Джо Хилл

ОНА СПОКОЙНА

Возможно, вам важно будет узнать перед прочтением истории, что я рассказываю не о дочери моего брата, Джулии О'Брайен, а о нём самом. Просто, чтобы разобраться в ситуации, сначала я должен рассказать вам о том, что случилось с Джулией. Эта часть рассказа довольно тяжёлая. Эта история — самое ужасное, что только может произойти с человеком, и она отняла уйму жизненных сил моего брата. Я вам расскажу эту историю, так как вам следует знать о том, что произошло с девочкой, чтобы понять, что сделал Гален — что сделали мы оба из-за случившегося.

В нашем городе есть те, кто жаждет мести за то, что сделали с Джулией — к примеру, мои родители, или моя жена, или окружной прокурор. То, чего они хотят, чего жаждут — это жестокое действо, которое убьёт того, кто похитил и сломал её. Они бы предпочли забить кого-то камнями до смерти. И я понимаю их желание, хоть меня и тревожит, когда моя жена говорит об этом — её взгляд постоянно загорается и упирается в пустоту, а верхняя губа задирается, оскаливая маленькие и острые верхние зубки. В своём брате я вижу спокойствие: теперь всё закончилось, и это спокойствие лучше желания расплаты. Возможно, вам следует знать ещё кое-что об этой истории; как бы печально и чудовищно это ни звучало, но в конце придёт успокоение. Не надежда — просто успокоение.

Через пару недель после пятнадцатого дня рождения Джулии она переходила засыпанную гравием парковку перед магазином «Бюджетные скобяные товары», возвращаясь с воскресной утренней тренировки по футболу в школе; идти нужно было два квартала. На парковку свернул чёрный фургон и притормозил рядом с ней. Старик из «Скобяных товаров» сумел разглядеть водителя через открытую дверь магазина. За рулём он увидал человека в бейсболке с сухим худощавым лицом и светлыми усами. Старику отчётливо запомнились усы и бейсболка, на последней он даже помнил рисунок — выскочившая из воды форель с крючком во рту. Большинство следователей, с которыми я общался, полагали, что водитель как раз-таки надеялся на то, что свидетели запомнят эти детали; усы можно сбрить, а кепку выбросить.

Фургон остановился между Джулией и магазином. Водитель перегнулся через пассажирское сиденье и заговорил с девочкой через опущенное окно. В этот момент боковая дверь микроавтобуса открылась и с грохотом захлопнулась. Старик в магазине сомневался, что водитель мог сдвинуться со своего сиденья и переместиться в салон — видимо, похитителей было двое. Когда фургончик отъехал, Джулия была внутри.

Её удерживали в плену шесть часов, прежде чем выбросить из движущегося фургона на 34 шоссе. Скорость микроавтобуса была около тридцати миль в час, когда она грохнулась на земляной откос у обочины. На ней не было никакой одежды.

Конечно же, похитители её насиловали, но не остановились на этом — им было мало просто надругательства. Они изуродовали её руку, прижав к раскалённой кухонной плите и удерживая, пока она покрывалась ожогами. Кто-то из них разрезал её губы крест-накрест. Лодыжки Джулии связали стальной проволокой и оставили в таком состоянии на много часов. После обнаружения её привезли в больницу, где я работаю в хирургическом отделении, и хоть я и не ассистировал сам, я видел операцию по удалению той самой проволоки. На то, чтобы извлечь проволоку из икроножной мышцы, ушло целых четыре часа. Ноги Джулии искалечили так сильно, что она никогда больше не сможет ходить самостоятельно, без костылей или трости.

Мне кажется, когда они вышвыривали её из фургона, они думали, что она мертва. Не было смысла оставлять её в живых, если она сможет свидетельствовать против них. Но они недооценили её выносливость. Через пару минут после того, как её выкинули из фургона, её заметила пожилая пара, которая ехала в город на своём «БМВ». К тому моменту она сидела на краю дороги, запрокинув голову, будто смотрела в небеса, и подняв правую руку, словно пытаясь защитить глаза от ужасно яркого света.

Последний раз я видел Джулию перед похищением, когда как-то в субботу я наведался в гости к моему брату Галену и его жене Кэрол, чтобы вместе посмотреть баскетбол. Девочка вошла в гостиную в футбольной форме и встала перед телевизором.

— Хотите взглянуть, сколько я смогу его чеканить? — спросила она, указывая на футбольный мяч, который держала обеими руками. — Если вы гипотетически давали бы мне бакс за каждый раз, как я его пну в воздухе — сколько вы будете мне должны?

И она принялась скакать по комнате, подбрасывая коленкой, макушкой головы, грудью и другой коленкой свой мяч, который отскакивал со звонким звуком. Джулия была худощавой и долговязой, а тёплая весна, которую она практически полностью провела вне дома, одарила её глянцевым шоколадным загаром. Она удерживала мяч в воздухе до тех пор, пока он не срикошетил от её головы, врезавшись в люстру на потолке. Кэрол привстала с колен Галена, велев ей прекратить, пока она что-нибудь не расколошматила.

— С вас девять долларов, — сказала Джулия, переводя дыхание. У неё был учтивый характер, и её нисколько не разозлила нотация от матери.

— Гипотетических, — уточнил Гален, — а эту валюту ни один банк мира не принимает.

— Да ладно тебе, жадный старпёр! — воскликнула Джулия, подбоченясь. — Я сегодня вечером собралась в торговый центр. Давай, раскошеливайся. Мне нужны бабки. Дай мне на кино, не жмись!

— Давай посмотрим, сколько раз я пукну подмышкой? — спросил Гален. — Непрерывно. Давай так — я выигрываю у тебя один твой гипотетический доллар за каждый удачный «пук».

Он стащил с себя футболку через голову медленным, плавным движением, сунул одну ладонь под мышку и принялся качать рукой вверх-вниз. Кэрол до этого сидела на его коленях, но сразу встала и присела на кушетку в метре от него. Она наблюдала с холодным отвращением за тем, как неприличные звуки вырывались из подмышки Галена. Всё это время Гален со спокойным, даже несколько созерцающим лицом смотрел на Джулию. Его бледный, заросший волосами живот, нависал над ремнём. Через какое-то время Джулия плюхнулась на диван рядом с ним.

— Ты мне торчишь четыре гипотетических бакса, — заявил он. Он мимоходом протянул ей бутылку пива. Джулия её приняла и отхлебнула. — Вероятно, если ты мне поможешь с гипотетической работой в сарае, я тебя пущу в кино. Блин, да я тебе даже немного больше дам на карман.

— В двойном размере, или помогать не буду, — ответила Джулия и кивнула на экран. — Десятку на «Кельтов»[1].

— Деньги твои, малышка… — пробурчал Гален.

Джулия подняла взгляд, уставившись на пучки волос, торчащих из отцовских подмышек. Сграбастав их в кулак, она заметила:

— Пап, это отвратно. Все волосы там — отстой. Постриги эти кусты, пожалуйста. Или хотя бы рубашку надень. Ко мне сейчас друзья придут, не хочу, чтобы ты их напугал…

Одной из первых вещей, которые Гален спросил у меня после того, как Джулию обнаружили на обочине шоссе и после того, как ему позволили с ней побыть — «У неё повреждение мозга, да? У неё… Её мозгам так досталось, что она теперь отсталая?»

Мозг вообще не был задет, хотя я понимаю, почему ему казалось иначе. Она вообще не пыталась общаться с кем-либо. Очень долго ей причиняла боль сама речь — было больно двигать губами из-за ужасного пореза, а удушение повредило грудную клетку. Однако, даже оправившись, она продолжала молчать. Большую часть времени она выглядела, как наркоманка под предельной дозой морфия, и лишь открытые глаза создавали иллюзию разумности. Впервые мы заметили это, когда она первый раз села в постели, левая половина её лица была забинтована, чтобы скрыть ссадины от гравия, а чёрные нитки швов на губах были выстроены крестом, будто запрещая ей говорить. На её лице застыло отупение. После похищения она не могла сконцентрировать взгляд ни на чём — даже если вы говорили с ней, глядя в глаза, она могла вскоре потерять интерес к вашим речам и отвести взгляд, любуясь потолочным покрытием, или уставившись в телевизор. Я слышал, что так себя ведут люди, прошедшие нечто подобное: переживая пытки и насилие, они замыкаются в себе, запирая своё «я» в дальнем уголке сознания, откуда не видно и не слышно вещей, происходящих с их телом. Иногда, после завершения мучений, дверца в сознании так и не открывается, и человек безмятежно остаётся отдыхать в той самой комнате в глубине сознания, в которой не слышно внешних раздражителей.

Вот что мне первым делом пришло в голову — та Джулия О'Брайен, которую я знал, погребена заживо под обломками своего собственного сознания, не в состоянии достучаться до нас. Но так было лишь до того момента, когда её отпустили из больницы домой — тогда я понял, что ошибся.

Она была безжизненной не постоянно. Её охватывала паника каждый раз, когда кто-то — неважно, мужчина или женщина, но в основном резкую реакцию вызывали всё-таки мужчины — касался её. Я был в палате, когда она впервые очнулась. Гален попытался её обнять. В ответ она принялась пинаться и вопить. Гален отшатнулся, его круглое лицо мертвецки побледнело. В мгновение ока он выскочил из комнаты, а я помчался вслед.

На дворе было начало июня, и мы с ним вышли во двор. Он отошёл ярдов на десять от больницы, сойдя с кирпичной дорожки на лужайку. Схватив мой рукав, он согнулся. Его выворачивало наизнанку снова и снова. Мне он казался каким-то одеревеневшим и ослабевшим. Слова ободрения вылетели из головы, и я тоже почувствовал себя слабым и больным. Было невыносимо слушать звуки, рвущиеся из его сжатого горла. От напряжения он побагровел.

В какую-то секунду я подумал, что нам повезло бы, найди мы Джулию мёртвой. Я бы хотел, чтобы те, кто её забрал, довели дело до конца. Эта шальная мысль испугала меня, и весь день после этого мне было стыдно. Позже, спустя пару недель, я, казалось, забыл эту мысль, но она вновь меня посетила — как Галена выворачивало во дворе больницы — и снова через моё сознание ледяным дождём проскользнул стыд, настолько резкий и отчётливый, что я содрогнулся.

Через несколько недель после возвращения Джулии домой, её мать укладывала её в постель. Кэрол погасила свет и выключила телевизор, стоявший у изножья постели. Присев рядом с Джулией, она подчинилась нервному импульсу и наклонилась поцеловать дочь в лоб. Джулия с безразличием пялилась на оштукатуренный вручную гипсокартонный потолок, будто не замечая мать. Но именно это безразличие и стало показателем улучшения. То был второй или третий раз, когда Кэрол попыталась поцеловать дочку после её похищения, но первый раз без воплей ужаса… в принципе, Джулию больше всего пугали именно прикосновения к лицу. Кэрол настолько переполняло смешанное ощущение радости, восторга и ужаса, что лишь через минуту она смогла заставить себя подняться с постели дочери и оставить её одну.

Джулия, в свою очередь, выждала минуту-другую, после чего выбралась из кровати, подтянулась на своих алюминиевых костылях и прошла в туалет, где выудила из аптечки большую бутылку прописанных ей обезболивающих таблеток. Затем она вернулась в кровать, залезла под одеяло и села, опираясь на спинку кровати. Высыпав все таблетки в углубление, сформированное между коленями, она принялась глотать их по одной, запивая мелкими глотками воды. Когда Гален и Кэрол открыли дверь, от бутыли осталось восемь-девять таблеток. Кэрол сходила в сарай, чтобы позвать Галена и отвести внутрь, чтобы проверить, позволит ли Джулия поцеловать себя и отцу. Они остановились на пороге комнаты и уставились на дочь. Джулия взглянула на них в ответ испуганными глазами, не донеся очередную таблетку до рта. Секунду родители молча смотрели на дочь, после чего Джулия забилась в рыданиях и принялась сгребать оставшиеся таблетки. Когда к ней подошёл отец, она уползла под кровать. Она поставила ему фингал под глазом, отбиваясь от него ногами и локтями, пока он пытался усадить её в машину.

Я лично промывал ей желудок в больнице Грин Лейн.

Джулия выждала два месяца, прежде чем попробовать снова, и на этот раз всё было точно так же, как и в прошлый, когда передозировка не удалась. Люди теряют бдительность проще, чем кажется. В то время, когда я навещал моего брата и его жену, я постоянно заставал их по очереди сидящими перед телевизором в некоем подобии транса, как будто постоянная «отключка» Джулии была заразной. Родители не выбросили из головы — просто не могли — попытку дочки покончить с собой. Но, возможно, через какое-то время, достаточное для того, чтобы поверить, что Джулия не предпримет ещё одну попытку убить себя, они просто старались не возвращаться к тем мыслям. Иногда мне кажется, что Джулия именно этого и хотела, и потому-то она ждала так долго. Если забыть её родители не могли, то могли хотя бы расслабиться. Они могли перестать настолько внимательно следить за ней.

Однажды, примерно в сентябре, я зашёл к Галену выпить пива и посмотреть игру «Янкиз», и в перерыве третьего иннинга[2] я встал и направился по коридору в туалет. В дальней части коридора было жарко и темно, мой мочевой пузырь саднило, плюс я малость опьянел… однако, проходя мимо закрытой двери спальни Джулии, я услышал это.

До моих ушей донеслось тоненькое позвякивание и шорох стекла. Я нерешительно остановился, глотнув горячего спёртого воздуха, и максимально навострил уши — казалось, я начал слышать биение волн крови в своих венах и то, как моё сердце её перекачивает. Я изо всех сил прислушивался к тишине, но ничего не услышал. Затем я вернулся в гостиную.

— Гален, а Джулия спит? — спросил я.

Он привстал с дивана. Гален уловил в моем голосе что-то тревожное, и его побледневшее лицо посерело.

— А? — переспросил он, как будто моментально оглох. — А?

Я открыл дверь в спальню Джулии, даже не осознав, что сделал. Одна из сиделок оставила стакан с кухни в комнате. Джулия, обернув его полотенцем, разбила обёрнутый в хлопок стакан об стенку. Затем она развернула полотенце у себя на коленях и перебрала стёкла в поисках хорошего длинного загнутого осколка. Она уронила пару осколков на паркет своей комнаты — именно этот перезвон я и услышал. Услышав мой разговор с её отцом в коридоре, девочка, помедлив, решила незамедлительно действовать. Когда я открыл дверь, она успела вонзить стеклянную сосульку себе в глотку. До того, как я подбежал к ней, она успела ударить себя ещё трижды.

Позже этим днём мы с Галеном сидели на заднем крыльце с упаковкой пива и глядели через двор на лес. В прохладном воздухе носились жуки. Чёрный лабрадор моего брата катался кверху лапами в траве, пыхтя и молотя воздух лапами.

Гален сильно исхудал за эти несколько месяцев. Глазницы его запали, а в уголках рта выскочила «простуда». Белки глаз Галена белыми уже не были, став глянцевыми и покрасневшими из-за пива, бессонницы и сильного стресса.

Мою левую руку жгло изнутри. Она была замотана эластичным бинтом — Джулия исхитрилась и пырнула меня, когда я пытался отобрать осколок стакана. Я запомнил её взгляд в тот момент. Впервые с момента похищения я вновь увидел живые карие с золотистыми крапинками глаза своей племянницы. Эти глаза взглянули на меня осмысленным и умным взглядом, полным ужаса, настороженности и отчаяния. Этот взгляд меня так удивил, что я перестал бороться и удерживать её — и в тот самый момент её рука рванулась и вонзила лезвие из стекла в мою правую ладонь. Даже спустя час меня трясло и колотило, так как адреналин всё ещё бежал по венам. Тот взгляд я не забуду никогда, я всегда буду о нём думать.

— Интересно, сколько раз Джулия должна сделать подобное, чтобы Кэрол разрешила мне куда-то её направить, — задумчиво проговорил Гален. — В некое подобие дома.

— Пусть психологи попытаются помочь, — возразил я. — Может быть, это был последний раз.

Он не взглянул на меня. Вместо этого он смотрел на своего пса.

— Тяжело постоянно следить за ней. Сам видишь. Она попытается ещё раз…

Некоторое время мы оба молчали.

— Кажется, что больнее уже быть не может… — сказал он, наконец. Прижав ладони к вискам, он принялся сжимать голову, как при жуткой мигрени. — Но она прошла через такую боль, которую не выносил никто в мире. И продолжает терпеть её.

Он закрыл глаза. Нет, он не плакал — даже не был близок к тому, чтобы расплакаться. Я не мог подобрать слов. Я подумал, что он прав. Должен быть предел той боли, что человек способен вынести.

— Это чертовски трудно — следить за ней всё время, — сказал он, открывая глаза и отрывая руки от висков. — Я ведь могу и отвернуться ненадолго. Понимаешь? Может быть, так будет даже лучше.

— Дай ей шанс, — проговорил я, еле разлепляя губы. — Подожди, пока она поправится.

Пару секунд он оставался недвижим, затем, наконец, медленно кивнул, как будто взвешивал сказанные мной слова и счёл их разумными. Мы оба замолчали, пока лабрадор катался и скакал по грязи с довольным урчанием.

Когда я встал и направился к выходу, он меня окликнул:

— Как ты думаешь, Оливер — она сошла с ума?

В тот момент я ощутил, что моя потная спина и подмышки стали липкими и холодными. Мне в голову пришло воспоминание о её взгляде в тот момент, когда я пытался отобрать у неё осколок стекла — глаза Джулии были злыми и умоляющими одновременно. Я промолчал.

Гален глотнул пива и сам ответил на свой вопрос неожиданно умиротворённым тоном:

— Не думаю. Скажу тебе больше — вся эта чепуха, которую наговорил тот доктор, о том, что она психологически отгородилась от всего, что с ней было… Думаю, она всё помнит. Разве она бы стала делать ЭТО, если бы не помнила? Вот каким вопросом я задаюсь.

В следующий раз она воспользовалась простынёй — попыталась повеситься на одной из труб под потолком своей спальни.

Однажды субботним утром, где-то в середине ноября, я заехал навестить брата. Его жена на этих выходных гостила у своих родителей в Бостоне, а мою жену вызвали на работу, поэтому в доме были лишь мы вдвоём. Был десятый час утра, воздух был свеж, небо сияло морозной синевой. Я проехал на моём «Suburban»[3] по его подъездной дорожке, припарковался и вошёл в дом.

Мой брат сидел в дверях, выставив ноги на ступеньки. Ладонь Галена была прижата к лицу. Слёзы оставляли ломаные белые полосы на его красных щеках. Одет Гален был в пижамные штаны, футболку «Янкиз» и плотную куртку «LL Bean»[4]. Меня передернуло от вида Галена, сидящего на крыльце и рыдающего. Я подошёл к нему и присел на корточки перед ним.

— В чём дело?

Он потянулся к моему колену и накрыл его ладонью.

— Слушай, — прошептал он. — Не входи в дом, просто слушай.

Я был напуган звуком его шёпота, тонкого и хриплого, и в этот момент ощутил, как его ногти впиваются в мою ногу. Прежде, чем он продолжил, я уже понял, что речь пойдёт о его дочери.

— Она себя убила… — прошипел он.

— Боже… — пробормотал я и начал вставать, чтобы войти внутрь, но он сжал мою ногу, будто пытаясь проткнуть мою икру своими пальцами.

Я выпростал ногу, но Гален, вскочив, преградил мне путь внутрь. Глаза его были покрасневшими и сильно слезились. Он взирал на меня с усталой враждебностью. Я попытался протиснуться мимо него в дом. Что бы она ни сделала с собой, этого могло быть недостаточно для самоубийства. Гален в шоке, а в состоянии аффекта он не увидит разницы между мёртвым человеком и глубоким обмороком.

— Слушай меня! — прорычал он. Затем, будто прочитав мои мысли на лице, добавил:

— Думаешь, я не знаю, как выглядит мёртвый человек? Она умерла, и, даже если поспешишь, она не станет менее мёртвой.

— Если даже у неё остановилось сердце, всё равно ещё не поздно что-то сделать, — возразил я. — Гален, если любишь дочь — уйди с дороги, пока я тебя не столкнул с крыльца.

— Я помог ей это сделать, — тихо сказал он.

Он уставился на меня, приоткрыв рот на измождённом лице. От дуновения морозного ветерка он поёжился. В этом порыве ветра я ощутил запах дыма, доносившийся издалека.

— Она опять пыталась повеситься. На удлинителе. Перебросила через трубу под потолком, как в тот раз. Я вошёл в комнату и увидел, как она залезает на стул спиной ко мне. Она меня явно слышала — я изумлённо ахнул. Она замерла, стоя одной ногой на стуле, и держа петлю из кабеля в руке. Она прислушивалась. Потом она вскарабкалась на стул и принялась нащупывать трубу над головой. Перебросила несколько петель через трубу и завязала. В этот момент я вошёл в спальню. И я… я положил руку ей на бедро, чтобы она не упала, и помог обмотать кабель вокруг шеи. Она даже не вскрикнула. Я впервые за всё это время прикасался к ней, и она не кричала и не пыталась меня оттолкнуть. Я положил руку… нет, она позволила мне положить руку ей на плечо. Она очень спокойно дышала, и слушала меня. Она вздрогнула, когда я коснулся её плеча, но не более — всё было в порядке.

Гален оперся о косяк двери, как будто ему нужно было облокотиться на что-то, чтобы не осесть на пол.

— Она сама это сделала, сама оттолкнула стул. Это было долго, Олли. Я думал, что у неё сломается шея, и она умрёт сразу после того, как упадёт, но не тут-то было. Она дёргалась на шнуре и сдавленно хрипела, пару раз тянулась пальцами к петле. Я отшатнулся и пару мгновений стоял в дверях. Нет, я не мог это слушать. Я отвернулся от неё — Я ОТ НЕЁ ОТВЕРНУЛСЯ! — и сел в проходе, заткнув уши. Как ребёнок, чёрт возьми. Я не должен был отворачиваться. Я просто… не мог не отвернуться. Я зажал руками уши, чтобы… н-не с-слышать её. Я очень хотел это прекратить, но ещё больше хотел, чтобы всё закончилось. Дай ей минутку — и всё будет кончено. Она не сможет с этим жить. Я выждал десять минут, прежде чем проверить, как она. Вот почему я уверен, что она умерла, Олли. Это было целых п-пятнадцать минут назад.

Он скривил лицо и начал всхлипывать, продолжая говорить сдавленным голосом.

— И я посмотрел… посмотрел… она уже не движется, п-п-просто качается в петле… уже не задыхается, и я… я подумал «это хорошо!», что она умерла… я помог умереть ей, и это х-х-хорошо…

Я толкнул его в грудь правым предплечьем, освобождая дорогу. В доме было темно и тихо. В гостиной был включён телевизор, но звук был отключен. Он и был единственным источником света во всём доме, окрашивая всё синим цветом. Гален остался стоять у двери во двор.

Я распахнул дверь в её комнату. Джулия висела на трубе в нескольких футах от меня, на шнуре удлинителя. Стул лежал на боку под её ногами. Она стояла на цыпочках, едва касаясь стула для опоры. Руки её удерживали кабель — она пыталась втиснуть пальцы под него. Раздувшееся лицо уже сильно потемнело. Из горла доносились сдавленные хрипы, ногами она старалась удержаться на краю стула. И, коль уж она могла стоять на кончиках пальцев, она была в состоянии убрать свой вес с петли и впустить немного кислорода в лёгкие.

В какой-то момент я оцепенел от ужаса. Чтобы задохнуться, человеку требуется достаточно много времени. Возможно, она потеряла сознание, или почти его потеряла в тот момент, когда Гален проверял её, но очнулась от боли после его ухода. Или, что более вероятно, когда Гален на неё смотрел, она стояла на стуле, на цыпочках, но он был не в себе от шока и не заметил этого.

Я вышел из ступора и ворвался в спальню, сразу обхватив её ноги. Её колени и лодыжки были в бугорках ярко-розовых шрамов. Мне надо было её приподнять, чтобы стягивающая горло петля прекратила давить на гортань. Но в тот момент, когда я взялся за её ноги, я замер. Меня остановил вид её шрамов, напомнив, через что она прошла. Меня посетила мысль о том, что я поступаю неправильно. Джулии не хотелось жить — она хотела умереть. То, что она стояла на цыпочках на боку стула, не означало, что она передумала. Это было сделано инстинктивно, в подсознательном желании прекратить жуткую боль от удушения, а не ради того, чтобы продолжать жить. Она делала это только ради того, чтобы прекратить страдания… потому же, почему она первоначально хотела сломать себе шею. Чтобы не было больно. Я также не хотел, чтобы Гален с Кэрол продолжали страдать — но в первую очередь я думал о Галене. Я не хотел, чтобы Гален и дальше терпел эту боль.

Я резко рванул её ноги вниз. Кабель туго натянулся и раздался звук разъединения костей. Я придержал её в этом состоянии. Всего секунду назад мышцы её икр были напряженными и жёсткими — и вот они обмякли и расслабились. Я отпустил ноги Джулии и посидел возле неё пять минут, отслеживая время по наручным часам. Сердце в моей груди колотилось с дикой скоростью, отчего я трясся, как в лихорадке, и ощущал дурноту. Я хотел убежать из этой тёмной спальни со спёртым горячим воздухом, но я выждал эти пять минут, прежде чем проверить пульс. Я задрал её футболку и прижался ухом к спине, стараясь услышать сердцебиение. Я не услышал ничего и опустил футболку на место.

Я протиснулся мимо брата по пути к чёрному ходу. Осенний воздух, казалось, похрустывал сахаром на зубах, и это было лучшее в мире ощущение — просто кружиться с задранной головой, жадно глотая его. Я ходил кругами, как бегун, завершивший забег и вытряхивающий напряжение из натруженных ног.

Мой брат сидел в дверном проёме. Когда я, наконец, надышался вдоволь этим воздухом, я подошёл к нему, всё ещё тяжело дыша через распахнутый рот.

Гален обхватил голову руками точно так же, как тем вечером несколько месяцев назад — будто пытался сжать её. Он крепко зажмурил глаза.

— Хотел бы я, чтобы всё произошло проще. Не хотел, чтобы она так страдала. Почему ей пришлось терпеть всю эту боль? Почему ей пришлось пройти через всё это таким образом?

Я сел на землю перед первой ступенькой, ощущая лёгкое головокружение.

— Прекрати, — попросил я. — Её шея сломалась. Сразу же. Больно не было, совсем.

Он поднял на меня лицо и распахнул глаза. Вытянув руки на коленях, он посмотрел на меня:

— Не надо мне гнать, — заявил он. — Она задохнулась.

— Ты торгуешь недвижимостью, а я лечу людей, поэтому верь мне — она сломала шею в падении. Ну, можешь не верить, а вызвать неотложку, которая через минуту сообщит тебе, что я, блин, прав. Она не мучилась.

— Она задыхалась, — повторил он с той же идиотской неприязнью на лице.

Я помотал головой. Мои слова звучали убедительно, даже для меня самого.

— Когда кто-то умирает таким способом, тело дёргается от спазмов. Мышцы сокращаются. Пищевод — это мышца. То, что ты слышал — спазм пищевода, а в тот самый момент, когда её шея столкнулась со шнуром, это её убило. Безболезненно. Не было ничего необычного в том, что ты увидел или услышал — это стандартно для повешения. Это не означает, что ей было больно. Я точно это знаю, Гален.

Враждебное выражение лица Галена испарилось. Он опустил голову и прикрыл глаза ладонью:

— Ты не морочишь мне голову? — спросил он мягким и неуверенным голосом.

— Нет!

— У меня такое ощущение, которого я не ожидал, — хриплым шёпотом заявил Гален. — Я даже не знаю, как сказать… что это… на что это похоже. Не безумие ли это? Я вспоминаю ощущение… когда всё кончилось, я обрадовался — в том смысле, что мне так показалось… я вспоминаю и вспоминаю об этом.

— Она не должна была больше страдать. Вы оба не должны были страдать. Вот чего ей не хватало.

— Да… — прошептал он, закрывая лицо руками. — Я устал. Нет, я больше не рад. Всё не так. Не знаю… И меня бесит это непонятное ощущение.

Я не понял ничего из его слов, но мне показалось, что ему будет лучше послушать чей-то голос.

— Хорошо, что ей больше не больно, и она теперь может спать спокойно. Понимаешь, да?

— Спокойно… — повторил Гален, всё ещё прикрывая лицо руками и тяжело выдохнув. — Так вот что это значит. Покой. Я же знал, что это он и есть.

Примечания

1

Баскетбольная команда «Boston Celtics» из штата Массачусетс.

2

Иннинг — один из девяти этапов бейсбольного матча; каждый иннинг состоит из двух частей — «фреймов».

3

Внедорожник от компании «Chevrolet».

4

Американская фирма по производству одежды для активного отдыха на природе.

Content

Джо Хилл
ОНА СПОКОЙНА

Примечания