Луис Суарес

Я – человек-выстрел

Luis Suárez

MY STORY: CROSSING THE LINE

© 2014, Luis Suárez

© Исрафилов Ф. А., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Луис Суарес считается одним из самых провокационных игроков в современном футболе. Не проходит и дня, чтобы о нем не писали крупнейшие спортивные СМИ: этот удивительный нападающий сочетает в себе невероятную технику и дерзкий темперамент, чем заслужил имидж хулигана.

Суарес – победитель Лиги чемпионов, двукратный чемпион Испании и обладатель Кубка Америки. А тот легендарный момент, когда Луис отбил мяч рукой с линии ворот в четвертьфинале ЧМ-2010, только подтверждает, что этот игрок еще не раз пренебрежет правилами игры ради победы.

***

«Хотите, чтобы я описал его характер? на поле или в жизни? Разница-то большая. На поле он – боец, который всегда хочет победить. Вне – тихий семьянин».

Диего Форлан, экс-нападающий сборной Уругвая, клубов «Манчестер Юнайтед», «Атлетико» (Мадрид), «Интер»

«Суарес – мой хороший друг, с которым мне нравилось играть в одной команде. Это маленький воин, который сыграл за «Барселону» в минувшем сезоне невероятно хорошо. Возможно, Суарес – лучший футболист, с кем мне когда-либо приходилось играть».

Стивен Джерард, экс-полузащитник сборной Англии, клуба «Ливерпуль»

«Все понимают, что он фантастический игрок. Когда его поведение в порядке, люди испытывают то доверие, которое он заслуживает.

Жозе Моуриньо, тренер клуба «Манчестер Юнайтед», экс-наставник «Реала», «Челси», «Интера» и «Порту»

***

Посвящается Софи, Делфи и Бенджи.

Я люблю вас

Предисловие. Переступая черту

Я понял все сразу, как только все произошло.

Когда Диего Годин забил, я закричал «Гол!», но внутри меня все сжалось. Я был рад за себя и своих партнеров по команде, был рад тому, что мы проходили дальше, но я не хотел продолжать думать об этом – думать означало принять то, что я натворил, и последствия моего поступка.

Я подвел людей. Мой тренер Оскар Табарес, «Маэстро», был в раздевалке. Он был подавлен, поскольку понимал, что теперь может со мной произойти. Я не мог смотреть на партнеров. Я не мог взглянуть на Маэстро. Я не знал, как перед ними извиняться. Он сказал мне, что после игры журналисты спрашивали его об инциденте, и он ответил им, что ничего не видел.

Мои партнеры пытались мне сказать, что ситуация, возможно, не настолько плачевная. Я и слушать об этом не хотел. До моего отъезда из Бразилии оставалось еще два дня, но мысленно я уже улетел.

На следующий день я был на тренировке, все еще в бессознательном отрицании произошедшего, не желая ни о чем думать, а еще меньше – извиняться и принимать тот факт, что мне нужна была чужая помощь.

Как только мы закончили тренировку, меня подозвал Маэстро. У него были новости: «Это худшее, что мне когда-либо приходилось говорить футболисту». Он с трудом проговаривал слова. Тогда я думал, что дисквалификация будет на десять, пятнадцать или двадцать матчей, но тогда он сказал: «Девять матчей». Казалось, все не так уж страшно… Но он еще не закончил. «И тебе нельзя будет войти ни на один стадион. Теперь тебе нужно уехать. Тебе нельзя быть рядом с командой».

Я хотел остаться и поддержать друзей. Даже несмотря на то, что я не играл, я хотел хоть чем-то помочь. Но в отеле были представители ФИФА, и менеджер команды Эдуардо Бельза уже знал, что я должен покинуть команду как можно быстрее. Со мной обращались хуже, чем с преступником. Вы можете наказать футболиста, можете запретить ему играть, но можете ли вы запретить ему быть рядом с его товарищами?

Дисквалификация на девять матчей была ожидаема. Но чтобы меня отправили домой и запретили бывать на всех стадионах? Единственная причина, по которой я не заплакал, было то, что я стоял перед своим тренером, и он делился со мной новостями.

После этого было собрание команды в отеле. Я хотел произнести речь перед обедом, но не смог. Я собирался сказать им, чтобы они были сильными, чтобы они продолжали в том же духе, чтобы они сражались, но я просто не смог…

Если бы дисквалификация ограничилась девятью матчами Уругвая – что, как я позже начал понимать, было душераздирающе, поскольку это были два чемпионата и два года без участия в сборной, – я бы мог это оспорить, но я бы понял. Но как можно запретить мне играть за «Ливерпуль», если мои дисквалификации в Англии никогда не мешали мне играть в Уругвае? Как можно запретить мне смотреть, как мои девятилетние и десятилетние племянники играют в детский футбол? Как можно запретить мне ходить на стадионы по всему миру? Говорить, что мне нельзя больше работать? Помешать мне даже просто прочеканить мяч по периметру футбольного поля? Мне все еще кажется невероятным, почему до тех пор, пока Международный арбитражный суд не постановил обратное, власть ФИФА распространялась так далеко.

Они никогда не дисквалифицировали футболистов таким образом за то, что они ломали кому-то ногу или разбивали нос всмятку, как это сделал Мауро Тассотти Луису Энрике на чемпионате мира 1994 года. Они раздули из мухи слона под предлогом того, что инцидент произошел «на глазах у всего мира». Зинедин Зидан ударил головой Марко Матерацци в финале ЧМ-2006 и получил дисквалификацию всего на три матча!

Возможно, я был просто легкой мишенью. Но было и нечто важное, что мне необходимо было признать: я сам сделал себя легкой мишенью. Я допустил ошибку. Это моя вина. Это произошло уже в третий раз. Мне нужны были правильные люди, чтобы все исправить. Мне нужна была помощь.

***

После моей десятидневной дисквалификации в 2013 году за укус Бранислава Ивановича я начал задаваться вопросами о политике двойных стандартов ФИФА и том, почему никто не учитывал тот факт, что никто не пострадал. Урон, нанесенный игроку, был несопоставим с тем, какие жуткие трудности вставали перед другим. Иногда англичане гордятся тем, что у них самый низкий показатель выданных желтых карточек в Европе, но это естественно, если ты можешь кому-то оторвать ногу и при этом не получить желтую карточку. Если бы речь шла о том, что это лига с наименьшим количеством стычек, угрожающих карьере футболиста, тогда был бы повод для гордости.

Не думаю, что я когда-либо действительно наносил серьезные травмы моим коллегам. Я знаю, что укусы шокируют многих людей, но они относительно безобидны. Или по крайней мере они были таковыми в тех инцидентах, в которых я был замешан. Когда на стадионе «Энфилд» Иванович закатал рукав, чтобы показать судье след от зубов, там практически ничего не было. Ничего общего с тем, как Майк Тайсон откусил ухо Эвандеру Холифилду.

Но все это ничуть не спасает ситуацию.

Когда я пришел домой и увидел по телевизору кадры со следами моих укусов, нанесенных полузащитнику «ПСВ» Отману Баккалу в 2010-м, я заплакал. Я только что стал отцом маленькой дочки, Дельфины, и мысль о том, что она вырастет и узнает, что я натворил, огорчила меня больше всего остального. Моя жена Софи была на трибуне и не поняла, что произошло. Когда она увидела запись, она спросила: «Чем ты, черт возьми, думал?»

Мне нужно было попытаться ответить на этот вопрос самому.

Уровень адреналина во время матча может быть слишком высок: пульс зашкаливает, и иногда мозг не поспевает за происходящим. Напряжение нарастает, и ты не знаешь, как его сбросить. В 2010-м я расстроился, потому что матч грозил стать ничейным, а это была очень важная игра, и у нас была череда неудач, которая вскоре стала причиной увольнения Мартина Йола. Я злился на себя и на всю эту ситуацию в целом. Досада копилась, и чувство, что именно по моей вине у нас ничего не получается, достигло критической точки.

То же самое произошло в том инциденте с Ивановичем в 2013-м. Нам нужно было обыграть «Челси», чтобы у нас был шанс попасть в Лигу чемпионов. Это был большой риск в любом из вариантов, но проигрыш означал бы, что все кончено. Я играл отвратительно. Я подарил глупейшее пенальти за игру рукой, и мне казалось, что победа ускользает у меня из-под носа. Я чувствовал, как завожусь, начинаю злиться на себя и говорю себе на поле: «Как можно быть таким косолапым?» или «Как можно было здесь промазать?».

За мгновение до того, как я укусил Кьеллини, у меня была отличная возможность реализовать момент и вывести счет на 1: 0. Если бы я забил тот гол, если бы Буффон не спас тогда ворота, то последующие события никогда бы не произошли. Я бы ничего такого не сделал. Ничего.

Но я упустил свой шанс.

Напряжение нарастало, страх и злоба кипели внутри: «Мы вылетим, и вылетим мы из-за меня». Это душило подобно удавке. Момент, когда ты просто не осознаешь совершаемых поступков. Я не оправдываю то, что я сделал – никто бы не стал, – но я пытаюсь объяснить, что произошло. Я все еще пытаюсь объяснить это себе, чтобы понять, что случилось и почему.

Когда после матча сердце перестало колотиться, легко обернуться и сказать: «Ну и как можно быть таким идиотом? Оставалось еще двадцать минут». Но на поле, когда в тебе бушует адреналин, а напряжение нарастает, ты даже не понимаешь, сколько осталось до конца матча. Ты ничего не понимаешь. Единственное, о чем я мог думать, было: «Я не забил, мы вылетаем из чемпионата мира». Есть футболисты, которые на моем месте бы сказали: «Ладно, мы вылетаем, но я забил два потрясающих гола в матче против Англии. Я звезда». Я мог бы попросить удаления с поля: «У меня опять болит колено, я забил два гола в предыдущем матче, я сделал все, что мог». Но я мыслил иначе. Я хотел большего. Это чувство очень трудно объяснить. После всего, через что пришлось пройти, ты не можешь вынести мысли о поражении. Дело не в том, что я хотел победить, дело в том, что мне была нужна победа. Страх поражения окутывает все вокруг – даже откровенно очевидный факт, что за мной следит по меньшей мере 20 000 пар глаз. Что-то схлопнулось у меня в голове. Логика больше не влияла на мои решения.

Однажды во время игры против Чили в 2013-м, когда игрок схватил меня между ног, я отреагировал, ударив его кулаком. Меня за это не дисквалифицировали. Ничего. Ни на один матч. Это посчитали нормальной, приемлемой реакцией. Не было и осуждения болельщиков. Когда я позвонил Ивановичу после инцидента в 2013-м, он сказал мне, что к нему приходила полиция и спрашивала, не желает ли он выдвинуть обвинения, и, к счастью, он отказался. Я благодарен ему, поскольку балаган мог затянуться. Врежь кому-нибудь, и это забудут, никакого цирка. Так почему же мне обязательно нужно выбирать самый вредный для себя путь?

Проблема с этой «отключкой» в том, что она также происходит, когда я делаю на поле что-то великолепное. Я забивал голы и впоследствии даже не мог понять, как мне это удалось. Мой стиль игры бессознательный, хорошо это или плохо, но это так. Я хочу высвободить напряжение, но я не хочу терять спонтанность своего стиля, а еще меньше – темп игры.

«Ливерпуль» прислал спортивного психолога ко мне в Барселону после инцидента с Ивановичем, и мы провели два часа, разговаривая о том, «что я чувствовал и что в этот момент происходило в моей голове». Он предложил мне свои услуги, и я ответил ему, что если я захочу, я с ним увижусь, но этого не произошло. Частично потому, что избавление привело бы к моему спокойствию на поле. А что, если в следующий раз, когда мимо меня полетит мяч, я просто дам ему пролететь, вместо того чтобы за ним погнаться? Я футболист, который в лепешку расшибется, лишь бы предотвратить вброс противника на девяностой минуте. Я так играю. И я не могу себе позволить лишиться этой спонтанности.

В определенной степени это нормально, что нападающий нервный и легко раздражается. На эти девяносто минут вся жизнь может показаться красной тряпкой. Я знаю, что слово «раздражительный» может звучать странно, но оно подходит. Я раздражаюсь, когда защитник подходит и начинает давить меня сзади. Это нормально, потому что я отгораживаюсь от него спиной, отходя к нему, чтобы забить, но это раздражает меня. Меня раздражает, когда я упускаю момент. Все что угодно может раздражать. Иногда мне отлично удаются мои первые несколько касаний, и это хорошее предзнаменование, но если нет, то я думаю про себя: «Да что с тобой сегодня?» И я знаю, что в первый раз, когда со мной столкнется соперник, есть риск, что я отреагирую.

Защитники тоже это знают. В Премьер-лиге, когда я играл против кого-нибудь вроде Джонни Хейтинга, бывшего защитника «Аякса», а впоследствии «Эвертона», или Филиппе Сендероса из «Фулхэма», когда Мартин Йол был их менеджером, я знал, что надо делать. Сендерос наступал мне сзади на лодыжку через пять минут после выхода на поле. «А, извини» – бросал он. И я думал: «Ну да, Мартин Йол рассказал тебе, какой я, поэтому велел тебе это сделать».

Раздражение зависит от работы, и в определенной степени это нормально. Но когда оно развивается из-за плохой игры в важном матче, то я понимаю, что у меня проблемы. В тот день в игре с «Челси» я был ужасен. Я отвратительно играл против «ПСВ» в игре с Баккалом, и в матче против Италии я тоже упустил момент, который мог вывести мою страну в финал чемпионата мира. Каждый раз раздражение зашкаливало, напряжения было слишком много, и я срывался.

Очень легко говорить тем, кто уже не играет – или никогда не играл: «Тебе не следовало терять самообладания». Но напряжение заставляет тебя делать то, о чем ты даже не думал: есть больше, есть меньше, действовать иначе. Бывали матчи, когда впоследствии я говорил себе: «Почему я чувствовал такое давление, если все, чего я хотел, – это играть в футбол и быть довольным собой?» Но напряжение никуда не девается. Мне тяжело не драматизировать важные матчи. Чтобы максимально выкладываться, чтобы мне было не все равно, чтобы играть и не волноваться так сильно, что я проживаю матч заранее, – именно этого я хочу добиться.

Это кажется странным говорить уже после третьего подобного инцидента, но я исправился, я стал спокойнее. Я повзрослел. Когда я был ребенком, меня удалили с поля за то, что я ударил головой арбитра. Я пробежал пятьдесят метров, чтобы оспорить его решение, мне показали красную карточку, и я боднул судью. Я не горжусь этим.

Мои отношения с Софи стали для меня огромным подспорьем в жизни. Я всегда говорил, что мой лучший психолог ждет меня дома. Но долгое время она говорила мне, что этого недостаточно и что я должен обратиться к специалистам.

Спустя несколько дней после укуса Кьеллини – уже в Монтевидео, когда я закрылся, ушел в депрессию и никому не хотел рассказывать о том, что произошло, – мы с Софи уехали в пригород и со временем начали говорить обо всем, и я наконец начал понимать, что произошло и что мне нужно делать. Софи жалела, что не проявляла жесткость со мной раньше. Она спросила: «Теперь ты будешь меня слушать?» На этот раз я не видел других вариантов и взял инициативу в свои руки.

После непродолжительных поисков я нашел нужных людей. Если бы я был в Ливерпуле, то, возможно, нашел бы специалистов, с которыми уже общался, или, уже будучи в Барселоне, попросил бы помощи в клубе, но я был в промежуточном состоянии между двумя командами, поэтому и нашел специалиста самостоятельно. Мне все еще кажется, что это очень личное, но я чувствую, что они помогают мне понять, что мне не нужно держать себя в руках; что я не должен испытывать такую тяжесть и ответственность, находясь на поле.

Я уже чувствую, что это мне помогает. Но было бы слишком просто сказать: «Смотрите, теперь я веду себя прилично». Потому что если снова произойдет что-то подобное, что тогда? Я должен осознать, что это не быстрый процесс. Сейчас у меня есть время пройти лечение и начать лучше себя понимать, понять, на что я способен в такие моменты, и научиться контролировать себя. Также теперь я понимаю, что это совершенно нормально: ведь если у меня проблема с коленом, то я обращусь к физиотерапевту, так почему бы мне не обратиться к специалисту в соответствующей области, чтобы он помог мне справиться с этим?

На данный момент меня больше всего радует то, что я искренен и честен с самим собой. Одно дело сказать «Этого больше не повторится», и совсем другое – действительно осознавать, что означают эти слова, и правильно воспринимать ситуацию. Именно так я сейчас обдумываю свои действия. Мне кажется, будто я наконец сказал себе: «Луис, ты должен понять, что тебе нужен кто-то, с кем ты сможешь об этом разговаривать, чтобы ты научился справляться с подобными ситуациями».

Я уже учусь, как справляться с такими всплесками давления. Я всегда предпочитал держать это в себе, а не делиться с другими, даже с женой, которая рассказывает мне все, с моей родственной душой. Но я учусь тому, что если ты расслабишься и выпустишь это из себя, часть напряжения уйдет из тела, сознание прояснится, и ты почувствуешь себя лучше. Не держи все в себе; не пытайся справиться с этим самостоятельно.

Когда мы стали тщательно обсуждать все это, нам пришлось начать все с того же старого вопроса: «Зачем?»

«Зачем, Луис, зачем ты это сделал?» Я все еще не знал. Но я был на верном пути, пытаясь понять это для самого себя.

***

Со временем откровенная абсурдность дисквалификации ФИФА становилась все более и более очевидной. Нам нужно было тщательно планировать каждый свой шаг, чтобы папарацци или даже обычный фанат не сфотографировал, как я занимаюсь чем-то связанным с футболом. Не дай бог всплыть какой-либо фотографии, где я тренируюсь.

Подписать новый контракт с «Барселоной» без привлечения внимания тоже было непросто. Клуб получил разрешение на то, чтобы приобрести меня, но должен был сделать это в личном порядке. Нужно было придумать замысловатый план, чтобы нас никто не увидел или того хуже – не сфотографировал. Когда стало ясно, что пресса в курсе, пришлось воспользоваться планом с тремя разными автомобилями, покидающими «Камп Ноу» через три разных выхода. Мне было не впервой участвовать в тайных операциях. Однажды я выехал из дома тестя, спрятавшись в его машине, чтобы улизнуть от папарацци. Помимо всего того, что я не мог делать из-за запрета ФИФА, была еще куча вещей, которые я не мог делать по причине пристального внимания, не покидавшего меня, где бы я ни был.

Переход в «Барселону» сильно отличался от варианта с трансфером в «Арсенал» за год до этого. «Ливерпуль» был более склонен отпустить меня, понимая, что «Барселона» заплатит необходимую сумму. Кроме того, есть большая разница между переходом из «Ливерпуля» в «Арсенал» и переходом из «Ливерпуля» в «Барселону». Я никогда не пожалею о своем решении остаться в «Ливерпуле» еще на год. Было бы огромной ошибкой уйти перед стартом прошлого сезона. И если бы я не прислушался к совету Стивена Джеррарда, то допустил бы ошибку. Мы говорили об этом, когда я вернулся обратно в Мелвуд собрать вещи в конце лета. Тогда он сказал мне: «Ты поступил правильно, что дождался подходящего момента». Мне сразу вспомнился наш разговор в тренажерном зале в Мелвуде, когда сага с переходом в «Арсенал» была в самом разгаре, он сказал мне: «Погоди. Хорошо отыграй в этом сезоне, останься в «Ливерпуле» еще на год, и в следующем году за тобой придут «Бавария», «Реал Мадрид» или «Барселона». Тогда ты сам решишь, куда захочешь пойти, потому что у тебя есть все данные для того, чтобы играть в любом из этих клубов».

Я люблю английский футбол и буду по нему скучать, но невозможно отказаться от мечты, когда она уже почти у тебя в руках. Не обошлось без слез, когда пришел день уезжать из Ливерпуля. Нахлынула уйма воспоминаний. Жена плакала; дочка сказала мне: «Я скучаю по дому в Ливерпуле, я помню свой день рождения, помню все игрушки в моей комнате». Это был очень волнующий момент.

Естественно, многие были рады моему отъезду. Я слышал высказывание Ричарда Скудамора о том, что я негативно влиял на репутацию Премьер-лиги. Мне казалось, что мой последний сезон в Премьер-лиге был настолько ярким благодаря достижениям «Ливерпуля», так что мне его слова непонятны. Возможно, он расстроился, что лучшие игроки лиги перебираются в другие чемпионаты.

Я любил все команды, за которые выступал, но никогда не был игроком, целующим клубную эмблему на футболке – несмотря на то, что переход в каждую из моих команд был моей мечтой. Многие футболисты говорят о многих клубах: «Я мечтал об этом». Но в моем случае с «Барселоной» мне сложно было испытывать что-то другое. Есть видео, на котором я еще ребенком в интервью для уругвайского телевидения говорил дословно: «Я мечтаю однажды сыграть за “Барселону”». Один уругвайский журналист недавно напомнил мне о том, что когда я был в «Насьонале» в возрасте 18 лет, я приходил на тренировки с серым рюкзаком с эмблемой «Барселоны».

Когда я навещал семью Софи в Барселоне, мы часто вместе ходили на матчи. Я видел победу над «Реалом» со счетом 5: 0, в которой Жерар Пике отметил пятый гол при помощи своего знаменитого «празднования пятью пальцами». Видел победный гол Адреса Иньесты в дерби против «Эспаньола». Видел матч «Барселоны» и «Реала», когда Фабио Каннаваро пытался спасти свою команду после гола Месси, но в итоге лишь врезался в штангу. И я видел игру «Барселоны» с «Арсеналом», когда первые выиграли со счетом 4: 1, а Месси забил 4 мяча.

Я ходил на матчи «Барселоны», но даже не думал, что однажды буду играть среди них, и продолжал сомневаться, даже когда уже начал тренироваться вместе с командой. Когда меня представили в предсезонном матче за Кубок Гампера, было ощущение, что меня пригласили в качестве гостя или будто я выиграл в каком-то конкурсе. Софи сказала мне: «Каково тебе? Как ощущения?» Я сказал ей: «По правде сказать, у меня чувство, будто меня просто пригласили сыграть один матч». Я выходил на поле именно с таким ощущением.

Представление команде, когда мне наконец позволили тренироваться вместе со всеми, тоже получилось не совсем обычным. Менеджер «Барселоны» Луис Энрике собрал игроков и сказал: «Что ж, его наконец выпустили из Гуантанамо на нашу тренировку». Все аплодировали освободившемуся узнику, и я всеми силами старался не выглядеть слишком смущенным, будучи в центре всеобщего внимания.

Я связываю свой трансфер с тем, что пытались вернуть команде тренер и руководство клуба – подход, стремление к победам. Для меня важно, что тренер видел эти качества во мне и что он был уверен, что я смогу привить эти качества команде.

Люди считают, что я «проблемный» игрок, но спросите моих товарищей и попробуйте найти среди них хотя бы одного, кто считал бы меня таковым. Я могу поспорить с партнером, как и любой другой игрок; я спорил с ними много раз, но всегда только о футболе. Я никогда не ставил себя выше других, никогда не проявлял чувства зависти, которое иногда можно встретить в раздевалке. В «Барселоне» знали – в этом плане со мной проблем не будет. Я здесь для того, чтобы выполнять указания тренера, исполнять то, чего хотят болельщики, и работать с партнерами, которые, как и я, хотят добиться успеха.

Люди иногда задаются вопросом: «А сработает ли это в тактическом плане?» Тренер знает, что я могу адаптироваться на любой позиции, как это было с Бренданом Роджерсом. Я думаю, что знаю, в какой роли я смогу приносить команде наибольшую пользу. Учитывая, что Месси атакует из глубины, работая в связке с игроками на центре поля, а Неймар, будучи очень мобильным, любит начинать с фланга и идти к центру либо получать мяч на центре и смещаться к флангу, я в роли ориентира для команды был бы максимально полезен. Я не говорю, что я бы играл в центре в роли типичной «девятки», но из-за привычных перемещений Месси и Неймара я часто вижу, что есть пространство, в котором я бы пригодился.

Некоторые люди говорят, что наша связка будет напоминать нападающее трио Это’О – Месси – Анри, которое существовало в команде в период руководства Пепа Гвардиолы, где Неймар будет выступать как Анри, а я – как Это’О. В определенной степени это похоже на правду.

Стиль игры «Барселоны» схож с тем, который был в «Аяксе» и в «Ливерпуле» при Роджерсе – выведение мяча с тыла с контролем мяча низом, множество быстрых движений и передач в одно-два касания. Это классическая модель «Аякса», и она очень похожа на ту, что была у «Ливерпуля» в последнем сезоне. На самом деле это комбинация двух моделей – игра в пас от «Аякса» и голландской школы и скорость движения от «Ливерпуля».

В первый день в «Барселоне» я чувствовал себя точно так же, как это было в предыдущих командах – та же неловкость и смущение. Ты еще не знаешь, что делать, с кем здороваться и кого как приветствовать. В первые дни я очень стеснялся, думал, что все будет гораздо сложнее, однако игроки приняли меня просто чудесно.

Я не знал, чего ожидать. Вдруг тут будет сплошной гламур и суперзвезды? Оказалось, что все совсем не так. Я попал в коллектив суперпрофессионалов, которые стремятся побеждать, работая под руководством превосходного тренера. И между этими звеньями существует реальная связь: Луис Энрике – молодой тренер, способный соблюдать баланс между шутками и смехом и серьезностью нашей работы.

Андрес Иньеста помогал мне и рассказывал обо всем в первый день, поскольку с ним я был знаком лучше всего. Скоро я узнал, что и Лео Месси, и Хавьер Маскерано пьют матэ – травяной напиток, популярный у уругвайцев, и меня это обрадовало. Со второго дня я стал брать на тренировки флягу с матэ. Я подумал, что будет немного самоуверенно принести ее в первый же день, но на второй я уже чувствовал себя вполне комфортно.

Дани Алвес сказал, что рад видеть меня, потому что теперь он не будет единственным «плохим парнем» в команде, и меня это очень повеселило. Все это помогло мне почувствовать себя частью коллектива.

Хотя должно было пройти немало времени, прежде чем я стану играть с Месси и Неймаром в основной команде, я уже начал тренироваться с ними, а также с Хави, Иньестой, Бускетсом и Ракитичем. Поразительно, что они способны делать с мячом в ограниченном пространстве. Поначалу известная отработка передач El Rondo может вызвать затруднения. Нужно быстро привыкнуть к стремительному движению мяча, или вы его просто не увидите. Но помимо адаптации к стилю «Барселоны», я знаю, что меня приняли благодаря моим собственным качествам, тому, что я делаю на поле, так что я должен непрерывно исполнять все то, за что меня приобрел клуб.

Спортивного директора Андони Субисаретту спросили, как «Барселона» может заявлять, что является «больше, чем клубом», после того, как меня в него приняли. Его ответ многое для меня значил. Он сказал: «Мы принимаем людей со всеми их недостатками. Люди поступают правильно и совершают ошибки, но у них есть возможность учиться на этих ошибках… Я уверен, что подписание Суареса станет положительным событием для клуба в будущем». Все вокруг знали, что критикующие наверняка найдутся, и для меня очень важно, что это не повлияло на решение руководства.

Вокруг трансфера также крутилось достаточно чепухи. Я прочел, что «Барселона» якобы включила в контракт Суареса пункт о запрете на укусы – будто в клубе могли бы сделать что-то настолько нелепое. Если бы в моем контракте был такой пункт, я бы все равно его подписал, но, разумеется, такого недоверия ко мне в клубе не было.

Когда я прибыл на медосмотр и для подписания контракта, я рассказал президенту о том, как я приехал в Барселону повидаться с Софи, когда мы еще были подростками; мы просто гуляли по окрестностям «Камп Ноу», потому что у нас не было денег, чтобы пойти в музей или купить что-то в клубном магазине. В тот день кто-то оставил дверь открытой – одни из огромных ворот, которые ведут на стадион и на футбольное поле. Я закричал Софи: «Смотри, открытые двери!» Она переживала, что нас поймают и выставят, но я позвал: «Нет, идем скорее». Мы пробыли внутри примерно две минуты, а потом убежали. Когда жена встретила одного из руководителей на подписании контракта, он сказал: «Софи, хорошо, что вы пришли, – вы должны расплатиться за ту экскурсию по стадиону в 2004 году».

Софи была со мной, когда я посещал стадионы, будучи еще молодым, подающим надежды игроком «Насьоналя», и задумывалась, буду ли я когда-нибудь выступать в Европе. Она была со мной, когда я, наконец, смирился и смог говорить о том, что произошло на чемпионате мира. И она была рядом, когда я подписал контракт с «Барселоной» – десятью годами позже того, как я впервые покинул Монтевидео, чтобы повидаться с ней в каталонской столице. Поэтому вернее будет начать мою историю с нее. О том, как мы встретились, и о том, как десять лет назад желание быть рядом с ней привело меня в этот город.

1

История Любви

Ей было всего тринадцать, а мне пятнадцать. Прошло 10 лет, и теперь она моя жена.

Был сильный ливень, и Софи насквозь промокла. Я был абсолютно сухой и счастливый – играл в аркадный игровой автомат внутри. Откуда мне было знать, что она будет ждать меня снаружи торгового центра, где мы договорились с ней встретиться на нашем первом свидании?

Родители Софи были за городом – повезли ее брата на футбольный матч, поэтому я решил, что следует воспользоваться их отсутствием. Она ждала меня на остановке на солнышке, пока не начался сильный ливень. Единственный телефон был по ту сторону оживленной трассы, для пересечения которой нужно было ждать целую вечность. Она перешла через трассу, чтобы позвонить мне домой и узнать, что случилось, и по пути промокла.

Ей ответила моя сестра: «Нет, его нет дома. Кажется, он пошел встретиться со своей девушкой».

Словом, Софи не просто подумала, что ее кинули, а что ее кинул мерзавец, у которого уже есть девушка.

Девушкой, разумеется, была она. Это была любовь с первого взгляда.

Мы познакомились через нашего общего друга, который, как и я, играл в молодежной команде «Насьоналя» – крупнейшего клуба в Монтевидео. Я часто здоровался с ее отцом, чтобы оставить о себе приятное впечатление. Наверное, она думала: «Почему этот странный парень постоянно здоровается с моим отцом?»

Я уже общался с ней на дискотеке, но встреча в торговом центре была для нас первым настоящим свиданием. Наконец она вошла внутрь, чтобы обсохнуть, и тут появляюсь я, невинно спрашивая, где она была и почему так вымокла.

Шторм был настолько сильный, что игру брата отменили, и чуть позже ее сестра сообщила ей: «Быстро домой, родители уже возвращаются!»

Ей было всего тринадцать, а мне пятнадцать. Прошло 10 лет, и теперь она моя жена.

Тогда я не был таким стеснительным. Софи приводило в замешательство, когда я, едва зайдя к ней в гости, сразу же лез в ее холодильник. Когда она с мамой возвращалась из магазина, я заглядывал в сумки и спрашивал: «А мне что-нибудь купили?» Она думала, что я вел себя нагло. К счастью для меня, ее мама считала меня обаятельным.

Но Софи помнит меня не только тогда, когда я был гораздо менее застенчив, но и когда у меня ничего не было. Она жила в пригороде Монтевидео, и мне приходилось клянчить у одного из руководителей «Насьоналя» Уилсона Переса по 40 песо, чтобы проехать 40 километров и встретиться со своей девушкой. Если Уилсона не было, я доставал другого руководителя – Хосе Луиса Эспозито.

Перед матчами я пытался добиться неофициальных бонусов: «Заплатите мне 20 песо, если я забью?» Этого хватало, чтобы доехать; об обратной дороге я буду думать, когда придет время. Обычно, посмеявшись, мне давали деньги, и я садился на автобус от Монтевидео до Солимара, где проживала Софи. Мне приходилось искать деньги повсюду. Я не мог попросить мою маму и тем более у братьев и сестер, хотя иногда, если у моей старшей сестры были лишние деньги, она давала мне немного на дорогу.

Уилсон и Хосе Луис были очень добры ко мне. Я до сих пор поддерживаю связь с ними, и главное, что я ценю в нашей дружбе, – это то, что они никогда не требовали ничего взамен той помощи, которую они мне оказывали.

Тогда у нас жил один человек, коллекционировавший старые телефонные карточки, и если у вас они есть, он мог бы их купить, поэтому я всегда был начеку и проверял все телефонные будки. Иногда моя мама тоже собирала их для меня.

Родители Софи запросто могли выгнать такого мелкого негодяя. Если моя дочь в 13 лет приведет домой пятнадцатилетнего парня, походящего на бродягу, я вряд ли буду с ним так добр. Но ее родители не только приняли меня – я им действительно понравился. Когда отец Софи уходил на работу, я помогал ее матери по дому – например, мог включить бойлер. Иногда мы с Софи о чем-то спорили, и ее мама принимала мою сторону. Думаю, они ценили меня за то, что я так усердно искал встреч с Софи. Мальчишка из Монтевидео не мог купить билет до Солимара, но он всегда выкручивался, чтобы повидаться с их дочерью. Я думаю, что они поняли, что я бы пошел пешком, если бы понадобилось. Случалось, что у меня были деньги, чтобы добраться до Софи, но не было денег, чтобы уехать, поэтому я возвращался домой автостопом и приезжал только к утру. В конце концов, я должен был быть на тренировке с «Насьоналем» на следующий день.

Софи спасла меня от меня самого. До того как я ее встретил, у меня была привычка задерживаться допоздна и не беспокоиться по поводу тренировки. Иногда я приходил на нее не выспавшись или не в том настроении. Я всегда жалел об этом, особенно когда менее умелые товарищи занимали мое место в составе. Но я всегда возвращался к этой привычке. Когда мне было 13–14 лет, я забил всего 8 мячей за 37 матчей, и «Насьональ» сообщил мне, что собирается со мной расстаться, поскольку все знали о моих ночных похождениях и неподобающем поведении. Именно Уилсон убедил их дать мне еще один шанс, а меня убедил им воспользоваться. Софи показала мне другой путь. Без Уилсона и Софи моя карьера могла бы закончиться еще тогда.

Мои друзья гуляли на улицах и ходили на местную дискотеку, и я хотел того же. Я знал, что это не пошло бы мне на пользу, но, будучи подростком, ты вряд ли понимаешь, как сложится твоя жизнь. То, что я пошел по верному пути, – во многом заслуга Софи; если бы я ее не встретил, я не представляю, что со мной бы произошло.

К тому моменту, когда мне исполнилось 16, я был полностью сосредоточен на футболе. Я играл матчи по субботам, оставался у нее дома на ночь и проводил вместе с ней целое воскресенье. Если бы не она, я бы начал общаться с людьми, с которыми не следует связываться. Я мог бы заниматься совсем другими вещами и стать совершенно другим человеком.

Мир Софи сильно отличался от моего. Мне пришлось покинуть Сальто, городок с большим количеством пустырей, ради большого города в возрасте семи лет, а когда мне было девять, родители развелись. Много времени я проводил на улице. Между моим домом в Монтевидео и домом Софи находились одни из самых опасных районов в Уругвае. Когда мы немного подросли, мы ездили на автобусе вместе, и Софи поражало, что я так хорошо знаю эти районы. Она спрашивала: «Откуда ты знаешь все эти места?» Когда я был помладше, мы с моим братом ходили по этим улицам на тренировки.

Моя мама Сандра провожала нас всякий раз, когда на то была возможность, но она работала уборщицей на местной автобусной остановке в Трес Крусес. Мой отец Рофолдо иногда ходил на мои матчи, но не мог посещать тренировки, поскольку у него было много работы. Он был бывшим военным, и, покинув армию, ему приходилось браться за любую работу. Он работал на местной кондитерской фабрике, а затем стал консьержем в многоквартирном доме, в котором и ночевал, когда не было денег платить за аренду своего жилья. Я знаю, что родителям приходилось тяжело, и ценю все, что они делали для меня и моих братьев и сестер. Однако мое воспитание временами проходило в состоянии анархии, и по сравнению с моей жизнь Софи казалась более стабильной и последовательной.

Кроме того, я никогда не уделял много времени своему образованию. Я ходил в школу, но этим моя тяга к знаниям и ограничивалась. Я был ужасным учеником. Я никогда не был внимателен и никогда не хотел учиться; меня вообще не беспокоила учеба, и я все время хулиганил.

Софи спрашивала: «Почему ты до сих пор в начальном классе средней школы?»

Я дважды оставался на второй год, поэтому был на два года старше своих одноклассников. В конце концов мне пришлось наверстывать упущенное в вечерней школе. Днем я тренировался, а вечером ходил на учебу. По крайней мере по вечерам я был самым младшим, а не самым старшим. Софи не могла с этим смириться. В ее мире ты был обязан учиться. Она помогала мне с домашней работой, повторяя: «Ты не глупый, ты просто ленивый! Ты ведь можешь учиться нормально!» Впервые в жизни меня кто-то так поддерживал. Моя мама делала все, что было в ее силах, но у нее был дом, полный детей, о каждом из которых нужно было позаботиться.

Я возвращался из школы, она спрашивала: «Ты учился?», а я отвечал: «Ага». А что ей еще сказать? У нее не было времени на лишние вопросы.

Софи хотела мне помочь. Она хотела мне показать, что жизнь полнится возможностями. Жизнь не ограничивалась одним лишь футболом; его можно было совмещать с учебой. И она не просто рекомендовала мне учиться; она заставляла меня. Я должен был показывать ей свою домашнюю работу. Сама она была умной, поэтому могла меня поправлять. Я сильно отставал от школьной программы, и она помогала мне наверстывать. Я открывал для себя новый мир, который отличался от того, где продавались телефонные карточки, чтобы насобирать на автобусный билет, и где гуляют ночами напролет. Под ее руководством я стал усерднее учиться. Но на самом деле я просто хотел больше зарабатывать, чтобы эффектно выглядеть на наших свиданиях и покупать Софи подарки.

Мне хотелось не просто иметь возможность приезжать к ней, я также хотел время от времени баловать ее. И хотя я не ходил в лохмотьях, мой внешний облик все же был далеко не самым современным.

В «Насьонале» игроки собирались на стадионе, откуда на автобусе ехали 45 минут на тренировочное поле, и если вы жили достаточно далеко от стадиона, то клуб оплачивал вам дорогу. Я попытался обмануть систему, сказав, что переехал в другой район, чтобы я мог бесплатно ездить до дома Софи. Это была бы идеальная афера – мои поездки от и до Софи оплачивал бы клуб, что позволило бы мне тратить больше денег на Софи. К сожалению, трюк не сработал.

Проблема наших свиданий вышла на новый уровень, когда оказалось, что Софи с семьей переезжает в Европу, чтобы начать новую жизнь.

Я был опустошен.

Казалось, что весь мой мир рушится, и не впервые; я снова лишался всего, что у меня было. Переехать из тихого Сальто, расставшись со всеми моими друзьями, в большой город, где я никого не знал и где другие дети смеялись над моим странным акцентом, было непростым испытанием. К тому времени моя семья была расколота разводом родителей в 1996-м – это было для меня слишком. А теперь еще и это. Моя семья знала, кем для меня была Софи, и мама ценила то, что ее родители делали для меня – они приглядывали за мной и помогали не сбиться с правильного пути. Они знали, как я буду страдать, когда она уедет.

Ее отец работал в банке в Уругвае, закрывшемся в период кризиса в 2002 году, и поскольку его брат жил в Испании, ему предложили переехать.

В октябре 2003 года семья Софи переехала в Барселону. Софи была для меня всем, и это все у меня отняли. Когда я с ней прощался, мне было 16, и мне казалось, что это был последний раз, когда я ее вижу. За день до отъезда в ее доме были гости – друзья и родственники, – и мы улучили момент, чтобы остаться наедине. Я помню, как мы стояли на автобусной остановке, и я сказал ей: «Не могу поверить, что мы больше не увидимся».

Вариантов остаться и жить со мной у нее не было. Ее мама дала ей совет: «Получи образование и возвращайся в Уругвай, где ты сможешь быть с Луисом». Она поспрашивала, и оказалось, что быстрее всего можно было выучиться на парикмахера, поэтому она решила выбрать именно эту профессию. Она никогда не мечтала стать парикмахером, но это был самый быстрый способ вернуться в Уругвай, чтобы быть со мной.

В тот день, когда она уехала, я плакал. Перед отъездом она дала мне тетрадь с текстами песен, и я рыдал, когда читал их. Я думал, что это был конец нашим отношениям и конец моего мира. Как мне добраться до Барселоны из Уругвая, если я с трудом могу найти деньги, чтобы добраться из Монтевидео до Солимара?

С тех пор мне не нужно было собирать телефонные карточки, чтобы наскрести денег на поездку до Софи; теперь мне нужно было их собирать, чтобы найти деньги позвонить ей.

Через месяц после ее отъезда она позвонила и призналась, что ей очень плохо: «Если ты не приедешь до конца этого года, мы не увидимся больше никогда». Она сказала, что я должен сделать все возможное ради нашей встречи.

Благодаря моему тогдашнему агенту Даниэлю Фонсеке у меня появилась возможность ее навестить. Из всех игроков, с которыми он работал, я был для него наименее важен, однако он все равно оплатил мне поездку, а мой брат дал мне около $60. Я понятия не имел, насколько это мало. Мне было 16, и это была моя первая поездка в Европу. С карманами, набитыми деньгами, в декабре 2003 года я отправился в Барселону, чувствуя себя богатейшим человеком на свете. Путешествие не продлилось долго, но по крайней мере в канун того Нового года, когда мы были вместе, я понял, чего я на самом деле хочу от своей жизни и карьеры.

Я хотел играть в Европе, чтобы быть вместе с Софи.

***

В Уругвае есть футбольный клуб «Ливерпуль», играющий в Монтевидео. Клуб был основан студентами в 1919 году, а название получил в честь английского порта Ливерпуль, откуда в город привозили уголь. Перед сезоном 2005/06 клуб даже поменял цвет своей формы для матчей на выезде на красный, чтобы еще сильнее подчеркнуть связь.

В 2006 году некоторые представители голландского клуба «Гронинген» приехали посмотреть на форварда «Ливерпуля» по имени Элиас Фигероа. Они остались еще на один день, чтобы посмотреть на игру другого нападающего – 19-летнего Луиса Суареса.

Тот Суарес не просто состоял в списках скаутов «Гронингена» как менее приоритетный вариант; его вообще не было в списках. Скаут Градс Фулер и спортивный директор Ханс Нийлэнд поговорили с людьми в Монтевидео, и все твердили им, как же хорош этот Суарес. На тот момент они чувствовали, что терять им нечего. Они в Уругвае, на носу матч, а вылет завтра. Почему бы и нет. Это был шанс, и в итоге все вышло как нельзя лучше.

«Нет, нам нужен другой игрок», – заявили представители «Гронингена» принимающей стороне, когда их спросили о Фигероа. Они видели всего лишь одну игру с моим участием, и поэтому вкладывать в меня деньги было для них довольно рискованно, но увиденного им было достаточно. В тот раз состоялся матч «Насьоналя» против «Дефенсор Спортинг». Мы боролись за титул, и я выжал из себя лучший матч в сезоне, забив гол. Я понятия не имел, что за мной наблюдают, и я никогда не слышал о «Гронингене», но я знал, что это ближе к Барселоне, чем Монтевидео.

Такая отличная игра и забитый мяч на глазах скаутов, которые вообще не планировали меня просматривать, были как раз тем счастливым шансом, который был мне нужен. И я чувствовал, что я его заслужил.

Я прошел долгий путь через юниорские команды «Насьоналя». Я избежал вылета из клуба, когда был на грани из-за моей несобранности. Если бы не вмешательство Уилсона Переса, наверное, меня бы выгнали; если бы не Софи, я бы упустил и свой второй шанс. Но они пришли мне на помощь, и я был в достаточно хорошей форме, чтобы участвовать в предсезонной тренировке с основной командой, когда мне было всего 16. Меня вызвали как раз посреди моей первой поездки в Испанию к Софи.

Уилсон давно меня знал и как игрока, и как мальчишку, клянчившего деньги, чтобы повидаться со своей девушкой. Он был отцом еще одного юниорского игрока «Насьоналя» и, увидев что-то во мне, решил наставить меня на правильный путь. Именно Уилсон позвонил мне, когда Сантьяго «Баск» Остолаза, бывший тогда тренером, решил пригласить меня на предсезонку. Софи не могла поверить, что я, проделав такой путь, возвращаюсь раньше времени. Я сказал ей: «Я должен ехать; и когда я буду в основной команде «Насьоналя», у меня будет больше денег, чем когда бы то ни было, чтобы с тобой повидаться».

Когда я прилетел обратно домой, потренировавшись с основным составом всего три дня, я вернулся в молодежку, но я не жаловался – это был знак, что впереди меня ждет еще много трудностей.

На следующий год меня снова позвали тренироваться с основой, но на этот раз я остался с ними. В марте 2005-го в возрасте 17 лет я дебютировал в Кубке Либертадорес, отыграв всего 15 минут. Затем, когда в августе начался сезон лиги, я забил через пять минут после начала матча. На матче была Софи, приехавшая на свой день рождения. В том сезоне я привык к игре в основном составе «Насьоналя», но пока не освоился с тем взрывным стилем игры, который сделал бы меня хорошим футболистом.

Поначалу я упускал возможности. Снова и снова. Дошло до того, что люди меня освистывали и оскорбляли. Называли меня косолапым. Некоторые – ослом. Тренер, Мартин Ласарте, заступался за меня, когда говорил, что я проделывал огромный объем работы на поле, даже несмотря на то, что не забивал. Он просил болельщиков быть терпеливее и призывал меня не опускать руки. В одном из матчей против «Атлетико Ривер Плейт» я вышел на поле в стартовом составе, создали 13 моментов, и я упустил 9 из них. Матч закончился со счетом 0: 0, и, конечно, виноват был я – пацан, который носился по всему полю, но так и не забил.

Хорошо, что я всегда думал, что если уж я не реализую моменты, то это по крайней мере означает, что я могу их создавать. Я всегда был готов бороться до последнего, искал возможности. Я не хотел упускать шансы просто потому, что поленился сделать рывок. Чем больше я расстраивался, тем яростнее я боролся. Думаю, в то время большинство людей считали, что я буду очередным средним футболистом. Даже сейчас я встречаю людей, которые говорят мне: «Я оскорблял тебя, кричал на тебя, был одним из тех, кто думал, что ты никогда не начнешь забивать голы».

Но в той игре против «Дефенсор Спортинг» я забил превосходный гол на глазах скаутов «Гронингена». Теперь я был готов начать свое путешествие в Европу – к сожалению, просто приехать в новый клуб и поставить подпись не удалось.

Сперва я поехал из Монтевидео в Мадрид с моим агентом Даниэлем Фонсекой и еще одним его игроком, Хуаном Альбином, переходящим в испанский клуб «Хетафе». Нам нужно было задержаться в Испании на пару дней, пока не состоится трансфера Хуана. Я же ехал без каких-либо гарантий, и мне казалось, что это был самый длинный перелет в моей жизни. Обычно я сплю в самолете; в тот раз я не сомкнул глаз.

Затем начался период ожидания. Софи устроилась на работу в McDonald’s в Барселоне, и ей едва не пришлось уволиться, чтобы приехать в Мадрид со мной повидаться. Мы не виделись полгода, а теперь были так близко, что почти что могли коснуться друг друга. Она изо всех сил пыталась выкроить немного свободного времени, но ее не пускали. Наконец она так долго умоляла их, что ей дали зеленый свет. К тому моменту, однако, уже не было рейсов. Я находился будто в заточении, уставившись в окно мадридского отеля. Наконец мы отправились в Амстердам, и трансфер в «Гронинген» стал чуть ближе.

В таких ситуациях вы целиком зависите от других людей. В Уругвае мне просто сказали: «Езжай, на месте просто подпишешь контракт». И я поехал вслепую. «Гронинген» был моим единственным вариантом, но появились новые проблемы. Чем сильнее я приближался к сделке, тем, казалось, больше агентов в нее вовлекалось и тем больше появлялось новых препятствий. Мои представители сообщили мне, что подписание не происходит из-за того, что клуб не хочет платить тем или иным людям. Вот агенты, а вот еще один и еще, и проблема, казалось, была в этих третьих лицах, а не в «Гронингене». Мои агенты, видимо, решили, что сделка сорвалась.

«Луис, нам нужно уезжать».

«Что значит «нужно уезжать»? Куда?»

Меня постарались успокоить тем, что появился вариант попасть в «Хетафе» вместо Альбина, поскольку тренер их команды Бернд Шустер искал нового нападающего. Это звучало даже лучше: это, конечно, все еще не Барселона, но по крайней мере я буду в той же стране, что и Софи. Кроме того, раз мы возвращаемся в Мадрид, я смогу еще раз попробовать с ней увидеться. Но стоило мне начать думать о такой возможности, как все снова перевернулось с ног на голову, и эта дверь в «Хетафе» тоже наглухо закрылась. В итоге я все-таки попал в «Гронинген».

В общей сложности я провел шесть напряженных дней в отелях – сперва в Мадриде, затем в Амстердаме, ничем не занимаясь, кроме как просмотром телика и слушаньем тиканья часов. Я застрял, был взволнован и не мог даже говорить на местном языке. В Амстердаме я посылал письма Софи, спрашивая ее, как обратиться к персоналу отеля, чтобы они постирали мои вещи, или как мне достать чего-нибудь поесть. Она отвечала мне двумя сообщениями: в первом был мой вопрос на английском языке, а во втором – то, как я должен это произнести, в испанском начертании. В итоге я произносил «иес плис» вместо «yes please». Я не понимал сообщений, и в отеле не понимали меня. В конце концов мне приходилось просто давать им телефон, чтобы они сами прочли сообщения. Я был беспомощен, полностью зависел от других людей и старался не думать о самом худшем сценарии: сделка сорвется, и мне придется вернуться домой и начинать все с нуля вдали от Софи.

В то время мне казалось, что либо я подпишу контракт с «Гронингеном», либо мой мир рухнет. Казалось, что «Насьональ» продал меня моему агенту, что автоматически делало его моим новым владельцем. Поэтому, если бы я не попал в «Гронинген», я, возможно, не смог бы вернуться в «Насьональ» и даже не знал, захочет ли он вообще продать меня хотя бы в какой-нибудь клуб. Я бы пошел в любой, если бы это означало остаться в Европе. И я не знаю, что бы мне пришлось сделать, сорвись та сделка из-за 60 тысяч евро. В те дни я был бессилен, вся моя жизнь была в чужих руках. Наконец на пути из Амстердама в Гронинген, на север страны, мне начало казаться, что трансферу ничего не помешает. Это было спасительное облегчение.

В июле 2006 года я сделал маленький шаг в своей карьере и огромный – навстречу Софи, хотя она была не так близко, как я себе представлял: она была в Испании, а я – в Голландии. Теперь нам предстояло сократить этот разрыв между нами. После подписания контракта я поехал в Барселону на выходные на десять дней, чтобы повидаться с Софи и попытаться решить эту проблему. Ее мама и сестра на то время вернулись в Уругвай навестить родственников. Я позвонил им: «Я забираю Софи из Барселоны и увожу в Голландию».

Ее мама сказала мне: «Ну, раз так, то приглядывай там за ней». Я не уверен, поняла ли она, что я был серьезен. Я и сам не знал, насколько я был серьезен. Но когда мы прощались в аэропорту, меня окатило чувство: сейчас или никогда. Я прошел весь этот путь не ради того, чтобы снова ее оставить. Ни на минуту.

«Полетели со мной. Прямо сейчас».

«Ты свихнулся. Как я полечу? Мне 16. У меня даже билета нет. А как же папа?»

«Полетели. Я куплю билет».

Она позвонила отцу из аэропорта: «Папа, я лечу в Гронинген с Сальтой (у меня было прозвище «Сальто» в честь моего родного города, Сальто). Ее отец ответил: «Хорошо, а когда ты вернешься?»

Она не вернулась. Она собиралась остаться только на неделю, но в итоге осталась навсегда. А тогда она просто садилась на самолет. У нее не было ни сумки, ни одежды – ничего. Мы купили билет, и она полетела со мной в том, в чем была, – через неделю или чуть позже она вернулась в Барселону, чтобы забрать вещи. Наконец мы были вместе. Это был риск, но я знал, что все будет хорошо. «Мы очень долго ждали, нам нужно попробовать, и пробовать нужно немедленно».

***

В Голландии я получил замечательное футбольное образование, к тому же это был отличный жизненный опыт. И «Гронинген» был началом этого опыта.

В Уругвае ты не находишься ни под чьим контролем, никто тобой не руководит. Никто не следит, что ты ешь и что пьешь. Я приехал в Голландию с пятью или шестью килограммами лишнего веса. Я был толстым.

Тренер Рон Янс, которого я до сих пор считаю лучшим из всех, с кем я работал, сказал мне: «Твой вес должен равняться 83 кило – будешь весить больше, и тебя не будет в команде».

Я ничего не знал о диете, поэтому спрашивал в клубе, как мне сбросить вес.

Первое, что я узнал, – мне нужно перестать пить кока-колу. Я понятия не имел, что кола так сильно влияет на вес. Софи предложила пить только воду, и я привык. Больше мне ничего пить было нельзя.

Когда меня взвесили в следующий раз, я весил 83,4 килограмма, и Рон простил мне лишние 400 граммов. Он сказал, что я был целеустремлен и старателен.

Тогда я понял, что мне делать. И тогда же я понял, что я могу всего добиться самостоятельно, мне не нужен был наставник. Я мог сам ставить цели и самостоятельно их выполнять. У меня была своя дисциплина.

Когда мы только приехали в Голландию, никто из нас не умел готовить. Рональд МакДональд стал нашим другом, а я купил электрогриль, чтобы жарить стейки. Дом всегда был в дыму. Тогда стейки мне казались отличным вариантом, но теперь… Господи боже! Как мы вообще могли это есть?

У Софи уже был более полезный набор привычек в еде, поэтому, когда мы стали жить вместе, они стали проявляться и у меня. Кроме того, она приучила меня к домашнему быту. Я привык жить с мамой и сестрами, которые заправляли постель и убирались в доме. Теперь в Голландии мы жили вместе, и я должен был принять на себя и эту ответственность. Мы разделили между собой готовку и работу по дому и взрослели вместе. В Гронингене жили 200 000 человек, из которых 50 000 – студенты. Все передвигались по городу на велосипедах. То же самое стали делать и мы большую часть времени.

Также мы прошли ускоренный учебный курс по финансовому делу, чем отличается чистая зарплата от зарплаты до налогового вычета. Когда я подписал контракт с «Гронингеном», я подумал, что раз я выбрался из Уругвая в Европу, то мои проблемы с деньгами решены раз и навсегда. Но, конечно, это было не так. Мне было 19, и я не представлял себе, что происходит.

Были вещи, о которых мне не говорили люди, которые вели переговоры по контракту. Никто не говорил мне, что вот эта сумма – чистая зарплата, а вот эта – до налогового вычета. Я думал, что зарплата до вычета – это то, что пойдет мне в карман, и они позволяли мне так думать. Как же я ошибался. Меня обвели вокруг пальца. Казалось, меня просто обобрали.

И конечно, родственники тоже думают, что раз ты перебрался в Европу, то ты уже почти миллионер. Когда я переехал в Гронинген, они думали, что я буду богатейшим человеком в Уругвае. Я никогда не рассказывал им, сколько зарабатываю, и они всегда уважали мое решение, но люди, которые окружают семьи футболистов, гораздо хуже. Ваши родные знают, откуда вы и через что вам пришлось пройти, знают о том, чем вам пришлось пожертвовать, но людям, которые пытаются извлечь из тебя какую-то выгоду, все равно.

Человеком, который объяснил мне разницу между доходами и прибылью и рассказал мне о многом другом, был Бруно Сильва. Бруно был нашим спасением в те первые месяцы в Гронингене. Я помнил его как игрока сборной Уругвая и в клубе «Данубио» – одним из тех, которые были третьими в Уругвае, сразу после «Насьоналя» и «Пеньяроля». Мы встречались, чтобы вместе посмотреть матчи чемпионата Уругвая, или собирались семьями на барбекю. Нам не удалось найти уругвайский стейк, поэтому мы брали бразильское мясо у бразильца, который долгие годы играл в «Гронингене», – Уго Альвес Веламе. Тогда он работал тренером в академии клуба и был одним из тех, кто поддерживал нас с Софи. Он стал нашим переводчиком во всех наших делах с клубом.

Бруно рассказал мне все, что знал о «Гронингене». Это был средний клуб, пытающийся закрепиться в еврокубках, пробившись в них впервые за последние 14 лет. У них был впечатляющий новый стадион на 22 000 мест, а стабильная финансовая состоятельность позволяла им всегда вовремя выплачивать мне зарплату. К счастью для нас, Уго и Бруно были рядом; они существенно упростили нам жизнь. Мы втроем дружили семьями и часто проводили время вместе. Они помогали мне на поле, а их семьи помогали и мне, и Софи в бытовых делах. Они просто замечательно к нам относились, особенно учитывая то, что мы были еще совсем детьми, понятия не имевшими, как жить. Они, конечно, не могли знать, чего я в итоге добьюсь, – их поддержка была совершенно бескорыстной.

Когда мы приехали, Бруно не играл, поскольку был травмирован. Софи спросила его, играет ли он за первую команду, и когда он ответил, что да, мы были поражены – игрок основной команды «Гронингена»? Вау. Приключение начиналось.

Как и любой уважающий себя уругваец, Бруно любил матэ. Я тоже изредка пил его, когда мне было 18 или 19, с моим папой или партнерами по команде. Но когда я уехал из Уругвая, я только стал еще большим уругвайцем, чем был до этого. Трудно объяснить, что такое, по сути, матэ. Я всегда говорил «ливерпульцам», что это что-то вроде горького зеленого чая, который мы заливаем кипятком и пьем через металлическую соломинку. Где бы вы ни увидели компанию уругвайцев, среди них наверняка найдется один, у которого будет с собой фляга, из которой он нальет кипяток в небольшую кружку, а выпив, передаст товарищу. Мы с Бруно пили очень много матэ. Тогда я не знал, как правильно заполнить листями калебас, я даже не знал, как вскипятить воду. Бруно многому меня научил.

На тот момент ему было 27, и я помню, как он, вздыхая, говорил мне: «Играть мне осталось недолго». Я думал – как долго мне еще расти до его лет, и сейчас, когда мне 27, я рассказываю вам эту историю.

Став еще большим уругвайцем, чем когда я жил в Уругвае, я еще более восторженно смотрел матчи моего любимого «Насьоналя» в уругвайской лиге. Сперва я просто говорил: «Так, в восемь часов я буду смотреть матч, поэтому просьба меня не беспокоить». Со временем, однако, я привык не смотреть матчи целиком, довольствуясь лишь их результатами. Мало-помалу ты отвыкаешь. В каком-то смысле это печально – часть тебя исчезает, но это неизбежно.

Когда уругвайский футболист Себастьян Коатес перебрался в Ливерпуль, он говорил: «Нет, в восемь никаких планов, я собираюсь смотреть игру», а я говорил ему: «Это ненадолго». Я знал это, ведь я сам прошел через то же самое.

Я до сих пор поддерживаю связь с Бруно. Для меня это очень важный человек. Он вернулся в свой родной город в Серро-Ларго и до сих пор играет, но до этого он был вместе со мной в «Аяксе». Я перешел туда в августе 2007-го, а он присоединился ко мне в следующем январе. В клубе спрашивали мое мнение о нем, и, конечно же, я тепло о нем отзывался, рассказав, как сильно он помог мне в Гронингене. Не только он один, но и его семья.

Также мы вместе играли за сборную Уругвая. Я не стану заявлять, что Бруно играл в сборной благодаря моей рекомендации, но когда меня спросили, я сказал, что Сильва – это очень хороший футболист, и тренер, Оскар Табарес, посмотрел его и принял в команду. Бруно ценил мою поддержку, но это ничто по сравнению с тем, что он сделал для меня в Голландии. Я и представить не мог, что кто-то, кто знает меня так недолго, станет мне так помогать.

Когда я переходил в «Ливерпуль», Бруно переживал непростые времена после операции на плече, которая прошла далеко не гладко. По его словам, «он возносился в небеса, а потом возвращался обратно» – настолько тяжело она прошла. Сейчас он шутит об этом, но тогда все было очень серьезно. Попала инфекция, и из-за осложнений он был в большой опасности.

Бруно знает меня так же хорошо, как и любого другого футболиста. Когда я спрашиваю его: «Видел, какой мяч я забил?», он отвечает: «Успокойся, парень, я помню, кем ты был в свою первую неделю в Голландии». Он до сих пор пишет мне сообщения время от времени: «Надо было сильнее крутить мяч на том штрафном». Еще я многое узнал от него об Уругвае, поскольку, уехав из Сальто в таком юном возрасте, я вырос в Монтевидео, а поскольку он жил в Серро-Ларго, то знал о провинции гораздо больше. Так мы с Софи многое узнали о людях вне столицы.

В футболе непросто найти настоящих друзей, но Бруно определенно один из них. Он до сих пор относится ко мне так же, как в тот первый день в Гронингене, и мне это нравится. Я ценю дружбу, начавшуюся еще тогда, когда я только начинал делать себе имя в футболе.

Голландский футбол восхитителен. Игры были захватывающими, стадионы – замечательными, и со временем я стал находить свое место на поле. Правда, сперва у нас с тренером произошел серьезный конфликт. Был сентябрь 2006-го. Мы играли в отборочном раунде Кубка УЕФА и в первом матче проиграли «Партизану» со счетом 4: 2. Я вышел со скамейки в последние 15 минут и забил. В ответном матче я появился в стартовом составе, но при счете 0:0 в середине второго тайма Янс меня заменил. Мы едва не вылетели из турнира. Я покидал поле, мягко говоря, не в настроении. Я не люблю, когда меня заменяют, и к тому же шел дождь. Тогда я еще не знал голландских привычек, что нужно пожать тренеру руку, уходя с поля. Я показал ему жест, которым дал понять: «Я не собираюсь подавать тебе руку». Озлобленный, я вскинул руку вверх. В ярости он швырнул свой зонтик в ответ на мое неуважение и сломал его.

Таким образом, я был виноват, что счет был 0: 0, что зонтик сломался, и, наверное, в том, что шел дождь, тоже была моя вина.

Наши разногласия всех расстроили, но мне не пришлось долго ждать, чтобы искупить свою вину. На следующих выходных мы встречались с «Витессом», и мы побеждали со счетом 1: 0, пока они не перевернули игру до счета 1: 3. Мы отыграли гол на 82-й минуте – я заработал пенальти. Я забил следующий мяч, сравняв счет, когда до конца матча оставалась минута, и, казалось, мы заработали свое очко, но все только начиналось. В добавленное время после навеса с правой стороны поля кто-то передал мне мяч головой вдоль вратарской линии. Касанием я обманул защитника и голкипера и левой ногой отправил мяч под перекладину. Этот гол стал победным. Стадион сходил с ума.

В Гронингене была традиция после каждой победы делать круг почета, аплодируя болельщикам. Мы играли дома, это был мой лучший матч с момента перехода двумя месяцами ранее, и когда фанаты праздновали победу, а все камеры были направлены на меня, Янс подошел и отдал мне свой зонтик. Все помнили о том, что произошло неделю назад, и обсуждали тот инцидент перед игрой. Свой круг почета я продолжил с сияющей улыбкой на лице и тренерским зонтиком в руках.

После игры у команды был ужин, на котором были руководители клуба, приезжавшие за мной в Уругвай, признались Бруно Сильве, что они наконец вздохнули с облегчением. Наконец деньги, вложенные в меня, начали окупаться. Они пошли на большой риск, и теперь он постепенно стал оправдываться. Не забывайте – они видели меня только на одной игре в Уругвае. Тот матч с зонтиком все изменил. Я стал больше играть, все были нами довольны, а мы были довольны нашей новой жизнью. Те дни, когда я, не набрав форму, оставался вне состава, прошли. Болельщики «Гронингена» очень тепло ко мне относились, и теперь я давал им повод для улыбок.

Что касается того, что происходило за пределами футбольного поля, то я стал изучать язык, чтобы еще глубже интегрироваться в голландский футбол. На поле мне пришлось освоить кое-что непривычное – не падать на поле в штрафной площади при малейшем касании.

В Уругвае другой футбол. Там, если меня трогали, я падал, и все это принимали как должное. Это было ожидаемо. Сперва в Голландии я зарабатывал пенальти, которые на самом деле таковыми не являлись. Но затем судьи перестали назначать пенальти тогда, когда следовало бы. То же самое повторилось, когда я переехал в Англию. Я не пытался «нырнуть», придумав фол; скорее, я просто падал всякий раз, почувствовав малейшее касание. Я учился адаптироваться, и обучение продолжилось в Премьер-лиге. Мне пришлось смириться: тренер даже попросил Бруно поговорить со мной, что мне нельзя постоянно «нырять» и спорить с судьями так часто. Там так было не принято. Мои привычки отличались от тех, которые были там заведены.

Я начал изучать голландский, чтобы общаться на тренировках, поскольку сами голландцы очень это ценили. Я давал интервью на голландском. Им было не важно, хорошо у меня получается или нет, – они ценили мои старания. Возможно, мне стоило учить английский, а не голландский, как делало большинство иностранных игроков, особенно в крупных городах. Это помогло бы мне разрешать некоторые ситуации в будущем, с которыми я столкнулся позже в Ливерпуле. Но я выбрал голландский, и даже сейчас приятно удивить голландца, который и представить не мог, что я буду говорить на его языке.

Однако прошло немало времени, прежде чем уроки стали приносить результат, и поначалу я вообще ничего не понимал. Рон Янс рассказывал все Бруно Сильве, который затем переводил все мне. Помню, в перерыве одного матча, в котором я очень плохо играл, тренер сказал что-то о моей скверной игре, и я ответил: «Sí, la concha de tu madre». Это очень грубая испанская фраза, относящаяся к чьей-то матери.

«Не моей матери, а твоей», – ответил мне Янс на безупречном испанском.

Судя по всему, языковой барьер пытались преодолеть обе стороны.

Я играл вместе с Эриком Невландом, который позже играл за Фулхэм, и он очень помог мне. Этот норвежский нападающий был звездой команды на тот момент, но он сильно помогал мне на поле, как это делал Стивен Джеррард позже в Ливерпуле.

Я также благодарен «Гронингену» за то, что благодаря ему на меня обратили внимание в национальной сборной и что в феврале тренер национальной команды пригласил меня в команду. Это было потрясающе. Когда я переходил в «Гронинген», я думал, что буду забыт, что у меня не будет шансов попасть в сборную, поскольку не рассчитывал, что кто-то знает о существовании такого клуба в Уругвае. Когда я узнал об их заинтересованности во мне, мы с братом сразу же нашли эту команду на PlayStation, чтобы узнать, какие игроки в ней играют, и в ней не было ни одного футболиста, о котором мы бы хоть что-то слышали. Скажите уругвайцу о Голландии, и он вспомнит «Аякс», «Фейеноорд» и «ПСВ». Про остальных никто ничего не скажет, даже про «АЗ» или «Твенте», которые побеждали в высшем дивизионе Нидерландов по футболу, Eredivisie. «Гронинген» был в числе команд, о которых я никогда в жизни не слышал, вроде НАК «Бреды», «Рода» и «Валвейк» – я и названия их выговорить не мог, не то что рассказать о них что-то.

Поэтому я считал, что раз уж я сам ничего не слышал о «Гронингене», то и тренерский штаб сборной – тоже. Но я ошибался. Я стал натыкаться в Интернете: «Луис Суарес забил за “Гронинген”». И я думал: «Ну, если это увидел я, то люди в Уругвае тоже могут обратить внимание». Так и случилось – меня, 19-летнего игрока «Гронингена», пригласили в сборную Уругвая. В последние минуты моего дебютного международного матча против Колумбии меня удалили за вторую желтую карточку из-за споров с арбитром. Я оспаривал решения судьи, и на 85-й минуте матча терпение Хорхе Эрнана Хойса лопнуло. Табарес был недоволен, но тем не менее я дебютировал за сборную, и помог мне в этом «Гронинген».

В моем клубе были мной довольны, и я хотел отплатить ему тем же. Обычно я не даю обещаний по поводу того, сколько мячей я собираюсь забить, но когда меня представили фанатам посреди поля, директор спросил, сколько голов я забью в первом сезоне. Я был ребенком, это был мой первый трансфер, и я был в центре всеобщего внимания. Что я должен был сказать? Я выпалил первое, что пришло в голову: «Пятнадцать мячей». Потом я попытался все перевести в шутку, добавив: «Пятнадцать мячей… но за пять лет».

Но в итоге мы остановились на пятнадцати, и, что удивительно, к концу сезона я выполнил свой план. Я забил 12 мячей во время регулярного сезона, и нам предстояли еще матчи плей-офф за участие в еврокубках. После двух мячей в полуфинале я добавил еще один в финале, что в сумме дало мне те самые 15 голов.

Я играл настолько успешно, что крупнейшие клубы страны меня заметили и решили, что я именно тот нападающий, который им нужен. Конечно, в такой ситуации хочется остаться верным своему клубу, но еще сильнее хочется продолжить развивать свою карьеру, и когда ко мне обратился «Аякс», я не мог упустить такую возможность.

Переход из «Гронингена» в «Аякс» оказался очень тяжелым. Мне пришлось бороться, чтобы уйти из клуба. «Гронинген» приобрел меня за 1,4 млн евро, а «Аякс» предлагал 5 млн. Мне были готовы платить в шесть раз больше, чем я зарабатывал в «Гронингене», – и, конечно, к тому моменту я уже знал о разнице между доходом и прибылью.

В Голандии существует правило, согласно которому если более сильный клуб, выступающий в Лиге чемпионов, предлагает ему зарплату в два раза больше нынешней, клуб, обладающий правами на футболиста, обязан принять предложение и отпустить его. «Аякс» предлагал «Гронингену» в три раза больше, чем они за меня заплатили. Теоретически «Гронинген» должен был меня отпустить, но в итоге дело дошло до арбитражного суда. Агент сказал мне: «Тебя не хотят продавать, они хотят провернуть все умнее».

Поэтому мне пришлось пойти в суд и выслушать своего адвоката. Проблема состояла в том, что «Аякс» еще не квалифицировался в Лигу чемпионов.

Янс сказал мне: «Луис, клуб не хочет тебя продавать, но я пытаюсь тебе помочь».

Я ответил, что не хочу упустить шанс всей своей жизни, чтобы вступить в крупнейший клуб Голландии, и я думаю, что он меня понял.

«Да, знаю, но руководство не хочет тебя отпускать».

До вынесения решения должно было пройти около пяти дней. Все это время я должен был продолжать тренироваться с клубом. Наверное, вы можете себе представить, что фанаты мне говорили. В один из дней мне сказали, что мы проиграли дело. Впереди еще было две тренировки, но я не мог пошевелиться, я был подавлен, мысли были где-то в другом месте.

«Луис, ты не хочешь тренироваться?» – спросил Янс.

Я сказал ему, что у меня нет желания тренироваться после недавних новостей. Я был не в состоянии работать. Чувствовал себя разбитым. Я только хотел приехать домой и порыдать. Я не мог поверить, что все это было из-за клуба.

Тогда технический директор Хенк Вельдмат сказал мне: «Иди домой и не волнуйся. Я со всем разберусь, ты сможешь уйти».

В полдень я приехал домой, а в пять часов мне позвонил мой агент Фонсека: «Луис, все решено – они готовы тебя продать за 7,5 млн евро. Готовься к переезду в Амстердам».

Затем мне позвонил директор «Гронингена» и сказал: «Луис, поздравляю, ты переходишь в «Аякс». Спасибо тебе за все».

Клуб просто пытался набить мне цену, и в итоге он добился, чего хотел.

В Голландии, когда футболист уходит из команды, клуб организовывает специальную встречу с болельщиками, чтобы с ним попрощаться. Конечно, «до свидания» было не совсем то, что они хотели мне сказать. Они кричали мне «huurling» («наемник»), обвиняя меня, что я уходил только ради денег.

По правде, я хотел уйти, чтобы играть за самый успешный клуб страны, но люди сжигали футболки, шарфы и баннеры с моим именем. Никакого прощального матча не было.

Когда я вернулся в Гронинген вместе с «Аяксом» в апреле 2008-го, я все еще не отошел от тех эмоций. Болельщики организовали акцию «анти-Суарес» с соответствующими надписями на футболках и все еще кричали «huurling». На трибунах были баннеры и флаги с изображением значка доллара.

Бруно, который к тому моменту тоже перешел в «Аякс», сказал мне перед игрой: «Уффф, будет сложно».

На стадионе Гронингена автобус обычно оставляет игроков перед главными воротами, а оттуда они проходят внутрь и затем вниз в раздевалку. На этот раз пришлось припарковать автобус на территории стадиона, иначе мы бы не добрались до раздевалок в целости.

На разминке фанаты продолжали меня оскорблять, и повсюду были баннеры. Когда мы выбежали на поле перед стартовым свистком, внезапно толпа вывалилась на территорию поля, потому что на трибуне начался пожар. На поле бросали файеры и горящую бумагу. Скоро загорелось несколько пластиковых сидений. Стадион заволокло черным дымом, началась паника. Двадцать человек получило травмы. Нам пришлось как можно скорее добираться до раздевалки, но у некоторых болельщиков «Гронингена» возникла та же самая идея.

Коридор по дороге к раздевалке полнился возмущенными фанатами, выкрикивающими: «Луис, Луис, почему ты ушел?» Затем они стали просить меня поставить автограф и сфотографироваться. Они перешли от поджогов и оскорблений на стадионе к пожеланиям удачи и просили сувениры. Это характеризует страсть болельщиков: в одно мгновение ярость может испариться.

Софи присутствовала на игре вместе со своим отцом и не могла поверить своим глазам. В конце концов матч отложили аж на четыре дня. Я забил гол, но я не праздновал. Позже я забил еще три или четыре гола в ворота «Гронингена». Гол в домашней игре я отпраздновал, но достаточно сдержанно. Болельщики «Гронингена» поначалу очень хорошо ко мне относились, и я был благодарен клубу за то, что он стал для меня дверью в Европу.

В итоге отношение ко мне поменялось, но этого следовало ожидать. Когда я только перешел в клуб, мне пришлось вернуться в Уругвай, чтобы подписать некоторые бумаги. Софи осталась одна в своей квартире в центре Гронингена на четыре дня. Она не знала, чем заняться, поэтому вышла прогуляться и купить несколько фотоальбомов и газет, начав коллекционировать фотографии и отчеты о матчах. Она продолжала пополнять свою коллекцию все время, пока я играл за «Гронинген». Хорошо, что она начала заниматься этим с самого начала моего пути, поскольку некоторые истории заканчивались не очень удачно.

В центре Гронингена стояла большая статуя какого-то существа, похожего на курицу. Когда мы только приехали, я в шутку говорил Софи, что однажды эту курицу заменят моей статуей. На самом деле все сложилось по-другому. Вместо этого фанаты жгли мои футболки. И все же я прошел серьезный этап своей карьеры – свой первый футбольный клуб в Европе. Клуб, в который я пришел, чтобы быть ближе к любви всей моей жизни. Когда я был ребенком, меня спасали две вещи: футбол и София Бальби. В 2007-м мы вместе собирались в Амстердам, где поженились и где родился наш первый ребенок; здесь же я стал капитаном одного из величайших клубов европейского футбола.

2

Голландская школа

Я понимал, что эти парни играют на совершенно другом уровне.

«Нет, нет, нет! Ты с ума сошел, Луис? Даже не заикайся об этом. В Голландии таким не занимаются».

Сезон 2009/10 подходил к концу – мой последний полный сезон в «Аяксе». Если мы выиграем в последнем матче, а «Твенте» проиграет, то мы станем чемпионами. Мне пришла идея простимулировать игроков, играющих против «Твенте», премиальными.

Это была просто идея, и ничего больше, и я точно не предлагал кому-то платить за проигрыш. Тогда это была бы взятка. Я хотел просто простимулировать соперника нашего основного конкурента на титул. Но реакция была категоричной. Уругвайский и голландский менталитеты сильно отличаются, и поэтому клуб сразу же отклонил мою идею.

«Твенте» обыграл в своем последнем матче НАК. Мы победили в игре с НАК, я забил два мяча и довел число своих голов в матче чемпионата до 35 за 33 матча. Кроме того, последний гол был сотым мячом, который я забил для этого клуба. Но в третий раз подряд мы немного не дотягивали до первенства.

Я очень хотел выиграть голландскую Лигу чемпионов. «Аякс» стал замечательным периодом в моей карьере. Болельщики прекрасно ко мне относились с самого первого дня. Мы с Софи наслаждались жизнью в Амстердаме, и все, чего мне не хватало, – это чемпионского титула.

Проиграть в 2010-м было особенно обидно, потому что тренер Мартин Йол так сильно в меня поверил и дал мне капитанскую повязку, и победа стала бы отличным способом ему отплатить. Его приход стал глотком свежего воздуха после работы Марко ван Бастена.

Стиль Йола не сильно отличался от моего первого тренера в «Аяксе», Хенка Тен Кате. Я был бы только рад, если бы Тен Кате остался, но едва я перешел в «Аякс», он перешел в «Челси» и стал ассистентом главного тренера. Он привел меня в клуб, и при нем я почувствовал, что в меня верят. Он пришел из «Барселоны» с той философией, которая подходила мне. В первых матчах под его руководством я чувствовал себя комфортно, кроме того, он говорил по-испански, что сильно упрощало мою жизнь после трансфера в 2007 году. В пятницу я подписал контракт, но закончить работу с документами до субботнего матча за Суперкубок Голландии не получалось, однако уже во вторник в квалификационном матче против «Славии» он незамедлительно бросил меня в бой. Я забил в своем первом матче за «Аякс» в чемпионате и в домашнем матче, и это было отличное начало под руководством тренера, с которым я сразу сработался.

Фанаты сразу же начали хорошо ко мне относиться в благодарность за то, как я рвался в их клуб из «Гронингена», и в целом я чувствовал себя как дома. Я мог положиться на тренера и отлично начал сезон. Также я быстро сдружился с Габри, которого «Аякс» выкупил из «Барселоны» и с которым я позже воссоединился в Испании, где сейчас он является тренером второй команды «Барселоны».

Габри, игравший под руководством и Тен Кате, и Франка Райкард в «Барселоне», сказал мне, что у обоих тренеров схожий игровой стиль в плане того, чего они требовали от команды. Уверен, если бы Тен Кате остался, мы бы продолжили успешно работать вместе, но в октябре ему предложили стать ассистентом тренера Авраама Гранта, и он перешел в «Челси». Было очень грустно расставаться с тренером, с которым я добился превосходных отношений.

Адри Костер стал временным исполняющим обязанности главного тренера, и мы уступили первенство в самом конце, проиграв в последнем матче. Он был очень спокойным и прямолинейным тренером. Тот сезон был полезен для него в плане развития его тренерской карьеры. Под его руководством я учился, но я не чувствовал от него той поддержки, которая исходила от других моих тренеров.

В конце моего первого сезона «Аякс» должен был возглавить большой человек. В июле 2008 года клуб назначил на пост главного тренера Марко Ван Бастена. В том сезоне я забил 28 мячей за 43 игры под его руководством, и это был шаг вперед по сравнению с 22 мячами за 42 игры в первом сезоне. Однако мы стали только третьими, а взаимопонимание между мной и человеком, который должен был стать тренером моей мечты, так и не появилось.

Перспектива работать под руководством такого великого футболиста – одного из лучших форвардов в истории – была очень привлекательной, и первые впечатления были положительные. Он был очень строг как тренер, и мне это нравилось. Если он хотел что-то сказать, то не держал слова в себе. От каждого игрока он требовал максимальной концентрации с самого начала. Но спустя несколько недель я понял, что его методы мне не подходят. Он был очень неподатлив в плане тактики, и я часто чувствовал, что не вписываюсь в его игровой стиль.

Он был особенно страстно увлечен единством команды, еженедельно собирая игроков для какой-то совместной деятельности. Я считал, что мы должны быть едины на поле; нет никакой нужды так зацикливаться на единстве вне игры. Это казалось навязыванием. Казалось, он слишком многого требовал от нас.

Я не был согласен с его методами, и он об этом знал. Также он знал, что в раздевалке выражал недовольство не только я, – были и другие игроки, которые предпочли бы провести время вместе со своими семьями, нежели заниматься упрочнением «единства». Однажды мы пошли в художественную школу, чтобы порисовать вместе, но объединила нас только одна мысль: «Какого мы тут забыли?» Но по крайней мере нас объединяли одни и те же чувства.

Недавно я летел на самолете с бывшим товарищем по «Аяксу» Дарио Цвитаничем, и мы заговорили о том периоде и тех вещах, которые Ван Бастен заставлял нас делать. В половине случаев нам хотелось провалиться сквозь землю. Это было невыносимо.

На этих «уроках искусства» нам говорили случайные слова, и мы должны были рисовать все, что приходит нам в голову. Среди нас было пять или шесть человек, которые пытались найти в себе Ван Гога. До уровня голландских мастеров никто не дотягивал. Я этого не понимал.

Мы не стали чемпионами лиги в том сезоне, но тренер все равно не отступал от идеи, что можно укрепить командный дух игроков, заставляя их заниматься вещами за пределами поля. Я помню, как за три недели до окончания сезона «АЗ» заранее обеспечил себе чемпионство в 2008/09. Ван Бастен отправил нас на поиски сокровищ… да-да, на поиски сокровищ.

Пять человек набивались в Citroen 2CV и колесили по Амстердаму в поисках магических тайных знаков, в то время как в 35 километрах от нас «АЗ» праздновали победу в лиге. Почувствуйте разницу. Они побеждают, а мы катаемся на крохотных машинках.

Были вещи, которые я действительно не мог понять. Сейчас я могу рассказывать об этом, но тогда меня это выводило из себя.

Отношения с Деннисом Бергкампом были лучше. Он приходил к нам время от времени, работая ассистентом, и присоединялся к нам при игре в пас; тренироваться и наблюдать за ним было просто потрясающе. В детстве я смотрел игру Денниса за «Арсенал», и он был превосходным игроком. Еще я помню, как он забил один из моих самых любимых голов в истории против Аргентины в чемпионате мира 1998 года, обработав мяч после длинной передачи, обыграв Роберто Айялу, эффектно сместившись в центр и забив гол высочайшего качества. Этот мяч выбил Аргентину с турнира.

Было невероятно, что я в свои 20 лет играю вместе с ним. С нами также работал Франк де Бур, и когда они брали мяч и начинали играть, это было что-то. Я понимал, что эти парни играют на совершенно другом уровне. Ван Бастен, естественно, тоже принимал участие, и поначалу он тоже играл в «футбольный теннис», но это было совсем не то; не было той теплоты и легкости в том, как он это делал. Со временем наши отношения ухудшались, и с течением времени и, как ни странно, с каждым моим забитым голом все становилось хуже и хуже.

Со временем я стал предполагать, что Ван Бастен не любил меня, потому что я подбирался к его рекорду по забитым голам. Помню, меня не взяли в состав команды в Лиге Европы, когда я был на грани того, чтобы превзойти его голевую серию. Может быть, дело было не в этом, но меня волновало, не является ли это чем-то большим, чем просто совпадением. Болельщики любили меня, а я делал свою работу – забивал голы. Но Ван Бастен всегда заострял внимание на тех вещах, в которых, как он думал, я не был хорош. У нас не произошло ни одного серьезного конфликта; я просто никак не мог понять его отношения ко мне, и мы так и не нашли общий язык.

Возможно, все из-за того, что я не был типичным игроком «Аякса» со спокойным, уравновешенным характером? Я часто получал желтые карточки в тот год, и его это раздражало. Может, были какие-то личные мотивы? Или ему не нравился мой игровой стиль? Он любил аккуратный, чистый футбол, техничный и вдумчивый. Я же был игроком, который готов наваливаться на соперника, бороться с ним без устали и всегда идти вперед.

Мне так и не довелось с ним толком пообщаться, поэтому я так и не узнал всей правды. Я разговаривал с некоторыми людьми из руководства, и они рассказывали мне о некоторых планах Ван Бастена на меня; были предположения, что он хочет меня продать, и это было очень больно.

Но что я точно знаю, так это то, что шанс был упущен. Я бы хотел, чтобы он мне помогал как футболисту. Если ты нападающий, а сам Марко Ван Бастен говорит тебе, что тебе делать, то ты прислушаешься и сделаешь так, как он советует. Он точно знает, что делать. Было бы очень здорово чему-то у него научиться и наладить хорошие отношения, но, судя по всему, у него были другие планы. Все встало на свои места, когда Ван Бастен ушел из «Аякса».

***

Иногда в футболе период адаптации к новой лиге затягивается. Так по крайней мере случилось со мной. До определенного момента я играл на роскошной «Амстердам Арене» так же, как я играл на улицах Монтевидео. Но надо признать, что существуют некоторые различия, и если ты хочешь продолжать развиваться, нужно осваивать новые вещи и учиться. Например, в «Аяксе» я стал лучше тренироваться и стал более сдержанным в периоды матчей. Я учился быть более умным игроком, учился думать во время игры. В Уругвае мы тренировались по два с половиной часа, при этом полчаса уделяя только бегу. В «Гронингене» занятия длились от часа до 75 минут. В «Аяксе» и того меньше.

Я понял, что нужно правильно тренироваться, но «правильно тренироваться» не всегда означает «усердно работать»; интеллект настолько же важен, насколько и усердие. Кроме того, важнее всего были сами матчи. Я научился привносить больше порядка в свой стиль игры. Когда я только перебрался в Голландию, я носился по полю все 90 минут. Если я чувствовал, что нужно прессинговать, я бежал и прессинговал. Я в одиночку бегал за каждым мячом. Теперь я научился подавлять такие всплески и больше играть так, как нужно команде. Это было развитие в тактическом отношении.

Тренеры «Гронингена» говорили мне: «Нет, нет, Луис, оставайся там, где стоишь, и пусть прессингует Эрик Невланд. А в следующий раз, когда он будет глубже, прессинговать будешь ты». Я научился выжидать правильный момент. Всегда услышишь крик от одного из полузащитников: «Давай», и тогда ты должен бежать прессинговать. Центральный полузащитник должен быть игроком, который отдает приказ, а ты должен ему следовать. Нет никакого смысла в том, чтобы действовать одному; ты просто впустую потратишь все свои силы. Вместо этого мы координировали наши действия, точно выбирая подходящие моменты.

Я также предпочитал скорее бежать вперед, нежели защищаться. Клаас-Ян Хунелаар был нашей девяткой, поэтому я играл правее или левее. В схеме «Аякса» 4–3–3 крайние нападающие должны были возвращаться назад и мешать крайним защитникам противника. Если соперник атаковал семь раз за игру, то я преследовал его в лучшем случае раз. Я говорил тренеру, что не могу возвращаться, поскольку у меня не останется сил атаковать с той же энергией. Временами это вызывало проблемы, особенно в период Ван Бастена, но иногда мы находили компромисс. Некоторые из тренерского штаба иногда даже говорили мне: «Луис, не преследуй вражеских форвардов, оставайся высоко на поле и береги силы, чтобы не упустить свой момент». Но я учился играть так, чтобы принести пользу команде в каждой конкретной ситуации.

Мне нравились тренировки. В Голландии молодые футболисты уделяют все внимание работе с мячом, причем все время. В Уругвае детей в первую очередь учат бегать. Семилетние мальчики наворачивают три круга по стадиону, после чего им, может быть, дадут один мяч на всех. Поэтому очевидны причины такой разницы в технике уругвайцев по сравнению с голландцами. Мы выпускаем много футболистов, готовых сражаться в любой ситуации, будто от этого зависят их жизни. Непросто развить отличную технику, если в возрасте семи лет ты приходишь на тренировку, а тебя отправляют бегать.

Также я заметил различия в предсезонной подготовке. Многие годы уругвайская предсезонная подготовка длилась месяц, и двадцать дней из этого месяца ты бегаешь по пляжу с привязанными к плечам мешками с песком или рывками преодолеваешь песочные насыпи, пока твои ноги не начнут напоминать ствол дерева. Иногда за день до игры меня отправляли на затяжную пробежку, и я думал: «Как после сегодняшней пробежки мне бегать по полю завтра?»

Но таковы были наши тренировки: бег и нагрузки в течение двадцати дней предсезонки.

Я должен признать, что в плане работы на тренировках я далеко не идеал. Марио Ребольо, ассистент главного тренера сборной, прозвал меня Gruñón (Ворчун, как в сказке про Белоснежку и семь гномов), и это прозвище прижилось. Я всегда был одним из тех, кто вздыхал: «Что, опять бегать?» Но потом я бежал. Или нам говорили 30 раз повторить какое-то упражнение, и я вопрошал: «Что, тридцать?!» Но делал все тридцать.

Я и сегодня остаюсь Ворчуном, но никто никогда не скажет про меня: «Вот, посмотрите, зазвездился», потому что я всегда был нытиком. Любой мой тренер это подтвердит.

В «Аяксе» тренировочные методики подходили мне лучше всего: игровые тренировочные сессии, ориентированные непосредственно на матчи, подходили мне гораздо больше бессмысленных утомительных нагрузок. В тренажерном зале тоже было немного проще. Я не люблю, когда меня обременяют работой в тренажерном зале. Я считаю, что футболист сам знает свое тело лучше, чем кто-то другой. В «Насьонале» я повторял: «Сегодня не могу, потому что делал это вчера». Но это никогда не срабатывало, и нельзя было просто сесть на велотренажер, потому что фитнес-тренер всегда следил за нами и указывал, какие упражнения нам делать и в каких количествах. В «Аяксе» никто не заставлял меня работать в тренажерном зале. Методика, когда за мной наблюдают, но также позволяют самому решать, что для меня лучше, была мне в новинку.

В «Аяксе» главными были работа с мячом и отработка передач. Причем передавать пас ты должен был не только тогда, когда не мог атаковать сам или нет возможности пробить, как я делал это раньше. Теперь ты передавал пас, потому что это было, как они говорили, правильным решением. Пас лежал в основе всего, что мы делали. Поначалу мне было непросто к этому привыкнуть. Я предпочитал отобрать мяч, повернуться и пробить по воротам. Вот это была моя игра. В «Аяксе» адаптация к манере игры была взаимной. Команда привыкала к моему стилю, но и мне приходилось меняться и развиваться, чтобы вписаться в систему.

Я оставался после тренировок и работал над своими слабыми сторонами: левой ногой, прыжками, прострелами. Я и сейчас продолжаю так делать. Я хочу развиваться. Я мог просто приехать в Голландию с мыслью: «Я забил кучу голов, пожалуй, буду продолжать делать то же самое, что делал раньше», но мне не хотелось зацикливаться на своих заслугах, а наоборот, хотелось прогрессировать. Я видел массу футболистов, совершивших ошибку, решив, что уже всего добились – часто из-за того, что получают крупные бонусы в раннем возрасте. Я даже видел это в «Насьонале» в Уругвае. Были ребята 16–17 лет, терявшие понимание стоимости денег, начав зарабатывать огромные суммы в своей первой же команде. Через три-четыре года игроки, которые более стабильно развивались, зарабатывая все больше и больше, продвигались выше, а те, на которых сразу же сваливался успех в самом начале карьеры, теперь играли во втором дивизионе. Всему свое время.

Я видел игроков в «Насьонале», которые при переводе в основную команду сразу покупали себе машину на повышенную зарплату – не такую, конечно, которую могли себе позволить в подобных случаях игроки «Аякса», но все же машину.

Я говорил им:

«О, вижу ты купил машину!»

«Да, да, купил».

«А туалет в ней есть?»

Для меня всегда была приоритетом крыша над головой. И когда у тебя есть дом, ты можешь задуматься о покупке автомобиля.

Конечно, в «Аяксе» у многих ребят были и машина, и дома с туалетами. Большинству из тех, кто был примерно моего возраста, папа мог купить все, что они пожелают. Это сильно отличалось от того, как я рос в Уругвае. Я никогда не мог попросить родителей что-то мне купить и ожидать того, что они действительно смогут это сделать. Я и пары кроссовок не мог себе позволить, что уж говорить о машине. Это может показаться странным, но такое положение обернулось для меня пользой. Это помогло мне всего добиться. Если папа может купить тебе все, что угодно, вне поля, зачем убиваться на поле? Были такие игроки, которые не выкладывались, поскольку у них уже все было.

И это касается не только Голландии. Я привожу ее в пример, потому что я играл именно в Нидерландах, но я могу уверенно утверждать, что то же самое происходит и в других странах. Голод играет ключевую роль в таких ситуациях, потому что если ты избалован, это проявляется и на поле. Голод до побед заставлял меня изо всех сил стараться, чтобы обыграть своего соперника. Если на 89-й минуте мяч катился в аут, я бежал за ним со всех ног. Таким я вижу футбол, и мне странно наблюдать за игроками, которые не гонятся за мячом, который, как мне кажется, можно было бы догнать. Это стремление находится у меня внутри, и я никогда не пойму тех, кто им не обладает. Когда Мартин Йол сменил Ван Бастена в «Аяксе», я, наконец, почувствовал, что теперь мой тренер находится со мной на одной волне.

***

В Европе меня также разочаровывал чересчур спокойный подход к некоторым вещам, что, как мне кажется, отрицательно сказывалось на моем стремлении к победе. Помню, как в Гронингене мы проиграли «Утрехту» со счетом 5: 0, и один из центральных защитников резервной команды вышел на поле за 20 минут до окончания матча. В конце игры тренер сказал: «Что ж, мы проиграли, но давайте поздравим игрока молодежной команды, сыгравшего в основе».

Начнем с того, что тому «юному» дебютанту было уже 23 года. А мы пропустили пять мячей. Но отношение было такое, что, мол, это его дебют, давайте праздновать. Мне было только девятнадцать, и внутри я кипел, потому что мы проиграли со счетом 5: 0. Я не понимал их спокойствие и улыбки на лицах; я не понимал, как с таким отношением мы вообще чего-то добьемся. Я всегда видел футбол иначе, тем более будучи форвардом.

Если другие игроки видят, что нападающий впереди бежит за каждым мячом со всех сил, оказывая давление, сражаясь в каждую секунду, это влияет на остальных игроков. Как нападающий, ты должен быть в авангарде своей команды, человек, которого видит перед собой каждый твой партнер. Ты можешь надломить защитников противника, сближаясь и выматывая их. Многие защитники теряются, когда вражеские форварды оказывают такое давление: «pesado» («назойливый»), как мы говорим на испанском. Неумолимый, настоящая заноза в заднице. Вы гонитесь за ними, вы бежите за каждым мячом, боретесь с ними, даже если они в два раза больше вас, не даете расслабиться – никогда. В этом отношении, мне кажется, я один из самых «pesado» среди всех игроков, и это создает дискомфорт для защитников. Мне это нравится. Это значит, что они всегда в напряжении, а значит, могут ошибиться. Когда они получат мяч, ни о каком спокойствии и уверенности не может быть и речи. Уверенность игрока, который беспрепятственно доставляет мяч с задней линии вперед, постоянно растет. Игрок, которому постоянно мешает нападающий, начинает действовать не так открыто.

Он всегда взволнован, всегда вынужден оглядываться. Многие защитники говорили мне: «Расслабься, дружище, ты уже забил два мяча, хватит». Обычно я отвечал: «Ладно, может быть, если вы перестанете мне сопротивляться».

Я всегда старался сделать так, чтобы мое стремление к победе было заразительно, распространялось по всей команде и передавалось другим игрокам, и Йол это понимал. Он был первым тренером, который сказал своим игрокам: «Следуйте за ним; делайте так, как он». Ему нравилось, как я играю. Болельщикам тоже это нравилось – это была одна из причин, почему они меня так сильно поддерживали. Я отличался от тех игроков, которых они привыкли видеть. Им казалось, что я так же предан команде и так же отчаянно стремлюсь к победе, как и они. У Йола был тот же голод побед и тот же характер. Он увидел во мне человека, которому жизненно необходимо побеждать. У него, как у любого тренера, были свои плюсы и минусы. Иногда что-то хорошо работало, иногда – не очень. Но когда нужно было мотивировать команду, по моему мнению, ему не было равных. Наверное, он был первым, кто сказал мне, что как игрок я могу подняться настолько высоко, насколько захочу. С первых же тренировок он увидел во мне мой характер, мой стиль игры. Он увидел во мне те качества, которые хотел видеть в новом капитане «Аякса».

Наш капитан Томас Вермален ушел в «Арсенал», освободив эту роль в команде, и Йол сказал, что ему нравится, как я веду команду, и что ему кажется, что я справлюсь с такой ответственностью. Это было непростым решением, поскольку многие думали, что он отдаст повязку голландскому игроку, например голкиперу Мартену Стекеленбургу, или Яну Вертонгену, который тоже был одним из кандидатов. Но на одной из тренировок он отвел меня в сторонку и сказал, что думает о том, чтобы отдать ее мне. По моей реакции он понял, что я не боюсь ответственности, и после одного из предсезонных матчей он объявил всей остальной команде, что я буду капитаном «Аякса» в новом сезоне.

Я был неимоверно горд. Я был уже достаточно горд тем, что я играю за этот клуб, а о капитанстве не мог и мечтать. Но конечно, я не забывал о важности команды и не чувствовал себя лучше остальных. Я не собирался менять манеру общения со своими товарищами только потому, что теперь у меня была капитанская повязка, но я чувствовал, что теперь у меня больше ответственности, и это меня вдохновляло.

Мартин также положительно повлиял на мою игру. Меня, как футболиста, во многом характеризует мое чутье. В «Насьонале» говорили, что я буду забивать голы, даже если мне завязать глаза – так чутко я чувствовал игру. Мартин знал, как развить во мне это качество. Он немного подкорректировал мою манеру игры и тормозил меня в некоторых моментах. Иногда я старался успеть все и сразу, а он сказал мне, что я должен оставаться спокоен, потому что остальная команда чрезмерно заводилась от моих действий. В некоторые моменты игры моим партнерам нужно было оставаться спокойнее, а не носиться по полю без передышки. Но он не хотел, чтобы страсть полностью ушла из моей игры; именно она делала из меня того футболиста, которым я являюсь.

Йол поменял игровой модуль, перейдя к 4–4–2 от традиционного для «Аякса» 4–3–3, и это мне подходило больше. Я был ориентиром для команды на вершине нашей расстановки и должен был давать партнерам то, что требовалось в каждой конкретной ситуации. Тогда мне было тяжело с этим справляться, да и сейчас бывает непросто, но со временем я научился тому, что в некоторых моментах нужно дать себе лишнюю секунду на размышления. Мартин мне сильно в этом помог.

С капитанством ко мне пришли определенные обязательства. Перед выходом на поле капитан должен был обратиться к команде – по-голландски, разумеется. Я делал успехи в изучении языка, но мне все еще было непросто. Перед каждой игрой я должен был произнести речь. Мне нужно было продумать то, что я скажу, чтобы вдохновить партнеров. Ян Вертонген всегда по-доброму смеялся надо мной, поскольку точно знал, что я буду говорить на следующей неделе. По его словам, каждую неделю я говорил одно и то же.

Но это работало.

В мае 2010-го мы выиграли Кубок Голландии, победив «Фейеноорд» со счетом 2:0 в первой игре и 4:1 во второй уже на их поле, когда я забил дважды – первый уже на пятой минуте матча, что сразу убило интригу, поскольку это означало, что «Фейеноорду» нужно забить четыре мяча, а второй гол – в самом конце матча, что означало, что я становлюсь лучшим бомбардиром турнира. Я приподнял футболку «Аякса», чтобы показать цвета «Насьоналя» под ней. Кубок Голландии часто игрался на стадионе «Фейеноорда», а Суперкубок – на «Амстердам Арене», но из-за опасений по поводу того, что в Роттердам приедет слишком много болельщиков «Аякса», было принято решение провести финал в два раунда, чтобы болельщики обеих команд смогли посмотреть игру у себя дома. Оно было к лучшему: мы могли победить их дважды. И, как сказал Вертонген, я говорил команде одно и то же: мы должны сыграть своим сердцем, мы играем с полной отдачей и, что самое важное, мы должны победить.

Забить два мяча, поднять кубок на глазах 10 000 приехавших болельщиков на арене «Де Куип», стадиона «Фейеноорда», в качестве капитана – это непередаваемые эмоции. Возможно, это был пик моей карьеры в «Аяксе», даже несмотря на то, что получить награду как лучшему игроку сезона было для меня сюрпризом, поскольку мы не стали чемпионами в том сезоне, уступив титул «Твенте», – и, кроме того, я был иностранным игроком, что еще сильнее повышало ценность награды. Эта награда вручалась по вердиктам журналистов на основе моей результативности, так что это подтверждало стабильность моей хорошей игры под руководством Йола. Несмотря на то что мы не выиграли чемпионат, его решение отдать повязку капитана мне себя оправдало. Я забил 49 голов за 48 матчей во всех турнирах, это был мой лучший показатель за один сезон, и я вел за собой команду, как и хотел Йол.

Казалось, что все идет только к лучшему, но следующий сезон стал худшим эпизодом за все мое пребывание в Голландии.

В добавленное время ничейного матча против ПСВ у меня произошла стычка с Отманом Баккалом. Судья только что удалил моего партнера по команде Расмуса Линдгрена за фол на Ибраиме Афеллае. Несколько игроков спорили. Баккал нарывался, и я укусил его за плечо. После игры я приобнял его и принес извинения. Мы покидали поле вместе, но что случилось, то случилось.

Йол всеми силами меня защищал. Одна из газет назвала меня каннибалом, но Йол пытался перевести произошедшее в шутку, называя это «любовным укусом». Он также понимал, насколько я подавлен. Йол знал, что хотя это и не снимает с меня вину, но по крайней мере он пытался найти для меня оправдание. Не думаю, что он считал, что я подвел его больше, чем я подвел клуб. Капитан команды не должен выставлять себя в таком свете. Особенно в клубе вроде «Аякса», который так гордится своими представителями.

Клуб оштрафовал меня, что я, конечно же, принял без возражений, поскольку у них на это было полное право. Потом голландская Федерация футбола отстранила меня от игры на 7 матчей.

Дальше – хуже: нулевая ничья с ПСВ стала нашей третьей игрой без мячей подряд. Серия неудач затянулась, и вскоре Йол покинул клуб. Мы занимали третью строчку, отставая от ПСВ всего на шесть очков, но ожидания, заложенные нами в предыдущем сезоне, не были оправданны.

Несмотря на мою дисквалификацию, мне позволили сыграть в последней игре группового раунда Лиги чемпионов против «Милана». Наша судьба была предрешена – мы были на третьем месте, отставая от Милана на четыре очка, и не было никаких надежд на то, что мы выйдем в плей-офф, но та игра показала мне, что будет, если я останусь играть под руководством Франка де Бура, который взял управление на себя после ухода Йола. Я забил второй гол для Тоби Алдевейрелда, и мы победили со счетом 2:0. Франк прошел школу «Барселоны», как и мой первый тренер в «Аяксе» Хенк тен Кате, и стиль игры, которого он ожидал от команды, идеально мне подходил.

Он был жесток, но справедлив, особенно когда захотел обсудить со мной мою ситуацию и то, что произошло с Баккалом. После той игры Йол отпустил меня в Уругвай. Франк сказал мне, что не согласен с его решением, посчитав, что я не заслуживал появившегося отпуска после того, что я сделал, а дисквалификация должна означать наказание. Однако он решил, что раз уж Йол дал добро, то он должен уважать решение предыдущего тренера.

Следующее решение он принял самостоятельно, и оно касалось капитанской повязки – Де Бур сказал мне, что хочет, чтобы капитаном команды был голландец, и я полностью понял его выбор и отнесся к нему с уважением.

Когда я вернулся к тренировкам в январе, я снова поговорил с ним, и у нас были нормальные отношения, но затем пришло предложение от «Ливерпуля».

Как бы ни сложилась ситуация в дальнейшем, я знаю, что если бы я остался, то Франк многому бы меня научил, а время под его руководством я провел бы с удовольствием.

***

Несмотря на все, что со мной происходило за три с половиной года в «Аяксе», болельщики никогда не поворачивались ко мне спиной. Как капитан, знаменосец клуба, я подвел их в инциденте с укусом. Но в то же время они видели, что я играл на победу и брал на себя ответственность, чтобы передать свое стремление к победе остальным партнерам. Нет никаких оправданий тому, что я сделал, но они ценили то, что я всегда выкладывался, и многие чувствовали, что благодаря мне команде был привит дух победы. Я нравился им именно из-за того, что я не был похож на тех, к кому они привыкли. Люди меня поддерживали и писали поздравления, за что я был всегда им благодарен. Они скандировали мое имя с первой игры, и скандировали его даже после того, как я ушел из клуба. Когда «Аяксу» выпало играть против «Мачестер Юнайтед» в Лиге Европы в феврале 2012-го, я только-только отбыл свою дисквалификацию после матча с «Ливерпулем». Около 4000 фанатов распевали «Есть только один Луис Суарес» на стадионе «Олд Траффорд». Когда мне рассказали об этом, я был ошеломлен; я никогда этого не забуду.

Еще одна причина, по которой я никогда не забуду этот клуб, – то, как там относились к моей семье. Нам нравилась жизнь в Амстердаме. Она сильно отличалась от жизни в Гронингене; это гораздо более многонациональный город, в нем много туристов и происходит гораздо больше различных событий. В клубе нам посоветовали быть поосторожнее на улицах, но такое предупреждение получает любой молодой турист в большом городе. Как бы то ни было, мы замечательно проводили время. Мы с Софи купили квартиру в стиле «лофт» в перестроенном складе на берегу озера, и в таком оживленном городе, как Амстердам, это было замечательное место, чтобы расслабиться. Но прежде всего в городе было приятно из-за отношения окружающих. Это идеальная ситуация для футболиста, потому что если ты играешь за лучший клуб Европы, но находишься вне поля, окружающие тебя люди уважают твое личное пространство. Никто не беспокоит тебя просьбами сфотографироваться или дать автограф, если они видят, что ты с семьей. О большем я не мог и мечтать.

16 марта 2009 года мы с Софи поженились в Амстердаме, и если бы не поддержка клуба – они даже предоставили мне личный самолет, – я бы не увидел рождения своего первого ребенка. Я так гордился, когда Дельфина «дебютировала» на «Амстердам Арене» в возрасте всего двух недель и одного дня.

Мартин Йол дал мне несколько дней выходных, которые я провел в Барселоне с Софи и ребенком, после чего я должен был вернуться в Голландию. У Дельфины не было паспорта, а ждать его получения было еще 15 дней. Поэтому с 13-дневным ребенком на руках Софи ехала на машине из Барселоны в Амстердам, проведя за рулем весь день.

«Ты с ума сошла? 24 часа за рулем. С двухнедельным ребенком?»

«Ты там один, и мы хотим быть с тобой, поэтому мы приедем».

На следующий день они приехали в Амстердам, а на выходных вместе пришли на стадион.

«Амстердам Арена», возможно, лучший стадион, на котором я играл. У него имеются все преимущества современного стадиона, но благодаря болельщикам ты можешь почувствовать историю клуба. Я очень горжусь тем, что если сейчас спросить этих людей о лучших игроках клуба, они обязательно упомянут мое имя. На самом деле даже просто быть частью голландского футбола очень важно для меня. Если мое уругвайское происхождение дает мне силы никогда не сдаваться на поле, то мое обучение в Голландии научило меня никогда не переставать думать.

Стереотипы о том, что в голландских раздевалках всегда скандалы, ошибочны, потому что на самом деле здесь все относятся друг к другу с заботой и вниманием. Единственный конфликт в раздевалке, о котором мне известно, была моя ссора с Альбертом Луке, когда мы в перерыве начали толкаться из-за штрафного удара. В итоге нас обоих удалили с поля. Тут не было ничего серьезного, и что самое смешное, мы с Альбертом – хорошие друзья. Удивительно: испанец и уругваец портят репутацию раздевалкам голландских команд.

Голландцы не дерутся, они спорят, и спорят зачастую о тактике. У каждого свое мнение по поводу того, как играть команде, и никто не стесняется его высказывать остальным. В Голландии я научился чаще обсуждать и отстаивать свою позицию по поводу тактики. Игроки постоянно обсуждают стиль игры. Постоянные тактические дебаты, в которых у каждого есть право голоса, большая редкость в Англии, например.

В Голландии это выглядит так: «Нет, ты должен закрыть зону слева…», «Нет, но если ты подашь передачу отсюда, я смогу ее закрыть». Даже вратарь постоянно будет предлагать свою точку зрения. Очевидно, что это часть их футбольной культуры с самого раннего возраста. Всегда есть контраргумент, и, на мой взгляд, это их обогащает. Они всегда думают об игре, перебирают варианты и обсуждают альтернативы.

Возможно, именно из-за этого отличия от уругвайцев мое решение переехать в Голландию было моим самым полезным решением в моей жизни касательно футбола. Я поднялся в технике и сильно продвинулся в «футбольном интеллекте». В «Аяксе» я начал понимать игру гораздо лучше. В Уругвае я всегда играл на грани, на пределе. Мне кажется, что я взял лучшее из обеих культур. Обе эти страны обладают огромными футбольными успехами, учитывая их население, но все же они воплощают в себе две крайности: их успех исходит из двух практически противоположных подходов. Есть много способов победить, и Голландия и Уругвай представляют два типа, каждый из которых отражает подход с противоположных сторон всего спектра.

В Уругвае мы понимаем, что технически далеко не лучшие, но у нас есть страсть и желание добиваться своего. Может, мы и отстаем в мастерстве, но в плане упорства нам нет равных. Нас учат быть первыми с младенчества, независимо от того, кто наш противник. Нас учат, что ты должен сражаться, что ты не можешь проиграть. Я сталкивался с подобным, когда играл на улицах Уругвая с ребятами гораздо старше меня. Мне было все равно. Я шел на них в наступление и не давал им себя одолеть.

В Голландии тоже учат не проигрывать. Но учат избегать поражений своим стилем игры. Ты должен победить не потому, что сильнее противника или догадался простимулировать противника своего конкурента премиальными. Они больше думают, они техничнее и умнее. Мы их противоположность: мы играем нашим нутром. Я впитал в себя обе культуры, и для меня это настоящая привилегия.

Когда пришло время уходить из клуба, «Аякс» все организовал так, что я не мог бы желать лучшего. Мне было приятно получить такие проводы. Никто не осуждал меня за то, что я решил перейти в «Ливерпуль»; они просто были благодарны мне за то, чего я добился, пока был в «Аяксе».

Меня спросили, смогу ли я прийти на один из матчей, и на одних из выходных февраля, когда «Ливерпуль» не играл, я пришел на игру вместе с Софи и Дельфиной. После окончания игры меня представили болельщикам. Софи и Дельфина были со мной, а я сделал круг почета по полю, приветствуя людей и отправляя мячи в толпу. На стадионе горели файеры, а на большом экране крутили мои голы. Болельщики даже пели «You’ll Never Walk Alone». Редко в моей карьере я был так эмоционален на футбольном поле. Это было прощание, которое я не получил в «Гронингене».

Это был очень особенный день для меня и Софи. Наши голландские друзья говорили, что никогда не видели ничего подобного, чтобы так много людей осталось после игры, чтобы поаплодировать мне, и я очень этим горжусь. В клубе мне приходилось расставаться со своими товарищами, и я часто думал, как это будет, когда придет время прощаться со мной.

У меня есть привычка хранить памятные сувениры о разных этапах моей карьеры, и у меня осталось множество таких вещиц об «Аяксе». Дома в Уругвае у меня куча футболок, многие из которых я привез из Голландии. У меня все еще хранится моя первая футболка, в которой я дебютировал в «Аяксе», – я повесил ее на стену в рамочке рядом с футболкой, в которой я получил капитанское звание. Я полностью сохранил комплект формы, в котором я забил свой первый хет-трик за «Аякс». И форму, в которой я забил четыре мяча за игру, – бутсы и все остальное. Еще у меня есть памятные бутсы, которые были сделаны специально для меня компанией Adidas, когда я забил сотый гол для команды.

Я сохранил также немало воспоминаний. На матч против ПАОК я вышел, имея за плечами 99 голов, и попросил начальника команды Хермана Пинкстера, помогавшего мне и Софи в первое время после нашего переезда в Голландию и ставшего нашим хорошим другом, которого мы пригласили на нашу свадьбу в Монтевидео, написать под моей игровой футболкой: «Gracias Ajax por 100 goles». Я хотел, чтобы она была на голландском, но, думаю, он так привык общаться со мной по-испански, что написал именно на этом языке. Впрочем, неважно, сотня звучит прекрасно на любом языке.

Забить сотню мячей за такой великий клуб, как «Аякс», клуб с богатейшей историей – это очень важное достижение для меня. Невероятно, но некоторые фанаты даже стали ставить меня в один ряд с лучшими игроками клуба: Кройфф, Ван Бастен, Суарес…

Обидно, что когда я играл за «Аякс», отношения легендарного Иохана Кройффа с руководством клуба были напряженными, и он не ходил на матчи команды. Я впервые встретился с ним в самолете из Барселоны в Англию уже после перехода в «Ливерпуль» и был в восторге, потому что Кройфф – легенда «Аякса» и потому что было очень приятно слышать от него похвалы в мой адрес: что я многого добился в этом клубе, приехав в Голландию из неевропейской страны. Теперь мне кажется, что я иду по его стопам, перейдя в «Барселону» из «Аякса». Уверен, то, что обе команды предпочитают схожий стиль футбола, которым во многом обязаны Кройффу, пойдет мне только на пользу. Я забил семь голов за тринадцать игр до своей дисквалификации и трансфера в «Ливерпуль». В том сезоне «Аякс» стал победителем в лиге. Я позвонил Херману перед последней игрой в сезоне. «Аякс» отставал от «Твенте» на одно очко, и они должны были играть с ними на своем поле в тот последний день сезона. Херман передал трубку моему хорошему другу Яну Вертонгену, чтобы я мог воодушевить его своей неизменной речью, по которой, я уверен, он очень скучал. «Вы должны выиграть титул», – сказал я ему. Я не сомневался в команде, которая в итоге обыграла «Твенте» со счетом 3: 1 и стала чемпионом. Это значило, что я тоже получил медаль победителя лиги. Я покинул «Аякс», забив 111 мячей за 159 матчей, и это было замечательное время для меня. Неидеальное, конечно, потому что я так и не выиграл в высшем дивизионе Нидерландов и потому что я схватил дисквалификацию, но все же это был замечательный период в моей карьере.

Я всегда говорил, что когда-нибудь в будущем я с радостью вернусь в «Аякс» и сыграю за них еще раз, потому что в плане моего футбольного развития это был определяющий этап в моей карьере.

Судьи

В это трудно поверить, но мне на самом деле нравятся английские судьи и дух честной игры, который я почувствовал в Англии.

Если я проигрывал матч в Уругвае и ко мне подходили пожать руку в конце матча, то черта с два. Я не собираюсь жать тебе руку. В Англии ты должен это сделать, и мне приходилось к этому привыкать, хотя должен признать, что иногда после финального свистка поздравлять своих соперников было последним, чего я желал. Сперва мне нужно было успокоиться, и я бы предпочел просто уйти в раздевалку.

Некоторые говорят, что фэйр-плей в Англии – всего лишь показуха, дескать, игроки бьют и оскорбляют друг друга, а в конце матча жмут руки, но мне все равно это нравится. Игра окончена, вы больше не соперники.

В центре внимания, конечно же, судьи. Говорят, что причина того, что футболисты не становятся судьями после окончания своей карьеры, состоит в том, что никто лучше самих игроков не знает, как тяжела работа судьи. Стать судьей? Ну уж нет. Они всегда должны быть в нужном месте, выслушивать оскорбления, принимать правильные решения под непрекращающимся давлением. У них тяжелая работа. Я могу упустить отличный момент, и если я могу допускать ошибки, почему у рефери не может быть такого права?

Однако стоит им ошибиться, и они сразу оказываются в центре целой бури.

Многие судьи принимают решения в зависимости от ситуации, в которой они находятся… и стадиона, где проходит матч. Кроме того, существуют нарушения, при которых они свистят вне штрафной, но никогда – в ее пределах.

Рефери должны принимать во внимание множество факторов, несмотря на то что большая часть решений выносится на автомате: где был фол, кто пострадал. Если тысячи людей кричат о пенальти, то, конечно, это на него повлияет, такова человеческая натура. Например, если бы Самюэль Это’О в матче прошлого сезона в «Стэмфорд Бридж» нарушил бы правила против меня, думаю, судья бы назначил пенальти. Сами игроки тоже понимают, где находятся: в некоторых играх лучше остаться на ногах, понимая, что пенальти ты не дождешься. Это, конечно, не всегда правда. Должен признать, я никогда бы не подумал, что увижу три пенальти против «Манчестер Юнайтед» на «Олд Траффорд».

Я был полностью уверен, что мы не получим пенальти за то, что уронили Дэниэла Старриджа. Он сам упал. Но он настолько эффектно «нырнул», что я подумал, что нам назначат пенальти. Но затем я увидел, как недоволен Неманья Видич, отчего я подумал, что, может быть, нарушения там не было. Затем я посмотрел повтор и увидел, что Дэниэл был в метре от Видича.

После игры я спросил Дэниэла: «Можешь себе представить, что было бы, будь я на твоем месте?»

Он ответил: «Мне показалось, что он меня коснулся» – и рассмеялся.

Рефери должны принимать решения в таких ситуациях мгновенно. Неудивительно, что иногда они ошибаются.

Британские судьи хотя бы это признают. Иногда они даже признают это во время матча, и мне нравится то, что они общаются с футболистами. Это значит, что и ты сам можешь им что-то сказать.

Помню, на одном нашем матче судьей был Марк Клаттенберг. Во втором тайме он был довольно молчаливый. Он показал мне желтую карточку, и я запротестовал. Еще через пять минут, проходя мимо меня, он сказал: «Это была желтая карточка, и не говори, что ты ее не заслужил».

Я признал: «Да, знаю, это моя вина».

А когда я дал пас, который был реализован в гол, он сказал: «Вот это другое дело, Луис».

Диалог – это полезно, и немного юмора в общении с судьями не повредит. В Англии судьи не похожи на других. Они зовут тебя по имени. Иногда они не дают тебе штрафной, а спустя пару минут понимают, что ошиблись, и говорят тебе об этом. Такое происходит в Англии чаще, чем где бы то ни было еще. Мои друзья в Испании говорили мне, что там нельзя говорить с судьями, так что мне придется снова привыкать, когда я буду играть в Ла Лиге.

В Англии судьи гораздо общительнее, иногда доходят даже до того, что отвлекают игроков. Иногда перед штрафным ударом они могут спросить, кто будет бить, или сказать: «Этому не давайте, в последний раз он промазал».

Общение помогает, причем и игрокам, и рефери. Когда я начинал играть в «Ливерпуле», мне приходилось полагаться на жесты, чтобы общаться с судьями. Я не очень понимал, что они мне говорили, и не мог выразить мысль, не размахивая перед ними руками. Это их раздражало. Я размахивал руками, а они думали, что я пытаюсь их оскорбить, даже когда это было не так (ладно, иногда было). Жестами они просили меня остановиться, а затем доставали желтую карточку. Когда я стал лучше говорить по-английски, мне стало проще находить с ними общий язык, чтобы донести свою точку зрения.

Английские судьи предпочитают быстрый темп игры, напряжение. После окончания матча они могут сказать «молодец, хорошая игра». В глубине души они понимают, что отчасти ты играешь свою роль: спорить, давить на них, пытаясь извлечь свою выгоду.

Со временем ты узнаешь большинство судей: тех, с кем можно пошутить, а с кем шутить не стоит. Иногда они дружелюбны и открыты перед игрой, а затем наглухо закрываются во время матча, и ты не можешь с ними поговорить. Но нет никаких причин для того, чтобы совершенно нормально не пообщаться до или после игры.

Перед матчем рефери сказал мне: «В последний раз, когда я здесь был, ты забил гол».

Ты сам не помнишь гол, но он помнит все. Это напоминает мне о том, что прежде всего эти люди – поклонники футбола. Если бы они ими не были, их работа была бы невыносима.

И все же в Англии они более отстраненны, чем в Южной Америке. Как-то раз один линейный судья попросил мою футболку после игры. Тогда ты понимаешь, что это настоящий фанат. В этом нет ничего плохого. Я и сам однажды попросил футболку у рефери. Он попросил мою через руководство клуба, и я ответил: «Ладно… Если он отдаст мне свою».

В итоге он мне так ничего и не отправил. Это было обидно. Я бы с радостью носил судейскую футболку на выходных.

3

Рука Суареса

Я отдал все ради своей страны и своей команды.

Когда Уругвай победил Гану в драматичной серии пенальти за выход в полуфинал мирового чемпионата впервые за сорок лет, моя беременная жена нервно смотрела матч по телевизору… как и я сам.

Меня удалили с поля за то, что я помешал прострелу в ворота своей рукой, помешал африканской команде впервые в истории выйти в полуфинал, и теперь я сидел в тихой, практически пустой раздевалке стадиона «Соккер Сити» в Йоханнесбурге, а сердце бешено стучало, и я с трудом удерживал телефон в руках. Рядом был только наш сотрудник по экипировке Гильермо Реветриа, но я еще переписывался с Софи, смотревшей игру с семьей в Барселоне.

С каждым пенальти напряжение нарастало. Затем пришла очередь моего кумира – Себастьяна Абреу. Его называют «El Loco», сумасшедший, и он жил, оправдывая свое прозвище. Это был классический сумасшедший. Изящным ударом он отправил мяч в сетку. Невероятно, но Уругвай проходил дальше. Никто не видел ничего подобного за столько лет. Никто этого не ожидал.

После первого матча Уругвая в финале чемпионата мира – нашей худшей игры за весь чемпионат – Софи уехала из Южной Африки в Барселону. «Adios, – сказала она, поцеловав меня на прощание. – Увидимся на следующей неделе».

Она была беременна уже семь с половиной месяцев, и Софи возвращалась домой к родителям. Она думала, что я тоже скоро к ней присоединюсь, и сам я думал так же.

То, как мы сыграли против Франции, свидетельствовало о том, что наша команда скоро отправится домой. Мы закончили со счетом 0: 0, и это было ужасно; мы были ужасны.

В раздевалке было тихо после игры. Было трудно с этим смириться. Болельщики выражали свое недовольство еще во время квалификации, мы чувствовали напряжение, но все же смогли попасть в ЮАР. В отборочном этапе мы заняли пятое место и для прохождения дальше должны были победить Коста-Рику в матче плей-офф. С октября 2007 по ноябрь 2009 года мы боролись за это и думали, что все проблемы уже позади. Но после той первой игры нам казалось, что мы всех подведем. И мы продолжали так думать почти неделю на чемпионате мира.

Затем мы обыграли Южную Африку в Претории со счетом 3: 0, и к нам стала возвращаться уверенность. Мы думали: «Если мы смогли победить хозяев поля и будем продолжать играть так же хорошо, кто знает, чем все кончится?» Внезапно мы поверили в себя. Чемпионат мира закончен? Нет уж. Все только начинается.

Диего Форлан в той игре забил первый мяч, а я заработал пенальти, на котором он забил второй гол. Их голкипер свалил меня с ног и был удален с поля. Затем я ассистировал третьему голу для Альваро Перейра. Потом мы победили сборную Мексики со счетом 1: 0, а я забил свой первый гол на чемпионате мира, отпраздновав его, изображая беременный живот. И Уругвай, и Мексика уже знали, что проходят дальше, но победа означала возможность избежать игры против Аргентины, поэтому ни одна команда не хотела проиграть. По крайней мере мы не отправимся домой сразу после первого раунда. На самом деле мы, может быть, даже пройдем дальше. В конце концов мы остались в Африке до самого последнего дня.

С каждым матчем мы играли все лучше и лучше. Тем временем живот Софи становился все больше и больше.

Для меня было очень странным все происходящее. Я воплощал свою мечту играть за Уругвай в чемпионате мира, но я боялся пропустить рождение своей дочери и сильно переживал за Софи. Я скучал по ней. Софи обычно ходила на все мои игры, но теперь она уехала домой, потому что хотела, чтобы рядом с ней была ее семья, доктора, и я не хотел, чтобы она нервничала. Но вышло все наоборот: я постоянно ей звонил, а она говорила мне, что после каждой игры у нее были схватки.

Команда Уругвая обосновалась в Кимберли, что в центральной части Южной Африки, хотя позже нам пришлось переехать после группового этапа. Там не было ничего интересного, поэтому наши семьи к нам не приезжали. Мы были изолированными, но это нас полностью устраивало, поскольку мы были здесь для того, чтобы работать. Мы не чувствовали, что находимся под давлением; мы не ждали ничего хорошего после своей провальной квалификации и особенно после матча с Францией. Никто нас не обсуждал, но нам было это на руку.

Рядом с нашей базой в Кимберли была огромная впадина. Ее так и называют: «Большая Дыра». Это старый алмазный рудник, и он полностью оправдывает свое название – гигантская яма. Мы все ходили на нее посмотреть, и она была действительно впечатляющая, непохожая на все, что я видел до этого. Глубина составляла 240 метров, а ширина – как дюжина футбольных полей. Наш гид рассказал нам, что это самая большая искусственная впадина в мире. Так они ее еще и вручную выкопали?

Еще мы ездили на экскурсию посмотреть на детенышей львов и тигров. Диего Форлан сказал, что знает ответ на вечный вопрос: кто победит в бою – тигр или лев? По его словам, он видел документальный фильм. Как оказалось, победит тигр. В любом случае мне было страшно. Нам вынесли детенышей, все стали им умиляться, и это был потрясающий опыт, который можно пережить только в Южной Африке, но я был напуган до смерти. Я отправил Софи сообщение: «Не могу поверить, но мы сейчас среди кучи львят, и некоторые к ним подходят и даже берут их на руки и обнимаются. Я никогда не стану делать ничего подобного».

«О чем речь? Сфотографируй».

«Ты с ума сошла!»

«Пожалуйста, сделай фотографию».

Пришлось их фотографировать. Но если вы посмотрите на фотографию, то отчетливо увидите, что я стараюсь держаться от львенка подальше. Я смотрю на него искоса, а голова в ужасе повернута в сторону, потому что я боялся, что он на меня набросится.

Еще нас посетил Альсидес Гиджа – тот самый, который забил мяч в матче Уругвая против Бразилии в финале чемпионата мира 1950 года на стадионе «Маракана». Гиджа – единственный оставшийся в живых игрок своей команды. Трудно переоценить значимость той победы для народа Уругвая; нам не рассказывают об этом, скорее, мы уже рождаемся с этим знанием. Гиджа рассказывал истории и делился опытом. Он поведал, какие были у него concentraciones (собрания команды перед играми). А я думал, что это у нас все плохо. Тогда их будто запирали в военных казармах: у них не было никакого контакта с внешним миром, они не могли повидаться или поговорить со своими семьями, а жили они в одном огромном помещении. Еще он рассказал, что в «Маракане» люди сбрасывались с трибун. Эти моменты Гиджа никогда не забудет.

Время, проведенное с Гиджей, было для нас незабываемым, но в основном мы были предоставлены сами себе. Мы не могли толком посмотреть ЮАР; не было никаких способов посетить другие части страны или просто узнать больше о культуре и истории страны, воспользовавшись тем, что мы находимся на ее территории. Всегда так. Футболисты ездят по всему миру, но действительно посмотреть мир – это другое дело. С одной стороны, это обидно. С другой – я не думаю, что много упускаю. Когда я еду на игру или чемпионат, я знаю, что я здесь для того, чтобы работать. Если я могу посетить экскурсию, прогуляться или куда-то съездить, замечательно. Если это обязательно, то я тем более поеду. Но, по правде сказать, если меня никто не заставляет, то я предпочту обойтись.

Софи всегда спрашивает: «А ты видел?..»

«Неа».

«Как тебе этот город?»

«Ну, сказать по правде, даже пока ехал автобус, я не то чтобы его разглядывал. Я болтал с друзьями и ни на что конкретно не смотрел».

Если я захочу на что-нибудь посмотреть, то я предпочитаю поехать туда с семьей и должным образом получить удовольствие от посещения нужного места.

Лично я терпеть не могу concentraciones; я предпочел бы провести это время с моей женой и детьми. Я не вижу смысла в этих собраниях: время пролетает гораздо быстрее, когда я дома, чем когда заперт в отеле в ожидании игры. Но к этому нужно привыкнуть. Я смирился. И на чемпионате мира все по-другому, конечно. Ты не можешь отправиться домой между играми, и, если ты живешь не в своей родной стране, как это было со мной с 19 лет, в этом есть что-то особенное. Посреди ЮАР мы построили свой собственный маленький Уругвай.

Я считаю, что, когда ты покидаешь дом, ты всегда вспоминаешь хорошие вещи и забываешь о плохих. В сборной Уругвая мы часами сидели вместе, болтали, рассказывали истории, шутили. Мы спрашивали Начо Гонсалеса, недавно начавшего играть за Монако, как произносить bonjour по-французски. Это здорово его озадачило.

Через два дня после нашего приезда, когда я был в душе, появился Себастьян Абреу. Я жил в номере с Мартином Касересом, а он – с Эдисоном Кавани. Он смущенно спросил: «У вас есть горячая вода?»

«Ага».

«Откуда? У меня только холодная».

«H – это горячая (hot), а C – холодная (cold)».

«А, а я думал, что C – Caliente (горячая), а H – Helada (мороз)».

Я подумал: «Вот осел». Естественно, мы хохотали до упаду.

«Не рассказывайте никому, пожалуйста», – умолял нас Себастьян. Естественно, мы всем рассказали. Когда ты в национальной сборной, особенно в такой, как наша, где все футболисты играют за границей – только Эгидио Аревало и Мартин Сильва играли на тот момент в Уругвае, – ты можешь видеться с остальными только пару месяцев в году, поэтому наши встречи были особенными. Мы вместе пили матэ и говорили, говорили, говорили; это действительно похоже на встречу старых друзей. Я не помню ни единого эпизода, когда бы случались какие-то проблемы, конфликты или драки, и думаю, это один из секретов нашего успеха. У нас не было внутреннего противоборства, и никто не думал, что он лучше других.

Это была одна из вещей, поразивших меня сразу после приглашения в Уругвай. Диего Форлан был звездой команды, но в раздевалке он вел себя точно так же, как и все остальные. Все искренне чувствовали равенство. Не было даже намека на мысль: «Я лучше тебя». Никогда.

То же самое касалось персонала: они знали, что мы не типичные футболисты, считающие себя лучше всех остальных. Все мы были выходцами из примерно одинаковых семей со всеми трудностями и проблемами. И если вы собираете вместе людей со схожими взглядами и опытом, с общей одержимостью, то у вас большое преимущество.

Нам любезно предоставили целый отель, поэтому мы играли на бильярде, в Truco (уругвайская карточная игра), а еще кто-то организовывал футбольные турниры на PlayStation. Это стало довольно серьезным соревнованием, и я показал неплохие результаты.

На тренировках мы тоже проводили соревнования: однажды моя команда проиграла в финале. Были соревнования по исполнению штрафных или пенальти, в которых проигравший становился рабом всех остальных на целый день. Однажды я подавал обед своим партнерам, надев колпак шеф-повара и полосатый фартук. Иногда бывало и хуже.

Мы все были одной большой семьей. Альдо – El Cachete – повар. Гильермо и Мингита – ответственные за экипировку. Все наши сотрудники. Они вставали в пять утра каждый день, чтобы убедиться, что у нас есть все необходимое; они были для нас друзьями и исповедниками, кругом поддержки. Мы действительно очень ценили то, что, как и мы, они были вдали от своих семей и работали гораздо больше нас самих. Конечно, у нас было больше ответственности, но они совершенно точно работали больше. Когда мы обедали или играли, они были частью нашей компании.

Нашим тренером был и остается Оскар Табарес – El Maestro. Хосе Эррера, тренер по физподготовке – El Profe. А Марио Реболло – его ассистент, человек, который находится ближе всех к игрокам. Это человек старой школы. В его шестьдесят он все еще придерживается старых принципов: усердная, тяжелая и жесткая работа над формой. Для меня это как напоминание о прошлом, спустя 8 лет после того, как я уехал в Европу и ознакомился с его методиками. Я говорил ему: «Так больше никто не делает», но он не обращал внимания, и ты должен был с этим мириться. У нас все тот же тренерский штаб, что и был в 2006 году, они знали, что я тот еще нытик, поэтому меня никто не слушал.

El Profe организовывал занятия: не только тренировочные, но и восстановительные. Каждый день мы принимали ледяные ванны, что было мучительно больно, а еще укладывал на тихий час, который мог длиться от одного до четырех часов. Мы проводили кучу времени во сне. С полуночи до девяти утра сон, затем тренировка, еда, и затем ты снова ложишься спать. Иногда днем мы ели asado – уругвайское барбекю.

Все это безмерно помогало мне, потому что я очень сильно скучал по Софи; я был настолько поглощен ее беременностью, что мне нужно было что угодно, чтобы отвлечься. Некоторые из моих партнеров, возможно, даже не понимали, насколько мне была важна их компания и поддержка. Время между матчами всегда тянулось очень медленно; я был так далеко от Софи, а рождение ребенка было все ближе – все это казалось бы вечностью, если бы не они.

Я постоянно был на телефоне. Все время звонил, переписывался. Я говорил Софи: «Скажи Дельфи, чтобы подождала меня – я не хочу пропустить это ни за что на свете». Даже за участие в чемпионате мира? Чем дальше мы шли, тем тяжелее нам становилось. Я все больше нервничал и все больше радовался. После первого матча нам казалось, что ожидание не затянется, но оно продолжалось и продолжалось.

Мы вышли из группы, одолели ЮАР и избежали встречи с Аргентиной. Наконец мы начали лучше играть, а в игре против Южной Кореи мы также поняли, что обладаем еще одним необходимым ингредиентом – удачей. Они создали множество моментов после того, как я открыл счет на восьмой минуте. Они больше бегали, они были повсюду, на всех участках поля, они были очень быстрыми. Они попали в штангу, мы держались. Шел дождь, и мы играли довольно плохо, мы за ними не поспевали. Я был недоволен своей игрой, в одном из эпизодов я не смог нормально пробить по воротам головой. Мы были очень напряжены, а затем, когда оставалось всего десять минут и когда дождь стал лить как из ведра, случился, должно быть, мой лучший гол во всей моей международной карьере. Ровно в тот момент, когда решалось, вылетим ли мы из чемпионата или пройдем в четвертьфинал, я получил передачу на левом краю штрафной, увернулся от защитника и закрутил мяч правой ногой точно в дальний угол. Я наблюдал за мячом, пока он не влетел в сетку, а затем побежал праздновать. Это был эмоциональный взрыв.

Реакция моих товарищей – как только они поймали меня, обезумевшего, после прыжка через рекламные щиты – и чувство того, что я вывел свою страну в четвертьфинал, были одним из величайших моментов в моей карьере. Чистый экстаз.

Только потом я осознал: победа означала, что ожидание снова затянется. Софи вернулась в Барселону, а мое продолжение участия в чемпионате означало, что я снова задерживаюсь. Думаю, я плакал от счастья, что мы прошли дальше, и наполовину от горя и страха, что пропущу рождение ребенка.

После игры я сделал то же самое, что и всегда: добрался до телефона. Я всегда звонил Софи сразу после матча, но теперь это было особенно важно. В Барселоне было жарко, и она почти не шевелилась, мучаясь от жары со своим животиком. Иногда просмотр моей игры ее настолько волновал, что она не могла говорить после игры, а ее мама и папа говорили мне: «Все в порядке, в добавленное время были небольшие схватки, сейчас она отдыхает». И конечно, она тоже разрывалась: она желала мне побед, но это откладывало мое возвращение. А если она так разволновалась от игры с Южной Кореей, то как она справится с тем, что будет дальше?

Дальше были Гана в четвертьфинале и наша победа в серии пенальти, которая позволила Уругваю выйти в полуфинал чемпионата мира впервые за сорок лет. После того как меня удалили за «сейв» на линии ворот, я перед выходом в подтрибунное помещение наблюдал, как Асамоа Гьян бьет пенальти. Я был в слезах, убит горем, но когда мяч пролетел над перекладиной, я побежал праздновать. Возможно, оно того стоило.

К тому моменту, когда началась серия пенальти, я был уже в раздевалке в шаге от инфаркта. Это было странное чувство – находиться в тихой комнате рядом с Гильермо, пока вся драма разворачивается за стенами, но мы смотрели все это по стоящему в углу приглушенному телевизору. Мы были в нашем собственном мире. Так близко и так далеко.

Я позвонил Софи перед тем, как началась серия пенальти, и спросил, как она. Я плакал от напряжения, которое вызвал мой «сейв», но в то же время я говорил ей: «Спокойно, Софи! Спокойно! Даже не вздумай рожать!» А затем сказал: «Ладно, любимая, мне нужно идти, потому что начинается серия пенальти» – и повесил трубку. Я мог бы этого не делать.

Диего Форлан бил первым и заработал первый гол. Я написал Софи: «Goal!» В то же мгновение мне пришло от нее сообщение: «Goal!»

Гьян бил первый мяч; на этот раз он не промазал. Он пробил безупречный пенальти.

Викторион… «Goal!»

Аппиа… гол.

Тишина.

Скотти… «Goal!»

Затем Гана промахнулся… Менса промахнулся…

Я написал Софи: «Ну же!»

Тогда промахнулся «Моно» Перейра. Это был кошмар.

Напечатал: «Ciao!» – и отложил телефон в сторону. Так и есть, больше никаких сообщений. Очевидно, это не приносило удачу, а напряжение было невыносимым.

Но тогда промахнулся Адийя. Мы продолжали лидировать.

Люди спрашивали меня, чувствовал ли я там, в раздевалке, кто промахнется, а кто забьет, но это было скорее желание, чтобы каждый уругваец забивал, а каждый ганец промахивался. Трудно выразить свое отчаяние. Чувствуешь себя беспомощным.

Когда El Loco забил победный мяч – мягкий навес прямо в центр ворот, «Panenka» («парашютом»), – все помутнело.

Я замер, когда увидел, что он идет к точке. Я видел, как он забивал мяч «парашютом», раньше и понимал, что он может попробовать его еще раз. Он был единственным игроком, которого, как мне кажется, я мог предсказывать. Я сказал себе: «Он пробьет черпачком. Нет, точно, он пробьет черпачком… Точно?»

А Гильермо сказал мне: «Да нет, не станет он так бить».

«Нет, ты прав. Он не станет бить навесом. Или станет? Черт возьми, думаю, он пробьет «парашютиком». Или не станет… не может же он…»

И конечно же, он смог.

Мы с Гильермо так нервничали, что потеряли счет голам. Только когда мы увидели, как игроки бегут праздновать, мы бросились друг другу в объятия. «Мы выиграли!» Тогда мы тоже стали бегать и не могли остановиться, пока не добежали до поля. Это был большой стадион, поэтому нам пришлось пробежать метров сто, а бегать по твердой поверхности в бутсах – довольно рискованное занятие, но я думаю, что это был мой самый быстрый рывок в чемпионате. В мгновение ока я добрался из раздевалки до поля, ничего не видя перед собой и поскальзываясь, голова кружилась. Мы вышли в полуфинал.

Уже потом я узнал от игроков, как все происходило. Loco не мог смотреть на четыре предыдущих пенальти. Он был суеверен по поводу пенальти, но хотел знать, что делал голкипер, поскольку понимал, что будет бить последним. Поэтому после каждого пенальти он спрашивал: «Вратарь прыгал? В какую сторону?»

«Да, прыгал. Прыгал вправо».

И на следующий пенальти то же самое: «Что делал вратарь? Он прыгал?» И в ответ: «Да, опять прыгал направо».

Потом: «Прыгал налево».

К четвертому пенальти всем это надоело: «Просто исполни «паненку», Loco! Не спрашивай нас больше!»

Так он и сделал.

Loco забил множество пенальти «паненкой» и думал про себя: «В четвертьфинале чемпионата мира по футболу голкипер точно не станет этого ожидать». Мне бы такое в жизни в голову не пришло, но на то он и Loco. И когда мяч влетел в ворота, все бросились к нему, кроме защитника Маурисио Викторино, который остался молиться на коленях. И не только он один: эмоции так зашкаливали, что наш резервный вратарь потерял сознание. Все вывалились на поле, но когда встал Хуан Кастильо, у него подкосились ноги, и он рухнул прямо лицом вниз. Он вырубился в одно мгновение и не мог прийти в себя пару минут. Мы до сих пор подкалываем его по этому поводу.

Повсюду были люди. Я помню, как Диего Лугано, замененный из-за травмы колена, выпрыгнул из-за ограды и побежал на поле, чтобы присоединиться к празднованиям. Должно быть, каждый шаг отзывался болью, но он этого не замечал. Как и Николас Лодейро, который второй дополнительный тайм играл с переломом пятой плюсневой кости. Когда я вышел из туннеля и побежал на поле, многие игроки побежали мне навстречу и обняли, говоря мне, что если бы я не остановил тот гол, мы бы уже вылетели. Это был очень эмоциональный момент. Некоторые даже плакали – страна с населением всего в три миллиона пробилась в четверку лучших на чемпионате мира.

Некоторые критики во время квалификации, пока дела шли не очень хорошо, называли нас продажными наемниками. Некоторые говорили, что своей игрой мы грабим страну, хотя на самом деле мы скорее тратили деньги, чтобы представлять Уругвай. В конце отборочного этапа мы играли с Перу практически на пустом стадионе – футбольная федерация не смогла продать билеты, чтобы заполнить трибуны. И в эти моменты на тебя еще сыпятся оскорбления.

Софи присутствовала на одном из квалификационных матчей, на котором меня оскорбляли. Я был «ослом, не умеющим забивать». Хотелось ответить, но ты знаешь, что лучший ответ будет на поле. Именно так мы и ответили.

У нас были трудности, но в каждом матче мы боролись до последнего. Мы превратились из «ослов» в «гениев» всего за пару месяцев, и от мысли, что мы вышли в полуфинал, у нас наворачивались слезы. Мы плакали не от счастья, а от гордости за то, чего мы добились. Мы были близки к тому, чтобы вылететь из чемпионата в самом его начале, а теперь мы в полуфинале. Травмы, пенальти, слабая игра на старте, время, проведенное вместе, драма, игра рукой… все это стало осознанием того, что случилось нечто невероятное!

Позже я, конечно, вспомнил, что сыграл рукой, и то, что я не смогу играть в полуфинале. Это был удар. И это было ужасное чувство.

Все началось с игрока сборной Ганы, который незаслуженно заработал штрафной. Кроме того, казалось, что мог быть офсайд. Я не знаю, было ли это именно так, но уверен в двух вещах: не было фола перед первым штрафным, и я вообще не должен был находиться на линии ворот. Я должен был держать своего игрока. Но когда мяч пролетел мимо меня, моей естественной реакцией было отойти назад к линии и защитить ворота.

Я люблю спасать ворота, когда мы играем три на три или четыре на четыре на тренировках, бросаясь на мяч – обычно у меня получается сделать это ногой или головой, а не рукой. Незадолго до матча с Ганой наша уругвайская сборная играла 10 на 10, когда у каждой команды был свой «вратарь-водила». Часто им становился я, и некоторые вратари сборной удивлялись некоторым моим «сейвам».

Все уходит корнями еще глубже в прошлое: дома в Монтевидео у меня есть фотография в рамке. Команда на фото – «Депортиво Артигас», за нее я играл, когда мне было 6 лет. Если присмотреться, то вы увидите, что вратарь в центре заднего ряда – это я.

У меня есть еще одна фотография, где я прыгаю в попытке спасти ворота во время матча пару лет спустя. Мне нравилось играть в воротах. Если бы я не стал форвардом, я бы стал голкипером – некоторые именно так объясняют мою склонность к «ныркам».

И все же мне не доводилось становиться вратарем в профессиональных матчах. Однажды была возможность, когда я играл за «Ливерпуль». Пепе Рейна был удален с поля незадолго до конца матча с «Ньюкаслом» в апреле 2012-го, и мы уже истратили все замены. Я попросил Кенни Далглиша поставить меня, но он сказал, что вратарем будет Хосе Энрике. Он был прав, ведь мы проигрывали со счетом 2: 0, и я нужен был на другом конце поля. Но если при других обстоятельствах мне выпадет такая возможность, я с удовольствием предпочел бы надеть вратарские перчатки.

Итак, когда я увидел, что мяч летит мимо меня в матче против Ганы, я автоматически отошел назад за линию ворот. Я видел, как вратарь Фернандо Муслера вышел встретить мяч, а ганский игрок пробил головой. Я находился на линии и отбил мяч коленом. Затем мяч снова отлетел в меня, я не успел опомниться и вынес его рукой.

Прямо передо мной был партнер по команде, поэтому я подумал: «Никто этого не видел». Но судья дал свисток. Не то чтобы Хорхе Фусиле был похож на меня, но он тоже был темненький, и мы стояли совсем рядом, кроме того, у него уже была желтая карточка и он понимал, что ему не играть следующий матч в любом случае, поэтому я повернулся в судье и стал показывать ему, что это был не я, а Хорхе. Я должен был попытаться.

Рефери не купился. Красная карточка.

Я вышел с поля подавленный. Я плакал, а в голове была только одна мысль: «Мы вылетели из чемпионата мира, мы вылетели из чемпионата мира…» Меня удалили, мы возвращаемся домой. Гьян вот-вот будет бить пенальти, и он уже забил пару таких голов в чемпионате, реализовав каждый из ударов безупречно, поэтому я был уверен, что и на этот раз он не промахнется. У нас не было шансов. Я дошел до туннеля и подумал: «Ну, я все равно посмотрю». Я направлялся в раздевалку в сопровождении представителя ФИФА, но остановился посмотреть на удар. Я видел, как мяч пролетел над перекладиной. Он промахнулся. То чувство, ощущение высвобождения, было схожим с тем, будто мы забили. Невероятно.

Себастьян Эгурен встал со скамейки и крепко меня обнял. Это были сильные объятия, полные благодарности и надежды. Я никогда их не забуду. Тогда я понял, что я сделал; тогда я понял, что мой вылет из матча был оправдан. Я предотвратил гол, он не забил пенальти, и у нас все еще есть шансы.

Одна южноафриканская газета назвала это «Рукой Дьявола», изобразив меня с рогами, но я все еще не считаю, что то, что я сделал, было чем-то действительно ужасным. Я не забил гол рукой, как это сделал Диего Марадона в 1986 году. Я предотвратил гол и заплатил за это сполна. Я лучше буду наказан за игру рукой, чем отправлен с поля за то, что кого-то травмировал. Я никому не навредил. Я сыграл рукой, получил красную карточку, и у противника был шанс забить пенальти. Гораздо хуже кому-то навредить и уйти с поля из-за этого, но травма игрока уже никуда не денется. Гьян промахнулся, но все говорили, будто я сделал что-то ужасное. Или что я поступил эгоистично. Но я остановил гол рукой, потому что у меня не было другого выбора. На самом деле это был даже не выбор – это была спонтанная реакция.

Благодаря моей игре рукой Уругвай вышел в полуфинал. Я не чувствовал, что кого-то обманул, скорее, я принес себя в жертву, и это точно не могло быть эгоистичным поступком. Я отдал все ради своей страны и своей команды. Так это видят в Уругвае. В моем доме рядом с Монтевидео есть комната, в которой я храню свои трофеи и памятные вещи. Один из болельщиков подарил мне небольшую статуэтку вратаря, блестяще спасающего свои ворота, с одним словом, нацарапанным на дне: gracias.

Иногда меня спрашивают: «Ты поступил бы так же еще раз?» И я постоянно отвечаю, что мой поступок даже рядом не стоит с тем, чтобы травмировать другого профессионала. Я не говорю: «Да, определенно, я сделал бы то же самое», но я говорю, что в ту тысячную долю секунды практически любой футболист в мире сделал бы то же самое. Это происходило бесчисленное количество раз, когда игрок на линии ворот выбивает мяч рукой, потому что это естественная реакция. Его удаляют, назначают пенальти, вот и все. Но это был плей-офф чемпионата мира. Мы были в Южной Африке. Мы уже выбили ЮАР из турнира и знали, что хозяева поддерживают Гану, единственного представителя Африки, все еще остающегося в турнире. Поэтому люди воспринимали произошедшее еще негативнее. Я не был готов к таким последствиям и к тому, что обо мне будут говорить потом.

Один из игроков Ганы Мэтью Амоа в следующем сезоне играл в Голландии за НАК. Когда мы играли с ними, я пошел в раздевалку, чтобы поздороваться и сказать, что мне очень жаль, что четвертьфинал прошел именно так, и мы пожелали друг другу удачи на предстоящей игре. Мне было жаль его и Гану, но я не чувствую своей вины за произошедшее. В этом нет ничьей вины.

Я чувствовал бы себя виноватым, если бы это мне нужно было пробить пенальти и я бы промахнулся. Или если бы рефери не увидел эпизод, не назначил пенальти и не удалил меня. Тогда я бы чувствовал свою вину. Но я сделал то, что было нужно, чтобы остановить мяч. Рефери сделал то, что нужно, то есть удалил меня с поля. Все было по-честному. И только Гьян не сделал того, что должен был сделать.

Иногда мне встречаются люди из Ганы, когда я бываю в Барселоне, и они просят с ними сфотографироваться. Они говорят мне: «Ты тот самый парень, который сыграл рукой», – и смеются. Они не держат на меня зла.

Я пропускал полуфинал, но если бы я не сделал этого, наша команда туда бы вообще не прошла. И конечно, никто не говорил об огромной ответственности моих партнеров по реализации пенальти. Забивать пенальти на чемпионате мира требует огромной отваги. Наш голкипер Муслера был великолепен. Он изучил всех игроков и к турниру подошел в отличной форме. Он был героем.

Возвращаясь в раздевалку, зная, что я пропущу полуфинал, я снова задумался о Софи и Дельфи. Я пропущу наш важнейший матч на чемпионате мира и рождение моей маленькой дочки. Было замечательно, что Уругвай прошел в полуфинал, но Дельфина должна была вот-вот родиться, и я рисковал этого не увидеть. Софи была в Барселоне, нервно наблюдая за моей игрой, с этой красной карточкой и серией пенальти. А ведь после матча с Францией мы думали, что увидимся уже через неделю. Иногда Софи, может быть, даже хотела, чтобы мы вылетели и я поехал домой. Когда мы победили, она, конечно, была действительно счастлива, но и наш проигрыш не стал бы для нее худшим, что могло бы произойти. Думаю, что она в любом случае оставалась в выигрыше.

Тренерский штаб помог нам сконцентрироваться на том, что нам предстояло. «Сегодня развлекайтесь, но завтра мы тренируемся, потому что через три-четыре дня у нас полуфинал». Празднования были недолгими. Мы знали, что еще будет время порадоваться, когда закончится чемпионат мира, но сейчас нам нужно было поспать. Правда, я не мог заснуть. Я поговорил с Софи и попытался расслабиться, но это не помогло. В тот момент, лежа в кровати, я думал о том, что не смогу играть в полуфинале, и спрашивал себя: «Зачем я сделал это? Зачем я сыграл рукой? Может быть, можно было сыграть головой?»

На самом деле, когда я потом пересмотрел запись, я увидел, что мои руки были перед лицом, и я точно мог бы сыграть головой. Если бы я только выбил мяч головой! Я не вытягивал руки. Но у меня была лишь тысячная доля секунды, чтобы среагировать, и я уже устал от двух часов матча.

В полуфинале мы играли с Голландией, страной, где я играл на клубном уровне. Мой партнер по «Аяксу», Мартен Стекеленбург, после жеребьевки написал мне сообщение. Он подумал, что мы попали в сложную группу.

«Какая досада, придется тебе вернуться домой пораньше», – написал он.

«Да, так же, как и тебе», – ответил я.

Теперь наши команды должны были сыграть в полуфинале.

Думаю, голландцы вздохнули с облегчением, узнав, что не увидят меня в команде соперника: я отлично играл, отлично знал голландский футбол и его игроков. Или по крайней мере думал, что знал. Помню, как я сказал некоторым своим партнерам, что я знаю Джио ван Бронкхорста, знаю, что ему тридцать четыре или тридцать пять, поэтому ему иногда можно давать мяч. Джованни был уже не тот, что раньше. Ну и конечно, в итоге он забил невероятный мяч с сорока метров. Мои партнеры после игры говорили мне: «Как здорово, что Ван Бронкхорст уже не тот».

Как уругваец, играющий в Голландии, я очень хотел бы сыграть с ними в полуфинале. Было обидно, но это смягчал тот факт, что моя команда могла сыграть против них отчасти благодаря моей игре рукой. Матч я наблюдал с трибуны прямо за скамейкой запасных, и это было ужасно. Я сгрыз ногти до такой степени, что грызть было уже больше нечего. Я был на нервах и в то же время бессилен. Поле было так близко, но я ничего не мог поделать с тем, что на нем происходит.

Перед матчем я вышел на поле и пообщался с некоторыми игроками голландской сборной. Но я не чувствовал свою сопричастность. Я смотрел на игру с трибуны вместе с Фусиле, который тоже был дисквалифицирован. Он был рядом со мной на линии ворот, а теперь сидел рядом со мной на трибуне и смотрел полуфинал. Я снова задумался: «Почему мяч не полетел в него? Почему не он отбил мяч рукой?» Он мог бы стать героем, а я бы смог играть в полуфинале. Он ведь все равно пропускал следующий матч.

Еще тяжелее становилось от того, что стояло на кону, к тому же Диего Форлан, наш лучший игрок, был не в лучшей своей форме. Я был нужнее на поле, нежели на этой проклятой трибуне! Все игроки играли превосходно. Голландия была фаворитом, но мы уступили в равной борьбе со счетом 2: 3 и боролись до последнего, как всегда, почти сравняв счет. Было бы невероятно выйти в финал, но было невероятно уже то, чего мы добились, – пройти так далеко.

Мы узнавали, какова была реакция у нас дома, разговаривая с семьями, через журналистов и сообщения в СМИ. Софи рассказывала мне, как праздновали уругвайцы в Барселоне, и я думал: «Что ж, если все так в Испании, то что тогда происходит в Монтевидео или Сальто?»

В голове родилась мысль: «Почему они не поддерживали нас так всегда?» Но тогда я подумал, что мы не всегда заслуживали их поддержки; мы плохо отыграли в квалификации. До меня долетали слухи, что названия улиц, оканчивающихся на «Суарес», болельщики переименовывали, добавляя «Луис» перед фамилией, что меня очень радовало.

Матч за третье место в плей-офф, возможно, значил для нас гораздо больше, чем для Германии. Странные ощущения: тебе тяжело, но ты играешь за честь своей страны. Для меня это было важно, потому что я пропустил полуфинал; я не хотел, чтобы игра рукой была последним, что я сделаю на чемпионате мира. Уругвай никогда раньше не занимал третье место, и мы могли за это бороться; мы так давно не добивались таких результатов, что хотели закончить чемпионат эффектно. Германия играла вполсилы, было видно, что мыслями они в другом месте, но это была сильная команда, и они все равно победили нас со счетом 3: 2.

Мы играли свой матч в субботу, а финал должен был состояться в воскресенье. Другими словами, мы должны были остаться вплоть до конца чемпионата. Мы смотрели финал чемпионата мира из отеля сборной. Ты ничего не можешь поделать, кроме как сидеть и думать: «Этот матч должны были играть мы». Но затем ты оглядываешься и вспоминаешь все то, чего добился ты и твоя команда, и понимаешь, что тебе есть чем гордиться. Когда игроком чемпионата назвали Диего Форлана, это стало для нас сюрпризом, потому что хоть он и был звездой, он всегда вел себя так же, как любой другой игрок, кроме того, мы заняли четвертое место. Но мы были счастливы: эта награда была радостью не только для Диего, но и для всех нас. Диего будто наделал копий этой награды и раздал всем в сборной. По его словам, он взял ее благодаря всем нам. Это была общая награда. Будто бы и он, и мы были награждены за достижение чего-то невероятного и выдающегося. Диего заслуживал ее; он отчаянно боролся за каждого из нас.

Меня не очень интересовало, кто победит в финале. Я выступал в Голландии, в составе были мои друзья, это был мой дом на то время, но испанцы просто лучше играли. В Испании жила Софи, это был наш второй дом. Я был очень рад за Андреса Иньесту – я уже встречался с ним через своего агента Гвардиолу, также представлявшего и его, и я всегда им восхищался.

Мы вернулись в Уругвай ночью, а на следующий день был намечен парад по улицам Монтевидео в автобусе с открытой крышей. Еще мы встретились с президентом Хосе Мухикой, который вручил нам медали.

Мухика всегда был близок к национальной сборной. Он – очень типичный представитель уругвайской провинции, и его биография завораживает. В него стреляли, четырежды сажали в тюрьму, ему приходилось скрываться. Он сражался против диктатуры, будучи повстанцем, и был наконец выпущен на свободу после возвращения демократии в 1985 году. Он рассказывал истории о своей жизни и трудностях в тот период, когда он был политическим заключенным. Я слушал его и не мог поверить во все это. Некоторые игроки также были очень впечатлены. Он сражался и выжил в тяжелый период истории Уругвая.

Нас великолепно встретили в Уругвае, и я с большим удовольствием вспоминаю то время. Но, сказать по правде, в тот момент я уже был на грани. Перед поездкой в Уругвай я планировал сразу же лететь в Барселону, но мои партнеры убедили меня: «Луис, ты должен быть с нами». Это был важный день для нашей страны, но я был готов лезть на стену. Люди были действительно счастливы и гордились тем, чего достиг Уругвай, они были благодарны мне за мою игру рукой. Мои партнеры говорили мне: «Было бы неправильно, если бы тебя не было рядом с нами».

И конечно, они были правы. Уехать раньше у меня никак не получалось. Больше всего я хотел вернуться домой, чтобы увидеть Софи, но поскольку Испания вышла в финал, свободных рейсов не было, и сколько бы я ни пытался, где бы я ни искал, я не мог найти билет. Софи была беременна уже 8 месяцев и могла родить в любой момент. Я боялся этого больше всего. Мне пришлось ехать в Уругвай на празднование сборной. Я улетал от Софи.

Парад с огромным количеством людей, и старых, и молодых, с россыпью детей – был просто невероятным. Мы вышли на сцену, и все пели песню, посвященную эпизоду с моей рукой:

No es la mano de Dios, es la mano de

Suárez, La puta madre que le parió!

(«Это не рука Бога, это рука Суареса, долгих лет жизни той матери, что дала ему жизнь!»)

Это было потрясающее, невероятное чувство. Но в то же время я не мог думать ни о ком, кроме Софи. Я думал: «Когда уже это закончится, поскорее бы!»

На следующий день я, наконец, вылетел в Испанию. Я не мог спать, а в голове крутилась всего одна мысль: «Подожди». Когда я добрался до Барселоны и увидел, что у Софи все еще есть животик, я вздохнул с облегчением.

Но на этом все не закончилось. Я добрался до Барселоны 15 июля, а 28-го мне нужно было играть в квалификационном раунде Лиги чемпионов в команде «Аякса» против ПАОК. Только я приехал, как мне снова нужно было уезжать на предсезонную тренировку. Я позвонил тренеру, Мартину Йолу: «Прошу, мне нужно немного времени. Дайте мне десять дней здесь, в Барселоне, и я смогу потренироваться пару дней перед игрой 28-го. Я в достаточно хорошей форме после чемпионата мира».

Он дал добро. Я провел несколько дней с Софи в Барселоне, а затем вылетел в Амстердам на первую игру, которую мы сыграли вничью 1: 1 с моим забитым голом. Ответная встреча должна была состояться 4 августа в Греции, но 2 августа Софи сказала мне: «Я только что вернулась от врача, и он предупредил, что 5 августа я должна быть в больнице в полдень. Если ребенок не родится сам, они будут вызывать роды».

Я подумал: «Как я смогу быть здесь к полудню 5-го числа, если я буду играть в Греции вечером 4-го?»

Я встретился с руководством и рассказал о своей ситуации. Я не играл на выходных, потому что меня удалили из игры за Суперкубок Голландии против «Твенте», поэтому я знал, что мне не обязательно присутствовать в Амстердаме на выходных. Но я мог пропустить рождение своего ребенка, потому что задержусь в Греции до позднего вечера 4-го числа.

Тогда «Аякс» пошел мне навстречу и организовал рейс лично для меня, на котором я сразу после игры вылетел домой. В клубе даже не знали, пройдем ли мы квалификацию Лиги чемпионов, но сделали все для меня, и я всегда буду им за это благодарен. Если бы я купил обычный билет, я бы ни за что не добрался до Барселоны к полудню.

Мы сыграли вничью со счетом 3: 3 и смогли пройти дальше благодаря мячам, забитым на чужом поле. В том числе и моим. Я обязан был это сделать для них. А затем я со всех ног помчался в аэропорт.

В Барселону я прибыл в два часа ночи, а в 2.30 попал домой и увидел истощенную Софи. Я сказал ей: «Поверить не могу, завтра у нас родится ребенок». Мы болтали с ней об этом, радуясь и в то же время переживая, и уснули примерно в 3.30 ночи. В 4.30 у Софи отошли воды.

После всего этого, после чемпионата мира, квалификационных раундов Лиги чемпионов, после всей нервотрепки и переживаний, после моего отсутствия, телефонных звонков и сообщений, перелетов и путешествий, серии пенальти, игры рукой, парада и давления, я успел. В последний момент. В 9.16 утра родилась Дельфина.

Она меня дождалась.

***

Дельфи был уже почти год, когда Уругвай пошел еще дальше и стал чемпионом Кубка Америки в Аргентине.

Уругвай и Аргентину разделяет эстуарий Ла Плата, пересечь который можно было буквально за пару часов. Можно добраться на лодке от Монтевидео до Буэнос-Айреса, и в тот июльский день 2011-го многие уругвайцы так и сделали. Они тысячами перебирались через реку. Это было похоже на вторжение или миграцию.

Год спустя после чемпионата мира мы вышли в финал Кубка Америки, где играли против Парагвая. Матч проходил на стадионе «Монументаль» клуба «Ривер Плейт», и трибуны были под завязку набиты уругвайцами. Здесь было больше фанатов Уругвая, чем Парагвая, и, возможно, даже больше, чем Аргентины. Они проводили соревнование, но мы выбили их из четвертьфинала со счетом 5: 4 в серии пенальти.

Между Уругваем и Аргентиной нет ненависти, но каждый наш матч – это серьезная схватка на футбольном поле. У меня всегда были очень хорошие отношения с Аргентиной, но азартному соперничеству это не мешало.

Мы всегда говорим им, что все то, чем хвастаются аргентинцы, на самом деле принадлежит уругвайцам, например, самая лучшая говядина, вареная сгущенка и даже легендарный певец танго Карлос Гардель; они же всегда говорят, что Уругвай – это небольшой городок Аргентины.

Для аргентинцев была кошмаром сама мысль о том, что Уругвай может выиграть Кубок Америки у них дома, как это произошло в 1916 году на первом Кубке Америки, проходившем в честь столетия Аргентины, и в 1987-м, когда Энзо Франческоли играл против Рубена Соса. Более того, у нас теперь было 15 титулов – больше, чем у них. Это еще больше добавляло нам удовольствия. Аргентинские СМИ были в ярости; они думали, что они – фавориты. Они должны были ими быть. Но мы их обыграли. И теперь мы были в финале, завоевав их стадион в их день.

Слушать, как болельщики поют национальный гимн Уругвая на стадионе «Монументаль», было просто невероятно. Он начинается с призыва к свободе и заканчивается словами: «Героически мы исполним (свой долг)». Это удивительный гимн, и не только потому, что я так считаю: я где-то видел, что его признали вторым среди самых лучших гимнов по всему миру, сразу после «Марсельезы». У меня мурашки по коже, когда я пою его, а когда игроки слушают, как его поет целый стадион, это производит неизгладимое впечатление. Думаю, он вдохновляет еще больше, когда ты слушаешь его в чужой стране.

Софи всегда смеется надо мной, когда я начинаю говорить о патриотизме, но я очень горжусь Уругваем. У нас небольшая страна, в которой очень немного проблем, особенно по сравнению с другими странами Латинской Америки. Уругвай – скромная страна, но очень дружная и счастливая. В 2013 году журнал The Economist признал нас страной года. Будучи вдали от дома, я становлюсь еще патриотичнее. К сожалению, я не могу бывать там так часто, как мне бы хотелось. По правде говоря, думаю, я скучаю по тем вещам, которых даже не замечаю, или не уделяю им должного внимания, пока я здесь, хотя на расстоянии я понимаю, что мне не хватает именно их. Я запоминаю хорошее. И оказаться в «Монументале» и увидеть родину такой, услышать ее такой было просто потрясающе. Повсюду были голубые футболки. Было действительно трогательно праздновать победу перед болельщиками. Некоторые баннеры высмеивали Аргентину – на одном из них изображалось, как «правильно» пить матэ. Завоевать Кубок Америки было потрясающе; сделать это в Аргентине – тем более.

Внутри сборной была схожая атмосфера, что и годом ранее, с тем же чувством единства и сплоченности. Но были и отличия: мы жили в отеле, а не в закрытой ото всех базе, так что мы могли видеться с семьями каждый день. Время пролетало быстрее – происходило больше событий. Дети футболистов играли вместе. Софи была вместе со мной с Дельфиной. Я давал интервью перед турниром: «Мне нравится идея, что моя дочь сможет сказать: “Мой папа выиграл Кубок Америки”». И даже говорить об этом было для меня очень волнующе. Кроме того, это меня мотивировало: это стало едва ли не обещанием, которое я должен был сдержать.

Мы прибыли на чемпионат действительно в хорошей форме: уверенные, подготовленные, собранные. Мы вышли из группы, сыграв вничью с Перу и Чили и обыграв Мексику. Затем мы встречались с Аргентиной, хозяевами чемпионата, и подумали: «Ну вот, опять». Год назад мы играли в Южной Африке, в 2010-м, а теперь встречались с Аргентиной у них дома. Нам удалось избежать матча с ними в 2010-м, но годом позже нам все же пришлось с ними играть. Тогда мы чувствовали давление; мы знали, что нам придется постараться и приложить все усилия, чтобы одолеть их.

Уругвай выбил Аргентину из Кубка Америки в 1987-м, и многие люди нам об этом напоминали, утверждая, что это больше не повторится. Я намеревался доказать им обратное. Меня переполняла мотивация. Возможно, даже слишком. Я боролся за каждый мяч, спорил с судьей, носился по полю. Табарес в перерыве высказался: «Луис, либо ты успокоишься, либо я сниму тебя с поля». Я не мог продолжать так безумно, так бесконтрольно. К концу игры я нарушил правила 13 раз – я отчаянно вожделел победу.

Во втором тайме я был более собран и стал играть лучше.

Игра окончилась со счетом 1: 1, голы смогли забить Диего Перес и Гонсало Игуаин, у обеих команд были и шансы, и нереализованные возможности, и красные карточки с обеих сторон. Наконец мы победили 5:4 в серии пенальти. Забили Месси, Форлан, Бурдиссо и я. Тогда Фернандо Муслера отразил пенальти Карлоса Тевеса. Мы сходили с ума, но старались держать себя в руках, как и команда Аргентины. Впереди был еще долгий путь, а напряжение нарастало с каждым ударом. Скотти… Пасторе… Гаргано… Игуаин – забил каждый из них. Все решал удар Мартина Касереса, и именно он вывел нас вперед. Невероятно, мы были только в полуфинале, а чувство от того, что нам удалось выбить их из чемпионата, было нереальным, и то, как мы это сделали, подводило некий итог. Это была наглядная демонстрация того, что такое Уругвай.

Когда мы обыграли Аргентину в серии пенальти, Бразилия проиграла в матче с Парагваем, и мы подумали: «Вот и все, Кубок Америки наш».

В полуфинале мы встречались с Перу. Я забил оба гола всего за пять минут, и мы одержали победу со счетом 2: 0. Первый я забил с острого угла на добивании после удара Диего Форлана; второй – когда обыграл голкипера возле линии штрафной. Это были невероятные ощущения – то мгновение, когда гол еще не случился, но ты уже знаешь, что забьешь; ворота пустые, а болельщики сходят с ума.

Впереди нас ждал финал. Впервые с 1999 года наша страна добралась до финала, но мы были уверены, что одержим победу. Парагвай дважды в своих матчах играл дополнительное время; в отличие от чемпионата мира игры проходят каждые 3–4 дня, а не 4–5; кроме того, шел дождь. Их ноги устали, а в каждом матче играли одни и те же игроки. Мы знали, что мы в лучшей физической форме. И как оказалось, мы были лучшими во всех отношениях – уже с того момента, когда начали петь национальный гимн. Вымотанные парагвайцы падали на землю в судорогах, с травмами. Они так старались, чтобы пройти в финал. Думаю, они смирились с тем, что им нас не обыграть.

Я забил первый гол уже через 11 минут – подсек к себе мяч правой ногой, практически остановившись, и, пропустив мимо себя защитника, забил левой. Я побежал к углу поля, чтобы отпраздновать гол с болельщиками «Монументаля». Диего Форлан забил второй. За один год мы дошли до полуфинала чемпионата мира, а теперь выиграли Кубок Америки.

Постоянно спрашиваешь себя: четвертое место в чемпионате мира или Кубок Америки? Трудно определиться. Эмоции совсем разные. В Аргентине я играл очень хорошо, забил 4 мяча и был признан лучшим футболистом чемпионата. Здесь были Софи и Дельфи. И мы победили. Победа в Кубке Америки – это настоящая часть истории. Игра в чемпионате мира тоже дает положительные эмоции и, может быть, является большим достижением с большим международным резонансом, но особые ощущения переживаешь, когда поднимаешь над головой кубок и знаешь, что твои дети смогут сказать: «Мой папа – чемпион Америки».

Слава

Иногда мне кажется, что я был известен всегда. Я был капитаном школьной команды; я был одним из немногих ребят, игравших в Baby Football; меня выбрали играть за «Насьональ» и пригласили праздновать столетие клуба; а когда мне было 11, я даже представлял школу в детской телевизионной передаче, транслировавшейся в прайм-тайм. Ее вела Ноэлия Кампо, а называлась она «Aventujuegos». Это было большое событие, хотя я должен признать, я понятия не имел, что такая программа вообще существует. Я был слишком занят футболом, чтобы смотреть телевизор, но мой одноклассник Маркос был поклонником этого шоу и хотел в него попасть.

Маркос был самым умным мальчиком в классе и смотрел все такие школьные передачи. От имени школы он писал, что хочет участвовать в шоу, и его одобрили. Учитель сказал, что он будет представлять наш класс, но организаторы ответили, что не все так просто. В студию должны были поехать два мальчика и две девочки, которые примут участие в чем-то вроде просмотра. Все четверо учеников должны были пройти тест, и тот, кто готов физически лучше всех остальных, будет участвовать в шоу.

У учителя возникла проблема: как выбрать второго мальчика? Мы провели масштабную жеребьевку. Мы собрали номера в большой шляпе, и тот, чей номер вытянет учитель, должен был ехать на шоу. Вытащили мой номер – мне улыбнулась удача. Затем выбрали еще двух девочек, и мы вместе с Маркосом поехали на просмотр. Когда мы прошли несколько тестов, организаторы сказали: «Мы решили, что тот, кто имеет лучшую физическую подготовку и быстрее справится с заданиями, а потому лучше подходит для шоу, – это Луис».

Бедный Маркос был раздавлен. Это он отправил письмо, ему было 9 лет, и он хотел попасть на телевидение. Я украл у него его минуту славы. Он начал плакать, а я чувствовал себя ужасно… но не настолько, чтобы упустить свой шанс выиграть.

Итак, я прошел на шоу. В одном из конкурсов нужно было заполнить тележку вещами из списка, который дают в самом начале, на время. И все, что ты наберешь в тележку к концу игры, ты оставляешь себе. Ты можешь забрать все это домой.

Я думал: «Здорово, вот это я отдам брату… это маме… а это оставлю себе». Это было замечательно. Я насобирал 3 или 4 большие сумки с подарками. Но у учителя были плохие новости: «Я решил, что все эти вещи должны достаться Маркосу, потому что именно он написал письмо в передачу».

Теперь уже был раздавлен я.

В конце концов я понял, что я участвовал благодаря ему, и поскольку мы так здорово справились, был шанс, что меня снова позовут на передачу.

Через два дня администратор шоу позвонила и пригласила нас на следующий раунд, и я уже был уверен, что моя следующая тележка уйдет мне и моей семье, а не кому-то еще. Кажется, я прошел раунд еще быстрее, чем в первый раз. В итоге я участвовал в шоу четыре раза. После второго выступления все подарки я забрал домой, а после третьего и четвертого я передал их школе. Было здорово попасть на телевидение. Я рассказал об этом семье, и все смотрели мое выступление. Никому не разрешали переключать каналы. По итогам года наша школа заняла седьмое место среди школ, участвовавших в соревновании.

Но это был не последний мой поход в супермаркет, освещенный в СМИ. Есть фотография, на которой я закупаюсь в Ливерпуле и выхожу из супермаркета с тележкой, полной пива. Подняли шумиху, будто я развлекаюсь на полную катушку, но это не так. Моя семья тогда прилетела из Уругвая, семья Софи – из Барселоны, а еще были семьи Лукаса Лейва и Филиппа Коутиньо. Была толпа народу, 40 человек или больше, и все пришли к нам домой в гости. Мы с Филиппом пошли докупиться, и, конечно же, он шел позади с тележкой с безалкогольными напитками, а впереди я – с пивом. Люди, должно быть, думали: «Посмотрите, как живет этот парень!» К тому же я только что подписал новый контракт.

Не сказал бы, чтобы подобные фотографии мгновенно попадают в газеты: не так давно обо мне написали историю, как я играю в футбол в местном парке с ребенком с синдромом Дауна, и представили это как свидетельство того, что я изменился и встал на путь исправления. На самом деле я играл с ним почти год назад, примерно когда получил дисквалификацию за укус Ивановича.

Это обратная сторона славы: внимание может быть чрезмерным. Ты идешь в торговый центр за покупками, и тебя окружает 20 человек. Ты психологически готовишься к походу в супермаркет: «Готовься, Луис, они будут повсюду».

Я понимаю это: я тоже был ребенком, и когда видел известного футболиста, я делал то же самое. К счастью, Ливерпуль настолько мал, что многие люди уже видели меня ранее, поэтому в какой-то мере привыкли. Но если я со своими детьми и ко мне подходят люди на улицах, я чувствую, что мне действительно необходимо больше личного пространства.

За несколько недель до начала чемпионата мира я провел в супермаркете полчаса, и двадцать пять минут из них я подписывал автографы, пока Дельфи плакала. Иногда кажется, что у тебя нет права на личную жизнь.

Я всегда говорил себе, что жизнь в новой стране будет другой. Время покажет, но в первые недели в Барселоне вокруг дома родителей Софи были толпы фанатов и телевизионщиков.

Тогда, в Ливерпуле, все дошло до того, что мне постоянно приходилось ходить в толстовке с капюшоном. Но иногда это только усугубляло ситуацию. Ты идешь в торговый центр, все одеты нормально, но тут появляется подозрительный парень в капюшоне…

4

Вперед к Семи

В Европе нет ни одного клуба с таким гимном, как «You’ll Never Walk Alone».

На мою презентацию в «Ливерпуле» никто не пришел. Я только что присоединился к новому клубу за 22,8 млн фунтов, сделка была наконец завершена, и я начал уже фантазировать, как меня представят. Я думал, что на «Энфилде» соберется огромная толпа, и я в красной форме буду чеканить мяч в центре поля.

«Надеюсь, что не выставлю себя дураком», – сказал я Софи.

Я зря переживал. Мне не пришлось жонглировать мячом на глазах тысяч фанатов и под объективами телекамер.

Мне сказали: «Возвращайся через неделю. Будет пресс-конференция с Энди Кэрроллом, тебе зададут пару вопросов, сделают пару фотографий, и на этом все закончится».

Было бы здорово, если бы в честь меня провели все с полным размахом, но в Англии так не делают. Никто не собирает полный стадион хлопающих болельщиков, пока ты не проявишь себя. И, я полагаю, это правильно. Так и должно быть.

И именно так обстоят дела в «Ливерпуле». В нем есть что-что особенное. Меня сразу же особенно поразило в «Энфилде» то, насколько это небольшой и традиционный стадион. Зайдите в раздевалку и сразу все поймете. У нас не то чтобы не было все этих современных шкафчиков, – у нас их вообще не было. Вы открываете дверь в раздевалку и видите, что она… ну, нормальная. Очень обычная. Никаких излишеств. Низкий потолок, белые стены, длинная деревянная красная скамейка по периметру комнаты и напоминание английской Премьер-лиги перед дверью о том, что нужно обматывать кольца и снимать драгоценности перед игрой, а также о том, во сколько мы должны быть готовы к выходу. Лавка физиотерапевта в самом центре. Маленький телевизор на стене и крючок, чтобы повесить футболку. Вот и все.

Думаю, так и будет всегда. Люди, навещавшие меня, всегда удивлялись. В этой раздевалке все находятся рядом друг с другом. Дискомфорта нет, но ты чуть ли не сидишь на голове у своих партнеров. Мне это нравилось и в какой-то степени мотивировало. Некоторые могут подумать, что раздевалку стоило бы увеличить, но вы не найдете футболиста, который бы сказал что-то подобное. Если вы ее измените, то она перестанет быть частью «Энфилда». Она всегда будет такой.

На некоторых стадионах раздевалки просто огромные; вы в десяти метрах от ближайшего партнера, а «база» физиотерапевта вообще в другом месте. В «Энфилде» мы в прямом смысле были вместе. Мы могли общаться друг с другом, и, думаю, это одна из вещей, отличающих этот клуб от других. Сразу, как только я перешел в клуб, мне это пришлось по душе; именно этого я и хотел.

Идти до поля тоже недолго. Открываешь дверь, и сразу за ней туннель с командой соперника. Гостевая раздевалка еще меньше. Я бывал в ней раз или два, и, думаю, она по крайней мере на пару метров меньше. Зато дверь больше. Должен признаться, я не замечал, но, кажется, дверной проем в домашней раздевалке был намеренно сделан меньше, чтобы игроки, выходящие из раздевалки, казались больше. Не уверен, что это работает, но идея неплохая.

Перед спуском по лестнице свободного места не много, собраться там тяжеловато. Ступеньки узкие, места едва хватает, чтобы спускались две команды бок о бок; иногда приходится друг друга пропускать. В конце дверь: обычная красная дверь с маленьким окошком, ничем не примечательная, за исключением того, что по ту сторону находится одно из самых известных футбольных полей мира.

В раздевалке не слышно фанатов, потому что обычно звучит музыка. Диджеи раздевалки постоянно меняются. Сперва это был Пепе Рейна, потом Дирк Кейт. Потом кому-то пришла идея, что каждый футболист выбирает по две песни, и их загружали в iPod. Игроки Южной Америки собрались и выбрали несколько мелодий. Я не хотел выбирать много уругвайских песен, потому что думал, что иначе меня выгонят из раздевалки. Потом в клуб пришел новый массажист Педро Филиппу, который очень любит музыку, поэтому он взял эту обязанность на себя.

Иногда меня раздражала настолько громкая музыка, что я не слышал собственных мыслей, когда пытался сосредоточиться на предстоящей игре. Все готовятся к игре по-своему, и у них должна быть возможность это делать без музыкальных «бум-бум-бум».

Обычно после поражений и ничьих в знак взаимоуважения мы не ставили привычную музыку. Или ставили, но тогда я не хотел ее слушать, вставал и выключал ее или делал потише к удовольствию остальных игроков. Должно быть, так во мне просыпался старина Ворчун. Но мне нравится немного подумать после игры. Если мы выиграли и все рады, то ладно, включайте свою музыку, но даже тогда я бы предпочел поговорить со своими партнерами о том, что произошло на поле.

Перед матчами я любил слушать шум толпы, когда дверь в раздевалку оставляли открытой. Он подбадривал и становился все громче с каждым шагом. И это касалось не только больших матчей, а каждой нашей игры. Я всегда хотел добраться до поля как можно скорее.

В туннеле над игроками, конечно, висит знаменитая табличка «This Is Anfield». Мой тесть объяснил мне, насколько она важна, когда навещал меня, и сказал, что хочет сфотографироваться рядом с ней. Он встал под табличкой и произнес: «Это легендарно». Иногда я допрыгивал до таблички, иногда нет. Когда я только пришел в клуб, я заметил, что многие игроки пытаются ее коснуться. Что касается меня, то тут все зависело от того, в каком я настроении, потому что я очень суеверен.

Многие стадионы очень похожи друг на друга, поэтому правильно, что подобные вещи стараются сохранить. «Ливерпуль» должен отличаться от других клубов. В нем потрясающее чувство истории. Здесь также присутствуют чувство важности болельщиков и идея сплоченности. Не думаю, что есть подобные клубы. Ливерпуль – это особенный город с характером, отличающим его от других: суровый, но теплый, гордый и сплоченный. Особенно в Ливерпуле почитают «Битлз» – я приехал в Ливерпуль в аэропорт имени Джона Леннона, размышляя о том, какая между ними связь. А Софи вам скажет, что музей «Битлз» – один из очень немногих музеев, в которых мне довелось побывать. На самом деле мне настолько понравилась выставка, что я был там несколько раз.

Однажды мне даже выпал шанс взять «интервью» у Пола Маккартни. Я не встречался с ним напрямую, но мы провели «виртуальное интервью», в котором записывали вопросы и ответы друг другу. Это произошло после его концерта в Уругвае, после которого он представил меня аудитории. Перед его повторным визитом в Монтевидео организаторы тура связались со мной и все подготовили. «Встреча» на экране начиналась с того, что мы играли роли гидов.

«Привет, Пол. Посоветуй, куда мне сходить в Ливерпуле?»

«Привет, Луис. Чем бы заняться в Уругвае?»

Потом я узнал, что он болеет за «Эвертон». Тем не менее это не помешало уругвайскому «Ливерпулю» сделать его почетным членом клуба.

Каждому футболисту, переходящему в «Ливерпуль», важно осознать масштаб трагедии «Хиллсборо» для клуба, фанатов и всего местного сообщества. Я сразу понял это, хотя в полной мере ощутил, естественно, со временем. Годовщина проходила через пару месяцев после моего вступления, рассказывали истории и показывали видео. В апреле «Энфилд» и весь Ливерпуль переживают сильные эмоции, и хотя я не могу в полной мере оценить, через что пришлось пройти семьям, я все равно оставался под сильным впечатлением. Чем больше я узнавал о трагедии, тем лучше я понимал, что чувствуют семьи и почему борьба за справедливость должна продолжаться. Мое восхищение ими также росло.

Тренировочная база в Мелвуде похожа на «Энфилд». Она гораздо современнее, недавно ее реконструировали, а у игроков было все необходимое, но ничего нарочитого там нет. И я могу со всей честностью утверждать, что наша раздевалка скромная во всех смыслах слова: я не встречал здесь футболистов, которые считали бы, что они чем-то лучше других. Я сразу это понял по тому, как они общаются, как они одеты и как они относятся друг к другу. Отчасти это исходит от таких людей, как Стивен Джеррард и Джейми Каррагер – людей, которые провели в «Ливерпуле» всю свою жизнь; ливерпульцев, знающих о клубе все. Каждому клубу нужны такие люди. Кроме них, были сотрудники, работавшие на благо клуба многие и многие годы. Все в Мелвуде и клубе относились к игрокам с добротой, от Кэрол и Энн до Рэя и Джейн. Они всегда интересовались, как поживает моя семья, мои дети: «Когда ты их приведешь?» Благодаря им я чувствовал себя дома, они помогали мне, когда я был не в духе; это могла быть всего лишь улыбка, но ценность их эмоциональной поддержки для меня и других игроков трудно переоценить.

Чувство единства распространялось и на фанатов. Иногда я поражался, как много клуб занимает в жизни людей. Это отражалось и на шумовой поддержке, и на особой атмосфере, которую они создавали, и в усилиях, приложенных для того, чтобы посмотреть игру команды. Все это было настолько особенным, что игроки понимали: «Энфилд» отличается от других. «Энфилд» играл ключевую роль в том, что «Ливерпуль» стал великим и успешным клубом, а коллективное единство было основополагающим. Напоминание об этом мотивировало их каждый день и убеждало их в том, что они действительно команда.

Пройдя через стеклянные двери на входе в Мелвуде, первое, что вы увидите, – Кубок европейских чемпионов. На другой стороне бюст Билла Шенкли с его цитатой:

Прежде всего я хотел бы запомниться бескорыстным человеком, который старался изо всех сил и болел за то, чтобы другие могли разделить его успех, и человеком, создавшим семью людей, которые могли бы с высоко поднятой головой сказать: «Мы – Ливерпуль».

На стенах повсюду висели фотографии и высказывания других футболистов и руководителей. Было также множество цитат от оппонентов, рассказывающих об особой атмосфере «Энфилда» и его фанатах. Были цитаты Стивена Джеррарда, но и Джона Терри, Тьерри Анри и следующая цитата Йохана Кройффа:

В Европе нет ни одного клуба с таким гимном, как «You’ll Never Walk Alone». В мире нет клуба, который был бы так близок к фанатам. Я сел понаблюдать за фанатами «Ливерпуля», и у меня по спине пробежали мурашки. 40 000 человек стали единой силой, поддерживающей нашу команду. У немногих команд есть что-то подобное. За это я восхищаюсь «Ливерпулем».

Эту историю знают люди по всему миру. И это одна из причин, почему, когда меня пригласили в клуб, мне не пришлось думать дважды; я быстро ощутил ту глубокую атмосферу, окружающую клуб. В вопросе смены клуба деньги всегда важны для любого футболиста, как и для любого специалиста, переходящего на новую работу, – ты всегда стараешься улучшить свое финансовое положение. Но всегда есть другие причины, по крайней мере в моем случае – точно. «Астон Вилла» и «Тоттенхэм» тоже хотели заполучить меня. Хотя, думаю, «шпоры» сомневались с самого начала, что я был для них достаточно хорош – они больше склонялись к варианту с Рафаэлем ван дер Ваартом, – но когда «Ливерпуль» обозначил свой интерес, «Тоттенхэм» обратился в «Аякс» и предложил ту же сумму денег. Клуб также был готов предложить мне ту же зарплату, что и «Ливерпуль», но как только мой агент Пере подтвердил, что «Ливерпуль» хочет меня приобрести, все было решено. Я хотел играть за них. Я мог бы получать те же деньги со «шпорами», но для меня «Ливерпуль» слишком много значит в плане футбола и истории. Время показало, что это было верное решение.

Первые беседы состоялись в «Мелвуде» с Дамьеном Комолли, и мне ясно дали понять, что и он, и главный тренер Кенни Далглиш настаивали на моем вступлении и хотели видеть меня в команде. Некоторые сомневались во мне, поскольку я был выходцем из лиги, которая считается более слабой, но эти двое во мне не сомневались, и я буду всегда им благодарен за их уверенность во мне.

В «Аяксе» некоторые считали, что «Ливерпуль» на тот момент не был для меня шагом вперед, – «Ливерпуль» тогда не играл в Лиге чемпионов и не занимал достаточно высокую позицию в чемпионате. Они знали о моих амбициях добиться успеха в действительно хорошем клубе, и, по их мнению, «Ливерпуль» не подходил под это описание, несмотря на то что своим трансфером я улучшал свое финансовое положение.

Я знал, что моя новая команда давно не побеждала в чемпионате, и в предыдущем сезоне клуб под руководством Роя Ходжсона переживал не лучшие времена, но совсем скоро они вышли в финал Лиги чемпионов, к тому же я знал об уровне и истории клуба. На тех первых встречах они не пытались впарить мне истории об их великом прошлом; напротив, мне представляли будущее. Тогда у меня не осталось никаких сомнений, что клуб будет пытаться выкупить лучших игроков и что за ним стоит огромная поддержка от многочисленных болельщиков, которая поддержит нас в борьбе за титулы. Я знал, что такое «Ливерпуль», и уже хотел вступить. Теперь я был убежден окончательно.

Всегда чувствуешь себя странно, когда ждешь окончания оформления сделки. В «Гронингене» я был уже готов возвращаться домой в Уругвай, когда трансфер, наконец, был завершен. В этот раз у меня не было сомнений, что сделка будет завершена, но мне все равно пришлось ждать. В течение трех дней проходила череда предложений и контрпредложений. В конце концов, когда я был дома, Пере позвонил мне сообщить, что все готово: было всего несколько мелочей, с которыми оставалось разобраться. Казалось, что все наконец закончилось: я стану футболистом клуба «Ливерпуль».

Первое, о чем я подумал, – перспектива играть плечом к плечу со Стивеном Джеррардом и Фернандо Торресом. В течение всех тех лет, что я играл в Голландии и смотрел по телевизору, как эти двое забивают голы, все то время, когда я играл за «Ливерпуль» на PlayStation, я никогда не мог представить, что буду играть среди этих игроков на самом деле.

Когда пришло время перебираться в Ливерпуль, я хотел, чтобы Софи и Дельфи поехали со мной, но все пошло немного не так. Пере остался у нас на ночь, мы проспали и чуть было не упустили свой рейс. Нам пришлось оставить Софи и Дельфи дома и мчаться в аэропорт.

Но на этом все не закончилось. Нужно было еще 3–4 дня на окончательное официальное подтверждение трансфера из-за разногласий в плане того, каким образом будут перечислены деньги, но я знал, что Кенни Далглиш хочет заполучить меня к себе в команду, что немного сгладило мой период ожидания; я не сомневался, что все пройдет гладко.

Я оставался в отеле «Hope Street Hotel», где, по сути, был заперт. Софи и Дельфи прилетели чуть позже. Я постоянно проверял телефон и ждал сообщения о том, что все готово. Я не мог появиться на людях или рассказать своей семье о том, что происходит, пока все не будет готово, но я испытал замечательное чувство вечером 30-го, когда мне наконец позвонили: я могу идти подписывать контракт. На следующий день у меня была моя первая тренировка, а затем – мой дебют в «Ливерпуле».

Когда ты переходишь в новую команду, на первой тренировке всегда обращаешь внимание на своих новых партнеров, чтобы понять, какие качества есть у команды, а каких нет. Еще ты прекрасно осознаешь, что каждый из них в свою очередь пристально следит за тобой. Чувствуешь себя египетской мумией – только и делаешь, что двигаешь глазами влево и вправо! Ты знаешь, что если где-то допустишь ошибку, то это увидят все. Представляешь, как они скажут: «Уфф, только посмотрите на него». Во время этих первых тренировок ты чувствуешь, как тебя не покидают чужие взгляды. Но как только ты себя чем-то зарекомендуешь, все меняется.

В самом начале Далглиш представил меня команде: «У нас новый партнер. Это Луис».

Я немного стеснялся, особенно когда ко мне стали подходить и представляться игроки. Думаю, даже самые известные из них чувствовали себя неловко. Меня очень тепло встретили, и даже несмотря на то что я не понимал, что мне говорят, я чувствовал, что меня принимают дружелюбно. Но все же было немного странно, кроме того, я не мог провести с ними чуть больше времени. В тот день мне нужно было ехать в Дублин, чтобы получить разрешение на работу. Получить его в Лондоне так скоро было невозможно, поэтому нам пришлось ехать в Ирландию сразу после тренировки. В следующий раз я увиделся со своими новыми партнерами уже в раздевалке «Энфилда» – я ждал, когда я смогу спуститься в туннель и впервые в жизни пройду мимо таблички «This Is Anfield».

***

«Ливерпуль» переживал серьезные изменения – Фернандо Торрес покидал клуб, велись переговоры с Энди Кэрролом, которого принимали в клуб вместе со мной. Слишком многие приходили и уходили. Я не ожидал продажи Фернандо. К счастью, я мог заселиться в его дом, но меня привлекала перспектива поиграть вместе с ним, и я очень расстроился, узнав, что нам даже не доведется потренироваться вместе. Я мог бы с гордостью говорить своим детям: «Я играл с Фернандо Торресом». Многие болельщики с тех пор говорили мне, как здорово было бы посмотреть на нашу с ним игру. Он был и остается великим футболистом, который многое сделал для «Ливерпуля».

В разговоре со мной Фернандо говорил, что я вступал в великий клуб и переезжал в великий город. Он был уверен, что я буду здесь счастлив, но сам все же принял решение уйти. Помню, я посмотрел его статистику в «Энфилде» и подумал, что будет очень тяжело следовать по его стопам. Болельщики обожали его; будет очень трудно сделать так, чтобы люди не начали всегда сравнивать меня с ним, причем не в мою пользу.

Мне повезло. Как только Фернандо был продан, в клуб пришел еще один сильный игрок. Я впервые встретился с Энди Кэрроллом в отеле, пока ждал завершения сделки по своему трансферу, и хотя не высказал ему этого, я думал: «Как же здорово, что ты тоже здесь». Если бы «Ливерпуль» продал Торреса и купил только меня, то все бы говорили: «Суарес пришел заменить Торреса». Энди был моим живым щитом. Он стоил больше меня, поэтому все говорили, что это он пришел заменить Торреса. Меня уже так активно не обсуждали.

Погода в Ливерпуле была прохладной и пасмурной, но я привык к этому еще с тех пор, как играл в Голландии, и теплое отношение людей скрашивало ненастье. Ливерпульцы относились ко мне и моей семье с добротой и уважением – именно об этом мне говорил Фернандо.

Торрес также представил меня соседям, и его друзья стали моими друзьями. Когда я только переехал в этот район, Пепе Рейна и аргентинец Макси Родригес жили совсем рядом. У Макси была маленькая дочка, так что в этом у нас с ним было что-то общее. Фабио Аурелио и Лукас Лейва тоже жили неподалеку.

Пепе очень много помогал мне в первое время. Он постоянно говорил, что у меня есть необходимые качества для достижения успеха в «Ливерпуле». Еще мы поладили с Дирком Кюйтом. Я сразу понял стиль игры Дирка, поскольку мы оба прошли голландскую школу. Мы были с ним на одной волне, когда нужно было сыграть в «отдал-открылся», отдать пас в одно касание и так далее. Он даже понимал меня за пределами поля благодаря тому, что я выучил язык в Голландии.

Еще один игрок, с которым мне удалось сыграться и который сильно меня впечатлил, был Глен Джонсон. Я знал, что он хороший игрок, поскольку он играл за сборную, и «Ливерпуль» заплатил за него большую сумму. И все же я был сильно удивлен тем, насколько же он был хорош. В нем сочетались физическая сила, мощь и ум, которые, как мне кажется, в Англии недооценивали. Редко встречаются настолько атлетичные и умные одновременно футболисты, и он был одним из них. Я постарался наладить с ним взаимопонимание на поле. Знаю, что крайним защитникам непросто найти форварда, который будет пытаться тебя страховать и стараться прикрыть, когда команда теряет мяч. Возможно, его недооценивали потому, что он не был типичным английским защитником. Он настолько технически развит, что, будучи правшой, он бьет левой еще лучше.

Глен немного говорит по-испански, что несколько упрощало наше общение. Он отличается от других. Это не типичный англичанин. Он понимает испанцев и латиноамериканцев, то, как мы живем, наши шутки, чувство юмора, характер. Со временем все мои ливерпульские партнеры стали меня понимать, но ему это удалось практически сразу. Благодаря ему я чувствовал себя комфортно, он всегда мне помогал и тепло относился, часто разговаривал со мной наедине, был очень честен и прям.

Я никогда не спрашивал Глена, откуда он знает испанский, но он всегда старался улучшить свое знание языка. Если кто-то говорил по-испански, он внимательно слушал, и если не понимал чего-то, спрашивал, как это переводится. Затем, через несколько дней, мы слышали от него ту самую фразу, о которой он спрашивал. Я думал: «Ну у него и память, он помнит все!» Он уходил, искал слова в словаре и оттачивал свое знание языка.

Он проявлял к этому искренний интерес, поэтому мне и другим испаноговорящим было очень приятно.

У Глена трое детей, и двое из них уже умеют говорить по-испански, несмотря на то что они еще очень молоды. С ними можно говорить по-испански и ждать, что они тебе что-нибудь ответят. Все благодаря Глену. Он утверждает, что он англичанин, но я в этом не уверен.

Было даже время, когда Глен говорил по-испански лучше, чем я по-английски, но теперь это не так. Клуб назначил мне учителя английского языка, и я стал медленно учиться. Было тяжело, поскольку у меня были друзья и их семьи, говорящие по-испански, я много встречался с ними, и это не шло на пользу моему обучению.

Поначалу мне очень тяжело давалась английская речь – на самом деле это все еще было для меня проблемой даже к концу моего пребывания в «Ливерпуле». В Голландии все было по-другому: я был обязан учить язык, и за пределами поля по крайней мере Бруно всегда старался говорить со мной по-голландски, переводя и объясняя вещи, которые я не понимал. Так как я был капитаном «Аякса», мне пришлось приложить большие усилия к изучению языка, в то время как в «Ливерпуле» было проще понять друг друга даже без хорошего знания английского. В Голландии все говорили по-английски, и если бы я начал учить его еще тогда, возможно, мне бы проще далось общение в «Ливерпуле».

Сейчас я, наверное, говорю по-английски немного лучше, чем по-голландски, потому что уже забыл многое, но, по правде сказать, тогда я достиг более высокого уровня знания голландского, хотя я все время совершенствовался.

Когда я только переехал, я общался с Дирком, мешая слова; я смотрел на игроков и думал: «Этот парень ни слова не понимает из того, что я говорю». Все потому, что половина слов, которые я использовал и думал, что говорю по-английски, на самом деле были голландскими.

Я учил английский дома. Вначале все здорово, но однажды приходит понимание, что ты достиг той точки, когда лучше меньше учиться на уроках и больше общаться со своими партнерами на поле. Для меня все усложнялось тем, что я говорил по-голландски, смешивал в голове слова и делал кучу ошибок. Эти языки не одинаковые, но достаточно схожие, чтобы запутаться. Кроме того, в голландском языке есть слова, которые пишутся так же, но произносятся по-другому. В голландском языке есть гортанный звук «ghhhh», будто ты отхаркиваешь мокроту, а в английском такого нет.

Иногда достаточно жестов, а язык футбола не меняется в зависимости от того места, где ты играешь. Ты очень быстро выучиваешь новые слова, хотя и не так быстро, как ругательства. Они всегда оскорбительны, но ты никогда не знаешь, насколько. Все дело в том, что люди, которые тебя им научили, конечно, считают, что это очень забавно. Обычное дело.

В Голландии со мной случилось нечто подобное. У меня был сербский партнер по команде, Горан Ловре, который весь день повторял одну и ту же фразу, которую я хоть и не понимал, но знал, что это оскорбление, причем довольно серьезное. У норвежца Эрика Невланда тоже были любимые ругательства на норвежском. И когда эти игроки начинали изучать испанский язык, то первые слова, которые они узнавали, были, конечно же, ругательствами.

Самым важным в наших уроках английского было научиться отвечать на вопросы, которые могут задать журналисты после игры. Я смотрел на иностранных партнеров по команде и думал: «Как они смогли добиться такого высокого уровня знания английского?» Ответ был прост: они знали, какие вопросы им зададут, и были к ним готовы. Поэтому я стал делать так же. К интервью можно подготовиться так, чтобы скрыть изъяны в знании языка. Я понял, что в интервью всегда спрашивают одно и то же, поэтому можно отвечать одинаковыми фразами. И это было здорово, потому что можно было запомнить одну фразу и все время ее повторять.

Кажется, первое интервью на английском я дал после игры против «Эвертона» на «Гудисон Парк» – журналист задал мне пару вопросов, один из которых был мне очень знаком. После этого учитель сказал мне: «Видишь?» Это был именно тот вопрос, который, по его словам, мне станут задавать, и ответ был уже готов. «Ты ответил безупречно», – сказал мне преподаватель. Конечно, я ответил безупречно – мы достаточно часто к нему возвращались. «Самое главное – это три очка»… «Мы знали, что это будет трудный матч, поэтому готовились к нему всю неделю»… «Мы очень рады, но теперь мы должны сконцентрироваться на нашем следующем матче». Каждый раз – одно и то же. Профессиональная хитрость.

В Голландии была подобная ситуация, но иногда тебе задавали более сложные вопросы: не собираешься ли ты уходить, задавали более конкретные вопросы по игре. В конце концов я стал давать на эти вопросы полноценные ответы.

***

Я рассматривал фотографии на стенах в «Мелвуде» и задался вопросом, будет ли здесь когда-нибудь и мое фото. Кенни Далглиш был на многих из этих фотографий, но тогда я еще не знал, насколько он важен для истории «Ливерпуля» и насколько значима футболка, которую он надевал. В «Аяксе» я всегда был под номером 16 – дата нашей свадьбы, – но номер 16 уже был занят. Пере сказал мне, что я могу выбрать 7-й, 11-й или 15-й. Я ответил: «Либо 7-й, либо 11-й. Давай 7-й». Так я и получил свой номер. Ничего особенного.

Я понятия не имел, какое значение у футболки с номером 7, но вскоре узнал. Люди тоже говорили Пере об этом, и вскоре он позвонил мне: «Ты понимаешь, насколько это серьезно?» Он рассказал мне о Кевине Кигане и Кенни Далглише и о том, чего они добились. Рассказал о титулах в Кубке чемпионов и чемпионате Англии, о том времени, когда «Ливерпуль» был лучшей командой в мире. Я, конечно, помнил Стива МакМанамана, но не о них. Я не думал, что все будет настолько серьезно, но люди постоянно рассказывали мне о Кенни. Я уже начинал ощущать нарастающее давление и осознавать, как глубоко его уважают.

В конце концов вышло, что я не зря взял футболку с номером 7. Когда Сусо ушел в аренду, мне предложили сменить футболку на номер 16, но я уже выбрал номер 7. Это подтолкнуло меня в ближайшем будущем лучше приглядеться к фотографиям и посмотреть несколько видео с Кенни Далглишем. Теперь это был мой тренер.

Каким-то образом, несмотря на давление, это заставило меня почувствовать себя лучше. Я думал про себя: «Если человек, которым так восхищаются болельщики, привел меня сюда и поверил в мой успех, это ведь хороший знак, верно?»

Когда я перешел в «Ливерпуль», было ощущение, что Кенни вернулся в клуб, чтобы помочь ему. Это было непростое время, и он многое изменил в своем первом сезоне после Ходжсона. Мы были далеки от попадания в еврокубки, когда я только пришел, но мы провели большую беспроигрышную серию и к последнему матчу знали, что если одолеем «Астон Вилла», а «Тоттенхэм» проиграет, мы пройдем в Лигу Европы. К сожалению, мы проиграли «Вилле» со счетом 1: 0, но это уже было неважно, поскольку «Тоттенхэм» обыграл «Бирмингем» со счетом 2: 1 и своей победой уже обеспечил себе попадание в Лигу Европы.

Идея Кенни – как мы должны играть – была основана на том, как он сам играл в свое время. Мы хорошо играли, но добиться какого-то успеха не могли. Некоторые говорили, что он не понимает современных реалий футбола, но я считаю иначе. На самом деле он уже не был так вовлечен в работу, как это было поначалу, или, возможно, именно так традиционно работали менеджеры в «Ливерпуле» в отличие от тренеров. Кенни нечасто общался с футболистами, и это было для меня в новинку. У меня за плечами были Голландия и Уругвай, где тренеры разговаривают с тобой постоянно. Когда он приходил что-то сказать, то обычно он был тобой недоволен или хотел, чтобы ты изменил что-то в своей игре. Он всегда долго думал, прежде чем что-то сказать. Кроме того, нам мешал языковой барьер. Если ему нужно было что-то сказать мне во время тренировки, он говорил это Пепе или Лукасу, а они переводили это на испанский. Он часто наблюдал за тренировками издалека, предоставляя работу по их проведению своим помощникам.

С нами работал Стив Кларк, который до этого был в «Челси» с Жозе Моуринью. Это было странно, потому что иногда мы тренировались в одной манере, оттачивая одно-два касания, или играли тем составом, который выйдет на поле в выходные, но в день игры внезапно в составе происходили 2–3 изменения. Было трудно угадать, в каком составе Кенни выпустит команду на поле.

Стив хорошо понимал тактическую сторону процесса. Он работал над нашей игрой в стандартных положениях и проводил тренировки. Его методы были очень современны; он делал то, чего я привык ожидать от тренера. Меня поражало, что Кенни говорил гораздо меньше, чем я ожидал, но, возможно, он достиг такого этапа карьеры, когда думал, что не будет из кожи вон лезть на тренировках, если у него есть очень способный тренер, который сделает все за него.

Думаю, еще одной причиной было то, что он хотел, чтобы его ассистенты чувствовали свою причастность к процессу. Многие тренеры ведут себя так, что их помощники вообще ни на что не влияют, но Кенни не был таким. У него не было большого эго. Он собирал команду, и мы играли так, как он того хотел. Он решал, что мы будем делать на тренировках, но не руководил ими – большая часть повседневной работы была возложена на его штаб. Однако речь перед матчами тем не менее входила в его «обязанности».

Нужно начать с того, что одно дело для него поговорить со мной, а совсем другое – мне понять, что он мне говорит. Помню, был один матч с «Арсеналом». Я провел несколько игр подряд в стартовом составе и перед своей речью для команды он сказал мне: «Ты сегодня не играешь (left out. – Прим. перев.)».

Я ответил: «Ну ладно, ладно». Я подумал: «Хорошо, я уже играл слева (on the left. – Прим. перев.)» – и пошел слушать речь.

Я сказал Хосе Энрике, левому защитнику: «Кое-кто сегодня будет тебе помогать, Хосе».

Дирк Кюйт услышал разговор и спросил меня:

«В каком смысле?»

«Я сегодня играю слева, так что, видимо, ты будешь справа».

Когда Кенни огласил состав команды, оказалось, что я остаюсь на скамейке запасных. Хосе Энрике и Дирк Кюйт, сбитые с толку, озадаченно смотрели на меня.

После предматчевой речи они спросили:

«Что он тебе сказал перед речью?»

«Не знаю. «Слева» (left out. – Прим. перев.), кажется. Я думал, что я буду играть слева, нет?»

Они были в истерике.

Дирк спрашивал: «Он сказал “left out” (не участвуешь), или «out on the left» (играешь слева), или «outside left» (левый нападающий)?»

«Нет, нет, точно “left out”. Он сказал очень быстро, но это точно было “left out”».

Тогда Дирк произнес по слогам: «Left. Out. Ты остаешься вне состава. Не играешь».

Тогда все стало ясно. Я понял, зачем Кенни поймал меня перед предматчевой речью. Наверное, он удивился, почему я остался таким довольным.

Я был немного взвинчен, когда до меня, наконец, все дошло, но было уже поздно как-то реагировать.

В конце концов я привык к акценту босса, но поначалу было тяжело, и предматчевые речи могли меня серьезно озадачить. Кенни был не похож на многих нынешних тренеров, которые обычно сопровождают оглашение команды графикой. Этот метод, не требующий особого ума, отлично подходит игрокам, которые еще не выучили язык: на большом экране видно весь состав команды и запасных, расположенных под стартовыми одиннадцатью игроками, а еще ниже те, кто не попал в команду. Но Кенни просто доставал листок и зачитывал состав.

Через два дня после моего трансфера он огласил основной состав и запасных на матч против «Сток Сити», и я подумал: «Меня здесь нет; обидно, я даже не запасной».

Я рассчитывал попасть на скамейку запасных, выйти на замену и дебютировать, но меня даже не включили в состав. Возможно, в связи с тем, что сделка была завершена слишком близко к дате проведения матча, и включать меня в состав было рискованно. Но когда мы ехали на автобусе в «Энфилд», Рэй Хоутон, сотрудник по связям, поздравил меня, и я спросил Пепе Рейну: «Тренер действительно сказал «Суарес»?»

Пепе ответил: «Да, он сказал «Суарес». Не так, как обычно это делаем мы. Он произнес твою фамилию так, как никто раньше ее не произносил, но да, он ее назвал. Ты в запасе».

Я был очень доволен. Я перешел в «Ливерпуль» всего два дня назад и совсем скоро буду дебютировать на «Энфилде».

Я вышел на замену и забил прямо на глазах у болельщиков «Ливерпуля». Думаю, в тот момент, когда я обводил голкипера, я переживал больше, чем когда-либо еще, и, пересматривая видео, мне всегда кажется, что защитник на линии сейчас остановит мяч, но этого никогда не происходит. На этот раз стадион был полон болельщиков, и все они аплодировали.

***

Но не все так просто. Помню, как я впервые получил мяч на стадионе «Энфилд». Я обработал его, поднял голову, и… он пропал.

Это была миллисекунда, не больше.

Что произошло? Так быстро?

Я сказал себе: «Луис, здесь у тебя не будет лишней секунды, чтобы подумать. Ты должен все делать быстро». С самого начала я понял, что я должен ускориться во всем. И только тогда, может быть, можно будет снова замедлиться, сделать несколько касаний, выдержать паузу, возможно, даже немного подумать. Но начать нужно с этого: быстрее, быстрее. Этот момент стал настоящим «Добро пожаловать в Англию». Здесь сильный, жесткий, быстрый футбол. Хорошо, что я пережил это сразу же, потому что тогда у меня уже не было сомнений в том, что от меня требуется. Первое касание мяча стало для меня первым уроком.

На тренировках я тоже это замечал. Поначалу я опасался Мартина Шкртела и Дэнни Аггера, поскольку они очень агрессивные защитники. Мартин иногда даже бывает грубым. Даже спустя пару сезонов, если он смещался на мою сторону поля, я старался уйти от него на другую сторону, чтобы не сталкиваться с ним. То же самое касается Дэнни.

Я говорил им на нескольких первых тренировках: «Не беспокойтесь. На тренировках я не переусердствую, и вы тоже не переусердствуйте». Но когда я пробросил мяч между ног одного из них, причем не специально, все началось по-серьезному.

«Я думал, ты не собирался усердствовать? Ладно, тогда и мы будем играть по-настоящему». Не думаю, что они мне после этого верили.

Но наша борьба на тренировках всегда была с позитивным оттенком, мы боролись по-партнерски. Единственным партнером, с которым я мог разгорячиться, был Джейми Каррагер. Думаю, он был огорчен, что играл не так уж часто, приближался конец его карьеры, поэтому иногда случались острые моменты, но в конце тренировок мы всегда жали друг другу руки.

Мы никогда не конфликтовали на поле и за его пределами, но мне нужно было привыкнуть к тому, как он ведет себя на тренировках. Я никогда не тренировался в щитках и всегда задавался вопросом: «Как партнер может войти в такой раж на тренировке, что дело дойдет до нанесения травмы?» Некоторые другие игроки говорили мне: «Таков уж Карра, так что постоянно двигайся, иначе он тебе здорово наваляет». Я ожидал подобного от Мартина и Дэнни, но не знал Карру в достаточной степени, поэтому мне пришлось быстро усваивать. Я тоже достаточно агрессивен на тренировках. Но я не дохожу до того, чтобы травмировать коллег. Я понимаю, что защитникам сложнее – они должны действовать жестко, чтобы показать тренеру, что именно они нужны команде, и поэтому иногда они нарушают зыбкий баланс между одним и другим.

Как мне уже сказали, таков был Карра. Он кричал и выражал недовольство даже больше, чем Стиви Джеррард. Он всегда требовал большего – это был типичный жесткий, агрессивный защитник. Он играл на матчах с таким усердием, которого я не видел больше ни у одного защитника, – он буквально жил игрой.

Мне нравилась его преданность игре. Иногда, когда он летел на мяч сломя голову, я думал про себя: «Как можно идти в такую стычку?» Но я не думаю, что он бы добился настолько многого, если бы не его характер. Именно характер руководил им и позволял ему развиваться как футболисту. Все дело в характере.

Не скажу, что я сильно скучал по нему в своем последнем сезоне. У нас никогда не было с ним близких отношений; мы были скорее партнерами, чем друзьями. Но мне не хватало того, как он разговаривал, как руководил нами, я им восхищался. Каждый раз, когда он начинал говорить, я внимательно слушал.

Он был ближе к Стиви и сотрудникам клуба, чем некоторые его партнеры. Он был в «Ливерпуле» уже так долго, так многое сделал для клуба, в то время как другие футболисты приходили и уходили. Командам нужны такие игроки – футболисты, которые провели в них всю жизнь, знающие клуб изнутри, которые врубаются в происходящее и готовы вести за собой других. Именно такие игроки поддерживают самобытность клуба. Люди, подобные Джейми Каррагеру, и есть клуб.

Думаю, у «Ливерпуля» уже есть новый Каррагер – это Джон Фланаган. Он очень, очень похож на Джейми. У него тот же характер, он так же агрессивен на поле. Возможно, он несколько ограничен в плане техники, но он об этом знает и старается использовать свои сильные стороны. Когда Карра играл в роли крайнего защитника, если он продвигался в атаку, то он точно знал, что ему нужно делать, а что не нужно. Фланаган действует точно так же. Он точно знает. У него есть тот же боевой дух, тот же голод, что и у Карры, те же амбиции выжимать из себя талант до последней капли. У него впереди длинный путь. У таких футболистов всегда впереди длинный путь. Некоторые скажут: «У него нет этого, у него нет того», но такой футболист, как он, обязательно добьется успеха. И на тренировках противостоять ему очень непросто.

Со временем начинаешь лучше понимать английский футбол и извлекать выгоду из полученных знаний. Скорость игры в Премьер-лиге предполагает, что на поле больше свободных зон. Первая волна давления действительно очень мощная, но если ты с ней справишься, впереди откроется масса возможностей. Ты знаешь, что противник будет тебя прессинговать, но если ты не можешь сбросить его с себя, то, развернувшись, ты увидишь свободное пространство, где можно разыграться. Если ты избавишься от того, кто тебя опекает, ты свободен.

Скорость и агрессия иногда маскируют недостатки. В Премьер-лиге есть команды, которые, откровенно говоря, тактически достаточно слабые. Например, я понял, что если я начинал смещаться с позиции центрфорварда глубже в центр, то оба центральных защитника начинали двигаться за мной, чего я не ожидал и что означало, что мой партнер может пробежать в открытое пространство и оказаться один на один с голкипером. Или я мог посмотреть на четверку защитников противника и быстро понять, что один из крайних защитников часто играет слишком высоко на поле и никогда не возвращается назад или, например, оба крайних защитника активно подключаются к атаке и можно изолировать двух центральных защитников. Но чтобы воспользоваться таким преимуществом, нужно привыкнуть к скорости игры и научиться преодолевать первую, самую жесткую волну давления. Мне пришлось адаптироваться к английскому образу мыслей и стилю игры, хотя некоторые составляющие моего игрового стиля всегда будут теми же, и это значило, что я должен привыкнуть к жесткой игре, в которой попытки перехвата следуют одна за другой.

Но английский стиль игры еще и странный, его трудно предугадать: иногда судья мог назначить тебе штрафной ни за что, а иногда не свистел при очевидном фоле. В целом судьи дают играть, что, на мой взгляд, хорошо, хотя это может быть опасно. Иногда мне это было выгодно. Помню свой гол «Кардиффу», когда защитник Хуан Торрес Руис требовал фол. Он был прав, это был бы фол в любой точке мира, но я сделал то же самое, что футболисты Англии делают постоянно: первым подставил корпус и с силой оттолкнул его от мяча.

Руис – испанец, и он сказал: «В Испании это был бы чистый фол».

Но я уже знал, что мне ответить: «Но это Англия».

В каждой стране своя интерпретация того, где есть нарушение, а где нет. В Премьер-лиге очень много толчков и стыков в штрафной площади, которые остаются безнаказанными. Если фиксировать фол каждый раз, то будут назначаться сотни пенальти. Очень много физических противостояний. Все это принимают и уважают, но иногда защитники могут действовать так жестко, что становится страшно.

В каждой стране свой футбол. То же самое касается «нырков». Симуляции – это часть культуры, как и реакция на них. Я сразу заработал себе репутацию «ныряльщика», но в Англии за все время я получил около 20 желтых карточек, из которых 15 были за протесты, жестикуляцию, слова, которые не должен был говорить, и оспаривание решений. Не за «нырки». За «нырки» я получил всего две карточки.

Я «ныряю». Да, я «ныряю». Люди видят это на повторах. Но иногда я чувствую, что они чаще склонны замечать это за мной, будто бы количество моих «нырков» было преувеличено. Признаю, иногда это меня раздражало: почему обо мне говорят, как о «ныряльщике»? Что, другие этого не делают? Мне говорили: «Откуда тебе знать, что за «нырки» у тебя всего две карточки?» Что ж, на меня навесили ярлык «ныряльщика», поэтому, естественно, мне нужно было их подсчитать. Я не только был уверен, что «ныряю» не больше остальных, меня поражало, что симуляции обсуждали даже больше, чем некоторые фолы. Я видел невероятные нарушения в матчах Премьер-лиги, когда футболистов били жестоко и намеренно, видел травмы игроков, после которых они выбывали из игры на полгода и больше. Почему это никто не критикует? Это правда, что игрок «ныряет», чтобы обмануть судью, но он не наносит травмы оппоненту. Думаю, я за это тоже заплатил сполна. Поскольку у меня такая репутация, дошло до того, что в тех случаях, когда был фол, его не давали, хотя некоторые «нырки», которые так обсуждают, по моему мнению, совсем ими не являются: ты падаешь, но только потому, что был фол – ты почувствовал контакт. Почему бы тебе не заработать пенальти? Иногда судья не назначает заслуженный пенальти, потому что ты устоял на ногах. Через пару месяцев ты снова видишь того же судью, и споришь с ним по поводу какого-то незафиксированного нарушения, и говоришь: «Это уже во второй раз…»

А он отвечает: «А когда был первый?»

И ты рассказываешь ему. К счастью, когда ты ему обо всем расскажешь, он может спокойно ответить: «Да, ты прав». По крайней мере он осознает, что допустил ошибку. А ты признаешь, что тоже допускал ошибки, когда обжаловал те ситуации, которых на самом деле не было. Взгляните на защитников: они всегда поднимают руки и апеллируют, даже когда знают, что форвард не был в офсайде.

На поле все происходит очень быстро, и часто у тебя даже нет времени, чтобы подумать, находишься ты в штрафной или нет. Ты просто знаешь, что ты находишься в той позиции, когда можешь причинить противнику неудобства. Иногда ты видишь, что защитник вытянул ногу и ты двигаешься прямо на нее. В таких ситуациях это не всегда происходит сознательно: ты видишь возможность и стараешься ее не упустить.

Я очень хорошо помню случай, когда была симуляция в обидном ничейном матче на «Энфилде» против «Сток Сити» в октябре 2012-го. Иногда ты доходишь до отчаяния: твоя команда не может победить, ничего не получается, и в итоге ты уже готов на все. Думаешь: «Пенальти будет очень кстати». Но потом задаешься вопросом: «Как можно было там «нырнуть»? Защитника и близко не было». Именно так я себя ощущал после матча со «Сток» – виноватым. И потом иногда думаешь: «Я поступаю неспортивно по отношению к другой команде, хотя они не сделали ничего плохого». Правда в том, что хотя ты и переживаешь из-за того, что делаешь, но на поле все происходит очень быстро, и ты просто чувствуешь, что должен сделать хоть что-то.

После игры со «Сток» мои партнеры мне ничего не стали говорить, но это сделал тренер команды-оппонента Тони Пулис. На самом деле он был прав: когда позже я увидел все в записи, я подумал: «Луис, с чего ты стал тут «нырять»?» Рефери не выдал мне тогда карточку, но должен был. Я ее заслуживал.

На поле мои партнеры по «Ливерпулю» тоже пытались апеллировать по поводу пенальти, даже несмотря на то что на него не было оснований. Так делают все футболисты во всех клубах. И никто ни разу не сказал мне, чтобы я перестал «нырять». Партнеры знали, что я пытался симулировать, чтобы получить преимущество, и принимали это. Но на тренировках я иногда падал ради забавы, и они говорили: «Ничего не было, он, как всегда «ныряет»!» Или «нырял» другой игрок, и в ответ кричали: «А ну вставай! У Суареса научился!»

Однажды Дэнни Аггер пришел на тренировку с пятилетним сыном. Я спросил мальчика, хочет ли он стать футболистом, когда вырастет, и он ответил: «Да». В раздевалке в «Мелвуде» у нас лежат записи всех наших игр на DVD, так что я взял один из дисков и отдал ему, пошутив: «Вот, можешь поучиться».

Дэнни высказался: «Нет, нет, он хочет быть футболистом, а не олимпийским прыгуном в воду».

Многие футболисты делают это, но я думаю, что разница между нами в том, что я заработал себе такую репутацию, от которой теперь сложно избавиться. Есть игроки, которые «ныряют» гораздо больше меня. Кроме того, трудно измениться, как бы ты ни пытался. Должен признать, я обожаю, когда тренер противника меня критикует, а потом один из его собственных игроков делает на поле то же самое. И говорит ли он что-нибудь в таком случае? Конечно же, нет.

Подобное случилось с «Челси». Жозе Моуриньо раскритиковал меня, но 4 или 5 его игроков уже имели карточки за симуляции. Перед матчем против «Эверетона», спустя пару недель после споров о «Стоке», Дэвид Мойес жаловался, что я «ныряльщик», а его капитан Фил Невилл получил в том матче желтую карточку за симуляции. Они рады меня критиковать, зная что их футболисты тоже «ныряют». Им известно, что в голове игрока стоит установка «помочь своей команде победить». После этого они должны извиниться за сказанное. Я никогда не смотрел английское телевидение и никогда не интересовался, кто про меня что говорит, но, конечно, время от времени я читаю газеты, и люди пересказывают мне чужие слова, и комментарии Моейса меня поразили. К тому же он сказал об этом за день до матча, поэтому, когда я забил, я «нырнул» прямо перед ним.

Я знал, что сделаю это, если забью. Можно жаловаться после игры, как это сделал Пулис, если я «нырнул» в матче с твоей командой. У тебя есть на это право. Но он жаловался еще до игры: сказал, что надеется, что игроки вроде меня не станут пытаться обмануть арбитра. Это было обидно. Поэтому я решил: «Считаешь, что я «ныряю»? Я покажу тебе «нырок» – крупным планом».

Все произошло не совсем правильно: я не хотел падать так, как это сделал. Но в итоге все получилось. Мне понравилось. Я подумал, что таким образом скажу: «Да, разговаривай после матча. Но перед матчем лучше помалкивать». Никто не знал, что я собираюсь это сделать: ни мои партнеры, ни даже моя жена.

Забавно то, что мне даже не отдали должное за гол. В итоге его записали как автогол Лейтона Бейнса, потому что мяч срикошетил от него. И все же я праздновал его как свой (и куда неприятнее было то, что мой «победный» мяч в итоге ошибочно отменили из-за положения вне игры). Софи смеялась, когда смотрела; думаю, что многие другие тоже. Даже Мойес сказал потом, что это было круто и что он, возможно, сделал бы то же самое. Мойес встал со скамейки, чтобы сказать мне что-то, но я не мог его расслышать, потому что в тот момент прибежали мои партнеры и стали на меня наваливаться. Он нормально отреагировал после игры, пускай и сказал, что мне придется «нырять» перед многими тренерами, если я буду так относиться к каждому, кто обвинит меня в симуляциях.

Он мотивировал меня. Меня всегда мотивирует, когда тренер критикует меня или говорит необдуманные вещи. Я подумал: «Как можно говорить так об игроке, который пытается победить точно так же, как и ты, а тем более еще до того, как началась игра?»

Никто не тренирует «нырки»; ты не можешь отточить этот навык, чтобы лучше применять его во время матча. Но действительно случается, что ты видишь это по ТВ и думаешь: «Как же скверно я здесь «нырнул»! Нельзя так делать в следующий раз».

Нападающий всегда старается добиться преимущества. Не люблю, когда защитники приходят со своих позиций и начинают упрекать за что-то подобное, а в следующем эпизоде, когда ты подпрыгиваешь, чтобы отбить мяч головой, они вскидывают руки и валятся на землю. Я думаю: «Вы делаете то же самое, на что недавно жаловались, и я ничего вам об этом не говорю».

Говорят, что симуляции – это черта, присущая иностранцам. Думаю, игроки из других стран просто становятся легкой мишенью – за ними больше следят. Представьте, что произошло бы, если бы я «нырнул» на «Олд Траффорд» ради пенальти вместо Дэниэла Старриджа в прошлом сезоне? Я не сильно беспокоюсь по этому поводу, но этим вопросом стоит задаться. В матче против «Сандерленда» Дэниэл забил рукой. Ладно, такое случается. Но если бы на его месте был я? Последствия всегда зависят от игрока. Если это английский игрок, то у меня ощущение, что СМИ пытаются его оправдать, придать произошедшему более позитивный окрас. Я привык к этому и смирился. Но если английский игрок «нырнет» в матче чемпионата мира и заработает пенальти, будут ли среди английских журналистов те, кто будет этому не рад? Майкл Оуэн сделал это во Франции в 1998-м. Все были счастливы, не так ли?

Говорят, что симуляции – это черта южноамериканцев. И да, действительно, южноамериканцы более авантюрные, более «живые», более активно ищут возможности для получения преимущества. Южноамериканские игроки склонны рассуждать: «Если я почувствую контакт, то я падаю». Разве это пошло из Южной Америки? Может быть. Но европейцы тоже этому научились. Даже англичане. И некоторые из них в этом особенно преуспели.

Раньше я спорил с защитниками гораздо больше, чем теперь. Они говорили:

«Не «ныряй» так часто».

«Но это было нарушение».

«Да, но не стоит так усердствовать».

Я пытался оставаться на ногах чаще, чем раньше, в свои первые несколько месяцев в Премьер-лиге, так же как мне приходилось это делать в Голландии. Я понял, что в Англии нарушение должно быть очень и очень явным, чтобы прозвучал свисток судьи. Иногда арбитры даже говорили мне: «Да, это было нарушение, но очень маленькое, не настолько серьезное, чтобы свистеть». Я думал про себя: «Но все же это нарушение!» Но со временем я привык и понял, что чем чаще я стараюсь удержаться на ногах, тем лучше. Рефери подумает: «Ого, а он делает успехи». И тогда, когда тебя все-таки роняют, он назначает пенальти нарушителю. Он не обязательно сразу делает вывод, что ты пытаешься его обмануть. По крайней мере в теории…

Еще помню, как Дамьен Комолли сказал мне кое-что, когда я только перешел в «Ливерпуль». Тогда люди говорили, что я постоянно «ныряю», что я провоцирую, и поэтому мне не назначают штрафные. Он сказал мне: «Когда ты будешь здесь два-три года, когда тебя узнают, а ты обзаведешься какой-то репутацией, тебя будут уважать немного больше. Посмотри видео с Дидье Дрогба и сравни, какие штрафные он зарабатывает сейчас по сравнению с тем, какие штрафные он получал вначале, когда решения не выносились в его пользу. Поэтому расслабься, всему свое время, и твое однажды наступит. Забудь об этом. В долгосрочной перспективе ты увидишь, что тебе будут чаще назначать штрафные».

И это была другая теория. Но я не уверен, какая из них вернее.

***

В летнее трансферное окно в конце моего первого сезона в «Ливерпуле» в клуб пришли Стюарт Даунинг, Джордан Хендерсон и Чарли Адам. Я недавно вернулся после победы в Кубке Америки за сборную Уругвая, и Стивена Коатеса уже тоже подписали. Я вернулся в полной уверенности. Казалось, что клуб поддерживает меня, и подписание еще одного уругвайца вкупе с потраченной суммой свидетельствовало о том, что «Ливерпуль» хочет развиваться и попробовать выиграть что-то значимое. Предыдущий сезон под руководством Далглиша мы закончили весьма успешно, и было ощущение, что мы восстанавливаем утерянную самобытность. Все были настроены оптимистично. Но все начало рушиться практически с самого начала сезона.

Мы начали довольно скверно: нам не удавалось побеждать в тех матчах, где не должно было быть особых проблем, и с каждой следующей неделей наша задача казалась все более неподъемной. Мы играли довольно неплохо, но результаты говорили об обратном. «Удача» всегда кажется слабой отговоркой, но я действительно считаю, что нам просто не везло. Я потерял счет нашим ударам в штангу. Я начал думать: «Почему это происходит с нами?» Мы создавали возможности, но не могли их реализовать, но когда наши соперники делали то же самое, у них все получалось, и они забивали.

Когда ты попадаешь в такой порочный круг, трудно из него освободиться; казалось, мы тонем и ничего не можем противопоставить судьбе. Я знал, что когда мы сможем остановить эту череду неудач, все будет хорошо, но этого не происходило. Я был счастлив в клубе, отношения с партнерами были отличные, болельщики тоже… Все было хорошо. Но мы просто не могли выиграть несколько матчей подряд, и долгое время команда никак не могла прийти в себя. Мы не могли показать нашим фанатам, что «Ливерпуль» может снова играть по-ливерпульски.

Кубки стали нашим спасением. Они были будто нашим вторым шансом, на который не влияло то, что произошло ранее. Подсознательно, когда ты понимаешь, что не можешь хорошо играть в лиге, становится еще труднее; цель уходит прямо из-под носа, и у тебя не остается причин продолжать стараться. Нельзя продолжать цепляться за что-то, что в глубине души уже давно ушло из твоего поля зрения. Но кубки можно было начать с чистого листа. Помню предматчевую речь Кенни Далглиша и Стива Кларка. Они говорили нам, что целью клуба была Лига чемпионов, но еще и то, что «Ливерпуль» всегда играет до победы в каждом соревновании и что кубки тоже имеют значение. Мы понимали это, особенно когда в лиге все пошло по наклонной. Нам нужно было хоть где-то победить.

Мы встречались с сильнейшими командами в каждом матче кубка, каждая из которых действительно старалась победить. Мы должны были хорошо себя зарекомендовать, улучшить имидж клуба после года, в котором была инвестирована куча денег. Это был вопрос личной гордости. Также мы знали, что победа в кубке может означать выход в Европу в следующем сезоне. А посреди сезона мы узнали, что это может помочь нам спасти Кенни от увольнения.

Мы выиграли Кубок английской футбольной лиги, победив предыдущих чемпионов «Кардифф Сити» в финале в серии пенальти. Был счет 1: 1 после окончания основного времени, тогда Дирк Кюйт вывел нас вперед в дополнительное время, но «Кардифф» сражались и уравняли счет, когда оставалась всего пара минут до окончания матча. По правде сказать, в тот день мы не заслуживали победы. Мы играли недостаточно хорошо, а игроки «Кардиффа» играли великолепно, они были блистательны. Физически мы были лучше подготовлены, и мне кажется, что причина в том, что мы были командой Премьер-лиги, но они играли гораздо лучше нас. Дойти до серии пенальти в матче с нами, учитывая, какие у нас футболисты, было впечатляюще. А когда ты доходишь до серии пенальти, может произойти все, что угодно. Когда игрок «Кардиффа» Энтони Джеррард – двоюродный брат Стивена – промахнулся последним ударом серии и отдал нам победу, мы испытали невероятное облегчение. Конечно, мы также чувствовали гордость, потому что команда уже давно не выигрывала наград. И мы чувствовали, что заслуживаем победы из-за того, какой путь мы прошли, прежде чем до нее добраться. Возможно, финал был не очень впечатляющим, но наши предыдущие заслуги определенно были именно такими.

«Ливерпуль» присоединился к чемпионату на втором этапе, и после победы над «Эксетер» и «Брайтон энд Хоув Альбион» мы встречались со «Сток Сити» в четвертом раунде. После первого тайма мы проигрывали 1: 0, но исправили ситуацию вплоть до победы 2: 1, в которой я забил оба мяча.

Англичане говорят о произошедшем как о «дождливой среде в “Сток Сити”», будто это какой-то переломный момент. И да, это было тяжело. Чертовски тяжело. Это действительно так. Болельщики находятся совсем рядом, а «Сток» – сильные и агрессивные. Забить один из моих мячей головой было для меня потрясающе.

После того как мы дошли до счета 2: 1, «Сток» стали еще более уверены в атаке, чем раньше. Это было постоянно. Удар, удар, удар. В тот день наши защитники были поразительны. Но возможно, труднее всех приходилось полузащитникам: им редко удавалось коснуться мяча, и большую часть матча он пролетал у них над головами. Поскольку я форвард небольшого роста, я предпочитаю, чтобы мяч находился на земле, но по крайней мере я хотя бы иногда его видел. Мяч пролетал через все поле, и я должен был его обработать с этими двумя громилами на хвосте.

Под руководством Тони Пулиса «Сток» делал длинные передачи и вбросы в штрафную практически с середины поля. Когда я впервые увидел, как Рори Делап вбрасывает мяч, я не мог поверить своим глазам. Увидеть, что у одного из игроков есть с собой полотенце, – это что-то новенькое. И мне даже говорили, что у одного из его партнеров пришито полотенце к нижней части футболки, чтобы протирать мяч. Я думал: «Неужели команда тренирует введение мяча в игру?» Но они могли это отрабатывать, и это отлично работало. Это означало, что и нам нужно это тренировать. В Мелвуде за день до игры Кенни заставил нас работать над защитой против длинных вбросов со средней линии, но с одной лишь разницей: тому, кто вбрасывал мяч, приходилось бить его ногой. Среди нас не было тех, кто мог бы достичь области пенальти обычным броском.

Я был удивлен, когда впервые столкнулся с дальними бросками от «Стока», но я никогда не стану жаловаться по этому поводу. У каждой команды своя философия, и у «Сток Сити» на тот момент была именно такая. Ты должен пользоваться всеми методами, находящимися в твоем распоряжении. Делап мог делать невероятные дальние вбросы, так почему бы им этим не пользоваться? Все было довольно просто: дальний вброс, рывок, и вот уже игроки у дальней штанги. Но даже если ты точно знаешь, что произойдет, это очень трудно предотвратить, а они проводили комбинацию мастерски.

Тем вечером нам нужно было быть очень сильными и физически, и психологически, потому что было трудно избавиться от ощущения, что их невозможно победить. Шел дождь, было ветрено, и я думал: «Сегодня мы вылетим». Если мы не смогли победить солнечным днем – а мы проиграли два предыдущих матча в лиге против «Сток», – как нам победить во время дождя и ветра?

Поэтому, когда мы дали им отпор и одержали верх, мы были счастливы. Мы по-настоящему праздновали свою победу и то, как нам удалось ее одержать: мы очень гордились ей, это дало нам огромный толчок. Это значило, что мы готовы выигрывать кубки.

Далее мы победили «Челси» со счетом 2:0 на «Стэмфорд Бридж» с голами от Мартина Келли и Макси Родригеса, а потом в полуфинале выбили «Манчестер» со счетом 3: 2 по сумме двух матчей. Перед полуфиналом, который игрался в два этапа, мы не сыграли ни единого матча у себя дома за весь чемпионат.

Победа над «Челси» и «Манчестером» показала, что даже несмотря на то что мы были не в лучшей форме, мы оставались на верном пути. «Если мы смогли выбить их с чемпионата, разве мы можем не победить?»

Финал проходил на «Уэмбли», на котором я раньше не бывал. Это невероятный стадион, один из лучших, на которых я играл. Было что-то особенное в атмосфере, чего я никогда по-настоящему не испытывал: начиная с толпы фанатов, половина из которых была в красном, и заканчивая подготовкой, давлением и волнением. Проход в раздевалку, мое огромное фото на шкафчике, чувство ожидания, слово «финал» на обложке программки матча, выход на разминку на уже полный стадион, шум болельщиков… мелочи, которые навсегда остаются в твоем сердце. Все по-другому. Я взял программку и сохранил ее. Однажды я достану ее и вспомню этот кубок.

После матча раздевалка стала исключительным местом. У нас было несколько новых игроков, мы испытывали огромное напряжение, но было чувство, что мы сделали что-то стоящее. Мы поняли, что мы хотим продолжить развиваться.

Через несколько месяцев в конце Кубка Англии финал против «Челси» показался другим. Снова мы прошли впечатляющий путь: «Манчестер Юнайтед» и «Эвертон», наши главные соперники, вылетели еще по пути. Но тогда Дидье Дрогба победил нас в одиночку. У нас был шанс выравнять счет после 2: 1, когда вратарь противника отбил мяч Энди Кэрролла прямо от линии ворот, но Дрогба был в тот день поразительным. Он прыгал между двумя нашими центральными защитниками в одиночку и постоянно перехватывал мяч. Я знал, что он один из лучших, но в тот день он все равно меня поразил. Мне нравится его отношение к игре: думаю, что форвард должен быть именно тем игроком, который воодушевляет остальную команду своим настроем. Его энтузиазм должен быть заразителен. Он должен вести команду. И Дрогба делал это. Его было невозможно остановить!

«Челси» хорошо играли, но мы чувствовали, что сделали достаточно, чтобы довести игру до пенальти. Мы не обязаны были победить в финале ради Кенни Далглиша и хотели сделать это скорее из личной гордости, но мы чувствовали, что из-за нашей подготовки на лиге он был под давлением, и видели в кубках и его, и наше собственное спасение. Мы знали, что нашему тренеру, который так много сделал для всех и который оказал мне так много личной поддержки, можно помочь, если мы выиграем кубки. И мы хотели ему помочь – мы были ему многим обязаны. Мы уезжали из «Уэмбли» довольные, даже несмотря на поражение. Ни Кенни, ни игроки не чувствовали, что кого-то подвели.

Я ушел из клуба в конце сезона, думая, что Кенни продолжит работу в качестве тренера. Я был в Уругвае, когда узнал, что его уволили, и это ранило меня до глубины души, потому что он был мне очень близок, особенно после той проблемы с расизмом (о которой я расскажу в следующей главе). Тогда он сказал мне не беспокоиться о том, что обо мне пишет пресса, не позволять ей меня достать, и его поддержка была очень важна для меня и моей семьи, когда мы переживали непростые времена. Среди игроков было огромное уважение к Кенни – за все, что он представлял в этом клубе, за все, что он сделал, и наша привязанность к нему была искренней. Футболист всегда хочет побеждать, но было тяжело видеть, как тренер, который столько помогал нам в последние четыре месяца предыдущего сезона, находится под таким давлением. Он поддержал нас тогда, и мы хотели помочь ему теперь. Он транслировал целеустремленность, которую мы пытались воплотить в нашей игре.

Когда он потерял работу, было тяжело это принять. Я не знаю, в каких отношениях Кенни был с владельцами, и, в общем, это не мое дело. Он уехал в США, где его поставили перед фактом. Нам казалось, что это была скорее проблема взаимоотношений Кенни и владельцев клуба, чем вопрос о том, чего мы добились в тот год, – это была проблема личного характера, которую они обсуждали вдали от чужих глаз. Игроков никто не спрашивал; по моему опыту, их никогда не спрашивают.

В клубе уже было два или три тренера после Рафы Бенитеса, и, возможно, Кенни использовался для того, чтобы поддержать клуб в определенный момент, и его не считали человеком, который может вести проект в будущем. Они считали, что клубу нужны изменения. В футболе всегда так.

Пускай решение сменить тренера было правильным, пускай мы могли это понять, пусть некоторые могли даже быть рады переменам, тем не менее это было больно. Правда в том, что футболисты могут быть достаточно рассудительными, и, с одной стороны, перемены всегда к лучшему. Когда приходит новый тренер, происходит некое возрождение, чувство, когда все пытаются проявить себя, будто у всех появляется второй шанс. Хочется показать ему свои амбиции и целеустремленность команды. И конечно, он делает то же самое.

Руководство клуба разослало всем игрокам формальное текстовое сообщение, в котором говорилось, что Кенни больше не с нами, что клуб благодарен ему за все, что он сделал, и желает ему всего наилучшего, но пришло время двигаться вперед. Они выслали письмо до того, как был опубликован пресс-релиз. Это было очень официальное заявление.

Кенни привел меня в «Ливерпуль», он поддерживал меня. Я хотел бы встретиться с ним лично и поговорить при других обстоятельствах, но я просто прислал ему сообщение, в котором благодарил его за то, что он дал мне шанс, благодарил за все и желал ему удачи. В своем ответе он желал мне всего самого хорошего и говорил, что мне нужно держаться за свой характер и свой подход к игре.

«Никогда не меняйся», – писал он мне.

5

«Расист»

По итогам заседания на мне навсегда закрепилось клеймо.

Использовал ли я испанское слово «negro» в том конфликте с Патрисом Эвра 15 октября 2011 года в матче «Ливерпуля» и «Манчестер Юнайтед»?

Да.

Одинаков ли смысл слова «negro» в испанском и английском языках?

Категорически нет.

Расист ли я?

Категорически нет.

Я был в ужасе, когда понял, в чем меня обвиняют. И я все еще злюсь и переживаю, что мне уже никогда не избавиться от этого пятна на моей репутации.

***

Я знал, что игра «Ливерпуля» с «Манчестер Юнайтед» – это один из самых важнейших матчей в английском футболе из-за многолетнего соперничества, и, возможно, противостояние обострилось еще сильнее, когда «Манчестер Юнайтед» превзошел «Ливерпуль» по количеству чемпионских званий. Это была не первая моя игра против них. Мы играли с ними в прошлом сезоне, и не возникло никаких проблем – обычные стычки и споры, но ничего такого, что стоило бы запомнить.

Я заподозрил что-то неладное, когда Дамьен Комолли подошел ко мне после игры и спросил, что у меня произошло с Эвра. Сперва я даже не вспомнил ничего особенного. У нас с ним был спор, но у меня было еще несколько перепалок по ходу игры. Комолли заявил: «Ну, тебя обвиняют в расизме». Я был очень удивлен.

Помню, что рефери подозвал нас. Эвра искал меня, чтобы спросить, зачем я его ударил. Немного лицемерно со стороны защитника жаловаться на удары, учитывая, что весь матч он пинает по ногам других футболистов. Он начал спор на испанском языке. В нашем разговоре я один раз использовал испанское слово «negro».

Люди никак не хотят принять тот факт, что спор проходил на испанском. Я не использовал слово «negro» так, как оно используется в английском. Сейчас я уже знаю (на тот момент я об этом понятия не имел), что в английском языке есть слово, которое пишется так же, но произносится иначе, и оно очень оскорбительно: «negro», произносится как «нигро». «Negro» (произносится как «нэгро») в переводе с испанского означает «черный», ничего больше. Это не оскорбление. Тогда мне говорят: «Ладно, но ты сказал «черный» – не следовало этого делать». Но Эвра начал спор на испанском, а в испанском языке много подобных обращений: «Guapo» (красавчик), «Gordo» (толстяк), «Flaco» (худышка), «Rubio» (блондин) и так далее. Это просто внешние характеристики, ничего больше. Negro может относиться к любому человеку с темными волосами или кожей, и я использовал это слово на испанском всю свою жизнь. Моя жена иногда называет меня «Negro» или ласково «Negrito». Бабушка звала моего дедушку «Negrito» и иногда и меня тоже. Есть бесчисленное множество южноамериканских игроков, которых называют «El Negro». Один из самых известных и популярных уругвайских футболистов, легендарный Обдулио Варела, имел прозвище «El Negro Jefe» (Черный вождь). Обычно это слово используется в дружелюбной манере, и даже если нет, у него нет расистской коннотации; оно не подразумевает никакого оскорбления или дискриминации из-за того, что кто-то черный. Я не говорю, что я использовал его в дружелюбной манере по отношению к Эвра, потому что мы, ясное дело, спорили. Но никакой расистской подоплеки там не было.

Еще один важный момент – я спросил Эвра: «Por qué, negro?» «Por qué» переводится как «почему?». Я спрашивал его, почему он жалуется сперва на фол, а затем на то, что я тронул его. Я рассказал об этом Комолли, но в итоге мои слова, переданные по «испорченному телефону», дошли до судьи уже не как «Por qué, negro?», а как «Porque eres negro», что кардинально меняет смысл: «porque» значит не «почему?», а «потому что» – фраза превращается в «потому что ты черный». Я бы никогда не сказал и даже не подумал сказать фразу «потому что ты черный». И никогда не говорил и не скажу, что не стану разговаривать с Эвра или с кем-то еще, потому что они черные.

Но никому уже не было дела до этих тонкостей, когда меня обвинили в расизме. Особенно после первоначальных обвинений Эвра, что я назвал его не «negro», а «nigger», хотя позже он признался, что это неправда. Испаноговорящему человеку никогда в голову не придет использовать это слово; его даже не существует в испанском языке. Он изменил показания, но клеймо того, что я могу использовать такое оскорбительное слово, закрепилось на мне.

По словам Эвра, я использовал «слово на Н» – сперва, по его словам, это было слово «nigger», которое он позже заменил на «negro», – пять раз. Но он был единственным, кто это слышал, и он даже сам не уверен, что это было. Я сказал его лишь раз в том контексте, который описал выше, не имея в виду никакого расистского подтекста. Но на основании его показаний меня признали виновным. Давид Де Хеа был рядом с нами возле ворот и в своих показаниях заявил, что ничего не слышал.

Я рассказал Комолли о том, что произошло. Он рассказал Кенни Далглишу, и оба донесли это до арбитра, и эта версия рассматривалась на разбирательстве. Почему я сам не пошел в судейскую комнату? Потому что мне никто об этом не сказал и потому что я плохо говорю по-английски. Я не говорю, что это вина Комолли. Совсем нет. Именно он в точности передал то, что я сказал рефери, и сказал, что есть нюансы в испанском языке, где есть фразы «Por qué» и «Porque», а также о слове «negro», которое используется в испанском иначе, нежели в английском.

Не учитывая того, каким именно образом «Por qué» превратилось в «Porque», вокруг было около 25 камер, направленных на место происходящего, три специалиста по чтению по губам просматривали запись, и нигде не было видно, что я говорю то, в чем меня обвиняют. Никто не слышал, как я говорю это слово, кроме Эвра, утверждающего, что я повторил его пять раз примерно за 10 секунд. Позже в интервью для французского канала «Canal Plus» пять раз обратились уже в десять.

Эвра не очень хорошо говорит по-испански. Он начал спор по-испански, но это был очень простой испанский – как если бы я сказал по-английски: «Зачем ты бить меня?» Я с трудом понимал, что он мне говорит. Помню, как он назвал меня «Sur Americano» («южноамериканец»), но в остальном я почти ничего не понял.

Если ты не говоришь по-испански, то не обвиняй меня в том, что я оскорбил тебя на этом языке, а тем более десять раз. Не понимаю, почему он не поговорил со мной в подтрибунном помещении. Если это было так оскорбительно, почему он не схватил меня и не спросил: «Что ты только что мне сказал?» И я бы ответил: «Если ты и правда думаешь, что я это сказал, то ты меня неправильно понял».

Если бы мы с Эвра поговорили после игры, мы бы пришли к тому, что я не оскорблял его по расовому признаку.

Можете спросить: почему же я сам не стал инициатором этого разговора? Ответ очевиден: я понятия не имел, что я сказал что-то плохое, а тем более расистское. Я не думал, что то, что я сказал ему, выходило за рамки обычного спора на футбольном поле.

Невозможно представить, чтобы я сказал ему то, в чем меня обвиняют, учитывая то, какие у меня были партнеры в «Ливерпуле», и то, против кого я играл в Голландии – в стране с наибольшим количеством игроков из Кюрасао и Суринама. Меня никогда не подозревали ни в чем подобном. Я приехал в Англию, и Эвра, со своими тремя словами на испанском, обвинил меня в расизме. Я использовал испанское слово «черный», которое для меня не несет никакой расистской подоплеки, вот и все. Я был опустошен, когда это преподнесли как расизм. Не было никаких дополнительных оскорблений – «черный тот» или «черный этот». Если бы они были, я бы заслуживал то, что получил, и даже больше. Но я использовал слово «черный» и получил за это дисквалификацию на 8 матчей, и, что хуже того, меня заклеймили расистом.

***

Через несколько дней, когда я начал понимать, насколько серьезна ситуация, я решил, что я больше не скажу ни слова. Я мог бы сказать очень многое. Может быть, мне даже стоило бы сказать очень многое. Но руководство клуба сказало мне сидеть тихо, и я сам понимал, что лучше ничего не говорить, чем говорить что-то в порыве злости.

Я прожил в Англии не так уж долго и все еще довольно плохо говорил по-английски. В то время языковой барьер был для меня гораздо большей проблемой, чем сейчас. Можно сказать: «Твоя вина, что ты не учил английский». Когда я переехал в Голландию, мне нужно было решить, какой язык мне учить – английский или голландский. Из уважения к местным болельщикам я стал учить голландский.

Возможно, мне стоило в большей степени опереться на свое плохое знание английского, используя это в качестве оправдания или защиты, или даже вообще все отрицать. Возможно, кто-то должен был сказать мне: «Луис, у нас были камеры, расставленные со всех сторон, и ни на одной из записей нет момента, где ты говоришь слово «negro»; просто отрицай это». Но я был честен. Некоторые не хотели понимать, что я сказал «negro» по-испански во время спора на испанском языке, и я просто не мог понять, как это относится к расизму, и совершенно не намеревался сделать свою фразу расистской. Но вместо этого я рассказал всем о том, что именно я сказал, потому что не понимал, в какую проблему все это превратится.

С одной стороны, я не переживаю, потому что моя совесть чиста. Но мне обидно, что люди говорят: «Луис Суарес? Хороший игрок, иногда сумасшедший… и расист». Или хуже того: «Луис Суарес – расист». Ничего больше, просто «расист». Это ужасное чувство – осознавать, что люди могут определять меня таким словом. Эти слова очень неприятны, и мне больно от подобных обвинений. Ужасно, что я ассоциируюсь с чем-то подобным, и это в крайней мере искажает представление обо мне. Думаю, поэтому я так отреагировал в матче с «Фулхэмом», когда показал палец в ответ на ругань болельщиков, за что получил еще очередную дисквалификацию. Все, что я услышал, было тем самым словом.

Все это время я пытался избегать этой проблемы. Обычно я не смотрю английское ТВ, но когда я переключался на испанские каналы, на них говорилось что-то о том, что Луиса Суареса обвиняют в расизме. Моя жена заходила в Интернет и звонила мне: «Смотри, что о тебе тут пишут». Когда мои дети подрастут, они сделают то же самое. Забейте «Луис Суарес» в поисковик, и там появится слово «расист». Это клеймо со мной на всю жизнь. И я не считаю, что я его заслуживаю.

Прошло некоторое время, прежде чем я понял, насколько все серьезно. После матча я обо всем рассказал Комолли, пошел домой и практически об этом не думал. «И что? Я сказал испанское слово «negro» в споре на испанском, а он устроил шумиху из ничего». Я объяснил все со своей стороны, а на следующий день, когда пошел на тренировку, думал, что все забудется. Даже когда я включил дома телевизор и переключился на испанский канал, на котором освещался инцидент, я и представить не мог, насколько далеко все зайдет.

Всю следующую неделю мне было тяжело даже просто приезжать на тренировки. Мои партнеры были великолепны, как и тренеры. Глен Джонсон, знавший, как это слово можно использовать в испанском языке, называл меня «negro» на тренировках еще несколько дней. «Давай отжиматься, “negro”», – говорил мне он. Я и раньше на тренировках использовал это слово в разговорах с ним и в раздевалке, но теперь я боялся его употреблять в любом контексте.

Если бы мне пришлось пережить это снова, я бы все равно начал спор, но я был бы осторожнее в выборе слов. Мне пришлось учиться на горьком опыте. Возможно, мне следовало бы с самого начала спросить: «О’кей, на каком языке мы спорим?» Очевидно, я бы никогда не употребил слово «negro», если бы мы спорили по-английски.

После этого случая ни один защитник, игравший в противоположной команде, белый или черный, не использовал произошедшее против меня. Не было никаких провокаций на этой почве. Черные футболисты до сих пор подходят ко мне поменяться футболками в конце матча. Меня это действительно радовало, но я не хотел, чтобы меня считали парнем, который из кожи вон лезет, чтобы всем доказать, что он не расист. Иногда я был в заведомо проигрышных ситуациях. Если я менялся футболками с темнокожим игроком, то я был расистом, пытающимся скрыть свои убеждения; а если отказывался меняться, то потому, что я расист.

Подобная ситуация произошла, когда Дани Алвес отреагировал на брошенный в него с трибуны банан тем, что раскрыл и съел его, и игроки по всему миру поддержали его кампанией #somostodos-macacos (#всемыобезьяны). Я хотел поддержать эту кампанию с Филиппе Коутиньо, мы сделали совместную фотографию, но я знал, что некоторые люди не позволят мне выступить против расизма, посчитав, что каким-то образом моя антирасистская позиция является лишь еще одним доказательством оного.

Иногда, когда меня просят сфотографироваться с темнокожим болельщиком, я все еще понимаю, что некоторые скажут: «Смотрите, он остановился ради этого фаната, потому что он черный». Но нет, я останавливаюсь ради любого, кто меня попросит, если у меня есть возможность. Кажется, будто все, что я буду делать, отныне не будет восприниматься как нормальное. Наверное, это хуже всего, проблема появилась там, где ее даже никогда не было.

Тогда я мог рассказать о множестве конкретных примеров, когда я делал что-то, что никогда бы не сделал расист, или о друзьях, которых расист никогда бы не завел, но я решил этого не делать. На заседании я хотел показать видео, опубликованное на моем сайте, где я играю в футбол с маленьким южноафриканским мальчиком, исполнив его мечту погонять мяч с футболистом, участвовавшим в чемпионате мира. Но где граница между попытками показать всем, что ты не такой, и тем, чтобы протестовать настолько усердно, что люди подумают, что тебе есть что скрывать?

Когда в клуб пришло официальное письмо из Футбольной ассоциации Англии, думаю, мы не знали, как лучше всего решить проблему. Контроль над делом взяли на себя юристы. Они говорили мне на слушании: «Не волнуйся, ты хорошо ответил на вопросы, и то, что здесь говорят, идет тебе на пользу». Они говорили, что если и будет дисквалификация, то всего на 2–3 матча, будто бы их количество как-то влияло на степень моего позора. Сейчас, когда я вспоминаю ту ситуацию с холодной головой, я не думаю, что мы правильно подошли к проблеме. Мы не смогли сделать упор на то, как это слово используется в испанском языке; за этот факт никто на разбирательстве так и не зацепился. Все, что узнали люди: «Суарес сказал “negro”». И сколько бы это слово ни появлялось в газетах, никто не переводил его – каждый раз просто было написано «Суарес сказал “negro”», даже без курсива. На английский обычно не переводили только одно слово – «черный».

Люди спрашивают, почему, когда я узнал о всей серьезности ситуации, не выступил с заявлением. Потому что я был в ярости от того, что мне приписывалось, и был слишком горд, чтобы попытаться публично объясниться. Мне казалось, что меня окружили и загнали в угол. Клуб предлагал мне написать открытое письмо, но я не захотел. Возможно, это была ошибка, а возможно, и нет. Не думаю, что люди были готовы меня услышать, что бы я ни сказал. Мне казалось, что я влип.

Дни слушания были ужасными. Каждое утро я вставал в 6.30, чтобы к 7.30 прибыть в отель, в котором оно проводилось. За мной приезжало такси, каждое утро я уезжал один и возвращался в 8–9 часов вечера, проведя целый день в одной из переговорных комнат отеля в ожидании, когда меня вызовут. И в конце концов посреди всего заседания меня попросили дать показания всего лишь один раз за четыре дня: в костюме с двумя адвокатами в одной из четырех комнат, используемых для заседаний. Коллегия арбитров была в одном помещении, адвокаты Эвра – в другом. Мы были в третьем, а зачем нужно было четвертое, я так и не понял. Так прошло пять дней.

Время от времени приносили бутерброды. Я разговаривал со своей женой по телефону, и она спрашивала: «Чем занимаешься?»

«Ничем, просто сижу».

Я не знал, что я должен был здесь делать. Зачем я был им нужен, запертый в этом зале?

Адвокаты объяснили мне, что нет никаких доказательств моей вины в чем бы то ни было, но меня обвиняют в том, что я изменил свои показания: сейчас я утверждал, что сказал одно, но до этого я передал через Комолли судье, что сказал совсем другое. В общем, поэтому они решили, что мои показания ненадежны. На заседании была переводчик, которая переводила все так, как я говорил, но они больше полагались не на мои показания, а на Дамьена и Кенни, которые пересказывали мои слова. Мне приводили показания других игроков и свидетелей, и я должен был подтвердить их, но все это требовало перевода, а все мы знаем, насколько огромным получился итоговый отчет. Он до сих пор у меня где-то лежит, но я так его и не прочел. У меня он есть на испанском, и он растянут где-то на 115 страниц. Если я сейчас начну его читать, то только расстроюсь.

Меня дисквалифицировали на восемь матчей и, хуже того, заклеймили расистом на всю жизнь.

Можете называть меня «болтуном», «каннибалом», «ныряльщиком». На все есть доказательства. Но называть меня расистом – нет, это очень больно. Это серьезное обвинение. Мне больно от того, как оно влияет на меня, больно от того, что это принесло страдания и моей жене на заседании, когда у нее на глазах меня называли тем, кем я не являюсь, и она это знает, и мне больно от того, что в будущем, когда мои дети вырастут, это клеймо останется. От этого пятна на моем имени меня уже никто никогда не избавит.

Когда было объявлено о дисквалификации, я написал открытое письмо болельщикам, но я никогда не просил прощения у Эвра, потому что не считаю, что сделал ему что-то плохое. Я пострадал от этого дела больше, чем кто-либо еще. Я не расист, и я никогда не говорил ему чего-то дискриминационного. Я не извинился, потому что мне не за что просить прощения. Со мной поступили несправедливо. Я хотел подать апелляцию по поводу дисквалификации, но руководство клуба посчитало, что нужно просто двигаться дальше.

Если и был шанс на примирение, то случай, произошедший перед матчем против «Манчестер Юнайтед» в феврале 2012-го, поставил на нем крест.

Я был твердо намерен пожать Эвра руку перед матчем. Я поговорил с женой перед игрой и сказал, что собираюсь это сделать.

Кенни позвонил мне за день до игры.

– Луис, ты подашь ему руку?

– Да, да. Никаких проблем.

Когда я шел вдоль линии игроков, Эвра пожал руку каждому, но опустил ее передо мной. Передо мной он пожал руку Джордану Хендерсону, но когда к нему подошел я, он убрал ее. Каждый может увидеть фотографии при желании. Моя рука была протянута к его, но когда он опустил свою руку, я подумал: «Ладно, он не хочет здороваться», и я пошел дальше.

Я был твердо намерен пожать ему руку.

Пепе Рейна шел за мной, и позже сказал мне: «Я видел, что он сделал – опустил руку, чтобы ты не мог ее пожать».

Когда я прошел вперед, он начал свое шоу с хватанием моей руки, протестуя, что я не пожал его руку. Он взглянул в сторону сэра Алекса Фергюсона, чтобы убедиться, что папа за всем наблюдает. Это была ловушка, и я в нее угодил.

Глен сказал мне: «Он всю ночь перед игрой думал, что сделать с этим рукопожатием. Он все спланировал».

Из-за того, какое клеймо осталось на мне, я, возможно, допустил ошибку уже тем, что попытался подать ему руку.

Жена смотрела матч с трибуны и, прежде чем я смог с ней поговорить, написала мне сообщение: «Он не подал тебе руку. Он опустил ее, когда ты стал к нему подходить».

Тогда он схватил меня за запястье, чтобы все увидели, будто он хочет пожать мне руку, а я нет. Заголовки гласили: «Нераскаявшийся Суарес отказывается жать руку».

Слово «нераскаявшийся» часто используют в отношении меня, когда речь заходит об этой ситуации с Эвра. Я считаю, что оно совершенно не к месту. Нельзя верить в собственную невиновность и в то же время в чем-то раскаиваться.

Подвел ли я Кенни? Нет, потому что я сказал ему, что подам руку Эвра, и так и сделал. Кенни был слишком озабочен игрой, чтобы беспокоиться еще и о том, пожмем ли мы друг другу руки. Все это время он защищал меня. Он сказал мне: «Каждый раз, когда я прихожу на пресс-конференцию, мне приходится отбиваться от вопросов о Луисе: “Луис то; Луис это”». Дошло до того, что ему пришлось заявить: «Мы здесь собрались, чтобы поговорить о футболе или о Луисе?» Ему пришлось непросто. Но он знает, как я благодарен ему за все, что он для меня сделал.

Мои партнеры по команде тоже были великолепны, и Кенни поддержал их идею надеть футболки в мою поддержку. Глен Джонсон во всем меня поддерживал. Он поддерживал меня даже несмотря на то, что я был в клубе совсем недолго, и это никак не повлияло на вердикт, но это очень многое для меня значило. Стивен Джеррард тоже был великолепен. Он подошел ко мне после моей первой игры против «Манчестер Юнайтед» после дисквалификации, когда меня все оскорбляли, и сказал мне: «Сегодня ты докажешь, что ты один из лучших футболистов в мире».

Люди спрашивают меня, могу ли я хотя бы попытаться взглянуть на ситуацию со стороны Эвра – если он думал, что я его оскорбил, разве его реакция незакономерна? Но почему он тогда со всеми этими обвинениями не подошел ко мне? Почему не предъявил их на футбольном поле или позднее? Подойди ко мне после матча с испаноговорящим партнером, и он расскажет тебе, что я имел в виду и что он об этом думает, или мы могли бы встретиться позже. Почему он со мной не встретился? Глава PFA предложил нам с Эвра встретиться через несколько дней после инцидента, и я сказал Комолли, что если мне придется на ней объяснить ситуацию, то хорошо, я приду. Я не знаю, почему встреча не произошла. Точно не потому, что я от нее отказался. Возможно, потому, что началось расследование, и вряд ли можно было собрать нас вместе с PFA в тот момент, когда Эвра обвинял меня в расизме на заседании FA.

По итогам заседания на мне навсегда закрепилось клеймо. Эвра вышел с заседания невинной жертвой, а я – с вечным позорным пятном на своей репутации, заклейменный расистом.

Я всегда буду благодарен «Ливерпулю» за то, как он меня защищал. Люди тогда говорили: «Они защищают его, потому что он хороший игрок и потому что не могут позволить себе вести себя по-другому». Нет. Они защищали, потому что знали меня. Знали, что я за человек. Знали, каков я в раздевалке. Знали, каков я с семьей. Знали, каков я за пределами футбольного поля.

Они знают меня. Знают, что я не расист.

Состояние

Когда я еще был в «Аяксе», голландский журнал опубликовал статью, в которой утверждалось, будто я самый высокооплачиваемый игрок в Голландии. Это не только было неправдой, но они еще и заявляли, что я зарабатываю в два раза больше того, что я зарабатывал на самом деле. Я опроверг эту статью, но я не могу опровергать каждую историю, которая исходит от СМИ, потому что придется реагировать на них постоянно, и в конце концов это сведет меня с ума.

Когда я был в «Ливерпуле», была опубликована еще одна статья, в которой заявлялось, будто мне выдали громадный бонус, когда я пересек отметку в двадцать голов за сезон для клуба. Снова ложь. На этот раз я обратился к руководству клуба, чтобы они могли официально опровергнуть эту информацию, потому что я не хотел, чтобы болельщики «Ливерпуля» думали: «А, сейчас он забил свои двадцать мячей, поэтому не будет сильно париться, если больше ничего не забьет».

В преувеличениях нет необходимости, потому что правда о деньгах в футболе и без того шокирующая. Реклама в футболе развилась настолько, что вывела его на новый уровень доходов, принося огромные количества денег. Прибыли колоссальные. Можно задаться вопросом: «Как государство может заплатить команде 3 миллиона евро за то, что она сыграет в одном дружеском матче?» Но они получат свои деньги обратно с матча и со всего, что будет с ним связано, – для них оно того стоит. Сейчас лучшие футболисты зарабатывают за неделю больше, чем Пеле или Марадона зарабатывали за год, потому что в футболе сейчас очень много денег.

И сколько бы ни было людей, готовых дать денег игрокам, всегда найдутся такие, кто захочет их отнять.

Деньги текут рекой к парню, который пришел в основной состав ведущего или даже небольшого клуба. Этот парень внезапно получает кучу денег и начинает притягивать плохих людей и компании. Людей, готовых помочь тебе потратить твою зарплату, когда ты еще молод, наивен и щедр, всегда в избытке.

Вымогатели видят в футболистах легкую мишень: у них есть деньги, и часто у них нет необходимого образования, чтобы понимать, как лучше ими распорядиться. Эти жулики также считают, что футболиста не беспокоит, сколько денег он потратит и на что, и иногда они правы. Они размышляют так: «Бизнесмена, врача или юриста надуть непросто, но можно развести наивного молодого футболиста с закрытыми глазами». Они предлагают инвестировать деньги во что угодно. Игрокам предлагают купить земельные участки, на которых позже будет застроена недвижимость. Когда ты отдаешь деньги, оказывается, что получить разрешение на строительство невозможно, а твои деньги потеряны.

Есть люди, которые пытаются войти в твой близкий круг общения, а ты не понимаешь почему. Сперва ты думаешь: «Наверное, он думает, что я хороший парень», но потом ты начинаешь сомневаться. Со временем иллюзии развеиваются. Некоторых людей привлекают деньги и слава, а вовсе не дружба с тобой. Это причиняет много боли. Я ненавижу это. Они видят в тебе нереализованные возможности. Ты понимаешь: «Он пришел ко мне, потому что я футболист и он может сделать мне то или иное предложение или получить за мой счет какую-то выгоду». К этому привыкаешь, но поначалу ты даешь себе отчет в происходящем; на этом этапе ты легкая мишень. Такова часть мира, вьющегося вокруг футбола.

Мне повезло, что когда я был молод, люди пытались мной воспользоваться, и я усвоил урок. Это горький опыт, но я все понял. И я действовал. И тогда быстро разносилась новость: «Не пытайтесь к нему обращаться: он не хочет ни в чем участвовать». Думаю, сейчас люди видят во мне того, кто закрывает перед ними дверь. Они говорят: «К нему трудно подобраться». Сейчас люди не обращаются ко мне, потому что знают, каков я. Не знаю, предупредили ли их, но, думаю, теперь уже всем ясно, что я не стану легкой добычей, и мне это пошло на пользу. У меня много партнеров, к которым все еще пытаются обращаться люди, пытаются подобраться к ним поближе, а им уже по тридцать. И если это все еще происходит с ними, возможно, они более доступные или люди слышали, что они такие; все считают, что смогут найти способ к ним подобраться и извлечь из них выгоду. Но они знают, что не смогут проделать это со мной.

Думаю, все началось с того, что я переехал в Европу в столь раннем возрасте и видел, как здесь все происходит. Я бы не хотел, чтобы семнадцати-восемнадцатилетние ребята жили так, как жил я. Я вкладывал деньги, которые мне больше не суждено было увидеть. Когда тебе 21, к тебе подходят и говорят: «Если ты инвестируешь деньги сейчас, то через три-четыре года все окупится сполна». Может быть, у тебя будут партнеры, которые тоже инвестируют, и это часть плана: привлечь одного и ожидать, что за ним потянутся и остальные. Или они могут показать тебе видео, и ты подумаешь: «Ого, невероятно, удивительно». В моем случае это была земельная собственность. Я вложил деньги. Прошло семь лет, и я все еще жду…

В Латинской Америке, если ты молодой футболист, твоя самая большая дилемма – продавать твои права агенту или нет. Это идеальная схема для того, чтобы разбогатеть здесь и сейчас, но в долгосрочной перспективе ты продаешь свои права на то, чтобы он вершил твою судьбу в одностороннем порядке или полностью получал всю прибыль от всего, что будет с тобой происходить в будущем.

Буквально за одну ночь для тебя как молодого футболиста проблема отсутствия денег может обратиться в проблему наличия такого количества денег, что ты понятия не будешь иметь, что с ними делать.

Когда мне было двенадцать, два агента из «Дефенсора» и «Данубио», двух крупнейших клубов Монтевидео, стучали мне в дверь и предлагали мне деньги. Я ответил им, что не хочу подписывать контракт с кем-либо на тот момент. Уилсон Перес и Хосе Луис Эспозито, два руководителя «Насьоналя», сильно помогли мне, когда я, будучи подростком, начал привлекать к себе внимание. Они знали о трудностях, которые пыталась преодолеть моя семья. Знали, что мои родители разведены, и поэтому поддерживали меня финансово. Было непросто отказываться от денег, которые мне предлагали в других клубах, но Уилсон и Хосе Луис дали мне серьезные основания для того, чтобы я мог отклонять их предложения. Мне повезло, что рядом со мной были такие хорошие люди.

Я испытывал все больше давления, когда мне было семнадцать, восемнадцать, когда я стал зарабатывать чуть больше денег, перейдя в основу «Насьоналя». И тогда вокруг меня действительно начали кружить стервятники. Агент пришел к моему отцу, с которым я тогда жил, и предложил ему $25 000 за то, чтобы я сократил срок контракта на двадцать процентов и перешел к нему. У меня уже была неформальная договоренность с Даниэлем Фонсекой, но мы еще ничего не подписали.

Было тяжело отвергнуть все эти деньги. В «Насьонале» я зарабатывал около 4000 песо в месяц. Это около сотни франков.

Помню, как я думал: «Ого, 25 000 долларов! Я буду богат. Нужно соглашаться».

Отец говорил мне: «Это куча денег, Луис, прими их».

Но Софи сказала: «Нет, нет, нет. Если ты ничего никогда не подписывал с Фонсекой, то с чего ты решил подписываться теперь? И если ты доверяешь Фонсеке, почему ты решил его предать?»

Так я пропустил эту возможность. Снова меня спас мудрый совет моей Софи, но все же было непросто отказаться.

У себя в голове я уже начал делить деньги, думая, какую часть я отдам маме, а какую сестре; я знал, что могу изменить их жизнь. Или по крайней мере я так думал на тот момент.

В конечном итоге ты должен кому-то всецело доверять, и когда ты видишь, что два бывших футболиста, которые были твоими кумирами все детство, готовы прийти тебе на помощь, то ты с большой долей вероятности им доверишься. Фонсека и Карлос «Эль Пато» Агилера взяли меня под свое крыло в «Насьонале». Они были партнерами. Агилера и Фонсека были игроками сборной Уругвая и оба играли в Итальянской футбольной лиге, которую я смотрел по телевизору все детство. Я был готов переехать из Уругвая к Софи в Европу, и здесь проблема приобрела еще более срочный характер.

Когда они меня принимали, они обещали мне частные уроки итальянского языка, стандартную продуктовую корзину раз в месяц для моей матери, 100 долларов в месяц и все, что я заработаю в «Насьонале», что я не считал, потому что у меня никогда не было никаких гарантий, что они заплатят футболистам в конце месяца.

Позже Фонсека и Агилера прекратили сотрудничество, и мне пришлось выбирать между ними. Один говорил мне одно, второй – другое. Я решил довериться Фонсеке. Я чувствовал его полную поддержку, хотя у меня никогда не было проблем с Эль Пато, и я все еще здороваюсь с ним при случае. Он знает, что мне просто пришлось выбирать между ними. Я никогда действительно не подписывал никаких соглашений с Фонсекой. Не знаю почему. Кажется, я говорил ему пару раз: «Если я даю тебе слово, значит, ты можешь мне доверять».

Скоро я понял, что из всех игроков Фонсеки он платил мне меньше всех остальных. Я был последним в очереди, кто получит новые бутсы. Все, что я зарабатывал, я делил с семьей и мог иногда немного поддерживать отца, потому что он тогда переживал непростые времена.

Было много обещаний по поводу моего будущего. Каждый раз при встрече он рассказывал мне, что произойдет вот это и вот то – каждый раз очень убедительно. У него была большая машина, а сам он жил в Италии. Казалось, дела идут хорошо. Я разговаривал с другими молодыми футболистами, работавшими с ним, и мы обсуждали его машину и дом. Ты не думаешь: «В один прекрасный день у меня будет все то же, что у него», скорее ты думаешь, что раз у него все есть, значит, он успешен, то у него есть какие-то качества. Он что-то из себя представляет. И ты можешь стать таким же.

Когда я перешел в основную команду «Насьоналя», все 100 % прав на меня принадлежали клубу; но в Уругвае, если ты переходишь в другой клуб, то 20 % от суммы сделки перечисляется футболисту. Поэтому если Фонсека собирался меня приобрести у «Насьоналя», ему нужно было заплатить миллион долларов «Насьоналю» и 200 000 долларов полагались мне. Фонсека сказал, что я должен отказаться от 200 000, чтобы он заплатил «Насьоналю» только 800 000. Он сэкономит на трансфере, но мне полагались бонусные 200 000 долларов с моего первого большого контракта в Европе. В тот момент я отчаянно рвался в Европу, поэтому думал: «Ладно, пусть будет так. Я просто хочу уехать». Пусть эти деньги будут включены в мой контракт, замечательно. Сейчас они мне не нужны. На этот раз я оказался слишком доверчивым, и когда я понял свою ошибку, было слишком поздно.

Проблемы с агентами очень запутанные. Родители часто стараются поступить как лучше, забирая деньги для своих сыновей при первой же возможности, но на самом деле это несет в себе больше вреда способностям ребенка заработать гораздо больше в будущем. Мне удалось избежать большинства потенциально опасных сделок. Я много времени провел на улицах и был осведомлен о всевозможных уловках и ловушках, которые меня ждали.

Иногда давление на тебя может оказывать даже твоя собственная семья. Я люблю родителей, братьев и сестер и хочу им помогать, но я ввел правило, что если они не хотят помогать себе сами, то ничего не будет. Мы все жили в одном мире; все мы были ограничены в возможностях, и нам всем приходилось мириться с трудностями. Мне ничего не доставалось даром. На некоторое время я перестал общаться с отцом, потому что он решил, что ему больше не нужно работать, потому что он отец Луиса Суареса. Я спросил его: «Кто из нас играет в футбол, ты или я?»

Конечно, я буду помогать ему, ведь он мой отец, но и он должен в свою очередь что-то делать. Какое-то время мы с ним спорили по этому поводу, и это было ужасно, но мне удалось найти для него работу. Сейчас он работает на ней уже больше года, и он счастлив. У моей мамы своя пекарня, она продает хлеб прямо из своего дома. У меня шесть родных братьев и сестер, много племянников и племянниц, и я хочу, чтобы они видели во мне брата или дядю, а не известного футболиста.

В такой большой семье, как у меня, всегда у кого-то есть проблемы, но большинство семейных проблем нельзя решить деньгами. У тебя есть деньги, но проблема остается либо ты решаешь для них проблему, а затем они возвращаются к тебе со своим дядей или братом дяди, у которого тоже есть проблема. Меня обвиняли в том, что, дескать, «мой брат играет в футбол и никогда мне не помогает», но я не буду помогать тем, кто не хочет помочь себе сам.

Они могут считать меня скупердяем, но в глубине души они осознают, что тут идет речь о том, что нужно уметь правильно оценивать вещи. Я помогу им, если они способны ценить и оценивать то, что имеют. Это вопрос самоуважения. У меня строгая трудовая этика – возможно, потому что я знаю, через какие трудности мне пришлось пройти: бесконечные поездки на автобусе, долгие пешие переходы, попытки наскрести денег на то, что другим доставалось даром. Я буду относиться так же к своим детям. Они получат все, что я смогу им дать, но они должны будут научиться правильно относиться к жизненным ценностям.

Я не собираюсь покупать особняки для своих братьев и сестер. Они не переедут из съемной квартиры в огромный особняк, потому что это не наш путь, мы не такие. Они не станут счастливы, им не будет комфортно. Они из других кварталов. Моя семья принимает это и принимает то, каков я, но люди, которые каким-то образом связаны с семьями футболистов, этого не понимают. Если семья перестает работать из-за того, что сын или брат зарабатывает много денег и играет в Европе, то я этого не одобряю.

Я сказал своему отцу, когда переезжал в Европу, что он может перестать работать. Это была моя ошибка, о которой я позже пожалел. Сперва я подумал: «Ему будет хорошо». Но потом поймал себя на мысли: «Зачем я ему это сказал?» Он знал себе цену благодаря своей работе, он работал на ней годами, это была часть него. Это давало ему самоуважение, он мог чувствовать себя личностью. Если твой отец не хочет работать, то это проблема. А люди вокруг него будут говорить: «Это отец Луиса Суареса». Но у него своя жизнь, свои ценности и достоинства. Мне пришлось сказать ему: «Я не стану тебе помогать до тех пор, пока ты не начнешь ценить то, что имеешь, то, кто ты есть и что делаешь». Было трудно его убедить, но в конце концов я пришел к своей цели. На самом деле проблема была не в нем, а в людях, его окружавших, которые говорили: «Ты ведь отец Суареса, тебе следует то-то и то-то». Твой сын может помочь тебе, облегчить какие-то трудности, но он не станет разруливать за тебя всю твою жизнь. Ты должен уважать себя, у тебя своя жизнь, и она в твоей власти. Иначе все на тебя будут смотреть по-другому. Они скажут: «А, мужик разбогател, потому что его сын футболист. Легко ему живется». Если ты ценишь и уважаешь себя, ты не должен такое принимать.

Нельзя переставать ценить то, что имеешь, и забывать то, как ты этого добился. Помню, когда мне было десять или одиннадцать, партнер моего старшего брата пришел к нам домой и принес вещи из секонд-хенда. Я все еще помню радость на лице моего младшего брата. Семья и друзья никогда не скажут, что я изменился, добившись успеха, потому что это не так. Я никогда не стану покупать кучу роскошных машин. Я не против этого, если ты этого хочешь, но я никогда не понимал подобного. Я не такой.

6

Революция Роджерса

Брендан быстро показал, что он тоже может приспосабливаться.

Был момент во время первого настоящего, глубокого разговора с Бренданом Роджерсом, когда я посмотрел на него, и до меня дошло: «Он прав». Мы какое-то время говорили, он объяснял, как, по его представлению, должна играть команда, и все вставало на свои места. Все, что он говорил, обретало смысл, я был абсолютно убежден в его правоте.

Когда ушел Кенни, пошли слухи о том, кто сможет его заменить. Все это может нервировать игрока, потому что ты сам знаешь не больше остальных, ты немногим отличаешься от фанатов, читающих новости из газет. Вскоре появилось имя «Брендан Рождерс», он считался фаворитом. Он не был менеджером с громким именем, и я знал о нем немного, но команда «Суонси Сити» была выдающейся благодаря привлекательной технике игры; а для команды, всего сезон назад пробившейся в Премьер-лигу, это было особенно неожиданно.

Одна из наших последних игр 2011/12 была в Суонси. Я наткнулся на Брендана в коридоре после матча, и он сказал по-испански: «Ты отличный игрок, мои поздравления».

Я помню, что подумал: «Забавно, менеджер «Суонси» говорит по-испански».

Наш первый разговор состоялся в Мелвуде, вскоре после его назначения новым тренером «Ливерпуля». Разговор не был долгим, так – приветственная чушь. Но он также хотел поговорить со мной, поскольку были предположения, что у меня есть шанс перейти в «Ювентус». Я успел отыграть в Премьер-лиге всего полтора сезона, и мне не очень хотелось куда-то переходить. Когда появляется новый тренер, всегда хочется посмотреть, как дальше будут развиваться события, поэтому я сказал ему, что я, конечно же, остаюсь в «Ливерпуле».

Брендан говорил со мной по-испански и попросил меня дать ему время, дать ему шанс, что мне понравится, как мы будем играть дальше. Меня это устраивало. Он сказал, что мы выведем мяч низом, будем удерживать его и играть в атаке. Я помню, как он сказал: «Ты знаешь, не так уж и сложно вывести мяч низом».

Когда он позже детально объяснил мне, что он имел в виду, я начал понимать, что скоро все изменится. Если вкратце, то его план был таков.

Четверо игроков играют в защите, и есть еще вратарь, в то время это был Пепе Рейна, хорошо управлявшийся с мячом ногами. Есть два центральных нападающих за пределами штрафной и центральный полузащитник, который может завладеть мячом. Если он закрыт, то мячом может завладеть второй. Если от голкипера до полузащитника 30 м и игроки хорошо управляются с мячом, в этом случае игроки другой команды могут давить на вас двумя игроками. Больше никто вперед не пойдет. Если хорошо пасовать мяч, если расстановка игроков удачна, то противникам невозможно забрать у вас мяч. Почему? Потому что у вас будет численное преимущество и потому что у вас всегда будет открытое пространство, чтобы пасовать мяч.

Полузащитник занимает пустоту, которую открывает центральный защитник, а голкипер становится полевым игроком, и так вы ведете мяч вперед.

Я завороженно слушал. Все это казалось таким простым, но никто раньше не объяснял мне ничего подобного. Я подумал: «Он прав. Учитывая расстояние в 30 метров, учитывая игроков в нашей команде, навыки контроля мяча Пепе Рейна, у противников не будет шанса отобрать у нас мяч». Только если мы не допустим какой-нибудь глупой ошибки, конечно.

Первые несколько недель эта идея была в основе наших тренировок с Брэндоном – первыми кирпичиками фундамента нового подхода в игре. Это было убедительным с самого начала. В этом был смысл. И хотя показатели были не очень хорошими, я видел, что мы стали играть лучше. Я был вдохновлен. Подход Брендана состоял в том, чтобы играть низом, владеть мячом и в случае его потери оказывать давление вплоть до его возвращения. Не паникуй, не играй так быстро, как ты играл в предыдущем сезоне, вовремя ищи пустые позиции.

Но если я был вдохновлен, то остальные переживали. И нет, не из-за того эпизода с конвертами, появившегося в кадрах документального фильма о нашем клубе. Над тем эпизодом мы просто подшучивали, но методы тренера действительно работали.

Для тех, кто не видел документального фильма: Брендан собрал всю команду во время предсезонки сразу после того, как стал тренером, и показал нам три конверта. Он сказал, что внутри каждого конверта лежит листок бумаги, на котором он написал имя кого-то, кто приведет команду к поражению во время грядущего сезона. По его словам, наша задача заключалась в том, чтобы не допустить того, чтобы именно наши имена были в конвертах. В конце года он откроет конверты и покажет нам, кто был внутри. Я никогда не видел, чтобы тренер делал что-то подобное, и, конечно же, впоследствии многие игроки говорили об этом.

В раздевалке сидело несколько игроков, и Глен Джонсон зашел к нам и сказал: «А я знаю, кто в конвертах. Я знаю, что написано на трех листках».

«Кто? Что?»

«“Номер три”… “Хосэ”… и “Энрике”».

Мы покатились со смеху.

Хосе Энрике протестовал: «Нет, нет, нет, нет, inglés — меня там нет, это ты там!»

«Ага, я тебя там видел!»

Мы так и не узнали, что было написано в тех конвертах. Это было необычно, и я должен признать, что на мгновение я задумался: «Как можно еще до сезона думать о том, кто подведет команду? А если в одном из конвертов имя игрока, который хорошо отыграл, а ты в нем сомневался, что тогда?»

Но мне было ясно, что на самом деле он вообще об этом не думал. Уверен, что там вообще не было имен, это был просто способ нас мотивировать; уловка, благодаря которой мы выкладывались. И по правде сказать, мы очень скоро обо всем забыли.

Гораздо больше я был заинтересован тем, как мы будем играть. Другие – по разным причинам. Бывает страшно так играть, это большая нервотрепка. Некоторые центральные защитники предпочитали не получать мяч часто. Они предпочитали не рисковать, чтобы их не застали врасплох. Иногда защитники оказывались под слишком большим давлением и хотели дать длинную передачу, но Брендан продолжал настаивать, и со временем они привыкли. Медленно они привыкли выводить мяч. Мы приспособились. Дэнни Аггер и Мартин Шкртел делали большие успехи. С технической точки зрения они были хороши, и они добавили опыта к своим навыкам. Они стали лучшими игроками, чем были. Раньше это были бы два паса и длинная передача, но Брендан все изменил. Чтобы это работало, голкипер должен был играть как еще один полевой игрок, и с самого начала их стали тренировать по-другому. Уверенность приходила с повторениями.

Также мы работали над координацией давления для возврата мяча. Преследование игрока довольно бессмысленно, если ты делаешь это один; если же вы делаете это вместе, это может быть очень эффективно.

Новый стиль подходил мне. В Англии, где все центральные защитники высокие и сильные, мне были неудобны длинные высокие передачи, а вот быстрые передачи низом мимо защитников были как раз по мне. В большинстве случаев мне подходили нижние передачи, и Брендан знал это и работал со мной над приемами, которыми я мог бы изолировать защитников. Он был уверен, что если я смогу вывести их на борьбу один на один, я с большой вероятностью их обыграю. Он стремился играть от моих сильных сторон, и мой стиль игры ему подходил.

Он знал, что я во многом полагаюсь на инстинкты, играю на интуиции. Он также знал, что если он поставит меня как статичную девятку, чтобы я ждал поперечного паса от бокового нападающего, то ни к чему хорошему это не приведет. Не просто не приведет ни к чему хорошему, но еще и приведет к плохому – меня там не будет. Он знал, что я подвижный форвард и большую часть времени я нахожусь в поисках пространства, в движении. Я не стал бы хорошей целью для поперечного паса от крайних форвардов.

А вот Энди Кэрролл стал бы. Но каждый тренер хорошо разбирается в своих игроках, и, учитывая манеру игры Кэрролла, естественно, что тренер не стал включать его в свои планы.

Энди – высокий, сильный – хорошо играл в воздухе. Но я думаю, что люди были не правы в отношении него: все-таки у него была очень хорошая техника. Он мог очень точно посылать мяч левой ногой, да и с огромной силой к тому же. Меня всегда поражала на тренировках его мощь. Очень жаль, что из-за его травм мы так мало играли в нашем первом сезоне в «Ливерпуле».

И все-таки для коротких пасов он не очень подходил. Энди хотел играть за сборную, поэтому ему нужно было постоянно практиковаться, и он перешел в «Вест Хэм» по аренде. Тренер был с ним честен, что, на мой взгляд, лучше всего: если ты не собираешься выпускать игрока, так ему и говори.

Нечто подобное было и с Чарли Адамом. У Чарли был хороший пас, но он был заточен под долгую игру, а Брендану же были нужны более короткие и точные передачи и быстрые движения. Эта смена тактики выразилась и в подписании Джо Аллена из «Суонси».

Брендан описывал его как «Валлийского Хави». Это оказалось не совсем так, но Джо великолепно играл первые десять игр или около того, и я решил, что его трансфер был правильным решением. Брендан знал его очень хорошо по «Суонси», и на первых играх Джо был невероятным. Он очень хорошо контролировал мяч, вписывался в новую тактику тренера и в обороне тоже был невероятно хорош. Кроме того, он понимал, чего ждет тренер, пока Стиви и Джордан только подстраивались под его стиль.

Со временем привыкли и они. В случае с Джорданом это произошло в последнем сезоне. Он так сильно изменился. Возможно, раньше он слишком суетился, но он неглуп и многому научился у Брендана в первый год, хотя играл не так уж и часто. Уже в следующем сезоне Джо делал передачи всякий раз, когда видел возможность. Шло время, и он становился спокойнее, умнее. Он научился лучше понимать движения Дэниела, да и мои тоже, а игра в одно касание его устраивала. Еще он возмущался критикой: возможно, они раскрыли в нем часть личности, о которой мы не подозревали.

Брендан изменил его, он изменил нас всех.

Я вспоминал «Ливерпуль» Рафы Бенитеса: это была команда, сильная в защите и стремящаяся к прорыву, но я не воспринимал новый «Ливерпуль» как попытку восстановить былое величие, но скоро об этом стали поговаривать.

Я слышал, как фанаты обсуждали технику Рафа «пасуй и двигайся» – то, как играл великий «Ливерпуль» семидесятых и восьмидесятых.

С моей точки зрения, в Джо действительно было что-то от Хави. Не скажу, что мы играли как «Барселона», потому что невозможно повторить их скорость, контроль и технику передач того времени. Но в работе Брендана можно было увидеть испанское влияние. Его интересовала Испания, он учился там, и там он научился тому, что стало основой нашей игры: передачи, натиск, быстрые движения, стремление добежать до цели вместо ожидания, движение вглубь с широких позиций.

Конечно, все не так просто. Всегда приходится приспосабливать позаимствованное. Например, «Барселона» играла бы совсем по-другому в английской лиге. В Испании больше позволяют импровизировать. Защитники и полузащитники могут выходить вперед, но это отчасти потому, что им это позволяют. Противник будет атаковать по центру поля, но не более того. В Англии же противник давит агрессивнее, он гораздо настойчивее давит на тебя. «Барселоне» пришлось бы адаптироваться под новые условия. Точно так же, если бы вы поставили «Ливерпуль» в испанскую лигу, он играл бы совсем иначе. Когда мы видим, как испанская команда играет против английской, все становится ясно: да, виден натиск испанцев, но не такой интенсивный. Англичане же бегают больше, но не столь толково. Вообще англичане гораздо хуже организованы. Брендан же выделялся: его тактика была необычной, в то время как его противники мало внимания уделили этой стороне.

Брендан быстро показал, что он тоже может приспосабливаться. Происходили изменения в зависимости от противника. Если противники выставляли в нападении только одного игрока, то наш новый тренер оставлял в защите трех, а не четырех игроков и использовал защитников, чтобы сделать атаку шире и глубже. Он также знает, что важно уметь слышать игрока – как тому комфортнее играть, и в этом он исключителен.

«Ливерпуль» в надежных руках, пока во главе Брендан Роджерс. Его методы тренировок в мое время были впечатляющими, и я уверен, что те методы работы, которые я считаю такими эффективными, будут применяться и дальше. Все, что делает Брендан, направлено на улучшение механики игры и внесение корректив для предстоящего матча или выполнения определенной цели. Хотя не было никаких особенных инструкций, когда я шел на тренировку во вторник, я уже знал, что упражнения будут составлены с учетом следующей игры в выходные. Это могли быть небольшие упражнения, во время которых мы еще не могли разобраться, над чем мы работаем, но это всегда шло на пользу нашей игре на предстоящем матче. Если мы отрабатывали упражнения, в которых конусы стояли шире, чем обычно, мы догадывались, что на выходных он попросит нас играть на поле шире. Еще один пример: было упражнение, на котором четыре больших шеста соединялись линиями, и мы играли в три или четыре касания, при которых последний пас уходил игроку, который находился за пределами шестов, – значит, будет два форварда и два полузащитника, пасы будут идти следующим образом: раз, два, три, передача в разрез… Опять же он не говорил это явно, но повторение упражнения обычно происходило потому, что нам предстояло встретить защиту, продвигающуюся единой линией. Правильно исполни комбинацию, и ты выходишь один на один.

Он не повторял игрокам раз за разом о планах на игру – это может утомить, и игрок перегорит. Если бы на тренировке во вторник он начал рассказывать, как будет играть левый защитник противников, и не останавливался бы до пятницы, мы бы сошли с ума. Так мы не спеша тренировались, а ближе к игре, в четверг или в пятницу, он говорил: «Здесь их слабое место» или «Они уязвимы в этой области». Затем инструкции становились более точными: «Смотрите, если они двинутся сюда, то вы можете опередить их, если срежете угол»; «Они всегда держат линию, и мы легко сможем их обойти» или «Осторожнее с левым защитником, он медленно реагирует и не уходит вперед, не уходя в офсайд. Он выжидает и не подключается так быстро, как другие защитники».

Иногда наши тренировки еще больше зависели от противника. Когда мы вновь играли против Энди Кэрролла, Брендан заметил, что «Вест Хэм» часто пасуют крайнему защитнику, после делавшему косые передачи Энди. Поэтому на тренировке Мартин Келли притворялся Энди, выполняя его роль. Мы тренировались в соответствии с теми приемами, которые будет использовать соперник. Брендан не был склонен объяснять тактику игры противников, но разрабатывал конкретные упражнения, через которые его идея откладывалась у нас в памяти.

То же было и с нашей половиной поля. В зависимости от противника мы тренировали разные пробежки. Так, например, тренируясь против «Вест Хэма», мы знали, что двое их защитников справа – для нас слева – более медленные. Один из пасов, которые мы отрабатывали, был рассчитан на то, что мы перехватывали мяч на той стороне поля и вклинивались между двух защитников, зная, что я быстрее их и они не смогут ответить так же быстро. Можно было видеть, как я смещаюсь на фланг с центра, потому что я знал, что центральные защитники не хотят следовать за мной, но наверняка им придется это сделать. И Брендан даже не говорил: «Они медленные». Мы просто тренировали эти приемы: передача верхом на открытое пространство, обработка, поворот, удар, беги.

У нас всегда были просмотры видео перед игрой. В них нам показывали, как играет соперник и каковы его слабости. Видео были длительностью 10–15 минут – дольше было бы неэффективно, как мне кажется, – и в них мы смотрели, где защита держит линию, когда их изолируют по зонам или индивидуально или какой их крайний защитник реагировал медленнее всех. Тогда Брендан говорил: «Так, смотрите, этот держит свой участок, но крайний нападающий может обойти его здесь, и форвард пробежит так…»

Еще перед игрой мы всегда отрабатывали положение вне игры. Многие команды из Премьер-лиги оказывались к ним неподготовленными. Да, они были готовы к разыгранным сценариям, но к быстрому свободному выбросу мяча из «вне игры», обрывавшему их стратегию, – нет. Кроме Брендана, есть и другие тренеры, учившиеся в Испании и привозившие с собой новую тактику, так что все меняется. Но хорошо продуманные шаги всегда выручают команды из Англии, что в других лигах не сработало бы. Например, в одном из первых матчей под руководством Брендана мы играли на своем стадионе против «Манчестер Сити». У «Сити» была зона, в которой только два или три игрока шли опекать наших. У дальней штанги был тогдашний защитник «Манчестер Сити» Коло Туре. Себастьян Коатес был в зоне, сделал рывок к мячу, затем остановился, и Туре был изолирован, а Мартин Шкртел добрался до ворот без опеки и забил гол.

Для нападающего есть еще одна опасность – вратарь. Некоторые стоят на месте, другие выбегают за мячом, и ты об этом знаешь. В «Ливерпуле» я смотрел видео либо тренерский состав рассказывал мне, чего ждать. Хьюго Льорис всегда выходит из ворот: он очень, очень быстрый за пределами вратарской. Ты понимаешь, что нужно реагировать мгновенно: либо он перехватит у тебя мяч, либо ты перекинешь через него мяч и забьешь, потому что ты знаешь, что он точно выйдет из ворот. Льорис, конечно, очень хорош – иногда слишком самоуверен, но у него редчайшие ловкость и скорость реакции. Это один пример. Кроме него, есть вратари, которые выбегают и широко расставляют ноги, так что ты знаешь, что можно пробить между них.

Я всегда внимательно изучаю вратарей и обсуждаю их с товарищами по команде. Обычно я знаю, в какую сторону они предпочитают прыгать, знаю их скорость, знаю, смогу ли я подобраться близко или лучше держаться от него с мячом подальше. Есть вратари, про которых ты знаешь, что если сделаешь ложный выпад, они прыгнут. Про других знаешь, что можешь обманывать их сколько угодно – они не пошевельнутся, поэтому приходится идти до конца. Конечно, вратари тоже часто следят за мной, но во время игры это обычно остается на периферии сознания. Дело не в том, что ты блефуешь или делаешь двойной обман, – это может сработать при пенальти. Штука в том, что ты можешь раз за разом представлять, как забиваешь, можешь бесконечно это анализировать, но когда доходит до дела, можешь все равно этого не сделать. Тут все дело в интуиции. Тебе остается только держать мыслительный процесс в тонусе, чтобы предоставлять интуиции нужную информацию на подсознательном уровне – об изученном материале и о вратаре перед тобой.

***

Хотя работа с Бренданом была приятной, результаты были удручающими. В первый день мы проиграли «Вест Бром» со счетом 3: 0, допустив серьезные ошибки, несмотря на то что неплохо начали, и мы не выиграли ни одного из пяти первых матчей. Когда мы проиграли стартовый матч, мы уже думали: «Это будет проблемой». Затем была ничья 2: 2 против «Манчестер Сити»: мы проигрывали 1: 0, затем свели счет к 2: 1 в нашу пользу, но потом пропустили гол от Карлоса Тевеса за десять минут до окончания матча. Когда мы вели 2: 1, Мартин допустил ошибку, и они выравняли счет. Потом нас обыграли в домашнем матче игроки «Арсенала», а потом «Манчестер Сити» со счетом 2: 1 в «Энфилде». Джоньо Шелви удалили с поля незадолго до конца первого тайма. До тех пор мы думали, что мы сильнее: мы были агрессивнее и часто атаковали.

Несмотря на то что нас стало десять, Стиви забил гол и вывел нас вперед через минуту после перерыва. Для него это был особенно эмоциональный момент. Бобби Чарльтон и Ян Раш выпустили 69 воздушных шариков в память о Хилсброу в знак того, что, несмотря на соперничество в футболе, есть борьба за справедливость, объединяющая людей, – и когда Стиви забил мяч, он праздновал, показывая на небо, в память о двоюродном брате, погибшем во время трагедии в возрасте всего десяти лет. Однако нам было тяжело удержать преимущество командой всего из десяти человек. Рафаэль выравнял счет, а затем Робин ван Перси забил пенальти ближе к концу, и это было знаком того, что они будут впереди нас весь год. От сезона прошло всего пять недель, но уже тогда было эмоционально тяжело. Я вернулся домой с мыслью, что впереди нас ждет трудный путь; мой преждевременный оптимизм пошатнулся.

Иногда удача играет свою роль, и казалось, что мы ничего не добьемся. Бывает трудно убедить игроков в том, что изменить стиль может быть хорошим решением, и эта задача усложняется еще больше, если результаты оставляют желать лучшего. После игры с «Юнайтед» мы были восемнадцатыми. Мы не побеждали, и люди начали сравнивать результаты команды с результатами под руководством Роя Ходжсона. Мы играли хорошо, стиль был отличный, но результаты – плачевными, и это ставит под удар твою уверенность в подходе. Я был уверен, что в долгосрочной перспективе мы поймем, как его применять, что стиль, анализ и усердный труд окупятся, но неизбежно закрадывались сомнения. Ты думаешь: «Уфф, будет трудно». Нашей целью была Лига чемпионов, но она уже ускользнула от нас, когда мы только начали сезон.

Следующим был «Норвич Сити», который мы обыграли со счетом 5: 2 на «Кэрроу Роуд», а я забил хет-трик. Это был второй матч подряд на этом стадионе, когда я забивал 3 мяча. Говорят, что я хорош против них, и задаешься вопросом: «Почему я забиваю такие отличные голы против «Норвич», а не против «Сити», «Челси» или «МЮ»?» Я помню, в тот год я сделал блестящий удар по воротам «Арсенала», который срикошетил от штанги – не в последний раз, – и сразу же подумал: «Этот мяч залетел бы против “Норвич”». Голкипер «Норвич» Джон Радди, наверное, тоже думал: «Да, ты бы забил этот мяч против меня».

Один из игроков «Норвич» сказал мне кое-что в последний раз, когда мы играли, от чего я рассмеялся: «Сегодня ты с другом лицом к лицу».

Но Радди хороший вратарь, это не его вина. Мне просто везет против него. Он сам мне говорил: «Опять ты! Слушай, в следующий раз и не вздумай являться на матч, хорошо?»

Это правда просто удача. Я забил уже на второй минуте матча и сразу же подумал: «Ладно, на этот раз все по-другому. Сегодня все пройдет гладко». Когда я забил первый гол против «Норвич» в тот день, я даже неточно ударил по мячу, но тогда все поменялось, я почувствовал, как по мне разливается уверенность. «Ну, если уж этот влетел, то влетит все, что угодно».

Иногда это срабатывает против тебя, но может потребоваться самая мелочь, чтобы тебя взбудоражить. В следующем сезоне в матче против «Норвич» в декабре 2013-го первые 10 или 15 минут я играл отвратительно: я терял каждый мяч. В определенный момент я бежал на защитника, спотыкался, ошибался и снова терял мяч. Я сказал себе: «Луис, ты влип, если не можешь обойти защитника “Норвич”». Не то чтобы я думал, что они плохие игроки, скорее, они должны были быть в моей команде.

Я начал отчаиваться. Я так на себя злился. Тогда я забил дальний гол с центра, затем с угла, затем еще один, и еще. Четыре гола! Необъяснимо. Я даже играл не очень хорошо, но внезапно удача оказалась на моей стороне. Внезапно я стал неостановим.

Бывает, кажется, что каждый удар закончится голом, но потом начинаются проблемы, форварды отчаянно пытаются забить, хотя должны были бы остановиться. Ты доходишь до момента, когда задумываешься: «Какого черта со мной происходит?» Начинаешь искать решения. Меняешь привычки. Меняешь бутсы. Выходишь на поле в другом порядке. Тренируешься по-другому. И в то же время понимаешь, что проблема не в тренировках: нельзя прийти на матч после недели отличных тренировок с мыслью: «Я в отличной форме», потому что это не так. Я предпочел бы не забивать всю неделю и запастить голами перед важным матчем. Правда, что почти сразу на матче ты понимаешь, будешь ли ты играть хорошо, хотя иногда случалось, что тренер подзывал меня во время перерыва, говорил что-то, чтобы изменить те вещи, на которые я обращал внимание, мой стиль игры, или просто давал сигнал к действию, чтобы я начал играть лучше: «Что с тобой происходит?»

И тогда почти случайно несчастливая серия неожиданно обрывалась. Я пришел к пониманию, что лучшее, что я могу сделать, – это не искать способы прекратить этот порочный круг, он закончится сам по себе. Со временем я осознаю, что мне нужно быть спокойнее. Иногда интуиция говорит мне, что у меня будет трудный период, еще до того, как это поймут остальные: иногда я просто знаю. Полезнее это понимать, чем отчаянно гнаться за голом. Лучше забыть об этом и играть, наслаждаться игрой, а не забитыми мячами. Когда я уверен, я забью с такой позиции, с которой никогда не мог; когда у меня не получается забивать мячи и у меня слабые шансы на гол, я лучше поищу возможность для паса. Уж лучше так, чем полностью фокусироваться на голах. А иногда это проходит, и я понимаю: «Луис, теперь удача тебе улыбнется».

Игра с «Норвич» стала для нас переломным моментом, доказательством того, что мы развиваемся, и с тех пор наши ожидания только росли. Действительно: мы выиграли всего один мяч из следующих пяти, но мы также и не проигрывали, сыграв вничью с «Эвертоном» (2: 2) и «Челси» (1: 1).

Думаю, мне больше нравились матчи «Эвертон» – «Ливерпуль», чем «Ливерпуль» – «Эвертон»: атмосфера стадиона «Гудисон» меня взбудораживала. Болельщики были близко к полю, сильно шумели, и мне нравилось чувствовать, что они против нас. В тот день я забил тот гол, который отпраздновал «нырком» перед Дэвидом Мойесом, и Стиви подумал, что он устроит для меня следующий гол в добавочное время. Его свободный удар принял на голову Себастьян Коатес, а я забил мяч в сетку. Судье на линии потребовалось время, чтобы поднять флаг из-за офсайда, и прежде, чем мы опомнились, Стиви уже побежал праздновать к ливерпульским болельщикам. Он был спиной к судье, поэтому понятия не имел, что гол отменили. Мы были в ярости, но все равно нам было немного смешно.

***

Казалось, все налаживается, но нам было нужно что-то еще. Команда нуждалась в новых игроках, несмотря на подписание Фабио Борини из Рима. Я знал, что если меня травмируют или удалят с поля, то не будет никого, кто смог бы меня заменить, и то же самое касалось Джо Аллена. У нас были Сусо и Рахим Стерлинг, но оба были слишком молоды, и у тренера больше никого не было. Мы знали, что если на матче что-то пойдет не так, у нас не будет замен, и мы в любом случае не сможем внести корректировки – у нас просто было недостаточно игроков. Мы говорили об этом между собой, но не было необходимости говорить это тренеру. Он сам это прекрасно знал. На самом деле он даже об этом говорил. Он рассказал нам, что в январе к нам присоединятся новые партнеры. Но мы не знали, кто именно.

Когда подписали Дэниэла Старриджа и Филиппе Коутиньо, мы были на седьмом небе. Они были не просто хорошими игроками – они будто бы пришли с намерением: «Мы здесь, чтобы вам помочь». На тот момент у них тоже все шло не очень гладко в их предыдущих клубах, поэтому они намеревались улучшить ситуацию в «Ливерпуле», чтобы доказать всем, на что они способны. Кроме того, в них верил наш тренер. Брендан сразу ввел их в игру.

Первая игра Дэниэла была ничья в кубке FA против «Мэнсфилд Таун» в январе, и он забил в том матче. Мы выиграли 2: 1, и я тоже забил – своей рукой. Это произошло абсолютно случайно, но тогда было время, когда что бы необычное со мной ни происходило, это вызывало бурный резонанс. Мяч попал мне в руку. Это было не нарочно. Когда я забил, я думал, что гол не засчитают, пока не посмотрел на арбитра и не увидел, что он направляется обратно к средней линии. Честно говоря, я сразу подумал: «Ну вот, опять». Я уже предчувствовал, что люди будут на меня нападать.

Тренер противника Пол Кокс все понял; он описал игру рукой как «инстинктивную». Он знал, что я сделал это ненамеренно, и сказал, что сам бы праздновал, если бы один из его игроков забил подобный гол. Также он признал, что не в мои обязанности входило оспаривать гол. Это была работа арбитра.

Говорят, что я праздновал гол поцелуем своей руки, тем самым нанеся дополнительные оскорбления, но я всегда так праздную. Я помню, когда был мальчиком, я смотрел на футболистов со своими фирменными празднованиями: Клаудио «El Piojo» Лопес, Марсело Салас, Роналдо или Бебето. И ты можешь сказать себе: «Мне хотелось бы когда-то праздновать по-своему». В то время я был в Голландии, скучал в отеле команды «Аякса» и разговаривал с Софи по телефону: «Знаешь что? Я подумал и решил, что мне нужно праздновать по-своему». Моя собственная фишка. Будучи ребенком, я хотел праздновать как Марсело Салас, но я не хотел никого копировать. Я стоял перед зеркалом и думал: «Что бы мне сделать?» Тогда я начал вилять пальцами вверх-вниз и подумал: «Да, не так уж плохо». Это не было движением стрелка, я не пытался быть «El Pistolero» или что-то подобное, это было просто движение пальцев. Скорее танец, чем движение при выстреле. И Софи сказала: «Ну да, неплохо, кажется».

Позже пришла привычка целовать мое обручальное кольцо – это посвящалось Софи. Тогда родилась Дельфина, и теперь я целовал не только безымянный палец, но и запястье, где вытатуировано имя Дельфины. Некоторые болельщики высчитали, что Дельфина – это анаграмма «Энфилда», и это запомнилось, хотя я ничего такого не подразумевал – это была просто случайность.

Когда родился Бенжамин, я не хотел, чтобы у меня была еще одна татуировка на том же запястье, но я должен был сделать что-то для него, поэтому собирался нанести его имя на другое запястье. Тогда я понял, что если я так сделаю, то я буду праздновать каждый гол по пять минут. Поэтому я сделал татуировку на той же руке, где уже была Дельфи. Клянусь, в конечном счете я сделал так из-за того, как я праздную: я не мог сначала целовать безымянный, потом одно запястье, а потом другое. Все слишком выходило из-под контроля.

Но именно поэтому я тогда праздновал свой гол против «Мэнсфилд», а не потому, что я забил его рукой.

После победы над «Мэнсфилд» мы попали против «Олдхэм Атлетик». Впервые я стал капитаном «Ливерпуля». По правде говоря, я был удивлен. Поскольку я не очень хорошо говорю по-английски, моя кандидатура не казалась мне идеальной. Когда Брендан сказал, что я буду капитаном, я отыскал его и сказал, что предпочел бы, чтобы повязка досталась кому-нибудь другому. Я думал, что для этой роли лучше подходит Мартин Шкртел, но Брендан заявил, что таково было решение тренерского штаба, поэтому я с благодарностью ее принял. Моей первой задачей как капитана было увидеть Мартина и объяснить ему, что произошло, так как я не хотел, чтобы он чувствовал, что его права попраны, и потому, что, надо признаться, я думал, что он лучший кандидат на капитанство, чем я. Он сказал, что не имеет ничего против. Конечно, я хотел быть капитаном «Ливерпуля», просто я не хотел проявлять неуважение к своим партнерам, которые больше этого заслуживают. Это была честь для меня.

На поле повязка мало что меняет, но теперь на меня возложили некоторые задачи, и нужно было внести несколько изменений. Когда я был в «Аяксе», я играл со скатанными гетрами и выправленной футболкой, но все изменилось, когда я стал капитаном: я стал заправлять футболку и подтягивать гетры.

В «Ливерпуле» все было так же, и теперь, конечно, я должен был вести команду. Это та еще проблема для суеверного человека, который всегда уходит с поля последним.

Были и другие задачи, о которых мне не было известно. Я сидел в раздевалке «Олдхэма», слушал музыку в наушниках, и ассистент тренера Колин Паско подошел и сказал: «Луис, нам нужно встретиться с арбитром». Ты идешь, говоришь с капитаном команды-соперника, арбитр говорит вам, к какому времени вы должны стоять в «подтрибунке» в полной готовности, и просит тебя позаботиться о том, чтобы твои партнеры сняли с себя всю бижутерию и обмотали кольца.

В отличие от того, что происходило в Голландии, мне не приходилось говорить предматчевую речь или что-то в этом роде. Я бы умер от стыда. Я даже не знал, как сказать «орел» или «решка». К счастью, арбитр принес свою монетку, на которой с одной стороны было солнце, я знал это слово, поэтому выпалил: «Солнце!» Я не мог бы сказать что-то еще, и если бы со мной начали разговаривать, я бы оказался в затруднительном положении. У меня не было достаточных знаний английского. Я был на нервах.

Когда дело дошло до игры, это было ужасно: я не об этом мечтал, когда хотел стать капитаном «Ливерпуля». Когда ты играешь за команду нижнего дивизиона Кубка, всегда присутствует риск. Трудно отказаться от мысли, что ты победишь. Но тогда игра шла медленнее обычного, мне было холодно, и все это время уверенность нашего соперника росла. Мы проиграли со счетом 3: 2. Было отвратительно вылететь из кубка из-за «Олдхэм». Я начал игру как капитан и закончил поражением.

Но в целом мы развивались. Наши новички, Дэниэл Старридж и Филиппе Коутиньо, делали огромный вклад.

Филиппе был невероятным. Он полностью нас изменил. Именно он дал нам уверенность в том, что мы будем контролировать мяч благодаря его выдающейся технике. Ты знал, что он его не потеряет, знал, что он может вытворить с ним что-то эдакое, что всегда выберет нужный пас. Он быстро уставал в первых матчах, и его нужно было заменять, потому что он перешел к нам из лиги, в которой не такое высокое качество физической подготовки, и он играл не очень часто, но было очевидно с самого начала, что он был особенным. Он нас впечатлил с самого первого дня.

Со временем Дэниэл стал, возможно, моим лучшим партнером за всю карьеру. Я видел, как Дэниэл играет в «Челси», хотя, сказать по правде, я даже не знал, что он играл в «Манчестер Сити». Я также понятия не имел, что его отец тоже был футболистом. Но я наблюдал за его игрой, и он мне очень нравился. Я понимал, что он может положительно повлиять на клуб. Когда я наблюдал за ним на тренировках, я все больше ценил его способности. Я знал, что он был быстрым, но то, насколько быстро он мог завершить атаку, повергало меня в шок. Каждый мяч залетал в цель. Каждый раз. У него был талант, и «Ливерпуль» дал ему возможности и целостность, которой у него не было в «Челси». У него было стремление показать всем, на что он способен, если ему дадут такую возможность.

Когда я впервые поговорил с Дэниэлом в «Мелвуде», я был удивлен, потому что он сказал мне: «Вместе мы сможем сделать что-то великое». Это естественно: когда игроки чувствуют, что в команду вот-вот придет новый игрок, он будет конкурировать со всеми за место в команде, и я не исключение. Не исключением был и Дэниэл.

Новичку не пристало быть таким самоуверенным, как Дэниэл, и на мгновение я подумал: «Зачем этот парень мне это говорит?» Но с самого начала он видел это так, что мы будем в команде вместе. Дэниэл имел право беспокоиться, думая про себя: «Луис – девятка, у меня здесь мало шансов, так же, как это было в “Челси”». Возможно, он думал, что поначалу ему придется ждать своего шанса, а не играть со мной все время. И вначале все было действительно так. Но Брендан хотел, чтобы мы оба были в команде, и Дэниэл знал, что нам нужна его помощь. Мы тоже это знали.

Однако наш совместный выход в состав подразумевал изменения, и у меня не было полной уверенности в том, с чего начать. Брендан спросил, могу ли я отыграть несколько матчей слева или справа или даже как десятый номер. Думаю, я играл десяткой чаще, чем где бы то ни было еще, и это было сделано для того, чтобы мы могли играть одновременно. Когда Брендан впервые попросил меня об этом, часть меня дернулась: «Погоди-ка, я девятка». Но он с умом подошел к этому вопросу, сказав: «Луис, нам нужен еще один форвард, чтобы мы не полагались полностью на тебя, а также для того, чтобы попытаться раскрыть перед тобой пространство». Меня устроили его доводы, и вскоре я увидел, что это помогает и мне, и команде.

Не всегда все проходило гладко. И когда я сказал: «Я девятка», на самом деле частично была проблема в том, что не совсем. Сперва Брендан хотел, чтобы я больше времени проводил в штрафной, но это не сработало так, как он хотел, в основном потому, что я не всегда мог добраться до площадки вовремя или я недостаточно ограничивал свои движения в тех областях, которые должен был контролировать. Я не могу играть на одном месте. Он показывал мне видео, чтобы объяснить, каким образом мне нужно двигаться, и я понял, чего он от меня хочет; проблема была в том, что я сам по себе не подходил для такой игры. Я не могу просто стоять и ждать мяча. Мы создавали моменты, но я не был в штрафной, чтобы их реализовать.

Мы мало об этом говорили. По правде, я подозреваю, что Брендан просто устал рассказывать мне, каких маневров он от меня ждет и где я должен находиться, и видеть, что я не могу изменить свой стиль игры. Дело не в том, что я был упертый или игнорировал его, не в том, что я думал, что лучше знаю – хотя игроки часто так думают, – но в том, что мой стиль – это мой стиль, и моя природа брала верх. Я мог находиться там, где он хотел, в штрафной площади, по десять-пятнадцать минут, держа в голове его указания, но в следующие двадцать пять минут я откатывался обратно к своей старой позиции, потому что инстинкты давали о себе знать. Он повторял мне, что я не должен уходить так глубоко или идти на фланг, поскольку хотел, чтобы я был в области штрафной, и потому что если ты теряешь мяч так глубоко, это ставит команду под удар. Но для меня это было слишком сложно.

Когда пришел Дэниэл и стал играть на центре, а я на несколько матчей сместился в сторону, я увидел, что я могу приносить пользу команде, и это меня устраивало. Но я не мог играть как крайний нападающий, у меня все равно была тенденция смещаться в центр. Могу сыграть пару-тройку матчей на фланге, но на четвертый раз мне надоест. Я не стану играть там весь сезон, потому что это не мое место. Стиль Брендана эволюционировал благодаря его игрокам, и одним из них был я. Он хотел, чтобы его футболистам было комфортно на поле, и когда он увидел, что мне удобнее всего смещаться с центра налево и затем вглубь, он стал искать способы извлечь из этого выгоду и поставить меня в выигрышное положение.

Брендан также понимал, что однажды я не смогу сопроводить защитника, что я могу не среагировать достаточно быстро в зоне обороны, поэтому стал искать способы, как ввести и меня, и Дэниэла в игру так, чтобы нам обоим было комфортно. Иногда решения принимаются в пользу того, чтобы игроки были довольны, а не только для воплощения определенной тактической задумки. Тренерам приходится непросто.

Брендан нашел выход. Мы, конечно, научились некоторым его тактикам, но мы непроизвольно выходили из позиций, которые должны были занимать. В итоге мы отлично друг друга дополняли. Защитникам приходится несладко, когда против них два подвижных форварда. Если в команде есть кто-то вроде Дэниэла, кто быстр и хорошо реализует моменты, то это дает мне пространство для маневра, и наоборот. Тренеры соперников думали: «Нужно опекать Суареса», но это развязывало руки Дэниэлу; выход из ситуации был для них неочевиден.

Подозреваю, что люди сомневались, что это может сработать: «Конечно, они иногда будут обмениваться пасами, но в глубине души они эгоистичны». Вот что я вам скажу: все нападающие эгоистичны. Каждый из них. Я не знаю ни одного, который бы не был таким. Но это не плохо и это не проблема – команда может извлекать из этого выгоду. Когда я говорю, что форварды эгоистичны, я подразумеваю, что они и должны быть такими. Случалось, что щедрые нападающие упускали моменты именно из-за того, что хотели отдать пас, который им не следовало отдавать; вопрос в том, хочешь ли ты победить.

Конечно, случается, что ты споришь на поле, но часто это следствие того, как ты видишь ситуацию в пылу момента, и ты не всегда прав. Иногда ты делаешь рывок, кричишь, чтобы тебе отдали пас, и ты уверен, что ты свободен, но тем временем твой партнер, ведущий мяч, видит тебя и понимает: «На нем двое опекунов». Ты говоришь ему что-то, а люди думают, что ты ругаешься или что вы не ладите, но это не так – на самом деле ты просто думал, что видишь шанс для удара по воротам, а он его не разглядел. Потом ты смотришь запись по телевизору и понимаешь, что он был прав. Или он может извиниться за то, что принял неверное решение, и объяснить это тем, что подумал, что тебя опекают, когда он на тебя взглянул.

Тогда через три-четыре матча он дает тебе пас каждый раз, и ты думаешь: «Сегодня он пасует мне?» Конечно – каждый матч отличается от другого, меняются обстоятельства и свободные пространства. Он может ошибаться, но он принимает решение по верным причинам в любом случае. Ты тоже можешь ошибиться. В этот раз он увидел, что пас тебе – это хорошая идея, а в прошлый раз – нет. Вот и все. Люди могут подумать, что ты что-то говоришь или кричишь, что открыт для паса, даже ругаешься, и делают вывод, что у вас с ним напряженные отношения, но на самом деле это не так.

К концу сезона 2012/13 я забил 23 мяча в матчах лиги. Я даже не шучу. Нам обоим нравится забивать мячи, но ни один из нас не стремится стать звездой или лучшим бомбардиром. Эгоизм присущ футболу. Это стремление забивать голы в матче, стремление побеждать. Это ни в коем случае не про то, что ты хочешь стать круче кого-то еще. Дело в том, как мы играем, чувствуем, что помогаем команде, а не в том, как наращиваем количество голов ради статистики.

Единственный раз, когда меня беспокоила статистика, был в «Ливерпуле» во время финала Премьер-лиги в последнем сезоне против «Ньюкасла», матче, который станет моей последней игрой в этом клубе. Я знал, что я заработаю «Золотую бутсу», если забью пару голов. Я не был одержим набиранием очков и никогда не ставил свои приоритеты над интересами команды, но, сказать по правде, в тот день я думал об этом. Я знал, что это станет для меня и «Ливерпуля» ценной наградой. Я сообщил Стиви о том, что хотел бы забить пенальти, если будет такая возможность. Когда мы побеждали, а игроки сигнализировали нам о том, чтобы мы просто вели мяч, я говорил обратное. Я хотел, чтобы мы атаковали, наступали. Я завелся. Я кричал: «Нет, нет, в атаку!» Я хотел забить сам, но не меньше хотел победы для команды. Да, правда в том, что я постоянно думал о себе. Но это случилось лишь однажды в том финале; мой личный счет голов никогда не был для меня движущей силой в течение сезона.

Если бы я хотел забивать голы ради голов, я бы попросил Стиви уступить мне возможность бить пенальти гораздо раньше, чтобы установить рекорд. Но со мной раньше не происходило ничего подобного, и с Дэниэлом тоже. В феврале того сезона мы победили «Суонси» со счетом 4:0 и получили пенальти. Дэниэл спросил Стиви, можно ли ему подойти к точке – не потому, что он хотел забить гол сам, а потому что это был хороший способ прекратить серию неудач и вернуться в колею. Стиви уступил, и Дэниэл забил – еще один пример того, какой он капитан.

Что касается меня и Дэниэла, наше партнерство вышло столь удачным, что люди стали называть нас «SAS». Кстати говоря, я должен признаться: я знал, что «SAS» означает «Старридж и Суарес», но я понятия не имел, кто такие эти SAS на самом деле.

Игровой день

К концу моего пребывания в «Ливерпуле» этот ритуал уже прочно закрепился. В конце каждой игры физиотерапевты подходили к нам в раздевалке и давали нам смузи.

– Луис, тебе с каким вкусом? Шоколадным или фруктовым?

Они всегда спрашивали, а иногда я даже отвечал.

Иногда это был «шоколадный», а иногда «фруктовый».

Но мой ответ не имел значения, и это стало нашей игрой: они знали, что, какой бы вкус я ни назвал, коктейль окажется в мусорном ведре. В «Ливерпуле» особым способом готовят смузи, как и в других клубах, и я точно знаю, что в «Барселоне» тоже так делают. Они нужны для того, чтобы помочь нам восстановиться, и тренерский штаб делал попытку за попыткой в стремлении заставить меня их пить, но в конце концов они просто сдались. Буквально все, что я пью, – это вода. Много-много воды.

Все началось в Голландии, и с тех пор ничего не изменилось.

Частично из-за нервов. Во время подготовки к матчу я постоянно пью воду. У меня в руке всегда бутылка с водой. Физиотерапевты не могли поверить своим глазам, увидев, сколько я пью. Перед игрой я могу легко выпить четыре или пять литров воды. Учитывая все это и еще и матэ, я потребляю очень много жидкости. Во время игры ты обо всем забываешь, но после нее это как удар для меня, и я постоянно ношусь в туалет и обратно. Потом я встречаю жену и практически сразу, как только ее увижу, говорю: «Погоди-ка, мне нужно сбегать в туалет».

Через двадцать минут: «Минутку, только схожу кое-куда».

Это удобно, когда дело доходит до допинг-контроля после игры. Большинству игроков нужна вечность, чтобы выдавить из себя образец на анализ, но я готов предоставить его моментально.

Это выводит из себя Софи и веселит моих партнеров – если мы в автобусе или летим на самолете, я всегда мчусь в уборную. Они смотрят на меня и думают: «Что? Опять?»

Кроме того, я мало что ем. Ливерпульские физиотерапевты и тренерский штаб уругвайской сборной спрашивали у меня одно и то же: «Как ты можешь столько пить, никогда ничего не есть и бегать столько во время матчей?»

Если мы играем в 15.00, я встану в 9.30 или 10.00 и выпью целый калебас матэ – это полтора литра воды. Тогда я перехожу к небольшим бутылочкам воды плоть до самого матча – я выпиваю по пять-шесть штук за примерно два с половиной – три часа. Последнее, что мне нужно, – это большая порция спагетти поверх всего этого.

Если мы играем до полудня, я съем небольшой тост и запью его матэ на завтрак, но ничего больше. Я сижу и смотрю, как футболисты жадно засовывают в себя кучи спагетти в десять утра, и не понимаю, как они это делают. В час или два после полудня еще куда ни шло, но они-то делают это в десять. Я к этому даже не прикоснусь. И даже в обеденный перерыв я мало что ем: никакой пасты, никаких шейков, только вода и немного салата.

Все физиотерапевты, диетологи, тренеры всех рангов пытались заставить меня есть больше, но в этом нет смысла. Они не понимают, почему я не получаю мышечных травм. Это идет вразрез с представлениями науки, но со мной это работает. Я не против того, чтобы пить диетологические смузи после матчей, если это помогает тебе восстановиться, но каждый раз, когда я их пил, мне становилось не по себе.

По мне только вода: вода перед матчем, вода в перерыве, вода после второго тайма. Это стало привычкой. Ко мне подходят и спрашивают: «Шоколадный или фруктовый»? Они никогда не знают, что я отвечу. Но они всегда знают, чем все закончится. Физиотерапевты «Барселоны», вас предупредили…

7

Так близко

После финального свистка я не мог сдерживать слезы. Я натянул футболку на голову и хотел провалиться и исчезнуть.

Еще до того как Стивен Джеррард начал произносить свою речь, было видно, что он едва сдерживает слезы. Тогда мы в полной мере осознали и прочувствовали важность момента. Все было по-настоящему и очень эмоционально. Он не играл на камеру. На самом деле он даже пытался спрятать лицо, когда увидел наведенные на него телевизионные камеры. Это было 13 апреля 2014 года. Мы только что обыграли «Манчестер» со счетом 3: 2 и всерьез поверили в то, что сможем победить в Премьер-лиге. Стив собрал всех игроков в круг. Мы стояли на поле «Энфилда», обнявшись, совершенно обессиленные, но окрыленные, маленький кружок посреди торжествующих болельщиков и оглушительного шума. И тогда он произнес ту самую речь, от которой у меня и теперь мурашки.

Это было не в первый раз, когда его слова воздействовали на меня. Прошлым летом, когда я уже практически принял решение покинуть «Ливерпуль», именно разговор со Стивеном помог мне это решение изменить.

В плане личных достижений сезон 2012/13 был чрезвычайно хорош, не принимая во внимание того эпизода с «Челси». Я не знаю, что в тот момент происходило в моей голове, осмыслить все я смог только спустя время.

Для меня сезон закончился за пять игр до его официального окончания из-за дисквалификации, и мне казалось, что это знак того, что и мое пребывание в Англии должно подойти к концу. Даже политики, у которых, казалось бы, должны быть дела поважнее, охотно вступили в ряды порицающих мое поведение, и для меня это было уже слишком. Дэвид Кэмерон сказал, что я «подаю плохой пример молодежи». Если уж сам премьер-министр высказывается на тему твоего поведения, то, вероятно, и правда стоит задуматься о том, чтобы покинуть страну.

Мне казалось, что меня загнали в тупик и люди единогласно избрали меня своей мишенью. У каждого было свое мнение на мой счет, среди которых не было ни одного положительного. В этой атмосфере я задыхался и хотел уехать.

Желание уехать из Англии летом 2013 года стало результатом суммы различных факторов. В прошлом сезоне мы упустили шанс попасть в Лигу чемпионов, я получил дисквалификацию на 10 матчей за укус Бранислава Ивановича и снова стал «Врагом Номер Один». Я не мог спокойно выйти в парк со своей маленькой дочерью – папарацци преследовали меня и мою семью, куда бы я ни направлялся. Я думаю, большинство людей стремилось бы избавиться от такого количества негативного внимания. Ситуация мучила меня и портила жизнь людям, которых я больше всего люблю. Я не робот, у меня есть чувства. И в то время я большую часть времени чувствовал себя несчастным.

Я устал от бесконечных материалов обо мне в газетах. Устал от ярлыков вроде «Суарес такой-то» и «Суарес такой-то». Устал от повсеместного разглагольствования обо мне и моих действиях. Если молчал премьер-министр, то обо мне всенепременно высказывался менеджер той или иной команды. А я думал: «Это невыносимо. Мне необходимо вырваться отсюда». Я просто хотел уехать из Англии. Я думал, что в другом месте будет лучше Софи, детям и мне самому.

Я прекрасно осознавал, что тогда на поле совершил дурной поступок. Я принял наказание, принес свои извинения, но мои критики не унимались. Ситуация казалась мне безвыходной, я думал, что вернуться и снова начать играть в Англии практически невозможно. В том смятении, в котором я пребывал, единственным возможным решением виделся отъезд из Англии.

Мне еще не довелось поиграть в Лиге чемпионов. Приближался мой двадцать седьмой день рождения, а меня ожидал еще один сезон за бортом главного европейского чемпионата. Я знал, что, согласно одному из условий моего контракта, если «Ливерпуль» вылетает из Лиги чемпионов, я вправе рассматривать переход в другой клуб, при условии, что тот выплатит «Ливерпулю» отступные размером от 40 миллионов фунтов. Таким образом, причины для перехода в другой клуб у меня были, и было договорное право это сделать. И если слухи не врали, были и клубы, во мне заинтересованные. Перед моим агентом, Пере Гвардиолой, стояла задача изучить имеющиеся варианты. Задача была не из простых. Я был парнем, дисквалифицированным на десять матчей за укус игрока другой команды, а годом ранее еще и обвиненным в расизме. Я думаю, некоторые крупные клубы опасались, что я принесу им проблемы и подорву их репутацию. Какая-то часть меня кричала: «Оценивайте меня по тому, что я делаю на поле!», но ведь и инциденты с укусами происходили тоже на поле.

Были клубы, которые проявляли интерес, но лишь один из них официально сделал предложение, превышающее 40 млн фунтов. Это был «Арсенал».

Это ничуть не облегчало ситуацию, и чем больше я об этом всем рефлексировал, тем в большее смятение приходил. Но одна мысль оставалась неизменной: мне нужно уехать. Я хотел уехать, потому что я хотел уехать именно из Англии, и к этому примешивалась моя неудовлетворенность тем, что я не могу играть в матчах Лиги чемпионов. И тут на горизонте возник клуб, который состоит в Лиге чемпионов, но он тоже английский. Голова у меня шла кругом. Станет ли переход в «Арсенал» решением моих проблем или породит новые? Я не знал, что делать. Страдало качество тренировок, да и в эмоциональном плане я был изношен. Мне хотелось, чтобы люди поняли причину, по которой я хочу уехать, но вместо этого они воспринимали меня как алчного до денег игрока, лишенного чувства привязанности к своему клубу, что было в корне неверно.

Поскольку «Арсенал» оказался первым клубом, который всерьез рассматривал приобретение меня в команду, я начал размышлять о том, может ли переезд в другой город оказать такой же эффект, как переезд в другую страну. Я старался убедить себя в том, что игрокам проще добиться анонимности в Лондоне, а это как раз то, чего я хотел. Сейчас я не мог просто пройтись по улице или заглянуть в супермаркет и остаться незамеченным. Моя семья также находилась под давлением. Я сказал Пере, что переход в другой английский клуб мне не подходит. Слишком масштабным было моральное давление и внимание ко мне: три машины, набитые фотографами, преследовали меня и мою семью, когда мы выезжали из дома, и четыре, когда мы ехали домой. Если ты не можешь пройти в спокойствии по улице и нескольких шагов, самое время уехать. И в то же время я думал, что вариант с переездом в Лондон не стоит сбрасывать со счетов. Это крупный город, в котором можно затеряться и к тому же играть в футбол уровня Лиги чемпионов. В глубине души я этого не хотел, но старался убедить себя в том, что из этого что-то может получиться. Однако сомнения побеждали. Переход в «Арсенал» может и усугубить ситуацию. Помимо того, что я останусь в Англии, я еще и настрою против себя болельщиков «Ливерпуля». Я мог отвратить от себя единственную группу людей, которые были на моей стороне и чьей поддержке я безмерно благодарен.

Я никогда толком не задумывался о том, что было бы, прими «Ливерпуль» предложение «Арсенала». Стал бы я игроком «Арсенала»? Я бы жалел об этом решении. Причем я говорю это, закрывая глаза на то, как повернулась история – тогда я даже не мог знать, какой результат покажет «Ливерпуль» в сезоне 2013/14 без меня в своем составе и какой результат покажет «Арсенал» со мной. Но я точно знаю, что сожаления изъели бы меня изнутри, если бы я показался перед болельщиками «Ливерпуля» в форме команды соперника.

В пользу перехода в «Арсенал» говорила одна очень веская причина – это европейский уровень футбола, который команда показывала. Я пытался убедить себя, что это решит мои проблемы, в то время как настоящим решением было бы убраться от этого всего подальше. Я отчаянно искал выход, уверяя себя в том, что все что угодно будет лучше, чем есть сейчас. Мне нужно было что-то делать, но что именно, я не знал.

И как раз в этот момент вмешался Стивен Джеррард. Он убедил меня в том, что если я останусь в «Ливерпуле», мы снова попадем в Лигу чемпионов в следующем же сезоне. Но если я все же намерен покинуть «Ливерпуль», то делать это нужно только ради одного из крупнейших зарубежных клубов. Не нужно делать резких движений. Если я намерен уходить, необходимо все тщательно взвесить и сделать единственно правильный ход. Мы переписывались, пока я выступал за сборную Уругвая в Японии, а затем поговорили с глазу на глаз в «Мелвуде». До поездки в Японию я тренировался отдельно от основного состава «Ливерпуля», но не по своей инициативе. Я не пытался таким образом добиться выхода из «Ливерпуля», Стиви это знал. Он меня понимал.

Он посоветовал мне подождать. Было бессмысленно пропускать по всем прогнозам выдающийся для «Ливерпуля» сезон, поэтому я подумал своей игрой отблагодарить болельщиков за поддержку. К тому же если и уходить из команды, то только ради новых футбольных высот в другом клубе. После разговора со Стивеном в моей голове как будто что-то переключилось. Теперь я думал: «Я проделал такой путь, чтобы стать тем, кто я есть сейчас как игрок, не для того, чтобы разрушить все в один день из-за неправильного хода мысли и неверного поворота в карьере». Раньше мне казалось, что переезд – это единственное правильное решение, теперь я был уверен, что вовсе нет.

Футболисты меня поймут. Если игрок уходит в другую команду на лучших условиях, партнеры по команде обычно его поздравляют, поскольку знают, что это делается ради профессионального роста. Стиви знал, что я меньше всего хотел, чтобы партнеры по команде решили, что я недостаточно их уважаю. И при этом он откровенно сказал мне, что я тренируюсь не так, как раньше. Я принял его точку зрения, думаю, он был прав, и с этого момента решил выкладываться на тренировках больше, чем когда-либо прежде.

Был и еще один серьезный фактор, удержавший меня тогда от ухода из «Ливерпуля». Теперь, по прошествии времени, я за него благодарен, хотя тогда у меня были совершенно другие мысли на этот счет. С той же убежденностью, с которой Стиви отговаривал меня от ухода, «Ливерпуль» был не намерен меня отпустить. С самого начала руководство клуба было решительно настроено меня не выпустить. Клуб был непоколебим. Даже когда в частном порядке поступали неофициальные предложения, превышающие предложение «Арсенала», руководство недвусмысленно и публично заявляло, что каким бы ни был размер отступных за мой трансфер, они на него не согласятся.

Ранее у меня состоялась переписка по эсэмэс с президентом клуба Томом Вернером. Я собирался лично отправиться в Соединенные Штаты, чтобы объяснить свою позицию владельцам клуба, и получил такой ответ: «Луис, ты остаешься. Наша позиция полностью совпадает с тем, что озвучили Брендан и Иан Эйр: ты никуда не уйдешь. Мы не хотим тебя продавать».

Как только я озвучил свое намерение уйти и стало ясно, что я никуда не уйду, я оказался в трудной ситуации, в которой было только одно решение: стиснуть зубы и приготовиться к бою. Работать на износ на тренировках и бегать до полного изнеможения на поле. У меня никогда не было проблем с «Ливерпулем». Я не имел ничего против партнеров по команде или наших фанатов. Мне всего лишь хотелось очистить свою жизнь от давления и постоянного напряжения.

Шли месяцы, и я снова забивал голы, но меня по-прежнему тревожило то, что летом я произнес то, что произнес. Я продолжал чувствовать себя не в своей тарелке. С Бренданом мы практически не общались на протяжении всего сентября и октября. Общение было сведено к минимуму и касалось исключительно футбола. Я серьезно переживал то, что между нами произошло. Я был близок к отчаянию. Но когда следующим летом состоялся мой трансфер в другой клуб, все было совершенно иначе.

Брендан заявил, что я проявил неуважение к партнерам по команде, заявив во всеуслышание, что намерен покинуть «Ливерпуль». Думаю, если бы он сказал это лично мне, все было бы по-другому. Но он сказал это публично. В тот период мы мало с ним разговаривали, и меня сильно задело, что он решил обратиться ко мне через СМИ. Почему он просто не подошел ко мне и не сказал все то же самое мне в лицо? Он мог бы возразить: «А почему ты сказал журналистам то, что мог сказать мне с глазу на глаз?» Для меня разница заключалась в том, что и он, и клуб знали о моем настрое, прежде чем я вынес это на публику. Он должен был узнать первым, но я сделал публичное заявление только тогда, когда дошел до отчаяния, окончательно почувствовал себя загнанным в тупик и не видел другого пути.

Брендан знает, что такое быть игроком. Да и в качестве тренера он проделал такую же работу в желании развиваться и профессионально расти. Он прошел путь от «Суонси» до «Ливерпуля».

До инцидента с Ивановичем наши разговоры имели более неформальный характер: «Как семья? Как дела помимо футбола?» Но в течение первых месяцев сезона мы если и говорили, то исключительно об игре. Со временем в наших взаимоотношениях наметилась оттепель. В октябре состоялся разговор, который будто бы положил конец всей истории. Пора было забыть обиды и сосредоточиться на игре. Стремление забыть плохое и сосредоточиться на игре на благо «Ливерпуля» было осознанным. Я испытал настоящее облегчение. Новый виток в наших отношениях с клубом ознаменовался подписанием нового контракта. Я был счастлив. Я не хотел больше враждовать и бороться. И если я решу уходить, то все должно быть сделано как положено и за адекватные деньги. Так будет лучше для всех сторон.

Команда тоже была рада, что ситуация нормализовалась и я остаюсь. Мартин Шкртел продолжал подначивать меня: «Я все еще жду, чтобы ты извинился перед всеми в раздевалке».

Клуб больше, чем когда-либо, старался демонстрировать, как они ценят мою работу на поле. Однажды владелец клуба Джон Генри даже отдал в мое распоряжение свой личный самолет, чтобы я мог оперативно вернуться после игры в составе сборной Уругвая и успеть на матч с «Эвертоном». Этим поступком он проявил свое хорошее отношение ко мне. Прежде ни для одного из игроков такого не делали, и этот эпизод показал, насколько клуб ценил меня и мою способность восстанавливаться после передряг. Думаю, они заметили, что, несмотря на историю с дисквалификацией, моим желанием покинуть команду, злополучным интервью и всеми последовавшими за этим трудностями, я как и раньше был готов работать на полную выкладку, показывать хорошую игру и забивать голы. Думаю, они это ценили. И также я думаю, что они всегда это знали. И вероятно, это была одна из причин, по которой они были готовы до последнего удерживать меня в клубе. Они знали, что я никогда не халтурю и всегда выкладываюсь на сто процентов, поэтому если я перейду в другую команду, я сделаю все, чтобы вместе с ней выиграть.

Не в моем характере прекращать борьбу и складывать оружие. Помню, как я сказал Брендану, что мне некомфортно и если я останусь, то счастлив не буду. На что Брендан ответил: «Да, но я-то тебя знаю. Я знаю, как ты живешь».

Чуть позже в номере отеля я прокручивал в своей голове его слова и в какой-то момент осознал, что он имел в виду. Он понимал, что, несмотря на то что я хочу уйти, но буду вынужден остаться, я не создам ему ни малейшей проблемы.

Именно поэтому меня так задели слова некоторых бывших игроков «Ливерпуля», что будто бы у меня отсутствует чувство преданности своей команде. Я думал, что они должны меня понимать. Они прекрасно знают, что необходимо заботиться о своей семье, и также знали, насколько я был вымотан эмоционально. Сказать, что я не предан команде, можно было бы только в том случае, если бы я отказывался играть, симулировал травмы или же не выкладывался на сто процентов вместе с командой. В отсутствии преданности можно уличить лишь тех игроков, кто не бьется плечом к плечу с партнерами по команде и кто не болеет за свою команду. А это как раз то, в чем меня никак нельзя обвинить.

Я был в полном замешательстве: морально обессилен, в постоянном напряжении, почти в отчаянии, с ворохом конфликтующих между собой мыслей в голове. Я не понимал, как правильно поступить.

Теперь я уверен, что перейти в один из клубов прямых соперников «Ливерпуля» было бы ошибкой. Я бы утратил вернувшееся под конец сезона ощущение счастья, и это было бы ошибочно принятым решением. Я бы лишил своего сына гордого права родиться в Ливерпуле, я бы подвел людей, которые обо мне заботились, которые меня защищали, понимали и знали как никто другой. Я бы лишил себя радости осознания того, что я смог через это все пройти, доказать себе и другим, что я могу оправиться и вернуться в строй, что при моем участии «Ливерпуль» вернул себе место в Лиге чемпионов. На протяжении следующего сезона я был счастлив как на поле, так и вне его, и во многом это благодаря тому, что я остался в команде. Мне повезло, а ведь я мог все разрушить. В разговорах с Томом Вернером тот часто благодарил меня за то, что я сделал для клуба, и это много для меня значило. Он понял меня, а я, в свою очередь, понял и принял его позицию. В итоге я даже оказался за нее благодарен. Он и другие удержали меня от совершения ошибки. Слова капитана моей команды, нежелание клуба меня отпустить и перемены в ходе моих собственных мыслей в итоге привели к тому, что я остался в «Ливерпуле». И, как это хорошо понимал Брендан, я был намерен работать на полную мощность, полумеры для меня неприемлемы. Одним из главных чувств, ознаменовавших сезон 2013/14, было чувство облегчения. Я был так рад, что остался. И еще я был рад, что удалось сохранить отношения с теми, кто меня поддерживал. Даже в случае с фанатами, которых не так-то просто убедить в чем-либо, голы действовали как лучшее доказательство моей преданности. Думаю, они понимали, что у меня был период, когда мне было плохо, и теперь я хотел отблагодарить их за понимание. Теперь мы все были на подъеме.

***

Мы мечтали об этом и знали, что когда этот момент наступит, это будет великий день.

Помню, как я проснулся этим воскресным апрельским утром, посмотрел на часы и подумал: «Ну, уже скоро».

В этот день в Ливерпуле было особенно оживленно. Это можно было видеть, слышать, ощущать. Все происходящее в последние недели приближало нас к этому моменту, и тогда мы чувствовали, что этот момент определит итог сезона. Причем не только для нашей команды: некоторые наши болельщики говорили, что этого дня Ливерпуль ждал 20 лет. Что касается меня, я как будто смотрел на все со стороны. Сейчас мы были как никогда близки к славе. Мы одерживали победу за победой. Мы победили в девяти матчах Премьер-лиги подряд, и с каждой победой осознание реальности происходящего крепло и росло. Если мы выиграем и сегодня, то попадем в четверку лучших, а это все шансы взять Кубок чемпионов.

Так же были настроены и фанаты. За последние несколько недель я тысячу раз слышал: «Луис, мы должны выиграть лигу». После победы над «Сандерлендом» в конце марта болельщики начали выстраиваться вдоль дороги, ведущей к отелю и рядом с «Энфилдом». Раньше я не сталкивался с таким в Англии, и в дни перед матчем с «Манчестером», куда бы я ни шел, везде слышалось настойчивое требование фанатов: «Мы должны победить в воскресенье».

А я про себя думал: «Потише. Впереди еще четыре или пять игр».

Фанаты продолжали скандировать: «Мы станем чемпионами лиги! Мы станем чемпионами лиги! А вот теперь вы нам точно поверите: мы станем чемпионами!»

Нет, не нужно это петь. Не сейчас. Спойте что-нибудь другое. Пожалуйста.

Но все мы понимали их возбужденный настрой. Я и сам был фанатом, я смотрел матчи с участием «Насьоналя» с той же неподдельной страстью, с которой они смотрят матчи «Ливерпуля». Я сходил с ума, когда мы побеждали (да и когда проигрывали, тоже сходил с ума). Более того, мы не только понимали их возбуждение, мы начинали его перенимать. Это было неизбежно. А теперь-то вы нам верите? И мы начинали верить. Может быть, вероятно, мы и правда сможем выиграть в Лиге чемпионов. И когда мы обыграли «Манчестер» за четыре игры до финала Лиги чемпионов, я и правда поверил.

Титул чемпионов Премьер-лиги был на расстоянии вытянутой руки. Мы проделали огромный путь. Я старался гнать эти мысли, да и остальные не осмеливались их озвучивать из суеверных соображений. Но для всех было очевидно, что предстоящий матч будет знаменательным.

По мере того как автобус приближался к стадиону «Энфилд» в день матча, ему приходилось сбрасывать скорость из-за сгустившейся толпы фанатов. Их были тысячи, они выкрикивали речевки, размахивали флагами и шарфами. Среди них были и флаги Уругвая. Кто-то запускал петарды. Автобусу потребовалась целая вечность, чтобы пробраться сквозь толпу.

В салоне автобуса мы всеми силами старались отвлечься обычными доматчевыми занятиями, как и перед любым другим матчем. Я всегда возил с собой небольшую колонку, чтобы мы вчетвером-впятером могли послушать что-то из испанской и иногда даже уругвайской музыки. Громко я ее никогда не включал, потому что это не всем нравилось. За столом для четверых собирались Яго Аспас, Коутиньо и Луис Альберто. Дэнни Аггер подслушивал и смеялся, Стивен Джеррард сидел чуть дальше. Глен Джонсон и Дэниэл Старридж слушали что-то через наушники. За другим столиком ближе к началу автобуса традиционно располагались и болтали друг с другом Джон Фланаган, Джо Аллен, Мартин Келли и Джордан Хендерсон. А в самом начале автобуса сидел босс. Иногда кто-то из его ассистентов приносил нам iPad, чтобы показать какое-то видео. Периодически это были стандартные положения для меня или записи пенальти для Стивена.

В этот день все было иначе, несмотря на то что мы старались вести себя как обычно. Невозможно было игнорировать то, что происходило за пределами автобуса. Игроки извлекли наушники из ушей и снимали из автобуса происходящее на улице. Для большинства футболистов такой ажиотаж болельщиков служит серьезным источником мотивации. Но кого-то он и пугает, может возникнуть страх допустить какую-то ошибку. Но мы были готовы, потому спокойны.

Наконец мы стали выходить из автобуса. Сначала центральный вход, затем вперед по узкому коридору в раздевалку, которая организована более или менее в соответствии с расположением игроков на поле. Билл Шенкли придумал такую организацию, чтобы сблизить игроков, которые и на поле будут действовать рядом. После того как вы входите в небольшую дверь, слева от вас окажется вратарь Симон Мигнолет, потом Джонсон, потом Аггер, Шкртел, Коло, Джеррард, Хендерсон, Аллен… Мозес, Старридж. Защита, полузащита, нападение. Мы все были на своих стандартных позициях, но ощущения в тот день были совершенно другие.

Рядом со мной был Филипп Коутиньо, мы болтали. В свой двадцать один год он уже был выдающимся игроком: он делает передачу за долю секунды, так что у защитника просто нет времени отреагировать. Но когда он немного теряется, то остается без мяча. Я сказал ему, что ему не стоит переживать и накручивать себя. Мы с ним хорошие друзья, но раньше, бывало, ссорились на поле. В тот день я сказал ему, что ему не нужно никому ничего доказывать, ведь он и без этого является одним из лучших игроков в мире на этой позиции. Не отвлекайся, просто расслабься и играй.

Я разговаривал и с Рахимом Стерлингом. Если Рахим того хочет, он может быть лучшим в мире в игре один на один. Ему всего девятнадцать. Иногда его скорость и способности в игре один на один мешают команде, и ему еще предстоит научиться определять, когда лучше использовать серию коротких передач, а когда дриблинг. Несмотря на его выдающуюся скорость, иногда более эффективно прибегнуть к пасу в одно касание, чем вести мяч самому. Он постоянно совершенствуется, и матчи, подобные этому, ему в этом помогут. Стиви неоднократно с ним разговаривал, и он действительно слушает и впитывает информацию.

На самом деле я даже не знаю, почему я решил переговорить с ними в этот день. Я не считал себя лидером, но у меня был приличный опыт за плечами: в двадцать один год я играл в очень серьезных матчах за «Аякс», а также участвовал в чемпионате мира и Кубке Америки по футболу в составе сборной Уругвая. Я прекрасно помню, как это было, когда более опытный игрок подходил с советами к менее опытному, меня это успокаивало, особенно перед матчами, в которых многое стояло на кону. И теперь мне хотелось их успокоить и приободрить. Полагаю, я тогда на уровне ощущений понимал, что это будет необычный матч. Игроки моей команды знают, что если я выхожу из себя на поле, не стоит на это обращать внимания, так как я в любом случае с ними заодно и продолжу поддерживать их. У меня была эта поддержка, и мне хотелось, чтобы она была и у них.

Мы поговорили буквально перед самым началом игры. Вдохновляющие и ободряющие разговоры не стоит заводить перед разогревом, иначе запал и энергия могут преждевременно иссякнуть. Я не хочу сказать, что ребята вышли на поле особенно замотивированными благодаря тому, что я и Стиви им сказали, но в этом вопросе важна своевременность. Скажи слова напутствия в раздевалке прямо перед началом игры – и ровно с этими мыслями игрок выйдет на поле. Знаю это по себе, будучи молодым игроком в Уругвае я неоднократно получал слова напутствия от старших партнеров по команде – Диего Форлана или «Сумасшедшего» Абреу. И когда я после разговора с ними выходил на поле, мне казалось, я могу захватить весь этот мир.

Брендан Роджерс придумал очень необычный способ напутствия команды и последние три месяца его практиковал перед каждым матчем. Он связался с нашими матерями, с каждой по очереди, и попросил их написать несколько слов о своем сыне. Перед началом каждой игры, которая приближала нас к заветному титулу, он посвящал несколько минут до нашего выхода на поле прочтению послания матери одного из нас перед всей командой. Так что последние слова, которые мы слышали перед началом матча, исходили не от тренера, а от матери игрока.

Он никогда не говорил нам, чье именно послание он зачитывает. Сначала он читал его полностью, и затем он выбирал одну фразу, которая, по его ощущениям, должна была особенно тронуть каждого из нас, и повторял ее еще раз.

Чья-то мать, например, могла написать: «Мой сын мечтал играть в «Ливерпуле» с девяти лет, и вот он здесь» или «Оказавшись в Ливерпуле, я ощутила любовь, которую испытывают люди к моему сыну».

Иногда послание заканчивалось почти как вопрос из викторины: «Очередь чьей мамы на этой неделе?»

Иногда в тексте послания была очевидная подсказка, и можно было сразу догадаться, кто его написал. Если текст письма начинался со слов «Мой сын начал гонять мяч на улицах Бразилии, когда ему было…» или «Мой сын хотел стать вратарем с тех пор, как только научился ходить», отгадать было не сложно. В тот день, когда он зачитывал письмо моей мамы он начал со слов: «Сегодня я буду говорить по-испански», поэтому я предполагал, что это может быть именно ее письмо. Сначала он прочитал письмо по-испански, затем по-английски. Было невероятно трогательно слышать слова, которые она написала. А в конце он повторил фразу: «Теперь в каждом доме в Уругвае есть футболка “Ливерпуля”».

В первую неделю, когда Брендан протестировал на нас этот метод «мотивации от мамы», мы победили, поэтому практика прижилась. Тот день игры с «Манчестер Сити» не стал исключением, он читал письмо мамы Филиппе.

В тот день была важная дата – 25 лет со дня трагедии на «Хиллсборо», и все присутствующие на стадионе коллективно почтили память погибших болельщиков. Стоять в центре поля и наблюдать, как огромная мозаика с текстом «96, 25 лет» раскрывается над фанатами «Ливерпуля», а весь стадион замолчал (он не затих, а именно замолчал), – этот момент произвел на меня впечатление, которое сложно объяснить. Я неоднократно стоял здесь во время различных минут молчания, но прежде никогда не испытывал ничего подобного. Очень мощным переживанием было находиться в эпицентре этого момента. Атмосфера безмолвия погрузила меня в размышления. Я думал о людях, которые погибли в тот день, думал о тех, кто их знал и любил и с каким достоинством они хранят память о своих родных и борются за справедливость. Я думал о том, с каким уважением и трепетом английские болельщики относятся к этой дате – не уверен, что подобное можно было бы встретить где-то в другом месте.

После молчания раздался рев. Мы были готовы биться, и в тот день мы как будто сказали сами себе: «Мы должны показать, что такое «Ливерпуль», выиграв этот матч в память о трагедии 96-го года и для семей погибших, которые находятся здесь. Мы должны выиграть титул для них». Это был мощный сплав эмоций, возникших из-за этого молчания, шума толпы и чувства ответственности. Для кого-то начать игру после такого эмоционального момента сложно, напряжение может рассеять концентрацию на задаче, но лично мне это помогло предельно сосредоточиться.

Перед игрой я говорил с Филиппе, но оказалось, что в момент, когда я проговаривал особенно важные вещи, он меня не слушал. К счастью. Когда во втором тайме Венсан Компани неудачно вынес мяч из своей штрафной, Коутиньо его перехватил и ринулся в направлении штрафной, вместо того чтобы бежать к воротам. В первый момент я подумал, что он должен дать пас мне. Но к тому времени, когда я выкрикнул его имя, мяч был уже в сетке. Возникла мгновенная пауза, как будто он не сразу понял, что можно праздновать, и он тут же исчез под навалившимися на него товарищами по команде.

Гол случился в тот момент, когда игра у нас шла не очень хорошо и даже немного выходила из-под нашего контроля. «Сити» сравняли счет после того, как мы лидировали со счетом 2: 0, и у них было больше шансов на победу. Наш третий гол их заметно подкосил, так что у них уже практически не оставалось возможности ответить. Если бы сохранялся счет 2: 2 и их лидирующее положение на поле, как было до того, конечный результат мог бы выйти совсем другим. Думаю, они бы выиграли этот матч.

Теперь «Сити» проигрывал, гол Филиппе явно выбил у них почву из-под ног. Было видно, что они даже физически немного ослабли. В их игре начали преобладать длинные пасы, а мы тем временем сосредоточились на защите. Это все, что они могли теперь сделать.

Мы не собирались спешить и суетиться. В какой-то момент у меня с Самиром Насри и Давидом Силвой случилось разногласие: они хотели, чтобы я заработал для нас штрафной, но когда мы ведем с преимуществом всего в один мяч, я предпочитаю не делать резких движений. Если соперники сами создадут такую ситуацию, ладно. Я видел, что они хотят меня спровоцировать и, возможно, добиться моего удаления с поля, но я всего лишь ответил: «Нет, я добьюсь штрафного, когда я этого захочу, а не когда вы мне об этом говорите».

Но уже через 5 минут я получил предупреждение. Раньше это стало бы причиной для беспокойства, но я дорос до того уровня, когда научился более адекватно реагировать на такие ситуации. Иногда желтая карточка даже полезна, чтобы я остыл и сосредоточился. В этот раз я себя отлично контролировал.

На мой взгляд, гол, который забил Филиппе, по праву можно считать «голом сезона». Он даже не смотрел на мяч, но при этом так рассчитал траекторию, что блестяще пробил. Возможно, с точки зрения болельщиков или журналистов, наблюдающих за игрой, этот гол не был выдающимся, но если разобрать технику исполнения удара, которая далеко не так проста, как кажется, и если держать во внимании контекст матча, гол получился великолепный. Этот гол был лучшим в плане того, что он значил, результата, к которому он привел, да и просто потому, что это был гол. Благодаря ему мы и подобрались к чемпионству настолько близко.

Тогда нам казалось, что в этой игре проявилось то самое везение, необходимое для чемпионства. Мы думали: «Если уж мы выиграли сегодня, после совершенно патовой ситуации, на то должны быть причины». Преимущество нам дала и травма колена Венсана Компани, полученная им на субботней тренировке, а также травма Яя Туре, которая вынудила его уйти с поля. Компани, пожалуй, сильнейший защитник, с которым я сталкивался в Премьер-лиге. Он организует всю команду и является одним из лучших в мире игроков на этой позиции. Те, кто говорит, что хотят сражаться на поле с сильнейшими футболистами, лукавят. Я, например, хотел, чтобы его не было в строю «Сити». Как выяснилось, он играл вопреки травме, но нам повезло, он допустил ошибку.

После игры Брендан был немногословен и сдержан. Он отметил ту работу, которую мы проделали не только в этой игре, но и в трех предыдущих. Он сказал, что то, как мы играли, объясняет, почему мы находимся там, где мы есть. Несмотря на повышенное напряжение, мы собрались и показали качественную игру.

Некоторые люди, вспоминая тот эпизод, когда Стивен Джеррард собрал нас вместе, утверждают, что мы слишком рано начали праздновать еще не состоявшееся чемпионство, что мы были самодовольны и чересчур самоуверенны. Бред. Для меня удивительно, что кто-то так думает, учитывая то, что Стиви произнес на камеру: «Мы идем дальше».

Мы не были командой, которая решила, что чемпионство в кармане, мы были командой, которая сделала огромный шаг к чемпионству. Мы сами сделали победу возможной, победив одного из главных соперников. Теперь титул был достижим. Но предстояло еще много работы.

Смысл высказывания нашего капитана был однозначен: мы провернули колоссальную работу, но матч закончился, и впереди следующий. Да, это радостный момент, но теперь мы должны сконцентрироваться на подготовке к матчу с «Норвич Сити». Мы не планировали «застрять» на праздновании, нам нужно было именно «идти дальше».

Это был тот момент, когда мы думали, что сможем стать чемпионами лиги. И в следующем матче с «Норвич Сити» мы тоже одержали победу, несмотря на тяжелую борьбу. Мы были близки к поражению, но казалось, будто бы сама судьба ведет нас. Но тогда я даже не предполагал, какой жестокой она может быть.

***

С той точки поля, где я находился, все было видно как на ладони, в том числе и момент, когда все в одночасье рухнуло. Я видел, как Стиви поскользнулся, потерял мяч и тот попал прямиком под ноги Дембе Ба. Все, что можно было сделать в той ситуации, это молиться о том, чтобы каким-то чудом Саймон его вытащил. К несчастью, чуда не произошло.

Окажись я на месте Стиви, не знаю, смог ли бы я продолжить игру. Эмоционально это очень тяжело. Все последние недели было столько разговоров о нем, возлагалось столько ожиданий. В день двадцать пятой годовщины трагедии на «Хиллсборо», в которой погиб его брат, все только и говорили о том, что он уверенно ведет свою команду к чемпионству, которое может стать первым за более чем двадцать лет, и тут такое. Капитан команды, игрок, выступающий за «Ливерпуль» с юношеских лет, урожденный и убежденный ливерпулец, и именно ему выпала неудача допустить эту фатальную ошибку.

С самого моего прихода в «Ливерпуль» я увидел в Стивене Джеррарде кое-что, поразившее меня: его способность вызывать безграничное уважение всех вокруг, в том числе и юных футболистов, которые периодически участвовали в тренировках. Тот, кто терял владение мячом, должен был выйти в центр. Делая пас на Стиви, я всегда старался ударить по мячу чуть сильнее обычного, чтобы именно он вышел в центр. И что же происходило? Я делал передачу, он пропускал мяч, потому что я ударил слишком сильно, и я ждал, когда он выйдет в центр, а он ждал того же от меня. Он никогда на меня не злился, просто улыбался и спокойно просил кого-то из молодых футболистов рассудить спор: «О’кей, решать тебе: кто должен выйти в середину?» И каждый раз без исключения они указывали на меня. Это и есть уважение.

Стиви – спокойный капитан. Если он когда-то и кричал, то только когда был в бешенстве, и на это была объективная причина. Он никогда не повышает голос просто ради того, чтобы поорать. Он не относится к тому типу капитанов, которые любят разговаривать на повышенных тонах, за это я и другие игроки его и любим. Он никогда не будет выставлять тебя на посмешище перед всеми на поле, но если в перерыве между или после матча в раздевалке он что-то скажет тебе, ты будешь это внимательно слушать, потому что он знает, о чем говорит. Он умеет сохранять рассудок холодным, и за это я его уважаю. Ко всему прочему он чрезвычайно умный игрок. Прошлый сезон он отыграл не на своей позиции и сделал это очень здорово, но я не был удивлен. Никто, кроме него, не способен так тонко чувствовать игру.

И при этом ему не удалось взять чемпионский титул. А он его заслуживал. Стиви начал верить в возможность чемпионства, как и все мы. И теперь эта возможность ускользала на глазах, да еще и из-за его же досадной ошибки в матче против «Челси». Это жестокое испытание, которое тяжело перенести. Большей частью наших достижений мы были обязаны именно ему, он был душой команды, он задавал стандарт.

Я уверен, что если бы «Челси» не выиграли благодаря нашей ошибке, они бы не выиграли вообще. Но стоит только уступить им один гол, и отыграться практически невозможно.

В перерыве было сложно что-либо говорить Стиви, да и говорить-то было нечего. Мы все прекрасно понимали, что наша задача – смириться со случившимся, выйти на второй тайм и победить ради него. Мы на самом деле думали именно так, ведь он столько сделал для нас. Во втором тайме и мы, и он делали все возможное, чтобы отыграться. На протяжении сезона он периодически бил по воротам, но в этот второй тайм все было по-другому: он бил особенно много в попытках вытащить команду. Я не думаю, что так проявилась нервозность, как предположили некоторые люди. Скорее, дело было в тактике. Игроки «Челси» защищали свои ворота, и прорваться через них было практически невозможно. Единственным шансом забить гол было бить из-за штрафной, что Стив и пытался делать.

Мы играли не очень хорошо, но, честно говоря, я и не думаю, что мы могли бы сделать что-то иначе. Нас было всего десять, практически все они находились в пределах штрафной площадки. Мы могли бы попробовать серию коротких передач, чтобы попытаться сдвинуть их с занимаемой позиции и создать тем самым себе какое-то пространство для маневра, но тогда перед нами все время был бы кто-то из защиты. Это сложная ситуация, когда нет места для маневра.

Время неумолимо шло.

В начале игры мы вышли на поле, зная, что нам достаточно ничьей. Но, учитывая то, что матч проходил на «Энфилде» с его атмосферой, учитывая нашу победу в схватке с «Сити», мы хотели только победы. При этом мы понимали, что даже если будет ничья, по очкам мы будем все равно впереди турнирной таблицы. «Челси» выиграли матч, но я убежден, что если бы не этот случай, они бы не выиграли.

Мы не попали в ловушку, когда «Челси» заявляли, что им все равно. Жозе Моуриньо заявлял, что для них приоритет – играть в Лиге чемпионов, а игра в «Энфилде» практически ничего не значит. Мы слушали его высказывания и читали материалы в газетах, которые говорили, что «на поле выйдет команда детей» или «они позволят «Ливерпулю» выиграть», но никогда не верили в эти уловки. После матча с «Сити» Стиви сказал, что теперь мы должны достойно выступить против «Норвича», и мы знали, что теперь нам нужно биться с «Челси». Мы никогда не думали, что они сами протянут нам чемпионский титул. Все понимают, что начало матча часто бывает вялым, но при этом совершенно очевидно, что если бы они хотели выиграть чемпионский титул (а на тот момент все, видимо, забыли о том, что и у них есть на это шансы), им бы пришлось играть. Мне до сих пор непонятно, почему они старательно растрачивали время, понимая, что для них ничья означала бы поражение. Ничья устроила бы нас, но не их.

Это была некрасивая, тяжелая игра. Ни одному футболисту не нравится играть, когда другая команда окопалась рядом со своими воротами. Но это еще можно понять. Каждый тренер избирает тактику, которая ему подходит. Но я не люблю, когда начинают тянуть время с самого начала игры. Я задавался вопросом: «Зачем они это делают с первых же минут?»

Я даже спросил об этом одного из игроков «Челси». «А что ты от меня хочешь? Если он говорит играть именно так, я должен играть именно так», – такой ответ я получил. «Что я могу сделать? Если я не сделаю так, как он скажет, я не буду играть вообще. А как бы ты поступил на моем месте?»

Многие команды выбирают для себя стратегию игры в защиту, а затем в какой-то момент переходят в наступление. Это нормальная практика. Но то, как они тянули время, раздражало нас. Думаю, они пытались нас разозлить, и у них это получилось. «Ну же, разгоняйтесь». Нам не следовало поддаваться их провокации. Моуриньо отлично знал: если тянуть время с самого начала, соперник начнет раздражаться, играть более агрессивно и допускать ошибки. Они выбили нас из привычной колеи. И конечно, мы и предположить не могли, что Стив может поскользнуться. Как и они. Такие вещи вообще никто не может спланировать.

В период, когда победы следовали одна за другой, люди часто заводили разговор о чемпионстве в лиге, а я всегда говорил: «Шш, не говорите так, сглазите». Кстати, среди английских игроков я ни разу не слышал преждевременных разговоров о победе, а вот испаноговорящие игроки нашей команды периодически поддавались фантазиям о том, каким будет день, когда мы возьмем титул. Я же старался сдерживать их.

В подобных вещах я очень суеверен. В детстве в Уругвае, когда мне было 8 или 9 лет, я зашел в магазин по пути на игру. На сдачу мне дали пятидесятицентовую монетку, и я положил ее в носок. Она сползла вниз, и я ощущал ее ступней ноги. Игра началась, и я забил шесть или семь голов. Мы выиграли со счетом 9: 1. Поэтому та монетка оказалась в носке и на следующей неделе, и через неделю, и еще через неделю, пока однажды я не смог забить ни одного гола. После этого я не клал эту монету в носок.

Есть у меня и еще один пунктик: я люблю выходить на поле последним. Если этого не происходит, я уже выхожу взвинченным и злым даже до начала игры. Когда я впервые выходил на поле в составе «Ливерпуля», возникла проблема. Оказалось, у Пепе Рейны ровно такое же суеверие, как и у меня. Мы застряли в дверях раздевалки со словами: «После тебя», «Нет, после тебя».

Он раскусил меня довольно быстро: «Дружище, да ты, кажется, любишь быть последним, не так ли?»

После поражения в двух или трех играх подряд я решил попробовать обратное. Я выйду на поле последним, и посмотрим, как это скажется на нашей удаче. А если мы выиграем и я забью, то я, без сомнения, скажу Пепе, что удача от нас отвернулась, потому что я не выходил последним на поле.

Я не выношу сообщений с пожеланиями удачи перед игрой. Моя семья знает, что перед матчем нельзя мне звонить или писать. Если кто-то перед матчем скажет: «Луис, удачи!», а я после этого ударю по воротам и не забью, этот человек у меня будет ассоциироваться с проклятьем. И я ему обязательно скажу, чтобы не связывался со мной в день матча.

Но в один из дней после матча с «Норвичем» я (именно я, а не кто-то другой) нарушил собственное же правило. Я спросил Рэя Хьютона, намечается ли что-то в конце сезона. Будет ли какая-то вечеринка или прием?

Я никогда не говорил «когда мы выиграем в Лиге чемпионов», я всегда говорил «если мы выиграем». Причем этот вопрос я задавал исключительно в целях планирования собственного времени: по окончании сезона мы с Софи отправимся к ее семье в Барселону, а потом в Уругвай, и мне нужно заранее подобрать рейсы. И он ответил, что да, если это случится, мы как-то это отметим. Насколько я знаю, никто больше его об этом не спрашивал. Но я тем не менее спросил.

И в тот же момент я начал себя корить: «Какого черта нужно было задавать этот вопрос? Зачем?» Я всего лишь хотел продумать варианты рейсов, но страшно был зол на себя. Что я наделал? Во время игры с «Челси» этот вопрос снова возник в моей голове.

После игры с «Челси» титул выскользнул из наших рук, потому что даже если мы выиграем в последних двух матчах с нашим участием, а «Манчестер Сити» выиграет в своих, они, вероятнее всего, превзойдут нас по количеству голов. Но мы по-прежнему думали, что наши шансы на чемпионство еще довольно высоки. Нам казалось, что все зависит от нас.

Ничья 3:3 в матче против «Кристал Пэлас» подорвала наши позиции сильнее, чем поражение с «Челси». Возможно, потому что теперь наступила обреченность, возможно, потому что это просто произошло.

Команда уровня «Ливерпуля», с таким уровнем игры, в отсутствии объективных проблем, лидируя со счетом 3: 0, не могла допустить того, что случилось. Можно потерять преимущество в три гола, играя против «Челси», «Арсенала», «Манчестер Сити», но не против «Кристал Пэласа» и не при таком раскладе, когда мы настолько их опережали в турнирной таблице, а им в принципе не за что было биться. Это была наша ошибка. Это только на нашей совести.

При счете 3:0 мы продолжали бороться, мы хотели забивать еще. Когда я забил третий гол, я побежал в ворота за мячом. Мы поддались эйфории и решили, что нам нужно больше, еще больше голов. Теперь, во всяком случае, идея обойти «Манчестер Сити» по общему количеству голов казалась вполне реальной, и в наших головах крутилась одна мысль: голы, голы, голы. Атмосфера на трибунах была заразительной. Болельщики ревели и призывали нас идти вперед. На мгновение нам показалось, что у нас все получится.

Когда я думал об этом несколько дней спустя, я осознал, насколько глупы мы были в своих иллюзиях. Да, мы могли обойти «Сити» по количеству голов, но для этого должно было случиться чудо. С преимуществом 3:0 наше общее количество голов составляло 53 против 59 у «Сити». Даже если бы мы забили еще 3 мяча за последние 10 минут того матча, мы бы все равно отставали от них. При этом у нас оставалась всего одна игра, хотя у них их оставалось две. Это была невыполнимая задача. Сыграв вничью, мы окончательно проиграли битву за чемпионство.

Мы знали, что в случае победы над «Пэлас» «Сити» будет необходимо именно выиграть, а это поставило бы их в стрессовую ситуацию. Поражение в игре с «Челси» было трагичным, возможно, фатальным, потому что если бы мы выиграли или даже сыграли вничью, мы бы могли взять чемпионский титул, ведь мы были намерены обыграть «Пэлас», да и против «Ньюкасла» на домашнем стадионе мы имели отличные шансы. Но и проиграв в матче с «Челси», мы продолжали думать, что все еще может быть, ведь «Сити» может потерять очки в своих трех финальных играх, учитывая то, какое давление на них легло. Та ничья в «Пэлас» положила конец всем нашим иллюзиям. Дело даже не в количестве очков, а в том, что градус давления на «Сити» заметно снизился. Они могли сыграть вничью и все равно стать чемпионами.

От этого еще больнее. В некотором смысле, мне кажется, лучше проиграть Лигу чемпионов по количеству очков, чем по общему количеству голов. Если вы прошли групповой этап, не выиграть в Лиге чемпионов кажется неприемлемым. Впереди должен быть плей-офф, финальные матчи за титул чемпионов. Почему они должны стать чемпионами? Из-за небольшого перевеса в количестве голов? Ну уж нет. Давайте сыграем финальный матч. Если бы мы проиграли в финале по количеству голов, поражение было бы еще более драматичным.

Мы проиграли практически в шаге от заветного титула, но, несмотря на боль от поражения, было и то, чем мы могли гордиться. Это то, какую игру мы показывали на протяжении всего сезона: мы были командой, атакующей соперников. Но боль от этого не меньше. Помню, тогда, в игре против «Кристал Пэласа», я думал, что они не смогут сравнять счет, но когда они забили третий мяч в наши ворота, мне хотелось умереть.

После финального свистка я не мог сдерживать слезы. Я натянул футболку на голову и хотел провалиться и исчезнуть. Я знал, что рядом со мной Стиви и Глен. Я чувствовал и слышал их рядом с собой, но не видел их. Я также помню, что Коло подошел ко мне и увел с поля. Он вел меня и постоянно говорил со мной. В «Селхерст Парк» туннель, ведущий к раздевалкам, был в одной стороне поля, я же находился в прямо противоположной. Казалось, что мы идем туда целую вечность. Коло вел меня как слепого. Я не показывал лица из-за футболки, я не хотел, чтобы кто-то увидел, как я плачу. Слезы текли ручьями по моему лицу, и я не хотел, чтобы люди это видели.

Мне хотелось вытащить голову из футболки, надеть ее как положено и сказать: «Все нормально, я не плачу». Но я не мог. Мне мешала гордость. Я переживаю футбол совсем иначе, нежели большинство игроков. Немногие заметили, но когда в марте я забил гол в нашей игре с «Манчестер Юнайтед», в которой мы выиграли со счетом 3: 0, я тоже плакал. Мои слезы были вызваны эмоциями. Если вы посмотрите на фотографии с той игры, вы увидите мои красные от слез глаза.

Я всеми силами старался скрыть, насколько мне плохо, но все и так могли представить. Мои слезы скрывала футболка, но мое тело сотрясали рыдания.

Я был на таком взводе, что если бы я не прорыдался тогда, в «Пэласе», вполне вероятно, что эмоции нашли бы какой-то другой способ выйти наружу. Возможно, я мог сделать что-то, о чем потом бы жалел, сорвался и разбил бы что-то в раздевалке, например. Я никогда ничего не ломал, разве что мог со злости стукнуть по какому-то предмету. Но сильно.

В раздевалке стояла абсолютная тишина. Никто не произнес ни слова. Ни единого слова в течение по меньшей мере двадцати минут. Никто не шевелился, никто не разговаривал, никто ничего не делал. Мы просто сидели.

Первым тишину нарушил Коло. Такой уж он, это в его характере. По правде говоря, кто-то из команды наверняка думал: «Коло, да заткнись ты». Но он хотел поддержать всех нас, и я ему искренне благодарен за то, что он для меня сделал, как помог мне уйти с поля. Не так-то просто встретить игрока, который будет тебя поддерживать, как это делал он в тот день. И что особенно важно, его поддержка не кончилась, как только мы покинули поле, где нас все видели, он и в раздевалке все время был рядом, и в автобусе по пути назад он подошел проверить, как я, и посидел со мной немного.

Но утешения это не приносило.

В следующее воскресенье был день, когда мы могли бы стать чемпионами. Мы не предполагали, что «Сити» может выиграть титул, не то чтобы мы категорически отрицали такую возможность, просто не думали о таком развитии событий.

Столько лет все об этом мечтали, и мы никогда не могли представить, что будем так близки к заветному титулу. Тогда я еще не знал, что это был мой последний шанс выиграть Лигу чемпионов. Мы подобрались так близко к победе, чтобы так бездарно ее упустить. У нас был уникальный шанс, и когда в матче с «Пэлас» мы выпустили его из рук, я был опустошен. Обессилен и опустошен.

Друзья и герои

В моем доме в Уругвае среди старых фотографий и вырезок из газет на стене гордо висит футболка Стивена Джеррарда с его автографом. Черной ручкой он подписал ее словами «лучшему, с кем я играл». Читать такие слова в свой адрес от одного из величайших игроков в истории «Ливерпуля» было невероятно. Я помню, как, будучи подростком и играя за «Насьональ», я всегда играл за него в PlayStation и смотрел по телевизору, как он забивает голы, когда я играл за «Гронинген» и «Аякс».

Стиви не первый из моих кумиров, ставший впоследствии моим партнером по команде. Первым был Себастьян «Сумасшедший» Абреу из «Насьоналя», которым я восхищался, а затем однажды оказался с ним в одной раздевалке перед моим первым матчем в основном составе. Для молодого игрока, каким я тогда был, целеустремленного, но еще не уверенного в себе, было невероятно услышать, как мой кумир говорит мне, что я очень хорош на поле и обладаю нужным характером, необходимым для достижения успеха.

«Сумасшедший» для меня как отец в футболе. Легенда «Насьоналя» и всего Уругвая. Он был моим кумиром и примером для подражания. Благодаря ему я обрел веру в свои силы. А еще у него было отличное чувство юмора. Когда-то в начале моей карьеры я играл против Альваро «Тата» Гонсалеса, который был хорошим другом «Сумасшедшего». Это был один из лучших моих матчей, я забил гол, которым и сейчас горжусь. Длинный пас, я обхожу одного игрока, а Тата летит мне наперерез, чтобы перехватить мяч. Но я резко ухожу от него влево и забиваю. После игры я отправился в гости к «Сумасшедшему», он хотел поздравить меня. На тот момент он играл в мексиканском клубе. Внезапно пришел и Тата Гонсалес. Я не был с ним знаком лично, только по игре. Когда он зашел и увидел меня, в его взгляде читалось: «А этот что здесь делает?» А «Сумасшедший» сказал ему: «Я его пригласил, чтобы ты мог увидеть его лицо, ведь во время игры ты только и видел, что его спину».

Для молодого игрока внезапно оказаться в одной команде с Себастьяном Абреу было просто невероятно. Я болел за «Насьональ» с детства и даже представить не мог, что когда-то буду делить раздевалку с одним из величайших футболистов. Первое время я постоянно молчал и не мог заставить себя произнести хоть слово. Он «усыновил» меня. У меня сложились с ним очень теплые отношения, несмотря на то что я гораздо более застенчив, чем он, а теперь я еще и крестный отец одного из его детей. Он научил меня общаться с людьми. Он привил мне социальные навыки, которых мне недоставало. Он очень общительный человек, и все его обожают. Он был настоящим героем «Насьоналя», и тот факт, что я приобрел в его лице хорошего друга, является бесценным подарком, который дала мне карьера в футболе.

Чрезвычайно ценно, когда кто-то из игроков, которыми ты привык восхищаться, лидеров команды, принимают тебя. Помню, как я первый раз играл за сборную Уругвая в одном составе с Диего Форланом, и он спросил меня, нравится ли мне в Голландии. Это одна из самых значимых фигур в истории уругвайского футбола, и он спрашивал, как у меня дела!

И Диего, и «Сумасшедший» дали мне важный урок того, как нужно вести себя по отношению к партнерам по команде. Мне неприятно видеть, как некоторые состоявшиеся игроки высокомерно ведут себя в отношении молодых игроков, только что пришедших из молодежной команды. В Уругвае и Голландии я неоднократно наблюдал, как знаменитые игроки ставили себя выше других. Конечно, и я могу раздражаться на какого-нибудь семнадцатилетнего парня в процессе тренировки, но я никогда не позволю себе на него нападать. На поле нет места превосходству. Если парень пришел тренироваться вместе с командой первого эшелона, а с ним кто-то плохо обращается, мне хочется думать, что я всегда в таких случаях стараюсь его защитить от нападок других. Не потому что я такой хороший, а потому что так правильно, на мой взгляд. У меня нет времени на игроков, которые убеждены, что могут демонстрировать свое превосходство. Я боролся с этим в Уругвае и буду бороться в любом другом месте.

В отношении меня таких проявлений, как правило, не было, но когда они случались, я не реагировал на них. И в этом я вижу разницу между нами и новым поколением молодых футболистов: подростки сегодня не станут молчать, у них всегда наготове есть ответ. И когда они натыкаются на игроков постарше, которые не привыкли, что им отвечают, они начинают мучить молодежь на тренировке. Я неоднократно такое наблюдал. Огрызаться в ответ – плохое решение, лучше промолчать, но сделать так, чтобы впредь такое не повторялось.

В «Насьонале», например, старшие игроки по команде развлекались тем, что могли обрезать штаны новичка или выкинуть его одежду. Однажды выкинули и мои вещи, а в кармане лежал мой мобильный телефон. Тогда наличие собственного мобильного телефона казалось мне чем-то невероятным, а они его выкинули. Кто-то из игроков мог взять твою шляпу и положить ее на радиатор, чтобы она сгорела.

Я почти уверен, что теперь такие вещи уже не происходят, и, возможно, это как раз потому, что молодые игроки научились отвечать. Если это безобидная шутка – пусть. Ты выходишь на первую тренировку с командой, а они потом бреют тебе голову – о’кей, это часть футбольного посвящения. Но когда шутки превращаются в откровенную травлю, этого я не выношу.

Я старался помогать некоторым игрокам зарекомендовать себя в команде. Когда Николас Лодейро только пришел в «Аякс», он все время проводил на скамейке запасных. И я сказал Мартину Йолу, нашему тренеру в тот период: «Дай парню поиграть хоть немного». И Мартин ответил: «Конечно, без проблем». Я понимал, что стоит ему поиграть в команде 15–20 минут, и он будет абсолютно счастлив. Он приехал из Уругвая, а ему не давали играть. Я прекрасно понимал, через что ему приходится проходить. Команда показывала хорошую игру, и ему было важно стать частью этого. Более того, он обладал качествами, необходимыми для того, чтобы играть в «Аяксе». И я помог ему точно так же, как мне когда-то помог в «Гронингене» Бруно Сильва.

Первый, с кем я познакомился в «Ливерпуле», был Лукас Лейва, и он потрясающий друг. В «Ливерпуле» у нас сложился испаноговорящий костяк, и мы собирались вместе с нашими женами и подругами за пределами поля. Просто чтобы поужинать вместе и поиграть в «Монополию». Жульничал ли я? Бывало, но не могу сказать, что от этого был какой-то толк – жены оказались гораздо хитрее нас, и я не так уж часто выигрывал.

Но такие проявления дружбы за пределами поля скорее исключение. Сложно объяснить, почему в футболе сложно завести друзей, но я предполагаю, что сама игра накладывает отпечаток. Иногда твои партнеры по команде могут быть твоими главными соперниками, поэтому жизнь в футболе часто одинока. Я могу по пальцам рук пересчитать близких людей из футбольной сферы. У меня было и есть много отличных партнеров по команде, но найти настоящего, хорошего друга – задача не из легких. Нередки истории, когда твой близкий друг является таковым, пока у тебя все хорошо, но как только ситуация меняется на 180 градусов, этот же друг будет злорадствовать твоей неудаче с тем же энтузиазмом, с каким когда-то праздновал твой успех.

Строить отношения с людьми в футболе тяжело. Мы все конкурируем друг с другом в некотором роде, поэтому соперничество и зависть могут сыграть свою роль, но я бы не сказал, что меня можно уличить в зависти, и тем более я бы никогда не допустил того, чтобы моя личная дружба или отсутствие таковой сказались на взаимоотношениях с партнером по команде. Дружба может повлиять и на ваше взаимодействие в игре, иногда на подсознательном уровне. Представьте такую ситуацию: на поле три игрока: вы, ваш друг и просто партнер по команде. И тут ваш друг упускает в игре хорошую возможность. Вы скорее всего подумаете: «Эх, как обидно, что у него не получилось». Но если возможность упустит просто ваш партнер, с которым вы не близки, вы вряд ли за него станете переживать. Это понятная человеческая реакция. Иногда совершенно невозможно не перенести дружбу за пределы стадиона на поле, и это проявляется в таких вот незначительных моментах.

Мой опыт игры в Голландии и Англии показывает, что голландцы и англичане менее склонны общаться за пределами работы, чем аргентинцы или уругвайцы. По понятным причинам группы чаще образуются по принципу общего языка и культуры, но это не основополагающий принцип. На самом деле все значительно проще: в каждой команде есть те, с кем ты ладишь лучше и с кем хуже, и если вас объединяет не язык, то должно быть что-то еще.

Партнеры по команде не всегда становятся друзьями, но если вы сдружитесь, то это будет дружба на всю жизнь. А если ваш друг еще и ваш кумир – это вдвойне здорово.

8

Это был «Энфилд»

Мои партнеры выигрывали матчи и набирали все эти важные очки. И они могут продолжить без меня.

Нет слов, чтобы описать горькую радость от моего последнего сезона в «Ливерпуле», когда мы проиграли тем вечером «Челси» со счетом 0: 2. Я поехал в отель Grosvenor House Hotel, чтобы забрать награду, но единственная награда, которую я на самом деле желал, ускользнула у меня из-под носа.

Этот вечер должен был стать гордостью моей карьеры. И я должен был играть со своим капитаном Стивеном Джеррардом, но мне пришлось бороться одному.

Прошлым летом, когда я говорил, что хочу покинуть клуб, когда я метался и не знал, куда обратиться, никто не дал мне лучшего совета, чем Стиви. Он больше других повлиял на мое решение остаться на еще один сезон. Теперь я ехал забирать награду игроку года по версии футболистов ПФА. Он должен был быть рядом со мной, но он не смог. И я хорошо понимал почему.

Мы были в раздевалке «Энфилда», думая о последствиях поражения от «Челси». Это был грустный день, но в тот день была церемония. Я спросил его: «Нам переодеться в костюмы или идти в обычной одежде?»

Стиви ответил: «У меня ничего нет».

Мы проиграли матч, в котором нам нужна была всего лишь ничья, но он допустил ту самую ошибку. Я не виню его – не виню за ошибку и за то, что он не хотел идти на церемонию. Я понимал его, потому что сам не хотел идти.

Все было готово. Наши вещи перенесли в автобус, который должен был довезти нас в аэропорт. Ботинки начищены, а костюмы висят на борту самолета. Нужен был кто-то, кто пойдет и приведет за собой остальную команду. Все мы должны были идти вместе: Стиви, Рахим, Дэниэл, я и тренер, но до самолета добрался лишь я один.

Я понимал, что должен показаться из уважения к игрокам, которые за меня голосовали. Я не знал этого на тот момент, но это был мой последний сезон в Премьер-лиге, и, несмотря на все трудности, я могу честно сказать, что по большей части я находил в ней море удовольствия. Это замечательная лига с тем стилем футбола, который подходит мне больше всего. Стать лучшим игроком чего бы то ни было – огромная честь для меня.

Это была зловещая поездка с Бренданом, несколькими руководителями и Софи. Большую часть пути мы провели в тишине. У нас было столько надежд еще утром, а теперь мы словно оцепенели.

Но когда я добрался до отеля, я стал искать программку со списком игроков, которые были представлены к этой награде ранее, и я начал догадываться, насколько это исключительная привилегия. Чувство «какого черта я тут делаю» начало стихать. Теперь я был горд тем, что я здесь нахожусь; горд, что я в списке среди таких футболистов, людей, которые вошли в историю Англии.

Софи сказала мне: «Подумай, почему ты здесь. Это важное достижение, и многие игроки мечтают оказаться на твоем месте». А я подумал: «А она права». Многие игроки хотели бы получить эту награду. Я голосовал за Яя Туре в своей категории и за Люка Шоу, который шел после Эдена Хазарда, как за лучшего молодого игрока – оба они были бы достойными победителями. Я подумал обо всех игроках в сезоне и о решении, что я был лучшим в Премьер-лиге. Я чувствовал гордость.

Футболисты всегда благодарят своих партнеров за такие награды, но моя благодарность была особенно искренней. Я вспомнил тот разговор со Стиви перед началом сезона и как он заставил меня поверить в то, что мы сможем пройти в Лигу чемпионов. «Тоттэнхем» потерял Гарета Бэйла, а мы знали, что он был стержнем команды. Они подписали новых игроков, но всегда требуется время на то, чтобы привыкнуть к Премьер-лиге. Мы знали, что если «Арсенал» не примет новых игроков, то они продолжат прозябать на тех же строчках, и мы сможем с ними соревноваться. У «Манчестер Юнайтед» был новый тренер. Мы были уверены, что «Манчестер Сити» и «Челси» станут лидерами, но другие соперники теперь были в зоне нашей досягаемости.

Конечно, даже Стиви не мог представить, насколько хорошо пройдет сезон. Целью было прорваться в четверку лидеров, и мы с этим справились. В предыдущем сезоне мы были седьмыми, сражаясь за титул, проиграв всего одну игру из последних девятнадцати. На двадцать пятую годовщину Хиллсборо мы почти что одержали победу в чемпионате.

Я закончил сезон с чувством, что мы сможем добиться того же еще раз. То, что клуб снова был в Лиге чемпионов после стольких лет, было просто замечательно. Я знаю, что некоторые игроки были подавлены, потому они не очень много играли и даже подумывали, что пора двигаться дальше. Я общался с некоторыми из них и пытался убедить, что сейчас худшее время, чтобы покинуть клуб, особенно для тех, кто долгое время провел в «Ливерпуле», пережив трудные времена, когда клуб оказывался седьмым или восьмым и даже не сражался за что-то. По возвращении в Лигу чемпионов будет новый оборот игроков; будет больше матчей, и те же самые игроки не смогут играть каждую неделю. Тогда я не мог знать, что именно я стану одним из тех, кого отговаривал.

Надеюсь, что те великие футболисты, которых я покинул, продолжат двигать клуб вперед. Такая близкая победа в лиге в этом сезоне должна мотивировать поднажать. Несмотря на великую историю, в последнее время «Ливерпулю» было тяжело привлекать новых игроков, учитывая, что они не входили в Лигу чемпионов. В том сезоне мы упустили Мохамеда Салаха и Виллиана – обоих «Челси». Но теперь с перспективой снова играть в Лиге чемпионов, учитывая богатую историю, сила привлекательности клуба должна быть больше, чем когда-либо.

Должно пройти время, прежде чем клуб сможет двигаться вперед и понять, что нет смысла излишне анализировать предыдущий сезон. Упущенный чемпионский титул, когда он был так близко, – это очень больно, но совершенно мучительно думать «если бы мы победили здесь» или «если бы мы забили гол там». В этом нет никакого смысла, потому что если ты обращаешься таким образом к каким-то из матчей, ты должен сделать то же самое и с остальными играми. Ты возвращаешься к самому первому матчу и думаешь, что если бы Симон Миньоле не спас ворота в том пенальти против «Сток Сити», то мы бы так не сражались восемь месяцев спустя. Или если бы «Сандерленд» не победил «Челси» и ему не выпал «Манчестер Сити», то мы бы вообще не боролись за титул. Но мы боролись. Мы сражались всю дорогу до самого финиша.

Когда меня спрашивают: «Что было бы, если бы ты играл в каждом матче?», я обычно отвечаю: «Мы бы выиграли по количеству голов». В наших первых трех матчах мы победили «Сток», «Астон Вилла» и «Манчестер Юнайтед», но во всех трех со счетом 1: 0. Я шучу, конечно. Но все эти «если» и «но» не приводят ни к чему хорошему. Было тяжело смотреть те матчи в самом начале сезона, когда я был дисквалифицирован, но мы победили в большинстве из них, и команда играла превосходно. Не думаю, что все сильно бы изменилось. Футболист может выиграть матч или несколько, но лигу выигрывает команда. «Ливерпуль» – команда. Мои партнеры выигрывали матчи и набирали все эти важные очки. И они могут продолжить без меня.

По окончании сезона был командный ужин после финального матча с женами и семьями всего тренерского штаба. Брендан произнес речь, в которой он поздравлял нас с отличным проведением кампании. Мы должны гордиться тем, чего добились, говорил он нам. И несмотря на всю нашу боль, мы гордились. В спорте тебя учат тому, что первый – значит лучший, а второй – значит ничто. Но когда ты из ничего добираешься до второго места, все иначе.

Как повторял мне мой уругвайский тренер Оскар Табарес: «Победы не всегда подразумевают награду. Цель – это путь к ней». Кроме того, мы начали сезон с целью и добились ее. Мы знали, чего мы достигли. «Ливерпуль» вернулся в Лигу чемпионов. В этом смысле сезон был невероятно успешным.

Я вылетел на чемпионат мира, зная, что Рахим Стерлинг и Джордан Хендерсон тоже будут здесь. Их сезоны тоже были знаком того, как хорошо мы отыграли. Некоторые говорят, что годом ранее они были не так уж хороши, но оба они оказались в английской команде, которая ехала в Бразилию. Я позаботился о том, чтобы позвонить обоим и поздравить с тем, что они вошли в команду. Они заслуживали этого не только как футболисты, но еще и потому что они были просто хорошими людьми, и я безмерно счастлив за них.

Глен Джонсон и Дэниэл Старридж ждали меня в Сан-Паулу. По итогам жеребьевки Англия попала в ту же группу, что и Уругвай. Это дало мне шанс обменяться футболками со Стиви, который сыграл огромную роль в том, что я остался в клубе, пообещав мне, что мы вернемся в Лигу чемпионов. Он был верен своему слову. Настолько верен, что мы почти победили в лиге.

Предматчевая речь Брендана перед последней игрой сезона в основном крутилась вокруг того, что он хочет должным образом попрощаться с болельщиками. Мы сделали это, победив «Ньюкасл» на «Энфилде», а затем вернулись на поле после игры. Это был волнующий круг почета, но не настолько эмоциональный, как если бы я знал, что это последнее, что я сделаю в клубе.

Я закончил сезон с 31 голом, этого было достаточно, чтобы получить «Золотую бутсу». Болельщики «Ливерпуля» приветствовали меня с «бутсой» так, будто она настолько же ценна, как и их ливерпульская ежегодная награда лучшему игроку сезона, «Золотая самба». Я выигрывал ее уже второй год подряд. Их поддержка всегда была потрясающей. Я буду скучать по их песне «Luis Suárez – I just can’t get enough», и больше всего – по тому чувству, которое я испытывал, выходя из крошечной раздевалки и занимая свое место в узкой «подтрибунке» под табличкой «This Is Anfield», зная, что в любую минуту я услышу один из самых выдающихся гимнов в футболе: «You’ll Never Walk Alone». Эти болельщики всегда делали все, чтобы мне не приходилось быть одному, и моим единственным желанием было покинуть их, оставив титул чемпиона, который они заслуживали.

Тренеры

Я понимаю тренеров.

Время от времени.

Их работа, должно быть, очень трудная. Всю неделю ты работаешь над подготовкой к матчу, проигрываешь, и у тебя даже нет времени, чтобы об этом погоревать, зализать раны, подвести итоги или сбежать от поражения, ища укрытия в семье. А если ты выигрываешь, то у тебя нет времени насладиться победой. Ты немедленно начинаешь готовиться к следующему матчу. Ты сразу же снова начинаешь смотреть видео, планировать, пытаясь выработать самый лучший способ прийти к победе.

У футболиста бывает три-четыре дня перерыва между матчами, когда он может расслабиться, остыть, отключиться… или поныть по поводу тренера. Игроки много говорят о тренерах, и мы говорим разные вещи. Но потом ты думаешь: «Нет, нет, как я мог такое о нем сказать? Это неправда». Иногда нам трудно и даже тошно от тренеров, это правда. Обычно такое бывает, когда ты чем-то взвинчен, и тогда ты даешь волю критике. Позже ты вспоминаешь это и думаешь: «Как я мог такое сказать?» В иных случаях мы остаемся равнодушными. Тренер получает по первое число, а мы просто идем дальше.

Тренерам приходится с этим справляться. Иногда они принимают решения, которые не только радуют игроков, но и улучшают команду. Как игрок, ты смотришь на это и думаешь: «Почему он вводит этого парня в игру?» Ты никогда не скажешь такого тренеру, но это все равно вертится в голове. Представьте, что вы тренер: у вас два игрока, которые любят играть на одной и той же позиции, оба они забивают голы, один получил травму, а второй, занимающий место предшественника, забивает голы, и тогда возвращается старый, и что делать? Он пропускал матчи только из-за травмы, это не его вина, и он забивал в ворота. Но теперь у вас двое таких игроков. Нужно найти способ ввести в игру их обоих. Возможно, вам понадобится полностью изменить состав команды, чтобы встроить их как следует. Тренер должен думать: «Мне придется выкинуть кого-то, чтобы выпустить его на поле… а он разозлится».

Нет, это совсем не просто. И я совершенно точно уверен, что я никогда не стану тренером. Думаю, настанет время, когда я захочу просто убраться. Атмосфера, обстановка, в которой живут футболисты, очень сложная. Если ты выходишь из футбола в конце своей карьеры, думаю, очень трудно вернуться назад. А если продолжаешь заниматься футболом, то тебя окружает игра, агенты, с которыми бывает тяжело, постоянная конкуренция, как внутренняя, так и внешняя, давление и чужие интересы. Что еще хуже, как тренер ты должен со всем этим управляться и поддерживать баланс. Когда я перестану играть, думаю, я хочу уйти из футбола, по крайней мере с этого начать. Уже сейчас я предпочитаю находиться дома. Собрания игроков убивают меня. Я предпочел бы быть со своей семьей. После стольких лет путешествий, отелей, матчей я не захочу снова к этому возвращаться. Если мой друг станет тренером и захочет, чтобы я был ассистентом или что-то в этом духе, тогда может быть. Говорят, что ассистент – это мозг команды…

9

Англия, моя Англия

Ты всегда хочешь большего. Так всегда было с Уругваем, и так всегда было со мной.

Уолтеру Феррейра диагностировали рак в январе 2014-го, когда ему было 62 года. Он страдал от лимфомы Ходжкина и был вынужден уйти с любимой работы, чтобы противостоять болезни. Химиотерапия измучила его, у него стали выпадать волосы; он все еще боролся с раком летом 2014-го, когда полетел в Бразилию на чемпионат мира. Мы полетели 9 июня, всего через две недели после его последнего сеанса химиотерапии, и врачи были против его перелета вплоть до момента шестью днями ранее. Ему еще не дали отбой, и ему нужно было продолжать лечиться в Бразилии: на самом деле за день до нашего первого матча анализ крови показал низкий уровень эритроцитов. Это были тяжелые дни. Но он был с нами. И вместо того чтобы переживать за себя, он переживал за нас.

Уолтер был физиотерапевтом в «Насьонале» так долго, что никто уже и не помнит, сколько. Мы впервые там встретились десять лет назад. Каждый игрок проходил с ним реабилитацию, и ему не было равных. Его прозвище «Святые Руки». Уолтер был с уругвайской сборной целую четверть века. Из-за рака он больше не мог быть официальным членом штаба, но он поднялся на борт самолета со всеми нами, и каждый из нас был счастлив его видеть. Он был здесь ради меня, а я – благодаря ему.

Когда в конце сезона лиги мне сказали, что у меня в колене травма мениска, я точно знал одно: я хочу, чтобы мне помог Уолтер. Я даже мысли не допускал, что пропущу чемпионат мира, и он мне не позволил. Уолтер присматривал за мной с самого первого дня, и однажды, перед самым турниром, и я спросил его: «Уолтер, ты поедешь со мной? Потому что если нет, то и я не поеду. Я верю в тебя. Я не уверен, что справлюсь без тебя».

Он подумал и в итоге согласился.

День, когда меня оперировали, был невероятным. По чистой случайности хирург, который меня оперировал, был братом Энцо Франческоли, одного из величайших футболистов в истории Уругвая. Операция, по его словам, прошла успешно, но все же оставались некоторые сомнения. До чемпионата мира оставалось меньше месяца. Я выкатился из больницы на коляске, и меня встретило столько народу, что мне пришлось продираться через толпу к машине «Скорой помощи», которая в итоге отвезла меня домой. Возле моего дома за пределами Монтевидео меня тоже ждали люди – болельщики, доброжелатели и журналисты. Они ждали и ждали меня со своими камерами на холоде. Не уверен, что они думали, что я выйду на улицу и дам им интервью.

Расположение и забота были изумительными, их дополняло то, насколько значимым событием был ЧМ-2014 для Уругвая. Я прилетел сюда из «Ливерпуля», и здесь чемпионат мира казался мне гораздо более значительным, чем он был в Англии, – он затмевал здесь все остальное. Повсюду были флаги и баннеры. На каждом канале крутилась тема чемпионата мира. В каждой рекламе – тоже. Люди говорили о судьбе команд, все были одержимы чемпионатом. Мы направлялись обратно в Бразилию, где наша страна пережила величайший момент в своей истории футбола, победив хозяев в финале 1950 года. Каждый мечтал о том, чтобы это повторилось. Прошлое никуда не исчезает даже для тех, кто слишком молод, чтобы об этом помнить. Мы будто рождались уже с этим знанием. И мы знали, что Бразилия не хочет с нами столкнуться: в нас было что-то, что их беспокоило, будто бы и для них прошлое никуда не исчезло. На проспекте Авенида Бразил в Монтевидео с тех пор изменили все номера домов так, что теперь каждое здание шло под номером 1950.

Уругвай ждал этого момента больше пятидесяти лет. Никто не говорил ни о чем другом, и казалось, что все только и говорят о моей травме. Казалось, я был в самом центре этого события; каждый день были новые подробности. Я постоянно слушал истории о мениске. С тех пор, как я получил травму мениска, каждый стал врачом или физиотерапевтом. У каждого был свой диагноз и прогноз. Рассказывали, что у меня разрушено все колено и крестообразная связка. Это было глупо, правда. Ожидания были очень большими, а СМИ отчаялись в попытках узнать, что же на самом деле происходит. Нам приходилось тренироваться вдали от объективов камер, потому что мы знали, что в один прекрасный день они скажут: «Сейчас он чеканит мяч, но он все еще выглядит неважно». А потом скажут: «Суарес бегает!» Они могут нагнетать обстановку и даже производить ложные представления о происходящем.

Я видел статьи, в которых было сказано, будто я договорился с некоторыми игроками «Ливерпуля», что я точно буду готов к игре против Англии, хотя на самом деле я не говорил ничего подобного. Все, что я сказал, было: «Увидимся на чемпионате». Но казалось, будто все одержимы интерпретациями каждого моего чиха.

Однажды я поехал в «Complejo Celeste», тренировочный лагерь Уругвая в пригороде Монтевидео, чтобы встретиться и пообедать с остальными игроками. Я еще не мог с ними тренироваться, но мне хотелось быть частью команды. Я чувствовал себя оторванным и хотел проводить с ними время, успокоиться самому и помочь успокоиться им. На следующий день газеты пестрели фотографиями того, как я там «нормально хожу». Но фотография была сделана два года назад. Они меня не видели. Если бы видели, то они бы знали, что на самом деле я хромал.

Все спрашивали одно и то же: «Суарес поправится?» И я задавался тем же вопросом. Тогда я, возможно, не осознавал этого, и на поверхности я был сильным и уверенным, но напряжение нагнеталось все сильнее с каждым днем.

Ожидания были огромными, нарастала ответственность – игроки знали, что наши болельщики были уверены в нашей победе на чемпионате. И несмотря на то, что мы хотели вступить в соревнование тихо и скромно, мы были убеждены, что это будет замечательный чемпионат мира. Мы далеко продвинулись в Южной Африке в 2010-м, а спустя четыре года стали лучшей командой; мы не хотели, чтобы нас запомнили по прошлому чемпионату, а хотели отметиться в нынешнем. Наше поколение действительно могло оставить след в истории. Казалось, это уникальная возможность. Атмосфера единства команды, бывшая четыре года назад, теперь была сильна как никогда. Мы чувствовали себя настоящими претендентами. Это был именно тот чемпионат мира. У нас была команда, которая могла дать отпор остальным. Все было замечательно, кроме моего колена.

После долгих лет неудач сборной на международной арене Оскар Табарес все изменил. Маэстро стал главным тренером национальной сборной в 2006 году. Он написал работу о состоянии футбола в Уругвае, и она стала ориентиром для нас и футбольной ассоциации, которому мы скрупулезно следовали. Он изменил совершенно все, начиная с молодежной команды и заканчивая основным составом сборной. Он заслуживает целой главы, посвященной лично ему в истории уругвайского футбола, потому что именно он все расставил на свои места во всей системе, координировал все с тренерами и прокладывал путь, по которому следовали остальные. Это касается не только старшей команды: они приложил руку к успеху юношеских команд до 17 и до 20, каждая из которых добралась до финала чемпионата мира в 2009 и 2013 годах соответственно. Это было нечто большее, чем просто футбольный проект, – это была философия, метод бытия.

Он провел нас в полуфинал чемпионата мира в 2010 году и к победе на Кубке Америки в Аргентине в 2011-м. ЧМ-2014 в Бразилии казался кульминацией его карьеры.

Маэстро не любит дурную дисциплину. Он всегда был очень строг по поводу того, как мы себя ведем и как мы должны играть. Это была одна из вещей, изменившихся под его влиянием. Он хотел, чтобы мы не теряли боевой дух, разделяющий нас, но хотел, чтобы мы направили его в нужное русло. Табарес постоянно настаивал на том, что нам необходим контроль. Долгие годы Уругвай страдал от того, что игроков удаляли с поля за агрессивное поведение, и ему это не нравилось – а когда ему что-то не нравится, он это ясно дает понять. Он всегда отличался прямотой, честностью и своевременностью.

Со временем мы научились лучше его понимать, научились, как нам себя вести и играть. Он всегда очень хорошо к нам относился; он знал, что нам нужно, и всегда нас поддерживал. Его работа отражена в моей карьере: он очень, очень важен для меня; он наставлял меня на правильный путь и сражался за меня. Это сделало еще тяжелее тот момент, когда я его подвел.

Казалось, что пришло наше время, и мое в том числе. Я знал, что это был мой чемпионат мира: из-за возраста, из-за ожиданий, из-за того, как я играл в предыдущем сезоне в «Ливерпуле». Это было самым болезненным в последствиях нашего матча с Италией: это было наше время. Но что было, то прошло. Вы могли видеть, насколько сильно команда была подавлена после моей дисквалификации за укус Джорджо Кьеллини. Им было хуже некуда. Никто не хотел этого говорить, но это было видно. Нам всем было больно и обидно, не только мне. Если бы это была дисквалификация на пять или десять матчей, то ладно. Но из-за того, как это произошло, из-за резонанса, последствий, из-за того, как меня выставили из отеля сборной и выгнали с чемпионата мира, это причинило боль команде. И причинило боль мне. Меня заставили оставить их одних. Им все еще нужно было играть в чемпионате мира, но все говорили лишь обо мне одном.

Я находился дома в Монтевидео после своего удаления с чемпионата мира и смотрел пресс-конференцию по телевизору, на которой Табарес объявлял, что оставляет пост в Стратегическом комитете ФИФА в мою поддержку. С момента игры против Италии я находился в депрессии. Я был в шоке и оцепенении. Меня захлестнуло уныние. Я смотрел на него, и по моему лицу снова потекли слезы. Я не мог поверить, что он делает это ради меня. Эта пресс-конференция была проведена до игры, и единственный, о ком он говорил, – это я. Он защищал меня. Это разбило мне сердце. Видеть, как сильно он меня любит, видеть, что происходит и каковы последствия того, что я натворил, – это выматывало мне душу. Я чувствовал свой долг перед ним, чувствовал благодарность за его поддержку и ужасную печаль по поводу своего поступка.

Мои партнеры тоже меня поддерживали. Я написал им всем и поблагодарил их за то, что они на моей стороне, но в целом мне было нечего им сказать. Я вышел на балкон своего дома, чтобы поблагодарить людей, собравшихся здесь ради меня. Некоторые считали, что это было ошибкой, что таким образом я попал в центр всеобщего внимания, но мои намерения были прямо противоположными. Была холодная зима, а они долго стояли на улице. Я хотел поблагодарить их, но на самом деле я желал, чтобы они меня забыли и вернулись к нашей национальной сборной – чтобы они их подбадривали криками, а не сокрушались от того, что я не с ними. Уругвай одержал важную победу и выбил из чемпионата Колумбию, и впереди была Бразилия. Матч против Бразилии в Бразилии – снова, спустя шестьдесят лет. Но для меня все кончилось. Мне было очень жаль.

Никто из моих партнеров не винил меня, но я уверен, что они задавались вопросом: «Зачем?» Практически все в Уругвае поддерживали меня, но некоторые винили меня в том, что мы вылетели из турнира, и это было особенно больно. Я был опустошен. Это было несправедливо по отношению к моим партнерам, и все, кто меня знает, понимают, что я прошел, чтобы быть вместе с ними. Я отчаянно стремился на чемпионат мира. Я люблю Уругвай. Я рисковал своей карьерой. Я мог ухудшить состояние своего колена и остаться вне игры на 4–5 месяцев. Если бы с ним что-то случилось, кто знает, что было бы дальше. Даже когда колено пошло на поправку, я все равно не знал, что принесет следующий день. Если бы оно опухло, то все было бы кончено.

С виду могло показаться, что я настроен позитивно и готов к чемпионату. Я никогда не жаловался по поводу операции. Я уверенно говорил, что буду на чемпионате, и благодаря Уолтеру я убедил себя в том, что действительно на него попаду. Я подавлял страх, чтобы он не вырвался наружу. Жена говорила мне, что не знала, что я такой сильный. Я сказал себе, что все так и должно быть. Травмы колена – это не только вопрос физического состояния, хотя это и важно, но и вопрос психологии. Если ты думаешь: «О, нет, я не справлюсь», «Не могу терпеть», «Как больно», «Я никогда не пойду на поправку», то становится только тяжелее. С самого начала моя задача была мне ясна: быть сильным эмоционально и физически.

Будучи ребенком 12–13 лет, я попал в несчастный случай: мою ступню переехала машина. Я сломал пятую плюсневую кость и даже этого не понял. Мне наложили гипс, но я продолжил играть в школьном дворе. Когда пришло время снимать гипс, оказалось, что пятка протерта до дыр, и врач был в бешенстве. Еще через неделю я участвовал в настоящем матче. В итоге у меня была куча травм, порезов и царапин, но я продолжал играть через боль. Боль редко влияет на то, как ты играешь. Я был неразрушим; меня никто не мог остановить. Я отчаянно желал играть в футбол, невзирая ни на что. Уолтер сказал, что со мной все нормально. Врачи, проводившие операцию, и доктора Барселоны, с которыми я успел пообщаться, говорили, что обычно подобные травмы означают, что футболисту нельзя играть два месяца. Но я играл против Англии ровно через четыре недели после операции.

В первые несколько дней я просто сидел дома, не напрягая колено. Я даже не мог поднять детей или поиграть с ними. Все носились вокруг меня. Мне пришлось сидеть с ногой на диване. Я чувствовал себя глупо. Но скоро мы приступили к реабилитации, и тогда боль стала неотступной. Целью были чемпионат мира и Англия. Все это значило для меня очень многое.

Основной задачей было быстрое восстановление силы квадрицепсов, и из-за этого мне приходилось выкладываться по полной. Часть оборудования была установлена дома; реабилитация проходила двадцать четыре часа в сутки. Уолтер дал мне уверенность и развеял мои страхи. Я боялся перейти к следующему этапу, но он меня заставил. Я говорил ему, что боюсь, но он повторял:

«Оставь костыли… Иди!»

«Нет, Уолтер…»

«Выброси их!»

Он на меня нападал, подгонял. Он заставил меня сделать следующий шаг. Уолтер быстро избавил меня от костылей, и с каждым новым шагом я все больше убеждался, что со мной все будет в порядке.

Он говорил: «Нет-нет, с квадрицепсом все в порядке… Лучше, чем вчера. Ты справишься».

А через несколько дней признавал:

«По правде говоря, твои квадрицепсы внушали опасения на прошлой неделе. Они были ни к черту».

«Но ты сказал…»

«Я сказал это, чтобы тебя мотивировать, чтобы ты начал двигаться. Твои ноги в ужасном состоянии. Но теперь с ними и правда все в порядке».

Каждый день утром и днем мы с Софи проделывали путь из дома в пригороде Монтевидео в Прадо, где жил Уолтер. Он был слишком болен, чтобы выходить из дома. И мы с Уолтером работали без продыху. По три тренировки ежедневно. Каждый день начинался и заканчивался одинаково: с огромным пакетом со льдом, примотанным к моему колену.

Ливерпульские доктора говорили: «Не торопись, будь осторожен, не усердствуй… есть риск, что появятся осложнения». Уолтер просто говорил: «Продолжай работать».

И когда ливерпульские доктора нанесли мне визит на чемпионате мира, они были поражены тем, насколько поправилось мое колено, как увеличилась амплитуда движений, и тем, что оно не опухло. Они подумали, что это невероятно, сколько работы мы провели к тому моменту и какую нагрузку я давал на колено. Их информировали обо всем, что мы делаем, им отсылали рентгеновские снимки и тренировочный план, но, конечно, они были заинтересованы и никак не могли ожидать такого стремительного прогресса. Работа Уолтера была невероятной, это было чудо.

Каждый день Софи проводила часы с Кармен, женой Уолтера. Кармен всегда говорила, что это идет на пользу и мужу: у него было предназначение, цель, что-то, что захватывало Уолтера в его собственной борьбе. Ему становилось лучше, мы боролись вместе. «Сейчас, с Луисом, он сильнее», – говорила Кармен.

Мы с Уолтером много разговаривали. Я спрашивал его, как он себя чувствует. Тогда у него были длинные волосы, он съедал все до крошки. Теперь он почти ничего не ест, и почти все его волосы выпали. Но тогда ему было лучше, и он ни разу не проявил нерешительности. У него стойкий характер, он решителен и целеустремлен. Помогать людям поправляться – это то, что он делает лучше всего, и это помогало ему улучшать и свое состояние. А когда пришло время, он приехал в Бразилию. Я думал про себя: «Луис, все усилия, которые прикладывает Уолтер, его борьба, его болезнь… Он борется за свое здоровье, но он приехал в Бразилию, и он здесь ради тебя».

Он всегда был оптимистичен.

Каждый раз я спрашивал его:

«Уолтер, я успею к чемпионату мира?»

«Да, успеешь. Вот увидишь».

***

Это была последняя часть первого матча Уругвая. Происходящее не сулило ничего хорошего еще с того момента, как таможенники конфисковали командные запасы нашей любимой вареной сгущенки – 120 килограммов – по прибытии в Бразилию. Теперь мы еще и проигрывали Коста-Рике, и я все больше и больше заводился. Я был почти готов самостоятельно добраться до резервного судьи и сделать замену. На это было трудно смотреть. Я чувствовал, что наша победа уже ускользала от нас, а говорили, что этот матч будет «простым». Я всегда настаивал на том, что матч ни в коем случае не будет простым, но никак не ожидал, что будет настолько тяжело: если мы не побеждали в этой игре, нам придется победить Англию и Италию. Казалось, уже наступило дополнительное время, и против нас две сильнейшие команды. Нам нужно было этого избежать. Я вышел размяться, но я так и порывался дернуться обратно к скамейке и сказать: «Маэстро, я выхожу на поле». Я отчаянно желал играть. У Маэстро был другой план.

Я всегда знал это. На мгновение меня охватила злоба. Но я знал, что на самом деле не выйду на поле. У Табареса не было планов на меня, в том числе чтобы я сидел в запасе, о чем он мне уже говорил. В итоге он включил меня в состав команды на тот матч только для того, чтобы я сидел на скамейке запасных и пугал своим видом Коста-Рику. Это также позволило мне чувствовать себя частью команды после почти полной изоляции в течение целого месяца. Но я не был готов. По правде говоря, я не был готов отыграть и пяти минут, не говоря уже о влиянии на игру. Я знал, что он оказывает мне услугу, не выводя меня на поле. Колено было в неплохом состоянии, и я усилил квадрицепсы, но недостаточно. Я чуть-чуть тренировался с партнерами несколько раз, но мы просто перекидывались мячом. Я уверен, что если бы меня выпустили на поле против Коста-Рики, я бы только все ухудшил. Я мог бы нанести себе вред. Я был в недостаточно хорошей форме. Даже не считая Коста-Рику, я уж тем более был не готов играть с Англией.

Но это была Англия. Для меня это была особенно важная игра. Самый важный матч во всем чемпионате мира. И теперь не было других вариантов: нам нужно было победить. Я видел, как мы проиграли 1:0 Коста-Рике, и теперь на очереди была Англия, моя Англия. Я мечтал об этом; у меня крутилось это в голове очень долго. Мне нужен был этот матч. Я знал английских игроков, а они знали меня. Заголовок одной из газет гласил: «Поправляйся Медленно, Луис». Я знал, что они меня уважают; даже казалось, что меня боятся. Я не играл в нормальных матчах уже больше месяца, с тех пор как играл против «Ньюкасл», и теперь я был на чемпионате. И будто на тот случай, если я был недостаточно мотивирован, Рой Ходжсон заявил перед матчем, что я не игрок мирового уровня до тех пор, пока не выйду на поле во время чемпионата, как будто я недостаточно доказал всем, на что способен, во время Премьер-лиги. Будто я не играл на чемпионате мира в 2010-м. Будто он не видел Кубок Америки 2011-го.

Я не стану называть это возмездием, но его комментарии меня задели и вселили в меня решимость. Мне нужно было доказать им; позже я сказал: «Это для тех, кто во мне сомневался». Я никогда не считал себя спасителем. Но я думал о нашей ситуации: мы были на грани и против Англии. И я решил: «Я должен немедленно взяться за дело».

За два дня до игры колено опять начало ныть. Я чувствовал боль внутри его. Не со стороны мениска, а с другой, где проходят сухожилия. Я почувствовал это на тренировке, но я стремился играть и работал, не обращая внимания на боль. У меня были проблемы, и ко мне стал возвращаться страх. Я боялся, что я прошел весь этот путь зазря. Я попытался забыть это и уснуть. Но на следующий день боль не прекратилась. В отеле я говорил с женой по телефону, и когда я сел в ванной, я почувствовал, как боль нарастает.

«Я тебе перезвоню», – сказал я и повесил трубку.

Я направился прямо к Уолтеру.

«Сделай что-нибудь, Уолтер. У меня болит колено, а мне завтра играть».

Он дал мне обезболивающее и успокоил: «Ничего страшного. Завтра все будет в порядке».

Но на следующий день боль не утихла. Он снова вколол мне обезболивающее. Но колено болело даже во время разминки.

«Уолтер…»

Он не мог вколоть мне еще одну дозу, не теперь. Он с силой втер в колено какой-то крем.

«Ну все, все», – приговаривал он, обтирая мою ногу. Но боль не прошла.

Я был в ужасе, и мне было больно. Я боялся за мениск, с одной стороны, и чувствовал боль в сухожилиях, с другой. Но это была Англия, я не мог пропустить этот матч, и я доверился Уолтеру.

Когда началась игра, я чувствовал себя странно. Я всегда предполагал, что в английской защите есть уязвимости, которые мы сможем использовать, но я не ожидал такого. Я играл против Гэри Кахилла и Фила Ягелки много раз, и обычно успешно. Я был уверен, что я смогу доставить им неудобства. Но я никогда не чувствовал от них такого уважения, как в тот день. Возможно, они думали, что я не в форме, но мне казалось, что это скорее уважение. В матчах Премьер-лиги они не давали мне завладеть мячом и не разворачивались так, как делали это в Бразилии. Они были особенно осторожны. В других матчах они были прямо за мной. Я думал: «Странно, они дают мне слишком много пространства». Мне казалось, что они волнуются, и со временем я чувствовал себя все комфортнее.

Мы хорошо играли, наша уверенность росла, и наконец случился гол – ко мне летел мяч справа, я немного поднажал и отправил мяч головой туда же, откуда он прилетел, за Джо Харта. Когда он коснулся сетки, я направился к скамейке. Я не планировал этого, даже не думал об этом. Но на этой волне адреналина ко мне стало возвращаться все, через что мы с Уолтером прошли. Он встал со скамейки, чтобы дать воды защитникам, и не видел, как я к нему бегу, чтобы обняться. Он дал мне все, переступив через собственную болезнь, поэтому я схватил его и держал, указывая на него.

Следующий гол был странным. Англия сравняла счет на 70-й минуте, и я думал, что наши шансы на победу испарились. Мне было очень тяжело. Я не мог бегать. Судороги прострелили обе икроножные мышцы. Я взглянул на скамейку, и ко мне вернулась идея попросить замену, но что-то остановило меня. Физически я был убит; эмоционально я больше не мог этого вынести. Я был в штрафной, измученный и уставший, и думал: «Мы проиграем, так все и будет». Мы не создавали моменты. И тогда неожиданно мяч начал пролетать мимо меня и оказался в свободном пространстве прямо передо мной, вне досягаемости Стивена Джеррарда.

Я не мог бежать, но я бежал за ним. Все, что я мог сделать, – это закрыть глаза и пнуть мяч. Я был поражен, когда увидел, что он влетел в ворота. Я просто ударил по нему, я даже не думал. Честно, я поверить не мог своим глазам. Все было как в тумане, это невозможно объяснить. Один журналист дал мне фотографию. На ней я на коленях, руки раскинуты, вокруг меня гигантский стадион. Я не мог в это поверить. Я видел высоко на трибунах свою семью во время второго тайма и теперь снова на них взглянул. Все сходили с ума. Софи позже говорила мне, что Дельфи, которая весь прошлый сезон смотрела за Джорданом, Гленом, Рахимом, Дэниэлом и Стиви, повернулась к ней и спросила: «Мам, почему ты радуешься тому, что «Ливерпуль» проигрывает?»

«Нет, нет, – говорила Софи, – папочка победил. Уругвай победил».

Мне было жаль Стиви. Мяч отскочил ко мне от него, и было довольно тяжело потом говорить с ним и с Гленом. Мы прошли через нечто подобное в «Ливерпуле», а Стиви знал, что это его последний чемпионат мира. Не очень хороший способ его закончить; это ужасно, что это произошло именно с ним, но то, что это произошло дважды, было еще хуже. Он этого не заслуживал. После первого тайма я обменялся футболками с Гленом, но после игры я уже ни с кем не обменивался. Позже я отдал футболки Джордану Хендерсону и Стиви, но мне казалось это неуместным, учитывая их огорчение. Я мало с ними говорил; я обнял их, и на этом все. Конечно, я был рад победе над Англией. Для меня это было особенно важно после всего, через что мне пришлось пройти. Но я действительно им сочувствовал.

Я искренне люблю английский футбол, но Англия вылетела из очередного чемпионата мира, и вот-вот должны были начаться споры и анализ матча. Когда люди говорят о недостатке ресурсов, это вызывает у меня смех. Если уж в Англии, стране первого мира, недостает ресурсов, учитывая качество и количество их футболистов, условия, в которых они тренируются, экономическую поддержку футбола, миллионы игроков, то что останется у остальных? Что останется для Уругвая?

Думаю, что причины кроются в другом. Я не скажу, что у меня есть ответ, но как сторонний наблюдатель я вижу некоторые вещи, которые наверняка незаметны для других, и мне кажется, что английскому футболу недостает зимних каникул. Я понимаю, что рождественские и новогодние планы отличаются от других, но если дать игрокам пятнадцати- или двадцатидневный перерыв после них в январе, чтобы они могли передохнуть физически и эмоционально, это могло бы дать свои плоды. Но вместо этого появляется еще один лишний чемпионат, втиснутый в и без того плотный график.

Еще одна вещь, которую нужно принять во внимание, – это то, что дело даже не в количестве матчей в Англии, а в интенсивности каждой игры. Если вы сравните интенсивность в Бундеслиге, Ла Лиге и Премьер-лиге, то вы увидите, что в английской лиге труднее. Иностранные футболисты еще отчетливее видят различия в интенсивности. По-моему, это видно не только по сборной, но и по Лиге чемпионов.

Я видел, как в Лиге чемпионов выиграла «Бавария», а затем – как выиграл «Реал Мадрид», и думаю, что вы и сами видите влияние этого месячного перерыва. У них 15 дней каникул, а затем еще 15 дней подготовки ко второй половине сезона. Это возможность для игроков расслабиться, провести время со своими семьями: отдыхают ноги, отдыхает голова, и когда ты возвращаешься, ты вступаешь в игру с новыми силами. Это было видно по нашему последнему сезону: претензии «Ливерпуля» на победу были, возможно, усилены тем, что мы не играли в Европе. У нас не было зимнего перерыва, но у нас было время слезть с этого конвейера и почувствовать себя более свежими. Если бы английские команды прерывались на пятнадцать дней – я понимаю, что этого никогда не произойдет, но если бы, – я думаю, что вы бы увидели, как английские футболисты смогут побороться на европейских чемпионатах и в составе сборной.

Английские игроки просто не могут передохнуть, пока все остальное замирает. Футболисты любят играть в футбол и обожают соревноваться, поэтому мы не всегда можем оценить пользу от передышки; в то время как болельщики не всегда могут оценить то, под каким давлением находятся игроки. Это выматывает, когда ты постоянно соревнуешься без отдыха: тебе хочется на два-три дня прекратить напряжение и усилия. К моменту, когда английские футболисты добираются до чемпионата мира, они совершенно вымотаны.

У меня, конечно, были другие причины, но я тоже был совершенно вымотан. Я с трудом шевелился, а эмоционально был разбит: я был измучен и ликовал одновременно. Я никогда не переживал ничего подобного той победе против Англии. Я был так благодарен Уолтеру. Он сражался за свою жизнь, за свое здоровье, с ужасной болезнью. Слава богу, он уже поборол рак, но на тот момент еще была вероятность ремиссии. Ему нужно было ввести лекарство за день до игры. В раздевалке я обнял Уолтера. Я обнимал и обнимал его. Я не хотел его отпускать. «Это все ты, Уолтер, это все ты…» В тот день я впервые увидел, как он плачет.

В ФИФА есть люди, которые знают его больше 25 лет. В тот день и они впервые видели, как он плачет. Он жесткий человек; трудно заставить его проявить какие-то эмоции, но тогда слезы текли по его щекам. Он рискнул всем ради меня; ради меня он отдал все. Все было благодаря ему.

Когда мы наконец уселись – я со льдом, приложенным к колену, – мы стали говорить об игре. «Ты такое животное, такой зверюга, что когда забивал свой второй гол, ты даже не заметил, как твоя нога начала… – сказал он и стал трясти рукой. – Когда ты ударил по мячу, ты уже падал и больше не мог встать. Ты выглядел очень плохо».

Он был прав. Когда я снова взглянул на запись гола, я увидел, что мое колено полностью вылетело. Я с трудом тренировался с командой. Софи говорила мне – «совсем рехнулся», что я не понимал, чем рискую ради чемпионата мира. Теперь мне казалось, что оно того стоило. Мне даже казалось, что я снова выиграл что-то в Англии, будто некоторые люди в Англии полюбили меня еще больше после того, что я сделал в матче против них. Думаю, они оценили по достоинству то, что я, вернувшись к игре после травмы, забил два гола. Наверное, если бы вместо меня был другой игрок, который прошел в Англии все то же, что и я, сомневаюсь, что они могли злорадствовать и напоминать мне об этом. Но я не могу отрицать того факта, что для меня это было очень важное событие и что мои эмоции зашкаливали.

Меня пронесли по полю на плечах партнеров. Перед игрой я сказал Николасу Лодейро: «Я мечтаю о том, чтобы победить Англию и забить гол».

«Расслабься, успокойся… Твое колено…»

«Но о таком я и мечтаю».

Казалось, что я в каком-то фильме.

Но конец еще не был концом. Было еще кое-что. Софи была права. Уолтер тоже. Мы победили Англию, но моя уверенность в том, что мы победим в чемпионате, была наивной, и это стало еще очевиднее после матча против Англии. Эта игра и два гола, забитых несмотря на травму, каким-то образом сделали риск более реальным. Все стало очевидно. Я был в ужасе; напряжение было невыносимым. Все эти вопросы: Я добьюсь цели? Или нет? А что, если что-то пойдет не так? Ливерпуль убьет меня. А что с хрящом? Я полностью доверял Уолтеру, и без него вообще ничего бы не получилось, но неизбежно закрадывались сомнения. Кроме того, когда я вернулся к футболу, мне было непросто сделать первый шаг. Напротив, мы сражались с Англией и были обязаны победить. Страх и напряжение были еще до игры, и они не покидали меня после нее. Должен был случиться взрыв, освобождение. Но, как ни странно, не было ни того ни другого. Два гола и победа меня не успокоили. Даже наоборот.

В чемпионате мира нет пути назад – он не закончится, пока не придет время. Ты побеждаешь в матче с Англией, тебя все еще переполняют эмоции, ты не можешь спать, твои мысли далеко. А через два дня тебе нужно ехать в Италию, и ты должен победить и их тоже. Ты должен. Иначе все, что ты сделал до этого, не имеет смысла – все усилия, все жертвы. Ты всегда хочешь большего. Так всегда было с Уругваем, и так всегда было со мной.

Ответственность и напряжение никуда не деваются. Вот ты играешь с Италией. Это даже труднее, чем было с Англией, и ты снова не имеешь права проиграть. У тебя нет времени подумать, передохнуть. Ты хочешь просто спрятаться, скрыться на какое-то время, но ты не можешь. У тебя нет на это времени, и я думаю, именно это помешало мне в игре против Италии. Внутри меня было нестерпимое напряжение, и я не знал, как мне его высвободить.

Я разговаривал об этом с профессионалами, и я рассказал им, что у меня не было ни времени, ни желания с кем-то говорить, облегчить душу, чтобы облегчить напряжение. Я не мог покричать, поругаться и успокоиться. Я работал в изоляции от своих партнеров, отчаянно желая вернуться. Со мной были Уолтер и Софи, но я даже не разговаривал с ними. Я сдерживал напряжение. Я должен был выпустить его, но не мог. Или не хотел. Я держал все при себе и только все ухудшил.

Я не могу объяснить, что происходило в моей голове за несколько дней перед тем матчем, за месяц до него; все эти вещи, которые крутились в мыслях, были только моими, и ничьими больше. «Суарес то, Суарес это». Сезон. Травма. Беспокойство. Реабилитация, день за днем. Не попал в чемпионат мира. Попал в чемпионат мира. Для Уругвая и меня – именно этот чемпионат мира. Поражение от Коста-Рики, беспомощность на скамейке запасных. Встреча с Англией. Англия. Два гола. Колено. Эмоции. А затем через два дня нужно проделать все то же самое, или все пропадет, исчезнет. Италия. Время уходит, появляется шанс, и ДжиДжи Буффон спасает ворота. А потом случается это…

Эпилог: Callejón

Когда мне было семь, футбольным полем моей мечты была длинная улочка, проходящая за нашим домом в Монтевидео в районе La Comercial. С одной стороны было лимонное дерево, посаженное моей бабушкой задолго до того, как мы переехали в ее крошечный одноэтажный домик, когда родители искали работу в городе. С другой – были большие серые стены, колючая проволока и башни местной женской тюрьмы. Между детским домом, прилегающим к тюрьме, самой тюрьмой и мастерскими рядом с нашим домом была бугристая поверхность, усыпанная гравием, которая служила нам футбольным полем.

Сallejón, как мы ее называли, была достаточно широкой для наших матчей, но слишком узкой для того, чтобы по ней передвигались автомобили. Отделенная от шума и выхлопных газов автобусов и машин, снующих по бульвару Artigas, эта улочка была далека от полей Сальто, где мы жили до моих шести лет, но она была убежищем от вечного движения Монтевидео. Это было излюбленное место для другого вида обращения. После наступления темноты люди приходили сюда за марихуаной и кокаином, нюхали здесь клей или просто выпивали. Тебе вряд ли захочется случайно попасть в такое место по ошибке, но оно было буквально на пороге черного хода моего дома, и мы проводили здесь дни и ночи, играя в футбол.

Чем старше я становился, тем больше я замечал здесь наркотики и алкоголь. От людей, приходивших посетить заключенных, доносился запах марихуаны. Многие пытались пронести вещества внутрь, некоторые даже пытались вытащить заключенных – было несколько попыток побега. Некоторые были даже удачными.

Мой старший брат Паоло, который был на шесть лет старше меня, играл на Сallejón с друзьями, и я к ним присоединился. Здесь было мало места, и я был одним из самых маленьких. Друзья моего брата сперва отстранились от меня, увидев мой рост, но когда они поняли, что я бесстрашен и более чем полезен, их уже ничего не сдерживало. Их поражало, как я себя веду – грудь наружу, голова опущена, врываюсь в команду старших ребят и чеканю от стены, ничего не боюсь и всегда начеку, сражаюсь и отбиваю каждый дюйм.

Если нас было достаточно, то мы играли вдоль улицы от Лимонного Дерева до Тюрьмы, а мяч всегда был на поле благодаря ставням мастерских и стене с колючей проволокой детского дома. Если нас было меньше, то мы играли поперек переулка, запуская мяч в ворота, нарисованные на стенах посреди граффити с каждой стороны узкой улицы.

Я скучал по игре босиком на зеленой траве Сальто, где я жил на Парагвай-стрит и где все оставляли двери открытыми, а ты мог целый день играть с друзьями на улице. Сальто похоже на деревню по сравнению с Монтевидео. Все друг друга знают. Я начал играть в футбол, когда мне было 4 года, за команду «Deportivo Artigas» под руководством моего дяди, брата моего отца. Поле находилось на военной базе, где когда-то мой отец еще солдатом играл в футбол. Он был крепким крайним защитником, который мог не только дать отпор многим соперникам, но еще и отлично бил по мячу левой. Когда моей семье пришлось переехать в Монтевидео, потому что отец искал работу, родители уехали с братьями и сестрами, а я остался с бабушкой и дедушкой, потому что мой дядя хотел, чтобы я принял участие в соревнованиях. Это была идеальная отговорка. Я в любом случае не хотел уезжать из дома. Я любил играть в футбол с друзьями. Какое-то время я сопротивлялся решению родителей покинуть Сальто. Уже в шесть лет я был бунтарем. Когда я наконец уехал, родной город остался в моем имени – для моих старых друзей я все еще «El Salta».

На другой стороне дороги напротив нашего дома в районе, где мы играли в футбол, было здание, где когда-то жил «El Jefe Negro» Обдулио Варела. «Черный вождь» сплотил страну в свой звездный час, выиграв ЧМ-1950 в Бразилии в Маракане. Не то чтобы я знал все это, будучи еще ребенком, носившимся взад-вперед по переулкам, – мои герои были более современными.

Мы комментировали наши матчи: «И вот Франческоли получает мяч, пас Рубену Соса и снова Франческоли». Первые нормальные бутсы, «Adidas Francescolis», я получил от мамы в честь своего дня рождения в 1997 году, когда он как раз уходил на пенсию, а мне исполнялось десять. Каждый раз, когда я забивал гол, я кричал имя моего кумира и первого настоящего примера для подражания, центрального форварда Аргентины Габриэля Батистуты. «Ба-тис-тууууууу-та!»

Когда мы не могли поиграть в футбол на Сallejón, мы играли в доме. Если нас отправляли в наши комнаты, то мы должны были выключить свет и лечь спать, но мы делали мячик из скомканной газеты, помещенной в носок, и оттачивали акробатические серии или «нырки» с ударами головой в падении с кроватью в качестве посадочной площадки. В конце концов мы сломали кровать. Желание играть в футбол, какими бы ни были препятствия, было неутолимым.

Еще мы играли в нечто вроде самодельного настольного футбола с крышечками от бутылок, окрашенными в цвета команд, и старыми коробками из-под обуви в качестве ворот. Если мама выбрасывала нашу игру из-за того, что мы плохо себя вели, то мы снова импровизировали – на этот раз с игроками из сложенного картона и кнопкой в качестве мяча.

А если же мы не играли и не импровизировали, тогда мы просто смотрели футбол. Финал ЧМ-1994 было первым, что я помню, тогда в финале встречалась Италия с Бразилией, и Роберто Баджио не смог забить пенальти. Помню Ромарио и Бебето и их знаменитое празднование голов «укачиванием ребенка». В 1997-м Уругвай играл на чемпионате мира в юношеской лиге до 20 против Аргентины в Малайзии. Мы были очень горды тем, что Уругвай прошел в финал, пускай это была молодежная команда. Мы вставали в пять утра, чтобы посмотреть на Фабиана Коэльо, Сезара Пеллегрина, Марсело Салайета и Николаса Оливера, играющих в финале против Аргентины. Я никогда не испытывал проблем с пониманием того, что чувствуют болельщики по отношению к этому виду спорта, потому что мне достаточно лишь обратиться к собственному прошлому, чтобы на меня вновь нахлынули те же чувства.

Переезд из Сальто был не так уж плох. В каждом районе Монтевидео был свой клуб, и моим стал «Насьональ». Два самых успешных клуба в Уругвае – это «Насьональ» и «Пеньяроль», и наша семья разделилась. Говорят, что «Пеньяроль» – это клуб работников железной дороги, а «Насьональ» – это команда элиты, но мне так не кажется. На самом деле «Насьональ» просто лучше, хотя мой брат Макси со мной бы не согласился. Он болеет за «Пеньяроль». Макси был на год младше меня, и мы были неразлучны. Мы спорили о футболе с утра до ночи, и в наших спорах мама исполняла роль вынужденного арбитра. Когда мы шли на матчи, были самые оживленные споры. Он хотел посмотреть на «Пеньяроль», а я хотел смотреть на «Насьональ». Компромисс состоял в том, что в один день мы идем на «Пеньяроль», а в другой – на «Насьональ», но я никогда не был силен в компромиссах.

«С какой стати мне идти на «Пеньяроль», если я не хочу?»

«Ну, если ты хочешь пойти на “Насьональ”, то тебе придется пойти со своим братом на “Пеньяроль”».

Всякий раз, когда я ходил на матч «Пеньяроля», я вел себя очень тихо. Я надеялся, что люди не догадаются, что я был здесь, поскольку я был болельщиком «Насьоналя», вынужденным сопровождать своего брата, хотя иногда они могли бы меня вычислить. Помню, как-то раз «Пеньяроль» играл против «Рейсинг» на Кубке Либертадорес на стадионе «Сентенарио». В этой огромной бетонной миске, где проходил финал чемпионата мира 1930 года, я изо всех сил старался спрятаться, но внутри я был в ужасе, поскольку меня окружали болельщики «Пеньяроля». Я пришел на матч только для того, чтобы в следующий раз попасть на игру «Насьоналя». Но пока я не попал на стадион, я еще не осознал, что на мне гетры с символикой «Насьоналя».

«Пеньяроль» забил гол, а рядом со мной сидел здоровенный детина с одной стороны и брат с мамой с другой. Мама тоже болела за «Пеньяроль». Когда они забили гол, все стали прыгать и распевать речевки, кроме меня. Толстяк рядом со мной спросил меня: «А ты чего не радуешься? «Пеньяроль» побеждают!» Поэтому я тоже стал понемногу прыгать вместе со своим братом, который изо всех сил старался не засмеяться, отлично понимая, что праздновать победу «Пеньяроля» на Кубке Либертадорес – это последнее, чего я хочу, особенно учитывая то, что теперь мои гетры «Насьоналя» были представлены на всеобщее обозрение. Это был ад.

Похожая история случилась, когда мы захотели стать маскотами, и мама сказала: «Ладно, без проблем – будете оба маскотами, но тебе придется одну неделю быть маскотом вместе со своим братом в “Пеньяроле”, а другую – тоже вместе, но уже в “Насьонале”».

Цвет футболки моей команды «Уррета» был немного похож на желто-черную полоску «Пеньяроля», поэтому я оделся в нее, чтобы мне не пришлось носить футболку с символикой «Пеньяроля». Единственная футболка, которую я хотел носить, была бело-голубая форма «Насьоналя».

Иногда моему брату приходилось еще хуже, потому что когда впоследствии я стал играть за «Насьональ», он ко мне присоединился и попал в ту же молодежную команду. Я доводил его еще больше, чем он меня. Однажды я нашел флаг «Насьоналя» в парке по дороге из школы и подарил его своему брату на игровой площадке прямо на глазах у всех его друзей. Он очень старался делать вид, что он на сто процентов принадлежит «Пеньяролю», но это стало невозможно, когда пошел слух, что он играет за другую команду. В те дни дерби один брат мог плакать, а другой, рядом с ним, в то же самое время кричать «ГОООЛ!» ему прямо в ухо. Мой отец Родольфо поддерживал «Насьональ», и мой старший брат Паоло тоже. Моя сестра Джована болеет за «Насьональ», а Летиция – за «Пеньяроль». Поэтому среди нас было четверо болельщиков «Насьоналя» и три – «Пеньяроля». Моего самого младшего брата Диего умасливали и уговаривали перейти на одну из сторон, но «наши» постоянно выходили победителями, так что в итоге он тоже стал болеть за «Насьональ».

Мы с Макси не всегда были соперниками. Дядя нашел мне местечко в «Уррете», когда мне было семь, а Макси присоединился к нам, когда ему было шесть. Во многом футбольный успех Уругвая обязан его детскому футболу – чрезвычайно соревновательным командам, в каждой из которых по шесть мальчиков в возрасте от пяти до тринадцати лет, на футбольных полях размером примерно с треть обычного поля. На первый взгляд система молодежного футбола похожа на то, что есть в других странах мира, но в Европе в этом возрасте обычно делается упор на бесконтактный спорт. Детский футбол в Уругвае – совсем другое дело. Это жесткая и агрессивная игра, а родители и тренеры воспринимают его настолько серьезно, что некоторые мамы и папы даже забирают оттуда детей, потому что считают, что удовольствие теряется из-за жесткости игры. Некоторые даже считают ее опасной. Это развивает в характере игрока жесткость и соревновательность с раннего возраста, и во мне это было усилено уроками, которые я уже усвоил на улице, – ты играешь, чтобы победить практически любой ценой.

На аккуратно огороженном поле «Уретты» с его крошечной трибуной теперь растет сочная зеленая трава, но тогда мы с братом скользили по суровому гравию. Оно было в десяти минутах езды на автобусе, если нам удавалось наскрести денег на билет, или полчаса пешком, если нет, что случалось гораздо чаще.

Я все еще помню, как мы дружно шагали на поле «Уретты», петляя по лабиринту из улиц Монтевидео по холоду и темноте, проходя по пятнадцать кварталов, чтобы просто потренироваться. Когда мне стало десять, отец моего партнера Мартина Пиреса пригласил меня играть в молодежной команде «Насьоналя». «Уретта» не хотела меня отпускать – это была моя первая борьба за трансфер.

На самом деле это было глупо. «Уретта» не могла действительно претендовать на своего молодого нападающего. Это была районная команда, а меня звал один из лучших клубов Уругвая – мой клуб. Это была возможность, которую я не мог упустить. Но в «Уретте» были настойчивы в своем нежелании меня отпускать. Я думаю, что последнее, что я сказал им, было:

«Ну, я все равно уйду».

«Ладно, но тебе придется вернуть всю нашу экипировку».

«Конечно, я верну вам всю вашу экипировку, но я ухожу в “Насьональ”».

Мой брат тоже ушел, поэтому вместо тридцатиминутной ходьбы до «Уретты» теперь мы по сорок минут ездили на автобусе, чтобы потренироваться с трехкратными чемпионами Кубка Либертадорес. Тренировка начиналась в 19.30, но мы возвращались из школы в пять, и знали, что до шести мы все еще можем ездить на автобусах бесплатно, пока на нас надета школьная форма. Поэтому мы приезжали за час, просто чтобы не платить за билет на автобус, а затем нас подбрасывал папа одного из наших друзей после окончания тренировки в 21.30.

В то время я каждое лето возвращался в Сальто и играл в чемпионате в моем старом родном городке. В Сальто меня дразнили за мой городской акцент, а в Монтевидео – за провинциальный, когда мне было еще шесть. Мне всегда нравилось возвращаться, но до меня, да и до остальных тоже, постепенно начало доходить, что, возможно, теперь я играл немного лучше, чем все остальные в моем возрасте.

Мой дядя Серхио Суарес был именно тем человеком, который привел меня в конкурентный футбол, когда мне было всего четыре. Именно он научил меня правильно бить по мячу и позаботился о том, чтобы я начал играть в матчах с самого раннего возраста. Чемпионат проходил каждый декабрь во время моих каникул, и я оставался в доме моего дедушки на время его проведения. Но когда мне исполнилось одиннадцать, мне сказали, что я не буду участвовать в летнем турнире. Я был в «Насьонале», и мы были чемпионами. Я был одним из лучших игроков в команде, а поскольку организаторы были этим обеспокоены, они посчитали, что я перерос чемпионат в Сальто.

Если мне нельзя было играть в чемпионате, то это означало, что мне уже не нужно было ездить в Сальто на лето каждый год. Так закончилась одна из глав в моей жизни. Было грустно, но в то же время то, что мне сказали, что я слишком хорош, чтобы играть в чемпионате, положительно на меня повлияло. Это был знак. Тогда я впервые подумал: «Меня боятся, вот насколько я хорошо играю в футбол».

Когда мне было 11 и я играл за «Насьональ», у меня уже начал проявляться мой вспыльчивый характер. Я так живо реагировал на происходящее, что даже начинал плакать, если не забивал голы. Бывали матчи, когда я не отдавал никому пас, потому что партнер уже забил гол, а я еще нет. Я вырос в условиях, в которых никто ничего не дает тебе просто так. Если ты чего-то хочешь, ты должен получить это самостоятельно. В Уругвае есть несколько групп людей: очень бедные; бедные, у которых по крайней мере есть работа и они сводят концы с концами; работающие люди и, наконец, богатые. Я рос во второй группе. Родители, братья и сестры делали и продавали все, что могли, чтобы заработать и выжить. Нам никогда не было легко.

Я узнал цену труду и успеху в очень раннем возрасте. Нужно было хвататься за любую возможность, какой бы непривлекательной она ни казалась, сражаться за нее изо всех сил, и как только ты за нее уцепился, ни за что не отпускать.

Помимо усердия, требовалась концентрация – целеустремленность, которая всегда у меня была и которая помогала мне всю мою жизнь. Ты должен быть силен психически. Одного таланта недостаточно.

Макси играл лучше меня. Он играл в моей возрастной группе, несмотря на то что был на год младше. Он очень одарен в техническом отношении. Но он попал в плохую компанию. Мне удалось остаться на правильной колее, а он свернул не на ту дорожку. Когда родители развелись, нам всем было тяжело. Мой самый старший брат, который впоследствии сделает карьеру в Сальвадоре и Гватемале, уже ушел из дома и жил со своей девушкой, а нам, мальчишкам, казалось, что семья раскалывается. Мы довольно много переезжали из дома в дом – все в одном и том же районе, – и у нас не было стабильности. Мы проводили время у одного из родителей, а затем какое-то время жили у другого.

Мне не довелось сесть и завести с родителями такой разговор, в котором они бы сказали мне: «Послушай, сынок, когда ты вырастешь, цени то, что имеешь», «Делай так-то» или «Никогда не забывай о своих корнях».

Они проживали отдельно, нас было много, некоторые покидали семью, мама работала целый день, папа работал, поэтому трудно перенимать родительский опыт в плане получения советов о том, как нужно жить, как справиться с быстрым взрослением и как действовать, когда я добьюсь успеха. Я был бы счастлив, если бы у меня был такой разговор в детстве. Думаю, мне не повезло в этом плане, потому что я был таков, какой есть. Думаю, что у моих братьев и сестер, по крайней мере у некоторых из них, был подобный разговор. Но я скорее просто присматривал за собой. И когда я почти пошел по наклонной, Софи спасла меня.

Всплеск в моей карьере произошел, когда я попал в «Насьональ», но по мере взросления я все больше совершенствовал свое мастерство. Макси зашел в тупик. Он перестал развиваться, потому что попал в плохую компанию. Он знает, и вся семья знает, что он был лучше меня. Если бы он был более сконцентрирован и больше этого хотел, он бы добился гораздо большего. Но вместо этого он ходил на дискотеки или исчезал на несколько дней со своими друзьями, когда ему было всего лишь четырнадцать.

Как его брат, я всегда старался помочь, поговорить с ним, но мы оба были детьми. Я мог говорить все, что угодно, а он все равно делал то же, что делали его друзья, а не то, что говорил ему делать его брат. Макси сейчас снова играет в футбол, и с ним все в порядке. Он никогда не был близок к тому, чтобы разрушить себе жизнь, но он сделал достаточно для того, чтобы разрушить свою блестящую карьеру. Он знает, сколько усилий нужно вложить, чтобы они имели значение. Он знает, сколько я работал, чтобы добиться успеха. Думаю, что он гордится тем, чего я достиг, потому что знает, как тяжело это давалось нам обоим и какую стойкость иногда нужно было проявлять.

Вы можете сказать, что я слишком много плакал в течение своей карьеры, чтобы быть «крутым парнем». Мне не стыдно в этом признаваться – я много плачу. В детстве я был таким же, и ничего не изменилось. Я – тот самый парень, который уходит с поля в слезах, потому что знает, что шанс на титул чемпиона исчез; тот, кто плачет, когда разрывается в нерешительности, потому что говорил, что хочет уйти из клуба, но теперь считает, что это могло только все усложнить для него и его семьи; человек, который плачет, если ему нужно встать в 7.30 и идти в отель, чтобы сидеть и слушать, как юристы выносят вердикт, кажущийся ему неизбежным, и который оставит пятно на его репутации на всю жизнь.

Я плакал, когда со мной прощались болельщики «Аякса». И я не мог понять, почему Джейми Каррагер не делал того же самого, когда прощался с «Энфилдом», отыграв в нем свой последний матч. Давай, заплачь – хотя бы одна слеза. Я плакал десять или пятнадцать минут на «Амстердам Арене», когда со мной прощались, а я пробыл там всего три сезона. Каррагер играл в «Ливерпуле» всю свою жизнь, и когда он ушел, пускай он попрощался, но он даже не вздрогнул. Возможно, во время прощания с ним на поле должен был быть здоровенный экран, на котором бы крутились его лучшие моменты в клубе. В тот день, когда Стиви Джеррард уйдет из клуба, я надеюсь, его проводят достойно.

Мне бы хотелось сыграть последний матч за «Ливерпуль», и, без сомнений, я был бы в слезах. Я очень эмоциональный человек. Я достаточно сентиментален, чтобы набить себе на спине слова из песни, под которую мы с Софи поженились: «Our time is short. This is our fate, I’m yours». И я стараюсь посвящать голы тем, кого люблю, доходя до того, что я праздную гол дольше, чем его забиваю. Еще у меня на ноге есть татуировка: «Uruguay: Campeones de América» с датой моего триумфа в 2011-м. У меня есть татуировки с именами обоих моих детей и еще одна с именем «Софи».

Татуировщик, который набивал мне имя Бенджамина, также сделал мне татуировку и на спине со словами из нашей свадебной песни. Он большой фанат «Ливерпуля» и очень хотел, чтобы я сделал ему татуировку. Я сказал ему, что он рехнулся, но он нашел крошечный кусочек на своем теле, не покрытый татуировками.

«Давай здесь».

Я подумал, что нужно будет сначала набросать контуры, а уже затем пройтись иглой. Ничего подобного.

«Ну давай уже», – сказал он. Никаких контуров, никаких тренировок, только я, игла и его плоть. И я начал. Сперва «L», потом «S», и «7». Софи все записывала на телефон, и на самом деле получилось не так уж плохо.

Я бы с радостью сделал татуировку, в которой бы отметил победу «Ливерпуля» в сезоне 2013/14, но этому не суждено было случиться. Я не отрицаю того факта, что фотография, где я выхожу с поля стадиона «Селхерст Парк», запомнилась многим. Во многих отношениях она отлично подходит, потому что это напоминание о том, что этот день для меня значил, и как близко мы подобрались к тому, чтобы сделать что-то по-настоящему невероятное.

Я знаю, что это далеко не все, что люди обо мне думают, когда вспоминают. Для болельщиков других футбольных клубов в воспоминаниях останутся инциденты с укусами и обвинение Эвра.

Отношение со временем меняется, и мне было особенно приятно получить звание Игрока сезона от журналистов в 2014 году, а особенно от моих товарищей по футболу. Уэйн Руни сказал несколько приятных слов обо мне во время ЧМ-2014: он сказал, что ему нравится, как я играю. Его мнение важно для меня. Он знает, что значит играть на поле; знает о напряжении, ожиданиях и тщательном анализе каждого движения. События в Бразилии снова поменяли суждения людей обо мне. Но я вернусь к тому, чтобы показать людям свои лучшие качества. Я стараюсь.

Мне бы хотелось думать, что люди уважают меня как футболиста. Меня критиковали за то, что я делал, и за то, чего я не делал. Но я всегда оправляюсь и возвращаюсь к тренировкам, к работе, которую люблю.

Когда я вернулся к работе на этот раз, я знал, что это произойдет на глазах 98 000 людей в «Камп Ноу» – пожалуй, самое далекое место от Сallejón, до которого я смог бы добраться…

Октябрь 2014

Благодарности

Я хотел бы выразить благодарность Софи, Дельфи и Бенжамину, которые прошли этот путь вместе со мной. Они – всё для меня. Я также хотел бы поблагодарить моих друзей, семью, партнеров, тренерский штаб и болельщиков, которые поддерживали меня в радости и горе. Они были со мной всю жизнь, и теперь они на этих страницах. Я стольким обязан такому большому количеству людей, и я всегда буду им благодарен за все, что они для меня сделали. Я также выражаю благодарность всем, кто тратил время и усилия на то, чтобы помочь мне рассказать свою историю, которую я попытался выразить искренне и эмоционально. Без всех этих людей ничто из этого не было бы возможным. Спасибо вам всем.

Content

Луис Суарес
Я – человек-выстрел

Предисловие. Переступая черту

1 История Любви Ей было всего тринадцать, а мне пятнадцать. Прошло 10 лет, и теперь она моя жена.

2 Голландская школа Я понимал, что эти парни играют на совершенно другом уровне.

3 Рука Суареса Я отдал все ради своей страны и своей команды.

4 Вперед к Семи В Европе нет ни одного клуба с таким гимном, как «You’ll Never Walk Alone».

5 «Расист» По итогам заседания на мне навсегда закрепилось клеймо.

6 Революция Роджерса Брендан быстро показал, что он тоже может приспосабливаться.

7 Так близко После финального свистка я не мог сдерживать слезы. Я натянул футболку на голову и хотел провалиться и исчезнуть.

8 Это был «Энфилд» Мои партнеры выигрывали матчи и набирали все эти важные очки. И они могут продолжить без меня.

9 Англия, моя Англия Ты всегда хочешь большего. Так всегда было с Уругваем, и так всегда было со мной.

Эпилог: Callejón

Благодарности