina Najat, and Courtney Ann Stewart, Treasures from India: Jewels from the Al-Thani Collection, New York, 2015.

Haroon, Sana, Frontier of Faith: Islam in the Indo-Afghan Borderland, London, 2007.

Harris, Jonathan Gil, The First Firangis, Delhi, 2014.

Hart, Matthew, Diamond: The History of a Cold-Blooded Love Affair, New York, 2002.

Heathcote, T. A., The Afghan Wars 1839–1919, Staplehurst, 2004.

Hopkins, Ben, The Making of Modern Afghanistan, London, 2008.

Hopkirk, Peter, The Great Game, London, 1990.

Howarth, Stephen, The Koh-i-noor Diamond, London, 1980.

Ingram, Edward, The Beginning of the Great Game in Asia 1828–1834, Oxford, 1979.

Kaicker, Abhishek, Unquiet City: Making and Unmaking Politics in Mughal Delhi, 1707–39, unpublished PhD, Columbia University.

Keay, Anna, The Crown Jewels, London, 2012.

Keene, Manuel, Treasury of the World: Jewelled Arts of India in the Age of the Mughals, London, 2001.

Koch, Ebba, ‘The Mughals and their Love of Precious Stones’, in Halqeh-ye Nur Astaneh-ye Ferdaws, London, 2012.

Khalidi, Omar, Romance of the Golconda Diamonds, London, 1999.

Krishnamurthy, Radha, ‘Gemmology in Ancient India’, Indian Journal of the History of Science 27, no. 3 (1992): 251–60.

Krishnan, Usha R. Bala, and Meera Sushil Kumar, Dance of the Peacock: Jewellery Traditions of India, Mumbai, 1999.

Kulkarni, Uday S., Solstice at Panipat, 14 January 1761, Pune, 2011.

Lafont, Jean-Marie, Fauj-i-Khas: Maharaja Ranjit Singh and his French Courtiers, Amritsar, 2002.

– Maharaja Ranjit Singh: Lord of the Five Rivers, New Delhi, 2002.

– La Presence francaise dans la Royaume Sikh de Penjaub 1822–1849, Paris, 1992.

Latif, Momin, ‘The Golden Age of Jewellery’, in A Kaleidoscope of Colours: Indian Mughal Jewels from the 18th and 19th Centuries, Antwerp, 1997.

– Mughal Jewels, Brussels, 1982.

Latif, Syad Muhammad, History of the Punjab, New Delhi, 1964.

Lee, J. L., The ‘Ancient Supremacy’: Bukhara, Afghanistan & the Battle for Balk 1731–1901, Leiden, 1996.

Lenzen, Godehard, The History of Diamond Production and the Diamond Trade, London, 1970.

Lockhardt, Laurence, Nadir Shah, London, 1938.

Losty, J. P., and Malini Roy, Mughal India: Art, Culture and Empire, London, 2012.

Lunt, James, Bokhara Burnes, London, 1969.

Maharajah Duleep Singh Correspondence, edited by Ganda Singh, Patiala, 1972.

Malecka, Anna, ‘The Great Mughal and the Orlov: One and the Same Diamond’, Journal of Gemmology 35, no. 1 (2016): 56–63.

Malik, Zahir Uddin, The Reign of Muhammad Shah 1719–1748, Aligarh, 1977.

Meen, V. B., and A. D. Tushingham, Crown Jewels of Iran, Toronto, 1968.

Melikian-Chirvani, Assadullah Souren, ‘The Jewelled Objects of Hindustan’, Jewellery Studies 10 (2004): 9–32.

– ‘The Red Stones of Light in Iranian Culture’, Bulletin of the Asia Institute 15 (2001): 77–110.

Menkes, Suzy, The Royal Jewels, London, 1985.

Moon, Sir Penderel, The British Conquest and Dominion of India, London, 1990.

Nichols, Robert, Settling the Frontier: Land, Law and Society in the Peshawar Valley 1500–1900, Oxford, 2001.

Noelle, Christine, State and Tribe in Nineteenth-Century Afghanistan: The Reign of Amir Dost Muhammad Khan (1826–1863), London, 1997.

Owen, Sidney J., The Fall of the Mughal Empire, London, 1912.

Prior, Mary Ann, An Indian Portfolio: The Life and Work of Emily Eden, London, 2012.

Reshtia, Sayed Qassem, Between Two Giants: Political History of Afghanistan in the Nineteenth Century, Peshawar, 1990.

Rizvi, Sayid Athar Abbas, Shah Walli-Allah and his Times, Canberra, 1980.

Roberts, Hugh, The Queen’s Diamonds, London, 2011.

Rushby, Kevin, Chasing the Mountain of Light, London, 1999.

Saddozai, Wg Cdr Sardar Ahmad Shah Jan, Saddozai: Saddozai Kings & Viziers of Afghanistan 1747–1842, Peshawar, 2007.

Sarkar, J. N., Nadir Shah in India, Calcutta, 1973.

Shukla, M. S., A History of the Gem Industry in Ancient and Medieval India, Varanasi, 1972.

Singh, Captain Amarinder, The Last Sunset: The Rise & Fall of the Lahore Durbar, New Delhi, 2010.

Singh, Bhai Nahar, and Kirpal Singh, The History of Koh-i-Noor, Darya-i-Noor and Taimur’s Ruby, New Delhi, 1985.

Singh, Ganga, Ahmad Shah Durrani, Delhi, 1925.

Singh, Khushwant, Ranjit Singh: Maharaja of the Punjab, London, 1962.

– The Fall of the Kingdom of the Punjab, Telangana, 1962.

Singh, Patwant, Empire of the Sikhs: The Life and Times of Maharajah Ranjit Singh, New Delhi, 2008.

Sinha, Narendra Krishna, Ranjit Singh, Calcutta, 1933.

Spear, Percival, The Nabobs, Cambridge, 1963.

Streeter, E., Great Diamonds of the World, London, 1882.

Stronge, Susan, The Arts of the Sikh Kingdoms, London, 1999.

– Bejewelled Treasures: The Al Thani Collection, London, 2015.

– ‘The Myth of the Timur Ruby’, Jewellery Studies 7 (1996): 5–12.

– ‘The Sublime Thrones of the Mughal Emperors of Hindustan’, Jewellery Studies 10 (2004): 52–65.

– Nima Smith and J. C. Harle, A Golden Treasury: Jewellery from the Indian Subcontinent, London, 1988.

Subrahmanyam, Sanjay, Un Grand Derangement: Dreaming of an Indo-Persian Empire, in Journal of Early Modern History, Vol. 4, Issue 3, 2000.

Sucher, Scott D., and Dale P. Carriere, ‘The Use of Laser and X-Ray Scanning to Create a Model of the Historic Koh-i-Noor Diamond’, Gems and Gemology (Summer 2008): 124–41.

Swamy, K. R. N., and Meera Ravi, The Peacock Thrones of the World: A Reference Anthology, Bombay, 1993.

Sykes, Sir Percy, A History of Persia (two volumes), London, 1963.

Tanner, Stephen, Afghanistan: A Military History from Alexander the Great to the Fall of the Taliban, Cambridge, MA, 2002.

Tobias, Marc Weber, Locks Safes and Security: An International Police Reference (two volumes, second edition), Springfield, IL, 2000.

Untracht, Oppi, Traditional Jewellery of India, London, 1997.

Wannell, Bruce, ‘Two Versions of a Book of Jewels in Persian: On the Jawahir Nama, or Book of Jewels’ for the Simon Digby Memorial Festschrift (forthcoming).

Wojtilla, Gyula, ‘Indian Precious Stones in Ancient East and West’, Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae 27, no. 2 (1973): 211–24.

– ‘Ratnasastra in Kautilya’s Arthasastra’, Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae 62, no. 1 (2009): 37–44.

Yogev, Gedalia, Diamonds and Coral: Anglo-Dutch Jews and Eighteenth-Century Trade, Leicester, 1978.

Zebrowski, Mark, Gold, Silver and Bronze from Mughal India, London, 1990.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить нижеперечисленных авторитетных специалистов по индийским драгоценным камням, которые любезно поделились своими знаниями: Сьюзан Стронг, Навина Хайдар, Кортни Стюарт, Момин Латифа, Эбба Кох, Дерек Контент, Ирадж Амини, Амин Джаффер, Алан Харт и Джек Огден. Брюс Уоннелл, Майкл Эксуорси, Кэтрин Батлер-Шофилд, Роберт Макчесни, Урсула Симс-Уильямс и Сакиб Бабури давали важнейшие и щедрые советы по персидским источникам, содержащим ключ к разгадке подзабытых поворотов истории Кох-и-Нура. Навтедж Сарна, Лили Тексенг, Рия Саркар и Ян Трюгер оказали неоценимую помощь в различных частях научного исследования и редактировании. Нандини Мехта, Партф Мехротра и Чики Саркар – в Джаггернауте, Александра Прингл и Майк Фишвик – в Блумсбери, замечательно работали, как и мой блестящий, добрый и неординарный агент Дэвид Годвин. Вместе они помогли превратить «мгновенную игру ума» в книгу. Моя милая семья – Оливия, Либби, Сэм и Адам – поддерживала меня во время написания этой книги в течение долгих лета и осени, делая меня работоспособным и счастливым. Наконец, я хотел бы поблагодарить моего замечательного соавтора. Анита – алмазное чудо, если таковое вообще существует.

Уильям Далримпл

Спасибо Питеру Бэнсу за щедрость: он делился со мной временем и опытом, а также предоставлял доступ к его экстраординарному архиву Далипа Сингха. Многие иллюстрации в этой книге – из его коллекции, и я не могу назвать еще кого-то, кто бы уделял столько внимания и времени для сохранения артефактов Ранджита Сингха / Эра Далипа Сингха. Он всегда был для меня потрясающей поддержкой. Спасибо Алану Харту, исполнительному директору Геммологической ассоциации Великобритании: его руководство и необыкновенные знания преобразили историю Кох-и-Нура из тускло освещенного паба в Западном Лондоне. Спасибо Сью Вулмэнс – ювелирному эксперту, восторженному стороннику, бывшему рядом со мной! Я всегда буду в неоплатном долгу у Ф. С. Айязуддина, он не только один из первых авторитетов на Лахор-Дурбаре, но и человек, чья семейная история и родословная сплетаются вокруг истории Ранджита Сингха и его наследника. Его щедрое руководство оказалось просто бесценным. Спасибо Британской библиотеке и ее архивариусам, всегда предоставлявшим доступ в Королевский архив, и Амандип Мадре, моему сикхскому гиду по истории. Спасибо также Навтеж Сарна, который сделал так много, чтобы воплотить историю Далила Сингха; Патрику Уолшу, моему агенту и мудрому другу. Благодарю Чики Саркара, Амину Сайед, Александру Прингл и Майкла Фишвика за их энтузиазм по поводу этого проекта, и отдельное спасибо Нандини Мехта за помощь в рождении этого «ребенка». Спасибо моему покойному отцу, который первым взял меня за руку и повел показать Кох-и-Нур, когда мне было шесть лет, и рассказывал о его потере с такой страстью, что с тех пор этот алмаз ярко горит в моем воображении. Спасибо моему мужу и сыновьям – Симон был героическим капитаном нашего маленького корабля, пока я пересекала океаны ради этой книги. Я не смогла бы написать ее без терпения и поддержки мужа. Наконец, благодарю Уильяма Далримпла – какая радость работать с вами. Свети, о безумный алмаз!

Анита А.

Об авторах

Уильям Далримпл написал широко известный бестселлер «В Ханаду», когда ему было всего двадцать два. С тех пор он опубликовал еще семь книг и завоевал множество наград, включая премию Вольфсона по истории, премию Sunday Times «Молодой британский писатель года», мемориальную награду Даффа Купера, приз Хемингуэя и премию Рышарда Капущинского за литературный репортаж. Он живет со своей женой и тремя детьми на ферме в пригороде Дели.

Анита Ананд работает журналистом радио и телевидения более двадцати лет. По телевидению Би-би-си она представляла среди прочих шоу ежедневную политику, шоу «Небо и земля» и «Ночь новостей». В настоящее время является ведущей программы «Ответы на вопросы» на BBC Радио 4. Ее первая книга – «София: принцесса, суфражистка, революционер», получившая широкое признание. Анита живет в Лондоне с мужем и двумя детьми.

Примечания

1

В данном случае игра слов – намек на алый цвет британских мундиров.

2

Papers Relating to the Punjab 1847–9, London, 1849, f. 693.

3

James Andrew Broun Ramsay, Marquess of Dalhousie, Private Letters, London, 1911. Р. 62.

4

Dalhousie to Hobhouse, 9 April 1849. В Michael Alexander and Sushila Anand, Queen Victoria’s Maharajah: Duleep Singh 1838–93, London, 1980. Р. 13.

5

Sir Penderel Moon, The British Conquest and Dominion of India, London, 1990. Р. 616.

6

Christy Campbell, The Maharajah’s Box, London, 2000. Р. 40–42.

7

National Archives of India, Foreign Dept, Political, Foreign 1849 Dept Pol Consultation 22 Dec, No. 11. Orders for the collection of information about the history of the Koh-i-Noor.

8

Там же.

9

National Archives of India, Foreign Dept, Political, 1850, 14 June No. 72, item 14. Theophilus Metcalfe to Sir Henry Elliot, 7 January 1849.

10

Данные приведены в: Ian Balfour, Famous Diamonds, London, 2009; and Anna Malecka, ‘The Great Mughal and the Orlov: One and the Same Diamond’, Journal of Gemmology 35, no. 1 (2016): 56–63.

11

По крайней мере, судя по таблице Бальфура «Знаменитые алмазы». С. 320–321. Тут было высыпание новых больших алмазов, открытое в Южной Африке, поскольку Бальфур создал свою таблицу размеров алмазов, и вполне возможно, Кох-и-Нур теперь занимает место ниже сотого.

12

Mohammad Kazem Marvi, Alam Ara-ye Naderi (three volumes), edited by Mohammad Amin Riyahi, Tehran (third edition), 1374/1995, Vol. 2. Р. 739.

13

Борнео действительно стал главным источником бриллиантов в XVII веке. Ост-Индская компания использовала алмазы Борнео. См. Jack M. Ogden, Diamonds, Head Hunters and a Prattling Fool: The British Exploitation of Borneo Diamonds в Gems and Jewellery, September 2005, Vol. 14, No. 3. Р. 67–69.

14

Godehard Lenzen, The History of Diamond Production and the Diamond Trade, London, 1970. Р. 1–7. См. также СТР. J. Lu, Y. Nan Yao, J. F. So, G. E. Harlow, J. Lu, G. Wang, и СТР. M. Chaikin, Earliest Use of Corundum and Diamond in Prehistoric China in Archaeometry, 2005, Vol. 47. Р. 1–12.

15

The Garuda Purana, primary source edition, edited and translated by Manmatha Nath Dutt, Calcutta, 1908.

16

Raja Sourindro Mohum Tagore, Mani-masa or A Treatise on Gems, Calcutta, 1881, Pt 1. Р. 17.

17

Bhagavad Purana, Chapter 56, ‘The Syamantaka Jewel’. См. также Tagore, Mani-masa, Pt 1. Р. 9.

18

Tagore, Mani-masa, Pt 1. Р. 17.

19

Gyula Wojtilla, ‘Ratnasastra in Kautilya’s Arthasastra’, Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae 62, no. 1 (2009): 37–44.

20

Radha Krishnamurthy, ‘Gemmology in Ancient India’, Indian Journal of the History of Science 27, no. 3 (1992): 251–60.

21

Daud Ali, Courtly Culture and Political Life in Early Medieval India, Cambridge, 2004. Р. 164.

22

Vidya Dehejia, The Body Adorned: Dissolving Boundaries between Sacred and Profane in Indian Art, Ahmedabad, 2009. Р. 38.

23

Там же.

24

The Kautilya Arthasastra, translated by R. СТР. Kangle, New Delhi, 2004. Р. 8–9.

25

Adapted from E. Hultzsch, South Indian Inscriptions, Vol. 2, New Delhi, 1992 (reprint), Pt 1, Inscription No. 8. Р. 87–88; Также Vidya Dehejia, The Sensuous and the Sacred: Chola Bronzes from South India, Seattle, 2002.

26

Adapted from Hultzsch, South Indian Inscriptions, Vol. 2, Pt. 1, Inscription No. 8. Р. 87–88; Также Dehejia, The Sensuous and the Sacred.

27

India in the Fifteenth Century, Being a Collection of Narratives of Voyages to India, edited by Richard Henry Major, London, 1857. Р. 23–25.

28

Garcia da Orta, Colloquies on the Simples and Drugs of India, translated by Clements Markham, London, 1913.

29

Jonathan Gil Harris, The First Firangis, Delhi, 2014. Р. 37.

30

Там же. С. 41.

31

Da Orta, Colloquies. Р. 342–352.

32

«История Александра Великого» – фантастическое повествование о подвигах Александра Македонского, популярное в Средневековье как в Европе, так и в Азии.

33

«Найф» (naif) – название неограненного алмаза. Сейчас найфом называют естественную грань – небольшую неограненную поверхность, которую оставляют огранщики, чтобы продемонстрировать, что при огранке сохранено максимальное количество массы.

34

Babur, The Babur Nama or Journal of the Emperor Babur, translated from the Turkish by Annette Susannah Beveridge, London, 2006.

35

Самюэль Пипс – английский чиновник морского ведомства, автор дневника, в котором подробно описывал как политические интриги при дворе, так и собственные впечатления и любовные похождения.

36

Там же.

37

1 мискал = 6,22 грамма или 0,22 унции.

38

BM Ms Or 1717, Rieu’s catalogue III, 9565 Treatise on Precious Stones by Mohammad, son of Ashraf al-Hussaini. Quoted by H. Beveridge, ‘Babar’s Diamond: Was It the Koh-i-Nur’, Asiatic Quarterly Review (April 1899). Р. 370–389.

39

Abu’l Fazl, The History of Akbar, Vol. 1, translated by Whеeler M. Thackston, Cambridge, MA, 2015. Р. 549.

40

Jauhar, The Tezkereh al-Vakiat or Private Memoirs of the Emperor Humayun, translated by Charles Stewart, Edinburgh, 1832. Р. 90.

41

Там же. С. 91.

42

BM Persian Mss Or 53, Rieu’s Catalogue. Quoted by Beveridge, ‘Babar’s Diamond’. Р. 381.

43

BM Ms. Add. 9997, Rieu’s catalogue 314b. Р. 266. Quoted by Beveridge, ‘Babar’s Diamond’. Р. 382. The return of the diamond to India is also referred to in Tarikh-i-Firishta: см. Abdul Aziz, The Imperial Treasury of the Indian Mughals, New Delhi, 2009. Р. 188.

44

Quoted by Beveridge, ‘Babar’s Diamond’. Р. 379.

45

Susan Stronge, Bejewelled Treasures: The Al Thani Collection, London, 2015. Р. 24–25.

46

Assadullah Souren Melikian-Chirvani, ‘The Red Stones of Light in Iranian Culture’, Bulletin of the Asia Institute 15 (2001): 82.

47

Da Orta, Colloquies. Р. 342.

48

‘Allami, Abul Fazl, The A’in-i Akbari, translated and edited by H. Blochmann, New Delhi 1977, Vol. 1, ‘The Treasury for Precious Stones’. Р. 15.

49

Там же.

50

Sir William Foster, The Embassy of Sir Thomas Roe to India 1615–19, as Narrated in his Journal and Correspondence, New Delhi, 1990. Р. 270.

51

Quoted in Stronge, Bejewelled Treasures. Р. 29.

52

Jahangir, Tuzuk-i-Jahangiri or Memoirs of Jahangir, translated by Alexander Rogers, edited by Henry Beveridge, London, 1919. Р. 317.

53

Титул Фатх Джун (Победоносный) Ибрагим-хан получил за победу над раджой Кокры (Чхота-Нагпура), в результате которой под контроль Моголов перешли рудники региона, где добывались драгоценные камни.

54

Aziz, Imperial Treasury. Р. 173; Jahangir, Tuzuk-i-Jahangiri. Р. 320.

55

Jahangir, Tuzuk-i-Jahangiri. Р. 320.

56

Ebba Koch, ‘The Mughals and their Love of Precious Stones’, в: Halqeh-ye Nur Astaneh-ye Ferdaws, London, 2012.

57

Полностью эта часть титула звучит как Sahib al-Quiran ud-Thani – Второй господин Счастливого сближения Юпитера и Венеры.

58

Niccolao Manucci, Storia do Mogor or Mogul India, translated by William Irvine (four volumes), London, 1907, Vol. 1. Р. 222.

59

Jean Baptiste Tavernier, Baron of Aubonne, Travels in India (1676), translated by V. Ball (two volumes), London, 1889, Vol. 1. Р. 233.

60

Там же.

61

Inayat Khan, The Shah Jahan Nama of Inayat Khan, edited by W. E. Begley and Z. A. Desai, New Delhi, 1990. Р. 511.

62

Manucci, Storia do Mogor, Vol. 1. Р. 227; и Khan, Shah Jahan Nama. Р. 533.

63

Aziz, Imperial Treasury. Р. 190–198.

64

Многое написано о Павлиньем троне, но наиболее интересное эссе – это авторитетное исследование Сьюзан Стронг, ‘The Sublime Thrones of the Mughal Emperorsof Hindustan’, Jewellery Studies 10 (2004): 52–65.

65

См. Bruce Wannell’s ‘Two Versions of a Book of Jewels in Persian: On the Jawahir Nama, или Book of Jewels’ for the Simon Digby Memorial Festschrift (forthcoming).

66

Stronge, ‘Sublime Thrones’. Р. 56.

67

Khan, Shah Jahan Nama. Р. 147.

68

Уже знакомый читателю титул Шах-Джахана «Второй господин Счастливого сближения Юпитера и Венеры».

69

Декан.

70

Муин аль-Хакк вад-Дин Шахрух – сын Тимура.

71

Сын Шахруха, внук Тимура.

72

На самом деле название «Рубин Тимура» ошибочно – камень является красной шпинелью.

73

Tavernier, Travels in India, Vol. 1. Р. 315.

74

Там же. С. 316.

75

Ортензио Борджио – огранщик драгоценных камней, родом из Венеции. После того как Борджио испортил камень (из 793 карат осталось 186), Шах-Джахан намеревался его казнить, но затем помиловал, взыскав 10 тысяч рупий за неудачную работу.

76

Balfour, Famous Diamonds. Р. 81–85, 173. Бальфур принимает теорию В. Б. Мина и А. Д. Тушингема в «Короне Ирана», Торонто, 1968, что алмаз из Большой таблицы Тавернье был расколот на две части, возможно случайно, и теперь составляет Дарья-и-Нур и Нур аль-Айн, Свет из глаз.

77

См., например:, Balfour, Famous Diamonds. Р. 174; и Malecka, ‘Great Mughal’.

78

Dargah Quli Khan, The Muraqqa’ e-Dehli, translated by Chander Shekhar, New Delhi, 1989. For Ad Begum. Р. 107; for Nur Bai. Р. 110.

79

Фарук Сийяр.

80

Pere Louis Bazin, ‘Memoires sur dernieres annees du regne de Thamas Kouli-Kan et sa mort tragique, contenus dans une lettre du Frere Bazin’, 1751, в: Lettres edifiantes et curieuses ecrites des missions etrangeres, Paris, 1780, Vol. 4. Р. 277–321. These passages are at Р. 314–315, 316–318.

81

Michael Axworthy, The Sword of Persia: Nader Shah from Tribal Warrior to Conquering Tyrant, London, 2006. Р. 182.

82

Willem Floor, ‘New Facts on Nader Shah’s Indian Campaign’, в: Iran and Iranian Studies: Essays in Honour of Iraj Afshar, edited by Kambiz Eslami, Princeton, 1998. Р. 200.

83

Anand Ram Mukhlis, Tazkira, в: Sir H. M. Elliot and John Dowson, The History of India as Told by its own Historians, London, 1867–77, Vol. 8. Р. 77.

84

Sanjay Subrahmanyam, ‘Un Grand Derangement: Dreaming of an Indo-Persian Empire’, in Journal of Early Modern History, Vol. 4, Issue 3, 2000. Р. 337–378. Р. 357.

85

Floor, ‘New Facts’. Р. 210.8

86

Mukhlis, Tazkira. Р. 82–3.

87

По описанию сложно понять, что имеется в виду: в реальности в битве при Карнале войска Саадат-хана, наступавшие в центре, были остановлены огнем вооруженных мушкетами пехотинцев и замбураков – мобильных легких орудий, укрепленных на верблюжьих спинах.

88

Axworthy, Sword of Persia. Р. 207.

89

Michael Edwards, King of the World: The Life and Times of Shah Alam, Emperor of Hindustan, London, 1970. Р. 15.

90

Хауда – специальное сиденье, напоминавшее ящик и крепившееся на спине слона или верблюда. Их использовали на охоте и на войне.

91

Mukhlis, Tazkira. Р. 86.

92

Один из старейших рынок в Дели.

93

Соборная мечеть Дели.

94

Syed Ghulam Hussain Khan, Seir Mutaqherin or Review of Modern Times (four volumes), Calcutta, 1790, Vol. 1. Р. 316–317.

95

Там же. С. 315.

96

Там же.

97

Floor, ‘New Facts’. Р. 217.

98

Elliot and Dowson, History of India, Vol. 8. Р. 90.

99

Mirza Mahdi Astarabadi, ‘Tarikh-e Jahangosha-ye Naderi: The Official History of Nader’s Reign’, Bombay lithograph 1849/ 1265. Р. 207.

100

The Memoirs of Khojeh Abdulkurreem, translated by Francis Gladwin, Calcutta, 1788. Р. 26.

101

Syed Hasan Askari, Raja Jugal Kishore Despatch Regarding the Sack of Delhi by Nadir Shah, Indian Historical Records Association: A Retrospect 1919–1948, Vol. 25, Dec 1948. См. также: Abhishek Kaicker, Unquiet City: Making and Unmaking Politics in Mughal Delhi, 1707–39, unpublished PhD, Columbia University. Р. 562.

102

Abd ol-Karim Kashmiri, Bayan-e-Waqe’, translated by H. G. Pritchard, BM Mss Add 30782, ff. 86–87.

103

Marvi, Alam Ara-ye Naderi, Vol. 2. Р. 739n.

104

Elliot and Dowson, History of India, Vol. 8. Р. 93.

105

Mark Zebrowski, Gold, Silver and Bronze from Mughal India, London, 1990. Р. 52 (from Simon Digby’s unpublished translation of Mirza Mahdi Astarabadi, Tarikh-e-Jahangoshay-e-Naderi).

106

The Memoirs of Khojeh Abdul kurreem. Р. 26.

107

Axworthy, Sword of Persia. Р. 167.

108

Там же. С. 231–240.

109

Там же. С. 278–279.

110

Bazin, Memoires. Р. 320–321.

111

Там же. С. 321–322.

112

Там же. С. 322–323.

113

Роберт Макчесни, великолепный переводчик «Сирадж уль-Таварих», любезно прислал мне этот рассказ Фаиза Мухаммеда и об убийстве и о том, как Ахмад-хан Абдали получил Кох-и-Нур: «Другие афганские источники достаточно немногословны в вопросе о том, как Ахмад получил алмаз. Его личный летописец Махмуд Хусайни Джами говорит только о беспорядках в армейском лагере после убийства (см. Джами, «Тарих-и Ахмад-Шахи», Тегеран, 2005). Однако современный редактор этого издания, Гулам Хосейн Заргари Нижад, утверждает во вступлении (с. 15), что “Ахмад-хан, в день убийства захвативший алмаз Кох-и-Нур у женщин из гарема Надир-шаха и забравший другие драгоценные предметы из хозяйства шаха, после достижения Надерабада [т. е. Кандагара] начал устанавливать свою власть над афганцами”. Разумеется, автор не приводит никаких источников, но, будучи иранцем, он охотно верит в эту версию. В источнике, написанном тогда же, что и «Тарих-и Ахмад Шахи», «Тарих-и Хусайни» (или «Хусейн Шахи»), написанном во время правления Земан-шаха, точно так же говорится только то, что после убийства Ахмад-хан “направляется в Кандагар” (с. 22; рукопись в архивах в Кабуле). «Тарих-и Султани», насколько я знаю, ничего не говорит об алмазе. Единственный афганский источник, Шер Мухаммад-хан Гандапур из Дера-Исмаил-Хана, в середине XIX века (он умер в 1885 году) упоминал о Кох-и-Нуре, говоря о беспорядках и стычках между подразделениями армии Надир-шаха, возникших после известия о его смерти. Он упоминает лишь, что Ахмад-хан сначала стремился выполнить свой долг, поскольку он должен был в качестве телохранителя Надир-шаха охранять его имущество, но далее сообщает: “Что касается афганцев, то, отбив узбеков и афшари, которые нападали на них, они разграбили шахское имущество, забрали много ценных вещей и отправились в Кандагар” («Тарих-и Хуршид-и Джахан», Лахор, 1894, с. 169). Как бы то ни было, я не знаю, где Фаиз Мухаммад получил эту информацию. Тем не менее его версия лучше прочих объясняет происходившее, предполагая, что Ахмад-хан получил вознаграждение за выполнение своего долга по охране гарема, а не что он или другие афганцы забрали камень силой».

114

James Baillie Fraser, Narrative of a Journey into Khorasan, in the Years 1821 and 1822, London, 1825, Appendix B. Р. 43.

115

Michael Axworthy, Iran: Empire of the Mind: A History from Zoroaster to the Present Day, London, 2007. Р. 173; см. также Balfour, Famous Diamonds. Р. 176.

116

Григорий Орлов действительно тронулся рассудком после смерти жены, но умер в своем имении Нескучное под Москвой два года спустя.

117

Balfour, Famous Diamonds. Р. 214.

118

Ganga Singh, Ahmad Shah Durrani, Delhi, 1925. Р. 25–26.

119

Mountstuart Elphinstone, An Account of the Kingdom of Caubul, London, 1819, Vol. 2. Р. 281–284.

120

Mir, Zikr-I Mir: The Autobiography of the Eighteeenth Century Mughal Poet, Mir Muhammad Taqi ‘Mir’, translated, annotated and introduced by C. M. Naim, New Delhi, 1998. Р. 83–55, 93–94.

121

Singh, Ahmad Shah. Р. 260.

122

Translated by A. Habibi, в: Louis Dupree, Afghanistan, Oxford, 1973. Р. 337.

123

Jonathan Duncan, ‘Purn Puri’, Asiatic Researches (1792), Vol. 5 (1799). Р. 37–49.

124

Singh, Ahmad Shah. Р. 326.

125

Mirza Ata Muhammad, Naway Ma’arek (The Song of Battles), Published as Nawā-yi ma’ar-ik. Nuskha-ikhat.t.ī-i Mūza-i Kābul mushtamal bar wāqi’āt-i ‘as.r-i Sadōzā‘ī u Bārakzā‘ī, ta’līf-i Mīrzā Mīrzaā ‘At.ā‘-Muh.ammad, Kabul, 1331 AH/ 1952 (Nashrāt-i Anjuman-i tārīkh, No. 22 [with a preface by Ah.mad-’Alī Kohzād, without index]; idem: Āryānā, VIII (1328–9 AH / 1950), Introduction. Р. 1–9.

126

Robert Byron, The Road to Oxiana, London, 1937. Р. 90.

127

Fayz Muhammad, Siraj ul-Tawarikh (The Lamp of Histories), Kabul, 1913, translated by R. D. McChesney (2013), Vol. 1. Р. 63.

128

Olaf Caroe, The Pathans, London, 1958. Р. 262; Syad Muhammad Latif, History of the Punjab, New Delhi, 1964. Р. 299; Robert Nichols, Settling the Frontier: Land, Law and Society in the Peshawar Valley 1500–1900, Oxford, 2001. Р. 90.

129

Muhammad, Naway Ma’arek, Introduction. Р. 1–9.

130

Sohan Lal Suri, Umdat-ut-Tawarikh: An Original Source of Punjab History: Chronicles of the Reign of Maharaja Ranjit Singh 1831–1839 by Lala Sohan Lal Suri, translated by V. S. Suri, Delhi, 1961; Amritsar, 2002. Р. 33.

131

H. T. Prinsep, History of the Punjab, and of the rise, progress, & present condition of the sect and nation of the Sikhs [based in part on the ‘Origin of the Sikh Power in the Punjab and political life of Muha-Raja Runjeet Singh’], London, 1846, Vol. 1. Р. 260; Muhammad, Siraj ul-Tawarikh, Vol. 1. Р. 84; Elphinstone, Kingdom of Caubul, Vol. 1. Р. 317.

132

Одно из афганских племен.

133

Muhammad, Siraj ul-Tawarikh, Vol. 1. Р. 88.

134

Muhammad, Naway Ma’arek; Shah Shuja, Waqi’at-i-Shah Shuja, Introduction. Р. 1–9.

135

Sultan Mohammad Khan ibn Musa Khan Durrani, Tarikhi-Sultani, began writing on 1 Ramzan 1281 AH (Sunday, 29 January 1865) and published first on 14 Shawwal 1298 AH (Friday, 8 September 1881), Bombay. Р. 212.

136

Там же. С. 217.

137

Muhammad, Naway Ma’arek. Р. 5.

138

Tarikh-i-Sultani. Р. 219.

139

Elphinstone, Kingdom of Caubul, Vol. 1. Р. 67–68.

140

20–25 см.

141

Fraser Papers, Inverness, Vol. 30. Р. 171. WF to his father, 6 March 1809.

142

Там же. С. 201–206. WF to his father, 19 June and 6 July 1809.

143

Muhammad, Naway Ma’arek. Р. 10–12.

144

Shuja, Waqi’at-i-Shah Shuja, The 26th Event; см. также Muhammad, Siraj ul-Tawarikh, Vol. 1. Р. 122.

145

Alexander Burnes, Travels into Bokhara, Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary and Persia, см. также a Narrative of a Voyage on the Indus from the Sea to Lahore (three volumes), London, 1834, Vol. 2. Р. 309–310.

146

Shuja, Waqi’at-i-Shah Shuja, The 26th Event.

147

Muhammad, Naway Ma’arek. Р. 13–15, 35–36, for the promised Rs 200 000.

148

«Ади Грантх», или «Гуру Грантх Сахиб» – основной священный текст сикхов.

149

Shuja, Waqi’at-i-Shah Shuja, The 26th Event.

150

Джагир – земельный надел.

151

Punjab Archives, Lahore, from Ochterlony in Ludhiana to John Adam, Calcutta, 23 April 1813, Book 13, No. 42, No. 164. Р. 98.

152

Prinsep, History of the Sikhs, Vol. 2. Р. 14–15.

153

The Hon. Emily Eden, Up the Country: Letters Written to her Sister from the Upper Provinces of India, London, 1930. Р. 198–199.

154

National Archives of India, Foreign Political Dept, 1850, 14 June No. 74, 75 Subject: Account of the KOHINUR while it was in the possession of the Lahore Durbar previously. Duplicate Copy. No. 174 of 1850 From Major Macgregor CB, Deputy Commissioner, Lahore. To СТР. Melville Esquire, Secretary to the Board of Administration for the Affairs of the Punjab, Lahore, April 20 1850.

155

Главный праздник года в индуизме и сикхизме.

156

Дашара, также Виджаядашами – индуистский праздник, символизирующий победу добра над злом.

157

Там же.

158

Там же.

159

Там же.

160

Bhai Nahar Singh and Kirpal Singh (eds), History of the Koh-i-Noor, Darya-i-Noor and Taimur’s Ruby, New Delhi, no date. Р. 33.

161

Eden, Up the Country. Р. 209.

162

Ben Hopkins, The Making of Modern Afghanistan, London, 2008. Р. 51.

163

Burnes, Travels into Bokhara, Vol. 1. Р. 143.

164

Там же. С. 144.

165

Khushwant Singh, Ranjit Singh: Maharaja of the Punjab, London, 1962.

166

Там же. С. 257.

167

Prinsep, History of the Sikhs, Vol. 2. Р. 158.

168

Eden, Up the Country. Р. 235.

169

Singh, Ranjit Singh. Р. 257.

170

Джаганнат /Джаггернаут или «Господь Вселенной»/ является божеством, которому поклоняются индусы и буддисты.

171

Suri, Umdat-ut-Tawarikh. Р. 694.

172

Prince Alexis Soltykoff, Voyages dans l’Inde, Paris, 1858.

173

J. Limbird, The Mirror of Literature, Amusement, and Instruction, containing original papers, Vol. 8, London, 1845. Р. 230.

174

Сати, согласно древнему индуистскому обычаю, – замужние женщины, сожженные заживо на погребальных кострах своих умерших мужей.

175

Sohan Lal Suri, Umdat-ut-Tawarikh, translated by V. S. Suri (Amritsar, Guru Nanak Dev University 2002), 3 (v), Р. 484–489.

176

Там же, 3 (v.). С. 489.

177

John Martin Honigberger, Thirty-Five Years in the East: Adventures, Discoveries, Experiments, and Historical Sketches, Relating to the Punjab and Cashmere; в: Connection with Medicine, Botany, Pharmacy, &c., London, 1852. Р. 100.

178

Там же.

179

Там же. С. 47.

180

Gora на хинди означает «белый», «бледнолицый».

181

Там же. С. 53.

182

Там же. С. 54.

183

Там же.

184

Жан-Франсуа Аллард (Франция), Паоло ди Авитабиле (Италия, Неаполь), Клод-Огюст Корт (Франция) и Жан Батист Вентура (Италия, Модена) были генералами в армии Ранджита Сингха.

185

Honigberger, Thirty-Five Years in the East. Р. 57.

186

Там же. С. 58.

187

Индуистским священнослужителям.

188

Asiatic Journal and Monthly Register for British India and its Dependencies 28 (1839).

189

Era, 20 October 1839.

190

Имеется в виду Ратха-ятра – индуистский праздник колесниц. Основной фестиваль проводится в Пури в Ориссе.

191

Lady Login, Sir John Login and Duleep Singh, London, 1890. Р. 196.

192

Stephen Howarth, The Koh-i-noor Diamond, London, 1980. Р. 112.

193

Fakir Syed Aijazuddin, The Resourceful Fakirs, Delhi, 2014. Р. 253.

194

Honigberger, Thirty-Five Years in the East. Р. 104.

195

George Monro Carmichael Smyth, A History of the reigning family of Lahore, with some account of the Jummoo rajahs, the Seik soldiers and their sirdars, Calcutta, 1847. Р. 32, 33.

196

Honigberger, Thirty-Five Years in the East. Р. 102.

197

Там же. С. 103.

198

В наши дни эти ворота известны как Дхуни Дарваза – ворота убийства.

199

Золотой трон Пенджаба теперь находится в музее Виктории и Альберта в Лондоне.

200

Автор не включает в список сыновей Ишар Сингха, умершего в возрасте года с небольшим.

201

Honigberger, Thirty-Five Years in the East. Р. 111.

202

Prinsep, History of the Sikhs. Р. 276.

203

Honigberger, Thirty-Five Years in the East. Р. 112.

204

Пурда (перс. «занавес») – традиционный женский морально-этический кодекс, распространенный среди мусульман Индии, в Пакистане и Афганистане. Предписывает женщине проводить жизнь в стенах дома, вести домашнее хозяйство и подчиняться родственникам-мужчинам.

205

Хальса – название всей военизированной общины сикхов, игравшей важную роль в управлении государством. К моменту описываемых событий армия (Дал Хальса) находилась в жестком противостоянии с правящим домом.

206

The Indian Mutiny, to the Evacuation of Lucknow: To which is Added, a Narrative of the Defence of Lucknow, and a Memoir of General Havelock, compiled by the Former Editor of the Delhi Gazette, London, 1858. Р. 194.

207

Джагир – форма феодального землевладения в Индии в XVI–XIX веках. Владелец джагира, джагирдар, был полновластным хозяином своей земли, получая часть земельного налога, в обмен на что обязался содержать отряд конницы. Размер джагира варьировался в зависимости от ранга джагирдара.

208

Письмо Хардинга Лоуренсу цитируют Майкл Александер и Сашила Ананд. Queen Victoria’s Maharajah: Duleep Singh 1838–93, London, 1980. Р. 7.

209

Maharajah Duleep Singh Correspondence, edited by Ganda Singh, Patiala, 1972. Р. 90.

210

Rani Jindan to J. Lawrence, undated, translated from Punjabi. Р. 26.

211

Letter from Hardinge to Eliot, 27 August 1847; Там же. С. 32.

212

Kushwant Singh, A History of the Sikhs: 1839–2004, Vol. 2, Delhi, 2004. Р. 78.

213

The Duke of Argyll, India under Dalhousie and Canning, London, 1865. Р. 9.

214

Edwin Arnold, The Marquis of Dalhousie’s Administration of British India (two volumes), London, 1862, Vol. 1. Р. 103.

215

James Andrew Broun Ramsay, Marquess of Dalhousie, Private Letters, London, 1911. Р. 62.

216

Там же.

217

Letter from Robert R. Adams, Assistant Comissioner of Lahore, to Lena Login, 2 November 1849. Reproduced in Lady Login, Lady Login’s Recollections: Court Life and Camp Life 1820–1904, London, 1917. Р. 80.

218

Там же. С. 76–7.

219

Login, Sir John Login and Duleep Singh. Р. 217.

220

Там же. С. 166.

221

Там же. С. 128.

222

Delhi Gazette, quoted in the Kendal Mercury, 30 September 1848.

223

Broughton Mss, Dalhousie to Hobhouse, 22 December 1848, British Library (BL) 36456–36483.

224

Там же.

225

Broughton Mss, Dalhousie to Hobhouse, 4 April 1849, BL 36456–36483.

226

Mining Journal, 13 January 1849.

227

Login, Sir John Login and Duleep Singh. Р. 154.

228

Там же. С. 155.

229

Там же. С. 174.

230

Там же. С. 175.

231

Lady Login, Recollections. Р. 83.

232

Login, Sir John Login and Duleep Singh. Р. 175.

233

Там же. С. 177.

234

Там же.

235

Там же.

236

Alexander and Anand, Queen Victoria’s Maharajah. Р. 19.

237

Avtar Singh Gill, Lahore Darbar and Rani Jindan, Ludhiana, 1983. Р. 231.

238

Login, Sir John Login and Duleep Singh. Р. 157.

239

Lloyd’s Weekly Newspaper, 1 July 1849.

240

Quoted in Alexander and Anand, Queen Victoria’s Maharajah. Р. 13.

241

Dalhousie, Private Letters. Р. 124.

242

Reginald Bosworth Smith, Life of Lord Lawrence, London, 1912. Р. 175.

243

Там же.

244

Там же.

245

Dalhousie, Private Letters. Р. 124.

246

Там же.

247

Howarth, The Koh-i-noor Diamond. Р. 138.

248

Morning Post, 1 July 1850.

249

Палладианский стиль – ранняя форма классицизма, основы которой были заложены итальянским архитектором Андреа Палладио. Пользовался большой популярностью в Британии в XVII–XVIII вв.

250

Палладианский стиль – ранняя форма классицизма, основы которой были заложены итальянским архитектором Андреа Палладио. Пользовался большой популярностью в Британии в XVII–XVIII вв.

251

Там же.

252

Заминдар – феодал-землевладелец в средневековой Индии.

253

Dalhousie, Private Letters. Р. 139.

254

Там же.

255

Dalhousie, Private Letters. Р. 396.

256

Queen Victoria’s Journals, 1 May 1851, Royal Archives (RA).

257

Roger Fulford, The Prince Consort, London, 1949. Р. 45.

258

Juliet Gardiner, Queen Victoria, London, 1997. Р. 79.

259

John Loadman and Francis James, The Hancocks of Marlborough: Rubber, Art and the Industrial Revolution – A Family of Inventive Genius, Oxford, 2010. Р. 127.

260

The Times, 2 May 1851.

261

Там же.

262

Glasgow Herald, 5 May 1851.

263

Quoted in The North American Miscellany, Boston, 1851, Vol. 2. Р. 334 (Vol. 939 of American Periodical Series 1800–1850).

264

London Evening Standard, 16 June 1851.

265

Там же.

266

London Evening Standard, 16 June 1851.

267

Там же.

268

London Evening Standard, 23 June 1851.

269

London Evening Standard, 14 October 1851.

270

Dalhousie, Private Letters. Р. 172.

271

Cyril Davenport, The English Regalia, London, 1897.

272

Illustrated London News, 24 July 1852.

273

Morning Chronicle, 19 July 1852.

274

Louis J. Jennings (ed.), The Correspondence and Diaries of the Late Right Honourable John Wilson Croker, Cambridge, 2012. Р. 354.

275

Веллингтон был произведен в рыцари ордена Бани в сентябре 1804 года, в марте 1805 года он отплыл обратно в Англию.

276

Там же.

277

Там же.

278

Горизонтальная пластина, традиционно используемая для обрезки алмазов, сделанная из специального тяжелого и пористого литого железа.

279

Morning Chronicle, 19 July 1852.

280

Login, Sir John Login and Duleep Singh. Р. 180.

281

Maa на хинди означает «мать», baap – «отец».

282

Login, Lady Login’s Recollections. Р. 88.

283

Ученые-брахманы.

284

Dalhousie, Private Letters. Р. 156.

285

Там же. С. 157.

286

Queen Victoria’s Journals, 6 July 1854, RA.

287

Там же, 10 July 1854.

288

Login, Lady Login’s Recollections. Р. 123.

289

Там же. С. 123–4.

290

Там же. С. 124.

291

Там же.

292

Там же. С. 125–126.

293

Login, Lady Login’s Recollections. Р. 125–6.

294

Там же.

295

Крест Пэтти (или крест партии, известный также как «cross formée», или «croix pattée») – тип креста, имеющего узкие стрелы в центре и часто расширенный в изогнутой или прямой линии, так, что они будут широкими на периметре.

296

Garrard’s invoice, reproduced in Suzy Menkes, The Royal Jewels, London, 1985. Р. 12.

297

Радж, Британский Радж – название периода британского владычества над Индией в 1857–1947 годах.

298

Перефраз псалма 79:1: «Боже, язычники вторглись во владения Твои».

299

Login, Sir John Login and Duleep Singh. Р. 463.

300

Там же. С. 470.

301

Duleep Singh to Queen Victoria, 13 Sep 1880, QVM. Р. 138.

302

Queen Victoria to Duleep Singh, 18 Sep 1880, QVM. Р. 139.

303

Duleep Singh to Palace, Memo 15 December 1883, Vic Add N2/ 145, RA.

304

Duleep to Queen Victoria, 16 September 1884, Vic Add N2/ 176, RA.

305

Кокарда – круговое расположение камней, выглядит как розочка.

306

Coronation Oath Act 1688, Section III.

307

Kuldip Nayar, Tribune, 17 July 2005.

308

Там же.

309

Взято из программы, представленной Анитой Ананд в 2002 году.

310

Это неметрическая измерительная система, действующая в XIX веке для 108,93-каратного Кох-и-Нура.

311

В консонантном арабском письме двадцати восьми буквам арабского алфавита присваиваются числовые значения.

Content

Уильям Далримпл, Анита Ананд
Кох-и-Нур
Семейные трагедии, коварные заговоры и загадочные убийства в истории самого большого алмаза

Введение

Часть первая Сокровище в троне

Глава 1 Индийская предыстория Кох-и-Нура

Глава 2 Моголы и Кох-и-Нур

Глава 3 Надир-шах: Кох-и-Нур отправляется в Иран

Глава 4 Дуррани: Кох-и-Нур в Афганистане

Глава 5 Ранджит Сингх: Кох-и-Нур в Лахоре

Часть вторая Сокровище в короне

Глава 1 Город пепла

Глава 2 Мальчик-король

Глава 3 Переезд в Англию

Глава 4 Великая выставка

Глава 5 Первая огранка

Глава 6 «Верноподданный» королевы Виктории

Глава 7 Сокровище и корона

Глава 8 «Мы должны вернуть Кох-и-Нур»

Библиография

Благодарности

Об авторах

Примечания