Андрей Владимирович Гладышев

1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов

Предисловие

«Если бы я разбил коалицию,

<…> я обезопасил бы мир от казаков»

Наполеон

1814 год вошел в историю как год краха Наполеоновской империи. Зимне-весенняя военная кампания закончилась подписанием мира и торжественным вступлением 31 марта войск союзников по антифранцузской коалиции в Париж.

О кампании 1814 года во Франции историкам известно многое. Есть работы, демонстрирующие комплексный подход: военные действия переплетаются волей авторов с экономическими, политическими, дипломатическими событиями и процессами. Но среди массы литературы первое место, безусловно, занимают публикации, посвященные ее чисто военным аспектам. Как правило, это касается в первую очередь блестящих операций, сражений, перемещения войск, стратегических замыслов и тактических шагов сторон. Но даже с точки зрения истории событийной, история интервенции и оккупации Франции в 1814 г. еще требует уточнений и комментариев. Менее изучены события на периферии зон главных сражений, на окраине главных театров военных действий.

Из истории кампании 1814 года, прежде всего известны те эпизоды, которые связаны с непосредственным участием в событиях Наполеона, а рейды, стычки, засады отдельных отрядов игнорируются. При этом данные мемуаристов и историков весьма противоречивы: когда речь идет о численности войск противника, то цифры практически всегда завышены; когда речь идет о соотечественниках, то историки на свой вкус выборочно используют официальные донесения, неофициальные письма, мемуары и даже газетные публикации, не слишком заботясь о сопоставлении и корреляции данных. Отсюда появляются ошибки в датах, путаница или двусмысленность в именах и фамилиях, составе и численности отрядов, трудноузнаваемые транскрипции населенных пунктов и т. п.

Порой, чтобы установить первоисточник той или иной информации, кочующей из книги в книгу, из статьи в статью, приходится проводить полудетективное расследование, чтобы в конце концов разочароваться в достоверности этой информации. Даже официальные рапорты, выуженные из архивов, — источник не слишком надежный, особенно когда дело касается описания событий разными противоборствующими сторонами или когда речь заходит о поощрении героев. Конечно, французские краеведы или военные историки не одного поколения трудились и трудятся над сбором информации как в региональных, так и в центральных архивах, и их находки требуют к себе внимания, обобщения, комментариев.

Но кампания 1814 года была не только войной солдат и генералов; как совершенно справедливо заметила М.-П. Рей: она «была еще и войной слов и образов, в которой важную роль сыграли идеологические посылы, понятия и особенности взаимного восприятия сторон»[1]. И если Отечественная война 1812 года была для массы гражданских русских самым масштабным и шокирующим опытом контакта с «французом», то таким же опытом для массы гражданского населения Франции стала интервенция войск союзников и военная оккупация 1814 года.

Обращение к проблематике, сопровождавшей военные действия оккупации, ставит перед исследователем целый ряд новых вопросов: акцент исследователя от наблюдения за взаимодействиями между противоборствующими военными лагерями смещается к наблюдению за гражданскими и их взаимодействию с военными. «Как привыкший к победам народ переживает поражения? Какие он вырабатывает стратегии приспособления к присутствию на его территории завоевателей? Какие повседневные связи устанавливаются между побежденными и победителями?»[2] Перечень вопросов, связанных с историей оккупации, будет весьма широк: от соотношения деклараций и практик поведения оккупантов до форм сопротивления и сотрудничества со стороны оккупированных, от обоюдных пропагандистских усилий по формированию у гражданского населения определенных представлений об оккупации до функционирования образов оккупации в исторической памяти поколений[3].

Между тем, за исключением французских краеведов, исследователи редко обращались к истории оккупации Франции в 1814 г. Одним, видимо, авторитетность фамилий предшественников не позволяет взяться за детальную картину оккупации, другим же просто был не интересен региональный подход; они предпочитали более масштабные полотна, для которых достаточно более или менее проверенных (точнее, не оспариваемых в историографии) сведений, позволяющих, абстрагируясь от частностей, рассуждать о стратегических замыслах и тактических действиях противников в кампании 1814 года[4].

Итак, помимо чисто военной стороны кампании 1814 года нас будет интересовать ее антропологическое измерение[5]. Когда мы ведем разговор о взаимоотношениях местного населения с интервентами и оккупантами, то необходимо иметь в виду, что эти взаимоотношения зависели не только от национальности оккупантов или степени брутальности/толерантности их поведения. На эти взаимоотношения оказывало влияние множество факторов. Разновеликих и разнохарактерных. Чисто субъективных, ситуативных, случайных и относительно объективных, связанных с социально-экономическим развитием региона. Все связано: неурожай, особенности менталитета, наличие/отсутствие авторитетного лидера. «Региональная» специфика подразумевает, что речь идет не столько о департаментах, сколько об исторических областях, таких как Шампань, Форез или Гатине. Революция вместо провинций создала департаменты, но провинциальная идентичность сохранялась поверх новых административных границ: новые поколения с «департаментской самоидентификацией» еще не выросли. Не случайно французские историки часто предпочитают «провинциальный», а не «департаментский» принцип в определении географических рамок своих исследований[6]. Да и союзники относились к французам в 1814 г. по-разному: в массовом сознании играли свою роль память о поведении французов в 1806 г. в Берлине или в 1812 г. в России, представления о французской цивилизованности и т. п.

Одними из важнейших детерминант в восприятии оккупанта и интервента будут этнические архетипы, стереотипы и образы. В данном случае нас будут интересовать в первую очередь образы русских, механизмы формирования и функционирования которых помогут лучше представить эволюцию и истоки русофобских настроений на Западе.

Французы писали о России много, на тему «Россия и русские глазами французов» есть несколько объемистых исследований со своими достоинствами и недостатками. Но, несмотря на все усилия мемуаристов и историков, как недавно констатировал Ален Безансон, знание современного французского обывателя о России часто сводится к двум базовым стереотипам: в России были казаки, а сама она была «тюрьмой народов»[7].

Действительно, казаки оставили глубокий след в исторической памяти французов: интерес к ним выделяется даже на фоне интереса ко всему русскому и российскому вообще. Ш. Краусс, изучавшая образ России во французской литературе XIX в., отдельный параграф — «Пики и свечки казаков» — посвятила казакам, отмечая при этом, что они стали «фундаментальным персонажем» во французских текстах XIX в.: со временем коллективная память сделала казаков «самым живописным элементом» в истории оккупации Франции. Речь идет о перезаписи, позволяющей преодолеть «унизительный опыт», об усилии по его «измельчению», которое выражается риторическим вопросом «Кто, впрочем, не видел своего казака?»[8] Казачьи бивуаки на Елисейских полях стали своеобразным символом времени, или, как выразился Ж. Брейяр, «постоянно повторяющейся ссылкой, настоящим топосом политической жизни французов», при том что часто «казаки и вообще русские представлялись реинкарнацией гуннов — варваров, пришедших из Азии, чтобы опустошить Запад»[9]. Над подобным восприятием казаков иронизировал еще их атаман М.И. Платов, который, уезжая из Труа, бросил членам муниципалитета: «Господа, варвары севера, покидая город, имеют честь вас приветствовать»[10].

Казаки в кампании 1814 года выполняли разнообразные функции: от непосредственного участия в сражениях до разведки, поддержания связи между корпусами и армиями или конвоирования пленных; они могли действовать как в составе интернациональных «летучих отрядов» (совместно, например, с венгерскими гусарами или баварскими шеволежерами), так и в составе чисто российских отрядов (под командованием, например, лично М.И. Платова). Казачьи полки были приписаны также к главным квартирам, входили в личный конвой императора Александра I.

Часть 1

В ожидании «казака»

1.1. Предзнание и пропаганда

До встречи с «Чужим»

В 1814 г. гражданское население Франции, парижане и провинциалы, жители департаментских «столиц» и затерянных в лесах деревушек впервые в таком массовом порядке были вынуждены контактировать с русскими. Далекая и заснеженная Россия, олицетворяемая ее легендарными «казаками», требовательно постучалась в двери их жилищ. Не то чтобы французы вообще не задумывались, что так оно и может случиться, но, сколько к интервенции ни готовься, все равно было и страшно, и неожиданно быстро, и неприятно. Особенно пугала встреча с казаками, о которых много слышали, но с которыми немногие лично общались, и уж совсем никто не принимал их у себя дома.

Всякой встречи с «Чужим» предшествует некое предзнание, будь оно неосознанным, архетипическим или же формируемым целенаправленно «сверху» и плохо отрефлексированным «снизу» стереотипическим представлением о «Другом». Нужно иметь в виду эффект апперцепции при первой встрече с «Другим»: содержание и направленность восприятия обусловлены знаниями и предшествующим опытом (в том числе и коллективным), сложившимися интересами, взглядами и отношением человека к окружающей действительности. И здесь нам не обойтись без архетипов и стереотипов[11]. Так, выделяя неотрефлексированный уровень, через анализ «символов-репрезантов» в фольклоре можно обнаружить укорененные в глубинах коллективной памяти архетипические черты восприятия иноземных захватчиков. Выделяя «слабо отрефлексированный» уровень, можно констатировать «чрезвычайно стереотипный и крайне упрощенный» образ казака во французской прессе, а обращаясь к мемуарным или эпистолярным свидетельствам современников, попытаться проследить «эквилибр между старыми стереотипами и новыми впечатлениями» от контакта с русскими в период кампании 1814 года[12].

Естественно, в общественном сознании французов к 1814 г. уже сложились определенные представления о казаке. М.-П. Рей, ссылаясь на публикацию Г. Кабаковой, пишет о «коллективном образе» казака, корни которого уходят в конец XVIII в., о «стереотипах», которые «оживились весной 1814 г. во время вступления союзных войск в Париж, о постепенной эволюции этого образа через „реальные контакты“»[13]. Конечно, с точки зрения формальной логики «реальные контакты» сами по себе могли как облагородить образ русских, так и усугубить мнения об их брутальности, «оживление» образа казака происходит, видимо, все же не весной 1814 г., а еще в декабре-январе, да и сам образ казака имеет более раннее происхождение.

Западноевропейцы были давно знакомы с казаками. Первые употребления термина «казак» появляются едва ли не с конца XIII — начала XIV в. С XVI в. казаки свободно ездили в Европу, в том числе и в качестве наемников: в 1578 г. в польской армии был создан первый регулярный полк украинских казаков. С середины XVII в. в Италии, Германии, Англии и Франции выходили книги, посвященные истории казачества или их военному искусству[14], Европа переживала определенную моду на «казачьи» (нерегулярные) части, а под самими «казаками» западноевропейцы в первую очередь понимали легкую кавалерию.

Ж. Антрэ признает, что негативный образ казака существовал не всегда. По его мнению, до 1812 г. казаков представляли и как защитников христианской Европы, и в то же время как угрозу для Запада[15]. В принципе с этим тезисом французского историка можно согласиться, если отказаться от 1812 г. как от некоего рубежа, кардинально поменявшего представления о казаках. Уже с начала XVIII в. выход России в Европу явился для западноевропейцев вызовом, ответом на который стало формирование образа российской империи. Понятно, что «образ казака» не мог функционировать совершенно отдельно от «образа России»[16]. А Франция как страна интеллектуальной гегемонии в век Просвещения играла ключевую роль в формировании образа России на Западе.

Литература «об ужасающих поступках московитских калмыков и казаков» печаталась на Западе, по крайней мере, со времен Северной войны Петра I. Иррегулярные войска — казаки, калмыки, башкиры, татары — представлялись одной дикой, плохо управляемой массой, «нецивилизованными воинами», варварами, склонными зачастую к грабежу и насилию. Со временем «казаки» приобрели такой имидж (насколько заслуженный и насколько выдуманный вражеской пропагандой — другой вопрос), что их стали использовать и как фактор психологического устрашения. Тому способствовало то, что казачество, столь долгое время и столь упорно настаивавшее на своей особости в административно-правовом отношении и ставшее со временем отдельным сословием, не могло (да и не хотело) в один день отказаться от своих привычек и обычаев. Даже регулярные части не брезговали время от времени уходить в «поиск и разорение». Когда же дело касалось обеспечения повседневной жизни войска фуражом или провиантом, то и начальство часто смотрело на казачьи экспроприации сквозь пальцы, а то и поощряло их. Спустя какое-то время, с той поры, как европейские государства осуществили переход от ополчения к регулярной армии, использование нерегулярных войск постепенно становилось признаком «нецивилизованности». Но русское командование, несмотря на то что отдельные генералы, состоящие на российской службе, относились к казакам и вообще нерегулярным частям с некоторым пренебрежением, все же продолжало использовать такие воинские подразделения[17].

Все войны, которые вела Россия и в которых ее западные противники могли столкнуться с российскими иррегулярными частями, добавляли и усиливали этот образ казака, который стал непременной составляющей образа России в целом: «После Семилетней войны описание казаков, калмыков, башкир как диких орд насильников станет общим местом в западных исторических сочинениях»[18]. Иногда при этом их вольницу объясняли, как Левек[19], страстной любовью к свободе и ненавистью к любому принуждению. Из переведенной на французской язык и изданной в 1786 г. книги У. Кокса читатель мог понять, что свободу казаки любят настолько, что никого не слушаются и их даже «невозможно объединить в эскадроны»[20].

Сегодня французские исследователи подчеркивают, что «воображаемая Россия» не была продуктом исключительно французским: Россия и Франция даже не соседи, а прямые контакты между ними были достаточно фрагментарны. Французские правительства времен Старого Порядка долгое время игнорировали Россию, а французские обыватели, за исключением некоторых торговцев и ученых, также не обременяли себя изучением этого «государства Севера»[21]. Россия в XVIII в. для западноевропейцев продолжала оставаться страной малоизвестной. Шапп д’Отрош в 1769 г. отнес ее к «странам Севера», увязав характер правления и нравы народов с климатическими условиями их страны. Россия у него — страна «рабов», православных «фанатиков» и опустошений, творимых казаками. Поскольку Россия весьма сильно отличалась от других стран Европы, то взгляд человека Запада на нее — взгляд не просто путешественника, но и ученого. Публикации по России, которыми располагали французы на рубеже веков, были весьма пестрыми. Из работ П.С. Палласа, переведенных на французский язык, при желании можно было вынести представление о России как непрочном и хрупком конгломерате различных народов и, соответственно, о легкости завоевания страны[22]. В том же году, что и книга Палласа, во Франции вышла первая работа собственно французского автора по общей истории Украины и о запорожских казаках, в частности — сочинение атташе французского посольства в Петербурге, известного масона Жана-Бенуа Шерера[23]. Одни авторы, как Левек в 1780–1783 гг., хвалили Россию, другие, как К.К. Рюльер в 1797 г., высмеивали и критиковали.

С началом Революции образ России, рисуемый новыми властями, приобрел почти исключительно негативные черты, реверансы просветителей в адрес «Семирамиды Севера» были забыты[24]. Подавление польского восстания войсками Суворова вызвало волну критики: парижская пресса не скупилась на проклятия в адрес «русских варваров». Буасси д’Англа с трибуны Конвента призывал европейцев вместе «остановить опустошающий бич» «наследников Аттилы», имея в виду успехи России последних лет на международной арене[25]. С этого времени «французская пропаганда приобрела собственно антирусский характер», главной идеей стало отсечение России от Европы, на место оппозиции «свободная Франция — угнетенная Европа» приходит другая: «цивилизованная Европа — варварская Россия»[26].

Информация о России доходила до французов не только посредством печатного слова, но и в устной форме: в виде рассказов очевидцев, побывавших в России и вернувшихся на родину[27], будь то эмигранты из корпуса принца Л.Ж. Конде или столичные модистки. Некоторые пытались быть объективными, но большинство повествовало о том, о чем хотела слышать публика: авторитет очевидцев подкреплял сложившиеся предубеждения.

Наметившееся сразу после смерти Екатерины II потепление русско-французских отношений закончилось очень быстро. В июле 1798 г. Ш.-М. Талейран направил в Директорию свой «Мемуар», в котором был четко обозначен главный (наряду с Англией) враг Франции в лице России. Талейран рассуждал о поддержке Турции и перспективах войны с Россией; его план предусматривал, в частности, разрушение Херсона и Севастополя в качестве «мести за безумное неистовство русских»[28].

В конце 1798 г. сложилась 2-я антифранцузская коалиция, в которую вошла и Россия. Пережившее революцию поколение французов прекрасно помнило интервенцию во Францию войск 1-й антифранцузской коалиции. Но тогда в рядах интервентов шли роялисты-эмигранты, а теперь — казаки. Победы Суворова в Италии вновь оживили архетипический страх французов перед варварами Севера. Памфлеты описывали продвижение войск коалиции как повторение древних варварских нашествий на Европу. Все заговорили о «казаках» и их ужасном предводителе Суворове. Из уст в уста передавались почерпнутые из газет рассказы, как несколькими годами раньше эти самые «русские казаки вырезали 16.000 жителей варшавского предместья Прага, которых они захватили врасплох безоружными»: «Это был подвиг в духе их вождя Суворова, невежественного и свирепого маньяка, храброго лишь когда он напьется водки», — пугал читателей официозный Moniteur. Клерикал и роялист, заклятый враг Французской революции граф Жозеф де Местр, потрясенный зрелищем русских войск, вступающих в Падую, писал: «Я видел их, и какие мысли они мне внушили! Казаки больше похожи на разбойников, чем на солдат. Так вот они, скифы и татары, явившиеся из полярных стран, чтобы сразиться с французами!»[29]

Страх простых французов перед казаками порой принимал фантасмагорические формы. Некоторые, например, были уверены, что эти «бородатые и вооруженные длинными пиками люди» являются в буквальном смысле людоедами. Когда Суворов появился в Швейцарии и Италии, гласит словарь французских предубеждений, то распространился слух, что «русские едят на ужин детей, как мы едим котлеты. И так думал самый просвещенный народ»[30].

Что среди простых французов ходили слухи о людоедстве казаков, подтверждает в своих мемуарах и маркиз Ф.Э. Вильнев-Баржемон. Рассказывая о кампании 1799 г. в Швейцарии и стычках с русскими войсками под командованием А.М. Римского-Корсакова, он упоминает, что однажды им удалось пленить казака. «После побед Суворова в Италии тогда о казаках говорили очень много. Казаки казались людьми очень необычными, в плен попадали крайне редко, и потому пленный вызвал очень большой интерес: на него смотрели как на „диковинного зверя“ (bête curieuse)»[31]. Маркиз сопроводил пленного в штаб-квартиру командующего французскими войсками в Швейцарии А. Массены. Переводчика не нашлось, и общались жестами. Казаку дали стакан вина и предложили 5 франков за висевшую у него на шее медную иконку Св. Николая. Но тот обиделся и жестом показал, что иконку у него можно отобрать, только лишив его головы. Затем его отвели к топографам, которые хотели его зарисовать в разных позах: казак, видимо, думал, что эта церемония предшествует казни, и со страхом в глазах все время целовал свою иконку. Потом казаку дали несколько монет и сквозь толпу любопытных повели в тюрьму. Маркиз оговаривается: в ту поры многие действительно полагали, что «казаки питаются сырым мясом, а иногда едят и детей»[32].

В другом месте своих мемуаров Ф.Э. Вильнев-Баржемон называет и возможный источник подобных слухов. В Базеле, Женеве, Нантуа, Лионе — везде население расспрашивало французских военных о казаках и Суворове: «ужас проник в само сердце Франции». Офицеры же забавлялись, пугая обывателей рассказами о жестокости русских: «…когда нас спрашивали, правда ли, что казаки едят людей, мы отвечали, что не было еще казака, который не отведал бы маленького ребенка»[33]. Аналогичную информацию распространяли и поляки — известные толмачи, интерпретаторы и предвзятые комментаторы для западной публики всего, что касается России[34].

Подозрение, что казаки едят сырое мясо и способны съесть детей, — не просто буйные фантазии перепуганных родителей. К. Леви- Стросс в свое время определил дихотомию «сырое — вареное» как одно из ключевых отличий варварства от цивилизованности. Так что когда французские обыватели судачат, а газеты пишут, что казаки едят мясо практически сырым, то это сыроедение имеет прямую смысловую отсылку к варварству. Каннибализм — также характерная составляющая многих нарративов о варварстве: человек есть то, что он ест.

В 1799 г. Франция благополучно избежала иноземного нашествия, но потрясение было достаточно сильным. «Русская угроза» внезапно в самом конце XVIII столетия стала для французского обывателя как никогда близка к реальности. Так что наполеоновская Франция унаследовала представление о России, которое идентифицировало страну с угрозой, варварами, царями, морозами, бескрайними лесами, степями и казаками[35].

Таким образом, презентация России как страны варварской, азиатской и противопоставление ее цивилизованной Европе изобретены задолго до эпохи наполеоновских войн. Другое дело, что император Франции постарался извлечь максимальную выгоду из этого, ставшего уже почти архетипическим, представления о России.

В первые годы после пришествия Наполеона к власти наметилось некоторое потепление франко-русских отношений, вновь заговорили о возможности с ней союза, образ России стал более нейтрален. Бонапарту удалось увлечь Павла I идеей антианглийского похода в Индию: в 1801 г. 41 донской казачий полк выступил на завоевание жемчужины британской колониальной короны. В 1806 г. Л.Ф. Лежен первым из французов сделал в Мюнхене 100 литографированных листов с изображением казаков, чем весьма понравился Наполеону. Официальный Moniteur больше не фантазировал насчет людоедства казаков и пьянства Суворова, а ограничивался пересказом политических новостей из России, хотя другие газеты, мешая замыслам Наполеона, до поры до времени еще позволяли себе замечания о «русском варварстве» и «деспотизме»[36]. Бонапартистский дипломат Блан де Ланотт д’Отерив и другие предлагали союз с Россией, полагая ее полезным в данной ситуации для Франции «колоссом», но от старых стереотипов восприятия России отказаться не смогли[37]. Наполеон еще 24 мая 1807 г. приказывал Фуше, чтобы французские газеты описали, как казаки ограбили Пруссию[38].

Наполеон лично лицезрел казаков, калмыков, башкир во время встречи с Александром I в Тильзите. Императору французов по его просьбе представили и атамана М.И. Платова. Атаман с императором обменялись дорогими подарками. Как только был заключен Тильзитский мир, последовала новая инвектива: «Смотрите, чтобы больше не говорилось глупостей ни прямо, ни косвенно о России»[39]. Но даже когда Александр I и Наполеон стали союзниками, когда Наполеон пытался заинтересовать русского императора идеей покорения Индии, а во французских парках строили русские избы и в моду вошли русские танцы[40], намерение создать позитивный образ России не дало заметных результатов. Книжки о казаках печатались[41], а в парижских театрах казака изображали если не людоедом, то неким подобием «пирата степей»: с черной бородой, мрачным и одноглазым[42].

Дружелюбные заявления скоро сменились враждебностью, антирусская пропаганда возобновилась. Когда планы Наполеона в отношении России изменились, а военному ведомству было поручено озаботиться переводом современных сочинений иностранных авторов о России и подбором карт российской империи, когда началась подготовка (в том числе и общественного мнения) к войне с Россией, то в образ казака, предлагаемый французам в 1807 г., были внесены важные изменения[43]. Как писал о Наполеоне известный исследователь наполеоновских войн Эдуард Дрио, «он думал поднять казанских татар; он приказал изучить восстание пугачевских казаков; у него было осознание существования Украины <…> Он думал о Мазепе»[44].

Ж. Антрэ сделал следующее наблюдение. Наполеоновские власти подталкивали авторов к тому, чтобы они писали работы по большей части исторические и часто серьезные, исходя из политических или военных соображений: «Режим испытывал нужду в легитимации своих военных предприятий с помощью научных аргументов». Были среди таких публикаций и рассчитанные на широкую публику, они имели большой успех, если имели отношение к актуальным событиям и относились к литературе путешествий, посвященной Российской империи[45].

Авантюрист и слуга всех господ Морис де Монгайяр, один из самых циничных и беспринципных политических писателей своего времени, в ноябре 1806 г. представил Наполеону свой мемуар по польскому вопросу и получил от императора задание написать на эту тему большую книгу. Главная идея «Второй войны Польши», вышедшей в 1812 г., - продемонстрировать те преимущества, которые получит Европа от восстановления независимой Польши. А главное из этих преимуществ, по мнению автора, заключается в том, что Польша станет барьером между Европой и азиатской и ретроградной Россией[46].

Еще две важные, с точки зрения формирования образа России во Франции, книги вышли в 1812 г.: Дамаза де Раймона и Лезюра. Дамаз де Раймон постарался развенчать все хорошее, с чем ассоциировались русские и Россия[47]. Но почти сразу же после своего появления труд этот был превзойден объемным 500-страничным трудом Лезюра «О возрастании русского могущества от истоков до XIX столетия»[48]. Этот опус должен был послужить своеобразным идеологическим сопровождением похода в Россию. Работа Лезюра, конечно, компиляция, но компиляция, составленная умно, преследующая четко обозначенные цели: показать, что в России все плохо, печально, бездарно[49]. Одна из целей автора — убедить читателя, что Россия не слишком сильна в военном отношении, что казаки и другие кочевые орды не так страшны, как об этом принято писать: «Казаки Украины, Черноморского войска и Дона наиболее ценны из них, но это не те войска, которые решают исход сражений или судьбы империи»[50].

Лезюр здесь опубликовал сенсационный документ, составленный якобы рукой Петра I, который станет известен как «Завещание Петра Великого». На самом деле это «Завещание» было составлено в 1797 г. польским эмигрантом М. Сокольницким[51]. «Завещание», в 14 пунктах которого узнаваемы пророчества д’Отерива, было призвано убедить читателей, что варварская Россия — безусловная угроза Европе. В 14-м пункте слышен мотив, который будет часто повторяться в различных вариациях в 1814 г.: часть населения Западной Европы русские планируют переселить в Сибирь.

Французское общество в целом рассматривало Россию исключительно еще как азиатскую державу, которая не входит в число цивилизованных государств, населена полуварварами, которые, несмотря на свое богатство, не имеют ничего общего с французскими «вкусами, наклонностями, духом, любезностью в обхождении, свойственной нашим нравам»[52]. Даже в обращениях Наполеона к Сенату накануне кампании 1812 г. время от времени звучало слово «варвары».

В Главной квартире императора французов был подготовлен ответ на российскую листовку, призывающую немцев «объединяться под флагом чести и родины», переходить на русскую службу и вступать в немецкий легион. В Moniteur была опубликована статья, в которой говорилось об угрозе германским государствам со стороны России: «Разве могут флаги казаков, русских московитов и татар стать символами свободы Германии? <…> Разве те, кто обращается с людьми, как с лошадьми, могут говорить так с немцами?»[53]

Вторжение французской армии в 1812 г. в Россию потребовало кристаллизации негативных представлений о русском мире. Основным источником информации о ходе кампании для французского общества были официальные сводки, публиковавшиеся в Moniteur.

О значении, которое придавалось официальным бюллетеням и вообще информационному сопровождению военных действий, свидетельствует, например, письмо командующего дивизией Карра Сен-Сира военному министру Кларку из Гамбурга от 14 ноября 1812 г., в котором шла речь об обнаруженной в г. Вареле листовке, которая висела на том месте, где обычно вывешивались официальные бюллетени Великой армии. Анонимный автор листовки сообщал об отступлении из России наполеоновской армии, «наполовину уменьшившейся из-за холода и казаков». Сен-Сир обращает внимание, что сам-то он получил в Гамбурге эстафету из Берлина с сообщением об отступлении из Москвы только 12 ноября: следовательно, внутренним врагам государства в данном случае помогали информацией либо англичане, либо шведы[54].

Бюллетени рисовали мрачный образ России. В 16-м бюллетене описываются варварские методы войны: «Покидая Вязьму, русские войска сожгли мост, магазины и самые красивые дома в городе. Перед уходом казаки разграбили город, т. к. русские думают, что Вязьма уже не вернется под их власть»[55]. В бюллетене от 23 октября 1812 г. в связи с московским пожаром говорится, что «это научит русских воевать по правилам, а не по-татарски»[56]. Наполеоновские бюллетени акцентировали и чисто военные недостатки казаков, утверждая, что и две тысячи казаков не способны атаковать один эскадрон, находящийся в боевом порядке. 28-й бюллетень от 11 ноября сравнивал казаков с арабами, только и способными, чтобы рыскать на флангах[57]. 29-й (и последний) бюллетень Великой армии из России[58], описывая отступление французов в 1812 г., также отзывался о казаках не слишком лицеприятно: «Враг видел повсюду на дорогах следы той ужасной катастрофы, что постигла французскую армию, и старался извлечь из этого пользу. Колонны французов окружали казаки, которые, как арабы в пустыне, овладевали каждыми отставшими санями или экипажем. Эта достойная презрения кавалерия, производившая только шум и не способная сопротивляться и роте вольтижеров, представлялась опасной только в силу обстоятельств»[59].

Но даже наполеоновские функционеры не все верили «сказкам», приходящим из России: министр почтовых сообщений М.-Ш. Лавалет даже рассердился, прочитав известие о массовом дезертирстве казаков: «Чтобы казаки покинули армию! Казаки, для которых война — главное удовольствие. Да у них есть все, чтобы в ней победить, и нет ничего, что можно в ней потерять!»[60]

Кампания 1812 года, как ее называют французы, не добавила, если верить М. Губиной, к образу казака новых существенных черт, главной из которых была нецивилизованная «дикость» внешнего вида: «образ казаков остается в рамках уже известного стереотипа <…> Примечательно, что даже во время ужасного отступления к этому образу не добавляется существенно новых более жутких и неправдоподобных деталей»[61]. Может быть, действительно, принципиально новых черт к образу казака не добавилось: варвары остались варварами, но все же поход в Россию 1812 года дал новую пищу для развития образа казака[62], а сам исход кампании 1812 года сделал русских главными виновниками неудач французского императора[63]. При этом кто-то ругал казаков[64], а кто-то хвалил. Многие французские офицеры, если судить по их мемуарам, все же отдавали должное казакам: «высоко оценивали их качества как солдат и говорили об их неукротимой храбрости. Кроме того, в воспоминаниях не раз проскальзывает восхищение методами боя казаков, их способностью осуществить внезапное нападение. Это восхищение было смешано со страхом и трепетом»[65].

К образу казаков добавили, конечно, негативных интонаций и письма французских военнопленных из России. В частной переписке (в отличие от мемуаров) нападавшие на обозы, курьеров, фуражиров, отставших французов казаки упоминались гораздо чаще, чем другие части российской армии[66]. После 1812 г. уже не пущенные кем-то слухи, а рассказы очевидцев, вырвавшихся из рук смерти, вернувшихся из заснеженных просторов России, живописали почти инфернальную картину. Рассказы тех, кто вернулся из России, «только подкрепили образ русского азиатского варварства»[67].

По воспоминаниям участников кампании 1812 г., казаки были олицетворением варварства, якобы даже русские помещики боялись казаков больше, чем французов[68]. Французские мемуаристы постоянно называли казаков потомками скифов, отмечали их дикость, жадность и жестокость. Сержант Бургонь так описывает внешний облик казака: «Этот человек был безобразен: плечи как у Геркулеса, косые глаза, глубоко сидящие под нависшим лбом. Его волосы и борода, рыжие и густые как конская грива, придавали его физиономии дикий вид»[69]. Доктор Р. Фор опубликовал в 1821 г. свои воспоминания, в которых упоминает один эпизод, как в октябре 1812 г. казаки, конвоировавшие французских пленных, кололи последних пиками, проверяя, не притворяются ли они мертвыми. Объясняет он такое поведение особенностями климата, влиявшего на физиологию казаков[70]. Другой мемуарист подытоживает: «Картина России и ее обитателей — самая печальная из всех, что можно увидеть». Ж. Антре называет такие мемуары «эхом» тех переживаний, что испытывали их авторы в 1812 г., и предполагает, что аналогичные рассказы как раз и слышали французские обыватели от вернувшихся из России военных[71].

Даже благосклонная к России мадам де Сталь нагоняла страху на читателей. Вот каким увидела она в 1812 г. нерегулярные казачьи части на одной из станций в России: «Казаки, не дожидаясь приказа и не получив мундиров, шли на войну в серых одеяниях с широкими капюшонами, с длинными пиками в руках. Я совсем иначе представляла себе казаков. Живут они, как я и думала, за Днепром, ведут независимый образ жизни на манер дикарей, однако во время войны беспрекословно исполняют приказы командиров. Обычно самыми грозными кажутся воины, облаченные в яркие мундиры. Тусклые тона казацкого платья внушают страх совсем иного рода: кажется, будто в бой идут призраки»[72].

В кампании 1813 года также был свой, используя выражение В.Г. Сироткина, «фронт военно-дипломатической пропаганды», дополняющий другие фронты наполеоновских войн[73].

С одной стороны, «русские развернули искусную пропаганду, нацеленную на немецкое общественное мнение»[74]. Прокламации уверяли немцев, что русские армии лишь протягивают им «руку помощи». В Пруссии русские позиционировали себя однозначно как освободители, в Саксонии призывали к восстанию против Наполеона: «…тот, кто не за свободу, тот против нее! Выбирайте — или мой братский поцелуй, или острие моей шпаги», — писал П.Х. Витгенштейн в своей прокламации[75]. М.-П. Рей в своем стремлении подчеркнуть важность изучения взаимных представлений народов в ходе военного конфликта увлекается, искусственно сужая мотивацию немцев: «Русская пропаганда в немецких землях не замедлила принести свои плоды: враждебность по отношению к французам становилась все более открытой»[76]. Не будем преувеличивать силу пропаганды: годы войн с французами, оккупация французами германских земель, приближение русских войск и их победы — вот лучшая мотивация для немцев. Другое дело, что в ходе кампании 1813 года опробовались и обкатывались некоторые приемы и идеи, которые будут использованы в кампании 1814 года, когда население французских городов будет поставлено перед тем же выбором: поцелуй или шпага!

Ш. Корбе показалось, что Наполеон в 1813 г. надеялся на возможность потепления русско-французских отношений, и потому французская пресса осторожничала в отношении России. На протяжении всего 1813 г. французские газеты регулярно печатали различные новости из Санкт-Петербурга, и общий настрой этих новостей (по крайней мере, тех, что печатались в Moniteur) не был враждебен России: Наполеон следил за разногласиями в лагере своих врагов, из которых могло бы родиться новое франко-русское сближение[77].

Здесь Ш. Корбе пытается распространить и на 1813 г. свою общую оценку эволюции отношения Наполеона к России: лишь утратив надежды на сотрудничество с Россией в борьбе с Великобританией и обнажив шпагу, Наполеон озвучил уже другую программу — отделить Россию от Европы: «Нужно отбросить русских в их льды, чтобы лет двадцать пять они не вмешивались в дела цивилизованной Европы. <…> Балтика должна быть для них закрыта. <…> Цивилизация отвергает этих жителей Севера. Европа должна уладить свои дела без них»[78]. В 1813 г. французы продолжили эксплуатировать тему русского варварства, притом что немцев они воспринимали за тех же полуварваров. Одна из прокламаций Наполеона своим солдатам от 3 июня 1813 г. из Лютцена призывала отбросить «этих татар в их ужасный климат», чтобы они «остались в своих ледяных пустынях, пребывая в рабстве, варварстве и коррупции»[79].

Что касается собственно казаков, то они стали, как выразился генерал А.П. Ермолов, «удивлением Европы». Иррегулярные войска были разбросаны по отдельным отрядам и корпусам, но в целом «казачьей коннице для действий в Европе был предоставлен большой простор»[80]. Насколько невероятны были слухи, распускаемые о казаках и о нерегулярных частях в составе русской армии, можно судить по рассказу некого Л. Гусселя «Первые русские в Лейпциге» о событиях марта 1813 г.: «Все сгорали от желания увидеть пользовавшихся дурной славой и внушавших страх казаков, которые, по описаниям французов, едва ли имели человеческий облик, и, поднявшись на башни, искали невооруженным и вооруженным глазом скачущих всадников <…> Наибольшее волнение у всех вызвали башкиры, о которых можно было услышать самые невероятные вещи и которые по слухам имели только один глаз на лбу, длинные морды и огромные клыки вместо зубов. <…> Каково же было удивление, когда они увидели правильные черты лица и совершенно пропорциональное телосложение <…> Вскоре мы с ними познакомились, и дети вертелись среди них, но ни один из них за это время не пропал»[81]. Казаки были в общих чертах в курсе того, что здесь о них думали. В Дрездене им было достаточно бросить взгляд на витрины издательств, чтобы увидеть, в каком образе их здесь представляли[82].

Лучшее лекарство от пропаганды — личный опыт. Возглавлявший муниципалитет г. Ломара[83] Франсуа Гумпертц еще зимой 1813 г. сочувствовал французским солдатам, которые «были хозяевами Москвы, но оказались разбиты холодом», и отмечал, что «здесь многие боятся русских», выказывая при этом надежду, что до Ломара они не дойдут. Чуть позже, в письме от 12 июня 1813 г. своим родственникам во Францию, он пишет, что настроения уже явно в пользу союзников: «Казаки, которых так боялись, теперь воспринимаются как спасители»[84]. Когда в Ломар все же вошли 80 казаков и два башкирских полка, то на постой казачьи офицеры разместились у него дома. Вечером к ним присоединились все башкирские офицеры: стали есть и пить. Оказалось все не так страшно: «Казаки — народ грубый, малокультурный, но от природы добродушный. Если им дать водки, то они будут довольны»[85].

У французов же, видимо, было больше, чем у немцев, оснований опасаться казаков. Мы не сможем сейчас заглянуть в глубины их душ и подсознания, где, возможно, нашла свое место вина за эксцессы, сопровождавшие «освобождение Европы» и строительство Великой империи, или, по крайней мере, понимание, что по делам и воздастся. Но что историкам под силу, так это отследить усилия наполеоновских властей по формированию образа врага.

Наполеоновская пропаганда

Военная кампания зимы 1814 года, как и предыдущие наполеоновские войны, сопровождалась активной пропагандистской кампанией. Союзное командование выпускало и распространяло среди населения Франции различные прокламации, имеющие целью убедить обывателей в миролюбивости и умеренности союзников, противопоставить личные амбиции Наполеона интересам Франции, внести побольше раздора в общественное мнение французов, предотвратить возможные народные волнения и массовое вооруженное сопротивление интервенции. Наполеоновские власти старались через прессу возбудить у населения ненависть к захватчикам, побудить французов взяться за оружие. Задача Наполеона — сплотить нацию, задача союзников — изолировать императора.

М.-П. Рей оговаривается, что Наполеон «пытался ответить» на пропаганду союзников[86]. Но, вспомнив все, что предшествовало кампании 1814 года, не будем отнимать пальму первенства у императора Франции и начнем именно с наполеоновской пропаганды.

История наполеоновской пропаганды неоднократно привлекала внимание исследователей. Чаще всего историки обращали внимание на политику Наполеона в отношении печати. При этом многие подчеркивали, что он был одним из первых государственных деятелей, не просто понимавших необходимость целенаправленного воздействия на общественное мнение, но и блестяще это осуществлявших. о Наполеоне как о выдающемся «мастере по связям с общественностью» писал, в частности, Р. Холтман, по мнению которого талант Бонапарта и как пропагандиста — организатора, и как пропагандиста — непосредственного исполнителя особенно наглядно проявился в его взаимоотношениях с прессой[87]. В отечественной историографии также сложилась определенная традиция изучения как общих вопросов «войны перьев» в годы наполеоновских войн, так и вполне частных вопросов наполеоновской пропаганды. Между тем, как утверждал не так давно Уэйн Хенли, история использования Наполеоном пропаганды — яркий пример того, что в наполеонистике еще есть малоизученные области[88].

Главной задачей наполеоновской пропаганды в кампании 1814 года было возбудить среди населения чувство патриотизма, поднять гражданское население Франции на массовое сопротивление интервентам, т. е. повторить 1792 г., когда французы в целом охотно откликнулись на призыв революционного правительства «Отечество — в опасности!».

Для этого пропаганда стремилась использовать архетипический страх французов перед «нашествием варваров», «азиатов», «дикарей». Война с Россией представлялась как война мира цивилизованного с нецивилизованным, варварским. Символом же русского варварства стали казаки, а к 1814 г. лекала, по которым кроился образ казака, уже были готовы. Общий вывод сформулировал еще Ш. Корбе: «…когда русские вошли во Францию, у них уже была устойчивая репутация варваров»[89]. Ш. Корбе вторят и современные исследователи: казаки — эти «пожиратели свечек» и детей, были в глазах французского общества воплощением отсталости, в которой пребывала тогда империя русского царя[90]. Тем самым наполеоновская пропаганда пыталась, с одной стороны, посеять сомнения среди союзников по антифранцузской коалиции в правильности сделанного ими цивилизационного выбора, а с другой — поднять французов на борьбу с очередным «нашествием».

Наполеон полагал, что французская нация «подвержена быстрому восприятию» и отличается «живым воображением и сильным выражением чувств». 4 января 1814 г. император писал своему министру иностранных дел А. Коленкуру: «Опустошения казаков вооружат жителей и удвоят наши силы. Если нация последует за мной, враг погибнет»[91].

В официальной переписке Наполеона, в его декретах лексема «русские» часто соседствует с лексемой «казаки». Так, 21 февраля из своей генеральной штаб-квартиры в Ножан-сюр-Сен Наполеон примирительно писал императору Австрии, что армии Блюхера и Клейста уже разбиты, а война между французской и австрийской армиями не в интересах ни французов, ни австрийцев. И далее, как бы между прочим, но как о само собой разумеющемся, упоминается о населении Франции, «раздраженном в высшей степени всяческого рода преступлениями, произведенными казаками и русскими»[92]. 26 февраля из Труа император писал тому же А. Коленкуру, что «всяческого рода зверства (atrocités), совершенные казаками и русскими», всколыхнули столицу, Париж вооружается, 200 000 человек взялось за оружие, этим вооруженным населением командуют 8000 бывших офицеров и т. д.[93] Вновь ни англичан, ни немцев… Только «русские и казаки». Император практически шантажирует казаками. Из Суассона он обращается к своему брату Жозефу: «Вы мне пишете, как если бы мир зависел от меня, но я послал вам бумаги. Если парижане хотят видеть казаков, то потом они раскаются, и вы должны сказать им правду»[94].

5 марта из главной квартиры императора, что находилась в Фиме, последовали два декрета, которые, по замечанию Ф. Коха, провозглашали войну на истребление и объявляли сопротивление интервентам долгом всякого гражданина[95]. В первом декрете в связи с тем, что союзники обещали расстреливать каждого французского крестьянина или горожанина, захваченного с оружием в руках, Наполеон обещал за каждого такого француза мстить, репрессируя пленных союзников. Во втором декрете «русские и казаки» опять выделены Наполеоном отдельно: «В то время как население городов и деревень, возмущенное жестокостями, которые совершили над ними враги, и особенно русские и казаки, из чувства национальной гордости взялось за оружие, чтобы останавливать отряды врага, захватывать его конвои и вообще наносить ему максимально возможное зло, то во многих местах мэры или другие члены магистрата отговаривали население от этого». В связи с этим всех, кто вместо того, чтобы подстегивать патриотический порыв, будут таковой охлаждать, предлагалось рассматривать как предателей[96].

В. Девеле опубликовал обнаруженный им в архиве рапорт префекта департамента Кот-д’Ор министру внутренних дел от 19 января 1814 г. Составленный в Семюр-ан-Осуа рапорт повествует об отступлении французов из Дижона. Префект отдельно останавливается на описании состояния умов и, в частности, отмечает, какое положительное воздействие оказала на население департамента прокламация императора, «написанная с той добротой, что свойственна самому прекрасному из суверенов, наполненная силой и правдой и проникающая в самые глубины сердца»[97].

Понятно, что префекты будут преувеличивать влияние наполеоновских прокламаций на умы. А вот история Шомона демонстрирует нам другую картину. Уроженец этого города Клод-Эмиль Жолибуа, автор многочисленных сочинений по истории Верхней Марны, основатель «Литературного и научного общества Марны» и знаток департаментских архивов, в своей «Истории Шомона» посвятил несколько страниц событиям в этом городе в начале 1814 г. Свое повествование он начинает с 4 января[98]. «В Шомоне воцарилась растерянность. Враг пересек границы. Население группировалось на улицах: люди возмущались бездействием и молчанием властей; добивались новостей». В 4 часа дня комиссар полиции вышел из ратуши и после барабанной дроби зачитал прокламацию сенатора и главного церемониймейстера императорского двора, назначенного чрезвычайным эмиссаром в департамент Верхней Марны, графа Сегюра. В прокламации говорилось, что оставленный своими союзниками император, заботясь о славе нации, мог бы еще продолжать борьбу с коалицией, но, зная от местных властей, что это «благородное дерзновение» (noble audace) стоило бы и так претерпевшим большие тяготы французам очень дорого, он «предпочел свою славу счастью народа» и принял все условия врагов. Враги же под всякими предлогами отказались подписывать мир и вторглись в пределы Франции. «Враг во Франции!» — уже только одно это словосочетание, как следовало из прокламации, налагало на всех французов определенный долг, побуждало к определенным действиям. Прокламация предостерегала французов от излишней доверчивости обещаниям союзников и призывала их к массовому сопротивлению: французы не должны быть ни введены в заблуждение, ни напуганы их лживыми заявлениями. Не надо думать, что противник будет продвигаться в глубь страны, население которой вооружается, чтобы остановить его. Прокламация апеллирует к буржуазной расчетливости и смекалке: «Настолько человек должен был бы быть глуп, чтобы поверить в мнимую умеренность этих иностранцев? Их армия в Германии не имела денег и использовала долговые расписки. По прибытии в страну, в первый день они еще платят несколько экю, во второй расплачиваются бумагой, на третий — насилиями и оскорблениями»[99]. Для острастки жителям сообщалось, что армия Наполеона скоро прибудет в их регион, и те, кто вел себя храбро, будут увенчаны славой, а те, кто струсил, покрыты презрением. Необходимо сохранять спокойствие, не бояться врага, ибо мир близок. А те жертвы, на которые правительство призывает пойти, необходимы для заключения выгодного мира. Для того чтобы мир был заключен, враг должен потерять всякую надежду жить за счет населения: отбирать у богатых имущество, а бедных заставлять работать. Только известие о массовом восстании французов может заставить врага повернуть вспять. И казаки не страшны! Тем более что, как уверялось в прокламации, «уже один из наших авангардов изгнал их (казаков. — А. Г.) из Кольмара, а один отряд гнал их от Безансона почти до Бельфора, эльзасские фермеры уже заставили казаков раскаяться за совершенные ими насилия»[100].

Прокламацию Сегюра, оглашенную перед шомонцами, упоминает, ссылаясь на Бошана, также генерал и французский историк Леон де Пьепап: император рассчитывал в сложившихся обстоятельствах на помощь жителей Верхней Марны и заверял, что он просит принести эти жертвы в последний раз. Л. Пьепап с генеральской прямотой при этом заметил: «К сожалению, эти прекрасные слова не добавили Э. Мортье ни одного солдата»[101]. Жолибуа со своей стороны так прокомментировал прокламацию Сегюра: в 1792 и 1793 гг. с народом говорили на языке свободы, в 1814 г. чрезвычайные комиссары не смогли забыть язык придворных: можно ли вообразить себе в подобной ситуации обращение более холодное, чем прокламация главного церемониймейстера императорского двора? «Господа» шомонцы, после того как повторная барабанная дробь ознаменовала окончание чтения прокламации, снова разбрелись ругать власти по улицам и кабачкам, еще более встревоженные и возмущенные, чем раньше: родина в опасности, нас призывают встать на ее защиту, но что мы можем сделать без оружия? Наступившая ночь заставила шомонцев разойтись по домам, дабы привести в порядок свои личные дела[102].

Подобные прокламации распространялись и в других регионах Франции. В начале января 1814 г. префект департамента Йонны обратился к жителям: «Враг вступил на нашу территорию, он угрожает завоеванием нашим провинциям. Император хочет обеспечить их защиту и безопасность <…> и создать отряды национальной гвардии.

<…> Речь идет о том, чтобы заставить врага согласиться на мир, а если он откажется, то остановить его продвижение, уберечь наши села и города от грабежей, защитить наших жен, детей, родных, сохранить честь и доброе имя французов, обеспечить, наконец, наше существование и нашу национальную независимость»[103].

В начале января сенатор Ж.-П. Виллеманзи, направленный в департамент Норд чрезвычайным комиссаром, выпустил прокламацию, призывающую оказать сопротивление вторжению иностранцев: «Французы! Враг решил нарушить наши границы и вторгнуться в наши пределы. Отныне требуется защищать не наши завоевания, а саму целостность и независимость нашей территории. Поспешите в достижении этих благородных целей примкнуть к нашим батальонам. Если же найдутся подлые бунтовщики, что будут пытаться вас сбить с толку, помешать слушаться голосу ваших магистратов, то остерегайтесь их вероломных советов. Эти чудовища (как только они могут называться французами?), которые думают только о преступлениях и наживе, вскоре станут убийцами вас, ваших жен и детей. Если таковые найдутся, не давайте им скрыться. Скорее доносите на них, чтобы немедленно предать карающему мечу правосудия»[104].

Назначенный императором командовать Ронской армией маршал П.-Ф.-Ш. Ожеро, заняв 21 января Лион, на следующий день обратился к горожанам с прокламацией, начинавшейся словами: «Враг, слабый в средствах и неуверенный в своих движениях, осмелился на протяжении нескольких дней угрожать вашему городу. Призванный защитить вас, я нашел вас безоружными; с той поры я не спал и не отдыхал, пока не смог собрать все для этого необходимое…» Далее маршал больше напирал на то, что лионцы, с одной стороны, должны быть оскорблены дерзостью врага, а с другой стороны, они должны помнить и о благодетельствах заботившегося о них императора: «Любовь к своему городу всегда была отличительной чертой вашего характера. К этому благородному мотиву добавляется еще честь французского имени, к которой вы так ревностно относитесь, а также благодарность, которую вы обязаны проявить к своему августейшему правителю <…>. Вы всегда были объектом его особой заботы»[105].

Естественно, особая роль в антирусской пропаганде отводилась Наполеоном прессе.

26 февраля император писал из Труа министру внутренних дел графу Ж.-П. Монталиве: «Я не могу быть более счастливым, чем я уже есть от того немногого, что было сделано для общественного духа. Оживить общественный дух можно не стихами, не одами, а фактами, простыми и правдивыми деталями. Это вещь для понимания достаточна простая. Я не хочу, чтобы парижские газеты обманывали общественность, достаточно только, чтобы они придали гласности факты о поведении врага. Нам нужно, чтобы города, которые были заняты врагом, послали своих представителей в Париж, чтобы они там сделали отчет об увиденном, о том, что происходило у них; нужно, чтобы при этом присутствовали писатели, которые обработали бы их рассказы. <…> Совокупность всех этих фактов вызовет ярость и негодование. Именно тогда каждый почувствует необходимость обороняться, если он не хочет увидеть свою жену и дочь изнасилованными, чтобы не быть избитым, ограбленным, чтобы не подвергнуть себя всяческим оскорблениям»[106].

В наполеоновских газетах широко распространялась информация, как слишком осторожно заметила М. Губина, «иногда преувеличенная», о злоупотреблениях союзников: «был составлен страшный портрет иностранных солдат <…>. Они были обвинены в изнасилованиях, грабежах, поджогах»[107]. Речь, видимо, все же должна идти не об «отдельных преувеличениях», а о деле, поставленном на поток.

Наполеоновская пропаганда четко обслуживала пропагандистский замысел императора и усердствовала в формировании негативного образа казака.

Например, используя дегуманизирующий дискурс, газета Journal de l'Empire еще в декабре 1813 г. писала, что «из человеческого у казака только руки и ноги»[108]. Демонизация здесь служит средством оправдания убийства еще до самого факта убийства. На казака надо охотиться не как на человека, а как на зверя.

Journal de l'Empire от 29 декабря писала: враг «ведет себя насколько только это возможно плохо». «Австрийцы ограничиваются тем, что пожирают все, что найдут съедобного, и ничего не платят. Казаки напиваются, а калмыки, башкиры и другие азиаты грабят и все разрушают, как это делали их предки гунны». Как-то несколько казаков забрались на одной из ферм в винный погреб, но двенадцатилетний подросток поднял тревогу, и крестьяне из соседних деревень, вооружившись пиками и старыми ружьями, сумели прогнать противника, что и свидетельствует о прекрасном состоянии общественного духа в регионе: «каждую семью этой провинции можно считать героической»[109].

В номере Journal de l’Empire от 8 января сообщается о разграблении г. Кольмара и, в частности, отмечается: «…нет больше сомнений, что эти варвары ведут войну с нашей нацией на уничтожение». В номере от 19 января читаем: «Да, поверим казакам; они пришли, чтобы принести нам богатство, науки и искусства; тем временем они разграбили Бург и Лаон-ле-Солнье; они изнасиловали женщин прямо на улице средь бела дня»[110]. На следующий день в газете публикуется письмо некоего собственника от 16 января о мучениях в Шалон-сюр-Марне (сегодня Шалон-сюр-Шампань). В номере от 26 января с весьма прозрачным намеком цитировался Карл Мартелл, призывавший накануне битвы при Пуатье остановить «варваров». Journal de l’Empire 30 января предупреждает французов, что союзникам верить нельзя: «Для них нет ничего святого, если вы не возьметесь за оружие, то вас ожидает самое ужасное рабство». 31 января описываются насилия, произошедшие тремя днями ранее над населением Сен-Дизье, а 19 февраля повествуется о разрушении Вошампа и насилиях казаков над женщиной 60 лет и над девочкой 12 лет.

Journal de l’Empire от 24 февраля 1814 г. сообщает новости из Шато-Тьери: враг вступил в город и начались грабежи, которые не прекращались всю ночь с 12 на 13 февраля… Какой-то офицер пришил священнику на сутану эполеты, а какого-то фармацевта, пытавшегося оказать сопротивление, так ударили прикладом, что он скончался. «Одна девочка была изнасилована четырьмя солдатами на глазах ее матери и затем брошена в канаву, где она осталась умирать». Многие жители, наслышанные о русских и прусских солдатах, предпочли провести эту ночь в поле[111].

Journal de l'Empire от 28 февраля 1814 г. бодро повествует о том, как население «повсеместно вооружается» и готово бить врага при первой встрече. Более того, даже «заключенные рассматривают жандармов не как охранников, а как своих защитников»[112]. Тут же приводится пример, как под Шато-Тьерри местные национальные гвардейцы при поддержке гвардейского эскадрона обстреляли вражеских фуражиров, ранив несколько человек и пленив 12 казаков.

В этом же номере опубликован отчет о депутациях принятых парижской мэрией из разных коммун департамента Сены: Монтро, Сезанна, Ножан-сюр-Сен, Провена и Шато-Тьерри.

Мэр города Монтро и его помощники сообщали о событиях, якобы имевших место в городе и его окрестностях. Речь шла о вюртембержцах, которые «обрекали на опустошение одновременно и хижины, и дома, и даже замки. Грабежей, изнасилований и поджогов едва хватает, чтобы удовлетворить их ярость и гнев. Сестра священника Базоша, чтобы избежать жестокости со стороны одного казака, бросилась в пруд, где и утонула; наконец, господа, даже храмы не были пощажены». Жители были вынуждены покинуть свои дома и провести несколько ночей в лесу, несмотря на суровую погоду[113].

Депутация из членов муниципального совета Сезанна поддержала интонацию коллег из Монтро: «4 февраля мы имели несчастье быть завоеванными 2 тысячами казаков и 3 эскадронами пруссаков…» Реквизиция за реквизицией, бесконечные требования, «одно экстравагантнее другого»… За время их четырехдневного пребывания город вынес столько, сколько не выносил за две недели присутствия 10 000 регулярных войск[114].

Командующий национальной гвардией, мэр и несколько членов муниципального совета Ножан-сюр-Сена писали, что ночью 12 февраля враг вошел в город и находился в нем вплоть до 21 февраля, «когда мы были освобождены войсками Императора». Все это время город подвергался грабежу и разорению. Двери во всех домах выбиты, мебель изломана, зеркала разбиты. Жители вынуждены были прятаться в полях и лесах. «Среди многочисленных черт дикости, которые характеризуют эти орды варваров, мы особо отметим следующую. Одна почтенная женщина 60 лет носила кольцо с бриллиантом. Бандиты, когда ее грабили, сколько ни пытались, не смогли снять этот перстень и просто отрезали ей палец: женщина умерла от боли». Даже присутствие в городе императора России и короля Пруссии не остановило грабежи. Барклай де Толли 19 февраля опубликовал приказы, по которым грабежи очень строго наказывались, но и эта мера не возымела действия[115]. Донесение заканчивалось пассажем, призванным убедить парижан в безусловном варварстве врага и необходимости встать под знамена Императора: «В хмельном упоении от своих эфемерных успехов русские публично заявляли о своем скорейшем вступлении в Париж и намерении уничтожить все памятники, напоминающие о триумфальных победах французов, предать город грабежу, увезти с собой в Россию французских женщин, чтобы заселить ими свои ужасные пустынные пространства, взорвать Тюильри, превратив эту резиденцию искусств в руины»[116].

Далее в газете публиковался вариант описаний злодеяний врага, якобы представленный депутацией от Шато-Тьерри: «Они позволяли себе самый необузданный грабеж, акты варварства, которые вызывают ужас и негодование. Сначала они открыли тюрьмы, чтобы найти себе проводников из числа содержавшихся здесь злодеев. Все жители, которые им встречались в этот момент, подвергались без различия пола и возраста грабежу и насилию. Аптеки были не только ограблены, но и разорены: сосуды были разбиты, лекарства перемешаны и выброшены на улицу, без сомнения, для того, чтобы лишить помощи наших больных и раненых». Взломали двери местного колледжа, ударили копьем в грудь его директора, ворвались в дом для престарелых и душевнобольных, у которых отняли одежду, а некая пациентка вообще «стала объектом их брутальности». Одну пожилую женщину изнасиловали на теле ее убитого накануне мужа, другую молодую девушку после изнасилования проткнули пикой (на следующий день она скончалась), третью после группового изнасилования бросили в шлюз, четвертая тщетно искала себе убежища и защиты в церкви. Двери церкви были выбиты топорами, все разграблено. Несчастный пастор, который несколько лет жил в Москве и мог общаться «с этими монстрами на их языке», не смог ничего поделать. Нескольких детей они хотели захватить с собой, чтобы вывезти их в Россию, но, к счастью, тем удалось сбежать. В некоторых домах остались следы попыток поджога, а несколько ферм на пути их движения были действительно преданы огню, несколько человек убиты, а несколько захвачены, чтобы служить проводниками. «Таким образом, ни пол, ни возраст, ни больницы, ни замки, ни церкви, ни школы, ни сан священника — ничто не могло быть защитой от их ярости; эти хитроумные разбойники, вступив к нам со словами мира на устах, с обещаниями строгой дисциплины, безопасности личности и сохранности собственности, подвергли нас грабежам, убийствам и поджогам»[117].

Вслед за новостями из Шато-Тьерри публиковался рапорт депутации из Провена… Судя по нему, этот город был занят частями союзников с 13 по 18 февраля. В первый же вечер оккупанты затребовали множество вина и водки. На следующий день начались реквизиции материи, табака, сахара, железа, лошадей и т. д. Все это время русские солдаты, казаки, башкиры, калмыки стояли лагерем в городе и его округе, грабя магазины и жителей[118]. Самой тяжелой была ночь с 17 на 18 февраля — перед отступлением вражеского арьергарда из города. Тогда ограбили, выломав окна и двери, около четверти домов в городе. Повсюду сеяли запустение и разорение, город только чудом избежал поджога, которым угрожали отступавшие. «Эти варвары способны на любые эксцессы: мы видели, как средь бела дня с граждан снимали их одежду; один почтенный старик, подвергшийся нападению казаков, остался в буквальном смысле голый на ступенях своего разграбленного замка. Они опустошили и разграбили деревни, фермы, замки, загородные дома, забрали с собой почти всех лошадей, повозки, крупный рогатый скот, зерновые и кормовые; разрушены либо сожжены не только отдельные фермы или дома, но и целые деревни в долине Сены»[119].

В номере от 4 марта 1814 г. Journal de l’Empire вновь описывает на двух страницах различные случаи насилия русских над местным населением и среди прочих возвращается к случившемуся в Провене, дополняя тем самым публикацию от 28 февраля. В этом городе еще в первый день занятия его союзниками, 13 февраля в 10 часов вечера, пять казаков ворвались в дом к вдове бакалейщика, где оставались до 5 утра 14 февраля. В течение этих 7 часов вдова успешно защищала от них свое целомудрие: «…ей стоило больших усилий ускользнуть из их рук». Счастливо спаслась даже ее дочь 14 лет. Правда, найдя портрет покойного бакалейщика, казаки нанесли по нему несколько ударов кулаками, ну и, конечно, «дом был полностью разграблен». Но тогда не всем женщинам удалось избежать насилия. В другом доме 12 казаков ворвались к 48-летней женщине (имя в этом случае не называется), повалили ее на землю, зажали рот рукой и «удовлетворили свою брутальность». Затем насильно напоили ее водкой, избили, а дом ограбили. Другие пять казаков ворвались в дом мясника, его жена пыталась забаррикадироваться в магазине, но дверь была выбита, а сама женщина получила пару ударов прикладом в живот[120].

Помимо «новостей из коммун» и «адресов делегаций» Journal de l'Empire практиковал публикацию анонимных «писем из армии». В одном из таких писем, напечатанном в номере от 4 марта 1814 г., говорилось о событиях в Труа: «…русские <…> сеяли повсюду опустошение и террор»; казаки сжигали фермы и посевы, «…я знаю, — уверял автор этого письма, — из уст жертв, что русские офицеры постоянно стояли во главе грабительских экспедиций своих подчиненных, забирая все лучшее себе»[121].

Кажется, уже и грехов-то не осталось, в которых еще можно было бы обвинить неприятеля… Journal de l’Empire от 6 марта открывался описаниями, имевших якобы место насилий над французскими священниками. Утверждалось, что в Пон-сюр-Йоне 2 марта «враг обращался с населением кантона самым варварским способом»… Местный священник 73 лет стал первой жертвой свирепой жадности русских. Они разорили его кабинет, испортили мебель, одежду; «ярость монстров дошла до того, что они ему нанесли несколько ударов саблей плашмя». Затем приставили саблю к горлу и стали требовать, чтобы он назвал место, где прятал свои деньги…

Еще более печальные события, продолжает газета, произошли со священником Базошем. «Русские солдаты посягали на целомудрие его племянницы, и он пытался оказать им самое решительное сопротивление, но четверо из бандитов посадили его на лошадь и повезли в поле, чтобы расстрелять. К счастью ему удалось ускользнуть от них и вернуться домой окружной дорогой. Но племянницу свою он там не обнаружил. Когда он зашел в сад, ужасная картина открылась его глазам. Племянница лежала в яме, куда она бросилась, чтобы спастись от бандитов»[122].

Тот же выпуск газеты сообщает о разграблении Суассона: «Несмотря на прокламацию Ф.Ф. Винценгероде[123], в которой он обещал жителям личную безопасность и сохранность их имуществ, большая часть домов была опустошена», а «одним из первых действий властей, которые называют себя нашими освободителями, было предоставить свободу заключенным в тюрьме злоумышленникам. Русские увозят с собой мужчин, способных носить оружие, возможно, чтобы увеличить число своих казаков; они также забрали с собой заключенных в тюрьме женщин, пренебрегая болезнями, которыми те болели»[124]. Повсюду, уверяла газета, «где побывали русские, жители единодушно выражают одно чувство: смерть предпочтительнее игу этих иностранцев»[125].

Номер Journal de l'Empire от 8 марта вновь содержит сообщение из муниципалитета Сезанна: «…на повестке дня — воровство, насилие, жестокое обращение». Многие умерли «от ужаса и зла, что они испытали на себе. В том числе и несколько женщин — „жертв их звериной жестокости“. Разграблены три фабурга, жители изгнаны их своих домов, а мебель пущена на костры биваков этих „диких обитателей севера“»[126].

Journal de l'Empire от 16 марта утверждала, что враг творит величайшие злодеяния на захваченной им территории. Так, в Маконе один крестьянин был расстрелян только за то, что был задержан с вилами: 24 часа его труп с воткнутыми в тело его же вилами был выставлен на всеобщее обозрение[127].

Journal de l'Empire от 20 марта 1814 г. поместила на своих страницах отрывок из рапорта аудитора из Монмираля на имя министра внутренних дел о событиях в этом городе 25 февраля. Сообщается, что, войдя в город 25 февраля, казаки не покидали его до 12 марта[128]. 6 марта «атаман» вообще приказал город разграбить из-за того, что семерых казаков, удалившихся накануне на некоторое расстояние от города, посмели обстрелять местные жители, убив при этом одного из них. В результате Монмираль пережил все те ужасы, которые испытывает город, когда его берут приступом. «Не убереглись ни девочки, ни даже женщины старше 70 лет: варвары до того дошли в своей бесстыдной дикости, что удовлетворяли свою похоть прямо посредине улицы». Разграбили не только город, но и близлежащий замок. Автор уверял, что в его ушах еще слышны крики женщин и детей, смешанные с диким смехом и рыком казаков, и перо просто отказывается описывать все те ужасы, что он успел увидеть перед тем, как «покинул город»[129].

Современные французские исследователи, так или иначе затрагивавшие тему образа казака в наполеоновской прессе, кажется, единодушны в понимании того, что пропаганда есть пропаганда. Но нюансы, как всегда, имеются.

Ж. Антрэ отмечет, что изображаемый в прессе образ казака сливается с образом дикаря в литературе путешествий. Журналистские физиогномика и тератология соединяют привычное изображение преступников и традиционные представления о врагах: «…казак — это человек, которого нужно убить». И в этом отношении провинциальные газеты вторили столичным. Например, «департаментская газета Сены и Уазы еще в первом триместре 1814 г., когда враг еще не находился на территории департамента, уже отводила большое место пропаганде: здесь регулярно печатались отрывки из книг, оды, песни, призывающие к борьбе с врагом. Здесь мы найдем и стереотипы восприятия русских: указания на их деспотический политический режим и нежелание сражаться по правилам»[130].

М.-П. Рей, посвятившая специальную статью этому вопросу, озаглавила один из ее разделов «Полулюди, полузвери: воскрешение старых образов». Речь здесь идет об образе казака, циркулировавшего в умах французов в январе-марте 1814 г. Автор упоминает «враждебные образы, транслируемые годами наполеоновской пропагандой» и признает, что многочисленные статьи, появлявшиеся в Journal de l'Empire на протяжении всего января, способствовали распространению ужасных и враждебных представлений о казаках-варварах, «поедателей свечей» и младенцев[131]. Посыл же тут такой: «Несмотря на то что большая часть городов и деревень не оказала никакого сопротивления, насилия и бесчинства, совершенные казачьими соединениями, тотчас потребовали возрождения старых образов»[132]. У читателя может сложиться впечатление, что возрождение старых образов — вынужденный и оправданный ответ на неспровоцированные бесчинства казаков. Мы же видели, что возрождать или воскрешать эти образы нужды не было, ибо они и не умирали. Да и каждый отдельный случай упоминания в прессе о «бесчинствах» требует критического отношения.

Б. Блондо, комментируя дискурс Journal de l'Empire, отмечает, что дело здесь не обошлось без некоторых «преувеличений или неточностей»: «…мы знаем, что Бург не был разграблен и никакой другой источник не подтверждает гибель крестьянина из Макона. Но реальность фактов мало важна, цель — продемонстрировать читателям бесчеловечность и монстроообразность солдат союзников, для которых даже находится такое „поэтическое“ определение, как „исчадия Ада“, что подчеркивает демоническую, сатанинскую сторону этих людей». Не исключено, что наполеоновская пресса намеренно смешивала казаков с различными азиатскими народами, которые действовали в русской армии как нерегулярные части (с калмыками, башкирами или киргизами), подчеркивая их варварство и дикость. Такие описания могли вызвать лишь «настоящий психоз» у гражданского населения[133].

В духе Journal de l'Empire писали свои донесения и военные чины. Морис-Анри Вейль привел в своей книге некоторые из них. Так, О.Ф.Л. Мармон писал из Сезанна 23 февраля 1814 г.: «Некоторые отряды казаков дошли до Крезанси и Паруа, где они совершили чудовищные бесчинства». Отправившийся сюда с 200 гвардейцами почетного караула генерал Винсент опоздал: казаки уже сожгли села. Тогда он изложил в письме 24 февраля из Шато-Тьерри военному министру ставшие ему известными сведения (основанные на рассказах местных жителей) о набеге на этот район казаков: они расправились с семьей начальника почты и одновременно с семьей мэра деревни. Самого мэра они зарубили и труп привязали к дереву, а его только что родившую жену в ярости пытались сжечь вместе с ребенком, который лишь чудом спасся: «Нет такой низости, на которую они были бы не способны»[134], - заключает генерал.

Чего больше в подобных донесениях — личных впечатлений или стремления выполнить инвективы? Тот же Мармон в своих мемуарах упоминал, что, когда Наполеону доложили о том, что гражданское население Франции находится в бедственном положении из-за действий армий союзников, он ответил: «Это расстраивает вас?! Эх! в этом нет большого вреда! Когда крестьянин разорен, когда его дом сгорел, ему ничего не остается кроме как взять в руки ружье и идти сражаться». Вице-коннетабль Франции ЛА Бертье писал Мормону от 12 февраля 1814 г., чтобы тот «повсюду, где останавливается», издавал прокламации, в которых бы сообщал об успехах французского оружия, а также о том, что «настало время народу подняться и напасть на врага, остановить казаков, взрывая мосты, перехватывая обозы, лишая их пищи»[135].

Е. Тарле в свое время заметил, что «основной наполеоновский принцип, между прочим, состоял в том, что газеты обязаны не только молчать, о чем прикажут молчать, но и говорить, о чем прикажут, и главное — говорить, как прикажут. И любопытно, что Наполеон требует, чтобы все газеты в строгой точности так мыслили, как он в данный момент мыслит: со всеми оттенками, со всеми иногда весьма сложными деталями, чтобы и бранили, кого нужно, и хвалили, кого нужно, с теми самыми оговорками и пояснениями, которые находит нужным делать сам император, браня или хваля данное лицо, данную страну, данную дипломатию»[136]. Не только газеты, но и все официальные лица были подключены к пропагандистской кампании. Бертье призывал маршалов и генералов составлять прокламации, министр полиции А.Ж.М.Р. Савари то же приказывал префектам.

М. Блондо нашел в департаментском архиве любопытный документ, свидетельствующий о существовании прямых приказов префектам распространять прокламации, представляющие собой газетные компиляции, порочащие в глазах населения союзников и казаков. Это Савари приказывал 7 марта 1814 г. префекту департамента Соны и Луары барону Л.-Ж. Ружу — распространять информацию о «жестокостях, чинимых противником в наших провинциях». Если посылаемых префекту экземпляров прокламации не хватит, ему велено допечатать тираж: они «должны быть расклеены во всех городах и коммунах, на дверях церквей, почт, налоговых контор, во всех публичных местах»[137]. Задолго до Блондо об этом же писал К. Ру: министр внутренних дел приказал префектам нагнать страху прокламациями о казаках, этих «кровавых полчищах варваров, для которых нет ничего священного» и которые разоряют дома, уничтожают урожаи и разрушают алтари[138]. Чрезвычайный комиссар Ж.Д.Р. Ла Круа граф де Сен-Валье и его помощники с готовностью реализовывали в Гренобле эти установки, как только могли. Как выразился К. Ру, играли на всех струнах души сразу: «страх», «надежда», «память», «любовь», «благодарность», «самоотречение» и т. д. «Даже небольшой беспорядок, произведенный в регионе врагом, превратился под их пером в неслыханное насилие. Союзные армии были превращены в армии гуннов, в схватке с которыми наши отцы должны были либо победить, либо умереть»[139].

В свою очередь министры, генералы, префекты прямо предписывали мэрам городков, в которых побывали казаки, отправить в Париж для публикации в прессе описания их «злодеяний». И не важно, как там было на самом деле: разнообразные «новости с мест», «адреса», «письма из армии», напечатанные в официальной прессе, должны были бы убедить читателей, что русские хотят отомстить за Москву и сжечь столицу Франции, а женщин и девушек угнать в Россию, чтобы заселять там ими пустынные пространства. Кто-то из мэров дал требуемые «показания», кто-то отказался, а кого-то и не спрашивали… М.П. Рей цитирует дневник старшей сестры Шатобриана мадам Мариньи от 9 марта 1814 г.: «Газетные публикации о преступлениях союзников сильно преувеличены. Мэр Суассона, увидев свое имя под докладом, которого он не делал, явился в Париж, страшась гнева врагов, которые могли бы наказать его за клевету. Господина герцога де Лианкура, мэра небольшой деревни, настойчиво склоняли к обличению бесчинств, совершенных на его земле, он всегда отказывался, не желая лгать»[140]. Мы увидим, что так же, как Лианкур, поступил и мэр Немура Дорэ[141].

Публикации в газетах любопытно сравнить со свидетельствами местных жителей. Мы видели, о каких ужасах в Провене повествовала Journal de l'Empire. Аббат Паске из Провена, описывая в своем дневнике события в городе от 16 февраля, отмечал, что на расквартированные в городе войска[142] «не было причин жаловаться, они получали все, что хотели», а вот соседние деревни, действительно, были разграблены, включая фураж. При этом «казаки надругались над многими женщинами, как молодыми, так и старыми». Впрочем, аббат конкретики здесь не приводит, видимо, пересказывая сплетни. А вот что он знает точно, так это то, что у его друга из коммуны Поиньи казаки сломали дверь в винный погреб и унесли или выпили почти половину его содержимого. Ему самому пришлось столкнуться с тягой казаков к спиртному[143]. Он видел накануне казака, стучавшегося в дверь одного дома: тот попросил стаканчик водки и, когда ее ему дали, премного благодарил. Вечером постучали в дверь самому аббату. На пороге стоял одинокий молодой казак. Аббат подумал, что он также пришел за водкой и впустил его в дом. После водки и хлеба с мясом казак, положив руку на живот, сказал: «Уф, уф, капут». Он был уже немного пьян, снял с себя снаряжение, ружье поставил в угол и уселся на ковер. Затем достал из своей сумки довольно жирного и уже ощипанного цыпленка и жестами предложил аббату поджарить его на вертеле, чтобы потом вдвоем его съесть. Но до курицы дело не дошло: казак в тепле разомлел и завалился спать. Аббат, смеясь над таким гостем, позвал племянника, немного знающего по-немецки, но и вдвоем они не смогли разбудить храпящего пьяного казака. Позвали доктора, но и ведро холодной воды, вылитое на казака, не помогло. Пришлось перетащить тело и вещи казака в кладовку и оставить того на соломе спать до утра. Ночью к аббату приходили местные отставные военные и предлагали избавиться от казака, бросив его в реку, но ограничились тем, что испортили казачье ружье[144].

У Паске картина «оккупации» получается, скорее, сатирическая, чем брутальная. Но, как мы еще увидим, местные французские краеведы весьма избирательно обращались с подобными свидетельствами[145], слишком диссонировавшими с картиной, предлагавшейся официальной пропагандой или авторитетными коллегами.

Дело не ограничилось одними прокламациями, донесениями да газетными сообщениями[146]. В ход пошли как свои, так и чужие песни. Так, в Journal du département de la Marne от 29 января 1814 г. № 296 опубликована заметка «Крик отечества, или Шалонец», автор который приглашает своих читателей распевать на улицах народную песню «Du coup du milieu». Вообще-то это застольная песня, которую распевали после того, как уже выпили и закусили, — песня, как говорится, для веселья. Но теперь ее предлагалось петь для мобилизации населения, для поднятия духа во имя спасения родины, которой угрожают коалиционные силы[147]. Весной 1814 г. вышла в свет брошюрка «Парижский разбег: национальная песня с приложением военной песни, переведенной с русского, и заметки о различных народах, которые образуют нерегулярные войска России, известные под именем казаков»[148]. Сначала была опубликована патриотическая песенка в защиту культурного наследия Франции от «дикого врага», от «скифов», от «рабов Севера, ставших тиранами», затем пересказывается содержание песни, «обнаруженной у одного убитого под Монтро казака», в которой казаки якобы поют о том, что «золото и женщины станут здесь нашей добычей», что французские «дети и женщины заселят наши пустынные просторы»[149] и т. д. В заметке о казаках неизвестный автор, скрывшийся под буквами «M.P.D.», пишет об «ужасной кровожадности» и склонности казаков к насилию, грабежам и разрушениям. Из сопоставления смысла французской и казачьей песни делается вывод, что никакие благородные идеи не отражаются в казачьих песнях, равно как и в их головах[150].

Еще в январе 1814 г. появились первые анонимные эстампы, иллюстрирующие, как казаки грабят и бьют мирных жителей[151]; Bibliographie de la France: ou Journal général de l'imprimerie et de la libraire за 1814 г. с января по март регулярно указывает на появление гравюр, изображающих казаков[152]. Очевидец вступления русской армии во Францию А. Дюма вспоминал: «По деревням старательно распространялись гравюры, представлявшие их (казаков. — А. Г.) еще более ужасными, чем они были на самом деле: они изображались на отвратительных клячах, в шапках из звериных шкур, вооруженными копьями, луками и стрелами»[153]. Отдельными брошюрами выходят антиказацкие памфлеты.

Своеобразной квинтэссенцией обвинений казаков стала анонимная восьмистраничная «Историческая картина преступлений, совершенных казаками во Франции»[154]. Издана она была, по всей видимости, в Париже в марте 1814 г. и призвана воодушевить французов на сопротивление врагу. Перечисляются уже известные нам по публикациям в Journal de l'Empire «события» в Монтро, Сезанне, Ножан-сюр-Сене, Провене, Труа, Пон-сюр-Йоне и других городках и коммунах. В эту компиляцию газетных страшилок вошли и донесения генерала Винсента о случившимся с семьей начальника почты в Крезанси, а также другие печатные примеры грабежей и насилий, чинимых казаками в Вьёмезоне, Суппе, Жуани, Брай-сюр-Сене, Эверли, Пасси, Сен-Совере… в Гатине «Платов и его татары» подвергли все «самому ужасному разбою»[155].

Естественно, что анонимный составитель этой агитки ни словом не обмолвился, что главным источником его информации были газетные публикации: все преподносится в качестве неопровержимых фактов[156]. В заключение сообщалось, что офицеры союзнических армий только с одной целью стремятся вступить в Париж — чтобы «жечь, разрушать памятники и похищать французских женщин, дабы пополнить население пустынных регионов России»[157], в связи с чем выражалась надежда, что «августейший император» в скором времени освободит Францию от этих «северных монстров». «Историческая картина преступлений, совершенных казаками во Франции» вновь поднимает тему каннибализма: упоминается об одном мужчине из Бре-сюр-Сен, который не имел еды, чтобы накормить казаков-«каннибалов» и опасался в связи с этим за жизнь своего ребенка[158].

На что была рассчитана наполеоновская пропаганда? На то, что национальные гвардейцы воспрянут духом, молодежь перестанет уклоняться от наборов и дезертировать, сформируются отряды добровольцев, а ветераны в отставке обучат тех, кто впервые держит ружье в руках. Пресса неустанно приводила примеры сопротивления со стороны спонтанно взявшихся за оружие крестьян или организованного противодействия союзникам партизанских отрядов[159]. В конце концов правительство окончательно решило добиваться военной помощи от всех гражданских лиц — и простолюдинов, и знати — и объявило 5 марта 1814 г. всеобщую мобилизацию[160].

Наполеоновская пропагандистская машина была рассчитана не только на разум, но и на эмоции. А что касается казаков, то в наибольшей степени — на эмоции, на то, чтобы вызвать у французов определенные чувства (в первую очередь, патриотизма). При этом население активно приглашалось стать актором пропагандистского взаимоопыления: публичная демонстрация эмоций радикализирует и углубляет сами эмоции, попытка выразить чувства изменяет (делает рельефнее) сами чувства[161]. Однако… Поддержание эмоций может привести к их «перегреву»: интенсивное переживание эмоций невозможно поддерживать в течение длительного времени. К тому же саморадикализация эмоций нарушает равновесие между ними[162]; одновременное сосуществование нескольких эмоций с попеременным их акцентированием приводит к «конфликту целей». Наконец, возможно, ушло и само «время эмоций»: дихотомию «разум — эмоции» оголили не просветители, а постреволюционная реакция на их идеи.

Желаемого результата Наполеон не добился. Отдавая должное наполеоновской пропагандистской машине, историки все же констатируют, что наполеоновские усилия по экзальтации общественного духа, возбуждению патриотического подъема были тщетны. Акцентировать внимание на свирепых казаках-варварах было для наполеоновской пропаганды не только соблазнительно, но и опасно. Развитие темы варварства могло сплотить французов, а могло дать и контрпродуктивный эффект, окончательно запугав обывателей, не видящих смысла сопротивляться[163]. Поэтому стояла задача не только изобразить казаков как варваров, но и опровергнуть мнение об их военных доблестях. Имея в виду, в первую очередь, книгу Лезюра, Ж. Антрэ отмечает, что «подчиненные Наполеона критиковали даже далекую от западной военной этики казачью манеру сражаться»: и нападали не на тех, и отступали не так. «Западные военные рассматривали казаков как жестоких дикарей, которые покидали поле боя, как только видели, что готовится кровопролитная атака»[164]. Но попытки наполеоновских властей контролировать страх гражданского населения перед казаками означали одновременно попытки поддержать этот страх в активном состоянии: нельзя контролировать то, что полностью забыто.

Наполеоновская пропаганда имела результат. Но не тот, на который рассчитывал Наполеон: из пропагандистского образа «жестокого варвара и труса» население больше запомнило «жестокость», чем «трусость», и массового сопротивления не оказало. Газеты, терроризирующие сознание французов казаками, добились не подъема сопротивления, а покорности населения. Как пишет в этой связи Ж. Берто, «прибытие врагов, впереди которых шли свирепые казаки, породил больше страха, чем ненависти…»[165]

Наполеоновская пропаганда влияла не только на непосредственное поведение французов, но и на их последующие воспоминания. Иногда человек искренне верит, что он это все помнит, а в действительности мы имеем дело с эффектом искаженного (ложного) воспоминания, с «наведенной памятью», с образами, навязанными пропагандой. Неудивительно, что французские мемуаристы будут потом наперебой писать о «варварах», а Беранже заговорит стихами о втором пришествии Атиллы и казаках, размещенных на бивуаки во французских дворцах[166].

Антинаполеоновская пропаганда союзников

Если современные историки отмечают, что история наполеоновской пропаганды еще недостаточно изучена, то тогда история пропагандистских усилий союзников в кампании 1814 года должна быть отнесена к областям еще менее известным. «Атака прокламаций», развернутая союзниками в конце 1813–1814 гг., предварявшая и сопровождавшая продвижение союзнических войск по территории Франции, осталась на обочине исследовательского интереса. Французские исследователи XIX — начала XX в., как правило, ограничивались указаниями на расхождение между прокламациями и практикой интервентов[167]. Вторя наполеоновским пропагандистам, они время от времени сетовали на «доверчивость» французов и сожалели (иногда не без нотки некоего злорадства) о том, что гражданское население вместо того, чтобы подняться на борьбу с интервентами (поверив наполеоновской прессе), предпочло без сопротивления открывать ворота городов (поверив обещаниям союзников). Конечно, такая схема слишком примитивна: мотивация поведения французов определялась не только убедительностью той или иной пропаганды. Если французы в те времена любили выражаться «врет, как бюллетень», имея в виду официальные сообщения наполеоновской прессы, то с чего бы они вдруг просто так поверили «афишам» союзников? Дело, конечно, не в одной пропаганде союзников по антинаполеоновской коалиции. Но, тем не менее, свою роль она все же сыграла: командование союзников, по крайней мере, стремилось сделать все возможное, используя «и кнут, и пряник», чтобы не вызвать во Франции массового народного сопротивления оккупантам.

Не успела закончиться военная кампания 1813 г., как союзники начали подготовку (в том числе и пропагандистскую) новой кампании. Уже 1 октября 1813 г. в Париж, Лион, Нант, Бордо, Страсбург рассылаются послания, в которых утверждается, что силы союзников столь велики, что у Бонапарта нет шансов на победу[168].

9 ноября Меттерних отправил Наполеону свои «франкфуртские предложения». Главное из них — Франция сводится к «естественным границам» (Рейн, Альпы, Пиренеи). Опубликованные в Moniteur эти весьма умеренные «предложения» союзников были многими французами восприняты с воодушевлением. И министры, и военные, включая начальника штаба армии Бертье, советовали Наполеону заключить мир. Но расчет союзников был как раз на то, что Наполеон из гордости откажется и противопоставит себя общественному мнению французов.

М.-П. Рей пишет, что это под личным влиянием Александра I союзники решили прибегнуть к оружию пропаганды. Императора же России, в свою очередь, на это подвиг «большой знаток, французской ментальности», проживший несколько лет в Париже в качестве доверенного лица русского императора и военно-дипломатического агента, — генерал-адъютант Александр Иванович Чернышев[169]. По прибытии в генеральную квартиру во Франкфурт-на-Майне в ноябре 1813 г. он представил Александру I записку, в которой предлагал принять декларацию, которая бы успокоила французский народ[170]. Обращаясь к Александру I как к «освободителю Европы», он писал, что нельзя дать Наполеону время внушить несчастным французам ложные представления о предлагаемых союзниками условиях мира (о разделе Франции и т. п.): к несчастью, «легкомысленный и легковерный характер французов» делает их жертвами обмана со стороны правительства, в то время как союзники ничего не делают, чтобы разрушить выдуманное Бонапартом. Такой вывод Чернышев сделал, по его собственному признанию, из общения со многими пленными, «достаточно образованными и думающими людьми». В этих обстоятельствах было бы хорошо, если бы Александр I, «будучи душой и главой священной лиги», инициировал подготовку бумаги, в которой бы от имени всех союзников заявлялось о чувствах, что движут ими в этой войне. Французов надо убедить, что союзники не имеют никаких намерений унизить эту нацию, что идея доминирования над европейскими народами не принесет французам счастья, что она противоречит естественному порядку вещей. Манифест сей, по мысли Чернышева, должен был заканчиваться ясной и четкой декларацией об условиях мира. Комбинируя геополитические и психологические аргументы, Чернышев подчеркивал необходимость придерживаться миролюбивых интонаций. Он довольно четко обозначил главную задачу: надо разорвать связи между узурпатором трона и народом; в итоге французы должны были сами убедиться, что «единственная причина продолжения войны — эгоизм Наполеона». Таким образом, заканчивает Чернышев, Александр I пойдет на врага, держа в одной руке пучок молний Юпитера, а в другой оливковую ветвь мира[171]. М.-П. Рей, которая обильно процитировала эту записку Чернышова, приходит к выводу, что ее «эхом» будет Франкфуртская декларация[172].

1 декабря 1813 г. увидела свет Франкфуртская декларация, в которой обозначен главный враг союзников: война ведется не с Францией и французами, а с Наполеоном, стремящимся к гегемонии в Европе[173].

В этом документе говорилось, что французское правительство должно остановить новый набор 300 000 призывников и не провоцировать союзные державы, готовые перед всем миром обнародовать соображения, которыми они руководствуются в этой войне, — принципы, которые лежат в основе их поведения. «Союзные державы воюют не против Франции, а против известной всем превосходной силы, которою Император Наполеон, к несчастью Европы и Франции, слишком долго пользовался вне пределов своего Государства»[174].

Победы привели армии союзников к Рейну, к границам Франции. Первым желанием союзных суверенов является предложить мир императору французов. Союзные монархи желают, чтобы Франция была «велика, сильна и счастлива». Они хотят, чтобы возродились французские торговля и искусство, чтобы французы были счастливы, «ибо спокойствие великого народа неразлучно с его благоденствием». Но и союзные державы также хотят наслаждаться свободой, счастьем и покоем. Они хотят, чтобы мир был основан на мудром балансе сил и охранял впредь народы от тех бесчисленных зол, что в течение 20 лет потрясали Европу. Союзники не оставят оружие, пока не добьются сей благородной цели их усилий, пока «твердые правила не восторжествуют над тщеславными требованиями, доколе наконец священные договоры не обеспечат в Европе истинного мира!»[175] Эта идея — союзники несут с собой мир — будет на разные лады повторяться из прокламации в прокламацию.

Союзники готовились к вторжению и стремились, выражаясь словами Меттерниха, «воздействовать на дух Франции»[176]. Поэтому главное, что обещалось во Франкфуртской декларации, — сохранение Франции сильной, богатой и счастливой, в границах до 1792 г.: никто не собирался «уничтожать и расчленять Францию». Как констатирует М.-П. Рей, объясняя французскому народу мотивы вторжения, Франкфуртская декларация ставила целью если не привлечь французов на свою сторону, то хотя бы добиться их нейтралитета[177]. Исследовательница подчеркивает идейную роль Александра I: «Хотя текст и был составлен под руководством Меттерниха, он, тем не менее, как в стилистическом, так и в политическом плане несет на себе отпечаток влияния царя». Об этом свидетельствуют аллюзия на необходимость для «справедливого равновесия» установления мира «благородного» и «великодушного» и почти мистическая идея «священных договоров»[178].

6 декабря франкфуртская декларация нашла свое место на страницах La Gazette de Francfourt. Союзники не пожалели средств, чтобы сделать ее достоянием общественности. Journal de l'Empire от 4 января жаловалась, что через почту Базеля эта декларация была разослана многим французам[179].

С началом интервенции во Францию наполеоновская пропаганда получала новый материал для борьбы за умы французов, что потребовало от союзников больших агитационных усилий. Уже сам факт интервенции предоставлял возможность попытаться возбудить среди населения чувство патриотизма, поднять французский народ на борьбу с оккупантами, использовать архетипический страх французов перед «нашествием варваров» и «дикарей». Даже хитроумные австрийские дипломаты, желавшие заключить мир с Наполеоном, писали Александру I, что союзники рискуют в общественном мнении сменить образ борцов за мир на образ завоевателей и агрессоров.

Союзники понимали, какое представление о них формирует наполеоновская пропаганда. Прусский генерал Карл фон Мюфлинг утверждал, что «французские газеты постоянно стараются представить нас народу как воров и грабителей, которые пересекли Рейн с одной целью — поделить Францию между собой»[180]. Поэтому переход границ сопровождался еще одним залпом прокламаций и распоряжений. Командование союзников (в первую очередь, Александр I) проявило чуткость к патриотическим чувствам, и не только французов, но и швейцарцев.

Когда было принято непростое решение о продвижении к границам Франции через территорию Швейцарии (через Базель и Женеву), то в штабе союзников опасались, что в случае потери войсками (в данном случае это были австрийские войска) дисциплины, распространения мародерства и насилия по отношению к местному населению, может начаться стихийный народный протест, который обернется большими проблемами.

При вступлении войск союзников на территорию Швейцарии 20 декабря 1813 г. главам исполнительной власти приграничных кантонов (ландманов) была передана декларация полномочных представителей Австрии и России за подписью российского посланника И. Каподистрии. В ней говорилось, что Швейцария на протяжении веков была счастлива сама по себе, но полыхающий уже 20 лет в Европе огонь революции и войны не пощадил и ее. На руинах федеративной конституции Швейцарии Наполеон под маской протектора установил свое господство. Швейцарцам напоминалось об их традиционном нейтралитете и утверждалось, что союзные суверены хотели бы видеть эту страну свободной, независимой и в прежних границах: «…армии союзников, вступая не территорию Швейцарии, надеются найти здесь только друзей»[181].

В своем обращении от 21 декабря из Лёрраха к солдатам Шварценберг напоминал, что они вступают на территорию Швейцарии «как друзья и освободители» и поведение солдат должно соответствовать этому обстоятельству. Речь шла о том, чтобы, как бы тягостно при этом ни было, «славно закончить то, что столь славно начали»: и родина, и весь мир ждут от солдат, чтобы они проявили храбрость и упорство в установлении достойного и длительного мира[182]. В тот же день Шварценберг подписал и обращенную к жителям Швейцарии декларацию, в которой пояснялись причины и цели вторжения войск союзников. В частности, выражалась уверенность, что «справедливость мотивации и чистоту намерений» союзников оценят все швейцарцы — истинные друзья прежней независимости и процветания, сторонники федеративного устройства. Шварценберг писал, что он не боится сопротивления профранцузски настроенной части швейцарцев, но он боится недовольства и возмущения тех швейцарцев, которые вполне справедливо рассматривают вторжение на территорию их государства иностранных войск как наибольшее зло. Поэтому обещались строгая дисциплина в войсках и четкая и скрупулезная оплата всех расходов и убытков, связанных с перемещением и расквартированием войск[183]. В другой пространной декларации, изданной также 21 декабря в Лёррахе и посвященной вопросам нейтралитета Швейцарии, говорилось, что вторжение войск союзников в Швейцарию диктуется не только их оперативными военными планами, но и заботой о будущем устройстве этой страны. В частности, опять обещалось вернуть дореволюционные порядки и границы[184].

21 декабря была подготовлена прокламация Шварценберга и для французов. В ней, в частности, говорилось: мол, мы не введем войны с Францией, мы хотим сбросить то иго, что французское правительство пытается установить над другими странами и народами, в то время как они имеют те же права на независимость и счастье, что и французы. В прокламации французов призывали безбоязненно оставаться у своих очагов. «Поддержка общественного порядка и уважение к частной собственности, самая строгая дисциплина» — будут визитной карточкой пребывания войск союзников на территории Франции. У них «абсолютно отсутствует жажда мести», они вовсе не хотят причинять французам те многочисленные бедствия, что французы причиняли другим народам в течение более 20 лет. Единственное их желание — установить прочный мир, для этого они и вступают на французскую землю[185].

Франкфуртская декларация от 1 декабря и прокламация Шварценберга от 21 декабря были распечатаны в большом количестве экземпляров, и по мере того, как войска союзников продвигались вглубь Франции, они передавались муниципальным властям и доводились до сведения населения[186]. Аналогичные прокламации составляли командиры отрядов союзных войск: занимая французские города, они в своих обращениях к местным жителям транслировали идею, что война ведется не против Франции, а против Наполеона, «узурпатора», «единственного препятствия к миру». Так, австрийский полковник, заняв Сен-Симфорьен-де-Лей, успокоил мэра заявлением, что его войска имеют приказ оказывать всяческое уважение к местным жителям и их имуществу. «Мир хижинам, если они почитают законы человечности и гостеприимства», — заявил он населению. Заняв Сен-Этьен, герцог Фердинанд Саксен-Кобургский обратился к горожанам на том же языке: обещал неприкосновенность личности и имущества и даже не стал полностью разоружать местную национальную гвардию. В письме мэру А. Паскалю он обещал даровать жителям «самую великодушную протекцию, какую только можно желать» и обеспечить добропорядочное поведение своих войск. С обращениями к населению выступали главы оккупационных администраций[187].

Особенным вниманием к проблемам отношения солдат к мирному населению отличались заявления русского командования.

Сначала последовало обращение Барклая де Толли к солдатам от 3 января 1814 г. из Базеля. В нем говорилось, что французы ждут, когда их освободят от гнета, и единственными намерениями солдат, пересекающих границу Франции, должно быть стремление прикончить своей победой амбиции императора Франции, дать народам мир и, ведя себя доброжелательно и обходительно, вернуться на свою милую родину. Барклай де Толли увещевал: «Нашей целью должно быть уменьшение, а не увеличение бед и несчастий этой страны»; лучшие добродетели солдата — храбрость и благородство. Но не обошлось и без угроз: если же среди солдат найдутся те, кто останется глух к зову долга и чести, те, кто прибегнет к насилию в отношении местного населения, будут наказаны со всей строгостью «как враги общественного порядка»[188].

Через три дня, 6 января 1814 г., Александр I из Фрибура (Фрайбург-им-Брайсгау) обратился к своим войскам: «Воины! Я несомненно уверен, что вы кротким поведением в земле неприятельской столько же победите ее великодушием своим, сколько оружием»[189].

Как считает М.-П. Рей, желание Александра I минимизировать насилия над гражданским населением Франции — это не просто пропагандистский трюк, некий успокоительный акт[190]. М.-П. Рей, выясняя сокровенные желания Александра I, помимо приказа от 6 января ссылается на его письмо от 3 января 1814 г. из Фрибура своему бывшему наставнику Лагарпу. Это довольно эмоциональное и личное послание, в котором Александр I выражает радость, что благодаря Провидению и, памятуя о наставлениях своего учителя, он теперь может послужить «делу независимости Европы». М.-П. Рей считает, что Александр I искренне желал «независимости Европы». И такая мессианская идея заставляет его с особой строгостью следить за поведением войск союзников относительно гражданского населения: невинные не должны пострадать, ибо идут не мстительные варвары, а освободители![191]

В какой-то степени эти замечания М.-П. Рей перекликаются с восхвалениями Александра I Михайловским-Данилевским (который, правда, опубликовал у себя только первую половину приказа Александра I от 6 января). В его записках содержатся многочисленные пассажи, подчеркивающие благородство и миролюбие Государя. «По его воле войскам было строго подтверждаемо о дружественном обхождении с французами и о соблюдении подчиненности. Успокоенные словами Его и печатными объявлениями Главнокомандующего, в которых изложены были миролюбивые виды союзных монархов, жители тех мест, куда вступала Главная армия, нигде не оказывали сопротивления и охотно выносили на биваки жизненные припасы, сено, овес и дрова»[192].

В приказе Александра I от 6 января говорилось: «Воины! мужество и храбрость ваша привели вас от Оки на Рейн. Они ведут нас далее: мы переходим за оный, вступаем в пределы той земли, с которою ведем кровопролитную, жестокую войну. Мы уже спасли, прославили отечество свое, возвратили Европе свободу ея и независимость. Остается увенчать подвиг сей желаемым миром. Да водворится на всем шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под единою собственного правительства своего властию и законами благополучно! Да процветают в каждой земле, ко всеобщему благоденствию народов вера, язык, науки, художества и торговля! Сие есть намерение наше, а не продолжение брани и разорения. Неприятели, вступая в средину царства нашего, нанесли нам много зла, но и претерпели за оное страшную казнь. Гнев божий поразил их. Не уподобимся им: человеколюбивому богу не может быть угодно бесчеловечие и зверство. Забудем дела их, понесем к ним не месть и злобу, но дружелюбие и простертую для примирения руку. Слава Россиянина низвергать ополченного врага, и по исторжении из рук его оружия благодетельствовать ему и мирным его собратьям»[193]. Александр I апеллирует к основам православной веры: «…любите враги ваша, и ненавидящим вас творите добро». Он призывает к кротости, великодушию, христианскому благочестию, сохранению доброго имени и славы «мужественного и добронравного народа», но одновременно (как это было и в конце обращения Барклая де Толли) напоминает о «строгим мерах», к которым прибегнут командиры по отношению к непослушным[194].

Этот приказ будет распространяться во Франции наравне с декларациями и прокламациями союзников[195].

Для сравнения отметим, что другие сюзерены и командующие могли быть гораздо менее внимательны к чувствам французов и не слишком сдерживаться в своих речах и прокламациях.

24 декабря 1813 г. король Пруссии Фридрих-Вильгельм III во Франкфурте на Майне также подписал прокламацию «К моей армии». Но в этой прокламации не было призывов к миролюбию, прощению и т. п. Король сообщал, что он уже утвердил новую награду — железный крест — для тех, кто отличится в наступающей кампании. Также из пушечного металла, что захвачен у врага, решено отчеканить медаль с надписью «1813 год». С цветами плакетки пока еще он не определился, но за этим дело не станет. В завершение выражалась надежда, что 1814 год будет годом завершения «нашей благородной борьбы», чему, кстати, будет посвящена еще одна медаль[196].

Довольно прямолинеен был и прусский командующий Силезской армией Г.Л. Блюхер. В своей прокламации от 1 января жителям левобережного Рейна он не слишком озаботился об умеренности оборотов речи. Сначала заявлялось, что Силезская армия пересекла Рейн в целях установления мира и независимости наций, поэтому «все жители городов и деревень могут спокойно оставаться в своих домах, а работники на своих постах продолжать выполнять свои обязанности». Но далее следовало грозное предупреждение: все коммуникации с правительством Наполеона следовало прекратить. Те же, кто нарушит этот приказ, будут признаны виновными в измене, предстанут перед военным судом и наказаны смертью[197].

Вслед за приказом Александра I от 6 января последовал приказ Шварценберга от 8 января из Монбейяра о порядке и дисциплине в армии. В связи со вступлением союзнических войск на территорию Франции Шварценберг обращает внимание командующих дивизиями, что те должны напомнить командирам полков, батальонов, отрядов о необходимости поддержания порядка, соблюдения дисциплины и хорошего поведения солдат по отношению к местным жителям и чтобы не требовали ничего сверх установленных армейских тарифов. В приказе Шварценберга обращалось внимание, что вопросы дисциплины и порядка непременно акцентируются в декларациях и обращениях суверенов к французскому народу. Поэтому поведение солдат союзников должно подтвердить гарантии и заверения, данные суверенами, что война ведется не с французами, а только ради прочного мира. И современники, и потомки должны быть восхищены не только храбростью, но и отличной дисциплиной солдат. Всякое ее нарушение будет караться со всей строгостью военного времени[198].

Но в заключение, как это было и в прокламации Блюхера, заявлялось, что всякий француз, захваченный с оружием, предстанет перед военным трибуналом и будет приговорен к смерти. Равно все города и деревни, в которых союзники встретят сопротивление со стороны местных жителей, будут преданы огню[199].

После занятия Нанси Блюхер обратился 20 января к горожанам с пространным обращением, в котором удивительным образом сочетал национальную риторику и коммерческую аргументацию. Новоиспеченный генерал-фельдмаршал заверял, что это «Провидение и справедливость» привели войска союзников на территорию Франции. Вся Европа поднялась против амбиций человека, который 14 лет деспотически управлял Францией. Чтобы обеспечить свою безопасность, народы с берегов Волги, Дуная, Эльбы и т. д. покинули свои жилища и пришли во Францию. Некоторые из них долгое время были дружны с французами, но вдруг стали врагами. Почему? Из-за амбиций одного-единственного человека. Посмотрите на португальцев, на голландцев, которые сбросили иго и взялись за оружие. Справедливость восторжествовала, в двух кампаниях исчезли 600 000 французов — «несчастные жертвы амбиции щедрого расточителя крови народа, которому сам он был чужаком»[200]. Так Наполеон оказался противопоставлен французам и в национальном отношении.

И для чего было пролито столько крови? Прокламация Блюхера едва ли не сентиментальна: «Целое поколение истреблено войной», промышленность, сельское хозяйство, торговля в упадке и население стонет под тяжестью налогов. Немец обращается к французам: жандармы все еще собирают ваших детей под знамена, чтобы защищать обогатившихся на грабежах и бесчестных махинациях. Несчастный народ! Храбрость наших войск приведет нас к победе, «мы завоюем нашу национальную независимость и свободу торговли», наперекор вашему хозяину, который хотел закрыть все порты, что само Провидение дало народам. Блюхер не обещал французам избавить их от всех тех зол, что влечет за собой война, но он обещал их минимизировать[201].

Командующий корпусом Ф.Ф. Винцингероде в своей прокламации из Намюра от 5 февраля 1814 г., как и Шварценберг, ссылается на заявления союзных суверенов и призывает французов читать прокламации союзников, из которых станет ясно, что главное их желание — желание мира. Расспросите своих соотечественников о том, как обходятся с ними наши солдаты, и вам скажут, что наши солдаты вступают в ваши города как друзья. Винцингероде убеждает, что если французы будут хорошо встречать солдат союзников, те и не попросят ничего, кроме пищи, а если будут какие-то эксцессы, то сообщать о них следует ему лично: «…вы в любой час найдете меня готовым вас выслушать и наказать тех, кто нарушает приказы моего суверена, осмеливаясь обижать или грабить французов»[202]. Пусть каждый гражданин остается в своем жилище, а каждый функционер на своем рабочем месте (им будет оказано соответствующее уважение), что поможет избежать беспорядков: «Мы воюем только с солдатами Наполеона». Заканчивается прокламация предостережением: если хоть один житель откажется от условий этой мирной оккупации и возьмется за оружие, то целые селения будут отданы для мести казаков[203].

Некоторые прокламации были прямым ответом на пропаганду наполеоновских властей[204].

В короткой, но эмоциональной прокламации Шварценберга из Везуля от 19 января обращалось внимание, что французское правительство, если оно, как и все остальные нации Европы, желает мира, должно отказаться от клеветнических листовок, содержащих самые тяжкие оскорбления. Нельзя без возмущения читать речь Сегюра, произнесенную им в Труа 2 января, в которой он осмелился заявить, что союзники потребовали от муниципалитета Базеля контрибуцию в 2 миллиона франков. Какое доверие может внушать правительство, которое столь грубую ложь публикует в официальной бумаге?! «Повсюду, где прошли союзнические армии, они просили только мира и дружбы», только такой контрибуции жаждут их сердца[205], - уверял Шварценберг.

В другой прокламации от 10 марта, которая начинается словами «Французы, вас призывают к восстанию», Шварценберг предупреждает: если французы хотят избавиться от оккупации (понятно, что ситуация в оккупированных департаментах, вынужденных кормить войска союзников, была весьма сложной), то они должны заставить свое правительство заключить предлагаемый союзниками мир. Принять или не принять предложения Европы о мире зависит только от французского правительства. Союзники вовсе не хотят захватывать Францию, но они хотят мира, который бы установил как у них, так и в самой Франции прочное спокойствие. Французам обещалась национальная независимость: «…ни вы, ни ваши дети больше не будут проливать кровь за чуждые вам интересы». Только после заключения мира иностранные армии покинут территорию Франции. Если же французы поддадутся на уговоры правительства и продолжат сопротивление, это обернется против них[206].

Эта прокламация — ответ на призыв французского генерала Алликса от 6 марта ко всеобщему восстанию. Другим ответом на этот призыв стал приказ Шварценберга из Труа от того же числа.

По этому приказу всякий гражданский, который будет задержан с оружием в руках, должен был быть приравнен к военнопленному и отправлен «в отдаленные провинции одного из союзных государств». Тот же, кто убьет или ранит солдата союзников, будет в 24 часа предан военно-полевому суду. Всякая коммуна, в которой будут бить в набат, чтобы поднять народ на сопротивление союзникам, будет сожжена[207]. Вводилась коллективная ответственность: если коммуна как-то связана с убийцей, то она выплачивает контрибуцию: коммуны в 20 тыс. жителей платит 500 000 франков контрибуции, от 10 до 20 тыс. жителей — 300 000 франков, от 5 до 10 тыс. — 200 000 франков, от 1,5 до 5 тыс. — 100 000 франков, менее 1,5 — в пропорции, аналогичной их средствам. Командирам отрядов разрешалось брать заложников из наиболее видных горожан. Оказавшие массовое сопротивление коммуны подлежали разграблению и сожжению. Те, кто будет замечен в распространении воззваний Алликса, будут приравнены к шпионам и расстреляны[208].

Прокламации издавались от имени суверенов, командующих армиями, командующих корпусами. Командирам летучих отрядов предписывалось лишь распространять эти декларации, и излишняя инициатива в этом отношении пресекалась. Так, командир летучего отряда Ф. Гейсмар, который был назначен служить под началом командующего всеми саксонскими войсками герцога Карла Августа Саксен-Веймарского, принялся распространять прокламации, которые содержали прямой призыв в пользу Бурбонов: «…Людовик XVIII, ваш соотечественник, ваш законный король, прибыл на континент. Уже тысячи его сторонников объединились вокруг него. Поторопитесь последовать этому прекрасному примеру. Не мешкайте, чтобы сменить иностранного тирана на отца, рожденного среди вас»[209]. Но распространение по указанию герцога Саксен- Веймарского пробурбоновских прокламаций вызвало резкий окрик со стороны Александра I. Содержание прокламаций через начальника штаба 3-го корпуса герцога Саксен-Веймарского барона Л. Вольцогена было доведено до сведения князя П.М. Волконского, начальника главного штаба Александра I, обязанностью которого было, в частности, доведение до сведения генералов «Высочайших повелений», а через него — и до русского императора. Со стороны последнего последовало довольно строгое порицание. Волконский писал 5 марта герцогу Саксен-Веймарскому, что Александр I «очень недоволен поведением полковника Гейсмара», который издает прокламации и вступил в связь с «авантюристом Фришаром» (написание его фамилии варьировалось). Со слов начальника штаба, Александр I полагал, что не дело офицера заниматься политическими делами и настаивал на прекращении издания и распространения всяких прокламаций[210].

Вопрос о том, какой эффект на население Франции имели эти прокламации, потребует специального исследования состояния «общественного духа», но что определенный эффект был, признавали и сами современники, и историки. Многие французские провинциальные чиновники отказались от идеи сопротивления наступающим частям союзников, боясь мести и репрессий с их стороны. Как вспоминал П. Беро, вступлению союзников в Лангр и Шомон предшествовали успокаивающие прокламации, в которых утверждалось, что союзники не злопамятны и намерены добиться у населения расположения в свою пользу. Поэтому их ждали и их встречали как друзей и освободителей от деспотизма[211].

Прокламации союзников использовались внутренними противниками наполеоновского режима. А. Россиньо утверждал, что «дерзость врагов императорского режима возросла». В качестве доказательства он приводит обзор вражеских прокламаций, представлявших союзников как «друзей человечества», который был отправлен по почте подписчикам Journal de l'Empire. А. Россиньо также процитировал отрывки из нескольких обнаруженных им в частной библиотеке прокламаций, составленных, как он полагал, видимо, роялистами: «Французы, не верьте слухам, распространяемым клеветниками, смотрите на армии союзных суверенов только как на друзей человечества, которые являются врагами только для врагов мира. Ваши родители, ваши друзья, ваши братья, ваши дети содержатся под арестом в чужих землях, присоедините их голоса к нашим во имя мира, который будет для них означать возвращение к родным семьям»[212].

Автор другой прокламации, которая называется «Один француз французам», сетовал на нынешние разрушения и разорения его родины, которую ее «отчее правительство» когда-то сделало столь счастливой. Автор задается риторическим вопросом, можно ли надеяться на мир, когда правительством Франции все делается для того, чтобы война затянулась до бесконечности, чтобы ожесточить союзников, которые дали священное обещание покинуть территорию Франции, как только Европе будет гарантирован стабильный мир[213].

Прокламации союзников, по словам Коленкура, были большим злом, чем их оружие. А. Шюке полностью с ним согласен: «Искусные, примирительные, полные предосторожностей, опускающие факты, которые могли бы задеть самолюбие или возбудить умы, — они отделяли императора от нации»[214]. Не хотевшие больше воевать, французы верили тому, чему (и кому) хотели верить: поражения и экономический кризис привели к тому, отмечает Т. Ленц, что популярность императора начала падать как среди знати, так и среди народа[215]. Ленцу вторят и другие современные исследователи: многие тогда во Франции принимали заявления союзников за чистую монету, полагая, что Наполеон напрасно отказывается от предлагаемого мира. В государственных элитах с ноября 1813 г. нарастали пораженческие и капитулянтские умонастроения[216].

Пропаганда стала для союзников противоядием от партизанской войны, на которую рассчитывал Наполеон: местному населению разъясняли, а своим солдатам строго грозили. Прокламации, обращаясь к французскому народу, содержали в себе три основных образа: Наполеона, настоящего и будущего Франции, союзников.

Упоминание императора Франции соседствует в текстах прокламаций с такими лексемами, как «иго», «гегемония», «деспотизм», «личные амбиции». Иногда Наполеона прямо называют не французом, а чужестранцем. Император недоговороспособен, его интересы противоречат интересам французского народа.

Французскому народу указывают на упадок в настоящее время экономики, на тяжесть налогов, на угнетение, на понапрасну пролитую кровь, на детей и отцов семейств, оторванных от дома и томящихся в далеком плену. А в будущем французам обещают целостность, независимость, спокойствие, стабильность, процветание, богатство, счастье, мирное сосуществование как равных с равными.

Наконец, союзники предстают в прокламациях как мудрые, миролюбивые, отменно дисциплинированные, доброжелательные, обходительные, уважающие общественный порядок, не мстительные, а умеющие прощать, верные христианским принципам кротости и великодушия, мужественные и добронравные одновременно. Но в то же время любящие свою родину, независимость, сильные, решительные, последовательно добивающиеся своей цели и умеющие наказывать непослушных.

Союзники стремились реализовать известный принцип: разделять и властвовать. Они постарались убедить французов, что война ведется не с ними, а с Наполеоном, и, если население будет оставаться спокойным и не оказывать сопротивления, ему будут гарантированы неприкосновенность личности и имуществ.

Что касается казаков, то союзное командование, с одной стороны, имело о них свое неоднозначное мнение, а с другой — знало, как представляет их наполеоновская пропаганда. В обращенных к французам декларациях союзников казаки упоминаются редко, а русское командование и лично Александр I, со своей стороны, обозначали политику профилактики преступлений: казачий атаман М.И. Платов неоднократно предупреждался, что его подчиненные должны вести себя с местным населением подобающим образом.

Неподобающее поведение «казаков Платова» 13 января отметил К. Мюфлинг, 14 января об этом написал Шварценбергу Гиулай. В тот же день вечером из Пон-а-Муссона Йорк писал Блюхеру о злодеяниях казаков, за которые должны отвечать их офицеры и генералы, он же, со своей стороны, приказал своим подчиненным довести до сведения каждого солдата о необходимости соблюдения строгой дисциплины в отношении гражданского населения[217].

12 января из Лангра от Барклая де Толли поступило предписание М.И. Платову отстранить от командования полком и предать суду войскового старшину С.Д. Табунщикова[218], который еще в Ашаффенбурге пытался изнасиловать вдову Рейзерт, за что и был арестован. Барклай де Толли писал, что командир полка должен внушать своим подчиненным, чтобы они «уклонялись сколь можно от шалостей»[219], а не подавать пример: старшину следовало поставить рядовым в назидание другим.

Рей цитирует обнаруженное ей в РГВИА письмо от 24 января Александра I атаману М.И. Платову, в котором указывается, чтобы тот немедленно пресек всякие противоправные действия в отношении местного населения, тем более что «даже некоторые генералы и полковники грабят французские дома и женщин»[220]. М.-П. Рей считает, что для русского царя такое поведение было не только неприемлемо в моральном плане, но и опасно, ибо было способно спровоцировать всеобщее восстание. Отсюда — необходимость, «отчеканенная» Александром I и его приближенными, бережно обращаться с гражданскими[221].

И вот из Труа слышен уже окрик… Барклай де Толли пишет Платову предписание, в котором напоминается о необходимости доброжелательного отношения к гражданскому населению Франции. Барклай де Толли сетует, что, казалось бы, всем командирам даны были вполне четкие указания на «удержание подчиненных от оскорблений обывателям». Воля Александра I в этом отношении была выражена абсолютно четко. Тем не менее «своевольства солдат, умножаясь день ото дня, доводят их до самых даже грабительств, и некоторые жители в ожидании облегчения жребия своего, потерпев уже совершенное разорение, оставляют дома свои и предаются отчаянию, которое неизбежно должно навлечь ужасные последствия и для самих армий». Барклай де Толли, напоминая о судьбе французов в России в 1812 г., прямо пишет, что постигнет армию, дурно обращающуюся с мирным населением: за это придется заплатить «ценою крови». Он еще раз призывает командиров «обуздать своевольства подчиненных своих». Причем командирам корпусов надлежит не просто передать по инстанциям это распоряжение, а лично следить за их выполнением[222]. М.-П. Рей подытоживает и констатирует: «На протяжении всей кампании Александр I, а также Шварценберг, Блюхер, Барклай де Толли и фон Бюлов не прекращали заступаться за местных жителей»[223].

1.2 Страхи и первая встреча

Эпидемия страха

Война пришла в города и деревни Франции раньше, чем там стали слышны первые выстрелы… Парижане воодушевлялись захваченными у противника и выставленными на всеобщее обозрение знаменами, а провинциальную Францию охватила тревога, перерастающая в страх и панику: признаки надвигающейся беды были все ощутимее. «Зло еще не дошло до нас, но мы видели, что оно приближается, и мы были в ужасе»[224], -записал в начале января в свой дневник аббат Паске из Провена.

Война, которая велась уже более 20 лет где-то «там», приближалась к очагам французов: сначала через городки и деревушки потянулись колонны военнопленных. А. Уссэ (Гуссэ) указывал, что торжественное конвоирование пленных солдат союзников должно было вдохновить парижан[225]. Кое-кого это зрелище, вероятно, действительно вдохновляло[226], но, видимо, по большей части — жителей столицы. Уссэ оговаривается: у провинциальных жителей северных и восточных департаментов вид военнопленных вызывал другие чувства[227]. В провинции вид военнопленных имел следствием не воодушевление, а деморализующий эффект. Если парижане могли гордиться славой французского оружия, наблюдая за пленными, напоказ водимыми по столичным мостовым, то провинциалы видели не только спектакль, но и саму жизнь, и больше волновались из-за опасности подхватить какие-нибудь болезни и эпидемии. Провинция сталкивалась с обратной стороной громыхающей все ближе и ближе войны, о том же писал позднее и М. Бланкпен: парижане иначе воспринимали колонны военнопленных, нежели боявшиеся заразы провинциалы[228].

2 декабря 1813 г. в Сен-Кантене решили, что еще есть время для празднования: как-никак — годовщина коронации императора совпадала с датой популярного местного фестиваля! Мэр Жан Жоли произнес пламенную речь, были музыка, песни, артиллерийский салют, овации. Все было призвано напоминать о победах императора и его благотворных реформах; население демонстрировало лояльность императору, крича: «Да здравствует Наполеон!» Но настроения быстро меняются. Муниципалитет получает уведомление, что через Сен-Кантен в 20-х числах января должны пройти конвоируемые пленные англичане: и военнопленные и конвойные должны будут получить здесь свой дневной рацион питания. Эти перемещения не обещали ничего хорошего: «…Несмотря на патриотический настрой небольшой группы горожан, собравшейся поглазеть на пленных англичан, зрелище получилось довольно мрачное, тревожные слухи все множились и множились»[229].

Вместе с военнопленными прибывали раненые и больные (как французы, так и иностранцы). Больницы и госпитали моментально были переполнены: в Корбей, чья больница была рассчитана на 15 мест, два месяца находилось 150 раненых и больных. Госпиталь Версаля, рассчитанный на 250 человек, 3 февраля принял 400 больных и раненых[230]. Анонимный автор дневника повествует о событиях в Валансьене[231]: с 22 декабря в город начинают прибывать раненые, эвакуируемые из госпиталей германского Майнца. Скоро их число стало настолько значительным, что два городских госпиталя переполнились и пациентов стали размещать на втором этаже мэрии и в здании прежней табачной фабрики. Некоторые богатые граждане города предоставили под раненых свои производственные и жилые помещения. 1 января решено организовать третий госпиталь, и мэр обратился к гражданам с просьбой собрать 200 необходимых для него шерстяных одеял[232].

Аббат Сурда пишет из деревушки Вилье-ан-Льё, что расположена недалеко от Сен-Этьена: прибыл «легион несчастных больных солдат, искалеченных, измученных, изнуренных тяготами, страдающих от паразитов». Сурда жалуется, что госпитали в соседних городах переполнены и для его маленькой коммуны даже 12 человек — «легион». Двое уже умерли… Аббат извиняется перед адресатом за излишние печальные подробности: «В наших глазах все представляется в черном свете. Политическая атмосфера, как и физическая — густой туман; лишь надежда пронизывает его»[233].

Очевидец событий зимы 1814 г. в Компьене[234] не без драматизма рисует картину напряженного ожидания беды, чьи признаки с каждым днем становятся все явственнее, все ощутимее и повергают жителей города в депрессию. «В течение января-февраля жители города почти каждый день, а иногда и ночью наблюдали сначала длинные конвои военнопленных, лодки с уже умершими или умирающими, больными, которые не могли передвигаться самостоятельно. Гуманизм проявлялся в том, что их снабжали продуктами, а осторожность в том, что их спешили отправить как можно скорее дальше, ибо они несли с собой болезни. Зловонная инфекция сопровождала их перемещение. Даже минимальное их пребывание в городе неминуемо привело бы к заражению»[235].

Наибольшую тревогу вызывал тиф, весьма распространенный в госпиталях среди раненых[236]. Гарнизон Юненга[237] в Верхнем Рейне в начале блокады этого города союзниками в 1814 г. насчитывал 3480 человек. 566 из них умерли и в большинстве — от тифа[238]. Даже удаленные от полей сражений города были подвержены заразе, ибо именно сюда направляли больных и раненых. О том, что опасность эпидемий была реальна, свидетельствует случай Немура, где среди раненых начался тиф, грозивший распространиться и на гражданское население города[239]. Та же беда постигла Мец: «…B Меце тиф на два месяца опередил казаков, которые еще бороздили правый берег Рейна»[240]. Даже в Париже в феврале-апреле 1814 г., по некоторым данным, ежедневно умирало от 30 до 40 человек[241].

Невеселую картину представляли собой проходящие через провинциальные города, возвращаясь с полей боев, различные отряды французских войск. «Это были грустные и печальные останки великих армий, которые были съедены в России, жертвы недавних боев по ту сторону Рейна. Длинные вереницы телег раненых, чьи раны невозможно было себе вообразить, <…> искалеченные солдаты, изувеченные лошади и время от времени небольшие кавалерийские эскорты — смесь различных мундиров кирасир, драгун, гусар, егерей, сопровождавших повозки, груженные военным обмундированием или ломаные пушки. Какая отвратительная картина войны!». Конечно, сердца компьенцев сжимались при виде этих воинов, «еще недавно полных сил, здоровья и энтузиазма, бодро маршировавших совсем в другом направлении по улицам города под музыку и барабанную дробь»[242]. Французы за 20 лет уже привыкли к тому, что их армии победоносно шествовали где-то там по Европе. А тут в 1814 г. враг вступил на их родную землю. Память о недавней военной славе, раненая гордость еще недавно непобедимых вкупе с этой картиной могли только ухудшить ощущение безнадежности.

Тягостное впечатление оставляли и другие следы недавних сражений. Путник, которому пришлось по служебной надобности или «приспичило» (а были и такие) путешествовать в те неспокойные времена по территориям, на которых велись боевые действия, мог наблюдать следы многочисленные войны. Ж.-Р. Гэн-Монтаньяк. пробиравшийся в начале марта из Парижа в Лаон к своим друзьям роялистам, запишет в своем дневнике, что на подступах к Лаону на него совершенно гнетущее впечатления произвели «следы пребывания армии»: трупы лошадей, разломанные телеги, повырубленные деревья, брошенные бивуаки…[243]

Потоки военнопленных и раненых таили в себе угрозу эпидемии, но самую заразную болезнь принесли беженцы — страх. Эти мужчины и женщины, перебиравшиеся в глубь страны из пограничных регионов, мало что могли добавить в плане объективной информации о противнике. Но их страшные и душещипательные истории (а разве слушателями ожидались иные?), их сетования и сам вид этих несчастных, пытающихся вывезти на телегах хоть что-то из своего добра, вызывали жалость и тревогу, заставляя задуматься о собственной судьбе[244].

Проводимые по приказам наполеоновской администрации приготовления к военным действиям могли заронить в души искру надежды, вселить осторожный оптимизм, а могли и вызвать горькую иронию. Вот в Провене организовали городскую гвардию: префект даже позволил этим гвардейцам самим выбрать себе командира: им стал сын местного нотариуса. Паске отметил не без сарказма в своем дневнике: «…правительство прислало нам две телеги пик и потребовало, чтобы горожане и сельчане, вооружившись этими пиками, колунами, косами и жердями, отбросили врага». Хорошо, что мудрый мэр Жан- Батист Лаваль велел при приближении значительных сил противника «пики спрятать, а жителям сидеть тихо». Горожане были за это мэру благодарны. Командующий городской когортой также припрятал свою униформу, плюмаж и саблю, переодевшись в привычное для него платье нотариуса[245].

Но вот 7 февраля под стены города прибыла пехотная дивизия из Испании, «эти старые усачи, сильно отличавшиеся от последних призывников, еще пахнувших материнским молоком, были нашей последней надеждой»[246]. Но и за «последнюю надежду» следовало заплатить: накануне мэру пришло распоряжение от префекта — обеспечить прибывающих военных всем необходимым, включая лошадей и повозки. Наличие французских войск ободряло, но доставляло неудобства. Аббат жалуется, что в своем маленьком доме он был вынужден принимать 20 человек: даже в его кровати спало два офицера, включая командира, который за ночь 17 раз вставал, принимая эстафеты. Два денщика спали под лестницей, два сержанта — на кухне, молодые офицеры — в прихожей на полу, солдаты — на чердаке. В жилищах простолюдинов размещалось по 20, 30, 40 солдат, которые разводили костры и во дворах, и даже на чердаках. Паске пытается трезво оценить ход вещей: «Вина были полны кувшины, а водки полны стаканы, но надо было еще найти того же для казаков»[247].

Уже не тревогу, а панику и бегство населения вызывал вид оставляющих город французских войск и эвакуировавшихся представителей администрации[248]. Коленкур, встретив в Нанси префекта Эпиналя и заместителей префектов Сен-Дье и Ремиремона, которые бежали сюда под охраной местных жандармов, отметил, что прибытие этих гостей ночью в город вызвало лишь тревогу, теперь уже в Нанси «многие спасаются бегством»[249]. Началась цепная реакция…

Немало способствовало нарастанию тревог отсутствие надежных известий. Официальные заявления правительства либо опаздывали[250], либо вызывали сомнения[251]. Ощущение изолированности вызывало мысли, что Париж бросил провинцию на произвол судьбы. Франция начинает жить слухами. Слухами питалось и столичное общество, и провинциальное[252]. Запись из дневника малолетнего Гюибала из Люневилля, сделанная его отцом[253] в начале января 1814 г.; «Все дни прошли в тревоге в связи с приближением врага, который, говорят, уже занял Сен-Дье, Эпиналь и Мерикурт…[254]» 1 февраля в Лаоне к вечеру началась «самая живая ажитация» из-за слухов о приближающемся противнике. Тогда тревога оказалась ложной[255]. В письме от 17 января уже упоминаемый выше аббат Сурда сообщает о попытке его знакомого «подправить весьма устрашающие слухи, уже несколько дней циркулирующие в народе»[256]. Э. Крево писал, что в тех регионах, которым непосредственно угрожало вторжение, началась настоящая паника: молва распространяла истории о всяческих насилиях, о терроре, что царил в деревнях, все ждали ужасных репрессий (курсив везде мой. — А. Г.)[257].

Жители коммун делились своими соображениями с друзьями и соседями, пытаясь вселить в них уверенность или заражая их паникой. Как писал Паске, мнение у жителей Провена разделилось: одни твердили о грабежах, о том, что враг заберет все до последней рубашки, другие же, напротив, заверяли, что союзники к личной собственности относятся с уважением, а французов так даже и любят. И, как писал аббат Паске, это «колебание между страхом и надеждой» было хуже самого зла[258].

Об умонастроениях гражданского населения Франции накануне вторжения 1814 г. писали многие исследователи: от краеведов, акцентирующих патриотизм жителей своей коммуны, до авторов обобщающих работ по истории кампании 1814 года, сетующих то на предательство, то на усталость. Писали и пишут о «беспокойстве», «напряженном ожидании», но, конечно, более откровенно надо говорить об элементарном страхе большинства населения приграничных регионов[259]. Конечно, в связи с вторжением союзников на территорию Франции в 1814 г. население Франции обуревали самые разнообразные опасения и страхи, но на первом месте стоял страх, что союзники (русские и немцы) захотят отомстить. И за Вену, и за Берлин, и (особенно) за Москву. По крайней мере, французам такая месть казалась вполне естественной: что еще можно ожидать от варваров?

Смятение обывателей перед любым вторжением усиливало наличие среди «войск царя» страшных «казаков», с которыми жителям Франции предстояло познакомиться самым непосредственным образом: первыми шли так называемые летучие отряды, состоящие преимущественно как раз из казаков[260].

Как пишет Жего, помимо страха финансовых и политических элит империи за свое будущее проявляется другой аспект — страх перед террором интервентов[261]. Конечно, сравнение вторжения 1814 г. с переходом варварами в 406 г. границ Римской империи выглядит анахронизмом. Но страх был вполне реален[262]. Этих русских и пруссаков, переходящих границы империи, большинство французов рассматривало как «кровавых монстров, как орду, обрушившуюся на страну и уничтожающую все на своем пути»[263]. Как признавался П.-Ф.-Л. Фонтен, он был «далек от мысли, что армия победителей, состоявшая из двадцати народов и огромного количества диких орд, которым был обещан грабеж, завладеет Парижем без насилия, без малейшего эксцесса»[264]. К. Батюшков писал из деревни Фонтен под Бельфором, что французы «думали, по невежеству — разумеется, что русские их будут жечь, грабить, резать…»[265]

В письме от 22 декабря 1813 г. Сурда, описывая тревоги ввиду предстоящей военной кампании, отдельно упоминает казаков, называя их «днепровскими дикарями» и «арабами Севера»[266]. Он честно признается, что население их боится: после военных неудач наполеоновских армий[267] ожидается прибытие подразделений, предназначенных для того, чтобы «нас грабить, сжигать, убивать». По всей видимости, именно этого христианский проповедник и ждет от диких язычников, каковыми он полагает казаков. «В вашем большом городе, — пишет он г-ну Сулье в Реймс, — вы защищены от этого страха, тогда как наши бедные деревенские жители, имея для защиты только женщин, были бы очень счастливы рассчитаться лишь курами да ветчиной»[268].

В письме от 4 января аббат упоминает, что жители его коммуны «постоянно в слезах», опасаясь предрекаемого вторжения врага, который уже продвинулся на расстояние до 6 лье от Лангра. Аббат здесь пользуется явно непроверенной информацией: 4 января до Лангра части союзников, кажется, еще не дошли, они появятся здесь 9 января[269]. Но слезы, слухи и страхи, выплеснувшиеся на страницы писем Сурда, еще раз подчеркивают гнетущую атмосферу ожидания, в которой пребывали мирные обыватели. По выражению аббата, они «трепетали»[270].

Известие о вторжении союзников достигло Эпиналя 24 декабря 1813 г., накануне Рождества, в тот момент, когда жители собрались в церкви на мессу. Как писал краевед Ш. Шартон, охваченные паническим страхом от того, что враг уже на подступах к городу, эпинальцы поспешно покинули церковь и заперлись у себя по домам. Однако на следующий день ни одного иностранного солдата не было видно, и горожане уже немного расслабились, когда последовали очередные новости, одна тягостнее другой, и эпинальцы, охваченные глубокой тревогой, вновь приготовились быть оккупированными с минуту на минуту[271]. Со времен последних лотарингских войн в Вогезах XVII в. Эпиналь не видел врага у своих стен, город уже забыл об этих несчастных временах. А тут возникают вопросы: «Каковы солдаты, которые сейчас вступили на территорию Франции? Эти австрийцы, пруссаки, немцы всех разновидностей? Каковы венгры, русские, казаки, эти варвары Севера, которые способы удовлетворять только свои самые низменные страсти и безжалостно мстить, и которые без сомнения совершат все возможные насилия?» Эти вопросы, которые эпинальцы задавали себе, лишь умножали их тревоги[272].

А. Шюке приводит еще одно свидетельство страха перед казаками, вызвавшего бегства местного населения целыми семьями. Мэр Фальсбурга[273] Шарль-Жозеф Пармантье писал 4 января префекту своего департамента, что в его город прибыло большое число эльзасцев, отступающих перед врагом: «Вчера нас посетила мысль о разорении. Большое число жителей из региона нижнего течения Рейна прибыло вчера в наши стены с женами и детьми: с насиженных мест их гнало беспокойство и страх, внушенные казаками, которые вчера вечером имели дерзость доскакать до Юненг, где они оставались несколько часов. Они перешли Рейн между Бейнгеймом и Зелцем, но с намерением лишь поспособствовать более серьезной переправе под Мангеймом. <…> Если этот переход достаточно труден, я надеюсь, что эти господа не доберутся до нас»[274].

Напряженность ситуации усиливала скорость вторжения[275]: «летучие отряды» иногда опережали слухи. Были города и деревни, для которых появление иностранных солдат было настоящим сюрпризом. Оттого-то паника в них была еще сильней. А. Шюкэ на основании анализа многочисленных свидетельств писал о внезапном появлении войск союзников[276]. Большинство населения все же не ожидало увидеть врага на своих землях. Или, по крайней мере, не ожидало увидеть его «сейчас». Из воспоминаний ученика колледжа в Жюлли: «Враг быстро приближается к Парижу <…>. Наивность наших профессоров и беззаботность, свойственная нашему возрасту, позволили нам проигнорировать его приближение…»[277] Со ссылкой на А. де Виньи («Кабала военных») Л. Пэнго описывал, каким сюрпризом было появление русских войск у стен Реймса[278]. Не ждали союзников и парижане: «Мы были уверены из газет, что союзные армии были не слишком страшными <…>, что Бонапарт маневрировал»[279]. Вера французов в свою силу была высока, они не теряли надежду: «В Париже, — вспоминала Жюли Мале, — мы не могли поверить, что мы увидим врага у наших стен; мы настолько привыкли видеть войну издалека, что отвергали идею опасности»[280].

Последние приготовления перед встречей с интервентами описал Паске: 1 февраля с утра больные и раненые французские солдаты были эвакуированы из Провена в Нанжи. Тех же, кто не подлежал транспортировке, переодели в гражданское платье и спрятали в больнице «Божий приют». Порох, что хранился в церкви Сен-Круа и который не смогли вывезти, выбросили в реку. Между двумя и тремя часами пополудни в городе стала слышна перестрелка на близлежащих холмах: ставни в домах позакрывались, некоторые жители попрятались в погреба, «город замер в тишине, объятый страхом и ужасом»[281].

Изучение чувств, эмоций, чаяний, надежд французов накануне вторжения войск антифранцузской коалиции заслуживает более пристального внимания. А сейчас ограничимся констатацией, что в целом настроения гражданского населения приграничных районов Франции быстро эволюционировали от «смутного беспокойства» до «большого испуга». Толпа и слухи лишь множат энергию страха. Ожидание казака казалось уже хуже самого казака. Не без влияния наполеоновской пропаганды у французов возникало то эмоциональное состояние, какое психологи называют напряженным ожиданием (suspense). Такое состояние обычно характеризуется как «чувство неопределенности», притом что негативный результат кажется очень вероятным. Психологическое возбуждение, вызванное напряженным ожиданием, спадает относительно медленно. И чем напряженнее ожидание первой встречи с «Другим», тем потом резче и глубже в памяти остаются впечатления от этой встречи.

Французы vs «варвары Севера»:

первая встреча с оккупантами в 1814 году

Еще до включения мышления в процесс формирования образа «Другого», до всякого обобщения явлений реальности путем умозаключений, работа по формированию этого образа уже идет. Начальным и основным источником наших знаний о внешнем мире являются ощущения. Процесс формирования образа «Другого» начинается всегда с чего-то самого простого, с чувственного отображения реальности, которое происходит при непосредственном воздействии реальности на наши органы чувств. Такой уровень восприятия окружающей действительности называют сенсорно-перцептивным и отличают две формы отношения сознания к действительности: ощущения (дистантные — зрение, слух, обоняние; контактные — вкус, осязание) и восприятия (перцепции). Ощущения отвечают за первичную обработку информации, впечатления: объединяют изолированные ощущения, и вместо изолированных признаков у нас возникает целостный образ предмета (человека). Существуют различные теории, пытающиеся объяснить, как внешние сигналы, воздействующие на органы чувств, преобразуются в осмысленные перцептивные впечатления. И все подобные теории подчеркивают важность этого уровня для понимания процессов формирования образа «Другого».

Особую роль при этом, как считают психологи, играет первый контакт, первая встреча с «Другим». Рецептивное доверие или недоверие возникает быстрее, чем человек моргает. Кто-то внешне не понравился — отсюда уже и общее недоверие. Зрительная система за доли секунды записывает визуальный образ в память, и мозг выносит решение, которое трудно изменить даже за довольно длительный период более тщательного наблюдения. Психологи подсчитали, что при общении с новым человеком в течение первых 30 секунд запоминается 55 % впечатлений, производимых внешностью, и 38 % впечатлений, производимых голосом, и при этом не так уж важно, что именно говорится…

Попробуем проследить, на что обращало внимание гражданское население Франции при первом контакте с интервентами, каковы здесь были пути формирования образа «Другого». Конечно, историк при этом не может применить в «чистом виде» те методики, которые доступны этнологам или психологам при выявлении роли первичных визуальных и звуковых ощущений: историк не может использовать метод включенного наблюдения, вместо полевых исследований он проводит анализ уже зафиксированных свидетельств о первой встрече с «Другим»[282]. Но при этом историк вполне в состоянии выявить «реперные точки», сохранившиеся от первой встречи с «Другим» в коммуникативной памяти и приобретшие со временем символическое значение[283].

Какие эмоции (чувства, страсти) вызывали казаки у местного населения при первой встрече? Страх, гнев, сострадание, печаль, радость?[284] Иногда в историографии можно встретить утверждение о безразличии местного населения к появлению в их городах и деревнях войск противника… Трудно себе представить, что было именно так[285]. Но, тем не менее, на основании донесений префекта от 5 января 1814 г. А. Шюке так описывает реакцию населения Верхней Соны на появление врага: «…жители продолжали заниматься своими обычными делами, как будто ничего не случилось. <…> Префект сообщал, что население поразил ступор»[286]. Ф. Стинакер писал: «Как наступила оккупация, храбрость как будто была скована и сокращена до бессилия»[287]. Схожие наблюдения мы обнаружим и у Вейля, который, характеризуя первую реакцию на появление русских улан в Аньо (или Агено), ссылается на рапорты Витгенштейна и Барклая де Толли русскому императору от 5 января. Из этих рапортов следует, что вхождение не вызвало, кажется, никаких эмоций, никакого беспокойства со стороны населения, которое продолжало заниматься своими обычными делами, как будто ничего не произошло[288]. Историки почти единодушны в оценке реакции французов: начавшееся вторжение если и ужаснуло население, то оставило его безучастным. А. Уссэ писал, что на первых порах союзникам удавалось поддерживать дисциплину, но, как с сарказмом отмечал этот автор, казаки, башкиры, калмыки не были членами Тугендбунда и прекрасные прокламации и суровые приказы командования союзников или вообще не дошли до сознания этих неграмотных дикарей, или были очень скоро забыты[289].

Кто-то пишет о «ступоре», «оцепенении», «равнодушии»; кто-то, как Ж. Тюлар, об «апатии»; кто-то, как А. Собуль, об «усталости от патриотизма»… Но во всех случаях речь идет не столько собственно об эмоциях французов, сколько об их нежелании в массовом порядке оказывать сопротивление интервентам. На это обращали внимание и русские военные. «Французы со времени революции испытали столько несчастий, что при нашем нашествии они не знали, радоваться ли им или печалиться, несем ли мы с собою окончание их бедствиям или продолжим еще на долгое время злополучия их»[290], - свидетельствует А.И. Михайловский-Данилевский. В другом месте он же писал: «Французы равнодушно внимали голосу правительства, и при нашем вступлении говорили только о мире. Они ходили с мрачным, потупленным взором, с холодною вежливостью принимали постояльцев, и слышны были только их общие желания, чтобы скорее кончилась война»[291].

Французские авторы довольно часто акцентируют внимание на страхе перед «варварами», который заставлял крестьян оставлять свои дома и прятаться в пещерах и лесах. Но в действительности единой модели поведения не было: покинуть жилище означало обречь его на полное разграбление и даже разорение… Еще А. Уссэ признавал, что в одних деревнях при крике «Казаки!» население предпочитало убегать в лес, унося с собой пожитки и угоняя скотину. Другие же, доверяя прокламациям союзников, обещавшим неприкосновенность собственности и поддержание строгой дисциплины, оставались в своих жилищах[292].

Более того, есть свидетельства и о том, что где-то казаков население встречало с надеждой. Теодор Жюст писал, что бельгийцы с большим энтузиазмом приветствовали казаков как освободителей. Например, в Антверпене толпа восторженно рукоплескала и кидала вверх шляпы при въезде в город казачьего авангарда. Фламандские крестьяне, ненавидевшие французских агентов и инспекторов, приходили к русским или пруссакам и просили у них оружие, чтобы сражаться на их стороне[293]. Левенштерн приводит в своих мемуарах анекдотичный рассказ о том, как один казак занял Монс, вынудив небольшой отряд французских жандармов и взвод пехоты оставить город, после чего устроился в ратуше бриться и принимать угощенья от благодарных за «освобождение» бельгийцев[294].

Не только в Голландии или Бельгии, но и в самой Франции прибытие частей союзников, в том числе казаков, вызывало у местного населения самый живой интерес. Многие мемуаристы, как французские, так и русские, описывая события января 1814 г., обращают внимание на то любопытство, с которым французы на первых порах встречали диковинных воинов. Нужно сказать, французы дивились на иноземцев не только при их первом вступлении в город: городские стены и валы бывали усыпаны любопытными и тогда, когда войска союзников город оставляли. Иногда с риском для собственной жизни местное население собиралось посмотреть откуда-нибудь с холма или опушки леса над разворачивающейся в долине баталией[295].

Генерал-лейтенант князь Д.В. Голицин так описывал появление своего отряда перед французами: «…едва лишь крестьяне и крестьянки узнавали, какой он национальности, как тут же все они выбегали поглазеть на русского и казаков его сопровождающих. По очереди поселяне высказывали похвалу в наш адрес, но особенно восхищались казаками и немало дивились той манере, с которой наши люди с ними обращались. Все жители остаются в своих городах и деревнях, и только супрефекты и префекты сбежали»[296].

Справедливости ради замечу, что интересовали французов не только русские с их пугающей экзотикой — «казаками», но и вообще всякие новости о происходившем, да и появление любых новых лиц. Так, в небольшой коммуне Фошкур, куда 24 января прибыли три баварца с приказом о реквизициях, во дворе у мэра собрались почти все жители деревни, а через минуту любопытные заполнили и сам дом: это ведь был их первый контакт с иностранными военными[297].

В опубликованных в 1856 г. А. Лебером «отрывках из одного дневника» есть свидетельство, что, когда казаки вступили в Кольмар, горожане, затаив дыхание, сначала издали следили за их прибытием на центральную площадь. Но затем кольмарцы понемногу осмелели и постарались удовлетворить выказанное военными желание утолить жажду. «Вскоре площадь была заполнена любопытными, пожимавшими руки вражеским солдатам»[298]. Аналогичное любопытство проявили и компьенцы: «24 февраля весь город пришел в движение, чтобы пойти посмотреть на нескольких пленных казаков»[299]. Конечно, обыватели в массе своей едва ли при этом планировали «наблюдать» за казаками, они хотели на них «поглазеть».

А вот как описывает вступление казаков в Шомон профессор местного колледжа пылкий республиканец Пьер Дарден: «К полудню город охватил большой страх. Отряд казаков, направляясь в Лангр, зашел и в наш город. С их приближением толпа выстроилась вдоль дороги, чтобы наблюдать их проход: в толпе было много детей в военных костюмах, в касках, с патронными сумками из бумаги и деревянными саблями. Некоторые из этих грабителей, без сомнения, думая, что это была пародия на русские или австрийские войска, направили на них опущенные пики, пугая. Толпа детей бросилась через поля врассыпную. Вслед за детьми испугались и взрослые, бросившись с криками, кто куда. Поспешил ретироваться и я. Один казак пустился по моим следам, потрясая пикой, в которой было 6 футов длины. Я остановился, как бы позволяя ему проехать. Он был уродлив, как дьявол, и в лохмотьях, как нищий. Он меня спросил на плохом жаргоне, который я больше уловил, чем понял, остались ли французские солдаты в Шомоне. После моего отрицательного ответа он пронесся галопом по улице, подражая примерно двадцати своим товарищам, которые также пустились вскачь с большой скоростью»[300].

Как мы видим, профессор — не высокого мнения о казаках, которых он готов рассматривать не более как «скотину» (animal), обитающую «по праву завоевания» «в районе Азовского моря, на берегах античного Танаиса». Дарден обращается в письме к своему другу: «Вообразите себе людей достаточно посредственной внешности, среднего роста, с бородой, как у козла, и некрасивых, как обезьяны»[301]. «Они совершенно не имеют униформы, одежда их различных цветов, часто рваная или латаная. Казаки — настоящие канальи России. И это завоеватели Франции! До какой степени деградации мы докатились!»[302]

Эти письма Дардена обильно цитировал в своем исследовании Стинакер, внимание которого также привлекло описание внешнего вида казаков. Одежда казаков — свободное платье, напоминающее сутану священника. Некоторые из них носят высокие цилиндрические шапки, некоторые круглые и плоские, «наподобие наших овернцев»; «некоторые одеты в овчинные полушубки, предохраняющие их от холода, некоторые же <…> носят на своих плечах широкий плащ из шкуры медведя. <…> в целом все они были весьма оборваны»[303].

Дарден отличал регулярных казаков от нерегулярных, но принципиальной разницы между ними не видел: «Есть казаки, которые называются регулярными, они сведены в полки и менее гнусны, чем те, о которых я вам говорил, хотя принадлежат одной нации: они хоть немного соблюдают воинскую дисциплину, в то время как первые к ней совершенно неспособны и большие воры по своему призванию». Склонность к грабежу, полагал Дарден, в самой «природе» казаков: когда они не могут больше грабить врага, они грабят своих офицеров и друг друга, они подошли бы, скорее, шайке разбойников Картуша, чем армии одного из главных суверенов Европы[304].

Письма Дардена, популяризированные благодаря книге Стинакера, станут источником вдохновения и для других мемуаристов и краеведов. Так, воспоминания о казаках мэра коммуны Море-сюр-Луан, изложенные Г. Лиоре, весьма похожи (вплоть до описания головных уборов казаков) на текст Дардена: «Родом с берегов Азовского моря и берегов Дона казаки были мужчинами татарского типа, среднего роста, бородатыми и некрасивыми. Их одежда состояла из длинного левита, застегивающегося спереди и подпоясанного вокруг поясницы кушаком. Те, кто побогаче, носили разновидность халата из синего сукна с красным поясом. Поверх накидывали еще баранью или медвежью шкуру. Некоторые водружали себе на голову высокую цилиндрическую шапку, другие — круглую широкополую шляпу, похожую на ту, что носят наши овернцы. Об униформе как таковой говорить не приходится, они, казалось, были удовлетворены своей грязной и жирной одеждой <…>. Почти все были верхом, но некоторые ехали в повозках. Слывшие отличными всадниками, они восседали в высоких седлах на длинногривых лошадях, плохо сложенных, но сильных и быстрых. Эти седла, известные как казачьи седла, освобождали на крупе лошади место, которое использовалось для перевозки добычи. Не используя шпоры, они обычно заменяли их кнутом; их пики, с которыми они очень ловко управлялись, достигали от восьми до десяти футов в длину»[305].

Пьер Дарден, бежавший с места своей первой встречи с казаками, видимо, был серьезно тогда напуган. Профессору доведется в дальнейшем познакомиться с казаками (а также представителями других государств) гораздо ближе: они будут квартировать у него, обедать с ним за одним столом, вести беседы… Но следы первого впечатления от контакта с казаками останутся во всей его последующей переписке. Оборванные больше, чем одетые, в шкурах из овчины или из медведя, которые еще больше усиливали их варварский облик, казаки выглядят у П. Дардена больше зверьми, чем людьми или, в лучшем случае, «полулюдьми-полуживотными», «канальями», склонными от природы к воровству[306]. Показательно, что с этой первой встречи в его память врезались внешность, одежда, вооружение казака[307] и исковерканный язык[308].

Несомненно, внешний вид содержит невербальные сигналы и влияет на подсознание людей. При первой встрече с «Другим» именно его внешний облик настраивает на определенный лад. «Оформление внешности» оказывает большое влияние на формирование стереотипного восприятия человека: складывающийся при первом знакомстве образ регулирует на подсознательном уровне последующее поведение. Разрозненные визуальные ощущения обобщаются в целостное впечатление, а оно уже влияет на последующую рефлексию. Французские мемуаристы, рассказывая о вступлении войск союзников в их города и коммуны, как правило, начинают именно с описания, хотя бы краткого, внешнего облика противника.

Первое, что бросалось в глаза французам — изношенность одежды казаков[309]. Графиня де Буань, наблюдавшая в Париже донских казаков, занятых починкой своей одежды, оговаривается, что это были регулярные гвардейские казаки, которые редко использовались в качестве разведчиков и потому «им меньше везло в мародерстве, чем их собратьям, казакам нерегулярным»[310]. Нерегулярные казаки имели «дикий вид» и не имели униформы: анонимный автор «l’Annuaire de Neufchâteau», бывший свидетелем вступления в город казачьих частей из отряда М.И. Платова, отметил: в этом кортеже «не найдешь и двух людей, одетых одинаково»[311].

Мадам де Мариньи в своем парижском журнале также обратила внимание на внешний вид казаков: у большинства из них «нечто вроде редингота, цветом и формой напоминающего сутану капуцина; одни подвязаны веревкой, другие — платком, некоторые — кожаными поясами; они плохо обуты, на головах у них грязные плоские шапки, они воняют; они пожираемы паразитами. Впрочем, они большие и крепкие. Моя горничная видела, как один из них воровал яйца — он взял в одну руку сразу пять яиц»[312].

Луи Рожерон пересказывает впечатления современника от занятия этого города 13 февраля 1814 г.: «Когда мы увидели, как по улицам скачут на своих маленьких нервных лошадках эти ужасные северные медведи, с козлиной бородой, в меховых жилетах мехом наружу, с пистолетами за поясом, с пиками, насаженными на жерди восьми футов, грязные, точно извалявшиеся в грязи свиньи, с вытаращенными глазами, в которых застыли жажда убийства и грабежа, мы сразу решили, что беженцы, рассказывавшие нам о них, были правы, когда обратились в бегство, и что они не обманули нас на их счет»[313]. Никаких разрушений в тот момент в городе не произошло. Первая ночь оккупации прошла в Провене совершенно спокойно, хотя никто и не спал[314]. Аббат Паске указывал в своем дневнике (Л. Рожерон это место пропустил), что после занятия союзниками города на улицах были выставлены пикеты, а в отдельных случаях за определенную плату были даже предоставлены караульные и охранники тем лицам, кто этого просил[315].

Помимо одежды на стереотипы восприятия влияют физиогномические особенности и конституция человека: рост, телосложение, прическа, глаза, подбородок и т. п. Венский психолог Л. Сонди пришел к выводу, что образ друга и образ врага подсознательно формируется в своей основе уже при первой встрече, когда информация о незнакомце «считывается с лица»[316].

Левенштерн, вспоминая свои встречи в Брюсселе в конце января 1814 г. с «выдающимися личностями бельгийской аристократии», в частности, отмечал, какое любопытство вызвал у местных дам его казацкий мундир, наградные кресты и нагайка, а также удивление его отвагой командовать казачьей «вольницей»: «Меня стеснялись спросить, каким образом я очутился во главе стольких бородатых и на вид диких людей»[317].

Упоминание бороды неслучайно. Как показывают исследования психологов, на подсознательном уровне опасным воспринимается человек, который имеет узкий подбородок, резкие скулы на впалых щеках, низко посаженные брови. Добрыми же кажутся люди полные, улыбчивые, с мягким плавным голосом, похожие на детей. Таким образом, бородатый и скуластый казак должен был вызывать интуитивное чувство опасности. Тем более это относилось к раскосым и смуглым калмыкам и башкирам. Если человек внешне привлекателен, то он кажется лучше и во всех других отношениях; если же он непривлекателен, то остальные его качества недооцениваются.

Фактор привлекательности сильно влияет на содержание формирующегося представления о человеке именно в момент образования первого впечатления. И дело здесь не в «красоте», а в социальном значении тех или иных отличительных черт человека: есть одобряемые и не одобряемые обществом или конкретной социальной группой типы внешности. Если представить, что при первом контакте некий относительно устоявшийся ментальный «трафарет», «стандарт» прикладывается, соотносится с новым объектом, то, видимо, надо будет признать, что казаки были обречены при первом контакте получить больше «минусов», чем «плюсов»…

Другой важный фактор, влияющий на формирование стереотипа «Другого» при первом с ним контакте, — манера говорить. Первое впечатление во многом зависит от привлекательности и непривлекательности голоса: по еле уловимым нюансам звуков речи мы судим о личности других. В звуках голоса непроизвольно отражаются личностные особенности человека, его достоинства и недостатки. Ученые обнаружили, что носители различных языков способны опознавать некоторые типы интонации (особенно эмоциональной) совершенно незнакомого языка.

Казачьи крики, говор, песни и прочие издаваемые ими звуки впечатляли французских обывателей не меньше, чем внешний вид пришельцев. Даже априорно можно предположить, что восприятие чужой речи французскими обывателями в момент первого контакта детерминировалось конкретной ситуацией. Что можно услышать от ворвавшихся первыми в город казачьих разведчиков? А повышенные тона, металлические нотки, императивные интонации, окрики (как и неконтролируемый громогласный голос) чаще всего расцениваются как проявление агрессии. Когда речь идет об иностранцах, то фокус внимания смещается сам собой: важно не столько что кричат (все равно непонятно), сколько как кричат. Тем более в ситуациях, когда что-то в происходящем для слушателя является невероятно значимым, крайне важным, может быть, даже жизненно важным.

Обращения или приказания вооруженных иноземцев воспринимались гражданским населением с особенным трепетом. Дарден пишет в начале февраля, что на улицах Шомона постоянно слышна иностранная речь. А поскольку ему еще и с постояльцами надо было как-то общаться, он даже выучил несколько немецких слов, в первую очередь — «Ничего нет!». Дарден уверяет, что видел на улицах плачущих французов, которые боялись вернуться к себе домой, опасаясь вызвать раздражение «этих варваров с Украины», требований которых они не могли никак понять[318].

Вообще союзники следили за тем, чтобы в летучих отрядах были офицеры, могущие объясниться по-французски, но к каждой квартире толмача не назначишь. Мемуаристы нередко специально оговариваются на тот счет, если русские офицеры знали французский: от них население узнавало последние новости. Впрочем, «плохой французский» рассматривался как один из признаков варварства, ибо в представлениях французов того времени «цивилизованный» человек означал одновременно человек «куртуазный», «учтивый», «милый и обходительный в обществе»[319].

Стинакер пересказывает анекдотический случай, произошедший в марте 1814 г. в Шомоне. Пятнадцать венгерских гусар, ни один из которых не говорил по-французски, никак не могли добиться понимания от хозяев дома. Наконец, видя, что перед ними только две женщины и ребенок, они начали крушить мебель. Однако тринадцатилетний мальчишка сбегал в мэрию за родным дядей. Прибывшая муниципальная комиссия застала венгров в самый разгар буйства. И тогда кому-то в голову пришла идея заговорить с ними на латыни. Язык Цицерона и франкмасонов произвел на венгров желаемое впечатление: с этого момента они превратились в добропорядочных постояльцев и защитников того дома[320].

Особенно французов пугала речь на восточных языках. К немецкому языку они еще как-то привыкли, но «сиплые выкрики татар», в 6 утра поднимающие с постели мирного горожанина, могли добавить трепета перед неведомым варваром. Некоторым мемуаристам, подмечает в своей диссертации Блондо, русский язык казался больше языком животных, чем людей[321].

Отдельно мемуаристы отмечают специфические для их слуха песни и музыку казаков. Дардену понравились лишь церковные песнопения: «Слова, как мне сказали, были на славянском языке, который показался мне столь же гибким, податливым, как итальянский». «Голоса сладкие», «песня приятная» («своего рода гул») — слушал профессор с удовольствием[322].

Что же касается народного творчества, то оно пришлось французам не по вкусу. Очевидец торжественного вступления в Нёфшато 5 января колонны казаков во главе с атаманом М.И. Платовым писал, что происходило это под звуки музыки, издаваемые дудкой и двумя маленькими барабанами, на которых играли ехавшие впереди три казака, «три наиболее отвратительных монстра Сибири». Следующие двенадцать казаков пели «варварскую песню, которая вселяла страх и ужас»[323]. М. Мельвилль, описывая сдачу Лаона отряду казаков под командованием Лопухина, отмечал: два часа спустя «жители с удивлением, смешанным со скорбью, слушали, как на улицах города гремит их варварская музыка и раздаются дикие крики»[324].

Упомянутая выше одиозная брошюра «Историческая картина преступлений, совершенных казаками во Франции» акцентирует «варварство» казаков через лексему «выть»/«вой»: «Эти варвары жутко выли, повернувшись в сторону столицы; было видно, как некоторые, набрав в руки пепла, швыряли его вверх, крича изо всех сил: „Париж!“»[325]. Оттого и кажется узнаваемым замечание романиста Жюля Бордо, который писал, что когда в Труа галопом ворвались казаки, то они это сделали, «издавая дикие завывания»[326].

Однако из всех казачьих возгласов наибольшее впечатление на французов производило, конечно же, дружное «Ура!». Крик «ура» используется в разных языках. Во французском он, как считают некоторые специалисты в области этимологии, присутствует как минимум с 1722 г. Между тем французские словари XIX в. толкуют его в первую очередь как крик приветствия или одобрения (синоним «браво»). Вместе с тем французам было привычнее выражать радость возгласами «Виват!» или «Браво!». Крик «ура» в их армии не был распространен. А как боевой клич «Ура!» ассоциировался исключительно с русскими[327].

О социокультурном назначении и происхождении крика «Ура!» спорили и будут спорить. Но все при этом признают, что крик — очень сильное психологическое оружие, он подбадривает и раззадоривает товарищей, изгоняет из сердца кричащего страх и одновременно наводит ужас на противника[328].

О криках казаков писали еще участники «русской кампании». Барон Луи-Франсуа-Жозеф Боссе, подчеркивая страх французов перед казаками, в своих мемуарах упоминает «дикие крики» или «ужасные крики» казаков: «Ура! Ура! Коли! Пошел, пошел!»[329] Ж. Лекуант де Лаво в своей «Москве до и после пожара» также несколько раз описывает, какое впечатление на пленных французов в 1812 г. производило русское «Ура!», которое они кричали каждое утро да еще несколько раз на день: «…ура вселяло панический ужас»[330]. Однажды, когда пленные французы подсадили к себе в телегу какую- то женщину, а казаки внезапно крикнули свое «Ура!», то женщина с телеги упала. Сами напуганные французы решили, что это она упала от испугу[331].

Каждый человек в зависимости от политической культуры своей страны и контекста конкретной ситуации может одному и тому же слову или возгласу придать совершенно разные смыслы. 6 января в 10 утра в мэрии Лангра собрался городской совет, чтобы решить вопрос о реквизициях, которые предписал провести австрийский комиссар. Вдруг с площади, где стояло бивуаком несколько тысяч человек, раздался страшный крик «Ура!», перепугавший членов городского совета. Они решили, что это сигнал к грабежу. И только командир местных национальных гвардейцев успокоил излишне впечатлительных чиновников: «Если это крик радости, то это не опасно». А это как раз было мощное «Ура!» в честь прибытия очередного генерала[332].

Автор «Истории Мелёна», как и другие горожане, стал свидетелем того, как 4 февраля несколько вражеских всадников с криками «Ура!» преследовали одного гусара, высланного из города в дозор на близлежащую гору: «Это был первый крик беды, дикий крик вторжения, который в первый раз долетел до ушей горожан гласом скорби <…>. От этого крика Мелён содрогнулся, он был похож на крик пиратов Севера <…>, и от него было не укрыться, крепостные стены не могли от него защитить»[333]. Видимо, подобное впечатление производил не столько даже сам звук, сколько его громкость, слаженность и вложенная в него интонация. Неслучайно он продолжал слышаться некоторым мемуаристам и пятьдесят лет спустя с той же отчетливостью, как и в момент их первой встречи с «варварами Севера».

Часть 2

Казаки среди австрийцев

2.1 Казаки в отряде К. Шайблера

План вторжения союзников по антинаполеоновской коалиции на территорию Франции в конце 1813 — начале 1814 г. предусматривал, что четыре армии — Богемская, Силезская, Итальянская и армия Веллингтона — окружат Францию и, начав наступление, будут одновременно двигаться к центру круга. Основным направлением наступления должно было стать восточное. Наступление с востока было основано на двойном охвате горного массива Вогезов: с севера — армией под командованием прусского маршала Г.Л. Блюхера, двигавшейся через Мец на Нанси, и с юга — Главной армией под командованием австрийского фельдмаршала и генералиссимуса К.Ф. фон Шварценберга, двигавшейся через Базель на Лангр. Как писал еще А.И. Михайловский-Данилевский, «для Главной армии операционною линией был избрана дорога, идущая из Базеля между горами Вогезскими и Юрою, чрез Везуль на Лангр, назначенный сборным местом по чрезвычайно выгодному положению его в военном отношении»[334]. Одним из первых на пути наступления частей Богемской армии лежал департамент Верхний Рейн[335].

Еще до начала вторжения союзники пытались уговорить комендантов некоторых французских крепостей и фортов на левом берегу Рейна не оказывать сопротивления и сдаться. Moniteur и Journal de l'Empire сообщали о неудачных попытках австрийцев еще до начала вторжения подкупить комендантов Форт-Мортье и Юненг[336], уговорить их к сдаче. Об этом писал и А. Шюке, ссылаясь на письма полковника Теофила Шанселя из Юненга Ш.-Ф. Дебюро, письма капитана Ж.Ж. Сана из Форт-Мортье коменданту Нёф-Бризах (или Нёф-Брисаш) полковнику Клинглеру от 14 декабря 1813 г.[337] и на сообщение Moniteur от 21 декабря 1813 г. Но расчет австрийцев на продажность комендантов и возможные симпатии к союзникам со стороны жителей немецкоговорящего Эльзаса не оправдался[338]. Восточную границу французской империи защищали войска под командованием маршала Виктора: для противостояния союзникам на фронте от Ландау до Юненга протяженностью 220 км он располагал только 9700 пехотинцами и 4100 кавалеристами[339].

Первые локальные стычки с французами начались еще до того, как основные силы союзников начали переход через Рейн. Ф.-А.-Э. Лефевр де Беэн писал, что австрийские гусары и баварские шеволежёры постоянно перестреливались с французскими пограничниками, впрочем, без какого-либо результата; «эта плохо вооруженная кавалерия была опасна разве что баденским крестьянам, удивленным и негодующим, что их грабят союзники их суверена великого герцога Карла»[340].

18 декабря отряд австрийцев в 300 чел. переправился между 6 и 7 утра у деревушки Гейсвассер (или Жевасе)[341] и продвинулся около 4 км в направлении на Оберсаахейм (или Оберсаашем)[342], где напал на французский аванпост (6 конных егерей, 32 национальных гвардейца и несколько таможенников); одного егеря убили, еще одного пленили, арестовали также пять таможенников. Контратакованные французами из Нёф-Бризах австрийцы вынуждены были отступить[343]. На следующий день аналогичная вылазка была предпринята против Банценхейма[344]. 20 декабря Шварценберг издает приказы о перемещениях колонн войск. Швейцарские войска оставили Базель, в город вошли войска австрийские.

Австрийские корпуса Богемской армии перешли Рейн и вторглись на территорию Франции в ночь с 20 на 21 декабря. Согласно плану Шварценберга они должны были быть в Лангре к 10 января (армия Блюхера к тому времени должна была подойти к Мецу). На южном (левом) фланге Главной армии на Женеву и Понтарлье наступали части Ф. Бубны фон Литтица и Алоизия Лихтенштейнского, севернее их через Берн на Нёшатель — части Морица Лихтенштейнского и И.К. Коллоредо-Мансфельда, еще севернее на Везуль перемещались части Игнаца Гиулая. Австрийские резервы под командованием Наследного принца Фридриха Гессен-Гомбургского переправились через Рейн у Шафгаузена и двинулась в направлении на Безансон.

Перейдя Рейн по базельскому мосту, к 9 утра 21 декабря австрийцы вышли на дорогу Базель-Страсбург; французские пограничники и жандармы отступили в Мюлуз[345]. Передовой отряд союзников в тот же день достиг пригородов Мюлуза — Абсхейма и Риксхейма, расставив наблюдательные посты по дороге[346]. Мюлуз был оккупирован в тот же день, 21 декабря. Союзники запланировали здесь устроить военный госпиталь и провели соответствующие реквизиции. Кроме того, каждого буржуа города обязали поставить 100 ливров хлеба, который предназначался для частей, осаждающих крепость Юненг[347].

22 декабря союзники продолжили переправу. Вперед двинулся V австро-баварский корпус под командованием генерала от кавалерии графа К.Ф. Вреде: баварские дивизии Рехберга, Беккера и Ламота (или Деламота) и австрийские дивизии Хардега и Сплени. После переправы на левый берег 6 батальонов дивизии Беккера были направлены на Юненг, дивизия Рехберга — на Бельфор, дивизия Ламота — на Порентрюи[348]. Впереди, прикрывая правый фланг корпуса, двигался летучий отряд кавалеристов под командованием австрийского полковника К. Шайблера[349], в который входили и казачьи полки.

Историки называют самый разный количественный состав этого отряда, даже по входившим в него частям встречаются противоречивые высказывания. Наиболее адекватными представляются следующие данные по составу отряда К. Шайблера: 100 венгерских гусар Секейского полка (Цеклера или Шеклера)[350], половина эскадрона (50 кавалеристов) 4-го гусарского гессен-гомбургского полка под командованием капитана барона Шелла и обер-лейтенанта фон Арнштейна[351], 90 баварских шеволежеров — 6-й эскадрон 7-го полка принца Карла под командованием обер-лейтенанта графа Хиршберга и лейтенанта фон Аретина и два полка казаков, насчитывавших вместе взятыми около 400 всадников[352]. Командирами этих казачьих отрядов значились Т.Б. Эльмурзин (или Ельмурсин) и Д.Ф. Горин[353].

В задачу отряда К. Шайблера входила разведка местности. Он должен был продвигаться в направлении Страсбурга и далее на Саверн, выясняя расположение французских частей и способность к обороне городов по дороге на Нанси.

Примерно посередине пути между Базелем и Страсбургом отряд К. Шайблера должен был пройти Кольмар — третий по размерам и населению город в Эльзасе, который в 1814 г. насчитывал (без пригородов) 12 тыс. жителей. С 1791 г. здесь располагалась префектура департамента Верхний Рейн. Фортификационные сооружения Кольмара были возведены еще в 1673 г. по приказу Людовика XIV и накануне кампании 1813–1814 гг. отремонтированы так и не были[354].

События, связанные с действиями отряда Шайблера в Кольмаре и его округе в начале декабря 1813 г., описаны в опубликованных в 1856 г. А. Лебером «Отрывках из одного дневника»[355]. Затем эти мемуары были использованы в 1889 г. одним из в свое время самых известных и уважаемых в департаменте Верхний Рейн людей — краеведом Р. Кеппеленом — при составлении «Истории Кольмара с 1814 по 1871 гг.»[356]. Что касается военных историков, то А. Уссэ обошел этот сюжет молчанием; некоторые важные детали впервые появились в 1891 г. в труде М.-А. Вейля, активно работавшего с архивными документами. Затем события в Кольмаре были не только подробно освещены с использованием новых источников, но и вписаны в общий контекст военных событий в книге А. Шюке «Эльзас в 1814». Автор использовал опубликованные Лебером воспоминания, изданную еще в 1877 г. корреспонденцию генерала барона Пьера Кассаня[357], мемуары австрийского генерала Максимилиана Фридриха фон Тиелена[358], некий «манускрипт из библиотеки Кольмара одного жителя Шлеттштадта», некоторые письма из Военного архива, публикации в Moniteur и Journal de l'Empire, книги Кеппелена, Вейля, воспоминания Эдуарда Вольдерндорфа[359], «журнал» начальника штаба дивизии легкой кавалерии V корпуса барона Аугуста-Луи Петие[360], работы Теодора Бернгарди[361], Фрица фон Хилера[362] и некоторые публикации Шельса в «Австрийском журнале военной истории»[363]. При всем при этом Шюке перенимает манеру А. Уссэ ссылаться одновременно на несколько источников.

Через три года после книги Шюке увидела свет 76-страничная книжечка Карла Энгеля[364], который, будучи хорошо знаком с книгой Шюке и источниками его информации, привлек дополнительно материалы, приводимые М.И. Богдановичем и некоторыми немецкими авторами (К. фон Плото и Ф. фон Фабрицио)[365], которые остались незамеченными его французским коллегой. Но главное, что Энгелем были использованы местные немецкие и французские газеты того времени, а также фонды департаментского архива Эльзаса и городского архива Кольмара. Отсутствие привычного для нас сегодня научного аппарата огорчает (автор просто в начале книги указал список использованной им литературы и источников), но не снимает необходимости обращаться к этой работе.

Следующей вехой в историографии оккупации Верхнего Рейна в ходе войн с Наполеоном стали исследования бывшего командира батальона Ф.-А.-Э. Лефевра де Беэна. В 1913 г. он выпустил в свет свою книгу «Французская кампания. Наполеон и союзники на Рейне», которая стала первым из четырех томов, изданных уже после смерти автора[366]. Новую информацию о событиях в Кольмаре и в целом в департаменте в период интервенции и оккупации предоставили работы Рене Бергетона[367]. Через 10 лет после выхода в свет своих статей, основанных на письмах префекта Верхнего Рейна Агюста-Жозефа Боде графа де Лавьёвиля, Рене Баргетон опубликовал и сами письма[368]. Наконец, к военной стороне вопроса еще раз обратился Винсент Хейер[369]. В первой части книги, используя департаментские архивы из Бельфора[370], он описывает сражение при Сент-Круа-ан- Плен и осаду трех крепостей департамента Верхний Рейн (Бельфор, Юненг и Нёф-Бризах) в 1814 г., во второй — события 1815 г. (отступление армии Лекурба и повторная осада Бельфора и Юненга).

Некоторое оживление интереса в начале XXI в. к истории кампании 1814 г. на территории Эльзаса связано с усилиями местных краеведов и грядущим 200-летним юбилеем кампании. Не столько открыть что-то новое или дать оригинальную интерпретацию событий, а, скорее, привлечь внимание к истории интервенции в Эльзас хотел Бернар Садун, который заметил, что историки, описывающие кампанию 1814 г., обычно пренебрегают ситуацией в Эльзасе, который между тем занимал центральное место в диспозиции союзников: роль этого региона принципиально важна для понимания дальнейших маневров и баталий[371]. Директор Института истории Эльзаса г. Страсбурга Клод Мюллер, автор книг «Эльзас в XVIII веке» (2008), «Эльзас в годы Революции» (2009) и «Эльзас наполеоновский» (2012)[372], также не так давно сетовал на «малоизученность» эльзасской страницы истории кампании 1814 г.[373]

Конечно, «малоизученность» — категория относительная; имеющаяся в нашем распоряжении историография все же позволяет выделить некоторые тенденции в изучении ситуации в Эльзасе в 1814 г. В первую очередь исследователи пытаются определить специфику (социально-экономическую, этническую, ментальную и т. п.) региона и через нее оценить состояние «общественного духа» эльзасцев. Характеристика же умонастроений местного населения накануне и в начальной стадии оккупации связана с вопросом о попытках наполеоновской администрации поднять население на народную войну, на массовое сопротивление.

Правительство Наполеона внимательно следило за состоянием общественного духа и циркулирующих слухов: префект Лавьёвиль, вступая в должность, получил от министра внутренних дел Жана- Пьера Башассона, графа де Монталиве наказ ежемесячно делать отчет по этому вопросу. В первом же отчете за июнь 1813 г. Лавьёвиль констатирует «бравые» настроения «добрых эльзасцев». Ему представляется, что большая доля среди населения Эльзаса мелких собственников гарантирует любовь населения к правительству, которое обеспечивает им достаток, и отвращает их от праздного обсуждения политических дел. Здесь почти нет семей, в которых бы хоть кто-то один не служил с оружием в руках под знаменами Бонапарта. «Военный дух» эльзасцев очень высок[374].

Лефевр де Беэн также полагал, что еще весной 1813 г. все социальные слои эльзасцев демонстрировали прекрасное состояние духа. Но под впечатлением от дурных новостей и из-за пропаганды с позволения швейцарских властей свободно расположившихся в Базеле «агентов роялизма» настроение эльзасцев менялось. Измена Баварии, битва под Лейпцигом, упразднение Рейнского союза — все это оказало глубокое влияние на умы эльзасцев, которые оказывались теперь не на второй или третьей, а на первой линии противостояния с Европой[375].

Лавьёвиль, постоянно подчеркивая преданность населения правительству и верность суверену, деликатно сообщал, что, несмотря на всю «воинственность», сообщения о потерях французов, слухи о намерениях австрийского императора вторгнуться в левобережные рейнские области, конечно, тревожат эльзасцев. Поэтому они с большим интересом относятся ко всяким заявлениям о мире. Во втором отчете от 9 августа 1813 г. Лавьёвиль опять упоминает, что «желание мира выказывают все слои населения», что «усталость от войны», ее пагубные последствия, так или иначе, отразились на огромном количестве семей и продолжение войны представляется всеобщей катастрофой. Население не удовлетворяется больше официальной информацией, внимательно прислушиваясь к любым слухам о происходящем в Германии, которые распространяются с быстротой молнии. Вывод префекта — население хочет мира, но мира почетного для французов[376].

Несмотря на это, Лефевр де Беэн полагал, что в начале ноября Лавьёвиль, если бы имел оружие, еще мог бы собрать партизанский отряд: эльзасцы довольно решительно были настроены защитить свои дома и семьи от грабежей и насилий. По идее, городские когорты и депо должны были служить защите городов, а департаментские легионы, созданные из таможенников и лесничих и усиленные несколькими и эскадронами и легкой артиллерией — для защиты пространства между городами. В первой декаде ноября в Эльзас прибывают из-за Вогезских гор многочисленные департаментские роты, в Страсбурге довольно легко удалось набрать когорту национальных гвардейцев (правда, на всех оружия все равно не хватило)[377]. Население даже было готово самоотверженно исполнять реквизиции продовольственных товаров и транспортных средств для нужд французской армии: власти обещали возместить собственникам убытки из государственной казны[378]. Но обещания эти не исполнялись, приказы о возмещении убытков за поставки фуража и провианта не приходили, в то время как продажа сельхозпродуктов была одним из важных источников дохода эльзасцев. Поэтому очень быстро стало расти недовольство, возникла угроза срыва сбора реквизиций[379].

Лефевр де Беэн проводит мысль, что боевой дух у населения был не плох, оно готовилось к сопротивлению, но из-за нерасторопности властей и лично маршала Виктора подготовить к декабрю 1813 г. Эльзас к защите от вторжения противника должным образом не удалось. Вооруженные силы, размещенные в Эльзасе, оставляли желать лучшего. Расположенная на левом берегу Рейна от Базеля до Гермерсхайма 5-я дивизия под командованием генерала Ш.Ф. Дебюро состояла в основном из депо: 355 офицеров и 6007 чел. (по состоянию на 1 октября 1813 г.), из которых хорошо, если половина могла держать в руках оружие[380]. По донесениям командира 25-го полка жандармов среди солдат процветало мародерство, дисциплина отсутствовала и т. д.[381] Комендант Юненга предвидел быстрый захват совершенно беззащитного Кольмара[382]. По результатам визита в Эльзас маршала Л.А. Бертье выяснилось, что границы защищены посредственно, города почти вовсе без защиты, линейные войска состоят преимущественно из новобранцев и инвалидов, национальные гвардейцы без оружия и провианта, а дороги полны дезертиров. Бертье в письме от 13 ноября Виктору настойчиво рекомендовал ему принять соответствующие меры: «Это Вы, господин маршал, должны отдавать приказы, это Вы несете ответственность за безопасность границ и защиту крепостей»[383].

Лефевр де Беэн был склонен видеть причину неготовности региона к борьбе с интервентами в сбое административной системы в целом. Наполеон набросал общую идею организации массового сопротивления гражданских врагу, но не отдавал точных и конкретных распоряжений, а ни министр внутренних дел, ни начальник штаба, ни маршал Виктор не считали себе возможным отдавать приказы на этот счет. В результате ни людские ресурсы, ни материальные (ружья и т. п.) не были подготовлены в достаточном количестве[384]. Гарнизоны городов не имели пятой части необходимого. На департаментские роты и городские когорты нельзя было смотреть без боли. Они были абсолютно небоеспособны и многие не пригодны вообще для какого-либо вида службы. Да и в этих ротах и когортах из необходимых для защиты шести важнейших городов региона 33 000 чел. набралось всего 10 800 чел.[385]

Помимо материально-административных проблем при выяснении эволюции общественного духа эльзасцев не следует оставлять без внимания ментальные нюансы. Регион включал в себя ряд аннексированных территорий. Эльзас закреплен за Францией Вестфальским миром, при том что 19 немецких князей сохранили свои владения на Нижнем Рейне, а Страсбург станет французским только в 1681 г. Князь-епископ базельский сохранял свои сеньории в Верхнем Эльзасе вплоть до Революции. Путешественники, проезжавшие Эльзас, говорили о «немецкой Франции». Приход Сент- Круа-ан-Плен, как и другие церковные приходы в Верхнем Эльзасе, входил в базельскую епархию. До Революции здесь на линии Рейна не было даже таможенных границ. Княжество Монбельяр оккупировано французами в 1789 г., швейцарский Порентрюи стал французским в 1792 г., второй по значению город департамента — Мюлуз — долгое время был свободным городом и союзником швейцарских кантонов, пока в 1798 г. не перешел к Франции. Связи со Швейцарией были здесь сильнее, чем с Францией. Эльзас, несмотря на свою принадлежность к французской короне, оставался землей немецкой, с немецкой культурой, нравами, языком. Французским до Революции здесь пользовались только аристократы, военные да назначенные правительством администраторы[386]. Между тем в армиях Наполеона было очень много эльзасцев: Наполеону служили 60 генералов и 3 маршала родом из Эльзаса![387]

Французская пропаганда не позволяла усомниться в патриотичности местного населения «Общественный дух, — писала об Эльзасе Journal de l'Empire от 17 декабря, — здесь очень хорош»[388]. Та же газета от 29 декабря сообщала, что когда враг потребовал сдачи крепости Бельфор, то это требование было «решительно отвергнуто»[389].

Едва ли корректно судить о состоянии духа провинциального населения и его готовности к борьбе по публикациям в официальных столичных газетах. Конечно, газеты ссылались на некую «информацию с мест», но насколько мы можем доверять этой информации? К тому же чем ближе враг к порогу дома, тем меньше в доме храбрецов. Если Лефевр де Беэн пытался представить бравых эльзасцев «более раздраженными, нежели устрашенными угрозой вторжения»[390], то сегодня историки подчеркивают не боевой дух эльзасцев, а их тревоги и опасения: «С начала ноября Эльзас в тревоге. Каждый день прибывают конвои с несколькими сотнями раненых в сражениях на полях Германии. Вместе с ними — разношерстные группы военных — больных и безоружных, различные функционеры, торопящиеся спасти себя, своих приближенных и родных, укрыть бумаги и казенные деньги от наступающих союзников. Командующий 5-й дивизией Ш.-Ф. Десбюро по приказу Наполеона 4 ноября объявил Страсбург на положении осадного города, 5 ноября сюда прибыл Виктор: началась активная подготовка города к защите[391].»

Лавьёвиль выступил с проектом организации защиты Рейна. 5 декабря он передал свой проект военному министру и министру внутренних дел. Проект предусматривал присутствие на территории департамента от 8 до 10 тыс. пехоты и кавалерии, расположенных перед мостами и бродами через Рейн, что «удвоило бы доверие со стороны местного населения», которое бы в случае тревоги выдвинулось из своих коммун в указанные точки для поддержки линейных войск. Предусматривалось также создание партизанского отряда «Легион линейных волонтеров Рейна», состоящего из семи рот: трех легкой кавалерии, трех пеших егерей и одной артиллерийской. В кавалерию следовали принять ветеранов и сыновей землевладельцев, которые бы предоставили своих лошадей. В пехоту бы набирали только опытных стрелков. Для быстрого перемещения пехоты в нужные точки предусматривались реквизиции повозок. К этому бы отряду могли по мере его действий присоединяться все желающие. Лавьёвиль даже продумал униформу для этого «Легиона». Для вооружения, обмундирования, закупки части лошадей и выплаты легионерам зарплаты (как солдатам в линейных войсках) требовалось по этому проекту 300 000 франков, которых у местных властей не было. Проект заинтересовал министра внутренних дел, который даже переслал его императору, но дело это никакого развития не получило[392].

Переписка различных официальных лиц с префектом Верхнего Рейна показывает, что настроение в департаменте было вовсе не столь прекрасным, как уверяла Journal de l'Empire.

14 декабря министр внутренних дел пишет Лавьёвилю, что территорию департамента покидают женщины и дети, население вывозит имущество, поэтому префект должен успокоить общественное мнение и помешать этому исходу[393]. Префект 20 декабря отвечал, что все его усилия в этом направлении оказались непродуктивны из-за публикаций в парижских газетах, в которых описывались всевозможные эксцессы, произошедшие в Германии по вине союзнических войск. Лавьёвилю казалось вполне естественным желание слабого пола оказаться подальше от солдатской брутальности. Вместе с тем, как отмечал префект, все функционеры за редким исключением еще остались на своих постах, они были полны решимости доказать свою верность императору и до крайней возможности выполнять свой долг[394].

Лавьёвиль полагал, что для улучшения состояния духа приунывших эльзасцев необходимо предпринять диктуемые обстоятельствами меры против нескольких «хулителей», которые будоражат умы. Ему оптимистично казалось, что несколько проявлений строгости остановит зло в самом начале. 20 декабря он разослал мэрам соответствующий циркуляр, в котором с революционной риторикой и логикой предлагал принять меры против этих «подлых ремесленников беспорядка, которые твердят о близости врага, чтобы посеять страх в слабых душах». По его мнению, нужно было призвать истинных «друзей родины», собственников и «заклеймить тех, кто пытается разорвать священные узы социального порядка, чтобы организовать грабежи». Поэтому мэры должны были сигнализировать супрефектам обо всех «врагах государства», которые распространяют плохие новости и призывают не выполнять реквизиции, не платить налоги, не соблюдать законы. Такие люди должны быть арестованы и осуждены, а нерешительность мэров будет рассматриваться как сообщничество[395].

Однако и сам Лавьёвиль готовился к худшему. 21 декабря он приказал генеральному казначею и генеральному сборщику налогов департамента вместе со всеми деньгами и бумагами отбыть из Кольмара в Сен-Дье. Туда же префект отправил и свою жену. Порох с фабрик Кольмара надо было переправить в Неф-Бризах и Шлеттштадт[396]. 21 декабря Лавьёвиль писал маршалу Виктору, что население прирейнских коммун в целях самосохранения намеревается переехать в глубь страны. В своем послании он сообщал о местных жителях: «Они потеряли всю энергию для защиты». Префект квалифицировал ситуацию как критическую и настаивал, что необходимо незамедлительно направить к ним регулярные полки, чтобы вернуть доверие[397]. После окружения войсками союзников крепостей Юненг и Неф-Бризах, при угрозе захвата Кольмара, маршал Виктор, прочитав выше упоминавшееся письмо Лавьёвилля, 22 декабря утром приказал Э.Ж.Б. Мийо[398] с V корпусом кавалерии выдвинуться на Кольмар, чтобы парировать действия противника. В тот же день 3500 кавалеристов Мийо перебрались из Дрюзенхейма в Герстхейм. На следующий день они выступят на Кольмар[399].

Но аналогичное чувство, близкое к панике, испытывало население не только Кольмара, но и других прирейнских городов. Комендант Шлеттштадта[400] Ш.Ф. Швейсгут[401] 22 декабря писал генералу Ш.-Ф. Дебюро: «У всех от страха урчало в животе. Все говорили, что враг недалеко, хотя никто его не видел»[402], о казаках говорили, как утверждал А. Шюке, только с ужасом: а ведь эти маленькие люди в овчинных тулупах, подпоясанные красным кушаком, вооруженные длинной пикой с железным наконечником, украшенные коричневой перевязью, вскоре появятся и на улицах Кольмара[403].

В письме министру внутренних дел от 19 декабря 1813 г. Лавьёвиль констатирует: «недовольство стало всеобщим»[404]. Но одного слова «недовольство» недостаточно, чтобы охарактеризовать состояние умов. В опубликованных Лебером воспоминаниях говорилось, что с 20 декабря дорога на Мюнстер (или Мюнште)[405] была покрыта экипажами: население предпочитало отправить своих жен, детей и наиболее ценные вещи в долину. «Я ехал впереди этого грустного конвоя, — писал мемуарист, — слыша от плачущих детей и женщин тревожные новости. Те же предосторожности приняли и в Мюнстере, жители которого хотели где-нибудь укрыться»[406]. И вот уже Лавьёвиль пишет вечером 21 декабря министру внутренних дел, что, видимо, и для него уже настал момент покинуть департамент[407].

В Кольмаре началась эвакуация. Обоз с порохом отправлен в Бельфор, 22 декабря содержавшиеся в Кольмаре под стражей арестанты отправлены в Нанси, департаментская рота выступила по дороге на Боном, комендант департамента Людо и командующий жандармерий полковник Кретен отправились в сопровождении 50 драгун в Страсбург. На Шлеттштадт был направлен майор 22-го драгунского полка с магазинами и невзнузданными лошадьми[408].

К 7 вечера 22 декабря стало известно, что на полдороги от Мюлуза к Кольмару, у Энсисхайма[409], в 5 лье от города видели вражеских кавалеристов. Оставшийся из администрации практически один Лавьёвиль, не получив никаких инструкций от правительства, поручил «в случае приближения врага» выполнять функции префекта советнику префектуры Вальтерле[410]. Лавьёвиль уже садился в экипаж, чтобы оставить город и присоединиться к супруге, как прибыл посыльный от Мийо: к Кольмару двигался кавалерийский корпус с легкой артиллерией. Его авангард уже в Гюемаре и к утру или даже ночью 23 декабря будет в Кольмаре[411].

Это меняло дело. С посыльным прибыли два командира эскадрона, вместе с ними Лавьёвиль подобрал места для расквартирования войск (деревни Сент-Круа-ан-Плен и Руффаш, прикрывавшие дороги в Кольмар). Лавьёвиль писал командиру авангарда с просьбой ускорить прибытие[412].

Ночью с 22 на 23 декабря в Кольмаре появился командир полка Верхней Соны майор Шантранс с отрядом, состоящим из роты легких пехотинцев (новобранцев 7-го линейного полка) и 400 национальных гвардейцев Верхней Соны. Это был отряд, двигавшийся из Эрстен[413]. Национальные гвардейцы, хоть и были вооружены, еще не сменили своих деревенских одежд. Весь предшествующий день они шли на Юненг, но неожиданно у Батенхайма натолкнулись на вражеских разведчиков. После небольшой стычки они отступили сначала на Энсисхейм[414], а затем и на Кольмар[415]. Противник в самое ближайшее время ожидался у стен Кольмара, и Лавьёвиль еще раз написал командиру авангарда Мийо, изложив последние новости[416].

Но утром 23 декабря авангарда французской кавалерии так и не было видно; начали думать, не получила ли его колонна другой приказ. Напротив, приближение врага было очевидно…

22 декабря, когда отряд Шайблера двинулся по дороге от Мюлуз к Кольмару через Энсисхайм, у него произошла указанная выше стычка с французскими пехотинцами. 23 декабря Шайблер достиг Энсисхайма и там остановился. Он приказал капитану Шеллу с полуэскадроном гусар (50 человек), 100 казаками и баварскими шеволежерами (90 человек)[417] выдвинуться вперед и преследовать отступающих французов, с которыми накануне была перестрелка. Вторая партия под командованием капитана Эберле была направлена направо к Нёф-Бризах. Третья, состоящая из казаков, — налево к Керне, где ими был захвачен курьер с бумагами из Бельфора. Шелл к полудню прибыл в Сент-Круа-ан-Плен, откуда до Кольмара оставалось около 2 лье. Капитан решил осторожно разведать город, который, предполагалось, защищают те национальные гвардейцы, которые накануне перестреливались с союзниками у Энсисхайма[418].

Тем временем Лавьёвиль ожидал авангарда Мийо и искал, чем бы защитить город. Он располагал 11 жандармами, 30 таможенниками и 60 солдатами департаментской роты, которые вернулись в Кольмар, получив известие о приближении французской кавалерии, а также ротой новобранцев и национальными гвардейцами под командованием майора Шантранса. Однако национальные гвардейцы и новобранцы были сильно деморализованы недавней стычкой и перспективой новой скорой схватки с врагом.

Префект из таможенников и жандармов организовал посты на дорогах из Кольмара в Неф-Бризах, Сент-Круа-ан-Плен и Руффаш с заданием разведывать не далее четверти лье от города и докладывать о передвижении противника[419].

12 повозок с порохом, изготовленным на фабрике рядом с Кольмаром, надо было отправить в Нёф-Бризах. Первый конвой ушел еще ночью и успешно достиг пункта назначения. Около полудня наблюдатель с колокольни церкви Святого Мартина сообщил о занятии неприятелем Сент-Круа-ан-Плен: сквозь легкий туман видны были дымы от бивуачных костров. Новостей от французских драгун так и не было…

По воспоминаниям Лебера, в половине первого дня транспорт с боеприпасами уже выехал из города, когда галопом прискакало несколько жителей окрестных деревень, которые сообщили о приближении врага[420]. Судя по письмам и донесениям префекта, в 3 часа ему сообщили, что в районе Андолсхейма (4 км к востоку от Кольмара по дороге на Нёф-Бризах) захвачены 6 повозок с порохом и виден отряд противника[421]. Выставленные Лавьёвилем дозорные поспешили вернуться в город, но один жандарм и пять или шесть таможенников все же попадут в плен. Печальную новость подтвердил и звон колокола: как показалось мемуаристу, несколько сот вражеских кавалеристов приближались по базельской дороге. Все бросились прятать пожитки, окна и двери заперли, магазины закрылись, город опустел[422].

В 3 часа Лавьёвиль, поняв, что поддержки от кавалерии Мийо в ближайшее время не будет[423], решил покинуть Кольмар. Он предусмотрительно отправил департаментскую роту отступать по дороге на Боном, передал все властные полномочия мэру и возложил на майора Шантранса обязанность защищать ворота.

Но национальные гвардейцы, как писал Лебер, побросали ружья и рассеялись по городу или скрылись в том же направлении на Боном, а рота новобранцев отступила в пригород Бризах[424]. Некоторые жители Кольмара подобрали брошенные ружья[425].

Когда префект в почтовой карете с генеральным секретарем департамента А.Ж.Э. Бришем в сопровождении эскорта жандармов бежали по дороге на Боном[426], в город вошло 80 кавалеристов союзников. Некоторые из них пытались преследовать бежавшего префекта, несколько раз выстрели вслед французам, но были остановлены огнем отступавшей департаментской роты. В 5 часов Лавьёвиль прибыл в Ла Путруа[427].

Ночью в Ла Путруа префект прочитал письмо оставшегося на своем посту мэра, который докладывал о вступлении в город 300 кавалеристов 1-го шеволежерского полка баварцев, донских казаков и гессен-гомбурских гусар под общим командованием барона Шелла[428].

В отряде капитана Шелла, как мы видели, было примерно 140 немцев на 100 казаков, кто-то из них бросился преследовать сбежавших французских функционеров, большая часть отряда во главе с Шеллом в город, видимо, вообще не входила, а остановилась у базельских ворот, а в сам Кольмар вступил отряд около 80 человек.

Теми, кто вступил в город, командовал Арнштейн — обер-лейтенант из гусарского полка герцога Гессен-Гомбургского, сын одного еврейского банкира из Вены[429]. Супрефект коммунального округа Сен-Дье и аудитор Государственного совета Де Норманди сообщал, что «командир казаков», вошедших в Кольмар, был «ребенком в Кольмаре и что он потом погиб в сражении»[430]. Так как этот командир «прекрасно знал город», то сразу же повел своих солдат к магазину пороха, где находились на тот момент 12 повозок, нагруженных боеприпасами, которые он и конфисковал[431].

Лебер в качестве первоочередного шага прибывшего в Кольмар отряда писал о поисках мэра. Когда же доктор Л.Г. Морель предстал перед Арнштейном, ему «в грубых и обидных выражениях» отдали приказ, доставить «под его персональную ответственность и во имя безопасности города» к аванпостам, что находились на расстоянии пистолетного выстрела от базельских ворот, вина, мяса, хлеба, сена, соломы, зерна. При этом публичном унижении мэра на площади один из младших офицеров по-немецки обозвал его хамом[432]. Не было ни грабежей, ни насилия, за исключением несчастного шестнадцатилетнего юноши, убитого чуть позже в вечерних сумерках ударом казачьей пики, когда тот подобрал брошенное национальным гвардейцем ружье[433]. Было начало четвертого дня…

Между тем кавалеристы расположились на отдых на площади Доминиканцев, где находились строения монастыря этого ордена, используемые французскими революционерами как казармы для жандармов. Отдыхающие в сени величественной и аскетической Доминиканской церкви у средневекового колодца предусмотрительно выставили дозоры: около четверти из них наблюдали за улицами. Дозоры, расставленные на углах улиц, состояли из трех человек, как правило, казаков, вооруженных пиками. Жители Кольмара, затаив дыхание, сначала издалека следили за этими движениями противника. Но затем они осмелели и постарались удовлетворить выказанное военными желание утолить жажду: «…вскоре площадь была заполнена любопытными, пожимавшими руки вражеским солдатам»[434].

В «Журнале» Лебера рассказывается, как на углу улиц Жюиф и Блед один казак попросил у проходившего мимо кюре щепотку табаку, но у того табака не оказалось, и тогда одна пожилая дама предложила казаку свой. Казак двумя пальцами захватил из табакерки табачку, а остальными тремя — саму табакерку. Впрочем, забеспокоившаяся дама получила табакерку назад с благодарственным жестом и насмешливой улыбкой. На соседней улице тот же пикет казаков живо осадил одного пожилого капитана в отставке, который, украсив себя орденом Почетного легиона и высунувшись из окна, отважно призывал население прогнать из города захватчиков[435].

А. Шюке (равно как и последующие французские историки) опустил эти неприятные подробности, сообщаемые мемуаристом: и угощение противника вином и табаком, и рукопожатия с врагами, и унижение мэра… Зато он уточнил размеры контрибуции: от мэра требовали доставить в окрестности города, примерно в четверти лье от базельских ворот, где остановилась большая часть отряда, 3 тыс. рационов сена, соломы и зерна[436]. Источник своей информации Шюке не указывает, но очевидно, что это — Journal de l'Empire. В номере за 30 декабря здесь публикуется письмо из Кольмара от 25 декабря, «полученное вчера в 11 вечера и сообщающее следующие некоторые подробности» о событиях в 23-24-е числа. «Вчера, 23 декабря в 11 вечера (sic)[437] в Кольмар вошел отряд казаков и баварцев. Они захватили здесь 11 повозок с порохом. Командир отряда потребовал, чтобы ему немедленно предоставили 3000 рационов зерна, сена и соломы, которые должны быть доставлены за четверть лье от базельских ворот»[438].

Пока было светло, отряд не двигался с места. Темнело же рано, начиналась самая длинная ночь в году. С наступлением сумерек был отдан приказ площадь покинуть. Как писал мэр префекту, в тот же вечер в 5 часов отряд противника оставил город[439].

Многие жители, свидетельствовал Лебер, провожали кавалеристов союзников до городских ворот[440]. Выйдя из города, отряд Арнштейна остановился неподалеку, очевидно, присоединившись к остальной части отряда Шелла и ожидая доставки сюда провианта и фуража. Сюда же доставили и захваченные у французов повозки с порохом. Лебер продолжал: «Город был в течение нескольких часов в состоянии ступора, когда около 6 вечера услышали топот приближающейся кавалерии[441] <…>. За полчаса до вступления французских войск в Кольмар авангард врага, зная о приближении драгун, отступил, устроив ночной бивуак на базельской дороге»[442].

Вейль, а вслед за ним А. Шюке и В. Хейер, писали: «информированный о приближении французских эскадронов» Шелл решил покинуть город, оставив телеги с реквизированными припасами. Правда, эти историки полагали, что отступление из Кольмара произошло двумя часами позже: когда отряд Шелла в 8 вечера покидал город, а телеги с собранным «под личную ответственность мэра» фуражом уже двинулись к Базельским воротам, с противоположной северной стороны в Кольмар вошли французские драгуны[443].

Мэр докладывал Лавьёвилю, а Лебер вспоминал о том, что отряд Арнштейна с наступлением сумерек, строго говоря, покинул лишь степы города, но остановился недалеко от городских ворот. Часа через два отряд союзнической кавалерии вынужден был окончательно ретироваться: поступила информация о приближении авангарда французских драгун. Таким образом, так и не дождавшись реквизиций, отряд Шелла отступил от города в Сент-Круа-ан-Плен на соединение с отрядом Шайблера, оставив на дороге наблюдательный пост.

Официальные французские лица время освобождения Кольмара указывали между 8 и 9 вечера. Так поздно вечером того же числа писал исполняющий обязанности префекта Вальтерле бежавшему в Ла Путруа префекту Лавьёвилю. Так сам Лавьёвиль на утро указал в своем рапорте; так писал и 25 декабря Де Норманди генералу Касаню[444]. Сам Мийо рапортовал 24 декабря, что отряд в 60 (sic) кавалеристов противника вошел в Кольмар за час (sic) до прибытия туда авангарда V корпуса. Это письмо было опубликовано в Journal de l'Empire от 28 декабря[445]. 24 декабря Виктор сообщал в штаб-квартиру в Страсбург полученные им от генерала Мийо новости: «вчера» в 9 вечера, когда авангард Мийо входил в Кольмар, с другой стороны в город входил (sic)[446] противник. Это была партия во главе с полковником Шеллом: баварские шеволежеры, австрийские гусары и 20 донских казаков[447].

Официальные лица рапортовали о «разграблениях», в том числе и потенциальных, несовершенных (курсив мой. — А. Г.) лишь «из-за отсутствия времени». Де Норманди утверждал в письме Кассаню от 23 декабря 1813 г.: «Поведение врага расходится с его прокламациями. Они разграбили и разорили несчастную деревню Сент-Круа, <…> а в Кольмаре они не сделали ничего плохого только из-за отсутствия времени»[448].

Вошедшие в Кольмар французские эскадроны, возглавляемые генералом бароном Самюэлем Франсуа Леритье, являлись авангардом V кавалерийского корпуса. Это была 2-я «испанская» бригада под командованием Монтележье — 2-й, 6-й и 11-й драгунский полки, чьи офицеры выделялись пиренейским загаром[449]. В первых рядах этих драгун в Кольмар торопился уроженец этих мест генерал барон Франсуа-Сигизмунд-Фредерик Беркейм[450], известный своей отвагой еще с русской кампании, где отличился в сражениях при Полоцке и Березине[451].

Лебер, Шюке, Лефевр де Беэн единодушны: население Кольмара устроило драгунам теплый прием. В незашторенных окнах зажгли свечи и фонари, чтобы осветить улицы. Свет горел даже у бедняков, которые по такому случаю не хотели экономить. Солдат приглашали на ночлег, не требуя ордера на расквартирование. Для французов это было действительно необычайным проявлением радушия: брать на постой без ордера или квитанции означало отказаться от надежды на последующее возмещение расходов. «После дневных сцен с казаками присутствие французской кавалерии электризовало жителей», — писал Лебер. Гостям мужчины предлагали вино, а женщины — еду. Кульминацией восторга стало прибытие в 9 вечера в город самого Мийо. Офицеры были вынуждены сдерживать всеобщее ликование и возлияние, чтобы солдаты смогли на утро сражаться[452].

Мийо вечером 23 декабря, после занятия Кольмара, сообщил Виктору новости: по данным разведки, начиная с 21 декабря более 100 000 чел. союзных войск в Базеле перешло на левый берег Рейна. Колонны противника движутся тремя дорогами на Солюр, Бельфор и Кольмар. Мюлуз уже занят, Юненг осажден, новостей из Бельфора нет. Виктор же в Страсбурге надеялся собрать от 8 до 9 тыс. чел. пехоты II-го корпуса при 32 орудиях и рассчитывал на поддержку V корпуса. Мийо же планировал двигаться дальше, пока не встретит противника и не выяснит его силы[453].

Утром 24 декабря в Кольмар вошла еще одна драгунская бригада Коллаэрта из корпуса Мийо, стали возвращаться те, кто накануне бежал из города. Прибыл в том числе и префект Лавьёвиль[454].

В 9 утра Лебер со своим другом совершили утреннюю разведку в поисках новостей: дошли до Винценхейма, но, поскольку там ничего определенного не знали, отправились дальше. В четверти часа ходьбы от Кольмара в тумане их окликнули: «Кто идет?». Они ответили: «Друзья!» Из тумана показались двое французских драгун караульных. После этого, видимо, «разведчики» вернулись в Кольмар. На опустевшем бульваре Шамп-ан-Марс Леберу с товарищем встретился только один человек, который слышал о схватке на дороге на Сент-Круа[455]. Захватив с собой еще двух приятелей, товарищи направились на площадь Дворца Правосудия. По дороге встретили в окружении мужчин и причитающих женщин раненого сабельным ударом и окровавленного драгуна, который мог держаться в седле только при поддержке своего соратника[456].

Штаб-квартира Мийо расположилась в доме мэра, и через открытые окна можно было увидеть самого дивизионного генерала, а также генералов Пире, Леритье, Беркхейма. Вот на улицах города появился и первый пленный, поглазеть на которого собралась толпа любопытных. Это был казак. Он был в темно-синей (как и весь остальной костюм) остроконечной шапке. Его красный кушак оказался окровавленным белым платком. Он держался весьма просто и кланялся на восточный манер, скрестив ладони на груди. Его препроводили в штаб-квартиру[457]. Французские драгуны были полны энтузиазма: кто-то пил вино, которое повсюду разносили в небольших бочонках, кто-то красовался перед местными дамами.

Так Лебер узнал новости об утренней схватке и воочию лицезрел на улицах Кольмара ее некоторые результаты.

Между тем, захватив Энсисхайм, Шайблер 24 декабря в 7 утра выступил дальше по дороге на Сент-Круа-ан-Плен[458] и, преодолев 15 км, через три часа был там. Здесь он соединился с отрядами Шелла и Эберле. Лефевр де Беэн полагал, что Шайблер имел намерение занять Кольмар: конечно, он знал о присутствии в городе французской кавалерии, но, так как бригада Монтележье прискакала уже в сумерках, обманывался относительно ее численности. Более того, рота пехоты, которая располагалась в пригороде на базельском направлении, была ночью переведена в пригород на направлении Сент-Круа-ан-Плен. Дозорные Шелла утром могли наблюдать только этих солдат, хотя ночной шум и иллюминация в городе, конечно, должны были быть для них предупреждением[459].

Утро началось с безрезультатной перестрелки между разведчиками Шайблера и новобранцами из роты 7-го полка легкой пехоты. К 10 утра Шелл получил от Шайблера приказ с отрядом в 50 гусар и 50 казаков войти в Кольмар. Жители Кольмара снова видели у базельских ворот кавалеристов противника, которые решительно скакали вперед, а командиры их кричали «Ура!» и «Vorwärtz!», без сомнения, для того, чтобы «воодушевить своих солдат, которые еще не видели никаких французских войск, кроме когорты резервистов»[460]. Передовые кавалеристы союзников уже достигли первых домов, как из фабурга начали атаку драгуны Монтележье. Можно предположить, что обе стороны по-своему готовились к схватке. Кеппелен писал: «…драгуны рано утром без шумных команд и криков оседлали лошадей и в тишине вышли из города через Базельские ворота»[461]. Надо полагать, что, выйдя из города, они расположились в фабурге и готовили сюрприз противнику. Лефевр де Беэн предположил, что, возможно, Шелл и Шайблер не ожидали встретить серьезного сопротивления: драгуны накануне прибыли в Кольмар уже затемно, и пересчитать их было невозможно, ночные перемещения производились скрытно, дозорные Шелла могли наблюдать лишь роту новобранцев, засевшую в фабурге.

Но развитие событий покажет, что кавалеристы Шайблера также подготовили сюрприз противнику. Союзники, еще вчера столь осторожные, сегодня, зная о прибытии в Кольмар подкреплений, послали вдвое меньший отряд, который с криками и гиканьем изображал «атаку»…

Примерно в километре от города между Кольмаром и лесом Сент- Круа два отряда столкнулись лицом к лицу. Как указывал Лефевр де Беэн, это место затем было отмечено крестом, под которым покоится первый погибший в этом бою[462].

Как потом напишет Journal de l’Empire, «в 11 часов битва возобновилась (sic) и продолжалась до ночи»[463]. Схватка была, конечно, более скоротечной.

Сто кавалеристов Шелла, атакованные четырьмя сотнями французских драгун, быстро повернули поводья обратно. Драгуны 2-го и 6-го полков, преследуя отряд Шелла через кольмарский лес, натолкнулись на основную часть отряда Шайблера — гусар полка Цеклера и казаков Эльмурзина. А. Шюке, а вслед за ним и В. Хейер, писали, что отряд Шайблера «бросился на помощь» отряду Шелла, но все это больше походит на излюбленный тактический маневр казаков — заманить противника в ловушку. На этом этапе не французы, а союзники контролировали ход сражения: драгун остановили и заставили повернуться вспять, захватив 77 пленных, в полном порядке отряд Шайблера начал организованное отступление[464].

Как излагали дальнейший ход событий А. Шюке, а за ним и В. Хейер, другой казацкий полковник Горин[465], который со своим полком и баварскими шеволежерами должен был находиться в резерве у Сент-Круа, неожиданно без какого-либо приказа решил вмешаться в сражение, что только осложнило положение союзников. С одной стороны, отступившие французские эскадроны 2-го и 6-го драгунских полков перестроились и возглавляемые эскадронами 11-го драгунского полка решительно бросились в повторную атаку. С другой стороны, в этот момент неподалеку от Сент-Круа-ан-Плен появилась бригада барона Жана Антуана де Коллаэрта[466], которая угрожала отрезать дорогу отряду Шайблера к Мейенхайму и Энсисхайму, а, учитывая состояние других дорог и полей, это был единственный путь к отступлению. Два эскадрона из 1-й бригады Коллаэрта ударили в тыл казакам.

Атакованные «с большим воодушевлением» во фронт драгунами Монтележье, а сзади драгунами Коллаэрта, казаки потеряли хладнокровие, сбились в одну кучу и попытались галопом оторваться от противника и прорваться к деревне Сент-Круа-ан-Плен[467]. М. Лежьер пишет, что, к их ужасу, жители деревни, разозленные бесчинствами отряда Шелла, забаррикадировали центральную улицу и открыли огонь по казакам. Через деревню пришлось прорываться силой…[468] Французы преследовали врага через Сент-Круа-ан-Плен еще 10 км до самого Мейенхейма, где был возвращен захваченный накануне обоз с порохом[469]. Многие из казаков были настигнуты драгунами и пленены или убиты; те же, которым удалось скрыться, вернулись в отряд Шайблера только на следующий день.

В то время, когда казаки Горина после неудачной атаки были опрокинуты и рассеялись, Шайблеру и Эльмурзину удалось собрать вокруг себя австрийских гусар, баварских шеволежеров и еще примерно 50 казаков. Они были вынуждены прокладывать себе дорогу среди наседавших драгун. Все они погибли бы, если бы Шайблер не заметил на некотором расстоянии от дороги канал, на другой берег которого его отряду удалось в одном месте перебраться. Французы приближались, стреляя из пистолетов и карабинов, но их лошади в последний момент заартачились: переход через канал был завален трупами двух казацких лошадей. Французы, натолкнувшись на такое препятствие и будучи встречены ответным огнем противника, прекратили преследование. Было видно, как часть шеволежеров уходит на Энсисхайм. Французы отказались от преследования. В 2 часа пополудни бой закончился[470].

Вечером 24 декабря бригада Монтележье, выставив дозоры в округе и отправив партию разведки вперед по базельской дороге, остановилась на бивуак в Сент-Круа-ан-Плен[471]. Две дивизии драгун составили вторую линию в Кольмаре и его округе, а Мийо расположился еще дальше в деревне Сундхофен[472].

Победа французов вызвала порыв энтузиазма. В 7 вечера Мийо писал о всеобщем воодушевлении от победы в Кольмаре и округе: крестьяне требуют оружия, чтобы защищать свои очаги. Но оружия едва хватало солдатам самого Мийо[473]. Поднимали настроение и вызывали желание поживиться разнообразные рассказы и анекдоты. Сохранились предания об удачливом крестьянине: когда драгуны пригнали захваченных лошадей противника в Кольмар, чтобы продать их, он купил лошадь за 60 франков и обнаружил в притороченной к седлу пистолетной кобуре 300 франков. Рассказывали и о бравом драгуне, который лично пленил шесть казаков, а когда товарищи предложили ему за это выпить, отказался: «Мне нужно сначала поймать еще седьмого». Так он и сделал[474].

Большинство раненых, которые прибывали в Кольмар по дороге из Сент-Круа-ан-Плен, были гусары полка Цеклера или казаки. Лебер уверял, что сам видел громадного казака с отрубленными частично носом и нижней челюстью: кровь заливала всю его бороду и тело. Но, несмотря на такое ранение, казак шел прямо и твердо, как на параде. Затем привезли раненного офицера гусарского полка герцога Гессен-Гомбургского Арнштейна, который накануне заходил во главе отряда в Кольмар. Вот другая картина: два казака поддерживают слева и справа тяжелораненого французского драгуна, чтобы тот не упал с лошади. Вот драгун и казак, оба раненые, идут, держась за руки, помогая друг другу; казак, раненный в нижнюю часть спины, где обломился кончик сабли драгуна, время от времени кричит от боли и сыплет проклятиями. После самостоятельных безуспешных попыток вытащить обломок руками, скользкими от крови, к этому раненому с предложением помочь подошел один местный житель. Он ухватился зубами за обломок и, поднатужившись, вытащил-таки его. Затем казак с драгуном обнялись и так в обнимку и пошли вместе в госпиталь[475].

Цифры принявших участие в схватке, как всегда, в источниках разнятся. Шайблеру казалось, что на него напало до 4000 кавалеристов (такая цифра, по крайней мере, оправдывала перед командующими его отступление). Но одна бригада Монтележье да два эскадрона бригады Коллаэрта никак не могли быть такой численности. Вейль писал, что вся драгунская дивизия насчитывала на 20 декабря 659 чел.[476] Лефевр де Беэн на том основании, что бригада Коллаэрта приняла участие только в концовке боя «для демонстрации», заключал, что «силы были с обеих сторон примерно равные»[477].

Еще большая разноголосица — относительно итогов схватки, а именно потерь. Лебер писал (хотя в этом случае ему мало доверия), что противник потерял до 200 пленными[478], ранеными или убитыми. Большинство французов были ранены казацкими пиками[479]. Лебер также утверждал, что видел, как привезли пленного, некоего Петра Ромоненского, названного в рапорте Мийо Петром Ораниным[480], а в мемуарах Петие — полковником Трогвицом[481]. Это был высокий статный человек с черной бородой и лицом древнего перса. Мийо рапортовал, что полковник этот был знатного происхождения: имел титул и две деревни крестьян. Он командовал двумя полками казаков — Эльмурзина и Горина. Речь идет о командире одного из казачьих полков Эльмурзине. Он был тяжело ранен и лежал на клочке соломы в крестьянской телеге. Драгун, который его пленил, получил 18 ранений. Раненого командира сопровождали два молодых казака, один из которых был его 16-летним племянником. Сопровождавшие поддерживали раненому голову, чтобы облегчить его муки от тряски, и плакали от жалости к нему. А тот выражал удовлетворение тем, что умрет у них на руках, умрет, когда рядом с ним будут два столь верных сердца. Эта чувствительность произвела большое впечатление на жителей, наблюдавших эту сцену[482]. Пленный умер тем же вечером и был похоронен с воинскими почестями. Один местный художник сделал его портрет, который затем хранился в городском музее Кольмара[483].

Кеппелен, со своей стороны, писал, что к его времени ни в Кольмаре, ни в Сент-Круа, ни в Мейенхейме не осталось никаких указаний на захоронения иностранцев, погибших здесь в 1814 г. Некоторые из них, по преданиям местных жителей, погребены между базельской дорогой и Фронхольтцем в заброшенном карьере, который с той поры и называют «Kosakenloch» («казачья яма)»[484].

Мийо был весьма высокого мнения об этой победе. В написанном в 9 вечера 24 декабря в Кольмаре помпезном рапорте на имя Бертье он утверждал, что силы противника, которого атаковала у Сент-Круа бригада Монтележье, доходили до 2000 человек, что, несмотря на сопротивление, враг был опрокинут: «2-й, 6-й и 11-й драгунские полки во все стороны разогнали превосходящего числом противника, обработали саблями около 900 (sic) баварских шеволежеров, австрийских гусар и преподали суровый урок двум казацким полкам»[485]. Союзники оставили на поле боя 300 убитыми. Кроме того, бригада Монтележье захватила 130 лошадей и 230 пленных, среди которых 60 казаков, в том числе и полковник Петро Оранин и подполковник (sic) Арнштейн[486]. Питие приводил в своем «Журнале» более скромные цифры: противник потерял не 300, а 200 чел. убитыми и 60 было взято в плен, «почти все раненые»[487].

Другие французские официальные лица, переполненные энтузиазмом от первой победы, также бодро рапортовали. Де Норманди писал, что 24 декабря в результате сражения под Сент-Круа «противник, [чей отряд] состоял из казаков и баварских шеволежеров, полностью разбит». Самому Де Норманди писали из Кольмара от 25 декабря об операциях V кавалерийского корпуса: «300 драгун в полулье от Кольмара на базельской дороге разбили 1200 донских казаков, австрийских гусар и баварских шеволежеров. Враг потерял 300 убитыми и 120 ранеными, среди которых и казачий полковник, что умер сегодня утром от ран». Именно эти «уточненные» данные будет докладывать 27 декабря теперь уже сам Кассань: 300 драгун под Сент-Круа разбили 1200 врагов, командир казаков скончался от ран и похоронен с подобающими почестями, враг отступил на Мюльхаузен[488]. Начальником штаба у графа Мийо был барон В.-Ф. Шассерьё, который утверждал, что противник потерял под Сент-Круа 800 человек, а де Коллаэрт — что 900. Потери же драгун, по раппорту Шассерьё, составили 8 убитых и 45 раненых, из которых пятеро — офицеры (два капитана и три лейтенанта)[489]. Неудивительно, что драгуны за это сражение получат 30 наградных крестов, а Монтележье — орден Почетного легиона и репутацию одного из самых бравых кавалерийских генералов.

Эта разноголосица в рапортах относительно потерь сторон отразится и в сочинениях историков. Кеппелен: «Драгуны потеряли в этом сражении только 60 человек убитыми и ранеными, тогда как более 200 врагов усеяли своими телами Базельскую дорогу от виноградников Штейнекритц до Мейенхейма». К тому же драгуны привезли в Кольмар 200 пленных и вернули конвой с порохом, захваченный противником накануне[490]. Вейль писал, что в раппорте Мийо цифры потерь в отряде Шайблера явно завышены: численность всего отряда не превышала 650 человек. По его мнению, потери отряда Шайблера составили 200 человек, из которых 9 офицеров. По Шюке, Шайблер не только потерял всех пленных, захваченных на первом этапе сражения, но и в итоге еще «около трети» своего отряда. Полковник Эльмурзин и лейтенант гусарского полка герцога Гессен- Гомбургского барон Арнштейн, смертельно раненные, попали в руки победителей. Потери среди офицеров баварских шеволежеров: обер- лейтенант граф Хиршберг (убит) и лейтенант фон Аретин (тяжело ранен)[491]. Лефевр де Беэн поднял потери союзников до «около половины отряда», он полагал, что было бы разумно насчитывать в отряде Шайблера потери в 400 человек[492]…

В оценках союзников людские потери под Сент-Круа не были столь большими, как это можно заключить, читая рапорты французов[493]. В «Журнале военных движений…» читаем: «…отряд Шайблера атакован у Сент-Круа генералом Мильго с драгунскою дивизией Колларта и опрокинут с уроном; в числе убитых казачий полковник Ельмурсин, в числе раненых сам Шайблер»[494]. В соответствии с рапортом союзников, который был известен и Вейлю, и Шюке, реальные их потери были всего 67 чел.: 19 гусар полка Цеклера, 14 гусар полка герцога Гессен-Гомбургского, 21 баварский шеволежер и 13 казаков (из них 9 офицеров). Плюс по меньшей мере 88 пленных, из которых 46 раненые[495].

Современные историки в оценках потерь более реалистичны, хотя и не единодушны. М. Лежьер (вслед за Вейлем) считает, что союзники потеряли 210 человек, а французы (как и указывал Лебер) только 80[496]. В. Хейер вслед за Шюке потери союзников считает по их собственным рапортам (67 убитых, 88 пленных), а потери французов — по раппорту Мийо (10 убитых и 63 раненых)[497].

Но эффект от этой первой схватки союзников с французами под Кольмаром у деревни Сент-Круа-ан-Плен определяется не размерами действительных или мнимых потерь сторон. Неудача при Сент- Круа-ан-Плен произвела большое впечатление на Шварценберга, который не ожидал такого сопротивления. Вейль писал об «удивительных последствиях столь незначительного события, как схватка под Сент-Круа». Дело в том, что союзники, несмотря на их многочисленную кавалерию, получали о передвижениях французских войск в Верхнем Рейне только смутные и противоречивые сведения. Все, что они знали на тот момент, так это то, что французы атаковали отряд Шайблера и заняли Сент-Круа-ан-Плен[498]. И Вейль, и Шюке, ссылаясь на свидетельств о К.Ф. Толя, писали, что в штаб-квартире Шварценберга ситуацию видели в трагическом свете[499], полагая, что французы Виктора намерены дебушироваться ниже по течению от Страсбурга и перейти на правый берег Рейна, левый же оставив для Великой армии Наполеона. В штаб-квартире Шварценберга решили, что сам Наполеон прибывает в Страсбург. В таком случае атака на разобщенные вдоль Рейна части союзников могла привести к разгрому правого фланга Главной армии. Осторожный Шварценберг во все концы послал приказы: войска П.Х. Витгенштейна должны были как можно скорее занять позиции между Келем и Оффенбургом, а В. Вюртембергского — у Генгенбаха[500]. Вреде предписано сконцентрировать свои войска между Бельфором и Юненгом. Он не двинул с места дивизии Хардегга и Сплени, которыми командовал И.М.Ф. Фримон: дивизия Хардегга расположилась у Энсисхейма, отправив авангарды к Мейенхейму и Эгюисхейму по дороге на Кольмар. Дивизия Сплени служила поддержкой дивизии Хардегга, занимая Балдерсхейм и Баттенхейм. Справа от австрийцев Фримона на дороге на Неф-Бризах расположился отряд Шайблера. Генерал- майор Антон фон Волкман с тремя батальонами и тремя эскадронами занимал Мюлуз, Керней и Виттелсхейм. Блюхера же в письме от 25 декабря просили активизировать действия против Нанси или Вердена, чтобы отвлечь внимание противника, концентрировавшего силы между Мецем и Страсбургом, либо для того, чтобы деблокировать Юненг, либо чтобы перейти Рейн в Келе[501]. Шюке писал: «Таковы были удивительные последствия боя под Сент-Круа: небольшая кавалерийская схватка посеяла смятение в штаб-квартире Шварценберга, который вообразил, что Наполеон лично прибыл в Страсбург!»[502]

Схватка под Сент-Круа-ан-Плен и вступление казаков в Кольмар были не только одним из первых сражений — прологов «кампании 1814 года», в котором приняли участие казаки, но и для гражданского населения Франции первой встречей с пугающим «Чужим». В повествованиях различных авторов об этих событиях мы обнаруживаем те черты, что будут характерны для описаний вообще всей кампании и участия в ней казаков.

Дошедшие до нас нарративы передают атмосферу напряженного ожидания местным населением Франции появления на пороге их жилищ интервентов — атмосферу, когда от страха «урчало в животе». Дороги, заполненные экипажами с плачущими женщинами и детьми: буржуа, покидающие свои жилища и увозящие самое ценное. «Ступор» в самом городе: закрытые магазины, пустые улицы и разнообразные слухи вплоть до того, что французские офицеры договорились с противником, когда сдадут им Кольмар. И непременный ужас при упоминании казаков… Плохо экипированные национальные гвардейцы, побросавшие оружие при первом же известии о появлении врага вблизи города; поспешное бегство функционеров.

В памяти мемуаристов остались пикантные мизансцены первой встречи мирных горожан с казаками: внутренняя борьба опасливой настороженности и любопытства и победа последнего. И вот уже последовали рукопожатия, «утоления жажды», понюшки табаку — все то, о чем французские историки потом предпочитали не упоминать, а ссылаться на фантазийные рапорты сбежавшего супрефекта о непомерных контрибуциях и угрозах сжечь город, если эти требования не будут удовлетворены.

Следующая сцена — внезапное возвращение французских драгун во главе с известным в округе генералом, спасение уже собранного было и отправленного интервентам провианта и фуража, ликование «освобожденных», которые еще полчаса назад провожали казаков за воротами города: подвыпившие с казаками горожане теперь пили со своими бравыми драгунами. И вот уже первый пленный собирает на городской площади толпу зевак, восточные манеры выдают в нем казака башкирского полка.

Кавалерийская схватка под Сент-Круа-ан-Плен, проходившая с переменным успехом, но закончившаяся отступлением частей союзников. Воодушевленные реляции победителей, в которых цифры поверженных врагов едва не превышали численность их списочного состава. Анекдоты, предания, легенды о бравых драгунах и удачливых крестьянах, сохранившиеся в исторической памяти местных жителей, и мемуарные зарисовки пленных казаков, стойкости которых удивлялись, а самоотверженности умилялись и сочувствовали.

Французские историки, акцентировали замешательство в Главной квартире союзников, вызванное стычкой под Сент-Круа, опасения офицеров штаба, их страх перед Наполеоном. Военные историки увлеченно подсчитывали потери, оценивали итоги, а сохранившиеся в мемуарах сцены взаимной, не взирая на их национальность, поддержки раненых солдат или сцены помощи кольмарцев раненым казакам остались за рамками их описаний. Видимо, не просто увязать пропагандистский стереотип казака полузверя-получеловека, наводящего ужас одним своим именем, и отложившийся в памяти мемуариста образ жителя Кольмара, который зубами вытаскивает застрявший у казака пониже поясницы обломок сабли.

…После схватки у Сент-Круа-ан-Плен отряд Шайблера продолжал действовать еще недели три. Отряд, как указывал Вейль, получил приказ служить авангардом австрийцам И.М.Ф. Фримона и был направлен на 35 км к югу от Кольмара в Мюлуз, чтобы открыть с севера атаки на Юненг или Бельфор[503]. Но на практике отряд Шайблера далеко от Кольмара не отходил: 25 декабря он переместился ближе к Рейну, к югу от дороги на Кольмар, на дорогу на Неф-Бризах[504]. Казаки в составе отряда Шайблера продолжали действовать в этом же районе, но во втором сражении за Сент-Круа-ан-Плен участия не приняли. А вот повторное занятие Кольмара опять без казаков не обошлось.

31 декабря австрийская кавалерия во главе с фельдмаршал-лейтенантом А. Хардегг-Глацем унд им Макланде выдвинулась от Энсисхейма на Сент-Круа-ан-Плен, который защищала легкая кавалерия генерала И.М.Г. Пире. В тот же день Шайблер со 150 казаками и 50 гусарами отбросили два отряда французской кавалерии от Десенхейма[505] и от Веколсхейма[506] на склоны Неф-Бризах[507]. На следующий день, 1 января, Шайблер получил приказ переместиться севернее от дороги на Кольмар к Сульц-о-Рену и Гебвиллеру[508]. 2 января Шайблер осторожно продвинулся на 3–5 км по дороге до Бюля, чтобы наблюдать за долиной Лотенбаха[509].

2 января казачьи полки Власова и Ярославский переправились на левый берег Рейна в районе Форт-Луи: налево от них дорога шла на Страсбург, направо вдоль Рейна — на Лотербург, прямо — на Агено. 3 января утром на французский берег переправился весь авангард русской кавалерии под командованием Палена. Два эскадрона улан Чугуевского полка заняли Агюно, а большая часть кавалерии Палена двинулась дальше на Саверн. Генерал-майор Ридингер с гродненскими гусарами и казачьим полком Власова направился налево через Дрюзенхейм в Страсбург, чтобы установить связь с Вреде[510]. Таким образом, с юга частям Виктора угрожали австро-баварские части Вреде, а с севера — русские части Витгенштейна, что создавало для французов угрозу оказаться запертыми в Страсбурге. Виктор решил отступить на Саверн и вечером 3 января покинул Страсбург. Ему не хватило даже лошадей, чтобы захватить с собой всю свою артиллерию.

Шварценберг со своей стороны решил продвинуть свои войска вперед. 2 января генеральная квартира Вреде была в Керне (дивизия Деламотта — в Аспахе, дивизия Хардегга — в Руффаше, дивизия Сплени — в Уффхольтце). 3 января Вреде с Фримоном впереди двинулся на Кольмар. За австрийцами и баварцами двумя колоннами шли вюртембержцы. Колонна вюртембержцев под командованием Ф. Фракемона заняла Сент-Круа-ан-Плен. Как писал Шюке, «два армейских корпуса пришли в движение, чтобы выдавить из Кольмара несколько эскадронов!»[511]

Мийо собрал свои отряды, наблюдавшие за округой Кольмара, и утром 3 января в тишине покинул этот город. В Кольмаре, писал Шюке, настал «ступор»: магазины закрылись, улицы опустели, ходил слух, что, по соглашению между Вреде и Мийо, враг должен занять город в два часа после полудня[512].

Вейль в одном месте писал, что отряд Шайблера был усилен «двумя ротами стрелков» и назначен обеспечивать связь между 4-м и 5-м корпусами[513]. В другом — что в авангарде наступавших на Кольмар частей двигались австрийские уланы полка Шварценберга и один эскадрон этих улан был направлен на правый фланг для установления связи с отрядом Шайблера, который должен был выдвинуться на Кольмар по дороге через Сент-Круа-ан-Плен[514]. Австрийские уланы прибыли первыми под стены Кольмара. Четырнадцать из этих улан без всякого приказа, по своей инициативе, при поддержке десяти «казаков Платова»[515] бросились преследовать нескольких гусар 3-го полка, которые пытались с помощью нескольких горожан забаррикадировать базельские ворота[516]. При повторном занятии Кольмара союзниками их единственный добычей стал четырнадцатилетний французский трубач, пойманный за шиворот австрийским капралом. Шварценберг писал в Вену: «Враг покинул Кольмар при нашем приближении, он не многочислен»[517]. Вреде перенес в Кольмар свою штаб-квартиру.

Шюке заметил, что Фримон преследовал Мийо только до полдороги. Вейль же более точно указывал, что это отряд Шайблера после занятия союзниками Кольмара, практически один преследовал арьергард Мийо, но затем остановился в Марколсхейме. Эта остановка привела к потери контакта с арьергардом Мийо[518]. Тогда Вреде разделил свой авангард на три части: часть во главе с Шайблером была отправлена на Диполсхейм[519], чтобы разведать район между Иллем и различными притоками Рейна[520]. 6 января отряд Шайблера выгнал из Бооцхейм 200 разрозненных французских гусар, которые ускакали на северо-запад в сторону Шлеттштадта[521].

8 января Вреде писал из Кольмара Шварценбергу, что через Фримона передал Шайблеру, который находился на тот момент все еще в Бооцхейме, распоряжение идти в направлении на Саверн и наблюдать за передвижениями противника[522]. 9 января отряд Шайблера, продвинувшись в направлении Страсбурга на 25–30 км, находился между Эрстеном и Оберне[523]. Но из Оберне отряд Шайблера направился не на север к Саверну, а на запад и 10 января был в Ширмеке. 11 января большая часть отряда Шайблера находилась на границе департамента Вогезы и Мёрт и департамента Мозель, в Сель-сюр-Плен, что в 17 км к северу от Сен-Дье-де-Вож, а авангард продвинулся на 10 км на юго-запад к Раон л’Этап. В этот день Вреде овладел Сен-Дье[524].

Изменение маршрута связано с неудачей другого летучего отряда под командованием Турна, пытавшегося снаскоку захватить Лангр. Эта авантюра навела Шварценберга на мысль перекинуть часть легкой кавалерии от Вреде на левый фланг Богемской армии. 11 января Шварценберг писал Вреде: «Департамент Верхней Марны пришел в движение и взялся за оружие. Я имею впереди только 500 всадников и мне необходимо укрепить мою кавалерию. Ваше Превосходительство имеет кавалерии больше, чем все другие командиры австрийского корпуса, вместе взятые, и тем меньше нуждается в летучем отряде полковника Шайблера, что кавалерия графа Витгенштейна прикрывает ваш правый фланг, а отряды Платова и Щербатова — левый. Роспуск летучего отряда Шайблера я рассматриваю как необходимый шаг, прикажите ему направить форсированным маршем два полка казаков и эскадрон гусарского полка герцога Гессен-Гомбургского на Везуль[525]. Вам же он оставит эскадрон гусар полка Цеклера и баварских шеволежеров. Что касается самого полковника Шайблера, то он присоединится к своему полку в Италии»[526].

В соответствии с приказами командующего Главной армией Вреде с 13 января отряд Шайблер распустил[527]. Шварценберг предписал К.Ф. Толлю отправить входившие в отряд Шайблера казачьи полки через Обиньи и Тиль-Шатель[528] в направлении на Дижон и добавил, что было бы хорошо, чтобы в их рядах было несколько офицеров, говорящих по-французски[529]. Казачьи полки были приписаны к дивизии И. Хардегга из I австрийского корпуса генерал-фельцейхмейстера графа И. Коллоредо-Мансфельда.

2.2 К берегам Луана

Тоннер

Дивизия фельдмаршал-лейтенанта И.И. Хардегг-Глаца унд им Макланде шла в авангарде I австрийского корпуса генерал-фельцейхмейстера графа И. Коллоредо-Мансфельда. 29 декабря 1813 г. эта дивизия вместе с корпусом находилась в районе швейцарского Биля. Отсюда она была направлена через Бом-ле-Дам, Монбозон и Везуль на Лангр[530]. К 3 января дивизия И. Хардегга выдвинулась до Пьеркур. 6 января I корпус, прошедший за две недели по территории Франции около 140–150 км и располагавшийся на тот момент в 40 км от Дижона в Сен-Морис-сюр-Венжан, получил приказ двигаться на Дижон. 8 января I корпус был в 12 км северо-западнее от Сен-Морис-сюр-Венжана, в Монтсожоне), а в полутора километрах от него, в Во-су-Обиньи[531], расположилась дивизия И. Хардегга. Сюда и должны были прибыть два казачьих полка[532].

Б. Блондо в своей диссертации, посвященной оккупации региона Рона — Альпы[533] в 1814 и 1815 гг., ссылаясь (впрочем, без всякой нужды) на мнение Рональда Зинца[534], отмечает, что регион этот в 1814 г. был оккупирован преимущественно войсками австрийской империи: помимо австрийских немцев здесь были валахи, хорваты, венгры и представители других национальностей, входящих в состав австрийской империи, а также солдаты Гессена и других государств южной Германии. Отдельно Блондо акцентирует внимание на казаках: «Эти русские иррегулярные войска, которые олицетворяли в глазах местного населения само варварство, были также представлены в нашем регионе в 1814 г. Они были не очень многочисленны[535], но тем интереснее констатировать заметный разрыв между их истинной ролью в армии во время этой кампании и их репрезентациями в редких свидетельствах населения об этих событиях»[536]. В сражениях же, которые вела дивизия И. Хардегга в 1814 г., полагает Блондо, «казаки почти не играли никакой военной роли»[537].

Оставим до поры до времени события с участием казаков в департаментах Эн и Рона, которыми собственно и интересовался Б. Блондо, и обратимся к действиям дивизии И. Хардегга в междуречье Сены и Йонны в Регионе Бургундия, которые Блондо оставил без комментариев.

24 января Коллоредо отправил дивизию И. Хардегга в долину реки Армансон, к городу Монбару[538], чтобы перекрыть одну из прямых дорог Дижон-Париж, а свой собственный авангард выдвинул к аббатству Сен-Сен[539]. 26 января И. Хардегг находился еще в 15 км к юго-востоку от Монбара, в Ализ-Сент-Рен. В рапортах Шварценбергу он жаловался на очень плохие дороги и трудности с перевозкой даже легкой артиллерии (3 пушки)[540]. Из Ализ-Сент-Рена И. Хардегг 27 января, двигаясь левее корпуса Коллоредо, перешел в Монбар. Монбар был занят частями под командованием французского бригадного генерала Ж.А.Ф. Алликса де Во, отступившим сюда из Флавиньи-сюр-Озена 25 января[541]. Но при приближении австрийцев Алликс ретировался и из Монбара. Заняв город, И. Хардегг на основании данных разведчиков рапортовал об эвакуации французов из Осерра и о передвижении их 1800 кавалеристов и пехотинцев в сторону Труа или Парижа[542].

Из Монбара налево дорога шла на Тоннер и направо — на Шатийон-сюр-Сен. И. Хардегг двинулся на Тоннер[543].

Тоннерские краеведы постарались историоризировать память о тех волнительных временах. Одним из таких любителей старины был Камил Руйе, который активно использовал в своей работе свидетельства очевидцев этих событий[544]. В конце 1990-х гг. внук Камила Руйе Франсуа Руйе решил опубликовать два документа из своего семейного архива. Во-первых, это дневник одного жителя Тоннера, некоего Жака Бенжамена Делагюпьера, повествующий о событиях в городе и округе с 28 января по 28 февраля[545]. Во-вторых — детальное описание бомбардировки и разграбления города 3 апреля, составленное его прапрадедом Камилом Дормуа в 1862 г.[546] При этом Франсуа Руйе в публикации перемежает текст дневника своими довольно вольными комментариями, выделяя их другим шрифтом. Книга Ф. Руйе «Казаки в Тоннере» помимо информирования нас о событиях в этом городе и его округе зимой 1814 г. также позволяет нам, оставив за рамками внимания малоценные комментарии Франсуа Руйе, проследить, как использовался этот дневник в работе Камила Руйе, что было пропущено, какие детали оставлены без внимания.

Делагюпьер начинает дневник 27 января с краткого обзора событий за последние 10 дней: известия о занятии противником французских городов поступали одно за другим. Вот Тоннера достигла новость о занятии 19 января авангардом австрийцев под командованием Морица Лихтенштейнского Дижона. Через день стало известно, что враг уже совсем близко: рассказывали, что в Лене[547] с 20 на 21 января ночевало от 400 до 500 австрийских кавалеристов. Слухи были противоречивыми: затребованная австрийцами контрибуция была небольшой, а вот вина и водки иностранцы выпили много. 7–8 австрийских разведчиков посетили близлежащую (в 6 км от Лене) коммуну Жиньи, а трое отправились за 4 км в Нисе. Мэров этих трех коммун заставили подписать бумагу, в которой они едва ли не благодарили императора Австрии за их освобождение[548]. В Танле, что уже в 8 км к востоку от Тоннера, австрийцы запросили рациона на 500 человек и лошадей.

С часу на час войска союзников ожидались в самом Тоннере: супрефект и сборщики налогов в час ночи с 21 на 22 января покинули город вместе со своими семьями, жители начали прятать наиболее ценные вещи и замуровывать входы в свои винные погреба: каменщики в эти дни были нарасхват[549]. Но в этот раз противник прошел мимо Тоннера далее на северо-восток — на Ле-Рисе[550] и Бар-сюр-Сен[551]. По слухам, в «замке» Вильдье[552] никакое замуровывание винных погребов не помогло: стены погреба разрушили, лучшее вино выпили, а замок пограбили[553].

26 февраля около 6 вечера в Тоннере со стороны Труа была слышна канонада. Прошел слух, что противник движется на Труа и, возможно, откажется от дороги на Тоннер. Вернувшиеся 27 февраля в Тоннер супрефект и сборщики налогов на сей раз демонстрировали свою храбрость, нарочно прогуливаясь по улицам: ожидалось, что к вечеру прибудут пушки и войска из Сен-Флорентена. Однако вместо войск около 4 часов из Анси-ле-Франка[554] прискакал перепуганный жандарм, который якобы видел входящих в эту коммуну солдат противника, одетых в белые шинели. Супрефект, получив это известие, вместе с жандармами решил отбыть в Сен-Флорентен, но проведенная разведка установила, что в Анси-ле-Франке никаких австрийцев нет: это два крестьянина в белых накидках привели подковать своих лошадей…

И все же возвращение наполеоновских функционеров в город оказалось очень коротким: стало известно, что враг в Шаурсе, Оксоне, Эври[555]. С востока и юго-востока новости приходили все тревожнее: 27 января враг появился в непосредственной близости от Тоннера — в 40 км к юго-востоку в Монбаре, откуда двигался на Семюр, Нуайе и Тоннер. В Монбаре союзники потребовали от одного местного жителя, Годена, служить им проводником и показать «лучшие дома» в городе. И хорошо еще закончилось все в этот вечер не грабежами, а выпивкой в мэрии в компании главы муниципалитета, который, чтобы быстрее избавиться от таких гостей, дал им с собой еще две бутылки водки. А еще говорили, что где-то под далеким Осоном один охранник имел неосторожность выстрелить в приближавшегося противника, за что был арестован и приговорен к казни[556].

…28 января в полночь генерал Жак Александр Франсуа Алликс де Во, граф де Фреденхаль получили приказ от военного министра герцога Фельтрского оставить Париж и немедленно принять командование 18-й дивизией, штаб-квартира которой находилась в Осерре. Командовавший гарнизоном в Осерре генерал-лейтенант граф Луи Лиже-Белэр[557] стянул сюда все воинские соединения французов из округи: в Тоннере, Аваллоне, Нуайе и Верментоне оставлены только посты жандармов. Супрефект Тоннера Лижере де Шазе остался ночевать в городе, приказав, однако, в случае опасности эвакуироваться на Осерр. Это он и проделал ранним утром 28 января вместе с другими представителями администрации, на сей раз оставив своих жен сторожить дома. На своем посту остался лишь мэр Тоннера[558]. По свидетельству Делагюпьера, оставленные в городе для наблюдения за противником французские жандармы в ночь с 27 на 28 января забаррикадировали те улицы, по которым предположительно союзники могли пройти в город. Но поскольку 28 января был базарный день, утром горожане баррикады эти разобрали[559].

Первая встреча тоннерцев с противником произошла 28 января в полдень: едва представители администрации и жандармы покинули город, как здесь появились 24 кавалериста противника: 9 остановились на парижской дороге, 15 проследовали к мэрии, где потребовали встречи с мэром. Так, 24 человека заняли город с 4000 населением. Без всякого сопротивления со стороны местных жителей и насилия со стороны интервентов были произведены реквизиции (ткани, обувь, сахар, кофе, табак и т. п.), после чего этот отряд, захватив несколько повозок для реквизированных товаров, около 3 часов дня покинул город, отправившись выпивать и закусывать на соседнюю ферму[560]. «Здесь они пили водку и вино в свое удовольствие, и никто им не мешал и не противоречил, — записал Делагюпьер, — у местного кожевника они потребовали для себя перчатки, но заплатил 13 су за свою пару лишь один из них». Впрочем, сопротивления реквизициям никто из жителей не оказывал. В ответ и по отношению к населению не было никакого насилия. Все выглядело более курьезно, чем страшно[561]…

К. Руйе писал о 24 «австрийских кавалеристах» из дивизии Хардегга[562]. Но у Делагюпьера написано, что количеством в 24 человека в Тоннер вступил «противник». А далее по тексту упоминаются не австрийцы, а именно казаки. Делагюпьер описывает историю (пропущенную К. Руйе в своей статье) с местным отставным жандармом, который из галантности решил угостить одного казака табачком из своей серебряной табакерки, а тот подумал (или сделал вид, что так понял), что ему презентуют саму табакерку и забрал ее вместе с содержимым. По Делагюпьеру, получается, что в город первыми вошли «господа казаки» и это они, проведя реквизиции, отправились отдыхать на ферму… Опять-таки «казак» предложил одному тоннерцу обменяться с ним перчатками, а тот не стал сопротивляться, хотя обмен был явно неравнозначный. В другом случае жертвой «казаков» стал помощник мэра: пока он обнимался и обменивался с «казаком» щепотками табака, исчезла его треуголка. Вечером прибыл еще один отряд из 28 казаков. Они, видимо, уже побывали в соседних деревнях, ибо их сопровождали нагруженная повозка и еще 5 лошадей. Этот отряд произвел новые реквизиции и остался ночевать в городе. Чуть позже, около 7 вечера, к ним присоединилось еще 4 казака[563].

29 января в течение дня в город прибывали войска с самим И. Хардеггом во главе. Делагюпьер весьма скрупулезен в своих наблюдениях и записях, он без устали считает проходящие через Тоннер в разных направлениях войска: 32 человека, 29, еще 25, еще 300… Вот еще от 400 до 500 пехотинцев пересекли, не останавливаясь, город и ушли на Сен-Флорентен. После них появилось 400 драгун и казаков, которые, также не останавливаясь, ускакали в Роффе — примерно в 8 км к северу от Тоннера, по дороге на Сен-Флорентен[564]. Наконец, к вечеру 29 января прибыло 2000 пехоты и 3000 кавалерии с 8 пушками. Между 8 и 9 вечера еще от 300 до 400 кавалеристов проследовали в Коллан, что примерно в 8 км к западу от Тоннера в направлении Шабли.

Все это время, как писал Делагюпьер, население демонстрировало не столько страх, сколько любопытство, особенно в отношении казаков. К. Руйе сделал здесь в принципе важное примечание: в то время «казаками» часто называли всех кавалеристов, как австрийских, так и русских[565]. Но в данном случае Делагюпьер едва ли ошибся: в состав отряда австрийского генерала И. Хардегга входили, как мы уже видели, и казачьи части.

Делагюпьер едва ли мог спутать казаков с австрийцами: у него самого на постой остановился казачий офицер с двумя денщиками. Офицер оказался молодой, образованный: он заставил своего денщика вернуть хозяину серебряную ложку, которую тот успел стянуть. На следующий день постояльца Делагюпьера посетили еще 4 «казачьих офицера». Отужинали. Выпили много вина, водки и рома. Офицеры произвели на Делагюпьера хорошее впечатление. Под конец попросили еще бутылку водки для своего полковника, который находился в соседнем Коллане. Описывая события 29 января, Делагюпьер не случайно отмечал: население «с большим любопытством рассматривало противника, особенно казаков <…> улицы были заполнены народом, как в день ярмарки»[566].

К. Руйе, видимо, все же отказывая казакам в способности цивилизованного общения с местным населением и полагая, что в Тоннере были исключительно «австрийцы», признает, что первое знакомство с противником закончилось для жителей города благополучно: в эти дни никто из местного населения не пострадал, прямого насилия или грабежа не было! Многие женщины и девушки, чтобы спастись от солдат, направились было в госпиталь, но не тронули даже жену бежавшего в Осерр супрефекта[567].

Временами снисходительно-грубоватое, но все же миролюбивое поведение оккупантов, в том числе «казаков», видимо, должно объясняться тем, что никто из тоннерцев не выказывал никакой враждебности неприятелю. В соседнем же Коллане, как писал без всякого сочувствия к своему соотечественнику Делагюпьер, мэр проявил либо леность, либо нежелание повиноваться реквизициям казаков. Эти господа очень расстроились, «они притащили мэра на центральную площадь, сняли с него штаны и высекли: говорят, такая коррекционная педагогика оказалась эффективной»[568].

На следующий день в Тоннере союзники огласили приказ о сдаче оружия и декларировали, что пришли во Францию не грабить, а с миром, что они имеют намерение предоставить свободу всем отцам семейств, которые содержатся у них в плену. Реквизицией оружия многие были недовольны, но сильного возмущения не последовало, многие приказу подчинились[569]. В тот же день союзники затребовали все карты округи, что были в городе[570].

31 января между 10 и 11 утра отряд Хардегга оставил город. Весь день его части концентрировались вокруг Шаурса[571]. Но это не значит, что тоннерцы больше не видели казаков.

После появления в Тоннере казаков 26 января союзники не покидали город в течение двух с небольшим недель. Делагюпьер в записи от 1 февраля подводит своеобразный итог первому знакомству тоннерцев с интервентами, приводя несколько пикантных подробностей, касающихся отношения казаков к женскому полу. У дома мэра Клода Базиля (Bazile) был выставлен казачий пост охраны, но охранник делал не лучше, а хуже: он наговорил мадам Базиль много комплиментов относительно ее вьющихся локонов, при этом «возлагая руки на ее фигуру»[572]. Другие казаки, человек 20, направленные на постой к пожилой мадам Лепранс (Leprince), заверив хозяйку, что ей нечего их бояться, запросили у нее еды, много вина и водки. Повеселев от выпитого, сначала стали отпускать комплименты в ее адрес, затем начали дразнить, заявляя, что приведут сейчас в ее дом своих лошадей и т. п. У жены супрефекта мадам Лижере (Ligeret) украли портьеры. Та же участь постигла шторы и покрывала мадам Дуссо (Doussot).

Были и другие мелкие неприятности. Казаки пытались завести в церковь своих лошадей (просто как французы в России!), но последних все же выдворили на улицу. Господин Жило (Gillot) сам виноват: накануне он принес казакам вина и водки, пил с ними, называл их друзьями, а наутро они стали чинить ему всяческие неприятности, и смягчить их удалось опять-таки только с помощью доброго вина. Одному старику для лучшего уяснения просьбы достался тычок кулаком, другому в дом завели лошадей, а на возражения ответили пинком под зад[573].

После ухода из города дивизии Хардегга вечером 31 января в Тоннер прибыла новая партия союзников от 700 до 800 чел. К 3 утра 1 февраля они ушли, но, как вскоре выяснилось, союзники ненадолго оставили Тоннер, постельное белье постояльцев можно было и не менять. Добровольцы, отправившиеся на разведку в соседние коммуны, доложили, что противник отступает и вновь движется на Тоннер. Эта новость повергла горожан в уныние (аналогичную реакцию подобная же новость вызвала в Лангре и других городах): от отступающего противника не без оснований ждали больших бед и притеснений.

К 6 вечера 1 февраля те части, которые проходили здесь накануне вечером и в этот день утром, вернулись: около 900 чел. Объявлено было, что на постой встанут в те же дома, где ночевали до этого, а наутро раздадут соответствующие «постойные билеты». Именно в этот вечер произошел самый печальный инцидент: два казака изнасиловали супругу певчего местной церкви, пока он распевал свои псалмы[574]. Ф. Руйе в этой связи прокомментировал: до этого казаки не переступали привычных для поведения победителей границ[575]. А сам Делагюпьер довольно бесстрастно констатирует: «Много девушек было оказачено (cosaquees): половина добровольно, половина силой. Представляется, что через девять месяцев мы будем иметь маленьких казачков»[576]. В своих записях автор дневника еще несколько раз мельком затронет тему взаимоотношения полов в условиях интервенции, но больше его волновала тема реквизиций…

Делагюпьер отмечает, что 2 февраля после оглашения декларации о миролюбивых намерениях союзников в Тоннер прибыл в сопровождении трех драгун русский полковник — «адъютант Александра I», который рассказал последние новости о сражении при Бриенне и стычках при Керизье и Вильнёв-Ляршевеке[577]. В полдень часть гарнизона отправилась на Шаурс: в городе места всем не хватало, на постой ставили по 20 и даже 30 человек, а некоторые спали прямо на улице. Но главной новостью дня было оглашение приказа о реквизициях. В этой связи Делагюпьер упомянул, что в доме у мадам Шамблен союзники устроили свою штаб-квартиру, и ей пришлось сильно потратиться на дрова и уголь, не говоря уже о питании постояльцев: у нее столовалось 25 офицеров и 45 солдат, а аппетиты у этих господ были «чрезмерны»[578].

Ф. Руйе не преминул дать здесь комментарий и пустился в не всегда логически связанные рассуждения о «прожорливости» союзников. Хотя очевидно, что у Делагюпьера речь идет о штаб-квартире австрийской дивизии, Ф. Руйе не к месту притягивает «казаков»: «Это правда, казаки — большие едоки». И тут же приводит документ, датированный 27 апреля 1814 г., т. е. составленный почти через 3 месяца после описываемых автором дневника событий. Речь в документе за подписью полковника графа де Ла Липпа идет о рационе солдат, расквартированных в Тоннере. Рацион же был таков: полвосьмого утра — суп, полбутылки вина и кусок хлеба; на обед в полдень — мясной суп, ливр мяса, овощи, бутылка вина; на ужин в 7 вечера — суп, лепешка и полбутылки вина. При чем тут «казаки-едоки» да и в целом «прожорливость» союзников — остается загадкой. Вместо разъяснения Ф. Руйе сообщает, что в соответствии с приказом графа де Ла Липпа те жители, которые не обеспечат вышеназванным провиантом своих постояльцев, будут подвергнуты экзекуции[579].

Делагюпьер 5 февраля уже выказывает некоторое беспокойство: разнообразные реквизиции продолжаются: «…если противник задержится у нас на месяц, то у нас ничего не останется». Вот один из австрийских генералов, отправляясь на Шаурс, попросил мэрию предоставить ему в качестве подарка кварту хорошего вина. Вино было послано вслед за ним, но это было вино урожая 1812 г.: французы не хотели слишком баловать австрийских генералов[580].

Вообще картина оккупированного Тоннера у Делагюпьера красочнее, чем у его публикатора и комментатора Ф. Руйе. Делагюпьер представляет разнообразную палитру эмоций: здесь и испуг горожан в связи с известиями о возвращении войск союзников, и почти ирония над самыми «хладнокровными», которые при приближении противника все же предпочли провести ночь в холодном лесу, и сожаления автора относительно низких моральных качеств его соседей.

К вечеру 4 февраля прибыл эскорт казаков, конвоировавший плененных в Осерре конскриптов, а в Осоне — испанских ветеранов. С ними шли также четверо пленных национальных гвардейцев во главе со своим капитаном. Но во время предыдущей ночевки в Сен-Флорентене этот капитан отправился ночевать к своему двоюродному брату, а наутро скрылся: брату пришлось отправляться в Тоннер в качестве пленного[581]. Делагюпьер сетует, что кто-то «не услышал», как обижали по соседству девушку, кто-то проигнорировал, как от 18 до 20 казаков пытались взломать двери дома сбежавшего сборщика налогов, а кто-то, как дочь мирового судьи мадмуазель Марье, занялся спекуляциями овсом[582].

Кто-то судачит об убитых и раненых в результате стычки в лесу у Шаурса, кто-то обсуждает слухи о конгрессе в Шатийон-сюр- Сене[583]. Оккупированный город оказался в информационной изоляции и питался слухами то о победе Наполеона, то о победе союзников. Делагюпьер вздыхает: кто-то говорит, что французы одерживают верх, австрийцы же говорят, что у них все идет хорошо. Те рассказы, которые утром казались правдой, вечером оказывались выдумкой[584]. Связи с Осерром не было, заняты соседние Шабли и (с первых дней февраля) Жуани. Со стороны Труа 2, 4, 7 и 8 февраля слышалась канонада, что весьма тревожило горожан. Вот дошла молва, что несколько дней назад, когда в коммуну Эрви вступал отряд союзников «во главе с молодым, лет 30–35, хорошо сложенным офицером», неизвестные в сердцах кинули в них несколько камней; в ответ было приказано арестовать и наказать мэра[585].

Но вот владельцам самых больших домов в городе отдали распоряжение приготовить все самое лучшее для столования и ночлега новых гостей: говорили, что сама штаб-квартира союзников, возможно, переедет в Тоннер. А это означало, что сюда приедут суверены и… Все это «кружило головы»[586].

Однако вместо штаб-квартиры после поражения союзников под Труа тоннерцы получили некое подобие осадного положения. «Со всех сторон города стоят часовые и караульные, которые не позволяют нам выходить из города. Так мы стали заключенными». Торговля стала почти нулевая потому, что жители из соседних деревень не хотят больше приезжать в город: чтобы вернуться к себе домой, им приходится запрашивать специальное разрешение за подписью коменданта города. Комендант же мог и отказать или перенести свое решение на следующий день, а крестьяне боялись надолго оставлять свои дома, чтобы не быть ограбленными[587].

Опасения крестьян были небезосновательны: в округе постоянно встречались казаки, «…кажется, — пишет Делагюпьер 8 февраля, — что Франция кишит этими варварами, говорят, что они дошли уже до ворот Фонтенбло»[588]. Особое впечатление на него произвели калмыки: прибывшие 9 февраля четыре калмыка во главе с офицером были «дикого облика», с длинными бородами, вооруженные небольшими ружьями, не знающие никаких языков. Говор у них, отмечает Делагюпьер, «как у гусей», а еще они очень любят окорок[589].

11 февраля небольшой австрийский гарнизон Тоннера ушел на Сен-Флорентен, 15 дневная оккупация (имеется в виду беспрерывное физическое пребывание войск союзников в городе) закончилась. Под Тоннером у союзников до 19 февраля остался лишь небольшой пост в пять-шесть человек для обеспечения связи[590]; помимо того, через город постоянно проходили какие-то части или отряды союзников[591].

Покидая Тоннер, офицеры союзников уверяли, что они всем довольны и обещали городу свою протекцию. Еще бы они не были довольны! Говорят, писал Делагюпьер, что городские судья и прокурор дошли до того, что сами обслуживали за столом австрийских офицеров, расквартированных у них в домах[592]. Делагюпьер объясняет такую услужливость страхом перед казаками: месье Бонне как-то отправился проводить своих постояльцев за овсом, освещая фонарем им дорогу, так на обратном пути они заставили его еще нести суму с овсом[593].

Море-сюр-Луан

Между тем дивизия И. Хардегга, оставив Тоннер, двинулась по дороге на Бар-сюр-Сен и, пройдя 27 км., достигла Шаурс, расположенную на перекрестке дорог в 28 км к югу от Труа и в 18 км к западу от Бар-сюр-Сен. К югу от Труа Хардегг действовал во взаимодействии с летучим отрядом Турна[594], высылая разведывательные партии в разные стороны[595]. 5 февраля М.И. Платов просил передать в его подчинение казачьи полки из отряда И. Хардегга[596]. В то время как И. Хардегг выдвинулся вперед к замку Вилль-Бертен, Мортье 6 февраля решил атаковать аванпосты, выставленные в направлении на Бар-сюр-Сен. Хардегг, имея в своем отряде, как он докладывал в тот же день Шварценбергу, только 900 пехоты и 600 кавалерии, не рискнул атаковать позиции французов у замка Вилль-Бертен и после перестрелки у Иль-Омона отошел в Сомваль, что в 18 км к юго- западу от Труа[597]. 9 февраля, когда Хардегг находился еще Сомвале, Платов, боясь потерять связь с союзными отрядами, проинформировал его о своем движении из Вильнев-сюр-Йонна на Фонтенбло и предлагал занять Вильнев-сюр-Йонн. И. Хардегг не хотел без приказа Шварценберга идти столь далеко, но в тот же день выдвинулся на Осон[598].

10 февраля отряды И. Хардегга перешли границу между департаментами Об и Йонна и расположились в Сормери, Шайе, Нёви- Сатуре[599]. 13 февраля его дивизия, двигаясь на северо-запад, прошла Серизье и взяла направление на Розуа, что находится на Йонне между Вильнев-сюр-Йонном и Сансом. В тот же день авангард И. Хардегга расположился в Мале-ле-Гране в 5 км от Санса[600]. Дальше путь И. Хардегга лежал на левый берег Йонны в Сен- Серотен[601]. От Сен-Серотена, продвинувшись 20 км на северо-запад, 14 февраля дивизия И. Хардегга и летучий отряд графа Турна прошли через Пон-сюр-Йонн и заняли Монтро-фот-Йонн[602], чтобы идти отсюда на Море-сюр-Луан и Фонтенбло. На следующий день части И. Хардегга были уже под Море-сюр-Луаном…

Небольшой городок Море-сюр-Луан расположен на опушке леса Фонтенбло на берегу реки Луан, недалеко от ее впадения в Сену. Вторжение в округу Море-сюр-Луан в 1814 г. описано в небольшой монографии краеведа Жоржа Лиоре, которая до сегодняшнего дня представляет собой наиболее полное изложение событий тех дней[603].

Ж. Лиоре писал, что Море-сюр-Луан был неплохо укреплен: высокая стена, искусственный канал два метра в ширину, чьи берега к тому же прикрывали высокие изгороди садов, редут, защищающий построенный еще римлянами широкий мост. 23 января 1813 г. город посетил с инспекцией К.П. Пажоль, которого император декретом от 20 января назначил командующим 2-й резервной дивизии. Море- сюр-Луан активно готовили к приходу противника: день и ночь строили на мостах палисады, все лодки (большие и малые) отправлены в Мелён и Париж, мост саперы заминировали, заложив 200 кг пороха[604].

Гарнизон Море-сюр-Луан под командованием генерала А. Монбрена состоял из двух рот стрелков из департамента Сены-и-Марны, расквартированных в городе с конца января, 1000 национальных гвардейцев, отправленных сюда Пажолем 8 февраля, 400 таможенников, которых привел с собой Монбрен, 80 драгун и 4 егерей, прибывших 13 февраля, а также 300 воспитанников военной школы в Фонтенбло, направленных сюда Лавинем. Итого — 1800 человек с 5 пушками[605].

Первый случай появления противника у стен Море-сюр-Луана связан с действиями казачьей партии И.Я. Шперберга из отряда М.И. Платова. Второй раз противник появился 15 февраля. На сей раз под стенами Море-сюр-Луана среди союзников оказались донские полки Д.Ф. Горина 1-го и Т.Б. Эльмурзина.

В этот день И. Хардегг получил предписание расположиться с большей частью своей дивизии на квартиры в Вильсерфе[606], расставив аванпосты у Сен-Мамма, Эпизи, Нонвиль, Немура, и занять Море-сюр-Луан в случае, если город будет слабо защищен[607].

В распоряжении И, Хардегга было на тот момент два батальона пехоты (немецкие граничары из генералата Банат — 1075 чел.), 6 эскадронов драгун (1 драгунский полк графа Йохана Риша- 604 чел.), 6 эскадронов гусар (4-й венгерский гусарский полк эрб-принца Фридриха цу Гессен-Гомбурга — 720 чел.), «два слабых полка казаков» (300–350 чел.) и одна артиллерийская батарея (10 пушек)[608].

Сначала разведка австрийцев под командованием капитана Шонборна (Schonborn) доложила И. Хардеггу, что французы намерены защищать город: стрелков рассыпали вдоль берега канала. Однако новое появление врага вызвало в гарнизоне дезорганизацию. По словам Монбрена, национальные гвардейцы были «удивлены» интенсивностью обстрела и напору атакующих. Их моральный дух был столь подавлен, а сопротивление столь вялым, что Монбрен, потеряв при перестрелке 25 человек, счел необходимым между 4 и 5 часами дня эвакуироваться из Море и отступить на Фонтенбло, а оттуда на Эссон и Корбей[609]. Жители с тяжелым сердцем разошлись по домам, на их лицах застыло выражение тревожного ожидания. Самые пугливые предпочли спрятаться в лесу[610].

Как только 15 февраля в 6 вечера французские войска оставили город, появились казаки. 9 казачьих офицеров со своими денщиками расположились в доме мэра[611]. По воспоминаниям мэра, вместо благодарности за приют эти «несносные и грубые персонажи» угрожали его жене и служанке Шарлотте наказать их палкой, несмотря на все старания последних удовлетворить потребности непрошенных гостей[612]. Самому же мэру было некогда вникать в грубый казачий юмор; он находился в мэрии, где вместе с заместителем пытался придумать, как обеспечить постоянно растущие запросы захватчиков. «Ему не позволяли выйти, ему показывали кулак, его оскорбляли, он провел в мэрии ночь, полную мучений», — по крайней мере, так дело было представлено в его рапорте, опубликованном в Journal de l’Empire. Оставив свои личные проблемы, он погрузился в дело спасения города, судьба которого зависела от его благоразумия, умеренности, мудрости и присутствия духа![613]

«Союзники, — вспоминал мэр, — начали было грабить город, но все беспорядки были быстро пресечены приказом Хардегга». Прибыв в город, генерал направился на встречу с мэром и членами городского совета: «…его первый акт власти заключался в реквизиции 4000 ливров хлеба, двух бочек старого вина и семи коров». «Пять раз» обойдя вечером город, Вьё отправился ночевать в мэрию: «…повсюду царило спокойствие, завоеватели устали, завоеванные находились в прострации. Эта глубокая тишина тем более впечатляла, что она сменила оглушительную пальбу из ружей и пушек»[614].

Фонтенбло

Заняв Море-сюр-Луан, Хардегг предусмотрительно разместил в лесу в лье к северу от города аванпосты венгерских гусар. Большая часть кавалерии расположилась позади Море-сюр-Луана, в коммунах Экюэль, Монтарло и Вильсерф. В Вильсерфе, в которой еще недавно гарцевали казаки из партии И.Я. Шперберга, в большой тесноте стал на квартиры 6-й полк австрийских императорских драгун[615]. После этого Хардегг отправил свой авангард в Фонтебло.

Фонтенбло — небольшая коммуна, расположенная в одноименном лесу и прославившаяся благодаря служившему французским королям резиденцией с XII в. дворцу, который Наполеон очень любил. В Фонтенбло же Наполеон повелел открыть (1803) Военную школу по подготовке офицеров. Здесь «гостил» папа Пий VII, и атаман М.И. Платов даже получил приказ Александра I освободить сего главу католической церкви.

В нашей отечественной историографии и научно-популярной литературе сложилась традиция писать, что после Немура Платов отправился в Фонтенбло. «Из Намюра поехали казаки в Фонтенбло, летнюю резиденцию французских королей, где содержался удерживаемый безбожниками-французами сам папа римский <…>. Но французы папу за два дня до этого успели вывезти <…>. Погостив сутки в прекрасном Фонтенбло, погоняв обозы на дороге Орлеан — Париж, вынужден был Платов возвратиться к главной армии»[616]. Действительно, еще Михайловский-Данилевский, не упоминая «безбожников-французов», отметил: «После покорения Немура, граф Платов послал партии для наблюдения за неприятельскими войсками, тянувшимися из Орлеана к Парижу, а сам пошел к Фонтенбло, чтобы, согласно полученному повелению, освободить Папу, содержащегося там в плену. Однако же он не успел сего выполнить, ибо Его Святейшество увезли из Фонтенбло за два дня до вступления туда казаков. Наш отряд пробыл сутки в сем увеселительном замке Французских Монархов, а затем вынужден был отступить…»[617]

Немур был занят М.И. Платовым 16 февраля, а еще 8 февраля 1814 г. из отряда Платова выделена партия во главе с И.Я. Шпербергом для выполнения ответственной и почетной миссии по освобождению Папы Римского, хотя уже тогда были сомнения в точном его местонахождении. Сомнения оказались не беспочвенны: вскоре выяснилось, что еще 23 января после утренней мессы и завтрака Пий VII с разрешения Наполеона выехал из Фонтенбло через Мальзерб на Питивье, где и был уже в 6 вечера, а на следующий день, 24 января в 9 утра, он отбыл из Питивье в направлении Орлеана[618]. Таким образом, Папа Римский оставил Фонтенбло не за день и не за два дня до эвентуального «освободительного рейда» туда атамана Платова, а более чем за три недели. Казаки об этом уже знали, поэтому с такой целью наступать на Фонтенбло им было бессмысленно. Более того, у Богдановича указано, что после того, как Платов занял 16 февраля Немур, Шварценберг приказал перезанять этот город дивизии Морица Лихтенштейнского, а Платову идти в обход леса Фонтенбло на дорогу Париж-Орлеан, а не на Фонтенбло, куда двигались части Хардегга[619].

Конечно, были и другие мотивы, чтобы отправиться в Фонтенбло: это не столица и принципиального стратегического значения данный населенный пункт не имел, но не будем полностью исключать хотя бы психологический эффект от занятия союзниками резиденции Наполеона в 55 км от Парижа или же сугубо личные мотивы: императорский дворец есть императорский дворец.

В Париже волновались за судьбу дворца в Фонтенбло — «добычи сколь легкой, столь и соблазнительной»[620]. Граф М.Ф.О. Каффарелли, которому императором было поручено управление дворцами, 7 февраля поспешно отдал соответствующие распоряжения, и 11 февраля ему уже рапортовали о том, что из Фонтенбло выехали две повозки, нагруженные наиболее ценными вещами. Но во дворце оставались еще люстры, канделябры, вазы, часы, скульптуры, портреты Наполеона, гардины, покрывала трона и т. п. Было нежелательно, чтобы союзники получили хоть какие-то «трофеи»[621].

Однако Монбрен не стал защищать и этот город: в 2 часа ночи 16 февраля, забрав с собой и гарнизон Фонтенбло, он продолжил отступление на Корбей-Эссон[622]. Фонтенбло был занят без боя. Как писал Лашук, «генерал Александр Монбрен легко уступил лес Фонтенбло казакам»[623]. Дюран в связи с этим цитировал письмо Наполеона императрице от 19 февраля, в котором осуждается это отступление: бригадный генерал Монбрен, который был назначен с восемнадцатью сотнями людей защищать Фонтенбло, отказался от сопротивления и отступил на Эссон. Между тем лес Фонтенбло можно было отстаивать шаг за шагом[624].

Лиоре, ссылаясь на газету Abeille de Fontainebleau от 16 ноября 1900 г., где был опубликован «неизданный отрывок из рукописи Алексиса Дюрана», пишет, что в 10 утра 16 февраля сто венгерских гусар из дивизии И. Хардегга появились в Фонтенбло[625]. Так честь быть первыми из союзников в резиденции императора Франции, кажется, должна была достаться австрийцам: «Фонтенбло был занят австрийским генералом, в то время как Платов повел своих казаков в Гатине и довел их до дверей Орлеана»[626]. Но тот же Лиоре оговаривается: еще раньше, чем австрийцы, в городе появился отряд в 30 казаков[627]. На сколько «раньше» и что это были за казаки (из отряда Платова или из дивизии Хардегга), Лиоре не уточняет. Видимо, дело в том, что в авангарде Хардегга совместно действовали и венгерские гусары, и казаки.

Иногда можно встретить указание, что уже 14 февраля казаки стояли бивуаком в Фонтенбло[628]. Эту дату «оккупации» Фонтебло называл еще известный местный краевед Е. Туасон. Беспокойство М.Ф.О. Каффарелли было вполне обоснованным: «…когда груженые ценностями экипажи еще были только на пути из Фонтенбло в Париж, казаки уже разбили свой бивуак под Обелиском во дворе дворца Фонтенбло. Это было 14 февраля»[629].

Туасон тем самым поправляет Жана-Батиста-Алексиса Дюрана, который писал, что противник в Фонтенбло появился 16 февраля, и это были казаки. По Дюрану, поначалу беллифонтены (как называли сами себя жители Фонтенбло), успокоенные присутствием небольшого гарнизона и надеявшиеся на укрепленные редуты, ожидали исхода событий, не слишком падая духом. Но когда наступило утро 16 февраля и они не увидели на улице ни одного французского солдата и когда они узнали, что войска отступили на Эссон, а казаки разбили лагерь совсем неподалеку, тогда «в городе воцарилась печальная тишина, иллюзии рассеялись, и образ жестокой разрухи вызвал в душах разнообразные ужасные эмоции!»[630]

Мэр города Луи Виктор Дюбуа д’Арневилль[631] — человек, по свидетельству Дюрана, «любимый и уважаемый, как он того и заслуживал»[632], - не оставил в отличие от других функционеров свой пост, а остался в мэрии, чтобы выполнить свой долг. Так как ему сообщили о появлении только тридцати всадников, он подумал, что путем некоторых жертв можно было бы удержать их на расстоянии от города. Он послал переводчика, снабженного инструкциями, чтобы договориться с противником. Дюран, комментируя этот шаг мэра, характеризует его как весьма разумный: газеты поражали воображение читателей историями унижений, чинимых этими свирепыми воинами и, чтобы подобные ужасы не случились в Фонтенбло, казаков надо было постараться удержать на расстоянии от города[633]. Но желания мэра не совпали с желанием казаков. Ранним утром 16 февраля казаки все же вошли в Фонтенбло.

В город вошла, как пугал читателей А. Дюран, толпа мародеров; они, казалось, принадлежат скорее к банде Картуша, чем одному из первых государей Европы![634] Тридцать всадников расположились перед ратушей, один из них отправился на переговоры с мэром, остальные остались на улице.

Эта первая встреча с невиданным «Чужим», которым так пугали газеты, видимо, оставила свой след в душах беллифонтенов, следы их воспоминаний хранит нарратив Дюрана: «Уродливые, карикатурные всадники в остроконечных шапках и с длинными бородами, вооруженные пиками и пистолетами восседали на невысоких лошадках с длинными гривами, живых и резвых, несмотря на достаточно плохой внешний вид и сбрую, которая бы вся вместе не стоила и франка!»[635] «Эти господа даже пытались отпускать любезности и с медвежьей грацией привлечь внимание молодых девушек, но тщетно! Их взгляды были способны вызвать разве что колики в животе». Из-за столь скверной галантности казаки вскоре оказались в компании лишь одних мужчин, да и те, удовлетворив любопытство, разошлись[636].

Тут же, несколько противореча вышесказанному, Дюран пишет, что это «внезапное появление кучки иностранцев» глубоко огорчило души старых солдат, которых возраст или раны задержали в Фонтенбло. Они возмущались тем, что город был сдан столь малочисленному отряду. Слова «трусость», «предательство», «месть» то и дело слетали с их губ и, конечно, это все могло плохо кончиться! Дело в том, что в Фонтенбло жило много сторонников империи, отставных солдат. И эти усачи грозно хмурили лоб, как пишет Дюран, «в присутствии калмыков, которых они так часто побеждали, а теперь должны были молча терпеть». Пытаясь успокоить начинавшую волноваться толпу, собравшимся объявили, что в город вот-вот должны войти шесть тысяч австрийцев и баденцев![637]

Дюран пишет, что подоспевшие союзники (видимо, части посланные Хардеггом) также постарались успокоить разоряющиеся страсти: через комиссара полиции, которому ассистировал один баденский офицер, была оглашена прокламация. В этом документе говорилось, в частности, что всякий, будь то француз, кто оскорбит чем-нибудь солдата армии союзников, или, наоборот, солдат союзников, который оскорбит местного жителя, получит двадцать ударов плетьми[638]. Публика восприняла это невероятное заявление как клоунаду и встретила его раскатами смеха: бедный комиссар был смущен; разъяренный баденский офицер вырвал из его рук бумагу и, не утруждая себя чтением, сердито повторил все наизусть, но немецкий акцент оратора сделал эту сцену еще более похожей на фарс. Не желая, чтобы публика и дальше насмехалась над прокламацией, комиссар и офицер вернулись в мэрию[639].

О беспорядках в самом городе, несмотря на то что Дюран величал казаков «толпой мародеров», ничего конкретного не сообщается. Как писала Journal de l’Empire, в городе произведены реквизиции драпа, которые мэр сначала отказался производить, но под угрозой грабежа все-таки постарался обеспечить поставку затребованного. Офицеры посетили дворец Фонтенбло и попросили предоставить им из библиотеки подробную карту окрестностей Парижа[640]. Дюран же писал, что на город наложена огромная контрибуция: крупный рогатый скот, фураж, хлеб, вино, водка, ткани и более 100 000 франков![641] Сам город в одиночку такую контрибуцию обеспечить не мог, и поэтому якобы грабежи были неизбежны (Дюран умалчивает, что обычно в таких случаях мэры прибегали к помощи близлежащих коммун; он вообще оговаривается, что «опускает детали оккупации города»). 16 февраля мэр, «рискуя своей жизнью», отважился на решительный шаг. Находясь среди врагов, он нашел возможность написать письмо, в котором описал плачевную ситуацию в городе, а его храбрый помощник Лармина (Larminat) лично отправился с этим письмом в штаб-квартиру Наполеона. Император ответил так: «Терпение и мужество, в семь утра вы будете освобождены!»[642]

16 февраля, когда Платов еще штурмовал Немур, Хардегг на несколько часов отправился в Фонтенбло, чтобы «осмотреть императорский дворец»[643]. Дворец, в котором еще оставалось что пограбить, был взят австрийцами под охрану. Тем более что сюда ожидался приезд союзных суверенов[644].

Наполеон с удовлетворением напишет брату Жозефу от 19 февраля: «Австрийцы защитили мой дворец в Фонтенбло от грабежа казаков»[645]. Дюран цитирует отрывок из письма Наполеона императрице, в котором император отмечал, что дворец Фонтенбло был «сохранен»: бывший в городе генерал Хардегг разместил во дворце часовых, чтобы защитить дворец от эксцессов казаков, которым, однако, удалось «украсть портьеры и стащить попоны в конюшнях». Народ, добавлял Наполеон, сильно жалуется на этих «татар, которые бесчестят суверена, которому служат и армии, которые их защищают»[646]. Journal de l'Empire также будет сетовать, что, несмотря на охрану, что была выставлена для защиты дворца, казаки пробрались внутрь, поломали мебель и украли попоны[647]. Более тяжкие хищения предотвратили австрийские караульные, но вот опять-таки попоны…

Отступление из Море-сюр-Луана

Вернувшись в Море-сюр-Луан, Хардегг обнаружил здесь подкрепление в два батальона фузилеров[648]. Новые войска прибыли к 10 вечера: в домах на ночлег располагалось по 20, 30, 40 человек. Всего численность союзников в Море-сюр-Луан достигла тогда 4000 человек[649].

Из соседних коммун в Море-сюр-Луан предусмотрительно свозили провизию: Венё-Надон поставила 1000 вязанок сена и 4 коровы, Монтиньи — 500 вязанок сена, 10 мешков овса и 4 коровы, Томери — 2000 вязанок сена, 10 мешков овса и одну корову, Сен-Мамм — две коровы, Шампань — две коровы, Верну — 1000 вязанок сена, 50 мешков овса и 6 коров, Ла Сель — 10 мешков овса, Самуа — четыре коровы, Саморо — мешки овса и 3 коровы. Всего — 4 500 вязанок сена, 100 мешков овса и 26 коров. Тем самым у муниципалитета появилась уверенность, что провизии в городе хватит на несколько дней[650].

Проза этих сухих цифр из найденного Лиоре в городском архиве отчета муниципалитета контрастирует с поэзией Journal de l’Empire. В этой неустающей чернить казаков газете от 21 февраля утверждалось, что казаки, находясь в винодельческом регионе Море-сюр- Луан, как «большие любители вина» охотно потребляли его и даже злоупотребляли им. Пример в этом им подавал сам атаман Платов, который по ночам так напивался, что утром не мог сесть на лошадь[651]. И ничего, что атамана Платова в Море-сюр-Луане вообще не было!

Из воспоминаний мэра Море-сюр-Луана торговца тканями Вьё[652] видно, что первое появление в городе казаков и австрийцев не доставило жителям серьезных проблем; попытки грабежа были пресечены и самое большое неудобство доставляли лично мэру и его жене постояльцы казачьи офицеры, в городе же «царило спокойствие». Но даже упоминание о казаках вызывает у мемуариста приступ желчности: казаки — природные грабители и бандиты, понимающие только порку. Видимо, события последующих дней детерминируют общую интонацию всех воспоминаний.

Судя по воспоминаниям мэра, беспорядки начались в ночь с 16 на 17 февраля: некоторые жители были избиты и ограблены, некоторые бежали в лес, чтобы избежать насилия со стороны казаков, «некоторые женщины и девушки стали жертвами их брутальности»[653]. Вьё попытался было в первом часу ночи обратиться с призывом восстановить порядок к Хардеггу, но тот якобы ответил, что казаки являются независимым отрядом и он не может никак на них повлиять: надо обращаться к командиру казаков, который должен прибыть в ближайшее время[654].

На этом неприятности для мэра не закончились: утром ему сообщили, что ограблен его собственный дом, его же постояльцами. На этот раз по распоряжению И. Хардегга мэра сопровождал на место преступления «офицер, увешанный медалями». Дома Вьё обнаружил заплаканную жену, заявившую о пропаже ее тканей и 3000 франков золотом.

Выделенный в провожатые офицер поговорил на русском со своими товарищами, а потом внезапно повернулся к мадам Вьё: «Мадам, вы обвиняете этих командиров в краже, хотя они ничего не крали, за это вы заслуживаете наказания». Вместо ответа она указала ему на один из своих платков, торчащий из кармана казачьего капитана. Но никаких дальнейших действий или комментариев не последовало: увешанный медалями офицер удалился. Вьё же, отправив жену к соседям, вернулся в мэрию, так что судьба 3000 франков золотом, если они, конечно, вообще были, так и осталась неизвестной.

Следующая ночь, с 17 на 18 февраля, была еще страшнее: насилия по отношению к жителям, женщинам и девушкам лишь удвоились. Мэр потерял всякую надежду защитить своих горожан: он лично «тридцать раз» был оскорблен казаками. Так, не представляя себе другого способа быть понятыми, они за шиворот притащили его к своему «генералу». Тот же потребовал проводников, называя при этом мэра «французским злодеем». «Вы мне отвечаете за проводников головой, — напутствовал он мэра — если они нас обманут, я тебя на куски разрежу»[655].

Конечно, казаки казакам рознь (например, мэр города Море-сюр- Луана отличал реестровых от иррегулярных), но Лиоре, как и многие другие французские историки, даже не попытался идентифицировать, какие именно «казаки» побывали в Море-сюр-Луане. Помимо документов из военного и муниципального архивов Лиоре активно использовал воспоминания обиженного мэра, в которых мы находим шаблонную для образа казака характеристику «пожиратель свечей»[656] и которые выдержаны в общей антирусской тональности наполеоновской пропаганды. Неизвестно, когда точно написаны мемуары Вьё (использовались в историографии, по меньшей мере, с 1850 г.), но образ заплаканной жены, лишившейся своих платков, таскание за шиворот и обещания «ответить головой» за предоставленных проводников, видимо, были для их автора еще свежи. Лиоре же не только не проявляет здорового скептицизма по отношению к такого рода свидетельствам: он вообще практически не комментирует воспоминания Вьё, так интегрируя их в свой текст, что порой не отличишь, где слова Вьё, а где самого Лиоре. Совершенно так же, как это делал и знаменитый Анри Уссэ, Лиоре перемежает сноски на обнаруженные им в военном архиве рапорты или на хранящиеся в муниципальном архиве Море-сюр-Луана реестры сносками на Journal de l'Empire. При этом какой-либо разницы в степени доверия историка к столь разнотипным документам не ощущается.

Между тем те редкие историки последующих десятилетий, которые так или иначе затрагивали в своих работах этот сюжет, непременно ссылались на Лиоре как на безусловный авторитет и даже как на классика, в исключительных случаях позволяя себе уточнения и частные дополнения, но при этом никак не подвергая сомнению саму методику формирования образа казака…

Вероятно, что изменение поведения союзников связано с изменениями оперативной обстановки; Хардегг знал о прибытии из Испании подкреплений и продвижении французов на Фонтенбло и Море-сюр-Луан.

Утром 17 февраля началось наступление французской армии. Наполеон при Мормане и Нанжи опрокинул правый фланг Главной армии. Корпуса Н.Ш. Удино, Э.Ж.Ж.А. Макдональда и К.П. Виктора начали наступление соответственно на Провен, Донмари-Донтийи и Монтеро-фот-Йонн. На левом фланге Главной армии утром 17 февраля И. Хардегг концентрировался вокруг Море-сюр-Луана, а его полковник Симони еще занимал со своими гусарами Фонтенбло, рассылая патрули до опушки леса (в том числе до окрестностей Мелена. — А. Г.). Еще левее Хардегга в Немуре находился лично Платов: «его казаки разоряли округу и контролировали дороги, ведущие в Орлеан»[657]. В связи с этим император приказал бригадному генералу графу Ж.А.Ф. Алликсу де Во покинуть Мелен и двигаться со своей дивизией и кавалерией Монбрена на Фонтенбло и Море-сюр-Луан, а оттуда — на Немур, чтобы отбросить врага на правую сторону Луана[658]. В этот же день из Корбей-Эссона и Сен-Фаржо- Понтьери[659] через Мелен на Фонтенбло выступила дивизия А.Ф.М. Шарпантье, где она должна была соединиться с частями Алликса и Монбрена[660].

Вечером 17 февраля, имея по дороге небольшую стычку с гусарским патрулем австрийцев, дивизия Шарпантье достигла Мелена[661].

Дюран в своей книге, оговорившись, что некоторые подробности схваток в лесу Фонтенбло он опустил, все же пересказывает один весьма сентиментальный эпизод от 17 февраля[662]. У подножия горы Мелен был обнаружен раненый молодой сержант из венгерских гусар, который печально сидел, прислонившись к дереву, а маркитантка пыталась оказать ему первую помощь. Оба плакали. Несчастные внушали такое уважение, что ни один из французских солдат даже не подумал обидеть эту женщину (в принципе, видимо, такая вероятность не исключалась. — А. Г.), у которой без сомнения имелось золото. Более того, раненого положили на носилки и при помощи четырех человек (маркитантка им щедро заплатила) доставили в городской госпиталь[663]. Преданность молодой женщины столь впечатлила французов, что, даже не имея понятия, почему она помогает сержанту, ей разрешили остаться у его постели, тем более что он отказывался что-либо принимать, кроме как из ее рук. Три дня и три ночи она оставалась у его постели, пока несчастный не умер. Молодая женщина присутствовала на его похоронах, она дала немного денег на обустройство могилы сержанта, покрыла в знак благодарности поцелуями руки медсестер из госпиталя и одна вернулась в свою страну (видимо, в Венгрию. — А. Г.)[664].

Не 17 февраля, когда был отдан приказ императора, а утром 18 февраля, в день сражения у Монтеро-фот-Йонна, Алликс и Шарпантье покинули Мелен и выдвинулись на Фонтенбло, заставив отступить венгерских гусар Симони и казаков на Море-сюр- Луан[665]. Шарпантье расположился в Фонтенбло[666], а Алликс пытался догнать Симони.

Перрен цитирует донесение Алликса от 18 февраля А. Друо. Если верить этому документу, в тот же день Алликс с отрядом в 1800 человек вступил в Море-сюр-Луан, на протяжении 6 лье дороги разбив 4000 австрийцев, убив 150 и захватив в плен 80 человек. Его же потери были: один пленный и 20 убитых и раненых![667]

Некоторые историки и потом будут писать, что Алликс «выбил» казаков и австрийцев из леса Фонтенбло. Но Вейль неслучайно употреблял другие выражения: «заставил отступить», «выдавил», но не «разбил», «разгромил» и т. п. Дело в том, что Хардегг, усиленный двумя батальонами пехоты, был в курсе передвижений французских войск и полученных ими из Испании подкреплений. Еще ночью Хардегг из Море-сюр-Луана послал гонца с приказом полковнику Симони немедленно отступать из Фонтенбло на соединение с ним, и Симони поспешил этот приказ выполнить. Венгерские гусары ретировались быстро и организованно; о потерях в их рядах во время этого отступления ничего не сообщается. А. Аллер, без излишней пафосности и ничего не приукрашивая, уточнял, что Алликс пытался преследовать австрийцев до Море-сюр-Луана, но так и не догнал[668]. Что же касается пленных, то речь шла об отставших казаках и гусарах, большинство из которых в этот день и на следующий пленили в лесу Фонтенбло крестьяне.

Между тем 18 февраля Хардегг дождался отхода из Фонтенбло отряда Йозефа Симони Витецвара, но, не дожидаясь атаки Алликса, в 5 утра отступил из Море-сюр-Луан, заняв позицию на другом берегу канала через Луан. В рапорте Алликс писал, что дальше преследовать врага он не мог по причине усталости своих войск[669]. Но в действительности (тут даже Перрен солидарен с Вейлем) он просто безуспешно пытался форсировать канал.

Как отметил Вейль, хладнокровие и способность выпутываться из самых критических ситуаций помогли тогда Хардеггу[670]. Ему удалось весь день сдерживать попытки Алликса перейти канал. Получив известия о результате битвы у Монтеро-фот-Йонна, Хардегг даже в этой непростой для себя ситуации проявил выдержку и вступил в переговоры с Алликсом, который, писал Вейль, «пытался переговорами добиться того, чего не смог добиться силой оружия». Хердегг поставил условие, что французы не будут переходить канал через Луан до полуночи. Алликс тотчас же с этим согласился. Таким образом, с наступлением темноты 18 февраля части Хардегга снялись и через Монмашу и Сен-Аньян ушли к Сен-Серотену, куда, в конце концов, и прибыли после тяжелого ночного марша[671].

Фонтенбло теперь ничего непосредственно не угрожало, Шарпантье в докладе Бертье, в частности, отмечал, что вступление французов в этот город народ приветствовал радостными криками и раздавал солдатам хлеб и вино: «…Казаков ненавидят, к австрийцам относятся неплохо»[672]. Радовался и сам император.

В письме от 19 февраля воодушевленный вчерашней победой при Монтеро-фо-Йонне император Франции писал в Париж своему брату Жозефу, что послал императрице заметку для Moniteur, которую следовало опубликовать в рубрике «Новости из Провена». В этой заметке внимание читателя акцентировалось на той поспешности, с какой суверены союзных держав, рассчитывавшие вот-вот вступить в Париж, покинули Брэ-сюр-Сен, как только узнали, что Наполеон перешел мост в Монтеро-фот-Йонне: «в армии врага страх», «то, что произошло, им кажется немыслимым»[673]. Что касается казаков, то Наполеон, как всегда преувеличивая успехи французского оружия, в том же письме отмечал: «В лесу Фонтенбло захвачено несколько сот казаков»[674].

2.3 На юг

Бург-ан-Бресс

Из Сен-Серотена дивизия И. Хардегга перебралась в Пон-сюр- Йонн: теперь она была не авангардом, а арьергардом I австрийского корпуса. К полудню 19 февраля И. Хардегг перешел на другой берег Йонны, взорвал мост и направился к Ля-Шапель-сюр-Орёзу. Вечером того же дня он был уже в Ториньи-сюр-Орёзе[675].

20 февраля I корпус двигался по дороге к Труа, а дивизия И. Хардегга, продолжая следовать в арьергарде, заночевала в Вильмор-сюр-Ване[676]. Но долго под Труа столь большая армия, как Богемская, без действия оставаться не могла: регион был истощен, необходимых продовольственных ресурсов и фуража уже не было, не хватало даже дров для бивуачных костров, а погода стояла холодная и дождливая, начались грабежи в деревнях, несколько из которых было полностью разорено или сожжено. Надо было либо давать сражение, либо продолжить отступление.

В ночь с 20 на 21 февраля Шварценберг получил из Дижона новости, которые потребовали от него спешных мер: командующий лионский армией Ш.П. Ожеро, герцог Кастильонский перешел в наступление и теснит австрийцев, угрожая Женеве. В этом районе действовала легкая дивизия под командованием Бубны. Она прикрывала левый фланг Главной армии и ее коммуникации, а также противодействовала армии Ш.П. Ожеро в Лионе.

Император Австрии еще ранее писал Шварценбергу, что не стоит забывать, что французы могут с юга ударить по левому флангу Богемской армии, в то время как весьма важно было бы удержать дорогу, необходимую на случай отступления. Понимал это и Наполеон, который хотел, чтобы Ш.П. Ожеро выдвинулся в направлении на Шалон-сюр-Сон и осуществил эту угрозу. С 15 февраля по 3 марта проходит серия победоносных контрнаступательных операций французов. Армия Ожеро предприняла попытку надавить на войска Бубны, чтобы отбросить его в направлении на Шамбери и Женеву. 17 февраля французы заняли Вильфранш-сюр-Сон, на следующий день вошли в Макон и после нескольких схваток с австрийцами 19 февраля освободили Бург-ан-Бресс[677].

В такой ситуации осторожный Шварценберг не рискнул давать сражение и оставил Труа. 25 февраля на военном совете в Бар-сюр-Обе было решено, в том числе, что необходимо «составить армию на юге, куда тотчас отправить первый Австрийский корпус, резервную дивизию Бианки, Цесарские войска в Дижоне и 6-й корпус немецких владетелей. Все сии войска подчинить Гессен-Гомбургскому Наследному принцу, которому идти на Макон, против маршала Ожеро, оттеснить его и обеспечить путь наших сообщений»[678].

Ф. Бианки (Бьянки) с 54 батальонами пехоты, 40 эскадронами и 11 батареями приказано немедленно форсированным маршем выдвинуться через Шатийон на Дижон[679]. Была среди прочих войсковых соединений передана под командование Бианки и дивизия И. Хардегга. Таким образом, с 25 февраля казачьи полки Горина и Эльмурзина были включены в состав Южной армии, действовавшей против войск Ш.П. Ожеро под общим командованием Ф.И. Гессен-Гомбургского.

21 февраля дивизия И. Хардегга выступила через Шенжи на Сен-Мар-ан-От, пройдя от Вильмор-сюр-Вана около 16 км. 22 февраля дивизия Хардегга через Осон дошла до Эрви-ле-Шателя[680].

23 февраля австрийские части прошли через Тоннер и его округу[681]. «В этот день, — записал в дневнике Делагюпьер, — жители города и округи были испуганы и сильно встревожены. Мы были раздавлены разнообразными и многочисленными реквизициями, к счастью, близлежащие коммуны пришли на выручку»[682]. Дивизия И. Хардегга шла в арьергарде и встала на ночлег под Тоннером в Эпинёй. Однако отдельные партии из дивизии И. Хардегга были уже впереди корпуса: наблюдали за дорогой из Тоннера на Шабли и Осер в районе Серриньи и за дорогой из Тоннера на Монбар в районе Лезенн. 25 февраля дивизия И. Хардегга уже в авангарде корпуса дошла через Вильнев-ле-Конве до Шансо, что в одном переходе от Дижона[683]. 26 февраля его части заняли Дижон.

В то время как кавалерия полковника барона Вильгельма Фридриха фон Хаммерштейна разведывала в южном направлении дорогу из Дижона через Шалон на Макон и была у Сен-Амбрея атакована крестьянами, И. Хардегг из Дижона был направлен в Ис-сюр-Тий. Здесь его 1 марта сменит дивизия Морица Лихтенштейнского, а сам он переместится на 10 км к югу от Дижона в Корсель-ле-Сито[684].

3 марта австрийская армия под Дижоном приходит в движение[685]. Из Дижона на Корсель-ле-Сито выступила дивизия под командованием Бакони, а И. Хардегг отсюда выдвинулся вперед на Сёр[686]. 4 марта I корпус оставался на своих позициях на правом берегу Соны, а И. Хардегг действовал на левом берегу, стараясь наладить связь с дивизией Вимпфена. Выйдя из Сёра в 4 утра, его дивизия, пройдя около 25 км, остановилась в Мерване, авангард — 17 км южнее в Луане, а разведчики — в 25 км к востоку от Луана, в Лон-ле-Сонье[687].

5 марта И. Хардегг, действовавший в левобережье Соны, выдвинулся из Мервана на 7 км в Сен-Жермен-о-Буа, а его авангардные посты по прежнему распространялись от Лон-сюр-Сонье до Блетрана[688]. 5 марта вечером Ожеро доложили о движении командующего левым крылом Южной армии В.Ф. Бианки на Шалон-сюр-Сон, приближении резервов принца Гессен-Гомбургского и о появлении вражеских отрядов в Луане и в направлении Блетрана[689]. Также докладывали о переходе отдельных партий противника в Турню, что в 20 км к западу от Луана, на левый берег Соны. Эти партии, с одной стороны, угрожали коммуникациям французам, с другой — маскировали движение колонн Бианки. Эти новости заставили Ожеро отказаться от движения во Франш-Конте и поспешить в Лион. В своем рапорте из Лиона от 9 марта Ожеро писал, что «толпа легкой кавалерии, по большей части казаков, которые еще не появлялись в этой стороне, перешла Сону в Турню»[690].

7 марта авангардам И. Хардегга и Вимпфена поручено открыть дорогу от Лон-сюр-Сонье на Сен-Амур, выслав партии до Сен- Тривье-де-Курта[691] по дороге на Бург-ан-Бресс. Шейтер должен был занять Макон[692]. 8 марта через Луан И. Хардегг приблизился к берегу Соны и 9 марта вечером занял неподалеку от Турню коммуну Кюизери[693]. Его авангард выдвинулся до предместий Бург-ан-Бресса, куда в тот же день через Сен-Амур уже подошел и авангард дивизии Вимпфена.

События, связанные с оккупацией союзниками Бург-ан-Бресса в 1814 г., долгое время оставались в деталях малоизвестными, пока доктор истории, адъюнкт департаментского архива Лиона Жером Круайе не опубликовал под общим названием «Мемуары о вторжении в департамент Эн» несколько архивных документов, предварив их своей вводной статьей[694].

Самый интересный и информативный из них — анонимный журнал «одного буржуа из Бурга», автор которого день за днем с небольшим перерывом записывал, что видел или слышал относительно вторжения в округу иностранных войск[695]. Из дневника мы узнаем, как реагировали на текущие события горожане, их чаяния, тревоги, переживания. Автор дневника не слишком-то любил наполеоновское правительство[696] и стремился отразить не столько официальную, сколько все точки зрения и мнения, которые высказывали его соотечественники. В значительной степени на этой публикации основаны работы Б. Блондо и С. Буше де Фарена[697].

Автор дневника описывает растерянность от известий о приближении противника, о стремлении обустроить в своих жилищах тайники: в «темных углах и двойных стенах, подземельях и подполом». Первые числа января прошли в «тихом страхе»: кто-то город оставил, кто-то планировал путем спекуляций нажиться на иностранных военных. Вылазка французов, организованная командующим гарнизоном Жаном-Жозефом Пилу, вызвала лишь ярость Бубны и панику горожан. Благо, что командующий австрийскими войсками, заняв 11 января Бург-ан-Бресс, проявил великодушие и пощадил город. «Эксцессы» коснулись в основном вскрытых винных погребов, но «не было ни одного сожженного дома, ни одной жертвы». 23 января, отмечено в дневнике, пошли слухи об изнасилованных в деревнях женщинах; в целом же «победители медленно поедали свою добычу» и вели себя «умеренно»: «австрийские солдаты много едят и пьют, но они вовсе не любознательны, ничего не спрашивают, в закрытые комнаты не заглядывают, даже с женщинами на удивление не слишком-то и дерзки»[698]. 19 февраля к двум часам дня австрийцы без шума и эксцессов покинули жилища своих хозяев и, как оказалось, из оккупации «достаточно многие извлекли пользу»: кто-то нажился на поставках зерна, на росте цен на хлеб, кто-то продавал втридорога фрукты, письменные принадлежности, мел и т. д., некоторые умудрялись нажиться на предоставлении транспортных услуг[699].

27 февраля дневник на время прерывается, так как, по собственному признанию автора, ничего интересного в Бург-ан-Брессе не происходит: французские войска маршируют, реквизиции (объявленные теперь уже французами) собираются и т. д. Записи возобновляются 12 марта, вскользь описывая события предыдущих двух-трех дней. Как указывал автор дневника, жители были весьма разочарованы, когда 9 марта французские войска оставили город. Многие растерянные и испуганные горожане также предпочли уехать, а те, кто не последовал их примеру, уже к вечеру поняли, насколько первые были правы[700].

9 марта вечером в город вошел авангард союзников: гусары и казаки[701]. На сей раз было далеко не все так чинно и благородно, как в январе. «Деньги, белье, часы — все, на что упадет взгляд, становилось их добычей, и город был разграблен. Улицы опустели, так как немного жителей осмелилось на них появляться, рискуя получить удар пикой. Опустошены магазины фуража, город разоружен, реквизирована продукция сапожников и башмачников». «Ненасытные в своих запросах, бесчувственные, склонные к тупой жестокости, — так зарекомендовали себя эти иностранцы». Но тут же выясняется, что «ненасытные» в плане еды, скорее, были скромны. У французов вызывает недоумение рацион казаков. Автору дневника кажется, весьма странным, что в той ситуации казаки, словно заботясь о фигуре, заявили, что желают кушать только жареную рыбу, картошку и другие овощи с маслом, а вместо вина предпочитают водку. Офицеры их не хотят слушать никаких жалоб на недисциплинированность своих солдат и отвечают, что ничего поделать не могут, ибо казаки не знают другой манеры поведения[702].

Не успели занявшие Бург-ан-Бресс союзники позавтракать, как в город вступила колонна французов более 3000 чел., возвращавшаяся из-под Женевы[703]. Пока французы занимали город, казаки грабили деревни, избивали крестьян и даже сожгли несколько зерновых складов. Кроме того, отступая, казаки ранили несколько горожан и якобы убили двух женщин[704].

Вейль, со своей стороны, писал, что 10 марта И. Хардегг (вслед за своим авангардом) выдвинулся на Бург-ан-Бресс, но здесь он столкнулся с дивизией генерала Марсьяля Барде и отступил на 16 км к северу в Монревель-ан-Бресс. Отсюда он угрожал правому флангу Барде, если бы тот рискнул 11 марта повести колонну на помощь Макону, осаждаемому Бианки[705].

Казачьи же полки, оставив Бург-ан-Бресс, двинулись на юго-запад по дороге на Вильфранш-сюр-Сон и оккупировали Шатийон-сюр-Шаларон или Шатийон-де-Домбе и Нёвиль-ле-Дам, причем последний был полностью разграблен. Казачьи разъезды были высланы до Сен-Тривье-сюр-Муаньяна[706]. Хронист из Бург-ан-Бресса не указал причину разграбления Нёвиль-ле-Дама, но мы найдем ее в книге Сержа Буше де Фарена.

Буше де Фарен ошибочно датирует описываемые им события 12 января 1814 г.[707], в то время как речь должна идти о 12 марта: «Ужасные казаки, сопровождаемые австрийцами, двинулись по дороге на Шатийон-сюр-Шаларон». Пересекая Нёвиль-ле-Дам, трое отставших солдат были обстреляны из засады и один из них убит. Тогда весь отряд развернулся и с криками «Ура!» яростно набросился на местных жителей, грабя и разрушая все на своем пути. Без всякого стыда они таскали за волосы женщин — молодых и старых, красивых и страшных. Несколько воспитанниц монастыря, пережившие ужасы Революции, готовы были встретить союзников с ликованием, но были оказачены тотчас же по занятии Шатийон-сюр-Шаларона[708]. Казаки и австрийцы достигли Шатийон-сюр-Шаларона после полудня. Те буржуа, которые вышли получше их рассмотреть и не удосужились предварительно попрятать дома ценные вещи, лишились всего: безделушек, украшений, картин. Казаки проносились по улицам города галопом, разбивая окна ударами сабли или пики, крича: «Ура!» или «Деньги, деньги!» Чтобы не ударили в набат, они разбили колокола. Затем взяли в заложники пятерых знатных горожан и угрожали их убить, если им не принесут требуемые деньги. Аббат Кудур (Coudour) думал задобрить их и пригласил выпить старого вина. Вино так понравилось, что оккупанты спустились в погреб и выпили все, что могли[709]. Казаки, пишет Буше де Фарен, «пугали жителей своими дикими криками и вычищали все лучше хорьков». Казаки и австрийцы захватили в магазинах и у жителей весь запас сальных свечей, чтобы смазывать ими кожаные части упряжи и одежды. «Их дикие крики, их длинные пики, их оборванные одежды, их косматые бороды, их красные тюбетейки на манер турецких — все удивляло жителей»[710].

12 марта, как указывал хронист из Бург-ан-Бресса, имела место перестрелка между солдатами И. Хардегга и Барде. Это единственная «военная заслуга», признаваемая Блондо за казаками из дивизии И. Хардегга: «…разве что они участвовали в небольших стычках на подступах к Бургу 12 марта»[711]. Блондо пишет, что в одной их этих стычек 12 марта 1814 г. «несколько молодых людей, еще проникнутых завещанными Революцией идеями независимости и свободы», попытались организовать сопротивление. 60 человек собрались у моста Жюнон и открыли огонь по первым шеренгам врага. В результате несколько человек было убито и среди них — родственник (племянник?) генерала Бубны. Эта попытка сопротивления оказалась «больше фатальной, чем полезной»[712].

Вечером того же дня «к удивленью местных жителей» Барде, имевший соответствующий приказ Ожеро, оставил Бург-ан-Бресс и отступил на юг, заняв Марлье и Шаламон. Барде не мог долго удерживать Бург-ан-Бресс, так как И. Хардегг, имевший превосходство в легкой кавалерии, мог отрезать ему пути отступления[713]. Так, казаки в составе австрийской дивизии сыграли все же свою роль в первой из «трех битв за Лион», которые могли бы спасти Францию, но не спасли даже сам Лион.

13 марта в 6 утра, жалуется автор дневника, австрийцы, казаки, какие-то «русские гусары» вернулись, чтобы грабить. Хорошо, что их командиры оставили часть войск вне стен города и обещали жителям гарантировать их личную безопасность. Хроникер из Бурга уверяет, что горожане отделались лишь 10 сожженными и предварительно разграбленными домами. К полудню 13 марта авангард город оставил, а на его место пришел «многочисленный отряд под командованием графа Хардегга». Хроникер продолжает: «несмотря на весь политес командиров по отношению к своим хозяевам», количество войск было столь велико, что имели место притеснения, кавалерия вообще вынуждена встать на бивуак, а снабжение в целом отряда осуществлено путем грабежа. Отдельно хроникер отмечает бездействие генерала Барде, который не захотел терять время и разгонять несколько сот казаков, занятых грабежом коммуны Полья и других местечек[714].

13 марта дивизия И. Хардегга, оставаясь на левом берегу Сонны, должна была двигаться в направлении Лиона двумя колоннами: правая — собственно к берегу Соны, левая — из Бурга через Марлье и Шаламон на Мексимьё и далее на Монлюэль.

На Лион и Гренобль

Между тем союзное командование было уже обеспокоено ростом партизанского движения. Командующий Южной армией принц Ф. Гессен-Гомбургский, чтобы прикрыть тылы от партизан К.М.Г. Дама[715] и других банд вооруженных крестьян, решил один отряд легкой кавалерии из I корпуса направить направо от Макона, в сторону Луары[716]. Кроме того, И. Хардеггу пришлось вскоре отправить отряд с двумя пушками под командованием полковника Ленингена для наказания вооруженных крестьян в Амберьё-ан-Бюже и освобождения дороги на Нантюа, чтобы установить связь с частями Бубны[717].

Возможно, эти слухи о поведении союзников в Бург-ан-Брессе и его окрестностях дошли до Амберьё-ан-Бюже и стимулировали крестьян к сопротивлению. Утром 16 марта казаки замечены под Сен-Дени-ан-Бюже и Амберьё-ан-Бюже, а также на подступах к Леману[718]. События в Амберьё-ан-Бюже описаны Александром Бераром в очерке «Фермопилы 1814 года». Нашелся у автора художественный пассаж и для казаков — «дикой кавалерии», которая «терроризировала население». Берар писал, что казаки проявили свою сущность еще при въезде в Бург-ан-Бресс: один казак заметил на буржуа развевающееся синее манто и, подцепив кончиком пики кольцо застежки, перенес манто на свои плечи. При крике «Австрийцы! Казаки!» местное население бросилось в горы, «унося с собой все наиболее ценное и уводя последних коз». После Бург-ан- Бресса настала очередь и Амберьё-ан-Бюже: «Казаки прискакали рысью на своих маленьких украинских лошадках, грязные, отвратительные, с длинными и на вид липкими волосами, покрытыми тяжелыми астраханскими шапками, и пиками в руках. Они прибыли большие, сильные, телосложением как Геркулесы, лица с резко очерченными выступающими красными скулами — калмыки. Прискакали они со стороны Бурга и уже находились в пригороде Тире <…>. Они не ожидали встретить сопротивления. Все было тихо, спокойно, почти мертво <…>. Вдруг выстрел, и казачий офицер замертво падает на землю». Романтическая история повествует, что стрелявшей оказалась женщина, потерявшая сына в боях за родину. Она якобы успела перезарядить ружью и убить еще одного казака. Казаки воткнули в нее одновременно 10 пик, но все же подивились такому героизму[719].

Национальные гвардейцы из близлежащей коммуны Торсьё объединились вокруг 60 солдат 23 пехотного полка и решили дать отпор противнику. Вскоре к ним присоединились национальные гвардейцы из соседних Тене и Сен-Рамбер-ан-Бюже. Этот отряд оказал сопротивление отряду из 600 оккупантов, который был вынужден отступить. Но 18 марта отступили на 10 км к востоку на Сан-Рамбер уже сами французы, мэр коммуны Контрево[720] в тот же день заявил, что он не будет принимать решения, «которые бы имели следствием сожженные жилища и никакой пользы для страны»: Контрево уклонилась от участия в сопротивлении[721].

После сражения с корпусом Ф. Бьянки 11 марта 1814 г. под Маконом Ш.П.Ф. Ожеро 18 марта дал бой перед Сен-Жорж де Ренэ[722]. Вечером этого дня дивизия Хардегга, действовавшая на левом берегу Соны, пройдя Марльё и Шаламон, расположилась в Мексимьё и выслала партии на Монтюэль и Мирибель, куда отступал Барде. На следующий день авангард Хардегга имел перестрелку с аванпостами дивизии Барде[723]. Южнее, на берегах Роны, союзники искали, как бы проникнуть в департамент Изер. Так они пытались переправиться через Рону под Вертриё[724], но получили отпор и вынуждены отойти[725].

20 марта — третье сражение за Лион, у Лимоне[726], в котором казачьи полки также приняли участие[727]. Вместе с дивизией Хардегга они все еще находились на левом берегу Соны[728]. Хардегг выдвинулся из Максимьё на Мирбель, занимаемый еще дивизией Барде (5763 чел. с 6 пушками). Барде отсюда прикрывал дорогу по левому берегу Соны из Треву и Нёвиль-сюр-Сона на Лион. По этой дороге наступала колонна принца Кобургского. У Хардегга, который был более силен в кавалерии, нежели в пехоте, это была не атака, а демонстрация в надежде на успешную атаку частей принца Кобургского через Калюир-э-Кюир. Идея была в том, чтобы вместе с войсками принца зажать дивизию Барде между двух огней. Но ничего серьезного из этого не вышло, наступление Кобургского было остановлено, и ближе к ночи Барде сам оставил и Мирбель, и Калюир-э-Кюир и отошел в Лион[729].

После сражения при Лимоне Ожеро, получивший подкрепления из Каталонии[730], в принципе, мог бы дать на следующий день еще одно сражение за Лион, но предпочел решать этот вопрос на совещании с участием сенатора и чрезвычайного эмиссара в Лионе графа Ж.-А. Шапталя, префекта Роны П.-М. Тайепье графа Бонди, мэра маркиза Андрэ д’Альбона, помощников мэра Сэнневиля и Варакса, главного комиссара полиции. Сдача Лиона пагубно сказалась бы на моральном состоянии войск и на умонастроениях в соседних департаментах, авторитет союзников бы вырос. Маркиз А. Альбон (известный так же как граф Андрэ Сюзанн) был страстным роялистом, но все же согласился на пост мэра: теперь он умолял избавить горожан от тех бедствий, что неизбежно повлекут за собой сопротивление и штурм города[731]. Сэнневиль и Варакс поддержали его. Варакс при этом заявил, что в городе есть «внутренние враги» и, в случае бомбардировки или осады Лиона союзниками, возможны беспорядки[732]. Как в этой связи подметил Т. Альборд, буржуа были утомлены и раздражены, война угрожала их богатствам и их детям: «только народ сохранял энтузиазм и веру»[733]… На совещании приято решение войскам Лион оставить. Ночью началась эвакуация, приказом полицейского комиссара гражданам запрещено было в этот момент покидать свои дома. К утру 21 марта в Лионе уже не было ни одного французского солдата[734].

21 марта в 3 утра принцу Ф. Гессен-Гомбургскому сообщили, что французские войска оставляют Лион[735]. Мэр Лиона отправил в его штаб-квартиру представителя своего муниципалитета — президента администрации госпиталей и бывшего мэра графа Фаргю с просьбой не проявлять к горожанам враждебность[736].

Р. Зинц опускает некоторые подробности, констатируя: в 9 часов утра мэр вручил принцу Ф. Гессен-Гомбургскому ключи от города, а в 11 утра союзники вступили в Лион. Часть союзных войск отправилась преследовать французов, часть расположилась в городе и фа- бургах[737]. Но в работе профессора лионского лицея Ф. Дютако мы найдем одну деталь о занятии союзниками Лиона, которой нет у Зинца: «В десять часов вооруженные пиками казаки вошли в город через ворота Сен-Клер и проскакали галопом до моста Морана. Остановившись на углу улицы Пюит-Гайо, они сигнализировали, что желают выпить и осушили одним махом графинчики с водкой, что им поднесли». Вслед за ними вскоре под звуки военного марша появились полки пехоты и кавалерии, на ратуше вывешено черножелтое знамя, вечером был музыкальный концерт…[738]

Сам принц Гессен-Гомбургский не стал задерживаться в Лионе. В качестве гарнизона в городе оставлена дивизия Ф.Л. Вид-Рункеля. Префект Роны П.-М. Тайепье граф Бонди покинул город вместе с французскими войсками, поэтому Ф. Гессен-Гомбургский 26 марта назначил временным префектом Роны члена Генерального совета Жака Томаса Коттона (Cotton). Губернатором Лиона назначен бригадный генерал граф Ламезан-Салинс (Salins), гражданским и военным губернатором департаментов Роны и Соны-и-Луары стал барон Милиус. «Персональную ответственность» за порядок в городе возложили на мэра д’Альбона и его помощников, распространили прокламации союзников и январские приказы Шварценберга, в которых подчеркивалась умеренность условий оккупации и осуждались попытки французских военных и администраторов «ввести французов в заблуждение»[739]. 22 марта граф д’Альбон получил приказ предоставить в 24 часа полный набор карт Кассини[740]. Невыполнение приказа каралось со всей строгостью военного времени. Мэр просил своих сослуживцев принести в мэрию все какие-либо имеющиеся у них карты местности. Предписано также, чтобы войска были расквартированы по домам жителей и им выдавали: утром стакан водки и суп, в обед полбутылки вина, суп, полливра мяса и овощи, на ужин — опять суп, мясо, овощи[741]. Мэр просил сограждан выполнять все требования оккупантов и избегать провокаций: кабаре положено закрывать в 8 вечера, а кафе — в 9 вечера[742].

В застольных беседах постояльцев со своими хозяевами время от времени всплывала тема казаков. Так, мадам де Монвио, у которой квартировал «весьма галантный» молодой венгерский лейтенант, записала в своем дневнике от 28 марта, что за обедом «наш лейтенант» ей сообщил, о скором прибытии в округу до 30 000 русских. Мадам пишет, видимо, со слов венгерского лейтенанта: «Казаки не дисциплинированы, они не имеют униформы и одеваются, как крестьяне. Это страшные люди, не имеющие никакого образования, как и их командиры. Они никогда не заходят в города, останавливаясь в деревнях»[743].

Французские историки XIX в. признавали, что «надо отдать должное союзникам: они не допустили никаких эксцессов в Лионе. Размещенные по домам у горожан, они довольствовались тем, что предписали для них их генералы»[744]. Ф. Дютако акцентирует, что оккупационные власти внимательно следили за соблюдением порядка и законности. И генеральный комиссар Южной армии граф Хеннен, и барон Милиус[745] призывали относиться с уважением к французским законам и обычаям и обещали солдатам за всякие беспорядки и эксцессы строгие наказания[746]. Ф. Дютако признает, что недовольство со стороны местных все равно имело место. Но приводимые им примеры относятся не к грабежам и насилиям, а к тяжести реквизиций и обнищанию населения[747]. А реквизиции были столь огромны, что пораженные их размерами лионцы 30 марта решили направить депутацию в Дижон к австрийскому императору с жалобой по этому поводу. Император принял делегацию благосклонно и велел главному интенданту по армии разобраться с ситуацией.

Р. Зинц пишет, что «солдаты и офицеры исповедовали право сильного и от того сделали оккупацию весьма печальной»[748]. Но его замечание следует отнести к поведению союзников не в Лионе, а в сельской местности. Р. Зинц уверяет, что уже на следующий день после занятия Лиона дорога вдоль Соны из Бельвиля до Лиона через Лимоне была опустошена. Замки маркизов Сен-Три в Ансе, Рюольца в Франшвиле, Лакруа-Лаваля в Шарбонье, Вара в Ля Дюшер, деревни Экюйи, Сен-Дидье, Дардийи, фабург Вэз были разграблены и разорены солдатами. Многие женщины и девушки изнасилованы[749].

Изучивший множество архивных документов Ф. Дютако ни о чем таком не упоминает. Правда, его внимание ограничено самим Лионом. Из конфликтов между гражданскими и военными он упоминает случай, когда 4 мая произошла бурная ссора, вылившаяся в драку портного и проститутки. Наблюдавшие за сценой солдаты побили одного гражданина, попытавшегося вмешаться и прервать это зрелище. Были и другие инциденты. Самый тяжелый произошел 28 мая. До полиции доходили слухи, что французские военные-бонапартисты собираются устроить ссору с австрийскими военными в одном из кафе. Жандармам и командирам удалось пресечь эту опасную затею. Зачинщиков арестовали и отправили в Роан. На следующий день имели место некие беспорядки в одном из кабаре, но вызванный совместный патруль национальных гвардейцев и австрийских солдат навел прядок: все вылилось в несколько тумаков и поломанных табуреток[750].

Между тем, пока австрийцы обживались в Лионе[751], Ожеро отступил к Вьену[752], а 23 марта за реку Изер и прибыл в Валанс.

Преследовавшая дивизию Барде дивизия И. Хардегга остановилась в Лионе. Авангард австрийцев теперь составила дивизия Ледерера. Командующий Южной армией союзников информировал Шварценберга, что он намерен отправить дивизию Хардегга в направлении на Шамбери к Бургуэн-Жалльё[753]. Таким образом, дивизия должна была бы в этом направлении взаимодействовать уже с частями Бубны[754].

20 марта в перестрелке у г. Вьена участвовал казачий полк А.Н. Рубашкина 1-го. В тот же день принц Ф. Гессен-Гомбургский приказал И. Хардеггу выдвинуться по гренобльской дороге на Бургуэн, а затем на Ла Тур-дю-Пен. 22 марта дивизия Хардегга достигла Ла Верпийе, не дойдя 10 км до Бургуан[755]. 24 марта его части в Эзен-Пинет на дороге из Бьена в Гренобль. 25 марта И. Хардеггу было предписано идти через Бургуан на Шамбери через Ла Тур-дю-Пен. 26 марта в 9 утра кавалерия Хардегга заняла Ла Тур-дю-Пен, аванпосты выставлены на дороге на Лез-Абре[756]. Заняли и в 10 км к югу Ла Тур-дю-Пена коммуну Вирье[757]. В этом направлении дивизия Хардегга теперь противодействовала частям генерала Ж.Г. Маршана, который отступал на Гренобль.

Один из первых исследователей событий в Гренобле и его округе в 1814 г. доктор медицины Албан Гра сильно преувеличил численность войск Хардегга: «…тотчас же после сдачи Лиона австрийская армия в 20 000 под командованием генерала Хардегга направилась на Гренобль». Но, предвидя это движение, генерал Маршан послал бригаду Кюбьера занять Вуарон[758].

Как писал Ксавье Ру, испытывая давление противника со стороны Тур-дю-Пен и понимая необходимость думать о путях отступления в Гренобль, генерал Маршан в таких условиях 27 марта принял решение оставить Шамбери и направить свои войска в Вуарон[759]. Хардегг, в свою очередь, в этот же день продолжал продвигаться в направлении на Пон-де-Бовуазен, а оттуда на Лез Ешель, и занял Лез-Абре. Из Лез-Абре после полудня 27 марта был выдвинут на 5 км в сторону Ширена отряд майора графа Гаттербурга (Gatterburg), который с двумя ротами пехоты и эскадроном венгерских гусар занял Монферра[760]. Тем самым перекрывалась дорога на Гренобль через Ширен и Вуарон и создавалась угроза флангу отступавшему из Шамбери на Гренобль Маршану.

28 марта дивизия И. Хардегга заняла Монферра, а отряд Гаттербурга в 8 км к югу — Ширен. Но здесь его атаковали выступившие из Вуарона французы и заставили оставить Ширен[761]. Дивизия И. Хардегга была уже сильно ослаблена: выделенные из нее многочисленные отряды действовали на различных направлениях. Тем не менее 29 марта он всеми своими силами атаковал Ширен и отбросил его защитников на Вуарон. Пытались атаковать с ходу и Вуарон, но неудачно: Хардегг вернулся в Ширен. Защищавший Вуарон полковник Кюбьер[762] только ночью оставил свою позицию и отступил к берегам Изера в Вореп. Узнав об отступлении французов, Хардегг 30 марта занял Вуарон. Кюбьер укреплялся в Ворепе, а И. Хардегг установил свою генеральную квартиру в Муаране[763].

Кюбьер даже сделал с одним батальоном ночную вылазку из Ворепа против австрийцев, заставив И. Хардегга в спешке отступить. Но это был временный успех, достигнутый благодаря неожиданности атаки. Хардегг намеревался атаковать Вореп, население города, ожидая штурма, вооружалось[764], но тут Наследный принц Гессен-Гомбургский принял решение для усиления частей принца Кобургского перебросить со своего левого фланга дивизию И. Хардегга на правый берег Роны[765].

2 апреля к четырем часам пополудни Вореп все-таки был с боем взят частями генерала Маршана[766]. Австрийцы грозили разграблением города и поджогами, но после вмешательства городских нотаблей их командир удовлетворился реквизициями денег и провианта. Уже был намечен штурм Гренобля, когда утром 11 апреля получили известие о сдаче Парижа и низложении императора[767].

Что касается казачьих полков, то после занятия Лиона они действовали по дороге на Гренобль и на берегах Изера, вместе с австрийцами преследуя противника вдоль берега Роны до Валанса.

Упоминаемый выше Блондо в своей диссертации предположил, что казаков держали при австрийских частях для устрашения местного населения и никакого активного участия в сватках с противником во время интервенции в регионе Рона — Альпы они не принимали[768]. Блондо не уточняет, каких именно «активных военных действий» он ожидал бы от казаков. Приведем мнение другого исследователя, которое должно было бы быть известно Блондо. В отношении истории оккупации Фореза[769] П. Шамбон пишет, что кавалерия играла тогда решающую роль в авангарде австрийской армии, придерживаясь тактики, инициированной Бубной еще в январе 1814 г.: имея артиллерии по минимуму, кавалерийские бригады отличались ловкостью и быстротой. Французы концентрировались в городах, предоставляя кавалерии практически свободу перемещений: кавалерийские отряды глубоко проникали за линии обороны французских войск, сея панику среди населения[770].

Блондо пытается сравнить, какое впечатление произвели и какую память оставили о себе у местного населения австрийцы и казаки. В казаках удивляло все: их одежды, их привычки, их быт, столь отличные от повседневности австрийских или немецких солдат. Казаки ели жареную рыбу, приготовленные на углях овощи, что контрастировало с теми многочисленными «мясными капризами», запрашиваемыми другими контингентами союзников[771]. Удивляли алкогольные предпочтения казаков — водка и крепкие ликеры, в то время как солдаты других армий пили водку, только когда не было вина[772].

Еще задолго до Блондо Ж. Ренье, который проанализировал сохранившиеся народные легенды и предания о временах оккупации, изучил архивы, периодику и мемуары, пришел к выводу, что «в 1814 г. австрийцы имели лучшую репутацию, чем пруссаки или казаки»[773]. Блондо приходит к аналогичному выводу: это казаки больше, нежели австрийцы и другие немцы, «сеяли страх и совершали насилия в деревнях»[774].

При этом австрийцы имели репутацию обжор. У французов вызывали недоумение и даже негодование объемы потребляемых оккупантами продуктов. В 6 км к северу от Бург-ан-Бресса расположена коммуна Вирья, с населением в 1814 г. примерно 2300 человек, о событиях 1814 г. на сайте по истории этой коммуны — лишь одна строчка: «В 1814 г. регион был разграблен австрийскими войсками»[775]. Но в фольклоре брессанцев есть песенка «Австрийцы в Вирье». В песенке высмеиваются австрийцы — «настоящие гурманы», которые больше похожи на обыкновенных обжор: они готовы съесть все, даже сырые яйца, даже кожаный фартук. Судя по песенке, помимо обжорства австрийцы запомнились еще как воры. Когда они первый раз появились в Вирье, они украли все, что могли, включая старые ботинки и ночной колпак[776]…

Некоторые историки старались и стараются представить оккупацию юго-восточных департаментов Франции австрийцами как некую «джентельменскую оккупацию»; как писал Д. Мишель: «…в 1814 г. оккупация здесь была мимолетной, ее можно рассматривать как военный парад австрийцев, которые вели себя как „хорошие враги“»[777]. Другие же исследователи, как Ж. Круайе, скептически смотрят на попытки, пересказав несколько исторических анекдотов, представить оккупацию как период спокойный, тихий и даже относительно приятный. Ж. Круайе, напротив, склонен акцентировать притеснения местного населения: картина оккупации не была идеалистична[778].

Видимо, надо признать, что реакция жителей юго-восточных департаментов Франции на появление оккупантов не была единодушной: по-разному реагируют в разных населенных пунктах, военные и гражданские испытывают различные чувства. Для кого-то приход союзников означал «освобождение», а для кого-то — «оккупацию», для одних он был концом «великой эпохи», а для других — избавлением от страха быть убитыми или покалеченными.

Часть 3

С Платовым от Рейна до Луана

3.1 Вогезы: Эпиналь и Нёшато

Дорога на Эпиналь

Стратегическим направлением наступления Главной армии было плато Лангр. Путь ее сюда лежал через Вогезские горы (в обход линии Майн — Страсбург, где было множество крепостей), которые простираются вдоль западной стороны долины Рейна в северо-восточном направлении. Эта естественная преграда могла помочь французам задержать наступление противника. Вогезы — часть исторической области Лотарингия, за чью территорию долгое время боролись западные и восточные франки, а потом Франция и Германия. Включенные с 1766 г. в состав Франции вместе с Лотарингией Вогезы стали со времен Революции вместе с Верхним Рейном пограничным департаментом[779]. Административный центр департамента Вогезы Эпиналь расположен в верховьях реки Мозель, в 380 км от Парижа и 65 км к югу от Нанси — административного центра департамента Мёрт.

Войсками французов на этом участке командовал маршал К. Виктор, конкретно за оборону Эпиналя тогда отвечал бригадный генерал барон Пьер Кассань. В депеше от 3 января 1814 г. своему начальнику в Нанси генералу Ж.Л. Лакосту он, рассуждая о наборе добровольцев для защиты окрестностей, писал, в частности, что «десять или двенадцать донских казаков посеяли в умах такой страх, что все жандармы предпочли попросить об отставке»[780].

«Десять или двенадцать донских казаков» — это авангард летучего отряда А.Ф. Щербатова…

Отряд из уральских, оренбургских и донских казаков во главе с генерал-майором князем А.Ф. Щербатовым прибыл 29 декабря в Лёррах. В рапорте о состоянии войск от 29 октября 1813 г. Барклая де Толли указано, что в отряд Щербатова входило 4 полка: Оренбургский № 3 казачий полк под командованием майора Я.Г. Белякова — 277 чел.[781], 1-й Тептярский казачий полк под командованием майора А.Н. Тимирова — 213 чел., Уральский казачий № 4-го полк — 186 чел. под командованием подполковника П.М. Назарова, Донской казачий полк А.А. Ягодина 2-го — 388 чел. Всего — 1064 чел.[782] И Шюке, и Лефевр де Беэн указывали, что в отряде Щербатова, когда он двинулся в глубь Франции, было только 3 полка — Оренбургский, Тептярский и Донской — общей численностью в 780 чел.[783] Французский военный историк Морис Анри Вейль писал, что по распоряжению главнокомандующего Шварценберга А.Ф. Щербатов вроде бы должен был передать один из своих казачьих полков в другой летучий отряд под командованием подполковника графа Турна[784].

Между тем в инструкции Шварценберга Щербатову говорится о четырех казачьих полках. 30 декабря в Лёррахе Шварценберг дал Щербатову следующие указания: «Я поручаю Вашему Превосходительству партизанить с 4 казачьими полками. Вашей главной целью будет сообщать мне обо всех перемещениях противника и выбирать благоприятные моменты для того, чтобы наносить ему чувствительные удары, не рискуя связываться с врагом, превосходящим ваш отряд». Щербатову предписано выступить на Алткирх, а оттуда — в мозельскую долину на Эпиналь и Нанси. В ходе этого марша отряд Щербатова должен был поддерживать коммуникации справа с летучим отрядом полковника Шайблера, который в свою очередь должен быть выйти на дорогу Кольмар — Страсбург, а слева Щербатову полагалось посылать партии в направлении Лангра и Везуля, чтобы уведомлять обо всем, что происходит с войсками, занятыми на осаде Бельфора и Юненга. Щербатов был также предупрежден, что «очень легко может случиться», что ему придется «скооперироваться» с другими отрядами в тех или иных целях. Затем Щварценберг выразил уверенность, что князь Щербатов, конечно, не упустит благоприятного момента, чтобы «нанести решающий удар». В заключение главнокомандующий армии писал: «Я знаю, мой князь, о хорошей дисциплине в Ваших войсках и я полагаю, что единственный способ облегчить снабжение армии — добиться поддержки со стороны местного населения»[785].

Получив такие инструкции и переправившись через Рейн у Мангейма, Щербатов 1 января 1814 г. с 4 полками казаков вступил в Алткирх и через Тан и Сен-Амарен выдвинулся на Юрбэ. В ночь со 2 на 3 января его авангард преодолел перевал Бюссан[786] в Вогезских горах и опрокинул в одноименной деревне наблюдательный пост жандармов[787]. После этого отряд Щербатова, не встретив серьезного сопротивления, без каких-либо проблем дебушировал в мозельскую долину и, «вызывая повсюду невообразимую панику», двинулся на Ремиремон, который расположен на дороге от Бюссана к Эпиналю[788]. Сенатор и чрезвычайный комиссар Ж.-В. Кольшан писал министру Ж.-П. Монталиве: «Враг вступил на землю Вогезов, как на порог гостиной, с уверенностью, что не встретит на своем пути ни одного препятствия»[789]. 3 января супрефект Ремиремона Мортемар-Буас, предупрежденный сбежавшими из Бюссана жандармами о появлении казаков, срочно отправил гонца в Эпиналь, чтобы сообщить генералу Кассаню последние новости. Одновременно на Ремиремон направлена вся имеющаяся в наличии кавалерия: 12 или 13 драгун и 10 прибывших накануне из Нанси егерей[790]. Планировалось усилить к вечеру этот отряд еще 25 драгунами, которые пока были заняты реквизицией в округе лошадей, а также несколькими лесничими[791]. Известие о вторжении противника в долину Мозеля вызвало бурю эмоций в Эпинале. Некоторые жители выказали намерение поддержать драгун, а префект в ожидании запрошенных из Нанси подкреплений начал запасать продовольствие[792].

Драгуны с егерями прибыли в Ремиремон «с впечатляющей скоростью»: около полудня они соединились с жандармами, которыми командовал лейтенант 19-го легиона Поль Лорен[793], и направились навстречу противнику. Продвинувшись пару лье вперед, у селения Рюпт этот отряд был атакован, как выразился Ш. Шартон, «тучей казаков». Шартон писал, что после «непродолжительной схватки на саблях» многие французские кавалеристы были пленены и под охраной отправлены в Германию[794]. Шюке отмечал, что егеря и жандармы, боясь пленения, сразу пустились в бегство «с живостью, которая превосходит воображение», а вот более бравые драгуны держались лучше и отступили организованно, в полном порядке, перегруппировались и еще раз выступили навстречу противнику. Новый контакт с врагом произошел у Фердрюпа[795]: обменялись пистолетными выстрелами с русскими часовыми[796].

Ночевать драгуны направились в Ранфен, что в 2,5 км к северу от Ремиремона. Здесь обнаружили бежавших в панике жандармов и егерей. Под утро сюда прибыл второй отряд драгун во главе с капитаном Жильбером, «офицером умным и храбрым», которому Кассань поручил командовать сводным отрядом[797].

Таким образом Щербатов 3 января после небольшой стычки на возвышенности Рюп занял Ремиремон. Отсюда он рапортовал Шварценбергу: «В двух лье от Ремиремона мой авангард под командованием полковника Ефимовича встретился с отрядом вражеской кавалерии и опрокинул его. Многие были убиты, 36 взяты в плен[798]. У казаков 6 раненых, из них два тяжело»[799]. После занятия Ремиремона усиленный патруль был направлен в Пломбьер, но французов там не обнаружили.

Столь легкое занятие Ремиремона[800] воодушевляло союзников и пугало французов: префект барон Имбер де Флени и Кассань так торопились вывезти в Нанси свои обозы, как будто враг их уже преследовал по пятам[801]. Укрылись в соседнем Нанси и супрефекты Ремиремона и Сен-Дье вместе с жандармами[802]. А.И. Михайловский- Данилевский не удержался от пафосного замечания: «У Ремиремона казачий отряд генерал-майора князя Щербатова, принадлежавший Главной армии, имел с неприятелем сшибку, примечательную тем, что при этом случае русские выстрелы впервые раздались на левом берегу Рейна и своим гулом огласили пределы Франции, где прежде никогда не гремело русское оружие»[803].

Щербатов рапортовал далее: «К часу пополудни Ремиремон был оккупирован, но тут мне случайно стало известно из одного письма, что до 600 пехотинцев движутся из Эпиналя на Ремиремон, а 250 кавалеристов уже прибыло в Эпиналь и к ночи ожидается еще 250. Я не смог бы оказать сопротивление столь сильному отряду и принял решение вернуться на ту же дорогу, по которой пришел»[804]. Опасаясь контратаки из Эпиналя, Щербатов не стал рисковать и предпочел вернуться на дорогу к Бюссану, дожидаясь подхода IV корпуса союзнической армии под командованием кронпринца В. Вюртембергского.

Войска, которых опасался Щербатов, представляли собой спешно собранный в Нанси из IV корпуса кавалерийского резерва отряд под командованием Б.-Э.-М. Дювиньо. Состав этого отряда перечислил командир дивизии Почетной гвардии генерал Ж.М.А. Дефранс: 70 кирасир 4-го полка, 55 драгун 22-го полка, 30 драгун 19-го полка, 45 гусар 1-го полка, итого — ровно 200 чел.[805]

Прибыв из Шарме в Эпиналь, Дювиньо обнаружил кавалеристов, отступивших из Ремиремона, отряд 139-го линейного полка, призванный охранять испанских заключенных, несколько национальных гвардейцев и лесничих. К ним были присоединены еще 57 человек из 13-го егерского полка под командованием де ла Саля. Таким образом, Дювиньо располагал около 400 пехотинцами и 300 кавалеристами и, как полагал Беэн, вполне мог бы «свернуть голову бандитам Щербатова», если бы его солдаты не были весьма посредственного снабжены: пришлось собирать все имеющиеся у жителей Эпиналя свинец и порох и самим изготавливать патроны[806].

О вынужденном отходе Щербатова из Ремиремона Шварценберг написал 4 января В. Вюртембергскому. И вот уже Щербатов получает послание из Обергхайма от начальника штаба IV корпуса австрийского графа Т. Байе де ла Тура. Как явствовало из письма, отряду Щербатова предписывалось «прикрывать фронт» этого корпуса. Байе де ла Тур от имени В. Вюртембергского сообщал о движении IV корпуса к Ремиремону и уверял, что уже сегодня Тан будет занят батальоном вюртембержцев, который на следующий день выступит на Бюссан, чтобы служить в случае необходимости поддержкой отряду Щербатова. Также сообщалось, что кронпринц В. Вюртембергский «льстит себя надеждой», что Щербатов пробудет на ремиремонской дороге до 9 января, когда к городу подтянется голова IV корпуса. Тем временем эскадрон под командованием капитана Нагеля займется поисками в округе провианта и фуража, и наследный принц весьма желал бы, чтобы отряд князя облегчил вюртембержским фуражирам задачу и также занялся бы поисками провианта и фуража для этого корпуса в округе Пломбьера и Эпиналя. Также было бы весьма желательно, чтобы Щербатов сообщал В. Вюртембергскому об известных ему силе и передвижениях неприятеля[807].

Но Щербатов не стал ждать еще 4 дня (до 9 января), занимаясь поиском провианта и фуража в окрестных деревнях для вюртембержцев. Узнав о прибытии к Тану батальона вюртембергской пехоты, на который в случае чего можно было опереться, он опять дебушировал в мозельскую долину. 6 января вновь занял Ремиремон и даже выдвинулся дальше по дороге на Эпиналь через Сен-Набор, Элуа, Пуксё, на Арше[808]. Автор, пожалуй, самой подробной работы по истории кампании 1814 г. на территории департамента Вогезы Ф. Бувье счел этот марш неосторожным: несмотря на продвижение вюртембержцев, которые большими силами прибыли 6 января в Бюссан, это «полное отваги действие Щербатова было достаточно опрометчиво», и русский генерал, конечно, поплатился бы за него, если бы генерал Кассань оставался на месте в Эпинале со своей кавалерией. Формально действия Щербатова шли вразрез с осторожными предписаниями Шварценберга «проявлять благоразумие» и не отрываться далеко от основных сил и пехоты[809].

Ф. Бувье в своем исследовании кратко остановился на вопросе об организации сопротивления в Эпинале и округе. Он цитирует письмо Колшена генералу Кларку, в котором, в частности, рассказывается о патриотических чувствах горожан: «…Жители Эпиналя демонстрируют прекрасное состояние духа и отлично помогают генералу Дювиньо, предлагая солдатам продукты, изготавливая патроны»[810].

Если судить по ежедневным бюллетеням, адресованным Савари Императору, состояние духа эпинальцев было действительно обнадеживающее. Несмотря на то что ночью 28 октября в Ремиремоне, а 29 октября в Эпинале агентами роялистов были распространены письма, призывающие население к восстанию против Наполеона, префект уверял, что в департаменте настроения жителей самые патриотичные[811]. 4 ноября префект бодро рапортовал о создании в департаменте когорт национальных гвардейцев: с 1 по 4 ноября в Эпинале было сформировано 12 таких когорт общей численностью 1800 человек, и, как ожидалось, число национальных гвардейцев дойдет до 120000[812]. Однако затем последовали рапорты о дезертирах, хотя цифры и не казались катастрофичными. 14 декабря префект рапортовал об успехах в поисках дезертиров: только один лесник господин Фризи сумел выловить в горах и препроводить в Эпиналь 11 дезертиров![813]

Еще более оптимистичны были и сообщения официальной прессы. Journal de l’Empire в номере от 11 января опубликовал воодушевляющее на сопротивление захватчикам воззвание «Бравые вогезцы!» префекта департамента Вогезы барона Флени, датированное 29 декабря 1813 г. Только в номере от 12 января с явным опозданием сообщалось о 25–30 вражеских разведчиках, замеченных еще 4 января в районе Бюссана, но присутствие национальной гвардии якобы заставило этих «грабителей» действовать очень осмотрительно: известно, что они не идут вперед, завидев краешек ружья[814]. 13 января Journal de l’Empire перепечатал из местной газеты новости об успешном формировании национальной гвардии в Нанси, а заодно и своеобразную инструкцию по обхождению с казаками. В публикации утверждалось, что «эти орды казаков, калмык и прочих слушаются только своих непосредственных командиров. Грабители по натуре и по необходимости, они по окружным дорогам продвинулись на 30–40 лье в глубь страны. Если они встречают небольшую деревушку, то объявляют себя авангардом большого отряда, который следует за ними. Перепуганные жители предоставляют им все, что те ни попросят, в том числе и для нужд армии: они же все забирают, но ничего не возвращают. <…> Слухи, передаваемые из уст в уста и разрастающиеся из-за малодушия, сегодня пугают робкие сердца, но назавтра оказываются ложью. Отважные только против трусов, казаки отступают при малейшем сопротивлении. Они пришли не для битвы, а для грабежа». В заключение выражалась уверенность, что жители региона объединятся, вооружатся и защитят свои очаги, жен, детей и родину[815]. Но надежды эти на сопротивление гражданских лиц интервентам не оправдались[816].

Дювиньо поначалу готовился к обороне Эпиналя: забаррикадировали выходы из города, расставили аванпосты, разослали разведчиков. В 2 часа ночи ему сообщили, что патрульных атаковали казаки; докладывали также о маневрах противника по левому берегу Мозеля в целях взятия Эпиналя. Опасаясь, что ему с востока перережут коммуникации с Нанси, Дювиньо решил отступать. Огни на бивуачных кострах французов еще горели, а их колонна уже отступала на Шарм. Этот марш, начавшийся ночью и продолженный без отдыха днем, тяжело дался солдатам, пехота прибыла в Шарм только к концу дня в полном беспорядке, многие отстали по дороге[817]. 1-я дивизия вольтижеров Молодой Гвардии генерала К.М. Менье в 5200 чел. спешила сюда форсированным маршем из Меца.

Эта эвакуация из Эпиналя была бесполезна: Щербатов подумал, что город и регион вообще хорошо защищены, подозревал западню и отошел почти до Бюссана[818].

Так, в ночь на 4 января Эпиналь оказался между двумя войсками и без администрации. В 10 утра мэр Эпиналя Клод Ланнуа получил более точные сведения о противнике: у него нет ни пехоты, ни артиллерии. Эти сведения передали Дювиньо в Шарм, и тот решил вернуться. Своим присутствием он надеялся побудить жителей Вогеза на сопротивление врагу, организовать с их помощью защиту перевалов. Был распущен слух, что кавалерия Дювиньо (а у него в отряде были депо и кирасир, и драгун, и гусар) — авангард императорской гвардии. Отдохнув в Шарме, войско Дювиньо направилось обратно в Эпиналь: пехотинцев везли на реквизированных телегах[819].

Утром 5 января Дювиньо вступил в Эпиналь. Его войска заняли позиции перед городом. Разведчики направлены на Сен-Дье, Ремиремон и Пломбьер, но нигде контакта с врагом не было: его патрулей даже не было видно. Дювиньо ограничился тем, что послал в Арше (в 12 км от Эпиналя) отряд 10-го гусарского полка, и принялся ждать прибытия бригады молодой гвардии.

Двигался 5 января по направлению к Арше и отряд Щербатова. В районе деревни Пуксё произошла схватка французских и русских кавалеристов. Ф. Бувье писал, что Дювиньо показалось, будто бы он имеет дело с 1500 казаков[820]. Но всего у Щербатова, учитывая комплектацию полков к тому времени, было около 700–750 чел. Численность французов и в рапорте Щербатова, и в письме чрезвычайного комиссара в Нанси сенатора графа Ж.-В. Колшена военному министру генералу А.-Ж.-Г. Кларку от 4 января указана примерно в 300–400 чел.[821]

Авангард отряда Щербатова — Уральские казаки подполковника Назарова (190 сабель) при поддержке 150 тептярских казаков — после достаточно жаркой схватки опрокинул французских кавалеристов, отбросил их за Арше и преследовал еще с четверть лье.

Щербатов рапортовал 6 января Шварценбергу из Арше, что 100 пехотинцев, залегших в зарослях кустарника, попытались поддержать своих кавалеристов, приостановив своим огнем их преследование. Наступившая ночь помогла французским стрелкам отойти к Эпиналю.

В схватке под Арше многие французы были убиты, а 12 попали в плен. Потери же казаков, по рапорту Щербатова такие: один унтер- офицер и два рядовых ранены, пять лошадей пали[822]. Плененных двух совсем молодых новобранцев из Лиона отпустили домой, чтобы те рассказали всем, что «союзники не ведут войны с французами, не желают им зла, а, напротив, хотят мира и спокойствия для французской нации». Щербатов в рапорте выразил надежду, что возвращение этих двух новобранцев домой «заставит изменить то мнение, которое французское правительство столь старательно распространяло в умах крестьян и буржуа»[823]. Ф. Бувье, комментируя это донесение Щербатова, заметил, что несколько дней спустя казаки Щербатова подвергнутся чувствительным ударам этих самых якобы «не желающих более служить» молодых новобранцев[824].

Щербатов сообщал также, что у противника в Эпинале возможно до 4000 пехоты, так как между Эпиналем и Нанси видели три больших бивуака. Испанский лейтенант Торрес, находившийся в заключении в Нанси, узнав о приближении войск союзников, нашел средство бежать и наткнулся на отряд Щербатова. Этот испанец рассказал, что, по слухам, в Меце до 30 000 конскриптов, из которых 15 000 будут отобраны в Молодую Гвардию и отправлены в Голландию. В самом Нанси — гарнизон от 1000 до 1500 чел.[825] Щербатов писал о том, что многие обыватели недовольны правительством и не хотят браться за оружие: «…плененные мною были просто счастливы, что они больше не будут служить»[826].

Этот рапорт, направленный как в главную квартиру Шварценбергу, так и Барклаю де Толли, имел следствием приказ М.И. Платову от 6 января с 5 казачьими полками быстро идти вперед и поддержать Щербатова при взятии Эпиналя. После взятия Эпиналя Щербатов должен был идти к Нанси, а Платов — к Миркуру и Нёшато[827].

После схватки с кавалеристами Дювиньо 5 января, зная о том, что авангард вюртембержцев в этот день занял Тан, Щербатов решил остаться на ночь в Арше. Провел он здесь и следующий день, рассылая по обоим берегам Мозеля партии.

Дювиньо же 5–6 января сохранял свои позиции у Эпиналя, защищая дороги на Пломбьер, Рамбервильер и Ремиремон. Он знал о продвижении вюртембержцев через перевал Бюссан, а баварцев — в направлении Сен-Дье и, возможно, Рамбервильер. Последнее движение угрожало отрезать ему пути отступления к Нанси. Дювиньо посоветовался с офицерами, и они решили опять отступить на Шарм. Сначала ушли пехотинцы. Кавалеристы Дювиньо, как это следует из письма Колшена Кларку из Нанси, еще некоторое время задержались в Эпинале, давая возможность перевезти архивы и покинуть город представителям властей[828].

Вечером 7 января, получив обещание поддержки от вюртембержцев и узнав об отступлении колонны французов из Эпиналя, Щербатов занял город без какого-либо сопротивления со стороны горожан или национальных гвардейцев.

Сначала казаки остановились в фабурге Капуцинов. Первая встреча эпинальцев с грозными и неведомыми казаками описана у Ш. Шартона. Под стены Эпиналя 7 января 1814 г. первоначально прибыл отряд из 12 казаков[829]. «Эти люди, которых жители города еще никогда не видели, были среднего роста и восседали на невысоких татарских лошадях, они носили бараньи шапки, шинели и широкие панталоны из серого сукна, были вооружены саблей, парой пистолетов, кнутом и длинной пикой <…> вся одежда была в сильно плохом состоянии»[830]. Жители, справедливо полагая, что казаки любят алкоголь, преподнесли им несколько стаканчиков водки. Казаки подношение приняли, но попросили, чтобы хозяева отведали напиток первыми[831].

После угощения казаки быстро обследовали город, который был «мрачный и тихий», и ушли той же дорогой на Ремиремон, что и пришли. Но уже час спустя, писал Шартон, отряд в 2000 казаков вошел в Эпиналь, пересек город, оставив в нем несколько постов, и встал лагерем на плато Мадлен, что расположено за Эпиналем в сторону Нанси[832].

Город был обложен реквизициями: провиант, вино, водка, одежда и обувь. Впрочем, как свидетельствует тот же Шартон, вели казаки себя «достаточно хорошо, не позволяли себе никаких грабежей, удовлетворившись кражами: после их посещения ратуши исчез расшитый серебром мундир мэра, который, возможно, стал жертвой их алчности»[833].

Щербатов докладывал из Эпиналя Шварценбергу 7 января, что еще из Ремиремона он отправил партию в разведку на Пломбьер и Фонтенуа. Разведчики вернулись, ничего не обнаружив, а посылать их к Лангру Щербатов не решился — слишком далеко. Он оправил партию в противоположную сторону к Шлеттштадту, чтобы установить связь с летучим отрядом Шайблера: ожидалось, что этот отряд разведчиков вернется только 8 января после обеда, ибо расстояние было довольно большое. Единственное, что удалось установить, — это расположение вражеского арьергарда в трех лье от Эпиналя в Шарме[834].

Ф. Бувье, основываясь на донесениях Э. Груши Э.Ж.Б. Мийо и К. Виктора Л.А. Бертье, указывал, что 7 января после занятия Эпиналя сотня казаков сделала вечером набег на Рамбервильер (в рапорте Щербатова об этом рейде ничего нет). Часть казаков остановилась на дороге из Рамбервильера в Эпиналь, а 8 казаков взяли местного мэра А. А. Жерара в заложники, чтобы поторопить горожан собрать реквизиции провианта и фуража. Но уже вечером казаки оставили Рамбервильер и отбыли в направлении Сен-Дье[835].

8 января отряд Щербатова выступил из Эпиналя на Таон-ле-Вож, что расположен в 7 км к северу от Эпиналя по дороге на Нанси[836]. 9 января уже из Таон-ле-Вожа казаки начали движение дальше по дороге в направлении к Шатель-сюр-Мозелю, когда увидели выдвинувшиеся против них из Нанси пехотинцев и кавалеристов…

8 января Виктор получил от мэра Рамбервильера письмо, в котором сообщалось, что противник выставил посты со стороны Эпиналя и готовится занять позиции под Рамбервильером[837]. Мэр сообщал, что казаки были уже в Эпинале, Таон-ле-Воже, Сен-Дье[838]. В этот день Виктор встретился с Бертье и, обсудив события 6 и 7 января под Арше, Эпиналем и Сен-Дье, принял решение о контрнаступлении против казаков. Успех этой контратаки Виктора помог бы выиграть время для подхода подкреплений Нея и удержать союзников в Вогезах[839]. Стремясь оттеснить казаков, Виктор поручил Груши отправить на Рамбервильер 3-ю драгунскую дивизию Бриша (1600 человек).

Между тем 9 января в Рамбервильере вновь появилось около 200 казаков. Из Пуксё Щербатов писал Шварценбергу 10 января об успехах разведки во главе с австрийским офицером графом Люнелем де Кортомиглио. 9 января из Эпиналя были отправлены две партии: одна направо на Рамбервильер под руководством графа Люнеля де Кортомиглио, другая — налево на Миркур во главе с адъютантом Щербатова Сониным[840].

В полдень 9 января 60 казаков расположились в Рамбервильере на площади перед ратушей: зачитали Франкфуртскую декларацию и снова потребовали провианта. Другая группа казаков остановилась перед городскими воротами. Им удалось перехватить посыльного Виктора, направлявшегося с депешей в Эпиналь. Но уже в 2 часа пополудни 6-й драгунский полк из дивизии Бриша появляется на окраине города, в то время как полковник Хофмайер со 2-м драгунским полком огибал Рамбервильер, чтобы занять дорогу на Эпиналь. Казаки столь спешно отступали, что даже посыльный Виктора сумел от них сбежать[841].

Каждая из сторон сообщала о своем успехе. Journal de l'Empire от 14 января напечатала краткое сообщение об успехах французов под Эпиналем и Рамбервильером: 60 казаков взяты в плен, а начальник штаба дивизии Бриша бравый Лакондамен лично убил двух из них и нескольких ранил[842]. Об успехах рапортовал 10 января и Щербатов: проведенная отрядом Люнеля де Кортомиглио разведка установила, что в Шарм, Маньере, Баккара, Раоне и вокруг Сен-Дье обнаружены силы противника, а в Брюйере и его округе — части генерала А.Н. Сеславина. Но еще более важно, что эта партия захватила французского унтер-офицера из гусар, который вез письмо от маршала Виктора, герцога Беллюнского генералу Кассаню. Письмо содержало самые точные указания о силах и намерениях Виктора[843]. Щербатов особо отметил перед фельдмаршалом Люнеля де Кортомиглио, который превзошел в своей миссии все ожидания[844].

Одновременно с движением на Рамбервильер еще ночью 9 января пехотная бригада молодой гвардии генерала Г.-Ш. Руссо и отряд Дювиньо вышли из Шарма в сторону Таон-ле-Вожа и Эпиналя. Ш. Шартон и Ф. Бувье излагали события так, как будто навстречу этому отряду и шел отряд Щербатова. Шартон писал, что казаки Щербатова, не желая ввязываться в бой, предпочли отступить от Таон-ле-Вожа к Эпиналю, а французы их преследовали: одна из стычек произошла уже в пригороде Эпиналя на левом берегу Мозеля[845]. Ему вторит Ф. Бувье: «9 января казаки продолжили свое движение, но внезапно были атакованы частями генералов Руссо и Дювиньо. Казаки отступили, но конные егеря полковника Фодоаса гнались за ними по пятам до самых ворот Эпиналя и вынудили оставить город»[846]. Лефевр де Беэн несколько иначе рисует детали картины: солдаты Руссо и Дювиньо атаковали казаков не под Таон-ле-Вожа, а под Эпиналем и не на марше, а на бивуаке. В его изложении в 4 утра французы были уже примерно в лье от Эпиналя, откуда им был виден и город, и бивуаки противника. Атака была для казаков полной неожиданностью: вольтижеры молодой гвардии сделали свои первые выстрелы почти в упор. Казаки бросились в беспорядке бежать, преследуемые французской кавалерией[847].

Ш. Шартон писал, что жители Эпиналя, стремясь посмотреть на сражение, «собрались толпой на мосту через канал Мулен, рискуя получить шальную пулю». Капитан Хеннезель, который выполнял при Кассане функции адъютанта, вскочил на лошадь, обнажил саблю и призвал собравшихся жителей помочь французским солдатам. Но на его призыв никто не откликнулся: в городе оставались главным образом старики, женщины и дети, мужчины все уже были призваны под знамена Бонапарта[848]. Ф. Бувье, ссылаясь на рапорт Колшена от 12 января, в котором использована сомнительная информация из письма префекта Флени от 10 января, писал, что казаки с такой скоростью «взлохматили дорогу», «оставляя на ней следы крови и бросая без жалости многих своих тяжело раненых товарищей, чтобы не задерживать движение», что призыв Хеннезеля к местным жителям был в общем-то бесполезен[849].

Кассань, со своей стороны, докладывал в Нанси, что схватка действительно продолжалась «на улицах города», что у противника было много убитых, в том числе полковник, что французы преследовали врага за пределами Эпиналя еще с четверть лье[850]. Руссо в своем раппорте Лакосту сильно хвалил своих вольтижеров и кавалеристов Дювиньо. Если верить этому рапорту, русские потеряли в этой схватке полковника, унтер-офицера и шесть казаков убитыми и еще несколько пленными. У французов убиты трое и четверо ранены[851].

«Журнал военных движений» рисует такую картину: Щербатов «занял город Эпиналь и продолжал потом марш свой к Нанси, но, встречен будучи у Шарма четырьмя сильными неприятельскими колоннами, должен был по несоразмерности сил своих возвратиться через Эпиналь к селению Туше[852]. Неприятель хоть и теснил его на сем направлении, не успел нанести ему никакого вреда. Один эскадрон неприятельской кавалерии, ворвавшийся в Эпиналь, истреблен казаками, потеряв между прочими и самого полковника своего»[853].

Стороны рапортуют так, как будто они были не на одной войне, а на каких-то разных, например, приписывая противнику потерю «полковника», хотя подтверждения тому так и не было. Историки XIX в. детализировали, но едва ли прояснили картину событий 9 января под Эпиналем: французские авторы вообще полагали, что речь идет не о казаках из отряда Щербатова, а о казаках из отряда Платова[854].

Схватка закончилась к полудню. Таким образом, 9 января еще до обеда французы вернули себе Эпиналь, преследуя отряд Щербатова до Арше. От Арше казаки отошли еще на 3 км к Пуксё: здесь и провианта с фуражом было побольше и к вюртембержской пехоте поближе.

Освобождение Эпиналя весьма воодушевило военачальников французов. Кассань надеялся, что с помощью Руссо удастся вернуть утраченные позиции и остановить противника в Эльзасе. Даже Виктор воспрял духом[855]. Лефевр де Беэн, сравнивая схватку на восточных отрогах Вогеза под Сент-Круа-ан-Пленом и схватку на западных склонах Вогез под Эпиналем, утверждал, что эффект от их обоих был необычайно важен: недоброжелателям императора, утверждавшим, что у него больше нет боеспособной армии, перестали верить. Французы оказались способны не только защищаться, но и контратаковали[856]. В то же время Лефевру де Беэну показалось, что французы сами недооценили свой успех под Эпиналем; по крайней мере, для того, чтобы поддержать войска Руссо, ничего не было сделано. Никто не отдал приказа сконцентрировать под Эпиналем всю дивизию вместе с артиллерией и, контролируя Арше, запереть даже превосходящие войска союзников в верховьях мозельской долины, уже разграбленной казаками[857]. Вместо этого Кассань придумал оригинальное средство избавления от казаков: он отослал супрефектам инструкции, по которым казаков надо было напоить до такого состояния, чтобы они не могли защищаться и после этого напасть на них[858].

Руссо в рапорте утверждал, что жители Эпиналя были необычайно рады освобождению, ибо в течение последних 36 часов они подвергались самому ужасному обращению, казаки нанесли ущерба только порчей имущества на 30 000, не считая громадных реквизиций, которые, правда, большей частью осуществить так и не успели. Казаки часто наведывались в жилища к эпинальцам под предлогом поиска оружия, но более вероятно — для грабежа[859]. Кассань не терял надежды поднять население на массовое сопротивление: печатались прокламации, расклеивались афиши, генерал держал речь перед членами муниципалитета. Но дальше радости дело у эпинальцев не пошло: видя слабость войск Руссо и опасаясь возвращения казаков и их мести, эпинальцы вовсе не собирались браться за оружие и пополнять ряды добровольцев.

Однако радость французов была недолгой: 9 января в окрестностях Эпиналя уже появились части В. Вюртембергского и М.И. Платова.

Взятие «столицы Вогез»

30 декабря М.И. Платов получил приказ перейти со своим отрядом[860] Рейн в Базеле и выдвинуться к Вогезским горам таким образом, чтобы опередить IV корпус В. Вюртембергского и в то же время связать правый фланг Богемской армии с левым флангом Силезской армии. Казакам по пути следования предписывалось пленять рекрутов, приводить к присяге французских чиновников, забирать предназначенные для войск фураж, провиант, амуницию, но ни в коем случае не обижать местное население. Также казаки должны были распространять в муниципалитетах прокламации к французскому народу и делом «выполнять то, что обещано в прокламации»[861].

0 января кавалерия атамана Платова была в Алткирхе. 5 января Платов получил повеление Барклая де Толли следовать к городу Эпиналю. Он, как это явствует из его рапорта Барклаю де Толли, написанному уже в мае 1814 г., действительно торопился: через «гористые, лесные и тесные места» двинулся «поспешно без роздыху»[862]. Вечером 6 января Платов, пройдя около 25 км, достиг Тана. В этот день Барклай де Толли писал Платову: «Генерал-майор князь Щербатов доносит мне, что в Эпинале, куда Ваше сиятельство имеет направление, находится часть неприятельских войск». Платову предлагалось совместно с отрядом Щербатова выгнать неприятеля из Эпиналя, оставить там наблюдательный пост и, усилив отряд Щербатова двумя орудиями, отправить его к Нанси. Сам же Платов должен был идти после Эпиналя к Нёшато, поддерживая справа коммуникации с отрядом Щербатова, а слева у Везуля — с идущими на Лангр австрийцами[863]. Барклай де Толли писал из Базеля в тот же день и Шварценбергу, что получил известия от Щербатова о нахождении неприятеля в Эпинале, куда уже двигался отряд Платова[864].

М.И. Платов якобы получил предписание Барклая де Толли в 7 утра 8 января в Сен-Амарене[865]. Едва ли это было действительно 8 января: от Тана до расположенной в 9 км к северу коммуне Сен-Амарен за сутки можно было не то что проскакать, а пешком пройти. К тому же Вейль указывал, что 7 января Платов был уже за Бюсаном в 30 км от Сен-Амарена в Солсюр-сюр-Мозлоте[866], 8 января — в Элуа[867].

Судя по рапорту самого Платова от 10 января Барклаю де Толли, 9 января в час пополудни отряд атамана прибыл в Пуксё и соединился с отрядом Щербатова[868]. 9 января Платов писал В. Вюртембергскому в Ремиремон: «Вашему королевскому Высочеству сегодня имел я честь донести, что неприятель к городу Эпиналу приближается. Теперь же я, приближаясь к оному городу и соединившись с отрядом господина генерал-майора князя Щербатова, лично удостоверился от него, что неприятель занял сей город и стоит, как сам он, князь Щербатов, лично видел, в четырех колоннах пехоты и 5 эскадронах кавалерии с тремя орудиями[869]. Но удостоверительно, в рассуждении скрытых мест, дознать о числе орудий было невозможно, равно и о том — все ли тот неприятель, который занял город или, быть может, и еще прибавился. А как неприятельские аванпосты находятся уже впереди города отделенно от оного на дороге, идущей на деревню Пуше, и в дефилейных местах, то я решился сии аванпосты при будущем рассвете не позже 7 часов утра сбить и открыть к самому городу Эпиналу. Но, как места неприятельскою пехотою занимаемые, есть дефилейные и непроходимые, так что одною кавалерию действовать невозможно, да и аванпосты неприятельские должен я сбить Донскою конной артиллериею, при мне находящеюся, то посему необходимо нужна в лицо неприятелю пехота, каковой у меня нет». Платов просил подкрепить его 4 или, по крайней мере, 3 батальонами вюртембержской пехоты, за сбережение которых он готов был поручиться своей честью. Впрочем, атаман обещал на следующий день все еще раз разведать и доложить[870]. Итак, Платов планировал 10 января атаковать французов «казаками моими и в отряде генерал-майора князя Кудашева[871] состоящими», но из-за того, что неприятельская пехота перекрыла все и без того труднодоступные подходы к Эпиналю, устроив засеки, завалы и засады, не имея поддержки союзной пехоты, от этого плана отказался[872].

Между тем сам кронпринц В. Вюртембергский полагал, что если такой сильный противник, как засевший в Эпинале, решит сопротивляться, то никакие «три батальона» все равно не помогут[873].

Эти планы и, главное, запрашиваемая у вюртембержцев помощь, вызовут резкую критику со стороны историка М.А. Вейля и сарказмы со стороны историка Ф. Бувье. Послание Платова от 9 января, по мнению Вейля, характеризует в целом робкую манеру действий донского атамана на протяжении всей кампании 1814 г.: «воображаемые страхи, которые постоянно парализовывали его операции и мешали его казакам сделать что-либо хорошее», в конце концов утомили русского императора. Александр I «устав от его малодушия, тем более опасного в сочетании с наглым бахвальством», отстранил Платова от командования казачьим корпусом[874].

Взявшийся судить победителей Вейль критикует не только медлительность и нерешительность Платова, но и общий характер командования союзников. Вейль подводит читателя к мысли, что отряд Платова оказался под Эпиналем в общем-то случайно, по крайней мере, его появление здесь не соответствовало замыслам главнокомандующего армией.

Историк цитирует письмо командующего резервом М.Б. Барклая де Толли от 9 января 1814 г. из Алткирха Шварценбергу, из которого, по мнению Вейля, становится ясно, что главнокомандующий хотел видеть отряд Платова двигавшимся в направлении Нёшато, а это Барклай де Толли приказал Платову соединиться с Щербатовым в Эпинале. Барклай де Толли спешит успокоить Шварценберга, что отдал Платову распоряжение после оккупации Эпиналя сразу же двигаться через Мирекур на Нёшато, откуда отправить партии на Бар-ле-Дюк и наладить связи слева от Лангра с австрийцами, а справа — с князем Щербатовым. В Эпинале же для поддержки коммуникаций оставить только несколько казаков, которые останутся здесь до подхода войск Наследного принца В. Вюртембергского[875].

Вейль, подчеркивая, что Барклай де Толли отдал Платову приказ, «даже не озаботившись согласовать его с генералиссимусом», раскритиковал подобную манеру взаимодействия союзников: можно констатировать «оригинальный характер взаимоотношений между союзными генералами, конфликты, которые почти ежедневно имели место между самыми высокопоставленными командирами и, как результат отсутствия единства в управлении, ошибки»[876]. Вейль пытался представить дело так, что генералы часто (как в случае с приказом Барклая де Толли Платову) принимали решения «интуитивно», не согласовывая их с главнокомандующим, а когда их распоряжения уже были приняты к исполнению, пытались придать своим приказам более или менее вразумительный смысл, сделать вид, что предугадали замыслы и намерения главнокомандующего.

Мы видели, что 6 января Барклай де Толли действительно писал М.И. Платову, чтобы тот поспешал к Эпиналю. В тот же день Барклай де Толли поставил в известность об отданных Платову распоряжениях Шварценберга относительно желания Шварценберга видеть Платова под Нёшато… в «Журнале военных движений» за 2 января указано: «…корпус вюртембергских войск послан к стороне Люксейля; а легкий корпус Платова через Эпиналь к Нёшато»[877]. В предписании от 6 января Барклай де Толли, обращаясь к Платову, писал: «…в Эпинале, куда Ваше сиятельство имеет направление…»[878]. Так что Барклай де Толли в предписании от 6 января Платову не менял его маршрут движения, а просил ускорить само движение, и каких-то расхождений с намерениями Шварценберга в этом отношении нет.

Акцентируя недостатки в действиях союзных армий, Вейль, с другой стороны, укоряет и французских маршалов (в первую очередь, Виктора), его главный императив: все могло бы быть по- другому[879] Даже такое малозначительное наступательное движение французов, как под Эпиналем, вызвало в союзных штабах обеспокоенность, писал Вейль. Можно предположить, что если бы Виктор со всем тем, что он имел у себя под рукой да с резервами из Нанси, действовал более энергично, то ему удалось бы не только замедлить и значительно задержать продвижение колонн союзников через Вогезы, но и закрыть им доступ к бассейну реки Мозель и даже создать угрозу коммуникациям войск Богемской армии, двигавшимся на Лангр и Везуль[880]. Такой результат не мог быть достигнут мгновенно, но в той ситуации, в какой находилась Франция, было важно прежде всего выиграть время, как можно дольше задержать союзников. 10 января это было еще возможно, но не было сделано[881].

10 января IV корпус В. Вюртембергского подтянулся к окрестностям Эпиналя и расположился между Элуа и Сен-Набором[882].

На совещании с кронпринцем В. Вюртембергским был принят план совместных атакующих действий: пехота вюртембержцев будет выбивать неприятеля из дефилейных мест, атакуя Эпиналь по главной дороге, а казаки Платова с частью казаков Щербатова[883] пойдут слева в обход Эпиналя на Ле Форж, чтобы действовать неприятелю во фланг, в то время как один полк из отряда Щербатова займет справа от Эпиналя дорогу на Брюйер, а три полка Грекова 8-го уйдут вперед к Шарму, чтобы не допустить при отступлении неприятеля соединения его с другими войсками[884]. Конечно, такой план, предусматривающий взаимодействие частей на основном направлении удара с фланговыми маневрами трех казачьих групп, требовал согласованности и точного хронометража, что на незнакомой пересеченной и лесистой местности было непросто осуществить.

Об этом же плане сообщалось и в рапорте от 10 января из Пуксё Щербатова Шварценбергу. Щербатов писал, что на следующий день, 11 января, Наследный принц Вюртемберга намерен атаковать Эпиналь, а отряд генерала графа Платова при этом будет действовать слева и впереди за Эпиналем, чтобы отрезать отступление врага или предотвратить получение им подкреплений из Шарма. Щербатов писал, что также примет участие в атаке на Эпиналь и в случае ее успеха он мог бы далее двинуться в зависимости от обстоятельств на Нанси или Туль, чтобы выйти на дорогу из Страсбурга в Париж[885].

В тот же день, 10 января, от М.Б. Барклая де Толли из Алткирха на имя М.И. Платова в 7 вечера было отправлено предписание совместно с Щербатовым неприятеля из Эпиналя изгнать[886]. В случае, если враг окажется достаточно силен, следовало просить помощи у кронпринца В. Вюртембергского[887]. Предписание это запоздало, события развивались быстрее.

11 января кронпринц В. Вюртембергский повел общее наступление на Эпиналь. Наступление IV корпуса велось тремя колоннами, по обоим берегам Мозеля. Колонна генерала Л.Ф. Штокмайера[888], в состав которой входили два батальона пехоты 9-го полка и два батальона 7-го полка, двинулась в 8 утра по правому берегу Мозеля от Элуа через Досель на север через Эпинальский лес, чтобы подойти к Эпиналю с востока. Рядом, по правому же берегу, для связи между первой и второй колоннами шел 2-й пехотный полк генерала К.Ф.Д. фон Деринга. Параллельно ему по левому берегу Мозеля прямо на Эпиналь через Пуксё, Арше и Динозе шла вторая (средняя) колонна фельдцейхмейстера графа Ф. Франкемона. Фланги ей прикрывали три эскадрона 2-го егерского полка подполковника фон Гайзберга. Здесь же находились одна конная батарея и две пешие. Третья колонна генерала К.А.М. Йетта фон Мюнценберга вышла из Пуксё в 5 утра и двигалась через Дуну и Вьё-Сен-Лоран левее колонны Франкемона, чтобы подойти к Эпиналю с запада. Эту колонну прикрывали четыре эскадрона 4-го егерского полка майора фон Рейнхардта. Здесь же двигалась еще одна батарея из шести орудий. По той же дороге вслед за Йеттом шел в резерве 3-й драгунский полк полковника Вагнера с четырьмя орудиями под общим командованием Адама Вюртембергского[889].

По согласованию с кронпринцем В. Вюртембергским вместе с колоннами Штокмайера и Йетта совершали обходной маневр по лесным проселкам для удара во фланги противнику и казаки. Полки бригады Кайсарова и отряда Щербатова с несколькими пушками, обходя Эпиналь справа через селение Фонтене[890], закрепились на дорогах, ведущих от Эпиналя на восток к Брюйеру и Рамбервильеру. Направление их дальнейшего движения — Шатель-сюр-Мозель, чтобы отрезать отступающих из Эпиналя по правому берегу реки от Шарма. Под прикрытием этих полков колонна Штокмайера без проблем прошла через лес и остановилась на опушке, ожидая, перед тем как дебушироваться, подхода второй колонны Франкемона на высоту Сен-Лорен. Остальные казачьи полки под непосредственным командованием Платова, описывая большую дугу, наступали левее колонны Йетта. Они двигались по левому берегу Мозеля, в обход Эпиналя с запада на деревню Ле Форж, через лес Лимбо по болотистой и лесистой местности в направлении Шарма, чтобы отрезать неприятелю пути отступления: впереди всех шла в составе двух полков бригада П.М. Грекова. Арьергард вюртембержцев (батальон пехоты, артиллерийский парк и обоз) занял Ремиремон и окрестности. Всего же войска союзников, атаковавшие французов в Эпинале, насчитывали 15 батальонов, 12 эскадронов, 24 орудия[891].

А. Бошам о сдаче французами Эпиналя писал высокопарно и туманно, а роль казаков трактовал с инфернальной интонацией, как будто накануне горожане с этими казаками водки не пили: когда Платов направился к Шарм, чтобы отрезать отступление французам, «несколько сотен поспешно вооруженных вогезцев рассеялись; в Эпинале больше не осталось надежды противостоять потоку казаков, одно только имя которых вселяло ужас»[892]. «На сей раз горожане не пошли глазеть на новую стычку, а благоразумно остались сидеть по домам»[893], - писал Ш. Шартон.

Из изложения событий Вейлем, Шюке и Богдановичем видно, что, строго говоря, сам Эпиналь атаковали не столько казаки, сколько вюртембержцы: «Генерал Деринг, подойдя к городу, <…> завязал с неприятелем упорное дело и на плечах его ворвался в ближайшую улицу. Как только, по всей вероятности, французы тогда уже получили сведение о наступлении к городу значительных союзных сил, то, не решаясь долее удерживаться в своей позиции, стали поспешно отступать к Шарму»[894]. Руссо понимал грозящую ему опасность и заблаговременно отправил из города основную часть войск, оставив в качестве арьергарда батальон Дево: вольтижеры храбро сражались, в течение часа удерживая вюртембержцев[895].

Отступление из Эпиналя было проведено с такой скоростью, что вюртембергская артиллерия не успела занять позиции для обстрела: французы ушли. В. Вюртембергский со своей медлительной и уставшей пехотой не мог нагнать французов, но, рассчитывая на обходной маневр казаков Платова, приказал своим кавалеристам (3-й драгунский полк Вагнера, 2-й егерский полк Гайзберга и два эскадрона 4-го егерского полка Рейнхардта) и конным артиллеристам (7 орудий) преследовать неприятеля. Принцу В. Вюртембергскому, как писал Шартон, показалось, что местный эпинальский замок еще занят врагом, и он организовал на него атаку, никого там, впрочем, не обнаружив[896].

Пехотинцы Руссо, отстреливаясь от наседавших вюртембержцев, отступали по дороге через Таон-ле-Вож и Игне к Шарму в полном порядке, двумя отрядами: один шел по левому берегу Мозеля, другой — по правому. В качестве авангарда у французов двигались кавалеристы Дювиньо. Когда французская кавалерия вступила в расположенную на левом берегу Мозеля Таон-ле-Вож, то по ним неожиданно слева дали залп казаки отряда Грекова 8-го, которые, как и предусматривал план сражения, прибыли сюда еще утром по дороге через Домэвр-сюр-Авьер[897]. Казаки атаковали французскую кавалерию, опрокинули ее и захватили 6 офицеров и 80 рядовых[898]. Бувье и Лефевр де Беэн писали, что кавалеристы Дювиньо несколько раз контратаковали казаков и расчистили дорогу к отступлению пехотинцам[899]. Преследование было продолжено: телами французов оказалось устлано 3 км дороги от Таон-ле-Вожа до Игне[900].

Детали этого отступления французов по долине Мозеля содержатся в рукописи бывшего кюре из Таон-ле-Вожа Фьеля, который зафиксировал историю, рассказанную ему уже очевидцем событий — Буржуа, кюре из Игне. Этот манускрипт Фьеля цитировали сначала на полутора страницах историк коммуны Шатель-сюр-Мозеля А. Десель[901], затем, более подробно, аббат Огюстен Констан Оливье, автор двухтомника по истории Таон-ле-Вожа[902].

О.К. Оливье (видимо, вслед за Буржуа и Фьелем) героизировал молодых французских конскриптов и порочил казаков: «…Вюртембержцы наступали на пятки нашим бедным новобранцам, которые, тем не менее, продолжали свой отход под перекрестным огнем противника, который стрелял с близкого расстояния, прячась за изгородями, заборами, стенами. Казаки же, смелые только, когда их никто не атакует, бежали, как стадо овец, от двух или трех кавалеристов, выдвинувшихся на них. На дороге на Домэвр, <…> когда они стреляли по французам, один кавалерист рассеял казаков, как тучу птиц, притворившись, что бросается на них. Отступление наших солдат было замедлено по причине всех этих трудностей, и вскоре они увидели на холмах у Игне первые линии армии казаков, которые хотели перерезать им путь. Под перекрестным огнем наши солдаты не потеряли храбрости. Они заняли свои боевые позиции и приготовились сражаться: если они не могут победить, то могут хотя бы продать свои жизни как можно дороже. Ужасная битва развернулась тогда на равнине перед Игне. Генерал Кассань приказал построить батальонное каре, в центре которого он расположился сам с единственной пушкой, которой располагал. Затем он приказал двигаться этому каре вперед в направлении Номекси. Враг несколько раз пытался прорвать ряды пехотинцев, но тщетно. Как только он имел смелость подойти слишком близко, батальон раскрывался и в дело вступала пушка. Такая перестрелка продолжалась до Херонньер»[903]. Лишь «разрывы в рядах казаков позволили колонне продолжить движение». Сражение продолжилось на территории самой деревни, «на каждом шагу встречались солдаты, бьющиеся попарно»[904].

Среди отступающих французских войск находилось несколько представителей местной администрации. Казаки точным выстрелом из пушки разбили их экипаж, уложив одновременно на землю пять человек эскорта. В экипаже ехали префект департамента Вогезы барон империи Луи-Александр Имбер де Флени и его помощник — генеральный секретарь департамента Николас Вельш, который был легко ранен. Тем же ядром убило лошадь под супрефектом Ремиремона Мортемаром-Буасом[905].

Оставшийся без лошади Мортемар сумел скрыться в соседнем лесу, а оттуда через поля и сады перебраться в Игне, где спрятался в доме кюре. Но как было укрыть супрефекта от вюртембержских офицеров, что в скором времени прибыли в деревню? Кюре пришла в голову счастливая идея: он переодел супрефекта в свою рясу и представил вюртембержским офицерам как местного пономаря. Офицеры же лишь заметили, что на следующий день они хотели бы его видеть «звонящим к мессе, зажигающим свечи на алтаре и поющим на аналое»[906].

Ядро, которым разбило экипаж функционеров, благодаря хлопотам все того же кюре долгое время хранилось в школьном музее в Игне[907]. Но и некоторые другие снаряды французы также превратили в «места памяти». В ходе сражения одно из ядер попало в стоявший на окраине Игне дом, хозяин которого потом с юмором выведет под застрявшим в стене снарядом надпись: «Из русского, которым я был, 11 января я стал французом»[908].

В регистре приходского кладбища Игне есть запись, сделанная рукой кюре, из которой следует, что во вторник 11 января 1814 г., к 3 часам по полудни «при отступлении перед войсками союзников от Ремиремона почти до Шарма», на территории коммуны погибло 15 военных различных полков; их тела погребены на следующий день без церемонии, но с заботой. Место, где они были погребены, — Бас-де-ля-Херонньер, что примерно в километре от деревни[909]. «Враг хоронил своих повсюду, где они находились», но особенно много было похоронено при въезде в Игне: большое количество человеческих останков потом будет здесь найдено при строительстве железнодорожной платформы[910].

Между тем, пока супрефект прятался по садам и лесам, французы продолжали свое тяжелейшее отступление: на протяжении 3,5 км от Игне до Номекси «многие были взяты в плен, и сам префект попал в руки вюртембержцев»[911], - писал Оливье. А. Дессель добавил, что деревня Номекси была подвергнута разграблению[912]. Сражение продолжалось почти до окраины Шарма, в которой укрылись остатки французов. Ночь разделила сражающихся: казаки числом около 1500 стали на квартиры в Шатель-сюр-Мозеле и в Номекси, где и находились до 14 января, увлеченные реквизициями разнообразных товаров, необходимых для своего содержания[913].

Конечно, точно определить потери сторон очень сложно: показания слишком противоречивы. Если верить донесению Колшена от 12 января из Нанси, то «значительны» были потери вюртембержцев[914]. Читая Оливье, также можно подумать, что французы даже победили: «Потери союзников были более серьезными. Две братских могилы были заполнены их трупами: одна — в От-дю-Белье, где еще виден Крест Казаков, поставленный на память об их захоронении, другая — недалеко от Игне, слева от старой дороги на Нанси»[915]. Понятно, что не всем победоносным реляциям надо верить на слово, но считать потери «братскими могилами» — еще хуже. Только Лефевр де Беэн признал, что потери французов были «очень серьезные»: от первого батальона вольтижеров, который в качестве арьергарда защищал Эпиналь, осталось только несколько человек. Убит и командир батальона; ранен Руссо. Большие потери среди кавалеристов Дювиньо, оставлены многие повозки, потеряны экипажи с багажом генералов, пленен префект[916].

Официальный рапорт вюртембержцев сообщает только о нескольких с их стороны раненых, а порывшийся в архиве Штутгарта Франц фон Хиллер уточнил: 1 убитый, 9 раненых[917]. «Журнал военных движений» упоминает, что «ударившие в тыл и оба фланга» союзники поражали неприятеля «на всем пути его отступления к Шарму, куда он с малыми остатками успел спастись уже ночью». Можно верить, что артиллерия картечными выстрелами нанесла действительно «чувствительный вред» французской пехоте. «Кавалерия же противника почти вся истреблена нашими казаками по собственному показанию старших офицеров ея, в плен к нам попавшихся. Дорога от Таон-ле-Вожа до Игни завалена убитыми, оружием и амунициею»[918].

Потери французов могли бы быть, конечно, и больше, если бы союзникам удалось полностью завершить обходной маневр. В. Вюртембергский в рапорте Шварценбергу из Эпиналя 12 января сетовал одновременно и на плохие дороги, и на Платова: «Атака на Эпиналь была произведена согласно отданным приказам, но атаман Платов уклонился влево со своей артиллерией и кавалерией и направился к Таон-ле-Вож. <…> Генерал Греков, который был авангардом Платова, уже занял Таон-ле-Вож, когда французская колонна только подошла к этой деревне…»[919]

За отрядом Грекова следовали в обход Эпиналя на Ле Форж казаки Платова с частью казаков Щербатова. Как писал Лефевр де Беэн, Платов счел дорогу по правому берегу через Фонтене слишком трудной, отправив туда лишь часть отряда Щербатова, а основные силы казаков вместе с их артиллерией направил по левому берегу на Таон- ле-Вож по долине Авьер[920]. Вейль акцентирует вину Платова: его отряд потерял время, пересекая лес перед Ле Форже. Получилось, что «казачья артиллерия, приведенная генералом Кайсаровым, поздно дебушировалась из леса Форже и вынуждена ограничиться преследованием противника отступающего в Шарм». Если бы казаки Платова шли правее или вышли раньше, то колонну Руссо смогли бы зажать с двух сторон артиллерийским огнем и принудить сложить оружие[921].

Щербатов в своем рапорте от 11 января Шварценбергу опоздание отряда Платова к месту боя объяснял объективными трудностями: это «плохое состояние дорог» не позволило Платову вовремя подтянуть артиллерию для удара по колонне Руссо[922]. На неудобство местности для передвижения артиллерии указывал и Шартон: «потери французов были бы еще больше, если бы конная артиллерия врага неожиданно не отстала в погоне»; выходя в поводу по просеке Домэвр-сюр-Авьер и желая сэкономить время, она направилась через соседний холм, но застряла у пруда[923].

Платов в своем рапорте из Номекси (Платов именовал это селение как Нонси) 12 января Барклаю де Толли в общем-то признает, что это вюртембержцы выбили французов из города и только после этого казаки атаковали французов с разных сторон[924]. Что касается вопроса о своем «опоздании» накануне, то Платов обошел его молчанием, подчеркнув, что неприятель «сильно упорствовал, отстреливаясь пушками»[925]. Но его казаки проявили храбрость, и все, в общем-то, окончилось победой: «…неприятель был жестоко поражаем и ретировался с большими потерями <…> за реку Мозель до самого Шарма»[926]. В результате атаки казаков Грекова, если верить рапорту Платова, «вся неприятельская кавалерия, составленная из Молодой гвардии, была истреблена совершенно, со взятием в плен всех командовавших ею начальников и офицеров». Потери же казаков Платов расценил в 25 убитых, раненых — 18[927]. Платов докладывал, что неприятельская «пехота, которой едва осталось и 1000 человек, спаслась бегством уже в ночное время в город Шарм»[928].

Итак, если верить рапортам союзников, всего в ходе сражения 11 января из 4600 французов, которые были утром в Эпинале, только около 1000 добрались до Шарма. Только всех пленных было до 500 рядовых и более 30 офицеров[929]. Платов докладывал, что, возможно, погиб сам генерал Руссо. Руссо был только ранен, а вот в плен попали другие важные лица: префект Флени, генеральный секретарь Вельш, мэр Эпиналя Лонуа «и другие видные горожане»[930].

Сражение за Эпиналь было последним шансом для французов защитить Вогезы. 12 января утром второй корпус Виктора начал движение на Люневилль и Сен-Николя-дю-Пор, а оттуда — на Гондревиль и Туль. Оставление Эпиналя деморализовало и солдат, и гражданских. Как писал Шюке со ссылкой на Бувье, 10 гусар 3-го полка и 11 егерей 27-го полка, все старые и проверенные солдаты, эльзасцы и лотарингцы, дезертировали, а муниципалитет Нанси отказал Груши в 14 000 франков[931].

В тот же день IV корпус В. Вюртембергского отправил половину полка пехоты и полк кавалерии на Рамбервильер, а 13 января оставил Эпиналь, где его заменила бригада баварцев Рехберга. В Эпинале же утвердилась новая власть: во главе департамента поставлен баварец граф Йозеф-Людовик Армансперг, который в специальной прокламации, обращенной к вогезцам, утверждал, что он хочет управлять «как по справедливости, так и по-отечески». Здесь союзники поместили артиллерийский парк и устроили госпиталь[932].

Казаки Щербатова остались на некоторое время в округе Шарм, откуда «продолжали поиски свои за неприятелем до Нанси и Туля»[933], а Платов, подождав пока войска Вреде займут Эпиналь, 14 января с пятью полками казаков направился на Миркур, планируя на следующий день уже быть в Нёшато[934].

Сибирские «монстры» и французские «мраморные сердца» в Нёшато

После Эпиналя отряду М.И. Платова, как мы видели, было предписано идти через Миркур на Нёшато, откуда отправить партии на Бар-ле-Дюк и наладить связи слева от Лангра с австрийцами, а справа — с князем Щербатовым, которому, в свою очередь, приказано идти на Нанси. При этом некоторое количество казаков для поддержки линии коммуникации должно было остаться в округе Эпиналя, ожидая подхода войск принца В. Вюртембергского[935].

Эпиналь был занят вюртембержскими войсками 11 января, а Платов с Щербатовым двинулись в указанных им направлениях только 14 января. Эта задержка вызвала у Вейля очередной «антиплатовский» пассаж. Может быть, иронизировал Вейль, это стояние объясняется специфическим пониманием Платовым своей роли командующего кавалерийским авангардом: вместо того чтобы идти впереди войск, он защищал Эпиналь от атаки, «которую просто некому было произвести»[936]. Вейль укоряет Платова за то, что союзники после схватки под Эпиналем из-за бездействия Платова потеряли на этом участке контакт с противником и потому имели смутное представление о его местонахождении[937].

Ночь с 11 на 12 января казаки Щербатова и Платова провели соответственно в Шатель-сюр-Мозель и в Номекси. Утром 12 января Платов, находясь в Номекси, изъявил генерал-майору Грекову 8-му благодарность за действия 11 января и отправил его бригаду на Шарм, усилив еще одним полком: во взятии Шарма участвовал полк из отряда А.Ф. Щербатова — Оренбургский № 3 казачий полк под командованием майора Я.Г. Белякова. Платов приказал преследовать французов «до полного уничтожения», «не жалея даже на сей случай ни людей, ни лошадей своих», высылая при этом налево и направо малые партии для наблюдения за дорогами, но не подходить при этом слишком близко к Нанси, в котором стоял неприятель в больших силах[938].

Получив известия от Грекова 8-го о марше на Шарм, атаман рапортовал Барклаю де Толли в тот же день: сегодня дополнительно ко вчерашнему под Шармом было взято в плен еще 8 офицеров и 104 рядовых[939]. Однако сражения за Шарм не было: остатки войск Кассаня и Руссо, собранные в Шарме генералом Менье, около 7 утра начали отступление на Нанси. Шарм прикрывал опять-таки только арьергард французов[940]. Кассань счел позицию в Шарме неудобной для обороны и основные силы отправил ближе к Нанси, в Флавиньи, на соединение с расположенным там вторым полком вольтижеров. Сам же Платов писал 12 января кронпринцу В. Вюртембергскому, что утром противник из Шарма «вытеснен» и «остатки вчерашних колонн», соединившись с теми войсками, что были в Шарме, отступают вместе к Нанси, преследуемые казаками Грекова, «поражая их и беря пленных». Грекову не рекомендовано было близко приближаться к Нанси, ибо там много неприятеля под командованием, возможно, самого Нея. На ночь Грекову предписано было вернуться в Шарм, выставив разъезды на дороге к Нанси[941].

Тогда никто не знал, что Виктор прикажет отступить и оставит Нанси. Как указывал сам Платов в рапорте 12 января Барклаю де Толли, это генерал-майор Сеславин ему сообщал, что неприятель чуть ли не под командованием самого маршала Виктора готов идти большими силами от Люневилля на Эпиналь. Платов полагал, что на следующий день (13 января) станет окончательно ясно, куда пойдет неприятель. После чего он, согласно предписанию, готов был отправиться на Миркур и Нёшато, отставив в Шарме отряд Щербатова[942].

Да и кронпринц В. Вюртембергский, отправив половину полка пехоты и полк кавалерии на Рамбервильер, провел с остальными частями 12 января в Эпинале, также опасаясь контратаки французов и давая отдых войскам[943].

Встретив Новый год, 14 января отряд Платова пришел в движение. Из Шарма его казаки выступили на запад по дороге через Пуссе на Миркур. Оставленный французами под впечатлением поражения при Эпинале, Миркур был занят без единого выстрела тем же вечером[944]. Свои действия атаман представил следующим образом: «Полагая, что враг выдвинется к Люневиллю, я оставался в Шарме до прибытия в Эпиналь войск графа Вреде. После чего, оставив в Шарме князя Щербатова, я с пятью полками казаков направился на Миркур. Завтра я буду уже в Нёшато, где установлю коммуникации слева с принцем В. Вюртембергским, а справа — с князем Щербатовым»[945].

На следующий день после занятия Миркура, 15 января, М.И. Платов поручил П.М. Грекову занять Нёшато, арестовав по возможности префекта, казенные суммы и все бумаги[946]. В тот же день разведчики Грекова были в Нёшато[947].

Нёшато — город в Лотарингии у слияния рек Мёз (Маас) и Музон; здесь располагалась супрефектура департамента Вогезы. Соседние города и деревни: Ребёвиль, Роленвиль и Мон-ле-Нёшато. Историк Нёшато Робер Дюваль оговаривается, что многочисленные труды по истории Нёшато или Лотарингии в целом мало что дают для установления истинного хода событий в этом городе в момент вторжения в январе 1814 г. Другое дело — обнаруженный им анонимный l'Annuaire de Neufchàteau[948] — записки, которые предположительно принадлежат перу страстного бонапартиста, профессора местного колледжа Николя Хеннекена. Р. Дюваль публикует обширный отрывок из этих никогда ранее не издававшихся анналов, который посвящен пребыванию войск союзников в Нёшато, в том числе и в январе 1814 г., и помогает внести некоторую ясность в хронологию событий.

Автор l'Annuaire de Neufchâteau указывает, что еще 15 января 1814 г. около 4 часов дня у стен города появились первые казаки, «о которых нас столь долго предупреждали». Их было 32 человека. Двое из них оторвались от общей массы и на полном скаку ворвались в город. Они покружили по площади, выпили по стаканчику поднесенной им водки и вернулись к ожидавшим их товарищам. Покидая город, они кричали «Да здравствует король!», но этот клич не привлек большого внимания, ибо имя короля не называлось. Жители города было подумали, что на этом «визит» и закончится, однако к 8 вечера все три десятка казаков расположилось бивуаком на слегка уже запорошенной снегом улице Сен-Жан. Командовал ими офицер, который отлично говорил по-французски и даже делал вид, что это его родной язык. Он встретился с помощниками мэра (сам мэр умер в прошлом месяце, а новый еще не был назначен), просмотрел кое-какие городские бумаги, а потом приказал своему отряду ретироваться в соседнюю коммуну Жиронкур, где находился их штаб, предупредив, что на следующий день в город войдут части донских казаков под командованием Платова[949].

Вслед за разведчиками на следующий день, 16 января, прибыл авангард отряда Платова. В рапорте от 17 января Барклаю де Толли Платов докладывал: «…Город Нёшато вчера был занят мною»[950]. Как писал местный мемуарист, 1200 казаков разбили лагерь повыше виноградников на равнине л’Етанш, в то время как их командир (фамилия его не называется) с несколькими казаками из личной охраны вступил в сам город. «Командир был настолько пьян, что был вынужден войти в первый же попавшийся дом, чтобы здесь проспаться. Когда ему стало немного лучше, видя, что он занимает не подходящее для начальника штаба жилье, он перенес свою штаб-квартиру к вдове Кордье. Охрана расположилась в соседних домах, и всю ночь стоял невероятный гам»[951].

На следующее утро 17 января расположившийся на л’Етанш авангард в 1200 чел. сменил диспозицию и встал биваком между дорогами на Лангр и Ламарш. Около двух часов дня по дороге из Миркура прибыл основной отряд донских казаков, как показалось автору l'Annuaire de Neufchâteau, в 8000 человек[952].

Итак, Нёшато занят разведчиками Платова (казаки Грекова 8-го) 15 января, 16 января подошли основные силы авангарда, а утром 17-го — и сам М.И. Платов с остальными полками[953].

Казаки Платова произвели неизгладимое впечатление на местного профессора, который в подробностях описал их вступление в Нёшато. По его словам, двигались они колонной по три человека в шеренге. Впереди под звуки военной музыки, издаваемые дудкой и двумя маленькими барабанами, ехали три казака, «три наиболее отвратительных монстра Сибири». Следующие 12 казаков пели «варварскую песню, которая вселяла страх и ужас». Автор позволил себе небольшое лирическое отступление: сердца замирают и чувство страха наполняет души, когда видишь этих монстров, вышедших из пределов Азии и «обрушившихся на Францию как стая саранчи на обильные нивы»[954].

За этими 12 казаками ехали офицеры, затем везли около 50 различных флагов и штандартов, затем следовало остальное войско. Замыкали колонну шесть артиллерийских орудий. Этот кортеж, «в котором не найдешь и двух людей одетых одинаково»[955], прошел через город и встал лагерем на дороге на Лангр. Платов и его начальник штаба расположились у господина Гоше, а офицеры по другим домам местных буржуа[956].

17 января М.И. Платов из Нёшато рапортует, что неприятеля здесь также (как и в Миркуре) не застали, «который хотя до сего в оном городе в небольшом числе и был»[957], что его казакам достались две пушки и сотня ружей: «А полицейские солдаты разошлись по своим домам, которых выдачи требую я от мэров»[958]. Далее в рапорте приводятся данные разведки, в том числе полученные от Щербатова известия об оставлении французами Нанси[959]. Как это ему и было предписано, заняв Нёшато, Платов отправил налево партию до Лангра, чтобы установиться связь с австрийцами и партию направо для поддержания связи с Щербатовым. Разъезды казаков были выдвинуты севернее, в сторону Вокулера до местечка Домреми[960]. Вейль и вслед за ним Бувье писали, что атаман отправил партии на северо- запад в направлении на Бар-ле-Дюк: разведчики в этот день доложили, что противник отступает к Марне[961].

«Несколькими часами позднее» после занятия Нёшато, как указывал Вейль, Платов получил предписание генерал-фельдмаршала князя К.Ф, Шварценберга следовать через Андело-Бланшвиль к Бар-сюр-Об[962]. Но начать движение оказалось непросто. В ночь с 17 на 18 января разразилась небывалая гроза, сопровождаемая резкой оттепелью, что, как показалось мемуаристу, «посеяло страх в лагере казаков. <…> Вода стояла на два фунта выше моста Руж, что на той же дороге, и вся равнина выглядела из-за паводка, как море»[963].

18 января М.И. Платов рапортовал Шварценбергу, что он отправил на Жуанвиль, расположенный на правом берегу Марны, партию в 500 казаков, чтобы они действовали на большой дороге из Лангра на Шалон. Командиром этого отряда в 500 человек был сын атамана полковник граф М.М. Платов 6-й.[964] В предписании М.И. Платова говорилось, чтобы, переправившись в брод через Мёз, этот отряд двигался на Жуанвиль, «который завтрашний день должен быть занят Вами непременно». Маршрут отряда лежал через Грё, Леруаз, Водевиль, Гармевиль, Суленкур, Сюзанкур, Жуанвиль. После занятия последнего города следовало одну партию направить в сторону Вокулёра, где установить связь с отрядом Щербатова. Другую партию следовало отправить к Шалону, чтобы установиться связь с войсками В. Вюртембергского. М.И. Платов писал, что если наводнение уменьшится и позволит переправить артиллерию, то он сегодня же сам двинется на Жуанвиль или в худшем случае — завтра. В предписании также отмечалось, что «команды Вашей казаков не допущать до шалостей, дабы жителям не причинили какой-либо наглости под неизбежным за то с Вас ответом, и всем, отправляемым в партию, подтверждать, дабы они ласкали жителей нашею провизией». Поручалось также распространять, как всегда, прокламации[965].

М.И. Платов планировал после того, как Щербатов займет Туль[966], продвинуться со своим отрядом до Жуанвиля, чтобы уже всем своим корпусом действовать на дороге из Лангра в Шалон. Вскоре стало известно, что Щербатов остановился в Коломбе-ле-дез-Эглиз ввиду того, что перед ним в Вокулёре и Туле оказался весьма сильный противник. Но было известно также, что из Нанси выступил с отрядом на Туль командующий авангардом Блюхера генерал-лейтенант Васильчиков. Поэтому планы идти на Жуанвиль после занятия союзниками Туля остались в силе[967].

На трудности продвижения казаков из Нёшато 18 января указывал автор l'Annuaire de Neufchàteau: «…Казаки выдвинулись на Коммерси и Шомон, но разлившиеся воды сильно замедлили их продвижение, особенно со стороны Домреми, где находились аванпосты Виктора»[968].

Ни 18, ни 19 января отряд М.И. Платова, в котором находилась артиллерия, «за разлитием большой воды» переправиться через Мёз не смог.

18 января М.И. Платов получил от Шварценберга предписание следовать через Жуанвиль и Бар-сюр-Об уже к Бар-сюр-Сен, чтобы действовать оттуда по дороге на Париж[969]. Шварценберг писал из Лангра 20 января Барклаю де Толли: «Ваше Превосходительство согласится со мной в том, что в настоящее время необходимо изменить направление марша отряда атамана графа Платова и отряда генерал- майора князя Щербатова. Поэтому я прошу вас, чтобы послать графу Платову приказ идти от Жуанвиля через Бар-сюр-Сен к Осеру, откуда он может без труда действовать к Сансу и Фонтенбло». Шварценберг уверял, что это «лучшая роль», которая может быть поручена такому отряду: миссия эта столь важна, что он просит Барклая де Толли послать в отряд М.И. Платову некоторых офицеров штаба[970].

В тот же день, 20 января, Барклай де Толли дал Платову предписание двигаться из Бар-сюр-Об (где он, как надеялся Барклай, уже находился) на Бар-сюр-Сен и Осер, откуда действовать через Санс к Фонтенбло в направлении Парижа, «разбивая конвои, истребляя телеграфы, перехватывая курьеров, разрушая всякие сборища новой конскрипции и все, что для сего служить может». Барклай выразил надежду, что операция сия на левом фланге армий союзников будет «блистательной», и еще раз напомнил о необходимости соблюдать порядок, дисциплину и «хорошее обхождение» с жителями[971].

Но 20 января отряд М.И. Платова ни в каком Бар-сюр-Обе не находился: он лишь наконец-то сумел переправиться через Мёз. 20 января отряд Платова, оставив в городе 60 больных и 10 раненых казаков на попечении штабс-лекаря Андре[972], двинулся вниз по течению Мёз через Куссе к Максе-сюр-Мёз, напротив которой на другом берегу расположена коммуна Грё[973]. Здесь-то «с великой трудностию за сказанным разлитием воды» казакам удалось форсировать реку[974]. В километре к югу от Грё находится местечко Домреми, куда и отправился М.И. Платов: все-таки родина Жанны д’Арк! Из Домреми он и писал свои официальные рапорты и частные письма, излагая события дня.

Разведчики М.И. Платова, как это следует из рапорта Барклаю де Толли, обнаружили на другой стороне моста через Мёз отряд французских драгун из авангарда корпуса Виктора, посланных разрушать на реке переправы. Казаки бросились через реку вплавь, догнали неприятеля по дороге, идущей в Вокулёр, разбили его и, преследуя до селения Тайянкур[975], взяли в плен одного поручика и 19 человек рядовых[976]; прочих же почти всех побили, «так что мало спаслось». В этом бою было ранено 2 казака, убито 3 лошади и ранено 7 лошадей. Захваченный поручик сообщил о 5 полках кавалерии Груши в Тайянкуре (составляющих авангард Виктора), но разведка ни в Тайянкуре, ни в Вокулёре больших сил противника не обнаружила и засвидетельствовала его отступление на Вуад, о чем атаман сообщил также Щербатову в Соссюр и Вреде в Нёшато[977].

Эти же события 20 января отражены в письме М.И. Платова военному министру Горчакову, хотя письмо и датировано 21 января: «Военные дела наши идут, благодарение Богу, хорошо и сегодня повстречавшаяся неприятельская партия из корпуса маршала Виктора, из города Вокулёра, разбита моими казаками при деревне Ере[978]. Начальник оной и более 20 драгун взяты в плен, много побито, и из всей партии спаслись только двое французов бегством»[979].

О переправе отряда Платова через Мёз кратко упоминает Вреде в письме Шварценбергу из Нёшато от 20 января: зная о намерениях врага взорвать мост через Мёз в Грё, Вреде послал туда одного из своих штабных офицеров, который обнаружил на том мосту казаков Платова. Патруль французов попытался было оказать сопротивление, но был разогнан казаками: захвачен в плен один офицер и несколько драгун[980].

Наконец, даже Шварценберг признал заслуги казачьего атамана. 22 января из Лангра от писал: «…несмотря на все трудности, которые имели место, атаман граф Платов переправился через Мёз в Грё <…> Когда его авангард прибыл к Мёзу, кавалерия противника стояла на противоположном берегу. Несколько человек переправились с помощью лодок. Вражескую кавалерию отбросили, захватив 1 лейтенанта и 19 рядовых. Наши потери составили 2 казака и 10 лошадей»[981].

Еще до ухода из Нёшато отряда Платова 19 января в город вступили части V австро-баварского корпуса К.Ф.Й. фон Вреде[982]. Если автор l'Annuaire de Neufchàteau называл казаков «монстрами», то, описывая прибытие в город и его округу 24 000 баварцев, утверждал: «Они распространяли повсюду запустение и террор. Напрасно их офицеры старались завоевать сердца наших дам, те были словно из мрамора». Мемуарист по фамилиям перечисляет обладательниц этих «мраморных сердец»: «Баварская армия была под командованием генерала Вреде, а также генералов Фрайберга и Фримона, принцев Карла Баварского, Лёвенштейна и Гогенцоллерна. Генерал Вреде был размещен у мадам д’Агриссар, генерал Фрайберг — у мадам Музон, Фримон — у мадам Руйер, Карл Баварский — у мадам Карон, Гогенцоллерн — у мадам Сонис и Лёвенштейн — у мадам Неттанкур»[983]. Времени на покорение сердец не много, но было…

С приходом баварцев началась реорганизация местной администрации и новые реквизиции. Шарль д’Эпиналь — мэр небольшой коммуны Фушекур[984] — писал, что 21 января из Нёшато ему пришел приказ о поставках: помимо хлеба и муки требовали трех коров, 20 мер вина, 5 мер водки. И все это надо было предоставить в 24 часа под угрозой применения силы. Между тем у него на руках уже имелось два распоряжения из Бурбон-ле-Бэна, занятого вюртембержцами. Первое: поставить 1000 ливров хлеба, столько же муки, 334 меры овса и 6 пар ботинок. Второе: поставить 79 ливров кожи. Мэр собрал муниципальный совет и отослал как вюртембержцам в Бурбон, так и баварским «господам комиссарам из Нёшато» ответ о физической невозможности таких поставок[985].

С 23 на 24 января баварцы покинули Нёшато, в котором остался «только австрийский гарнизон в 80 человек и комендант Никодем»[986].

Из значимых событий последующих недель в l'Annuaire de Neufchâteau упоминается также о прибытии 5 февраля в Нёшато в сопровождении 40 казаков «графини (sic) Платовой, или, скорее, армейской шлюхи (ou plutôt une coureuse d’armée)», которую разместили в доме у мадам Музон. Запись от 10 февраля: «Ничего замечательного в этот день не произошло. <…> Княгиня (sic) Платова выразила желание продлить свое пребывание в понравившемся ей Нёшато». Только 23 марта «мадам Платова» (sic) со своими казаками отбыла из города в направлении на Ламарш[987].

После краткого и резкого пассажа о прибытии в город «госпожи Платовой», с чьим статусом, видимо, французы не сразу разобрались, автор l'Annuaire de Neufchâteau разразился филиппикой, которая по эмоциональности да и по содержанию мало вяжется с его предшествующими заметками: «В результате прохода стольких войск не только из города вытрясли весь провиант, затребованный временным префектом департамента Вогезы графом д’Арманспергом, но и деревни были так или иначе полностью опустошены. Казаки, да и другие, позволяли себе неслыханные чрезмерности. Они грабили и издевались над крестьянами, изнасиловали нескольких девушек и женщин, ничего не оставив нетронутым»[988].

Платов же в своих донесения рисовал совсем иную картину взаимоотношения интервентов с гражданскими лицами. Он так описывал настроения местного населения: «Жители во время проследования моего из Нёвшато к городу Жуанвилю от войск наших покойны: сопротивления никакого не делают, охотно на биваки, где мы ночлеги имеем, вывозят провиант и для лошадей надобный фураж и на обогревание казаков дрова, и, словом сказать, обходятся приятельски. Мы со своей стороны делаем оным все приласкания, сходственные с выпущенными прокламациями, что они и беспритворно довольны, о неприятеле нашем объявляют поистине. Жалуются все вообще угнетением на свое правительство, бранят Наполеона и желают все мира»[989].

3.3 «Поход за папой Римским»

Бар-сюр-Об

Еще 17 января в Нёшато М.И. Платов получил предписание Шварценберга двигаться на Бар-сюр-Об. 20 января из Домреми отряд Платова вышел проселком на Жуанвиль[990]. Авангард под командованием его сына, М.М. Платова 6-го, прибыл в Жуанвиль утром 22 января[991]. Вечером 22 января сюда же прибыл и сам М.И. Платов. В этот же день атаман М.И. Платов поручил М.М. Платову 6-му выступить из Жуанвиля через Дульван-ле-Шато до деревни Бервиль, откуда тот должен был послать партии к Коломбэ-ле-дез-Эглизу и Бар-сюр-Обу. Полковнику Платову 6-му предписывалось занять Бар-сюр-Об либо в этот же день вечером либо поутру, после чего отправить разведку на Бар-сюр-Сен. Еще одну партию из Жуанвиля Платов направил севернее на Васи, чтобы поддерживать связь с отрядом князя А.Ф. Щербатова[992].

В донесении К. Шварценбергу из Жуанвиля 22 января М.И. Платов писал, что, продолжая идти на Бар-сюр-Об, он предполагает 23 января быть в Дульван-ле-Шато: его авангардные части (вероятно, имеется в виду отряд в 500 казаков под командованием Платова 6-го) уже перед этой коммуной и одна из них даже попыталась перекрыть дорогу из Бар-сюр-Оба на Бриенн, чтобы перехватывать курьеров. Это движение подразделений М.И. Платова не укрылось от внимания маршала А.Э.К.Ж. Мортье, чьи части имели стычку с казаками под Тремийи, что в 10 км от Дульван-ле-Шато по дороге на Бриен-ле-Шато. Тотчас же после этой стычки Мортье направил в Тремийи 500 пехотинцев с 2 пушками и 50 кавалеристов, так как эта коммуна занимала важное место на коммуникациях между Жуанвилем и Бриен-ле-Шато[993].

23 января М.И. Платов рапортует Барклаю де Толли: «…сей же час и я последовал с полками на город Дулеван (вслед за авангардом. — А. Г.) и далее к Бар-сюр-Обу». Отряд М.И. Платова, судя по этому рапорту, насчитывал 5 полков, или 2000 человек[994]. Из Дульван- ле-Шато он планировал, в соответствии с предписанием командования, идти на Бар-сюр-Об и, если враг не задержит, далее на Бар-сюр-Сен.

23 января М.И. Платов, находясь в Дульван-ле-Шато, снова приказывает М.М. Платову 6-му идти немедленно на Бервиль. М.И. Платов планировал сам прибыть в Бервиль 24 января к полудню, в то время как Платов 6-й рано утром 24 января должен был оставить Бервиль и идти через Сольси и Рувр-ле-Винь к дороге из Коломбэ-ле-дез-Эглиза в Бар-сюр-Об. Для перехвата курьеров предписывалось рассылать партии на дорогу из Парижа к Бар-сюр-Обу. Поскольку Платов 6-й обнаружил под Бервилем противника, М.И. Платов в тот же день дал ему предписание выполнять прежний план, но с осторожностью. На всякий случай в подкрепление Платову 6-му в деревню Сольси отправлено два полка (Костина 4-го и Грекова 8-го) под общим командованием полковника Г.А. Костина 4-го[995]. Если же неприятель будет «азартен», то предписывалось заманивать его дальше на Бервиль, где с оставшимися полками и артиллерией в 10 утра 24 января планировал быть сам М.И. Платов. Соответствующее предписание было направлено и Г.А. Костину: оставить коши и запасных лошадей в Бервиле и налегке идти на Сольси[996]. Таким образом, отряд М.И. Платова двигался как бы тремя группами: впереди — отряд Платова 6-го, за ним — два полка под общим командованием Г.А. Костина, а за ними — уже сам М.И. Платов с артиллерией.

24 января М.И. Платов, как и планировал, занял Бервиль, послав партии наблюдать за дорогой Бриенн — Жуанвиль и поддерживать связь с отрядом А.Ф. Щербатова в районе Басси[997]. Отряд Платова 6-го располагался неподалеку от Рувр-ле-Виня, а две его партии вели наблюдение за противником под Коломбэ-ле-дез-Эглизом и соседней коммуной Лавильнёв-о-Френ. Костин 4-й с двумя полками находился в Сольси. М.И. Платов был осторожен: в Коломбэ-ле-дез-Эглизе, по его сведениям, от 7 тыс. до 8 тыс. французов с 4 орудиями, а в Лавильнёв-о-Френ — от 5 до 6 тыс. с 12 орудиями. Платов просит Щербатова, если у него нет иных приказов, сблизиться с ним на случай совместных действий против врага, если тот будет «турнировать от стороны Шамона»[998]. В этом предписании Платов указывал, что противнику не следует «давать случая идти на нас, ибо малейшее отступление может встревожить жителей, и для виду нашего войска это неприятно»[999].

От Бервиля, где расположился М.И. Платов, было около 15 км до Бар-сюр-Оба…

Этот окруженный холмами город на берегу реки Об, известный центр производства шампанского и торговли зерном, насчитывал в те времена около 4000 чел. населения. Некогда город пал от рук варваров Атиллы, и краевед Л. Шевалье, описывая события 1814 года, просто криком кричал: «Через четырнадцать столетий Франция вновь увидела Гуннов и Вандалов!»[1000]

Шевалье повторяет здесь интонации Ф. Пужья — краеведа из Труа и автора, пожалуй, первой книги, посвященной непосредственно истории вторжения армий союзников в департамент Об[1001].

Пужья, который не только отыскивал разнообразные исторические документы, но и сам мог поделиться своими воспоминаниями, описывал интервенцию и оккупацию 1814 года страстно и по большей части пристрастно, ибо они были частью его личного опыта. Он охотно цитирует устные рассказы своих знакомых, пересказывает легенды, крестьянские предания (например, о той же битве при Арси-сюр-Обе). На этом фоне даже цитируемые им наполеоновские газеты (особенно Gazette de France) выглядят уже почти достоверным источником. Пужья мало похож на беспристрастного ученого, запершегося в башне из слоновой кости, он не чужд жанру, как сказали бы сегодня, исторической публицистики или эссеистики: «Иностранные войска несли с собой запустение, железо и пламя; они брутально предавались самым одиозным излишествам, грабежам, убийствам, поджогам и, наконец, изнасилованиям без различия и уважения к возрасту или немощи. Сам генералиссимус Шварценберг, одиозная память о котором будет вечно храниться в тех департаментах, где он побывал, с удовольствием отправлял на виселицу или просто на ближайшее дерево тех местных жителей, что взялись за оружие, защищая свой маленький дом и свою жизнь»[1002].

До 25 января жители департамента Об, как полагал Пужья, еще могли сомневаться в реальности такого отношения к местному населению со стороны интервентов, ибо они были склонны верить заявлениям государей, объявивших себя миротворцами Европы. Но с 25 января иллюзии рассеялись. Голая правда предстала перед взорами растерянных жителей департамента. Бар-сюр-Об и Бар-сюр-Сен были первыми городами департамента (особенно Бар-сюр-Об), которые испытали на себе хваленые милости коалиционных армий[1003].

23 января армии союзников, дебушировав по дорогам из Клерво и Шомона, появились у Бар-сюр-Оба. В этот день здесь произошел арьергардный бой: пожалуй, первый раз в ходе кампании 1814 года французская армия оказала частям Главной армии союзников столь серьезное сопротивление. Как подсчитал Альфонс Бошан, в сражении участвовало до 30 000 союзников против 16 000 тыс. французов![1004]

Наступление на Бар-сюр-Об осуществлялось войсками кронпринца Вильгельма Вюртембергского и И. Гиулая. М.И. Платов должен был содействовать этому давлению с правого фланга, тесня гвардейцев маршала Мортье на его, соответственно, левом фланге[1005].

Сражение разгорелось к полудню, и шло несколько часов в трех местах: сначала у моста Буделен на Обе, затем — в долине Дарден, затем — в деревне Фонтен, которая три раза переходила из рук в руки. Под покровом ночи французы в полном порядке отступили к Труа[1006].

Один из местных краеведов и современников событий Пьер Беро, ссылаясь на А. Бошана[1007], писал о жителях Бар-сюр-Оба, что они в 1814 г. не оказали сопротивления интервентам, уповая на святую Жермену, покровительницу этого города, которая, впрочем, не спасла в свое время их от нашествия гуннов и была по преданию обезглавлена братом Атиллы[1008]. Не вникая в иронию Бошана, каким же образом горожане Бар-сюр-Оба могли оказать сопротивление такому войску союзников, перед которым отступала даже Старая гвардия, от себя П. Берро добавил сожаление, что излишняя доверчивость местных жителей к декларациям союзников привела к тому, что они не предприняли необходимых мер предосторожности (не попрятали все, что можно) и в итоге были разорены[1009].

Вскоре город был заполнен обозами, артиллерией, войсками различных соединений: «У каждого жителя было размещено по 15, 20 или даже 30 солдат, которые, обнаружив полные винные погреба, почти всегда были в состоянии опьянения и предавались грабежу и всяческим бесчинствам, не принимая во внимание ни возраст, ни пол»[1010]. Эти слова Шевалье списал у Пужья, который был еще более пространен и живописен. По словам Пужья, едва враг стал хозяином города, как забыв все обнадеживающие слова своих деклараций, стал потворствовать грабежам и разным эксцессам по отношению ко всем жителям, включая стариков и женщин. В какой-то момент горожане лишились всего нажитого: все, что имело хоть какую-то ценность, было украдено, а что большой цены не имело, было сломано или предано огню в бивуачных кострах. С жителями обращались весьма грубо: на постой вставало по 18, 20, 25, 30 солдат. Беспорядки и страдания жителей умножило то обстоятельство, что в городе, да и в винодельческом регионе в целом, было много запасов спиртного: солдаты были почти постоянно пьяны. Горожане просто боялись выйти на улицу. Только около 50 домов, где остановились офицеры, пострадали в меньшей степени. Оккупация Бар-сюр-Оба продолжалась до 26 февраля[1011].

Ни у Пужья, ни, соответственно, у Л. Шевалье нет ни слова о казаках в связи с первой оккупацией Бар-сюр-Оба. Как будто их здесь и не было…

Между тем в рапорте от 25 января Барклаю де Толли М.И. Платов так характеризовал свое последнее движение: «…Следуя по данному мне направлению на Бар-сюр-Об, передовыми моими отрядами теснил я неприятельские кавалерийские гвардейские отряды от Жуанвиля до Бервиля»[1012]. Здесь же он рапортовал и о вкладе казаков во взятие Бар-сюр-Оба: «…Неприятель, будучи в течение двух суток денно и нощно тревожим казаками, посланными от меня во фланги и в тыл, и партии его гвардейской кавалерии всякий раз разбиты с потерянием пленных, а вместе с тем атакованы австрийскими и вюртембергскими войсками, в минувшей ночи вынужден был оставить Бар-сюр-Об, бросив в сем городе 200 человек, и отступил по дороге к Труа. Куда партии мои преследуют его до сих пор». Плененные казаками французы переданы в корпус Гиулая[1013]. На этом рапорте атамана и будут основываться отечественные историки, когда речь зайдет о сражении у Бар-сюр-Оба: Платов потеснил неприятельские кавалерийские гвардейские отряды и вышел на фланг французских войск, состоящих большею частью из гвардии под командою маршала Мортье. В течение двух суток казаки «денно и нощно» тревожили неприятеля с флангов и с тыла, взяли в плен более ста человек и отправили к австрийскому генералу Гюлаю. Все время нависая над левым флангом маршала Мортье, Платов тем самым понуждал его к отступлению.

Сам рапорт М.И. Платова помечен как составленный в Бар-сюр- Обе. Но 25 января Платов из Бервиля перебирается лишь поближе к Бар-сюр-Обу, в деревушку Мезон-ле-Сулен.

От Бар-сюр-Оба отряд Платова должен был выступить на Бар- сюр-Сен, и атаман решил сообщить о своем дальнейшем движении командующему 4-м корпусом кронпринцу В. Вюртембергскому. В ответ же В. Вюртембергский разразился саркастической эскападой в адрес М.И. Платова. 26 января кронпринц написал неофициальное послание К.Ф. Толлю, в котором в довольно жестких выражениях охарактеризовал поведение атамана 24 января: на сей раз, как заметил Вейль, он был «менее склонен прощать, чем под Эпиналем»[1014].

Как следует из этого письма, еще 23 января, когда В. Вюртембергский комбинировал с Гиулаем совместную атаку на Бар- сюр-Об, М.И. Платову также предложили принять в ней участие, для чего он должен был выдвинуться на Бар-сюр-Об с целью отрезать противнику пути отступления и атаки с тыла. Платов поздним утром 24 января ответил согласием и выразил готовность пройтись по тылам неприятеля в направлении Коломбэ-ле-дез-Эглиза. Сражение началось, французы отступили ближе к Бар-сюр-Обу, заняли новую позицию и, ощетинившись 20 пушками, оказали упорное сопротивление. В. Вюртембергский надеялся увидеть, как в этот момент в тылах французов дебушируют казаки со своей артиллерией и атакуют противника с тылу. Но единственными казаками, которых в тот день видели вюртембержцы и австрийцы, было несколько человек, появившихся на некоторое время в тылу не у французов, а у союзников. От Платова в момент боя также не было никаких известий.

М.И. Платов, как мы видели, рапортовал, что он в сражении под Бар-сюр-Обом должен был теснить левый фланг Мортье, а также что один из его отрядов (М.М. Платова 6-го) вел наблюдение за противником под Коломбэ-ле-дез-Эглизом и соседнем Лавильнёв-о-Френом. Послан этот отряд туда был именно для взаимодействия с вюртембержцами[1015]. Кронпринц же сетует как раз на отсутствие такого взаимодействия. Не случайно М.И. Платов 25 января выразит свое недовольствие действиями сына и отправит Платову 6-му предписание активнее взаимодействовать с вюртембергскими войсками: «дабы они не обвиняли за то нас, что мы им не помогаем»[1016].

Далее В. Вюртембергский писал К.Ф. Толю, что только уже после сражения он получил от М.И. Платова из Бервиля упомянутое послание, из которого явствовало, что это, оказывается, казаки изгнали французов из города и потому теперь атаман со свободными руками может идти на Фонтенбло. Письмо В. Вюртембергского заканчивалось так: «…Мы можем только смеяться над бесстыдством этого обманщика»[1017].

Еще 19 января Платову дано было предписание Шварценберга отправляться в дальний рейд: следовать от Бар-сюр-Оба к Бар-сюр-Сену, а оттуда — к Сансу, Немуру, Фонтенбло… 24 января уже Александр I через К.Ф. Толя приказывает М.И. Платову, чтобы тотчас же по прибытии в Бар-сюр-Об, он отправлялся через Бар-сюр- Сен на Осон и далее на Санс и установил контроль над левым берегом Сены, а затем, заняв Море-сюр-Луан и Немур, отрезать Париж от юга Франции. В связи с направлением его отряда в столь ответственный и дальний рейд на дорогу Фонтенбло — Париж М.И. Платов просил у К. Шварценберга (через К.Ф. Толя) поддержки еще 2 казачьими полками. Но подкреплений не дали[1018].

23 января М.И. Платов сообщал Барклаю де Толли и В. Вюртембергскому, что он намерен продвигаться от Бар-сюр-Оба далее на запад к Бар-сюр-Сену: от Бар-сюр-Сена можно, обходя с юга Труа, через Осон и Сен-Флорентен выйти на дорогу к Сансу. 26 января Гиулай сигнализирует Шварценбергу из Бар-сюр-Оба о неподвижности отряда Платова, который все еще под Бар-сюр-Обом, в то время как он должен идти на Бар-сюр-Сен, занятый частями австрийцев уже четыре дня[1019]. 26 января Платов, как и обещал, выступил от Бар- сюр-Оба на Бар-сюр-Сен[1020]. Из Бар-сюр-Сена, обойдя с юга Труа, Платов направился на Осон[1021]: «…B проследовании моем через Бар- сюр-Сен до Осона неприятеля я нигде не нашел, кроме посланными от меня партиями направо к г. Труа»[1022].

Командир другого летучего отряда Турн, докладывая Шварценбергу 27 января из Шаурс, в частности, сообщил: «Граф Платов достиг вчера Осона»[1023]. Возможно, имелся в виду авангард, так как в рапорте Барклаю де Толли от 28 января сам Платов сообщал, что его отряд «прибыл вчерашнего числа» (т. е. 27 января)[1024] в Осон, где авангард под командованием Г.А. Костина 4-го[1025] захватил 100 конскриптов, гвардейского капитана и 30 солдат[1026]. Из Осона М.И. Платов рассылал партии: к Виллемору, к Сен-Льебо, к Вильнёв-Ляршевеку, к Труа, к Эрви-ле-Шателю[1027]. 28 января отряд Костина 4-го в составе двух полков, направлен немного вперед Осона в Вильнев-о-Шмен[1028].

Это движение платовских отрядов нашло отражение в истории Эрви-ле-Шателя[1029]. Из всех событий кампании 1814 года в историю этой коммуны вошел как раз «проход иррегулярных казаков под командованием Платова». Отмечены также проход через коммуну австрийских войск, да «квартирование в течение двух месяцев вюртембержцев»[1030]. Автор «Исторической заметки об Эрви» использовал в своей работе записки неназванных им современников событий 1814 года. Комментарии весьма лаконичны: интервенты «вели себя плохо, особенно австрийцы»[1031].

Та партия, что была послана к Труа, вступила здесь в перестрелку с французскими разъездами: 10 неприятелей удалось взять в плен[1032]. М.И. Платов сетует на плохую дорогу, усталость казаков, необходимость подчинить разбитую на ухабах артиллерию и подковать лошадей…[1033]

Эти жалобы вызвали у Вейля очередной приступ платовофобии: прибыв в Осон, Платов вместо того, чтобы идти немедля вперед, начал подготавливать К. Шварценберга к своим очередным проволочкам. Рапорт Платова Шварценбергу от 28 января Вейль назвал «курьезным»: «Платов продолжал сочинять и множить тексты, чтобы оправдать в глазах командующего свою неуместную вялость»[1034].

28 января Шварценберг пишет Барклаю де Толли два письма относительно дальнейших действий отряда М.И. Платова. В первом письме он указывает, что авангард Гиулая занял Бар-сюр-Сен и поэтому необходимо предписать Платову как можно быстрее идти вперед перед войсками Гиулая. Во втором письме среди прочего указано: атаман Платов «в большой ущерб войску и без всякой пользы для нас» находится в округе Бар-сюр-Об между III и IV корпусами. Шварценберг просил Барклая де Толли приказать М.И. Платову принять, наконец-то, влево на дорогу на Санс и Фонтенбло[1035].

Вейль, комментируя эти письма, полагал, что Шварценберг «с этого момента уже понял, в какую игру играет казачий атаман и решил покончить с вечными извинениями, которые Платов изобретал, чтобы оправдать свое бездействие»[1036].

Санс. Алликс против Платова

Из Осона Платов двинулся на Санс — некогда главный город галльского племени санонов, от захвата которыми в 390 г. н. э. гуси спасли Рим. Санс выгодно расположен с торговой точки зрения, здесь соединяются важные речные и сухопутные пути. На юго-западной окраине города находится место слияния рек Ванн и Йонны, сам город пересекают две важнейшие дороги: из Парижа в Лион и Дижон (через Фонтенбло, Немур, Пон-сюр-Йонн) и из Труа в Орлеан. Население города в то время насчитывало от 8 до 9 тыс. чел.[1037]

29 января Платов, «решительно двигаясь к Сансу», достиг старинного прибежища тамплиеров XII в. — деревни Керизьер, что расположена к юго-востоку от Санса по дороге на Сен-Флорентен. Передовые части казаков, дебушировав из леса д’От[1038], заняли и другую дорогу — на Вильнёв-Ляршевек, что расположен в 20 км к востоку от Санса: «…впереди них летел тот ужас, что внушало их имя»[1039]. Узнав о приближении казаков, комендант Санса срочно послал тревожную депешу в Пон-сюр-Йонн.

Как уверял своих читателей А. Бошан, Наполеон не любил Санс и никогда не хотел в нем останавливаться: он не мог простить жителей за то религиозное рвение, с которым они вспоминали об отце и матери Людовика XVIII[1040]. Знал он и то, что его правительство не было здесь в почете: в течение года не могли никого найти, кто бы согласился исполнять обязанности мэра. Если верить Бошану, именно из-за нелюбви Наполеона к Сансу защищать его был назначен генерал Алликс, чье упрямство и настойчивость просто не могли не навлечь на город все беды войны[1041].

Генерал Жак Александр Франсуа Алликс де Во, граф де Фреденхаль[1042]. Как потом он сам писал[1043], 28 января в полночь им был получен приказ от военного министра герцога Фельтрского оставить Париж и немедленно принять командование 18-й дивизией, штаб- квартира которой находилась в Осерре. На следующий день, 29 января, в три часа пополудни, он прибыл в Пон-сюр-Йонн[1044]. В Пон-сюр-Йонне Алликс неожиданно обнаружил генерал-лейтенанта графа Луи Лиже-Белэра, у которого он должен был принять дивизию. Тот для начала передал под командование Алликса отряд в 500 жандармов и конскриптов[1045], которые должны были из Осерра добраться по реке до Пон-сюр-Йонна в ночь с 29 на 30 января. Алликс решил дождаться их прибытия. Той же ночью он получил известие, что голова неприятельской колонны показалась в Керизьере[1046]. Алликс свою главную задачу понимал в поддерживании связи между Парижем, Лионом и Дижоном, что было, по его признанию, «вещью не простой с 500 человек»[1047]. При выполнении этой задачи стратегическим пунктом, вокруг которого должны были строиться все его передвижения, он полагал Санс[1048]. Оставив в Пон-сюр-Йонне генерала Александра Монбрена «с очень ограниченными средствами»[1049], Алликс во главе 500 кавалеристов и пехотинцев с двумя пушками прибыл в Санс 30 января к 9 утра[1050].

Французские и генералы, и большая часть историков непременно подчеркивали, что Санс хотя и был окружен древней стеной и рвом, но регулярную осаду выдержать не мог. Как писал сам Алликс, город был «открыт со всех сторон». Ж. Перрен описывает готовность (точнее, неготовность) Санса к отражению атак эмоционально и метафорично: весь город, расположенный на правом берегу реки и как бы прикрывающий собой мост через Йонну, представлял собой со всеми фабургами, шестью башнями, девятью воротами и давно не ремонтированными каменными стенами времен Генриха IV легкую добычу для врага. Главная ценность городских укреплений была чисто декоративная — для исторического антуража. С точки же зрения инженерии начала XIX в. это были не латы, а простая рубашка, едва способная остановить кавалерийский отряд[1051].

Однако Санс все же готовили к приходу неприятеля: перед лицом надвигавшейся опасности горожане могли рассчитывать главным образом на собственные силы[1052]. Управление городом находилось в руках двух помощников мэра — Сула и Биллебо. Центральную власть представлял супрефект Латур дю Пен. Еще 19 января министр полиции приказал ему срочно принять надлежащие меры по обороне города: он торопил супрефекта построить заградительные палисады на главном городском мосту, отобрать в городскую национальную гвардию людей, способных обращаться с оружием, выставить караулы, чтобы заранее узнать о приближении врага[1053].

Один из первых исследователей событий 1814 года в этом регионе Антуан Жюль Дюмениль был склонен видеть проблему французов той поры главным образом в снабжении: все сельские коммуны были начеку, из бывших солдат, демобилизованных по ранению, и мужчин старше сорока лет организована национальная гвардия, но вооружена она пиками и плохими ружьями за неимением ничего другого. Боеприпасов не было никаких, за исключением пороха и в небольших количествах свинца. Монтаржи был единственным городом в округе, который охранял отряд линейных войск[1054]. Выполнены были и предписания относительно наблюдений за врагом. Мэры коммун организовали из добровольцев наблюдательные отряды, которые следили за передвижениями врага и поддерживали связь между населенными пунктами — организовали «эстафеты». Составили списки всех жителей возрастом от 20 до 40 лет, способных носить оружие, а затем и второй список — тех, кому было от 40 до 60. Состоятельные граждане должны были обеспечивать себя оружием сами[1055].

Особое внимание уделялось состоянию умов, общественному духу. Так, министр полиции Савари приказал еще 23 декабря 1813 г. префекту Йонны Дефермону пристальнейшим образом наблюдать за разнообразными ораторами в масонских обществах, задерживать их печатную продукцию и вообще всякие прокламации. Следовало в этом отношении озадачить командиров жандармерии, мэров и даже кюре, чтобы максимально расширить круг поднадзорных. Самому же префекту следовало в своих заявлениях дать всем понять, что он будет рассматривать как врагов всех тех, кто будет «пугать робкие души» и отговаривать от вооруженного сопротивления. Таковых разрешалось арестовывать, хотя министр и напоминал в конце о необходимости пользоваться такими методами «разумно»[1056]. Недостаток информации от представителей власти или из официальной прессы порождал многочисленные слухи: население все равно знало, но уже в гипертрофированной форме о приближении войск союзников или их успехах.

Супрефект 26 января, за 4 дня до появления у стен Санса казаков, отправил министру полиции оптимистическое послание, выжимка из которого будет опубликована в Journal de l’Empire. В нем он обещал при приближении врага лично возглавить роту в 300 стрелков, набранную им из горожан: «Наши жители полны рвения»[1057]. Ж. Перрен, сильно сомневаясь, что состояние духа саннонцев было столь патриотично, как об этом высокопарно повествовал супрефект, в этой связи даже вспомнил поговорку тех времен: «Врет как бюллетень!»[1058]. Да и сенатор граф Ф.П. Сегюр, назначенный чрезвычайным комиссаром в 18-ю дивизию и побывавший в Сансе с 26 по 28 января, докладывал, что здесь «много печали и страха», совсем нет войск и очень слабая национальная гвардия, намеренная отказаться от защиты города из-за боязни подвергнуть его разграблению. Супрефект же сумел вооружить только 40 лесничих: это его единственный ресурс[1059]. При таких условиях больших проблем с занятием Санса у казаков не должно было быть.

В самом городе события развивались драматично и стремительно. 30 января, в 8 утра, в Санс пришел один крестьянин из Керизьер, который принес послание от казаков членам муниципалитета. До прибытия из Пон-сюр-Йонна отряда Алликса оставался час, но кто бы тогда мог об этом знать? Те слова, что Платов приготовил для членов муниципалитета, простым горожанам остались неизвестны, но до них все же дошла информация об ожидаемом прибытии к полудню большого отряда казаков. Исполняющему обязанности мэра Сула был передан пакет миролюбивых деклараций, с которым он заперся у себя в кабинете и якобы сжег все бумаги, не читая[1060]. О прокламациях союзников, переданных в Санс через жителя коммуны Керизьер, упоминал в своих воспоминаниях сам Алликс. Колебания членов муниципалитета были понятны: город оборонять было нечем и некому, супрефекту было самое время собирать бумаги. Но казаки опоздали всего на пару часов: в Санс вошел отряд Алликса.

Прибывший генерал повел себя весьма решительно, если не агрессивно. Едва успев осмотреться, Алликс разругался с супрефектом, которого объявил дезертиром, и поссорился с исполняющим обязанности мэра, которого предлагал вообще расстрелять. Первым делом он предпринял с частью своего отряда разведку в сторону Керизьера. Либо из-за подозрительности, либо из-за желания добиться поддержки гражданского населения Алликс пригласил Латур дю Пена сопровождать его при рекогносцировке и даже предложил ему ехать впереди отряда. По дороге из Санса в Керизьер есть деревня Малай-ле-Гранд — здесь французы наткнулись на казаков.

Платов рапортовал, что по пути из Осона к Сансу 30 января авангард под командованием П.С. Кайсарова встретил 300 кавалеристов противника и гнал их до пригородов Санса, где засевшая в форштадте и виноградниках французская пехота встретила казаков огнем[1061]. Алликс потом заявлял, что, как только враг был обнаружен, французы отступили и без боя вернулись в город. Но по возвращении этого отряда обнаружилось, что один человек пропал без вести: это был неподготовленный к таким опасностям войны супрефект[1062].

Как писал Ж. Перрен, мы никогда не узнаем, что произошло между генералом и супрефектом во время этой рекогносцировки, но логика Алликса была суровой: он решил, что супрефект перешел к врагу и в тот же вечер, 30 января, написал военному министру А.-Ж.-Г. Кларку: «Враг направил мне парламентера, которого я не принял. Супрефект же этим утром дезертировал, состояние общественного духа слабое, хотя есть и бравые граждане. Мэр Санса заслуживает быть расстрелянным[1063]. Я хочу его арестовать и отправить в Монтеро: он этим утром общался с врагом. <…> Я имею четь доложить Вашему Сиятельству, что линия Йонны будет удержана»[1064].

Супрефект, как выяснилось, не сдался в плен, а бежал в Пон-сюр- Йонн. Мало того, что его самолюбие было глубоко ранено, он был вынужден 31 января живо оправдываться перед министром полиции. Ж. Перрен опубликовал рапорт супрефекта о событиях того утра под Сансом[1065]. Супрефект допустил многочисленные неточности: «Алликс прибыл в полдень» (?), «с пехотой» (?), «двенадцать вражеских улан» (?), «забаррикадированные моими заботами ворота» (?) и т. п. Он уверял, что во время утренней рекогносцировки это сам Алликс отправил его вперед, что он наткнулся на двух казаков, которые неожиданно его атаковали и бросились преследовать, вынудив бежать через поля в Пон-сюр-Йонн, куда он попал только к вечеру. Только утром супрефект сумел вернуться из Пон-сюр-Йонн на свой пост в Санс, и ему пришлось изворачиваться: «В силу властных обстоятельств я оказался не на своем посту, но я же не вышел за пределы своего округа[1066] и постарался сделать мое присутствие в Пон-сюр- Йонне полезным с точки зрения обеспечения провиантом отряда генерала Монбрена. Я старался, как мог, воодушевить жителей на защиту города»[1067]. Другое оправдательное письмо Латур дю Пен 30 января послал Кларку. В нем супрефет также уверял, что именно по приказу Алликса направился навстречу врагу, а вернулся на свое место, пробравшись через вражеские отряды, уже через 12 часов[1068].

31 января вечером Алликс писал Кларку из Санса, что супрефект, «которого я объявил дезертиром, со страху бежал в Пон-сюр-Йонн, а теперь вернулся и хочет занять свое прежнее место»[1069]. Инцидент был исчерпан, но неприятный осадок остался…

Однако вернемся к событиям у стен Санса, свидетелем которых Латур дю Пену быть не довелось (отсюда и неточности в его описании).

30 января в 11 часов утра, как писал Ж. Перрен, враг появился на дороге из Труа в количестве около 400 кавалеристов. Взяв вправо, они захватили фабург Нотр-Дам и внезапно бросили одну команду на штурм ворот Нотр-Дама. Но гарнизон встретил их ружейной пальбой, сходу взять ворота не удалось. Тот же прием был оказан казакам у ворот Дофине и у Парижских ворот: их также успели закрыть и забаррикадировать[1070]. Платов докладывал, что 30 января, подойдя к Сансу, казаки спешились и при поддержке шести орудий выбили к ночи французских пехотинцев из форштадта. При этом в плен захвачен был 1 офицер и 32 рядовых гвардейца, а освобождено 20 пленных: 1 испанский офицер с 16 солдатами и 4 австрийца, которых и отправили к ближайшим австрийским войскам[1071]. Форштадт был взят, но французы укрылись за городскими стенами и не собирались сдаваться. Платов рапортовал, что он расставил в округе посты и дозоры, разместил стрелков в фабурге, т. е. не оставил намерений занять Санс: перестрелка продолжалась и ночью.

Французы, оставив пригород и прячась за каменными стенами, вели непрерывную стрельбу, чтобы не подпускать противника близко и, несмотря на ответный огонь, чинили поврежденные ворота. У французов, если верить рапорту Алликса от 9 февраля, в этот день был ранен один сапер, других потерь не было. Казаки же, по подсчетам Алликса, потеряли от 12 до 15 человек убитыми, не считая раненых[1072].

Поведение жителей Санса вызывало у Алликса в целом разочарование и даже приступы социально-философской и политической рефлексии. Алликс, как это можно судить из его письма Кларку от 4 февраля, разуверился в буржуазии, он полагал, что только в крестьянах еще осталась энергия: «…это самое большое несчастье, что те, у кого больше всего собственности, менее всего готовы ее защищать»[1073]. Словно наперекор этой оппозиции буржуа, Алликс развил бурную деятельность по защите Санса.

Алликс был неутомим: он всю ночь трудился над укреплением города[1074]. Решительный генерал приказал строить баррикады, он был намерен держаться до последнего: «какая ужасная перспектива для жителей!»[1075]. Велено открыть шлюзы на Ванне и затопить на южной окраине города болотистую равнину, простирающуюся от предместья Майо, что к югу от Санса на берегу Ванны, до правого берега Ионны. Приказано разрушить все мосты на Ванне вниз по течению до впадения ее в Йонну.

Обеспокоенный численностью противника, которого Алликс насчитал от 1500 до 1600 чел., он посвятил часть дня тому, чтобы склонить власти города и его жителей к активной защите. Некоторых, как это следует из того же письма Алликса от 31 января Кларку, ему даже удалось уговорить взяться за оружие[1076]. Одновременно велись переговоры с бравыми гражданами Жуаньи, которые обещали оказать сопротивление, а бригадному генералу Ж.К. Моро было поручено воодушевить на борьбу население Осерра.

Алликс был убедителен: он обещал «расстрелять двадцать трусливых санонцев» — городскую гвардию, исполняющему обязанности мэра Сула заявил, что отправит его в Венсенский замок, а супрефекта публично обещал арестовать и отдать под военный трибунал. Так поднимался моральный дух горожан! Правда, как посчитал Ж. Перрен, следствие было прямо пропорционально цели: поведение Алликса не только не воодушевило горожан на вооруженное сопротивление, а свело на нет даже тот порыв, что первоначально проявляли национальные гвардейцы или супрефект. Конечно, вывод Ж. Перрена может быть оспорен. Это упавшие духом и струсившие жаловались: «Генерал Алликс разрушил все!». Это супрефект и мэр, обвиненные в измене, защищаясь, нападали на генерала. Это интриговали скрытые роялисты… Так или иначе, Алликс настроил общественное мнение горожан (точнее, выразителей этого «общественного мнения») против себя[1077]. Даже министр внутренних дел, видимо, в ответ на жалобы из Санса в письме от 15 февраля Кларку заявил, что игнорировать подобные заявления не следует, и если эти факты подтвердятся, то следует признать ошибочность поведения Алликса[1078].

Перрен отметил, что весь следующий день 31 января «защитники Санса были заняты стычками и улучшением баррикад на глазах у врага»[1079]. Как писал сам Алликс Кларку от 31 января, его адъютант (и одновременно шурин) был легко ранен в голову[1080]. Был момент, когда Алликсу показалось, что казаки готовы отказаться от своего предприятия и направиться в Пон-сюр-Йонн, однако вскоре они вернулись на свои позиции. Вейль же писал, что 31 января Платов, как и накануне, без большого успеха возобновил атаки на Санс; в этот день он предпринял также «безуспешную демонстрацию» против Пон-сюр-Йонна[1081]. Судя по рапорту Платова, это была вовсе не «демонстрация» и вовсе не «безуспешная». Он заранее послал отряд Костина 4-го с 2 орудиями перекрыть дорогу из Санса на Пон-сюр- Йонн, Бре-сюр-Сен и Ножан-сюр-Сен[1082]. В результате подкрепление, спешившее на помощь из Пон-сюр-Йонна, было атаковано казаками и вернулось обратно.

Платов также рапортовал, что 31 января французы пытались делать вылазки, но артиллерия и засевшие в домах фабурга казачьи стрелки вынудили их ретироваться. По рапорту Платова Барклаю де Толли, 31 января около 2 часов дня по левому берегу Йонны в Санс все же прошло около 2000 пехоты с орудиями. Так же были атакованы партии Платова, направленные им в Сен-Клеман — к северу от Санса и Сен-Дени-ле-Сан — еще немного севернее. Жители, оставившие Санс, показывали, что ночью французами ожидается подкрепление по Орлеанской дороге[1083]. Платов обращает внимание Барклая де Толли, что его казаки сделали против неприятельской пехоты «более чем можно требовать от кавалерии». Убитых и раненых со стороны казаков в результате этого дела под Сансом было, по рапорту Платова, 20 человек[1084].

Быстрый марш казаков, по мнению Платова, «к удовольствию местных жителей» сорвал планы по набору конскриптов. «Видя чистосердечную к нам преданность жителей»[1085], Платов не стал сжигать город, чтобы выкурить оттуда гарнизон. Сил же для штурма не было[1086], поэтому от города решено оступить и найти другое место для переправы через Йонну. Ночью с 31 января на 1 февраля казаки, оставив один отряд наблюдать за Сансом[1087], ушли вверх по течению Йонны через Розуа, Верон, Пасси и переправились через Йонну в Вильнёв-ле-Руа (современное название — Вильнёв-сюр-Йонн).

Вид отступающих около 9 вечера от Санса казаков вызвал у Алликса приступ кровожадности. Он даже бросился преследовать казаков, но его войско было слишком слабое, чтобы вступать в бой: кавалеристы просто немножко погарцевали. Он тут же обвинил своих подчиненных в невыполнении приказов, нажаловался командиру 2-й резервной дивизии генералу К.П. Пажолю, у которого находился в подчинении, что тот не дал ему вовремя драгун, пустился во взаимные обвинения с А. Монбреном и Ш.И.С. Дю Куэтлоске. Алликс горел желанием битвы и торжественно обещал, как он писал 31 января Кларку, «задать урок казакам», как только получит подкрепление[1088]. Приписывая заслугу в отступлении казаков от Санса исключительно себе, он думал только о том, как бы развить этот успех. Он приказывал А. Монбрену направить ему батальон от 400 до 500 чел., защищавший Пон-сюр-Йонн, он торопил ночными депешами Дю Куэтлоске, который вообще не должен был подчиняться его приказам, чтобы тот поддержал его драгунами. Он вообще намеревался, как это следует из письма Алликса Кларку от 1 февраля, если Дю Куэтлоске так и будет опаздывать, то атаковать собственными силами даже превосходящего противника: как ему казалось, тот настолько изнурен, что не сможет биться[1089]. Одним словом, Алликс был в полной эйфории и рвался в бой, рассыпая громы и молнии на головы жителей Санса и кляня за медлительность всех французских генералов…

Платов рапортовал вечером 1 февраля Шварценбергу: «…Слишком слабый для того, чтобы охотиться на врага в Сансе, я продолжу свое движение в направлении Фонтенбло через Куртене». Вейль, комментируя рапорт Платова Шварценбергу из Вильнёв-ле-Руа от 1 февраля, язвительно писал, что, «всегда умеющий представить факты тем способом, который ему лучше всего был выгоден», Платов морально подготавливал Шварценберга к оправданию неудачи под Сансом, «неудачи, которая проистекала единственно из его медлительности, из его колебаний, из его неготовности идти вперед и удаляться от основной армии»[1090]. «Журнал военных движений», наперекор французским краеведам и полковникам-историкам, предпочел версию самого атамана о хорошо укрепленном и защищенном городе: «Поскольку Санс был неплохо укреплен и имел сильный гарнизон, Платов отказался от штурма и продолжил движение на Фонтенбло»[1091].

Вильнёв-ле-Руа

Заняв без единого выстрела Вильнёв-ле-Руа и получив таким образом переправу на левый берег Йонны, Платов стал дожидаться подхода других отрядов союзников, чтобы укрепиться в этом важном стратегическом пункте. Также необходимо было уточнить, что за подкрепления отправлены против него и каковы будут намерения противника.

Но если Вильнёв-ле-Руа был занят отрядом Платова совершенно спокойно, то более мелкие партии, разведчики, курьеры могли в сельской местности подвергнуться нападению.

Платов рапортует 1 февраля Барклаю де Толли о конфликте казаков с жителями Жуаньи[1092]. Местные захватили курьера Платова вместе с сопровождавшим его казаком; их «били кулачьем и кричали». Только после вмешательства «благонамеренного нам мэра» курьера отпустили. Платов расценил это происшествие как большую «дерзость», тем более что только три дня назад в Жуаньи была команда в 50 казаков с сотником Грековым, и никаких протестов местные не выказывали. Платов полагал, что, возможно, все дело в какой-нибудь прокламации французских властей, подбивающей население на сопротивление союзникам[1093]. Но для острастки Платов отправил в Жуаньи И.Я. Шперберга[1094] с 500 казаками и 2 орудиями, чтобы он наказал виновных «военной рукою». О результатах этой экспедиции должен был устно доложить Барклаю де Толли хорунжий Лапатин…[1095]

Пока казаки отдыхали в Вильнёв-ле-Руа и чинили правосудие в Жуаньи, Алликс разрабатывал план атаки на них: он наконец-то получил подкрепления! Перед таким напором и самый благоразумный стушуется — прокомментировал реакцию К.П. Пажоля на поведение рвущегося в бой Алликса Ж. Перрен[1096].

К.П. Пажоль полагал, что отступление казаков — следствие не столько успеха Алликса, сколько присутствия Наполеона в Труа, где концентрировались французские войска[1097], но все же уступил Алликсу и отправил Дю Куэтлоске предписание действовать осторожно и все же идти со своей кавалерией в Санс. А чтобы поддержать это движение из Монтеро-фо-Йонна, Пажоль отправил во Флериньи — деревушку под Ториньи-сюр-Орёз — 300 конных егерей генерала Ж.-А.-А. Делора. Его партии, дойдя утром до Вильнёв-Ляршевек, докладывали, что видели несколько казаков, двигавшихся от Санса[1098].

В 11 часов вечера 1 февраля, через пару часов после отхода отряда М.И. Платова от Санса туда прибыла кавалерия Дю Куэтлоске. Алликс должен был быть доволен, его мечты начали осуществляться. Наступление намечено по обоим берегам Йонны с целью перезахватить мост в Вильнёв-ле-Руа и восстановить тем самым линию защиты.

На следующий день, 2 февраля, французы атаковали в юго-западном направлении от Санса части М.И. Платова на правом и левом берегах Йонны.

План Алликса был, по мнению Ж. Перрена, скорее уверенной, нежели глубокой комбинацией. Один отряд кавалерии должен был отвлечь внимание противника на правом берегу, в то время как другой отряд зашел бы по левому берегу ему в тыл у Вильнёв-ле-Руа.

Дю Куэтлоске, ознакомившись ночью с этим планом и следуя инструкциям Алликса, который рекомендовал ему не вмешиваться, а только отвлекать внимание казаков, наутро, оставив в Сансе часть своей кавалерии, отправил отряд в 300 драгун на правый берег Йонны с тем, чтобы они одной партией заняли селение Розуа, чье расположение позволяло контролировать дорогу из Вельнёв-ле-Руа на Санс. Отсюда силами отряда в 50 человек он сделал демонстрацию в сторону Вильнёв-ле-Руа: две партии, согласно плану, были отправлены еще выше по течению Йонны: 25 драгун — на Верон, а другие 25 — занять высоты у замка Пасси и наблюдать за перемещениями противника. Однако эти партии позволили себя окружить и пленить, даже не выстрелив из карабина. Оставшаяся часть отряда драгун Дю Куэтлоске вынуждена была отступить к Сансу, так и не приняв серьезного участия в деле. Казаки преследовали французскую кавалерию до Санса, точнее, до моста Брюан на Ванне. В результате этого демарша драгуны потеряли около 60 человек[1099].

Другим отрядом, предназначенным для атаки позиции М.И. Платова с левого берега, командовал лично генерал Алликс. В 6 утра он перешёл мост через Йонну во главе 600 пехотинцев и 300 кавалеристов, имея при себе одну пушку. Этот отряд двигался по левому берегу Йонны вверх по ее течению на Вильнёв-ле-Руа через Парон, Грон, Марсанжи. В коммуне Парон Алликс отрядил 25 разведчиков направо и вперед к Колемье и к Эгризель-ле-Бокажа, а из Грона — еще 12 кавалеристов к Русмо, что на дороге от Эгризель- ле-Бокажа в Марсанжи. Но этот отряд наткнулся на казаков, которые стояли по соседству в Марсанжи: в результате 8 рядовых и 1 французский офицер попали в плен. Алликс же, из-за снега ничего не видя, продолжал идти вперед, но в 3 часа дня он вынужден был начать отступление, так ничего и не сделав. Более того, отступая от Марсанжи, его арьергард из 80 драгун и двух рот пехоты был внезапно атакован казаками. Драгуны были опрокинуты, и только пехота не позволила их преследовать. Вернувшись в Санс, Алликс объявил, что ими убито множество казаков, включая их командира[1100]. По «аутенчичным же источникам» (по сообщению Сегюра), это французы в этот день потеряли в общей сложности подполковника, трех младших офицеров и до 80 рядовых (по большей части — пленными)[1101].

Эти же цифры приводятся в рапорте М.И. Платова Барклаю де Толли от 3 февраля из Вильнёв-ле-Руа: атаки и по левому, и по правому берегам Йонны были с успехом отражены, пленены подполковник, капитан, еще два младших офицера и 80 драгун, гусар и егерей[1102]. Ж Перрен повторил сухие интонации Вейля: «…Такова была цена за эту бесполезную стычку»[1103].

Платов, сохраняя за собой Вильнёв-ле-Руа как оперативную базу, теперь действовал в междуречье Йонны и Луана. Вектор его дальнейшего давления — через Куртене к переправам на Луане. В том же рапорте Платова сообщается еще об одном успехе казаков, который имел место накануне. Партия гвардейского капитана Бергмана[1104], посланная от Вильнёв-ле-Руа по дороге на запад, в ночь с 1 на 2 февраля была в Куртене, а на рассвете 2 февраля выдвинулась до окрестностей Монтаржи. Здесь казаки обнаружили конвой, охраняемый 200 французскими жандармами. Жандармы были рассеяны, а пленные освобождены. Как значится в рапорте Платова: освобождены 405 пленных испанских офицера и еще 43 рядовых, отправленных через Монтаржи и Жьен в Бурж[1105].

У Вейля более точный список: 405 офицеров, 15 унтер-офицеров, 82 испанских солдата, 49 женщин и 4 ребенка. Партия капитана Бергмана затем направилась от Монтаржи немного севернее к Ферьер-ан-Гатине[1106].

Некоторые подробности действий партии Бергмана, интересные детали этого первого появления казаков на равнине Гатине отражены в письме от 4 февраля из Немура помощника мэра Дарси мэру соседнего городка Пюизо месье А.-П.-Ж. Дюменилю. В этом письме, ускользнувшем, кстати, от внимания Вейля, в частности, говорится: «Спешу сообщить вам, что все наши опасения полностью рассеяны. Враги, которые были столь близко к нашему городу, отступили». 2 февраля из Немура в Монтаржи были отправлены испанские заключенные, но примерно посередине дороги, у Фонтене-сюр-Луана, повозка с пленными была остановлена казаками, которые освободили пленных, захватили возницу, повозку и лошадь[1107]. Затем все они отправились в Куртене, которая стала их штаб-квартирой. На следующее утро казачий командир зачитал жителям Куртене бумагу (видимо, прокламацию. — А. Г.), которая всех озадачила: в ней говорилось, что французы ранее заблуждались, а теперь должны быть счастливы, ибо их пришли освободить. После чего, получив известие от посыльного, казаки вскочили на своих лошадей и быстро ускакали: «Больше о них ничего не было слышно»[1108]. Конечно, Дарси рано радовался, 8 февраля отряды Платова и Сеславина двинутся к переправам на Луане через Куртене.

Несмотря на то что 2 февраля атаки французов были отражены, как рапортовал Платов 3 февраля, он находился в весьма «затруднительном положении»: его курьеры уже не могут прорваться до Барклая де Толли, в тылу в районе Осерра видны неприятельские партии. Таким образом, Платов находился, как он сам выразился, «с горстью людей между французской нацией и наполеоновскими войсками»[1109].

Действительно, отряд М.И. Платова был не только самым крайним на левом фланге Главной армии, но и шел впереди других; те городки и коммуны, которые он проходил совсем недавно, были перезаняты французами, отряды кавалерии плели паутину рейдов и контррейдов, даже на подконтрольной частям союзников территории правительственные агенты вели всяческую агитацию, а еще недавно кажущиеся безразличными ко всему крестьяне начали проявлять агрессивность.

3 февраля войска должны были отдыхать после стычки[1110]. Вечером этого дня Дю Куэтлоске, не желая слушать никаких новых инструкций от Алликса, вернулся со своей бригадой в Пон-сюр-Йонн[1111]. Вейль даже назвал 3 февраля с точки зрения военных действий «ничтожным». День 4 февраля так же, по оценке Вейля, «не отмечен никаким военным действием, имеющим хоть-какую-то важность. <…> Под Сансом имели место совершенно незначительные столкновения»[1112]. Столкновения действительно имели место.

Около 2 часов дня 4 февраля казаки внезапно появились у южных ворот Санса. Они привезли с собой две пушки, из которых сделали несколько выстрелов ядрами и картечью. При занятии форштадта у ворот Дофине в этот день отличился подполковник Карпов 3-й (из полка О.В. Иловайского 10-го). Ответные залпы обороняющихся и вылазка, организованная Алликсом, заставили казаков отступить до Розуа. В 5 вечера последовало продолжение, но дело так и закончилось ничем[1113]. Потери французов: 5 раненых, один из которых потом скончается от ран[1114]. На память об этой атаке в стене под карнизом ближайшего к воротам Дофине дома остались два застрявших ядра и надпись: «Эти ядра были выпущены казаками 4 февраля 1814 года»[1115].

У Дюмениля описание этой атаки имеет нюансы, на которые не обратили внимания ни Вейль, ни Перрен. 6 февраля мэру Немура месье Дорэ поступили новости от мэра коммуны Шеруа о происшествии третьего дня под Сансом. Противник прислал в этот город парламентария с предложением о сдаче. Когда же это предложение отвергли, от 400 до 500 человек заняли фабург Сен-Пригт, установили три пушки и сделали несколько выстрелов картечью и ядрами по воротам Дофине. Они выпустили не менее сотни выстрелов, убив двоих и ранив одного защитника. Но ответный огонь егерей вынудил противника отступить. Атакующие якобы потеряли до 40 человек убитыми и ранеными, которых они погрузили на телеги и увезли. Противник удалился в Шамбертранд, что в три четверти лье от Санса[1116].

Отступление казаков опять крайне воодушевило Алликса. Он даже почему-то решил, что после неудачи 4 февраля Платов откажется от Вильнёв-ле-Руа и отступит на Тоннер и Бар-сюр-Сен. В письме 4 февраля Кларку генерал, объясняя сложившуюся под Сансом диспозицию, уверял, помимо прочего, что достаточно и 50 человек, чтобы удержать мост «против всех казаков мира». Санс по-прежнему представлялся ему как главный узел дорог на Осерр, Монтаржи, Труа. Но, по его мнению, и 400 человек было бы достаточно для обороны Санса, если бы к тому же организовать местных жителей на самооборону. Алликсу, застрявшему в Сансе в общем-то в силу стечения обстоятельств, не терпелось идти вперед и преследовать казаков. Он просил, чтобы ему позволили вытеснить врага из Вильнёв-ле-Руа и идти на Осерр, где местные жители проявляли враждебное отношение к генералу Моро и куда он гарантировал прибыть целым и невредимым[1117]. Алликса никуда не отпустят, тем более что у ворот Санса уже 9 февраля появится авангард корпуса вюртембержцев.

В течение тех нескольких дней, что последовали за атакой казаков на ворота Дофине 4 февраля, Санс к удовлетворению Наполеона больше не беспокоили. Платов отказывается от попыток захватить этот город.

Ж. Перрен вслед за Вейлем преувеличивал неудачу Платова в захвате Санса: «Чтобы понять ту огромную ошибку, какую совершил Платов, позволив Алликсу укрепиться в Сансе, надо вспомнить о деликатной миссии, которую ему поручил 24 января Александр I»[1118]. Речь идет, во-первых, об «освобождении» Римского папы из Фонтенбло, и, во-вторых, о том, чтобы отрезать Париж от связей с Югом Франции. Ж. Перрен, видимо, полагал, что для решения этих двух задач Платову было бы лучше всего находиться именно в Сансе. Вслед за Вейлем повторяются обвинения М.И. Платова в медлительности и нерешительности: атаман только 28 января прибыл в Осон, боясь оторваться от армии, теряя драгоценное время, что в конечном итоге и привело к тому, что ему не хватило каких-то двух часов, чтобы опередить Алликса и захватить прочный плацдарм на правом берегу Йонны: «В неудаче под Сансом виноват сам Платов, чья штаб-квартира продолжала проявлять лишь вялость и множить промахи и бахвальство»[1119]. Вейль упоминал о желании русского императора заменить Платова во главе летучего отряда на Кайсарова, когда описывал события под Эпиналем 9 января[1120]. Перрен это делает, когда описывает события под Сансом: за эти ошибки Александр I, который хоть и любил Платова, все равно был вынужден заменить его на П.С. Кайсарова[1121].

Насколько действия отряда М.И. Платова под Сансом были успешными и полезными? С одной стороны, очевидна неудача: Санс захватить не удалось, пришлось довольствоваться Вельнёв-ле-Руа. С другой стороны, демонстрации Платова в сторону Пон-сюр-Йонна, появление казачьих разведчиков к северу от Санса у Ториньи-сюр-Орёза и даже к северу от Пон-сюр-Йонна у Сержине[1122], угроза проникновения казаков на операционные линии французов в районе Провена и Нанжи — все это нервировало Пажоля, заставляя его тратить силы на поддержание Монбрена в Пон-сюр-Йонне и Алликса в Сансе. Платов все же получил возможность переправы через Йонну пусть и не в Сансе, а чуть выше по течению, в Вильнёв-ле-Руа. Алликса никак не устраивал этот прорыв в линии обороны по Йонне, который он хотел как можно скорее ликвидировать.

Захват переправы через Йонну (как и общее начавшееся движение союзников к Сансу) вызвал обеспокоенность даже в Париже. 4 февраля Жозеф обратил внимание Пажоля на необходимость защиты переправ через Луан на отрезке от Море-сюр-Луана до Супп-сюр-Луана, куда, собственно, и устремлялся отряд М.И. Платова. Переправы через Луан здесь охраняли исключительно национальные гвардейцы и мобилизованные таможенники, и Жозеф просил послать им в помощь опытного офицера. Пажоль отвечал в том смысле, что у него у самого не хватает опытных офицеров. Однако эта проблема решена: полковник Лавинь из военной школы в Фонтенбло был специально направлен с несколькими своими учениками присматривать за оборонительными приготовлениями на переправах через Луан[1123].

Наконец, с отходом отряда Платова от Санса к Вильнёв-ле-Руа, а от Вильнёв-ле-Руа к Эгревиль и Супп-сюр-Луану, борьба за столицу саннонцев не закончилась и казакам еще будет отведена в ней своя роль.

От Йонны до Луана

Платов в рапорте Барклаю де Толли от 5 февраля из Вильнёв-ле- Руа опять выражает обеспокоенность своей оторванностью от других отрядов. Он уверяет, что не может идти дальше из Вильнёв-ле- Руа, пока не подтянутся другие войска и не займут мост (тем самым обеспечив переправу на случай вынужденного отступления). В этом же рапорте Платов упоминает, что «австрийские партизаны с полками Горина и Эльмурзина находятся у Токора». Ему кажется, что такие малые партизанские отряды бесполезны — «донские полки, как я вижу, ничего не делают». Полезнее было бы их объединить[1124]. Надо понимать — передать в подчинение М.И. Платову… Положение у него таково, что, несмотря на нехватку патронов, послать за ними некого!

Между тем 5 февраля Шварценберг, полагая, что Платов еще находится в Вильнёв-ле-Руа, отдает ему приказ идти на Немур и на Море-сюр-Луан, чтобы установить, действительно ли к Наполеону идут из Испании через Орлеан подкрепления и какие[1125]. Этот вопрос Шварценберг полагал настолько важным, что вечером того же дня он предписал Сеславину оставить правый фланг и занять позицию на левом фланге, левее даже отряда Платова. Таким образом, эта миссия поручалась двум отрядам[1126].

Инструкции, данные Сеславину, по мнению Вейля, помимо прочего еще свидетельствуют и о том невысоком мнении, какое сложилось у высшего командования относительно способностей и энергии атамана Платова. Платову также предписано отправлять партии между Меленом и Ножаном на левый берег Сены, с целью действовать как можно больше по коммуникациям врага. При этом Толь оговорился: «Я сомневаюсь, что он сможет выполнить эту вторую часть задания», — и выразил мнение, что лучше всего для этой цели подошел бы именно Сеславин. Толь обещал добиться от командования соответствующего приказа Сеславину действовать в направлении Луары[1127].

Шварценберг, кажется, решил несколько изменить свое первоначальное решение: он просил Барклая де Толли отправить под Орлеан Сеславина, атаман же мог сохранить направление движения на Фонтенбло и наблюдать за перемещениями врага. Такая постановка боевой задачи Платову вызвала очередной сарказм у Вейля: подобные операции обречены не иметь никакого результата, они доставляют удовольствие штабным стратегам и скрывают за громкими именами бессмысленные наблюдения[1128].

М.И. Платов все-таки дождался изменений в своей диспозиции, но не дождался ни подкреплений[1129], ни помощи в сохранении Вильнёв- ле-Руа в руках союзников. 7 февраля Платов из Вильнёв-ле-Руа писал И.А. Хардеггу-Глацу, что получил предписание 8 февраля выступить на Немур — Море-сюр-Луан — Фонтенбло. Ему известно, что вюртембержцы уже идут от Труа на Санс[1130], а отряд Хардегга должен при этом поддерживать коммуникации между Главной армией и его отрядом. В этой связи атаман просил австрийского генерала поспешить занять Вильнёв-ле-Руа: «…Несмотря на видимое благонамерение жителей (курсив мой. — А. Г.), нельзя ручаться за то, что когда выступят мои войска, не обнаружили бы они того неведения, которое им может внушить близкое присутствие войск их»[1131].

Вопрос этот очень важен для Платова. В тот же день граф Платов обратился к графу Турну, а на следующее утро повторил свою просьбу: 7 и 8 февраля атаман написал из Вильнёв-ле-Руа два письма, содержание которых во многом совпадает[1132]. Платов, отмечая, что известия об оставлении французами Труа соответствуют «данным его разведки» (как будто он этого не мог узнать из предписания Шварценберга), предложил как можно скорее выдвигаться вперед на Вильнёв-ле-Руа. Платов писал, что он долгое время защищал Вильнёв-ле-Руа как стратегический пункт, через который он мог поддерживать коммуникации с Главной армией. Завтра же утром он уходит с отрядом на Фонтенбло по левому берегу Йонны. К тому же в Вильнёв-ле-Руа он оставляет много своих раненых и больных, которые рискуют попасть в руки выдвинувшемуся из Санса врагу, если союзники не поторопятся занять этот город. Платов также просил принять во внимание, что на правом берегу Йонны, вплоть до самого Санса, врага практически нет, «за исключением нескольких человек, оставшихся в Осерре с 40 жандармами»[1133]. Так что Турну ничто не может помешать действовать так, как предлагает Платов. Атаман выражал надежду, что Турн, «как только прочтет его письмо», выдвинется вперед и, наблюдая за Осерром, хотя бы одну партию все же вышлет к Вильнёв-ле-Руа или хотя бы выставит пост впереди Вильнёв-Ляршевек, чтобы помешать занять из Санса Вильнёв-ля-Руа. Платов оставляет это дело «под личную ответственность» Турна и извещает его, что копия данного письма будет отправлена Шварценбергу[1134].

С отрядом Турна ситуация была специфическая. С 4 февраля он находился в Шамуа, патрулируя окрестности и отправляя партии то в Керизьер, то к Сен-Флорентену. Турн сам докладывал, что, по его мнению, в этой стороне «почти никого не осталось», и намеревался выдвинуться к Буйи и Лен-о-Буа, что расположены примерно в 10 км к юго-западу от Труа. 6 февраля из Шамуа Турн рапортовал Шварценбергу, что Платов уже два раза делал предложение присоединиться к нему, но Турн был вынужден отказать, не имея формального приказа главнокомандующего[1135].

Несмотря на небольшую численность отряда Турна, по каждому его перемещению необходимо было связываться с Шварценбергом. Так, И. Хардегг 7 февраля вечером, т. е. когда Платов просил у него самого поддержки в Вильнёв-ле-Руа[1136], спрашивал у Шварценберга, должен ли отряд Турна присоединиться к нему или пусть он идет дальше на Сен-Флорентен? Сам же Турн хотел в этот день встать лагерем поближе к Труа и дать отдых своим людям. И здесь нам, видимо, придется согласиться с историком: в такой ситуции трудно сохранить контакт с противником и не прерывать наблюдений за его перемещениями. Существование летучего отряда такого типа, как у Турна, — не подчиняющегося никому, кроме главнокомандующего, — было даже опасным: генералы, командиры других отрядов, проводя свои операции, не могли быть уверены, что те или иные ключевые пункты, остающиеся у них в тылу, будут заняты (и не брошены) этими партизанами[1137].

Между тем 8 февраля Барклай де Толли из Труа пишет Платову, чтобы тот «как можно вернее» открывал передвижения неприятеля между Ножаном и Парижем. Заодно, видимо, принимая во внимание жалобы атамана, ему обещается подкрепление[1138]. Отдельно Барклай де Толли напоминает Платову о необходимости информировать штаб-квартиру относительно настроения местных жителей[1139]. Видимо, последнее действительно сильно беспокоило командование союзников.

С такими напутствиями Платов вслед за своим авангардом переходит на левый берег Йонны. Казаки Платова и Сеславина двинулись к переправам через Луан, который был единственной естественной преградой на их пути, чтобы выйти на просторы долин Гатинэ и угрожать коммуникациям между Орлеаном и Парижем.

Как только Платов 8 февраля выдвинулся из Вильнёв-ле-Руа, Алликс тут же начал строить планы перехвата переправы. Отбить мост в Вильнев-ле-Руа казалось французскому генералу достаточно простой вещью. Уже в 4 утра 9 февраля он писал грандмаршалу дворца Тюильри А. Гатьену, графу Бертрану, что казаков здесь осталось не более 150 человек[1140]. Но пыл Алликса быстро остудили.

Движение частей корпуса В. Вюртембергского окончательно предотвратило возможные провокации из Санса в отношении Вильнёв-ле-Руа, которых так опасался Платов: 8 февраля авангард IV корпуса выдвинулся к Вильмор-сюр-Ванн, чтобы сделать рекогносцировку в направлении Санса[1141].

Платов из Вильнёв-ле-Руа, рассылая партии во все стороны, не торопясь пошел на соседнее Куртене, куда прибыл 9 февраля[1142]. Отдельные разведывательные партии казаков появлялись в междуречье Йонны и Луана и ранее. А. Леден писал, что первый раз у стен Монтаржи видели казачий отряд в 50 человек еще 3 февраля: майор Легро тогда выстрелил несколько раз из пушек, и казаки отступили. На следующей странице у того же автора указано, что отдельные отряды в 35, 50, 75 человек появляются в районе Монтаржи уже со 2 февраля[1143].

Появление в округе казаков вызвало панику среди населения, растерянность мэров и «зуд» у супрефектов и комендантов.

Лавока, мэр Шатоландона, что расположен в 6 км от Супп-сюр- Луана на слиянии Луана и Фюзена, 8 февраля писал мэру коммуны Пюизо Дюменилю: «Говорят, что вчера до 200 казаков были в Ферьер-ан-Гатине. Местный мэр Наржи получил от них приказ восстановить мост в Фонтене, но отказался от этой затеи после окрика коменданта из Монтаржи. Он не знает, какую сторону принять. Я же этой ночью отправил просьбу о помощи в Немур. Они не могут мне ее дать»[1144]. Супрефект из Монтаржи докладывал префекту Луары 8 февраля о появлении в этот день после полудня в соседней Ферьер- ан-Гатине 100 казаков, которые, однако, пробыли здесь недолго: выставили дозоры, несколько минут переговорили с мэром и ускакали по дороге на Немур[1145]. 8 февраля под Фонтене-сюр-Луаном едва не попал в плен адъютант бригадного генерала А.-Л. Жантиль де Сен- Альфонса, торопившийся присоединиться к своему генералу, назначенному в Итальянскую армию. Он стал жертвой казаков, которые захватили «шесть лошадей, трех денщиков генерала и все экипажи». Только скорость коня спасла самого адъютанта, которого преследовали пять казаков[1146]. Или другой случай: 100 казаков, направлявшихся в Ла Шапель-Сен-Сепюлькр и Ла-Сель-сюр-ле-Бьед, захватили курьера, который вез депеши из Монтаржи генералу Алликсу[1147].

Потом события этих первых дней февраля получат усилиями наполеоновских функционеров свою интерпретацию, которая будет использована в пропагандистских целях.

В марте в Монтаржи прибудет аудитор Государственного совета Констан де Мора, который, опросив жителей региона, 1 марта составит рапорт на имя министра внутренних дел. Отрывок из этого рапорта опубликован 6 марта 1814 г. в Journal de l'Empire[1148]. В соответствии с этим рапортом «триста девяносто шесть жителей различных сельских коммун кантона Куртене дали показания, свидетельствующие обо всех совершенных там злодеяниях». В частности, сообщается, что сначала у стен города появлялись незначительные казачьи партии, а 7 февраля в Куртене с отрядом в 6–7 тыс. прибыл сам Платов[1149]. Начались многочисленные и разнообразные реквизиции; помимо того, «несколько домов, в том числе все магазины, были разграблены», а мэр, который хотел сделать в связи с этим замечание, «был побит и даже подвергнут опасности быть убитым; никакие рекламации членов магистрата не были приняты Платовым во внимание». После нескольких невнятных примеров плохого обхождения казаков с местным населением, свидетельствующих, скорее, о страхах беременной супруги мэра или испуге десятилетнего мальчика, чем о конкретных преступлениях, парижского читателя подводят к главной мысли публикации: в Куртене русские говорили (как и в Монтаржи), что они хотят разграбить и сжечь Париж.

Для убедительности же упоминается еще один пример варварской страсти казаков к огню: при отступлении казаки собрали на площади Куртене все, что они награбили, но не могли забрать с собой. «Как бы прощаясь с местными жителями, они предали это добро огню, демонстрируя дикую радость»[1150].

Смешивая правду и вымысел, путая даты и события, пропаганда множит свидетельские показания: «Сто пятьдесят четыре жителя кантона Бельгард и столько же из Ферьер-ан-Гатине подтверждают, что у них имели место те же эксцессы, что и в Куртене»[1151]. Наконец, в рапорте Констана де Мора рассказывается о «почитаемом за свои гражданские и личные добродетели старике», мэре Фонтене-сюр-Луан, с которым «обошлись невежливо» в его собственном доме, полностью его к тому же разграбив. В коммуне Наржи — та же история: мэр «ради своего спасения» вынужден бежать, после чего в его доме была порублена вся мебель[1152].

Платов 9 февраля обращается к Сеславину, чтобы тот, выполняя предписание Барклая де Толли, соединился с ним через Вильнёв-ле- Руа, Куртене и Ферьер-ан-Гатине[1153]. Из Куртене казаки двинулись на северо-запад, на Эгревиль, посылая партии через Лоррез-ле-Бокаж-Прео и Шеруа — к Немуру и через Ферьер-ан-Гатине к Монтаржи[1154].

Вейль писал, что давление на неповоротливого Платова оказывал Кайсаров, побуждавший его двигаться энергичнее. Это суждение Вейль вывел из писем самого Кайсарова. Одно послание от имени Платова К.Ф. фон Толлю от 9 февраля написано Кайсаровым «на марше» из Вильнёв-ле-Руа на Куртене. Кайсаров сообщает, что 8 февраля, получив послания Толля, он тотчас же отправил сильную партию через Куртене и Ферьер-ан-Гатине, чтобы та заняла переправу через Луан. Кайсаров подтвердил направления действий их отряда в сторону Немура, Море-сюр-Луана и Фонтенбло[1155]. Эти действия казаков не укрылись от внимания французской кавалерии. Ж.-А.-А. Делор докладывал Пажолю о готовящейся атаке на Санс и о перемещениях казаков: 1500 казаков, сделав реквизиции провианта и фуража на 8000 чел., двигались от Вильмор-сюр-Вана и Вильнёв- Ляршевек к Вильнёв-ле-Руа; еще 2000 казаков заняли Жуаньи, а от 500 до 600 отправились к Немуру, чтобы захватить его, следуя вдоль канала, для чего они принуждали жителей Наржи восстановить мост через Луан в Фонтене-сюр-Луане[1156].

Кайсаров, имея в виду отряд Турна, сообщил, что «австрийские партизаны, что были позади нас, остались в полной неподвижности, как если бы казачьи полки были обязаны заботиться об их личной безопасности». Он посылает Толлю копию своего письма Турну и дипломатично добавляет, что его надежды увидеть этот отряд действующим вместе с казаками едва ли сбудутся, хотя такой поворот дела был бы как раз весьма желателен[1157].

Второе письмо Толлю написано Кайсаровым уже от себя самого. Отправлено из Куртене 9 февраля. Сообщалось, что главный отряд завтра утром будет в Ферьер-ан-Гатине, а 700 чел. во главе с Шпербергом направлены на Фонтенбло с известным приказом, который «дорогой Карл Федорович» мог обнаружить в копиях тех инструкций, что Кайсаров ему отправил: «Если Вы спросите меня, почему я сам не принял участия в этой экспедиции, а вам отвечу, что я забыл всякие личные амбиции и постоянно нахожусь при графе Платове, чтобы продвигать (неважно, каким способом) наши дела к общему интересу; ибо без моего присутствия и моего вмешательства мы бы были сегодня еще в Бар-сюр-Сене»[1158].

Кайсаров полагал, что даже если Папы Римского в Фонтенбло обнаружено не будет, то такая экспедиция Шперберга не будет бесполезной: близкое присутствие казаков в окрестностях Парижа не может не вызвать большого волнения[1159]. Кайсаров просил Толля повлиять на Платова: «Кроме того, было бы хорошо написать от вашего имени графу и сказать ему, что мы должны стать ближе к Парижу. Я позабочусь об остальном. Это необходимо, ибо граф боится вас, остальное мое дело»[1160].

К этому письму прилагалась инструкция, данная отряду Шперберга: «Освобождение Папы было бы в современных обстоятельствах событием большой политической важности. Зная Ваши личные качества, я решил доверить Вам руководство экспедицией на Фонтенбло, для которой я выделил 700 отборных казаков и офицеров. С одной стороны, мне подтверждают, что Папа Римский еще в этом городе, с другой — говорят, что он уже оттуда убыл. Если он еще там, то успех зависит от быстроты марша на Фонтенбло», Шперберг должен был, не мешкая, с выделенными ему 300 казаками направиться в Ферьер-ан-Гатине, где объединиться с отрядом гвардейского капитана Бергмана и оттуда, опять-таки не медля, двигаться на Шато-Ландон. Только покормив лошадей и не теряя более ни на что времени, из Шато-Ландона отряд должен был идти на Немур. Прибыв в Немур, следовало уточнить местонахождение Папы. Если бы он оказался еще в Фонтенбло, то ночью форсированным маршем казаки Шперберга направились бы в Фонтенбло, через Ларшан. Ворвавшись в Фонтенбло и посеяв панику среди находящихся там французских войск, казаки должны были немедленно экскортировать с подобающим почтением Его Святейшество назад к Немуру, где следовало заранее оставить пост, чтобы прикрыть отступление, да и не дать возможности местным жителям сообщить о передвижениях казаков. Если же в Немуре станет известно, что Папы в Фонтенбло уже нет, то следовало остаться в этом городе, отправив вперед партию капитана Бергмана. Эта партия должна была вызвать тревогу в Фонтенбло и вернуться в коммуну Мийи, что расположена на дороге из Орлеана в Мелен[1161], чтобы выяснить о передвижении войск по этой дороге. Другую партию из Немура можно было отправить для оккупации Море-сюр-Луана. Между этими двумя городами есть канал, который служит для снабжения провизией Парижа. Нужно было захватить баржи и транспорты, сломать у них весла, мачты, чтобы нельзя было уплыть[1162]. Из Море-сюр-Луана можно было также направить партию в Монтеро-фо-Йонн. Сам же Кайсаров на следующий день, 10 февраля, намеревался из Ферьер-ан-Гатине подойти к Монтаржи[1163].

8 февраля Шперберг выступил по предписанному маршруту, но переправы через Луан были либо разрушены, либо, как в Немуре, хорошо охранялись. 9 февраля утром казаки появились у деревни Супп-сюр-Луан: мост здесь через Луан был полностью разрушен[1164]. Историю этого набега в подробностях пересказал Дюмениль, тщательно изучивший переписку мэров местных коммун. Деревня Супп- сюр-Луан находится между Монтаржи и Немуром в 10 км от последнего на дороге из Парижа в Лион. Дома протянулись вдоль дороги и вдоль реки, вплоть до канала, который здесь идет параллельно реке примерно 1 км[1165]. Поскольку эта территория в период паводков заливалась, здесь была с незапамятных времен устроена насыпная дорога, немного возвышавшаяся над равниной. Накануне мэр Шато- Ландона отправил в Супп-сюр-Луан для защиты переправы всех имеющихся у него национальных гвардейцев, которых он смог собрать и вооружить. При этом он якобы рекомендовал им воздержаться от стрельбы, чтобы обезопасить свои жизни и имущество от мести казаков[1166]. Тем не менее, когда появились казачьи дозорные, в них кто- то выстрелил из пистолета. «Раздраженные этой атакой» казаки рассредоточились по правому берегу Луана и открыли ответный огонь, заставив небольшой отряд национальных гвардейцев Шато-Ландона ретироваться. Заняв Супп-сюр-Луан, казаки принудили местных жителей из спешно нарубленных в лесу серебристых тополей и найденных в деревне досок мост восстановить, что и было сделано к полудню[1167].

Жители Шато-Ландона уже ожидали появления казаков, когда мэру около 5 вечера сообщили, что переправа в Супп-сюр-Луане вновь успешно разрушена, а казаки отошли в сторону Фонтене-сюр- Луана. Дело в том, что из Немура выступил отряд национальных гвардейцев, среди которых было несколько ветеранов и опытных военных[1168]. При их приближении к Супп-сюр-Луану не имевший артиллерии немногочисленный казачий разъезд предпочел после непродолжительной перестрелки ретироваться и соединиться с главным отрядом, насчитывавшим около 800 казаков, который разбил бивуак около Фонтене-сюр-Луана. Разрушив переправу с помощью тех же жителей Супп-сюр-Луана, национальные гвардейцы вечером вернулись в Немур. Ветераны разошлись по домам и кабачкам хвастаться об успехе экспедиции…

9 февраля М.И. Платов сообщал Барклаю де Толли, что завтра он намерен отдельным отрядом ударить по Фонтенбло[1169]. Видимо, речь идет об экспедиции отряда Шперберга, подробные инструкции которому дал Кайсаров. Но на следующий день «ударять по Фонтенбло» Платов не стал. Точнее, не смог, ибо переправа в Немуре была с этой стороны хорошо защищена[1170]. Как это следует из его же рапорта от 12 февраля, 10 февраля он «показал свои партии» одновременно у Санса, Пон-сюр-Йонна, Монтеро-фо-Йонна, Море-сюр-Луана и Немура, где находились французские гарнизоны, чтобы создать у противника впечатление массовости вторжения. 10 февраля казачьи партии и разведчики распространились по всей долине между Йонной и Луаном от Немура до Вильнёв-ла-Руа и от Монтаржи до Жуани[1171]. Платов по результатам отчетов своих мелких разведывательных партий писал Барклаю де Толли, что неприятель сконцентрировался в городах, укрепив их. Поэтому кроме набегов малыми партиями ничего сделать невозможно[1172].

10 февраля авангард вюртембержцев (бригада Л.Ф. Штокмайера) появился у ворот Санса. Одновременно с концентрацией корпуса под Сансом и бомбардировкой города В. Вюртембергский направил кавалерию своего авангарда прикрывать корпус с правого фланга и наблюдать за дорогами на Пон-сюр-Йонне и Брей-сюр-Сен[1173]. Пажоль оставил в Пон-сюр-Йонн генерала Монбрена с 900 чел. для прикрытия отхода Алликса из Санса, а кавалерии Дю Куэтлоске велел уйти на Фоссар, чтобы оттуда защищать и Фонтенбло, и линию Луана. Дю Куэтлоске выступил в указанном направлении, а затем довольно легкомысленно послал вперед не разведчиков, а фуражиров, которые в наступивших сумерках в округе города Виль-Сен-Жака наткнулись на бивуак казаков. В большом смятении они вернулись обратно в бригаду, а Дю Куэтлоске, не разобравшись, хотел было уже отступать на Монтеро-фо-Йонн. Пажоль разбранил такое решение и отправил к Виль-Сен-Жаку 100 пеших жандармов, которые около часу ночи уже 11 февраля тихо подобрались к казачьему бивуаку и ударили в штыки, купировав провал гусар[1174].

Эта небольшая ночная стычка французов с казачьим дозором никак заметно не повлияла на планы отрядов, действующих в округе. В 9 утра 11 февраля части Палена, а потом и Хардегга начали атаку на Ножан, в 10 утра начали штурм Санса вюртембержцы. В 4 часа дня М. Лихтенштейнский занял Осерр…

11 февраля казаки продолжили свои демонстрации на берегах Луана: контролируя дорогу из Монтро-фот-Йонна в Немур, они прощупывали возможные места переправы через реку выше или ниже по течению от Немура. В стороне Монтаржи, в лье от города, также появился отряд казаков, которые после обеда предприняли даже атаку на город. Видимо, все это были отвлекающие маневры и разведки, ибо основная задача на этот день — переправа в Супп-сюр-Луан. Располагая планом обороны Немура, будучи в курсе слабых мест этой обороны, Платов отказался от лобовой атаки и повел свой отряд другим путем. Поскольку Немур на северном направлении и Монтаржи на южном направлении заняты французскими гарнизонами, то, избежав больших сложностей и потерь, переправиться через Луан можно было в Супп-сюр-Луане[1175].

В 10 утра 11 февраля казаки подошли к Супп-сюр-Луану. В этот день мэр Монтаржи писал, что видели, как по дороге из Куртене на Супп-сюр-Лаун движется 10-тысячный отряд казаков[1176]. Дюмениль численность отряда оценил скромнее: «…сильная кавалерийская дивизия и казаки общим числом до 6000 человек, поддерживаемые несколькими батареями»[1177].

Переправу на этот раз уже никто и не собирался защищать. Жители немедленно были мобилизованы казаками на очередное восстановление моста. К двум часам эта задача, ставшая для местных повседневностью, была выполнена, после чего казаки перешли Луан и без единого выстрела заняли Шато-Ландон[1178]. Платов вскользь упомянет захват переправы в Супп-сюр-Луане в рапорте от 12 февраля, возможно, соединяя в один образ события 9 февраля и 11 февраля: мост был восстановлен, а французская пехота, посланная из Немура, чтобы помешать этому, была «прогнана с поражением»[1179]…

Переправившись через Луан, отряд Платова пошел на север к Немуру, а отряд Сеславина — далее на запад и юго-запад, к Бордо-ле-Руш[1180].

Немур

Сложившийся на протяжении столетий стереотип делает умственную рефлексию необязательной, стереотип привычен, и его даже самое лаконичное выражение не потребует от читателя усилий по расшифровке скрытого смысла: по умолчанию как бы все знают, о чем идет речь. Поэтому французу сегодня достаточно просто упомянуть, что в 1814 г. казаки были в таком-то городе и… и все. Дальше все и так как бы понятно. Это не рядовой случай, это — Событие. Событие, скорее всего, крайне опасное и, во всяком случае, захватывающее дух: любопытствующим лучше самим приехать в этот город и получить удовольствие… На официальном сайте города Немура сегодня можно прочитать: в 1814 г. казаки вошли в Немур, но событие это затмило воспоминание об «ужасном 1870-м годе», когда здесь квартировали 3000 прусских солдат. Попробуем разобраться в причудах исторической памяти и посмотрим, что же за катаклизм сопоставим с постоем трех тысяч прусских солдат.

История со взятием русскими Немура нашла отражение еще в дореволюционной отечественной историографии[1181]. Но тогда это была история скорее художественная, романтизированная, чем научная. Потом специально об этом не писали, точнее, отдельного внимания занятию казаками М.И. Платова Немура не уделялось[1182]. Французская же историография взятие союзниками Немура всегда вписывала в более масштабные нарративы: историю области Гатине, историю департамента Сены и Марны, историю 1814 г. и т. д. Даже работы краеведов XIX в., основанные на муниципальных и личных архивах, затем постепенно были полузабыты: по крайней мере, современные французские авторы, занимающиеся историей пребывания казаков во Франции в 1814 г., когда речь заходит о Немуре, игнорируют сочинение А.Ж. Дюмениля, в котором приводятся свидетельства, опровергающие сложившиеся стереотипы восприятия французами русских казаков.

После занятия союзниками 12 февраля Море-сюр-Луана[1183] единственным подконтрольным французам городом на Луане остался Немур. «Падение Немура должно было окончательно передать под власть союзников все пространство между Йонной и Луаном, где места открытые, города неукрепленные и, следовательно, ничто не могло препятствовать дальнейшим набегам легких войск»[1184]. Перед эвакуацией из Море-сюр-Луана генерал Александр Монбрен, которому формально подчинялся и гарнизон Немура, безуспешно пытался передать последнему приказ отступить[1185]. Но город к тому времени уже был фактически окружен и обречен.

Немур загодя готовили к сопротивлению: завозили боеприпасы, отправляли сюда подкрепления, торопились эвакуировать раненых, в близлежащих населенных пунктах из отставных военных были организованы эстафеты для передачи новостей о перемещениях противника. Больше известный как историк искусства, но одновременно и автор ряда историко-краеведческих работ, Антуан Жюль Дюмениль в последнем своем сочинении «Казаки в Гатине в 1814 году» описал усилия местных властей по подготовке Немура и окружающих его коммун к обороне. Но эти усилия властей свидетельствуют, скорее, об их тщетности, о нехватке и людских ресурсов, и военных[1186]. 2 февраля командир отдельного корпуса национальной гвардии М.М. Пакто отправил в Немур лейтенанта национальной гвардии разузнать подробнее о казаках и сопроводить в город 7200 патрон, которых все равно было недостаточно: в лучшем случае по 20 патронов на человека. Ситуация с артиллерийскими снарядами была не лучше: на час-два боя. 5 февраля из Мелена в Немур отправлено 600 кг пороха, чтобы в случае необходимости взорвать мост через Луан. Министр военного снабжения граф П. Дарю 4 февраля информировал мэра Немура господина Дорэ, что к ним из Версаля вышла колонна в 600 кавалеристов. Правда, уже 6 февраля движение ее было изменено на Ножан-сюр-Сен через Мелен, Нанжи и Провен. Поэтому рассчитывать немурцам приходилось до поры до времени лишь на национальную гвардию.

Что же касается национальной гвардии, то здесь не все однозначно. С одной стороны, посетившие Немур официальные лица рапортовали, что национальные гвардейцы Сены и Марны хорошо одеты и вооружены; кроме того, повсюду есть местные (неперемещаемые) городские или деревенские национальные гвардейцы, которые «умножают на каждом шагу препятствия, чтобы остановить врага», а «дух жителей этого региона настолько превосходен, что большего от них и требовать нечего»[1187]. С другой стороны, с материальным обеспечением, видимо, было далеко не все в порядке. Из Фонтенбло в Немур писали, чтобы мэр собрал у торговцев и у населения «все, что могло стрелять», весь порох и весь свинец. Этим и следовало вооружить национальных гвардейцев[1188].

Чем ближе приближался противник, тем обстановка в городе становилась тревожней и напряженней. 6 февраля, когда шедшая в Немур колонна изменила направление движения на Ножан-сюр- Сен, в Немур поступили от мэра города Монтаржи последние новости: «Из писем, полученных сегодня утром из Куртене, следует, что противник разбил лагерь частью на левом берегу Йонны, частью на правом; вчера же на равнине Шампваллона была стычка, в результате которой было убито 40 человек с нашей стороны и 60 — с другой; Санс еще держится»[1189]. Вечером того же дня, 6 февраля, мэр Немура, получив известия о схватках с казаками под Сансом и Вильнёв-ле- Руа, направил в Монтеро-фот-Йонн к генералу М.М. Пакто депутацию с просьбой о помощи… Пакто ответил Дорэ: «Депутация, что вы прислали, нагнала столько страху, что трясся сам Немурский мост». Послать же в Немур войска он отказался под предлогом, что для этого ему нужен приказ или его непосредственного командира Ш.-П.-В. Пажоля, или самого Наполеона[1190].

Между тем префект из Мелена отправил в Немур две роты мобилизованных гвардейцев из департамента Сены-и-Марны под командованием майора Грумоля. Гвардейцам в Мелене жалования не выдали, и Пакто отдал мэру Немура приказ обеспечить каждого мобилизованного национального гвардейца половиной ливра мяса в день, поддерживать в городе порядок и охранять мосты[1191]. Также по приказу префекта в Немур из Мелена был прислан инженер, чтобы разработать комплекс мер по защите городских мостов…

За несколько дней до появления под стенами Немура казаков префект Сены-и-Марны отправил из Мелена в Немур 4 небольшие пушки и команду в 20 артиллеристов. Но мэр Немура господин Дорэ 12 февраля снова послал в Монтеро-фот-Йонн генералу М.М. Пакто и в Фонтенбло супрефекту Цезарю Валаду депеши, в которых просил помощи: ответа не последовало. На следующий день мэр вновь напоминает супрефекту об опасности, грозящей городу, который может быть легко захвачен. Супрефект отвечал, что он в курсе состояния вещей, но сделать ничего не может: «…Мы сами можем быть атакованы и не имеем и сотни кавалеристов для защиты». Впрочем, Ц. Валад обещал, что, как только положение улучшится, Немуру помогут. Обещания, писал А.Ж. Дюмениль, не были пустыми: из семнадцати-восемнадцатилетних воспитанников военной школы в Фонтенбло образовали хорошо экипированный и вооруженный батальон в 600 чел. 14 февраля половину этого батальона отправили в Немур[1192].

Сведения источников о численности как защитников города, так и нападавших, естественно, разнятся. Платов в своем рапорте от 16 февраля докладывал, что в Немуре было до 600 французских пехотинцев, к которым прибыло подкрепление в виде части «старых гвардейских войск» во главе с «майором Боньи». В рапорте от 26 мая майор Боньи назван Платовым комендантом, а в качестве командующего гарнизона указан «полковник Грушо»[1193]. Таким образом, если верить Платову, защитников города должно было быть не менее 900 чел.[1194] В другом месте в своем рапорте Платов указывает, что им было взято в плен до 600, а убито было до 200 чел., т. е., учитывая, что никому отступить из города не удалось, общее число защитников было около 800 чел.[1195] Не исключено, что Платов преувеличивал… Впрочем, и французы преувеличивали численность его отряда: Journal de l'empire писала о 6000 казаков, а А. Бошан готов был насчитать и все 7000[1196].

Шарль-Пьер-Виктор Пажоль указывал, что в Немуре Платов пленил 340 национальных гвардейцев и 64 человека Молодой гвардии под командованием капитана из военной школы в Фонтенбло[1197]. В Journal de l'empire указано, что командовал в Немуре «майор»[1198]. Лиоре, а вслед за ним и Аллер, в таком качестве по состоянию на 10 февраля называли «капитана Богюи»[1199].

Дюмениль писал, что защитников Немура во главе с бывшим армейским офицером, «умным и решительным»[1200] майором Грумолем, было всего около 480 чел.: 20 артиллеристов, 300 воспитанников военной школы в Фонтенбло, 150 плохо вооруженных и экипированных национальных гвардейцев из департамента Сены-и-Марны, да еще несколько жандармов, а Платов имел на тот момент под своим командованием 3,5 тыс. «казаков и венгров» с 250 русскими артиллеристами, обслуживающими 7 пушек (одна из них гаубица)[1201].

Французы предполагали, что противник будет атаковать город с правого берега Луана. География города была такова, что «позволяла небольшому числу национальных гвардейцев, которые занимали Немур, легко защищаться против многочисленного отряда кавалерии»[1202]. Построенный в одноименном лесу Немур, не считая расположенного на правом берегу Луана фабурга кожевенников Таннёр, город был окружен каменной стеной, рекой и идущим параллельно реке каналом. Мосты через реку и канал были защищены палисадами и рогатками или заминированы[1203].

У А.И. Михайловского-Данилевского содержится любопытный рассказ о том, как большой недруг России, руководитель польского восстания 1794 г. Т. Костюшко, проживавший в те времена на берегах Луана «в коммуне Бервиль» в доме своего друга посланника Швейцарии во Франции Пьера-Жозефа Цельтнера, увидел в подзорную трубу партию казаков, когда они подходили к Немуру. Он написал их командиру письмо с просьбой выделить ему для охраны от бродяг и мародеров несколько русских солдат. Если же сам начальник партии не может принять такого решения, Костюшко просил передать его просьбу «главнокомандующему»[1204].

Слуга-швейцарец, который передавал казакам письмо Т. Костюшко, рассказал, что большая часть парижан «вооружена мыслями» против Наполеона и все маршалы тоже им недовольны, в чем «чистосердечно» признался его хозяину сам Макдональд. Казаков для охраны поместья выделили, а Костюшко пригласил всех старших офицеров к обеду, от которого те, впрочем, отказались[1205]. Капитан Бергман поехал сопроводить команду казаков и лично встретиться с Костюшко, а тот как знаток местности и как бывший военный по просьбе Бергмана в благодарность за защиту набросал план Немура, указав на слабые места в обороне города[1206].

Видимо, эта встреча с бывшим польским инсургентом произошла, когда на правом берегу Луана действовала партия И.Я. Шперберга, которая, соединившись с отрядом Бергмана, должна была с правого берега Луана пытаться занять Немур и Море-сюр-Луан, и 10 февраля появилась у Монтиньи, Вильсерф и Виль-Сен-Жака[1207]. О появлении в этот день казаков под Немуром мэр Бордо сигнализировал мэру Пюизо в своей депеше, составленной в 7 утра 11 февраля: «Враг в небольшом количестве появился в фабургах Немура. По отчетам о перемещениях противника ясно, что в значительном количестве он появился на высоте, доминирующей над Супп-сюр-Луаном поблизости от замка Булей[1208]». Итак, 10 февраля немурцы увидели несколько казачьих разведчиков в своих фабургах на правом берегу Луана! Они и готовились к защите соответственно.

Платов же, как мы видим, знал о том, что мост в город с правого берега Луана подготовили к взрыву, и атаковал город с левого берега. Для командующего гарнизоном Немура, как и для других немурцев, наступление казаков с левого берега Луана, со стороны Бомона[1209], было сюрпризом. Только утром 14 февраля в Немуре получили от разведчиков информацию, что казаки движутся одновременно через Офервиль и Берто[1210]. Казаки, однако, 14 февраля двигались еще не на Немур, а к Шапель-ла-Рену. У Немура же загодя был выставлен для наблюдения за городом отряд в 100 человек[1211].

После стычки с драгунами Трейяра 14 февраля под Шапель-ла-Реном Платов получил от пленных известие, что из Мелена против него выступили «превосходящие силы противника»[1212]. В этих обстоятельствах атаман предпочел развернуться на Немур, чтобы укрепиться на переправе через Луан, пока разведка уточняет ситуацию. Платов, как он это написал в рапорте от 26 мая, не решился оставлять у себя в тылу Немур «как пункт важный по натуральной своей позиции» и повернул против него[1213].

В Немуре понимали опасность атаки с этой стороны: гарнизону отрезали пути отступления к Фонтенбло. Воспитанники военной школы из Фонтенбло, чья униформа выгодно отличалась от разношерстной одежды мобилизованных гвардейцев, со свойственной молодости пылкостью выражали желание схватиться с врагом. Командующий гарнизоном решил защищаться, сколько хватит сил. Большую часть стрелков расставили в укрытиях вдоль луанского канала. Отдельный отряд оставили в резерве. Успели поставить палисады, выставить по две пушки для защиты незаминированных мостов и противодействия казацкой артиллерии (соотношение будет 4 французских пушки против 7 русских), закрыть и укрепить двери и окна домов, забаррикадировать улицы[1214].

Платов рапортовал, что прибыл к Немуру 15 февраля…[1215] Но еще 14 февраля сильный отряд его разведчиков был направлен обозреть город и занять дорогу на Фонтенбло перед замком Фолжюиф[1216]. Как это следует из рапорта М.И. Платова от 26 мая, часть отряда П.М. Грекова 8-го была тогда оставлена «наблюдать дорогу на Фонтенбло»[1217].

В рапорте от 16 февраля М.И. Платов так изложил свою диспозицию непосредственно перед атакой на Немур. Часть отряда П.М. Грекова 8-го была предназначена отвлекать противника на левом фланге на дороге на Море-сюр-Луан, изображая атаку на Папский мост. В центре позиции, атакуя Фонтенблоский мост, расположился отряд П.С. Кайсарова, а на правом фланге для атаки с южного направления через мост Сен-Пьер был поставлен отряд Т.Д. Грекова 18-го с Атаманским полком и другими частями[1218]. Некоторые уточнения к этой диспозиции находим у Дюмениля.

Одну батарею казаки поставили в 200 м от моста Реколлет на канале таким образом, чтобы пушки могли обстреливать косоприцельным огнем одновременно и откосы канала и городские укрепления. Другую батарею поставили на возвышенности у Парижского моста[1219]. Таким образом, здесь должна была состояться артиллерийская дуэль с теми 4 пушками (по две на мост), что выставили французы.

К утру 15 февраля диспозиции у казаков и защитников города были закончены[1220].

В 2 часа дня 15 февраля русский парламентер появился на мосту Реколлет и предложил переговоры, но комендант, по версии Дюмениля, ответил, что у него был «приказ защищаться», а все решения принимает его командир генерал Монбрен, находящийся в Море-сюр-Луане[1221]. Парламентер удалился и, поскольку предложение сложить оружие гарнизон, как выразился Платов в рапорте от 26 мая, «с дерзостью» отклонил, полки спешились, и через полчаса начался артобстрел. Первые выстрелы были картечью, за ней последовали и ядра[1222].

Сначала пешие казаки выбили неприятеля из форштадта на левом берегу канала, в то время как казачья артиллерия удачно подавила огнем большую часть французских канониров. Защитники же города, засевшие по домам, за деревьями и прочими укрытиям по берегу канала, пытались своим огнем удержать казаков на расстоянии от него. Около 6 вечера наступили сумерки. На время перестрелка прекратилась. За три часа обстрела защитники Немура потеряли среди артиллеристов одного убитым и многих ранеными[1223], среди национальных гвардейцев был убит один лейтенант, а среди выпускников военной школы в Фонтенбло — шесть человек были тяжело ранены. Естественно, французы посчитали, что со стороны атакующих «потери были гораздо более значительные»[1224]. Грумоль отдал приказ прекратить огонь, но принять все необходимые меры, чтобы новая атака казаков не стала сюрпризом. Пока местный доктор со своим сыном медиком проводили ампутации, солдаты пытались починить разбитые русской артиллерией палисады на мостах и отремонтировать две поврежденные пушки.

Тем временем казаки применили военную хитрость. Как писал публицист и литератор П.Н. Краснов, «с наступлением сумерек Платов приказал разложить большие костры при обозах и лошадях и затем постепенно раскладывать огни все дальше и дальше от города так, как будто бы это подходят новые войска. Потом он призвал к себе полковых командиров и сказал им: „С Божьей помощью я решил в эту ночь взять город приступом. Мы русские и, следовательно, должны ожидать удачи. С именем Бога и Государя приступим к делу…“»[1225] Другие же историки, вслед за рапортом Платова, туманно ссылаются на некие «известия», которые поступили атаману от «выходцев» из города относительно «ожиданного в городе сикурса»[1226]. Оценив эти известия, Платов и принял решение продолжить штурм, невзирая на темноту. В полках, продолжает Краснов, зачитали следующий приказ атамана: «С твердым упованием на Бога, с ревностным усердием к Государю и с пламенною любовью к Отечеству совершим в сию ночь приступ к городу Намуру. Со всех полков наряжаются по три, а с Атаманского полка пять сотен пеших казаков с дротиками. У кого есть патроны, тот должен быть с ружьем. Наблюдать тишину; а подступя к городу с трех назначенных мест, производить беспрерывный крик. У страха глаза большие; неприятелю сила наша неизвестна. Город кругом окован нашей цепью; никто не подаст вести врагу. Вспомните измаильский приступ: к стенам его казаки шли с открытой грудью. Вера и верность увенчались там успехом; и здесь, уповая на Бога, ожидаем несомненно славы и победы. Овладев городом, не чинить жителям никакого вреда, никакой обиды. Покажем врагам нашим, что мы побеждаем сопротивников верою, мужеством и великодушием…»[1227]

В изложении П.Н. Краснова это был ночной штурм. «Наступила темная ночь. Платов сидел на камне и, сидя, дремал. Ему донесли, что казаки готовы на штурм. Платов встал, перекрестился и сказал полковнику Шпербергу, назначенному командовать спешенными казаками: „С Божьей помощью ступайте, начинайте. Приближайтесь к городу скрытными путями, тихомолком, чтобы враг и шороху нашего не услышал. Уведомляйте меня обо всем. Подошедши к городу — пустите ракету. Дай Бог, чтобы неприятель сдался без кровопролития. Бог всем располагает; да будет по Его святой воле!“ Казаки пошли на приступ. Подойдя к городу, они подняли страшный крик, и 2 орудия донской артиллерии начали стрельбу по городу, французы открыли огонь со стен. Донские пушки разбивали ворота. Первый приступ казаков на стены был отбит»[1228].

Дюмениль писал, что в два часа ночи 16 февраля возобновился артиллерийский обстрел, который продолжался до 5 часов утра. К этому времени 3 пушки из 4 вышли у французов из строя. У 4-й же пушки, что стояла у Парижского моста, остались в строю канонир и артиллерийский офицер. Им помогал один рабочий из слесарной мастерской. Эти трое и пытались сдержать натиск атакующих. Во время второй атаки гарнизон потерял до 40 человек убитыми и ранеными. Последним выстрелом из русского орудия у моста Реколлет был убит офицер Дагрон, командовавший отрядом национальных гвардейцев: он довольно беззаботно прохаживался по улице со стаканчиком водки в руке, когда русское ядро оторвало ему голову и застряло в стене. Вскоре после этого командующий гарнизоном, видя, что сопротивление бесполезно, решил капитулировать[1229]. Дюмениль, описывая события той ночи и утра, ограничился замечаниями относительно попыток противника («казаков и венгров») форсировать канал, но о штурме как таковом не упоминал.

Откуда взялись «венгерские гусары», Дюмениль сообщить забыл. Но дело в том, что в Нанто с вечера 15 февраля расположился пришедший от Монтеро-фот-Йонна летучий отряд подполковника графа Турна, который обеспечивал связь между отрядом Платова и отрядом Хардегга у Море-сюр-Луана. В отряде Турна был эскадрон 3-го венгерского гусарского полка «Эрцгерцог Фердинанд».

16 февраля в 3 утра авангард отряда Турна, выдвинутый в лес у Нанто-сюр-Люнена, услышал оживленную перестрелку со стороны Немура. Немедленно весь отряд направился в эту сторону и, прибыв на холмы правого берега Луана, оказался напротив казаков Платова, ведших основную атаку на Немур с левого берега.

Как это представил Вейль, «полпятого утра спешившиеся казаки захватили пригороды, а Турн тем временем отвлекал внимание части гарнизона демонстрацией на другом берегу Луана»[1230]. И Турна теперь из истории взятия Немура, как слово из песни, не выкинешь… Сегодня на интернет-форумах так и пишут: «Казаки Платова совместно с австрийским авангардом подполковника Турна»…

В своих рапортах Платов заслугу «отвлечения внимания неприятеля» приписывал не австрийскому отряду, с которым до этого русские никак не могли наладить взаимодействие, а своим подчиненным. Кайсаров, имевший в авангарде генерал-майора Шперберга и полковника Крамина (или Кромина)[1231], атаковал мост через канал на дороге на Фонтенбло. В это время генерал-майор Т.Д. Греков 18-й проводил ложную атаку на мост Сен-Пьер, а 100 человек из полка Грекова 8-го, возглавляемые есаулом Ситниковым, отвлекали внимание неприятеля, имитируя атаку на Папском мосту[1232]. Казаки Кайсарова подтянули артиллерию, как рапортовал Платов, «на пистолетный выстрел»[1233] и разбили Фонтенблоские ворота. Под прикрытием черноморских стрелков казаки «рабочего полка» начали разбирать их остатки.

Французы только теперь определили направление главной атаки и бросили сюда все свои силы. С помощью оставшихся пушек (если верить Дюменилю, на тот момент в строю была одна пушка) защищались они с большим упорством, но спешившиеся казаки под командованием генерал-майора Шперберга и полковника Крамина с пиками наперевес бросились в пролом в воротах и ворвались в город. Все четыре орудия были захвачены, неприятель был сбит и отступил внутрь города[1234].

В версии событий, сочно изложенной П.Н. Красновым, ворота были не столько разбиты, сколько сожжены. После неудачи первой атаки Платов послал на помощь И.Я. Шпербергу часть полка Грекова 18-го: «Казаки живо подскочили к воротам, принесли солому, порох, и вскоре зарево озарило темноту ночи. Ворота города горели. Казаки с криком „Ура“ кинулись с одними дротиками на приступ, черноморские сотни открыли сильную стрельбу по стенам… И вдруг среди трескотни ружей и криков „Ура!“ раздались резкие звуки трубы. Неприятель трубил о сдаче. <…> к рассвету все было кончено. <…> „Мы возложили упование наше на Бога, — сказал Платов генерал- майору Грекову 8-му и полковнику Шпербергу. — Бог увенчал надежду нашу. Принесем Ему благодарение“»[1235].

М.И. Платов рапортовал, что после того, как казаки ворвались в город, командир гарнизона «полковник Грушо» и «тамошний комендант майор Боньи» просили пощады и позволить засевшему в средневековом замке гарнизону уйти в Фонтенбло. Но он это предложение отверг, поскольку город и так уже был в руках казаков: остатки гарнизона были объявлены военнопленными[1236]. Двери замка, где некогда был подписан договор, положивший начало войне гугенотов и протестантов, открылись, и французы сдались.

Потери французов, по рапорту Платова, достигли 200 человек убитыми, в том числе 5 офицеров. Пленены были Грушо, Боньи, 17 офицеров и до 600 унтер-офицеров и рядовых. Казакам достались также 4 пушки, зарядные ящики[1237], «довольное число ружей» и 400 фунтов пороха для мин[1238]. Потери Платова, по Богдановичу, составили не более 30 человек, в том числе два офицера[1239].

П.Н. Краснов, впечатленный «штурмом крепости в конном строю»[1240], в своем очерке позволил себе добавить еще одну красочную деталь событий того утра. «Настал рассвет. Пленники сидели в казачьем лагере и видели кругом себя лишь небольшой конный отряд донских и черноморских казаков. Платов позвал к своему шатру коменданта крепости Намура закусить чем Бог послал. „А где же ваша пехота?“ — спросил комендант у Платова. Платов показал ему на казаков. „Вот те люди, — сказал он, — которые штурмовали вас ночью“. „Я должен быть расстрелян за мою оплошность! — вскричал французский полковник. — Никогда бы я не сдал города, если бы я знал, что тут одни казаки“. „Э, друг мой! — сказал на это Платов. — Прежде не хвались, а Богу помолись! Напишите-ка лучше Наполеону, что с нашим государем ополчился на него сам Бог, и мы не желаем зла французам, но хотим только истребить его, общего нашего врага“»[1241].

Первым после капитуляции в город вошел усиленный казачий пикет, а за ним, как указывал Дюмениль, и «венгерские гусары, которые прикрепили к своим головным уборам зеленые веточки, символизирующие по австрийскому обычаю победу»[1242]. Следом за ними в город торжественно вошел Атаманский полк с самим М.И. Платовым во главе. «Жители приветствовали казаков радостными криками»[1243].

В отличие от рапортов Платова в изложении Вейля взятие Немура выглядит как совместная победа казаков и австрийцев. 16 февраля казачья артиллерия обстреляла городские ворота, подавила огнем артиллерию французов и после, как писал Вейль, «довольно жестокой битвы» казаки с одной стороны, а австрийцы с другой одновременно вошли в Немур. 600 пленных и 4 орудия попали в руки казаков и Турна[1244].

В той оперативной обстановке город в принципе был обречен: приказ Монбрена об отступлении и сдаче просто не дошел до его коменданта. Не взять Немур союзники не могли. Заняв город и устроив здесь с 16 февраля свою генеральную квартиру, Платов тем самым установил контроль над еще одной переправой через Луан, упрочил связь с Главной армией, обезопасил коммуникации, получил возможность дать очередную передышку войскам и, в конце концов, выполнил приказ императора России. Атаман, конечно, победно рапортовал, он не преминул сообщить о захвате им Немура, как заметил Вейль, «с обычной для него помпезностью». Платов взял на себя смелость поздравить Александра I с этим событием и одновременно выразил надежду, что русские знамена скоро будут развиваться и над столицей Франции[1245].

Заняв Немур, как это следует из рапорта Платова от 22 февраля[1246], казаки поспешили расчистить проходы через мосты, разминировали Папский мост, сожгли все трое ворот и палисады. Кроме того, был разломан участок телеграфной линии Париж — Лион и два шлюза на канале Бриар: вода была спущена, а сам канал завален двумя каменными домами, чтобы препятствовать судоходству[1247].

Большой отряд казаков был послан занять дорогу на Бурбоне по другую сторону Греца, чтобы избежать сюрпризов с этой стороны. Захваченный в плен гарнизон направлен под конвоем в Санс с наказом, между прочим, не чинить французам утеснений и относиться как к офицерам, так и к молодым выпускникам военной школы Фонтенбло с одинаковым уважением. Что касается национальных гвардейцев, то они побросали оружие и, будучи без униформы, попрятались по домам. Сразу же после занятия города русские перенесли в больницу своих раненых. Их было больше, чем французов, но точная цифра погибших так никогда и не станет известной. Больница, уже переполненная ранеными в разных баталиях на полях Шампани, могла предоставить весьма скромные условия этим новым жертвам войны. Боялись, чтобы тиф, обнаруженный у больных одной из палат, не распространился на других и дальше — по городу. Хорошо, что меры французских и русских медиков устранили эту опасность[1248].

19 февраля в 6 вечера в Немур вернутся французские войска. Возвращаются на места прежние функционеры, аудиторы подсчитывают убытки[1249], пропагандисты требуют «жареного», военные наказывают предателей и шпионов. Поведение французских официальных лиц в первые дни после отступления казаков весьма было красноречиво и показательно, оно проясняет, как работала наполеоновская пропагандистская машина, как тиражировался образ казаков- варваров.

Только 24 февраля 1814 г. Journal de l'Empire, преувеличив силы нападавших в три раза, а силы защищающихся преуменьшив в два раза, наконец-то сообщила о поступивших 21 февраля из Немура новостях: только после артобстрела, который длился с полудня до ночи, Немур 15 февраля открыл свои двери туче казаков; «шесть тысяч» казаков Платова заняли наш город, который защищало только «240 человек во главе с майором», и горожане познали «все виды насилия». Так, когда город был взят, «майора привязали к телеге и возили по всему городу, осыпая солдатскими оскорблениями». Journal de l'Empire и успокаивала, и склоняла граждан к сопротивлению казакам: «Эти презренные атакуют только, когда их тридцать против одного. Они боятся наших крестьян»[1250]. Последнее замечание относительно трусости казаков будет повторено в Moniteur от 7 марта 1814 г. со ссылкой на рапорт «муниципального совета» Немура[1251].

Но из публикации того же А.Ж. Дюмениля прямо следует, что информация, сообщаемая Journal de l'Empire, Moniteur и пересказываемая историками[1252], - не более, чем обыкновенное вранье.

Дюмениль писал: «…B тот момент, когда французский комендант направлялся, чтобы передать город в руки противника, перед тем уже предстал мэр, который хотел добиться для жителей гарантий безопасности». Обращаясь к генералу Платову, который уже прибыл на Парижский мост, он ему сказал, что репутация атамана идет впереди него и он знает о нем как о человеке благородном и щедром. Поэтому и просит оказать уважение по отношению к жителям и их имуществу, что придало бы мэру уверенности. Атаман пожал мэру руку и такие гарантии дал. Дюмениль подчеркивает дисциплинированность казаков Платова. По его свидетельству, верный своему обещанию атаман строго следил за дисциплиной: «…никаких осквернений жилищ, никакого грабежа не было». Жителям было приказано сдать все имеющееся у них оружие. На город наложена контрибуция серебром, объявлена реквизиция водки, сыромятной кожи, сукна, холстины, соломы, овса и сена для 10 000 лошадей. Но на практике «за исключением части фуража, хлеба, мяса, вина и водки, необходимых для пропитания войск в течение трех дней, больше никаких реквизиций не проводилось». Разве что самому мэру, который был торговцем тканями, пришлось расстаться по просьбе венгерского офицера (из отряда Турна) с несколькими штуками голубого и серого сукна[1253].

Дюмениль признал, что казачьи части Сеславина и Платова в течение тех 10 дней, что они находились в области Гатинэ, в целом старались поддерживать дисциплину, но, несмотря на это, все же принесли региону «много бед и несчастий». Но речь здесь идет не о каких-то грабежах и насилиях, а о тяжести для местных жителей обеспечивать реквизиции[1254]. Кому-то здесь не повезло, как небольшой коммуне Бордо, вынужденной в течение двух дней терпеть присутствие 400 человек врага, а затем в течение 20 часов еще полутора тысяч и, как следствие, «разоренной». Кому-то повезло больше, как коммуне Пюизо: один раз они доставили фураж казачьему пикету, вставшему на бивуак около местного кладбища, а больше никаких притеснений от них не испытывали[1255].

Расположившийся в Немуре Алликс 21 февраля опубликовал приказ, в котором, в частности, обязывал воссоздать для защиты города распущенную казаками Платова национальную гвардию с привлечением жителей соседних коммун. Под личную ответственность мэра полагалось в течение суток восстановить городские ворота. Реальным для исполнения из этих указаний было разве что восстановление ворот и палисадов, но как можно было без оружия и припасов защищать Немур, будь члены муниципалитета хоть трижды лично ответственны за это перед Алликсом, осталось не проясненным[1256].

Два дня, 20 и 21 февраля, простояв в Немуре, Алликс утром 22 февраля оставил этот город и в тот же день после полудня установил свою генеральную квартиру в Ферьер-ан-Гатине. Отсюда он писал мэру Немура, что ежедневно встречает на дорогах безоружных военных, поэтому тот, по возможности с помощью национальных гвардейцев, должен был арестовывать бродяг и дезертиров и под конвоем отправлять их в Фонтенбло[1257].

Не забыл Алликс и о пропаганде. Так, он уже из Сепо 23 февраля направил мэру Немура циркуляр, в котором предписывалось составить на имя муниципалитета Парижа и префекта Сены адреса с описанием бесчинств со стороны врага. С этими адресами следовало направить в Париж депутацию пылких и преданных патриотов. Эта депутация должна была бы красочно описать все зло, все насилия и грабежи, которые испытали жители коммуны. Из этих адресов должно было (!) стать ясно, что русские прямо говорили о своем желании захватить в Париже все самое ценное, город сжечь в отместку за Москву, а французскими женщинами и девушками заселить свои пустынные просторы. Алликс настаивал: «Я рассчитываю, господин мэр, на ваше рвение в этом вопросе, перешлите мне в Осер копию ваших адресов»[1258].

Аналогичные распоряжения получил и мэр Монтаржи, о чем он информировал своего коллегу в Немуре письмом от 24 февраля. Адреса от коммун предполагалось публиковать в Journal de l’Empire, ибо «население должно знать преступные планы своих врагов»[1259].

Одновременно с этим циркуляром, который, как считал Дюмениль, «можно было рассматривать как приказ», оба мэра получили от префектуры полиции Парижа запрос направить им обзор всего того, что враг сделал в их коммунах плохого. Отрывки из этого обзора предполагалось без указания авторов публиковать в Journal de l'Empire. При этом особенно рекомендовалось «не пропустить ничего, что помогло бы прояснить ужасные планы (!) врагов»[1260].

В номере Journal de l'Empire от 24 февраля были, как мы видели, напечатаны «новости из Немура», но от мэра Дорэ, не торопившегося включаться в антирусскую пропагандистскую кампанию, ждали гораздо большего. Министр внутренних дел в письме от 28 февраля предписывал мэру Немура «незамедлительно» отправить делегацию в Париж с адресами, на которых настаивал Алликс. Писал мэру Немура и его коллега из Монтаржи, все же составивший требуемый от него адрес. 26 февраля мэр Немура, выдержавший давление имперской администрации, продемонстрировал, как считал Дюмениль, не меньшую храбрость, чем при поиске средств для защиты города от грабежа и разбоя, ответил по совести: «Муниципальный совет, которому эти приказы должны быть сообщены, не имеет никакого желания их исполнять. Истина и ничего, кроме истины, — вот его девиз». Что же касается адреса, то мэр Немура отказался его составлять, ибо ему «нечего сказать о противнике из того, что о нем хотят услышать». Ответ мэра Дорэ из Немура был неожидан для имперских функционеров: «Я француз в полном смысле этого слова, я страстно люблю свою страну и восхищаюсь главой нашей империи, но это не заставит меня изменить истине». В конце своего ответа Дорэ, которому Платов жал руку, написал в том смысле, что адрес, конечно, прислать можно, но содержание его будет сильно отличаться от того, что хотел бы генерал Алликс[1261].

Захват русскими Немура, конечно, эпизод с точки зрения военной истории кампании 1814 года. Но эпизод весьма показательный с точки зрения характеристики тактики М.И. Платова в отношении стратегических задач наполеоновской пропаганды, механизмов функционирования исторической памяти.

Пушечное ядро, выпущенное тогда казаками и сохранившееся на фасаде одного из домов Немура у моста через Луан, служит своеобразным «местом памяти»…

«Когда преследовал меня неприятельский корпус маршала Макдональда», или в поисках Блюхера

Получив известие, что Виктор и Удино отступили перед частями Главной армии союзников, которая вышла к Провену, Нанжи, Монтеро-фот-Йонну и Фонтенбло и оказалась в нескольких лье от Парижа, Наполеон оставил преследование Блюхера и повернул против Шварценберга. Поражение вюртембергских войск при Монтеро- фот-Йонне 18 февраля ознаменовало начало отступления теперь уже войск Главной армии союзников.

Победы Наполеона и отступление армии Шварценберга вынудили отряд Платова оставить Немур, перейти восточнее и прикрывать отход армии[1262]. Захват переправ в Монтеро-фот-Йонне и Море-сюр- Луане давал французам возможность дебушировать в междуречье Йонны и Луана и отрезать находившийся на левом берегу Луана и в Немуре отряд Платова от Главной армии. После ухода Хардегга в ночь с 18 на 19 февраля из-под Море-сюр-Луана, Алликс, перейдя Луан, отказался от преследования австрийцев и двинулся по правому берегу к Немуру.

Платов, рапортуя 1 июня, вспоминал, что в ночь с 19 на 20 февраля получил известие, что 3000 французов выдвинулись из Море- сюр-Луана и заняли Эгревиль, грозя тем самым отрезать[1263] пути отступления его отряду. Поэтому казаки всю ночь скакали через Ферьер- ан-Гатине и Куртенэ к Вильнев-ле-Руа[1264]. Этот рапорт Платова и лег в основу интерпретаций историками события этих дней: «В ночь на 20 февраля в м. Шатель-Лорен Платов узнал, что австрийский корпус оставил Санс и потянулся к Труа, в то время как отряд противника прибыл из Море-сюр-Луан в Эгревиль, чтобы отрезать казачий корпус»[1265]. «Шатель-Лорен» надо расшифровать как Шапель-ла-Рен, а эта коммуна находится северо-западнее Немура. Между тем, Дюмениль писал, что уже к полудню 19 февраля казаки оставили Немур, перейдя на правый берег Луана по Папскому мосту. «После полудня» в город по Парижскому мосту ворвался отряд Алликса: скакавшие впереди трубачи трубили, население, предполагается, должно было ликовать[1266].

Перрен уточнял, что Алликс прибыл в Немур 19 февраля к 7 вечера[1267]: казаки же при приближении врага отступали через пригороды Немура Ормесон и Офлервиль (по левому берегу Луана), после чего, соединившись с отрядами, действовавшими на орлеанской дороге, перешли на правый берег Луана в Супп-сюр-Луане[1268]. Нахождение казаков к северо-западу от Немура в Шапель-ла-Рене подтверждается и другими источниками, сам Платом писал об этом в рапорте из Жуани от 22 февраля[1269]. Но в рапорте Платова от 22 февраля речь шла о его нахождении в Шапель-ла-Рене 18 февраля: атаман сообщает, что, когда 18 февраля французы заняли Монтеро-фот-Йонн, он находился в Шапель-ла-Рене, а граф Турн — справа от него, обеспечивая коммуникации с отрядом Хардегга. Но Платову стало известно, что Турн ночью с 18 на 19 февраля уже перебрался в Вильнёв-Гарден и далее будет следовать к Йонне за отступающими австрийскими частями[1270]. В таких условиях, да еще оставив Немур, засиживаться 19 февраля в Шапель-ла-Рене до «ночи» означало бы для казаков отряда Платова потерять коммуникации с другими отрядами и оказаться отрезанными от переправ через Луан: двигаться с севера на юг мимо Немура к ближайшей не занятой противником переправе в Супп-сюр-Луане пришлось бы прямо под носом у врага.

Отступление отряда Платова из Немура осуществлялось по обеим берегам Луана. Загодя один полк Платов оставил на правом берегу у Вильмера[1271] для наблюдения за дорогами на Море-сюр-Луан и Монтеро-фот-Йонн. 19 февраля этот полк перешел к Виль-Шасону[1272] для прикрытия дороги в Шеруа[1273] от наступления французских войск, движущихся к Вульсу[1274]. А те полки, что отступали по левому берегу, как это следует из рапорта от 22 февраля, в ночь с 19 на 20 февраля переправились в Супп-сюр-Луан: таким образом, к утру 20 февраля левый берег Луаны от казаков был полностью очищен.

Из Супп-сюр-Луана Платов наблюдал за движением неприятеля, здесь он и получил известие об отступлении австрийцев от Санса к Труа и занятии противником Эгревиля. В полдень воскресенья 20 февраля казаки Платова у Супп-сюр-Луана были атакованы из Немура отрядом Алликса, но эту атаку они отразили, загнав французов обратно в город[1275]. Отсюда казаки отступали к Ферьер-ан-Гатине, где вечером 20 февраля соединились с колонной Сеславина. Отступали казаки тем же маршрутом, что и пришли: в ночь с 20 на 21 февраля отряд Платова через Ферьер-ан-Гатине и Куртенэ направился к Вильнёв-ле-Руа, чтобы перейти на правый берег Йонны[1276].

Но еще только часть отряда Платова перешла реку и заняла позицию перед Вильнёв-ле-Руа на дороге к Сансу, как казаки были атакованы французскими драгунами. В рапорте Платова указано, что со стороны французов это был отряд в 1000 кавалеристов под командованием «графа Гарньера», которых поддерживали 3000 пришедших из Испании пехотинцев с 4 орудиями. Платов выдвинул перед Вильнёв-ле-Руа отряд под командованием П.С. Кайсарова с 2 орудиями, а отряд под командованием П.М. Грекова 8-го зашел неприятелю справа во фланг, пока остальные полки переправлялись через Йонну[1277]. В рапорте Платова от 1 июня звучат победные нотки: воспользовавшись тем, что пехотинцы несколько отстали, казаки ударили на французских кавалеристов столь сильно, что опрокинули их и прогнали «до самой пехоты и пушек, взяв в плен 1 офицера и 70 человек рядовых»[1278]. Однако в рапорте Платова от 22 февраля упоминается только Кайсаров и речь идет не столько о наступательных действиях казаков, сколько, в конечном итоге, об оборонительном значении схватки: «…между тем, часть переправившихся полков присоединилась к нему и, сражаясь до самой ночи, неприятель не был впущен в Вильнёв-ле-Руа» (курсив мой. — А. Г.)[1279]. И Вейль, и Перрен относительно этого эпизода довольно неопределенны и лишь отмечают, что французские драгуны «поставили казаков в трудное положение»[1280].

Как рапортовал Платов по сведениям, полученным от пленных, в Сансе к тому моменту собралось от 9 тыс. до 10 тыс. прибывших из Испании пехотинцев, 21-й и 26-й драгунские полки, а также другие кавалерийские части. Платов даже высказал предположение, что такое усиление связано с прибытием в Санс самого Наполеона. Ссылаясь исключительно на незнание о местонахождении армий союзников, Платов счел за благо оставить Вильнёв-ле-Руа[1281], тут же занятый противником, и отступить к Жуаньи, где и дожидался дальнейших распоряжений[1282]. Фактически вступившие 21 февраля у Вильнёв-ле-Руа в схватку «до самой ночи» с французами казаки Кайсарова и Грекова прикрывали переправу через Йонну и отход других полков Платова на Жуаньи вслед за полками Сеславина, которые прибыли сюда к вечеру того же дня.

Казакам угрожали не только закаленные в боях «испанские» драгуны Русселя. Казаков Платова преследовал генерал Алликс, имевший приказ идти через Пон-сюр-Йонн в Санс, только проверив, нет ли врага в Немуре[1283]. Нельзя сказать, что Алликс пустился за Платовым в погоню «без оглядки». Напротив, получив отпор под Супп-сюр-Луаном 20 февраля, Алликс только 22 утром вышел из Немура на Ферьер-ан-Гатине, откуда 23 февраля направился к Сепо, учитывая, что казаки Платова к тому времени уже оставили Вильнёв- ле-Руа и перебрались в Жуаньи[1284]. По дороге Алликс отлавливал французских дезертиров и рассылал указания мэру Немура, в каком свете лучше представить прессе казаков Платова.

Перрен ссылается на обнаруженное им в архиве письмо Алликса Кларку из Сепо от 23 февраля, в котором говорится, что французы находятся от казаков на дистанции в 3 лье, что, по мнению Перрена, свидетельствует в пользу терпеливости Алликса, которого столь часто обвиняли в излишней горячности. В письме, между прочим, Алликс пишет: «…поскольку бить казаков — честь не велика, я не торопился найти случай убедить свои войска, что казаки не более страшны, чем обыкновенные бандиты. С тех пор как возглавил войско, оно всегда побеждало, и я надеюсь, что так будет и при нынешних обстоятельствах»[1285]. На мой взгляд, это говорит не столько о терпеливости или горячности Алликса, сколько об обыкновенном бахвальстве… Действительно, 23 февраля Алликс прибыл к вечеру в Сепо, что в 3 лье от Жуаньи, где на тот момент еще находились казаки Платова, но только к полудню 24 февраля Алликс занял Жуаньи, когда казаков там уже не было. Даже Вейль признал, что Алликс шел не так быстро, как Платов, не догнал его и удовлетворился тем, что отправил в генеральную квартиру перехваченные бумаги Кайсарова[1286]. Сам Платов в рапорте Барклаю де Толли от 1 июня 1814 г. описывает отступление свое после переправы на правый берег Йонны так: «…посылаемые мною в разные места партии всюду имели желаемый успех, а особенно во время отступления моего от Вильнёв- ле-Руа через Жуаньи, Сент Флорино и Тоннор, когда преследовал меня неприятельский корпус маршала Макдональда, подчас арьергард мой везде отражал передовые войска, и я не допускал сии корпуса его отрезать себя»[1287].

Платов, как подсчитал Перрен, сконцентрировал в Жуаньи от 7 тыс. до 8 тыс. человек[1288], чтобы эвакуироваться далее на Бриенон, Монбар и Дижон[1289]. Конечно, численность казаков у Перрена завышена, как не объяснена и сама необходимость «концентрировать» войска. Но, с другой стороны, само отступление через в общем-то небольшую коммуну отрядов Сеславина и Платова легло на плечи ее жителей тяжелым грузом. В рапорте Платова от 22 февраля из Жуаньи между прочим сообщается: «Да и жители противу прежнего уже не оказывают нам того дружества»[1290]. Из Жуаньи Платов с урядником Колесниковым 22 февраля отправил донесение Барклаю де Толли, в котором заверил, что будет здесь, несмотря на недостаток людей, драться с угрожающим ему из Вильнёв-ле-Руа противником. Платов был расположен дать бой…

Но вопреки обещанию атамана, новых стычек под Жуаньи с французами не было. Перрен полагал, что эта стычка с кавалерией Русселя заставила Платова отступать без оглядки: он пересек Бриенон-сюр-Армансон без остановки, «забыв» здесь 60 пленных, захваченных под Немуром и Орлеаном[1291].

Мимо внимания Перрена прошла публикация 1833 г. В.-Б. Хенри сборника очерков по истории городка Сеньеле[1292] и его округи. Между тем в этой книге есть очерк «Вторжение союзников»[1293], в котором автор, акцентируя сопротивление местного населения интервентам (в Осерре, Жуаньи и других городах), несколько слов посвятил и пребыванию казаков в Бриенон-сюр-Армансоне. Но ни о какой «забывчивости» казаков речи здесь нет. По В.-Б. Хенри, австрийцы захватили в плен 40 французских драгун и передали их казакам, чтобы те отконвоировали их до Тоннера. Когда же пленных доставили в Бриенон-сюр-Армансон, то «драгуны упросили местных жителей освободить их»[1294]. При помощи местного населения «драгуны разоружили казаков и разбежались по городу». Но один офицер остался и не стал скрываться: когда в город вскоре вошел более сильный отряд казаков, именно этот драгунский офицер (имя этого офицера Хенри осталось неизвестно) просил прощения у русского капитана за поведение жителей и своих товарищей. Сначала его слова казачий капитан принял достаточно благосклонно, но затем у казаков возобладала жажда мщения: «Остаток дня был посвящен разграблению города». Уходя, казаки взяли с собой в заложники местного мэра Феррана, мирового судью Лемюэ и гражданина Пике-Лорена: почти раздетые, они были вынуждены отправиться с казаками до Тоннера, где их, впрочем, отпустили[1295].

Уже после выхода в свет работы Перрена появилось переиздание истории Бриенон-сюр-Армансона, в основе которой лежали воспоминания бывшего мэра этого города Пьера-Жака Бридье. Под названием «Мои воспоминания» они были изданы при помощи родных и друзей Бридье всего в нескольких экземплярах. Поэтому в 1915 г., в условиях новой войны, актуализировавшей тему сопротивления интервентам, В. Гюимар решил переопубликовать отрывок из них, посвященный встрече бриеннонцев в 1814 г. с казаками[1296]. Но первоисточником этот отрывок не является: Пьер-Жак Бридье родился в Бриенон-сюр-Армансоне 28 мая 1813 г. Он занимался столярной мастерской, торговлей, стал членом муниципалитета коммуны, а с 1870 г. выполнял функции мэра: Бридье стоял во главе родного города в мрачные времена вторжения 1870 г. Собственно, воспоминания мэра — дань долгу памяти, история увековечивания героев 1814 г. в памяти потомков. Источник же информации о событиях 1814 г. не сообщается. По версии Бридье, события развивались следующим образом.

23 февраля в Бриенон австрийский конвой привел 80 французских военнопленных. Местные жители, «скорее храбрые, чем рассудительные», ввиду немногочисленности охраны решили освободить своих соотечественников. «Это было делом минуты»: под натиском толпы конвойные были рассеяны, а пленники разбежались в разных направлениях. Не стал бежать только лейтенант 6-го полка вольтижеров императорской гвардии, кавалер ордена Почетного легиона Делатр. Он даже спас жизнь командиру конвойных. Через несколько часов в городе появились «алчные до крови и резни» казаки Платова. Делатр просил командира казаков пощадить город, и даже командир конвойных вступился было за Делатра, вспомнив, что тот недавно спас ему жизнь. Но нападение на конвойных простить было нельзя, и казаки проявили строгость: австрийский конвоир, допустивший побег пленных, получил от своих союзников удар саблей плашмя, а Делатр был убит[1297]. Но смерть его была не напрасна.

«Смерть Делатра спасла город если не от грабежа, то от почти верной гибели»: был издан приказ, запрещавший под страхом смерти покидать свои жилища. Горожане же, «в большинстве своем люди отчаянные», предпочли дома свои оставить, забрать все самое ценное и бежать под защиту войск генерала Алликса. Чему же тогда удивляться, что брошенные дома подверглись разграблению? Повсюду имели место сцены самой отвратительной жестокости; варвары не пощадили даже госпиталь, хотя двое из них и воспользовались услугами медперсонала: «у больных отобрали их простыни, одеяла и носильные вещи». Кюре Массе пришел сюда в поисках убежища, но при его появлении один солдат отобрал у него часы и остатки денег[1298].

3 марта тогдашний мэр Ферран доложил муниципальному совету о тех тяготах, что выпали на его долю и долю мирового судьи Лемюе: привязанные к хвостам лошадей и постоянно понукаемые, они были вынуждены проследовать за казаками в Тоннер, где лишь «благодаря заступничеству великодушных местных жителей» были освобождены[1299]. Что же касается арестованного за нападение на конвоиров М. Пике-Лорена, то он остался под стражей до окончания войны[1300]. Мэр, описывая гибель пленного лейтенанта полка вольтижеров, закончил свой рассказ следующими словами: «Так погиб в расцвете лет гвардейский офицер Делатр, обладатель удостоверений, подтверждающих его благородное поведение и его бесстрашие в бою!» «Бравый француз», «благородная жертва возвышенных чувств» — мэр не скупился на эпитеты и заверял, что последние почести, отданные усопшему, не могут до конца выразить «боль и сожаление» горожан и т. п. Однако, как потом писал Пьер-Жак Бридье, власти долгое время не делали ничего, чтобы увековечить память этого героя. В 1865 г. на том месте, где была его могила, решено было построить школу, и только благодаря инициативе Пьера-Жака Бридье останки Делатра были торжественно перезахоронены. Чтобы найти могилу, пришлось копать траншею, и шесть рабочих копали ее все утро и весь день, прежде чем их усилия увенчались успехом: череп и кости сохранили следы ударов шашками, как о том и свидетельствовали очевидцы убийства Делатра.

Заканчивая пересказ воспоминаний Бридье, В. Гюимар не без рассудительности заметил: «Мы видим, что поведение тогдашних захватчиков из тех знаменитых казаков, которые вызывали такой же страх, как в свое время нашествие варваров, было только безобидной местью по сравнению с ужасами и мерзостями немецких орд в этой войне. Если бы подобные события произошли в наши дни, то в Бриеноне не осталось бы ни одного целого дома, а жители во главе с мэром были бы тотчас же расстреляны или преданы смерти еще более варварским способом»[1301].

Платов в рапорте Барклаю де Толли от 1 июня 1814 г. описывает отступление свое после переправы на правый берег Йонны так: «…посылаемые мною в разные места партии всюду имели желаемый успех, а особенно во время отступления моего от Вильнёв-ле-Руа через Жуаньи, Сент Флорино и Тоннор, когда преследовал меня неприятельский корпус маршала Макдональда, подчас арьергард мой везде отражал передовые войска, и я не допускал сии корпуса его отрезать себя»[1302]. Итак, из Жуаньи Платов отошел в Бриенон-сюр-Армансон, оттуда — в Сент-Флорентен[1303], а оттуда уже двинулся к Тоннеру.

Тоннерцы уже пережили волнение от первой встречи с казаками. Как писал Делагюпьер, с 13 февраля в город начинают возвращаться некоторые беженцы, полагая, что обстановка успокоилась. Но возвращаются они, избегая населенных пунктов, занятых большим количеством союзников, и стараясь не повстречаться с казаками. Горожане по-прежнему жили в основном слухами. То прибывшие из Осерра рассказывали, что они якобы видели, как на городской площади расстреляли казаков, уличенных в грабежах[1304]. То ездивший с 1 по 11 февраля в Санс господин Крюзо рассказывал о совершенных там грабежах и насилиях. Только его самого казаки якобы «раздевали три раза»: забрали совсем новые штаны, портмоне с 500 франками, рубашку, платки, галстук. Но, правда, так и не нашли несколько золотых, что он успел спрятать в потайной карман[1305]. То говорили, что в Осерре пострадало несколько домов в предместье, хотя сам город вроде бы и не грабили. То говорили о том, что императрица постоянно шлет в Труа к своему отцу курьеров. То прибывший из Эрви старик Мишле рассказывал, что сам читал прокламацию союзников, в которой говорилось о провозглашении Людовика XVIII королем Франции. 19 февраля прошел слух, что противник захватил Фонтенбло и потребовал с города контрибуцию в 20 000 франков, которую следовало предоставить на следующий день в полдень, но к 8 утра назначенного дня врагов вытеснили из города[1306].

Проезжали через город курьеры, спешившие на Шатильонский конгресс, но они никаких новостей не сообщали. 13 февраля дошли вести об успехе французов у Шампобера да слух о сопротивлении национальных гвардейцев под руководством генерала Моро в Осерре. 13–15 февраля через город проезжали повозки с ранеными вражескими кавалеристами, что уже не оставляло сомнений в успехах французских войск. После победы Наполеона при Монтеро началась эвакуация союзников из департамента Йонны[1307]. 15 февраля союзники оставили Осерр, 19 февраля из Парижа прибыл курьер, который официально подтвердил победу французов у Монтеро. Последующие три дня правительственные курьеры из Парижа снова привозили победоносные реляции. Опасение у тоннерцев вызывало главным образом то, что, отступая на Труа, полки противника пойдут через их город. Так они и пошли: 23 февраля все дома в городе и все деревни на два лье в округе были заняты австрийскими солдатами.

24 февраля в 4 утра австрийцы продолжили отступление, их дефиле продолжалось до 9 утра. Но не успело оно закончиться, как еще один офицер появился в мэрии с требованием предоставить в течение двух часов 10 000 рационов питания. Мэр Тоннера Клод Базиль, который еще при первом приближении союзников не оставил город и не бежал с другими функционерами в Осерр, и теперь не потерял присутствия духа. Он ответил, что отступающие войска все забрали с собой и выполнить подобное требование невозможно. Офицер тогда стал угрожать прямыми реквизициями у горожан. Мэр сделал все возможное, чтобы обеспечить требуемые реквизиции. Чтобы снизить чрезмерные нагрузки на город, он разослал послания в соседние незанятые противником коммуны, чтобы те помогли собрать требуемое количество провианта и фуража.

Делагюпьер, как, возможно, и другие крупные собственники Тоннера, подобные меры в отношении соседних коммун приветствовал, но такое поведение мэров некоторых французских городов вызвало сильное возмущение у наполеоновской администрации: слишком уж мэры старались обеспечить врагу поставки провианта и фуража. А. Уссэ, ссылаясь на рапорты Пакье и переписку Наполеона с Камбасересом, писал, что одни мэры умышленно составляют неполные списки призывников, другие вообще забросили свои управленческие функции в связи с приближением врага, третьи прячут оружие и отказываются его выдавать тем, кто хотел бы защищаться, четвертые же так старательно служат противнику, что это больше походит на предательство: «…от имени союзников они рассылают в соседние еще незанятые врагом деревни приказы о реквизициях»[1308]. Уссэ даже привел отрывок из обнаруженного им в Военном архиве письма мэра Тоннера мэру соседней коммуны, в котором последнему предписывается «немедленно по получении письма отвезти в магазины Тоннера» указанные ниже товары. Отказ подчиниться этому требованию мэра Тоннера обещалось трактовать перед командованием союзников как отказ в продовольствии, предназначенном для военных нужд[1309].

Алликс не простит такого рвения мэру Тоннера: после возвращения в город французских войск Базиль будет отправлен под конвоем в Невер с формулировкой «за пособничество интервентам»[1310].

Но продовольствие было все же собрано… Как оказалось, оно предназначалось для казаков Платова.

23 отряд Платова был еще в Жуаньи, а в полдень 24-го он прибыл в Тоннер[1311]. В этот же день по соседству с казаками в Танле[1312] разместился отряд Турна[1313]. Если верить Наполеону, то в этот день 24 февраля Платов столкнулся с французами и «едва сумел ускользнуть». И случилось это под Бар-сюр-Сеном[1314]. Но, как мы видим, сам Платов был от Бар-сюр-Сена уже в 40 с лишним километрах.

Перрен, стараясь подчеркнуть поспешность отступления Платова, писал, что «атаман даже не остановился на ночлег в Тоннере»[1315]. На самом деле отдых казакам все же был предоставлен; разместились казаки за городом, как отметил Руйе, несомненно, чтобы «сэкономить время». Лагерь разбили ниже Тоннера по течению Армансона, между городом и деревней Эпинёй: «деревня была оккупирована, и ее жители лишились многих вещей»[1316]. Офицеры квартировали все же в городе. «На этот раз еще не было (в отличие от 4 апреля. — А. Г.) никакого тяжелого насилия»[1317]. Руйе подчеркивает, что Тоннеру повезло: накануне в Бриеноне казаки, охранявшие пленных французов, подверглись нападению со стороны горожан (Руйе даже оговорился, что среди казаков были убитые, хотя у других авторов таких сведений нет). Уточняет Руйе и транспортировку заложников — мэра Феррана и судьи Лемюе: до Сен-Флорентена казаки вели их с собой пешком, а дальше до Тоннера ввезли в телеге. Как свидетельствовал Делагюпьер, в Тоннере благодаря заступничеству мадам Шамблен и мадам Адриен Харди, у которых на квартирах остановились старшие офицеры, а также вмешательству мэра Тоннера Клода Базиля Ферран и Лемюе были освобождены. Но войска проявляли возбуждение, и ходил слух, что казаки только потому не учинили всяческих эксцессов, что вмешался атаман Платов, который лично знал мэра Тоннера, которому еще 3 февраля выделялась охрана для поездки в Сен-Флорентен и Жуаньи…[1318] Если верить Делагюпьеру, расквартированные в городе офицеры стянули несколько одеял, часов и других вещей у своих домовладельцев. Разорят казаки в округе и несколько изолированных ферм, например ферму Пети-Берю: домашний скот и птица были съедены или угнаны, а соломенные крыши пущены на бивуачные костры[1319].

«Возбуждение» казаков объяснимо и самим фактом отступления, и произошедшим накануне нападением гражданских на их товарищей, и нехваткой ресурсов: только что перед казаками через Тоннер и округу прошли части Бьянки и Хардегга. Богданович неслучайно подметил, что это отступление происходило по той же дороге, по которой недавно союзники наступали: «…уже опустошенная местность, нехватка припасов едва не превратили армию в дикую орду»[1320].

Отряд Платова, сформировав арьергард, покинул Тоннер в ночь с 24 на 25 февраля и направился к Нюи-су-Равьере[1321]. Алликс вообще отказался от преследования русских, оставил один батальон для защиты Жуаньи и, несмотря на недостаточную численность своего отряда, выступил против австрийцев к Осерру[1322]. Пока Алликс 25 февраля занимал Осерр, Платов в это время уже гарцевал на берегах Оба в Будревиле[1323]. Богданович констатировал: 25 февраля отряд Платова двигался «усиленными переходами» с реки Йонны (если говорить именно относительно 25 февраля, то уже с реки Армансон. — А. Г.) к Будревилю на верхней Обе; Сеславин стоял в 27 км к северу в Лаферте-сюр-Оба[1324]. Платов же со своими полками расположился в Курбане и Будревиле, что соответственно в14 км и18 км к северо-востоку от Шатийон-сюр-Сена по дороге на Шомон.

После того как Блюхер перешел двумя колоннами Об на соединение с корпусами Бюлова и Винцегероде, для Шварценберга было весьма важно оставаться на связи с Силезской армией. 26 февраля утром Шварценберг в Коломбе-ле-дез-Эглизе просил Барклая де Толли для обеспечения этой связи направить в междуречье Оба и Марны летучий отряд, который бы постоянно мониторил передвижения противника и одновременно докладывал о перемещениях корпусов Силезской армии. В качестве такого отряда был выбран отряд М.И. Платова: его присутствие на левом фланге Главной армии потеряло смыл, поскольку здесь вполне достаточно было отряда Сеславина, который в тот момент действовал в Фонтене. Таким образом, 26 февраля Платов получил приказ перейти с левого фланга на правый и, располагаясь между Обом и Марною, через Мери-сюр- Сен и Арси-сюр-Об установить связь с двинувшимся вперед Блюхером. В приказе было указано, чтобы рапорты свои Платов посылал напрямую и лично генералиссимусу[1325].

Но, перечисляя приказы на 26 февраля по перемещению войск, Вейль констатировал, что Платов оставался еще в Будревиле и Курбане[1326]. Приказ от 26 февраля был только отдан, а получит его Платов наследующий день, 27 февраля[1327]. Но даже получив приказ, он никуда не двинулся! 27 февраля Платов лишь отправил вперед авангард на Отрикур[1328], а 28 февраля атаман еще только готовился идти на Арси. Находясь утром 28 февраля в Курбане и Будревиле, он направил к Шварценбергу депешу и английского курьера, направлявшегося в Шатийон и разыскивавшего генеральную квартиру, чтобы передать генералиссимусу письмо лорда Бюргхерша[1329].

Вейль писал, что, несмотря на отданный приказ Платову передислоцироваться на правый фланг и установить связь с Блюхером, Шварценберг, видимо, имел какие-то сомнения относительно способности казачьего атамана выполнить эту миссию. Шварценберг писал Барклаю де Толли вечером 28 февраля из Коломбе-дез-Эглиза, что отныне в генеральной квартире разделяют точку зрения К.Ф. Толя и учитывают мнение Кайсарова относительно Матвея Ивановича. «Я разделяю ваш взгляд относительно предложения отправить Платова или Сеславина на наш левый фланг, но мне и так достаточно хорошо известны движения противника с этой стороны, в то время как я не имею новостей от Блюхера, почему и прошу вас отправить сюда отважного и предприимчивого генерала минимум с 1000 чел. и дать ему приказ установить через Сезанн связь с Блюхером. Отряд Сеславина слишком малочисленен, и я прошу Вас озаботиться его усилением или же отправить сюда Платова». Шварценберг также добавил, что в последнем случае было бы весьма хорошо отправить вместе с Платовым князя Любомирского, «тогда можно было с пользой использовать Платова на правом фланге»[1330]. Но это перемещение затянулось. 1 марта Шварценберг пишет князю Волконскому, что отданный Платову приказ менять не следует, ибо на левом фланге вполне достаточно партизан Сеславина. Напротив, Платову необходимо дать подробные и точные инструкции, которые бы недвусмысленно объясняли ту роль, какую призван сыграть его отряд на правом фланге Главной армии[1331].

В тот же день Шварценберг пишет Платову: «…как никогда необходимо наладить связь с фельдмаршалом Блюхером». Для этого Платову предписывалось продвинуться далее, насколько это только будет возможно, до Сезанна; при этом рассылая партии между Сеной и Марной и открывая не только передвижения Блюхера, но и противника. Шварценберг указывал, что Платов должен как можно чаще рапортовать ему об обстановке. Кроме того, сообщалось, что в Витри-сюр-Марне расположились части генерала Э.Ф. Сен-При, а в Жуанвилле — генерала Ф. фон Ягова, которые прикрывают левый фланг армии Блюхера, поэтому, предполагал Шварценберг, самого Блюхера следовало искать где-то в Mo[1332].

Люсьен Кутан писал, что 2 марта 2 000 донских казаков встали лагерем в Ле-Рисе[1333], а Полизи, Полисо и вся долина Сены вновь была занята австрийскими и русскими войсками[1334]. 3 марта Платов был в Арси-сюр-Обе, где он рассчитывал переправиться через Об. Комендант города, которого оставили с сотней человек, при поддержке нескольких горожан вознамерился воспрепятствовать этой переправе. Как рапортовал атаман из Арси-сюр-Оба 3 марта, авангард его отряда обнаружил в этом городе некоторое количество французских пехотинцев и вооруженных местных жителей, которые устроили с казаками перестрелку. Французы отступили к Мери-сюр-Сену, но, преследуемые авангардом казаков, были рассеяны и 100 человек вместе с комендантом Арси-сюр-Оба пленены[1335]. В самом городе захватили до 500 ружей. Заняв город, Платов одну парию казаков отправил на Монмираль, чтобы установить связь с Блюхером, и другую, направо (к Витри. — А. Г.), чтобы установить связь с Сен-При. Разведчики докладывали М.И. Платову, а тот передавал К.Ф. Шварценбергу, что почти во всех деревнях местные жители «вооружились противу нас». 4 марта в рапорте из Сезанна М.И. Платов сообщал, что при переходе из Арси-сюр-Оба к Сезанну около деревни Ге его отряд наткнулся на сопротивление вооруженных жителей, которые отказались выдать нескольких пехотинцев, отставших от французской армии. Деревню «в пример прочим» пришлось сжечь[1336].

4 марта авангард Платова под командованием Кайсарова первым подошел к Сезанну. Сезанн защищали 100 пехотинцев во главе с гвардейским капитаном. Они начали было перестрелку, но Кайсаров, развернув артбатарею, открыл стрельбу по городу бранскугелями. Несколько гранат, брошенных в город, убедили его защитников в бессмысленности сопротивления. Французы еще противились, но, когда им предъявили ультиматум, что в случае продолжения сопротивления город будет сожжен, солдаты вместе с комендантом сдались, а гражданские разоружились. В результате стычки в Сезанне было пленено 80 рядовых и комендант. В городе обнаружили до 200 больных и раненых пруссаков и французов[1337].

Шварценберг, кажется, был больше обеспокоен происходящим на флангах, чем перед фронтом его армии. Он слал детальные инструкции и Платову, и Сеславину. 5 марта Шварценберг писал Барклаю де Толли: «Я отправил Платова на Сезанн, куда он, судя по его рапортам, прибыл вчера. <…> Чтобы прикрыть левый фланг, принцу Вюртембергскому и генералу Сеславину был отдан приказ идти на Немур». Из Сезанна Платов должен был отправить партию в 500 чел. к Монмиралю и по другим направлениям, «дабы прервать сообщение между главною квартирою Наполеона и войсками маршала Макдональда» и установить связь с Силезской армией Блюхера[1338]. Так, камер-юнкер 3-го класса Сосновский, отправленный из Сезанна с партией в 300 казаков для занятия города Ла-Ферте-Гоше, разоружил там местных гвардейцев и взял в плен несколько жандармов[1339].

Вслед за авангардом 6 марта Платов сам выступил на Ла-Ферте- Гоше. В рапорте Барклаю де Толли он писал в этот день: «Вчерашнего числа партии, мною на Парижскую дорогу для действия между Ножан, Прованс и Нанжи отправленные, должны уже сегодня там действовать, и сим надеюсь должна смутиться коммуникация французской армии, бывшей при Труа, с Парижем и Наполеоном». Атаман также отметил, что нуждается в расторопных офицерах, знающих французский язык, и, в частности, просил прикомандировать к его отряду «способного к партизанству» полковника Ефимовича[1340]. И в Арсис-сюр-Обе, и в Ла-Ферте-Гоше циркулировали слухи, что якобы Блюхер уже в Париже…

7 и 8 марта из Ла-Ферте-Гоше М.И. Платов рапортует о результатах действий отдельных партий его отряда (подполковника Г.А. Костина 4-го, гвардии капитана Бергмана и др.). Платов вынужден был пересказывать сведения, собранные из рассказов таких военнопленных, как египетский мамлюк капитан Бей, или местных обывателей: кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал… Теттенборн рапортовал Винценгероде от 9 марта из Эперне: он отправил партию, чтобы установить связь с отрядом Платова, «который вчера был в Ревильоне, а сегодня уже отошел к Сезанну»[1341]. От Сезанна казаки устанавливают контроль над дорогами к Эперне, Ла-Ферте-су-Жаур и Шато-Тьерри и снова посылают партии на поиски Блюхера[1342]. Но главная поставленная перед Платовым цель — наладить связь с армией Блюхера — все еще не была достигнута. Платов уже в Ревильоне получил повеление Барклая де Толли прибыть по высочайшей воле «к армии». 9 марта атаманскому полку приказано было войти с другими казачьими полками в отряд генерала Кайсарова[1343]. Богданович указывает причину «отставки»: Платов «не успел собрать о главных силах Наполеона никаких положительных сведений, за что и был отозван в Главную квартиру»[1344].

Часть 4

Верхняя Марна

4.1. Лангр

Лангр расположен на обширном плато, возвышающемся на 110–140 м над окружающими его долинами рек Марны и Боннель. По плану Шварценберга Главная армия к 10 января должна была достигнуть Лангра, в то время как Силезская армия Блюхера достигнуть Меца. Лангр — важнейший пункт одновременно для нескольких операционных линий: это точка пересечения дорог, ведущих в долины Соны и Роны, Марны, Мааса, Саара, Рейна и, наконец, Сены. Плато Лангр превосходно подходило для организации военного лагеря или укрепленной оборонительной позиции, защищающей Париж от армии вторжения. Атака такой позиции имела бы шансы на успех только при условии значительного превосходства в силах[1345].

17 января Лангр был взят корпусом Гиулая, после чего австрийцы наступление приостановили. Шварценберг прибыл в Лангр 18 января и оставался там целую неделю, не выказывая желания продолжать наступление. С 22 по 28 января здесь располагалась главная квартира Александра I и решался вопрос, довольствоваться ли достигнутыми успехами, имея в виду, что уже была захвачена четвертая часть Франции, или же продолжать борьбу с Наполеоном.

Факт для краеведов Лангра, конечно, привлекающий внимание: город посетили главы держав, воюющих с Францией; здесь принималось решение о продолжении кампании.

Уроженец Лангра, либеральный журналист времен Реставрации, участник Революции 1830 года, политик времен Июльской монархии Франсуа Монен де Монтрол, автор «Истории миграции», комментариев к мемуарам Бриссо, «Мистерий человеческой жизни» и многих других сочинений, переквалифицировавшись в писателя-историка, в 1826 г. выпустил «Краткий обзор истории Шампани»[1346]. Общий ход кампании 1814 года в этой книге излагается по книге барона А.Ж.Ф. Фэна[1347]. Но Монтрол одним из первых коснулся (впрочем, весьма бегло) событий в Лангре зимой 1814 г.

Вслед за Монтролом к истории Лангра и его округи — «стране четырех озер» — в ходе кампании 1814 года обратился адвокат из Лангра, а затем префект и государственный советник Станислас-Жан-Батист Минере[1348]. С одной стороны, достоинство его работы состоит в стремлении привлечь оригинальные документы из городского архива (протоколы заседаний местной Ассамблеи, тексты прокламаций, условия капитуляции Лангра), но, с другой стороны, невнятные ссылки на некие «официальные документы, которые лично держал в руках», способны породить разочарование.

Вторжению войск союзников в департамент Верхняя Марна в 1814 г. посвящено исследование бывшего выпускника скульптурной мастерской Лоренцо Бартолини в Италии, председателя сельскохозяйственного собрания Арк-ан-Барруа и будущего члена Законодательного собрания Франции Франсуа-Фредерика Стинакера[1349]. Стинакер посвятил отдельную главу истории оккупации соседнего с Лангром Шомона, а оккупация самого Лангра осталась у него как бы за скобками. Общую интонацию работы задает цитата на первой же странице из сочинения Кавеньяка «Резня казаков»: «Они во Франции! Я бы никогда не поверил! Я думал, что уже все видел в своей жизни, — размышляет старый французский ветеран. — Но казаки во Франции! Это невозможно»[1350]. Главный источник, из которого Стинакер черпает свои оценки людей и событий, — «Исторические письма» профессора Шомонского колледжа П. Дардена[1351]. Автор временами находит подтверждение отдельным свидетельствам Дардена в работе Минере, что должно, очевидно, придать большее доверие к свидетельствам профессора в целом. Вот пример отношения к источникам Стинакера. Пересказывая один анекдот из газеты «Эхо Верхней Марны» за 1833 г., «в котором в равной мере смешалось трагическое и комическое», он заявляет, что анекдот этот «на первый взгляд, выглядит абсолютной фантазией, но он, однако, мог бы быть и чистой правдой»[1352]. Как говорится, метод «критического анализа» еще не получил среди историков сакрального статуса…

Еще одним «классиком», которого принято упоминать при обращении к истории Лангра, стал Леонс-Мари-Габриэль Пиепап[1353]. Этот уроженец Лангра посвятил себя первоначально военной карьере и дослужился до бригадного генерала, командовал субдивизионами региона Оксона и Дижона. В общем-то, тоже, как и двое предыдущих, историк доморощенный: писал комедии, статистические обзоры, стихи, увлекся краеведением… Принят был в члены «Археологического и исторического общества Лангра», позднее стал вице-президентом академии Безансона и членом-корреспондентом Королевской академии истории в Мадриде.

Ежедневная хроника событий, связанных с прибытием в Лангр союзников, была составлена в начале XX в. доктором Мишелем Брокаром и в июне 1914 г. под псевдонимом «Читатель с улицы Марше-о-Бле» направлена в газету En Avant[1354]. Затем граф Франсуа Арман Эдуард Лефевр де Беэн посвятил одну главу своей книги истории роялистского комитета Лангра в 1814 г.[1355]

В 1980-е гг. уже доктор Раймон Брокар взялся продолжить изыскания по этой теме. В небольшой заметке на 8 страниц, формально посвященной пребыванию Александра I в Лангре[1356], Раймон Брокар вводит в научный оборот мемуары Пьера Жакюино, который был непосредственным свидетелем событий[1357]: Жакюино — местный адвокат и собственник замка Кохон. Кроме того, он охотно собирал всякую информацию о родном городе и создал небольшую библиотеку редких изданий и манускриптов. Но, откровенно говоря, новой информации о пребывании русского императора в городе Р. Брокар вместе с П. Жакюино сообщают не столь уж и много. К тому же скупые комментарии Брокара порой вовсе не проясняют ситуацию. Так, упоминается разбитый на площади Бель-Эйр бивуак «казаков Платова» — «живописных варваров с их дромедарами, колчанами и стрелами»[1358]. Брокар при этом пространно цитирует книгу Анри Труайя об Александре I, где, в частности, говорится о казаках: «Здесь все боятся и ненавидят их. Крестьян пугает гортанная речь этих пришедших с севера людей, особенный же страх внушают им казаки, киргизы, калмыки — косматые свирепые всадники, примчавшиеся сюда из диких степей. Они с гиканьем проносятся по улицам, хватая кур и свиней, расправляются с мужчинами, насилуют женщин»[1359]. Но Труайя писал «вообще», не о Лангре и не об отряде М.И. Платова — писал, доверяя образу, сложившемуся в исторической памяти французских обывателей. И здесь бы Брокару следовало уточнить, что выражение «казаки Платова» можно понимать только в самом расширительном смысле, что «казаки» бывают разные, что отряд под непосредственным командованием донского атамана в тот момент действовал совсем в другом месте.

После Р. Брокара лишь в 2010 г. блогер из Верхней Марны Дидье выложил составленные в 1839 г. воспоминания о 1814–1815 гг. еще одного жителя Лангра — Жана Кристофа Делеке де Шанже[1360]. Делеке де Шанже был кавалером орденов Святого Людовика и Почетного Легиона. Его фамилия насчитывала в Лангре с начала XVI в. несколько поколений каноников, торговцев, мэров, военных. Сам Кристоф, как и его отец, лейтенант жандармерии, выбрал в 1786 г. военную карьеру. В 1791 г. он эмигрировал, служил в корпусе Конде, участвовал в кампаниях 1793 и 1794 годов. В 1800 г. вернулся во Францию, в родной Лангр, женился. С 1810 г. командовал национальной гвардией Лангра.

Автор мемуаров не избежал влияния своих предшественников: видно, что он читал Монтрола и Минере и время от времени пытается подкрепить свои воспоминания апелляциями к их исследовательскому авторитету. Делеке де Шанже многое из повседневной жизни горожан времен оккупации оставил за рамками своего интереса; он не заострил внимания на тех заботах и хлопотах, которыми жили простые смертные, и имел весьма смутное представление, почему суверены союзных держав собрались именно в Лангре, в чем было значение этой встречи. Но он подробно рассказывает о событиях, связанных с его службой в качестве командира национальных гвардейцев. Рукопись воспоминаний Делеке де Шанже не была известна ни Стинакеру, ни Пиепапу, ни другим краеведам Лангра. Информация, сообщаемая мемуаристом, где-то противоречит, а где-то дополняет их сочинения.

…С конца 1813 г. умы жителей Лангра и округи были заняты думами о том критическом положении, в каком находилась Франция, а поступавшие каждый день новости лишь усиливали тяжесть этих раздумий. Императорский декрет от 17 декабря 1813 г. предписывал городам Лангр, Шомон, Сен-Дизье сформировать каждому по гренадерской когорте (4 роты по 75 человек), и вот уже жители Лангра наблюдает «привычный кортеж из тех зол, что сопровождают войну»[1361]. 24 декабря в Лангре стало известно, что союзники начали переправу через Рейн. Направление движения противника не оставляло лангрцам иллюзий, а сил для защиты города явно было мало. Не прошло и двух недель, как худшие опасения подтвердились: враг приблизился непосредственно к Лангру.

Для наблюдения за приближающимся противником в деревне Фейл-Бийо, расположенной в 20 км от Лангра по дороге на Везуль, был устроен пост из конных егерей 3-го полка, которыми командовал по одним сведениям — Жан-Франсуа Бише де Шалансе[1362], по другим — капитан Пико. Генерал-комендант департамента Верхняя Марна барон Ф.-Ж. Оффенштейн писал 6 января префекту департамента Верхняя Марна барону Габриэлю-Жозефу Жерфаньону, что, в соответствии с рапортом командовавшего постом конных егерей в деревне Фейл-Бийо, противник дня через два-три будет у стен Лангра. Оффенштейн просил приложить максимум усилий, чтобы поднять население на сопротивление. 7 января он вновь обращается к Жерфаньону с напоминанием как можно быстрее организовать в Верхней Марне массовое движение сопротивления, ибо оно способно «остановить продвижение врага и сохранить позиции французской армии в Лангре». Префект, конечно, старался, но население осталось глухо ко всем призывам властей: в Лангре удалось набрать лишь 40 отставных военных и 3 лесничих[1363].

Оффенштейн назначил временным комендантом крепости Лангра лейтенанта жандармерии Иньяра или, как его именует Стинакер, Имара[1364] и отдал приказ национальным гвардейцам незамедлительно приступить к выполнению полицейских функций по обеспечению безопасности в городе. В помощь им была обещана департаментская рота, которая, однако, насчитывала только 35 человек. Впрочем, к этому небольшому отряду, направленному в Лангр, в Юме присоединилось еще от 50 до 60 таможенников под командованием капитана Мессаже. Этот сводный отряд прибыл в город к вечеру 7 января. Сама же национальная гвардия Лангра, которой командовал Делеке де Шанже, состояла в основном из недавно мобилизованных молодых рекрутов[1365]. Стинакер рисует аналогичную картину: оборонительные сооружения были ничтожны, а «гарнизон состоял из нескольких национальных гвардейцев, пятидесяти таможенников, которые оставили свою пограничную службу при приближении противника, и двух команд элитной жандармерии»[1366].

Первым из частей союзников у стен Лангра оказался летучий отряд под командованием австрийского подполковника графа Турна. Ночью с 1 на 2 января отряд Турна занял без единого выстрела Люр, 6 января достиг Везуля, где пленил до 200 французов, а посланная вперед партия под командованием баварского капитана егерей Флейшмана захватила в соседнем Порт-сюр-Соне, что расположен по дороге из Везуля в Лангр, несколько новобранцев. Отсюда уже было рукой подать до Лангра.

Ф. Кох описывал движение Турна к Лангру как составную часть движения в этом направлении корпуса Гиулая, полагая, что Турн двигался на Лангр не по везульской, а по дижонской дороге: 8 января из Везуля Гиулай двумя колоннами двинулся на Лангр, а перед ними в авангарде шли отряды «полковника Турна» и генерала Хехта[1367]. 13 января Турн, который следовал дорогой через Гре[1368] в 18 км от Лангра у Шасиньи наткнулся на французскую кавалерию, опрокинул ее и занял в 7 км впереди Лонжо-Персе. Генерал Хехт, по мнению Коха, шел севернее Турна — дорогой через Пон-сюр-Сон[1369], наткнулся на французские аванпосты у Фейл-Бийо[1370] и отбросил их до Гриффонота. Слишком слабый, чтобы что-то предпринять против самого Лангра, он занял позицию между Шатене и Монтландоном, ожидая подхода всего корпуса Гиулая[1371].

Вейль, обнаруживший рапорт Турна Гиулаю из Цинтре от 9 января[1372], описывает движение Турна к Лангру не по дижонской, а по везульской дороге: 8 января Турн прошел Гуржон и ночевал в Цинтре, где обнаружил французский аванпост из 15 егерей, которые после небольшой перестрелки ретировались в Фейл-Бийо[1373]. Отряд продолжил движение через Ла-Карт и Фейл-Бийо, где опять натолкнулся на егерей: 37 французских кавалеристов во главе с лейтенантом, получив якобы несколько ранений, ретировались в Лангр[1374]. Турн в рапорте выражает надежду «еще сегодня овладеть Лангром и затем уже двинуться на Грё, хотя, по имеющимся у него разведданным, все вражеские конвои Грё уже покинули»[1375].

В Лангре, получив от вернувшихся из Фейл-Бийо егерей известие о приближении противника, лейтенант Иньяр приказал закрыть ворота; национальные гвардейцы и департаментская рота резервистов всю ночь несли дежурство, ожидая атаки. Из пороха, найденного у торговцев в городе, сделали 150 зарядов и распределили их среди защитников. Когда 25 гусар появились у ворот Мулен, отряд обороны был готов дать отпор[1376].

Турн прибыл 9 января со своим небольшим отрядом в Гриффонот, и здесь ему пришла в голову идея в одиночку захватить Лангр. Ему казалось, что это будет не сложнее, чем захват Везуля или Люра. Будучи убежден, что Лангр можно захватить без единого выстрела, Турн направил в город парламентера: офицер в сопровождении двух гусар должны были сообщить мэру о прибытии отряда Турна, а коменданту Лангра передать от имени «командующего авангардом армии союзников» следующее послание: «Я призываю Вас, господин комендант, сдать город победоносным армиям; сопротивление бессмысленно. Мои силы таковы, что город не сможет устоять. Я предлагаю пощадить город от печальных последствий войны»[1377]. Эта история с некоторыми вариациями встречается до Вейля еще у Бошана, а потом у Стинакера, которые утверждали, что защитники города в этот день справились без посторонней помощи[1378].

Стинакер, ссылаясь на рапорт военному министру Кларку от 9 января, писал, что в тот момент, когда парламентер решил передать послание городским властям, в город попытался вместе с ним проникнуть и весь сопровождавший его эскадрон. Тогда офицер национальной гвардии Фор[1379] с 9 гвардейцами своей роты, видя, что австрийцы пытаются проникнуть в город, счел себя вправе открыть по ним огонь: несколько гусар были ранены, а лейтенант (парламентер) пленен[1380].

Естественно, наполеоновская пропаганда не оставила такое проявление патриотизма без внимания. Journal de l'Empire от 18 января пересказала письмо из Лангра с «деталями, которые гарантируют его аутентичность».

По версии газеты, французские разведчики из Фейл-Бийо доложили вечером 8 января, что враг проявляет намерение направиться к Лангру. Тотчас же все население взялось за оружие. Утром следующего дня 9 января партия вражеских гусар появилась у дижонских ворот (это соответствует направлению движения, указанному Кохом). Это была партия графа Турна. Гусары намеревались войти в город и переговорить с мэром. Весь день они гарцевали на дороге на виду у горожан, и тогда национальные гвардейцы выдвинули свой пост вперед на 4 лье от города. К 5 вечера появился парламентер в сопровождении двух гусар полка Цеклера. Когда парламентеры проходили городские ворота, еще 30 гусар, оставшихся неподалеку на дороге, направились к городским воротам, видимо, намереваясь захватить пост национальных гвардейцев и проникнуть в город вместе с парламентером. В ответ раздались выстрелы: один гусар остался лежать на месте, остальные ускакали. В этот момент через шомонские ворота в город входил авангард императорской гвардейской кавалерии. Они были свидетелями успеха отважных горожан, прогнавших австрийцев[1381].

В другом письме, которое также пересказывает газета, сообщалось, что 9 января противник 4 раза появлялся у стен города, и на четвертый раз (около 5 вечера) австрийцев было до 120 человек.

Когда этот отряд остановился, чтобы направить парламентеров к мэру, лейтенант Форе-Пелетье открыл огонь и ранил двух лошадей, в результате чего один вражеский офицер оказался на земле и был пленен[1382]. Пленный был передан в руки подполковника гвардейских конных егерей, который с присущим французам юмором назвал австрийца «парламентером грабителей». И, как намекает газета, небезосновательно: на следующий день на дороге, по которой спешно бежали австрийцы, был найден портмоне с различными серебряными украшениями[1383]. В том же выпуске Journal de l’Empire от 18 января напечатано еще одно известие о событиях в Лангре, в котором утверждалось на сей раз, что в 6 утра 9 января 25 гусар появились у городских ворот. Гвардейцы открыли огонь, и враг отступил. Второй раз он появился вечером, но в предместье противника опять обстреляли, убив троих лошадей и ранив несколько кавалеристов. При этом никто из «бравых линьонцев» не пострадал[1384].

Вейль, изучивший донесения Турна Шварценбергу, уточнял, что. поскольку в течение двух часов Турн не получил никаких известий от своего парламентера, он обеспокоился и понял, что действовать нужно благоразумней. К Лангру был отправлен весь авангард под командованием капитана Буркхарда, а не три человека. Авангард Буркхардта беспрепятственно вошел в длинный пригород Лангра, через который шла дорога на Везуль. Он уже почти прошел городские ворота, когда столкнулся с только что прибывшим в Лангр авангардом гвардейской кавалерии Мортье: «…французские кавалеристы при поддержке жандармов и вооружившихся горожан атаковали партию Буркхарда и заставили ее отступить на Фейл-Бийо»[1385].

Более того, во время этого отступления австрийские гусары едва не были полностью уничтожены: когда они пересекали близлежащую к Лангру деревню Шодене, на них напали местные крестьяне и убили 1 офицера и 12 рядовых[1386]. Такого отпора Турн не ожидал: сначала горожане, затем крестьяне…

Наконец, мы имеем еще свидетельство о событиях 9 января — Делеке де Шанже, хотя на это свидетельство и наложило свой отпечаток знакомство автора с прессой и текстами историков. В его изложении (как и в газете, и у Водонкура, и у Стинакера) жители Лангра сумели защитить свой город на первых порах без всякой помощи кавалеристов Мортье (на обратном настаивал оправдывающийся Турн). По воспоминаниям Делеке де Шанже, он лично в ночь с 8 на 9 января проверил пост, выставленный у городских ворот на Сомюр, с удовлетворением при этом отметив, что «расположившиеся в соседнем кабаре» таможенники и несколько вооруженных жителей предместья в любой момент по первому же сигналу готовы были усилить охрану ворот и опасности с этой стороны ждать не следует, тем более что со стороны Фейл-Бийо никакого движения не наблюдалось. К 4 утра 9 января командующий национальными гвардейцами отправился спать, но уже в 6 утра ему доложили, что противник в количестве 15 или 20 кавалеристов показался у закрытых ворот города. При появлении австрийцев офицер охраны разместил своих людей на городских стенах, демонстрируя, что у города есть защитники, но не «проявляя при этом никакой враждебности, чтобы не навлечь слишком серьезных последствий». Однако только один-единственный выстрел сержанта гренадер Арбельтье-Куртэ заставил вражеский пикет ретироваться[1387].

К 8 часам утра временный комендант Лангра Иньяр отдает приказ о сопротивлении, но на него откликнулось так мало мужчин, что, когда в 11 утра объявили общий сбор, лишь несколько человек собралось у мэрии. Тут стало известно, что враг вновь появился в предместье. Но опять один-два выстрела заставили противника отступить. Именно тогда было решено отправить разведчиков по дороге на Фейл-Бийо. Около 50 человек во главе с Делеке де Шанже выдвинулись вперед, заняв позицию на самой окраине предместья. Противника не было видно, и командир национальных гвардейцев отправился обедать и заодно доложить в мэрии о происходящем. Когда он в 4 часа после полудня собрался вернуться в предместье, то встретил на площади коменданта Иньяра, который сообщил, что национальные гвардейцы, таможенники и департаментская рота отведены из предместья за стены города, ибо находиться в предместье почти беззащитными им не было смысла. «Дело не обошлось без стаканчика водки»: один расхрабрившийся офицер из егерей просил у Делеке де Шанже 20 человек, чтобы вновь выдвинуть пикет в предместье и прогнать оттуда бандитов, если они появятся.

В мэрии комендант Иньяр и мэр Гюйо[1388] беседовали с пленным баварским офицером. Иньяр говорил, что ему нужно 24 часа, чтобы получить соответствующие указания от Ф.-Ж. Оффенштейна, мэр также тянул время, предлагая парламентеру отобедать и выпить вина. Но тут командир прибывшего эскадрона егерей королевской гвардии полковник Лафит приказал парламентера арестовать как пленного, что вызвало даже у Делеке де Шанже сомнения в соблюдении «правил войны»[1389]. После всех этих событий прибыл и сам генерал Франсуа-Жозеф Оффенштейн. Для всех стало ясно: попытка Турна взять Лангр «на испуг» не удалась.

10 января в Лангр подтянулись батарея легкой артиллерии и часть гвардейской кавалерии: егерей разместили на постой в Сен- Жоме, а конных гренадер — в Шампиньи[1390]. Врага было не видно, но на дороге на Фейл-Бийо были замечены крестьянские телеги: видимо, противник осуществлял реквизиции. Это был тем более «грустный спектакль», сокрушался Делеке де Шанже, что военные, обещавшие «утопить казаков в Соне», не предприняли ничего, чтобы спасти имущество крестьян. Вслед за артиллерией и кавалерией 11 января прибыл гвардейский батальон пеших егерей, а 12 января и сам маршал Мортье, пожелавший принять у себя офицеров местной национальной гвардии. Подошли еще 3 батальона егерей и 4 батальона гренадер старой гвардии. Всего в Лангре сосредоточилось от 4 до 5 тыс. чел. и 20 или 25 пушек[1391].

Префект Г.-Ж. Жерфаньон был очень воодушевлен поведением защитников города, которые «подтвердили свою репутацию людей верных и храбрых». Мортье писал, что противник три раза пытался взять Лангр, но национальная гвардия его успешно отражала, пока подоспевшие егеря не заставили врага ретироваться[1392].

13 января около часу ночи 600–700 французских кавалеристов бригадного генерала барона Л. Шуара напали на аванпосты III корпуса Гиулая, преследовали их до Шатене-Водена и между тремя и четырьмя утра вернулись в Лангр. Через два часа вылазка возобновилась[1393]. Гвардейские егеря нашли в Фейл-Бийо пост пехоты и эскадрон кавалерии противника, удалось захватить 60 пленных. Аналогичная схватка была, по рапорту Мортье, у Лонжо. Так, части Мортье в ночь с 13 на 14 января освободили от аванпостов союзников деревни Шатене и Монтлодон[1394]. Как писал Стинакер, стычки участались, они проходили уже не просто каждый день, а едва ли не каждый час; силы, люди, припасы таяли, а все возрастающий поток противника было не остановить[1395].

Турн, который не имел на тот момент прямого контакта с Гиулаем, подумав, что ночные столкновения с французами у Шатене-Водена — инициатива Гиулая, решил отвлечь на себя внимание неприятеля и атаковал Мулен-Барийо[1396], где, как он полагал, располагался только небольшой пост из 100 пехотинцев и 50 егерей. Но здесь он неожиданно натолкнулся на отряд в 400 кавалеристов, которых поддерживал батальон гренадер. Турн отступил; он жаловался Шварценбергу, что его отряд понес большие потери и сильно уменьшился: 13 погибших, 19 раненых, 11 пропавших без вести, «…я прошу Ваше Сиятельство усилить мою кавалерию, после сегодняшней схватки мой эскадрон гусар не превышает 60 человек»[1397]. Турн откровенно признается, что из-за слабости отряда он не может реализовать свое желание сделать что-нибудь полезное для союзников. После неудачи под Мулен-Барийо отряд Турна отступил к Бюссьере[1398]. Он докладывал 14 января Шварценбергу, что «население Верхней Марны в отличие от населения Верхней Соны проявляет враждебность к союзникам» и «отказывает нам во всем, даже в пище»[1399].

14 января Гиулай двинулся на Лангр. 16 января к полудню в городе стало известно, что императорская гвардия завтра оставит город. Эту новость подтвердил и комендант крепости, который сообщил ее по секрету командиру национальных гвардейцев: в городе планировалось оставить только 60 солдат и 15 новобранцев, которые эскортировали артиллерию из Оксона[1400]. Леонс Пиепап опубликовал у себя в книге письмо маршала Мортье из Лангра от 16 января: «Лангр — хорошее укрытие от вражеской кавалерии, но городская крепость не в состоянии защищаться от таких армейских корпусов, какой стоит передо мной. Сюда из Оксона направлены 12 пушек, множество пороха, но нет ядер. В настоящий момент я могу оставить здесь только 40 ветеранов и 3 егерей: гарнизон явно недостаточный. Убытие императорской гвардии повергло все население в самое большое уныние <…> страх перед врагом парализовал их. Недавно начатые работы по укреплению крепости очень мало продвинули дело вперед ввиду нехватки рабочих и исключительной жесткости земли. <…> Генерал Друо сообщил мне, что 2-я дивизия старой гвардии, направляясь в Лангр, прибыла в Тул. Без сомнения она опоздает, ибо Ней 15 января ночевал в Вуаде. Я отправил офицера, чтобы тот предупредил эту дивизию, что я отхожу на Шомон и Труа. Враг передо мной на тех же позициях, все говорит о том, что он усиливается. В данный момент мне сообщили, что атакован пост в Лонжо…»[1401] Мортье обещал жителям Лангра через два дня вернуться, Делеке де Шанже, сомневаясь в этом, все же заверил, что национальные гвардейцы и лично он выполнят свой долг до конца. Как писал еще Монтрол, Мортье отступил, возложив защиту города на «50 императорских гвардейцев и храбрость горожан»[1402].

Стинакер с некоторыми дополнениями рисует, в сущности, ту же картину беззащитного города. Мортье в рапорте от 16 января писал, что полная эвакуация Лангра была не оправдана, поэтому из двух батальонов егерей и гренадер выбрали 50 добровольцев, офицеров и унтер-офицеров, которые составили бы «ядро обороны». К ним присоединены «400 национальных гвардейцев» и 25 солдат из 153-го линейного полка[1403], которые сопровождали порох в Дижон. К этим «войскам», предполагалось, присоединятся все мужчины города, способные носить оружие. Мэр, супрефект и командир национальной гвардии обещали Мортье выполнить свой долг: конечно, прокламации союзников обещали жителям безопасность и защиту, но союзники, был уверен маршал, особенно баварцы, доставят им многочисленные примеры самых отвратительных притеснений[1404].

Мортье 17 января незаметно эвакуировался из Лангра: в 4 утра он ушел на Шомон, где уже вечером занял высоты, с которых можно было контролировать переход через Марну. Вейль писал, что в Лангре оставлены 184 человека и 13 пушек во главе с новым комендантом полковником Ж.-Б.-Ш. Симоном де Ла Мортьером, которому дан приказ держаться до последнего и затем капитулировать, чтобы избавить город от негативных последствий атаки союзников[1405].

Еще утром 17 января защитники Лангра, кажется, готовы были хотя бы для виду посопротивляться, чтобы потянуть время и добиться почетных условий капитуляции: «В тот момент последние отступающие солдаты императорской гвардии еще пили свой прощальный стаканчик водки, а уже можно было предвидеть то волнение, которое вызовет их уход из города»[1406]. Оставшийся в городе за коменданта Симон де Ла Мортьер был, по свидетельству Делеке де Шанже, сильно раздражен: его оставили все сразу. Он послал курьера к Мортье, видимо, надеясь получить разрешение оставить Лангр, но к 10 часам утра получил ответ держаться до последней возможности. «Я отлично понимаю, что я жертва», — сказал на это Симон де Ла Мортьер. Мэру Лангра также доставили письмо от Мортье, в котором предписывалось путем издания прокламации призвать всех граждан к оружию и объявить, что французская армия вернется в Лангр в течение двух дней[1407]. Стало известно, что некоторые офицеры императорской гвардии угрожали, что подвергнут Лангр грабежу, если горожане не будут сопротивляться. «Жестокая, но пустая угроза, они знали, что больше сюда не вернутся!» — пишет Шанже.

Но еще Монтрол писал о защитниках Лангра: «что они могли сделать без оружия, боеприпасов, с полуразрушенными укреплениями, готовыми окончательно рухнуть лишь от грохота пушек!»[1408] Лангр не мог обороняться: 180 человек против корпуса, да еще, если верить «Журналу военных движений», жители заклепали 8 пушек, к оставшимся снаряды были другого калибра[1409], а национальная гвардия требовала сдачи города. Стоило Мортье уехать — и, как он сам писал об этом от 17 января, «буржуа заговорили о необходимости сдать город, а национальные гвардейцы побросали ружья». Никакие прокламации уже не помогали.

17 января Шварценберг направил своего адъютанта подполковника Войну для переговоров к городским воротам, но оказалось, что переговариваться-то и не с кем[1410]. К Войне из любопытства присоединились два русских офицера «квартирмейстерской части» — Ф. Дист (Диест) и Трескин[1411]. Все трое в сопровождении трубача подъехали к воротам Лангра, на переговоры отправился Симон де Ла Мортьер. В окошко, что открыли в городских воротах для переговоров, было видно и слышно, как кавалеристы эскорта, сопровождавшие парламентера, пьют поднесенное им жителями предместья вино за здоровье французских солдат и выражают желание побрататься с ними. Это был момент своего рода перемирия, который успокоил умы: дамы, которым не разрешалось даже приближаться к городским стенам, теперь спешили удовлетворить свое любопытство.

Симон де Ла Мортьер попытался потянуть время. Но офицеры союзников успели увидеть, что неприятель город оставил, что его охраняет только несколько солдат. Союзники подтянули артиллерию и направили ее на ворота.

Симон де Ла Мортьер и командир национальных гвардейцев Делеке де Шанже отправились было перекусить, как раздалось два пушечных выстрела: так австрийцы для убедительности поддержали миссию очередного парламентера. Как уверял Бошан, австрийцы угрожали предать город грабежу, если он окажет сопротивление[1412]. Симон де Ла Мортьер начал было рассуждать, что сдаст крепость только значительно превосходящим силам противника, но под давлением горожан решил все же капитулировать[1413]. Переговоры, по свидетельству мэра Гюйо, были короткими: комендант и мэр просили разрешения вывести гарнизон из города, им ответили, что защитники будут считаться военнопленными, но офицеры сохранят свои шпаги и багаж, а унтер-офицеры и сержанты — свои вещи и ранцы. Обещалось, что будет оказано уважение к личности и собственности, сохранится французское правосудие, с французскими ранеными и больными будут обращаться гуманно. В местной гостинице в 5 вечера Симон де Ла Мортьер подписал капитуляцию, которая вечером была оглашена горожанам[1414]. Во главе эскадрона легкой кавалерии и батальона полка Кленана с двумя пушками Гиулай в 6 вечера 17 января вступил в Лангр.

Шварценберг был изумлен и обрадован: «Центральная позиция, господствующая над всею Францией, взята без боя»[1415]. Монтрол передает общее впечатление: при приближении армии союзников оставленные в городе солдаты поспешили побросать оружие и попрятаться в домах горожан, откуда их потом заставят выйти и сдаться. Он же приводит и пример французской самоотверженности и верности долгу: один из гвардейцев предпочел умереть, чем открыть дверь городских ворот и сдаться в плен: первые австрийцы не могли войти в город иначе, чем через его труп[1416]. Монтролу вторит Минере: «Наступившая ночь добавила ужаса к положению города, загроможденного голодными и замерзшими войсками. У ворот города, через которые входили войска союзников, распростерся труп одного несчастного жандарма, убитого вопреки капитуляции, — грустный спектакль, предвестник того, что можно ожидать от военной оккупации»[1417]. Союзники запросили из числа горожан трех человек, которые были бы заложниками, гарантирующими хорошее поведение остальных: заложников отправили на временное проживание в Великое герцогство Баденское[1418].

Вечером 17 января в Лангр вступили 15 или 20 батальонов, которые разместились как могли. Клэр Оберив в статье «Дома Лангра и их гости» упоминает сцены «хаоса и паники, которые ознаменовали вторжение в город в полутьме зимним вечером 1814 г.»[1419]. Делеке де Шанже писал о неудобствах и притеснениях, но никакого «хаоса» в его интерпретации событий нет. Оставивший свою службу бывший командир национальных гвардейцев лишь свидетельствует, что «полки авангарда выглядели очень плохо, я полагаю, большей частью это были хорваты и другие войска с турецкой границы». Делеке де Шанже радовался, что к нему на постой никто до поры до времени не встал. Правда к 10 вечера его предупредили о прибытии генерала с 11 солдатами и слугами, но ни генерал, ни свита так и не появились: возможно, они отправились далее на Шомон[1420].

На следующий день, 18 января, в 10 утра в мэрии собрался городской совет, чтобы решить вопрос о реквизициях, которые предписал сделать австрийский комиссар[1421]. Вдруг с площади, где было размещено на бивуак несколько тысяч человек, раздался дружный крик, который привел в ужас членов городского совета, подумавших, что это сигнал к грабежу. Командир национальных гвардейцев успокоил чиновников: «Если это крик радости, то это не опасно». А это как раз было мощное «Ура!» в честь прибытия очередного генерала[1422].

20 января через Лангр продолжали идти войска союзников. 21 января здесь, в доме супрефекта Берто, князь Шварценберг установил свою штаб-квартиру. Гиулай квартировал в доме напротив — у месье Тевно. Сюда под конвоем привели мэра и под угрозой расправы потребовали предоставить карты местности[1423]. Так как месье Берто бросил исполнять свои функции супрефекта, была создана специальная комиссия, а работа муниципалитета организована таким образом, чтобы каждый день трое его членов присутствовали в мэрии и помогали мэру[1424].

Появились в городе и казаки, приписанные к Главным квартирам. М. Тилен вспоминал, что в его бытность при Главной квартире Богемской армии в целях личной безопасности штабных офицеров фельдмаршал прикомандировал к каждому офицеру по казаку, который был при офицере ординарцем и всюду за ним следовал. М. Тилену достался молодой казак красивой наружности и отлично по сравнению с другими одетый, рукоять его канчука (нагайки) была изукрашена серебром, а на пальцах он носил массивные золотые кольца. В Альткирхе выяснилось, что этого 21-летнего казака сопровождают в походе несколько «слуг» — взрослых бородатых казаков, которые «пили водку, как воду, но очень легко пьянели от хороших французских вин»[1425].

Р. Брокар, путая дату, пишет: 21 января 1814 г. «Александр I въехал в Лангр на белой лошади; впереди него скакало несколько отборных казаков, а за ним следовал кортеж из 60 генералов, включая Шварценберга»[1426]. Делеке де Шанже правильно указывал, что это событие имело место 22 января в полтретьего дня: «…в Лангр в сопровождении многочисленного штаба и генералитета прибыл русский император. Великолепный кортеж представлял собой очень красивое зрелище, впечатление от которого смазывали лишь несколько иррегулярных казаков, которые бродили по улицам в своих грубых одеждах, да ощущение бремени, которое уже легло на плечи города и которое еще должно было возрасти»[1427]. Император Александр I остановился в доме у Бише де Шалансе, где, увидев портрет Людовика XVI, якобы воскликнул: «Я ношу этот образ в своем сердце!»[1428]

24 января в город в сопровождении своего младшего сына и Карла Людвига Фридриха Церингена — великого герцога Баденского прибыл король Пруссии Фридрих-Гийом III. Прибывший 25 января император Австрии расположился в доме мэра Гюйо. В Лангре квартировало до 15 000 войск союзников. Город был поделен на три, как их называл Минере, «зоны оккупации» с тремя комендантами: на юге — русские, в центре — пруссаки, на севере — австрийцы[1429]. Был устроен госпиталь для больных и раненых[1430].

Стинакер почти не преувеличил: все народы Европы были представлены в этом несчастном городе. Даже самые широкие улицы Лангра запружены экипажами и повозками с багажом[1431]. Как выразился Лефевр де Беэн, Лангр стал «временной столицей союзников»[1432]. Товары в местных магазинах очень быстро раскупили, цены выросли. Клэр Оберив ссылается на манускрипт, посвященный «вторжению 1814 г.», в котором, в частности, речь идет о росте в течение нескольких недель стоимости жизни для местного населения в три раза[1433]. В поисках продуктов питания гости города (да, видимо, и не только гости) часто обращались к многочисленным маркитантам, которые «расположили свои повозки на улице Шамбо, продавая на вес золота кофе, ром и водку». Цыпленок величиной с кулак продавался за 8 франков.

Р. Брокар, ссылаясь на свидетельство П. Жакюино, отмечал: «Поведение русских штабных офицеров было безупречно; среди них было некоторое число французов, эмигрировавших во времена Революции. <…> Что касается собственно войск, они были очень разношерстные, некоторые совсем дикие, пришедшие из самых отдаленных регионов необъятной империи»[1434]. Здесь уточняется, что «дикари» — «казаки Платова» с их «верблюдами, луками и стрелами».

П. Жакюино свидетельствует, что император Австрии искал себе в городе профессора музыки, чтобы тот с его поваром и еще двумя любителями-музыкантами сыграли скрипичным квартетом. Каждому за такое выступление платили по дукату. Король же Пруссии жил не столь утонченно: ему играл вечерами под окнами военный оркестр[1435]. Александр I не гнушался в окружении своих генералов прогуливаться по улицам города, весьма куртуазно приветствуя жителей. Однажды порыв ветра сорвал с его головы треуголку с плюмажем, и, как свидетельствует устная традиция, одна юная девушка подняла ее и вернула владельцу, получив за такой «жест коллаборационизма» искреннюю императорскую благодарность[1436].

Делеке де Шанже также позволил себе сравнительные наблюдения: австрийский император предпочитал выезжать в сопровождении князя Лихтенштейнского[1437] или князя Эстерхази[1438]. Александр I предпочитал выезжать один. Повстречав на своем пути дам, он вежливо им кланялся и непринужденно перебрасывался парой фраз. Он оставил несколько «следов своей гуманности и человечности». Говорят, что несколько раз ему кричали: «Да здравствует император!». А вот присутствие прусского короля не вызвало никакой сенсации. Он был далек от того благородства, что демонстрировали два других суверена[1439].

Оккупация Лангра не только оказала гнетущее воздействие на защитников соседних городов (Шомона и др.): она воодушевила местных противников императорской власти. По приезду Александра I местные роялисты образовали комитет, в заседаниях которого принимали участие два адъютанта русского императора полковники Рошешуар и Рапатель — бывшие эмигранты. Нацепив белые кокарды как символ Бурбонов, эта небольшая группка роялистов хотела в сопровождении двух или трех русских кавалерийских полков промаршировать в сторону Осерра или Тоннера. Александр I пресек эту попытку. Комитет ограничился тем, что послал Людовику XVIII в Англию письмо с заверениями в своей преданности и лояльности[1440].

…В ночь с 28 на 29 января из Шомона доложили, что Наполеон перешел в наступление. 29 января за час до рассвета Александр I покинул город и отправился в Шомон[1441]. Перед отъездом мадам Бише де Шалансе получила от него великолепный изумруд в окружении бриллиантов, а ее дочь — бриллиантовую заколку с рубином[1442].

Большое впечатление на французов произвели иррегулярные войска союзников. Возле места под названием Бланш-Фонтен, где любили прогуливаться горожане, писал автор «Истории Лангра», был разбит «лагерь тех диких орд, которые русские всегда таскали за собой. Вид этих варваров, вооруженных луками и стрелами и восседавших на дромадерах, позволял думать, что вернулись старые времена, эпоха, когда Аттила командовал разрушением города лингонов»[1443]. Башкиры, казаки, калмыки, крымские татары русского императора — все это вдруг стало составной частью повседневной жизни Европы…

Не только город, но и вся округа Лангра была заполонена войсками союзников. До поры до времени резонансных конфликтов с местным населением не было. Князь Д.В. Голицын пишет из деревни Ла Карт[1444] 20 января: «…Что до жителей, то невероятно, как они нас встречают. <…> Они смотрят на нас как на освободителей и не просят ничего взамен»[1445].

Конечно, без эксцессов, видимо, все же не обошлось. С. Минере упомянул, что казаки «пронеслись по деревням», а потом устроили у городских ворот Лангра базар, на котором горожане не брезговали скупать у казаков награбленное в соседних деревнях…[1446] и Минере здесь больше удивляет даже не поведение казаков, а беспринципное поведение его соотечественников. Р. Брокар, со своей стороны, признавал, что в городе дисциплина у казаков была строгая: их наказывали кнутом, в то время как пруссаки своих провинившихся — шпицрутенами[1447]. Видимо, союзники не только продавали, но и покупали. В одном из обзоров «Археологического и исторического общества Лангра» упоминаются гобелены и витражи из кафедрального собора Лангра, остатки которых еще существовали в 1814 г. во время оккупации и были «проданы российским офицерам, которые увезли их в свою страну»[1448].

Возможно, дисциплина ослабла после отъезда Александра I из Лангра, а возможно, поддерживать дисциплину в отдаленных от начальства пунктах было сложнее. Но Минере уверял, что коммуны Перансе-ле-Вьё-Мулен и Нуадан-ле-Рошё, находившиеся в 5–6 км к востоку от Лангра, были разграблены некоторыми из «банд казаков»[1449]. Крестьяне из этих коммун попросили помощи в соседних деревнях и через несколько часов образовали внушительную вооруженную толпу. Когда она прибыла в разграбленные казаками деревни, тех там уже не было, но в этот момент показался русский обоз, направлявшийся к Перансе-ле-Вьё-Мулену и Нуадан-ле-Рошё. Крестьяне же, полагая, что идут очередные грабители, набросились на них и убили 15 человек, а остальных обратили в бегство в Лангр. Это событие отмечено Минере как «Убийство русских обозных под Нуаданом». Стинакер пересказывает этот случай, обозначив его как «Атака одного русского отряда крестьянами у Вьё-Мулена». Он подкрепляет сноской на Минере сведения из писем П. Дардена о росте крестьянского сопротивления: «…жители многих деревень прятались в лесах и не боялись нападать на изолированные отряды или конвои», хотя это и вызывало опасность репрессий[1450].

Вскоре из Лангра во Вьё-Мулен прискакал эскадрон австрийских егерей с приказом арестовать всех виновных в нападении на обозных, кого найдут. В итоге «несколько стариков» были отправлены в Лангр. Между тем русские согласились, чтобы суд над ними был осуществлен по французским законам и в присутствии французского комиссара. После нескольких недель разбирательств этих крестьян освободили[1451].

После отступления французов в Лангр перестали поступать французские газеты, население жило в информационной изоляции. Единственные новости — пленные французы, которые стали прибывать после сражений при Бар-сюр-Обе, Бриенне, Ла-Ротьере. Среди прочих здесь оказался и представитель знаменитого рода, давшего Франции много видных маршалов, генералов и пэров, граф Эммануэль де Косе Бриссак. Циркулировали многочисленные слухи: 29 января откуда-то стало известно, что якобы Платов был уже под Орлеаном (но то был отряд под командованием А.Н. Сеславина); 20 февраля об этом снова говорили. Как-то в город прибыла некая «мадам Платова» (Mme Platow), которая квартировала в доме у сборщика налогов г-на Бертона, где и разрешилась бременем[1452]. Делеке де Шанже в своих мемуарах также упомянул, как у него останавливался генеральный интендант русской армии и будущий министр финансов России Е.Ф. Канкрин: «человек по своим манерам очень простой, но умный», даром, что немец[1453].

Когда стало известно о неудаче союзников под Ножаном и Монтро, это вызвало не радость, а лишь новые опасения: повсюду мы видим людей, пишет Делеке де Шанже, которые предвидят отступление союзнических войск и, как следствие, новые несчастия для города[1454]. Чувства патриотизма (там, где они были) и самосохранения вступили в противоречие: никто не хотел видеть в городе отступающих голодных и злых солдат союзников. Ожидали несчастий еще больших, чем при первом их появлении. 26 февраля вокруг Шанже[1455] разбили бивуаки части Барклая де Толля и Милорадовича: запасы продовольствия были израсходованы за два дня. 2 марта русская кавалерия квартировала в Шарме: сгорела местная мельница… «Горожане старались вечерами не отходить далеко от дома из опасения быть принятыми патрульными солдатами за разведчиков. <…> Только к середине марта ситуация в городе стала относительно комфортной и допускала вечерние променады»[1456].

П. Жакюино рассказывает еще одну историю с супругой одного из адъютантов Александра I генерал-лейтенанта графа К.О. Ламберта, которая прибыла из Шомона в Лангр в момент временного отступления союзников. Будучи беременной, она привезла с собой из Шомона акушерку. После родов акушерка была отблагодарена 30 дукатами, ей выделили экипаж для возвращения домой. Но в Шомон из Лангра она не вернулась. Муж ее начал розыски и обнаружил, что две русские служанки, видя щедрость своей хозяйки по отношению к акушерке, коварно убили ее по дороге домой, дукаты забрали себе, а тело сбросили в Марну. Преступницы в кандалах были отправлены в Россию для наказания[1457].

25 марта в Лангре становится известно, что Шомон занят французским авангардом генерала И.-М.-Г. Пирэ. Союзники же распускали слух, что Наполеон разбит под Арси-сюр-Обом, и это только один небольшой отряд его армии вошел в Шомон. Но одновременно с такими успокоительными заверениями гарнизон союзников, состоящий тогда из двух батальонов ландвера[1458], заблокировался в городе, закрыв ворота и ужесточив пропускной режим: 27 и 28 марта потребовалось специальное разрешение, чтобы похоронить на кладбище за пределами города капитана Шарля де Ливе, который лечился здесь от тифа, да так и не вылечился[1459].

Между тем в конце марта деревни в округе Лангра начали восставать. Жители Ла Карта и Прессини[1460] укрылись в лесах, откуда выходили на дорогу и грабили экипажи, принадлежавшие императору Францу[1461]. И не надо полагать, что другие экипажи они не грабили…

Впрочем, уже 29 марта стало известно, что французы Шомон оставили, ситуация стала проясняться: звезда Наполеона померкла. 7 апреля вечером стало официально известно о капитуляции Парижа, 6 июня опубликовали условия мира, а 15 июня в Лангр вернулись французские войска — 23-й полк пехоты. Никаких проблем у них с австрийским гарнизоном не было. Комендантом Лангра был назначен барон Бише де Шалансе, Берто вернули функции супрефекта. Последние иностранные солдаты, в том числе русский майор барон Болен со своим адъютантом, покинули Лангр 26 июня 1814 г.: 165 дней оккупации закончились[1462].

4.2 Сатана и его подручные у костра в Шомоне

В присутствии царственных особ

В 230 км к западу от Парижа, на реке Марна, расположился административный центр департамента Верхняя Марна Шомон, который в последние годы наполеоновской Империи насчитывал около 6000 жителей. В ходе кампании 1814 года город находился на периферии юго-восточного театра военных действий, каких-либо разрушений не испытал, но был оккупирован, и за месяцы оккупации шомонцы увидят много чего интересного и испытают массу эмоций. Они будут, в частности, лицезреть на улицах своего города и знаменитых казаков, и суверенов России, Австрии и Пруссии, которые пробудут здесь с небольшими перерывами с 29 января по 14 марта[1463]. Шомону довелось стать местом подписания одного из главных дипломатических документов эпохи — «Шомонского трактата». Трактат этот прославил город больше, чем его защитники. Историкам наполеоновских войн хорошо известен пассаж мэтра французской историографии Анри Уссэ, в котором тот жалуется на покорность и инертность духа французов в 1814 г. и в качестве примера среди прочих городов упоминает Шомон, сдавшийся только одному вюртембергскому офицеру![1464]

Еще более прославили город с точки зрения мемуаристики кампании 1814 года письма одного из его жителей — Пьера Дарденна (1768–1857). Выходец из скромной семьи ремесленников и торговцев Тулузы, он стал священником, затем главным редактором умеренно якобинской газеты в том же городе, потом профессором в центральной школе в Арьеже. В 1811 г. Дарденн был назначен в Шомон, где через 45 лет и умрет. В местном колледже он занимался математикой, физическими и естественными науками. С 1815 г. работал библиотекарем. Республиканец Дарденн в серии писем (64 письма) своему старому приятелю фармацевту, проживавшему на юго-востоке Франции в Арьеже, описал оккупацию Шомона начиная с 19 января по 21 апреля 1814 г., день за днем, почти час за часом[1465].

Впервые сочинение Дарденна было опубликовано отдельными письмами в 1832–1833 гг. на страницах местного издания Le citoyen de la Haute-Marne. Затем в 1835 г. под заголовком «Исторические письма, написанные в 1814 в Шомоне» небольшим тиражом вышла отдельная брошюра в 112 страниц[1466].

С 1830-х гг. письма Дарденна стали хорошо известны современникам и историкам. Они достаточно обильно цитировались различными авторами во второй половине XIX — начале XX в. и легли в основу всех работ, так или иначе касающихся истории оккупации Верхней Марны в 1814 г.

Их использовали и С. Минере[1467], и К.Э. Жолибуа[1468], и Ж. Карнанде[1469]. Особенно охотно ссылался на Дарденна Франсуа Фредерик Стинакер[1470]. Их упоминал также известный исследователь и публикатор разнообразных мемуаров Этьен Лоредан-Ларше[1471]. Воспроизводит некоторые пассажи из них и А. Уссе[1472], который, впрочем, цитировал их исключительно по книге Ф. Стинакера. Затем о них вне рамок локальной истории подзабыли (возможно, из-за того, что издание стало библиографической редкостью).

Возрождение интереса к сочинению Дарденна связано с его переизданием в 2008 г., осуществленном Ж. Антрэ[1473]. Антрэ полагает, что забвение этого источника несправедливо. По его мнению, письма Дарденна занимают совершенно особое место среди других мемуаров эпохи: они написаны гражданским, а не военным, как в большинстве случаев, и не чиновником, который всегда будет оправдываться, ссылаться на коллегиальные решения. Свидетельства гражданских лиц, не являющихся при этом представителями наполеоновской администрации, о военных событиях той эпохи достаточно редки. Конечно, записки Дарденна о повседневной жизни шомонцев времен оккупации — это мнения лишь одного отдельно взятого профессора местного колледжа, но других свидетельств подобного плана неизвестно[1474].

Как выразился Ж. Антрэ в предисловии к письмам Дарденна, работы профессора из Шомона, скорее, «ближе к науке, чем к простой эрудиции»[1475]. Дарденн принадлежал к интеллектуалам, имел склонность к анализу и рефлексии, он стремился не просто зафиксировать события, а размышлял вообще о мире, войне, насилии, об отношениях с оккупантами, о восприятии «Другого» и т. п. «Исторические письма» Дарденна, которые он писал другу фармацевту, жившему на юго-востоке Франции, по форме — нечто пограничное между личной перепиской и литературно-философским эссе. Они представляют собой очень интересный с точки зрения исторической, социальной или культурной антропологии войны источник, написанный выверенным и точным стилем, дающий пищу для размышлений.

Подчеркивая важность данного источника, Антрэ возлагает большую надежду на «научную привычку наблюдать факты», которую он весьма априорно обнаруживает у Дарденна. Акцентируя «ученость» Дарденна (надо полагать, «объективность» его показаний), Антрэ упоминает, что тот был членом многих научных кружков, наладил связи со многими знаменитыми учеными своего времени, а также имел доступ к библиотеке колледжа, где читал научные обзоры разных путешественников, книги о казаках, и обладал подзорной трубой, чтобы следить за перемещениями войск. Писал он «как энциклопедист», а на мир смотрел «немного сквозь призму античности»[1476].

В то же время, обращает внимание Ж. Антрэ, Дарденн готовил свою публикацию в первые годы Июльской монархии, в то время, когда внешнеполитическая ситуация Франции была не самая безоблачная, и не исключено, что Дарденн надеялся, что его сочинение возбудит в соотечественниках патриотические чувства[1477]. Однако этот «пылкий патриот» боялся репрессий и никогда не призывал к открытому сопротивлению интервентам. Он считал императора деспотом, но в 1814 г. уже видел в нем защитника родины и своеобразную реинкарнацию национального чувства.

После публикации Ж. Антрэ Дарденна охотно цитируют (часто не критически) и Жан-Луи Пюдон, и Мари-Пьер Рей и другие современные французские историки[1478]. Так, департаментский архив Верхней Марны совместно с музеем Шомона выпустил коллективную монографию «Шомон под сапогом: присутствие иностранных армий 1814–1944»[1479]. Показательно, что в главе, посвященной оккупации 1814–1815 гг., из чуть более ста ссылок на источники и литературу 44 приходятся на публикацию писем Дарденна и 41 — на все другие документы их архива Верхней Марны.

Едва ли не полностью оказались забыты и, во всяком случае, обойдены вниманием исследователей мемуары еще одного очевидца событий в округе Шомона — Поля Беро. В 1816 г. они были переизданы три раза. Из предисловия явствовало, что воспоминания эти были написаны по просьбе одного оставшегося неназванным бригадного генерала[1480]. В нескольких местах автор, по собственному признанию, позволил себе использовать книгу Бошана, а в целом текст оригинальный. Написанный в 1816 г., «Император Александр в небольшом городке Шампани» был наполнен реверансами в адрес союзников. Мемуарист называет Александра I «одним из лучших государей Европы», и якобы лишь «редкие качества» русского императора смягчают у рассказчика боль от воспоминаний о той несчастной эпохе. Но даже переиздание этого текста не привлекло внимания французских исследователей[1481].

Не задаваясь целью пересказать в деталях все письма Дарденна, попробуем проследить историю оккупации в 1814 г. союзниками Шомона, сопоставив информацию «пылкого патриота» с другими источниками и историографией. Уделим при этом отдельное внимание образу «казака», который создает шомонский профессор и который столь охотно транслируется в современной историографии.

В 3 утра 19 января расположенная в Шомоне французская императорская гвардия получила приказ оставить столицу Верхней Марны: к 7 утра французских войск в городе больше не было. Мортье, имея перед собой три армейских корпуса, решил эвакуироваться из Шомона и так же тихо, как и из Лангра, ушел по дороге на Бар-сюр-Об, где надеялся на подкрепление в лице второй дивизии Старой гвардии под командованием Мишеля[1482].

Население, естественно, не спало, с тревогой ожидая исхода. Дарденн напишет в тот же день: «Чем закончится эта кровавая война? Останутся ли французы свободными или попадут под иго России, Австрии и Пруссии? После двадцати лет военной славы такое порабощение! <…> Говорят, что вся Европа целиком поднялась, чтобы нас уничтожить»[1483]. Что можно было сделать шомонцам после отступления корпуса Мортье? Шомон, как и Лангр, не мог организовать сопротивление. Более того, писал Стинакер, оккупация Лангра лишила присутствия духа последних храбрецов, показала всю бесполезность защиты[1484].

В 8 утра из лагеря союзников прибыл вюртембергский гусар, который пересек галопом город и отправился в мэрию, где объявил о взятии города союзниками и передал мэру приказы о расквартировании войск[1485]. Дарденн упоминал, что, выйдя из мэрии, вюртембержец спросил, который час. Когда один услужливый молодой человек достал часы, гусар их просто у него отобрал. Так, иронизировал Стинакер, один человек захватил и город, и часы[1486]. Видимо, не надо понимать все так дословно, как прочитавший Ф. Стинакера А. Уссэ: «…один-единственный вюртембержец» захватил целый город. Тот же Ф. Стинакер, сомневаясь в точности свидетельства по этому поводу Дарденна, мягко напоминал, что за этим гусаром стояла целая армия: IV корпус В. Вюртембергского.

Из собравшихся в зале совещаний мэрии горожан образовали для решения соответствующих вопросов административные комиссии.

А вопросы эти стали возникать один за другим. К 9 часам в город прибыли новые кавалеристы, а в полдень и сам Шварценберг во главе многочисленных войск[1487].

Излишне говорить, вторит за Дарденном Стинакер, что вюртембержцы вели себя как завоеватели страны. Приказы их командиров должны были выполняться немедленно, «под страхом наказания в соответствии с нормами военного времени». Малейшая задержка, малейшее неповиновение угрожало городу грабежами. Жители более не рисковали выходить на улицы[1488]. Появление в городе вюртембержцев на следующий же день ознаменовалось кражами: эти господа, писал Дарденн, видимо, вообразили себе, что по праву победителя все в городе принадлежит им и поэтому не стеснялись просто брать. Встав на постой у одного почтенного гражданина, вюртембержцы тут же ограбили его. Тот решил жаловаться самому принцу, их командиру, но по дороге его остановили двое военных и поменяли свои старые, стоптанные башмаки на его новые. Это отбило у него желание бродить по городу и кому-либо жаловаться[1489].

Жолибуа, пересказывая того же Дарденна, писал: «…только и слышно, как говорят о насилиях и грабежах этих варваров, которые, как уверялось в прокламациях, пришли в качестве друзей»[1490]. Помимо краж и насильственного своего рода неэквивалентного обмена горожанам сильно досаждали постои. В каждом доме квартировало от 8 до 10 человек, и требования их были, как казалось французам, бесконечны и безмерны. Никакого уважения, никакой благодарности: один горожанин (Жолибуа с удовлетворением отмечает, что у него не оказалось последователей) вышел навстречу оккупантам, чтобы побрататься с ними, так и его дом тоже был разграблен.

Дарденн, несмотря на так разрекламированную Ж. Антрэ любовь к научной точности, не назвал фамилии этих двух ограбленных шомонцев. Самого же его ни вюртембержцы, ни кто-либо еще не грабил. Сразу же после занятия союзниками Шомона, с 20 января, в доме у Дарденна появились постояльцы: у него квартировали то шесть, то восемь военных, о которых он позволил себе в письмах несколько пренебрежительных и нелицеприятных реплик. Дарденн, обращал внимание Стинакер, не был богат, но все же мог удовлетворить запросы своих гостей, а благодаря своему уму, образованию, храбрости свободно общался с командирами разных союзнических войск. Сначала у него встали на постой офицеры, «очень надменные и очень тяжелые в обхождении». Затем, писал Дарденн, заселились «обходительные и мягкие, как бараны», но с которыми не сэкономишь ни мяса, ни виноградной водки[1491].

Жолибуа, вслед за Дарденном подчеркивая брутальность интервентов, писал, что жителям приказали в окнах выставить на ночь по две свечи, а днем двери в своих домах рекомендовали держать открытыми, «если они не хотят, чтобы те были взломаны»[1492]. Действительно, 22 января 1814 г. комендант приказал мэру заставить жителей открыть двери своих домов[1493]. Дело в том, что дом и магазин часто были под одной крышей, а вход был через одну дверь: союзники хотели попасть не в жилища шомонцев, а в магазины. Столь же бессмысленно было запираться от военных, получивших ордер на расквартирование в том или ином доме.

В течение последующих 8 дней через город постоянно шли различные части союзников, останавливаясь здесь только на несколько часов отдыха: одни меняют других, уходящих на Бар-сюр-Об. Как прикидывал Дарденн, через город прошло не менее 150 000 человек, не считая всяких там мужчин и женщин, слуг и мародеров, «которые следуют за армией, как хищники за падалью». Дарденна поразила многочисленность обоза: «…никогда армия не тащила за собой столь значительного багажа»[1494].

IV корпус В. Вюртембергского оставался в Шомоне с 19 по 24 января. 25 января из Лангра сюда была перенесена Главная квартира Шварценберга[1495]. У Дарденна сменились постояльцы. На место вюртембержцев заселилось шестеро других военных: «…они просили с наглостью, они угрожали с хвастовством. „Это право войны, — сказал мне один офицер, — писал Дарденн, — это только из нашего благородства мы оставим вам дом и мебель, ибо все здесь принадлежит нам по закону силы“»[1496]. Практически до самого окончания оккупации у Дарденна кто-то квартировал: то вюртембержцы, то богемцы, то русские… Профессор имел возможность сравнивать. Известно, писал Стинакер, что русские и пруссаки не питали одинаковых чувств к Франции, что в завоеванной стране они оставили по себе различные воспоминания[1497]. Стинакер свой вывод делает из анализа писем Дарденна, который противопоставляет мягкости нрава сына казачьего атамана брутальность прусского офицера. Насколько русский был вежлив и обходителен, настолько пруссак груб и требователен. Пруссак требовал, чтобы хозяин дома поил его кофе с ликерами, но «где их взять в такое время?», бутылка водки и та стоила от 10 до 12 франков, вина — от 8 до 10 франков, а один апельсин — 30 су…[1498] «Эта ненависть немцев — грустный продукт наших завоеваний», — констатирует Дарденн. Но при этом немцы не отказывали императору в его военных способностях. Как-то за обедом, на котором присутствовали два немецких офицера, одна дама позволила себе несколько слов против Бонапарта. Тогда один из этих офицеров воскликнул: «Замолчите, мадам! Это один из величайших людей!»[1499] — и подкрепил свое мнение ударом кулака по столу.

С появлением в Шомоне Генеральной квартиры Шварценберга 25 января появился и новый приказ: шомонцам «под угрозой смерти» следовало сдать все свое оружие в мэрию[1500].

Лично Дарденна (а в пересказе Жолибуа получается, что вообще всех горожан) раздражало веселье союзников: прибывшие в город солдаты принесли с собой атмосферу победы: крики «Ура!», бравурные песни, головные уборы, украшенные по случаю виктории зелеными веточками. Дарденна же угнетал вид раненых, печалила участь соотечественников: 26 января в Шомон прибыли раненые и 11 или 12 пленных французов, которых тут же эвакуировали в Лангр. 27 января прошел слух об отступлении французов к Труа[1501].

Дарденн переживал о судьбе Франции и желал тогда, как и большинство французов, только мира. Он писал, что до шомонцев дошли слухи о переговорах 23 или 24 января по условиям мира, в которых участвовали и два французских полномочных представителя. По слухам, эти переговоры сорвал лорд Каслри, который заявил, что с Наполеоном дела можно вести, только находясь уже в Париже. Там французам будут предложены самые унизительные условия. Говорят, что Франции придется отказаться не только от завоеванных за последние 20 лет территорий, но и отдать кое-что приобретенное еще во времена Людовика XIV, уступить англичанам несколько портов, а другим союзникам — большую часть крепостей. «Позор!» — восклицает Дарденн. Неудивительно, что на таких условиях мир с Наполеоном и Францией союзникам подписать будет крайне сложно. Французы, скорее, согласятся быть похороненными под развалинами их родины, чем подпишут такие статьи. Союзники говорят, что у них миллион солдат, а у французов армии больше нет. И что делать в такой ситуации? Один прусский офицер рассказал Дарденну, что Англия имеет план разделить Францию на две части, восстановив Аквитанское королевство и тем самым уменьшив влияние Франции в Европе. Этот проект казался прусскому офицеру мудрым: следовало бы немного придушить победителей Йены и Ауэрштадта, только вот Россия противодействует планам Англии. Якобы Дарденн, полагая, что немецкое самолюбие было ранено брутальным отношением Наполеона к Пруссии, в ответ улыбающемуся пруссаку назвал этот английский план абсурдным и аполитичным. Не стоит забывать, отвечал Дарденн, что французы терпят присутствие союзнических войск на своей территории не из-за бессилия или отсутствия храбрости, а лишь из-за стремления к миру. Но позорный мир заставит французов вновь взяться за оружие, и снова потекут реки крови.

Чувство обиды и жажда мести удвоят энергию французов[1502]. Стинакер, комментируя этот пассаж из писем Дарденна, уверял, что профессор был предан принципам Революции и никогда не был фанатиком Наполеона: в его сердце главное место принадлежало политической свободе, а не военной диктатуре. Но в данный момент речь шла о чести французов, и только поэтому императору можно было пожелать успеха, чтобы не увидеть родину «в руках казаков». Дарденн хотел, чтобы Наполеон отбросил за Рейн армии союзников, а французы убедили императора, что им нужна не военная слава, а мирное процветание промышленности, сельского хозяйства и торговли[1503].

Застольные споры о геополитике подогревались не только вином, но и ощущением особого положения шомонцев: в городе до весны квартировали три суверена союзников со всей их свитой и охраной.

С 22 января Александр I вместе с королем Пруссии и императором Австрии находился в Лангре. Император России пробыл там 5 дней. Как писал А.И. Михайловский-Данилевский, в ночь с 28 на 29 января из Шомона, где была главная квартира Шварценберга, в Лангр прибыл офицер от генерала К.Ф. Толя, который состоял ген. — квартирмейстером при австрийском фельдмаршале, с известием, что Наполеон начал наступательные действия. Александр I вместе с Фридрихом-Вильгельмом III, не мешкая, через час, еще до рассвета, «в мрачную и бурную ночь отправился в Шомон»[1504]. Уезжая из Лангра, Александр I повелел Барклаю де Толли немедленно идти с резервами к Шомону[1505].

У Дарденна, а затем у Жолибуа и других французских историков прибытие в историческую резиденцию графов Шампани союзных суверенов описано с разными подробностями, но без всякого намека на ураганные перемещения государей бурной ночью. Жолибуа сообщал, что утром 29 января оживленное движение у стен города вселило в горожан тревогу: к 8 утра к городским воротам стали прибывать в разноцветных мундирах кавалеристы и пехотинцы, сопровождавшие повозки и богатые экипажи. Улицы оказались загромождены багажом. К 10 часам подошли регулярные войска: «…это были полки всех родов войск: кавалерия, пехота, артиллерия, люди всех наций, одни на лошадях, другие на повозках: баварцы, богемцы, австрийцы, венгры, пруссаки, башкиры, русские, казаки»[1506].

К двум часам прибыли Александр I и Фридрих-Вильгельм III[1507]. Александра сопровождал брат — великий герцог Константин, Фридриха — его сын, 16-летний кронпринц Фридрих-Вильгельм (будущий первый император Германии). Недалеко от местного колледжа, где работал Дарденн, расположилось два двора: императорский и королевский. Александр I, как указывал Дарденн в письме от 29 января, поселился в доме г-на Тиссерана, человека набожного. В его доме богослужение для Александра I и его окружения проводилось по православному обряду. Фридрих-Вильгельм III поселился на той же улице, но по другую сторону колледжа, у г-на Гондрекура. Прибывший в 2 часа дня 3 февраля Франц II поселился в «Отеле де Префектюр», а на мессу ходил в базилику Сен-Жан-Батист[1508].

И Дарденн, и Жалибо (Стинакер в этом отношении более критичен и скептичен) пытаются создать образ шомонца, отказывающего себе в удовольствии лицезреть императора России и короля Пруссии, надо полагать, из-за презрения к оккупантам-«варварам». Профессор математики местного колледжа упомянул относительно въезда суверенов в Шомон, что даже такое «экстраординарное событие собрало не более 20 любопытных»; историк-краевед добавил: «к чести шомонцев»[1509]. По-видимому, все было прозаичней: занятых размещением постояльцев и охраной своих имуществ встревоженных шомонцев никто и не приглашал на церемонию въезда в город суверенов, за отсутствием самой этой церемонии…

Некоторые детали прибытия русского императора в Шомон мы найдем в воспоминаниях П. Беро: Александр I прибыл в Шомон в коляске, без помпезности и шумихи, любезно всех приветствуя. Сопровождаемый своим камергером графом Толстым, он направился в дом г-на N***[1510]. Входя в предназначенные для него апартаменты, Александр I выразил желание совершенно никому не быть в тягость. Он отказался от подготовленной ему кровати, заявив: «Императрица Мария не приучила своего сына к изнеженности». На паркет набросали соломы, покрыли ее широкой шкурой. На этом лежбище и расположился император России: «Вот моя кровать в военное время», — изрек он с улыбкой. Мемуарист констатирует, что такая скромность Александра I контрастировала с поведением многих других офицеров[1511].

Дарденн ничего не писал о скромности российского императора; он либо не владеет, либо просто не передает информацию, просачивающуюся из императорских покоев. Сам же он видел, что Александр I отслужил 30 января заутреню по греческому обряду в частном доме (почему и показался профессору «весьма религиозным государем»), а после обеда совершил пешую прогулку в мундире гвардейского полковника. «Это довольно красивый мужчина, которого здесь рады были бы видеть, если бы он не привел с собой эту тьму казаков, все разоряющих на своем пути, и если бы другие его войска были бы более дисциплинированны»[1512]. Дарденна больше волновали город и горожане. Он описывает Шомон, заполненный князьями, министрами, дипломатами, почти 4000 офицеров: «…Люди они — бесполезные, но каждый из них имел минимум одного слугу и двух лошадей»[1513]. Министры, дипломаты, генералы и просто куртизаны расположились в самых богатых домах города. Хозяева домов при поддержке муниципальной комиссии старались удовлетворить все требования и запросы столь высоких гостей. А надо было еще думать о снабжении войск. Домов для расквартирования всех войск, естественно, не хватило; Дарденн рисует город, превратившийся в лагерь: улицы, площади, бульвары, где так любили прогуливаться горожане, — все преобразилось в бивуаки оккупантов. Он сравнивает эту «тучу варваров» с нашествием гуннов[1514].

Но пребывание суверенов в Шомоне не затянулось. 31 января после полудня Шварценберг оставил этот город и перебрался в Коломбе-лез-Эглиз. Дарденн (а за ним и Жолибуа) лишь неопределенно констатировал: 1 февраля император России с королем Пруссии на рассвете выехали из Шомона по парижской дороге[1515]. Итак, главная квартира Александра I пробыла в Шомоне первый раз с 29 января по 1 февраля. Направлялись же государи вместе с Шварценбергом через Бар-сюр-Об, занятый союзниками еще 24–25 января, на высоту у селения Транн под Бриенном: в этот день состоялось сражение у Ла-Ротьера[1516]. На высотах Транна располагались тогда резервы Блюхера — русские пешие и конные полки. После битвы обрадованные победой над самим Наполеоном суверены переночевали в Бар-сюр-Обе. Здесь их должен был нагнать Франц II.

Император Австрии с небольшой свитой и сыном Карлом- Фердинандом прибыл из Лангра в Шомон около двух часов 3 февраля. Его приезд был обставлен довольно скромно: считалось, что он путешествует инкогнито.

Как свидетельствовал Дарденн, по городу ходили слухи, что император был человек гуманный, справедливый и доступный, и многие питали надежду добиться от него некоторого облегчения своих страданий. Городской совет составил Францу II адрес, в котором живописались несчастья города: в жалобе утверждалось, что 150 000 человек прошли через Шомон и убытки от этого уже составили около 1 миллиона. В конце адреса выражалась надежда, что «отец нашей дорогой императрицы Марии-Луизы положит предел нашим бедам, взяв под свою протекцию Шомон и весь департамент»[1517]. Этот адрес был передан императору Австрии утром 4 февраля. Тот принял городскую депутацию благосклонно, «…Казалось, — писал Дарденн, — он стыдится той роли, каковую политика наложила на него». Он заверил, что принимает департамент Верхняя Марна под свою протекцию и обещал: еще немного терпения — и все несчастья кончатся, мир не заставит себя ждать[1518]. После этой аудиенции император Австрии поспешил в Бар-сюр-Об.

П. Беро справедливо отмечал, что Александр I после своего прибытия в Бар-сюр-Об «неутомимо следовал за движениями армий»[1519]. Действительно, 2 февраля русский и прусский монархи посетили поле боя; были предприняты меры по преследованию отступавших французов: Александр I и Фридрих-Вильгельм III сопровождали войска союзников в этом преследовании. Они постоянно перемещались и некоторое время были достаточно далеко и от Шомона, и от Бар-сюр-Оба. По А.И. Михайловскому-Данилевскому, главная квартира Александра I в Бар-сюр-Обе первый раз находилась с 2 февраля по 4 февраля[1520]. К этому времени и надо отнести беседы русского императора с некоторыми французами, содержание которых частично пересказано П. Беро[1521].

Александр I выслушивал жалобы горожан и утешал их. При этом вся его персона излучала деликатность и доброту, простоту и грацию. Как-то один из посетителей выказал опасение, как бы в связи с грядущими событиями собственники, недавно приобретшие участки леса, не лишились их. Александр I заверил, что кто бы ни встал во главе Франции, он не осмелится устраивать передел собственности. В связи с этим русский император вспомнил и «отвратительную во многих отношениях» Французскую революцию: но «…что сделано, то сделано. <…> Ваш прежний трон еще может вернуться, ваше прежнее государство никогда»[1522]. Если верить П. Беро, Александр I декларировал, видимо, во время встречи с одним жителем Бар-сюр-Оба, что войска союзников не являются «армией вторжения», что они вовсе не стремятся завоевать Францию, а лишь хотят видеть ее независимой и мирной. П. Беро вкладывает в уста Александра I утверждение, что союзники четко отделяют Наполеона от Франции и ведут войну не с французским народом, а только с императором и его армией[1523]. В откровенном разговоре один француз жаловался графу Толстому, что практика поведения солдат расходится с пожеланиями российского императора. Французы устали от длительной тирании Бонапарта, более чем когда-либо хотят возвращения Бурбонов и в прокламациях союзников видят проблеск надежды. Но из-за поведения союзнических войск население готово восстать с оружием в руках. Толстой же выразил сомнения, что французы готовы к единодушному сопротивлению: для этого по меньшей мере им нужна объединяющая цель, которой у них нет[1524].

Этого самого г-на N***, который спорил с Толстым, несколько раз принимал и Александр I. П. Беро пересказывает некоторые размышления русского императора, высказанные в ходе этих встреч. Александр I говорил, что Россия и Франция — естественные друзья, что он любит французов и полагает, что ни один француз не является врагом ни для него лично, ни для его подданных. Другое дело — Наполеон, лицемерный и «наиболее отвратительный враг»[1525].

После Бар-сюр-Оба царственные особы отправились в Труа, но утром 25 февраля император России и король Пруссии уже снова в Бар-сюр-Обе совещались с генералами и дипломатами[1526]. По окончании совещания Фридрих-Вильгельм III остался на какое-то время в Бар-сюр-Обе, Шварценберг направился в Коломбе-лез-Эглиз, Александр I и Франц II — в Шомон. Итак, второй раз генеральная квартира Александра I расположилась в Бар-сюр-Обе 25 февраля[1527], а с 26 февраля по 13 марта снова вернулась в Шомон.

Повседневность оккупации

Между тем в Шомоне, пока здесь отсутствовали суверены с их главными квартирами и конвоями, тяготы реквизиций несколько облегчились. С конца января в Шомоне оставался лишь оккупационный гарнизон, состоящий в основном из богемцев. Дарденн, а за ним и Жолибуа со Стинакером, описывали богемцев как людей невысокого роста, «неискушенных в военном искусстве, пестро, как савойские горцы, плохо и грязно одетых; они прочесывали наши города и фабурги, опустошая их. Если 30 старых французских гренадер напали бы на гарнизон из 800 таких вояк, то те сбежали бы в Богемию»[1528]. Шомонцы иронизировали над неловкостью богемцев, над их круглыми шапками, украшенными веточками самшита, над их одеждой, напоминающей одежду местных угольщиков[1529].

Назначена новая администрация, налаживается управление. Горожане, как мы видели, 4 февраля просили протекции у императора Австрии, и таковая была обещана. Но, сетовал Жалибо, император Австрии имел мало влияния на союзников по коалиции, душой которой была Англия, «офицеры его армии постоянно подвергались давлению со стороны русских офицеров, которые имели на них большое влияние»[1530].

Сетования Жалибо на ущемленность австрийцев здесь не вполне уместны (поэтому у современных историков они и отсутствуют). Администрация департамента Верхняя Марна уже была назначена, и назначена от имени Австрии. 31 января Шварценберг издал приказ о создании для управления департаментом Совета префектуры, возглавляемого его президентом[1531]. Как писал, перефразируя известную остроту, Георг Клаус, «31 января Шварценберг достал из своего обоза одного французского эмигранта, находящегося на австрийской службе»[1532]. «Военным губернатором департамента и президентом Совета префектуры» стал командир 18-й австрийской кавалерийской дивизии французский роялист Ш.-Ж. Рэжекур, который заменил префекта Габриэля де Жерфаньона[1533]. Городскими советниками стали бывший член Законодательного собрания Эдм Ларше[1534] и еще три представителя прежней администрации: Жан-Батист Брокар, Клод Николя Бозанкур и Франсуа Гийом, который являлся племянником графа Жана-Клода Беньо, будущего префекта французской полиции. Комендантом города назначен австрийский капитан Венд. Функции мэра Шомона исполнял адвокат Мартен Гомбер[1535]. Георг Клаус прокомментировал это административное решение так: «…австрийцы, поставив во главе департамента одну из своих затычек, окружили его персонами неоспоримыми, которые должны были придать администрации видимость легитимности»[1536]. Австрийская администрация функционировала с 31 января по 17 июня 1814 г.[1537]

Несколько раз упоминал Рэжекура в своих письмах и Дарденн: «Одним из первых его административных актов был подбор себе хозяйки. Красивой? Ох, нет! Умной? Еще менее. Это довольно крупная девушка, которую публика звала не иначе, как графиней»[1538]. 9 февраля последовал первый приказ Рэжекура о порядке управления: все должностные лица были обязаны соблюдать установленные положения, неповиновение каралось. Функционеры должны были принести присягу, в которой были бы такие слова: «Я клянусь выполнять свои обязанности с подобающим рвением и приложить всю мою власть для осуществления мер, которые губернатор и администрация посчитают необходимым принять для восстановления и поддержания общественного порядка»[1539].

Шомонцы должны были выполнять директивы австрийской администрации относительно поддержания сбора различных реквизиций, уплаты налогов, функционирования медицинских учреждений и т. п. В первую очередь прибывших в город солдат и офицеров надо было разместить, накормить (что тогда означало и напоить), обогреть…

Что касается расквартирования, то, как и описывал это Дарденн, часть войск размещена в округе Шомона и пригородах, часть — на улицах города, а часть — в городских домах. Понятно, что офицеры ночевали в домах получше, а солдаты — у бедняков, на бивуаках, в пригородах или вообще в близлежащих деревнях. Практически в каждом доме Шомона, за исключением жилищ сборщиков налогов, которые хранили у себя кассу с наличными, должен был быть размещен хоть один военный[1540]. В результате этого сожительства семьям французов часто приходилось ночевать на полу, отдавая кровати постояльцам, а днем быть в готовности им услужить. Некоторые постояльцы благодарили своих хозяев: Дарденн заверял, что, например, поляки перед отъездом «целовали ему руки»[1541].

Мэрия выдавала военным специальные билеты, в которых указывалось число дней, отведенных на постой: эти билеты необходимо было предъявлять хозяевам квартир. Но иногда, нарушая порядок, селились и без этих билетов. Были еще и отдельные военные (отставшие и проч.), и даже отряды, которые не имели письменного ордера на заселение. Чтобы как-то противодействовать подобным «самозаселениям», Рэжекур просил мэрию отправить специальных комиссаров, чтобы те обошли все дома и узнали, имеются ли у военных, там проживающих, соответствующие билеты. Если билетов не было, то комиссарам следовало составить список таких «неофициальных» постояльцев и довести его до сведения их командования[1542].

Самой острой проблемой были реквизиции.

Стинакер рассуждает о попытках союзников поддерживать порядок и замечает, что это была довольно трудная задача для столь разношерстного войска, как Богемская армия. Стинакер по книге барона Фена цитирует письмо Меттерниха Коленкуру от 15 февраля из Труа: хозяева дома, где тот квартировал, перед отъездом благодарили его за то, что он их не съел. В связи с этим князь выдает герцогу сентенцию: «…война гнусная вещь, особенно, когда ведешь ее с пятьюдесятью тысячами казаков и башкир»[1543].

Стинакер полагает, что башкиры были не единственными, кто пропустил мимо ушей все призывы и декларации суверенов быть как можно умеренней в обращении с гражданами Франции: «…Под двойным давлением необходимости и страсти вся армия превратилась в более или менее башкир». Единственно, что могли сделать командиры, так это постараться минимизировать то разорение, которое всегда сопровождает перемещения больших масс людей. Чтобы защитить гражданское население Франции от разрозненных отрядов армии союзников, Эртель издал приказ (отпечатан в типографии Шомона), преамбула и некоторые главы которого опубликованы у Стинакера. Преамбула гласила, что император России информирован, что различные команды, следуя за армией, совершают многочисленные насилия и угрожают жителям деревень. Такое поведение расходится с точкой зрения Александра I и решительно осуждается. Император России распорядился, чтобы Барклай де Толли и Шварценберг предоставили Эртелю все необходимые полномочия принимать любые меры, чтобы остановить подобные беспорядки. Эртель, со своей стороны, приказал, чтобы все отряды военных перемещались только по обозначенным их вышестоящим командованием дорогам. Нарушившие это правило, равно как и отставшие от своих частей солдаты, должны были быть арестованы. Коменданты («от Базеля до Труа и от Труа до Базеля») совместно с мэрами коммун должны были детально рассмотреть поведение таких арестантов. Перемещающимся же по провинциальной Франции командам (например, фуражиров), отрядам или обозам надлежало иметь при себе лист с указанием численности отряда, его маршрута и количества подвод. Сообщение о намерениях отряда расквартироваться в той или иной коммуне должно было быть сообщено через квартирмейстеров руководству коммуны за 24 часа до прибытия войск (чтобы подготовили провиант и ночлег). Эти отряды обязаны были выдавать квитанции (расписки) с указанием употребленного ими, а мэры отправлять эти квитанции 1-го числа каждого месяца Эртелю[1544].

Режим регулярного и достаточного снабжения оккупационных войск должен был предотвратить грабежи и насилия. Проблема же была в том, что войск было очень много. И они то подолгу стояли на месте, что истощало ресурсы в округе, то возвращались в уже опустошенные ими же города и села. Так, Бар-сюр-Об на протяжении всей кампании был перекрестком маршей и контрмаршей союзников, ибо через него шла удобная прямая дорога в направлении главного наступления: «…в результате потери жителей были столь же значительны, как и их огромное доверие к прокламациям союзников: горожане не предприняли соответствующих мер предосторожности, а потом было уже поздно»[1545].

М.-П. Рей обращает внимание, что стратегический план ведения кампании союзниками предполагал снабжение воинских частей с походных складов при одновременном осуществлении реквизиций, «не выходивших за рамки строгой необходимости. Например, русские солдаты должны были ежедневно получать полфунта мяса и два фунта хлеба на солдата, а также семь литров овса и тридцать килограммов сена на лошадь»[1546]. Конечно, при всем усердии интендантов накладки были, видимо, неизбежны. А снабжение летучих отрядов со складов вообще было практически невозможно.

Из всех реквизиций первыми по значимости были реквизиции провианта и фуража… Чтобы продемонстрировать последствия прохождения войск союзников через ту или иную коммуну, Стинакер перепечатал в своей книге публикацию от 23 августа 1855 г. из Tribune littéraire de la Haute-Marne. Заметка называлась «История коммуны Вик»[1547]. Эта небольшая коммуна расположена у ручья в лощине между лесистыми холмами примерно в 40 км к юго-востоку от Шомона и в 12 км к юго-западу от Бурбон-ле- Бэна. 22 января в Вик вошло 3600 русских с 450 лошадьми.

Войсками командовал генерал-лейтенант барон Розен[1548], который здесь установил свою главную квартиру. В течение 8 дней до 29 января жители снабжали эти части фуражом и продовольствием. Кроме того, оккупантам нужны были дрова и экипажи для перевозки 80 раненых и багажа. В итоге общий ущерб, нанесенный коммуне постояльцами, составил 7000 франков[1549]. Одновременно из соседней Бурбон-ле-Бэн также требовали реквизиций и угрожали военной расправой[1550], что побудило мэра Вик пожаловаться в администрацию округа: к жалобе он приложил подробный перечень всего, что было предоставлено русским за 8 дней их квартирования в коммуне[1551]. Ожидалось, что расходы эти будут компенсированы, и цифра, вероятно, была завышена и округлена. В то же время мэр убеждал новые власти, что его коммуна отдала все, что могла, на содержание солдат Розена. Конечно, доля лукавства всегда есть в таких донесениях, но проблема для жителей этой коммуны была не в том, что в конце января они предоставили русским провианта и прочего на сумму около 7000 франков, а в том, что в той же Вик после русских квартировали двое суток 300 пруссаков с 40 лошадьми. В начале марта нагрянули 72 казака, и хорошо еще, что тогда по договоренности с их командиром удалось избежать грабежей: на центральную площадь выкатили несколько бочек вина. Правда, потом казаки все равно забрали у жителей Вик 6 повозок (вернули только 5), чтобы увезти с собой в Шоденей, где располагался артиллерийский парк, 130 литров водки и 60 гектолитров овса. За казаками 19 марта пришли вюртембержцы и т. д.[1552]

Что касается Шомона, то здесь, начиная с первой реквизиции, произведенной вюртембержцами 21 января 1814 г., товары складировались во дворе колледжа. Затем эта практика была узаконена: для сбора провианта решением муниципалитета 3–4 марта на территории колледжа был создан военный магазин. Здесь хранились хлеб, вино и мясо. Рэжекур выдавал специальные билеты-расписки о конфискации зерновых и фуража в окружающих Шомон деревнях[1553].

Прокормить такое количество постояльцев, сколько наполнило Шомон, было нелегкой задачей для местного населения. Продуктов питания и фуража требовалось много, цены выросли[1554], и многие жители тогда оказались на грани недоедания. После убытия из города суверенов с их свитой и охраной приказом мэра была установлена максимальная цена за ливр хлеба в размере от 2 до 3,5 су в зависимости от качества хлеба и за ливр мяса — 8 су[1555]. Но уже в марте, когда город вновь заполнят войска союзников, за хлеб будут просить 20 су за ливр, а за мясо — 30 су[1556].

Администрации пришлось урегулировать проблему валютных спекуляций: 11 апреля 1814 г. мэр Шомона объявил, что в соответствии с приказом Шварценберга иностранная валюта должна приниматься по фиксированному курсу. В противном случае наказание — 14 франков штрафа или 5 дней тюрьмы. По городу были расклеены специальные афиши с указанием курса обмена на франки австрийских, прусских и русских монет[1557].

23 августа 1855 г. в газете Tribune littéraire de la Haute-Marne была опубликована заметка о том, как питался в Шомоне в 1814 г. генерал-майор Радецкий. Через три года Жолибуа на основании этой заметки утверждал, как было сложно обеспечить поставки продуктов в условиях, когда население «умирало от голода», а некоторые постояльцы, как генерал-майор Радецкий, обжирались. Этот «знаменитый варвар» каждый день требовал себе тридцать ливров мяса, барашка, половину теленка, шесть кусков видов куриного мяса, включая, по меньшей мере, двух индеек, два фунта сахара и два фунта кофе, тридцать бутылок обычного вина, десять бутылок шампанского, десять бутылок бургундского, три бутылки лучших французских ликеров, сорок фунтов хлеба, пирогов, овощей, четыре фунта сливочного масла, яиц, сорок два фунта рыбы. Однажды он потребовал пятьдесят сельдей, двадцать банок горчицы, тридцать лимонов и сорок апельсинов, десять бутылок уксуса и двадцать бутылок оливкового масла[1558]. При этом как-то упускается из виду, что Йозеф Радецкий в 1813–1814 гг. был начальником штаба главнокомандующего союзными войсками Шварценберга, и, надо полагать, обедал и ужинал он не один. Да и штаб-квартира Шварценберга находилась в Шомоне первый раз всего около двух суток (с 29 по 31 января)[1559].

Солдаты союзников должны были получать рацион, установленный военным регламентом. Специальные листовки, расклеенные на стенах домов, содержали информацию об этом рационе: «…командующему дивизией полагалось: утром — обычный завтрак, в полдень — 12 приборов с супом, вареным мясом, овощами, рагу, хлебобулочными изделиями, салатом, десертом и бутылка вина каждому; вечером — суп, рагу, салат, бутылка вина. Командиру бригады — то же самое, но на 6 человек. Полковнику или командиру батальона — то же самое, но на 4 персоны. Майору и капитану полагалось: утром — обычный завтрак, в полдень — суп, вареное мясо, овощи, салат, десерт и бутылка вина; вечером — суп, салат, бутылка вина. Лейтенанту — то же самое, но без десерта в полдень. Для унтер-офицеров и солдат: утром — стаканчик водки или полбутылки вина и полливра хлеба; в полдень — суп, овощи, полливра вареного мяса, полливра хлеба, полбутылки вина или бутылка пива; вечером — овощи, полливра мяса, полливра хлеба, полбутылки вина или бутылка пива»[1560].

Были реквизиции, которые коснулись вообще всех. Жолибуа в качестве примера приводит приказ, по которому следовало сдать в военные магазины все запасы сена, соломы, овса под угрозой обысков силами казаков. Распоряжение это выполнялось медленно из-за нехватки повозок, и пришлось обращаться к крупным собственникам за помощью[1561]. Иногда применялись «разнарядки»: по приказу Рэжекура от 5 марта, три коммуны должны были обеспечить поставки в Шомон свечей, а три другие коммуны — водки. Но в целом же реквизиции в Шомоне проводились муниципальными комиссиями преимущественно у нескольких крупных торговцев и производителей.

Часто товары предоставлялись собственниками в долг под расписку, откуда потом в годы Реставрации появятся многочисленные обращения и тяжбы по возвращению этих расходов 1814 г.[1562] Судя по списку поставщиков военного магазина, как подсчитал Антрэ, только 163 человека из всего населения города обеспечивали поставку требуемых товаров. 10 % населения обеспечивали 70 % требуемого по реквизициям. Это были главным образом представители власти, служащие администрации, коммерсанты, фабриканты, ремесленники. Некоторые виды реквизиций вообще распределялись внутри узкого круга финансово обеспеченных людей. Только 70 семейств из 1120 (6 %) декларировали потом о возмещении ущерба. Ж. Антрэ кажется, что эти семейства в конечном итоге не сильно пострадали[1563].

Помимо провианта и фуража местное население должно было обеспечить и другие самые разнообразные поставки.

10 февраля Рэжекур распорядился создать два депо для лошадей (для нужд армии) на 60 стойл каждое: одно — в Шомоне, одно — в Лангре. Депо эти создавались за счет лошадей, «брошенных своими хозяевами» и отловленных солдатами. Если таковых оказывалось недостаточно, то соответствующие реквизиции лошадей следовало произвести в коммунах[1564]. Приказ Рэжекура от 16 февраля предписывал наладить работу почтовой службы: лошадей и фураж должны были предоставить коммуны, а отвечал за это директор шомонской почты Пюшо, возведенный в ранг комиссара[1565]. Приказ Рэжекура от 18 февраля, по которому каждый сапожник в департаменте под страхом самого сурового наказания должен был предоставить 2 пары обуви для нужд союзнических армий[1566]. Другой приказ относительно реквизиций драпа, холстины, кожи, гвоздей, подков, предназначенных для нужд армии союзников, предусматривал, что любой, кто будет противиться обеспечению этого приказа, должен быть по решению мэра арестован, заключен под стражу и наказан в соответствии с нормами военного времени[1567].

Для борьбы с несанкционированной вырубкой как государственных, коммунальных, так и частных лесов (зима была холоднее, чем обычно, и дрова пользовались повышенным спросом) 10 февраля Рэжекур издал приказ, по которому комиссары полиции должны были следить, чтобы не велась несанкционированная вырубка деревьев. На нарушителей должен был составляться протокол. 12 февраля в той же связи последовал уже второй приказ Рэжекура. Во исполнение этого приказа мэр Шомона 14 февраля объявил, что все желающие заниматься в том или ином объеме вырубкой леса должны обратиться в мэрию, заплатить установленную сумму (от 20 до 24 франков) и получить соответствующее разрешение. За транспортировкой леса в госпитали Лангра и Шомона следили военные коменданты[1568].

Другой насущной проблемой администрации стал контроль за состоянием медицинской службы и городских госпиталей.

Приближение театра военных действий к Шомону, естественно, вызвало поток раненых. Уже схватка 18 января вюртембержцев с частями Мортье не могла не доставить хлопот шомонским медикам. 24 января произошла схватка в 30 с небольшим километрах от Шомона у Бар-сюр-Оба, утром 25 января части Вреде вошли в Бар-сюр-Об[1569], 26 января, по свидетельству Дарденна, в Шомон привозят новую партию раненых. 1 февраля — сражение примерно в 50 км от Шалона при Ла Ротьере. 27 февраля опять сражение у Бар-сюр-Оба: в течение всего дня в Шомоне была слышна канонада с этой стороны, а следующие два дня в город постоянно прибывали раненые. Дарденн упоминал повозки с многочисленными ранеными, которые, несмотря на холод, были укрыты лишь тонкой холстиной: воздух оглашали стоны и крики этих «несчастных жертв честолюбия». Это разрывало профессору сердце, он не выдержал этой сцены и, проклиная войну, убежал прочь[1570].

Сразу стало понятно, что больница города не вместит такого количества пациентов. Из-за нехватки места в больнице раненых стали размещать в помещении библиотеки колледжа. Это посягательство на библиотеку иезуитов вызвало у Дарденна не меньше стенаний, чем сам вид раненых: «…B Шомоне была неплохая библиотека около 80 000 томов, хранителем которой был один из моих коллег. Она занимала два зала колледжа. Русские сделали в этих помещениях госпиталь для раненых. Члены магистрата протестовали, но не были услышаны: книги свезены в хлебный амбар, где их могли намочить снег и дождь»[1571].

Всего в Шомоне было 4 госпиталя на 2000 коек. Госпитали были также в соседних Лангре, Сен-Дизье, Жуанвилле, Бурбон-ле-Бэне[1572]. В колледже Шомона госпиталь, о котором писал Дарденн, если верить архивным документам и их исследователям, был открыт 10 февраля приказом Рэжекура[1573].

19 февраля последовал приказ Рэжекура относительно военных госпиталей в Шомоне, Лангре и Бурбон-ле-Бэне. Отмечалось, что несправедливо, когда содержание госпиталей полностью ложится на плечи тех коммун, в которых они расположены. Поэтому для каждого госпиталя определялся круг близлежащих коммун, обязанных ему помогать как в натуральной форме для обеспечения повседневных нужд, так и деньгами для закупки лекарств, которые реквизировать было невозможно[1574]. Ту же цель — обеспечить госпитали медикаментами — преследовал приказ от 21 февраля о своевременной уплате положенных налогов: за просрочку уплаты налога (по небрежности или умышленно) грозил большой штраф. Приказы эти поначалу не возымели должного эффекта, и 15 марта из штаб-квартиры союзников администрации департамента пришло распоряжение собрать с жителей Верхней Марны 150 000 франков на нужды госпиталей[1575].

На содержание одного офицера в госпитале выделялось в день 1,65 франка, на солдата — 0,90, на захоронение — 2 франка. Администрация внимательно следила за состоянием дел в этих госпиталях. Так, 25 февраля Рэжекур обращает внимание муниципалитета на нехватку санитарок и перевязочного материала в одном из городских госпиталей. 8 марта новая ремарка относительно грязи и всяческих отбросов во дворе госпиталя, отсутствие дров и угля, бинтов и зажимов, пренебрежение медсестер и докторов своими обязанностями. Рэжекур угрожал всех наказать, если ситуация не улучшится[1576].

Под различные службы, обеспечивающие содержание союзнических войск, были приспособлены и другие общественные здания города. Мэрия, префектура, бывший монастырь урсулинок, дворец юстиции — все было занято под нужны союзников. Не пострадал только театр: два или три раза в неделю здесь давали представления. Дарденн уверял (но верится ему с большим трудом), что на эти представления ходили исключительно офицеры союзников: местные отказывались сидеть рядом с врагами[1577]. Король Пруссии не пропустил, кажется, ни одного представления; российский император иногда любезно предоставлял своих музыкантов для театрального оркестра, хотя сам редко посещал спектакли. Императора Австрии вообще никогда не видели в театре; напротив, он часто ходил в церковь молиться. Как говорили в народе, он просил у Бога прощения за ту роль, какую его заставляли играть[1578].

Следила администрация и за чистотой в городе (за эпидемиологической обстановкой). 10 февраля Рэжекур пишет мэру о необходимости в 24 часа убрать всю грязь, навоз и мусор с улиц города[1579]. С наступлением весны, в марте, ситуация с заразными заболеваниями в городе стала критической. Эмиль Жолибуа писал о распространении тифа[1580]. Рэжекуру только в марте пришлось три раза напоминать мэру о необходимости убрать с территории города и округи трупы лошадей и останки других животных у мясных лавок. 9 марта 1814 г. губернатор приказал комиссару полиции осмотреть весь город на предмет обнаружения вещей, оставшихся после умерших (видимо, больных) и принуждения к их утилизации в 24 часа. Могильщикам предписано было копать могилы глубже. Были отрыты специальные траншеи для захоронения ампутированных частей тел раненых, а ампутация была тогда весьма широко распространена: быстро и эффективно[1581]. Тиф продолжал собирать свою жатву. На кладбище уже не хватало места, и на лугу возле фермы Нурри вырыли большую яму, куда сбросили трупы тифозных и забросали их гашеной известью[1582].

Несмотря на все эти приказы и меры, общая гигиена оставляла желать лучшего. 15 марта Рэжекур констатировал, что многие мэры не выполнили его предписаний по профилактике эпидемии и еще раз велел убрать все останки животных, угрожая за неисполнение приказа тремя днями заключения. 19 марта последовало новое письмо на имя мэра Шомона, в котором сообщалось, что, несмотря на принятые меры, в округе остались незахороненными еще от 30 до 40 трупов животных. В городе была объявлена эпидемия; 31 марта мэр постановил, что мертвецов больше не будут на отпевание приносить в церкви, а направлять на кладбище и хоронить в 24 часа. 2 мая Рэжекур вновь повторил свои приказы: жандармам поручено было проводить патрулирование, составлять протоколы и заставлять хоронить останки животных. Можно констатировать, что оккупационные власти внимательно следили за гигиенической ситуацией и старались предотвратить эпидемии. После эвакуации союзников ситуация едва ли не ухудшилась: нечистоплотность и заразные болезни продолжали опустошать население[1583]. Население Шомона на 1 января 1814 г. составляло 6392 человека, а на 1 января 1815 г. — 5811. Это было следствием в том числе и эпидемии. В июле 1814 г. пришлось набирать новую команду пожарных, ибо большая часть прежней во главе со своим командиром стала жертвой заразы.

Администрация должна была заботиться об общественном порядке, поддерживать соблюдение законности со стороны местных жителей. Первоочередной, но весьма трудновыполнимой задачей в связи с этим стало разоружение гражданского населения.

Еще 25 января Дарденн свидетельствовал: «Население разоружено; оружие должно было быть сдано в мэрию или коменданту под страхом смерти, но некоторые все же его оставили». Администрация боролась с прячущимися в лесах разбойниками, грабившими на дорогах. В департаментском архиве сохранилось письмо Рэжекура от 20 февраля 1814 г., предписывавшее наказать пятерых французов, виновных в ограблении повозки маркитанта[1584].

В письме от 2 марта Дарденн упомянул, что «два француза должны были быть расстреляны за то, что взялись за оружие против врага». Профессор опять сгущает краски, он пишет, что «должны были быть расстреляны», и читатель негодует: как так, расстрелять практически за святое — за сопротивление врагу?! Но, во-первых, а как иначе? Оккупационные власти заботились о собственной безопасности и преследовали любое вооруженное выступление гражданских лиц. Во-вторых, о приведении этой угрозы в исполнение ничего не известно. Напротив, в тот же день в фабурге Бюксерёй были сожжены два дома[1585]. Видимо, это и был на тот момент весь ответ оккупационных властей на найденное у населения оружие.

Мэр Шомона 7 марта получил предписание в 24 часа заставить жителей сдать огнестрельное и холодное оружие, порох, пули, свинец, а соответствующий протокол предоставить в Департаментский совет. Тем же гражданам, которые вздумают сохранить оружие или использовать его, грозило разграбление и разрушение дома. Дарденн писал 14 марта, что Рэжекур издал приказ о наказании крестьян вплоть до смертной казни, если они не выйдут из лесов и не вернутся в свои жилища. Профессор называет такое решение «кровавой мерой». Он довольно пространно рассуждает по поводу этого приказа Рэжекура, морализаторствуя относительно угроз, оскорблений и плохого обращения с крестьянами, которые с семьями попрятались в лесах от солдат: теперь же их заставляют вернуться с остатками скотины и пожиток к разграбленным домам. Ему кажется, что если этот приказ начнут претворять в жизнь, то начнется крестьянское восстание: «…несправедливость и тирания толкают народы к бунту»[1586].

В ряде случаев крестьяне действительно оказывали вооруженное сопротивление. Те же Дарденн с Жолибуа рассказывают о том, как французским пленным, подвергавшимся «плохому обращению со стороны конвойных», удалось бежать, а местные жители с оружием в руках взялись защищать беглецов от преследователей. Это происшествие вызвало сенсацию в Шомоне. Были посланы войска, чтобы наказать крестьян и вернуть пленных. Говорили, что восставшие деревни будут сожжены, а их мэры повешены[1587]. О том же сообщают и современные исследователи: администрации несколько раз пришлось подавлять крестьянские волнения; не считая разрозненных банд; на севере департамента действовал партизанский отряд, который время от времени нападал на представителей оккупантов[1588].

Администрация заботилась о том, чтобы состояние «общественного духа» было благоприятно новому режиму. С одной стороны, коммеморации, городские праздники, с другой — борьба с пропагандой в пользу Наполеона[1589] Заботой администрации была информационная обработка населения, Дарденн писал о нехватке информации (на это жаловались и многие другие мемуаристы, пережившие осаду и оккупацию в 1814 г.), об «информационной блокаде», о значении пропаганды. В начале января шомонцы возмущались молчанием наполеоновских властей, после оккупации города их не удовлетворяли официальные заявления администрации союзников.

Первой формой официальной информации, которую гражданское население Франции получило от союзников, стали прокламации. Кому-то (как, например, П. Беро из Бар-сюр-Оба) они показались «обнадеживающими», тем более что эффект от них усиливало недовольство «слишком долгим деспотизмом». В результате союзникам удалось расположить население в свою пользу: «Мы хотели их, мы приветствовали их как освободителей и друзей»[1590]. Кто-то (например, Дарденн), сопоставляя заверения суверенов в дружбе и поведение их солдат, отзывался о прокламациях исключительно негативно.

Другим источником информации были слухи. Так, 1 февраля от офицеров союзников жители Шомона узнали о сражении 29 января под Бриенном. Союзники с гордостью говорили, что Наполеон отброшен. С этого дня в город стало прибывать все больше войск, которые, пересекая город, кричали: «Париж! Париж!»[1591] 8 февраля прошел слух, что союзники заняли Труа. Прибыл русский полк арьергарда. Военные с гордостью подтвердили известие о взятии Труа, а местные роялисты постарались распространить новость как можно шире. С 13 февраля даже в церкви перестали молиться за императора, с 20 февраля стали молиться за короля… Правда, за какого именно, еще не говорили, хотя по рукам и ходила прокламация Людовика XVIII от 1 января. Эти манифестации готовили роялисты, а иностранные военные относились к идеям реставрации Бурбонов с юмором[1592].

В письме от 5 марта Дарденн указывает в этой связи на значение пропаганды союзников: в бюллетене союзников говорилось, что французы отброшены к Труа, но Труа тогда союзниками еще не был занят. В бюллетене говорилось, что в плен захвачены тысячи французов. Но через Шомон эти пленные не проходили (по крайней мере, не в таком количестве). Дарденн делает вывод, что в этих бюллетенях столько же лжи и выдумки, сколько и в бюллетенях Наполеона[1593].

Действительно, пропаганда активно использовалась обеими сторонами. С января по июнь 1814 г. союзники активно использовали в своих целях издательство в Лангре: для них здесь было отпечатано 55 600 экземпляров различных документов и газет. 46 % содержавшейся в них информации носило пропагандистский характер[1594].

До Шомона быстро дошли слухи и о неудачах союзников. Вечером 23 февраля известие, что Богемская армия начала отступление к Труа, достигла Шомона. Как уверял Дарденн (Стинакер, Жолибуа и др.), радость от этой новости была смешана со страхом: отступающая армия союзников вернется в город и, не исключено, захочет выместить свою злобу на гражданских. Утром администрация Шомона выпустила успокоительные прокламации, а вечером 25 февраля в свои прежние жилища в Шомоне вернулись Александр I и Франц II. Несколько погодя за ними прибыл и Фридрих- Вильгельм III.

С суверенами вернулись и войска: у Дарденна разместились русский офицер с двумя слугами и 4 казака: ладно бы первые трое, но невозможно себе представить прожорливость четырех последних — ничто не могло их насытить![1595]

Улицы и площади Шомона вновь покрылись бивуаками. Город во избежание конфликта между союзными солдатами разделился на две зоны: одна русская, одна австрийская (при расквартировании союзников в Лангре город был также поделен на зоны между русскими и австрийцами). Пруссаки же разместились в разных частях Шомона.

Дарденн писал, что как-то явился свидетелем стычки между русскими гренадерами и австрийскими гусарами из-за фуража. Уже обнажили сабли и нацелили штыки, немецкие ругательства сыпались одно за другим. Вмешательство австрийского пикета предотвратило кровопролитие, трое русских были арестованы. Дарденн с удовлетворением отмечал, что развлекся, но предпочел бы увидеть схватку между русской и австрийской армиями[1596].

Дарденн и потом еще писал о растущем недоверии между русскими и австрийцами. Видимо, отношения между русскими и австрийцами действительно были натянутыми: не зря разделили город на зоны расквартирования, чтобы избежать драк у бивуачных костров. Дарденн рассказал, как однажды австрийский генерал, проходя мимо русских гвардейцев, позволил себе оскорбительное замечание в адрес одного юного офицера, который оказался из весьма известного рода. Тогда этот офицер, отлично говоривший по-французски, выдал в адрес австрийцев целую серию нелицеприятных эпитетов, которые только можно найти в академическом словаре. Австриец не ответил, а, сжав зубы, ускорил шаг. Он бросал на русского обидчика выразительные взгляды и даже хватался за эфес шпаги. «Ты слишком трус, чтобы обнажить ее!»[1597] — кричал ему вслед русский гвардеец.

Дарденн описывает, как 26 февраля население города собралось на городском вале и близлежащих холмах, чтобы лицезреть отъезд из города обоза союзников: пространство на два лье от города было полностью заполнено повозками и экипажами. На следующий день в шесть утра в город прибыла колонна пехоты русских войск, но они лишь пересекли город: часть направилась к Лангру, часть к Бурбон-ле-Бэну. Одновременно в окрестностях города наблюдали кавалерию и артиллерию, также двигавшиеся на Лангр. В рядах союзников бравурных песен больше было не слышно. Шли молча шеренгами по 6 или 8 человек (в зависимости от ширины улицы), в руках несли ружья, барабаны за спинами, флаги были свернуты. Дарденн догадался: «Наши друзья русские наверняка были биты…»[1598]

Отступающий враг по отношению к местному населению всегда ведет себя брутальней, чем наступающий. То, что отношение солдат к шомонцам изменилось, видно по письмам Дарденна. Режим реквизиций уже не срабатывал, в Шомоне начались грабежи. Особенно Дарденна расстроила участь библиотеки: «разъяренные поражением под Бар-сюр-Обом, движимые чувством ненависти и мести и ищущие, как бы доставить наиболее возможно зло, солдаты прошлой ночью взломали двери амбара, и наши книги были разграблены»[1599]. Надо полагать, казаков в разграблении библиотеки колледжа было подозревать совсем уж как-то неловко, но несколько книг, видимо, пустили на розжиг костров.

Одними книгами, конечно, дело не ограничилось. «Грабежи продолжаются. Забирают все, что находят на наших мельницах; некоторые предприниматели разорены и потеряли всякую надежду даже в сердце своем». И все же Дарденн опять лукавит: «разорение предпринимателей» происходило не от грабежей в полном смысле слова. Это мэр под давлением ожесточенных военных вынужден был принимать непопулярные решения о реквизициях. Дарденн сам признает, что видел почтенного пожилого человека плачущим из-за этого. Члены муниципалитета были близки к панике.

То они решили броситься в ноги Александру I, чтобы он эвакуировал свои войска из города, «ввиду того враждебного отношения, которое они демонстрируют по отношению к жителям города и их собственности». Казалось, что поражение под Бар-сюр-Обом в большей степени раздражило именно русских солдат: «…они грозились подвергнуть нас разграблению, а атаковали только большим числом и по ночам»[1600].

То мэрия обратилась за помощью к Францу II. Но все было бесполезно. Суверены лишь сваливали вину за беспорядки на своих союзников, «жаловаться мэру кому-либо из них было бессмысленно». Однажды один садовник, чей дом был подвергнут грабежу и разорению, обратился с жалобами к проходившему мимо со своим адъютантом великому князю Константину: «Князь, я бедный садовник, который работает за кусок хлеба для пропитания жены и детей. У меня маленький домик и небольшой садик, а ваши казаки в данный момент разрушают мой дом, как если бы я их чем-то оскорбил, я же, напротив, кормил их своим хлебом и поил своим вином. Будьте добры, князь, предотвратите продолжение этого действия. Я буду всю жизнь молить за вас Бога». Князь очень удивился: «Где ваш дом? Где казаки?» «Вы тотчас же их увидите, князь, если соизволите пойти со мной». «Идем», — сказал Константин. «Господин, господин! Вот они снимают крышу с моего дома». «Ах! — вскричал Константин, узнав австрийскую форму, — это солдаты свёкра! Я не могу отдавать здесь приказы», — и, улыбаясь, удалился…[1601]

Аналогичную историю рассказывали и про императора Франца II. Как-то император Австрии, прогуливаясь на окраине города, увидел гусар, разбиравших дом на дрова. Но и он не успел спасти дом почти от полного разорения[1602]. Русских также, якобы, не смогло остановить от грабежа присутствие Александра I. Дарденн, правда, в этом случае никакой конкретики не приводит, ограничиваясь сентенцией: «…русские нанесенный ими ущерб возложили на солдат Австрии, а австрийцы — на русских: но и те, и другие принимали участие в грабежах и разорениях с большой охотой»[1603]. Анекдоты эти про суверенов и не боявшихся их присутствия солдат весьма сомнительны, хотя, конечно, внезапное появление отступающих войск союзников в Шомоне, естественно, вызвало «дровяной кризис».

Дарденн 25 февраля жалуется на опустошения и разорения в округе Шомона, 27 февраля он добавляет красок к этой своей картине, вспоминая Апокалипсис[1604]. Едва ли Дарденн посещал соседние деревни, писал он с чужих слов; 28 февраля он заверял: «…наша округа лишена всего. <…> Не найдете ни фуража, ни овса, ни мяса; вскоре не будет и хлеба: вражеские лошади поедают то небольшое количество зерна, что мы оставили»[1605].

Только начавшееся вновь наступление союзников поуспокоило страсти, порядок в городе был восстановлен. Вечерами русская гвардия играла для императора России, и любопытные шомонцы приходили послушать[1606].

В письме от 4 марта Дарденн пишет о размещении иностранных военных: «Дворы России, Австрии, Пруссии все время здесь, и мы вынуждены платить за эту честь. Здесь наплыв офицеров всех родов войск, не считая личной охраны трех суверенов, не считая трансильванских, венгерских и австрийских гусар, не считая роя казаков, так сказать, недисциплинированных бандитов, которые все разоряют и грабят, не считая нескольких корпусов других регулярных войск»[1607].

В доме, где он жил, если верить профессору, разместился 41 человек: офицеры, солдаты, женщины, слуги… а их нужно было накормить и обогреть. Его семье даже пришлось уступить свои кровати офицерам и самим ночевать у очага на тоненьких матрасиках[1608].

Между тем Шомон стал центром важных политических событий. В начале марта к императорам Австрии и России присоединился в Шомоне вернувшийся из Бар-сюр-Оба король Пруссии. В это время и был оформлен Шомонский трактат, провозгласивший продолжение войны до полной победы над Наполеоном[1609].

Официально об этом ничего не сообщалось, Journal administratif, politique et littéraire du département de la Haute-Marne упомянула о подписании этого трактата только 30 апреля 1814 г. о секретах дипломатии шомонцы ничего не знали. Но, не исключено, какие-то слухи до них доходили: Дарденн пишет в одном из писем от 10 марта, что «возможно, в Шомоне будет решена судьба Франции»[1610].

10 марта на улицах города была расклеена прокламация, в которой Бернадот, как это понял Жолибуа, пытался извиниться за свое участие во вторжении во Францию: он апеллировал к долгу перед народом, который доверил ему трон. Но, шептались французы, разве он ничего не должен Франции, которая является его родиной?[1611]

14 марта сначала король Пруссии, а затем император России и император Австрии покинули Шомон. Город почти полностью опустел; это одиночество резко контрастировало с шумом толпы, которая столь долго наполняла город[1612]. В округе Шомона резервы снялись с кантонир-квартир. Александр I направился в Труа.

Но военные операции скоро принесли новые потрясения шомонцам. 22 марта произошло сражение у Сен-Дизье, войска императора заняли город, и, если верить рапорту И. Пире, жители восторженно приветствовали французскую армию и жгли на радостях свечи. Затем расстреляли по доносу одного контрабандиста, скупавшего у казаков краденые вещи, и 23 марта Пире был уже в Жуанвиле, откуда вытеснил 60 русских драгун, ускакавших в Шомон. Как доносили из Шомона, направлявшиеся через этот город в Вокулер экипажи и обозы союзников разворачивались, узнав о взятии французами Сен-Дизье. Мэр Жуанвиля докладывал Пире, что ресурсы коммуны совершенно истощены реквизициями союзников, но все равно: «Да здравствует император!»[1613]. 23 марта в Шомоне не оставалось иных войск, кроме службы резерва генеральных квартир императоров России и Австрии, не было войск союзников и в округе Лангра. Утром 24 марта Пире был в Дулеване, в ходе разведки в сторону Коломбе-лез-Эглиза были пленены 15 русских фуражиров во главе с офицером и захвачены 12 телег с провиантом. Переночевав в Дэланкуре, Пире узнал, что русские полностью со всеми обозами эвакуировались из Шомона в направлении Лангра. 25 марта глава департамента Верхняя Марна Рэжекур покинул город, войска союзников эвакуировались на Лангр. 3-я легкая кавалерийская дивизия Пире 25 марта вошла в Шомон[1614].

25 марта Пире достались остатки военного магазина союзников и госпиталь, в котором находилось 500 раненых солдат союзников и 12 французских. Союзники оставили присматривать за ранеными 12 своих медиков. Пире приказал относиться к ним с уважением. К мэрам Бурбон-ле-Бэна и Нефшато были отправлены гонцы с известием о приближении к Шомону самого императора Франции и приказом организовать массовое сопротивление интервентам по примеру того, что имело место в Вогезах. По Шомону ходил слух, что Александр I убит, от того-то якобы союзные офицеры последние двое суток были столь печальны. Другие, правда, уверяли, что русский император жив, но ему ядром оторвало обе ноги. По случаю прибытия войск императора Франции город вечером был иллюминирован. Пире рапортовал: «…нас встречали как освободителей». Между тем запасы овса в военном магазине союзников оказались очень не велики, хотя с мукой дело обстояло несколько лучше. Пире приказал произвести в соседних коммунах соответствующие реквизиции, но, несмотря на всей усилия, фуража для его кавалерии катастрофически не хватало[1615].

Дарденн не жаловался на сей раз на реквизиции. Он писал, что утром 25 марта горожане и крестьяне из соседних деревень собрались в очередной раз на городском валу поглазеть, как противник эвакуировался из Шомона в сторону Лангра, их сердца переполняли нетерпеливое ожидание и радость. Несмотря на постоянные жалобы французов на тяжесть реквизиций и на обнищание населения до крайности, когда 25 марта в город вошли французские войска, и провиант, и водка для них нашлись. Дарденн писал об этом как о само собой разумеющемся; он специально оговорился, что дождь не стал помехой для шомонцев, чтобы отпраздновать вступление 25 марта в город французских войск[1616]. Стинакер, а вслед за ним и авторы коллективной монографии «Шомон под сапогом» обратили внимание на этот диссонанс между декларациями обнищания и угощениями соотечественников, впрочем, вполне объяснимый и понятный: «За здоровье французов!»[1617].

Казаки глазами Дарденна

28 марта французские войска вновь оставили Шомон, в город вновь вошли казаки. Дарденн писал 28 марта: «К полудню город охватил большой страх. Отряд казаков, двигаясь из Лангра, зашел и в наш город. При их приближении толпа выстроилась вдоль дороги, чтобы наблюдать их прибытие: среди толпы было много детей в военных костюмах, в касках, с патронными сумками из бумаги и деревянными саблями. <…> Некоторые из этих грабителей, без сомнения, думая, что то была пародия на русские или австрийские войска, направили на них опущенные пики, пугая. Толпа детей бросилась через поля врассыпную. Вслед за детьми испугались и взрослые, разбегаясь с криками, кто куда. Поспешил ретироваться и я. Один казак пустился по моим следам, потрясая пикой, в которой было 6 футов длины. Я остановился, как бы позволяя ему проехать. Он был уродлив, как дьявол, и в лохмотьях, как нищий. Он меня спросил на плохом жаргоне[1618], который я больше уловил, чем понял, оста лись ли французские солдаты в Шомоне. После моего отрицательного ответа он пустился галопом по улице, подражая примерно двадцати своим товарищам, которые также пустили своих лошадей с большой скоростью»[1619].

Тяга к зрелищам и любопытство оказались сильнее страха. Французы не только провожали, но и встречали войска союзников. Городские валы играли роль скамеек в амфитеатре, а дорога к городским воротам — роль сцены. Самым же экзотическим и в то же время опасным, а оттого особенно притягательным, зрелищем были, безусловно, казаки.

Описания казаков занимают в повествовании Дарденна весьма значительное место: где-то он просто упоминает это олицетворение варваров, где-то подробно описывает их внешний вид, вооружение, лошадей, похороны, священников и т. д.

Описанию вюртембержцев, которые первыми из союзников вошли в Шомон, Дарденн не уделяет внимания. Другое дело — казаки, появившиеся в городе в большом количестве с переездом сюда Александра I[1620]. Помимо казаков из личного конвоя императора России и из конвоя главной квартиры генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли Дарденн мог видеть казаков, находившихся при генерал-интенданте всех действующих армий генерал-майоре Е.Ф. Канкрине (3-й Черниговский казачий полк Внутреннего ополчения по состоянию на 29 октября 1813 г. в числе 114 чел. под командованием капитана С.С. Шапошникова-Сахнова). Кроме того, под началом генерального полицмейстера всех действующих армий генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля находился 2-й полтавский казачий полк в 369 чел. (по состоянию на 29 октября 1813 г.)[1621], 2-й и 11-й башкирские полки — «на военных дорогах»[1622].

29 января Александр I появился в Шомоне, 30 января Дарденн подготовил письмо, в котором детально описал прибывших в город казаков. Он акцентирует их внешний вид: физические параметры, грубую одежду и т. п. Дарденн обращается к своему другу: «Вообразите себе людей достаточно посредственного внешнего вида, среднего роста, с бородой, как у козла, и некрасивых, как обезьяны»[1623]. Их одежда — свободное платье, напоминающее сутану священника. Некоторые из них носят высокие цилиндрические шапки, некоторые — круглые и плоские, наподобие наших овернцев; «некоторые одеты в овчинные полушубки, предохраняющие их от холода, некоторые же <…> носят на своих плечах широкий плащ из шкуры медведя. <…> в целом они были весьма оборваны»[1624]. «Все они верхом или на повозках, их лошади мне показались сильными и скороходными, так же как тощими и нескладными <…> седло высокое и позволяет хорошо обозревать со спины лошади: сюда казаки обычно и утаскивают свою добычу. <…> Они не пользуются шпорами, а понукают лошадей с помощью своего рода бича: вооружены они саблями или пиками длиной от 8 до 10 шагов, с которыми, как говорят, управляются с необычайной ловкостью. Они совершенно не имеют униформы, одежда их различных цветов, часто рваная или латаная. Казаки — настоящие канальи России. И это завоеватели Франции! До какой степени деградации мы докатились!»[1625]

Эта «оборванность», эти «медвежьи шкуры» способствовали формированию в сознании читателя «варварского облика» казаков, которые временами представлялись профессору больше зверьми, чем людьми или, в лучшем случае, «полулюдьми-полуживотными», «канальями, от природы склонными к воровству»[1626].

Обитают казаки «по праву завоевания, — писал профессор, — в районе Азовского моря, на берегах античного Танаиса». Видимо, Дарденн действительно прочел кое-что в библиотеке колледжа о казаках, он старается продемонстрировать некоторую осведомленность: «Есть казаки, которые называются регулярными, они сведены в полки и менее гнусны, чем те, о которых я вам говорил, хотя принадлежат одной нации: они хоть немного соблюдают воинскую дисциплину, в то время как первые к ней совершенно неспособны и большие воры по своему призванию: склонность к грабежу — в их природе, и, когда они не могут больше грабить врага, они грабят своих офицеров и друг друга»[1627]. Дарденн описывает страсть казаков к грабежам как черту национального характера. Просто регулярные казаки более дисциплинированны, а вот у нерегулярных казаков эта страсть проявляется спонтанно и перманентно. В городе они еще сдерживают себя, опасаясь шпицрутенов, а в деревнях же ведут себя нагло и разнузданно: «…только и рассказывают об их вызывающих сожаление опустошениях и разбоях»[1628].

Лично убедиться в природной наклонности казаков к грабежам у Дарденна не было времени (да и в дальнейшем у него не будет неприятностей подобного рода). Он доверился либо книгам, либо слухам[1629]. Дарденн не только описывает казаков как грабителей и насильников: он старается убедить читателя в их немотивированной жестокости, что делает их просто монстрами. В письме от 5 февраля он пишет, что жители деревень стали жертвами солдатской брутальности казаков: они не пощадили ни женщин, ни детей: «…в соседней деревне беспорядки были столь нестерпимы, что потерявшие всякую надежду крестьяне оставили ее и пошли со своими женами, детьми и скотиной, что удалось спасти от солдат, искать укрытия в соседнем лесу. Но через несколько дней так похолодало, что некоторые из них, находясь на краю гибели, осмелились вернуться к своим очагам. Однако на половине дороги они были полностью раздеты оголтелой толпой казаков, которые сопровождали грабеж самым недостойным обращением. <…> в другой деревушке беременная женщина была убита ударом русского солдата, а бросившийся ее защищать муж был избит и тяжело ранен!!»[1630] Дарденн ставит два восклицательных знака: слухи действительно возмутительные. Конечно, Дарденн сам этого ничего не видел, но рассказы о происходящих в округе беспорядках слышал.

Действительно, разговоры о разнообразных жестокостях и насилиях, чинимых союзниками в округе пошли в городе еще в конце января, когда в покинутый наступающей армией Шомон стали приходить крестьяне, прятавшиеся до этого от солдат союзников в лесах. В город они шли, возможно, и потому, что их оставленные в деревнях без присмотра дома были разграблены или сожжены. В городе же никто, кажется, не ставил под сомнение рассказы этих бездомных и голодных страдальцев, взывающих к милосердию и давящих на жалость.

Дарденн именует казаков «истинными солдатами грабежа», которые в любимом деле устали не знают. Он рассказывает историю какой-то женщины, которая пошла на мельницу перемолоть несколько горстей зерна: так казаки и зерно отняли, а «чтобы заставить женщину молчать, истязали ее, что, видимо, по мнению представителей этих северных орд, должно было служить ей утешением». Дарденн оговаривается, что в Шомоне три суверена со своей полицией, министрами и советниками еще предохраняли город от грабежа. Но другое дело в деревнях: «…нам угрожает самый ужасный голод и ничто не может быть в безопасности, даже сами наши жизни»[1631]. Дарденн жалуется на разорения, чинимые в пригородах Шомона: пока «русская пехота проворно дефилировала среди городских стен», «казаки развлекали себя разорением домов в фабурге», «каждый день мы видим или слышим, что несколько домов было разграблено и разрушено: это следствие солдатской распущенности»[1632]. Дарденн утрирует относительно «развлечений»: в первую очередь речь идет о домах, разрушенных оккупантами в поисках дров: оконные рамы, двери, библиотечные стеллажи, мебель (а иногда крыши и стены) служили топливом для бивуачных костров.

Администрация города пыталась противодействовать этому разорению как общественных зданий, так и частных жилищ. Мэр распорядился спилить деревья на бульварах, но к разочарованию мэра оказалось, что свежеспиленным деревьям «казаки и австрийцы предпочитают для своих бивуачных костров сухие дрова»[1633]. Антрэ удалось установить, что таким образом в Шомоне пострадало около 40 жилищ[1634].

Казаки — не просто экзотические персонажи разыгрывавшейся на глазах Дарденна французской драмы: профессору в отблесках пламени мерещилось что-то инфернальное. Он писал, что каждый бивуак имел в центре костер, выложенный вокруг одного или двух стоящих вертикально брусов, к которым были привалены более мелкие балки, стулья, двери и т. п… Огонь от костра «поднимался к солнцу как пламя холокоста. <…> Не хватало жертвы. Кто знает, не расхрабрятся ли господа Казаки до того, чтобы взять кого-нибудь из нас в качестве жертвы для полного своего удовлетворения?»[1635] В другом послании несостоявшийся священник обращается к той же теме искупительной жертвы. «Вокруг этого костра двенадцать безобразных казаков степенно курили, восседая в креслах. Так рисуют Сатану и его министров инфернального двора или помощников инквизитора при аутодафе. Не хватало только жертвы. Наши сограждане, жертвы их эксцессов, стонали, но боялись жаловаться. К кому, впрочем, могли они адресовать свои жалобы? Какой командир мог остановить это опустошение?»[1636]

Особое внимание Дарденна привлекла церемония похорон казака по православному обряду. «Сегодня, — писал он 3 марта 1814 г., - предали земле скончавшегося от ран одного казацкого офицера». Профессор полагал, что, судя по почестям, это был один из командиров. Тело было одето в офицерский мундир и завернуто в розовый сатин, по углам гроба положили серебряные галуны, зажгли восковые свечи, двери в церковь оставались открытыми в течение нескольких часов. Затем появился, как пояснили Дарденну, «архимандрит в сопровождении другого священника или попа». Еще два священника, как писал Дарденн, участвовали в этой церемонии, «но с таким безразличным выражением лиц, как будто они занимались делом мало их интересующим». Впрочем, профессору была в диковинку даже православная манера креститься. Дарденн опять не удержался от обвинения казаков в грабежах: «Я имел любопытство наблюдать эту церемонию до конца и смешался с толпой всхлипывающих казаков, которые оплакивали останки офицера, часто сопровождавшего их и в сражении, и в грабеже», и вообще эта картина похорон ему показалась в целом «неразумной и варварской»[1637].

В 36-м письме Дарденн писал: «У меня квартирует русский офицер редкого политесу, он очень доволен тем, что живет у меня, и даже полагает, что я его слишком хорошо кормлю, угощаю слишком хорошими винами и т. д. <…> Это сын одного казачьего гетмана (hetman), который сопровождал Александра и который несколько раз меня благодарил за добро, что я сделал для его сына. Мой офицер знал только три слова по-французски и вставлял их кстати и некстати, вызывая у меня улыбку. Он звал меня „мой дорогой друг“; впрочем, как и всех других обитателей моего дома; и перед тем как произнести эти три слова, он откашливался, вздыхал, и беседа этим и заканчивалась, или же продолжалась посредством жестикуляции. Это добрейшей души военный»[1638]. В письме от 6 марта Дарденн писал: «Мой офицер имел в своем распоряжении казака, который выполнял его поручения. Вчера этот солдат принес овцу и две курицы. Офицер настойчиво мне их предлагал. Свое предложение он сопровождал повторяемым на разные лады обращением „дорогой друг“ и комичной жестикуляцией. Я отказался их принять и сказал, что никогда не смогу их есть, думая, что они могли бы украдены у наших крестьян. Другой русский офицер, который присутствовал в этот момент и который немного говорил по-французски, воскликнул: „Добропорядочные французы!“ Казак унес обратно свою добычу»[1639].

Варварству в отпускании религиозного культа соответствует варварство в области социальных отношений. Дарденн описывает отношения между квартировавшим у него казачьим офицером и его денщиком.

Юный слуга этого офицера, «несчастный раб», ночевал у костра на овчине, а с наступлением дня занялся приведением в порядок белья, платья и других вещей своего хозяина, с появлением которого раб с быстротой молнии вскакивал и неподвижно замирал у стены. Если его хозяин приказывал ему что-нибудь, то приказ исполнялся тотчас же. Несчастный молодой человек не сводил глаз со своего хозяина почти так же, как это делают «обезьяны, которых вы видели скачущими и танцующими на улицах». Дарденн уверяет, что однажды за незначительный проступок офицер хотел было даже ударить своего слугу, и только заступничество профессора избавило бедолагу от побоев. Офицер же бросил: «Мой дорогой друг, с этими шельмами ничего нельзя будет поделать, если не обходиться с ними строго»[1640].

Этот же офицер как-то раз довольно проворно помог ему вернуть украденный секач, с которым профессора много связывало со времен путешествия по Пиренейскому полуострову. Когда Дарденн пожаловался офицеру на пропажу, русский очень рассердился и приступил к допросу своего денщика. Тот сначала все отрицал, но через четверть часа со многими извинениями топор вернули, лишь бы потерпевший не поднимал шумиху. Дарденн писал: «Я вам все это сообщаю, дорогой друг, чтобы вы могли понять ту власть, какую русский офицер имеет над солдатом, и насколько последний боится избиений. Относительно той части населения, которая в России находится под унизительным ярмом рабства, я имел долгую дискуссию с офицером»[1641].

В письме от 6 марта Дарденн, кратко пересказывает содержание дискуссии между ним и его постояльцем о крепостном праве. Русский уверял, что в России крестьяне самые счастливые во всей Европе: хозяин предоставляет крепостному и кров, и пищу. Дарденн же настаивал, что самый драгоценный дар — это свобода, и никакой пищей ее потерю компенсировать нельзя[1642].

Русский офицер акцентировал постоянную заботу хозяев о своих крестьянах, а французский профессор напирал на ущемление прав личности. Переубедить этого русского, который должен был унаследовать от отца 2000 крепостных, не удалось.

Послесловие

В ходе военной кампании зимы — весны 1814 г. первыми из интервентов, с кем приходилось сталкиваться лицом к лицу гражданским французам, зачастую были именно казаки — «глаза и уши армии». Архетипический страх жителей Запада перед нашествием с Востока варваров, растиражированные стереотипы России как страны варварской, противоположной «цивилизованному миру» стали благодатной почвой для наполеоновских пропагандистов. Подготовка военной кампании 1814 года, как и сам ее ход, сопровождались интенсивной идеологической обработкой населения Франции. Союзники хотели противопоставить Наполеона-корсиканца французской нации, а Наполеон — цивилизованные народы нецивилизованным, напугать уставших от длительных войн французов «нашествием варваров» и тем самым побудить к активному сопротивлению.

Союзники в своих прокламациях представляли войну едва ли не как некое подобие операции по принуждению Наполеона к миру, а свои войска — как некие миротворческие контингенты (правда, очень многочисленные). Французская пресса, реагируя на прокламации союзников, неустанно старалась уличить союзников в обмане: обещали мир и полный порядок, а сами грабят и насилуют! Как будто если бы командование коалиции не обещало поддерживать во время интервенции в войсках строгую дисциплину, то все было бы лучше.

Информационное давление, в том числе, например, переизбыток рассказов о зверствах казаков, всегда означает одновременно и информационный голод: обыватели уже не верят или, как минимум, не доверяют официальным сообщениям и, не имея достоверных сведений, живут слухами и молвой. Но быстро распространяются только дурные вести; слухи, подкрепленные картиной прибывающих раненых или отъезжающих представителей администрации, способны породить панику. А паника — проявление цепной реакции: многие жители предпочитают оставить свои жилища на произвол судьбы и бежать подальше от приближающегося врага. Стоит ли удивляться, что двери, ставни, мебель из брошенных домов исчезнут этой зимой в бивуачных кострах интервентов? А молва уже несет свежие рассказы о разоренных домах, порождая очередные страхи… Первая встреча с казаком, врезавшаяся в память на долгие годы, — как встреча с инопланетянином: и страшно, и любопытно. И будет о чем вспомнить, и чем похвастаться перед внуками.

Прибытие в тот или иной город регулярных французских войск, казалось, должно бы вызвать подъем энтузиазма. Но надежды, если они и были, быстро угасли: с каждым глотком «на прощание» уходящих императорских гвардейцев настроение городских буржуа становилось все сумрачнее, они оставались предоставленными на милость победителя. Бодрые заверения в намерении «сбросить казаков в Сону» или «выполнить свой долг до конца» при приближении этого самого врага быстро сменяются у большинства пессимизмом и поиском аргументов, оправдывающих нежелание расставаться с жизнью, несмотря на обещания, долг и даже угрозы ветеранов Мортье или кого бы там ни было. Отчаяние коменданта, приказы «держаться» и фактический отказ национальных гвардейцев сопротивляться, наконец, пара выстрелов союзников из пушки, быстрая капитуляция и символ дня — труп у городских ворот единственного погибшего в этой истории несчастного француза как месть за оказанное сопротивление.

Наполеоновские власти пытаются поднять население на массовое сопротивление интервентам, но умами владеют чувства самосохранения, тревоги и опасения за жизнь и собственность. Кое-где французы открыли городские ворота при первом же требовании первого же встречного офицера союзников. Кое-где национальная гордость была утешена: в сторону врага сделали несколько выстрелов. Удовлетворено и дамское любопытство: оккупация сулила новые ощущения и впечатления.

Стеснения и неудобства от расквартированных войск — явление не самое страшное, но хорошо запоминаемое. Этот непосредственный, личностный контакт с «Другим» вызывает у мемуаристов больше эмоций, чем геройство погибшего, теперь уже не совсем понятно за что, соотечественника. Рост цен на вино и продукты питания, обозы и маркитантки, заполнившие улицы города, и совсем уже непривычное и достойное философской сентенции о бренности бытия и нравственности простолюдинов любой национальности — торговля награбленным добром у стен города — все нарушает обычный ритм жизни. Госпиталь с тифозными больными или манифестации обрадовавшихся местных роялистов, чужая речь, диковинные наряды и вооружение воинов, навевающих смутные образы Средневековья и заставляющие вспомнить историю времен Атиллы, даже крик варваров «Ура!» — все вызывает опасения.

Вместо привычного префекта — временная комиссия, вместо доверия администрации — заложники. Новые власти — новые страсти.

Реквизиции горожане были обязаны обеспечивать и раньше — для нужд французских войск. Но, когда речь идет о реквизициях в пользу союзников по антифранцузской коалиции, французским авторам следовало вздыхать и сетовать на их «непомерность». Как будто им была известна эта самая «мера» и как будто эти требования кто-то выполнял в полном объеме.

С началом работы оккупационной администрации на улицах города появились афиши, печатались бюллетени, газеты, делались различные заявления официальными лицами и т. п. Но эта информация не всегда была правдива и не всегда оперативна. Нехватка информации усиливала страхи или порождала ложные надежды. Горожанам нужен был альтернативный источник информации. Таким источником стали слухи. Оккупированный и изолированный от других город — царство слухов. Слухи и до первой встречи с «Другим» во многом определяли поведение гражданского населения: кто-то предпочел бросить деревни и укрыться за стенами города, кто-то, кому позволяли возможности, напротив, вообще уехать подальше от театра военных действий. Население питается слухами: то пришедшие в город крестьяне пожалуются о насилиях, то квартиранты за столом поднимут тост за очередную победу. То говорили о какой-то роженице «мадам Платовой», то о самом Платове, воюющем уже под Орлеаном. Известия о неудачах союзников — новые опасения для местного населения: отступающие, потеряв самоощущение «освободителей», всегда вели себя более жестко по отношению к гражданским, чем наступающие. И вот — женская преступность: убийство на почве алчности и справедливое наказание виновных.

Полулегендарные и диковинные казаки, о которых западные обыватели много слышали, но мало что знали наверное, превратившись в символ всего русского, стали удобным пропагандистским инструментом. Образ казака — варвара, вора, насильника и пожирателя детей — всячески внедрялся в сознание населения Франции практически на протяжении всей военной кампании. Казаки играли роль жупела: ими пугали своих соотечественников французские пропагандисты, ими пугали французов и сами союзники.

При этом семантика «казака» весьма ситуативна. С одной стороны, французы, кажется, прекрасно понимают, кто такие казаки. Еще Бернардин де Сен-Пьер в своих заметках о России написал, что «русский народ состоит из смешения разнородных наций, проживающих от окраин Азии до Финского залива. Еще недавно это было множество небольших орд, живших независимо и разбойничавших. В Москве около двадцати тысяч фамилий бывших князьков — глав народов, которых христианская религия сблизила и подчинила. <…>

Я знаю ливонцев, финнов, казаков, запорожцев, калмык, бухарских татар и, собственно говоря, русских»[1643]. Эме Леруа, характеризуя в 1815 г. оккупацию округи его родного Авена прусскими частями, писал: «Пандуры, калмыки, казаки — все покажутся обходительными и любезными после пруссаков»[1644]. Не то чтобы автор был особенно высокого мнения о казаках, но мы видим, что он, по крайней мере, их легко отличает от калмыков. Отличает казаков от других народов и другой современник — военный историк Жан Гер-Дюмолар: в 1814 г. на Лион двинулась легкая кавалерия, в составе которой были «казаки, велиты, венгры, черногорцы…»[1645] Мемуаристы хоть и смешивали социальное и этническое, все же отличали казаков от венгерских или прусских частей легкой кавалерии. Дарденн даже отличал регулярных казаков от иррегулярных.

С другой стороны, термин «казаки» иногда используется как собирательный. По крайней мере, именно так следует из появившегося в 1814 г. анонимного издания переведенной с русского «военной песни». Это издание сопровождается заметкой о «различных племенах (курсив мой. — А. Г.), из которых состоят нерегулярные русские войска, известные под именем казаков»[1646]. Под «казаком» мог пониматься и действительно русский казак, а могли этот термин использовать как синоним русской легкой кавалерии, не отличая гусара от казака, а казака от калмыка[1647]. Могли использовать термин «казак» как синоним вообще легкой кавалерии союзников или как синоним охотников за чужим добром, не отличая пруссаков от русских, а фламандских дезертиров от освобожденных испанских военнопленных.

Под «казаками» могли понимать вообще войска антифранцузской коалиции. Мемуаристы любят описывать, как в той или иной деревне/городе их заставляли вздрагивать крики местных жителей: «Казаки, казаки!» Но очень мало кто из этих мемуаристов потом уточняет, а казаки ли это были? Жако, который увидел казаков еще девятилетним мальчиком, в своих мемуарах отмечает, что, когда вторжение началось, все «только и говорили о казаках, под которыми понимали все войска коалиции, двинувшиеся на Францию»[1648]. Роялист Гэн-Монтаньяк в своем «Дневнике» описывает случай, как по дороге в Шони ему пришлось остановиться в одной деревне. Внезапно местные жители начали кричать: «Казаки, казаки!». Действительно, признается автор дневника, «в скором времени прибыла легкая кавалерия, но это был прусский ландвер». В другом месте он же упомянул, что как-то в Париже ему довелось встретиться с пассажирами только что прибывшего из Нуайона дилижанса. Это были две дамы и несколько мужчин: «Из их разговора мы поняли, что казаки (так они называли всех иностранных солдат) (курсив мой. — А. Г.) встали лагерем перед Нуайоном и осуществляют ежедневные реквизиции»[1649].

Таким образом, оккупация и интервенция в сознании французов в целом прочно ассоциируется с «казаками», а казаки — со всяческими тяготами и лишениями этого периода. В исторической памяти поколений французов при попустительстве историков эта ассоциативная связь лишь укрепится, вытесняя нюансы или альтернативные оценки поведения казаков, встречающиеся в источниках. Этот преимущественно негативный образ казака времен интервенции 1814 года будет на уровне обыденного сознания временами экстраполироваться на вообще «русских».

Научное издание

Эпоха 1812 года

Гладышев Андрей Владимирович

1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов

Ведущий редактор Я. А. Волынчик

Редактор Я. Я. Дунаева

Художественный редактор А. К. Сорокин

Технический редактор М. М. Ветрова

Выпускающий редактор Я Я Доломанова

Компьютерная верстка Т. Т. Богданова

Корректор Т. Г. Суворова

ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 03.07.2019.

Формат 60x90/16. Печать офсетная. Усл. — печ. л. 25,5.

Тираж 1000 экз. Заказ 5421

Издательство «Политическая энциклопедия»

127018, Москва, 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40, стр. 1

Тел.: 8 (499) 685-15-75 (общий, факс), 8 (499) 672-03-95 (отдел реализации)

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»

Филиал «Чеховский Печатный Двор»

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1

Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59

Примечания

1

Rey М.-Р. 1814, un tsar à Paris. Р., 2013. Далее цитируется по русскому изданию: Рей М.-П. Царь в Париже. М., 2017. С. 12.

2

Guerrin Y. La France après Napoléon: invasions et occupations, 1814–1818. Р., 2014. Р. 11.

3

Гладышев A.В. Оккупация как предмет военно-антропологических исследований // Французский ежегодник 2018: Межкультурные контакты в период иностранной оккупации. М., 2018. С. 10–21.

4

Французы предпочитают писать именно о «кампании 1814 года», российские авторы — о «заграничных походах» русской армии. При этом «в отечественной военно-исторической литературе приоритет долгое время отдавался изучению событий 1812 года как „стержневому“ сюжету российской национальной истории, <…> а о Заграничных походах забывали». См.: Безотосный В.М. Роль русской армии в 1813–1814 гг. // Освободительные походы русской армии 1813–1814 гг. в истории России и Европы М., 2014. С. 26. Да и сегодня в России о Заграничных походах 1813–1815 годов написано больше военными историками и специалистами по отечественной истории, чем по истории зарубежной, а по кампании 1813 года — больше, чем по кампании 1814 года. В зарубежной историографии, естественно, существуют свои национальные нарративы с их традициями, своя историческая память с ее предпочтениями: немцы больше интересуются 1813 г., французы — 1814 г., англичане — 1815 г. О некоторых тенденциях в развитии историографии заграничных походов см.: Таньшина Н.П. Заграничные походы русской армии в западной историографии: двести лет в плену мифологий и идеологий // Освободительные походы русской армии 1813–1814 гг. в истории России и Европы. М., 2014; Тотфалушин В.П. Заграничные походы русской армии в советской историографии // Там же.

5

Гладышев А.В. Антропологический поворот в военной истории // Диалог со временем. 2017. Т. 59. С. 136–150.

6

См., например: Clause G. 1814: La Champagne entre les armées et les pouvoirs // La fin de l’Europe napoléonienne. 1814. La vacance du pouvoir. Р., 1990. Р. 245.

7

Besançon A. Sainte Russie. Р., 2012. Р. 7.

8

Krauss Ch. La Russie et les Russes dans la fiction française du XIX e siècle (1812–1917): d’une image de l’autre à un univers imaginaire. Amsterdam; New York, 2007. Р. 226.

9

Breuillard J. Les Russes envahisseurs et occupants en France (1814–1818). Fantasmes et réalités // Slavica Occitania: Les Russes et l'Orient. 1999. N 8. Р. 67–68. Русские авторы иначе оценивали восприятие казаков местным населением: Как писал А.И. Михайловский-Данилевский о казаках, они «первые слышали благословения, которыми народы осыпали великое имя Александра». Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода в 1814 году во Францию. В 2 т. СПб., 1836. T. 1. С. 230.

10

Pingaud L. Les français en Russie et les russes en France: Panden régime, l'emmigration, les invasions. Р., 1886. Р. 393.

11

Специалисты в области имагологии пытаются выявить различные уровни восприятия «Другого». Названия этих уровней могут быть разные, но главным критерием всегда служит степень рефлексии: «архетипам», «стереотипам» и собственно «образам» соответствуют «неотрефлексированное», «слабо отрефлексированное» и «хорошо обдуманное». Подробнее об этом см.: Гладышев А.В. Пришедшие с холода: восприятие «казака» населением Франции во время кампании 1814 года // История и историческая память. 2013. Вып. 7–8.

12

Goubina М. La perception réciproque des Français et des Russes d’après la littérature, la presse et les archives 1812–1827. Р., 2007.

13

Rey M.-P. Les cosaques dans les yeux française à l’heure de la compagne de 1814: contribution à une histoire des images et des representations en temps de guerre // Quaestio Rossica. 2014. № 1. Р. 56.

14

«История войны казаков с Польшей» (1663) П. Шевалье, «Истинное происхождение казацкого восстания в Польше» (1674) П. Линажа и др.

15

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées. L’occupation de la France après la chute de Napoléon. Р., 2005. Р. 223.

16

Мезин С.А. Стереотипы России в европейской общественной мысли XVIII века // Вопросы истории. 2002. № 10. С. 148–157; Строев А.Ф. Россия глазами французов XVIII — нач. XIX в. // Логос. 1999. № 8. С. 8–41. Ж. Антрэ вслед за Ф.-Д. Лиштенан выделяет четыре основные темы, касающиеся в целом России, которые муссировали с XVI по XVIII в. западные авторы: автократическая форма правления, крайне иерархиезированное общество, православное вероисповедание, испорченные нравы. См.: Liechtenhan F.-D. Le Russe, ennemi héréditaire de la chrétienté? La diffusion de l’image de la Moscovie en Europe occidentale aux XVI et XVII siècles // Revue Historique. 1991. T. 285. Р. 77–103; Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 215. о распространении в целом на Западе с XVIII в. идеи «русской угрозы» см., в частности: Чубарьян А.О. Стереотипы и образы России в европейском мышлении и массовом сознании // Феномен идентичности в современном гуманитарном знании: к 70-летию академии В.А. Тишкова. М., 2011. С. 18, 25.

17

Русские генералы отдавали себе отчет в склонности казаков к мародерству. Генерал С.Н. Марин, удивляясь повышению в чине генерала Д.П. Неверовского, писал своему знакомому М.С. Воронцову о «подвигах» генерала: «он мародировал не хуже всякого казака». Цит. по: Марин С.Н. Полное собрание сочинений: крит. — биогр. очерк, науч. описание рукописей. М., 1948. С. 337.

18

Об отношении к иррегулярным (башкирским) частям русской армии в годы Семилетней войны см.: Рахимов Р.Н. Западные мифы о народах России // Москва. 2014. № 11.

19

Levesque Р.-Ch. Histoire de Russie. 6 v. Yverdon, 1783. T. 4. Р. 152–164.

20

Coxe W. Voyage en Pologne, Russie, Suede, Danemarc et etc. Geneve, 1786. 2 v. T. 1. Р. 40–41. Cp.: [Кокс] Путевые записки от Москвы до Санкт- Петербурга одного англичанина в царствование императрицы Екатерины II, заключающие в себе весьма любопытные исторические сведения, относящиеся к России в XVIII столетии. М., 1837; [Он же] По России и Польше в исход XVIII века. Путевые впечатления англичанина. 1779–1785 // Русская старина. 1907. № 8. С. 291–307; № 9. С. 617–642; № 10. С. 175–202; № 12. С. 663–675.

21

Krauss Ch. Op. cit. P. 8–9.

22

Pallas P.S. Voyages en différentes provinces de l’empire de Russie. Р., 1788.

23

Scherrer J.-B. Annales de la Petite Russie ou Histoire des Cosaques Saporogues et des Cosaques de l’Ukraine ou de la Petite Russie, depuis leur origine jusqu’à nos jours. Р., 1788.

24

B 1791 г. во Франции состоялась премьера оперы «Ладушка или Татары» г-на Жора (1761–1799), в которой народы России представлялись как, с одной стороны, склонные к неистовому буйству, а с другой — гостеприимные и милосердные. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 228.

25

Митрофанов А.А. Русско-французские отношения в зеркале бонапартистской пропаганды (1800–1801 гг.) // Французский ежегодник. 2006. Т. 38. С. 132.

26

Летчфорд С.Е. Французская революция конца XVIII века и формирование образа России в общественном мнении Западной Европы // Европейское Просвещение и развитие цивилизации в России. Саратов, 2001. С. 144. Также см.: Митрофанов А.А., Оливье-Шахновская Ж. Образ России в прессе революционной Франции 1789–1792 гг. (на примере газеты «Монитёр») // Европа. 2005. № 5. С. 86–100; Митрофанов А. А. Образ России в революционной публицистике и периодической печати Франции периода якобинской диктатуры // Россия и Франция XVIII–XX века. 2009. № 9. С. 69–99. Промыслов Н.В., Митрофанов А. А., Прусская ЕА. Россия во французской прессе эпохи Революции и наполеоновских войн // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2015. № 2 (79). С. 102–112; Митрофанов А.А., Промыслов Н.В., Прусская ЕА. «Русская угроза» во французской прессе конца XVIII — начала XIX вв. // Французский ежегодник. 2015. Т. 48. № 48. С. 343–391.

27

Воспоминания французских путешественников о России см.: Grève Cl. de. Le voyage en Russie. Anthologie des voyageurs français au 18e et 19e siècles. Р., 1990.

28

Митрофанов A.A. Русско-французские отношения в зеркале бонапартистской пропаганды… С. 134.

29

Впрочем, некоторые издания отдавали должное военному искусству казаков, имея в виду и нерегулярные, и регулярные казачьи части «Что касается настоящих уральских казаков, то это люди, оторванные от своих привычных полевых работ в надежде жить всегда за счет других. Они не имеют военной формы и носят одежду крестьян. Если это сборище браконьеров (braconniers) не блещет своими одеждами, то оно может, однако, убедить, что является самым лучшим войском в Европе. Почти все они вооружены дамасскими саблями и английскими пистолетами <…> Казаки — очень красивые (beaux) мужчины. Густая борода покрывает большую часть их лица и часть груди. Их костюм, немного восточный, состоит из своего рода полукафтана с широкими рукавами, длинных матросских штанов, а также широкого пояса, на котором висит кривая сабля. Они носят тяжелые ботинки и высокие красные шапки. У них крупнокалиберные ружья и очень длинные пики с короткими квадратными наконечниками из железа; они очень ловко и умело используют это оружие. Их лошади маленькие, худые, но живые и энергичные. Эти животные настолько привыкли плавать, что казакам не нужен мост, чтобы пересечь самые быстрые реки. Когда идет дождь, казаки укрываются войлочным плащом с капюшоном и выглядят в таком диковинном наряде как вооруженный капуцин на лошади». См.: Le Compilateur des nouvelles nationales, politiques et littéraires. VII an. 7 thermidor. N 11; Ibid. VII an. 21 thermidor. N 17.

30

Chesnel de la Charbouclais L.P.F.A. Dictionnaire des superstitions, erreurs, préjugés et traditions populaires. Р., 1856. Р. 934.

31

Villeneuve-Вargemon F.E. Memoires // Carnet de la Sabretache: revue militaire rétrospective. 1923. Ser. 3. T. 6. Р. 324.

32

Ibid. Р. 324–325.

33

Ibid. Р. 345.

34

Слухи о том, что башкирские и татарские воины едят сырую конину, запивая ее кровью, распространяли еще в начале 1790-х гг. поляки. Шутку одного башкира, что конину они едят только на родине, а на чужбине будут потреблять «жирных мальчиков еще с гораздо лучшим аппетитом, а по нужде и взрослых», поляки приняли за чистую монету. См.: Рахимов Р.Н. Западные мифы о народах России // Москва. 2014. № 11. Для людей конца XVIII в. каннибализм не казался уж столь невероятен. Рассказывали истории о вынужденном каннибализме польского гарнизона в Кремле во времена Смуты или в ходе экспедиции под руководством В.Д. Пояркова. В 1740 г. на Украине казнили несколько членов банды казаков, обвиненных в том числе и в людоедстве.

35

Corbet Ch. L’ère des nationalisms. L’opinion française face à l’inconnue russe (1799–1894). Р., 1967. Р. 20, 24, 90. Cp.: Krauss Ch. Op. cit. Р. 108. Подробнее см.: Сапожников А.И. Казачество в наполеоновских войнах // Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Вып. VI // Труды ГИМ. М., 2007. С. 7–108.

36

Corbet Ch. Op. cit. P. 55–56.

37

Митрофанов А.А. Русско-французские отношения в зеркале бонапартистской пропаганды… С. 130–145.

38

Участие российских «азиатов» в военных действиях в Европе — шаг продуманный и с точки зрения психологии: «Я не спорю, что тучи уральцев, калмыков, башкирцев, ринутых в объезд и тыл неприятельским войскам, умножат ужас вторжения. Их многолюдство, их наружность, их обычаи, их необузданность, приводя на память гуннов и Атиллу, сильно потрясут европейское воображение и, что еще не менее полезно, вместе с воображением и съестные и военные запасы противной армии». Но это потрясет обывателей, а не Наполеона, которого, полагал Давыдов, не напугать народами «невежественными и диками», вооруженными луками и стрелами. См.: Давыдов Д. Тильзит в 1807 году // Давыдов Д. Сочинения. М., 1985. С. 165.

39

Цит. по: Тарле Е.В. Печать во Франции в эпоху Наполеона // Тарле Е.В. Сочинения. В 12 т. М., 1959. Т. 4. С. 496.

40

Móntelos В. Les Russes à Paris au XIXe siècle: 1814–1896. Р., 1996. Р. 21.

41

Антонио Луиджи де Романо предупредил читателей, что он не намеревается описывать нравы казаков, чтобы не вызвать насмешки. См.: Romano A.L. de. Coup d’oeil philosophique sur le pays occupé par les Cosaques du Don: Ancienne communication découverte entre la mer Caspienne, celle d’Azow et la mer Noire. Description des moyens employés pour préserver Tscherkask, capitale de ces Cosaques, des gros débordemens du Don. Milan, 1807. Р. 159.

42

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 217.

43

Ibid. Р. 218. «B 1807–1811 годах, готовясь вторгнуться в Россию, Наполеон начал готовить общественное мнение Европы к этому походу». См.: Мединский В. О русском рабстве, грязи и «тюрьме народов». М., 2008. С. 250.

44

Driault E. Napoleon le Grand (1769–1821). P., 1930. Надо заметить, что идея использовать татар и казаков на службе западноевропейцев была не нова: подобное предлагал в ходе войны за Австрийское наследство в 1730 г. французский офицер на русской службе Дориньи. Но наполеоновские власти рассчитывали на большее — казаки рассматривались как возможная антиправительственная сила. В ходе кампании 1807 г. на территории Польши Талейран в одной записке представил казаков как народ, воодушевленный идеей независимости и готовый к восстанию против российского правительства. В 1808 г. один информатор доносил из России в Париж, что «казаки терпеть не могут жителей Великороссии, почти так, как ирландцы — англичан». См.: Тарле Е. Соглядатай Наполеона I и русское общество в 1808 г. // Современный мир. 1910. № 12. С. 56. Аналогичные агентурные донесения лишь дезориентировавшие Наполеона поступали и позднее, на Дон посылались французские разведчики. См.: Безотосный В.М., Иткина Е.И. Казаки в Париже в 1814 году. М., 2007. С. 26. Польский генерал М. Сокольницкий в 1811 г. даже составил меморандум о создании из казаков и крымских татар государства «Наполеонида». См. также небольшую брошюру Жана Брюнона о проекте восстания казаков и татар в 1812 г. в поддержку французской армии и обзор истории эскадрона литовских татар, служивших в императорской гвардии 1812–1814 гг.: Brunon J. Les Tatars au service de Napoléon. URL: http://assosehri.fr/labibliothequesc/les-tatars.pdf (дата обращения: 12 мая 2018 г.). P. 3.

45

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 218.

46

Corbet Ch. Op. cit. Р. 79.

47

Damaze de Raymond. Tableau historique, géographique, militaire et moral de l’empire de Russie. 2 vol. Р., 1812. 2 vol.

48

Lesur Ch.-L. Des progrès de la puissance Russe, depuis son origine jusqu’au commencement du XlX-e siècle. Р., 1812.

49

Corbet Ch. Op. cit. Р. 79. Выходили и работы, специально посвященные казачеству: Pissot N.L. Precis historique sur les Cosaques. Р., 1812.

50

Lesur M. Des progrès de la puissance Russe… Р. 414.

51

Ш. Корбе указал, что это «Завещание» составлено польским генералом по интенции самого Наполеона, который затем лично подправил этот документ. См.: Corbet Ch. Op. cit. P. 80. Подробнее см.: Мезин С.А. Взгляд из Европы… С. 161–183.

52

Corbet Ch. Op. cit. P. 77. Французские путешественники, побывавшие в России, «подчеркивали азиатский облик городской архитектуры, нищету жизни обычных русских, неизбежную суровость стихий, жестокость телесных наказаний, „рабство“ и „варварство“ крепостного права. В их описаниях Россия отнюдь не была просвещенной или цивилизованной — она представала жестоким, диким обществом, отрицавшим те самые ценности, на которых строилась „цивилизация“ в понимании Запада. Российское общество было диким и неконтролируемым, как и его солдаты, в особенности экзотичные казаки или татары». См.: Форрест А. Московская кампания 1812 года и создание наполеоновской легенды // Французский ежегодник 2013: Русская кампания Наполеона: события, образы, память. М., 2013. С. 242. Одновременно французов старались успокоить: армия снабжена всем необходимым и никакие погодные явления ей не страшны, российский климат не столь суров, как о нем привыкли думать. См.: Промыслов Н.В. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М., 2016. С. 87.

53

Moniteur Universel. 1812. N 221.

54

См.: Chuquet А. 1812. La Guerre de Russie. Notes et Documents. Р., 1912. Р. 51–52.

55

Moniteur Universel. 1812. N 259.

56

Цит. по: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 218–219.

57

Moniteur Universel. 1812. N 334. «Казаки воюют, как мамлюки, окружают и издают громкие крики», — писал Барагэ д’Ильер. Сравнение с арбами может быть объяснено широкой известностью Египетского похода (1798–1801 гг.) во французском обществе.

58

Это 6-я серия бюллетеней — «Кампания в России» (1812). В 1813–1814 выходили бюллетени уже без единой нумерации. В 1821 г. вышел специальный сборник бюллетеней Великой армии. См.: Bulletins officiels de la Grande Armée, campagnies de Russie et de Saxe. Р., 1821.

59

Pièces intéressantes pour servir à l’histoire du XIXe siècle. Р., 1821. Р. 142.

60

Цит. по: Рей М.-П. Французское общество и русская кампания 1812 г. // Новая и новейшая история. 2013. № 2. С. 124.

61

Губина М.В. «Война перьев» в 1812 году // Французский ежегодник 2013: «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. С. 196. М. Губина полагала, что «жуткие и неправдоподобные детали» добавятся к образу казака в 1814 г., когда много будут писать о казаках-людоедах. Мы же видели, что молва о каннибалах из России имеет более раннюю датировку. Ср: Губина М.В. Образы противников в восприятии покорителей Европы (1805–1812) // Французский ежегодник. 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012.

62

Слава ведущих партизанские или арьергардные действия казаков в кампанию 1812 г. только возросла, но и цена была заплачена ими не малая: по подсчетам А.В. Венкова, с 1812 по 1814 г. только Донское казачье войско потеряло до трети своего состава. См.: Venkov A.V. Cosaques les pirates domestiqués // Guerre et l’histoire. 2012. N 9. Р. 81.

63

Наполеон часто винил в своем поражении 1812 г. казаков: Коленкур писал, что император «все свои затруднения приписывал исключительно помехам со стороны казаков». См.: Сапожников Л. Войско Донское в Отечественной войне 1812 г. М.; СПб., 2012. С. 744.

64

Шварценберг как-то нелицеприятно выразился относительно иррегулярных казаков: «Эти организованные бандиты весьма хитры. Они не любят когда огня пехоты слишком много, они ненавидят артиллерию, но когда их 10 на одного, они наглеют». Цит. по: Summerfield S. Op. cit. P. 15.

65

См.: Форрест А. Указ. соч. С. 235. Пример положительного отзыва немецких военных о казаках — воспоминания Леопольда Германа Людвига фон Бойна (Boyen), который в 1807 г. состоял прусским делегатом при генерале Тучкове и которому неоднократно приходилось с казаками взаимодействовать. Этот выдающийся штабной офицер писал, что казака не следует судить по меркам армий «цивилизованных наций», такие черты этих «детей природы», как выносливость, энергичность, способность интуитивно ориентироваться на местности, достойны восхищения. В их девственной природе скрыто золотое сердце. См.: Boyen H. von. Mémoires. 2 v. P., 2003. Цит. по: Summerfield S. Op. cit. Р. 8.

66

Речь идет именно о письмах, а не о более поздних воспоминаниях. См.: Rey М.-Р. La Russie et les russes dans les écrits des prisonniers de la Grande Armée, une approche comparée // Annales historiques de la Révolution française. 2012. N 3; Промыслов Н.В. Представления о России в письмах участников похода Великой армии 1812 года // Уральский исторический вестник. 2012. № 1 (34). С. 44–53. На казаков жаловались и нижние чины, и французские генералы.

67

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 8.

68

По крайней мере, так будет утверждать в своих мемуарах Р. Вьейо. Vieillot R. Souvenirs d’un prisonnier en Russie pendent les années 1812–1813 — 1814. Luneray, 1996. Р. 102.

69

Bourgogne A.J.B. Mémoires du sergent Bourgogne. 1812–1813. Р., 1910. Р. 149.

70

Faure R. Souvenirs de Nord. Ou la Guerre, la Russie, et les Russes ou l’esclavage. Р., 1821. Р. 69–70, 105. Цит. по: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 219.

71

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 219. Изучением отражений кампании 1812 г. во французской литературе XIX в. занималась Ш. Краусс, которая пришла к выводу, что Россия в большинстве случаев рисуется «на стороне зла»: в ее описании преобладают негативные детали (например, в образе казака). См.: Krauss Ch. Op. cit. P. 79.

72

Сталь Ж. de. Десять лет в изгнании, М., 2003. С. 205.

73

См.: Сироткин В.Г. Официозная военно-политическая публицистика Франции и России в 1804–1815 гг. // Бессмертная эпопея. К 175-летию Отечественной войны 1812 г. М., 1987. С. 222–243.

74

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 32.

75

Там же. С. 34.

76

Там же.

77

Corbet Ch. Op. cit. P. 83. Скорее, нужно говорить о том, что наполеоновская пропаганда избегала очернять образ монарха той страны, с которой возможно заключение мира. Ш. Краусс, отдавая должное работе Ш. Корбе как «каталогу» сочинений французов о России, критикует его за «смешение исторического и литературоведческого анализов» и за «слишком откровенное афиширование своих русофильских убеждений». См.: Krauss Ch. Op. cit. P. 13.

78

Corbet Ch. Op. cit. P. 82. Граф Мольен утверждал, что он слышал от императора Франции в апреле 1813 г. примерно следующие слова о России: «Нужно быть слепцом, чтобы не увидеть, что уже на протяжении века существует русская политическая линия и какова ее цель. Можно только отвернуть этот поток от самой прекрасной части Европы; я это пытаюсь; Австрия мне в этом способствует плохо; Турцией я обманут; но и та, и другая могут потерять больше, чем Франция; они никогда не имели дела с таким императором, как Александр». См.: Ibid. Р. 82.

79

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 219.

80

Безотосный B.M., Иткина Е.И. Указ. соч. С. 39.

81

Подробнее см.: Рахимов Р.Н. Западные мифы о народах России // Москва. 2014. № 11. См. также: Желтобородов А.Н. Партизанские действия легкой кавалерии русской армии в ходе кампаний 1813. URL: http://mozhblag.prihod.ru/stranicy_istoni_razdel/view/id/39222 (дата обращения: 13 мая 2018 г.).

82

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 228.

83

B 20 км к юго-востоку от Кёльна.

84

La famille de Gumpertz de Gusten // Revue historique, archéologique, littéraire et pittoresque du Vivarais illustrée. 1897. T. 5, N 1. Р. 411.

85

Ibid. Р. 412.

86

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 54.

87

Holtman R. Napoleonic Propaganda. Baton Rouge, 1950. P. 61–62.

88

Hanley W. The Genesis of Napoleonic Propaganda, 1796 to 1799. Columbia University Press, 2005. URL: http://www.gutenberg-e.org/haw01/frames/fhawack.html (дата обращения: 10 июня 2018 г.), о том же писал, в сущности, и Д.М. Туган-Барановский: «Но в огромной литературе остались в тени, на мой взгляд, весьма существенные вопросы: какими способами Наполеон достигал политического успеха и какое место в достижении этого успеха он отводил общественному мнению?». См.: Туган-Барановский Д.М. Наполеон как журналист // Вопросы истории. 1995. № 7. С. 149–152; Он же. Стереотипы наполеоновской пропаганды // Демократия или авторитаризм. Становление новых политических режимов в Европе в ХІХ-ХХ веках. Волгоград, 2008. С. 27–30.

89

Corbet Ch. Op. cit. P. 86. С Ш. Корбе согласна и М.-П. Рей. См.: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 8.

90

Rey М.-Р. Les cosaques dans les yeux des française, à l’heure de la compagnie 1814: contribution à une histoire des images et des representations en temps de guerre // Quaestio Rossica. 2014. № 1. Р. 56. Как писал Б. Блондо в своей диссертации, защищенной в 2013 г., «самая предпочтительная мишень для журналистов и разнообразных прокламаций, как военных, так и гражданских лиц — это „Казак“. <…> Для населения того времени казаки были варварами с лицом человека». См.: Blondeau В. Les occupation militaire étrangères en 1814 et 1815 dans le Val de Sâon, le Beaujolais et la Domdes. Lyon, 2013. Р. 17.

91

Correspondance de Napoléon Ter publiée par ordre de l’empereur Napoléon III. T. 27: 1-er janvier 1814-26 février 1815. Р., 1869. Р. 12.

92

Correspondance de Napoléon I… T. 27. Р. 224–225.

93

Ibid. Р. 252.

94

Correspondance de Napoléon… T. 27. Р. 305. Когда союзники встали уже под стенами Парижа, очередной бюллетень Наполеона в этой связи гласил: «Присутствие императора с войском у ворот Парижа воспрепятствует неприятелю предаться обыкновенным своим неистовствам (курсив мой. — А. Г.) в сем многолюдном городе, в котором он не может держаться без величайшей для него опасности». Цит. по: Сын Отечества. 1814. № XXXVII. С. 202.

95

Koch Fr. Mémoires pour servir à l’histoire de la campagne de 1814: accompagnés de plans, d’ordres de batailles et de situations. 2 v. Р., 1819. T. 1. Р. 446.

96

Recueil de décrets, ordonnances, traités de paix, manifestes, proclamations, discours etc. de Napoléon Bonaparte. Contenant les pièces de l’année 1813, jusqu’au 12 avril, 1814. Р., 1815. Р. 645; Correspondance de Napoléon… T. 27. Р. 290.

97

Develay V. La France devant les deux invasions 1814–1815. Pièces Justificatives. Р., 1864. Р. 273.

98

Даты указаны по Григорианскому календарю.

99

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont (Haut-Marne). Chaumont, 1836. Р. 317. Другой краевед, Ф. Стинакер, цитирует этот пассаж и добавляет: неудивительно, что «эльзасские земледельцы раскаиваются, [познав] казаков и их насилия». Он указывал, что это была прокламация Сегюра от 9 января. См.: Steenackers F.-F. L’invasion de 1814 dans la Haute-Marne. Р., 1868. Р. 15–16.

100

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 15.

101

Piépape L. Histoire militaire du pays de Langres et du Bassigny. Langres, 1884. Р. 263. Размышляя о состоянии общественного духа французов, Ж.-П. Берто констатирует: «В 1814 г. молодые конскрипты, называемые „Мариями-Луизами“, набранные в долинах Шампани, были менее многочисленны, чем дезертиры и уклонисты». См.: Bertaud J.P. Quand les enfans parlaiet de gloire, l’armée au coeur de la France de Napoléon. Р., 2006. Р. 348. 369–373. Вспоминает А.И. Михайловский-Данилевский: «Неприятельские войска при приближении нашем повсюду отступали, и города, коих жителей префекты возбуждали пышными воззваниями к обороне, отворяли пред нами ворота свои». См.: Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары 1814–1815. СПб., 2015. С. 28.

102

Jolibois Cl.É. Op. cit. P. 320.

103

Rossigneux А. Un chapitre de l’histoire d’Auxerre, l’année 1814. Auxerre, 1912. Р. 15.

104

Cm.: [Anonyme]. Chronologie valenciennoise (1806–1819): extrait du journal «Le courrier du Nord». Valenciennes, 1865. Р. 33.

105

Develay V. Op. cit. Р. 58–59.

106

Correspondance de Napoléon. T. 27. P. 245–246.

107

Goubina M. La perception réciproque des Français et des Russes…

108

Казак — это человек «малорослый, в дурацкой шапке, перевязанной у основания грязным лоскутом в виде валика; в грязной бараньей шкуре, привязанной шнурком к телу, широких панталонах из грубой ткани, цвет которых трудно определить; со связкой тряпок на ногах вместо обуви; восседающий на тощей лошади, неутомимой, как и ее хозяин; вооруженный пикой, шашкой, очень редко пистолетом; с сумкой, чтобы складывать свою добычу; он также носит более или менее длинную бороду; наконец, из человеческого у него только руки и ноги». См.: Journal de l'Empire. 1813. 27 décembre. P. 2.

109

Journal de l'Empire. 1813. 29 décembre. P. 2.

110

Ibid. 1814. 19 janvier. Р. 2. Один житель Бурга вел дневник, но ни словом в нем не обмолвился о разграблении города, о котором сообщала газета. См.: Journal d’un bourgeois bourgien // Croyer J. Mémoires d’invasion. Departement de l'Ain. 1814–1815. URL: http://www.assosehri.fr/bibliothequemili/m-moires- d-invasion-1814-1815.pdf (дата обращения: 15 мая 2018 г.).

111

Journal de l’Empire. 1814. 24 févrièr. Р. 2.

112

Ibid. 1814. 28 févrièr. P. 2.

113

Ibid. О событиях в Монтро см.: Tondu-Nangis H. 18 février 1814: la bataille de Montereau. Montereau, 1900; Allaire A. L’invasion à Montereau et aux environs en février 1814 // Revue des études napoléoniennes. 1933. T. 36. Р. 249–250.

114

Journal de l’Empire. 1814. 28 févrièr. Р. 3.

115

Journal de l’Empire. 1814. 28 févrièr. P. 3.

116

Ibid.

117

Ibid. Р. 4.

118

Ibid. Р. 3.

119

Ibid. Шарль-Теодор Бовэ в своей многотомной истории войн описывает возвращение французами Провена практически в тех же интонациях: «Французская кавалерия слишком устала, чтобы преследовать отступавших, арьергард Витгенштейна остался в Провене и его окрестностях. Ночь была губительна для местных обитателей, ставших жертвами грабежа и испытавших шок от двух армейских корпусов. На следующий день французский авангард герцога Реджо опрокинул вражеский арьергард и выступил на Ножан-сюр- Сен». См.: Beauvais Ch.-Th. Victoires, conquêtes, désastres, revers et guerres civiles. Р., 1821. T. 23. Р. 120.

120

Journal de l’Empire. 1814. 4 mars. P. 2.

121

Ibid.

122

Ibid. 1814. 6 mars. P. 1. Ср. с информацией о священнике Базоше и его бросившейся в пруд «сестре» в номере от 28 февраля.

123

Федор Федорович Винцингероде, генерал от кавалерии. В 1814 г. находился в Силезской армии Г.Л. Блюхера. Принял капитуляцию Суассона.

124

Journal de l’Empire. 1814. 6 mars. P. 1.

125

Ibid. Р. 2.

126

Ibid. 8 mars. P. 2.

127

Ibid. 16 mars. Р. 2.

128

2-3 марта здесь останавливался отряд Ф.К. Теттенборна в 2000–3000 казаков.

129

Journal de l’Empire. 1814. 20 mars. P. 3.

130

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 220

131

Rey M.-P. Les cosaques dans les yeux française… Р. 56.

132

Ibid. Р. 57.

133

Blondeau В. Op. cit. Р. 34.

134

Weil М.-Н. La campagne de 1814 d’après les documents des archives impériales et royales de la guerre à Vienne: la cavalerie des armées alliées pendant la campagne de 1814. 4 v. Р., 1891–1892. T. 2. Р. 360.

135

Mémoires du maréchal Marmont duc de Raguse de 1792 à 1841: Imprimes sur le manuscript original de l’auteur. 9 v. Р., 1857. T. 6. Р. 188–189. Если верить Крево, то Бертье повторяет указания самого императора: 12 февраля Наполеон писал Бертье, чтобы Мармон активно распространял прокламации, в которых бы говорилось, что 60 полков русских разбиты, захвачено 120 пушек, что их командующий смертельно ранен или убит, что настало время французскому народу подняться на борьбу с захватчиками, чтобы французы нападали на казаков, взрывали перед ними мосты, захватывали обозы, не оставляли противнику никаких продуктов питания. См.: Creveaux Е. L’occupation étrangère dans le département de l’Aisne en 1814 et 1815 // Études et documents divers. Р., 1936. Р. 176.

136

Тарле E.B. Печать во Франции в эпоху Наполеона // Тарле Е.В. Сочинения. В 12 т. М., 1958. Т. 4. С. 493–494.

137

Blondeau В. Ор. cit. Р. 35.

138

Roux X. L’invasion de la Savoie et du Dauphiné par les Autrichiens en 1813 et 1814, d’après des documents inédits. 2 v. Grenoble, 1892. T. 2. Р. 143.

139

Roux X. Op. cit. Р. 143.

140

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 92.

141

Dumesnil A. J. Les Cosaques dans le Gatinais en 1814. Р., 1880. Р. 51.

142

13 февраля в 4 часа в Провен вошла часть авангарда союзников под командованием генерал-майора А.К. Ридингера: около 600 кавалеристов, а оставшаяся часть авангарда займет город в 10 утра следующего дня. В этот авангард входил казачий полк М.А. Власова 2-го. 15 февраля отряд Ридингира ушел, а в город вошли части корпуса П.Х. Витгенштейна.

143

Pasques. Journal de Provins, janvier-avril 1814 — juillet-octobre 1815. Extrait du manuscrit de I’abbé Pasques // Carnet de la Sabretache: revue militaire rétrospective. 1929. Р. 201.

144

Pasques. Op. cit. P. 201.

145

Луи Рожерон (1843–1925) — один из основных историков родного ему Провена, регулярно публикующийся на страницах «Bulletin de la société historique de Provins», автор нескольких работ по истории данного региона, в своей книге о казаках в Провене использовал записи Паске, но этот эпизод пропустил. См.: Rogeron L. Les Cosaques en Champagne et en Brie. Récits de l’invasion de 1814, racontés d’après les contemporains, les autres modernes, des documents originaux. Р., 1905. См. также книгу Жюля Орьяка, автора разнообразных сочинений по литературе, истории, политике, социологии. См.: Auriac J. L’occupation ennemie à Provins en 1814 et 1815. Р., 1925.

146

Наполеон использовал широкий набор методов воздействия на умы: от торжественных парадов и военных маршей до демонстрации на парижских улицах захваченных пленных или отбитых у неприятеля знамен. В «Опере» в январе 1814 г. играли новую патриотическую пьесу «Орифламма», театры ставили спектакли «Карл Мартел при Туре», «Осада Кале», «Возмездие Дюгеклена» и проч. 13 января в Тюильри был проведен торжественный смотр войск, 23 января состоялась встреча Наполеона с офицерами Национальной гвардии столицы, a Moniteur все это освещал. Ему вторила Journal de l'Empire: «Позавчера в театре „Варьете“ давали „Денек Гарнизона“, в конце же исполнялись прекрасные куплеты Бразьера о казаках, башкирах и прочих бандах, что пришли во Францию, чтобы способствовать процветанию искусств». См.: Journal de l’Empire. 1814. 31 janvier. P. 4. «Перед лицом прокламаций союзников, которые стремились отделить императора от французов, Наполеон, — как кажется Ж.П. Берто, — хотел национализировать войну». По крайней мере, речь императора от 19 декабря 1813 г. перед Законодательным собранием по тональности напоминает речи II года Республики, когда Франция была со всех сторон окружена врагами. Bertaud J.P. Op. cit. P. 367–368.

147

См.: Gouffé A. Ballon perdu, ou chansons et poésies nouvelles. Р., 1805. Р. 22–24.

148

L’Elan Parisien, chant national, suivi d’un chant guerrier traduit du russe et d’une notice sur diverses peuplades qui fournissent a la Russie les troupes indisciplinées connues sous le nom de Cosaques, par M.P. D.P., 1814.

149

Ibid. Р. 10.

150

Ibid. Р. 11. На протяжении XIX в. французские поэты, композиторы, издатели неоднократно обращались и к фольклорному наследию казаков, но с гораздо более серьезными намерениями. См., например: Rabineau V. Le Chant des Cosaques. Paroles de Victor Rabineau musique de Auguste Marquerie. Р., 1849; Clément-Hémery A. 1854. Chant national. Guerre des cosaques russes, par Mme Clément, née Hémery. Cambrai, 1854.

151

Cosaques pillant et frappant un homme dans une grange [estampe]. [S. l.], [s. d.].

152

В номере от 21 января (№ 3) указана гравюра «Казак»; от 4 февраля № 5 — гравюры «Казак на лошади» и «Черноморский казак в походе»; от 11 февраля № 6 — гравюры «Крымский казак, возвращающийся из похода», «Группа из трех казаков на лошадях», «Донской казак, защищающий награбленное». См.: Bibliographie de la France: ou Journal général de l’imprimerie et de la libraire. Р., 1814. Р. 25, 39. о литографиях для простолюдинов с изображениями Наполеона и казаков см.: Câblé A. Une imagerie sedutieuse // Napoléon, image de lа legende. Actes des colloques sous la direction T. Tular. Epinal, 2003.

153

Dumas A. Mes Mémoires. 2 v. Р., 1954. T. 1. Р. 243.

154

Tableau historique des atrocités commises par les Cosaques en France. Р., 1814.

155

Ibid. Р. 4.

156

Ж. Антрэ, напротив, полагает, что текст памфлета имеет самоценный характер. По Антрэ, получается, что этот неизвестный памфлетист «иронизирует» над обещаниями союзников защищать неприкосновенность личности и имущества французов. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs- Elysées… Р. 223.

157

Это перифраз из донесения депутации из Ножан-сюр-Сен. См.: Journal de l’Empire. 1814. 28 févrièr. P. 3. Пропаганда тем действеннее, чем она лучше ложится на архетипические представления. Речь здесь идет об известном приеме кочевников-варваров: угоне в полон. И многим это могло показаться вполне вероятным: бескрайние и безлюдные просторы Заволжья или Сибири, варвары, женщины… Слухи об использовании французов на пользу России ходили и после окончания военных действий и подписания мира. Ж. Антрэ пишет, что, по донесениям парижской полиции за первую половину апреля, «в народе говорят, что император России должен взять себе на службу 100 000 французов под командованием маршала Нея». В истоке этих слухов о переселении разобраться непросто. Но один факт очевиден: наполеоновская пропаганда если не сама породила этот слух, то охотно его муссировала и акцентировала эту угрозу. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs- Elysées… Р. 227.

158

Tableau historique des atrocités… Р. 6.

159

Чтобы как-то воодушевить набор в эти корпуса, Наполеон принял решение, что добыча, захваченная партизанами у врага, останется им. См.: Blondeau В. Ор. cit. Р. 43, 46.

160

По мнению Ж. Антрэ, это было сделано слишком поздно; в этой политической проволочке — одна из причин поражения французов в 1814 г. Также Ж. Антрэ заметил, что некоторые пропагандистские тексты конца Империи напоминают тексты 1792 г., и в качестве примера приводит обращение префекта Гарнье из Понтуаза (департамент Валь-д’Уаз) от 22 марта 1814 г. к членам свой администрации в связи с исполнением декрета от 21 января 1814 г. об образовании добровольческих полков. Префект говорил о необходимости защиты «французских социальных порядков» и прямо использовал некоторые выражения из обращения Законодательного собрания к гражданам от 12 июля 1792. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 47–48.

161

Эмоции проявляются в разной форме: как вербальной, так и невербальной (через сенсомоторные системы). В этой связи Уильям М. Реди ввел понятия «эмотив» — высказанная эмоция — и «эмоциональный режим», под которым понимается некий ансамбль предписываемых речевых актов вместе со связанными с ними ритуалами и символами. При этом подчеркивается, что проговариваемая эмоция усиливает чувствуемую эмоцию. См.: Reddy W.M. The Invisible Code Honor and Sentiment in Postrevolutionary France, 1814–1848. Berkeley; Los Angeles, 1997. P. 113.

162

Интенсификация одного чувства (страха) всегда приводит к модификациям других чувств, их соотношения и интенсивности.

163

Интересы правительства и политика местных властей в лице мэров и членов муниципалитетов расходились: Наполеон призывал к сопротивлению, надеясь, что это вызовет агрессию со стороны союзников и, тем самым, будет способствовать еще большему росту сопротивления, а местные власти боялись репрессий и призывали членов своих коммун к спокойствию. На это обратил внимание еще Эжен Крево, изучавший историю оккупации в департаменте Эна. См.: Creveaux E. Op. cit. P. 177.

164

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 216. Наверное, правильнее было бы все же говорить не о «западных военных», а о французских и французской пропаганде. Неслучайно же английский генерал Вильсон примерно в 1810 г. даже предлагал создать воинское подразделение, которое состояло бы из британцев и казаков.

165

Bertaud J.P. Ор. cit. Р. 370.

166

Dupuy A. Les Cosaques dans l'histoire et la littérature napoléoniennes // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1971. T. 18. N 3. Р. 436.

167

При этом тезис о расхождении между прокламациями союзников и практикой поведения оккупационных войск нередко основывается на цитатах из французских газет.

168

Могилевский НА. От Немана до Сены: заграничный поход русской армии 1813–1814 гг. М., 2012. С. 171.

169

Рей МЛ. Царь в Париже… С. 50–53.

170

Рапорт составлен до 8 (20) ноября 1813 г. См.: Безотосный В.М. Наполеоновские войны. М., 2012. С. 297.

171

Докладная записка А.И. Чернышева императору Александру I // Сборник Русского исторического общества. 1906. Т. 121. С. 232–235.

172

Рей М.П. Царь в Париже… С. 51.

173

Русский текст опубликован: Санкт-Петербургские ведомости. 1813. 19 декабря. № 101.

174

На этой фразе из декларации обычно и акцентируют внимание историки. См.: например: Weil М.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 5. Рей М.П. Царь в Париже… С. 51.

175

Декларация эта вошла в различные сборники документов, публиковалась в качестве приложения к исследованиям или просто щедро цитировалась на страницах книг. См: Koch С.-G. Histoire abrégée des traités de paix, entre les puissances de l’Europe, depuis la Paix de Westphalie. Bruxelles: Gide, 1818. T. 10. Р. 370–372; Develay V. Op. cit. Р. 223–225; Rey P.-M. 1814, un tzar à Paris… Р. 70–71.

176

Аналогичная пропаганда велась и в других землях: массово издавались и распространялись обращения к населению Польши и Германии. В них подчеркивалась освободительная миссия русской армии. Сообщалось, например, что специальным указом Александр I амнистировал всех тех поляков, которые служили Наполеону.

177

Rey Р.-М. 1814, un tzar à Paris… Р. 70.

178

Ibid. Р. 71–72. Рей М.П. Царь в Париже… С. 52. Союзники не будут мстить французам, а заплатить за все должен лишь Наполеон… Эту мысль Александр I поводил последовательно: 31 марта 1814 г. об этом говорилось на встрече в Бонди с префектами Паскье и Шабролем, умолявшим пощадить Париж… См.: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 16.

179

Journal de l’Empire. 1814. 4 janvier. P. 2.

180

Müffling F.К.F. Passages from my life: together with memoirs of the campaign of 1813 and 1814. London, 1853. Цит. no: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs- Elysées… P. 228.

181

Recueil de pièces officielles destinées à détromper les François sur les événemens qui se sont passés depuis quelques années: Campagne de 1814. T. 2. Р., 1814. Р. 3. Еще одна нота Каподистрии будет передана ландману 31 декабря. В ней обещался возврат Конфедерации завоеванных Францией территорий и свободное утверждение желаемой швейцарцами конституции. См.: Recueil de pièces officielles… P. 20–22. На эти обращения 4 января из Цюриха будет получен благожелательный ответ.

182

Recueil de pièces officielles… P. 5. Именно эту декларацию союзники будут распространять, например, в Сен-Дье 18 января. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814: prologue de la campagne de France dans les Vosges. Р., 1895. Р. 13.

183

Recueil de pièces officielles… Р. 7.

184

Ibid. Р. 11–12.

185

Ibid. Р. 16–18. Цитируется y Дюмениля. См.: Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 8.

186

24 декабря в полдень войска союзников вступили в принадлежавший тогда Франции Поррентрюи; в городе распространили прокламацию Шварценберга от 21 декабря. См.: Heyer V. Dernières batailles napoléoniennes dans le Haut-Rhin: invasions de 1813, 1814 et 1815. Rechesy, 2009. Р. 106. Когда Платов получил приказ перейти Рейн и выдвинуться к Вогезским горам, то помимо прочего казакам вменялось «распространение в муниципалитетах прокламаций к французскому народу». См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 33–34. Прокламацию Бубны от 11 января, которая на следующий день будет распространена в Бурге, см.: Bouchet de Fareins S. Vous ne passerez pas! L’Esprit de résistance au XIXe siècle: l’Ain face à l’invasion autrichienne (1814). Essai historique. Marboz, 2007. Р. 97–100. Ta же прокламация цитируется y Виктора Девеле: Develay V. Op. cit. P. 22–23.

187

Во главе департамента Вогезы поставлен баварец граф Йозеф-Людовик Армансперг, который в специальной прокламации, обращенной к вогезцам, утверждал, что он хочет управлять «как по справедливости, так и по- отечески». См.: Bouvier F. Op. cit. P. 138.

188

Recueil de pièces officielles… P. 24. То, что это обращение Барклая де Толли отражает позицию Александра I, прямо свидетельствует письмо из Базеля Барклая де Толли М.И. Платову. В этом письме сообщается, что главная квартира переходит в Алткирх, куда должен был следовать и отряд Платова. При этом движении предписывалось соблюдать строжайшую дисциплину и порядок, «наказывая без всякого послабления всякое насилие и грабеж, несмотря ни на какое лицо, ибо раздражение жителей повлечет за собою весьма неприятные последствия и поставит преграду благонамеренной цели Государя Императора». См.: Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813–1814 гг.: сб. док. Ростов н/Д., 2012. С. 521.

189

Собрание высочайших манифестов, грамот, указов, рескриптов, приказов войскам и разных извещений, последовавших в течение 1812, 1813, 1814, 1815 и 1816 годов. СПб., 1816. С. 152. Цитируется у М.-П. Рей: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 53. Также см.: Mir J.-P. La Bataille de Paris. P., 2004. P. 32. Видимо, мотив мести в действиях союзников был для французов очевиден и даже понятен. Да и в головах представителей союзнических войск витали у кого- то достаточно абстрактные, а у кого-то и вполне конкретные идеи «отмщения». Весь вопрос в том, кто как представлял себе месть. А.И. Михайловский-Данилевский вспоминал свои чувства при переходе через Рейн на территорию Франции: «…мы близки к отмщению за нанесенную России обиду». См.: Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары… С. 27.

190

Rey Р.-М. 1814, un tzar à Paris… Р. 72. То есть не только голые обещания, но и поведение, личный пример командующих должен был успокоить французов. Генерал Йорк квартировал в Понт-а-Муссон, в замке одного французского генерала, и потребовал счет за заказанный им обед на 20 персон. Французы счет не хотели выставлять, полагая для себя честью принимать такого знаменитого генерала, но Йорк, зная, что хозяин замка в 1806 г. бесцеремонно расположился в Берлине в королевском дворце, настоял, чтобы ему позволили заплатить: «Я хочу показать всему свету (курсив мой. — А. Г.) различие между прусским и французским генералами». См.: Богданович М.И. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I, по достоверным источникам. СПб., 1865. Т. 1. С. 164.

191

Rey Р.-М. Op. cit. Р. 61–62.

192

Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Францию… Т. 1. С. 57.

193

Собрание высочайших манифестов… С. 151.

194

Там же. С. 152. Ср.: Recueil de pièces officielles… Р. 28–29.

195

Например, отпечатанный экземпляр этого приказа от 6 января Александра I своим солдатам был передан 12 февраля 1814 г. мэру города Пюизо. Комментируя этот акт, местный краевед А. Дюмениль счел, что призыв русского императора к умеренности был сделан «под вдохновением великого религиозного волнения» и «под влиянием успехов русского оружия». См.: Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 23.

196

Recueil de pièces officielles… Р. 18–20. Короткая прокламация шведского короля от 12 февраля 1814 г., в которой он позиционирует себя перед французами как защитник интересов шведского народа, все еще переживающий за своих бывших соотечественников. Карл XIV Юхан заверяет, что суверены не хотят войны наций, но они хотят, чтобы государства были независимы. Все «просвещенные люди» хотят сохранить Францию, но они также хотят, чтобы она больше не была бичом людей. См.: Recueil de pièces officielles… Р. 97.

197

Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 9.

198

Recueil de pièces officielles… Р. 30–31.

199

Recueil de pièces officielles… P. 30–31.

200

Ibid. Р. 48.

201

Ibid. P. 49.

202

Ibid. Р. 86.

203

Ibid. Р. 88. М. Губина заметила по этому поводу: «Как мы видели, антинаполеоновская пропаганда самих союзников использовала пугало казаков». См.: Goubina М. La perception réciproque des Français et des Russes…

204

М.-П. Рей можно понять так, что она считает, что это «Наполеон пытался ответить и на пропаганду союзников». См.: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 54.

205

Recueil de pièces officielles… P. 45.

206

Recueil de pièces officielles… P. 169.

207

Ibid. Р. 171.

208

Ibid. P. 172.

209

Fauchille P. Une chouannerie flamande au temps de l’empire (1813–1814): Louis Fruchart, dit Louis XVII, d’après des documents inédits. Р., 1905. Р. 223. Подробнее см.: Гладышев А.В. «Летучий» отряд Ф.К. Гейсмара в кампании 1814 года // Военно-исторические исследования в Поволжье: сб. науч. тр. Саратов, 2014. Вып. 10. С. 140–184.

210

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 4. Р. 454. См. также: Fauchille Р. Op. cit. Р. 223.

211

Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube en 1814. Р., 1816. Р. 7.

212

Н.А. Могилевский ссылается на обнаруженное в архиве воззвание к гражданам Франции, которое текстуально совпадает с цитируемой Россиньо прокламацией: «Французы! Не верьте ложным слухам, которые распускают недоброжелатели; расценивайте союзных монархов только как сторонников милосердия, которые сражаются лишь с противниками мира. Ваши родители, друзья, братья, дети, попавшие в плен в других странах, вместе с нами желают мира, первым преимуществом которого будет их возвращение в лона семей». См.: Российский государственный военно-исторический архив (далее — РГВИА). Ф. 846. Оп. 16. Д. 4120. Ч. 1. Л. 91. Цит. по: Могилевский Н.А. От Немана до Сены: заграничный поход русской армии 1813–1814 гг. М., 2012. С. 217.

213

Rossigneux A. Un chapitre de l’Histoire d’Auxere. L’année 1814 // Bulletin de la Société des sciences historiques et naturelles de l’Yonne. 1911. T. 15 (65). Р. 87, 106–107 note.

214

Chuquet A. L’Alsace en 1814. Р., 1900. Р. 75.

215

Lentz T. Nouvelle histoire du Premier Empire. T. 2. L’effondrement du système napoléonien 1810–1814. Р., 2004. Р. 497.

216

Jego Y. La campagne de France. Р., 2013. Р. 37.

217

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 360. Вейль ссылается здесь на: Droysen J.G. Das Leben des Feldmarschalls Grafen York von Wartenburg. 3 bd. Berlin, 1851. T. II. S. 278. (Переиздание — в 1999 г.).

218

«В ходе кампании 1814 г. во Франции Табунщиков состоял в свите атамана и был представлен им к награде за сражение при Фер-Шампенуазе», а полк находился при Главной квартире (предназначался для конвойной службы). См.: Сапожников А.И., Калинин С.Е. Табунщикова донской казачий полк // Заграничные походы российской армии. Энциклопедия. В 2 т. М., 2011. Т. 2. С. 482.

219

Донское казачество… С. 536.

220

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 64.

221

Rey М.-Р. Les cosaques dans les yeux française… Р. 59.

222

Донское казачество… С. 544.

223

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 72.

224

Pasques. Journal de Provins, janvier-avril 1814 — juillet-octobre 1815. Extrait du manuscrit de l’abbé Pasques // Carnet de la Sabretache: revue militaire rétrospective. 1929. N 329. Р. 195.

225

Первые партии военнопленных союзников проводили по парижским улицам с середины февраля: это было олицетворение побед под Шампобером и Монмиралем (10 и 11 февраля). См.: Houssaye Н. 1814. Р., 1900. Р. 38.

226

В своем дневнике роялист Ж.-Р. Гэн-Монтаньяк 9 марта отметил, что в спорах о политике и перспективах империи некоторые его знакомые, указывая на несколько сот пленных русских, которых провели по Парижу, склонялись к тому, чтобы трактовать это зрелище как симптом к скорому и успешному окончанию кампании, другие же осторожно обращали внимание, что в последние дни о военных операциях стало что-то «мало слышно». См.: Gain-Montagnac J.-R. de. Journal d’un français depuis le 9 mars jusqu’au 13 avril 1814. Р., 1817.

227

Houssaye Н. Op. cit. Р. 38–39.

228

Cm.: Blancpain M. La vie quotidienne dans la France du nord sous les occupations (1814–1944). Р., 1983. Р. 15.

229

Dauteuille R. L’occupation russe et prussienne à Saint-Quentin en 1814 // Fédération des Sociétés d’Histoire et d’Archéologie de l’Aisne. Mémoires. 1986. T. XXXI. Chauny, 1986. P. 103–104.

230

Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 190.

231

По дороге из бельгийского Монса во французский Камбре, в 30 км в северо-востоку от Камбре.

232

[Anonyme]. Chronologie valenciennoise (1806–1819): extrait du journal «Le courrier du Nord». Valenciennes, 1865. Р. 33.

233

Sourdat. Un village de la Haute-Marne. Villiers-en-Lieu // Revue de Champagne et de Brie. Arcis-sur-Aube. 1900. T. 12. Р. 484.

234

B 80 км к югу от Камбре по дороге на Париж.

235

Escuyer. Compiègne en 1814, d’après un manuscrit du temps. // Carnet de La Sabretache 1898. T. 6. N 61. Р. 55.

236

M. Бланкпен указывал, что тиф, распространившийся в приграничных территориях Франции, внушал страх и вызывал угнетенное чувство у местного населения. См.: Blancpain M. La vie quotidienne… P. 15–16.

237

Коммуна в департаменте Нижний Рейн. Была основана еще отцом Фридриха Барбароссы. В 1789 г. насчитывала 4,5 тыс. жителей.

238

Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 255–256. См. также мемуары мэра этого города Франсуа-Ксавье Бланшара об оккупации в 1814 г.: Blanchard F.-X, Le journal du siège d’Huningue en 1814 // 1814: résistance et occupation des villes françaises. Р., 2001.

239

Dumesnil AJ. Op. cit. Р. 13.

240

Le Coustumier J. Le siège de Metz de 1814. Р., 2009. Р. 51 и след.

241

Poumiès de la Siboutie. Souvenirs d’un médecin de Paris. Р., 1910. Р. 133. о тифе также см.: L’Huillier P. Le typhus de 1813–1814 à Strasbourg. Strasbourg, 1925.

242

Escuyer. Compiègne en 1814, d’après un manuscrit du temps // Carnet de La Sabretache 1898. T. 6. N 61. Р. 633. (Переиздание — в 1814–1815 гг.). Souvenirs des régions envahies. Extraits du Carnet de La Sabretache, années 1898, 1908, 1914–1919, 1920, Р., 1999. Р. 54–55. Практически о том же писал А. Дри относительно реймского региона. См.: Dry A. [Fleury W.A.E.A.] Reims en 1814 pendant l’invasion. Р., 1902. Р. 49.

243

Gain-Montagnac J.-R. de. Journal d’un français depuis le 9 mars jusqu’au 13 avril 1814. Paris, 1817. Р. 20–21. Главная цель, которую ставит перед собой автор этого «Дневника», — показать читателям, какие усилия прикладывали французские роялисты для Реставрации, что Реставрация произошла не «сама собой».

244

Между тем сами «страшилки» беженцев могли стать объектом иронии. Паске писал, что провенские мужчины подшучивали над своими женами, наслушавшимися рассказов о казаках: вот придут скоро к вам «Адонисы в виде медведей Севера или казаков, чья репутация идет впереди них». Когда же провенцы воочию увидят казаков — «бородатых, одетых в шкуры мехом наружу, с пистолетами за поясом и длинными пиками в руках» — они убедятся, что беженцы их не обманывали. См.: Pasques. Journal de Provins… Р. 196.

245

Ibid. Р. 199.

246

Ibid.

247

Ibid. Р. 198. Жители Компьена также полагали, что им не избежать оккупации: в Компьене царили мрачные настроения, будущее рисовалось в самых темных тонах. Расположение города на берегу Уазы, на пересечении нескольких дорог, давало все основания полагать, что противник захочет овладеть этим пунктом. См.: Escuyer. Op. cit. P. 633.

248

«Наконец отступающая французская армия прошла 13 января через Люневилль. Все функционеры, за исключением мэра, последовали за ней 14 января. Ожидалось, что в этот день придет враг». См.: Guibal Ch.-А. Journale de ce que j’ai vu ou fait de plus remarquable depuis l’âge de six ans et demi // Le Pays lorrain. 1925. T. 17. Р. 293.

249

Цит. по: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 63.

250

Дело даже не в скорости продвижения союзников, а в том, что политика государства обязывала газеты скрывать ту скорость, с какой отступали французские войска. См.: Tondu-Nangis H. La bataille de Montereau (16 fevriere 1813) // De la campagne de Saxe à la campagne de France. Lettres et souvenirs (1813–1814). Р., 2000. Р. 88. Известие, что враг перешел границы Франции, жители г. Шомона получили 4 января. Их главное тогдашнее чувство местный краевед Эмиль Жолибуа охарактеризовал как «растерянность» (consternation): власти молчали почти весь день. См.: Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 317.

251

Мортонваль, описывая капитуляцию Парижа, отмечает, что газеты и официальные бюллетени еще тщились вселить в парижан надежду, когда вдруг толпы крестьян, бежавших от казаков, наводнили парижские бульвары. См.: Mortonval [Guesdon A.F.]. Campagnes de France, 1814 et 1815. Р., 1826. Р. 139–140.

252

«В городе ходили страшные слухи о том, что русские солдаты жаждут отомстить за пожар Москвы 1812 года и сжечь Париж». См.: Мильчина В.Н. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. М., 2013. С. 9. Несмотря на все эти слухи, в Париж стекались со своим скарбом крестьяне из близлежащих деревень.

253

Шарль-Франсуа Гюибал (1781–1867), нотариус. Шарль-Андрэ Гюибал (1807–1887), будущий инспектор мостов и дорог.

254

Guibal Ch.-A. Op. cit. P. 293. Слухи могли быть и обнадеживающие: «В последние дни февраля много говорили, что союзники разбиты». См.: Ibid. Р. 294.

255

Devisme J. Histoire de la ville de Laon. Laon, 1822. Р. 189.

256

Sourdat. Op. cit. Р. 485.

257

Creveaux Е. L’occupation étrangère dans le département de l’Aisne en 1814 et 1815 // Études et documents divers. Р., 1936. Р. 174.

258

Pasques. Journal de Provins… Р. 196.

259

«Простые люди и знаменитости, сторонники Наполеона и убежденные монархисты — все ожидали страшного мщения со стороны вражеских армий». См.: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 18.

260

Р. Дотёйль уверял, что особый трагизм ситуации придавало то, что к городу движется не просто враг, а русская армия с ее казаками, которые были почти варварами. См.: Dauteuille R. L’occupation russe et prussienne à Saint- Quentin en 1814 // Fédération des Sociétés d’Histoire et d’Archéologie de l’Aisne. Mémoires. T. XXXI. Chauny, 1986. Р. 104.

261

Но существовали опасения и другого рода: цивилизация, покоренная варварами, может перестать существовать или, по меньшей мере, будет варваризована. Как пишет современный исследователь этого вопроса Ж. Антрэ, «французы опасались, как бы те, кого они рассматривали как рабов, не сделали бы рабами и их самих». См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées… Р. 227.

262

«Одно только имя казаков вселяло внезапный и непроизвольный ужас. Я видел двадцать тысяч человек, готовых отступить и броситься спасаться бегством при крике одного труса: „Вон казаки!“». См.: Bausset L.F.J. Mémoires anecdotiques sur l’intérieur du palais et sur quelques événemens de I’Empire, depuis 1805 jusqu’au 1er mai 1814, pour servir à l’histoire de Napoléon. 4 vol. Paris, 1827–1829. T. 2. Р. 157. Их «имя и облик сеяли ужас и подавляли волю к сопротивлению». См.: Beauchamp A. Histoire de la campagne de 1814: et de la restauration de la monarchie française. Р., 1815. T. 1. Р. 150.

263

Jégo Y. La campagne de France 1814. Р., 2013. Р. 37.

264

Цит. по: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 19.

265

Батюшков К.Н. Сочинения. СПб., 1886. Т. 3. С. 246. См. также: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 56.

266

Sourdat. Op. cit. P. 483.

267

Возможно, имеется в виду сдача Утрехта, Вильгельмштадта, капитуляция Лорсе в Герлрюденберге 9 декабря и поражение Лефевра-Денуэтта 20–21 декабря под Бредой.

268

Ibid. Р. 483.

269

Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814. URL: histo52. blogspot.ru/2010/04/souvenirs-dun-notable-langrois-en-1814.html (дата обращения: 9 мая 2018 г.). Это были части Гиулая, прибывшие в Везул 7 января и выдвинувшиеся из Везула на Лангр 9 января.

270

Sourdat. Op. cit. P. 484.

271

Charton Ch. Histoire vosgienne. Souvenirs de 1814 à 1848 // Annales Société d’émulation du département des Vosges. 1868. T. 13. Р. 240. Шартон, описывая события в округе Эпиналя в январе 1814 г., много цитировал манускрипт аббата Фиеля, бывшего кюре Таона, который, в свою очередь, пересказывал воспоминания Буржуа (Bourgeois) — кюре из Игне, очевидца событий. Информацию Шартона потом активно использовал Ф. Бувье, автор самой подробной работы о вторжении в Вогезы. См.: Bouvier F. Op. cit. P. 20. Конечно, не все вогезцы реагировали на это известие так, как эпинальцы. В Ротау, например, нашелся пылкий патриот Николас Вольф, который энергично взялся за организацию партизанского отряда. См.: Save G. Nicolas Wolff et la Défense de Rothau en 1814 // Bulletin de la Société Philomatique Vosgienne. 1886. T. 12; Nerlinger Ch. Nicolas Wolff et la défense des Vosges 1814–1815. Strasbourg, 1897.

272

Charton Ch. Op. cit. Р. 240.

273

B 42 км к северо-западу от Страсбурга. Департамент Мёрт.

274

Патриотичный мэр обещал префекту, достойно встретить казаков: «…Трудно вообразить лучший общественный дух, чем тот, которому я являюсь свидетелем ежедневно». Фальсбург действительно окажет союзным частям сопротивление. См.: Chuquet А. L’Année 1814. La campagne de France. Les alliés à Paris. Aux mois d’avril et de mai. En Alsace. Quelques généraux. L’île d’Elbe. Le congrès de Vienne. Lettres et mémoires. Р., 1914. Р. 77. См. так же: Napoléon, la dernière bataille. Témoignages 1814–1815. Р., 2014.

275

Конечно, все относительно: и скорость распространения слухов, и скорость кавалерии. В литературе часто можно встретить замечания о быстроте, с какой союзники двигались в глубь Франции и одновременно укоры в адрес Богемской армии, продвигавшейся якобы из-за интриг ее главнокомандующего Шварценберга медленно. Потом за медлительность будут пенять и М.И. Платову… Понятно, что у каждого стратега свои представления о скорости наступления, которая, однако, определяется не только политическими расчетами главнокомандующего, но и конкретной военно-стратегической ситуацией. И в Богемской, и в других армиях бывало такое, что «летучие отряды» вовсе не «летали», а по нескольку дней вроде бы топтались на месте. Дневные переходы отряда казаков под командованием Тоттенборна в конце 1813 — начале 1814 г. составляли от 3 до 6 миль. И к нему, кажется, в этой связи никто никаких претензий не предъявлял. См.: РГВИА. Ф. 846. Оп. 1. Д. 4124. Л. 40-41об.

276

Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 79.

277

Laforet A. Un Souvenir de collège. Les cosaques à Juilly en 1814 // Revue de Marseille et de Provence. 1866. T. 22. Р. 242.

278

Pingaud L. Les français en Russie et les russes en France: l'ancien régime, l’émigration, les invasions. Р., 1886. Р. 389.

279

Jouvencel de. Les Alliés à Versailles. (1814–1815). Exposé des événements qui ont eu lieu dans la Ville de Versailles, à la fin de mars et dans les premiers jours d’avril 1814, à I’époque mémorable de l’entrée des armées des puissances alliées // Revue de l’histoire de Versailles et de Seine-et-Oise. Versailles, 1914. Р. 152.

280

Ж. Мале так излагает очередность событий: «20 декабря 1813 г. одна армия союзников вступила в Базель, 1 января 1814 г. другая перешла Рейн; и очень скоро (курсив мой. — А. Г.) враг был под стенами Парижа». См.: Mallet J. Extraits des souvenirs // Le Carnet historique et littéraire. Revue mensuelle rétrospective et contemporaine. T. 2. Juillet-décembre. Р., 1898. Р. 874–875.

281

Pasques. Journal de Provins… Р. 199.

282

Разделим озабоченность Яна Плампера, стремящегося «предостеречь Клио от беззаботных заходов на территории других гуманитарных наук и от легкомысленных заимствований из области экспериментальной психологии». См.: Плампер Я. История эмоций. М., 2018. С. 265.

283

При этом будем учитывать, что память хрупка и непостоянна, она не является хранилищем информации, как библиотека. Каждый раз, когда мы вспоминаем о пережитом, какие-то детали в нашем воспоминании меняются. Это касается и травмирующих воспоминаний или, как их называют иногда психологи, «воспоминаний-вспышек». Люди уверены, что их воспоминания о пережитом стрессе правдивы, но это относится, как правило, к воспоминаниям-фактам (например, встреча с казаками), воспоминания о пережитых личных эмоциях примерно на 50 % ошибочны.

284

С методологической точки зрения к истории эмоций чаще всего применяются два полярных подхода: универсалистский (экзистенциальный) и социально-конструктивистский. Универсалисты из когнитивной психологии или сторонники концепции «психического единства человечества» Ф. Боаса будут утверждать, что это «обычные» эмоции, врожденные, автоматические, т. е. те, которые всегда и везде испытывали люди при виде врага. Конструктивисты из антропологии и этнологии заговорили бы о специфике эмоций, обусловленной обстоятельствами места и времени, что в эмоциях есть место воображению, что у разных культур есть много общего в представлении о чувствах, но есть и специфика, что есть еще и эмоциональная оценка «Другого», которая будет зависеть от культуры, групповой принадлежности, личных особенностей: формы эмоций несут на себе следы разных культур. Как писал Л. Февр, нам еще предстоит выяснить, что означало слово «ярость» в эпоху Наполеона и как выглядел прилюдный приступ ярости. См.: Февр Л. Чувствительность и история // Он же. Бои за историю. М., 1991. С. 111. Перспективным в этой связи представляется подход Уильяма М. Реди, занимающегося изучением представлений о «чести» во Франции начала XIX в. и пытающегося примирить универсалистский и конструктивистский подходы. См.: Reddy W.M. The Invisible Code Honor and Sentiment in Postrevolutionary France, 1814–1848. Berkeley; Los Angeles, 1997.

285

Драматичности моменту первой встречи придавало и отсутствие на ней представителей наполеоновских властей, с захватчиками приходилось вступать в переговоры мэру и членам муниципалитета. Прибытие иностранных войск в ту или иную коммуну было, как подметил Ж. Антрэ, критическим моментом: правительственная администрация в этот момент часто отсутствовала, порядок поддерживать было некому, а контакт с неприятелем и реквизиции были неизбежны. См.: Hantraye J. Ор. cit. Р. 31, 223–224.

286

Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 78.

287

Steenackers F.-F. L’invasion de 1814 dans la Haute-Marne. Р., 1868. Р. 155–156.

288

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 39.

289

Houssaye Н. Op. cit. Р. 47.

290

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары… С. 28.

291

Он же. Описание похода во Францию… Ч. 1. С. 60–61. «Народ здесь весьма равнодушен и убог. Если его не мучить, он оставит нас в покое», — писал Нессельроде из Лангра 14 января. Цит. по: Рей М.-П. 1814. Царь в Париже… С. 58.

292

Houssaye Н. Ор. cit. Р. 15–16.

293

Juste Th. Le soulèvement de la Hollande en 1813 et la fondation du royame des Pays-Bas. Bruxelle, 1870.

294

Записки генерала В.Н. Левенштерна // Русская старина. 1902. Т. 111. № 7. С. 191.

295

Так, жители Лиона развлекались, глядя на битву 20 марта 1814 г. при Лимоне. См.: Croyet J. 1814: L’armée de Lyon. URL: // http://sehri.over-blog.fr/article-1814-dans-l-ain-121006621.html (дата обращения: 14 января 2018 г.).

296

Петерс Т. С полей сражений. 1812–1815 гг. М., 2012. С. 275.

297

Guyot Ch. Souvenirs de la première invasion d’après le journal de Charles d’Éspinal, maire de Fouchécourt, 25 décembre 1813-1er mai 1814 // Mémoires de l’Académie de Stanislas (Nancy). 1912. T. 10. Р. 128–146. Это не публикация источника как таковая, а пересказ воспоминаний Шарля д’Эспиналя.

298

Lebert Н. Souvenirs de 1813 et de 1814. Extraits d’un journal // Revue d’Alsace. 1856. T. 7. См. переиздание с небольшим вступительным комментарием в сб. П. Робена: Lebert H. Souvenirs de 1813 et de 1814. Extraits d’un journal // 1814: la guerre racontée par les témoins / Textes présentés par Pierre Robin. Р., 2004. Р. 13–27.

299

Escuyer. Op. cit. Р. 59.

300

Цит. по: Steenackers F.F. Op. cit. P. 233, note.

301

Dardenne Р. Le récit d’un civil dans la campagne de France de 1814. Les «Lettres historiques» de Pierre Dardenne (1768–1857) / éd. J. Hantraye. Р., 2008. Р. 15.

302

Ibid. Р. 15–16.

303

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 203.

304

Цит. пo: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 204. Это же сравнение с Картушем использовал, без всякого указания на источник, А. Дюран. См.: Durand А. Napoléon à Fontainebleau: choix d’épisodes. Fontainebleau, 1850. Р. 134.

305

Lioret G. 1814–1815 à Moret et dans les environs. Fontainebleau, 1904. Р. 32–33.

306

Письмо Дардена от 30 января обильно цитируется у Ф.Ф. Стинакера и у М.-П. Рей.

307

О вооружении казаков подробно описано у А.В. Венкова. См. Венков А.В. Казаки против Наполеона. От Дона до Парижа. М., 2013.

308

Командование следило за тем, чтобы в каждом казачьем отряде имелись люди, способные изъясняться на иностранных языках. Ф.К. Теттенборн пишет из Бремена 2 февраля 1814 г. Винценгероде, чтобы ему прислали вместе с подкреплением майора Dedeneff, так как его дежурный офицер Шульц заболел, а «других офицеров, говорящих на двух языках», у него нет. См.: РГВИА. Ф. 846. Оп. 1. Д. 4124. Л. 32.

309

Еще в декабре 1813 г. Ф.К. Теттенборн жаловался на крайне неудовлетворительное состояние обмундирования подчиненных ему казаков, в частности острую нехватку одежды, подходящей для этого времени года. См.: РГВИА. Ф. 846. Оп. 1. Д. 4124. Л. 31 об. Жаловались на плохое снабжение русских войск и другие командиры. Например, командир Черниговского пехотного полка П.С. Протопопов, воевавший в кампанию 1814 г. в составе корпуса В. Вюртембергского, писал о плачевном состоянии обмундирования русских солдат: «…несмотря на зимнее время в летних еще панталонах: шинели и сапоги оборваны, <…> тогда как австрийские войска берут обувь и сукно во всех местах, где проходят». Цит. по: Смирнова Л.И. Дневник П.С. Протопопова, командира Черниговского пехотного полка (декабрь 1813 — апрель 1814) // Освободительные походы русской армии 1813–1814 гг. в истории России и Европы. М., 2014. С. 266.

310

Boigne. Récit d’une tente. Mémoires de la comtesse de Boigne. Paris, 1921–1923. T. 1. Р. 301. Цит. по: Рей М.П. Царь в Париже… С. 177.

311

Duval R. Chroniques villageoises. L’occupation de Neufchâteau par les armées coalisées en 1814. URL: http://www.histoire-empire.org/chroniques/neuchateau/neuchateau_1814.htm (дата обращения: 23 февраля 2013 г.).

312

Marigny. Paris en 1814: journal inédit de Mme de Marigny. Р., 1907. Р. 61–62. Цит. по: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 174.

313

Rogeron L. Les Cosaques en Champagne et en Brie. Récits de l’invasion de 1814, racontés d’après les contemporains, les autres modernes, des documents originaux. Р., 1905. Р. 48. Л. Рожерон здесь пересказывает дневник аббата Паске без ссылки на оный.

314

Эту фразу Рожерон, видимо, заимствовал из дневника аббата Паске. См.: Pasques. Journal de Provins… Р. 195–234.

315

Ibid. Р. 200.

316

Подробнее см.: Иванская Л.Н. Психологические закономерности идентификации лица. СПб., 2006.

317

Записки генерала В.И. Левенштерна… С. 191.

318

Цит. по: Steenackers F.F. Op. cit. Р. 226, 233, note.

319

См.: Февр Л. Цивилизация: эволюция слова и группы идей // Февр. Л. Бои за историю. М., 1994. С. 249.

320

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 211.

321

Blondeau В. Ор. cit. Заметим, что предметом научных изысканий Блондо была местность, оккупированная преимущественно австрийскими войсками. А местное население далеко не всегда было способно отличить речь хорватского ополченца от, например, башкира.

322

Dardenne Р. Ор. cit. Р. 63.

323

Duval R. Op. cit.

324

Melleville М. Histoire de la ville de Laon et de ses institutions. 2 v. Р., 1846. T. 2. Р. 371.

325

Tableau historique des atrocités… Р. 4.

326

Bordot J.G. Napoléon en Champagne: épisodes de l’invasion de mil huit cent quatorze. Р., 1854. Р. 131.

327

Существует анекдот, что русское «Ура!» французы первоначально восприняли как «ломаное» «о ра», что можно перевести как «На крысу!». Это их оскорбило, и в ответ французы стали кричать «На кошку», что звучит как «оша». Шарлотта Краусс, ссылаясь на словарь Робера, пишет, что слово «ура» стало одним из самых употребляемых (наряду с «квасом», «водкой», «самоваром» и т. п.) среди тех лексем, что были заимствованы французами у русских с 1814 г. См.: Krauss Ch. Op. cit. P. 11.

328

С. Петин описывает стычку казаков из императорского конвоя с французской пехотой из дивизии Пакто под Фершампенуазом: «Молодецкий боевой гик казаков оглушил французскую пехоту раньше, нежели она успела как следует свернуться в каре…» См.: Петин С. Собственный Его Императорского Величества Конвой: Исторический очерк. СПб., 1899. С. 28.

329

Bausset L.F.J. Mémoires anecdotiques sur l'intérieur du palais et sur quelques événemens de l’Empire, depuis 1805 jusqu’au 1er mai 1814, pour servir à l’histoire de Napoléon. 4 vol. Р., 1827–1829. T. 2. Р. 99, 115.

330

Lecointe de Laveau G. Moscou avant et après l’incendie, notice contenant une description de cette capitale, des mœurs de ses habitants, des événements qui se passèrent pendant l’incendie. Р., 1814. Р. 136, 157.

331

«Неужели вы думаете, — обратился к оставшимся в телеге варвар, — что я прикажу остановиться, чтобы подобрать ее?!» См.: Ibid. Р. 135.

332

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

333

Nicolet H. G. Histoire de Melun. Melun, 1843. Р. 524.

334

Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Франции в 1814 году. СПб., 1845. С. 21.

335

Верхний Рейн (главный город — Кольмар) и Нижний Рейн (главный город — Страсбург) — два департамента на территории исторического региона Эльзас. По закону от 17.02.1800 о реорганизации управления территорией Французской Республики в департамент Верхний Рейн входило 5 округов: Кольмар, Бельфор, Алткирх, Поррентрюи, Делемон. См.: Lévy-Schneider L. Les habitants de la rive gauche du Rhin et la France sous le premier empire // La Révolution française. 1902. T. 42. Р. 143–166, 233–259; Darmstâdter Р. Die Verwaltung des Unter-Elsass (Bas Rhin) unter Napoléon I, 1799–1814 // Zeitschrift fur die Geschichte des Oberrheins. 1903. Bd. 57. S. 286–330, 538–563; 1904. Bd. 58. S. 122–147, 284–309, 631–672.

336

Крепости на берегу Рейна: Форт Мортье — в 2,5–3 км от Нёф-Бризах, Юненг — в 3,5 км от Базеля. Часть границы от Базеля до Гермерсхайма была защищена двойной линией крепостей: первая линия располагалась непосредственно на берегу Рейна, вторая — у подножия Вогезских гор (Бельфор, Ландау, Шлеттштадт, Виссембург). Наполеон утверждал, что нужно быть сумасшедшим, чтобы атаковать Эльзас.

337

Эти письма опубликованы у А. Бошана. См.: Beauchamp А. Ор. cit. T. 1. Р. 352–353.

338

Как писал А. Шюке, «Эльзас, немецкий по языку, привычкам и нравам, оказался французским в сердце и душе». См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 8, 23–24. Полковнику Шанселю предлагали 500 000, крест Марии Терезы и имение в Австрии. См.: Sadoun В. L’Alsace sans la campagne de France // La Revue Napoleon. 2013. N 11. Р. 32.

339

Sadoun B. Op. cit. Р. 29.

340

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. La campagne de France. 4 v. Paris, 1913–1935. T. 2. Р. 311. Слухи о «грабежах» союзников на территории немецких земель активно распространяла наполеоновская пропаганда.

341

В 7,5 км к юго-востоку от Нёф-Бризах на берегу Рейна.

342

В 3 км к югу от Неф-Бризах.

343

Bargeton R. Le Haut-Rhin en 1813–1815, invasion, occupation, liberation. Le témoignage du préfet du Département Auguste Joseph Baude, comte de La Vieuville // Annuaire de la Sociètè histique et littéraire de Colmar. 1971. N 21. Р. 70. У A. Шюке это выглядело более гротескно и комично. Когда золото не помогло, в ночь с 17 на 18 декабря австрийский отряд от 500 до 600 человек из корпуса Гиулая перешел Рейн и предпринял попытку захватить Нёф- Бризах. Густой туман мог способствовать успеху операции, но австрийцы увлеклись разграблением пригородов: элемент неожиданности был утрачен, и им пришлось вернуться обратно на правый берег Рейна с добычей белья, телят и коз… См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 25.

344

15 км на северо-восток от Мюлуза.

345

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 1. P. 329–330.

346

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 16–17.

347

Heyer V. Dernières batailles napoléoniennes dans le Haut-Rhin: invasions de 1813, 1814 et 1815. Réchésy, 2009. Р. 26.

348

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 32. Вейль критиковал К. Шварценберга за такую диспозицию: «Панегиристы Шварценберга так и не нашли ни одного разумного довода, чтобы оправдать эту его диспозицию». Речь о том, что, по мнению Вейля, более рационально было бы попридержать V австро-баварский корпус графа Вреде, пока не выстроятся в линию части IV германского союзного корпуса кронпринца В. Вюртембергского и австрийские колонны. По мнению Вейля, это спасло бы отряд Шайблера от того «урока», который он получит под Кольмаром 24 декабря. Правда, тогда не захватили бы такие «хибары» (вообще-то замки. — А. Г.), как Бламон и Ланскрон, но зато и не раскрыли бы преждевременно французам направление, по которому должно было развиваться наступление. См.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 16–17.

349

Отряд под командованием Шайблера еще до вторжения во Францию играл роль отдельного летучего отряда при австро-баварской армии Вреде. И в отряде этом уже были офицеры, состоявшие на русской службе. Так, в момент марша австро-баварской армии на Ганау 26 октября донесения от Шайблера о передвижениях войск маршала Нея доставил Вреде русский капитан Бергман. См.: Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 1. P. 339. Еще в начале ноября на переговорах во Франкфурте был поставлен вопрос о создании для войны на территории Франции партизанских отрядов, и отряд Шайблера станет «одним из тех отрядов, что Шварценберг создаст для разведки местности и наблюдения за врагом». См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 43.

350

Историю этого полка см.: Amon von Treuenfest G. Geschichte des k.k. 11. Husaren-Regiments Herzog Alexander von Württemberg. 1762 bis 1850 Szécler Grenz-Huszaren. Wien, 1878.

351

Amon von Treuenfest G. Op. cit. S. 271. Осенью 1813 г. 1-й эскадрон 1-го дивизиона 4-го гусарского полка входил в состав летучего отряда Э. Мейнсдорфа-Пуйи вместе с казачьими полками Д.Ф. Горина 1-го и О.В. Иловайского 10-го. См.: Рефи А. Императорско-королевские гусары на последнем этапе освободительных войн (1813) // Российская империя и монархия Габсбургов в Наполеоновских войнах: взгляд из Венгрии. СПб., 2014. С. 225–226.

352

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 16. о том же см.: Heyer V. Op. cit. Р. 25. Энгель указывал общую численность отряда Шайблера в 872 чел.: численность казаков в 632 чел. указана им по данным на 6 января 1814 г., которые он взял у М.И. Богдановича. См.: Engel К. Colmar im Feldzuge von 1813/14. Colmar, 1903. S. 28. Однако эти данные не учитывают потерь, понесенных казаками до 25 декабря. Завышены и данные Лефевр де Беэна, который насчитал в отряде Шайблера 50 гессен-гомбурских гусар, 100 цеклеровских гусар, 90 баварских шеволежеров, 400 казаков 1-го и 2-го донских полков, но при этом оговорился, что к этому отряду в 640 чел., видимо, были присоединены и другие части, ибо после боя среди пленных и погибших были обнаружены «гессенские гусары полка „Принцессы“», баварские драгуны полка «Принца Карла» (полк «Принц Карл» был пехотным. — А. Г.), австрийские кирасиры полка «Гогенцоллерн». Итого — около 800 чел. См.: Lefebvre de Behaine F.-A.d-E. Op. cit. T. 2. P. 340. M. Лежьер на начало декабря вообще насчитал только в казачьих полках 780 чел., а у баварцев и австрийцев — 250 чел. Итого, по его мнению, в отряде Шайблера получается было 1030 чел. См. Leggiere М.Ѵ. The Fall of Napoleon. T. 1. Cambridge, 2007. Путаница не только с количеством человек в отряде, но даже с его составом. Л.М. Блэзон писал: «В смешанный отряд Шейблера входили два полка казаков, эскадрон гусар Цеклера, эскадрон баварских шеволежер, 50 пехотинцев из полка Гессен-Хомбургского». См.: Blaison L.M. Un défenseur alsacien en 1814. Le premier siège de Belfort et le commandant Legrand. Paris, 1912. Р. 61. В партизанский отряд полковника Шайблера зачислен и «Национальный полевой батальон Ансбаха». См.: Попов А.И. Австро-Баварская армия // Заграничные походы русской армии 1813-14 гг.: Энциклопедия. В 2 т. М., 2011. T. 1. С. 16. Никаких следов присутствия пехоты в летучем кавалерийском отряде Шайблера во время его движения на Кольмар мною не обнаружено.

353

Речь идет о Донском казачьем полке войскового старшины (в 1814 г. — уже подполковника) Дмитрия Филипповича Горина 1-го и Донском казачьем полке полковника Темура Булатовича Эльмурзина. После смерти Эльмурзина с марта этот полк возглавит полковник Александр Николаевич Рубашкин 1-й. М.И. Богданович, ссылаясь на рапорт от 25 декабря (по юлианскому календарю) Барклая де Толли о состоянии войск, указывал численность полка Горина 1-го в 353 чел. и полка Эльмурзина в 279 чел. Эти полки, как указано в рапорте, были тогда прикомандированы к отряду «австрийского полковника Менсдорфа». См.: Богданович М.И. История войны 1814 года… Т. 2. С. 15. Имеется в виду отряд Э. Менсдорфа-Пуйи, который действовал в составе Богемской армии с августа 1813 г. на коммуникациях между Дрезденом и Лейпцигом.

354

Kaeppelin R. Colmar, de 1814 à 1871, récits d’un vieux Colmarien. Paris, 1889. Р. 31.

355

Lebert Н. Souvenirs de 1813 et de 1814. Extraits d’un journal // Revue d’Alsace. 1856. T. 7. См. переиздание с небольшим вступительным комментарием в сборнике П. Робена: Lebert Я. Souvenirs de 1813 et de 1814. Extraits d’un journal // 1814: la guerre racontée par les témoins / Textes présentés par Pierre Robin. Paris, 2004. Р. 13–27. Далее цитирование по этому изданию.

356

При этом автор откровенно признавался, что он сделал лишь «обзор» событий, он лишь хотел напомнить читателям о «славных страницах истории потерянных после франко-прусской войны территорий». См.: Kaeppelin R. Op. cit. P. 2.

357

Cassagne P. de. Invasion de 1814 dans le département des Vosges. Correspondance inédite du général Cassagne // Annales de la Société d’émulation du département des Vosges. 1877. T. 16.

358

Thielen M. Erinnerungen aus dem Kriegserleben eines 82 jährigen Veteranen der österreichischen Armee, mit besonderer Bezugnahme auf die Feldzüge der Jahre 1805, 1809, 1813, 1814, 1815. Nebst einem Anhänge die Politik Oesterreichs vom Jahre 1809 bis 1814 betreffend. Wien: Braunmüller, 1863. S. 172. Французское издание появилось не так давно: Thielen М. Souvenirs du guerre d’un vétéran autrichien sur les campagnes de 1805 à 1815. Paris, 2003. См. также предыдущую работу Тиелена: Thielen М. Der Feldzug der verbündeten Heere Europa‘s 1814 in Frankreich unter dem Oberbefehle des k.k. Feldmarschalls Fürsten Carl zu Schwarzenberg. Wien, 1856. Отряд Шайблера в этих мемуарах упомянут только один раз, а сражение при Сент-Круа-ан-Плен вообще не упомянуто.

359

Völdemdorff und Waradein Е. Rückerinnerungen an die Jahre 1813 und 1814. München, 1818.

360

Petiet A.-L. Journal historique de la division de cavalerie légère du 5e corps de cavalerie, pendant la campagne en 1814. Paris, 1821.

361

Bemhardi T. Denkwürdigkeiten aus dem leben des kaiserlichen russischen Generals der Infanterie Carl Friedrich Grafen von Toll. 4 bd. Leipzig, 1856–1858. Работа, которую использовал, впрочем, еще и М.-А. Вейль.

362

Hiller F. Geschichte des Feldzuges 1814 gegen Frankreich unter besonderer Berücksichtigung der Anteilnahme des königl. Württemberg. Stuttgart, 1893.

363

Oesterreichischte militärische Zeitschrift. 1837. N 7; 1841. N 10.

364

Engel K. Colmar im Feldzuge von 1813/14. Colmar, 1903.

365

Plotho C. von. Der Krieg in Deutschland und Frankreich in den Jahren 1813–1814. 4 bd. Berlin, 1817–1818; Fabrice F. von. Das Königlich Bayerische 6. Infanterie-Regiment Kaiser Wilhelm, König von Preußen. 2 bd. München, 1886, 1896;

366

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. La campagne de France. 4 v. T. 1. Napoléon et les alliés sur le Rhin. T. 2. La défense de la ligne du Rhin: novembre 1813 à janvier 1814. T. 3. L’invasion: décembre 1813 — janvier 1814. T. 4. L’invasion: décembre 1813 — janvier 1814: préparation de la contre-offensive. Paris, 1913–1935. Первый том посвящен операциям 1813 года и заканчивается описанием перехода союзников через Рейн. Обмолвившись о грабежах союзниками баденских крестьян, Беэн в другом месте, не уточняя источники своей информации, как бы походя, утверждал, что швейцарских крестьян также грабили: «Если австрийцы проявили себя в целом грубыми и требовательными, но дисциплинированными, то казаки из партизанского отряда Шайблера взяли за правило грабить и учинили множество бесчинств». См.: Lefebvre de Behaine F.-A.d-E. Op. cit. T. 1. P. 556.

367

Bargeton R. Le Haut-Rhin en 1813–1815, invasion, occupation, libération. Le témoignage du préfet du Département Auguste Joseph Baude, comte de La Vieuville // Annuaire de la Sociètè histique et littéraire de Colmar. 1971. N 21. Р. 57–84; 1972. N 22.

368

Correspondance d’Auguste Joseph Baude, comte de La Vieuville, préfet du Haut-Rhin, avril 1813-avril 1815 / [publ. par] René Bargeton. Colmar, 1983.

369

Heyer V. Op. cit. Упомянем еще статью Эдмона Борокко в газете d’Alsace (Borocco E. Quand les dragons d’Espagne du général l’Héritier affrontaient les cosaques // d’Alsace. 17.08.1962. Р. 4) и анонимную публикацию на немецком языке в газете Dernieres nouvelles d’Alsace, идентифицируемую Винсентом Хейером в его библиографии как статья того же Эдмона Борокко (Episoden aus fer Schlacht von Ste-Croie-en-Plain am. 24 Dezember 1813 // Dernieres nouvelles d’Alsace. 15.09.1985. N 215). Кольмар — родина французского генерала Ж. Раппа, и эта статья имеет подзаголовок «По следам генерала Раппа».

370

Что касается действий отряда Шайблера, автор излагает события по книге А. Шюке.

371

Sadoun В. Op. cit. Р. 29.

372

Muller Cl. «Vive l’empereur!» L’Alsace napoléonienne 1800–1815. Strasbourg, 2012.

373

Мильчина В. Международная конференция «Русские во Франции, 1814 год: факты, литература, мемуары» (Париж, 16–17 сентября 2014 г.) // Новое литературное обозрение. 2015. № 5. С. 418. Видимо, ситуацию не исправила организованная Обществом истории и генеалогии Сент-Круа-ан-Плен в конце 2013 г. конференция «Политический и военный контекст сражений у Сент-Круа-ан-Плен 24 и 31 декабря 1813 года». См.: Société d’Histoire et de généalogie de Sainte-Croix-en-Plaine. Annuaire. 2013. N 2. По истории оккупации Кольмара в 1815 году см.: Lichtle F. L’occupation autrichienne à Colmar de 1815 à 1818 // Mémoire colmarienne: bulletin trimestriel de liaison de la Société d’histoire et d’archéologie de Colmar. 2011. N 123.

374

Bargeton R. Ор. cit. Р. 58.

375

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. Р. 292.

376

Bargeton R. Op. cit. Р. 58–59.

377

Винсент Хейер, ни на кого не ссылаясь и никого не критикуя, уточнил: на 25 декабря три когорты из Верхнего Рейна общей численностью 374 чел. находились в Юненг, в Нёф-Бризах расположились две когорты, набранные в Вогезах и еще четыре когорты — из Верней Марны, общей численностью в 2235 чел., еще в Юненг и Нёф-Бризах были размещены четыре когорты из Верхней Соны. Итого: три местные когорты и 10 из других регионов. См.: Heyer V. Op. cit. Р. 24.

378

Видимо, к этой мысли склоняется и Б. Садун: 15 декабря жители Страсбурга «довольно спокойно» восприняли приказ разместить на постой от 6 до 8 человек в каждом доме солдат I корпуса. См.: Sadoun В. Op. cit. Р. 32. Впрочем, неясно, а как иначе могли себя повести тогда горожане?

379

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 235. Понятно, что такая ситуация не нравилась жителям и других регионов, о протестах против реквизиций в департаменте Рейн-и-Мозель см.: Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 185. В современной историографии вопрос об экономическом процветании Эльзаса в годы Империи и, тем более, на ее закате, дискуссируется. Одно дело — Страсбург, другое — сельская местность, где крестьянские хозяйства балансировали на грани кризиса, в некоторые годы приходилось закупать зерно в других регионах. Экономический кризис 1810–1812 гг. не обошел стороной и Эльзас, вызвав рост безработицы. Первое впечатление от Эльзаса корнет лейб-гвардии Конного полка Александр Дмитриевич Чертков в своем дорожном дневнике от 14 января выразил следующим образом: «…мы уже во Франции, крестьяне говорят еще на плохом немецком. Они бедны и имеют очень жалкий вид». См.: Чертков А.Д. Дневники 1813–1814 гг. // 1812–1814: Секретная переписка генерала П.И. Багратиона. Личные письма генерала Н.Н. Раевского. Записки генерала М.С. Воронцова. Дневники офицеров Русской армии. М., 1992. С. 445.

380

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. P. 217, 245 и др. Например, как следовало из рапорта секретного агента в Кольмаре, 22-й драгунский полк состоял тогда из 16 офицеров и 137 рядовых при 76 лошадях. См.: Ibid. Р. 292, 218, note.

381

Ibid. Op. cit. T. 2. P. 292, 218, note, 179.

382

Ibid. Op. cit. T. 2. Р. 233.

383

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 245. Лефевр де Беэн критикует приказ маршала Виктора от 10 ноября, полагая, что не все меры для защиты Эльзаса были предприняты. Б. Садун же пишет, что это Наполеон не сильно беспокоился о безопасности Эльзаса, хотя и велел организовать в городах региона национальную гвардию и перевести испанских заключенных вглубь Франции. См.: Sadoun В. Ор. cit. Р. 30.

384

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. P. 262.

385

Ibid. T. 2. P. 262. 11 552 национальных гвардейца на 25 декабря 1813 г., уточняет Садун. См.: Sadoun В. Op. cit. Р. 31.

386

До начала вторжения в прирейнских землях ходили слухи, что Эльзас может быть у Франции отторгнут в пользу немецких государств. Чтобы ослабить Францию, немцы хотели бы провести ее границу по Вогезским горам: границы Германии должны были, по мысли некоторых теоретиков, совпадать с языковыми границами. Вюртемберг вообще откровенно претендовал на Монбельяр, захваченный у него французами накануне Революции. См.: Heyer V. Op. cit. Р. 111. См. также: Lévy — Schneider L. Les habitants de la rive gauche du Rhin et la France sous le premier empire // La Révolution française. 1902. Т. 42. Р. 143–166, 233–259; Darmstädter Р. Die Verwaltung des Unter-Elsass (Bas Rhin) unter Napoléon I, 1799–1814 // Zeitschrift fur die Geschichte des Oberrheins. 1903. T. 57. Р. 286–330, 538–563; 1904. T. 58. Р. 122–147, 284–309, 631–672.

387

Этот «генеральский» аргумент в пользу патриотизма эльзасцев приводит Б. Садун. См.: Sadoun В. Op. cit. Р. 30. «Верность Наполеону» со стороны эльзасцев не следует преувеличивать: сопротивление союзникам оказали лишь укрепленные форты и города, точно так же, как это было и в оккупированных французами городах Германии.

388

Journal de l'Empire. 1813. 17 décembre. P. 2.

389

Ibid. 1813. 29 décembre. Р. 2.

390

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 233.

391

Sadoun B. Op. cit. Р. 30.

392

Bargeton R. Op. cit. P. 66–68.

393

Ibid. Р. 69.

394

Ibid. P. 69–70.

395

Bargeton R. Op. cit. P. 70–71.

396

Ibid. Р. 71.

397

См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 23, 44.

398

С 30 октября Мийо командовал V кавалерийским корпусом, в котором числилось по состоянию на 21 декабря 3819 чел.

399

Начальник штаба дивизии легкой кавалерии V корпуса барон Август- Луи Петие свидетельствовал, что кавалерия французов прибыла 21 декабря в Страсбург. На следующий день стало известно, что противник направил большие силы в базельскому мосту, и маршал Виктор 22 декабря отправил весь V кавалерийский корпус на Кольмар, назначив ему в поддержку несколько батальонов пехоты. 23 декабря ночью французы прошли Шлеттштадт. См.: Petiet A.-L. Op. cit. P. 5.

400

Ныне — Селеста. В 22 км к северу от Кольмара и 47 км к югу от Страсбурга.

401

Шарль Франсуа Швейсгут (1769–1847) был назначен военным комендантом Шлеттштадта 13 сентября 1813 г. Осада Шлеттштадта баварскими войсками под командованием генерала фон Папенхейма начнется 5 января 1814 г. Фраза из переписки Швейсгута с Папенхеймом о сдаче города с 1919 г. красуется на мемориальной доске на страсбургских воротах Шлеттштадта. См.: Bary R. de. Histoire abrégée de Charles Schweisguth «Le grand-père de Sélestat». 1769–1847 // Annuaire Société des amis de la Bibliothèque de Sélestat. 1990. T. 40. Р. 137–146.

402

Письмо обнаружено A. Шюке в Военном архиве. См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 42.

403

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 42. О настроениях в городе и прокламациях властей накануне вторжения см.: Engel К. Op. cit. S. 23–26.

404

Bargeton R. Op. cit. P. 69.

405

В 15–18 км к западу от Кольмара расположены Мюльбаш-сюр-Мюнште и Лютенбах-пре-Мюнште.

406

Lebert Н. Op. cit. Р. 17.

407

Bargeton R. Op. cit. P. 70. Департамент префект в тот момент все же не оставит, так как никаких инструкций на этот счет от министра не пришло. Инструкций просил у министра внутренних дел и мэр Кольмара врач Moрель. Он получит ответ, что в его отъезде из городов на данный момент нет необходимости. См.: Bargeton R. Op. cit. Р. 70.

408

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 329–330.

409

B 25 км южнее Кольмара.

410

Bargeton R. Op. cit. Р. 71.

411

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 332–333; Bargeton R. Op. cit. Р. 71, 72.

412

Bargeton R. Op. cit. Р. 74.

413

B 44 км в северо-востоку от Кольмара по дороге на Страсбург.

414

Батенхайм расположен примерно в 10 км от Мюлуза и 5 км от Энсисхайма.

415

416

Lefebvre de Behaine F.-A.-Е. Op. cit. T. 2. Р. 334–335.

417

«Отряд капитана Шелла (50 гусар и 50 казаков)…». См.: Чиняков М.К. Сент-Круа-ан-Плен // Заграничные походы российской армии 1813–1815 годы. Энциклопедия. Т. 2. С. 430. Такова будет численность отряда Шелла, когда его второй раз отправят на разведку к Кольмару.

418

Lefebvre de Behaine F.-А.-Е. Op. cit. T. 2. P. 336.

419

Bargeton R. Op. cit. Р. 74.

420

Lebert Я. Op. cit. Р. 18.

421

Bargeton R. Op. cit. Р. 74.

422

Lebert Н. Op. cit. Р. 18.

423

Мийо задержался в Гюимаре, ожидая, когда подтянется легкая артиллерия.

424

Из интерпретации событий М. Лежьером можно понять, что эта рота легких пехотинцев так и не была обнаружена и настигнута казаками. См.: Leggiere M.V. Op. cit. P. 272–273.

425

Lebert H. Op. cit. P. 18–19. Каппелен писал, что, когда национальные гвардейцы разбежались, побросав оружие, их командир, якобы, все же произвел в казаков несколько выстрелов. О последствиях этой пальбы не сообщается. См.: Kaeppelin R. Ор. cit. Р. 55.

426

Охрана была необходима и от местных жителей. Лефевр де Беэн привел один любопытный архивный документ: один из городских чиновников, отправленный ранее из Кольмара в районе деревни Штосвихр, был остановлен 15 вооруженными людьми, которые потребовали от чиновника возместить заплаченные ими ранее штрафы. Пришлось посылать солдат, чтобы решить этот конфликт: 12 человек арестовали. См.: Lefebvre de Behaine F.-А.-Е. Op. cit. T. 2. Р. 338.

427

Bargeton R. Op. cit. Р. 74. О попытках преследования до Логельбаха «несколькими казаками» сбежавших из Кольмара функционеров сообщал Лебер. Он писал, что с префектом и генеральным секретарем город тогда покинул и полковник Корбен, исполнявший обязанности командира военного субдивизиона Верхнего Рейна: они все вместе в почтовой карете с эскортом из нескольких жандармов бежали в Ла Путруа (или Путруа). См.: Lebert Н. Op. cit. Р. 20.

428

Bargeton R. Op. cit. Р. 74.

429

Ibid. Р. 19.

430

Cassagne P. de. Op. cit. Р. 242. Сноска публикаторов (которых, видимо, смутило указание: «командир казаков») отсылает читателя к биографии некоего «полковника Ромоненского» (Romonenski), под которым надо подразумевать Эльмурзина, который погибнет в бою. Но речь должна идти не о мифическом «Романенском», а именно об Арнштейне, который действительно на следующий день будет смертельно ранен.

431

Cassagne Р. de. Op. cit. Р. 242. Что же касается повозок с порохом, то судьба их, как мы видели, была иной.

432

Lebert Н. Op. cit. Р. 19–20.

433

Ibid. Р. 21. В. Хайер упомянул еще один эпизод, который, впрочем, может быть истолкован не как попытка ограбления, а как проявление желания побравировать своим военным мастерством и попугать обывателя. Один казак прямо на лошади поднялся по ступеням лестницы мэрии и предстал перед изумленными членами муниципалитета. Направив на них пистолет и пику, он потребовал денег. См.: Heyer V. Op. cit. Р. 30. В. Хейер не указал источник своей информации.

434

Lebert Н. Op. cit. Р. 19.

435

Lebert Н. Op. cit. Р. 20.

436

См.: Chuquet Л. L’Alsace en 1814… P. 44. Каппелен дал свой комментарий: «…кольмарцы избежали угрозы самого жестокого насилия, снабдив провиантом колонну русских и немцев, расположившуюся на базельской дороге». См.: Kaeppelin R. Op. cit. P. 56. В письме от 25 декабря 1813 г. Де Норманди сообщал, что казаки, вступив в Кольмар, объявили о контрибуции с округи в размере 1 млн франков и предупредили, что, если ее не будет, они сожгут город. См.: Cassagne Р. de. Ор. cit. Р. 242. Мемуарист об угрозе поджога города ничего не писал. Миллионная стоимость поставок провианта — также из области фантазии Де Норманди.

437

Явно впопыхах что-то напутали со временем «получения» письма и датировкой событий.

438

Journal de l’Empire. 1813. 30 décembre. P. 2.

439

Bargeton R. Op. cit. P. 74.

440

Lebert H. Op. cit. P. 21.

441

В лучшем случае, это могли быть, как предположил Лефевр де Беэн, французские разведчики. См.: Lefebvre de Behaine F.-А. -Е. Op. cit. P. 338.

442

Ibid. P. 22.

443

Это из газеты: «Уже были готовы подчиниться этим реквизициям и собрались было транспортировать требуемое, как на дороге появились наши бравые драгуны». Они отбросили врага на лье от города. См.: Journal de l’Empire. 1813. 30 décembre. P. 2. Cp.: Heyer V. Op. cit. P. 31.

444

См.: Bargeton R. Op. cit. P. 74; Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 44.

445

Journal de l’Empire. 1813. 28 décembre. Р. 2.

446

Надо читать: «выходил».

447

См. Weil М.-Н. Op. cit. T. 1. P. 18.

448

Cassagne P. de. Op. cit. P. 242. См. У М.-П. Рей упоминается Journal de l’Empire от 8 января. «Гарантируя аутентичность факта», газета передает новости из Кольмара: в Sultz (возможно, имеется в виду Soults-Haut-Rin, что в 20 км к югу от Кольмара) в дом к одному крестьянину зашел казак и попросил сена для лошади, а когда дочь хозяина дома направилась на сеновал, покусился на ее целомудрие. Девушка не растерялась и вытолкнула казака из верхнего окна амбара, а ее отец набросился на насильника с ножом и убил. Затем убийца спокойно отправился в Кольмар, где предложил властям свои услуги по защите города хоть с ножом, хоть с ружьем. Комментируя эту публикацию, исследовательница полагает, что «грабежи и насилия» действительно имели место: с одной стороны, М.-П. Рей понимает, что Journal de l’Empire — продукт наполеоновской пропаганды, а с другой — утверждает, что наполеоновская пропаганда лишь отвечала на пропаганду союзников, демонстрируя расхождение между их миролюбивым декларациями и конкретными фактами (курсив мой. — А. Г.). См.: Rey Р.-М. 1814, un tzar à Paris… Р. 74.

449

2-м драгунским полком командовал полковник Л. Оффмайер; 6-м драгунским — полковник К. Мюнье; 11-м драгунским — полковник Ф.А. Тевене д’Ау. Бригада насчитывала 73 офицера и 971 рядового (1-й и 2-й эскадроны 2-го драгунского полка — 355 чел., 1-й и 3-й эскадроны 6-го драгунского полка — 275 чел. и 1-й, 3-й, 4-й эскадроны 11-го драгунского полка — 337 чел.).

450

Беркейм — уроженец эльзаской коммуны Рибовилле, что расположена в 12 км к северу от Кольмара. Был призван командовать отрядом как конных, так и пеших «партизан».

451

Lebert Н. Op. cit. Р. 20. В Journal de l'Empire за 30 декабря опубликованы новости, поступившие из Кольмара 26 декабря: вражеская легкая кавалерия вступает в каждую деревню с большими предосторожностями, а местные крестьяне из оккупированных деревень регулярно сообщают в штаб- квартиру французов о численности и всех перемещениях этой кавалерии. Пример патриотизма — генерал Берккейм, который первым во главе драгун ворвался в свой родной Кольмар, где его семья была уважаема на протяжении нескольких веков! См.: Journal de l’Empire. 1813. 30 décembre. P. 3.

452

Lebert Н. Op. cit. P. 20; Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 44; Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 339.

453

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. P. 339.

454

В 7 часов утра 24 декабря Лавьёвиль писал, что как только в половине 10-го вечера драгуны освободили город от врага, он тотчас же вернулся на свой пост. Cassagne Р. de. Op. cit. Р. 242, 244. Но писал он это из Ла Путруа, так что ночное веселье в Кольмаре прошло без его участия.

455

Lebert Н. Op. cit. Р. 21.

456

Ibid.

457

Ibid. P. 22.

458

В 7 км от центра Кольмара.

459

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. Р. 338, 340.

460

Lebert Н. Op. cit. Р. 23.

461

Kaeppelin R. Op. cit. Р. 58.

462

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2, P. 341.

463

Journal de l’Empire. 1813. 30 décembre. P. 2.

464

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 45.

465

«Корен» y M.K. Чинякова — опечатка. См.: Чиняков М.К. Указ. соч. С. 430.

466

В эту бригаду входили 1-й эскадрон 13-го драгунского полка полковника М.Ф. Монжино — 216 чел., 1-й, 3-й, 4-й эскадроны 15-го драгунского полка — 310 чел. См.: Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. P. 340.

467

Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 45.

468

См.: Leggiere M.V. Op. cit. P. 272–273. Потом французы буду жаловаться на разграбление и разорение Сент-Круа казаками. У А. Шюке подробностей о разорении казаками Сент-Круа нет. В. Хейер пересказал одну удивительную историю. 24 декабря один раненый офицер из отряда Шайблера, пытаясь укрыться от преследователей, проник в один дом в Сент-Круа-ан-Плен. Хозяин дома из жалости спрятал его в печи для изготовления хлеба, а преследовавшим его французским солдатам сказал, что тот выпрыгнул в выходящее в сад окно и скрылся. Так этот офицер был спасен, а это, в свою очередь, спасет в скором времени все село. Когда 3 января союзники вернулись в Сент-Круа-ан-Плен и пересекали город, неожиданным выстрелом из окна мэрии был убит один из офицеров. Солдаты бросились обыскивать здание, но никого не нашли. Стрелявший таможенник успел бежать и укрыться в церкви. Союзники приказали мэру отыскать стрелка под угрозой сожжения коммуны. От полного разорения жителей Сент-Круа-ан-Плен спасло лишь заступничество перед командованием союзников того офицера, что был здесь спасен 24 декабря. См.: Heyer V. Op. cit. Р. 38.

469

Lebert Н. Op. cit. Р. 23; Kaeppelin R. Op. cit. Р. 58. Р. Кеппелен писал, что французы преследовали неприятеля только до Мейенхайма, где они были вынуждены остановиться, ибо идти дальше к Энсисхайму означало столкнуться с армий более чем в 20 000 человек. См.: Kaeppelin R. Op. cit. Р. 59.

470

Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 45. В «Журнале» А.-Л. Петие описание всех событий под Кольмаром 23–24 декабря уместилось в четыре строчки: во главе колонны французских драгун шла бригада Коллаэрта, которая 24 декабря столкнулась перед Сент-Круа с тысячным авангардом противника под командованием «австрийского партизана» полковника Шайблера. Бригада Монтележье атаковала Сент-Круа и опрокинула противника: 2-й, 6-й, 11-й драгунские полки преследовали его на протяжении двух лье по другую сторону Сент-Круа. См.: Petiet A.-L. Op. cit. Р. 5.

471

Petiet A.-L. Op. cit. Р. 5.

472

Ibid. Р. 6.

473

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 341.

474

Lebert Н. Op. cit. Р. 26, 28.

475

Lebert H. Op. cit. Р. 26, 28.

476

Weil M.-H. Op. cit. Т. 1. Р. 19.

477

Lefebvre de Behaine F.-Л.-Е. Op. cit. T. 2. P. 340.

478

Комендант Швейсгут из Шлеттштадта видел 26 декабря в Кольмаре 88 пленных, из которых 46 были ранены, многие тяжело. Ibid. Т. 2. Р. 341, note.

479

Lebert Н. Op. cit. P. 24.

480

Рапорт опубликован: Journal de l’Empire. 28 décembre 1813. Р. 3.

481

«Казачий полковник Traugwitz, который умер от ран на следующий день в Кольмаре». См.: Petiet A.-L. Op. cit. P. 5. Journal de l’Empire уверяла читателей: мы видели «прибытие 200 раненых и столько же пленных, включая русского генерала, баварского полковника и многих офицеров». Французы возвратили себе 11 повозок пороха, которые прибыли в Кольмар в 9 вечера. См.: Journal de l’Empire. 1813. 30 décembre. P. 2. См. по этому поводу публикацию Бернара Вейса: Weiss В. Petro Romonenski, colonel des cosaques et les autres morts des deux batailles // Société d’Histoire et de généalogie de Sainte- Croix-en-Plaine. Annuaire. 2013. N 2.

482

Lebert Н. Op. cit. Р. 25; Chuquet Л. L’Alsace en 1814… P. 46.

483

Lebert Н. Op. cit. P. 25, note.

484

Kaeppelin R. Op. cit. P. 60. Здесь краевед ссылается на воспоминания местных жителей, а в мемуарах Лебера читаем: «На следующий день крестьяне нашли на поле боя скрючившегося в борозде мертвого казака, который еще держал в зубах свою уже остывшую трубку. <…> Место захоронения получило название Kasakenfeld». См.: Lebert Н. Op. cit. Р. 27–28; Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 47; Heyer V. Op. cit. Р. 31–33. Через сто лет, в 1913 г., силами баварцев, расквартированных в Кольмаре, к северу от Сент-Круа, на месте предполагаемого захоронения казаков, известного тогда в народе как Kosakenloch, была воздвигнута стела в память о павших здесь австрийцах, русских и баварцах. Французы в свою очередь в том же году воздвигли монумент павшим драгунам. Эти коммеморации свидетельствуют о том, что, видимо, произошло смешение в памяти двух сражений — 24 декабря и 31 декабря. См.: Wacker A. La fosse aux cosaques, s’Kasakaloch // Société d’Histoire et de généalogie de Sainte-Croix-en-Plaine. Annuaire. 2013. N 2.

485

Journal de l’Empire. 1813. 28 décembre. P. 3.

486

Энтузиазм драгун, заверял Мийо, тем выше, что их поддерживает все население Верхнего Рейна, благо, что граф Вьёвиль и мэр Кольмара подают всем пример. См.: Journal de l’Empire. 1813. 28 décembre. P. 3. Этот рапорт также перепечатан Лебером в примечаниях к мемуарам. См.: Lebert Н. Op. cit. Р. 26–27, note. Вейль же ссылался на оригинал раппорта Мийо из Военного архива, в котором указаны следующие потери Шайблера: 200 убитых, 300 раненых, 150 пленных. См.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 19.

487

Petiet A.-L. Op. cit. Р. 5.

488

Cassagne Р. de. Op. cit. Р. 242, 244, 248.

489

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 46–47, note.

490

Kaeppelin R. Ор. cit. Р. 59.

491

У А. Шюке значатся как Хиршфельд (Hirschfeld) и д’Артен (d'Artin). См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 46.

492

Lefebvre de Behaine F.-A.-E. Op. cit. T. 2. Р. 341, note.

493

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 19. Если поверить цифрам потерь союзников в некоторых официальных донесениях французов, то после 24 декабря отряда Шайблера вообще больше не должно было существовать!

494

Журнал военных движений и действий российско-императорских и королевско-прусских армий со времени прекращения последнего перемирия, т. е. с 5/17 августа 1813 г. [по 17 марта 1814 г.]. [Б. м.], 1814. С. 63–64. Действительно, сам Шайблер получил три сабельных удара и каким-то чудом избежал плена.

495

Вейль этому рапорту не верил, оценивая потери союзников в три раза больше. Шюке, напротив, «по умолчанию» принял эту цифру. См.: Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 19; Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 47. Цифра в 67 чел. закрепилась и в современной отечественной историографии. См.: Чиняков М.К. Указ. соч. С. 430.

496

См.: Leggiere M.V. Op. cit. P. 100.

497

Среди последних — капитан Лами (Lamy) из 2-го драгунского полка, капитан Сюш (Suche) из 6-го драгунского полка и еще 4 подпоручика. См.: Heyer V. Op. cit. Р. 31–33.

498

Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 20, 21, 24.

499

Капитуляция вечером 24 декабря замка Ландскорн перед отрядом полковника барона Фридриха Треуберга, как сказал Шварценберг, была незначительной выгодой, или, как выразился Вейль, «слабой компенсацией» за поражение отряда Шайблера.

500

В 8,5 км к юго-востоку от Оффербурга.

501

То же, практически слово в слово, см.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 20. И Вейль, и Шюке списали это у Теодора Бернгарди. См.: Bernhardi Т. Denkwürdigkeiten aus dem Leben des kaiserlichen russischen Generals der Infanterie Carl Friedrich Grafen von Toll. 5 bd. Leipzig, 1858. T. IV. P. 135; Heyer V. Op. cit. P. 34–35.

502

Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 47. То же см.: Sadoun В. Op. cit. P. 33.

503

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 19.

504

Ibid. T. 1. Р. 121.

505

В 8,5 км к востоку от Сент-Круа-ан-Плен и в 5,5 км к югу от Нёф- Бризах.

506

На дороге между Десенхеймом и Нёф-Бризах.

507

Ibid. T. 1. Р. 33; Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 50; Heyer V. Op. cit. P. 36.

508

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 31.

509

Ibid. T. 1. P. 35.

510

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 38; Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 60–61.

511

Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 66.

512

Ibid.

513

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. 38.

514

Ibid. T. 1. P. 40.

515

«Казаками Платова» могли именовать какие угодно казачьи (и не только казачьи) части. Видимо, 1-й и 2-й Донские полки казаков продолжали действовать в отряде Шайблера.

516

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 40; Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 66; Heyer V. Op. cit. Р. 40.

517

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 67.

518

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 41–42. То есть Шайблер двигался не прямо из Кольмара на Шлеттштадт, а по южной дороге на Страсбург (куда, думали, и направился Мийо) и. лишь от Марколсхейма направился на Шлеттштадт. Вейль был саркастичен: только полное непонимание ситуации позволяло в штаб-квартирах союзников полагать, что Мийо мог из Кольмара отступать на Страсбург, а не на Шлеттштадт. См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 48.

519

Видимо, Диболсхейм (Diebolsheim) — коммуна на берегу Рейна, на той же дороге на Страсбург, что и Марколсхейм.

520

Ibid. T. 1. Р. 49.

521

Ibid. T. 1. Р. 60.

522

Ibid. T. 1. Р. 69, 74.

523

Ibid. T. 1. Р. 78.

524

10 января имела место схватка с французами в районе Сен-Маргерит и Сен-Дье, в которой принимали участие и казаки. С той поры в Сен-Дье сохранилось захоронение, известное как «кладбище казаков». См.: Bardy H. Les Allies dans les cantons de Saint-Dié et de Fraize (janvier 1814) // Bulletin Société Philomatique Vosgienne. 1876. N 2. Р. 98–109.

525

Везуль — город в 90 км к западу от Мюлуза. Как о нем выразился в своем дорожном дневнике корнет лейб-гвардии Конного полка А.Д. Чертков: «Везуль, который является местопребыванием префекта департамента Верхней Соны; город довольно жалкий, но в то же время имеет две книжные лавки». См.: Чертков А.Д. Дневники 1813–1814 гг. // 1812–1814: Секретная переписка генерала П.И. Багратиона. Личные письма генерала Н.Н. Раевского. Записки генерала М.С. Воронцова. Дневники офицеров Русской армии. М., 1992. С. 425.

526

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 98. При этом Вейль заметил, что отряд Шайблера как самостоятельная тактическая единица к тому времени уже не играл никакой роли.

527

Ibid. Op. cit. Т. 1. P. 123.

528

В 25 км к северу от Дижона по дороге на Лангр. В 18 км к югу от Во-су-Обиньи.

529

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 161.

530

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 29.

531

Ibid. T. 1. Р. 44, 50, 129–130. Во-су-Обиньи находится в 25 км к югу от Лангра по дороге на Дижон.

532

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 136. Карл Фердинанд фон Рау указывал, что дивизия фельдмаршал-лейтенанта И.И. Хардегга состояла из двух бригад: бригады под командованием генерал-майора графа Генриха Хардегга и бригады под командованием генерал-лейтенанта Фердинанда Георга Августа принца Саксен-Кобург-Заальфельдского. См.: Rau K.F. von. Der Krieg der Verbündeten gegen Frankreich in den Jahren 1813, 1814 und 1815: als Erläuterung der beiden Tableaus, welche die Schlachtplane jenes Krieges darstellen. Berlin, Bd. 2. S. 173. Именно к бригаде Генриха Хардегга были приписаны два казачьих полка в 350 чел. См.: Weigelsperg F. Darstellung der Kriegs-Ereignisse im südlichen Frankreich im Jahre 1814. Wien, 1821. S. 46.

533

В центре его внимания — расположенные по разным берегам Соны исторические области Божоле (департамент Рона) и на левом берегу — Домб (департамент Эн).

534

Zins R. 1814. L’armée de Lyon, ultime espoire de Napoleon. Reyrieux, 1998.

535

«Нам известно, что в дивизии Хардегга, которая направлялась на Лион, <…> был небольшой эскадрон (sic) казаков». См.: Blondeau В. Les occupation militaire étrangères en 1814 et 1815 dans le Val de Sâon, le Beaujolais et la Domdes. Lyon, 2013. Р. 20.

536

Blondeau В. Ор. cit. Р. 9.

537

Ibid. Р. 230.

538

Расположен примерно в 76 км к югу от Труа и 65 км к северо-западу от Дижона. Департамент Кот д’Ор, регион Бургундия.

539

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 173.

540

Ibid. T. 1. Р. 363.

541

В 4 км от Ализ-Сен-Рена.

542

Ibid. T. 1. Р. 370–371. о вторжении в Осерр см.: David G. L’invasion d’Auxerre en 1814 // L’Echo d’Auxerre. 1962. N 37. Тем же автором в местном журнале с 1967 по 1974 г. опубликована хроника событий в Осерре в начале Реставрации. См.: David G. Tableaux de l’histoire d’Auxerre de 1789 à 1817 d’après le «Livre de Raison» de Pierre Landry (1768–1830) // l’Echo d’Auxerre. 1967. N 69; 1974. N 109.

543

Город на Бургундском канале в департаменте Йонна.

544

Rouyer С. Episode de l’invasion de 1814 à Tonnerre // Bulletin de la Société des sciences historiques et naturelles de l’Yonne. 1914. T. 18. В качестве приложений к статье К. Руйе опубликовал «Прокламацию союзников», обнародованную в Тоннере 20 января 1814 г. и «Предупреждение городу Тоннеру», сделанное от имени Морица Лихтенштейнского 4 апреля 1814 г.

545

Использовался в отрывках и д о К. Руйе другими авторами в различных статьях по истории Тоннера в 1814 г.

546

Rouyer F. 1814, les Cosaques à Tonnere: D’apres le journal de M. Delaguepiere et les notes de M. Camille Dormois. Dannemoine, 1999. Жалобы на апрельские грабежи тоннерцев войсками М. Лихтенштейнского содержатся в книге Реньо де Бокарона, обильно использовавшего семейные документы и предания. См.: Régnault de Beaucaron. Souvenirs anecdotiques et historiques d’anciennes familles champenoises et bourguignonnes: 1175–1906 par un de leurs descendants. Р., 1906. Р. 317.

547

Лене — в 28 км к востоку от Тоннера по дороге на Шатийон-сюр-Сен.

548

Rouyer F. Op. cit. P. 15.

549

Эту деталь К. Руйе в своей статье пропустил.

550

В 34 км от Тоннера.

551

В 4 км севернее Ле-Рисе.

552

Расположен рядом коммуной Верто (Vertault) в 8 км к северу от Лене (Laignes) по дороге на Ле-Рисе.

553

Rouyer F. 1814, les Cosaques à Tonnere… Р. 16.

554

B 15 км к юго-востоку от Тоннера по дороге на Монбар.

555

Rouyer С. Op. cit. Р. 263.

556

Rouyer F. Ор. cit. P. 19. К. Руйе все подробности, касающиеся слухов и переживаний тоннерцев, опустил.

557

Louis Liger-Belair (1772–1835). 16 сентября 1813 г. он был назначен командовать 18-й дивизией.

558

Rouyer F. Ор. cit. P. 17–19. В принципе такая эвакуация соответствовала инструкциям Наполеона своим функционерам.

559

Rouyer F. Ор. cit. Р. 19.

560

Ibid. Р. 20, 22.

561

Rouyer F. Ор. cit. Р. 22.

562

Rouyer С. Ор. cit. Р. 263.

563

Rouyer F. Ор. cit. Р. 23. Ср.: Rouyer С. Ор. cit. Р. 263.

564

Вейль бегло упомянул, что, пройдя через Тоннер, союзники установили аванпосты в направлениях на Сен-Флорентен, Флони-ля-Шапель, Осерр и Труа, что позволяло контролировать ведущие в Тоннер пути. См.: Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 416. Ср.: Rouyer С. Ор. cit. Р. 263.

565

Rouyer C. Op. cit. P. 264, note.

566

Rouyer F. Op. cit. P. 25. Тоже см.: Rouyer C. Op. cit. P. 263.

567

Rouyer C. Op. cit. P. 264.

568

Rouyer F. Op. cit. P. 25.

569

Ibid. Р. 26. Текст этой прокламации К. Руйе опубликовал в конце своей статьи.

570

Ibid. Р. 34.

571

Rouyer С. Op. cit. Р. 264. См. также: Barat R. Chaource à travers les âges. Chaource, 2002.

572

Rouyer F. Op. cit. Р. 28.

573

Ibid. Р. 29–30.

574

Ibid. Р. 31.

575

Ibid.

576

Ibid. Р. 32.

577

Переночевав, полковник отправился в сторону Жуани: он искал «командующего всеми казаками», чтобы передать ему приказ остановить продвижение казаков вперед в связи с приостановлением военных действий. См.: Ibid. Р. 34. В Жуани он, очевидно, надеялся найти отряд атамана М.И. Платова.

578

Rouyer F. Op. cit. P. 36. Но, как пишет Делагюпьер, мэрия чем могла, тем и помогала хозяевам, у которых квартировали военные: Мадам Лепранс отправили повозку дров и около центнера угля, а также провиант для постояльцев, так что ей приходилось обеспечивать ужины офицеров лишь напитками. Ibid. Р. 44.

579

Делагюпьер писал, что если бы объявленные 2 февраля реквизиции не были сделаны быстро, то мэру грозило 20 ударов палкой. См.: Rouyer F. Op. cit. P. 38.

580

В другом месте Делагюпьер еще раз между прочим вздохнет: «Мэрия реквизировала наши вина, чтобы поить казаков». См.: Ibid. Р. 43, 51. Где-то в это время в город наведывался летучий отряд графа Турна. Платов писал 8 февраля Турну: «…Пост в Тоннере, где вы находитесь, ничему не служит, стоять здесь бессмысленно, ибо французов поблизости просто нет». См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 55. Отряд Турна как раз действовал в районе Шаурса, но в дневнике Делагюпьера за этот период фамилия Турна не упоминается. См.: Rouyer F. Op. cit. Р. 41–42.

581

Rouyer F. Op. cit. P. 40–41. Наутро казаки повели пленных далее на Шатийон-сюр-Сен, а национальных гвардейцев вообще отпустили.

582

Ibid. Р. 39, 47.

583

Поскольку Тоннер располагается на дороге из Парижа в Шатийон-сюр- Сен, по которой каждый день перемещались курьеры, то здесь было известно об открытии Шатийонского конгресса, но без деталей.

584

Ibid. Р. 44.

585

Вредные слухи власти пытались пресекать. 10 февраля комендант Тоннера приказал арестовать мадмуазель Бланшар, «пообтесанную казаками торговку фруктами средней добродетельности», которая пустила слух, что Тоннер будет отдан на разграбление. См.: Ibid. Р. 50.

586

Ibid. Р. 40.

587

Rouyer F. Op. cit. Р. 41–42.

588

Ibid. Р. 45.

589

Ibid. Р. 49.

590

Впрочем, они следили и за порядком: когда после ухода войск союзников за городом послышалось несколько выстрелов, то постовые австрийцев потребовали расследования. В конце концов виновный был найден и арестован. Ibid. Р. 52. См.: Rouyer С. Op. cit. Р. 267.

591

Уже на следующий день после ухода австрийского гарнизона 12 февраля через город проследовали еще 24 австрийца (здесь Делагюпьер пишет именно «австрийца», а не «казака») с 2 повозками. См.: Ibid. Р. 53.

592

Ibid. Р. 52. То же см.: Rouyer С. Op. cit. Р. 266.

593

Rouyer F. Op. cit. Р. 52. Австрийцы получили не только приятные впечатления, но и прихватили некоторые сувениры: мадам Шамблен недосчиталась после их отъезда двух ложек для рагу и одной для кофе. См.: Ibid.

594

Отряд Турна 3 февраля стоял лагерем в 17 км к западу в Эрви-ле-Шатель, откуда в тот же день направился в Осон, где по приказу И. Хардегга арестовал одного подозрительного гражданина, переправив того под конвоем в Шаурс. 4 февраля из Осона Турн передвинулся на 4 км восточнее, поближе к И. Хардеггу, в Шамуа. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 6.

595

В 18 км к востоку от Бар-сюр-Сен. См.: Ibid. Т. 1. Р. 484, 496, 520, 523; Т. 2. Р. 6, 14, 23.

596

Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813–1814 гг.: сб. док. Ростов н/Д., 2012. С. 542.

597

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 28–29, 40.

598

Ibid. Т. 2. Р. 48, 59. От Сомвале до Осона 10 км, а от Осона до Вильнев- сюр-Йонна еще только по прямой более 40 км.

599

Wei М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 64.

600

Ibid. Т. 2. Р. 90.

601

Ibid. Т. 2. Р. 98. Сен-Серотен находится в 10,5 км по прямой на северо- запад от Санса.

602

Ibid. Т. 2. Р. 106.

603

Lioret G. 1814–1815 à Moret et dans les environs. Fontainebleau, 1904. В том же году вышел и журнальный вариант, который текстуально не отличается от книжного: Idem. 1814–1815 à Moret et dans les environs; 1re partir (L'Invasion de 1814) // Annales de la Société historiques et archéologique du Gâtinais. 1904. T. 22.

604

Lioret G. Op. cit. P. 19.

605

Ibid.

606

Посередине дороги между Немуром и Монтеро-фот-Йонном.

607

Лиоре здесь ссылается на заметки Антона Маркса, оберлейтенанта 19-го пехотного полка Ландграфа Гессен-Гомбургского, опубликованные в одном австрийском военном журнале в 1842 г. См.: Lioret G. Op. cit. P. 19.

608

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. P. 112–114. Лиоре писал, что, когда 15 февраля части И. Хардегга занимали Монтеро-фот-Йонн, в его отряд входили два батальона трансильванцев, полк Цеклера, шесть эскадронов драгун, шесть эскадронов гессен-гомбургских гусар и два эскадрона «cosaques de Pülk». См.: Lioret G. Op. cit. P. 41. Видимо, надо понимать: «2 казачьих полка». Состав дивизии Хардегга см. также: Chambón P. La Loire et l’aigle: les foréziens face à l’état napoléonien. Saint-Etienne, 2005. Р. 434.

609

Lioret G. Op. cit. P. 19–20. Перед эвакуацией из Море-сюр-Луана Монбрен безуспешно пытался передать гарнизону Немура приказ отступить. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 115. Как писал Лашук, «генерал Александр Монбрен легко уступил лес Фонтенбло казакам». См.: Лашук Л. Наполеон. История всех походов и битв. 1796–1815. М., 2008. С. 74. За это отступление Монбрен будет отстранен от должности 17 февраля и предстанет перед следственной комиссией, которая, впрочем, его оправдает.

610

Лиоре обнаружил в архиве письмо префекта военному министру, из которого следует, что это движение войск союзников вперед вызвало большую тревогу в Мелёне (Melun), что в 45 км от Парижа. Не чувствуя себя здесь больше в безопасности, префект вечером 15 февраля вместе с другими правительственными функционерами и членами администрации перебрался из Мелёна поближе в Парижу в Бри-Ком-Робер (Brie-Comte-Robert). См.: Lioret G. Op. cit. P. 54.

611

Когда в город прибудет сам И. Хардегг, он займет под квартиру дом нотариуса Клемена (Clément) напротив мэрии.

612

Ibid. Р. 52.

613

Ibid.

614

Lioret G. Op. cit. P. 53.

615

Ibid. P. 54.

616

Венков A.B. Атаман Войска Донского Платов. М., 2014. С. 400.

617

Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Францию в 1814 году. В 2 т. СПб., 1836. T. 1. С. 234. То же: Богданович М.И. Указ. соч. T. 1. С. 159. Из Немура Платов с атаманским полком «пошел к Фонтенбло, где ему приказано было освободить римского папу». См.: Краснов П.Н. Атаманская памятка. 1775–1900. Краткий очерк истории лейб-гвардии Атаманского Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полка. СПб., 1900/ (Переиздание — Ростов н/Д.: Ростиздат, 2005). Из Немура Платов «сам пошел в Фонтенбло», намереваясь освободить Папу. См.: Мамышев В. Генерал от кавалерии граф Матвей Иванович Платов. СПб., 1904. С. 197–198. Ср.: Астапенко М., Левченко В. Атаман Платов: жизнеописание. М., 1988; Фролов Б.П. Отечественная война 1812 года и заграничные походы русской армии. М., 2005; Лесин В.И. «Ваше величество, это казаки…». М., 2007; Могилевский Н.А. От Немана до Сены: заграничный поход русской армии 1813–1814 гг. М., 2012. С. 226. Встречается уточнение, что Фонтенбло был занят отрядом под командованием Кайсарова. См.: Thielen M.F. Souvenirs de guerre d’un vétéran autrichien sur les campagnes de 1809 à 1814. La Vouivre, 2003. Р. 294.

618

Cm.: Midol M. Le pape Pie VII traverse à nouveau le Loiret, mais c’est comme prisonnier // Bulletin Société d’émulation de l’arrondissement de Montargis. 1974. N 27. Р. 20. 23 января Наполеон принял решение освободить Папу Римского, а 24 января его перевезли из Фонтенбло в Лимож. См.: Jégo Y. Op. cit. P. 49.

619

См.: Богданович М. Указ. соч. T. 1. С. 234. О том же писал и Вейль: получив рапорт Платова о взятии Немура, Шварценберг приказал перезанять этот город силами легкой кавалерийской дивизии князя Морица Лихтенштейнского, который еще находился между Сансом и Сен-Валерьеном. Приказ этот поступил Морицу Лихтенштейнскому утром 17 февраля. Атаману же было предписано обойти Фонтенблоский лес, выйти на парижскую дорогу, посылать партии к столице Франции и, главное, перехватывать курьеров. Отныне он сам должен был охранять свой левый фланг, ибо Александр I приказал Сеславину вновь перейти на правый фланг Главной армии и сменить здесь кавалерию Дибича. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 130, 291. Французские историки ничего прямо не говорят о том, что Платов оставил Немур ради отдыха в «увеселительном замке французских монархов». При всем своем внимании к подробностям Дюран даже не намекнул в своей книге на присутствие в Фонтенбло атамана М.И. Платова. Не упоминает об этом и Дюмениль, который ограничился предположением, что Платов в очередной раз решил несколько дней «передохнуть» в Немуре. Не пишут об этом ни Перрен, ни Лиоре, ни Аллер. См.: Dumesnil AJ. Op. cit. P. 50; Perrin J. Sièges de Sens, défense de l’Yonne et campagne du général Allix: 1814. Sens, 1901; Lioret G. Op. cit.; Allaire A. L’invasion à Montereau et aux environs en février 1814. Troisième partie // Annales de la Société historique et archéologique du Gâtinais. 1924. T. 37.

620

Thoison М.Е. Le palais de Fontainebleau de février à avril 1814 // Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques. 1904. Р. 372.

621

Thoison М.Е. Op. cit. Р. 373. Видимо, что-то было не только вывезено, но и спрятано. Так, по некоторым данным, союзники рассчитывали найти во дворце «картины, отражающие завоевания императора», но таковых обнаружено не было.

622

Journal de l’empire. 1814. 23 février. P. 3; Lioret G. Op. cit. Р. 57.

623

Лашук A. Указ. соч. С. 74. Монбрен будет отстранен от должности 17 февраля и предстанет перед следственной комиссией, которая, впрочем, его оправдает.

624

Durand A. Napoléon à Fontainebleau: choix d’épisodes. Fontainebleau: de Е. Jacquin, 1850. Р. 129.

625

Lioret G. Op. cit. Р. 41. Шефом венгерского гусарского полка был эрб-принц Фридрих Гессен-Гомбургский, а командиром — полковник Йозеф Си- мони Витецвар (Josef Simony Vitézvár).

626

Guenin A. Troyes et le département de l’Aube pendant les soixante dernières années (1789 à 1848). Notice historique et biographique // Memoires de la Société des Lettres et Sciences de l’Aube. 1855. T. 19. Р. 392–393.

627

Lioret G. Op. cit. Р. 41.

628

См., например: Hebert J.-F., Sarmant T. Fontainebleau. Mille ans d’histoire de France. Paris, 2013. Р. 282.

629

Thoison М.Е. Op. cit. Р. 374. На тот момент в Фонтенбло еще должен был присутствовать местный гарнизон.

630

Durand A. Op. cit. Р. 126.

631

Об этом преданном императору персонаже см.: Bourges E. Recherches sur Fontainebleau. Fontainebleau, 1896. Р. 98–99, 102, 365, 369. (Переиздание — в 2008 г.). Книга Эрнеста Бурже — сборник его статей разных лет по истории, опубликованных в Abeille de Fontainebleau. В этой книге о пребывании казаков в Фонтенбло в 1814 г. ничего не говорится.

632

Durand A. Op. cit. Р. 125.

633

Ibid. Р. 126.

634

Durand А.Р. 127. Любопытно, что точно такое же сравнение казаков с бандитами Картуша использовано мэром Море-сюр-Луана г-ом Вьё при описании вступления казаков в его город, что наводит на размышления о прямых заимствованиях. См.: Lioret G. Op. cit. Р. 33.

635

Durand A. Op. cit. P. 127.

636

Ibid. P. 127. Эти слова потом повторит Лиоре, заменив «колики в животе» на «пошлости в адрес женщин» и взоры, «которые могли осточертеть кому угодно». См.: Lioret G. Op. cit. Р. 41. Ну а если нельзя казаков обвинить в насилии и грабеже, то Дюран с Лиоре ставит в вину недостаток галантности. Для французов манеры — то, что отличает «варвара» от «цивилизованного человека». Так еще мадам де Сталь определяла варварство методом от противного: она нашла русских вовсе не похожими на варваров, а, напротив, с «повадками» (курсив мой. — А. Г.) «изысканными и мягкими».

637

Durand A. Op. cit. Р. 128. Как мы видели, действительно, вскоре появился эскадрон австрийских гусар, а к вечеру прибыло еще около 1000 пехотинцев. Часть войск союзников расположилась в городе, а часть заняла позиции на высотах в лесу в стороне Парижа. См.: Ibid. Р. 129.

638

Durand A. Op. cit. Р. 129.

639

Ibid.

640

Journal de l’Empire. 1814. 23 février. Р. 3.

641

Durand A. Op. cit. Р. 129.

642

Durand А. Ор. cit. Р. 130. Дюран писал, что немалая заслуга в том, что город не подвергся разорению, принадлежала мэру и его помощнику: в тех обстоятельствах они могли быть «двадцать раз убиты», и император затем щедро вознаградит их за преданность. См.: Ibid. Р. 133.

643

Journal de l’Empire. 1814. 23 février. P. 3; Lioret G. Op. cit. Р. 57.

644

Наполеон писал, что 17 февраля император Александр I расположился на ночлег в Бре, а уже на следующий день он наметил установить свою генеральную квартиру в Фонтенбло. См.: Durand A. Op. cit. Р. 129.

645

Correspondance de Napoléon I-er. Année 1814. Publiée par ordre de l’empereur Napoléon III. Paris, 1858. T. 27. Р. 207–208.

646

Durand A. Op. cit. Р. 132.

647

Journal de l’Empire. 1814. 23 février. Р. 3.

648

Cp.: Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 129.

649

Lioret G. Op. cit. P. 54.

650

Lioret G. Op. cit. P. 54.

651

Journal de l’Empire. 1814. 21 février. P. 1.

652

В годы Революции Вьё был командиром батальона национальных гвардейцев.

653

Lioret G. Op. cit. P. 55.

654

Lioret G. Op. cit. P. 56.

655

Ibid.

656

Впрочем, во времена оккупации союзниками севера департамента Ардеш такую же репутацию имели и австрийцы. См.: Régné J. Les Autrichiens dans l’Ardèche en 1814 et 1815. Largentière, 1919. Р. 20. Подобные слухи среди обывателей, видимо, появились под впечатлением от масштабов реквизий сальных свечей, которые кавалеристы использовали для технических нужд.

657

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 291. Ср.: «Три дня рыскали донцы по окрестным дорогам, собирая сведения о противнике, и, между прочим, узнали, что слухам „о грабительстве казаков“, распространяемым наполеоновской пропагандой, французы начинают не верить и ожидают прихода их к Парижу». См.: Лесин В.И. Указ. соч. С. 99.

658

Perrin J. Op. cit. Р. 102.

659

Сен-Фаржо-Понтьери расположен на Сене, к западу от Мелена, в 18 км к северо-западу от Фонтенбло.

660

Weil M.-H. Op. cit. Т. 2. Р. 274.

661

Ibid. Т. 2. Р. 287. На расстоянии лье от Мелена французы наткнулись на аванпосты Хардегга, которые быстро ретировались в направлении Фонтенбло. Ж. Перрен потом приукрасит ход событий и напишет, что противник бежал через лес Фонтенбло до Море-сюр-Луана без остановки. См.: Perrin J. Op. cit. Р. 102.

662

Durand A. Op. cit. P. 130–131.

663

Ibid. P. 131.

664

Ibid. P. 132.

665

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 297, 310. М. Богданович указывал, что 17 февраля в то время Алликс с 6000 (5500 пехоты и 500 кавалерии) двинулся из Мелена к Фонтенбло и вытеснил оттуда авангард I австрийского корпуса. См.: Богданович М.И. История войны 1814 года… T. 1. С. 230. Ср.: Попов А.И. Сражение при Мормане // Воин. 2004. № 15. С. 72; Hebert J.-F., Sarmant T. Fontainebleau. Mille ans d’histoire de France. Р., 2013. Р. 282. В биографии Шарпантье читаем: «В 1814 году он выгнал из Фонтенбло казаков, захвативших город при поддержке австрийской колонны». См.: Biographie moderne, ou galerie historique, civile, militaire, politique et judiciaire. Р., 1815. Р. 409.

666

Это он приведет в своем послании А. Бертье беглый перечень урона, нанесенного дворцу императора. См.: Allaire A. L’invasion à Montereau et aux environs en février 1814. Troisième partie // Annales de la Société historique et archéologique du Gâtinais. 1924. T. 37. Р. 39.

667

Perrin J. Op. cit. Р. 103.

668

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 310; Allaire A. L’invasion à Montereau et aux environs en février 1814. Troisième partie… Р. 37.

669

Perrin J. Op. cit. P. 103.

670

Weil M.-Н. Op. cit. T. 2. P. 310.

671

Ibid. T. 2. P. 310.

672

См.: Allaire A. L’invasion à Montereau et aux environs en février 1814. Troisième partie… Р. 39.

673

Correspondance de Napoléon I-er. Année 1814. Publiée par ordre de l’empereur Napoléon III. T. 27. Paris, 1858. Р. 207.

674

Ibid. Р. 207–208. Что это были за казаки, не уточняется, но здесь же упоминается несколько захваченных «конвоев с багажом, направлявшихся в Брэ». Что это был за «багаж», кому он принадлежал или кому предназначался, осталось неизвестным.

675

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2, Р. 321. Ториньи-сюр-Орёз — в 14 км от Пон-сюр-Йонна.

676

Ibid. Т. 2. Р. 326. Вильмор-сюр-Ван — в 24 км от Труа.

677

Arcelin А. Les Autrichiens à Cluny en 1814 // Annales de l’Académie des sciences, arts et belles-lettres de Mâcon. 1900. T. 5. Р. 373–379. Бург-ан-Бресс — крупный город в 63 км к северо-востоку от Лиона. Занят после небольшого сопротивления войсками Ф. Бубны 11 января 1814 г. Перейдя в наступление, части П.Ф.Ш. Ожеро к ночи 19 февраля выбили австрийцев из города. Дальнейшее продвижение французов заставило бы союзников снять блокаду с Безансона.

678

Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода в 1814 году во Францию. В 2 ч. СПб., 1836. Ч. 1. С. 280–281.

679

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 332.

680

В 20 км к северу от Тонера.

681

Отсюда дивизия Хардегга направилась на Дижон. 24 февраля его аванпосты были в 6 км к югу от Дижона в Перриньи-ле-Дижоне, а летучий отряд — в 25 км к западу от Дижона в Сомберноне! См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 403.

682

См.: Rouyer С. Ор. cit. Р. 270.

683

Weil М.-Н. Ор. cit. Т. 2. Р. 387.

684

Ibid. Т. 2. Р. 481.

685

Жан Гёр-Дюмолар прикидывал силы, противостоящие Лионской армии, не забывая казаков; таким образом: дивизия Бианки — не менее 12 000 чел., войска, расположенные в округе Дижон, — 15 000 чел., в резерве у принца Гессен-Гомбургского — не меньше. Если добавить направляемые сюда каждый день еще легкие войска, такие как казаки, велиты, венгры, черногорцы, да еще посчитать войска союзников в Женеве и Юре, то получится, что завоевывать Лион шла армия минимум в 60 000 человек. См.: Guerre-Dumolard J. Campagnes de Lyon, en 1814 et 1815: ou Mémoires sur les principaux événemens militaires et politiques qui se sont passés dans cette ville et dans quelques contrées de l’est et du midi de la France, à l’occasion de la restauration de la monarchie française. Lyon, 1816. Р. 74. О действиях Лионской армии см.: Casse A. Précis historique des opérations de l’armée de Lyon en 1814. Paris, 1849; Roux X. L’invasion de la Savoie et du Dauphiné par les Autrichiens en 1813 et 1814, d’après des documents inédits. 2 v. Grenoble, 1892; Molières M. Du 13 février au 2 mars: de la Saône à la Savoie et au Dauphiné: 1814, La Campagne de France, Italie, le Sud-Est // Gloire & Empire. Revue de l’histoire napoléonienne. 2007. N 12. Р. 53–64; Molières M. Du 17 au 20 mars: la chute de Lyon: 1814, La Campagne de France, Italie, le Sud-Est // Gloire & Empire. Revue de l’histoire napoléonienne, 2007. N 12. Р. 75–89; Rey J.-Ph. 1814. Derniers combats pour I’Empire. Lyonnais, Dauphiné, Savoie. S. 1. 2014.

686

Weil M.-H. Op. cit. T. 4. Р. 349.

687

Weil M.-H. Op. cit. T 4. P. 353.

688

Ibid. T. 4. P. 357.

689

В 20 км к северо-востоку от Луана.

690

Ibid. T. 4. P. 354. Вейль полагал, что Ожеро ошибся: со стороны Турню то были не казаки, а разведчики генерал-майора барона Георга Генриха фон Шейтера.

691

В 19 км к западу от Сен-Амура.

692

Ibid. Т. 4. Р. 360. Rougé J. Les combats de Mâcon en 1814 et 1815. Mâcon, 1918. Хронику событий в Маконе с 14 января по 10 июля см.: Vigneresse Th. Mâcon en 1814–1815: chronique d’une ville envahie. Lille, 2005.

693

B 27 км от Бург-ан-Бресса.

694

Croyet J. Mémoires d’invasion. Ain 1814–1815. URL: http://www.assosehri.fr/bibliothequemili/m-moires-d-invasion-1814-1815.pdf (дата обращения: 1 мая 2018 г.).

695

[Anonime] Journal d’un bourgeois bourgien // Croyer J. Mémoires d’invasion department de l’Ain 1814–1815…

696

Известие о роспуске Законодательного корпуса автор мемуаров называет «актом деспотизма, который увеличил недовольство». См.: Journal d’un bourgeois burgien… Р. 19.

697

Здесь же опубликованы весьма краткие «Наблюдения и замечания о 1814 годе» Тома Рибуля, заметки одного фабриканта из коммуны Белле о событиях в этой коммуне в апреле-мае 1814 и 1815 гг., «Заметки о Ста Днях» кюре Колле из Нантюа и, наконец, уже публиковавшиеся в 1923 г. воспоминания о «полете Орла» барона Юбера де Сен-Дидье. См.: Saint-Didier H. Le retour de File d’Elbe // Cernât de Sarbretache. 1923.

698

Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 24.

699

Régné J. Op. cit. Р. 21.

700

Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 31.

701

Ж. Круайе опубликовал еще один манускрипт из архива департамента Эн — «Важные замечания и наблюдения о 1814 г.» Тома Рибу, в котором написано, что это 8 марта авангард (800 человек) армии Гессен-Гомбургского вошел в Бург-ан-Бресс. См.: Riboud Т. 1814 observations et notes importantes // Croyer J. Mémoires d’invasion department de l'Ain 1814–1815… Р. 51. Но все события имели место днем позже. «9 марта в город снова вошли части неприятеля: гусары принца Гессен-Гомбургского и 150 казаков». См.: Tiersot E.P.L. Op. cit. P. 335.

702

Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 31.

703

Это была дивизия М. Барде, барона де Мэзон-Руж, который, следуя приказу Ожеро, 8 марта покинул Форт л’Эклюз, оставив там 100 человек 23-го пехотного полка под командованием капитана Бонне (Bonnet). С 9 марта под общее командование Барде переданы 2 батальона Пушелона (Pouchelon), которые 9 марта прибыли в Бург. По плану Ожеро, из Бурга Барде должен был изобразить ложную атаку на Макон, в то время как сам Ожеро направился бы против Бланки. См.: Zins R. 1814. L’Armée de Lyon, ultime espoir de Napoléon. Lyon, 1998. Р. 67.

704

Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 32.

705

11 марта 1814 г. y Макона дивизия K.M. Мёнье сражалась с корпусом Ф. Бьянки.

706

Хронист из Бурга называет казаков варварами, ибо они пришли, чтобы отобрать у несчастных крестьян Невий-ле-Дам то, что они наживали месяцами: «Подлые существа, верные псы своих хозяев, злобные грубияны». См.: Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 32. В 16,5 км к западу от Бург-ан-Бресса. В 6 км на юго-запад от Невиль-ле-Дама расположен Шатийон-де-Домб или Шатийон-де-Шалорон. Еще 5,5 км по той же дороге на юго-запад — Сен-Тривье-сюр-Муаньян.

707

Bouchet de Fareins S. Vous ne passerez pas! L’Esprit de résistance au XIXe siècle: l’Ain face à l’invasion autrichienne (1814) Essai historique. Marboz, 2007. Р. 72.

708

Bouchet de Fareins S. Op. cit. Р. 72.

709

Ibid. Р. 73–74. Трудно представить казаков из летучего отряда, грабящих картины, да и вину они всегда предпочитали в отличие от австрийцев водку.

710

Ibid. Р. 75. Сегодня на сайте по истории Шатийон-сюр-Шаларона применительно к 1814 г. сообщается лишь о том, как аббат Робен (Robin) — капеллан местной больницы, продавая разные изделия, сумел заработать на ремонт аптеки: только за 120 глиняных горшков он выручил в то время 270 франков. См.: URL: http://www.chatillon-sur-chalaronne.fr/-Histoire-de- la-ville-.html (дата обращения: 14 июля 2018 г.).

711

Blondeau В. Ор. cit. Р. 230. Стычки на подступах к Бургу имели место еще 10 марта… Перестрелку от 12 марта упомянул автор дневника из Бурга. См.: Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 32.

712

Blondeau B. Op. cit. Р. 195. Родственник Бубны погиб, видимо, накануне первой оккупации Бург-ан-Бресса, в январе.

713

Casse A. du. Précis historique des opérations de l’armée de Lyon en 1814. Paris, 1849. Р. 252. 11 марта диверсия Барде против Макона не удалась. Выдвинуться в направлении Макона ему помешали части И. Хардегга, Виланда, Вимпфена и Кобургского. См.: Zins R. 1814. L’Armée de Lyon… P. 68.

714

Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 32. Коммуна Полья расположена в 10 км к западу от Бург-ан-Бресса, в направлении, противоположном отступлению Барде.

715

Когда началось вторжение во Францию, Наполеон приказал уроженцу Монтбризона Густаву Дама организовать партизанский отряд, чтобы «беспокоить врага и содействовать его выдворению с территории Франции». Дама в Лионе поддержки от Ожеро не получил, но сам сумел набрать две сотни добровольцев, к которым затем присоединились несколько тысяч жандармов и служащих военных депо. Отряд Дама атаковал Бельвиль, Макон, Клюни, Мэзон Бланш, Понтанеру, Сен-Жорж и другие населенные пункты. См.: Thiébaud J.-M., Tissot-Robbe G. Les Corps francs de 1814 et 1815. Р., 2011. Р. 93–101, 415–421. Партизаны Дама нападали на австрийцев, в частности 14 и 24 февраля на дороге из Роана в Тарар, 24 февраля — в Бюкси. 27 февраля отряд Дама занял Шалон-сюр-Саон, но вечером того же дня вынужден был отступить. См.: Chambón P. Un département fhançaise face à l’invasion: Le Loire de janvier à avril 1814 // Etudes d’Histoire. Saint-Etienne, 1993–1994. Р. 90.

716

Weil M.-H. Op. cit. T. 4. Р. 374.

717

Ibid. T. 4. Р. 389. Амберьё-ан-Бюже расположена в 11 км к северо-востоку от Максимьё.

718

Croyer J. L’invasion du Bugey et du pays de Gex 1814 // La Feuille de Route. 2011. N 201. P. 3.

719

Bérard A. Les Thermopyles de 1814. Bourg, 1898. P. 30–31. Причуды исторической памяти: сегодня в Амберьё-ан-Бюже сохранилось место, известное как «лагерь казаков». Здесь расположены автостоянка и боулинг клуб «Веселый казак». На фасаде изображен, правда, скорее, венгерский гусар, чем казак. См.: URL: http://www.passion-histoire.net/viewtopic.php?f=42&t=24747 (дата обращения: 12 июля 2017 г.).

720

15 км к югу от Тене.

721

Croyer J. L’invasion du Bugey et du pays de Gex 1814 // La Feuille de Route. 2011. N 201. P. 3.

722

Zins R. 1814 La bataille de St-Georges et l’invasion du Beaujolais. S. l., 2013.

723

Weil M.-H. Op. cit. T. 4. P. 386, 388.

724

В 9 км к югу от Амберьё-ан-Бюже и в 12 км к востоку от Максимьё.

725

Bouchet de Fareins S. Op. cit. Р. 88–89. «Имея в виду обойти французов с левого фланга, он оставил дивизию Хардегга и бригаду принца Кобургского по левую сторону Соны для демонстрации против Барде, а большую часть своих сил еще накануне послал вправо на муленскую дорогу». См.: Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода в 1814 году во Францию. В 2 т. СПб., 1836. T. 1.

726

Деревня в 9 км к северо-западу от Лиона. Здесь 20 марта 1814 г. состоялось сражение Лионской и Южной армий.

727

Этому бою и его последствиям посвящена отдельная книга Рональда Зинца, изданная к 200-летию кампании 1814 г. См.: Zins R. 1814, la bataille de Limonest et la chute de Lyon. Reyrieux, 2014. См. также его более раннюю работу: Idem. 1814, L’armée de Lyon, ultime espoir de Napoléon. Lyon, 1998.

728

Диего Манэ указал следующую численность отряда Хардегга в сражении при Лимоне 20 марта 1814 г.: 3343 пехотинца, 3798 кавалеристов и 16 пушек. См.: Mané D. Trois batalles pour Lyon. Lyon, 1814.

729

Guerre-Dumolard J. Op. cit. P. 85; Weil M.-H. Op. cit. T. 4. P. 394.

730

Третья колонна дивизии Ж.Э. Бермана под командованием полковника Ж. Гранжа.

731

Ожеро писал военному министру, что 21 марта он собрал совет функционеров и знати Лиона, на котором мэр от имени горожан доложил о совершенной невозможности оказать сопротивление. См.: Casse A. du. Précis historique des opérations de l’armée de Lyon en 1814. Paris, 1849. Р. 296. В Лионском архиве хранятся афиши за подписями Бонди, Шапталя, Альбона от января 1814 г., авторы которых призывают лионцев не дожидаться, пока враг окажется у их порога, а немедля выступить против него. 20 января мэр Альбон и члены магистрата снова бросили клич горожанам формировать партизанские отряды. См.: URL: http://www.archives-lyon.fr/static/archives/contenu/old/fonds/affpo/06.htm (дата обращения: 14 июня 2017 г.).

732

Albord T. Notes sur les preparatives militaires a Lyon, en 1814. Lyon, 1913. Р. 94.

733

Ibid. Р. 101.

734

Но австрийцы найдут в Лионе 8 пушек, 1720 ружей, большое число артиллерийских зарядов и патронов. См.: Ibid. Р. 96, note.

735

Рассуждения относительно того, мог бы Ожеро избежать сдачи Лиона см.: Zins R. 1814. La bataille de Limonest… Р. 43–46.

736

Zins R. 1814. La bataille de Limonest… P. 39. Потом все члены магистрата предстанут перед принцем, который расположится в замке Ля Дюшер. Принцу вручат золотые ключи от города. Два ключа из трех принц захотел отправить императору Австрии. Эти ключи вернутся во Францию только в 1924 г.

737

Zins R. 1814. La bataille de Limonest… Р. 39–40.

738

Dutaco F. Lyon en 1814. L’invasion et rétablissement des Bourbons. L’occupation étrangère. Lyon, 1935. Р. 18. Мазад писал, что князь Гессен-Гомбургский приказал мэру все подготовить для торжественного вступления союзников в город утром 21 марта, но о казаках не упоминает. См.: Mazade E.-L.-J. Entrée à Lyon de l’armée autrichienne, le 21 mars 1814. Défense glorieuse de cette ville par l’armée française. Retraite honorable du maréchal Augereau. Paris, 1814. Р. 18.

739

Dutaco F. Op. cit. P. 18.

740

Карта астронома и геодезиста Ж.-Д. Кассини или карта Академии — первая подробная карта Франции; была представлена в Национальное собрание в 1789 г.

741

Zins R. 1814. La bataille de Limonest… Р. 41.

742

Mazade E.-L.-J. Op. cit. Р. 19. То же см.: Dutaco F. Op. cit. Р. 19.

743

Montviol A. de. Journal 20 mars à 22 avrial 1814 // Revue d’Histoire de Lyon. 1911. T. 2. Р. 93–94.

744

Casse A. du. Précis historique des opérations de l’armée de Lyon en 1814. Paris, 1849. Р. 303.

745

Пространная прокламация Милиуса от 6 апреля 1814 г. из Лиона опубликована в качестве приложения к книге Ж. Гер-Дюмолара. См.: Guerre-Dumolard J. Op. cit. P. 299–301.

746

Dutaco F. Op. cit. P. 19–20.

747

Ibid. P. 35 et suiv.

748

Zins R. 1814. La bataille de Limonest… P. 39.

749

Ibid. P. 39.

750

Dutaco F. Op. cit. P. 42–43.

751

Австрийцы эвакуируются из Лиона только 9 июня.

752

Город в 27 км к югу от Лиона по дороге на Баланс.

753

Weil M.-H. Op. cit. T. 4. Р. 396.

754

«Верные свой системе методической медлительности австрийцы три дня потеряли в Лионе <…>. Только 11 марта принц Гессен-Гомбургский направил на дорогу из Сент-Этьена в Роанн партии для сбора контрибуций, а графу Бубне — дивизию Хардегга…». См.: Casse A. du. Op. cit. P. 309.

755

Weil M.-H. Op. cit. T. 4. P. 402, 405.

756

Ibid. T. 4. P. 413.

757

Roux X. Op. cit. T. 2. Р. 304.

758

Gras A. Grenoble en 1814 et 1815 // Bulletin de la Société de Statistique des Sciences Naturelles et des Arts Industriels du departement de l’Isère. 1856. T. 3. Р. 11.

759

Положение французов было плачевным, мэр писал супрефекту в Гренобль: «У меня не осталось ни зернышка пшеницы. Сегодня войсками будет съеден последний кусок хлеба». См.: Roux X. Op. cit. P. 304. После Ксавье Ру историей военных действий в Савойе и Дофине занимались: Vichier-Guerre J.-L.-V. 1814. Opérations en Savoie et en Dauphiné, Paris: Charles-Lavauzelle, 1909; Molières M. Du 13 février au 2 mars: de la Saône à la Savoie et au Dauphiné: 1814, La Campagne de France, Italie, le Sud-Est // Gloire & Empire. Revue de l’histoire napoléonienne. 2007. N 12. Р. 53–64; Rey J.-Р. 1814. Derniers combats pour I’Empire. Lyonnais, Dauphiné, Savoie. S. 1. 2014.

760

Weil M.-H. Op. cit. T. 4. Р. 419–420.

761

Ibid. T. 4. Р. 423. A. Гра уверял, что при этом союзники потеряли до 100 человек убитыми и 33 пленными. См.: Gras А. Ор. cit. P. 11.

762

Генерал Маршан доверил ему командование 1-й бригадой.

763

Из письма супрефекту Изера еще от 25 марта следует, что казаки находятся меньше, чем в лье от Муарана (Moirans). Таким образом дорога на Гренобль с этой стороны перекрыта. См.: Roux X. Op. cit. Р. 307. Из Муарана 4,5 км до Вуарона и 6 км — до Ворепа. Любопытно, что сегодня на исторических форумах можно встретить свидетельства того, как воспоминания об оккупации (в данном случае как раз Муарана) передавались из поколения в поколение: тетка, которой в 2010 г. было 70 лет, рассказывала своему племяннику, что ей рассказывали об оккупации ее бабушка и дедушка… См.: URL: http://www.passion-histoire.net/viewtopic.php?f=42&t=24747 (дата обращения: 3 августа 2018 г.).

764

Кюбьер располагал 1200 бойцами 18-го полка легкой пехоты, 1000 чел. из других полков, 1000 национальных гвардейцев и мобилизованных таможенников, несколькими гусарами и 60 морскими артиллеристами. К тому же «население Ворепа и округи вооружается и принимает участие в борьбе, которую оно вело для защиты собственных очагов». См.: Debelle А. Voreppe en 1814. Grenoble, 1893. P. 7.

765

Несмотря на то что дивизия была в прямом контакте с противником и ей пришлось совершить долгие переходы на правый берег Роны. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 4. Р. 429. Дело в том, что «принц Кобургский был обездвижен в Сент-Этьенне и с трудом справлялся с непрекращающимися атаками, направленными со всех сторон против его постов, а также внезапных ударов по его отрядам». См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 4. Р. 428.

766

Gras А. Op. cit. Р. 13–14. Подробнее об этом сражении см. книжку известного художника Александра Дебелля, которому в 1814 г. было 9 лет, а его отец, служивший в императорской армии в чине капитана, участвовал в защите города от австрийцев: Debelle А. Op. cit.

767

18 апреля через Гренобль прошло 1500 австрийцев, направлявшихся в Верхние Альпы. Собственно, оккупация Гренобля началась 20 апреля, а 28 мая австрийцы, на поведение которых в Гренобле и нарушение ими конвенции от 23 апреля Маршан жаловался военному министру Дюпону, эвакуировались из города. См.: Pilot de Thorey J.-J.-А. Histoire de Grenoble et ses environs: depuis sa fondation sous le nom de Cularo jusqu’à nos jours. Grenoble, 1829. Р. 258. При этом о казаках Жан-Жюдьен-Антуан Пило де Торей вообще не упоминает. Journal de Lyon et du département du Rhône от 19 апреля сообщает радостную новость: «Гармония, которая установилась сейчас между Францией и союзными державами, делает бесполезным пребывание на территории Франции столь многочисленной кавалерии; уверяют, что император Александр отдал казакам приказ ввернуться на родину». См.: Journal de Lyon et du département du Rhône. 1814. 19 avril. Р. 3.

768

Blondeau B. Op. cit. Р. 230.

769

Форез — исторический регион, занимающий территорию департамента Луара и часть департамента Верхняя Луара.

770

Chambón P. La Loire et l’aigle: les foréziens face à l’état napoléonien. Saint- Etienne, 2005. Р. 434.

771

Солдатский рацион австрийцев: «килограмм хлеба, полкилограмма мяса, четверть килограмма овощей, литр вина». Поставок рыбы требовали, пишет Блондо, лишь казаки. См.: Blondeau В. Op. cit. Р. 255.

772

Ibid. Р. 231.

773

Régné J. Les Autrichiens dans l’Ardèche en 1814 et 1815. Largentière, 1919. Р. 16.

774

Blondeau B. Op. cit. Р. 9. Вопрос о причинах «насилий» мы вынуждены сейчас оставить в стороне: он потребует детального и обстоятельного рассмотрения. Единственное, на что следует указать, — на избирательность историков при цитировании источников. Тот же хронист из Бурга писал о венгерских гусарах: они «причинили нам больше зла, чем казаки, и сделали это манером, позволяющим думать, что это командир им так приказал». См.: Journal d’un bourgeois bourgien… Р. 37. Блондо эту реплику «просмотрел».

775

Histoire de la ville de Viriat. URL: http://www.portail-viriat.com/decouvrez-Viriat/visitez-la-ville-de-Viriat/87.html (дата обращения: 3 августа 2018 г.).

776

1814–1815. Occupation autrichienne. URL: http://www.bresse-revermont.fr/decouvrir-explorer-revermont-bresse/histoire-et-archeologie/le-revermont-dans-lhistoire/1814-1815-occupation-autrichienne/ (дата обращения: 3 августа 2018 г.).

777

Michel D. Les «alliés» en Haute-Loire, l’occupation et ses problèmes (1814–1815) // Cahiers de la Haute-Loire. 1968. Р. 38.

778

Croyet J. Mémoires d’invasion. Ain 1814–1815… Р. 4.

779

Краткая история Эпиналя и его окрестностей от основания до середины XX в. изложена в книге Франсуа Веймюллера. См.: Weymuller F. Histoire d’Épinal des origines à nos jours. Le Coteau, 1985.

780

Cassagne Р. de. Invasion de 1814 dans le département des Vosges. Correspondance inédite du général Cassagne // Annales de la Société d’émulation du département des Vosges. 1877. Vol. 16. Р. 275. Эту публикацию корреспонденции Кассаня подготовил Артур Бенуа, который в предисловии оговорился, что данная корреспонденция может лишь дополнить работу Ш. Шартона. См.: Charton Ch. Histoire vosgienne. Souvenirs de 1814 à 1848 // Annales Société d’émulation du département des Vosges. 1868. T. 13.

781

Сформированный осенью 1812 г. Оренбургский № 3 казачий полк состоял из казаков-нагайбаков (500 казаков и 38 офицеров списочного состава). Когда в декабре 1813 г. полк Якова Белякова был включен в состав отряда Щербатова, численность его составила уже в два раза меньше положенной. См.: Бражников А.А. Боевой путь казаков-нагайбаков в заграничном походе русской армии в 1813–1814 годах // Вестник СамГУ. 2009. № 7 (73). С. 32.

782

Богданович М. История войны 1814 года во Франции… Т. 2. С. 15. Затем эти данные транслировали различные отечественные авторы. См.: Юдин М.Л. Оренбуржцы в войнах 1812–1814 годов. Ташкент, 1912. С. 26; Бражников А.А. Указ. соч. С. 33.

783

Chuquet А. L’Alsace en 1814. Paris, 1900. P. 70; Lefebvre de Behaine F.-A.-E. La campagne de France. La défense de la ligne du Rhin: novembre 1813 à janvier 1814. Paris, 1933. Р. 327.

784

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 28. Этот отряд был сформирован 25 декабря 1813 г., т. е. уже на следующий день после неудачи союзников в сражении 24 декабря при Сент-Круа-ан-Плене. Турн — подполковник 12-го австрийского гусарского полка «Палатината» («Palatinat»). В работе Вейля он упоминается довольно часто. Турн в отчетах Шварценбергу о действиях своего партизанского отряда ни разу не упомянул о казаках, как будто у него их и не было.

785

См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 28. Из публикации в публикацию повторяется утверждение, что отряд Щербатова был послан к корпусу Ф.В. Остен- Сакена, входившему в состав Силезской армии. Ср.: Усманов А.Н. Башкирский народ в Отечественной войне 1812 года. Уфа, 1964; Асфатуллин С.Г. Башкиры в войнах России первой четверти XIX века. [Б.м.], 2017.

786

Richard E. Histoire de Bussang. Paris, 1909. (Переиздание — в 2018 г.).

787

Под Бюссаном можно увидеть крест, который поставлен «в память четырем солдатам наполеоновской гвардии, убитым на этом месте в январе 1814 г. казаками при защите Бюссан».

788

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion: décembre 1813 — janvier 1814. Р., 1833. Р. 59.

789

Цит. по: Рей М.-П. Царь в Париже… С. 55.

790

Шюке писал, что ни Лакост в Нанси, ни Кассань в Эпинале не имели достаточно сил, чтобы сдержать противника: «Кассань бросает на противника то, что имел под рукой: сначала десять егерей и тринадцать драгун, затем еще двадцать пять драгун и несколько жандармов». См.: Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 71.

791

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 59.

792

Ibid. Р. 61.

793

Как удалось установить Ф. Бувье по материалам военного архива, он будет дважды ранен пикой в схватке под Эпиналем и, залечивая раны, примется содействовать трем жителям Эпиналя (братьям Бриса и капитану Бельтрану) в организации партизанского отряда. Его выдадут «недостойные французы»: в ночь с 4 на 5 марта 1814 г. он будет арестован и отправлен к Кольмар, а затем — в Пассау в Баварию. На родину вернется 16 июня того же года, умрет в Ремиремоне в 1848 г. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814: prologue de la campagne de France dans les Vosges. Paris, 1895. P. 8, note.

794

Charton Ch. Op. cit. P. 240.

795

Bouvier F. Op. cit. P. 8, note. По южной дороге из Ремиремона расположены: Рюп-сюр-Мозель, Фердрюп, Ле Тийо, Бюссан, Тан.

796

Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 71.

797

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 60.

798

Лефевр де Беэн считал это явным преувеличением: весь отряд французов насчитывал, по его мнению, 42 человека.

799

Печатавшийся в военно-походной типографии при Главной квартире «Журнал военных движений» сообщает некоторые дополнительные подробности: «Генерал-майор князь Щербатов, продолжая поиски свои за неприятелем к Нанси, командировал по дороге на Эпиналь полковника Ефимовича с отрядом, который неподалеку от Ремирамонта, встретясь с неприятельским кавалерийским отрядом, рассеял оный, взял в плен 36 человек и отбил адъютанта генерал-фельдмаршала князя Шварценбергского подполковника Хо- тена, провожавшего бывшего в Швейцарии французского посланника Талейрана и задержанного французами у себя как пленного!» См.: Журнал военных движений и действий российско-императорских и королевско-прусских армий со времени прекращения последняго перемирия, т. е. с 5/17 августа 1813 года [по 17 марта 1814 г.]. [Б.м.], 1814. С. 84.

800

В книге Феликса Бувье «Первые сражения 1814 года. Вогезский пролог французской кампании», в который на протяжении 9 глав в форме одновременно сжатой, ясной, уверенной и подкрепленной обильными цитатами и примечаниями рассмотрены все перипетии событий в вогезском регионе, автор пишет о «беспрепятственном» продвижении казаков из отряда Щербатова через перевал Бюссан в Мозельскую долину. См.: Bouvier F. Op. cit. P. 7. См. также: Bouvier F. Histoire générale des Vosges // Le département des Vosges. Description — histoire — statistique / éd. Léon Louis. 4 v. Epinal, 1889.

801

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 63–64.

802

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 71. Супрефект Сен-Дье Денорманди покинул свой город 3 января, хотя Сен-Дье и расположен в 40 км к северо-востоку от Ремиремона и в 38 км к востоку от Эпиналя. «Жители были в абсолютном неведении относительно передвижений противника, — вторит Шар- тону Ф. Бувье. — В ночь на Рождество горожане подумали, что враг уже у ворот Эпиналя, началась паника, которая охватила тех, кто пришел в церковь на ночную службу. Но только 4 января отряд кавалерии, направленный в разведку генералом Кассанем, войдет в контакт с авангардом противника в районе Рюп. Небольшой французский эскадрон после неудачного сопротивления сдался в плен, а генерал Кассань пришел к выводу, что самое время эвакуироваться из Эпиналя, если он не хочет попасть как мышь в мышеловку». См.: Bouvier F. Histoire générale des Vosges… Р. 312.

803

Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Францию… T. 1. С. 53. Первая заметная стычка, в которой «гремело русское оружие», произошла, как мы видели, еще накануне Рождества в местечке Сент-Круа-ан- Плен.

804

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 42. о том же см.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 9.

805

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 24, note.

806

Lefebvre de Behaine F.F.Е. La campagne de France. L’invasion… Р. 62.

807

Weil M.-H. Op. cit T. 1. P. 53.

808

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 54; Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 71.

809

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 21–22. Ф. Бувье предположил, что Щербатов рисковал, потому что торопился в Эпиналь, чтобы захватить там продовольствие и фураж, как это предписывали ему инструкции Байе де ла Тура.

810

Ibid. Р. 30–31.

811

Gotten N. La police secrete du premier empire. 7 v. P., 2004. T. 7. P. 378.

812

Ibid. P. 370.

813

Ibid. P. 410.

814

Journal de l’Empire. 1814. 12 janvier. P. 1.

815

Ibid. 1814. 13 janvier. Р. 2

816

Герой романа Эркмана-Шатриана «Вторжение» храбрый башмачник-саботье (мастер по изготовлению сабо) Жан-Клод Юллен родом из Шарма, что недалеко к северу от Эпиналя. Но героическая защита Вогезской долины ее жителями — в значительной степени выдумка романиста, долг памяти тем немногим, кто пытался сделать невозможное.

817

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… P. 63.

818

Ibid. P. 64.

819

Ibid. P. 64.

820

Ibid. P. 26.

821

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 54. о том же см.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 22.

822

Лефевр де Беэн описал эту схватку иначе. Дювиньо сообщили, что под Арше разведчики гусар атакованы патрульными казаков и вынуждены отступить назад. Дювиньо с отрядом драгун, егерей и гусар направился в Арше и занял позицию перед деревней, ожидая подхода пехоты. Здесь французов атаковали 150 казаков. Драгуны из 6-го полка с воодушевлением контратаковали казаков, что позволило подошедшей пехоте занять высоты на окраине леса. Их огонь заставил казаков повернуть вспять. На этом схватка закончилась. Люди Девинью также отступили на ночь в город. Убитых с обеих сторон не было, только раненые. См.: Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… P. 76.

823

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 56. Келлерман, по свидетельству Ф. Бувье, рапортовал Бертье, что потери были гораздо больше: до 38 убитыми и ранеными. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 27, note.

824

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 28.

825

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 56–57.

826

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 56–57.

827

Ibid. T. 1. P. 61.

828

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 28.

829

A. Уссэ писал: «Эпиналь сдался пятнадцати казакам, Макон пятнадцати гусарам, Реймс одному взводу, Нанси пешим рассыльным Блюхера, Шомон единственному вюртембержскому кавалеристу!» См.: Houssey Н. Op. cit. Р. 15.

830

Charton Ch. Ор. cit. P. 241.

831

Этот небольшой эпизод, нашедший отражение в публикации Шартона, Ф. Бювье обошел молчанием. 12 января Платов пошлет Щербатову предписание относительно изъятия в городах землемерных карт и уничтожения телеграфов. Среди прочего в этом предписании говорилось: «„Хотя до сих пор, благодарение Богу, и не открылось еще никаких злых помышлений со стороны жителей противу нас“, но на всякий случай, как предупреждал главнокомандующий, от наполеоновских клевретов можно ожидать всяких „злодейских умыслов“, в том числе и отравленной водки с говядиной. Поэтому рекомендовалось, прежде чем что-либо из предложенного местными жителями брать в рот, либо приглашать медиков, либо ставить опыты над самими местными обывателями». См.: Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813–1814 гг.: сб. док. Ростов н/Д., 2012. С. 525.

832

Ф. Бувье писал, что, конечно, казаков было не 200, а около 600–700, даже не считая партии разведчиков и часовых, разосланных Щербатовым в разные стороны. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 68. Но y Шартона четко обозначено: не 200, а 2000 человек, что является преувеличением, а не преуменьшением.

833

Charton Ch. Ор. cit. P. 241–242.

834

Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 66.

835

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 73. Cp.: Petiet A.-L. Op. cit. Р. 13; Leggiere M.V. Op. cit. Р. 308.

836

Ф. Бувье счел этот шаг Щербатова немного рискованным, ибо казаки еще не могли быть поддержаны вюртембержцами, авангард которых находился в районе Рюп. К тому же, хотя Щербатов справа через Рибовийе установил связь с летучим отрядом полковника Шайблера, слева так и не смог связаться с отрядом графа Турна, несмотря на посланные к Пломбьеру и Фонтенуа партии. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 69.

837

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 69.

838

Ф. Бувье, оценивая в целом обстановку в округе Эпиналя, где хозяйничали казаки, в примечании небрежно и явно несправедливо заметил, что они не оставили о себе никаких воспоминаний, за исключением «жадности к поеданию сахара и сальных свечей, да питию „шнапса“». Казаки эти были «очень плохо обеспечены» и по ходу своего движения «сеяли террор». См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 101, note.

839

Leggiere M.V. Op. cit. P. 307.

840

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 94–95.

841

Сеславин сухо рапортовал 9 января из Брюйера Щварценбергу, что кавалерийская дивизия противника оккупировала Рамбервильер. См.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 79

842

Journal de l’Empire. 1814. 14 janvier. P. 1. Эту же информацию о геройстве Лакондамена сообщает и Ф. Бувье со ссылкой на письмо Груши Виктору от 10 января. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 83; Petiet A.-L. Op. cit. P. 14.

843

Из этой депеши Виктора от 9 января из Баккара генералу Кассаню и стало известно о движении колонны французов к Эпиналю. Письмо опубликовано у Вейля. См.: Weïl M.-Н. Op. cit. T. 1. P. 79–80.

844

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 94–95.

845

Charton Ch. Op. cit. Р. 242.

846

Bouvier F. Histoire générale des Vosges… Р. 313.

847

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 86.

848

Charton Ch. Op. cit. Р. 242.

849

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 80.

850

Cassagne P. de. Op. cit. P. 280. Ф. Бувье писал, что в этой стычке, по рапорту Мийо, был убит один казацкий полковник. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 78.

851

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion…. P. 87.

852

Надо полагать, Арше.

853

См.: Журнал военных движений и действий российско-императорских и королевско-прусских армий со времени прекращения последняго перемирия, т. е. с 5/17 августа 1813 года [по 17 марта 1814 г.]. [Б.м.], 1814. С. 87.

854

Ф. Кох, Гийом де Водонкур и Ф. Бувье писали, что это казаки Грекова 8-го, составляющие авангард Платова, вошли 9 января в Эпиналь, после чего их выбили оттуда солдаты Руссо и Дювиньо. См.: Koch F. Mémoires pour servir à l’histoire de la campagne de 1814, accompagnés de plans, d’ordres de bataille et de situations. 3 vol. Paris, 1819. T. l.P. 93; Vaudoncourt G. de. Histoire des campagnes de 1814 et 1815 en France. 5 v. Paris, 1826. T. 1. Р. 154; Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 77.

855

Chuquet A. L’Alsace en 1814… Р. 72.

856

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 88.

857

Ibid. Р. 90.

858

Ibid. Р. 98.

859

Ibid. Р. 87.

860

Вейль полагал, что численность отряда Платова достигала 4000 человек. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 61. В отряд Платова тогда входили 5 полков: бригада генерал-майора Кайсарова — Донской Атаманский графа М.И. Платова полк, под командованием генерал-майора Т.Д. Грекова 18-го, казачий полк полковника Г.А. Костина 4-го; бригада генерал-майора П.М. Грекова 8-го — донской казачий полк П.М. Грекова 8-го и Первый сборный Черноморский конный казачий полк под командованием полкового есаула Д.С. Плохого; бригада генерал-майора О.В. Иловайского — Донской казачий О.В. Иловайского 10-го полк; Донская казачья конная артиллерийская рота № 1 под командованием полковника Петра Федоровича Тацына 4-го.

861

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 33–34.

862

Донское казачество… С. 526.

863

Донское казачество… С. 522. См. также: Weil M.-H. Op. cit. Т. 1. Р. 61.

864

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 61, note.

865

Донское казачество… С. 522.

866

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 56. Об этом докладывал кронпринц В. Вюртембергский из Вессерлинга 7 января Шварценбергу. См.: Ibid. Р. 65.

867

Коммуна Элуа расположена межу Ремиремоном и Эпиналем, точнее, между Сен-Набором и Арше.

868

В рапорте значится как Пуше, у А. Венкова как Люще. См.: Венков А. Казаки против Наполеона. От Дона до Парижа. М., 2013.

869

Шартон писал о 200 кавалеристах и только одной пушке.

870

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 81–82. Материалы к истории Дона / собр. И.П. Поповым. Новочеркасск, 1990. С. 133–134; Донское казачество… С. 522–23.

871

Надо полагать, Щербатова. 10 января Платов также рапортовал Барклаю де Толли о получении им секретного предписания, по которому только с повеления Его Императорского Величества можно было откомандировать войска от казачьего корпуса. См.: Донское казачество… С. 528.

872

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 84. Ф. Бувье дал свой комментарий: «Несмотря на неумелое бахвальство атамана, которое усиливалось с каждым днем», казаки оказали ощутимую поддержку IV корпусу В. Вюртембергского. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 111.

873

Кронпринц В. Вюртембергский писал Платову из Ремиремона 9 января: «Вы можете достичь цели силами только вашего отряда; но если враг решит активно сопротивляться, мы, конечно, не опрокинем его и с помощью трех батальонов. Очевидно, я очень бы хотел выбить противника из Эпиналя, и, если вы не добьетесь успеха в вашем предприятии, то я буду атаковать его всем своим армейским корпусом. В то же время, чтобы вы могли сосредоточиться в случае нужды, я поставлю три батальона на дороге к Пуксё». См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 82.

874

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 81. Ср: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 108–109.

875

Weil М.-Н. Op. cit. T. 1. P. 84.

876

Ibid.

877

Журнал военных движений… С. 84.

878

Донское казачество… С. 522.

879

В одном из своих посланий от 7 января Наполеон просил довести до сведения Виктора свое недовольство относительно того, что он сосредоточил весь свой корпус на высотах Саверна, открыв Эпиналь: Северн защищен Фальсбургом, в то время как с потерей Эпиналя Нанси останется беззащитным. Нанси предписано защитить, а Эпиналь, который «занят лишь одной кавалерией» (отрядом Щербатова. — А. Г.), вернуть. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 57.

880

Аналогичные рассуждения мы встречали выше у Лефевра де Беэна. Эту критику Виктора, который не сумел сдержать союзников на Вогезских перевалах и притормозить их продвижение в Мозельскую долину (на что рассчитывал Наполеон), выражали и современники маршала (Куленкур как-то выразился в том смысле, что, когда двадцать казаков захватывали Вогезы, Виктор даже не выстрелил из ружья), и современные историки. См.: Leggiere M.V. Op. cit. P. 320.

881

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 84.

882

31 декабря, переправившись через Рейн, корпус выдвинулся сначала к Энсизгейму, затем к Дессенгейму и Сен-Круа. 3 января 1814 г. под Нёф- Бризах вюртембержцы получили предписание идти на Ремиремон, а оттуда на Пломбьер и Вовильер. 9 января авангард корпуса достиг Ремиремона. Но кронпринцу пришлось изменить предписанный ему первоначально маршрут и от Ремиремона повернуть к Эпиналю, через который пролегала одна из удобнейших дорог через Вогезы. О перемещениях корпуса В. Вюртембергского в походах 1814 и 1815 гг. по данным официальных источников см.: Das Commando des Kronprinzen von Württemberg in den Feldzügen von 1814 und 1815 gegen Frankreich. Nach amtlichen Quellen herausgegeben von den Officieren des Königlich Württembergischen general-Quartiermeister-Stabs. Stuttgart, 1815.

883

В архиве Михайловского-Данилевского хранится рукопись, озаглавленная «Записка г. Кузмина о подвиге отряда корпуса князя Щербатова 30-го генваря 1814 года». См.: РГВИА. Оп. 16. Д. 3376.

884

О том, что в Эпинале генерал Руссо ожидал подкреплений со стороны Шарма, рассказали двое пленных, что были захвачены при стычке с одним из неприятельских пикетов. См.: Материалы к истории Дона… С. 135–136; Донское казачество… С. 524. См. также: Leggiere M.V. Op. cit. P. 321.

885

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 94–95.

886

Донское казачество… С. 527.

887

Получено это предписание будет только 31 декабря в Номекси. См.: Донское казачество… С. 527.

888

При Штокмайере находился также австрийский майор Хауэр (Hauer), что навело Бувье на мысль о недоверии, царившем среди союзников: при баварском коменданте в Эпинале также будет находиться австрийский наблюдатель. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 112.

889

Еще в кампанию 1813 г. все эти вюртембержские генералы находились на французской службе.

890

В 8,5 км к востоку от Эпиналя.

891

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 100; Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 113–116.

892

Beauchamp A. Op. cit. T. 1. Р. 108.

893

Charton Ch. Op. cit. Р. 243.

894

См.: Богданович М.И. Указ. соч. С. 67–68.

895

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 100; Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 74; Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 121–122.

896

Charton Ch. Op. cit. Р. 245–246.

897

Коммуна Домэвр-сюр-Авьер расположена к северо-западу от Эпиналя, на западной стороне леса Лимбо. Ф. Бувье не удержался и добавил: «…Туча казаков <…> с дикими криками стремительно набросилась на французскую кавалерию». Это, по его мнению, были казаки Грекова 8-го, а также почему- то Кайсарова и Щербатова, которые, пройдя Фонтенуа, еще утром заняли Таон-ле-Вож. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 126.

898

Колшен в своем рапорте от 12 января из Нанси докладывал, что французские кавалеристы дрались с «удивительной храбростью». Ф. Бувье приводит потери этой «короткой, но кровавой схватки»: 4 кирасира и 22 драгуна убиты, ранено 7 офицеров, в том числе и упоминавшийся выше лейтенант жандармерии Лорен, который сражался (впрочем, не очень славно) с казаками еще под Ремиремоном. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 127.

899

«Осколки кавалерии» были поддержаны пехотой См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 127; Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 100.

900

Ф. Бувье в одной публикации писал, что это нападение было под Таон-ле-Вожем, в другой — что под Игне: «Французы сразу с боем стали отступать в направлении Нанси, но в Игне они наткнулись на партию казаков, которые хотели отрезать им отступление. В результате ожесточенной схватки французам удалось прорваться, нанеся врагу некоторый урон». См.: Bouvier F. Histoire générale des Vosges… Р. 313. A. Десель также помещает казачью засаду под Игне. См.: Decelle A. Histoire contemporaine d’une commune des Vosges: Chatel-sur-Moselle, de 1789 à 1892. Epinal, 1892. Р. 14.

901

Шатель-сюр-Мозель — коммуна на правом берегу Мозеля, в 10 км к юго-востоку от Шарма. Передвижение войск из Эпиналя в Шарм по правому берегу Мозеля не могло пройти мимо данной коммуны.

902

Olivier С. Histoire de Thaon-les-Vosges. 2 v. Épinal, 1904. T. 2. Р. 295–300. (Факсимильное переиздание — в 1990 г.).

903

См.: Olivier С. Ор. cit. Т. 2. Р. 244.

904

Decelle A. Ор. cit. Р. 14.

905

Ibid. Р. 15.

906

Ibid.

907

Ibid.; Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 130.

908

Decelle A. Op. cit. Р. 15; Charton Ch. Op. cit. Р. 244.

909

Decelle A. Ор. cit. Р. 15.

910

Ibid. Р. 15.

911

Olivier С. Ор. cit. Р. 300.

912

При строительстве здесь в 1844 г. дороги было также обнаружено несколько скелетов, возможно, 1814 года. См.: Decelle A. Ор. cit. Р. 15.

913

Видимо, именно этот момент имел в виду А. Дессель, когда писал: «В январе 1814 г. 25 000 казаков прибыли в Шатель. Мозель был замерший, и они перешли его с лошадьми и фургонами. Реквизиции были сделаны наперед. Они оставались здесь только три дня». См.: Decelle А. Ор. cit. Р. 13. Может быть, автор перепутал сумму, на которую были осуществлены реквизиции, и количество казаков, но все равно, откуда взялась такая цифра, не сообщается.

914

Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 132.

915

Olivier C. Op. cit. Р. 301. Фамилии погибших и раненых французских офицеров и вольтижеров приводит в своей книге Ф. Бувье. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 121–122. Но о поражении действительно никто официально не сообщал. Journal de l’Empire, сообщив в номере от 14 июня об успехах 9 января, умолчал о неудаче 11 января. В номере от 15 января передавались некоторые подробности неудачной попытки союзников 9 января склонить Лангр к капитуляции. Наконец, в номере от 16 января появляется упоминание Эпиналя. Но… в рубрике «Новости из Нанси от 11 января» сообщалось, что по состоянию на 6 (!) января в округе Эпиналя все спокойно: Мэр Эпиналя расхваливает поведение жителей этого города <…> Новости из других вогезских городов также успокаивающие. См.: Journal de l’Empire. 1814. 16 janvier. P. 2.

916

Lefebvre de Behaine F.F.Е. La campagne de France. L’invasion… Р. 100–101.

917

Cm.: Hiller F. von. Geschichte des Feldzuges 1814 gegen Frankreich unter besonderer Berücksichtigung der Anteilnahme des königl. Württemberg. Stuttgart, 1893. Цит. по: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 137.

918

См.: Журнал военных движений и действий… С. 90.

919

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 102.

920

Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 100.

921

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 101–102. Ф. Бувье повторит вслед за Вейлем это обвинение: Платов, не посчитавшись с данными ему инструкциями, взял влево от указанного ему направления движения и увязнул в болотах, которые погода устроила в лесу со стороны деревни Форже. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 126.

922

Weil М.-Н. Op. cit. T. 1. P. 103. Бошам опоздание Платова объяснял не тем, что тот «лишнего взял влево», а тем, что «легкая артиллерия из-за плохого состояния дорог в вогезских лесах опоздала, прибыв только к концу дня, и это опоздание снизило успешность преследования». См.: Beauchamp A. Ор. cit. Т. 1. Р. 104, 108.

923

Olivier С. Ор. cit. Р. 300.

924

Еще раз напомнив, что 9 января он не решился самостоятельно атаковать Эпиналь, ибо неприятельская пехота уже заняла все дифелейные места, Платов кратко описал участие своих казаков в сражениях 11 января: «…обойдя город Эпиналь, в самое то время, когда войска кронпринца выбили оного из сего города, употребил полки корпуса моего, разделенные на две части, под командою генерал-майора Грекова 8-го и Кайсарова, при действии из орудий Донской конной артиллерии вместе с отрядом генерал-майора князя Щербатова нападением на вытесненные из Эпиналя неприятельские войска таким образом, чтобы Грекову 8-му отрезать неприятелю дорогу, идущую из Эпиналя на Шарм. Князю Щербатову и генерал-майору Кайсарову действовать в тыл неприятеля и с обоих его флангов». См.: Донское казачество… С. 526.

925

Что довольно удивительно, если вспомнить, что у отступавших была только одна пушка.

926

Донское казачество… С. 526. У. Вейля опубликован рапорт Платова от 12 января Шварценбергу, который в этой части повторяет рапорт Барклаю де Толли. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 103. Вейль полагал, что чтение этого рапорта помогает понять, почему Александр I все же будет вынужден отстранить Платова от непосредственного командования. Вейль невысокого мнения о Платове как командире корпуса, в рапортах подчиненных «атаману» офицеров (например, Щербатова — Шварценбергу от 11 января) Вейль находит недовольство его приказами и даже презрение. См.: Ibid. Р. 104–105.

927

Среди них, видимо, надо считать и раненого в спину пулей навылет поручика лейб-гвардии Черноморской сотни Безкровного, который был тогда прикомандирован к Первому сборному Черноморскому конному казачьему полку. См.: Донское казачество… С. 572.

928

Донское казачество… С. 526. Александр I поздравит его с этой первой победой на французской земле. См.: Сборник исторических материалов, извлеченных из Архива Собственной его императорского величества канцелярии. Вып. 4. СПб., 1891. С. 3.

929

Донское казачество… С. 526. Эти цифры из рапорта Платова попадут в «Журнал военных движений» и останутся в историографии. См. также: Богданович М. Указ. соч. С. 68. Платов, поздравляя Александра I с Новым годом, не преминул упомянуть о победах при Эпинале и Шарме. См.: Донское казачество… С. 528.

930

Флени — человек, по словам Щербатова, «ненавидимый не только жителями Эпиналя, но и всей округой: когда я был в Эпинале, мне говорили о нем много плохого». См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 106. Ф. Бувье, процитировав это место из донесения Щербатова о бароне Флени, называл рапорт командира казачьего отряда «помпезным бюллетенем» и выговорил, что не надо быть строгим к функционеру, который просто старался организовать защиту своей родины. Более того, Бувье утверждал, что Флени и Вельш стали «жертвой брутальности и плохого обращения со стороны конвойных». Дело же было в том, что их имущество было растащено или потеряно, сами же они брошены в открытую телегу на две охапки соломы «без теплой одежды» и при температуре 10 градусов мороза. Бувье не пишет, какого, собственно, способа транспортировки следовало в этом случае ожидать, а просто ссылается здесь на Ш. Шартона. См.: Charton Ch. Op. cit. P. 245; Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 136–137; Lefebvre de Behaine F.F.E. La campagne de France. L’invasion… Р. 101; Leggiere M.V. Op. cit. Р. 452. Арестованные отправлены в Германию, в Ульм, откуда вернутся через несколько месяцев. В рапорте Платова Барклаю де Толли от 31 декабря префект именован как «Флений», и добавлено, что если «все пленные чиновники и рядовые отправлены к кронпринцу В. Вюртембергскому», то префекта сего, «полагая, что он будет нужен для вопросу, доставляю при сем к Вашему сиятельству». См.: Донское казачество… С. 526.

931

См.: Chuquet А. L’Alsace en 1814… P. 74.

932

19 января сюда привезут около 300 человек (вероятно, больных тифом), 158 из которых умрут. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 138–139.

933

Журнал военных движений и действий… С. 90.

934

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 115.

935

Ibid. Р. 84. То же читаем и в «Журнале военных движений»: «Графу Платову, у коего, за расформированием казачьего отряда, оставалось пять полков, в числе около 2000 человек, приказано идти от Эпиналя к Миркур и Нёшато, сохраняя связь между Главной и Силезской армиями». См.: Журнал военных движений и действий… С. 73.

936

Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 115–116.

937

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 132. Критические замечания Вейля в адрес Платова воспроизводит Ф. Бувье, внося при этом очередную путаницу: казаками руководил «неспособный Платов, который длительное время пребывал без движения в Шарме». По мнению Бувье, лишь благодаря инициативе таких «полных огня и инициативы» офицеров, как Щербатов, казаки захватили 14 января Мирекур, 15-го — Везелиз, а 16-го с П.С. Кайсаровым — Нёшато. См.: Bouvier F, Les Premieres combats de 1814… P. 149.

938

Предписание от 12 января М.И. Платова П.М. Грекову 8-му о преследовании неприятеля см.: Донское казачество… С. 524–525. «На другой день и последние остатки пехоты неприятельской вытеснены из Шарма и преследовались казаками до Нанси. Граф Платов повернул после этого со своим корпусом на Миркур». См.: Журнал военных движений и действий… С. 90.

939

Донское казачество… С. 526. Об этом же Платов докладывал в тот же день и Барклаю де Толли.

940

См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 102.

941

См.: Донское казачество… С. 525.

942

Материалы к истории Дона… С. 526–527.

943

13 января корпус В. Вюртембергского оставил Эпиналь, где его заменила бригада баварцев Рехберга, и вернулся к прежнему направлению своего движения: в тот же день он уже находился в Бене, 14 января — в Вовиллере, 17-го — в Монтини-ле-Руа и 19-го в Шомоне, соединившись, таким образом, с главными силами Шварценберга.

944

М.И. Платов не «встречал Новый год» в Нанси. Ср.: 2(14). 1. 1814 Платов с корпусом по приказу М.Б. Барклая де Толли последовал из Нанси на Миркур и Нешато. См.: Сапожников А.И. Платова рейд на Фонтенбло // Заграничные походы российской армии 1813–1815 годы. Энциклопедия… Т. 2. С. 274.

945

Weil М.-Н. Op. cit. T. 1. P. 115.

946

Донское казачество… С. 527.

947

Вейль при этом заметил, что это командующий казачьей бригадой Кайсаров уговорил Платова продолжить движение на Нёшато. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 130.

948

Duval R. Chroniques villageoises. L’occupation de Neufchàteau par les armées coalisées en 1814. URL: http://www.histoire-empire.org/chroniques/neuchateau/neuchateau_1814.htm (дата обращения: 23 февраля 2013 г.).

949

Duval R. Op. cit.

950

Донское казачество… С. 529. Но «мною» — не надо понимать дословно.

951

Duval R. Ор. cit.

952

По данным самого Платова, его отряд насчитывал до 2000 чел.

953

Датой занятия Платовым Нёшато иногда называют 16 января, указывая, что при этом казаки захватили 2 орудия, «отбили» 47 человек и пленили 60 жандармов. Ср.: Венков А. Казаки против Наполеона. От Дона до Парижа. М., 2013; Сапожников А.И. Платова рейд на Фонтенбло… С. 274.

954

Duval R. Ор. cit.

955

«Редко на ком из наших казаков были сапоги. Большинство ехало, закутав ноги в обрывки белья и мундиров. От киверов остались лишь лоскутки бараньей кожи. Если бы не бравые лица, не молодецкая посадка, не веселый разговор, их можно было бы принять за шайку разбойников». См.: Краснов П.Н. Атаманская памятка. 1775–1900. Краткий очерк истории лейб- гвардии Атаманского Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полка. СПб., 1900. (Переиздание — Ростов н/Д., 2005).

956

Duval R. Op. cit.

957

Еще за 3 дня до прибытия казаков здесь был и супрефект, и казенные деньги, и небольшой гарнизон, но все успели уехать в Туль. Правда, французы при отступлении не успели разрушить мост. См.: Донское казачество… С. 529.

958

Донское казачество… С. 529.

959

Там же. С. 529.

960

Там же. С. 529. Вокулёр — в 27 км к северу от Нёшато, а Домреми — в 10 км по дороге на Вокулёр.

961

См.: Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 130, 137. То же см.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… Р. 149.

962

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 137. Андело-Бланшвиль находится в 30 км по дороге из Нёшато на Шомон. Бар-сюр-Об — в 32 км к северо-западу от Шомона.

963

Duval R. Op. cit.

964

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 144. Полковник Матвей Матвеевич Платов в кампании 1814 г. был прикомандирован к Атаманскому полку.

965

Донское казачество… С. 531.

966

Предписание М.И. Платова А.Ф. Щербатову сообщить о занятии Туля. См.: Донское казачество… С. 530.

967

Там же. С. 531.

968

См.: Duval R. Op. cit. Коммерси расположена к северу от Нёшато, Домреми-ля-Пюкель — также к северу от Нёшато по дороге на Вокулер и Коммерси. Видимо, казаки искали место для переправы. Платов рапортовал 19 января Шварценбергу: «Мои разведчики, двигаясь впереди меня, обшаривают местность во всех направлениях. В основном они действуют на дорогах на Лангр и Шатийон». См.: Weil M.-H. Ор. cit. T. 1. Р. 147.

969

Донское казачество… С. 532. М. Богданович писал, что 19 января летучие отряды Платова и Щербатова получили приказ отправиться через Жуанвиль и Бар-сюр-Сен к Осеру «для прикрытия армии с левого фланга и для набегов к Санс и Фонтенбло». См.: Богданович М.И. История войны 1814 года во Франции… T. 1. С. 75. Богданович здесь дословно пересказывает «Журнал военных движений и действий»: «Летучие отряды графа Платова и генерал-майора Щербатова были отправлены через Жуанвиль и Бар-сюр-Об к Осеру для прикрытия армии с левого фланга и для набегов к Сану и Фонтенбло».

970

Что касается Щербатова, то Шварценберг хотел направить его в район между Шалоном и Труа: наблюдать за движениями противника и за дорогами, ведущими на Париж. См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 135. Таким образом, 19 января, приостановив общее движение Главной армии, Шварценберг лишь отряду Платова приказал выдвинулся в междуречье Сены и Оба, а отряду Щербатова — в междуречье Оба и Марны. См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 149.

971

Донское казачество… С. 532.

972

Как рапортовал Платов, «…с тем чтобы по выздоровлении казаков следовал он с оными по следам моим». См.: Донское казачество… С. 533.

973

Грё — коммуна к северу от Нёшато, сразу за Домреми-ля-Пюселем, в 10 км от Нёшато и 40 км — от Жуанвиля.

974

Донское казачество… С. 532.

975

Тайянкур — в 8 км от Грё по дороге на Вокулёр.

976

Ср.: «Переправившись вплавь через р. Мез, казаки захватили в плен офицера и 15 рядовых». См.: Сапожников А.И. Платова рейд на Фонтенбло… С. 274.

977

Донское казачество… С. 532–533. То же см.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 154. В «Журнале военных движений» это событие от 20 января изложено так: «Казаки корпуса графа Платова, переправившись сего числа у с. Грё через реку Мел (sic) вплавь, напали на неприятельский отряд, шедший в Вокулёр, и, положив многих на месте, взяли в плен 1 поручика и 19 рядовых и преследовали потом неприятеля до д. Тилянкура». См.: Журнал военных движений и действий… С. 95.

978

Надо полагать, Грё.

979

Письмо М.И. Платова А.И. Горчакову // Русский Архив. 1871. № 1. С. 155–156. Цит. по: Мамышев В. Генерал от кавалерии граф Матвей Иванович Платов. СПб., 1904. С. 193–194. Ср.: Сапожников А.И. Платова рейд на Фонтенбло… Т. 2. С. 274.

980

Письмо опубликовано у Вейля: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 154. Пленных отправили в Нёшато к Вреде.

981

Нёшато стал конечной станцией для двух казаков из отряда Платова. В местном архиве среди прочих актов гражданского состояния имеются два свидетельства о смерти: казацкого старшины А. Самошина от 21 января 1814 г. и казака Ивана Малдезина от 22 января 1814 г. Оба скончались в городской больнице. Возможно, это были именно те двое, что упомянуты в письме Шварценберга.

982

Первоначально корпус Вреде был направлен к Нанси, но Шварценберг, узнав, что туда движется корпус Блюхера, повернул Вреде к Нёшато: 16-го Вреде вышел из Сен-Дье, как указывал «Журнал военных движений», 17-го января он прибыл в Шарм и получил повеление продолжить марш к Нёшато. 18-го он был в Мирекуре, 19-го — в Шатенуа. 19 января Шварценберг направил против стоящего перед Шомоном Мортье с разных сторон три союзных корпуса: Гиулая прямо из Лангра на Шомон, В. Вюртембергского — на Бурбон и Монтиньи, Вреде через Нёшато — в обход.

983

Duval R. Ор. cit.

984

Расположена на юго-востоке департамента Вогезы в округе Нёшато, кантоне Ламарш, в небольшой долине, спускающейся к Соне. Коммуна находилась вдалеке от главных путей сообщения. На главный город кантона Ламарш отсюда пришлось бы двигаться через холмы и косогоры, разделяющие Ише и Мон, которые представлялись в связи с этим более важными пунктами для оккупации отрядами союзников. Поэтому жители Фушекура испытывали на себе лишь последствия тех военных коллизий, которые потрясали тогда Шампань и Иль-де-Франс.

985

Guyot Ch. Souvenirs de la première invasion d’après le journal de Charles d’Éspinal, maire de Fouchécourt, 25 décembre 1813 — 1 mai 1814 // Mémoires de l’Académie de Stanislas. 1912. Vol. 10. Р. 134. Этот же мемуарист пересказывает послание ему от мэра коммуны Ише о вступлении в нее 15 января 1814 г. небольшого отряда казаков. Ничего плохого казаки не сделали, но, по словам мэра, ели они, как дьяволы: на ужин на 7 персон они запросили 20 ливров мяса, не считая двух домашних птиц, выпили 7 пинт вина и три пинты водки. Затем убыли, предупредив о скором приходе еще 300 казаков. См.: Ibid. Р. 132.

986

Duval R. Op. cit. Ф. Бувье же указывал, что V корпус Вреде пребывал в Нёшато с 19 по 21 января, а затем выдвинулся на Андело и Жуанвиль, заняв свое место в армии Шварценберга. См.: Bouvier F. Les Premieres combats de 1814… P. 149.

987

Duval R. Op. cit. Достоверность этого свидетельства подтверждает Шарль Эспиналь, который в своих мемуарах писал, что 24–25 марта через Ламарш и Ише в очень хорошем экипаже и в сопровождении 30 казаков проезжала некая важная русская дама, называвшая себя «мадам Платова». Ночевала она в Ише. См.: Guyot Ch. Op. cit. P. 142. Законная супруга М.И. Платова Марфа Дмитриевна скончалась в 1813 г.

988

Duval R. Ор. cit.

989

Донское казачество… С. 529–530.

990

Рапорт М.И. Платова от 20 января Барклаю де Толли из Домреми-ля-Пюселя. См.: Донское казачество… С. 534. Несколько севернее двигался отряд Щербатова, который переправился через Мёз в Совиньи и направился 21 января на Гондрекур-ле-Шато и Боне.

991

Донское казачество… С. 534.

992

Там же. С. 534.

993

Weil M.-H.Op. cit. T. 1. P. 164.

994

Донское казачество… С. 534

995

Григорий Андреевич Костин 4-й. За отличия в Отечественной войне 1812 года его именем назван полк казачьего ополчения Усть-Медведицкого округа Войска донского. С 13 октября 1813 г. — полковник.

996

Донское казачество… С. 536.

997

В 12 км к западу от Васи расположена коммуна Тилё. Ее мэр писал 28 января мэру соседней коммуны Монтьер-ан-Дер: «Наша деревня была после полудня сего дня оккупирована казаками, которые забрали у нас подводу хлеба, овса, сена, взяли у одного земледельца лошадь, обидели (maltraité) несколько жителей и поломали двери. Эти самые казаки постоянно рыскают вокруг деревни: не проходит и получаса, чтобы кто-нибудь из них не появился у меня на пороге». Цит по.: Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 180. Что касается казаков из отряда М.И. Платова, то заставы в район Васи и Монтьер-ан-Дер посылались 24 января, а 25 января отряд начал переход в другой район.

998

Донское казачество… С. 534. Шомон 19 января французами был оставлен. Город занят вюртембержцами. Платов, судя по его рапорту от 23 января, об этом прекрасно знал. Опасения атамана объясняются тем, что Коломбэ-ле-дез-Эглиз и Лавильнёв-о-Френ находятся на дороге из Шомона в Бар- сюр-Об, куда Мортье стягивал войска.

999

Донское казачество… С. 536.

1000

Chevalier L. Op. cit. 1851. P. 260. Сравнение нашествия Атиллы с вторжением 1814 года — лейтмотив исследования еще одного краеведа Густава Лаперуза о предполагаемом месте битвы с гуннами в округе Бар-сюр-Об. См.: Laperouse G. Etude sur le lieu de la défaite d’Attila // Société académique du département de l’Aube. Mémoires de la société d’agriculture, des sciences, arts et belles-lettres du departement de Г Aube. 1862. T. XIII.Р. 128 et suiv.

1001

Pougiat (F.E.). 1814–1815. Invasion des armées étrangères dans le departement l’Aube. Troyes; Paris, 1833.

1002

Pougiat (F.E.). Op. cit. Р. 46.

1003

Ibid. Р. 46.

1004

Beauchamp A. Op. cit. Р. 161. На самом деле, конечно, гораздо меньше. В описании этого сражения у А. Бошана о казаках не упомянуто. В кампании 1814 года у Бар-сюр-Оба произошло два сражения. В историографии уделяется внимание главным образом второму. См.: Thielen M.F. Schlacht von Bar- sur-Aube 1814 am 27 februar 1814. Vien, 1832; Dechend H. Das Treffen bei Bar-sur-Aube. Berlin, 1897; Delalandre G. L’invasion de 1814 Les deux combats de Bar-sur-Aube // La Vie en Champagne. 2012. N 70; Чиняков M.K. Бар-сюр- Об // Заграничные походы российской армии, 1813–1815 годы. Энциклопедия… Т. 1. С. 99–103.

1005

Донское казачество… С. 536.

1006

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 173; Chevalier L Op. cit. P. 261.

1007

П. Беро не стал вникать в детали первого сражения под Бар-сюр-Обом, а просто отослал любознательного читателя к известному сочинению Бошана. См.: Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube en 1814. Paris, 1816. Р. 9. (Переиздано в 1814: résistance et occupation des villes françaises. Paris, 2001).

1008

Bérault Р. Op. cit. Р. 30.

1009

Bérault P. Ор. cit. Р. 10.

1010

Chevalier L. Ор. cit. Р. 261. После Шатильонского конгресса здесь остановятся три императора: у господина Роберта-Берольта — император России, у Лаперрьера — король Пруссии, у Мопа — император Австрии. Но Л. Шевалье так и не обмолвился о том, установился ли в городе порядок хотя бы в связи с приездом государей. Из его изложения читатель мог понять, что нет: «Такое плачевное состояние вещей длилось до 26 февраля». См.: Ibid. Р. 262. П. Беро рассказал историю о том, как один местный житель имел беседу с Александром I, в ходе которой русский император в ответ на жалобы буржуа обмолвился: «Я могу, по меньшей мере, отвечать за поведение моих русских. Так называемые варвары Севера дисциплинированны. Они не были испорчены, учась войне в школе Наполеона». Много рассуждающий о грабежах и прочих бедах, выпавших на гражданское население Шампани, П. Беро в конце книги заявил, что размышления русского императора относительно «испорченности» и недисциплинированности войск больше подходят к солдатам бывшей Рейнской конфедерации. «Но местные жители жаловались на немцев вообще, так же, как на казаков. Регулярные русские войска, надо отдать им должное, не заслужили тяжких упреков». См.: Bérault Р. Ор. cit. Р. 16–17, 42.

1011

Pougiat (F.E.). Ор. cit. Р. 41–45.

1012

Донское казачество… С. 537.

1013

Там же. С. 538. Этот рапорт повторяет «Журнал военных движений и действий».

1014

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 169.

1015

По крайней мере, так писал сам М.И. Платов 25 января (видимо, утром) И.В. Васильчикову. См.: Донское казачество… С. 536–537.

1016

Донское казачество… С. 537.

1017

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 170.

1018

Платов 1 февраля рапортовал, что у него по-прежнему только 2 тыс. чел., что он за три марша от основных сил и боится отправлять курьеров малыми партиями, а большими просто не может, ибо людей и так мало. См.: Донское казачество… С. 541. Подкреплений просили командиры и других летучих отрядов. Ф. К. Тоттенборн 14 марта из Бриенна писал Ф. Ф. Винценгероде прислать ему еще два полка казаков: из-за потерь в предыдущей компании и из-за большого числа больных отряд его стал слишком слаб. См.: РГВИА. Ф. 846. Оп. 1. Л. 32.

1019

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 363. Здесь Вейль сделал примечание, не имеющее, впрочем, прямого отношения к рейду отряда М.И. Платова: Платов и его люди «совершали такие злодеяния», что ген. — квартирмейстер из штаба Блюхера Карл Мюффлинг не мог удержаться, чтобы не написать 25 января: «Люди Платова ведут себя скандальным образом и компрометируют наши дела». См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 363, note. Штаб Блюхера находился тогда в Жуанвиле, т. е. в 47 км от Бар-сюр-Оба. А под «людьми Платова» могли пониматься вообще любые казаки, да и не казаки вовсе.

1020

Донское казачество… С. 539.

1021

«Что касается Платова, то наконец-то смогли заставить его выйти из неподвижности. <…> Пройдя Бар-сюр-Сен, он направился в Осон». См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 369.

1022

Донское казачество… С. 539.

1023

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 370.

1024

Возможно, имеется в виду опять-таки какая-то часть отряда. А.В. Венков, основываясь на рапорте М.И. Платова от 1 июня 1814 г. Барклаю де Толли, датой прибытия атамана в Осон называет 28 января. См.: Венков А.В. От Немавна до Парижа… См. также: Донское казачество… С. 540. Вейль указывал, что Платов был в Осоне 27 января, а в Керизьере 29 января, и его не смущало, куда «выпало» 28 января. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 436.

1025

Так указал в рапорте сам М.И. Платов. В бригаде П.С. Кайсарова состояли полки Грекова 8-го и Костина 4-го. В других рапортах командиром авангарда указан Кайсаров.

1026

Донское казачество… С. 539. «Журнал военных движений и действий российско-императорских и королевских…» указывал: «Генерал граф Платов прибыл 27 числа в г. Осон, где авангардом его захвачено 100 человек конскриптов при 1 капитане и 30 рядовых старой французской гвардии». В рапорте от 1 июня 1814 г. Платов писал: «…неприятель и по двоекратной с оным схватке прогнан с поражением и взятием в плен довольного числа». В этом рапорте сообщается только о 100 пленных конскриптах. См.: Там же. С. 568.

1027

Там же. С. 540. Этот рапорт М.И. Платова использован к книге Ж. Перрена. См.: Perrin J. Sièges de Sens, défense de l’Yonne et campagne du général Allix: 1814. Sens, 1901. Vol. 1. Р. 32.

1028

Донское казачество… С. 540; Perrin J. Op. cit. Р. 32.

1029

Эрви или Эрви-ле-Шатель — деревня (около тысячи человек) на берегу реки Арманс, в 7 лье к юго-востоку от Труа.

1030

Jacquier N. Notice historique sur Ervy // Société académique de l’Aube. Annuaire administratif et statistique du département de l’Aube. 1869. T. 44. Р. 29.

1031

Никаких жалоб на казаков не было. Более того, автор, повествуя уже о 1815 г., отмечал, что помимо венгерских гусар Блакенштейна и баварских шеволежеров графа Папенхейма здесь три месяца квартировали донские казаки, «люди добрые и сдержанные». См.: Jacquier N. Notice historique sur Ervy // Société académique de l’Aube. Annuaire administratif et statistique du département de l’Aube. 1869. T. 44. Р. 29.

1032

Донское казачество… С. 540.

1033

Там же. С. 539. На плохие дороги в этом районе будет жаловаться 6 февраля и И. Хардегг, который писал Шварценбергу, что дороги настолько разбиты и ухабисты, что у двух пушек поломались колеса и ему пришлось пожертвовать усилиями массы людей, чтобы сохранить их. См.: Weil М.-Н. Ор. cit. Т. 2. Р. 29.

1034

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 395.

1035

Ibid. Р. 396. Если принять во внимание расстояние, пройденное от Мезон-ле-Сулена до Осона, специфику маршрута, пролегавшего не по основным, связывающим крупные города дорогам, а, пересекая их, по проселкам, погодные условия, то определение «вялость» едва ли подходит для характеристики именно этого перехода отряда М.И. Платова. В то же время Осон находится действительно близко от Бар-сюр-Сена, да и части М.И. Платова двигались не компактной группой, а растягиваясь: авангард занимал, например, тот же Осон, а артиллерия с обозами могла прибыть туда только на следующий день.

1036

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 396.

1037

Koch Fr. Mémoire pour servir à l’histoire de la campagne de 1814. 2 v. Paris, 1819. T. 1. P. 284.

1038

«Страна От» — природный лесистый регион во Франции: частью находится в департаменте Об, частью — в департаменте Йоны.

1039

Perrin J. Op. cit. P. 32. Вейль цитирует письмо Э.Ж.Б. Мийо Л.А. Бертье от 6 февраля: «…Жители этого региона повергнуты в ужас». См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. l. P. 397.

1040

Наполеон быстро проехал через Санс 30 марта 1814 г., только поменяв здесь лошадей. В 1815 г., прибыв в Санс и обозрев ворота Дофин, он спросил, что за арка их украшает. Когда ему сообщили, что арка эта — дань уважения родителям Бурбонов, он в ответ бросил: «Верно, я и забыл, что Санс — город аристократов». См.: Rossigneux А. Napoleon I à Joigny, Sens et Pont-sur-Yonne19-20 mars 1815 // Bulletin de la Société des sciences historiques et naturelles de l’Yonne. 1911. T. 15(65). Р. 11.

1041

Beauchamp A. Op. cit. Р. 295.

1042

Алликс сам настаивал, чтобы его фамилия писалась с двумя буквами «л», а не с одной. См.: Lioret G. Op. cit. P. 13, note.

1043

В обширном примечании к своей «Артиллерийской системе» он опровергает вымыслы некоей мемуаристки из Санса, «представительницы полуполитической-полуженской салонной партии», утверждая, что сам то он публикует не вымыслы, а «факты». См.: Allix J.A.F. Système d’Artillerie de Campagne. Paris, 1827. Р. 183.

1044

Даже в середине XIX в. население этого городка не превышало 2000 чел., и самым знаковым событием 1814 г. был проезд через город 18 мая Наполеона, отправляющегося на о. Эльба.

1045

Так у Ж. Перрена. Вейль называл этот отряд «депо 18-й дивизии». См.: Weil M.-H. Op. cit. Т. 1. Р. 497.

1046

Perrin J. Op. cit. P. 32–33.

1047

Вейль полагал, что отряд Алликса насчитывал от 600 до 800 человек. См.: Weil М.-Н. Op. cit. T. 1. Р. 436.

1048

Allix J.A.F. Op. cit. P. 183.

1049

У Вейля же указано, что в распоряжении Монбрена осталось «два батальона национальной гвардии». См.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 524.

1050

Perrin J. Op. cit. Р. 33. См. так же: Allix J.A.F. Op. cit. Р. 183–184. Платов в своем рапорте о генерале Алликсе де Во писал: «…Тот самый, который пришел из Жуаньи в Санс прежде туда до моего прихода за 3 дня». Также Платов упоминает, что в Сансе находился дивизионный генерал «Апликей», который должен был заниматься набором конскриптов и нацгвардейцев. См.: Донское казачество… С. 540.

1051

Perrin J. Op. cit. P. 22–23. См. также: Heuré P. La Vérité sur Sens en 1814–1815. Sens, 1906.

1052

Но, видимо, все же город не был так уж беззащитен и «открыт со всех сторон», как это хотел представить Алликс. Об этом писал, в частности, генерал Баньоль, который в кампании 1814 года, будучи еще полковником, выполнял функции начальника штаба вюртембергских войск. См.: Bagnold de. Observations sur la relation de la défense de la ville de Sens en 1814 // Spectateur Militaire. 1827. T. 3. Р. 626.

1053

Perrin J. Op. cit. P. 21–22.

1054

Dumesnil A.J. Les Cosaques dans le Gatinais en 1814. Paris, 1880. Р. 13.

1055

Ibid. Р. 13.

1056

Rossigneux A. Un chapitre de l’Histoire d’Auxere. L’année 1814 // Bulletin de la Société des sciences historiques et naturelles de l’Yonne. 1911. T. 15 (65). Р. 88. То же: Idem. Un chapitre de l’histoire d’Auxerre, l’année 1814. Auxerre, 1912. Р. 14.

1057

Journal de l’Empire. 1814. 30 janvier. P. 2.

1058

Perrin J. Op. cit. Р. 23–24.

1059

Ibid. Р. 27. Cp.: «Гарнизон Санса насчитывал несколько сотен необученной и плохо вооруженной национальной гвардии при нескольких пушках с ветеранами-артиллеристами. Однако комендант Санса офицер Жанвье предпринял ряд энергичных мер по укреплению города, добившись больших успехов». См.: Чиняков М.К. Санс // Заграничные походы российской армии. 1813–1815 годы. Энциклопедия. Т. 2. С. 403.

1060

Perrin J. Op. cit. P. 34. По другим сведениям, они были посланы в Journal de l'Empire. Упомянуты у Лиоре: «1 февраля 400 казаков привезли в Санс прокламации, которые обещали французам счастье». См.: Lioret G. 1814–1815 à Moret et dans les environs; 1-re partie (Invasion de 1814) // Annales de la Société historique et archéologique du Gâtinais. 1904. T. 22. Р. 13.

1061

Донское казачество… С. 540.

1062

Perrin J. Op. cit. Р. 35.

1063

Мэра Санса Алликс в своих мемуарных набросках именует «один медик, адъюнкт, который выполнял тогда функции мэра». См.: Allix J.A.F. Op. cit. Р. 183.

1064

Цит. по: Perrin J. Op. cit. Р. 35–36.

1065

Perrin J. Op. cit. Р. 36.

1066

Префектам и супрефектам по повелению Наполеона запрещалось покидать территорию вверенного им департамента до тех пор, пока в этом департаменте будет оставаться хотя бы одна деревня, не занятая неприятелем. См.: Михайловский-Данилевский А. Поход во Францию… Ч. 1. С. 59–60.

1067

Perrin J. Op. cit. Р. 36, note.

1068

Ibid. Ж. Перрен полагал, что ночевал супрефект все же в Пон-сюр-Сене.

1069

Ibid. Р. 37.

1070

Perrin J. Op. cit. Р. 33–34.

1071

Донское казачество… С. 540. То же см.: Журнал военных движений… С. 103; Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 497.

1072

Perrin J. Op. cit. Р. 33–34.

1073

Ibid. Р. 40.

1074

Как он писал Кларку, «с часу ночи я на ногах». См.: Perrin J. Op. cit. P. 38.

1075

Beauchamp A. Op. cit. Р. 296.

1076

Ibid. Р. 38. Алликс позднее напишет, что, когда он был вынужден сдать Санс, с ним уходило людей в два раза больше, чем пришло. См.: Allix J.A.F. Op. cit. P. 190.

1077

Уже когда все закончилось, в Journal de Paris было опубликовано «Письмо из Санса», в котором корреспондент называет Алликса «свирепым генералом» (farouche général) или «непреклонным Алликсом» и сетует на нелегкую судьбу: «…Эта наша фатальная звезда принесла нам Алликса», «всеми тяготами, которыми мы были обременены, мы обязаны необузданности и тупоумию кровожадного человека, чье имя всегда будет вызывать у нас омерзение». См.: Journal de Paris. 1814. 18 avril.

1078

Perrin J. Op. cit. Р. 38. Позднее Алликс все же попытается оправдаться, хотя и сделает это довольно небрежно и даже брезгливо: «Я позволил некоей политической партии (роялистам) говорить вздор так, как они того хотели, хотя я очень хорошо понимал, что эта партия отражает интересы лишь нескольких дам Санса, которые обвинили меня в преступлении на том основании, что я отказался проводить время на их кушетках и глубоких креслах, полностью посвятив себя своей профессии». См.: Allix J.A.F. Op. cit. P. 183.

1079

Perrin J. Op. cit. P. 37.

1080

Ibid. P. 38.

1081

Cm.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 455.

1082

Мосты в двух последних городах играли важную стратегическую роль: отсюда можно было уже беспрепятственно идти на Париж.

1083

Прибытие в Санс днем подкрепления в 2000 чел. ничем не подтверждается. Ничего неизвестно и о прибытии подкрепления ночью. Оно подойдет лишь поздно вечером 1 февраля из Пон-сюр-Йонна.

1084

Донское казачество… С. 540.

1085

Что имел в виду Платов под «преданностью жителей», конкретно неизвестно. Но то ли от них, то ли от пленных ему стало известно о выдвижении против него крупных сил неприятеля.

1086

Как писал Бошан, Санс мог быть взят только с помощью пехоты и посредством регулярной атаки. См.: Beauchamp А. Op. cit. Р. 296. Это не так быстро удастся и корпусу кронпринца Вюртембергского.

1087

У Вейля встречается упоминание, что это в ночь с 1 февраля на 2 февраля Платов покинул свою позицию у Малай-ле-Гранда, поднявшись вверх по течению Йоны к Вильнёв-ле-Руа и затем перейдя с правого берега на левый. См.: Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 523. Видимо, речь должна идти об арьергарде отряда М.И. Платова.

1088

Perrin J. Op. cit. Р. 40.

1089

Алликс писал 1 февраля Дю Куэтлоске, что имеет информацию от Пажоля о данном ему приказе идти на Санс с выдвижением авангарда на Вильнёв-ле-Руа: «…Я вас жду уже больше трех дней; медлительность вашего движения мешает мне преследовать отступающего врага». См.: Perrin J. Ор. cit. Р. 42.

1090

Ibid. Р. 42.

1091

См.: Журнал военных движений… С. 103.

1092

Коммуна Жуаньи расположена выше Вильнёв-ле-Руа по течению Йонны и примерно на таком же расстоянии, что из Вильнёв-ле-Руа до Санса.

1093

С этими «бравыми жителями Жуани», как мы видели выше, имел накануне пылкие патриотические беседы Алликс.

1094

Иван Яковлевич Шперберг, как отмечали публикаторы документов по истории Донского казачества в заграничных походах, в отряде М.И. Платова выполнял обязанности дежурного офицера. См.: Донское казачество… С. 650. Как видно из самих документов, еще в октябре 1813 г., являясь адъютантом Его Императорского Высочества, при Лейпцигском сражении командовал батареей Донской конной артиллерии. См.: Там же. С. 664.

1095

Там же. С. 542. Вейль пересказывает рапорт Платова Шварценбергу от 1 февраля, и в этом пересказе интонации казачьего атамана еще более суровы: Шперберг отправлен в Жуаньи, чтобы найти и наказать жителей этой местности, которые хотели забить одного из курьеров Платова, когда тот проезжал через их город. Шпербергу приказано расстрелять виновных и разоружить национальную гвардию. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 497–498.

1096

Perrin J. Op. cit. Р. 43.

1097

Lioret G. Op. cit. P. 14.

1098

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 498.

1099

Perrin J. Op. cit. Р. 44.

1100

В Journal de l’Empire, видимо, пересказываются победоносные реляции из Санса. Алликс и Дю Куэтлоске «преследовали врага» и не позволили ему «безнаказанно присоединиться к главной армии». Появляются жалобы на поведение казаков, которые «нанесли тяжелый урон»: они требуют «вина и фуража», плохо обращаются с крестьянами, «заставляют их возить за собой то, что не могут унести сами». И последняя информация в заметке по законам наполеоновской пропаганды воодушевляющая: жители Пон-сюр-Йонна (коммуны с населением 1000 чел.) «взялись за оружие». См.: Journal de l’Empire. 1814. 7 février. P. 2.

1101

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 524; Perrin J. Op. cit. Р. 43–44.

1102

Донское казачество… С. 542. Богданович датировал это событие 3 февраля. См.: Богданович М. Указ. соч. С. 134. Но это дата, когда Платов составил рапорт.

1103

Perrin J. Op. cit. P. 45. У Андре Россиньо стычка у Вильнёв-ле-Руа выгладит не столько как преследование Платова, сколько как попытка оказать помощь Моро: «Алликс пытался идти на поддержку Осерра, но у Вильнёв был разбит и потерял 80 кавалеристов». См.: Rossigneux A. Un chapitre de l’Histoire d’Auxere… Р. 107, note. И далее эти события Россиньо будет именовать «неудачей у Вильнёв» (надо полагать, у Вильнёв-ле-Руа).

1104

Из лейб-гвардии Преображенского полка.

1105

Донское казачество… С. 542. Богданович указывал, что отряженный с партией из отряда Палена к Монтаржи капитан Бергман освободил 450 испанцев (из них 400 офицеров), истребив весь конвой, сопровождавший пленников в Бурж. См.: Богданович М. История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I, по достоверным источникам. СПб., 1865. T. 1. С. 134. Бошан писал, что это в Куртене гвардейский капитан Бергман освободил испанских военнопленных: 400 офицеров и 40 солдат, которых везли из Эперне в Бурж. См.: Beauchamp А. Ор. cit. Р. 296. От Монтаржи до Орлеана примерно 60 км, а до Буржа — 120 км.

1106

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 524. Вейль ссылается на рапорт Алликса Кларку от 3 февраля из Санса, на рапорт Платова Шварценбергу от 3 февраля из Вильнёв-ле-Руа, на рапорт Кларку коменданта Монтаржи майора Легро от 6 февраля.

1107

Повозка упоминается в единственном числе: несколько сотен офицеров никак не могли в ней разместиться. И все же речь идет, видимо, о том же случае, что и в рапорте М.И. Платова.

1108

В письме нет ни жалоб на насилия со стороны казаков, ни даже на тяжесть реквизиций. Самая сильная эмоция, которая просматривается сквозь текст, пожалуй, удивление. См.: Dumesnil А J. Ор. cit. Р. 12. Дюмениль в свое время предположил, что это отступление связано с маневрами французских корпусов. Опасаясь оторваться от своих главных сил, казаки отступили, но имели приказ при каждом удобном случае оказывать давление в направлении Монтаржи и Немура. Мы же видели, что это была лишь отдельная «партия»; потеря Вильнёв-ле-Руа, в случае успеха атаки Алликса 2 февраля, отрезала бы все отряды казаков, находившиеся на тот момент на левом берегу Йонны.

1109

Донское казачество… С. 542.

1110

По стечению обстоятельств это «перемирие 3 февраля» имело отношение и к Главной армии в целом.

1111

Конечно, теплоты во взаимоотношениях Алликса и Дю Куэтлоске это не добавило. Алликс полагал, что поведение последнего было «непростительно». У Алликса в Сансе, по подсчетам А. Россиньо, осталось: 600 пехотинцев, 80 кавалеристов и две пушки без канониров. Утром 4 февраля в Пон- сюр-Йонне у Монбрена было 200 кавалеристов, 140 мобилизованных таможенников, 4 пушки и отряд Дю Куэтлоске в 470 сабель. См.: Rossigneux A. Un chapitre de l’Histoire d’Auxere… Р. 109.

1112

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 9, 17.

1113

M. Богданович отвел в своей работе этим событиям под Сансом весьма скромное место, он писал (без указания даты): «…Пытался Платов атаковать и Санс, что на правом берегу Ионы при впадении в нее реки Ванн, но был отбит и вернулся на орлеанскую дорогу к Куртене и Монтаржи». См.: Богданович М. Указ. соч. T. 1. С. 134.

1114

Perrin J. Op. cit. P. 47.

1115

Затем после ряда реставраций по ошибке появилось вместо «4 февраля» — «13 февраля». См.: Perrin J. Op. cit. P. 47. Виктор Гюймар так же упомянул о двух небольших ядрах, застрявших в стене дома у ворот Дофине после обстрела казаками 4 февраля… См.: Guimard M.V. La Grande disette de 1817 à Sens // Bulletin de la Société des sciences historiques et naturelles de l’Yonne. 1918. T. 21. P. 3.

1116

Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 14. В тот же день мэру Немура поступило еще одно сообщение — письмо с новостями от мэра Монтаржи Обепена: «Утром из Куртене пришли письма, из которых следует, что враг расположился лагерем частично на левом берегу Йоны, частично на правом; что недавно на равнине Шампваллон была стычка наших войск с противником, что до 40 убитых было с нашей стороны и до 60 — со стороны врага. Санс еще держится». См.: Dumesnil А.J. Ор. cit. Р. 14.

1117

Perrin J. Ор. cit. Р. 45–46, 49.

1118

Ibid. Р. 48.

1119

Perrin J. Op. cit. Р. 48.

1120

Weil M.-H. Op. cit. Т. 1. P. 81.

1121

Perrin J. Op. cit. P. 48. Видимо, «любовь была крепка»: сама замена произойдет больше, чем через месяц — 8 марта.

1122

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 61.

1123

Lioret G. Op. cit. Р. 14–15.

1124

Донское казачество… С. 542.

1125

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 24.

1126

Ibid. Т. 2. Р. 24.

1127

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 24–25.

1128

Ibid. Р. 25.

1129

При этом отряд Сеславина был усилен 2 эскадронами сумских гусар и двумя пушками. См.: Ibid.

1130

Сам корпус стоял у Труа, а авангард занимал Виллемор. См.: Bagnold de. Observations sur la relation de la défense de la ville de Sens en 1814 // Spectateur Militaire. 1827. T. 3. Р. 626.

1131

Донское казачество… С. 543.

1132

Оба письма охарактеризованы как «курьезные» и опубликованы у Вейля. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 54–55, 59–60. Упомянуты у К. Руйе. См.: Rouyer С. Op. cit. Р. 267.

1133

Генерал Моро оставит Осерр под предлогом существования в городе антибонапартистского заговора (через месяц этот же генерал оставит Суассон). См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 54. Косвенно о антибонапартистских настроениях среди части населения Осерра свидетельствует запрещенный цензурой, но распространявшийся в городе выпуск «Монитёр» от 20 января, содержащий детали переговоров в Дрездене и Франкфурте. См.: Rossigneux А. Un chapitre de l’Histoire d’Auxere… Р. 107.

1134

Weil M.-Н. Op. cit. T. 2. Р. 54–55, 59–60.

1135

Ibid. Р. 32.

1136

Вейль писал, что Хардегг вовсе не жаждал выполнить просьбу Платова без прямого приказа Шварценберга. Но чтобы не сдерживать операции атамана, частично прикрывать его тылы и одновременно обеспечивать связь с главной армией, он приказал из той партии, что разместилась в Тоннере, отправить отряд на Вильнёв-ле-Руа. См.: Weil M.-H. Op. cit. T. 2. P. 59.

1137

Ibid. T. 2. P. 41.

1138

Донское казачество… С. 543–544.

1139

Там же. С. 544.

1140

Perrin J. Op. cit. P. 61.

1141

Bagnold de. Observations sur la relation de la défense de la ville de Sens en 1814 // Spectateur Militaire. 1827. T. 3. Р. 626.

1142

Судя по письму Кайсарова К.Ф. Толлю, казачьи партии 8 февраля посылались и на правый берег Йонны — к Труа. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. 59.

1143

Ledent A. Les Invasions de 1814–1815 et 1870 à Montargis. Paris, s.d. Р. 6–7. Перрен упоминал, что отряд 2-го гусарского полка утром 9 февраля по приказу Делора выбивал из Ториньи-сюр-Орёза «50 казачьих разведчиков». См.: Perrin J. Op. cit. P. 64.

1144

Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 16.

1145

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 56.

1146

См.: Dumesnil A.J. Ор. cit. Р. 18. Об этом случае см. также: Weil M.-H. Op. cit. T. 2. P. 56. В рапортах М.И. Платова на эту добычу нет и намека.

1147

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 56. См. так же: Ibid. Р. 61. Ла Шапель-Сен- Сепюлькр и Ла-Сель-сюр-ле-Бьед — деревни соответственно между Монтаржи и Куртене и Ферьер-ан-Гатине и Куртене.

1148

Extrait d’un rapport de M. Constant de Moras // Journal de l’Empire. 1814. 6 mars. Р. 2. Перепечатан без комментариев: Episode de la campagne de France (1814) // Bulletin Société d’émulation de l’arrondissement de Montargis. 1971. N 15. Р. 3.

1149

Здесь, очевидно, смешивается несколько эпизодов. Платов прибудет в Куртене 9 февраля.

1150

Journal de l’Empire. 1814. 6 mars. P. 2. В ночь с 1 на 2 февраля в Куртене была партия Бергмана. В письме от 4 февраля адъюнкта Немура мэру Пюизо сообщалось, что казаки, стоявшие бивуаком в Куртене, неожиданно «предали огню все ими реквизированное» и ускакали. См.: Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 12.

1151

Что касается Бельгарда, то казаки Сеславина подойдут к нему утром 14 февраля. В округе Ферьер-ан-Гатине партии казаков из отряда Платова — 2 февраля.

1152

Journal de l’Empire. 1814. 6 mars. P. 2.

1153

Донское казачество… С. 545. В Ферьер-ан-Гатине главный отряд Платова был 10 февраля.

1154

Dumesnil A. J. Op. cit. Р. 11–12.

1155

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. 59.

1156

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 61

1157

Ibid. 59.

1158

Ibid.

1159

Мы видим, что «мессианская» составляющая в задаче отряда Платова не была довлеющей: цель освободить Папу Римского «как можно скорее» или «любой ценой» не ставилась.

1160

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 59.

1161

Видимо, Мийи-ла-Форе.

1162

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 60.

1163

Ibid. Р. 61

1164

Из Монтаржи приказали взорвать мосты в Фонтене-сюр-Луан, Наржи, Супп-сюр-Луан. См.: Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 15.

1165

Луанский канал начинается близ Монтаржи. В те времена каналы имели большее значение — через них проходило снабжение Парижа.

1166

По крайней мере, так он писал своему коллеге мэру Бомонт-дю-Гатине 10 февраля. См.: Dumesnil A.J. Ор. cit. Р. 17.

1167

Ibid. Р. 17.

1168

Дюменилю даже удалось установить имена некоторых из этих местных знаменитостей. Среди них были Понсо-отец из Пюизо, служивший сержантом в армии Самбр-и-Мааса, и Кантьен-Делафуа из Бромейля, служивший некогда унтер-офицером в Испании. См.: Dumesnil A.J. Ор. cit. Р. 18.

1169

Донское казачество… С. 545.

1170

Поскольку из Санса на Немур идти было даже удобнее, чем из Вильнёв- ле-Руа, французы подготовились именно к такому развитию событий, укрепив Немур с этой стороны.

1171

Французские авторы из разных источников подтверждают эту демонстрацию 10 февраля. Мэр Пюизо 11 февраля утром получил депешу от мэра соседней коммуны, в которой сообщались новости прошедшего дня. Из этого письма следовало, что 10 февраля противник предстал перед Монтаржи и попытался перейти Луан вброд, но высокая вода в это время года не позволила это сделать. Небольшие отряды противника замечены в фабурге Немура, а также на холмах, что доминируют над Супп-сюр-Луаном со стороны замка Буле. См.: См.: Dumesnil A.J. Op. cit. P. 17, 19. Действительно, как докладывал Алликс, 10 февраля в 8 утра в фабурге Нотр-Дам у стен Санса появилось до 14 казаков, но они даже в перестрелку вступать не стали и отступили: французский генерал так и не понял, были это отставшие или разведчики. См.: Perrin J. Op. cit. P. 94.

1172

Донское казачество… С. 545.

1173

Weil M.-H. Op. cit. Т. 2. Р. 64–65.

1174

Weïl M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 77.

1175

После пересечения Луана и канала по мостам в Супп-сюр-Луане русские могли повернуть к Немуру и подойти к этому городу по дороге из Бомонт-дю-Гатине, не атакуя в Немуре укрепленный мост Понт-Нёф. См.: Dumesnil А.J. Ор. cit. Р. 17.

1176

В этот же день этот отряд, починив мост, переправился на другой берег. См.: Ledent A. Les Invasions de 1814–1815 et 1870 à Montargis. Paris, s.d. Р. 7.

1177

Dumesnil AJ. Op. cit. Р. 19–20. Несколькими страницами выше Дюмениль, подчеркивая непропорциональность сил атакующих и защитников, насчитывал в отрядах Платова и Сеславина до 8000 чел. и «множество артиллерийских батарей». См.: Dumesnil A.J. Op. cit. P. 12. Та же цифра — 6000 чел. и у Ж. Дево. См.: Devaux J. Le dernier combat de la campagne en France // Annales de la Société historique et archéologique du Gâtinais. 1922. T. 36. Р. 4. Даже если считать общую численность отрядов Платова и Сеславина, эта цифра кажется завышенной.

1178

Dumesnil А.J. Ор. cit. Р. 20. О занятии 11 февраля казаками Шато-Ландона писал и Перрен см.: Perrin J. Ор. cit. Р. 94.

1179

Донское казачество… С. 545.

1180

Devaux J. Ор. cit. Р. 4. Бордо-ле-Руш — прежнее название нынешней Бордо-ан-Гатине.

1181

Краснов П.Н. Атаманская памятка…; Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона. Краткий очерк истории Войска Донского. Книга для чтения в ceмье, школах и войсковых частях. СПб., 1909. [Второе издание — Новочеркасск, 1913; последнее переиздание — М.: Вече, 2011; все — без пагинации].

1182

Взятие Немура упоминается лишь в рамках «рейда на Фонтенбло». См.: Сапожников А.И. Платова рейд к Фонтенбло… С. 274.

1183

Море-сюр-Луан находится на южной окраине леса Фонтенбло, недалеко от впадения Луана в Сену. Немур расположен относительно Море-сюр- Луана выше по течению Луана.

1184

См.: Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Францию… С. 231.

1185

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 115.

1186

Dumesnil А. J. Op. cit. Р. 13.

1187

Рапорт адъютанта Карбонеля от 5 февраля из Немура, хранящийся в Национальном архиве, обнаружил Ж. Лиоре. См.: Lioret G. 1814–1815 à Moret et dans les environs. Fontainebleau, 1904. Р. 20.

1188

Мэру также рекомендовали незамедлительно продолжить, в соответствии с приказом префекта, собирать в Немуре как главном городе кантона всех егерей и всех национальных гвардейцев, имеющих ружья или какое-либо другое оружие. Как только они соберутся вместе, мэр главного города кантона должен будет направить их на берега Йонны и Сены, указав места, в которых, по его мнению, их присутствие было бы наиболее полезно. См.: Dumesnil AJ. Op. cit. P. 15. Allaire A. L’invasion à Montereau et aux environs en février 1814. Premiere partie // Annales de la Société historique et archéologique du Gâtinais. 1914. T. 32. Р. 28.

1189

Dumesnil А. J. Op. cit. Р. 14.

1190

Ibid. Р. 14–15.

1191

Ibid. Р. 15.

1192

Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 44; Perrin J. Op. cit. P. 100. Платов в рапорте Барклаю де Толли еще от 31 января, т. е. когда мэр Немура еще только просил помощи, указывал, что, по его сведениям, в Немуре гарнизон насчитывает 800 человек с 6 пушками. См.: Донское казачество… С. 545.

1193

См.: Донское казачество… С. 547, 569. Здесь, видимо, Старая гвардия спутана с депо Молодой гвардии, с необстрелянной молодежью школы в Фонтенбло, а также искажены фамилии, должности и звания командующих обороной Немура. «Журнал военных движений» вслед за Платовым также упомянет «полковника Грушо» и «коменданта майора Баньи». Но Дюмениль писал, как мы видели, о командующем национальными гвардейцами «майоре Грумоле». В другом месте он уточняет, что уже «в течение двух месяцев» командование цитаделью Немура было доверено майору Грумолю. Именно Грумоль вел переговоры, руководил обороной, договаривался об условиях капитуляции и т. д. Ни о каких полковниках, равно как и о «майоре Боньи», в этой связи ничего не сообщается. См.: Dumesnil A.J. Ор. cit. Р. 15, 45.

1194

У В.И. Лесина среди защитников Немура появляется кавалерия: гарнизон крепости состоял из 900 солдат пехоты и части гвардейской кавалерии. См.: Лесин В.И. Атаман Платов. М., 2005. С. 99. В. Мамышев указывал те же цифры: Платов повернул на Немур, узнав от пленных, что «генерал Шарпантье выслал против него батальон Молодой гвардии и часть линейной пехоты в количестве 900 человек», которые заперлись в этом городе. См.: Мамышев В. Указ. соч. С. 195.

1195

Dumesnil A.J. Op. cit. P. 44–45. Вейль де факто соглашался с цифрой, указанной в рапорте Платова, — 600 пленных. См.: Weil М.-Н. Ор. cit. Т. 2. Р. 130. Та же цифра — 600 пленных — указана в словаре А. Пижара, где две строчки посвящены взятию Немура. См.: Pigeard А. Dictionnaire des batailles de Napoléon: 1796–1815. Р., 2004.

1196

«С 30 января австро-русские войска овладели Жуаньи, и атаман Платов во главе 6 или 7 тысяч казаков продолжил свои разведывательные операции до Санса». Beauchamp А. Ор. cit. T. 1. Р. 295.

1197

Pajol Ch.-P.-V. Pajol, général en chef. 3 vol. Paris, 1874. T. 3. Р. 124.

1198

Journal de l’empire. 1814. 24 février. Р. 3.

1199

Cm.: Allaire A. L’invasion à Montereau… Р. 70.

1200

Cp. ремарку В. Мамышева: Наполеон отправил в Немур «одного из самых заслуженных гвардейских полковников». См.: Мамышев В. Указ. соч. С. 195.

1201

Dumesnil A.J. Op. cit. P. 44–45. Под командованием непосредственно Платова было на тот момент, когда он подошел к Немуру, не более 2000 чел.

1202

Dumesnil A. J. Op. cit. Р. 43.

1203

Платов рапортовал от 4 февраля: «Немур имеет 3 моста: один по дороге к Фонтенбло, другой к Сен-Пиеру и третий к Морету, называемому Понским, под которым были подведены мины. Сделанные на оных крепкие ворота были защищены палисадами и шевофризами и четырью орудиями». См.: Донское казачество… С. 547. Недавно отстроенный арочный мост Гран Пон де Немур именовали еще Папским: по нему проехал Пий VII в 1804 г., когда направлялся в Париж короновать Наполеона. Этот мост как раз и заминировали (в рапорте Платова от 16 февраля именуется «Понским», а в рапорте от 26 мая — «Папским»). Второй мост — Фонтенблоский (или Парижский) мост и в южном направлении третий мост — мост Сен-Пьер, который заминировать не успели, но укрепили рогатками и палисадами.

1204

См.: Михайловский-Данилевский А.И. Указ. соч. Т. 1. С. 234. Действительно, с 1807 по 1815 г. Т. Костюшко проживал в «замке Бервилль» (Berville) на территории коммуны Ла Женевре, расположенной на правом берегу Луана на дороге в Монтиньи-сюр-Луан из Немура, в 8,5 км к северо-востоку от последнего и в 13 км к югу от Фонтенбло. Костюшко активно участвовал в жизни коммуны, в частности он открыл здесь черепичный заводик. Текст записки Костюшко приведен в книге В. Мамышева. См.: Мамышев В. Указ. соч. С. 197.

1205

Лесин В.И. Указ. соч. С. 99.

1206

«Слабейший пункт Немура, тот на который вели атаку, указан был одним из самых закоренелых врагов России, Костюшко…». См.: Мамышев В. Указ. соч. С. 196; Сапожников А.И. Платова рейд к Фонтенбло // Заграничные походы российской армии. 1813–1815 годы. Энциклопедия. 2011. Т. 2. С. 274; Венков А.В. Атаман Войска Донского Платов. М., 2014. С. 399. Как теперь представляют дело массовому читателю французские интернет-сайты, в 1814 г. Костюшко «остановил казаков Платова, которые все в округе предавали огню и мечу» или «защитил жителей от бесчинств казаков». Истоки этой информации следует искать в анекдотах Ж. Мишле, который называл Костюшко «первым из граждан на Востоке Европы» и писал, что атаман Платов, «прибыв в 1815 г. в Фонтенбло, видел этого бедного изгнанника, несчастную тень Польши». Якобы Платов, «старый грабитель и убийца», оказался все же человеком, и до самой смерти при упоминании Костюшко слезы навертывались на его глазах. См.: Michelet J. La Pologne martyr. Paris, 1863. Р. 6. В своей «Истории XIX века» Мишле дал расширенную, но не менее фантастическую интерпретацию этой встречи: «На совершенно разрушенной и покинутой жителями дороге Платов увидел приближающегося к нему на дурной лошадке невысокого худощавого старика. Платов спешился и преклонил перед ним колени со слезами на глазах». Тогда Платов якобы подумал о том горьком разводе, что существовал два столетия между Польшей и казаками. Michelet J. Histoire de XIX siècle. 3 v. Paris, 1875. T. 3. Р. 386, note. Наконец, появляется и версия о Костюшко — спасителе и защитнике, которую Мишле уверенно датирует временем «после падения Наполеона». Сначала Мише дословно воспроизводит пассаж из своей публикации 1863 г. (P. 11), а затем дает новую интерпретацию анекдоту… Взволнованные французские женщины еще прятались по лесам и пещерам от вторжения варваров. Это ранило сердце Костюшко, который, будучи безоружным, не мог никого защитить от грабителей, но все же вступился за обездоленных. Указывая на польскую форму некоторых грабителей, он заметил им, что «в те времена, когда он командовал настоящими поляками, никто и не думал о грабеже!» и представился как «генерал Костюшко»… Устыдившись, грабители постарались притушить инцидент. «Со всех сторон потянулись с паломничеством в дом Костюшко русские во главе с атаманом Платовым, у которого при воспоминании об этой встрече всегда наворачивались на глаза слезы». См.: Michelet J. Légendes démocratiques du Nord: la France devant l’Europe. Paris, 1899. Р. 71. Фердинанд де Хёфер упоминал, что Александр I пригласил Костюшко в Вену, когда там проходил известный конгресс: их встреча (впрочем, непродолжительная) состоялась 25 мая 1815 г. в Браунау, но о деталях встречи Костюшко с казаками Платова в 1814 г. Хёфер ничего не сообщает. Hoefer J.Ch.F. Nouvelle biographie générale depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours: avec les renseignements bibliographiques et l’indication des sources à consulter. 46 v. Р.: Firmin Didot frères et fils, 1862. T. 28. Р. 106.

1207

Lioret G. Op. cit. T. 22. Р. 27.

1208

Dumesnil А. J. Ор. cit. Р. 19. Замок Булей расположен к северо-востоку от Супп-сюр-Луана, сегодня — «ферма Булей».

1209

Платов писал в рапорте, что пришел к Немуру «со стороны Берто и окружностей». См.: Донское казачество… С. 547. Немурцы же идентифицировали эту дорогу как бомонскую.

1210

Dumesnil A.J. Ор. cit. P. 44.

1211

Об этом отряде в 100 казаков Платов сообщает в рапорте от 13 февраля. См. Донское казачество… С. 546.

1212

Шварценберг предписывал Платову отвлечь на себя внимание. Это вполне удалось. Попытки казаков Платова укрепиться на берегах Йонны и Луана привлекли внимание штаба французов: как писал Дюмениль, «против казаков направили все, что еще оставалось в депо Версаля». См.: Dumesnil А. J. Ор. cit. Р. 14.

1213

Донское казачество… С. 568. В рапорте от 16 февраля Платов писал, что из Немура «неоднократно делал гарнизон вылазки на команду мою, для примечания над ним оставленную, угрожая коммуникации мои с помощью войск из других окружных ему мест». См.: Там же. С. 547. Если Вейль в связи с отступлением казаков от Шапель-ла-Рен осудил Платова за медлительность и нерешительность, то Дюмениль, напротив, рассмотрел здесь хитрый замысел: упрочив свое положение путем нескольких стычек, в результате которых защищавшие дорогу Мальзерб — Петивье драгуны вернулись в места своей дислокации, Платов оставил наблюдать за ними значительный отряд, чтобы замаскировать свое продвижение к Немуру. 14 февраля утром во главе главного отряда около 3000 кавалеристов с двумя артиллерийскими батареями он выдвинулся из района Иши по бламонской дороге к Немуру. См. Dumesnil А.J. Ор. cit. Р. 45.

1214

Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 45.

1215

Донское казачество… С. 547, 568. Ср.: «3 февраля атаман выступил из Мальзерба, чтобы действовать по направлению к Мелену; но <…> повернул на Немур». См.: Малышев В. Указ. соч. С. 195.

1216

Видимо, отряд учеников военной школы Фонтенбло успел пройти в Немур до этого: мэр Немура получил 14 февраля в 10 утра записку из Фонтенбло от супрефекта: «Я направляю в ваш город полковника с 300 хорошо вооруженных людей. Помните, что этот отряд должен быть размещен, накормлен и подкреплен местными жителями». См.: Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 45.

1217

См.: Донское казачество… С. 569.

1218

Там же. С. 569. То же см.: Мамышев В. Указ. соч. С. 196.

1219

Dumesnil А. J. Op. cit. Р. 45.

1220

Ibid.

1221

Ibid. Монбрен в это время как раз собирался отступить из Море-сюр- Луан и думал, как предупредить об этом Немур.

1222

Донское казачество… С. 569; Dumesnil A. J. Op. cit. Р. 45. У П.Н. Краснова приведена действительно дерзкая версия ответа коменданта, сильно отличающаяся от сдержанной версии Дюмениля: «Рвы наполнятся трупами, река обагрится кровью, а города не сдам! Храбрость и решительность французов всем известны!» См.: Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона…

1223

Из рапорта Платова: «Действие артиллерии было столь удачно, что истребило большую часть неприятельских канониров». См.: Донское казачество… С. 547.

1224

Dumesnil А.J. Op. cit. Р. 46.

1225

Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона…

1226

Донское казачество… С. 547. «К вечеру стало известно, что защитники Намюра ожидают прибытия подкреплений». См.: Лесин В.И. Указ. соч. С. 99. Объективно говоря, «защитники Намюра» могли ожидать, скорее, разрешения о почетной капитуляции. Помощи ждать защитникам Немура было неоткуда. Французы в шесть вечера 15 февраля оставили Море-сюр-Луан, а в 2 часа ночи с 15 на 16 февраля эвакуировались из Фонтенбло, отступив на Шайи. 16 февраля от Монтеро-фот-Йонна к Мелену уже проводили рекогносцировку отличившиеся брутальностью вюртембержцы, по лесу Фонтенбло уже рыскали кавалеристы И. Хардегга. Партии австрийских кавалеристов появились даже на дороге из Немура в Париж. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 126, 129.

1227

Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона…

1228

Там же.

1229

Dumesnil A.J. Ор. cit. Р. 47.

1230

Dumesnil A.J. Ор. cit. P. 129. В традиции отечественной историографии считать, что казаки захватили пригороды Немура «сходу», т. е. 15 февраля, а не в полпятого утра 16 февраля.

1231

Крамин — из лейб-гвардии Егерского полка.

1232

Из рапорта Платова: «Сильная же партия моя, бывшая на дороге к Марет, тревогою должна была развлекать внимание неприятеля на Понский мост». См.: Донское казачество… С. 547.

1233

Если это правда, то затея для артиллеристов была довольно рискованная.

1234

Донское казачество… С. 569. При этом штурме отличился подполковник Д.С. Плохой. Он во главе своих стрелков занял Фонтенблоский мост, «чем много способствовал пешей колонне казаков под командой генерал- майора Шпенберга» (видимо, Я.И. Шперберга. — Л. Г.) захватить укрепленные ворота и войти в город. За взятие Немура Д.С. Плохой получит орден Св. Анны 2-го класса. См.: Фролов Б.Е. Первый сборный конный полк // Заграничные походы российской армии. 1813–1815 годы. Энциклопедия. Т. 2. С. 246.

1235

Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона… В другом сочинении П.Н. Краснов, описывая действия казаков 16 февраля под Немуром на правом фланге (у ворот Сен-Пьер), живописует храбрость Атаманского полка Т.Д. Грекова 18-го, а именно подполковника Бегидова и сотника Конькова, которые во главе «охотников» конными переправились через канал, спешились, топорами разломали ворота и ворвались в город, потеряв при этом до 30 человек (видимо, число потерь взято из книги М. Богдановича). Подчеркивается, что Платов своей победой «много был обязан лихой и смелой атаке генерала Грекова с атаманцами». См.: Краснов П.Н. Атаманская памятка…

1236

Донское казачество… С. 569.

1237

Зарядный ящик — одноосная повозка с боекомплектом.

1238

Донское казачество… С. 569. «Журнал военных движений» сообщал новости за 16 февраля: «Генерал от кавалерии граф Платов приняв в ночь на сие число штурмовать укрепленный город Немур, овладел оным невзирая на упорную защиту гарнизона и взял в плен: полковника Грушо, коменданта города Баньи, 1 майора, 5 капитанов, 11 сюбалтерн-офицеров, до 600 нижних чинов, 4 пушки с зарядными ящиками, много оружия, пороха и прочего военного снаряду». См.: Журнал военных движений… С. 112.

1239

Богданович М. Указ. соч. С. 158. То же см.: Мамышев В. Указ. соч. С. 196.

1240

Так он озаглавил небольшой раздел в своей книге. См.: Краснов П.Н. Атаманская памятка. 1775–1900…

1241

Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона…

1242

Dumesnil A.J. Op. cit. P. 46.

1243

Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона…

1244

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 130. По Дюменилю, как мы видели, вхождение союзников в город через Парижский мост было иным: казаки, венгры, штаб Платова.

1245

Ibid.

1246

Рапорт М.И. Платова по случаю взятия Немура была опубликован Михайловским-Данилевским с комментарием, что слог его «напоминает царствование императрицы Екатерины и носит на себе отпечаток века великой Монархии». См.: Михайловский-Данилевский А.И. Указ. соч. T. 1. С. 232.

1247

Донское казачество… С. 548–549. То же см.: Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 48.

1248

Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 47–48.

1249

Как только казаки отступили, правительство направило, как уже указывалось выше, в этот район аудитора Государственного совета Констана де Мора со специальной миссией собрать сведения о реквизициях в коммунах и об ущербе частным лицам. Отчет следовало отправить министру внутренних дел. См.: Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 49.

1250

Journal de l’Empire. 1814. 24 févrièr. P. 2.

1251

Казаки атакуют только тогда, когда их тридцать против одного и боятся французских крестьян: известен якобы случай, когда 25 казаков позорно бежали от 7 плохо вооруженных крестьян. См.: Moniteur. 1814. 7 mars. P. 2.

1252

Эту заметку из Journal de l’Empire и пересказывает Лиоре. См.: Lioret G. Op. cit. P. 49.

1253

Dumesnil А J. Op. cit. Р. 46–47.

1254

Речь не о каких-то завышенных требованиях казаков. Французы жаловались на реквизиции вообще, на реквизиции, осуществляемые и вюртембержцами, и австрийцами, и самими же французами.

1255

Dumesnil А. J. Op. cit. Р. 49. Но не стоит забывать, что страдали французы и от реквизиций, производимых собственной армией! В частности, жители той же Пюизо по приказу генерала Алликса должны были в 24 часа поставить в Немур фураж, овес и рогатый скот и передать все военным комиссарам, присланным в этот город. См.: Ibid. Р. 52.

1256

Даже командующий артиллерий в отряде Алликса обращался к мэру Немура с просьбой собрать что из госпиталя, что из частных пожертвований горожан для обмундирования его солдат. См.: Dumesnil A.J. Op. cit. Р. 50.

1257

Ibid.

1258

Ibid. P. 50–51.

1259

Ibid. P. 51.

1260

Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 51.

1261

Ibid.

1262

Если бы Вюртембергский победил 18 февраля под Монтеро-фот- Йонном, Платов двинулся вперед и полностью окончательно перекрыл все коммуникации между Наполеоновской армией и Орлеаном с Луарой. Но поражение под Монтеро-фот-Йонном заставило Платова 19 февраля утром отступить из Немура. См.: Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 48, 50.

1263

В рапорте от 1 июня надо читать не «отразить», а «отрезать». См.: Донское казачество… С. 569.

1264

Там же. С. 569.

1265

Сапожников А.И. Указ. соч. С. 274.

1266

Dumesnil A. J. Ор. cit. Р. 49–50.

1267

Алликс писал Кларку из Немура 19 февраля, что когда он прибыл под стены этого города, арьергард Платова покидал город. См.: Perrin J. Op. cit. Р. 106. По рапорту Платова в 6 вечера 19 февраля отряд пехоты, кавалерии и артиллерии под командованием Алликса из Фонтенбло через Вильмер занял Немур. См.: Донское казачество… С. 569.

1268

Ibid. Р. 106.

1269

О нахождении тогда в Шапель-ла-Рене казаков писал и Наполеон. В письме Наполеона Жозефу от 19 февраля упомянуты полученные от местных жителей сведения, что в Шапель-ла-Рене находится большой отряд казаков. См.: Correspondance de Napoléon I-er. Année 1814. Publiée par ordre de l’empereur Napoléon III. Paris, 1858. T. 27. Р. 208. В публикации Андре Аллере упоминается, что в Шапель-ла-Рене было «от 5 до 6000» казаков. См.: Allaire A. L’invasion à Montereau… P. 39. Речь, видимо, должна идти не о тысячах, а о сотнях, т. е. об одном полке.

1270

Донское казачество… С. 548.

1271

Вильмер расположен в 5 км от Немура по дороге в Монтеро-фот-Йонн.

1272

Аббатство Вильшасон расположено по дороге из Монтеро-фот-Йонна через Вульс в Шеруа в 5 км к северу от последнего.

1273

См.: Донское казачество… С. 548. Шеруа расположен на дороге из Немура (23 км) в Санс (20 км.).

1274

Донское казачество… С. 548.

1275

Там же.

1276

Там же. Накануне, в ночь с 19 на 20 февраля, у Вильнёв-ле-Руа перешли Йонну «осколки отряда Хардегга». См.: Perrin J. Op. cit. P. 106.

1277

В схватке у Вильнёв-ле-Руа 20 февраля участвовал также Уральский казачий полк № 4 под командованием подполковника П.М. Назарова.

1278

Донское казачество… С. 569. Ф. Кох, напротив, упоминал о фантастическом успехе французов у Вильнёв-ле-Руа: «Эскадрон (sic. — А. Г.) авангарда генерала Жерара у Вильнёв обратил в бегство орду (sic. — А. Г.) казаков атамана Платова, захватив 50 пленных». См.: Koch Fr. Op. cit. T. 1. P. 334. При чем этот пассаж у Коха следует за описанием боя отряда А.Г. Щербатова с дивизией П.Ф.Ж. Буайе у Мери-сюр-Сен 22 февраля.

1279

См.: Там же. С. 548. В «Журнале военных движений» за 22 февраля повторяет: «…схватка продолжалась до самой ночи». См.: Журнал военных движений… С. 117. 22 февраля датируется не схватка с драгунами, а отход Платова от Вильнёв-ле-Руа на юг к Жуаньи.

1280

Перрен, опираясь на данные Вейля, уточнил, что 21 февраля казаки Платова имели стычку у Рузуа (по дороге из Вильнёв-ле-Руа на Санс) с кавалерией Н.Ф. Русселя д’Юрбаля, который с 19 февраля возглавил 6-ю кавалерийскую дивизию, а именно — с 26-м драгунским полком. См.: Perrin J. Op. cit. P. 107.

1281

«Для сближения с союзными армиями и прикрытия левого их фланга отошел к Жуаньи». См.: Журнал военных движений… С. 117.

1282

Донское казачество… С. 549. Легкая дивизия М. Лихтенштейнского 21 февраля оставалась в Вильнёв-Ларшевек. М. Лихтенштейнский писал, что, предвидя атаку, начнет отступление в 4 часа. Это отступление ему казалось тем более необходимым, что он пересмотрел точку зрения относительно присутствия Платова в Вильнёв-ле-Руа: от своих разведчиков он узнал, что казаки уже прошли Диксмон, расположенный в 8,5 км к востоку от Вильнёв- ле-Руа. Из Диксмона 11 км по прямой на юг до Жуаньи, 20 км по прямой на северо-восток до Вильнёв-Ляршевека и 26 км по прямой на юго-восток до Сен-Флорентена. Видимо, речь об арьергарде отряда Платова, который с севера прикрывал отступление основного отряда из Жуаньи на Сен-Флорентен. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 335. Из Сен-Флорента 24 км. на юго-восток — Тоннер.

1283

Наполеон указал Бертье, чтобы тот довел до сведения Алликса: «…если он узнает, что никого в Немуре нет, то тогда пусть направляется на Пон-сюр- Йонн, а оттуда повернет на Санс». См.: Perrin J. Op. cit. Р. 106.

1284

Weil М.-Н. Op. cit. T. 2. P. 346.

1285

«Но, — проявляет сарказм Перрен, — у Платова не было намерения предоставить его старому противнику по боям у Гродно и Санса возможность снискать новые лавры». См.: Perrin J. Op. cit. Р. 106–107.

1286

Weil М.-Н. Op. cit. T. 2. P. 359, 386.

1287

Донское казачество… С. 569.

1288

23 февраля казаки Платова и Кайсарова (от 6 тыс. до 8 тыс. чел.) находились в Жуаньи. См.: Rouyer С. Ор. cit. Р. 270.

1289

Perrin J. Ор. cit. Р. 107.

1290

Донское казачество… С. 549

1291

Perrin J. Ор. cit. Р. 107.

1292

Расположен в 14 км к северу от Осерра по дороге на Бриенон-сюр- Армансон.

1293

Henry V.-B. Invasion des alliés // Idem. Mémoires historiques sur la ville de Seignelay, département de l’Yonne, depuis sa fondation au VIIIe siècle, jusqu’en 1830; précédés de recherches sur l’état du pays au temps des Gaulois et des Romains; et suivie d’une notice historique sur les communes environnantes, avec les principales pièces justificatives. Avallon, 1833. (Переиздание — в 2004 г.).

1294

Henry V.-B. Op. cit. P. 72.

1295

Ibid. P. 73.

1296

См.: Bridier P.-J. Episode de l’invasion de 1814 à Brienon-sur-Armançon // Bulletin la Société des sciences historiques et naturelles de l'Yonne. 1915. T. 69. Part. 1. Р. 93–95. Отдельное издание на 8 страницах выйдет на следующий год. См.: Bridier P.-J Episode de l’invasion de 1814 à Brienon-sur-Armançon. Auxerre, 1916.

1297

Здесь расхождение у Бридье с текстом В.-Б. Хенри касается численности пленных, инициативы по их освобождению, национальности конвойных и имени французского офицера.

1298

Bridier P.-J. Op. cit. Р. 94. У В. Хенри этот сюжет с госпиталем и грабежами отсутствовал.

1299

Ibid. Р. 94–95.

1300

Те же фамилии заложников (правда, в несколько иной транскрипции) мы видели и в тексте В.-Б. Хенри.

1301

Bridier P.-J. Ор. cit. Р. 95.

1302

Донское казачество… С. 569.

1303

Сен-Флорентен расположен в 9,5 км к востоку от Бриенон-сюр- Армансона. Дюмениль эти перемещения казаков описал одной фразой: после сражения у Монтеро-фо-Йонна отряд Платова, стараясь избежать преследования, отступил за Жуаньи и Сен-Флорентен. См.: Dumesnil A J. Ор. cit. Р. 54.

1304

Rouyer F. Op. cit. Р. 55.

1305

Ibid. Р. 56–57. Делагюпьер при этом здраво рассудил, что за десять-то дней можно было бы позаботиться о том, чтобы спрятать получше свое богатство, а не расхаживать в момент штурма города с портмоне в кармане.

1306

Ibid. Р. 57–60.

1307

Ibid. Р. 268.

1308

Houssaye Н. Ор. cit. Р. 19.

1309

Ibid, note. Письмо, правда, А. Уссэ датировал 3 марта…

1310

При этом, как предположил Руйе, вместе с мэром были отправлены и все бумаги, обличающие его администрацию: в архивах Тоннера о вторжении 1814 г. ничего не сохранилось. Возможно, этого требовал супрефект, обиженный на мэра за то, что тот не смог уберечь от оккупантов его лучшие вина. См.: Rouyer С. Ор. cit. Р. 267.

1311

Rouyer С. Ор. cit. Р. 270.

1312

В 7 км к востоку от Тоннера по дороге на Шатийон-сюр-Сен.

1313

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 373.

1314

24 февраля Наполеон писал из Труа в Париж министру внутренних дел графу Монталиве, что не стоит обескураживать Жозефа отдельными неудачами, все выправится, ведь еще вчера противник угрожал Орлеану, а сегодня Платов повернул и столкнулся нос к носу с французскими войсками под Бар-сюр-Сеном, откуда он едва ли сумеет ускользнуть: «Так одна за другой все тревоги исчезают». См.: Correspondance de Napoléon Ter. Année 1814. Publiée par ordre de l’empereur Napoléon III. T. 27. Paris, 1858. Р. 235.

1315

Perrin J. Op. cit. Р. 107.

1316

Rouyer C. Op. cit. Р. 271.

1317

Ibid.

1318

Платов с основными силами своего отряда был в этот день под Сансом.

1319

Rouyer С. Op. cit. Р. 271.

1320

Богданович М. Указ. соч. Т. 1. С. 267.

1321

Rouyer С. Op. cit. Р. 271. После этого казаки (отряд Сеславина) появятся в Тоннере только 2 марта. Нюи расположен в 22 км к юго-востоку от Тоннера на берегу Армансона, а на другом берегу — Равьере. Бар-сюр-Сен, напротив, — к северо-востоку от Тоннера.

1322

Perrin J. Op. cit. Р. 107.

1323

Weil М.-Н. Op. cit. T. 2. P. 386. Будревиль расположен на дороге из Шатийон-сюр-Сена на Шомон, более чем в 60 км к востоку от Тоннера.

1324

Богданович М. Указ. соч. Т. 1. С. 271.

1325

Богданович М. Указ. соч. Т. 1. С. 272; Weil M.-H. Op. cit. Т. 2. Р. 403–404.

1326

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 2. Р. 399. Сеславин располагался неподалеку — в районе Шатийон-сюр-Сена.

1327

Ibid. Р. 403. То есть, по Вейлю, Платов получил приказ перейти на правый фланг Главной армии не когда он находился в Жуаньи, а только 27 февраля.

1328

В 12 км к северу от Курбана.

1329

Weil М.-Н. Op. cit. Т. 3. Р. 99.

1330

Weil M.-H. Op. cit. T. 3. Р. 99–100.

1331

Ibid. Р. 121.

1332

Ibid. Богданович, кажется, склонен в промедлении винить не Платова, а Шварценберга: «Что же касается недостатка точных сведений о Силезской армии, то сам командующий был обязан заблаговременно озаботиться о постоянном сохранении связи с Блюхером. Для этого был назначен казачий отряд Платова, но передвижение его с левого на правое крыло Главной армии последовало слишком поздно». См.: Богданович М. Указ. соч. T. 1. С. 373.

1333

В 30 км на северо-запад от Курбана.

1334

Coûtant L. Histoire de la ville et de l’ancien comté de Bar-sur-Seine. 2 vol. 1854. T. 1. Р. 197. От Ле-Рисе до Арси-сюр-Оба через Труа более 65 км. Л. Кутан жалуется, что Ле-Рисе, Мюсси-сюр-Сен, Жье-сюр-Сен, Нёвиль-сюр-Сен, Полизи, Полизо были разграблены и пожжены австрийцами еще в январе 1814 г. 27 февраля казаки из-за потери одного зарядного ящика угрожали предать Ле-Рисе огню, но были вытеснены французскими драгунами. 5 февраля в Ле-Рисе и округе разместятся части русской гвардии великого князя Константина и князя Голицина. Л. Кутан ни о каких инцидентах с ними не сообщает.

1335

Донское казачество… С. 549.

1336

Там же. Это отметил и Вейль: «…по пути из Арси-сюр-Оба к Сезанну Платов разрушил несколько деревень, оказавших ему сопротивление». См.: Weil M.-H. Ор. cit. Т. 3. Р. 135. Вторжение в Арси-сюр-Об описал в своих мемуарах Жако, которому в 1814 г. было девять с половиной лет. По его словам, появление в феврале в городе казаков вызвало у жителей большое любопытство: «Мы увидели тех людей, о которых так много говорили, тех странных всадников, которые зашли так далеко и которые так сильно отличались от французской кавалерии». Но несмотря на все рассказы, ни он, ни его товарищ казаков не испугались: эти высокие и статные кавалеристы (впрочем, с уродливыми бородатыми лицами) смотрели на мальчишек с добротой и смеялись над их играми. И ничего, что суп они ели со свечками, а на кострах прожаривали свою одежду, чтобы избавиться от паразитов. Когда мальчишкам пришлось голодать, они ходили на бивуак к казакам и те делились с ним своими припасами. Однако о событиях в городе в начале марта ничего не говорится, мемуарист лишь констатирует: «В середине марта город снова был занят иностранным армейским корпусом». См.: Jaquot. Souvenirs de l’invasion se 1814 à Arcis-Sur-Aube // Annuaire administratif et statistique du département de l’Aub. 1870. T. 45. Р. 8, 10–12.

1337

Донское казачество… С. 549; Богданович М. Указ. соч. Т. 1. С. 374. «Генерал граф Платов, приблизившись к г. Сезану и открыв по нем канонаду, принудил оставленного там комендантом гвардейского капитана со всем гарнизоном сдаться военнопленным и обезоружил жителей, решившихся защищать город». См.: Журнал военных движений… С. 122.

1338

Weil M.-H. Op. cit. Т. 3. Р. 145, note.

1339

Донское казачество… С. 570.

1340

Донское казачество… С. 550. Ефимович был из лейб-гвардии Егерского полка.

1341

РГВИА. Ф. 846. Оп. 1. Д. 4124. Л. 51°6.

1342

Донское казачество… С. 552. В составе отряда Платова находился штабс-капитан А.Н. Муравьев, который участвовал в атаке на Санс, в сражении у Вильнёв-ле-Руа, в ночном штурме и взятии крепости Немур. Именно А.Н. Муравьев получил задание во главе небольшого казачьего отряда открыть связь с армией Блюхера, которое он выполнит.

1343

Донское казачество… С. 570.

1344

Богданович М. Указ. соч. Т. 1. С. 374.

1345

Маршал Э.А. Мортье писал 14 января 1814 г., что «враг, кажется, придает большое значение Лангру; с боеприпасами и продовольствием это место можно смело защищать, император может рассматривать его как весьма важную позицию». См.: Steenackers Op. cit. P. 6, 8, 9.

1346

Montrol F. Résumé de l’histoire de la Champagne, depuis les premiers temps de la Gaule jusqu’à nos jours. Paris, 1826. (Переиздания — в 1872 и 1878 гг.). См. также: Montrol F. La Haute-Marne, histoire politique, administrative, industrielle et artistique. Chaumont, 1847. о нем самом см.: Notice biographique sur F.-M. de Montrol, ancien représentant du peuple. Paris, 1870.

1347

Fain A.-J.-F. [Manuscrits de 1814]: mémoires des contemporains pour servir à l’histoire de la République et de I’Empire. Paris, 1825.

1348

Migneret S. Précis de l’histoire de Langres. Langres, 1835. (Переиздание — в 2012 г.).

1349

Steenackers F.-F. L’invasion de 1814 dans la Haute-Marne. Paris, 1868.

1350

Ibid. Р. 1.

1351

Эти письма впервые были опубликованы еще между 1831 и 1833 гг. в газете Le citoyen de lа Flaute-Marne, a затем в 1835 г. и отдельным сборником в 112 страниц.

1352

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 172.

1353

Piépape L. Histoire militaire du pays de Langres et du Bassigny. Langres, 1884. (Переиздание — в 2011 г.).

1354

«Ephémérides de Langres il y a cent ans». Следы изысканий M. Брокара можно встретить в отчетах заседаний «Археологического и исторического общества Лангра». Среди историков оккупации Лангра и своих «предтеч» А. Брокард, пропуская Монтрола, называет Минере, Пиепапа и Стинакера. См.: Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie, Petits-fils de l’imperatrice Caterine II, hôte (non invité) en 1814 de la ville de Langres où naquit Diderot // Bulletin de la Société Historique et Archéologique de Langres. 1987. N 289. Р. 93.

1355

Lefebvre de Behaine F.F.E. Le comte d’Artois sur la route de Paris. 1814. Paris, 1921. Р. 75–126.

1356

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie, Petits-fils de l’imperatrice Caterine II, hôte (non invité) en 1814 de la ville de Langres où naquit Diderot // Bulletin de la Société Historique et Archéologique de Langres. 1987. N 289. Р. 92–100. В развитие этой публикации в 1989 г. вице-президент Исторического и археологического общества Лангра Р. Брокар сделал доклад в Сорбонне «1814. Alexandre I, hôte non invite de la ville de Langres».

1357

См. также обзор заметок Пьера Жакюино, сделанный Р. Брокаром: Brocard R. Les alliés à Langres en 1814. Récit d’un témoin: Pierre Jacquinot, 1789–1859 // Revue de l’Institut Napoléon. 1989. N 153. Р. 46–58.

1358

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 95.

1359

«Разумеется, по приказу царя в городах соблюдается строгая дисциплина, но на окраинах хижины и целые деревни подвергаются опустошительным набегам. Крестьяне защищаются, вооружившись ружьями и вилами. Отряды этих франтиреров скрываются в лесах, устраивают засады и неожиданно нападают на врага». См.: Труайя А. Александр I. Северный сфинкс. М., 2008.

1360

«Relation des évènements qui se sont passés à Langres en 1814 et 1815 écrite par M Christophe Delecey de Changey chevalier de Saint Louis et de la Légion d’Honneur qui commandait la garde nationale de cette ville». Cm.: Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814. URL: histo52.blogspot.ru/2010/04/souvenirs-dun-notable-langrois-en-1814.html (дата обращения: 14 февраля 2016 г.).

1361

Piépape L. Op. cit. Р. 247.

1362

Шалансе — коммуна в Верхней Марне с одноименным замком и, соответственно, бароном.

1363

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 22–23. Население деревень осталось глухо ко всем призывам, оружие отсутствовало, «ощущалась усталость от войны, все хотели мира и только мира». См.: Piépape L. Op. cit. P. 248.

1364

Ibid. Р. 31. Из более или менее подходящих под звание лейтенанта жандармерии известен Жан-Клод Иньяр (Ignard), родившийся в Лангре в 1790 г. и с 1808 г. служивший в 14-м линейном полку; в 1810 г. был дважды ранен; уволился со службы младшим лейтенантом в 1815 г. См.: Ibid. Р. 160.

1365

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1366

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 28.

1367

То же см. у Карла фон Дамица: Damitz К. v. Geschichte des Feldzuges von 1814 in dem östlichen und nördlichen Frankreich bis zur Einnahme von Paris: als Beitrag zur neueren Kriegsgeschichte. T. 1. Berlin, 1842. S. 180.

1368

Примерно посередине дороги между Везулем и Дижоном.

1369

Надо полагать, все же через Порт-сюр-Сон.

1370

Известие о появлении врага, полученное от французских аванпостов из Фейл-Бийо, как писал Бошан, заставило жителей Лангра «запереть ворота и взяться за оружие; всю ночь циркулировали патрули». См.: Beauchamp A. Op. cit. Т. 1. Р. 128.

1371

Koch Fr. Op. cit. T. 1. P. 84.

1372

Weil М.-H. Op. cit. T. 1. P. 75.

1373

Ibid.

1374

Ibid. P. 36, 43, 62, 85. По воспоминаниям Делеке де Шанже, 8 января около 11 ночи в Лангре попросили укрытия 20–25 кавалеристов 3-го полка, которые стояли в Феи, но вынуждены были оставить этот населенный пункт после того, как были стремительно атакованы кавалерийскими пикетами наступавшего противника. Поскольку коммуна Феи находится более чем в 100 км к востоку от Лангра, под Эпиналем, видимо, речь должна идти все о той же Фейл-Бийо. Об этом сообщалось также в Journal de l’Empire: наблюдательный пост в Фейл-Бийо после короткой стычки с противником отступил в Лангр. См.: Journal de l’Empire. 1814. 18 janvier. P. 2. «8 января был атакован наблюдательный пост в Фей-Бийо и после непродолжительной схватки французские разведчики в 11 вечера ввернулись в Лангр». Стинакер специально подчеркивал, что никто при этом не пострадал: стреляли из пистолета в лейтенанта Н. Бэзара, но пуля застряла в патронной сумке. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 30.

1375

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 75.

1376

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 31.

1377

Cm.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 85. Стинакер писал, что это было в 7 вечера, что сопровождали парламентера 4 человека, а еще один эскадрон гарцевал невдалеке. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 31–32.

1378

Бошан писал, что сначала в сопровождении двух гусар прибыл один парламентер, который потребовал мэра, но гвардейцы начали стрелять и парламентер с гусарами отступили: «Гусары гарцевали на дороге у ворот и угрожали жителям». Национальные гвардейцы сделали разведку в предместье на четверть лье от Лангра. К пяти вечера австрийцы попытку повторили, но на сей раз парламентеров сопровождал, пишет Бошан, отряд из 30 гусар. Лейтенант национальных гвардейцев открыл огонь: один гусар и две лошади остались на месте. См.: Beauchamp А. Ор. cit. T. 1. Р. 129.

1379

В Journal de l’Empire указан как Форе-Пелетье.

1380

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 32.

1381

Journal de l’Empire. 1814. 18 janvier. P. 1.

1382

Делеке де Шанже писал, что сам Форе-Пелетье представил дело так, что это были вовсе и не парламентеры, что баварский офицер и сопровождавшие его гусары вели себя агрессивно, и он лишь защищался. Шанже также сообщает, что «один полицейский агент» рассказывал ему, что он видел отчет Форе-Пелетье, и отчет этот «дает понимание той меры доверия, с какой надо подходить к оценке официальных заявлений». Согласно этому отчету офицер Форе с несколькими гренадерами отбросил вражескую кавалерию от городских укреплений, когда она едва не прорвалась в центр города.

1383

Journal de l'Empire. 1814. 18 janvier. P. 2.

1384

Ibid.

1385

Водонкур дает свою интерпретацию: «Двери города оказались открыты, и один эскадрон уже перешел на галоп, но огонь охранников заставил врага отступить». См.: Vaudoncourt G. Histoire des campagnes de 1814 et 1815, en France. 5 v. Paris, 1826. T. 1. Р. 151–152. Стинакер: «Во время этой небольшой стычки в город вошел генерал Оффенштейн с полковником Лафитом во главе двух эскадронов гвардейских егерей с одной пушкой <…> Жители с энтузиазмом кричали: „Да здравствует император!“». См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 32.

1386

Турн резюмирует: в этом деле он потерял одного лейтенанта, а капитан Буркхардт был ранен. См.: Weil М.-Н. Op. cit. Т. 1. Р. 85–87.

1387

Леонс Пиепап приписывал инициативу открыть огонь по врагу капитану егерей барону Бише де Шалансе. о том, что это Бише де Шалансе приказал открыть огонь по отряду австрийских гусар, упоминал до Л. Пиепапа и Стинакер, который уверял, что он читал в военном архиве рапорт, в котором констатировалось, что Бише де Шалансе повел себя в сложившихся обстоятельствах весьма решительно: это он приказал открыть огонь, и противник ретировался. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 31. Делеке де Шанже, напротив, лишь удивлялся, почему нет никакой помощи и поддержки от Бише де Шалансе.

1388

Мэром в Лангре с 1808 г. был Гийом-Агюстен-Жан-Мари Гюйо де Сен- Мишель.

1389

Journal de l’Empire, как мы видели выше, писала о пленении и передаче «парламентера грабителей» в руки подполковника гвардейских конных егерей Лафита, не упоминая никаких переговоров и никак даже не намекая на затягивание времени властями Лангра. См.: Journal de l’Empire. 1814. 18 janvier. P. 2.

1390

Сен-Жом — ближайшая коммуна к югу от Лангра, Шампьньи-ле-Лангр — напротив, ближайшая к северу от города.

1391

А. Бошан насчитал в Лангре у Мортье 12 000 войска. См.: Beauchamp А. Ор. cit. T. 1. Р. 130. С. Минере писал, что на 12 января 1814 г. в Лангре скопилось до 10 000 французских войск, но Шанже полагал эту цифру завышенной минимум в два раза. Данные о численности французов Минере, скорее всего, заимствовал у Монтрола. См.: Montrol F. Résumé de l’histoire de la Champagne… Р. 374.

1392

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 33.

1393

По воспоминаниям Шанже, вечером в соседней Шатене, по наводке мэра, французы напали на слабый вражеский авангард: почти всех либо убили, либо захватили в плен. 13 января в Лангр вернулись раненые французы и несколько пленных из Шатене. В 2,5 км от Лангра находится Шатене-Машерон, еще в 4 км на восток — Шатене-Водена, а еще в 4,5 км к востоку от последней — Монтлодон. Бошан писал, что 22 января французы атаковали «австрийский авангард, состоящий из кавалерии и пехоты, который был отброшен на Шатене-Воден в двух лье от Лангра». См.: Beauchamp А. Op. cit. Т. 1. Р. 130.

1394

Подробнее см.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 33–36. Кох писал, что Мортье приказал сделать ночью разведку в направлении Шатене и Монтлондона: обе деревни были освобождены, а посты противника вынуждены отступить на соединение с основной частью отряда генерала Хехта, который начал контратаку и принудил, в свою очередь, французов вернуться в Лангр. Корпус Гиулая продолжил свое движение и 15–16 января соединился под Лангром, который решено было атаковать на следующий день. См.: Koch Fr. Op. cit. T. l. P. 84–85.

1395

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 38.

1396

Ферма в 13 км на юго-юго-восток от Лангра на окраине коммуны Виоло (Violot).

1397

Weil М.-Н. Op. cit. T. 1. P. 114.

1398

B 8,5 км к востоку от Виоло и в 5,5 км к юго-западу от Фейл-Бийо.

1399

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. P. 117. Он пишет, что хотел выйти на дижонскую дорогу, но получил приказ от Гиулая следовать за ним на Лангр. Из-под Лангра Турн отправился 14 января с эскортом на Дижон. По дороге имел стычку с французским конвоем, отбил 23 экипажа, захватил несколько пленных. См.: Ibid. Р. 139.

1400

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1401

Piépape L. Op. cit. P. 7.

1402

Montrol F. Résumé de l’histoire de la Champagne… Р. 374. Слово в слово повторено в популярном многотомнике Абеля Юго. См.: Hugo A. France pittoresque. Delloye, 1835. P. 229.

1403

По Коху, Мортье оставил в городе 125 человек из 153-го полка. См.: Koch Fr. Op. cit. T. 1. P. 85.

1404

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 39.

1405

Weil M.-H. Op. cit. T. 1. Р. 134. По A. Бошану, защитников было «200 человек и несколько пушек: меньше, чем было нужно для защиты Лангра…». См.: Beauchamp А. Ор. cit. T. 1. Р. 131. По Р. Брокару — «150 раненых и едва передвигающихся солдат». См.: Brocard R. Alexandre Ier… P. 92.

1406

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1407

См. также: Thielen M.F. Souvenirs de guerre d’un vétéran autrichien sur les campagnes de 1809 à 1814. La Vouivre, 2003. Р. 122.

1408

Montrol F. Résumé de l’histoire de la Champagne… Р. 374–375.

1409

Журнал военных движений… С. 93.

1410

Weil М.-Н. Ор. cit. T. 1. Р. 133–136.

1411

Журнал военных движений… С. 93.

1412

Beauchamp А. Ор. cit. T. 1. Р. 131.

1413

Кох писал, что городская стража, которая поначалу выказывала намерение содействовать императорской гвардии в защите Лангра, сочла теперь сопротивление бесполезным. См.: Koch Fr. Ор. cit. T. 1. P. 85.

1414

Migriere S. Précis de l’histoire de Langres… Р. 256. Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 43. Леонс де Пиепап и С. Минере называли его «Ла Морльер». Со стороны австрийцев условия капитуляции Шомона подписал майор барон Зелбитц. См.: Piépape L. Ор. cit. Р. 260.

1415

Надлер В.К. Император Александр I и идея Священного союза. Т. 4. С. 169. Гиулай двинулся к Лангру и «после малой ружейной перестрелки и нескольких выстрелов» занял оный. См.: Журнал военных движений… С. 93.

1416

Montrol F. Résumé de l’histoire de la Champagne… Р. 374–375.

1417

Migriere S. Op. cit. Р. 257. A Минере, в свою очередь, вторит Стинакер. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 43.

1418

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 44.

1419

Auberive С. Une maison de Langres et ses hôtes // Société Historique et Archéologique de Langres. 1958. N 170.

1420

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1421

«Несмотря на английские деньги, войска союзников были весьма плохо экипированы. В Лангре помимо продуктов питания австрийцы и баварцы затребовали за два дня 500 шинелей белого драпа и столько же коричневого, 1000 сорочек, 2200 кюлот и 1000 пар гетр. Несколько дней спустя новое требование: 25 000 локтей драпа и 50 000 холстины». См.: Jégo Y. Op. cit. P. 64. Эти же данные с теми же интонациями И. Жего приводит и М.П. Рей. См.: Rey Р.-М. 1814, un tzar à Pari… P. 101. Эти сведения о реквизициях в Лангре мы находим первоначально у Стинакера, который использовал данные архива префектуры. 18 января был издан приказ командующего 3-го корпуса, предписывающий Комиссии по административным вопросам округа Лангр обеспечить 1000 венгерских кюлот (голубого цвета), 1200 немецких кюлот, 500 кавалерийских шинелей (белого драпа), 500 обычных шинелей для пехоты, 1000 рубашек, 1000 пар гетр, 400 ярдов обычного холста, 500 ярдов коричневого холста. Все указанное должно было быть предоставлено в течение двух дней. По указанию генерального квартирмейстера барона Иоганна Прочаски контрибуция была сокращена до двух тысяч ярдов ткани. Но и из этих двух тысяч ярдов купец Петито-Параде предоставил лишь шестьсот тридцать. 14 февраля последовало новое распоряжение: предоставить 26 000 локтей драпа и 50 000 холстины. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 284–285.

1422

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1423

Об этом писал и Стинакер. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 44.

1424

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1425

Thielen M.F. Souvenirs de guerre d’un vétéran autrichien sur les campagnes de 1809 à 1814. La Vouivre, 2003. Р. 115.

1426

Brocard R. Alexandre Ier… Р. 92–93. «Отборные казаки» — Собственный Его Императорского Величества Конвой. Лейб-гвардии казачий полк вступил на территорию Франции 16 января 1814 г. совместно с императором России, который переехал из Базеля в Долль. 17 января они были в Монбельяре, 18 января — в Виллерсекселе, 19 января — в Везуле а 22 — в Лангре. См.: Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Францию… T. 1. С. 55–56. Ср.: Хрещатицкий Б.Р. История лейб-гвардии Его Величества полка. 1775–1913. Ч. 1. СПб., 1886. С. 301.

1427

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1428

Brocard R. Alexandre Ier… Р. 93.

1429

Migriere S. Précis de l’histoire de Langres… Р. 257. То же см.: Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 95.

1430

Казаков ИМ. Поход во Францию 1814 г… С. 528.

1431

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 44.

1432

Lefebvre de Behaine F.F.E. Le comte d’Artois… Р. 75.

1433

Auberive C. Une maison de Langres et ses hôtes…

1434

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 95.

1435

Другой источник также свидетельствует о любви царственной особы к музыке. Письмо мэра Лангра Гюйо де Сен-Мишеля Л.-М. Роуайе от 12 июля 1814 г. см.: Une maison de Langres et ses hôtes…

1436

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 96.

1437

Вероятно, имеется в виду австрийский фельдмаршал князь Алоиз Гонзага Лихтенштейнский.

1438

Австрийский фельдмаршал, князь Миклош Иосиф Эстерхази де Галата.

1439

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814… Р. Брокар предположил, что интерес Александра I к Лангру был повышен из-за того, что это была родина Дидро, которого в свое время Екатерина II приглашала в Санкт-Петербург и который мог бы стать учителем Александра.

1440

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 96.

1441

Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода во Францию… T. 1. С. 77; Migriere S. Précis de l’histoire de Langres… Р. 258; Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 98. Император Австрии покинет Лангр 3 февраля.

1442

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 97. Это была традиция — отблагодарить так или иначе хозяйку дома за гостеприимство. В 14 км к северу от Поррентрюи по дороге на Бельфор расположен небольшой (около 300 домов) городок Дель. 16 января сюда прибыл с генералами и штабными офицерами Александр I (плюс еще охрана — 400 пехотинцев и 2000 кавалеристов). На следующий день, 17 января, отслужили православный молебен в здании мэрии. Император выслушал жалобы и просьбы жителей. Хозяйка дома, в котором ночевал Александр I, просила его за своих отправившихся на войну трех сыновей на случай, если те будут пленены. Александр I обещал свое покровительство и просьбу свою сдержал: в ближайшее время один из сыновей этой женщины действительно был задержан, но освобожден по личному вмешательству русского императора. См.: Heyer V. Dernières batailles napoléoniennes dans le Haut-Rhin… Р. 108–109. Вслед за Александром I переночует в городе и император Австрии (с 22 на 23 января), а король Пруссии проедет без остановки.

1443

Migriere S. Op. cit. Р. 258. Стинакер дословно повторил эту метафору Минере. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 44.

1444

Примерно в 20 км по прямой из Лангра по дороге на Везуль.

1445

Петерс Т. С полей сражений. 1812–1815 гг. М., 2012. С. 277.

1446

Migneret S. Op. cit. Р. 258. Минере вторит Стинакер: «Казаки наведались в соседние деревни и вывезли оттуда на своих лошадях отнятую у крестьян добычу к импровизированному рынку, устроенному у городских ворот; горожане же „не боялись извлекать выгоду из такой торговли награбленным“». См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 44.

1447

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 95.

1448

Bulletin de la Société historique et archéologique de Langres. 1914. N 91. Р. 439.

1449

Migneret S. Op. cit. Р. 261.

1450

Минере в своей «Истории Лангра» подтверждает это наблюдение Дарденна: «…поступки того же порядка и даже более смелые имели место и в других случаях. В различных рапортах из военного архива мы находим множество выразительных свидетельств озлобленности, которая овладела населением». См.: Migneret S. Op. cit. P. 261. Стинакер цитирует рапорт Пире, в котором сообщалось, что крестьяне «на десять лье в округе» объединяются в отряды и наказывают врага за посеянный им террор: в Бурбоне, Нёфшато, Бассиньи, Барруа царит «дух брожения», отовсюду приходят люди и просят оружия, боеприпасов, офицеров. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 168–169. Все это, возможно, было и так, но рапорт Пире датирован не январем, а 28 марта, когда была уже совсем другая обстановка. Упоминаемый Стинакером арест у стен Лангра патрулем союзников двоих крестьян, вооруженных пистолетом и палкой, произведен в соответствии с приказом Шварценберга от 10 марта.

1451

Migneret S. Op. cit. Р. 262.

1452

5 февраля она приедет в Нёфшато, где пробудет до 23 марта. Ни в одном из списков рождения или смерти из архива муниципалитета Лангра о рождении кого-либо у «мадам Платовой» нет ни намека. Хотя случаи смерти иностранных солдат фиксировались; например, запись от 17 января свидетельствует о смерти 25 солдат из разных полков союзников и испанских заключенных, 26 января — новая запись о смерти еще 11 испанских заключенных.

1453

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1454

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1455

B 7 км к северо-северо-востоку от Лангра, на берегу озера Шарме. Кох писал, что еще 18 января штаб-квартира Барклая де Толли была установлена в Фейл-Бийо, а его войска расположились между этой коммуной и Порт-сюр-Соном. Последующие дни были посвящены маршам и контрмаршам, чтобы установить линию корпуса между Фейл-Бийо и Рансоньере, что в 19 км к северу от Фейл-Бийо. См.: Koch Fr. Op. cit. P. 103.

1456

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1457

Brocard R, Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 99.

1458

Ими командовал князь Кевенхуллер. Отношения с этим командиром ландвера у местной администрации сложились весьма дружеские. Квартировал принц Кевенхюллер у г-на Шамблэ. После окончания службы, вернувшись к себе домой, он отправил в Лангр хозяину своей квартиры и мэру города ящик с фазанами, о которых и через 25 лет мемуарист вспоминал, как об «очень хороших». См.: Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1459

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814… с 17 января по 24 июня 1814 г. в городе умер 431 человек. Эта цифра уже сама по себе позволяет говорить о степени распространения инфекционных заболеваний, а также о тяжести условий, в которых выживало население. Анализ статистики отказа от детей также подтверждает эту ежедневную нищету.

1460

Прессини была расположена в 4 км к юго-западу от Ла Карта по другую сторону дороги Лангр-Везуль, на опушке леса.

1461

Delecey de Changey Ch. Souvenirs d’un notable Langrois en 1814…

1462

Brocard R. Alexandre Ier, Tsar de Russie… Р. 99.

1463

В целом же первая оккупация Шомона длилась до 17 июня с небольшим перерывом: 25 марта французы на несколько дней вернут себе город, но уже 28 марта союзники вновь войдут в Шомон и оставят здесь до окончания военных действий небольшой гарнизон.

1464

Houssaye Н. Ор. cit. Р. 15.

1465

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 189.

1466

Lettres historiques écrites en 1814, de Chaumont, chef-lieu du département de la Haute-Marne, lors de l’occupation de cette ville par les troupes allies. Chaumont, 1835.

1467

Migneret S. Ор. cit.

1468

В «Истории города Шомона» Жолибуа вторая глава специально посвящена вторжениям 1814 и 1815 гг. См.: Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont. Paris, 1856. См. также: Jolibois Cl.É. La Haute-Marne ancienne et moderne. Paris, 1858.

1469

Camandet J. Géographie historique, industrielle et statistique de la Haute- Marne. Chaumont, 1860.

1470

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 187 et suiv. Стинакер первым и вознес хвалу Дарденну: «Мы говорили о проницательности Дарденна, мы могли бы говорить и о его политическом чутье». См.: Ibid. Р. 195 и др.

1471

Loredan-Larchey E. Bibliothèque des mémoires du dix-neuvième siècle. Série de 1789 à 1815. Paris, 1871. Р. 77–99.

1472

Houssaye Н. Op. cit.

1473

Dardenne Р. Le récit d’un civil dans la campagne de France de 1814. Les «Lettres historiques» de Pierre Dardenne, 1768–1857. Chaumont; Paris, 2008. Рецензию Анни Крепэн на это переиздание см.: Crépin A. «Le récit d’un civil dans la campagne de France de 1814. Les „Lettres historiques“ de Pierre Dardenne (1768–1857)» // Annales historiques de la Révolution française. 2009. N 356.

1474

Николя Луэ также оставил свои воспоминания о пребывании в Шомоне с 26 августа по 3 ноября. Но эти заметки посвящены в большей степени политическим аспектам, нежели повседневной жизни.

1475

Dardenne P. Ор. cit. P. XIX.

1476

Hantraye J. Pierre Dardenne et l’écriture de la guerre au début du XIXe siècle // Revue de l’Institut Napoléon. 2010. N 201. Р. 99. Заметим, что отношения между оккупированными и оккупантами освещены у Дарденна весьма слабо: возможно, по политическим соображениям он пропускает подробности коллаборационизма шомонцев.

1477

Ibid. Р. 89.

1478

См.: Peudon J.-L. La campagne de 1814 récit et lieux de mémoire: Le jugement de Clausewitz. Les rapports entre populations et troupes alliées. Paris, 2014; Rey M.-P. Op. cit.

1479

Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet Е. Chaumont sous la botte: Présence d'armées étrangères 1814–1944. Chaumont: Archives départementales de la Haute-Marne, 1994.

1480

Berault Р. L’empereur Alexandre dans une petite ville de Champagne, en 1814. Lettre à M. le maréchal-de-camp ***. Paris, 1816. Информацию о выходе в свет этой брошюры дал роялистский L'Ami de la religion et du roi. Читателям анонсировалось, что автор сообщает не только о передвижении войск, но и о «бедах, постигших город, грабежах, насилиях, разрушениях». Особое внимание обращается на небезынтересные детали благородного поведения Александра I: это было утешением видеть среди бедствий войны человека, который старался смягчить тяготы и излагал гуманистические максимы, «которые всегда столь прекрасны в устах хозяев мира, даже несмотря на то, что обстоятельства мешают их реализации». См.: L’Ami de la religion et du Roi: journal ecclésiastique, politique et littéraire. 1816. T. 10. Р. 159–160.

1481

Bérault Р. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube en 1814 // 1814: résistance et occupation des villes françaises. Paris, 2001.

1482

Weil M.-H. Op. cit. T. l. P. 146.

1483

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 191.

1484

Ibid. Р. 48.

1485

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 321. В соответствии с распространенной в ту эпоху практикой размещали военных большей частью не в казармах, а по квартирам.

1486

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 49–50. Историю с часами см. также: Gallois L., Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet E. Op. cit. P. 8.

1487

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 321.

1488

Steenackers F.F. Op. cit. Р. 199.

1489

Эта история пересказана y Стинакера: Ibid. P. 227.

1490

На слухах основывается и информация о ситуации в округе Шомона: «Деревни были подвергнуты грабежам и опустошениям, большая часть коммун разрушена, крестьяне бежали в леса, где утаили какую-то часть провизии от солдат». См.: Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 321–322.

1491

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 223. Возможно, это отражение смены в городе вюртембергского авангарда частями, прикомандированными к главной квартире В. Вюртембергского.

1492

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 321–322.

1493

Gallois L., Retournard B., Sonner M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 28.

1494

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 199. Естественно, столь большое число «гостей» было тяжелой нагрузкой для города с населением около 6000 человек. В соседнем Бар-сюр-Обе другой очевидец вступления в город австрийских частей отмечал то же самое: «Город был загроможден артиллерией, кавалерией, бесчисленными повозками, войска были еще разгорячены произошедшим накануне сражением, и Бог знает, какое началось опустошение (ravage)! Украшенная веточками самшита и лавра армия набегала длинными волнами все последующие дни». См.: Bérault P. Op. cit. Р. 183.

1495

Как отмечал Богданович, всего при главной квартире Шварценберга было до 9800 человек. См.: Богданович М.И. Указ. соч. Т. 2. С. 23. Жолибуа, рассуждая о грузе ответственности шомонцев, писал, что им пришлось «дорого заплатить за присутствие в городе трех государей, ибо необходимо было еще прокормить более четырех тысяч офицеров всех национальностей и родов войск». См.: Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 331.

1496

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 223.

1497

Ibid. Р. 214.

1498

Dardenne Р. Op. cit. Р. 54. То же см.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 214.

1499

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 215.

1500

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 321–322. Требование к местному населению сдать оружие — вполне понятное, неизменно предъявляемое и не всегда полностью выполняемое. Еще только перейдя в 1813 г. границы Российской империи, в немецких колониях на Висле, как свидетельствовал генерал Я.О. Отрощенко, он «деятельно разыскивал по доносам об оружии, сокрытом жителями». И оказалось — ненапрасно, не зря местных жителей он подозревал в лукавстве: было найдено 600 новых ружей и множество пик. См.: Отрощенко Я.О. Записки генерала Отрощенко. М., 2006. С. 68.

1501

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 322.

1502

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 192.

1503

Ibid. Р. 192–193.

1504

Михайловский-Данилевский А.И. Указ. соч. Т. 1. С. 77. Этот эпизод почти дословно воспроизведен в книге Шильдера. См.: Шильдер Н.К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. В 4 т. СПб., 1897–1898. Т. 3. С. 187. Никаких подробностей о пребывании русского императора в Шомоне не сообщается. Но отъезд суверенов в Шомон не был абсолютно спонтанным и неподготовленным: в частности, в город заранее были направлены провиантмейстеры, которые квартировали у того же Дарденна. 26 января у него разместились 4 солдата: два провиантмейстера императора России и два провиантмейстера короля Пруссии. Отсюда Дарденн и знал, что суверены «ели свой хлеб, пили свое вино и водку». После отъезда короля Пруссии и императора России повара съехали, но у Дарденна поселились 4 военных из Богемии, однако и они вскоре были заменены другими. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 223.

1505

Получив в ночь с 28 на 29 января известие об отступлении кавалерии Ланского от Сен-Дизье, Шварценберг, боясь обхода его армии с фланга, также приказал корпусам Гиулая и Вюртембергского собраться между Бар-сюр-Обом и Шомоном. 31 января Барклай де Толли перенесет свою главную квартиру в Коломбе-ле-дез-Эглиз. См.: Weil M.-H. Op. cit. T. 1. P. 484.

1506

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 323. Мы видим, что понятие «нации» у Дарденна, как и у многих других авторов того времени, весьма расплывчато: австрийцы и пруссаки — разные нации, так же как казаки и русские.

1507

То есть, если никто из мемуаристов не ошибся, они преодолели 30 с небольшим километров от Лангра до Шомона примерно за 8–9 часов, что действительно ураганными перемещениями не назовешь…

1508

Dardenne Р. Op. cit. То же см.: Gallois L., Retournard В., Sonner М.-А., Voguet E. Op. cit. P. 19.

1509

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 215; Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 323.

1510

Bérault Р. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… Р. 183. Видимо, имеется в виду Н.А. Толстой, действительный тайный советник, обер-гофмаршал и президент придворной конторы, известный как последовательный противник Наполеона.

1511

Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… P. 183.

1512

Dardenne Р. Op. cit. Р. 18.

1513

Ibid. То же см.: Gallois L., Retournard B., Sonner M-A., Voguet Е. Op. cit. Р. 19.

1514

Dardenne Р. Op. cit. Р. 53. Ср.: Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 323; Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 199.

1515

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 325.

1516

В русских мемуарах также часто называется сражением под Бриенном — по ст. стилю 20 января.

1517

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 325.

1518

Gallois L., Retournard В., Sonner М.-А., Voguet E. Ор. cit. P. 8. Видимо, Дарденн здесь немного хитрит и не договаривает. Члены муниципалитета не случайно обратились именно к императору Австрии: назначенный в департамент губернатор был из его ставленников.

1519

Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… Р. 183–184.

1520

Михайловский-Данилевский А.И. Указ. соч. T. 1. С. 25.

1521

П. Беро писал, что Александр I никогда не останавливался в Бар-сюр- Обе надолго, но каждый раз, как приезжал сюда, он демонстрировал самые любезные манеры, которых и «грохот оружия никогда не портил». См.: Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… Р. 183–184. Но второй раз главная квартира Александра I будет размещена в Бар-сюр-Обе только на один день в момент отступления армий союзников, и это было не самое удобное время для пространных бесед с местными буржуа.

1522

Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… Р. 184.

1523

Ibid. Р. 186.

1524

Ibid. Р. 186–187.

1525

Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… Р. 188.

1526

Weil M.-H. Op. cit. T. 2. Р. 380.

1527

П. Беро упоминает, что на встрече в этот день в Бар-сюр-Обе союзников рассматривался вопрос о дальнейших действиях, и передает точки зрения Шварценберга и Александра I. См.: Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur- Aube… Р. 21–22. П. Беро повествует о разногласиях между русскими и австрийцами, о настроениях русских офицеров, об их подозрениях, что Австрия хочет выйти из коалиции и даже желании русских повернуть оружие против этих своих австрийских союзников. См.: Ibid. Р. 23. Накануне отступления союзников из Бар-сюр-Об в городском госпитале случился пожар, но раненых удалось спасти. Между тем жители рассматривали этот пожар как прелюдию к еще большим несчастьям. В ночь на 27 февраля французы заняли Бар-сюр-Об.

1528

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 209. Аналогичные рассуждения частно встречаются в наполеоновской прессе относительно казаков.

1529

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 325.

1530

Ibid.

1531

Текст приказа Шварценберга опубликован у Стинакера, который дал ему и одновременно работе самой администрации соответствующую оценку: с одной стороны, политическая умеренность, с другой — необходимая в той ситуации угроза насилия. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 241–242, 243.

1532

Clause G. 1814: La Champagne entre les armées et les pouvoirs // La fin de l’Europe napoléonienne. 1814. La vacance du pouvoir. Р., 1990. Р. 259.

1533

О нем см.: Clause G. Op. cit. P. 247.

1534

Будет назначен временно исполняющим обязанности префекта 25 марта 1814 г.

1535

В департаментском архиве Верхней Марны хранится его неопубликованный «Journal de ce qui s’est passé à Chaumont pendant le cours de l’année 1814».

1536

Clause G. Op. cit. Р. 260.

1537

Стинакер указывал, что Рэжекур проработал только до середины мая 1814 г… Одно из последних мероприятий, где он был отмечен, — городской праздник 8 мая в честь назначения нового правительства. Несколько дней спустя к выполнению своих прежних обязанностей вернется барон Жерфаньон. «Газета Верхней Марны» от 14 мая сообщала о сенсационном возвращении в город опытного и уважаемого администратора, что вселяло надежду на скорейшее умиротворение и торжество законности. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 262. Ту же цитату см.: Clause G. Op. cit. P. 269. За внимание к русским раненым, проходившим лечение в Шомоне, Жерфаньон позднее будет награжден орденом Святой Анны. Во времена второй оккупации в Шомоне опять будет функционировать «австрийская администрация» — с 7 июля по 11 ноября 1815 г. См.: Gallois L., Retournard В., Somier М.-A., Voguet E. Op. cit. P. 8.

1538

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 243.

1539

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 246.

1540

Gallois L., Retournard B., Sonner M.-A., Voguet Е. Op. cit. Р. 21.

1541

Ibid.

1542

Ibid. Р. 20. о том же несколько иными словами писал и Стинакер. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 253.

1543

Steenackers F.F. Op. cit. P. 237–238. Фразу эту, вырывая из контекста и забывая, что это Меттерниха фактически подозревали в людоедстве, потом будут охотно цитировать многие авторы, если зайдет речь о бесчинствах казаков.

1544

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 239–240.

1545

Bérault P. L’Empereur Alexandre à Bar-sur-Aube… Р. 183.

1546

Рей М.-П. Царь в Париже… С. 50. Рей, ссылаясь на «Историю русской армии», видит причину мародерства со стороны русских в том, что русскими солдатами часто командовали иностранные генералы, снабжая припасами в первую очередь контингенты своих соотечественников и обходя русских. См.: История русской армии, 1812–1864 гг. СПб., 2003. С. 157. Но тезис этот требует более развернутых комментариев и обоснований.

1547

На эту публикацию будет ссылаться и А. Уссе.

1548

Возможно, имеется в виду Федор Федорович Розен 4-й, он же Георг Отто Фридрих фон Розен, шеф Литовского пехотного полка и временный комендант Реймса, который, однако, был на тот момент в чине генерал-майора (с 11 января 1814 г.), а генерал-лейтенантом он станет с 1833 г. См.: Розен А.Е. Очерк фамильной истории баронов фон Розен. СПб., 1876.

1549

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 281.

1550

Из Бурбон-ле-Бэна вюртембержцы, как мы уже видели, слали 21 января аналогичные распоряжения и в коммуну Фушекур. См.: Guyot Ch. Souvenirs de la première invasion… Р. 134.

1551

Опубликован. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 282.

1552

Ibid. Р. 283.

1553

После эвакуации войск союзников остатки фуража из магазина будут распроданы: общая сумма выручки составит 1206 франков 56 сантимов. См.: Gallois L., Retournard В., Sonner М.-А., Voguet Е. Op. cit. P. 23.

1554

С мая 1814 г. по май 1815 г. цены на товары первой необходимости были относительно стабильны. Незначительный рост цен сменился их незначительным падением. Если верить официальным данным, с мая 1814 по май 1815 г. цена на картофель в Верхнем Рейне упала с 3,30 франка за гектолитр до 2,57 франка, белого хлеба — с 0,45 франка за килограмм до 0,37 франка, говядины — с 0,80 франка за килограмм до 0,77 франка. См.: Bargeton R. Op. cit. P. 120.

1555

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 326.

1556

Ibid. Р. 331.

1557

Cm.: Gallois L., Retournard B., Sonner M.-A., Voguet Е. Op.cit. Р. 28. Следствием пребывания иностранных войск стало более широкое распространение во французской провинции разнообразных валют. При этом реальный курс обмена иностранной валюты на франки был выше, чем до этого, и варьировался от департамента к департаменту. Например, в Верхнем Рейне этот курс был выше, чем в других департаментах, что вызвало спекуляции на разнице курсов. Префект здесь даже забеспокоился, как бы французская монета не исчезла вовсе из обращения. Был установленный приказом Шварценберга от 27 декабря 1813 г. тариф обмена денег союзников на франки, был декрет против валютных спекуляций частных лиц еще от 10 августа 1810 г., но, как полагал префект Верхнего Рейна, учитывая расхождения между наполеоновским тарифом и тарифом, установленным союзниками, требовался специальный указ нового французского правительства, который бы урегулировал этот вопрос. И урегулировать его необходимо было как можно быстрее, чтобы не было потом недоразумений в вопросе о контрибуциях, реквизициях и возмещениях убытков. Новый тариф префекты получали 30 мая, а инструкции к его применению — 5 июня. См.: Bargeton R. Op. cit. P. 110.

1558

Jolibois É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 324. Со ссылкой на Жолибуа пересказано у Ф. Стинакера. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 283. A. Уссэ, упоминая эту историю, ссылается на Стинакера. См.: Houssaye Н. Op. cit. Р. 45, note. Уже современный автор Ф. Руйе пишет о Радецком: «Каждый день ему доставляли к столу тридцать ливров мяса, барана, половину коровы, шесть индюков, гусей и цыплят, десять бутылок шампанского, десять бутылок бургундского, три ликера высшего сорта, пироги, паштеты и т. д.». В качестве источника этой информации Ф. Руйе указывает книгу А. Уссэ. См.: Bouyer F. Op. cit. P. 36.

1559

Возможно, что маленький банкет у главнокомандующего по случаю занятия столицы департамента и спровоцировал обращение членов муниципалитета к прибывшему позже австрийскому императору с просьбой о протекции.

1560

Gallois L., Retournard В., Somier М.-А., Voguet E. Op. cit. P. 21–22. Подобные регламенты доводились до сведения населения и в других городах. Так, после вступления войск союзников 24 декабря в Поррентрюи здесь был обнародован регламент поставок продуктов питания солдатам и командирам союзных войск: рядовым полагался суп, овощи, половина ливра хлеба, половина ливра мяса, половина литра вина или бутылка пива. Старшим офицерам полагались: салат, рагу, десерт. См.: Heyer V. Dernières batailles napoléoniennes dans le Haut-Rhin… Р. 106.

1561

Jolibois É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 323–324.

1562

Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 14.

1563

Hantraye J. Pierre Dardenne et l’écriture de la guerre… Р. 95. Реквизиции сохранятся и после капитуляции Парижа и подписания мира, изменится, как подметил Стинакер, лишь тон самих приказов. См.: Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 257.

1564

Steenackers F.-F. Ор. cit. P 248. То же см.: Gallois L., Retournard В., Sonrier M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 22.

1565

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 250.

1566

Ibid. Р. 253.

1567

Ibid. Р. 250.

1568

Gallois L., Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet E. Ор. cit. P. 15–16.

1569

«Враг предался грабежам и самым неслыханным насилиям без учета возраста и пола, — писал Пужья, — все, что было ценного, разграбили, а остальное сожгли или сломали». См.: Pougiat (F.E.). Ор. cit. Р. 45.

1570

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 199–200.

1571

Ibid. Р. 230.

1572

В Бурбон-ле-Бэне в июне 1814 г. разместили 600 русских раненых, а в отношении их содержания и дальнейшей экипировки и транспортировки на родину была заключена соответствующая межправительственная конвенция. См.: Gallois L., Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet E. Ор. cit. P. 12.

1573

Ibid. Р. 12–13. Логичным было бы открытие в Шомоне нового госпиталя уже 1 февраля, в день сражения при Ла Ротьере, в котором именно русские понесли наибольшие потери.

1574

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 254.

1575

Ibid. Р. 256; Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 14.

1576

Ibid. Р. 13, 14. Как отмечал Стинакер, угрозы такого рода по большей части оставались на бумаге, нежели претворялись в жизнь: администрация проявляла больше твердости по форме, чем по существу. См.: Steenackers F.-F. Op. cit. P. 257.

1577

Gallois L, Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet E. Op. cit. P. 20.

1578

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 331.

1579

В архивах сохранилось довольно много документов, касающихся заботы администрации о здоровье населения Шомона. См.: Gallois L., Retournard В., Sonrier М-A., Voguet E. Op. cit. P. 11.

1580

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 328.

1581

Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 11.

1582

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 331.

1583

Gallois L., Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet E. Op. cit. P. 12.

1584

Ibid. Р. 10.

1585

Jolibois Cl.É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 325. По свидетельству Жолибуа, даже в середине 1850-х гг. в фабурге Бюксерёй еще сохранилось несколько домов, несущих на себе следы того огня, который разжигали здесь казаки в 1814 г. См.: Ibid. Р. 439.

1586

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 244.

1587

Ibid. Р. 244.

1588

Clause G. Op. cit. Р. 200. Сформированные спонтанно из добровольцев, партизанские отряды раздражали союзников. Даже суверены в Шомоне, если верить роялистскому эмиссару Витролю (Vitrolles E.-F.-A. Memoires et relations politiques de Baron de Vitrolles publiées, selon le voeu de l'auteur, par Eugène Forgues. 2 v. Paris, 1884. T. 1), не чувствовали себя в абсолютной безопасности. «Немного одинокий» Франц II однажды решил, что местные партизаны готовят его похищение, и как только мог поспешно сбежал из города в сопровождении всего лишь одного адъютанта и одного слуги. См.: Thiebaud J.-M., Tissot-Robbe G. Les corps francs de 1814 et 1815 // Revue de l’Institut Napoléon. 2011. N 202–203. Р. 106.

1589

Bargeton R. Le Haut-Rhin en 1813–1815, invasion, occupation, liberation. Le témoignage du préfet du Département Auguste Joseph Baude, comte de La Vieuville // Annuaire de la Sociètè histique et littéraire de Colmar. 1972. N 22. Р. 123.

1590

Bérault Р. Op. cit. Р. 183.

1591

Jolibois Cl. É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 323.

1592

Ibid. Р. 325.

1593

Dardenne P. Ор. cit. Р. 55.

1594

Hantraye J. Pierre Dardenne et l’écriture de la guerre… Р. 98. Например, отпечатанная в Лангре афиша объявляла, что союзники покинут территорию Франции сразу же, как только будет подписан мир. Это эхо прокламаций союзников.

1595

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 226.

1596

Ibid. Р. 210.

1597

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 212.

1598

Ibid. Р. 201–202. 26 февраля войска Шварценберга продолжали отступать: резервы Барклая де Толли двинулись через Шомон к Лангру. См.: Богданович М. Указ. соч. С. 272.

1599

Цит. по: Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 230.

1600

Ibid. Р. 231.

1601

Эту историю из письма Дарденна пересказывают и Жолибуа, и Стинакер. См.: Jolibois Cl. É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 329; Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 213.

1602

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 219. Михайловский-Данилевский описывает посещение Бриеннского замка после сражения: «Изящное книгохранилище <…> не были пощажены ни французами, ни союзными войсками: книги и рукописи бросали из окна и сжигали в каминах и на бивуаках. По прибытии союзных монархов порядок тотчас был восстановлен». См.: Михайловский- Данилевский А.И. Указ. соч. T. 1. С. 119.

1603

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 219.

1604

Дарденн в какой-то мере противопоставляет фигуру, как выразилась Рей, «скорее любезного Александра I», как выразился сам Дарденн в письме от 31 января, «все опустошающим тучам казаков». См.: Rey M.-P. Op. cit. Р. 57. Возможно, здесь имеет место аллюзия на образ все пожирающей саранчи — наказания за грехи.

1605

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 229.

1606

Ibid. P. 216. Cp.: Jolibois Cl. É. Histoire de la ville de Chaumont… P. 331.

1607

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 229.

1608

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 229–230.

1609

Датирован 1 марта, а подписан, если верить историку Ламару, 8-го или даже 10 марта. См.: Lamarre L. La diplomatie et la guerre, 1814: le Traité de Chaumont-en-Bassigny. Colombey-les-Deux-Eglises, 1988. Леонс де Пиепап писал в связи с этим: «1 марта союзные суверены, без единого выстрела вступившие в главный город департамента Верхняя Марна, подписали трактат, по которому Пруссия, Англия, Австрия и Россия обязывались вернуть Францию к прежним границам и зачехлить оружие только после полной победы над Наполеоном». Он добавляет: основные положения этого трактата были обсуждены еще в Лангре в доме доктора Пистоле на улице Дерьер-ля-Лож. См.: Piépape L. Op. cit. P. 264.

1610

Цит. по: Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 17, 19.

1611

Jolibois É. Histoire de la ville de Chaumont… Р. 332.

1612

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 231; Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet E. Op. cit. Р. 19.

1613

Steenackers F.-F. Op. cit. P. 98–102.

1614

Ibid. 102–103.

1615

Ibid. P. 106–107, 109.

1616

Цит. по: Gallois L., Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet E. Ор. cit. P. 20.

1617

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 232; Gallois L., Retournard B., Sonrier M.-A., Voguet Е. Chaumont Op. cit. Р. 25. Дело, может быть, даже не в том, что «свои», хоть и защитники узурпатора, стали уже ближе, чем «чужие»-освободители. А в том, что патриотичному Дарденну так хочется представить шомонцев.

1618

На «плохой французский» казаков обращают внимание и другие мемуаристы. Дело в том, что «плохой французский» — один из признаков варварства, ибо в представлениях французов того времени «цивилизованный» человек означал одновременно человек «куртуазный», «учтивый», «милый и обходительный в обществе». См.: Февр Л. Цивилизация: эволюция слова и группы идей // Бои за историю. М., 1994. С. 249.

1619

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 233, note.

1620

В конвое императора Александра I, по рапорту от 25 декабря Барклая де Толли, находились Лейб-гвардии Казачий полк (три донских эскадрона) под командованием полковника И.Е. Ефремова в 316 чел. и Лейб-гвардии Черноморская казачья сотня под командованием полковника А.Ф. Бурсака 2-го в 88 чел., которую высочайшим указом 25 апреля 1813 г. в награду отличной службы повелено было содержать во всем на положении Лейб-гвардии Казачьего полка. См.: Богданович М. Указ. соч. Т. 2. С. 15. См. также: Петин С. Собственный Его Императорского Величества Конвой: Исторический очерк. СПб., 1899. С. 5–59; Фролов Б.Е. Черноморская сотня // Отечественная война 1812 года: энциклопедия. М., 2004. С. 771. Казаки Черноморского казачьего войска в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах 1813–1814 годов / сост. Л.М. Пурас, Б.Е. Фролов, Н.А. Хорольская. Краснодар, 2011.

1621

Под командованием полковника Лукьяновича, затем майора А.А. Дарагана. о проблемах с вооружением и обмундированием малороссийских ополченцев см.: Потрашков С.В. Малороссийское ополчение в Заграничных походах 1813–1814 гг. // Освободительные походы русской армии 1813–1814 годов в истории России и Европы. М., 2014. С. 221.

1622

Под командованием соответственно майора Курбатова и майора Спицына. См.: Рахимов Р.Н. Башкирские конные полки. // Заграничные походы Российской армии. 1813–1815 годы. Энциклопедия. T. 1. С. 109. Лефевр де Беэн указывал, что 4 казачьих полка были приписаны к Главной квартире Барклая де Толли, 3 полка казаков обеспечивали коммуникации в тылах русской армии, а еще два башкирских полка сопровождали пленных. СМ.: Lefebvre de Behaine F.-A.-E. La campagne de France. L’invasion… Р. 327–328.

1623

Dardenne Р. Op. cit. Р. 15.

1624

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 203.

1625

Dardenne Р. Op. cit. Р. 15–16; Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 204; Rey M.-P. Op. cit. Р. 58.

1626

Это письмо обильно цитируется у Ф.Ф. Стинакера и у М.-П. Рей.

1627

Steenackers F.-F. Op.. cit. P. 204.

1628

Dardenne P. Op. cit. P. 16–17; Steenackers F.-F. Op. cit. P. 204. Цитирующие Дарденна историки никак не комментируют эти пассажи. Откуда провинциальному профессору, который казаков-то увидел первый раз в жизни 29 января 1814 г., известно, что казаки грабят своих офицеров? О ситуации в «соседних деревнях» профессор также судит по рассказам, ибо сам там не бывал.

1629

Видимо, чтобы по достоинству оценить письма Дарденна как исторический источник, не лишним было бы учитывать источники его информированности: отделить услышанное им от лично увиденного. Более оригинальны те рассказы Дарденна о казаках, где он не повторяет слухи, а выступает как очевидец, где он описывает сцены на улицах Шомона или передает беседы со своими казаками-квартирантами: в приевшийся стереотип казака добавляется изюминка личностных наблюдений.

1630

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 278.

1631

Ibid. Р. 229.

1632

Dardenne P. Ор. cit. Р. 41–42; Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 201; Rey М-Р. Op. cit. Р. 59.

1633

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 200; Gallois L., Retournard В., Sonrier М.-А., Voguet Е. Op. cit. P. 20.

1634

Дарденн упоминал о «двадцати домах частников». Антрэ для сравнения приводит данные по Ножан-сюр-Сену: в феврале 1814 г. здесь были разрушены 133 дома и еще 239 разорены, ущерб нанесен на сумму в 2 млн франков. В целом по департаменту Об называли 5800 так или иначе пострадавших строений. См.: Hantraye J. Pierre Dardenne et l’écriture de la guerre… Р. 94

1635

Dardenne Р. Op. cit. Р. 41–42; Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 201; Rey M.-P. Op. cit. Р. 59.

1636

Steenackers F.-F. Op. cit. Р. 200.

1637

Dardenne Р. Op. cit. Р. 205–208. Комментарии Антрэ см.: Hantraye J. Pierre Dardenne et l'écriture de la guerre… Р. 100. Стинакер в этом месте сделал примечание к письму Дарденна, засвидетельствовав, что он сам видел могилу справа от входа на старое Шомонское кладбище с надписью на русском языке. Посетителей информировали, что здесь покоится прах двадцатишестилетнего подполковника кавалерии Степана Бламова. Воспроизведена могильная надпись у Стинакера со многими орфографическими ошибками и опечатками, его же перевод на французский язык и комментарии ясности не только не вносят, но, напротив, кажется, все только еще больше запутывают. Во-первых, на могиле, судя по всему, указана дата смерти 27 января (старого стиля), т. е. 8 февраля по новому стилю. Стинакер в переводе указывает 27 февраля (естественно, нового стиля). Но в письме Дарденна от 3 марта указано четко: «…сегодня хоронили умершего от ран». Во-вторых, покойник указан как служащий 28-го «Остерского полка». У казаков такой нумерации и такого полка не было, а Дарденн описывал похороны именно «казацкого офицера». Может быть, у Стинакера и Дарденна речь идет о разных людях: историк видел могилу какого-то (гусарского?) подполковника Бламова, умершего 8 февраля, а мемуары Дарденна повествуют о похороненном 3 марта казаке. А может быть, все дело в трудночитаемой полустершейся надписи на могильной плите…

1638

Steenackers F.-F. Ор. cit. P. 214. Что касается «казачьего гетмана, который сопровождал Александра I», то на первый взгляд, это мог быть М.И. Платов. Но письмо Дарденна датировано 6 марта, а М.И. Платов только 8 марта в местечке Ревиольон (или Ревильён) получил высочайшее повеление передать командование своим отрядом и прибыть к Александру I. Сын М.И. Платова полковник Платов 6-й находился в отряде отца. См.: Донское казачество… С. 537. Если Дарденн имел в виду отца и сына Платовых, то получается, что полковник Платов 6-й прибыл в Шомон ранее М.И. Платова, а тот, уже потом, отблагодарит хозяина за гостеприимство.

1639

Dardenne Р. Ор. cit. Р. 56–57. См. также: Hantraye J. Pierre Dardenne et l'écriture de la guerre… Р. 104.

1640

Dardenne Р. Ор. cit. Р. 57. То же см.: Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 208.

1641

Steenackers F.-F. Ор. cit. Р. 208.

1642

Dardenne Р. Ор. cit. Р. 58; Steenackers F.-F. Ор. cit. P. 209. Антрэ, комментируя этот пассаж, несколько невпопад заметил, что, возможно, русские были более открыты к обмену мнениями с французами. Да и пребывание во Франции окажет на русских очень большое влияние: они проникнутся либеральными идеями. См.: Hantraye J. Pierre Dardenne et l’écriture de la guerre… Р. 105.

1643

Bernardin de Saint-Pierre J.H. Observations sur la Russie // Bernardin de Saint-Pierre J.Н. Oeuvres complètes. 12 v. Paris, 1818. T. 2. Р. 284.

1644

Leroy (Aimé). Fragments sur l’histoire du Nord de la France en 1815, adressés en forme de lettres à M. Abel du Pujol // Archives historiques et littéraires du Nord de la France. T.I. Valanciennes, 1829. Р. 469.

1645

Guerre-Dumolard J. Campagnes de Lyon en 1814 et 1815, ou Mémoires sur les principaux événements militaires et politiques qui se sont passés dans cette ville et dans quelques contrées de l’est et du midi de la France, à l’occasion de la restauration de la Monarchie française. Lyon, 1816. Р. 74.

1646

D**** M.P. L’Élan Parisien, chant national, suivi d’un chant guerrier, traduit du russe, et d’une notice sur diverses peuplades qui fournissent à la Russie les troupes indisciplinées, connues sous le nom de Cosaques, par M.P. D****. Paris, 1814.

1647

Lemaitre J.-M. Combat de Nogent-sur-Seine. Nogent, 1840. Р. 18. Шюке в своей книге привел письмо мэра Фальсбурга префекту департамента Мёрт, в котором упоминается захват Юненга «казаками», хотя это были русские уланы. См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814… P. 77.

1648

Jaquot. Souvenirs de l’invasion se 1814 à Arcis-Sur-Aube… Р. 8.

1649

Gain-Montagnac J.-R. de. Op. cit. Р. 7. При этом автор прекрасно знает, как выглядят «настоящие казаки», которых ему также довелось неоднократно встречать на пути из Парижа в Лаон.

Content

Андрей Владимирович Гладышев
1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов

Предисловие

Часть 1 В ожидании «казака»

1.1. Предзнание и пропаганда

До встречи с «Чужим»

Наполеоновская пропаганда

Антинаполеоновская пропаганда союзников

1.2 Страхи и первая встреча

Эпидемия страха

Французы vs «варвары Севера»: первая встреча с оккупантами в 1814 году

Часть 2 Казаки среди австрийцев

2.1 Казаки в отряде К. Шайблера

2.2 К берегам Луана

Тоннер

Море-сюр-Луан

Фонтенбло

Отступление из Море-сюр-Луана

2.3 На юг

Бург-ан-Бресс

На Лион и Гренобль

Часть 3 С Платовым от Рейна до Луана

3.1 Вогезы: Эпиналь и Нёшато

Дорога на Эпиналь

Взятие «столицы Вогез»

Сибирские «монстры» и французские «мраморные сердца» в Нёшато

3.3 «Поход за папой Римским»

Бар-сюр-Об

Санс. Алликс против Платова

Вильнёв-ле-Руа

От Йонны до Луана

Немур

«Когда преследовал меня неприятельский корпус маршала Макдональда», или в поисках Блюхера

Часть 4 Верхняя Марна

4.1. Лангр

4.2 Сатана и его подручные у костра в Шомоне

В присутствии царственных особ

Повседневность оккупации

Казаки глазами Дарденна

Послесловие

Научное издание

Примечания