Эдсон Арантис ду Насименту Пеле

Я изменил мир и футбол

Посвящается доне Селесте с глубокой любовью

Pelé

Why Soccer Matters

Фотография на переплете: © Christian Petersen / Gettyimages.ru Во внутреннем оформлении использованы фотографии: Виталий Тимкив, Владимир Родионов / РИА Новости; Архив РИА Новости; Allan Tannenbaum / Gettyimages.ru; © AP, AP Photo, ASSOCIATED PRESS, Bikas Das, dpa, Georg Goebel, HARRY KOUNDAKJIAN, Harvey Georges, JIM BOURDIER, Ray Stubblebine, RED, Richard Drew, STR, SUZZANE VLAMIS, SVEN SIMON / picture-alliance / dpa / AP Images / EAST NEWS © FILE / ESTADAO CONTEUDO / DPA / AFP / EAST NEWS; © Globe Photos/ZUMAPRESS.com/ Legion-Media

© Царев В.М., перевод с английского, 2016 Фотография на обложке:

© Christian Petersen / Gettyimages.ru

© Sport Licensing International 2014 All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Celebra, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Предисловие

Исповедь короля

Закрываю глаза и словно наяву вижу свой первый футбольный мяч.

Вообще-то это была просто куча носков, связанных между собой. Я с друзьями «одалживал» их с бельевых веревок соседей, и мы день за днем часами гоняли наш «мяч». Мы ватагой носились по улицам, крича и смеясь, бились друг с другом долгими часами до тех пор, пока солнце не закатывалось за горизонт. Понятное дело, некоторым жителям в округе наше увлечение не очень-то нравилось! Но мы с ума сходили по футболу и были слишком бедны, чтобы позволить себе какое-либо иное занятие. Во всяком случае, носки всегда возвращались к своему законному владельцу, возможно, в чуть более замызганном виде, чем тот, в котором они попали к нам. Несколько позже я практиковался в игре, используя вместо мяча грейпфрут или пару старых тряпок для мытья посуды, связанных в тугой комок, или даже ошметки какого-нибудь мусора. Играть в «настоящие» мячи мы стали лишь ближе к подростковому возрасту. В 1958 году, когда мне исполнилось семнадцать и я принял участие в своем первом чемпионате мира, мы играли простым кожаным мячом, прошитым стежками. Сегодня он кажется реликтовым инвентарем.

Спорт в общем-то сильно изменился. В 1958 году бразильцы были вынуждены ждать почти месяц, чтобы увидеть в кинотеатрах документальную запись финального матча между сборной Бразилии и хозяевами чемпионата – сборной Швеции. Для сравнения: во время последнего Чемпионата мира в Южной Африке в 2010 году за финальной игрой между Испанией и Нидерландами могли наблюдать в прямом эфире или по Интернету около 3,2 миллиарда болельщиков – почти половина населения земного шара.

Разумеется, не случайно мячи, которыми играют футболисты в наши дни, выглядят такими гладкими, разноцветными синтетическими сферами – их подвергали испытаниям в аэродинамических трубах, чтобы убедиться, что они будут правильно закручиваться. Мне они кажутся больше похожими на космические корабли пришельцев, чем на предмет, по которому вам надо бить ногой.

Думаю обо всех этих изменениях и говорю сам себе: «Приятель, ну и стар же ты!»

Я также удивляюсь тому, как менялся мир – в основном к лучшему – на протяжении последних семи десятилетий. Как смог бедный чернокожий мальчонка-бразилец из сельской местности, который рос, гоняя по пыльным улицам мяч, сделанный из носков и старого тряпья, оказаться в центре глобального события, за которым следили миллиарды людей во всем мире?

В этой книге я пытаюсь дать описание некоторых поразительных изменений и событий, благодаря которым был реализован мой жизненный путь. Я рассказываю в ней о том, как на моем веку футбол помог миру стать немного лучше, сближая людей, принадлежащих к различным этническим и социальным сообществам, и пробуждая в обездоленных детях, одним из которых был и я, чувства целеустремленности и гордости.

Это не очередная биография или мемуары, и вы не найдете на этих страницах рассказа обо всем, что со мной когда-либо приключилось. Вместо этого я попытался поделиться эпизодами из своей жизни, тесно переплетающимися и взаимосвязанными, о том, как я эволюционировал в человека и игрока, а также немного о том, как одновременно эволюционировали футбол и мир. Я решил эту задачу, сконцентрировав внимание на пяти различных чемпионатах мира, начиная с Чемпионата 1950 года, который Бразилия принимала, когда я еще был ребенком, и заканчивая ЧМ 2014 года, честь принимать который вновь оказана Бразилии. По разным причинам эти турниры мировых чемпионатов стали главными вехами в моей жизни.

Со смирением и чувством глубокого удовлетворения тем, как мне повезло в жизни, предлагаю вам эти истории. Благодарю Бога и свою семью за поддержку. Я признателен всем, кто нашел время, чтобы оказывать мне помощь в процессе работы. И я также благодарен футболу, красивейшей из игр, за то, что он не отверг малыша по имени Эдсон и позволил ему прожить жизнь с именем Пеле.

Эдсон Арантис ду Насименту Пеле

Сантус, Бразилия

Сентябрь, 2013 г.

Глава первая

Бразилия, 1950 г. Великий проигрыш

«Гооооол!!!!!!»

Мы смеялись. Кричали. Прыгали. Все вместе, вся моя семья, собравшаяся в нашем маленьком домике. Так же, как любая другая семья в любом уголке Бразилии.

За триста миль от нас на глазах у толпы охрипших болельщиков в Рио-де-Жанейро сборная могучей Бразилии сражалась с командой крошечного Уругвая в финальном матче за Кубок мира. Нашей команде везло. И вот настал наш момент – на второй минуте второго тайма один из наших нападающих, Фриака, оторвался от опекавшего его уругвайского защитника и резким ударом послал прыгающий мяч низом прямо в цель: мимо голкипера в сетку ворот.

Бразилия – 1, Уругвай – 0.

Это было красиво – даже если мы не смогли этого увидеть своими глазами. В нашем городке не было телевидения. На самом деле первые телетрансляции в Бразилии были организованы как раз во время того самого чемпионата мира по футболу и только в Рио.

Так что нам, как и большинству бразильцев, оставалось лишь слушать радио. У нашей семьи был огромный приемник – квадратный ящик с круглыми ручками настройки и V-образной антенной, стоявший в углу гостиной, ходуном ходившей от наших безумных плясок, гиканья и воплей.

Мне было всего 9 лет, но я никогда не забуду того чувства эйфории, гордости, той мысли, что две мои великие любви – футбол и Бразилия, – соединившись теперь в единое целое в победе, стали лучшими в мире. Помню маму, ее легкую улыбку. И отца, моего героя – такого беспокойного в те годы, такого подавленного тем, что его собственные мечты о футболе были разбиты, – вдруг опять помолодевшего, обнимающего своих друзей, переполненного счастьем.

Продолжалось это ровно девятнадцать минут. Мне, как и миллионам других бразильцев, еще предстояло получить один из жестоких уроков бытия: в жизни, как и в футболе, нет ничего определенного, пока не просвистит финальный свисток.

Да и откуда нам это было знать? Мы были молодыми, играли в молодую игру и жили в молодой стране. Наш жизненный путь еще только начинался.

Почему твоя страна не едина?

Накануне того дня – 16 июля 1950 года, даты, которую помнит каждый бразилец, как день смерти любимого человека, – трудно было представить что-либо, способное сплотить всю страну воедино. Тогда бразильцев разъединяло слишком многое – огромная территория страны в том числе.

Казалось, наш городок Бауру на нагорном плато в глубинке штата Сан-Паулу находился немыслимо далеко от гламурной, пляжной столицы Рио, где проходил последний матч Кубка мира. Рио был весь в ритмах самбы, плавился в тропической жаре и был заполнен девушками в бикини, то есть был именно таким, каким большинство иностранцев представляют себе Бразилию. В Бауру, напротив, день матча выдался таким холодным, что мама решила разжечь плиту в кухне – само расточительство, но так она надеялась согреть гостиную и не дать тем, кто к нам пришел, замерзнуть насмерть.

Если уж даже мы чувствовали себя в тот день удаленными от Рио, то представляю себе, как должны были чувствовать себя мои соотечественники бразильцы, жившие в бассейне Амазонки, или в обширной заболоченной местности Пантанала, или на скалистых, засушливых землях сертау на северо-востоке страны. Бразилия больше, чем вся континентальная часть Соединенных Штатов, а тогда она казалась еще громаднее. То было время, когда лишь сказочно богатые люди могли позволить себе автомобили, и в любом случае в Бразилии едва ли можно было найти асфальтированные дороги, чтобы проехать на них. Увидеть что-либо за пределами родного города для всех, кроме немногих счастливчиков, было далекой мечтой. Мне было пятнадцать, когда я впервые увидел океан, и немногим меньше, когда я впервые увидел девушку в бикини!

Хотя, по правде говоря, нас разделяла не только география. В том далеком 1950 году, когда Бразилия, щедро наделенная многими ресурсами, одаренная золотом, нефтью, кофе и миллионом других природных богатств, впервые принимала чемпионат мира по футболу, по сути, страна выглядела как две различные страны. У магнатов и политиков Рио были особняки, построенные в парижском стиле, собственные ипподромы и курорты с пляжами.

При этом примерно половина бразильцев обычно недоедала. Лишь один из трех мог с грехом пополам читать. Я с братом и сестрой входил в ту половину населения, которая обычно ходила босиком. Это неравенство коренилось в нашей политике, нашей культуре и нашей истории – я принадлежал всего лишь к третьему поколению в моей семье, родившемуся свободным.

Много лет спустя, уже после того, как завершилась моя футбольная карьера, я встретился с великим Нельсоном Манделой. Из всех людей, с кем я имел честь когда-либо встречаться – папами, президентами, королями, голливудскими звездами, – никто не произвел на меня большего впечатления. Мандела сказал: «Пеле, здесь, в Южной Африке, у нас много разных людей, говорящих на разных языках. У вас в Бразилии много богатства и только один язык, португальский. Так почему твоя страна не богата? Почему твоя страна не едина?»

Тогда у меня не нашлось подходящего ответа, нет его у меня и по сей день. Но на протяжении жизни, в течение всех моих 73 лет, я видел прогресс. И я знаю, как мне кажется, когда он начался.

Да, люди могут сколько угодно проклинать 16 июля 1950 года. Я их понимаю, я сам это делал. Но, по моему мнению, именно в тот день бразильцы ступили на долгий путь к более тесному единению. В тот день, когда вся наша страна впервые собралась вокруг приемников, вместе праздновала и вместе страдала как единая нация. День, когда мы увидели силу футбола.

Тот самый Дондиньо

Мои самые ранние воспоминания о футболе связаны с уличными пикап-играми, когда бежишь, петляя меж каменных домиков, вдоль грунтовых дорог в рытвинах, забивая голы и покатываясь, как сумасшедший, от смеха, умолкая лишь на мгновение, чтобы сделать глоток холодного, тяжелого воздуха. Мы играли часами, до тех пор, пока не появлялась боль в ногах, пока солнце не садилось, и наши мамы не звали нас домой. Никакого специального снаряжения, никакого дорогого трикотажа. Только мяч или что-нибудь похожее на него. Именно в этом кроется вся красота игры.

Что же касается того, что я выделывал с тем мячом… Что ж, почти всему, что знаю, я научился у своего отца, Жуана Рамоса ду Насименту. Как это бывает практически с каждым в Бразилии, он был известен по своему прозвищу – Дондиньо.

Дондиньо был родом из городка в штате Минас-Жерайс, название которого в буквальном переводе означает «генеральные шахты» и где в колониальные времена добывалось много бразильского золота. Когда Дондиньо встретил мою маму Селесте, он все еще отбывал срочную военную службу. А она училась в школе. Они поженились, когда ей было лишь пятнадцать лет; в шестнадцать она забеременела мной. Родители назвали меня Эдсоном – в честь Томаса Эдисона, потому что электрическая лампочка пришла в наш город совсем незадолго до того, как я появился на свет в 1940 году. Их это настолько впечатлило, что они решили таким образом почтить изобретателя. Как оказалось, они потеряли в имени одну букву, но все равно мое имя мне всегда нравилось.

Дондиньо относился к солдатской службе серьезно, но главной его страстью был футбол. Он был 6 футов ростом – великан для бразильца, особенно в те дни – и очень умело владел мячом. У него был особый талант высоко выпрыгивать и забивать мячи головой – однажды он поразил всех, забив таким образом пять голов за один матч. Возможно, этот национальный рекорд не побит и по сей день. Годы спустя люди будут говорить, что единственный бразильский рекорд по забиванию голов, который не покорился Пеле, принадлежит его родному отцу!

Это не было совпадением. Убежден, Дондиньо мог стать одним из величайших бразильских игроков всех времен. У него просто не оказалось возможности доказать это. Когда я родился, папа играл в полупрофессиональный футбол в одном из городов штата Минас-Жерайс – Трес-Корасойнс, что в переводе означает город Трех сердец.

Если честно, то на жизнь едва хватало. В то время лишь в немногих элитных футбольных клубах давали достойную заработную плату, в подавляющем же большинстве других такого не было. Быть футболистом тогда означало принять на себя незавидный статус, сравнимый со статусом танцора, художника или человека любой другой профессии, которую избирают из любви к ней, а не потому, что она приносит реальные деньги. Наша молодая семья кочевала из города в город постоянно в поисках очередного заработка. Как-то мы прожили целый год в гостинице, скажем так, не совсем класса люкс. Как мы шутили после, это был нулезвездочный курорт для футболистов, а также для коммивояжеров и самых что ни на есть бомжей.

Непосредственно перед моим вторым днем рождения, в 1942 году, в этой ситуации наметился просвет; вдруг показалось, будто все наши жертвы наконец-то окупятся. В судьбе Дондиньо наступил переломный момент: его пригласили играть за «Атлетико Минейро», крупнейший и богатейший клуб во всем штате Минас-Жерайс. Наконец-то появилась работа, которая могла бы поддержать всю нашу семью и, возможно, сделать ее жизнь комфортнее. Отцу было всего двадцать пять, перед ним лежала вся его футбольная карьера. Но во время первого же его матча с «Сан Кристован» произошла катастрофа: мчась на полной скорости, Дондиньо столкнулся с защитником команды из Рио, Аугусто.

Тогда мы не в последний раз слышали имя Аугусто, который, поправившись, продолжил карьеру на разных поприщах. Но, к сожалению, тот матч стал высшей точкой в футбольной карьере Дондиньо. У него были серьезно повреждены связки колена, а возможно, и мениск. Говорю «возможно», потому что тогда в Бразилии не было МРТ, на самом деле в стране не было вообще никакой настоящей спортивной медицины. Мы совершенно не знали, в чем дело, и еще меньше – как это лечить. Мы делали единственное, что нам было известно: обкладывали льдом больное место, затем снимали лед и надеялись на лучшее. Излишне говорить, что полностью вылечить колено Дондиньо так и не удалось. Будучи не в состоянии выйти на поле на вторую игру, Дондиньо был быстро выведен из команды и отправлен обратно домой в Трес-Корасойнс. Так начались годы настоящих скитаний, время постоянной борьбы за существование, которую вела наша семья.

Тяжело было и в лучшую пору; теперь же Дондиньо проводил массу времени, не выходя из дома, пытаясь как можно меньше тревожить колено, надеясь, что оно как-нибудь само заживет и он сможет вернуться в «Атлетико» или какой-нибудь не менее доходный клуб. Я хорошо понимаю, почему он так думал: он считал, что это было бы лучшим способом обеспечить семью. Но когда он чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы играть, денег взять было практически неоткуда, а системы социального страхования и поддержки в 1940-е годы в Бразилии, разумеется, в помине не было. В семье тем временем появились новые рты – родились мои брат Жаир и сестра Мария Лусия – и их надо было кормить. Папина мать, дона Амброзина, и мамин брат, дядя Жоржи, переехали жить к нам.

Мы с братом и сестрой носили поношенную одежду, иногда сшитую из мешков из-под зерна. На обувь денег не было. Были дни, когда единственное, что мама давала нам поесть, был кусок хлеба с ломтиком банана, иногда с добавлением бобов и риса из пакетиков, которые дядя Жоржи приносил из универмага, где он работал. Это делало нас везунчиками по сравнению с огромным числом бразильцев: мы никогда не голодали. Дом наш был приличных размеров и находился он не в какой-то трущобе (не в какой-то фавеле, если использовать бразильское слово). Но крыша протекала, и после каждого ливня пол в доме пропитывался водой. Было еще чувство постоянного беспокойства, которое ощущали все мы, включая детей: откуда ждать еду на этот раз? Каждый, кто был когда-то настолько беден, скажет вам, что такая неопределенность, такой страх, однажды войдя в вашу плоть и кровь, становится ознобом, простудой, от которых никуда не деться. Честно говоря, даже сегодня я все еще иногда ощущаю его.

Наше благосостояние немного улучшилось, когда мы переехали в Бауру. Папа получил работу в «Каса Лузитания», универсаме, принадлежавшем тому же человеку, который владел спортивным клубом «Бауру Атлетик», сокращенно БАК – одной из двух полупрофессиональных футбольных команд города. В рабочее время Дондиньо был посыльным, мальчиком на побегушках, заваривал и подавал кофе, помогал доставлять почту и тому подобное. А по выходным он становился звездой – нападающим БАК. На поле папе удавалось – когда он был здоров – демонстрировать проблески того мастерства, благодаря которому он однажды оказался очень близко к поистине большому успеху.

Он забил множество голов, а в 1946 году помог БАК пробиться в чемпионат полупрофессиональной футбольной лиги штата Сан-Паулу. Он обладал определенной харизмой, держался элегантно и был всегда в хорошем настроении, несмотря на неудачу, разрушившую его футбольную карьеру. Буквально каждый в Бауру знал, кем он был, и почти каждый симпатизировал ему. Везде, куда бы я ни пошел, меня знали как сына Дондиньо – этим титулом я очень гордился, горжусь и по сей день. Но те времена были тяжелыми, и я помню, как уже тогда я был убежден, что быть знаменитым – ничто, если ты не в состоянии добыть еду на стол.

Мне кажется, Дондиньо мог бы попытаться развить свое мастерство в чем-то другом, приобрести другую профессию. Но футбол бывает и щедрым, и жестоким. Попавшие под его чары уже никогда не смогут спастись бегством от него. Когда Дондиньо осознал несбыточность своей мечты, он всем сердцем и душой предался воспитанию своего преемника.

Отец и сын

«Ну, и что, думаешь, ты хорош?»

Я буду стоять, опустив голову, разглядывая свои ноги и улыбаясь.

«Вдарь-ка мячом сюда», – скажет он, указывая место на стене нашего дома.

Если у меня получалось, а обычно у меня получалось, на какое-то мгновение он широко улыбался, а затем вновь быстро придавал лицу строгое выражение.

«Очень хорошо. А теперь попробуй другой ногой».

Бам!

«А теперь головой!»

Бам!

И так продолжалось час за часом, иногда до позднего вечера, только мы вдвоем, я и он. Шло обучение самым базовым основам футбольной науки: дриблингу, забиванию, пасам вперед и назад. Большей частью у нас не была доступа к городскому футбольному полю, поэтому мы использовали то пространство, которым располагали. Оно состояло из нашего крошечного двора и улицы перед домом, носившей название Рубенс Арруда стрит. Иногда он рассказывал мне о матчах, в которых играл, и показывал мне финты, которым научился или придумал сам. Бывало, рассказывал мне о своем старшем брате, полузащитнике, который, по словам отца, забивал еще лучше, чем он сам, но который умер в возрасте всего лишь двадцати пяти лет – еще одна многообещающая карьера в семье Насименту, трагически не достигшая своей вершины.

Впрочем, по большей части это были просто тренировки, обучение базовым навыкам игры. Некоторые из упражнений, если рассматривать их в ретроспективе, были довольно забавными. Одно из них заключалось в том, чтобы привязать мяч высоко к ветке дерева и, подпрыгивая, часами отбивать его головой. Однако это выглядело детской игрой по сравнению с методикой Дондиньо по обучению тому, как правильно забивать мяч головой в ворота. Бывало, он хватал мяч обеими руками и раз за разом бросал его прямо мне в лоб. «Не моргай! Не моргай!» – приговаривал он. Его идея заключалась в том, что для того, чтобы стать по-настоящему хорошим игроком, мне надо было научиться не закрывать глаза, когда мяч попадал мне в голову. Он даже говорил мне, что, если я просто сижу дома один, я должен взять мяч и сам себя лупить им по голове. Что я и делал – даже представить себе не могу, насколько по-дурацки я, должно быть, выглядел! Но Дондиньо полагал, что такие занятия важны, и он был прав. Это был урок, который позже сослужил мне великую службу.

Помимо ударов головой, Дондиньо хотел сфокусировать мое внимание еще на двух приемах: 1) удержании мяча при дриблинге как можно ближе к себе и 2) умении делать все одинаково хорошо обеими ногами. Почему он делал акцент на этих двух моментах? Возможно, из-за малости того пространства, на котором мы имели возможность играть – на улицах Бауру, в его дворах и проулках.

Но, возможно, еще и потому, что мой отец видел, каким маленьким и тощим я был. Сейчас мой рост 173 см. Уже тогда было ясно, что высоким я не буду и, в отличие от Дондиньо, у меня не будет каких-либо естественных физических преимуществ на футбольном поле. Раз я не мог смести с пути других игроков или прыгнуть выше их, все, что мне оставалось, это быть техничнее. Мне предстояло сделать так, чтобы мяч стал продолжением меня самого.

Должен сказать, Дондиньо учил меня всему этому, сильно рискуя. Моя мама, дона Селеста, страшилась мысли, что ее старший сын может стать футболистом. И кто мог обвинить ее в этом? Для доны Селесты футбол означал погоню, которая ведет в тупик, верный путь к нищете. Она была сильной женщиной, всегда относилась к нам с вниманием. Часто она оказывалась единственным ответственным лицом в доме, полном мечтателей. Она хотела, чтобы я тратил свободное время на учебу, чтобы однажды из меня хоть что-то получилось. Тогда, как и сейчас, она была как ангел, парящий над нами, постоянно понуждая нас поступать правильно, нравственно, конструктивно. Она желала всем нам лучшей жизни. Так что в те ранние годы, поймав меня за игрой в футбол, она задавала мне хорошую словесную трепку, а иногда и кое-что похуже!

Несмотря на все ее благонамеренные усилия, ни папу, ни меня нельзя было остановить. Что она могла сделать? Мы оба были одержимы. Мы продолжали играть в маленьком дворе, и дело дошло до того, что дона Селесте однажды вышла из дома, уперлась руками в бока и сказала со вздохом:

«Ну, отлично. Это ж твой старший сын! И не думай потом приходить ко мне жаловаться, когда он будет голодать, – чем он занимался вместо того, чтобы изучать медицину или право?» Дондиньо обнял ее за талию и рассмеялся.

«Не беспокойся, Селесте. Тебе не о чем будет волноваться, если он научится правильно бить левой ногой!»

Родитель с несбывшейся мечтой о спортивном величии, тренирующий сына или дочь с тем, чтобы они пошли по его стезе, – это старая повесть, полная опасностей. Одни дети не выносят бремени, сопряженного с подобными ожиданиями. Другие, оказавшись под сильным давлением, испытывают отчуждение по отношению к родителю. А некоторые, вырвавшись из-под давления, навсегда вычеркивают этот спорт из своей жизни.

Ничего подобного я никогда не испытывал. Настоящая правда в том, что я любил футбол. Любил ощущать мяч под ногой, солнце на лице, чувство товарищества, которое пришло с большой командной работой, тот электрический заряд, что пронизывал меня и растекался по венам, когда я забивал гол. Но больше всего я любил проводить время с отцом. Не думаю, что в течение долгих совместных занятий Дондиньо мечтал о том, как я стану богатым или знаменитым, во всяком случае, не в те ранние годы. Думаю, он просто любил эту проклятую игру и хотел передать эту любовь своему сыну.

Ему это удалось. И, должен сказать, любовь эта с годами не увяла. Она глубоко в моей душе, как вера в Бога, или язык, на котором учишься говорить с рождения. Отца больше нет. Но самое удивительное в том, что спустя все эти годы я по-прежнему не могу отделить мою любовь к футболу от моей любви к отцу.

Такой разный футбол

В течение жизни мне выпадала честь играть в футбол почти на всех величайших аренах мира – на стадионе «Маракана» в Рио, на «Камп Ноу» в Барселоне, даже на нью-йоркском стадионе «Янки». Но мои самые первые соревновательные матчи были сыграны на священном поле «стадиона» на Рубенс Арруда, в действительности являвшегося пыльной улочкой, на которую выходил наш дом в Бауру. Моими первыми соперниками были соседские мальчишки. Стойками для ворот нам служили старые ботинки, окружающие дома (чаще всего) были за пределами игровой площадки, но если шальным ударом разбивался уличный фонарь или чье-то окно, мы удирали со всех ног, хотя обычно все были уверены, что это была моя вина, ведь всей округе было известно, что в нашей команде сорванцов самым помешанным на футболе был именно я. Думаю, в этом заключался единственный недостаток того, что я был известен как сын Дондиньо!

В наших уличных пикап-играх отражается мое видение в футболе игры, объединяющей людей как никакой другой вид спорта. Иные спортивные увлечения – бейсбол, крикет или американский футбол – требуют всевозможной дорогостоящей экипировки или строго, по жестким правилам организованных команд, что совершенно не подходило для ватаги нищих, неорганизованных мальчишек из Бауру. Все, что нам требовалось для игры в футбол, – это мяч. Играть можно было один на один или одиннадцать на одиннадцать, удовольствие мы получали в любом случае. Живя в своем районе, я мог в любое время запросто выбежать на улицу и найти там, по крайней мере, шестерых ребят, а то и целый десяток, чтобы поиграть с ними. Наши мамы находились поблизости и могли присматривать за нами. Хотя в общем-то в Бразилии 1940-х годов, стране маленьких городков, еще не было автомобилей, почти не было преступности, связанной с насилием, и все в округе знали друг друга. Так что игра на «стадионе» Рубенс Арруда шла почти всегда, до тех пор пока рефери, то есть моя мама, не прерывала ее.

Еще одно замечательное качество футбола заключается в том, что играть в него может буквально любой – вы можете быть маленьким или высоким, сильным или хрупким, но до тех пор пока вы в состоянии бежать и бить по мячу, вы прекрасно подходите для того, чтобы выйти на футбольное поле. Вот почему на наши уличные пикап-игры собирались невероятно разнообразные, разношерстные группы ребят. Каждая игра походила на небольшую Ассамблею Объединенных Наций: среди нас были сирийцы, португальцы, итальянцы, японцы и, разумеется, много афробразильцев, таких как я сам.

В этом смысле Бауру был микрокосмом Бразилии, вобравшей в себя миллионы иммигрантов со всего мира, ставшей настоящим плавильным котлом, таким же богатым в своем разнообразии, как Соединенные Штаты, если не больше. Многим иностранцам не известно, что на сегодняшний день в Сан-Паулу проживает самое большое за пределами Японии количество горожан японского происхождения. Бауру находился в двухстах милях от Сан-Паулу и по своим размерам, похоже, составлял одну миллионную его площади, но мы также вобрали в себя приличную долю иммигрантов, изначально прибывших, чтобы работать на кофейных плантациях на близлежащей территории. Мои соседи носили фамилии Камазуки, Хаддад и Маркони. Футбол заставил нас отмести в сторону все различия, которые могли иметь место, и после игры я отправлялся к ним домой, чтобы отведать лапшу якисобу, котлеты киббе или обычного бразильского риса с бобами. Такое знакомство с многообразием мира рано пробудило во мне аппетит к другим культурам, от познания которых мне, к счастью, предстояло получить столько удовольствия в будущем.

Я всегда рвался играть, поэтому обычно именно я отвечал за разбивку игроков на команды. Это было сложно. Почему? Рискуя показаться нескромным, скажу, что все те уроки с Дондиньо начинали окупаться. И это становилось проблемой. Моя команда выигрывала матчи со счетом 12:3 или 20:6. Ребята стали отказываться играть, даже те, кто был намного старше меня. Поэтому вначале я попытался удержать всех заинтересованных в игре, формируя команды с неравным количеством игроков, например, ставя троих против семи, сам играя за тех, кто в меньшинстве. Когда даже этого оказалось недостаточно, я начал проводить первую половину игры в качестве вратаря, просто сдерживая разницу в счете, чтобы под конец пойти в атаку. Частая игра за вратаря в те годы странным образом окупилась и не раз на протяжении всей моей жизни, и, в конечном итоге, именно ей я обязан тем прозвищем, под которым мир знает меня.

Я – Пеле

Прозвища – весьма забавное явление в Бразилии, они есть почти у каждого, а у некоторых их целых три или четыре. В то время я был известен как Дико, в семье меня зовут так до сих пор. Моего брата Жаира звали Зока. Когда нас с Зока не было на «футбольном поле», мы пускались с нашими друзьями на поиски всяческих приключений по городу: всего в нескольких кварталах от нашего дома находился железнодорожный вокзал, и мы отправлялись туда, чтобы посмотреть на людей, прибывающих из Сан-Паулу и других мест, – это было нашим окном в мир. В другие дни мы шли ловить рыбу в Рио-Бауру, прямо под железнодорожным мостом; разумеется, мы не могли позволить себе удилища или катушки, поэтому брали взаймы у соседей круглые сита с деревянными ободами и с их помощью вычерпывали рыбу из воды. Часто мы убегали с друзьями в лес, окружавший город, там собирали свежие плоды манго и сливы, охотились на птиц, включая тициу (якарину), название которой на короткое время стало моим прозвищем, поскольку эти птички маленькие, черные и проворные!

Разумеется, та жизнь не состояла из одного веселья и игр. Из-за сложного материального положения семьи я был вынужден начать подрабатывать с семи лет. Дядя Жоржи одолжил мне денег, и я купил набор для чистки обуви: коробочку со щетками и кожаным ремешком для ее переноски. Вначале я попрактиковался в чистке ботинок друзьям и членам семьи, а затем, наловчившись, отправился на вокзал и наводил лоск на сапоги и ботинки там. Спустя годы я устроился работать на обувную фабрику. Какое-то время я доставлял пастель – вкуснейшие пирожки, похожие на обжаренные в масле бразильские эмпанады, обычно фаршированные говяжьим фаршем, сыром или сердцевиной пальмы. Их готовила сирийка, жившая в нашем районе, а заказчик продавал их пассажирам на одной из трех железных дорог, проходивших через наш город.

Заработать много таким способом не удавалось – Бауру был беден, как и вся остальная Бразилия. Часто он казался городом, в котором слишком много чистильщиков обуви, хотя самой обуви не хватало. Тем не менее все, что я зарабатывал, я послушно отдавал маме, которая тратила эти деньги нам на еду. В удачные дни она давала мне несколько монет, чтобы в воскресенье я мог пойти на утренний сеанс в кино.

Была еще школа. Боюсь, тут мои достижения не вполне дотягивали до того уровня, которого я смог добиться на футбольном поле. Помимо всего остального, мой футбольный энтузиазм сделал из меня трудного, а зачастую мятежного ученика. Иногда я просто покидал класс и занимался дриблингом во дворе, пиная комок бумаги. Мои учителя делали все возможное, пытались призвать меня к дисциплине, заставляя меня стоять на коленях на сухих бобах или запихивая мне в рот скомканную бумагу, чтобы я перестал болтать. Один из них заставлял меня стоять, уткнувшись носом в угол с руками, разведенными в стороны наподобие статуи Христа-Искупителя в Рио. Помню, однажды я попал в серьезную переделку за то, что залез под стол учительницы, чтобы заглянуть под ее платье.

Со временем я разочаровался в школе. Оставалось много других дел, и, к сожалению, мои посещения занятий стали нерегулярными. Жаль, но такое явление было типичным в то время – в конце 1940 годов в школу ходил лишь один из трех бразильских детей. Лишь один из шести мог дотянуть до средней школы. Впрочем, все это – слабое оправдание. Позже я буду жалеть, что не уделял больше внимания учебе, и буду вынужден приложить огромные усилия, чтобы наверстать упущенное.

Так или иначе, я сохранил бо́льшую часть своей огромной энергии для футбола. Футбольное поле было тем местом, где нам не надо было думать о нищете, наших родителях или трагедиях давно минувших дней. На футбольном поле никто не был богатым или бедным; это было место, где мы могли просто играть. Мы проводили дни, говоря о спорте, дыша и живя им. Как же мало мы знали! Футбол должен был вскоре стать той ареной, на которой произойдет величайшее событие в истории Бразилии.

Мой первый чемпионат

Тогда, как и сегодня, не было и нет ничего, что могло бы столь же сильно взволновать людей во всем мире, как чемпионат мира по футболу. На финальный турнир чемпионата сборные стран со всех концов земли собираются раз в четыре года и проводят вместе целый месяц, заполненный матчами, торжествами и пышными зрелищами. Это как гигантская вечеринка, в которой участвует вся планета. За минувшие 56 лет я принимал участие в каждом чемпионате либо как игрок, либо как болельщик, либо в качестве назначенного «почетного посла». Исходя из личного опыта, могу с определенным основанием утверждать, что на свете нет ничего лучше мирового первенства по футболу. Олимпийские игры, конечно, тоже великолепны, но, на мой взгляд, в них включено уж слишком много различных спортивных мероприятий. А в Кубке мира у нас только футбол – турнир, по нарастающей подходящий к своей захватывающей кульминации – игре за чемпионский титул, которая возносит на мировой престол новых королей.

Теперь, когда чемпионат мира по футболу превратился в некий институт, кажется, будто он существовал всегда. Но в 1950 году, когда он впервые ступил на бразильскую землю, Кубок мира был еще относительно новой идеей и находился на довольно зыбкой почве. Первый чемпионат был организован всего лишь за двадцать лет до этого, в 1930-м. Француз по имени Жюль Риме, получивший титул президента ФИФА, Международной федерации футбола, решил продемонстрировать в наиболее выгодном свете этот вид спорта, который становился все популярнее. Его план заключался в том, чтобы собирать футбольные команды каждые четыре года, в промежутках между летними Олимпийскими играми, в надежде, что это позволит поднять статус команд, играющих на международном уровне, а также послужит вкладом в укрепление мировой гармонии. К сожалению, тогда существовали лишь мужские команды – пройдет несколько десятилетий, прежде чем появится блестящая, давно назревавшая идея проведения мировых чемпионатов по футболу и среди женских команд.

В первых чемпионатах мира принимали участие команды из таких разных стран, как Куба, Румыния и голландская Ост-Индия (ныне Индонезия), а также из уже закрепившихся футбольных сверхдержав вроде Бразилии и Италии. Престиж и посещаемость мировых чемпионатов росли, и к моменту проведения Кубка мира 1938 года во Франции матчи уже проходили на больших стадионах, буквально забитых десятками тысяч зрителей. Однако на самом чемпионате 1938 года произошло несколько событий, имевших дурное предзнаменование: например, австрийской команде футболистов пришлось в самый последний момент выйти из игры, поскольку за три месяца до этого их страну поглотила Германия. Немецкая команда в итоге ввела в свой состав нескольких лучших австрийских игроков, но все равно выбыла из турнира в первом же раунде, враждебно встреченная парижскими болельщиками, забросавшими немцев бутылками. К сожалению, это был не последний случай, когда политика вторгалась на футбольное поле.

Когда год спустя разразилась Вторая мировая война, проведение чемпионата мира по футболу, как и многое другое, было приостановлено. Война закончилась в 1945-м, но бо́льшая часть Европы была настолько ужасно опустошена и настолько сосредоточена на восстановлении своих городов и заводов, что прошли годы, прежде чем кто-то подумал о возможности вновь провести всемирный футбольный турнир. К 1950 году, наконец, показалось, что Кубок мира вновь возродится, но организаторам нужна была принимающая страна, которую не затронула война и которая была в состоянии построить стадионы и другие необходимые объекты инфраструктуры. Вот тогда и пришел черед Бразилии.

Но хотя Бразилия согласилась принять Чемпионат мира 1950 года, некоторые страны были еще слишком обескровлены войной и не имели возможности направить свои сборные в Южную Америку. Это происходило еще до того, как из Европы в Бразилию стало возможно перенестись на реактивном лайнере, – в то время такой путь занимал тридцать часов и включал несколько остановок в таких местах, как Кабо-Верде и Ресифи на северо-восточном побережье Бразилии. На участие Германии, разделенной и оккупированной союзными державами, и Японии был наложен запрет. В последнюю минуту свои заявки отозвали Шотландия и Турция. В конечном счете из Европы, являвшейся, наряду с Южной Америкой, регионом с развитым футболом мирового уровня, прибыли команды лишь шести стран. Что ж, неудачно для них, но, похоже, великолепно для Бразилии! Мы ждали нашего первого титула чемпионов Кубка мира, думая, что он уже у нас в кармане. Как вообще мы могли проиграть в матче на родной земле со столь ограниченным числом соперников?

Всех нас в Бауру, как и по всей Бразилии, охватила лихорадка чемпионата мира – ну, не столько самого чемпионата, сколько абсолютной уверенности в том, что нас вот-вот коронуют чемпионами мира. Мне было только девять лет – впрочем, уже достаточно, чтобы быть вовлеченным в перипетии событий. Помню, как отец с уверенностью повторял: «Кубок наш!», в то время как мы все слушали вечерами новости по радио о подготовке к турниру. «Кубок будет нашим, Дико!»

Среди моих друзей шли разговоры о торжествах, парадах и споры о том, кому из них удастся увидеть вожделенный трофей. Мы играли в свой уличный футбол, представляя себя чемпионами мира. Поразительно, но факт: где бы я тогда не оказывался, я не мог найти ни единой души, которая хотя бы допускала возможность того, что Бразилия не сможет победить.

Команда седьмого сентября

Новая волна энергии захлестнула Бразилию, и каждый ощущал ее. Казалось даже, что походка у людей стала будто на пружинах, чувствовалось их стремление удивить мир, даже в таких глухих местах, как Бауру, где чемпионат был едва ли более ощутим, чем молва о нем. Поэтому и наша маленькая кучка игроков с улицы Рубенс Арруда вдохновилась сделать нечто большее и лучшее. Мы решили выйти за рамки наших обычных пикап-игр и организоваться в настоящую команду наподобие сборной Бразилии или БАК, команды Дондиньо. Мы хотели иметь всю положенную экипировку: футболки, шорты, бутсы и носки. И, разумеется, нам в качестве мяча требовалось нечто лучшее, чем набитые тряпьем носки.

Но была одна загвоздка: у нас на всех не нашлось бы и десяти центов.

Я высказал ребятам свое предположение, что, может, удастся заработать, собрав коллекцию футбольных стикеров. Эти стикеры в то время были в моде – вроде бейсбольных карточек, на каждом была фотография футболиста и также, возможно, немного статистики. Моя идея заключалась в том, чтобы все ребята скинулись своими запасами стикеров и составили из них альбом, отдавая предпочтение действительно популярным командам из Рио и Сан-Паулу для того, чтобы придать коллекции бо́льшую ценность. Затем мы нашли бы того, кто захотел бы обменять настоящий кожаный мяч на наш альбом.

План был быстро принят, но наша амбициозная цель все еще оставалась заоблачной. Один парень по прозвищу Зе Порто предложил способ сделать ее более реальной – продавать поджаренные земляные орехи у входа в цирк и около кинотеатра. Замечательная идея! Но где нам взять земляные орехи? Как выяснилось, у Зе Порто имелось готовое решение и этой проблемы. Он хитро улыбнулся и предложил просто украсть орехи с одного из привокзальных складов. Эта идея заставила некоторых из нас по-настоящему забеспокоиться. Я вспомнил страшное мамино предупреждение о том, что воровство – один из худших грехов. Я чувствовал, что и другие ребята подумали о том же. Но Зе Порто был настойчивым малым. Наперекор всем нашим сомнениям он заявил, что даже если мы не сможем пробраться на склад, мы сможем залезть в один из вагонов товарняка, да и кто заметит пропажу нескольких мешков с арахисом? «И еще, – добавил он, – кто со мной не согласен, тот большое дерьмо!»

С этим поспорить мы уже не могли, потому гурьбой отправились на вокзал, всю дорогу идя на полусогнутых. Меня, как одного из неофициальных вожаков наших уличных пацанят, и еще одного парнишку избрали для того, чтобы залезть в железнодорожный состав и стащить орехи. У меня были опасения, но… чего не сделаешь ради футбола.

Мы проскользнули в вагоны, а я все не мог избавиться от мысленного образа мамы, уставившейся на нас со сложенными руками на груди, осуждающе и грустно качающей головой. Но было слишком поздно поворачивать назад. Мы разрезали мешковину, и орехи приливной волной заполнили деревянный пол. Мы лихорадочно бросились собирать их, набивая карманы, рубахи и ржавое старое ведро, которое прихватили, идя на дело. Казалось, минула вечность, прежде чем мы, наконец, рванули из вагона с добычей, нашли остальных ребят и помчались домой, смеясь и крича от радости и облегчения.

Мы поджарили арахис, затем, как и планировали, продали его, а выручку израсходовали на приобретение шортов. Когда мы поняли, что футболки не вписываются в наш бюджет, а испытывать вновь удачу с вагонами слишком рискованно, то решили удовольствоваться майками. При этом у нас по-прежнему не было носков и бутс, но мы были слишком возбуждены и нетерпеливы, чтобы переживать из-за этого. Вначале мы именовали себя Descalsos – «Босоногие», – пока не обнаружили, что в Бауру есть еще несколько команд с тем же названием и по точно такой же причине, что и у нас.

Вскоре вместо этого мы стали называться командой Седьмого сентября, – Sete de Setembro – так называлась улица, которая пересекала нашу. Сама она получила такое название в честь Дня независимости Бразилии – Седьмого сентября. Обладая теперь собственной экипировкой и имея в своем составе пару игроков-асов, мы стали относиться к себе исключительно серьезно. Перед началом игр мы выстраивались на поле – ну хорошо, вдоль улицы – со всей торжественностью, точно так же, как – мы видели – выстраивалась папина команда. Мы составляли графики игр с другими командами округи и выигрывали большинство матчей со счетом, иногда выражавшимся двузначной цифрой. Я стал выделывать сумасшедшие финты, набивать мяч головой, чеканить коленями. Иногда я начинал истерически смеяться над несчастными игроками из других городских районов, прорываясь мимо них, чтобы заколотить очередной гол.

Однажды вечером Дондиньо вернулся домой из универсама в полном расстройстве. Когда обед был закончен, он сказал, что хочет поговорить со мной наедине.

«Я шел сегодня по улице, где ты играл с друзьями, – сказал он, – и я видел, что вы там делали».

Глаза мои загорелись. Наверняка он видел, как я применил новый классный финт!

«Ты меня сильно расстроил, Дико, – сказал он. – Я видел, как ты издевался над другими ребятами. Ты должен с бо́льшим уважением относиться к ним. Талант, что у тебя, откуда он? Ты ровным счетом ничего не сделал, чтобы заслужить его. Бог даровал тебе твой талант.

Другие ребята не получили благодати Господней, так что? Это не дает тебе права вести себя так, будто ты лучше их.

Ты всего лишь мальчишка, – продолжал он строго отчитывать меня, грозя пальцем. – Ты еще ничего не совершил. Ровным счетом ничего. Когда однажды ты чего-нибудь достигнешь, тогда и празднуй. Но и тогда делай это со смирением и скромностью!»

Я был потрясен. Помню, как отчаянно хотел я убежать и спрятаться в спальне, которую делил с Зока. Но, как обычно, Дондиньо дал прекрасный совет – тот разговор запал мне в душу на долгие годы. Как оказалось, это было также важным предупреждением для всей Бразилии.

Показательное выступление

Когда чемпионат, наконец, начался, все наши уличные игры прекратились, поскольку мы хотели с должным вниманием следить за турниром. Какое-то время казалось, что все наши волнения и переживания с затаенным дыханием не напрасны: Бразилия выиграла стартовый матч в Рио, разгромив Мексику со счетом 4:0, причем два мяча забил Адемир – прекрасный футболист из клуба «Васко да Гама», получивший прозвище Челюсть за… Разумеется, за выдающуюся вперед челюсть – за что же еще! Следующий матч стал отрезвляющим: ничья 2:2 со Швейцарией на стадионе «Пакаэмбу» в Сан-Паулу. Однако победа над Югославией со счетом 2:0 успокоила нервы, и вот так Бразилия подошла к финальному раунду.

С этого момента наша команда словно превратилась в монстра. Бразилия буквально уничтожила довольно приличную шведскую сборную со счетом 7:1, при этом четыре мяча были забиты Челюстью. Четыре дня спустя наша команда подобным же образом разгромила Испанию, добившись сокрушительной победы со счетом 6:1, причем голами отличились пятеро наших игроков. Бразильская команда выглядела умелой и хорошо сбалансированной, имевшей крепкую оборону и широкий выбор атакующих комбинаций для завершающих ударов по воротам. Она играла на публику, которая, в свою очередь, подбадривала ее речевками и кричалками, осыпала конфетти и всячески демонстрировала свою любовь, как это бывает у болельщиков, когда играет команда из их родного города. Без видимых усилий и с еще меньшим напряжением Бразилия оказалась в одном шаге от победы на чемпионате. Может, Дондиньо был прав и кубок в итоге будет нашим?

Завершающая схватка должна была стать именно такой, какой все хотели ее видеть, – Бразилия играла против Уругвая. Население Уругвая, страны овцеводческих хозяйств и песчаных пляжей на южной границе Бразилии, составляло на тот момент чуть более двух миллионов человек – в одном Рио-де-Жанейро проживало куда больше людей. Уругвайская сборная, в отличие от бразильской, прошла в финальный раунд с горем пополам, едва вытянув ничью 2:2 с Испанией и успев таки забить гол в матче со Швецией в последнюю пятиминутку, победив со счетом 3:2.

У нас даже было идеальное место для проведения матча – совершенно новый стадион «Маракана» в Рио, специально построенный к чемпионату мира. Благодаря своим огромным размерам и архитектурным изыскам он больше походил не на стадион, а на императорский дворец, на который не поскупились с явной целью короновать здесь команду хозяев чемпионата. Бразильское правительство привлекло к его строительству свыше десяти тысяч рабочих. Ближе к завершению строительства рабочие «протестировали» конструкцию стадиона, заполнив до отказа часть трибун и изображая восторженную толпу, радующуюся забитым голам. К счастью, все опоры и балки выдержали. Когда спустя два года работа, наконец, была закончена, «Маракана» стал крупнейшим стадионом в мире, способным вместить почти двести тысяч зрителей, что более чем на сорок тысяч мест превышало возможности второго по величине стадиона «Хемпден Парк» в Глазго, Шотландия.

Бразильские СМИ и политики из кожи вон лезли, стараясь переплюнуть друг друга в похвалах, расточаемых в адрес «Мараканы» и, соответственно, Бразилии. Газета «А Нойте» восклицала: «Бразилия построила крупнейший и идеальнейший стадион в мире, прославив знания и умение своего народа, продемонстрировав прогресс, достигнутый ею во всех областях человеческой деятельности… Теперь у нас есть арена фантастических размеров, на которой весь мир сможет восхищаться нашим престижем и спортивным величием».

Если в этом звучит некоторый перебор, то он – ничто в сравнении с тем возбуждением, которое царило в день матча. Парады, похожие на карнавалы, захлестнули улицы Рио, они шли друг за другом с пением песен, специально сочиненных для празднования коронации бразильской команды как лучшей в мире. Многие рабочие взяли в этот день отгул, запаслись пивом и сладостями в предвкушении бешеной вечеринки, которая непременно должна была начаться позже. Одна газета даже опубликовала фотографию нашей сборной на первой странице с заголовком «Вот они – чемпионы мира!».

Когда бразильская команда вышла на поле, игроки с восторгом увидели полностью заполненный стадион «Маракана» – двести тысяч болельщиков даже по сегодняшним меркам является рекордом посещаемости футбольного матча. Перед началом игры членам команды были подарены золотые часы с гравировкой: «Чемпионам мира». А затем – на тот случай, если до кого-то не дошло – губернатор штата Рио-де-Жанейро обратился к команде, зрителям и нации со следующими словами: «Вас, бразильцы, я считаю победителями турнира… Вас, игроки, менее чем через несколько часов будут чествовать миллионы соотечественников… Вас, не имеющих равных на этом земном полушарии… Вас, настолько превосходящих любого другого соперника… Я уже приветствую вас как победителей!»

И среди всей этой экзальтации звучал лишь один осторожный голос, принадлежавший человеку, который был очень обеспокоен. «Это не показательное выступление. Этот матч, такой же, как любой другой, только тяжелее, – сказал журналистам накануне игры бразильский тренер Флавио Коста. – Боюсь, мои ребята выйдут на поле так, как будто у них на футболках уже нашивка чемпионов мира».

Все происходившее тогда порождает множество вопросов: Бразилия, дорогая моя, что же стало причиной всей этой шумихи? Наша наивность? Глупость? Или что-то еще? Одному я научился за прошедшие годы – и далось мне это с большим трудом: то, что произойдет на футбольном поле, почти никогда невозможно полностью предугадать. Это со всей справедливостью можно отнести не только к Бразилии, но и ко всем странам мира. Для того чтобы предсказать результат, необходимо учесть то, что творится за пределами ограничительной белой линии – в жизни самих игроков, команд, а зачастую и в политической ситуации в стране.

Банановая республика

Чемпионат мира 1950 года как раз и продемонстрировал тот факт, что зачастую спорт имеет ко всему, происходящему на подобных мероприятиях, лишь частичное отношение. Тогда бразильские политики – разумеется, не в последний раз – увидели в турнире золотую возможность поднять репутацию страны, а также и свою собственную, на более высокий уровень. В то время многие в Европе и в Соединенных Штатах продолжали видеть в Бразилии тропическое захолустье, банановую республику, погрязшую в болезнях типа холеры и дизентерии, населенную главным образом индейцами и безграмотными бывшими рабами. Вероятно, это звучит жестоко или не политкорректно… но так и было на самом деле. Это мнение высказывалось неоднократно многими бразильскими должностными лицами, включая мэра Рио, заявившего, что Кубок мира даст нам шанс показать всему свету, что мы не дикари и что Бразилия может соперничать с богатыми мировыми державами – и побеждать.

Такой взгляд на Бразилию, веками очаровывавшую и привлекавшую иностранцев, чрезвычайно однобокий. В самом деле, увлекательна даже история нашей независимости. В отличие от большинства стран Латинской Америки Бразилия была колонизирована не испанцами, а португальцами. В 1808 году португальская королевская семья, спасаясь от вторжения наполеоновской армии, бежала из Лиссабона и перенесла монархический двор в Рио-де-Жанейро, став тем самым первой европейской королевской семьей, ступившей на землю одной из своих колоний (не говоря уже о переезде). Показательно, что даже после того, как Наполеон потерпел поражение и его войска больше не представляли никакой угрозы, некоторые члены королевской семьи, включая сына короля принца-регента Педру I, предпочли остаться в Бразилии.

Почему? Смотрите сами. Я бывал в Лиссабоне много раз, в этом городе очень прохладно. А в Рио принца окружали пляжи, покрытые мелким белым песком, выгибающиеся полумесяцем заливы, горы с пышной растительностью и красивые, такие разные, гостеприимные люди. Каждое утро Педро I мог выходить из дворца и спускаться по небольшой улочке, засаженной королевскими пальмами, к морю, чтобы окунуться в воды залива Фламенго, любуясь во время прогулки горой Сахарная голова. Не удивительно, что, получив в 1822 году письмо от королевской семьи с требованием вернуться в Португалию, Педру I сделал логичную вещь – послал их ко всем чертям. «Fico! – воскликнул он. – Я остаюсь!» И вот так, совершенно без кровопролития, Бразилия появилась на свет как независимое государство. Случилось это 7 сентября, в тот самый день, в честь которого была названа моя первая команда, и до сих пор известный как день Фику.

Прекрасная история, которую не стоит списывать на чудачество, – ведь не обязательно быть монархом, чтобы по-настоящему получать удовольствие от Бразилии. Многие миллионы иммигрантов со всех концов земного шара прибыли сюда и точно так же, как принц, были заворожены местным населением, красотой природы и возможностями и решили остаться. Однако история Педру I проливает свет на то, почему должностные лица нашего правительства так нервничали в 1950 году: после провозглашения независимости прошло чуть больше ста лет, и в нашей политике по-прежнему царил хаос. Со дня Фику Бразилия то и дело погружалась в какой-нибудь кризис, постоянно страдала от революций, переворотов и региональных бунтов. Всего за двадцать лет до чемпионата в Сан-Паулу вспыхнуло неудачное восстание против правительства в Рио. Во время Второй мировой войны бразильские солдаты храбро сражались на стороне союзников – на стороне демократии, – а дома их ждала диктатура. К началу мирового чемпионата по футболу Бразилия, совсем еще младенец, пробовала делать первые шаги на пути к прогрессу, и ее место в современном мире представлялось еще весьма неопределенным. «Бразилия была страной, лишенной славы, только что освободившейся от диктатуры, объятой депрессией, вызванной политикой правительства президента Дутры», – писал Педро Пердигао в своей книге о Чемпионате мира 1950 года. Другими словами, в 1950 году нашим политикам казалось, что им необходимо что-то доказать. И они сделали ставку на футбол.

Наконец, была еще одна проблема, по своей серьезности и масштабам превосходившая все остальные. А связана она еще с одной страницей истории, имеющей особое значение для семьи Насименту.

Мы полагаем, основываясь на расследовании, проведенном за прошедшие годы журналистами, что наши предки первоначально прибыли из мест, известных теперь как Нигерия или Ангола. Сама фамилия Насименту, вероятно, перешла к нам от семьи скотоводов, живших на ранчо на северо-востоке Бразилии. Дело в том, что наши предки были среди 5,8 миллиона рабов, ввозимых в Бразилию в течение ряда поколений. По некоторым оценкам, их число почти в двадцать раз превысило количество невольников, завезенных в Соединенные Штаты. Судя по всему, в какой-то момент рабов в Бразилии было больше, чем свободных людей! Бразилия также стала одной из последних стран, в которых было упразднено рабство, – это случилось в 1888 году, через два десятилетия после окончания Гражданской войны в США.

Другими словами, период рабства – огромная часть истории нашей страны. Фернандо Энрике Кардозо, известный социолог, ставший в 1990-е годы президентом Бразилии (и моим начальником в течение нескольких лет!), назвал его «первопричиной бразильского неравенства». Правда, мы никогда не насаждали сегрегацию по расовому признаку, как это было в Америке, – отчасти потому, что за долгие годы произошла масса смешений, и в результате любой, кто попытался бы выяснить, кто у нас белый, а кто черный, получил бы от этого жуткую головную боль. Случаи насилия на почве расовой ненависти были также редки. Когда я был подростком, Бразилию часто называли «расовой демократией». Еженедельник «Спортс иллюстрейтед» как-то написал, что я «счастливо жил в одном из немногих мест в мире, где цвет кожи никак не влияет на жизнь человека».

Но все это было верно лишь наполовину: жизнь освобожденных рабов и их потомков в Бразилии была тяжелее, чем у остального населения. Хотя никакой официальной дискриминации не было, на практике чернокожие бразильцы не имели практически никакой возможности выбиться в люди: часто доступ в школы, больницы и другие места был для них закрыт. Размышляя о нищете, в которой я вырос и которую испытали мои родители будучи детьми, я прихожу к выводу, что наша история сыграла в этом свою роль, хотя и не всегда понятно, каким образом. Разумеется, о рабстве в нашей семье никогда не судили как о чем-то далеком или абстрактном – дона Амброзина, моя бабушка, жившая с нами, сама была дочерью рабов. В нашей семье гордились прогрессом, которого мы добились, и я очень гордился – и до сих пор горжусь – тем, что я чернокожий. Но тогда, как и сейчас, всем было очевидно, что чем темнее ваша кожа, тем выше вероятность того, что вы окажетесь беднее.

В результате даже в 1950 году Бразилия все еще оставалась страной бедняков, многие из которых находились в отчаянном состоянии и зачастую жили впроголодь. Понимание этого заставляло бразильских политиков чувствовать себя немного не в своей тарелке, и это обстоятельство, вероятно, объясняет, почему вся эта рекламная шумиха перед чемпионатом мира была раскручена на полную катушку. Чиновники в Рио не просто пытались убедить весь мир в том, что Бразилия идет по пути прогресса, они отчаянно пытались убедить в этом свой собственный народ!

С годами мы ощутим всю глупость своего поведения в 1950 году. Но я уверен: когда Дондиньо воскликнул «Кубок наш!», он вторил тому, что услышал по радио, тому, во что так хотелось верить. Все это, разумеется, шло от политиков – иногда в виде прямых указаний средствам массовой информации. В результате вся Бразилия стала жертвой пропаганды, за что ей пришлось расплачиваться жесточайшим образом. Подробности того матча будут всплывать в моей памяти снова и снова, опять и опять, на протяжении всей моей жизни.

Начало конца

Пока наши друзья и члены семьи заполняли дом, я задал отцу последний остававшийся у меня вопрос:

– Пап?

– Что, Дико?

– Можно я пойду с тобой в город отмечать победу?

Боковым зрением я видел, как мама яростно качает головой, настаивая на отказе. Но папа сделал вид, будто не видит ее.

– Ладно, – проговорил он с улыбкой. – Но ненадолго, только туда и обратно.

Вне себя от счастья, я проследовал к приемнику и сел поближе, чтобы не пропустить ничего из происходящего на стадионе. Огромная толпа на «Маракане» ревела от возбуждения. Радиокомментаторы знакомили слушателей с игроками бразильской команды, называя одно имя за другим. Это была грозная сила, сборная высококлассных игроков и ярких личностей. Среди них был Зизиньо, любимый мой игрок бразильской национальной команды, человек, которого многие сравнивали с Леонардо да Винчи за его виртуозное мастерство на поле. Барбоза, вратарь – ас, пропустил всего четыре мяча в шести матчах нашей сборной. Адемир – Челюсть. Бигоде, левый защитник, игравший тогда за «Фламенго», один из крупнейших клубов Рио, появился на поле под дружные приветствия болельщиков.

И наконец, диктор назвал имя капитана сборной 1950 года. Это был защитник, внушавший страх чужим, и вожак, вдохновлявший своих, игрок, казалось, обладавший иммунитетом к психологическому давлению во время важных матчей. Возможно, это было следствием его прошлого – прежде чем начать карьеру футболиста, он был агентом бразильской федеральной полиции. Бомбардиром его назвать было нельзя, даже по меркам защитников: в двухстах девяноста семи играх, выступая за бразильскую клубную команду «Васко да Гама», он забил ровно ноль голов. Но он был человеком-скалой в обороне, и его присутствие на поле имело успокаивающее воздействие на игроков, что идеально подходило для такого матча.

Капитана звали Аугусто. Это был тот самый Аугусто, который за восемь лет до матча столкнулся с папой на поле во время игры в штате Минас-Жерайс. Вот что такое удача – один выздоравливает и становится капитаном сборной Бразилии, в то время как другой возвращается в Бауру с раздробленным коленом и слушает репортаж о матче по радио. Однако, если папа и испытывал зависть в тот день, он ни разу об этом не обмолвился. Думаю, что он просто желал Бразилии победы.

Вся Бразилия заглянула в бездну

Первый тайм отличился непрерывной борьбой, Бразилия постоянно атаковала. Мощное нападение пяти форвардов нашей сборной во главе с внушающей ужас Челюстью обрушило на уругвайские ворота град ударов. Зрители, бывшие на матче, говорили, что к концу первого тайма счет должен был стать 2:0 или даже 3:0. Однако уругвайскому голкиперу Роке Масполи каким-то образом удавалось останавливать каждый летящий в его сторону мяч. По мнению тех, кто наблюдал за игрой, некоторые сейвы, исполненные им, были чистым везением. В дальнейшем Роке действительно завоюет репутацию очень везучего парня – дважды за свою жизнь он вытянет выигрышный билет национальной лотереи Уругвая. Полагаю, и 16 июля 1950 года был не единственным днем в жизни Роке, когда мяч прыгал прямо ему в руки.

В начале второго тайма Фриаса, в конце концов, получает передачу и посылает мяч в сетку ворот. Мама с папой обнимаются, а я с друзьями выбегаю на улицу. Повсюду вспышки фейерверков и запускаемых ракет, мои уши закладывает от восхитительного гула. На «Маракане» болельщики тоже разбрасывают конфетти и зажигают файеры. Эйфория, в конце концов, прорвалась: началось общенациональное торжество.

Когда мы с друзьями вернулись домой, празднование было в разгаре. Папа с приятелями пил пиво, обсуждал игры в команде БАК и уже не так внимательно следил за тем, что говорилось по радио.

А затем, будто в дурном сне, мы услышали, как диктор национального радио выпалил:

– Уругвай забивает!

– Постойте – что?

– Уругвай забивает!

Позже диктор, оправдываясь, признался, что повторил эти слова именно потому, что был уверен: слушатели с первого раза не поверили бы ему.

В комнате воцарилось молчание, мы слушали пересказ того, что произошло.

«Хорошая комбинация уругвайских нападающих, и атака завершается голом, сравнивающим счет матча, – произносит диктор неожиданно приглушенным голосом. – Мяч от Бигоде переходит к Гиджа. Тот делает поперечную передачу низом… отличный пас… на Скьяффино, который выскакивает слева и забивает!»

Бразилия – 1, Уругвай – 1.

Не было никаких оснований для паники. Кубок 1950 года имел необычный циклический формат, в первую очередь потому, что было очень мало команд-участниц. Собственно, все, что требовалось от Бразилии, – сыграть с Уругваем вничью, и нас бы все равно короновали как чемпионов. Кроме того, до конца матча оставалось каких-то двадцать минут; на протяжении всего турнира наша сборная не позволяла себе пропускать более одного гола за игру. Без сомнения, наша защита и в этот раз не пропустит второй мяч?

Но что-то странное произошло в тот момент, когда Уругвай послал мяч в сетку наших ворот. Это почувствовала толпа на стадионе «Маракана», почувствовали это и мы в далеком Бауру. Будто вся наша уверенность, весь шум и гам вдруг превратились в нечто противоположное, улетучились из комнаты, как вихрь. Мы водрузили себя на такую высоту, что падение с нее, случись такое, стало бы смертельным. Вся Бразилия неожиданно ощутила, что заглянула в бездну.

Я взглянул широко раскрытыми глазами на Дондиньо, тяжело опустившегося в кресло. На «Маракане» толпа из двухсот тысяч человек совершенно немыслимым образом полностью замерла.

Эта тишина, как скажет потом тренер Коста, «привела наших игроков в ужас». Маленький Уругвай, не желающий быть побежденным, учуял запах крови.

Мы выиграем или умрем

В футболе не имеет абсолютно никакого значения ни размер страны, ни комплекция игроков. Важны только сердце, мастерство и трудолюбие. Боже мой, мне ли не знать это лучше других! Однако каким-то образом мы забыли, что Уругвай – страна как минимум со столь же богатой футбольной традицией, что и наша. Его сборная прославилась на весь мир своим garra charrúa, – «уругвайским когтем», – что на местном диалекте означает твердость характера и бойцовский дух. Уругвай славился также тем, что уже с 1910-х годов, то есть намного раньше, чем другие страны Южной Америки, в том числе и Бразилия, стал включать в состав своей команды футболистов африканского происхождения. Уругвай уже был обладателем двух золотых медалей, завоеванных на футбольных турнирах Олимпийских игр, а в 1930 году получил еще и опыт проведения чемпионата мира по футболу, приняв на своей земле самый первый Кубок мира. Тот чемпионат, как и Кубок 1950 года, тоже отличался отсутствием нескольких ключевых команд. Мир тогда погрузился в самую бездну Великой депрессии, и для многих европейских команд поездка на соревнования оказалась непозволительной роскошью. В этой связи некоторые утверждали, что победа Уругвая была случайной. Однако подобные выводы следовало бы делать осмотрительнее.

Когда уругвайцы прибыли в Рио на финальную игру, они поняли, какая роль в сценарии коронации Бразилии была им отведена, и поступили именно так, как и следовало ожидать от команды, имеющей за плечами победу на чемпионате мира: они взбунтовались. Игроки пришли в полную ярость и стали готовиться к сражению с необычайным подъемом. А тренеры и сопровождавшие команду официальные лица увидели в этой ярости золотой шанс.

Утром, перед началом матча, Мануэль Кабальеро, почетный консул Уругвая в Рио, купил двадцать экземпляров газеты, напечатавшей, что Бразилия уже «чемпион мира», и принес их в гостиницу «Paissandú», где разместилась уругвайская делегация. Когда футболисты сели, чтобы перекусить перед игрой, Кабальеро бросил им на стол газеты со словами: «Примите соболезнования, вас уже разгромили».

Комната сотряслась от криков и воплей возмущения. Один из игроков, Эусебио Техера, имевший репутацию чересчур эмоционального человека, вскочил и ударил кулаком в стену.

«Нет, нет и нет! Они не чемпионы! – вскричал он. – Это мы еще посмотрим, кто станет чемпионом!»

По другой версии, капитан уругвайской сборной Обдулио Варела собрал все газеты и отнес их в туалет, которым пользовались проживавшие в гостинице игроки. Он разбросал их там, и футболисты принялись мочиться на фотографии бразильских игроков.

Независимо от того, насколько сильным сохранялось нервное напряжение у уругвайских игроков на момент выхода в тот день на поле стадиона «Маракана», оно стало спадать, когда первый тайм закончился безрезультатно. Бразильское чувство неуязвимости получило пробоину, которую было не заделать. Даже забитый нами в начале второго тайма мяч лишь усилил осадную ментальность уругвайцев. Обдулио выхватил мяч из сетки ворот и, целую минуту держа его в руках, орал на всех: на судью, на толпу болельщиков. Мяч он при этом не отпускал. Опустив его, наконец, на траву и позволив игре возобновиться, он прокричал своим товарищам по команде:

«Либо мы выиграем, либо они убьют нас здесь!»

Конечно, он преувеличивал, но в тот день он едва ли был первым человеком в Бразилии, который делал из мухи слона. Команда откликнулась именно так, как и надеялся Обдулио, стремительно и с напором, и вскоре был забит мяч, уравнявший счет. После этого все оказалось в руках Альсидеса Гиджа, выдающегося игрока правого края уругвайской команды, который за какие-то десять минут до окончания встречи остался почти один у бразильских ворот.

Уругвай впереди

Обо всем, что случилось дальше, мы услышали по радио:

«Гиджа отдает мяч назад… Хулио Перес посылает его обратно на выход правому крайнему… Гиджа достигает лицевой… и с силой бьет. Это гол. Гол Уругвая! Второй гол Уругвая! Уругвай впереди – 2:1… Прошло тридцать три минуты…»

2:1

Возможно, предчувствуя наше неминуемое поражение, или, быть может, потому, что мне стало не по себе от нависшей в комнате тишины, или просто потому, что я еще был ребенком, я убежал на улицу играть с друзьями до того, как Уругвай забил тот второй гол. Без особого энтузиазма мы погоняли мяч, отметившись несколькими голами в нашу пользу. Но мы чувствовали, что дома не все ладно.

Чуть позже папины друзья стали медленно, шаркая ногами, покидать наш дом, их лица выражали страдание и обиду. Тут я уже, конечно, все понял. Положив мяч на землю, я сделал глубокий вдох и вошел в дом.

Дондиньо стоял спиной к гостиной, уставившись в окно.

– Па-ап?

Он повернулся, слезы текли по его щекам.

Я был ошарашен. Никогда раньше я не видел, чтобы отец плакал.

– Бразилия проиграла, – прохрипел он, будто едва мог выговорить эти слова. – Бразилия проиграла.

Бразилия проиграла

Много позже Альсидес Гиджа, забивший победный гол, скажет: «Никогда в жизни я не видел народа печальнее, чем бразильцы после своего поражения. За всю историю лишь троим удалось одним движением заставить умолкнуть «Маракану» – папе римскому, Фрэнку Синатре и мне», – добавлял он уже с меньшим сочувствием.

Когда раздался финальный свисток, тысячи людей на трибунах зарыдали. Одному Богу известно, сколько было тех, кто последовал их примеру по всей Бразилии. Настроение было настолько мрачным, что некоторым уругвайцам, ждавшим выхода на поле президента ФИФА и творца Кубка мира Жюля Риме, чтобы получить от него честно завоеванный трофей, захотелось убежать в раздевалку. «Я плакал больше, чем бразильцы, – вспоминал Скьяффино, забивший первый уругвайский мяч в том матче, – потому что я видел, как они страдают».

За стенами «Мараканы» разгневанные толпы подожгли пачки газет, в том числе, надо полагать, и тех изданий, которые преждевременно провозгласили Бразилию чемпионом. Стадион не сгорел, но статую мэра, которую он сам себе установил у входа, повергли на землю, а оторванную голову памятника сбросили в протекающую рядом реку Маракана. Спустя несколько часов бразильские футболисты покинули арену в каком-то оцепенении. Многие, пошатываясь, ввалились в соседние бары, откуда часть игроков не выходила в течение нескольких дней. Фриаса, забивший единственный бразильский гол, был узнан группой фанатов, которые начали выкрикивать ему вслед имена уругвайских игроков-победителей: «Обдулио! Гиджа!» Фриаса признавался: «Я понял тогда, что эти крики будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь».

На самом деле все последующие недели и месяцы горе становилось лишь сильнее. Каким бы оглушающим ни был прежний ажиотаж, выражение горя и болезненного самоанализа было еще громогласнее. Это было похоже на конец войны, проигранной Бразилией с огромными потерями. Поражение объяснялось не неудачливостью одиннадцати футболистов, а недостатками всей страны, оно словно являлось доказательством того, что Бразилия обречена на вечную отсталость и недоразвитость. Некоторые начали брюзжать, что Бразилии никогда не выиграть Кубок мира, она никогда и ни в чем не сможет конкурировать с великими мировыми державами.

Даже очень серьезные люди поддерживали эту точку зрения. Роберто ДаМатта, известный антрополог, заявил, что наш проигрыш является, вероятно, величайшей трагедией в современной истории Бразилии, потому что он убедил весь мир в том, что мы – нация неудачников. И даже хуже, ведь он случился именно тогда, когда страна осмелилась возмечтать о величии в спорте и о глобальном престиже; мы рискнули, высунулись – и все пошло наперекосяк. Пройдут годы, прежде чем наше национальное самоуважение восстановится. «В истории каждой страны можно найти общенациональную трагедию, последствием которой стала столь же неизлечимая рана, как Хиросима, – писал Нельсон Родригес, бразильский спортивный журналист. – Нашей катастрофой, нашей Хиросимой стало поражение от Уругвая в 1950 году». Другой журналист, Роберто Муилаерт, сравнивал зернистые, черно-белые кинокадры победного гола, забитого Гиджей, с кинокадрами убийства президента Джона Ф. Кеннеди, подчеркивая, что в обоих случаях обнаруживается «схожая драма… похожее движение, ритм… та же точность неумолимой траектории».

Некоторые игроки нашей сборной 1950 года добились больших успехов в своей карьере, выступая за клубные команды. Но, как это ни печально, никто из них так и не стал победителем Кубка мира. И на смертном одре они будут вспоминать о проигранном мировом чемпионате. Спустя годы Зизиньо, мой любимый игрок из той сборной, рассказывал, что медаль за второе место, полученную на том Кубке мира по футболу, он держит в самом дальнем углу ящика со своими наградами, где она уже покрылась черным налетом: «Я ее не чищу. В Бразилии второе место – требуха. Лучше проиграть до выхода в финал». Если бы он и попытался забыть, другие бы ему этого не позволили. Потому в течение нескольких десятилетий каждый год 16 июля Зизиньо приходилось снимать трубку с телефонного аппарата и класть ее рядом. «Иначе он будет звонить весь день, – ворчал он, – и люди со всей Бразилии будут спрашивать, почему мы проиграли чемпионат».

Некоторым игрокам, однако, досталось больше других, и, как бы дурно это ни звучало, это были чернокожие футболисты. В своей знаменитой книге «Негр в бразильском футболе» выдающийся журналист Марио Филью отметил, что многие бразильцы, поддержав мысль о неспособности «черной» нации с чернокожими игроками победить, возложили вину за поражение на «расовую неполноценность» страны. Разумеется, это устаревшая и отвратительная теория, однако ситуация усугублялась тем, что – по совпадению – оба «самых чернокожих» игрока бразильской сборной были «замазаны» в двух уругвайских голах. Бигоде, защитника, закрепленного присматривать за Скьяффино, который провел первый мяч в бразильские ворота, в течение многих лет издевательски величали «трусом». Он сделался отшельником, не желая общаться с товарищами по команде 1950 года из-за страха, что кто-нибудь упомянет тот матч. А Барбоза, голкипер… пожалуй, друзья, этому парню досталось больше всего.

В последующие годы я часто встречался с Барбозой. Он жил в Рио и продолжал играть за клубные команды до 1962 года, завершив футбольную карьеру в солидном возрасте – в 41 год – и одержав к этому времени много побед. Но, несмотря на все свои усилия, он не смог избежать ни публичных издевок, ни злобы, которые преследовали его даже десятилетия спустя. В 1994 году Барбоза должен был посетить тренировочную базу бразильской сборной в Терезополисе, с тем чтобы вдохновляющим напутствием проводить игроков на Кубок мира в Соединенных Штатах, но сборная отказалась с ним встречаться, посчитав, что он «принесет неудачу». Перед своей кончиной в апреле 2000 года он часто говорил мне и другим: «У нас в стране максимальный срок наказания за уголовное преступление – 30 лет. Я не был приговорен, но уже отсидел гораздо больше».

Суровая правда все же в том, что в поражении Бразилии не был виноват ни Барбоза, ни кто-либо другой из игроков. Как утверждал Зизиньо, именно вся эта заблаговременная шумиха о триумфе, раздуваемая СМИ, оказалась «самым мощным оружием, которое только можно вложить в руки противника». Лучше всех произошедшее во время матча резюмировал тренер Коста, объяснив поражение «атмосферой уверенности, в которой витал лозунг «Мы уже победили!», создаваемой болельщиками, журналистами и футбольным руководством». Эта машина ажиотажа сокрушила Бразилию. Все, кто намеревался извлечь из финального матча выгоду для себя, – прежде всего политические деятели, – несут свою долю вины. Именно из-за них родились наши нереалистичные ожидания, и в тот момент, когда стало ясно, что они недостижимы, бразильская команда была обречена.

«Поражение принес нам не второй удар, – сказал Коста, – а первый».

Тем не менее многие люди никогда не согласятся с подобной точкой зрения. К большому моему огорчению, призраки «Мараканы» не оставляют нас в покое и по сей день. Барбоза сказал, что худшим днем в его жизни было не 16 июля 1950 года, а совершенно обычный день лет двадцать спустя, когда некая женщина, заметив Барбозу в магазине, показала на него пальцем и достаточно громко, чтобы он смог расслышать, сказала своему сыну-подростку: «Смотри! Это тот человек, который заставил рыдать всю Бразилию».

Постойте, но разве я не сказал вам, что поражение на Чемпионате мира 1950 года оказалось полезным для Бразилии?

Потерпите.

Да, было много страшных последствий. Пострадало огромное число людей, которые, разочаровавшись, перестали ждать чего-либо хорошего. Но тот день в Рио преподнес всем нам великий урок, который позже поможет нам сплотиться как единому народу и проявлять себя с положительной стороны в течение многих десятилетий.

Сгрудившись вокруг радиоприемников и вместе страдая, бразильцы приобрели коллективный опыт. Впервые за всю нашу историю у богатых и бедных бразильцев оказалось что-то общее, что можно было обсудить с любым встречным на углу улицы, в пекарне или конторе, будь они в Рио, Бауру, Сан-Паулу или в самой глубине Амазонии. Сегодня мы воспринимаем это как нечто само собой разумеющееся, но в то время, время создания общего представления о том, что значит быть бразильцем, подобные события являлись чрезвычайно важными. Тогда мы перестали быть друг для друга чужаками. И я не думаю, что мы когда-либо станем ими вновь.

В равной степени важно здесь и то, что бразильцы потеряли частицу той невинности с моргающими глазами, той юношеской незрелости – ее даже можно было бы назвать простодушием, – которая столь явно проявилась в тот июньский день и за несколько месяцев до него. И хотя, к счастью, полностью она не исчезнет, мы все же станем чуть более зрелыми и чуть с меньшей готовностью будем принимать на веру все то, что попытаются навязать нам политики или СМИ. В дальнейшем это сильно скажется на нашей политике и нашей культуре.

И наконец, последнее: для поколения ребят, мечтавших стать футболистами, а в их числе был и я, 16 июля 1950 года стало во многом мотивирующим фактором, значение которого мне трудно переоценить. Взглянув на плачущего отца и на мать, пытавшуюся его утешить, я проскользнул в комнату родителей. У них на стене висело изображение Иисуса Христа. Обращаясь к нему, я разрыдался.

«Почему это случилось? – вопрошал я сквозь слезы. – Почему это случилось с нами? За что, Господи, мы наказаны?»

Конечно, ответа не было. Но вместе с тем, как мое отчаяние улеглось, ему на смену пришло нечто более глубокое и более зрелое. Я вытер слезы, вышел в гостиную и положил руку на руку отца.

Честно признаюсь: я не знаю, откуда взялось то, что я затем произнес. Может, я, будучи девятилетним мальчиком, просто хотел, чтобы мой родитель почувствовал себя лучше. Однако это, без сомнения, любопытно, учитывая то, что случится потом.

«Все хорошо, пап, – сказал я. – Я обещаю, придет день, и я выиграю для тебя Кубок мира».

Глава вторая

Швеция, 1958 г. Рождение короля

Наш автобус, пыхтя, поднимался в гору, изрыгая черный дым и все больше напрягаясь с каждым переключением передач. В какой-то момент нам показалось, что мы покатились назад, и я начал молиться Богу, умоляя его помочь нам пережить эту поездку. Я прижался к окну в надежде увидеть какое-нибудь заросшее густой травой поле или еще что-нибудь мягкое и милостивое к нам, способное смягчить наше падение в том случае, если мы все же перевернемся. Не тут-то было – вокруг только выступы скалистых пород, прикрытые густыми зарослями изумрудных джунглей. А в отдалении, едва различимые, выступали небоскребы и заводы Сан-Паулу, который мы оставляли, направляясь к берегу Атлантического океана.

Я глубоко вздохнул. Этот день и без риска погибнуть лютой смертью в огне был достаточно ужасен. Я ехал на пробы в небольшой, но успешный футбольный клуб «Сантос» в портовый город с одноименным названием. Последние несколько лет я играл за юниорскую команду, имевшую отношение к БАК, клубу Дондиньо в Бауру. Тренером молодежки был Вальдемар де Брито, опытный футболист-виртуоз, игравший в составе бразильской сборной на Чемпионате мира 1934 года. Вальдемар был убежден, что я наделен особым талантом. Поэтому он, обратившись к своим знакомым в клубе «Сантос», организовал мои смотрины. Рано утром мы с Дондиньо сели на поезд, шедший из Бауру в Сан-Паулу, где присоединились к Вальдемару и вместе пообедали. Уже втроем мы отправились в Сантус на автобусе.

Прощание с Бауру было душераздирающим. Прежде всего мне надо было попрощаться со всеми моими друзьями в округе – с теми, с кем я играл в футбол все эти годы. Затем, вечером накануне отъезда, на мои проводы собралась вся семья. Бабушка, дона Амброзина, безутешно плакала. Все остальные, впрочем, держались довольно хорошо, включая – удивительное дело – маму. У нее по-прежнему оставались глубокие опасения по поводу футбола, но Вальдемар провел долгие часы у нас дома, убеждая ее в неординарности моих способностей – даре Божием, как всегда говорил о них Дондиньо. Вальдемар даже всплакнул, взывая к ней, говоря, что было бы грешно удерживать такого игрока, как я, в Бауру. Да и в любом случае, сказал он, если в течение пробного месяца ничего не выйдет, то я смогу вернуться домой.

Думаю, его последний аргумент прозвучал достаточно убедительно. Перед самым отъездом мама подарила мне две пары длинных штанов, специально сшитых ею для меня. Это были первые в моей жизни брюки – до этого момента мне нужны были только шорты, чтобы носиться по Бауру.

«Я знаю, ты сделаешь все, чтобы мы гордились тобой, Дико, – сказала она. – Если будешь помнить все, чему мы тебя научили, и будешь держаться подальше от неприятностей, не о чем будет беспокоиться».

У меня самого никаких сомнений не было – вплоть до тех пор, пока не возникла эта проблема с подъемом в гору.

Мы продолжали карабкаться вверх, совершая весьма неприятные крутые повороты и преодолевая мосты, которые, как мне чудилось, висели между облаками. Все это казалось противоестественным, будто мы против воли Божией поднялись в нашем автобусе высоко в небо. Я боялся, что Господь может передумать и сбросить нас с горы – и тогда мы полетим вверх тормашками назад в Бауру.

Всю дорогу, вероятно, видя, как я нервничал, Вальдемар нашептывал мне на ухо советы, в то время как отец спал на сиденье позади нас.

«Не общайся с прессой – они просто будут пытаться выставить тебя дураком».

«Остерегайся сигарет. Из-за них станешь медленнее бегать».

«Женщины: от них одни неприятности!»

К сожалению, я и половины того, что говорил мне Вальдемар, не слышал, хотя, конечно, мог бы воспользоваться его советами. Но я был слишком поглощен мыслями о том, куда мы направлялись, и, в частности, о том, что меня волновало больше всего.

Прежде чем я это осознал, мы въехали в город Сантус и направились к автовокзалу. Проехав железнодорожную сортировочную станцию, особняки с красными крышами на холмах и узкий лабиринт улиц в центре города, в конце одного из многих длинных и прямых городских бульваров я, наконец, выхватил взглядом то, что так сильно хотел увидеть. Оно мерцало там, вдали, сияя голубым отливом, невероятно большое – намного больше, чем я представлял себе раньше. Я был в таком восторге, что, кажется, вскрикнул, разбудив других пассажиров автобуса.

«Успокойся, парень, – прошептал Вальдемар, смеясь от удивления. – Мы скоро прогуляемся с тобой туда!»

Тогда я был просто пятнадцатилетним мальчишкой из Бауру, впервые в жизни увидевшим океан.

Не пройдет и двух лет, и мои товарищи по команде через все поле понесут меня на своих плечах после того, как я помогу Бразилии впервые завоевать титул чемпиона мира по футболу.

Ведь я действительно хорош

Даже сегодня я все еще поражаюсь тому, как быстро все изменилось. Такое впечатление, что я провел те два года на космическом корабле: ощущение захватывающего полета, которым я не имел возможности полностью управлять, постоянно стремясь выше, но в полной неопределенности относительно конечного пункта. В какие-то моменты все, что я мог сделать, – это закрыть глаза и наслаждаться путешествием.

Для меня это не история о славе или триумфе. По правде говоря, она даже не о спорте как таковом. Это история о том, как я осознал, что я в чем-то действительно хорош.

Убежден, каждый человек обладает тем или иным талантом, даром. Некоторых Бог наделил не одним, а даже несколькими такими дарованиями. В живописи, музыке, они могут быть в математике или в лечении болезней. Важно обнаружить свой талант, упорно трудиться, чтобы совершенствовать его, а затем остается лишь надеяться, что ты окажешься в меру удачливым, сможешь воспользоваться плодами своего труда и получить должное признание. Достижение всех этих целей за относительно короткий промежуток времени с 1956 по 1958 год стало для меня величайшим и самым отрадным из всего, что приключилось в моей жизни.

Я знаю, что во многом мой жизненный опыт не типичен. Но многие мои друзья – врачи, руководители компаний, школьные учителя и медсестры, – рассказывая о своем собственном самопознании, раскрытии своих возможностей, оперируют теми же понятиями, что и я. Каждый должен иметь возможность испытать чувство удовлетворения от того, что добился высшего профессионального уровня, стал лучшим из лучших. Ничто не сравнится с этим ощущением. И не важно, будут за вами наблюдать шестьдесят тысяч человек или же ни одного. Если вы сможете найти то, что у вас хорошо получается и что приносит вам радость, оно заполнит вашу душу на всю оставшуюся жизнь. Для меня, как и для бесчисленных миллионов мальчишек и девчонок во всем мире, таким занятием стал футбол.

И дай Бог тебе набрать вес!

Мой самый первый день на стадионе города Сантус можно было назвать как угодно, но только не началом чего-то великого. На самом деле я чувствовал себя так, словно стал ростом не более трех футов.

Мы приехали в воскресенье, на стадионе шла игра «Сантос» против «Комерсиала» – матч чемпионата штата Сан-Паулу, основной лиги, в которой играла моя новая команда. Вальдемару удалось найти для нас троих места, и я с трепетным восхищением стал следил за игрой. Никогда прежде мне не доводилось участвовать в игре такого уровня, даже в качестве зрителя – разумеется, телевидения тогда не было. Игра проходила на немыслимых скоростях. О некоторых игроках мне даже доводилось слышать, например, о Жаире да Роза Пинто, входившем в состав злополучной сборной Бразилии 1950 года, игравшей на «Маракане». Я продолжал моргать снова и снова, не в силах поверить, что вскоре смогу играть бок о бок с этими парнями.

Игра завершилась, и Вальдемар провел нас с Дондиньо в раздевалку под трибунами. После того как меня представили тренеру Луису Алонсо, известному как Лула, я встретил Вальтера Васконселоса, великого атакующего центрального полузащитника, который на протяжении всей своей карьеры выступал за «Сантос» и забил более 100 голов. Он носил футболку с номером «10», которую обычно надевает «генерал» футбольной команды, раздающий передачи по всему полю, что немного напоминает квотербека в американском футболе.

Васконселос обнял меня за шею и с улыбкой взглянул на моего отца.

«Не волнуйся, – глухо пророкотал он. – Мы позаботимся о парнишке».

Я расплылся в улыбке, почувствовав облегчение. Но это чувство было недолгим. Прежде чем я полностью осознал происходящее, Дондиньо обнял меня и стал прощаться.

«Все будет хорошо, – сказал он тихо. – Впереди у тебя большой успех». А затем, как ни в чем не бывало, Дондиньо вышел из раздевалки, чтобы вместе с Вальдемаром вернуться в Бауру к единственной известной мне жизни.

Я простоял с минуту, смотря на дверь, как бы ожидая, что вот-вот они оба вернутся. В ту минуту я ощутил, будто вдруг закончилось мое детство. И в некотором смысле так оно и было. Должен признаться, что несколько первых ночей после отъезда Дондиньо я чувствовал себя отчаянно одиноким. Спал я на самом стадионе, в комнате общежития под трибунами, в котором клуб «Сантос» разместил двухъярусные койки для одиноких игроков. Соседи по комнате были очень добры ко мне и делали все возможное, чтобы мне было удобно. Но чувствовал я себя далеко не по-домашнему – в комнате было страшно темно, в ней не было ни фотографий, ни родных, ни приготовленного по-домашнему риса с бобами. Я проводил ночи, вспоминая родителей, брата с сестрой и друзей из старой команды «Седьмого сентября».

Однажды рано утром я попытался удрать обратно в Бауру. Я смог добраться до главного входа на стадион, но один из сотрудников клуба, симпатичный парень по имени Сабузиньо, остановил меня. Он сказал, что поскольку я несовершеннолетний, мне требуется письменное разрешение для того, чтобы выйти из здания. Я сказал ему, чтобы он не волновался и что я принесу ему такую записку позже. Одному Богу известно, о чем я думал тогда – у меня не было ни денег, ни возможности куда-то добраться. К счастью, Сабузиньо видел меня насквозь – впрочем, если говорить честно, чтобы понять, что я затеял, не надо было быть гением – и отправил меня обратно в комнату, которую я занимал.

Не сразу все стало складываться в мою пользу. Не было ни прозрения, ни великих побед. Вместо этого я просто продолжал тренировки, выкладывался на занятиях и концентрировал все свое внимание на футболе. Иногда по утрам я просыпался будто с туманом в голове, физически было трудно сдвинуться с места. Но я перебарывал себя, вставал с койки и принуждал себя идти тренироваться на поле. Довольно скоро туман рассеивался – как только мы начинали дриблинг, пасовать передачи и бить по воротам. И так каждый раз.

В «Сантосе» считали, что я еще слишком мал, чтобы играть за первый состав – в прямом смысле, слишком тощий, поскольку я весил всего сто двадцать фунтов. Вначале игроки, которые были старше, поручали мне приносить им кофе, сигареты и газированные напитки – занятие, больше подходящее для мальчишки на побегушках, нежели для товарища по команде. Но они позволяли мне тренироваться с большими парнями, и не потребовалось много времени для того, чтобы стало ясно: я на самом деле был способен не отставать от ведущих игроков.

На одной из тренировок тренер Лула поручил игроку по прозвищу Формига («муравей») – действительно хорошему защитнику, который даже сыграл несколько матчей за бразильскую национальную сборную – «закрыть» меня. Я смог, включив дриблинг, дважды прорваться мимо него и впечатать кучу мячей в сетку ворот.

«Неплохо смотришься, малыш, – сказал Лула. – Продолжай работать. И ешь! Бог мой, тебе надо набрать вес!»

Такому совету не трудно было следовать. С такими прекрасными источниками белка, как цыплята и говядина, которые впервые в жизни были мне регулярно доступны, я съедал все, что попадало в поле моего зрения, продолжая постоянно тренироваться. У «Сантоса» был тренажерный зал, и я начал изучать карате – полезное искусство для того, чтобы научиться правильно прыгать и, что не менее важно в футболе, падать. Тело мое стало наливаться мускулатурой. Ноги вскоре стали такими большими, что объем моих ляжек сравнялся с объемом талии. Кроме того, я регулярно выполнял все основные упражнения, знакомые мне с детства, со времен занятий под руководством Дондиньо. Я часами оставался на поле, еще долго водя мяч после ухода других игроков.

Я понял, что, хоть и нахожусь далеко от дома, я продолжаю заниматься тем, что люблю.

Я был счастлив.

И хотя я еще не осознал этого, я шел наверх.

Дондиньо всегда говорил мне, что для того чтобы добиться успеха в футболе, требуется талант, но одного его недостаточно. Подтверждением тому служила, разумеется, его собственная история. И в самом деле, отец всегда повторял, как необходимо везение. Эти слова звенели у меня в ушах в середине 1956 года, когда я пытался сообразить, как мне попасть на поле и сыграть за «Сантос».

Первые свои матчи я сыграл в составе юниорской команды клуба «Сантос». Я забил достаточно голов, так что клуб объявил мои пробы успешными и подписал со мной настоящий контракт – хотя это и было не вполне законным, учитывая, что я еще был несовершеннолетним. Сыграв еще в нескольких юниорских матчах, я наконец-то получил возможность сделать шаг к большому успеху. Или типа того. Основному составу команды «Сантос» предстояло сыграть тренировочный или, как их еще называют, «товарищеский» матч в соседнем городе Кубатан. Несколько постоянных игроков команды не смогли поехать на выступление, так что я впервые надел футболку игрока основного состава и вышел на поле. Мы победили со счетом 6:1, причем я забил четыре мяча.

После этого остальные игроки стали относиться ко мне немного иначе. Кроме того, пресса в Сантусе начала обращать на меня внимание, стали появляться репортажи о мальчишке из глубинки, выделывавшем чудеса с мячом. Популярность росла, и на тренировочные сессии «Сантоса» стали собираться толпы в десять и более тысяч человек – вдвое больше обычного.

Седьмого сентября 1956 года, в День независимости Бразилии, в честь которого была названа команда в моем родном городе, я вышел в первом составе на официальный матч «Сантос» против «Коринтианс». То была не знаменитая команда «Коринтианс», а ее тезка помельче из Санту-Андре, одного из промышленных пригородов Сан-Паулу. Не успел я выйти на поле, как один из лучших игроков «Сантоса», Пепе, произвел удар по воротам. Вратарь отбил мяч, но мне удалось послать его в сетку с отскока – это был первый официальный гол, забитый мною в качестве профессионального футболиста, из более чем 1280 голов, забитых мною за всю мою карьеру. От восторга я бросился бежать по полю, в возбуждении молотя воздух кулаками. Когда игра закончилась, толпа болельщиков «Коринтианса» поднялась со своих мест и стала нам аплодировать. Игроки из команды соперников тоже были очень любезны и подошли поздравить меня.

Это был хороший дебют. Средства массовой информации в Сантусе стали открыто призывать городскую команду почаще включать меня в свой состав на игры. Жители города тоже стали узнавать меня, спрашивая, когда я стану чаще играть. Однако я был готов подождать.

В клубе «Сантос» я начинал как армадор, опорный полузащитник, но меня большей частью использовали как атакующего полузащитника, играющего под десятым номером. Мне тяжело думать о том, как все это произошло – история моей семьи повторилась вновь и с теми же последствиями.

Дело в том, что «Сантос» уже имел на поле двух отличных атакующих полузащитников – Дель Веккьо и Васконселоса, того самого, что обнял и так тепло приветствовал меня в тот памятный день, когда я впервые пришел в клуб. Однажды, когда «Сантос» играл на своем стадионе на первенство штата с командой Сан-Паулу, произошло жуткое столкновение Васконселоса с игроком команды-соперницы. Он лежал на поле, корчась от боли, и все мы поняли, что случилось что-то серьезное. Так оно и было: у Васконселоса была сломана нога.

Его травма открыла мне постоянный доступ на поле. Когда футбольный сезон возобновился в начале 1957 года, а Васконселос так полностью и не выздоровел, я занял его место и с тех пор никогда его не покидал.

В 1971 году Пеле решил оставить сборную Бразилии, хоть ему было всего 30 лет, объяснив общественности, что хочет уйти в зените славы, а не как Лотар Маттеус много лет спустя

Васконселос проявил себя непревзойденным джентльменом, когда годы спустя репортеры спросили его, как все это произошло.

«Футболка клуба «Сантос» под номером десять, – сказал он, – вне всяких сомнений, принадлежала мне до тех пор, пока не появился маленький чернокожий парнишка на ножках-палочках, вошедший в историю как Пеле».

Пеле

С годами появилась масса безумных теорий происхождения прозвища «Пеле». Согласно одной из них, оно образовано от гэльского слова, означающего «футбол» – звучит складно, однако совершенно не объясняет, почему так прозвали мальчишку из Бауру. Кроме того, на иврите «пеле» означает «чудо» или «диво», но и эта гипотеза по той же причине не дотягивает до правды. Согласно другой более замысловатой теории, группа турецких торговцев в Бауру как-то увидела, как я играл с друзьями и случайно коснулся мяча руками. Поэтому турки произнесли слово «пе», что на португальском означает «нога», и «ле», что вроде бы означает «глупый» по-турецки. Вообще-то эта теория полностью лишена смысла, но хотите – верьте, хотите – нет, ее упоминали в книгах, написанных обо мне, поэтому я повторяю ее сейчас, чтобы показать, как за все эти годы увеличилась путаница в этом вопросе!

Так в чем же правда?

А правда в общем-то звучит довольно разочаровывающе: никто не знает наверняка, откуда взялось прозвище Пеле. Оно – полная чушь, по-португальски оно ровно ничего не значит. Но есть одна теория, которая исходит от моего дяди Жоржи и внушает больше доверия, чем другие. Она связана с теми уличными пикап-играми, в которые мы играли когда-то в Бауру.

Как я уже говорил, мне приходилось много стоять в воротах, потому что когда я был в нападении, наша команда начинала выигрывать с разгромным счетом, и ребята из соперничающей команды теряли интерес к игре. В те далекие годы голкипером в полупрофессиональной команде Дондиньо был парень по прозвищу Биле. И соседские ребята, когда я стоял на воротах, кричали: «Ой-ой, он думает, что он Биле! Смотрите-ка, Биле опять взял мяч!» Поскольку мы были еще маленькие, это прозвище нами всячески коверкалось, гласные и согласные искажались, и так «Биле» превратилось в «Пеле». Вскоре именно это прозвище следовало за мной, когда я выходил на футбольное поле.

Подрастая, я ненавидел это проклятое прозвище. В конце концов, оно не имело никакого смысла и казалось мне недостойным. Плюс к этому я очень гордился именем Эдсон, будучи убежден, что носить имя такого известного изобретателя весьма почетно. Дело дошло до того, что я стал драться с другими ребятами, называвшими меня Пеле. Если они все же хотели обращаться ко мне по прозвищу, я настаивал на том, чтобы меня звали Дико. Также был период, когда моим прозвищем на поле стало Газолина – полагаю, благодаря тому, что я был весьма проворным. Однако, как я ни старался, я не мог отделаться от прозвища Пеле.

Впрочем, когда я попал в «Сантос», что-то изменилось, и я начал относиться к прозвищу Пеле по-новому.

Объяснить это довольно трудно, но я попробую: по мере того как шло мое восхождение по карьерной лестнице, прозвище Пеле стало восприниматься мной практически как имя совершенно другой личности. Эдсоном был бедный мальчишка из Бауру, сын Дондиньо и доны Селесте, парнишка, отчаянно скучавший по своей семье и дому. А Пеле был восходящей звездой, подростком, которому суждено было стать спортивной иконой и, возможно, самым знаменитым спортсменом. Эдсон мог быть замкнутым и застенчивым. А Пеле умел играть на публику и ослепительно улыбаться перед камерами. Оба были одним и тем же человеком, но представляли две различные реальности – одну, знакомую мне, и другую, новую, постоянно меняющуюся и подчас немного пугающую.

Звучит безумно? Возможно. Но вспомните, мне едва стукнуло шестнадцать, когда я стал игроком основного состава в команде «Сантос». Я сразу же стал сенсацией – в первый же год я был признан лучшим бомбардиром чемпионата штата Сан-Паулу. Это случилось в конце 1950-х, когда радио и другие средства массовой информации только-только начали развиваться в Бразилии. Впервые появилась некая популярная культура, и я внезапно оказался в самой ее гуще. Я и глазом моргнуть не успел, как меня окружили журналисты и фанаты, люди, утверждавшие, что хотят стать моими друзьями. Сегодня наше общество привыкло к знаменитостям и даже цинично судит о них, но тогда это еще было чем-то неизведанным. На подростка, которым был я, все это оказало сокрушительное воздействие. Не на поле – там я все держал под контролем, – а вне его. Поэтому та персона, появление которой я описал, явилась неким защитным механизмом, небольшим барьером между мною и остальным миром. Она позволила мне устоять как личности. То, что рядом был Пеле, помогло Эдсону сохранить здравый ум.

Шли годы, и я стал замечать, как у людей от удивления поднимаются брови, когда я вдруг начинаю говорить о Пеле в третьем лице. «Сегодня Пеле забил два мяча, но он чувствовал…», «Пеле очень рад быть здесь, в Берлине». Я делал это часто из необходимости. Появились такие аспекты перевоплощения в Пеле, которые почти невозможно понять, даже – или особенно – мне. Быть объектом столь большой любви – настоящая честь, и я научился смиренно принимать добрые пожелания, поступающие со всего мира. Писатель Норман Катлер как-то написал: «Люди преклоняются перед ним как перед героем, в течение получаса его осыпают столькими знаками обожания, сколько обычный игрок получает в течение всей его спортивной карьеры». Я не отношусь к этому легкомысленно. Господь даровал мне исключительный талант, и я всегда чувствовал, что моя святая обязанность использовать этот талант так, чтобы сделать счастливыми как можно больше людей. В этом одна из причин того, что я до сих пор никогда не отказываю никому, кто просит у меня автограф или хочет сфотографироваться со мной.

За прошедшие годы я видел удивительные вещи, нечто, выходящее за рамки нормальных взаимоотношений между спортсменом и болельщиком. Я видел взрослых мужчин, рыдавших при встрече со мной; после окончания важных матчей буквально всю мою одежду болельщики срывали с меня на сувениры. На меня толпами бросались кричащие, рыдающие женщины; говорят, однажды в ходе гражданской войны в Африке было объявлено перемирие с тем, чтобы я смог провести там игру.

Когда в 1970-е годы я жил в Нью-Йорке, то часто посещал детские больницы. Дети, месяцами не покидавшие своих коек, вставали, внезапно словно излечившись, когда я входил в палату. Их глаза светились, и они говорили: «Я буду знаменитым футболистом! Буду забивать много голов, как ты, Пеле!»

Некоторые из этих детишек были неизлечимо больны раком. Боже мой, у некоторых даже были ампутированы ноги. Но, оглядываясь на стоявших рядом родителей, я видел у них в глазах тот же блеск, как будто они тоже верили в это. Поэтому я вновь переводил взгляд на ребенка, кивал и говорил с такой убежденностью, на какую только был способен: «Ты прав, сынок, ты выйдешь отсюда и станешь великим футболистом, таким как я».

Быть частью подобного – огромная привилегия, давшая мне самый богатый и полноценный опыт, который я когда-либо имел возможность получить. Господи, я плачу и теперь, просто вспоминая все это. Однако те дети были в восторге не потому, что встретили какого-то бразильского парня по имени Эдсон. Они собрали все свои оставшиеся силы, чтобы увидеть Пеле, футбольную легенду, икону. Такая ответственность находится на грани того, с чем может справиться один человек. Прожить долгие годы, будучи знаменитым Пеле, отвечая всем тем огромным ожиданиям, оказалось для меня задачей не менее сложной, чем все те, с которыми я когда-либо сталкивался на футбольном поле.

Национальная сборная

Однажды, когда день клонился к вечеру, я отправился в офис менеджера на стадионе «Сантос», чтобы сделать очередной еженедельный звонок домой в Бауру.

Мне показалось, что схвативший трубку Дондиньо был сильно взволнован.

«Дико, – обратился он ко мне, – мне кажется, тебя включили в национальную сборную».

В восторге я стал кричать и танцевать прямо в самом офисе. Это значило, что я успею войти в команду как раз вовремя, чтобы принять участие в борьбе за Кубок мира 1958 года – и это в семнадцать лет!

«Погоди, погоди минутку, сынок. Успокойся, – проговорил Дондиньо. – Я сказал, что мне показалось, что тебя включили».

«Тебе… меня… Что?»

У меня было ощущение, что мое сердце вот-вот разорвется, пока Дондиньо объяснял, что произошло. Он сидел дома и слушал радио. Диктор зачитывал имена футболистов, вошедших в национальную сборную, и в числе прочих назвал – Дондиньо точно не расслышал – то ли Пеле, то ли Теле, игрока «Флуминенсе», одного из клубов в Рио.

«Может, тебе стоит пойти и спросить у менеджеров, – предложил Дондиньо. – А потом ты мне перезвонишь».

Я бросил трубку и рванул что было сил в офисы клуба, расположенные под трибунами, чтобы найти кого-нибудь – любого, кто мог дать мне разъяснение. Первые двое из повстречавшихся мне людей лишь пожали плечами и сказали, что ничего не слышали. В конце концов, я разыскал Модесто Рома, бывшего в то время председателем клуба «Сантос». Когда я рассказал ему о путанице, он долго смеялся. «Ну, он точно сказал Пеле, – подтвердил Рома. – Мне позвонили несколько часов тому назад. Поздравляю, малыш, ты пробился в национальную сборную».

Как я и говорил: проклятое прозвище!

Чемпионат без тренера

Я был горд и восхищен тем, что попал в набор, но я так же точно знал, что впереди нас ждали большие испытания.

Прошло восемь лет после катастрофы на «Маракане», а Бразилия все еще не продвинулась ни на полшага вперед. Наша команда прошла раунд квалификации на Кубок мира 1954 года, который разыгрывался в Швейцарии – еще одной стране, не воевавшей во время Второй мировой и потому сохранившейся в приличном состоянии для того, чтобы принять чемпионат. Кубок 1954 года был примечателен по ряду причин: это был первый чемпионат, игры которого транслировались по телевидению, кроме того, немцам вновь разрешили принимать участие в турнире. Но, едва добравшись до четвертьфинала, Бразилия отправилась обратно домой после того, как ее со счетом 4:2 разгромила высокотехничная сборная Венгрии, которых называли волшебными мадьярами. Венгры, в свою очередь, проиграли западным немцам.

В 1970 году Пеле забил 100-й гол сборной Бразилии за всё время её участия в Чемпионатах мира

На этот раз никакой истерии не было – по правде говоря, реакция была совсем незначительная, будто вся страна лишь передернула плечами. Из-за разницы во времени с Европой многие матчи приходились в Бразилии на поздний вечер. Телевизоры имелись лишь у бразильской элиты, качество транслируемых из Швейцарии радиопередач, по некоторым отзывам, тоже оставляло желать лучшего. Но основной причиной апатии явно оставалось то, что бразильцы все еще ощущали боль, полученную в 1950 году. Травма была столь свежа, что людям было трудно эмоционально настроиться на команду 1954 года. Впрочем, такое отношение имело и другое вполне справедливое основание.

Даже после Кубка мира 1954 года Бразилия ровным счетом ничего не сделала для того, чтобы исправить свою репутацию: играя с другими командами Южной Америки в отборочных матчах очередного чемпионата, мы по-прежнему раскрепощенно и ярко выступали против уступающих в классе противников, но сдувались перед сильными парнями. В 1957 году бразильская команда разгромила Эквадор со счетом 7:1 и Колумбию – 9:0, но была сама разбита аргентинцами (0:3) и – самое невыносимое – уступила со счетом 2:3 нашим давним заклятым врагам – Уругваю. Нуждаясь в единственной последней победе над Перу, чтобы пройти отборочный турнир и попасть на Кубок мира 1958 года, Бразилия еле-еле одержала ее с минимальным преимуществом: общий счет в двух матчах был 2:1.

Между тем в самой команде царил организационный бедлам, который приводил к постоянным и весьма неудачным перестановкам игроков, непрерывным заменам лидера команды и смене семи различных тренеров за предыдущие три года. За четыре месяца до начала чемпионата в Швеции место тренера нашей команды все еще оставалось вакантным.

Руководство просило нас приехать в Рио 7 апреля. Помимо этой даты, нам ничего не было известно о том, чего нам ждать – и, честное слово, нас действительно ожидал сюрприз! Едва прибыв на место, мы, вместо того чтобы отправиться бегать с мечом на тренировочном поле, направились прямиком в местную больницу Санта-Каса-де-Мизерикордия.

Там я вместе с тридцатью двумя другими игроками был подвергнут внушительной серии медицинских осмотров нейрохирургами, рентгенологами, зубными врачами, кардиологами и прочими специалистами. Какова была цель? Она заключалась в том, чтобы отсеять одиннадцать футболистов. Лишь двадцать два из нас смогут поехать в Швецию. Все это, разумеется, было не случайно: хотя вслух об этом никто ничего не говорил, эти проверки явились прямым результатом полученных в 1950 году уроков. Иными словами, предполагалось, что хроническая нищета и недоразвитость Бразилии определенным образом сказались на игре нашей команды против Уругвая, и теперь планировалось использовать все имеющиеся в распоряжении научные возможности, с тем чтобы избавиться от игроков с медицинскими проблемами. Однако это легче было сказать, чем выполнить. Здесь стоит кратко напомнить о том плачевном состоянии, в котором оставалось здоровье населения Бразилии в середине 1950-х годов.

В некоторых сельских районах страны половина младенцев умирала, не прожив и года. У каждого третьего бразильца были глисты. Средняя продолжительность жизни едва дотягивала до сорока шести лет (по сравнению с почти семидесятью годами в Соединенных Штатах). И хотя все в нашей группе из тридцати трех человек, прибывшей в Рио, выглядели здоровыми спортсменами в расцвете лет, врачи были настроены выявить, не таятся ли под этой маской какие-либо из известных эпидемических недугов и другие заболевания.

Для того чтобы соответствовать представлению врачей об идеальном спортсмене, нескольким игрокам тут же, на месте, вырвали зубы. Другим быстренько удалили нёбные миндалины. А некоторых все же отправили домой, поскольку их физическое состояние не отвечало требованиям.

Помимо этого, два игрока удостоились особого внимания. Одним из них был Мануэль Франсиско дос Сантос, игравший правым нападающим за клуб «Ботафого» и более известный под прозвищем Гарринча, что значит «птичка». На первый взгляд казалось, что Гарринча был образцом для демонстрации всех тех физических недостатков и заболеваний, выявлением которых занимались бразильские врачи. Его позвоночник был деформирован, левая нога была короче правой на два с половиной дюйма, а правая, в свою очередь, уродливо искривлена вовнутрь. Гарринча, возможно, никогда бы не был приглашен в команду, если бы другой игрок, полузащитник Жулиньо, выступавший за итальянский клуб, не отказался от предложения, сказав, что оно должно быть сделано тому, кто продолжает играть в Бразилии. Врачи всей больницы собрались подивиться ногам Гарринчи, покрытым шрамами и синяками от столкновений и ударов, полученных им от соперников. При проверке умственных способностей Гарринча продемонстрировал слабые результаты: в анкете, где надо было заполнить строку с указанием профессии, он написал то ли «atreta», то ли «athrete», вместо «atlete» (по-португальски «спортсмен». – Прим. пер.). Хотя по правде сказать, если бы главным критерием избрали правописание, то в 1958 году Бразилия не отправила бы в Швецию ни одного футболиста! Врачи же после довольно тщательного обследования пришли к выводу, что его ноги, как ни страшно на них было смотреть, функционировали отлично – ну, более или менее. Гарринча получил допуск и вошел в команду.

Как вы, должно быть, догадались, вторым игроком, которого решили рассмотреть под микроскопом, был я. Я набрал хорошие очки при физическом осмотре и при проверке сенсомоторных навыков, но недотянул на тестировании поведенческих навыков, на котором, как я понимаю, проверялась на прочность моя психика. Эти навыки считались особенно важными, учитывая, что, как предполагалось, именно неспособность игроков справиться с психологическим давлением привела Бразилию к проигрышу в 1950 году. И никто вовсе не собирался делать мне какие-то поблажки, несмотря на то что в свои семнадцать лет я был одним из самых молодых игроков, когда-либо участвовавших в Кубке мира.

Приговор Жоао Карвальеса, социолога, проводившего тесты, не оставил места для сомнений: «Пеле – явно инфантильный, – написал он. – У него не хватает боевого духа. Он слишком молод, чтобы ощущать агрессию и реагировать с адекватной силой. Более того, у него не развито необходимое чувство ответственности за поддержание командного духа. Не советую брать его с собой в Швецию», – заключил Карвальес.

К счастью, Висенте Феола, назначенный в итоге тренером нашей команды 1958 года, руководствовался инстинктом. Полностью прочитав заключение Карвальеса, он ответил: «Возможно, вы правы. Но дело в том, что вы ни бельмеса не смыслите в футболе! Если Пеле здоров, он будет играть».

Путь моего отца

Наши тренировки проходили энергично и с душевным подъемом. Команда наша была крепко спаянной, и ее почти не тяготили призраки прошлого чемпионата мира. За три дня до нашего отъезда в Европу нам предстояло преодолеть последнее препятствие: финальный матч-разминку против «Коринтианс», одной из сильнейших и популярнейших клубных команд Бразилии, на стадионе «Пакаэмбу» в Сан-Паулу.

Нам ни в коем случае не следовало играть в том матче.

По сей день понятия не имею, зачем наша команда запланировала его. Сыграв матчи-разминки против национальных сборных Болгарии и Парагвая, мы и так были готовы к чемпионату. Игра с местным клубом, имевшим огромную фанатскую базу, каким был «Коринтианс», принесла весьма предсказуемый и совершенно нежелательный эффект: мы стали предметом глумления на бразильской земле, играя перед толпой, почти полностью настроенной против нас. Помимо прочего, команда «Коринтианс» и ее болельщики злились еще из-за того, что их любимейший игрок, Луизиньо, был выведен из состава национальной сборной, что было воспринято как оскорбление.

Когда мы, бразильская сборная, вышли на поле «Пакаэмбу», на нас ливнем обрушились шиканье и свист, лишь усиливавшиеся по мере того, как мы забивали голы. И вот когда мы вели со счетом 3:1 и многие наши игроки уже раздумывали о том, что из одежды взять с собой в Швецию, я получил пас на половине поля соперника и рванул к штрафной. Я даже не заметил Ари Клементе, защитника «Коринтианс», кинувшегося ко мне.

Я почувствовал, будто кто-то глубоко воткнул раскаленную иглу в мое правое колено. Я с криком покатился по полю, а тренеры нашей команды бросились ко мне.

«Встать можешь, сынок?»

Мною овладели боль и страх. Я мгновенно вспомнил отца. Это было то же колено, которое он повредил во время своего первого серьезного матча.

Неужели и мне суждено то же самое?

«Я в порядке, в порядке», – ответил я, в основном пытаясь уверить в этом самого себя.

Но как только я попытался встать на ноги, немного надавив на колено, оно тут же дало слабину и подогнулось. Тренеры обменялись понимающими взглядами и понесли меня с поля в раздевалку. Я рыдал, как дитя.

Размышляя о всех последующих годах моей карьеры и крупных матчах, в которых мне довелось сыграть, не могу назвать ни одного случая, когда я был столь же подавлен, как в те первые минуты в темном тренерском зале «Пакаэмбу», где я сидел, положив колено на металлический стол и вытирая слезы. Медицинские работники – д-р Хилтон Гослинг, врач нашей команды, и Марио Америко, наш любимый физиотерапевт, – приложили лед к моему колену и переговаривались между собой приглушенными голосами.

«Даже не смей волноваться, – проговорил Марио. – Я сделаю все, чтобы ты был в полном порядке».

То были добрые слова, но в действительности никто не знал, что будет дальше. В конце концов, мы все еще находились в Бразилии, где одиннадцать здоровых футболистов, в том числе и Луизиньо, были более чем готовы занять мое место. Оставить меня дома казалось самым простым и верным решением, и позже я узнал, насколько близко руководители бразильской команды к нему подошли. В качестве моей замены был назван футболист Алмир, выступавший за «Васко да Гама».

Д-р Гослинг сообщил тренерам, что мое колено в самом деле было в довольно плохом состоянии, и мне придется пропустить до месяца, то есть все оставшиеся тренировочные матчи, запланированные нами в Европе, и, возможно, также несколько первых матчей Кубка мира. Но при этом д-р Гослинг добавил, что я молод, здоровье у меня весьма хорошее и что, возможно, – с ударением на слове «возможно» – я смогу поправиться быстрее, чем он ожидает.

Тренеры долго совещались, детально все обсудили и пришли к заключению, что риск, связанный с тем, чтобы взять меня в Европу, все же сто́ит потенциальной отдачи. Не уверен, что на их месте я смог бы принять такое же решение. Но Божией милостью и благодаря вере в меня врачей и тренеров все обошлось; в противном случае моя жизнь сложилась бы совершенно иначе.

Честь представлять свою страну

Всего несколько лет назад, в Бауру, я мечтал стать летчиком. В городе было небольшое летное поле, и я целые дни проводил около взлетной полосы, наблюдая за взлетом и посадкой самолетов и планеров, а иногда прогуливал школу, чтобы посмотреть на летчиков в кожаных куртках и защитных очках. Все это казалось мне невероятно привлекательным, словно некий пропуск в новую и более увлекательную жизнь.

Однажды мы услышали, что в аварии разбился планерист. Это было воспринято как самое драматичное происшествие в истории Бауру. Мы с друзьями первыми прибежали на место крушения и принялись с близкого расстояния разглядывать дымящиеся обломки планера. Затем мы побежали к больнице и попытались рассмотреть что-нибудь сквозь грязное окно. Никаких сомнений – там, на столе для аутопсии, действительно лежало тело погибшего летчика. Я был поражен, мне никогда не приходилось видеть труп. Врач попытался шевельнуть руку бедняги. Поскольку тело, должно быть, уже окоченело, для этого потребовалось усилие; врач резко рванул руку, из мертвеца струей хлынула кровь. Мы с друзьями закричали от ужаса и рванули что было мочи домой. Этот кошмар снился мне потом месяцами, если не годами.

Как вы можете себе представить, этот случай на какое-то время отбил у меня охоту летать. Так что 24 мая 1958 года, когда я поднялся на борт «DC-7» авиакомпании «Панэйр», вылетавшего в Европу, стал первым днем, когда я оказался в самолете. Я медленно поднимался по трапу, с огромной повязкой на правом колене, весь на нервах из-за предстоящего полета и – еще больше – из-за вероятности того, что из-за травмы не смогу вообще играть. Не отправят ли меня обратно в Бразилию, как только мы прибудем в Европу? Меня подташнивало от таких мыслей.

Впрочем, не успели мы взлететь и лечь на курс, как мрак рассеялся. Зубной врач команды, д-р Марио Триго, был весельчаком, способным поддерживать живую атмосферу, он организовал нечто вроде игры-викторины: он задавал нам вопросы, а мы должны были дать максимально возможные тупоумные ответы. Когда мы приземлились в Ресифи, городе на северо-восточном побережье Бразилии, чтобы заправиться, в аэропорту нас встретили тысячи жителей, кричавших, подбадривавших нас, желавших нам удачи. Это помогло нам хотя бы частично избавиться от чувства горечи, оставшегося после игры с «Коринтианс», и напомнило о том, что на нашей стороне вся страна. Мы также начали укреплять личные связи и устанавливать дружеские отношения друг с другом, то есть заниматься тем, что столь необходимо игрокам в любой команде и особенно в сборной.

Ничто не сближает людей так, как честь представлять свою страну. Ну и поскольку речь идет о Бразилии, одной из важных форм укрепления дружеских уз было присвоение каждому глупого прозвища, несмотря даже на то, что у некоторых уже было два или три других. Жилмара прозвали Жирафом из-за его длинной шеи. Де Сорди получил прозвище Голова, поскольку его голова действительно была огромной. Дино Сани заработал кличку Коленка, потому что его лишенная волос голова походила на голую коленку. Некоторые прозвища были столь вульгарны, что публиковать их совершенно недопустимо. Диди стал Черной цаплей, а Маццола – Каменным лицом. Комизм моего физического несоответствия, по-видимому, убедил всех в том, что будет уморительно дать мне прозвище Алемао – «немец».

Пеле был удостоен премии Эдинбургского университета за «значительный вклад в области гуманитарной помощи и защиты окружающей среды, а также за свои спортивные достижения»

Нашим первым «портом прибытия» в Европе стал Лиссабон, где мы вновь заправились. Далее наш путь лежал в Италию, где были запланированы две тренировочные игры с итальянским клубом «Фиорентина» из Флоренции и миланским «Интернационале», обе из которых я пропустил из-за своего колена. Перед матчами наша команда совершила автобусную экскурсию по Риму. Мы и сами представляли собой еще то зрелище: куча деревенских ребят из Бразилии, надрывавшихся от сумасшедшего крика и смеха во время знакомства с колыбелью западной цивилизации. Нам показали Колизей, фонтан Треви, улицу Виа Винето и прочие популярные достопримечательности. По правде говоря, все это время было потрачено на нас впустую – еще задолго до того, как экскурсия завершилась, мы начали скандировать: «Обед! Обед! Обед!» Наконец, наши тренеры сдались и порадовали нас, организовав посещение большого итальянского ресторана, где мы опустошили гигантские тарелки с макаронами. Вот это мы оценили.

Мы мало что знали о мире. Впрочем, и мир мало что знал о нас. Когда спустя несколько дней мы наконец прибыли в гостиницу в Швеции, то увидели, что наши хозяева вывесили на флагштоках флаги всех стран – участниц Кубка мира: Советского Союза, Англии, Уэльса… Все они были там и выглядели прекрасно, за исключением флага Бразилии, который был почти полностью искажен. Да, на нем присутствовали наши цвета – синий, зеленый и желтый, – но вместо круга в середине был изображен ужасно скособоченный квадрат.

Я стоял перед отелем с несколькими старшими членами команды: Нилтоном Сантосом, Загало, Жилмаром и другими. Один из них указал на флаг, и на какое-то мгновение мы все молча застыли в полном изумлении. Затем кто-то хихикнул, и вскоре все расхохотались. Наконец, Жилмар, наш голкипер, сказал: «Ну вот, что б их! Полагаю, нам стоит попросить их заменить флаг».

Жилмар взял эту обязанность на себя, и вскоре наши шведские хозяева со всем уважением водрузили новый, безупречный во всех отношениях флаг. Конечно, это было невинной ошибкой, но она не осталась нами незамеченной: мы оказались не единственными, кому предстояло кое-чему научиться.

В современном мире социальных сетей Google, YouTube и CNN просто поражаешься тому, как мало люди в то время знали о других странах. Даже в 1958 году телевизор оставался предметом роскоши и был доступен лишь немногим избранным в Европе и куда меньше в Бразилии. Поэтому в Швеции, как и во всех последующих поездках за рубеж, мы были не просто футболистами, мы были послами. Для большинства людей, смотревших на нас с трибун или встречавших нас на улице, мы были первым в их жизни контактом с Бразилией. Многие миллионы людей во всем мире впервые познакомились с нашей страной именно благодаря футболу. Это была огромная ответственность. Но вместе с тем и большое удовольствие.

Мое внимание было главным образом сосредоточено на том, чтобы вылечить колено. Но у нас оставалось шесть дней до начала кубковых матчей, и я все же старался присоединяться к другим игрокам постарше во время их прогулок по городу. Довольно быстро мы влюбились в этот странный, новый для нас мир.

Разумеется, у нашего руководства было свое, радикально отличавшееся от нашего, представление о том, чем нам следовало заниматься в свободное время. Они были решительно настроены добиться от нас максимальной сосредоточенности на главном. Возможно, они также хотели вытравить из нас хотя бы часть «бразильянства», которое, как им казалось, столь дорого обошлось нам в 1950 году. Длинный перечень норм и правил, распространявшихся на нас, категорически запрещал нам проносить на борт самолета бубны, трещотки и барабаны. «В Швецию вылетает бразильская сборная по футболу, а не школа самбы», – писал в своей книге «Одинокая звезда» журналист Руй Кастро. Нам также запрещалось общаться с прессой вне специально отведенного для этого времени и приносить с собой газеты или журналы в зону тренировок. Вскрывались все получаемые нами из дома письма, чтобы проверить, перед тем как вручить их нам, не содержат ли они новостей, которые могли бы расстроить нас. Раз в неделю нам разрешалось поговорить с семьями по телефону в течение максимум трех минут.

Все эти ограничения были довольно жесткими. Но шведскому окружению были присущи и такие элементы, с которыми руководство нашей команды, как ни старалось, было не в силах совладать. Конечно, они очень старались! К примеру, д-р Гослинг попросил хозяев гостиницы в окрестностях города Хиндос, в которой мы остановились, временно заменить весь женский обслуживающий персонал, состоявший из 28 девушек, на мужчин. Замечательно. Гостиница просьбу удовлетворила, однако вскоре футболисты нашли куда более опасное развлечение: островок, едва видимый из окон нашей гостиницы, но расположенный неподалеку, на одном из шведских озер, прозванный колонией нудистов. Д-р Гослинг обратился к властям, прося «островитян» из любезности прикрыться на то время, пока бразильская команда находилась в городе. В просьбе было вежливо отказано. Некоторым игрокам удалось каким-то образом раздобыть бинокли, и с этого все началось.

Установив таким образом первый контакт, мы уже не могли избавиться от шведских девчонок. Шел лишь 1958 год, но судя по всему происходящему, шестидесятые пришли в Швецию на несколько лет раньше. Женщины были красивы и совершенно без тормозов – так нам тогда казалось, ведь ничего подобного в Бразилии мы не видели. К нашему полному удивлению, самыми популярными игроками нашей команды оказались не рослые и красивые ребята, а трое чернокожих футболистов: Диди, Моасир и я. Девчонки бросались к нам со всех ног, чтобы сфотографироваться, взять автограф или просто поболтать. Мы совсем не знали шведского, а они – португальского, и у нас в запасе было меньше шести английских слов на троих. Но девушкам, похоже, было на это наплевать. Полагаю, многие из них никогда раньше не видели чернокожих. Некоторым просто хотелось потрогать наши руки и лица. Конечно, это вызывало у остальной команды взрыв смеха и поток колких замечаний.

«Пеле, скажи им, что твоя кожа не линяет! Что ты можешь, не опасаясь, выходить в дождь!»

Знаю, сегодня подобные комментарии могут показаться обидными, но тогда все это происходило в невинной атмосфере познания окружающего мира. Девушки на самом деле искренне удивлялись тому, что наша чернота, если ее чуть потереть, не пропадала! В итоге я умудрился завести небольшой роман с красавицей шведкой по имени Илена, которой тоже было семнадцать лет. Да, мы не могли общаться по-настоящему, но она так замечательно смеялась, и мы гуляли по городу, держась за руки, тыча пальцами во все стороны и улыбаясь так, что у меня сводило скулы. Мы были в восторге от того, что встретились и оказались в водовороте этого важного, захватывающего мирового события. Помню, как плакала Илена, когда я уезжал из города. Это одновременно и опечалило меня, и пробудило во мне восхитительное чувство: я ощутил себя взрослым, у которого есть кто-то, кто будет столь сильно скучать о нем.

В конце концов, мы нашли способ обойти запрет на посторонние связи – ну, более или менее. Однажды наша группа отправилась по магазинам. В те годы магазины в Бразилии совсем не были завалены импортными товарами; Бразилия была страной закрытой экономики, и все, что поступало из-за границы, стоило очень дорого. Мы увидели массу вещей, ставших для нас истинным откровением, включая относительно недавнее изобретение: радиоприемники на батарейках. В тот день я был с Гарринчей, футболистом с искривленными ногами, и Нилтоном Сантосом, товарищем Гарринчи по клубу «Ботафого». Мы копались в приемниках, пробовали настроить их, проверяя, работают ли динамики, и вдруг у Гарринчи на лице появилось жуткое выражение, будто он дохлую крысу проглотил.

– Я этот приемник ни за что не куплю!

Нилтон с удивлением обернулся:

– Почему, Гарринча?

– Я ни черта не понимаю, что он говорит!

С минуту мы молчали, соображая, а потом догадались. В маленьком приемнике звучал голос человека, всего вероятнее, говорившего по-шведски.

– Ну, брось, Гарринча! – прогрохотал Нилтон, жадно заглатывая воздух и задыхаясь от сильного смеха. – Он заговорит по-португальски, когда ты вернешься в Бразилию!

Гарринча замотал головой, совершенно ему не веря. «Нет, дружище, ни в коем случае».

Я тоже смеялся, хотя и сам мог с легкостью совершить такую же оплошность. Как я уже говорил, это была другая эпоха. Трудно даже поверить, что она не вышла за пределы жизни одного человека.

Первые матчи триумфа

Когда начались официальные матчи Кубка мира 1958 года, мы вместе с Гарринчей оказались прикованными к одному и тому же месту – к скамейке. Некоторые в руководстве команды полагали, что Гарринча слишком несдержан психически, чтобы играть против Австрии, нашего первого противника, чья стратегия основывалась на впечатляющей тактической точности настроя на атаку. Что же касается меня, то моей проблемой оставалось колено. Д-р Гослинг сказал мне, что для того чтобы сохранить хоть какую-то надежду вновь играть, мне придется пройти курс весьма болезненного лечения. В основном он заключался в накладывании на колено обжигающе горячих полотенец. А ведь моим врачом был один из лучших специалистов по спортивной медицине в мире – факт, лишний раз подтверждающий, что в то время мы все еще жили в средневековье. Однако я беспрекословно подчинялся врачу. Я отчаянно стремился выйти на поле.

Первый свой матч Бразилия отыграла великолепно, разгромив австрийцев со счетом 3:0, при этом два мяча были забиты Маццолой и один – Нилтоном Сантосом, на игре которого никак не сказалась купленная им контрабанда. Но на вторую игру с Англией наша команда вышла без запала, и мы закончили игру с результатом, который в футболе всегда пугает – с нулевой ничьей. В формате «группового этапа», который был впервые применен в Швеции и остался во всех будущих Кубках мира, начальные игры проходили с участием четырех команд, после чего две топ-команды переходили ко второму раунду матчей на выбывание. Сыграв с Англией вничью, мы должны были победить нашего последнего третьего противника, чтобы продолжить участие в турнире.

Узнав, что у нас, возможно, остается лишь одна игра перед тем, как отправиться домой, я подумал, что сойду с ума. Почему мое колено не шло на поправку?

К счастью, футболисты-ветераны смогли успокоить меня, особенно Валдир Перейра, известный как Диди, всегда демонстрировавший спокойную, поразительно непоколебимую веру в мои способности – даже тогда. В свои тридцать лет он был среди нас одним из самых старых игроков, настолько старым, по меркам весьма странной системы исчисления возраста профессиональных спортсменов, что руководство команды чуть было не оставило его в Бразилии, полагая, что его расцвет, его лучшие годы позади. Но опыт Диди и его умение держаться были именно тем, что требовалось нашей легковозбудимой группе новичков – он был таким хладнокровным, невозмутимым и уравновешенным, что многие сравнивали его с джазовым музыкантом. Одним из его прозвищ было «Эфиопский принц», что куда круче, пожалуй, на целый миллион градусов круче, чем «Пеле». И я всегда буду благодарен Диди не только за его многочисленные подвиги на Чемпионате мира 1958 года, но и за его помощь мне, благодаря которой я смог обрести почву под ногами, хотя все еще ощущал боль.

«Придет твое время, малыш, – говорил он, похлопывая меня по спине так, будто ничего страшного не происходило. – Просто расслабься и не дави на свое колено!»

Это был хороший совет. Я вновь отправился к д-ру Гослингу и выполнил несколько упражнений под его наблюдением. Многого он не сказал, но я почувствовал, что все прошло хорошо. За день до матча ко мне пришел Зито, мой товарищ по команде «Сантос», и сказал: «Думаю, настал момент для нас». Я не вполне поверил ему, но спустя некоторое время ко мне пришел один из руководителей делегации, положил руку на плечо и спросил: «Ты готов, Пеле?»

Улыбка, с которой я ему ответил, была шириной в тысячу миль. Вскоре я узнал, что руководство команды, полагая, что нам нужна искра, наконец-то отмело в сторону все сомнения в отношении Гарринчи, и он тоже будет играть в предстоящем матче. Так что нам оставалось лишь подготовиться к встрече с нашим следующим соперником, но дело это, ребята, было совсем не шуточное.

Лев Яшин

В 1958 году страной, ореол таинственности вокруг которой затмевал всех остальных, был Советский Союз. Это оказалось особенно верным на футбольном поле. Мир находился на пике холодной войны, и Советский Союз был преисполнен решимости убедить мир, что его система – коммунизм – превосходит все другие во всех областях жизни. Всего за год до Чемпионата СССР продемонстрировал свое научное и военное могущество, запустив в космос первый в мире спутник. Теперь они намеревались победить в чемпионате мира по футболу и показать нам, что и в спорте они лучшие.

Одна особенность футбола – то, как в национальных сборных отражаются характерные национальные черты, – и по сей день завораживает меня. Можно очень многое сказать о стране, увидев, как ее команда играет в футбол, помня, разумеется, о том, что не следует чрезмерно увлекаться стереотипами, рассуждая о подобных вещах. Например, немцы всегда были известны своими «эффективными» командами, не упускавшими ни единого паса или дриблинга. Английский писатель Брайан Глэнвил так высказался о своей национальной сборной: «Англия, в соответствии со своим английским характером, всегда сочетала дисциплинированную прочность с периодическим всплеском эксцентричной гениальности». Я считаю, что и многое из того, что было подмечено о бразильском стиле игры, отражающем наш национальный характер, весьма справедливо: радость, импровизация и стремление – хорошо это или плохо – пренебрегать сложившимися обычаями и правилами. Некоторые наблюдатели даже разглядели здесь отпечаток этнической составляющей: знаменитый бразильский социолог Жилберто Фрейре в 1938 году писал, что такие качества, как «способность неожиданно удивлять, быть коварно-лукавыми, обнаруживать прозорливость и… индивидуальный блеск и спонтанность», демонстрируемые бразильскими командами на футбольном поле, являются отражением нашего «мулатского духа».

Советский стиль игры назывался в СССР «научным футболом». Это отражало их веру в то, что те же качества, благодаря которым им удалось первыми запустить в космос спутник, помогут завоевать победу на чемпионате мира по футболу. Они достигли такого уровня в анализе и обработке данных, организации тренировок и концентрации внимания на психической готовности футболистов, о котором нашим бразильским начальникам, с их стремлением рвать нам зубы и проводить поведенческие тесты, оставалось лишь мечтать. В отличие от нашего советский подход к тренировкам уже принес реальные результаты, в том числе золотую медаль чемпионов по футболу на состоявшейся незадолго до этого Олимпиаде 1956 года в Мельбурне, Австралия. Слухи о тщательной подготовке советской команды эхом разносились по бивакам временного размещения других сборных. Мы слышали, что их игроки могли бежать во весь опор, не снижая скорости, три часа без остановки. Нам даже рассказывали, что по утрам, перед матчами, они по четыре часа занимались гимнастикой.

Часть этих россказней, конечно, была просто пропагандой в духе «холодной войны», но тогда мы об этом и не догадывались. Это была эпоха, когда команды еще не имели возможности с помощью видеосъемки разнюхать, что и как делается у соперников; мы могли полагаться только на народную молву. Поэтому мы были уверены, что нам предстоит встретиться лицом к лицу с расой самых настоящих суперсуществ, крупнее и, возможно, умнее нас во всех смыслах.

Самым устрашающим членом советской сборной был ее вратарь Лев Яшин, внушительный облик которого подогревал и без того кипевший ажиотаж вокруг этой команды. При росте шесть футов и два дюйма Яшин громадиной нависал над игроками, бегавшими на поле, а во время игры он громогласно раздавал приказы всем, своим и чужим, без разницы. Он был по-особому, по-советски вынослив и тверд. Свою футбольную карьеру он начал еще подростком в годы Второй мировой, когда его отправили работать на военный завод в Москве, где он стал играть в заводской команде. Он был также великолепным хоккейным голкипером. Яшин был известен как «Черный паук» – частично благодаря его привычке одеваться во все черное, но также потому, что он сделал множество таких невероятных сейвов, будто у него было по меньшей мере восемь рук. Он не был каким-то продуктом пропаганды; он был поистине одним из величайших игроков всех времен. В 2013 году коллегия экспертов журнала World Soccer подавляющим большинством голосов провозгласила Льва Яшина лучшим вратарем XX века.

Если чемпионат мира и в самом деле место противоборства личностей как носителей национальных особенностей, то каким же образом веселье и навыки импровизации футболистов из бедной Бразилии могли одержать верх над физической подготовкой, планированием тренировочного процесса и обеспеченностью спортсменов такой сверхдержавы, как Советский Союз?

На это у наших тренеров нашелся ответ: бить их мячом в лицо. Не в буквальном смысле, конечно. Но тренеры действительно считали, что в самом начале игры бразильская команда должна была сделать что-то из ряда вон выходящее, чтобы дезориентировать советских футболистов и выбить их из той зоны игрового пространства, которая давала им ощущение комфорта и безопасности. Если бы мы смогли перевести игру из области, подчиненной науке, в область, где главенствует человеческое поведение, то у нас мог бы появиться шанс на победу.

Пришло мое время

Выбегая на футбольное поле в Гетеборге, на ходу стягивая с себя сохранявший тепло тренировочный костюм, я, клянусь, слышал вздох удивления пятидесяти пяти тысяч зрителей. Я был так мал ростом, а мое лицо все еще имело столь детское выражение, что многие болельщики посчитали меня выскочившим на поле живым талисманом команды. Я подошел к скамейке, и тренер Марио Америко сделал мне последний массаж колена.

«Выглядит хорошо, – сказал он. – Пришло время тебе выходить, малыш».

Пеле в окружении игроков из сборной СССР

Не помню, чтобы когда-нибудь я так волновался – во мне была масса адреналина, это точно, но еще я просто чувствовал радостное возбуждение от того, что наконец-то вновь выхожу на поле. Футбол, как и всегда, был для меня легким делом.

Как только мы с Гарринчей заняли свои позиции, я заметил, что на лицах нескольких советских футболистов появилось удивление. Наша команда пошла на все возможные ухищрения, чтобы скрыть то, что мы оба примем участие в матче. До нас дошли сведения, что вокруг крутился советский шпион, который отслеживал все, что происходило на наших тренировках, поэтому наша команда резко изменила время последней тренировки, во время которой мы с Гарринчей впервые сыграли со стартовым составом. Бразилия тоже оказалась способна играть в игры «холодной войны»! По всей видимости, наша уловка сработала. Не успели советские игроки сообразить, что происходит, как прозвучал свисток, и матч начался.

То, что происходило дальше, было похоже на шквальный огонь, никогда больше мне не довелось принимать участие в подобном. Гарринча быстро получил мяч и стал проходить по правому флангу зигзагами, уворачиваясь и замирая, казалось, на каждом шагу. Его красивые, немыслимо вывернутые ноги приводили соперников в смятение и делали совершенно невозможной защиту от него – они сгибались под странным углом, из-за чего защитники никак не могли сообразить, куда Гарринча собирается повернуть в следующий момент. Кроме того, от природы он был шутником и получал особое удовольствие, обманывая, а иногда даже дразня соперников своими причудливыми, почти цирковыми движениями. В тот день я слышал смех в толпе болельщиков практически с первого момента, как Гарринча коснулся мяча. Трибуны почти полностью были заняты шведами, но благодаря его выходкам они с самого начала стали подбадривать Бразилию. Советские футболисты тем временем были окончательно сбиты с толку, в их научных инструкциях не оказалось ничего, что могло бы подготовить их к такому повороту!

Гарринча обошел последнего защитника и произвел коварный удар по воротам. К сожалению, мяч рикошетом отскочил от перекладины. Спустя несколько мгновений мяч докатился до меня. Я собрал все свои силы, прицелился в ворота и – бац!

Мяч вновь попадает в перекладину и отлетает! Вероятно, я выглядел так, будто был убит горем, потому что Диди, вновь демонстрируя, что его самообладания хватит на нас всех, прокричал мне через все поле: «Расслабься, малыш, гол еще будет!»

Он был прав. Почти сразу же Диди нашел лазейку и сделал красивый пас Ваве, одному из наших форвардов, который мощным ударом вколотил мяч в сетку ворот.

Бразилия – 1, Советский Союз – 0.

После такого шквала атак и эмоций трудно было поверить, что прошло всего лишь три минуты игры. Габриэль Ано, французский журналист, который писал о спорте многие десятилетия, позже назвал их «самыми прекрасными минутами в истории футбола».

После этого мы, что было неизбежно, замедлили свой темп. Но ритм игры был задан, а самообладание к советским футболистам так и не вернулось. Во втором тайме я ассистировал Ваве, забившему еще один гол, что дало нам окончательный результат: Бразилия – 2, Советский Союз – 0. Счет мог быть еще больше в нашу пользу, если бы не Яшин, Черный паук, совершивший в тот день массу блестящих сейвов. Но настоящим откровением, конечно, стал игрок, который с тех пор будет известен в Бразилии как O Anjo de Pernas Tortas – Кривоногий ангел. Благодаря ему мы прошли в четвертьфинал до матча с Уэльсом, который должен был состояться позже на той же неделе и на том же стадионе.

«Наши поздравления, Гетеборг! – восклицала одна шведская газета. – В четверг ты вновь увидишь Гарринчу!»

Хватит тосковать

Наша победа над могучей советской командой имела своим следствием и то, что к народу Бразилии начала потихоньку возвращаться вера в свою национальную сборную. Все отчаяние 1950 года и апатия 1954-го наконец стали сходить на нет, будто после долгой зимы стали рассеиваться тучи и над бразильским футболом вновь засияло солнце. Радиоприемники стали вновь включать, газеты – сметать из киосков. Наши болельщики осмелились вновь мечтать о казавшемся столь неуловимым мировом чемпионстве.

Впрочем, не только благодаря нашему выступлению бразильцы в целом стали лучше ощущать себя. Футбол не был единственным хорошим, что происходило в Бразилии в 1958 году. В том же году Жоао Жилберту записал свой альбом «Chega de Saudade» («Хватит тосковать»), а песня под этим названием положила начало новому музыкальному течению босса-нова. Самый популярный трек альбома – «Девушка из Ипанемы» – станет одной из известнейших песен, когда-либо исполнявшихся в нашей стране. Босса-нова, как и футбол, станет визитной карточкой Бразилии, являясь, впрочем, еще большим источником гордости, поскольку это то, что мы изобрели сами, нечто совершенно уникально бразильское.

Годы спустя мне будет периодически доводиться проводить время с Жоао, и, несмотря на свою репутацию сложного в общении человека, он всегда будет любезно удовлетворять мою в общем-то любительскую страсть к музыке. Мы встречались с ним на нескольких мероприятиях в Бразилии и Нью-Йорке, и каждый раз он поражал меня своей освещающей прямотой. Об одном, однако, я все же жалею: мне ни разу не удалось сыграть вместе с ним. Может, я и не лучший музыкант в мире, но я люблю петь и за прошедшие годы не раз брался за гитару. То, в чем мне не хватило таланта, я компенсировал страстью, и на мою долю выпало счастье сыграть вместе с такими бразильскими гигантами музыки, как Том Жобим, Серхио Мендес и Роберто Карлос. Черт возьми, как-то мне даже довелось спеть с Фрэнком Синатрой! Но я ни разу не играл с Жоао. Тем не менее я глубоко уважал его за то, что он делал, и чувствовал определенное родство с ним. Мы оба были частью победоносного поколения, в разных направлениях способствуя общему делу продвижения и популяризации Бразилии, которое приносит плоды и десятилетия спустя.

В конце 1950-х даже наша политика, казалось, начала делать успехи – президентом стал Жуселину Кубичек, уравновешенный и компетентный человек, которого некоторые прозвали «президентом босса-нова». Жуселину – как и многие другие бразильские президенты, известный под своим первым именем – намеревался как можно быстрее сделать Бразилию современной и процветающей страной. Он назвал свой план развития «Пятьдесят лет прогресса за пять», сконцентрировав усилия на создании бразильских отраслей промышленности. Как-то вдруг мы стали производить кухонную технику, швейные машинки и другие товары, существование которых в иных странах принималось как должное, но в тропиках они ранее никогда не были широко доступны. В Большом Сан-Паулу как грибы после дождя появлялись автозаводы, а вскоре начался страстный любовный роман нашей страны с автомобилями.

Самым крупным и наиболее амбициозным проектом Жуселину являлось строительство с нуля новой столицы – Бразилиа. Город планировалось возвести на участке, расположенном среди засушливых высокогорных равнин, как раз на границе штата, в котором я родился – Минас-Жерайс. Идея заключалась в том, что, покинув Рио и поселясь в глубинке, политические деятели, возможно, начнут уделять немного больше внимания таким местам, как Бауру и Тре-Корасойнс, и, быть может, какие-то деньги из их карманов даже перепадут бедному народу. Вплоть до того времени крупнейшие города Бразилии преимущественно концентрировались вдоль океанского побережья, «как крабы, цепляющиеся за берег», согласно одному известному изречению. Жуселину, будучи нетерпеливым человеком, хотел завершить строительство города к 1960 году. За всю современную историю не было реализовано ни одного подобного проекта; в то самое время, когда мы играли в Швеции, тысячи рабочих-строителей трудились над возведением министерств и дворцов, образовавших вскоре один из уникальнейших городов мира. Это было еще одно достижение, которое, казалось, доказывало, что Бразилия оставила позади свое бедное, отсталое и темное прошлое.

Короче говоря, Бразилия вполне созрела к гигантскому прыжку вперед, к преобразованиям. Все, что требовалось от нас, – не останавливаясь, идти вперед.

Бразилия: Уэльс. 1:0

Валлийцы, будучи от природы сообразительными, подошли к матчу с нами с одной первостепенной целью: не дать Гарринче победить их. После поразительной демонстрации его способностей в игре против советской команды, эта стратегия выглядела вполне подходящей. На протяжении всей игры Гарринчу неотступно, как тень, сопровождали по меньшей мере два, а иногда и три защитника. Так что несмотря на трансцендентный талант, он не имел возможности применить свое волшебство, когда его так тщательно опекали.

Явным недостатком тройной опеки игрока было то, что она открывала возможности другим нашим футболистам. Однако валлийская команда была высококлассной, их оборона – крепкой, а их тренером являлся всеми уважаемый и любимый Джимми Мерфи. В групповом турнире они одержали убедительную победу над Венгрией, отправившей нас домой на чемпионате 1954 года, и в итоге заняли в своей группе второе место. Конечно, валлийцы были относительно маленькой нацией, но – уж поверьте! – в 1958 году бразильская сборная была последней командой на планете, которая могла бы недооценить соперника, представлявшего маленькую нацию!

Первый тайм завершился безголевой ничьей. Мне вообще выпало очень мало шансов владеть мячом. Позже Диди признался, что нарочно «придерживал» меня первые сорок пять минут игры. Он считал, что из-за моего возраста никто не станет обращать на меня внимание – они даже могут вообще забыть обо мне. Я был мальчишкой, которого никто не должен бояться; и по ходу игры внимание ко мне, похоже, действительно ослабевало. Диди выступал в роли великого дирижера, мне же отводилась роль молодого солиста, чей момент еще не наступил.

За двадцать минут до конца игры этот момент настал. Против Гарринчи, возможно, впервые за весь матч, оказался лишь один защитник. Гарринча воспользовался открывшейся свободной зоной и сделал пас Диди, а тот – мне. Ворота были за моей спиной, а Диди продолжал бежать, ожидая, что я отдам мяч обратно ему. Но вместо этого я отреагировал инстинктивно, точно так, как меня всегда учил Дондиньо. Я принял мяч на грудь, а затем, не дав ему коснуться земли, навесом переправил его дальше через вытянутую ногу валлийского защитника, «нахально», как выразился один комментатор. Мяч подпрыгнул на траве, а я тем временем ловко обошел защитника и затем вколотил мяч в нижний левый угол ворот.

Бразилия – 1, Уэльс – 0.

Я закричал, издав долгий, гортанный рев. Я рванулся к воротам, подпрыгивая от радости, и упал на колени, чтобы вытащить мяч из сетки ворот.

Четверо наших игроков бросились за мной к воротам и, облепив меня со всех сторон, повалили и прижали к земле. За ними на поле высыпало около дюжины спортивных фотографов – они на самом деле не имели на это права, но что уж тут поделаешь! Они снимали нас, в то время как мы продолжали кататься по земле. Наконец, к нам подошел один из валлийских игроков и с недовольным видом попытался разнять нас, как бы говоря: «Ну, ладно, ребята, хватит».

На самом деле я вовсе не пытался злорадствовать или унизить кого-то. Правда заключалась в том, что меня парализовало от счастья. Я просто не мог прекратить кричать и смеяться. Я чувствовал, что во мне что-то проснулось – что-то, что не заснет уже никогда.

В Финале играть будем мы

Тот гол позволил нам получить окончательную маржу в игре с Уэльсом – победу с минимальным перевесом 1:0. Помню объятия товарищей по команде и поздравления от некоторых журналистов после окончания игры. Но все, что было потом, происходило словно в тумане. Меня захватила некая волна, которая была гораздо сильнее меня, и вместо того чтобы с ней бороться, я позволил ей унести меня с собой.

О футболе я мечтал всегда, – а о чем же еще? – однако все дни и ночи после победы над Уэльсом меня уносили такие фантазии, каких у меня отродясь не было. Каждый дриблинг, каждый пас, каждый удар порождал в моей голове массу различных возможностей. Я представлял себе, что отдаю пас влево, а не вправо, иду на последнего защитника и с финтами обыгрываю его, вместо того чтобы нанести удар по воротам издалека. Теперь, когда я наверняка знал, что могу забивать в матчах мирового уровня, передо мной раскрылись новые возможности: вместо трех вариантов в каждой игре я уже видел десять. Да и сами ворота казались мне на сто ярдов шире.

Я просыпался, быстро вскакивая с постели, – сна ни в одном глазу – совершенно счастливый, готовый выйти на поле и воплотить все эти мечты в реальность.

Очень скоро я вновь оказался на поле, на этот раз играя против Франции в четвертьфинале чемпионата.

Первый тайм прошел для меня спокойно и закончился с незначительным перевесом 2:1. Точно так же, как и в предыдущем матче, Диди практически игнорировал меня все первые сорок пять минут. Но я не отчаивался, ведь теперь я знал тактику этой игровой комбинации. И действительно, во втором тайме возможности стали появляться.

Спустя семь минут после начала второй половины игры мяч, словно созревший плод, пролетел вдоль ворот через вратарскую площадку. Французский голкипер Клод Абб не смог до него дотянуться, и я послал увернувшийся от его объятий мяч в пустую сетку ворот, забив, таким образом, свой первый гол в этой игре.

Бразилия – 3, Франция – 1.

18 лет Пеле играл за всемирно известный клуб «Сантос»

Прошло еще десять минут, и на шестьдесят четвертой минуте Гарринча, совершавший дриблинг и чуть было не вылетеший за пределы поля на половине соперника, резко изменил направление и отдал мяч назад мне. Я опустил его, проскочил мимо надвигавшегося на меня французского защитника и послал мяч себе на ход. Он раз-другой подпрыгнул, а потом прокатился обратно ко мне, остановившись в каких-то восьми ярдах от ворот. Я тут же запулил его в них, забив таким образом свой второй гол.

Бразилия – 4, Франция – 1.

Спустя еще десять минут, когда из девяноста минут игрового и добавочного времени прошло семьдесят пять, я получил еще один блестящий пас от Гарринчи – ну а от кого же еще? Он послал мне мяч прямо с правого края штрафной. Я был приблизительно в двенадцати ярдах, довольно плотно опекаемый защитой, однако мне все же удалось отыскать немного свободного пространства и пробить мяч в нижний левый угол ворот. Это был третий мой гол за игру, мой хет-трик, исполненный в течение одного тайма.

Бразилия – 5, Франция – 1.

К концу игры толпа зрителей совершенно обезумела. Даже после того, как французы на последней минуте забили еще один гол, сделав окончательный счет 5:2, болельщики на стадионе продолжали хлопать, смеяться и выкрикивать мое имя: «Пеле! Пеле!» Царила атмосфера восторга, открытия, будто что-то новое и неожиданное вошло в мир.

Толпа шведов столь бурно проявляла свои чувства, что я почувствовал себя так, будто вернулся в Бразилию. С их стороны было весьма великодушным так с нами обращаться, особенно если учесть, что к этому моменту многим на стадионе уже было ясно: в финале против команды хозяев чемпионата будем играть мы.

Сборная в синих футболках

Наверное, так должно было случиться, что перед тем, как поднять над собой Кубок мира, мы в последний раз взглянули на призрак 1950 года.

Нашим соперником в финале действительно должна была стать принимающая страна – Швеция. Это породило неожиданную проблему. На чемпионате 1958 года обе команды, и Бразилии, и Швеции, вплоть до этого момента носили желтые футболки. Для игры в финальном матче кому-то из нас необходимо было отказаться от них. Бразильская делегация полагала, что шведы окажутся благородными хозяевами и позволят команде гостей – то есть нам – выйти в тех футболках, которые мы предпочитаем. Но этого не случилось. Шведы предложили решить вопрос подбрасыванием монеты, что в итоге быстро уладило спор в их пользу.

«Никакой проблемы», – подумали руководители нашей команды. В конце концов, у бразильского флага несколько цветов, что давало нам несколько других вариантов: белый, зеленый или синий. На общем собрании команды руководство объявило нам, что выбор пал на белый цвет.

Нейтральный, спокойный очень хороший цвет, разве нет?

Конечно нет!

Белым был цвет футболок, в которые была одета бразильская команда во время финального матча на «Маракане» в 1950 году.

Все игроки, широко раскрыв глаза, смотрели друг на друга.

Это какое-то безумие!

В комнате стало очень тихо. Наконец, руководители команды осознали свою ошибку, и д-р Пауло Мачадо объявил, что вместо белых мы наденем синие футболки. Подобное заявление не смогло, однако, заметно поднять нам настроение, и тогда д-р Мачадо напомнил, что синий цвет является цветом святой покровительницы Бразилии Богоматери из Апаресиды. Это откровение было встречено охами и вздохами игроков, решение было принято, и, таким образом, вопрос был закрыт.

Современные команды, имея многочисленных корпоративных спонсоров, располагают многомиллионными бюджетами и таким количеством спортивной одежды и обуви, которого хватит, чтобы одеть и обуть небольшую армию. Но в 1958 году в профессиональном футболе было еще очень мало денег. Неожиданное изменение формы ставило нас перед новой проблемой: у нас закончился запас футболок! Конечно, мы привезли с собой немного синих, но мы сильно износили их на тренировках. Они выцвели, имели потрепанный вид и представляли собой совершенно недостойное зрелище для финала Кубка мира. Поэтому двое из нашей официальной делегации – Адольфо Маркес и зубной врач Марио Триго – отправились в универмаг в центре Стокгольма, чтобы купить нам яркие, новые, с иголочки футболки. Марио Америко, тот самый терапевт, который лечил мое колено, все утро перед матчем кропотливо отпарывал наши номера и эмблемы с желтых футболок и по очереди перешивал их на новые синие.

После разрешения такой чрезвычайной ситуации все остальное казалось нам пустяком.

Игра, которая решила все

Вероятно, вы думаете, что, проснувшись утром перед финалом 28 июня 1958 года, я почувствовал невыносимый груз ответственности. Однако это не так: Диди и остальным ветеранам удалось создать вокруг нас такую атмосферу, при которой мы не ощущали напряжения, кроме того, к этому моменту мы уже знали, что наша команда облагодетельствована великим даром – сочетанием опыта и таланта. Методический прием, избранный руководством нашей команды и заключавшийся в том, чтобы оградить нас от внешнего мира, в конце концов, тоже замечательно сработал: мы были мало подвержены влиянию той истерики, которая разыгрывалась в нашей прессе дома. На самом деле мы были под таким плотным прикрытием, что Гарринча изобразил, будто он был потрясен, узнав, что предстоящий матч – финальный. В чемпионате штата Рио-де-Жанейро, в котором он участвовал со своей клубной командой, положено играть два матча с каждым соперником. В Кубке мира, разумеется, оставалась только одна финальная игра, победитель в которой получал приз.

«Это действительно так? – спросил он с недоверием. – Какой скучный турнир».

Совершенно уверен, что Гарринча просто шутил. Однако эти шутки продолжались даже тогда, когда мы уже подъезжали к стадиону в Сольне, пригороде Стокгольма.

Разумеется, какое-то нервное напряжение у нас было, и оно проявилось в небрежных пасах и потере мяча сразу после того, как прозвучал свисток, возвестивший о начале матча. Швеция быстро воспользовалась нашими ошибками и первой забила гол, выйдя вперед со счетом 1:0 уже на четвертой минуте игры. Думаю, нас это привело в замешательство – в самом деле, впервые за весь турнир мы уступали в счете. А толпа местных шведских болельщиков будто с ума сошла, буквально швыряя в воздух свои головные уборы.

Но, как я уже говорил, мы успели приобрести это новое, практически мистическое чувство уверенности, да и наше фантастическое руководство, которому удалось довести нас до этого рубежа, не собиралось сдаваться. После того первого шведского гола именно Диди – разумеется – поднял мяч и очень медленно понес его в руках до середины поля, спокойно обращаясь к каждому бразильскому игроку, мимо которого проходил. «Очень хорошо, на этом ставим точку, – весело подбадривал он. – Теперь наша очередь!»

И действительно всего пять минут спустя Гарринча, оторвавшись от опекунов, рванул по свободному правому краю, вытягивая вратаря на себя, сделал передачу Ваве, который и забил гол, уравнявший счет. На тридцать второй минуте первого тайма свободным оказался уже я. Я послал мяч Гарринче, он вновь нашел Ваву, и в итоге мы до перерыва вышли вперед со счетом 2:1.

Вскоре после начала второго тайма я забил один из наиболее известных своих голов за всю мою карьеру. Я крикнул Нилтону Сантосу, чтобы он дал мне длинный пас через все поле. Я принял мяч на грудь, а потом скинул его на ногу и одним движением перебросил мяч через голову бежавшего на меня шведского защитника. Это был прием чисто уличного футбола, то, что мы миллион раз проделывали в Бауру на «стадионе» Рубенс Арруда. Наверное, только семнадцатилетний юнец мог отважиться на подобную дерзость – применить такой прием во время финального матча Кубка мира. Я обежал защитника и где-то с десяти ярдов вогнал мяч в ворота, доведя счет до 3:1 в пользу Бразилии.

После этого гола случилось нечто странное: мы одержали победу над шведскими болельщиками. Несмотря на то что они были явно расстроены, видя, что их команда проигрывает, некоторые из них стали скандировать: «Самба! Самба!» Они аплодировали нашим финтам, охали и ахали, когда мы пасовали мяч, и дикими возгласами приветствовали нас, когда мы забили свой четвертый гол. Спортивный дух и любовь к хорошему футболу, продемонстрированные шведами в тот день, были поистине замечательны. Должен сказать, что за все годы, прошедшие после того чемпионата, я нигде больше не встречал аудитории болельщиков благороднее и справедливее.

В то время как истекали последние минуты встречи, а мы сохраняли наше непреодолимое преимущество, я, наконец, начал понимать, что происходит. Бразилия становится чемпионом мира! Спустя почти тридцать лет разочарований, упущенных возможностей и национальных травм, мы наконец-то получим до сих пор ускользавший от нас высший титул. Это поражало и одновременно было настоящей честью. Но то, что действительно переполняло меня эмоционально, когда я еще продолжал бегать по полю, стараясь держать под контролем своих шведских соперников, это мысли о маме и папе в родном Бауру. Вся наша семья с друзьями, должно быть, собралась у нас дома, смеясь и радуясь, теснясь вокруг радиоприемника точно так же, как в 1950-м. С той только разницей, что на этот раз они собрались для того, чтобы праздновать! Вместо слез будет смех! И они будут в восторге выкрикивать мое имя!

Эти мысли, которые мне до сих пор удавалось подавлять, теперь были выше моих сил. С каждым шагом я чувствовал, что ноги мои становятся легче и легче. И в самом конце игры, полагаю, я просто сорвался. Посланный навесом с края поля мяч оказался на подлете ко мне. Я взвился в воздух, точно рассчитав свой прыжок. Мои глаза были широко раскрыты, точно так, как учил меня отец дома в Бауру во время всех тех многочасовых тренировок. И в ту же секунду, когда мяч влетел в ворота, – гол, достойный Дондиньо, забитый головой мяч, его конек – свет в моих глазах померк.

Я отключился. Прямо на поле, аккурат напротив ворот. К счастью, раздался свисток судьи, извещавший об окончании игры и о том, что чемпионом мира становится Бразилия. Мой гол, забитый головой, довел окончательный счет нашего матча со Швецией до 5:2.

Довольно долго я лежал без движения. Гарринча, добрая душа, был первым, кто подбежал ко мне, чтобы оказать помощь. Он приподнял мне ноги, полагая, что таким образом кровь прильет к голове.

Когда я пришел в сознание, вокруг происходило какое-то столпотворение. Я увидел, как мои товарищи по команде смеются, обнимаются и прыгают. Сотни людей выбежали на поле, чтобы отпраздновать с нами победу. Я поднялся, увидел Диди и Гарринчу, и вдруг у меня по лицу потекли слезы. Я всегда был настоящим плаксой, – думаю, теперь и для вас это стало ясно, но еще никогда в жизни слезы не текли так непринужденно, как в тот момент. Меня переполняли мысли о семье, о моей стране, а также ощущение абсолютного раскрепощения, когда я уже мог не сдерживать свои эмоции. Я продолжал безутешно рыдать на плечах игроков нашей команды, в то время как люди с трибун заполняли футбольное поле. Репортеры, болельщики, полицейские – все хватали меня, похлопывали по спине и голове, улыбаясь во весь рот и выкрикивая что-то на языках, которых я не знал.

Ноги у меня опять подкосились, я начал оседать на землю. Вслед за этим я ощутил, как меня поднимает и несет какая-то невидимая сила. Мои товарищи по команде подняли меня на плечи и понесли, как на параде, вокруг поля, а я все плакал и плакал.

Жилмар протянул ко мне руку, сжал мне ногу и улыбнулся. «Давай, плачь, парень! Тебе это поможет!»

Кто-то схватил шведский флаг, и мы торжественно пронесли его через все поле в честь наших удивительных хозяев. Когда наши игроки спустили меня на землю, я пустился бежать по траве, громко крича и смеясь, обращаясь ко всем, кто мог слышать: «Я должен сказать отцу! Я должен сказать отцу!»

Разумеется, в 1958 году не существовало ни скайпа, ни сотовых телефонов. Поэтому мне пришлось ждать целых трое суток, прежде чем я смог рассказать отцу все о нашем приключении в Швеции.

Эйфория матча легко и плавно переросла в затяжное, многодневное празднование. Мы еще были на поле, когда шведский монарх, король Густав, спустился, чтобы пожать нам руки и поздравить нас. Держался он очень достойно и благородно – как и все шведы. Даже шведские футболисты были щедры на похвалы после нашей игры с ними. Защитник, которому было поручено опекать меня, заявил журналистам: «После пятого гола даже мне захотелось поздравить его».

В тот вечер у нас был грандиозный ужин в гостинице, мы насытились до отвала, а некоторым из нас довелось выпить шампанского из Кубка Жюля Риме, бывшего президента ФИФА, организовавшего первый мировой чемпионат еще в 1930 году. Наконец, пришло время лететь домой; наша первая остановка на обратном пути была в Ресифи, где несколько недель тому назад тысячи людей собрались напутствовать нас перед нашим отъездом на чемпионат. На этот раз, разумеется, толпа была куда больше, несмотря на проливной тропический дождь. Как только открылись двери самолета, толпа разразилась приветственными криками. Мы спустились, и люди понесли нас на руках.

Когда мы позже в тот же день приземлились в Рио, толпа, встречавшая нас там, от радости словно сошла с ума. К этому времени наши силы были истощены – никто из нас практически не спал с ночи накануне игры, но теперь не могло быть и речи о том, чтобы остановить торжества. Улицы были запружены народом. Нас провезли по городу на пожарных машинах. Люди бросали петарды, конфетти и серпантин из нарезанных газет, из окон контор и жилых домов в нас летело все, что только возможно. Затем начальники нашей команды, вызволив нас из окружения, привели нас в офис местного журнала, где, к нашему удивлению, нас ожидали наши семьи.

Дондиньо и дона Селесте стояли, гордо улыбаясь. Оба пытались держаться хладнокровно, контролировать свои эмоции под взглядом такого количества людей. Удавалось ли им это? Ну, скажем так, стало ясно, в кого я такой!

«Все так гордятся тобой, Дико, – задыхаясь, произнесла мама, и слезы покатились по ее щекам. – Даже твои учителя, и они пришли, чтобы сказать мне: они всегда знали, что ты придешь к такому успеху». Ничего нелепее я в жизни своей не слышал! Однако это был великий момент для моей семьи – я видел, что теперь мама поняла все то хорошее, что мог дать нам футбол.

В президентском дворце был организован прием, на котором сам Жуселину выпил шампанского из кубка. Из Рио наш путь лежал в Сан-Паулу, где нас ждали еще один парад и новые торжества. После короткой остановки в Сантусе мне, наконец, позволили вернуться в Бауру.

Я надеялся, что смогу просто приехать домой и отдохнуть. Как бы не так! Атмосфера в моем родном городе была точно такой же сумасшедшей, как и в Сан-Паулу или Рио, с одним важным отличием: здесь все празднование было сфокусировано целиком и полностью на мне. Как только самолет коснулся посадочной полосы в Бауру – той самой, к которой я так часто приходил в течение многих лет и где когда-то стоял у разбившегося планера, – я увидел, что буквально весь город вышел нас встречать. Полчища людей осаждали заборы, ограждавшие взлетно-посадочную полосу, размахивали руками и выкрикивали приветствия.

Я вышел из самолета, улыбнулся и помахал рукой. С трудом верилось, что я был тем самым парнишкой, который всего за два года до этого впервые натянул на себя длинные брюки и сел с трясущимися от страха коленями в автобус до Сантуса. Мое прошлое и настоящее выглядели как сон – и то и другое в равной степени казалось нереальным. Однако все, кого я так хорошо знал и кто был так мне близок, были рядом: друзья с нашей улицы, мои брат и сестра, мои родители. Даже мэр явился, чтобы крепко обнять меня.

«Бауру ждал тебя, Пеле», – объявил он.

Я глазам поверить не мог. Мэр жестом пригласил меня на грузовик с безбортовой платформой, приготовленный для еще одного победного парада, который завершился у трибуны на главной площади. Меня осыпали наградами, медалями и подарками, а толпа смеялась и аплодировала. Предполагалось, что одну из медалей будет вручать моя мама. Но ее переполняли слишком сильные эмоции, поэтому она просто вышла на сцену и нежно поцеловала меня в щеку.

Два полученных мною подарка особенно запомнились. Одним из них стала новенькая машина «Роми-Изетта». Это была машина-лилипут, имевшая лишь три колеса, но в то время приобретение любого автомобиля считалось в Бразилии огромным достижением. Цена импортного американского автомобиля достигала двадцати тысяч долларов, и это в стране, где средняя минимальная заработная плата составляла около тридцати долларов в месяц. Я был польщен. Впрочем, была одна загвоздка: я был несовершеннолетним и поэтому фактически не имел права водить ее! Были также сомнения относительно того, достаточно ли крепка эта штука, чтобы докатить до Сантуса. Поэтому я отдал машину Дондиньо.

Вообще, самым смешным подарком оказался телевизор – огромное желто-зеленое чудище, раскрашенное в цвета Бразилии и подаренное нам еще в Швеции. Как и с машиной, с телевизором возникли кое-какие проблемы: в Бауру, как и почти во всей остальной Бразилии, телесигнал не принимался. В итоге аппарат превратился в некое подобие трофея, который и по сей день стоит в моем доме в пригороде Сантуса.

Все эти подарки и торжества имели еще один эффект: они создали впечатление, будто я богат. Как только празднование победы закончилось и мы с семьей вернулись домой, чтобы спокойно провести несколько дней вместе, звонок нашей входной двери не умолкал ни на минуту. Старые друзья и другие посетители стали неожиданно просить у меня в долг денег и услуг, интересоваться, нет ли у меня средств для реализации деловых идей, и тому подобное. По правде говоря, денег у меня не настолько прибавилось, чтобы стоило о них говорить, ведь я продолжал играть за «Сантос», получая прежнюю зарплату.

Тем не менее никто не верил мне, когда я признавался, что у меня нет денег. В конце концов, мои фотографии размещались во всем мире на первых страницах газет и журналов. Один из знаменитейших мировых журналов «Пари матч» напечатал обо мне передовицу в одном из своих номеров, объявив, что появился новый король футбола. После этого в Бразилии меня стали называть O Rei, – король – и многие всерьез полагали, что и живу я как король.

Я был потрясен. Мир изменился, но я чувствовал, что сам остался прежним. Просто парнем, любящим играть в футбол. Я обнаружил в себе свой истинный талант и шел к тому, к чему он меня вел. И добился определенного успеха. Я имел честь выиграть чемпионат мира для своей страны. Но не понимал, почему все теперь хотят что-то получить от меня, – и не просто деньги, но и слова ободрения или некую услугу для племянника. Только казалось, что кто-то действительно хочет что-то дать мне! Это было безумие. Я старался улыбаться как можно шире, радовать людей своими ответами на их вопросы. Однако во время тех дней, проведенных в Бауру, я стал осознавать, что люди постоянно наблюдают за мной, и моя жизнь уже не принадлежит мне одному. Это ощущение остается у меня по сей день.

Команда седьмого сентября

На протяжении всех последующих лет, вспоминая ту команду 1958 года, я не перестаю улыбаться. В нас действительно было что-то особенное: собрание футболистов с феноменальными индивидуальными талантами, которые играли с полным самозабвением.

Скорее всего, мы были слишком молоды, слишком невинны, чтобы осознать всю масштабность совершаемого нами. Та первая игра против советской сборной ознаменовала начало одной из самых примечательных полос в жизни профессионального спорта: на протяжении последующих восьми лет, где бы мы с Гарринчей, выступая за Бразилию, ни выходили вместе на поле, наша команда не проиграла ни одного матча.

Одиннадцать членов команды 1958 года, включая меня и Гарринчу, отправятся на следующий чемпионат мира, состоявшийся в 1962 году в Чили. Тогда я вновь получил травму, причем в самом начале, буквально в ходе второго матча, и пропустил весь остальной турнир. Но история повторится и куда более приятным образом: Бразилия завоюет Кубок 1962 года, что принесет нам титул чемпионов второй раз подряд. В Бразилии тот чемпионат помнят – и вполне справедливо – как чемпионат Гарринчи.

С годами жизнь станет сложнее – никогда уже все не будет таким же простым, таким же чистым, как это было в 1958 году, – но навсегда останется нечто такое, что и сегодня развеивает все мои опасения.

Спустя несколько дней после возвращения в Бауру с чемпионата мира в Швеции я проходил по району, где, бывало, играла команда «Седьмого сентября». Там я увидел стайку ребят восьми или десяти лет, гонявших мяч, заливаясь смехом и получая удовольствие точно так же, как когда-то и мы с друзьями. Я спросил, можно ли мне присоединиться к ним, и они согласились.

Поэтому я поспешил домой, снял брюки и надел шорты. Вернувшись на поле, я скинул ботинки и стал, как и они, играть босиком. Мы играли несколько часов до заката солнца, пока наши мамы стали звать нас домой, просто нескольких мальчишек из Бауру.

Глава третья

Мексика, 1970 г. Пеле по буквам? Б-о-г (последний чемпионат)

Я пригласил журналистов к себе в раздевалку, сказав, что собираюсь сделать заявление.

«Я больше не буду участвовать в чемпионатах мира, – объявил я. – Если футбол означает войну, тогда я повешу свои бутсы на стену и забуду, что когда-либо играл в эту игру».

Это произошло 19 июля 1966 года, спустя восемь лет после чемпионата в Швеции. Местом действия был Ливерпуль, Англия. Мне было тогда всего двадцать пять – далеко не тот возраст, чтобы уходить на покой. Но чувствовал я себя в тот день на все пятьдесят из-за боли в теле, глубоких шрамов и синяков на ногах. Я на самом деле ощущал себя так, будто побывал на войне – и проиграл ее. Потому я и решил объявить, что хотя и продолжу играть в клубный футбол, выступая за «Сантос», играть в бразильской сборной я прекращаю навсегда.

«Вот так, – проговорил я, в то время как репортеры, глазея на меня, отчаянно скрипели перьями. – Вы в последний раз видите меня в этой форме».

Принимать подобное важное решение сгоряча – всегда плохая идея. Признаться, это было полной глупостью. Но никогда раньше я не испытывал такой ярости, такого разочарования, как в тот день. Жаль, я не могу отправиться в прошлое и поговорить с тем двадцатипятилетним парнем! Я бы посоветовал ему немного расслабиться и не устраивать такого театра! Я бы сказал ему, что в итоге все всегда оказывается совсем не так плохо, как может показаться сразу после крупного поражения. Я бы сказал ему, что некоторые невзгоды могут сделать твою жизнь стоящей, а твои победы – еще слаще.

Помимо всего прочего, я бы также сказал ему, что даже Пеле, так называемому «королю» футбола, еще есть чему поучиться и что усвоить, включая, возможно, важнейший из всех уроков, которым может научить футбол.

Фантастические сны

За несколько месяцев до того памятного дня в Ливерпуле мне постоянно снился один и тот же сон – фантастический, приносящий глубокое удовлетворение. Мне снилось, что я стою на стадионе «Уэмбли» – величественном дворце футбола в Англии, одной из нескольких величайших мировых спортивных арен, – на котором ранее я никогда не играл. Рядом со мной были все игроки бразильской сборной – утомленные, вспотевшие, но счастливые. Кубок Жюля Риме, награду за победу на еще одном чемпионате мира, нам должна вручать сама королева Елизавета II – наш третий, беспрецедентный триумф.

В тот самый момент, когда королева уже готова вручить нам кубок, я неожиданно просыпаюсь. Какое-то мгновение я лежу, радуясь и будучи уверен, что сон сбудется, после чего выскакиваю из постели и бегу часами тренироваться, просто для того, чтобы быть наверняка уверенным в том, что так оно и будет.

К сожалению, не у одного меня были такие заблуждения. По всей Бразилии многие воспринимали Кубок мира 1966 года скорее как очередной круг почета, нежели как награду, ради завоевания которой потребуется основательно потрудиться. После получения чемпионских титулов в течение двух турниров подряд, 1958 и 1962 годов, многим нашим тренерам и игрокам, похоже, стало казаться, что мы просто слетаем в Англию, попьем чайку, немного погоняем мяч и заберем с собой трофей, – большое спасибо! Думаю, два выигранных чемпионата вновь позволили Бразилии стать жертвой своих старых вредных привычек.

И в самом деле, некоторые совпадения наводили ужас. Небезопасное положение наших политических деятелей способствовало появлению новой волны ажиотажа. Неожиданно рухнул весь оптимизм конца 1950 годов, периода правления президента Жуселину Кубичека и нашего великого триумфа в Швеции. Наступила последняя фаза больших ожиданий, вслед за которой неизбежно шло огромное разочарование, которое, увы, похоже, всегда определяло политику в Бразилии.

План Жуселину «Пятьдесят лет прогресса за пять» действительно поспособствовал строительству множества новых дорог и заводов, как он и обещал. В 1960 году, как и планировалось, на карте появилась наша величественная новая столица Бразилиа. Но чудес на свете не бывает, и строительный бум, похоже, породил в Бразилии столько же проблем, сколько ему удалось решить. Правительство напечатало массу денег, чтобы оплатить все эти проекты, и бразильцы стали мрачно шутить, что теперь мы получили «Пятьдесят лет инфляции за пять». Каждый раз отправляясь в супермаркет или куда-нибудь перекусить, вы обнаруживали, что ваш счет вырос. За один 1964 год цены удвоились, что привело людей в ярость.

Между тем появилась еще одна проблема, усложнявшая ситуацию, – настали шестидесятые! Кажется, во всем мире пришло бурное время протестов, забастовок, революций и свободной любви. Все это полностью соответствовало тому, что происходило в Бразилии – и не только по части свободной любви. Бедные бразильцы покидали фермы и небольшие населенные пункты типа Трес Корасойнс и переселялись в большие города типа Рио и Сан-Паулу в надежде найти лучшую жизнь для себя и своих детей, но обычно оказываясь вынужденными селиться в лачугах-фавелах на склонах гор и на небезопасных, часто затопляемых берегах рек с непостоянством уровня воды. Тем временем молодежь требовала больше свободы и большего куска пирога для себя. Подобные требования чреваты большими трудностями для любого политика. Но преемники Жуселину были явно не в состоянии противостоять брошенному им вызову. Один из них подал в отставку, напился и сел на корабль, отплывавший в Европу, спустя восемь месяцев пребывания в должности президента. Вместо него на хозяйстве остался его вице-президент, человек по имени Жоао «Жангу» Гуларт, показавшийся нам довольно приятным, когда мы с ним встретились в Бразилиа по случаю празднования победы на Чемпионате 1962 года. Но с течением времени Жангу назначил несколько советников-коммунистов и стал говорить о перераспределении земли в пользу наводнивших города бедняков. Это мало отвечало интересам национальной элиты. В 1964 году армия устроила переворот, и Бразилия вновь превратилась в консервативную диктатуру.

Как я уже говорил ранее, футбол никогда не был застрахован от таких вещей – особенно в Бразилии. Как только мы начинали готовиться к Кубку мира 1966 года, мы оказались под огромным давлением со стороны нового военного правительства, отчаянно стремившегося к тому, чтобы мы помогли ему прикрыть бьющие через край социальные различия в нашем обществе. Военные слишком хорошо понимали, что футбол лучше, чем что-либо другое, объединяет людей. Они были уверены, что третья подряд победа на мировом чемпионате – это ключ к возвращению жизни в Бразилии в «нормальное» русло, а возможно, и к тому, чтобы повернуть стрелки часов вспять и вернуться в более простую и менее требовательную эпоху 1950-х.

Не захожу ли я слишком далеко? Не выглядит ли то, о чем я говорю, попыткой обвинить во всем наших политиков? Ведь в общем-то на поле выходят футболисты, и именно они, в конечном счете, выигрывают или проигрывают матчи. Но взгляните на некоторые решения, принятые в том году руководством бразильской сборной по футболу, – среди них есть столь странные, что объяснить их можно только сумасшедшей политикой середины 1960-х. К примеру, вместо того чтобы пригласить для отбора в бразильскую команду, как было принято ранее, двадцать два или двадцать восемь игроков, в тот год наши менеджеры пригласили сорок четыре игрока! Поразительно. Ну вот зачем они так поступили? Они разделили нас на четыре группы по одиннадцать игроков в каждой. Затем разослали все группы по разным городам и весям по всей стране «попрактиковаться» – и в крупные метрополии типа Сан-Паулу и Бело Оризонте, и в небольшие населенные пункты: Трес Риос, Кахамбу и Терезополис. Тренировки по отдельности и переезды через каждые несколько дней из одного города в другой абсолютно ничего не дали нам в смысле подготовки к чемпионату мира. Но не это главное. В первую очередь мы были там для того, чтобы развлекать, объединять и раздавать на блюдечке знаки любезности местным политикам, для того чтобы отвлекать людей от проблем страны. Мы были классическим примером «хлеба и зрелищ».

В 1965 вышла первая автобиографическая книга Пеле, ради нее тысячи бразильцев научились читать. За это Министерство культуры и просвещения Бразилии наградило автора золотой медалью

Вслед за этой интермедией руководство сборной – вновь будучи более озабочено тем, чтобы показать остальному миру счастливое лицо Бразилии, чем нашей подготовкой к ЧМ, – запланировало изнурительную серию матчей для разогрева в Испании, Шотландии, Швеции и в ряде других мест. Матчи проходили в самых различных климатических условиях, после переездов, на которые уходило много дней. Когда пришло время улетать в Европу, у нас вместо сформированной команды был массив, несколько неуклюже собранная коллекция отдельных игроков. Разумеется, некоторые имена были прежними: Гарринча еще был среди нас, так же, как и Жилмар, и Джалма Сантос. Но после Швеции прошло восемь лет, а для спорта это – целая вечность. Все стали старше и не всегда были способны по-прежнему играть в футбол высочайшего уровня.

Даже когда все игроки, наконец, собрались вместе, тренеры не могли принять решения о стартовом составе. Одна и та же группа никогда не играла вместе два раза подряд, а иногда мы меняли в промежутках между играми пять, шесть или семь начинающих футболистов – непростительный грех, особенно на уровне подготовки к Кубку мира. Когда мы едва смогли вытянуть ничью 1:1 в матче с Шотландией, полагаю, в наши души стала проникать паника. С такой игрой нашим мечтам об «Уэмбли» или королеве не суждено было сбыться. После того матча среди игроков хватало попыток переложить вину с одной головы на другую и было много гневных выпадов. Старшие члены команды – Нилтон Сантос, Зито и Беллини, наш капитан – отправились к менеджерам сборной, заявив, что нам всем надо собраться в одном номере и все обсудить.

Менеджеры согласились, но когда общее собрание, наконец, состоялось, оно превратилось в одностороннее обсуждение. В социально-политическом климате тех лет в Бразилии, как и во многих других странах, любой, кто имел руководящее положение, действовал так, будто значение имел только его голос. Мнение, высказанное нашими менеджерами и боссами, просто не могло подвергаться сомнению. Поэтому несмотря на то, что это было собрание всех членов сборной, в тот день говорили только менеджеры. Они сказали нам в несколько раздраженной форме, что все будет хорошо: все, что от нас требовалось, – это выиграть еще несколько матчей в Англии, а затем мы вернемся домой, и нас опять будут чествовать как чемпионов, поэтому, ради всего святого, не прекратить ли нам жаловаться?

Помню, выходя с собрания, я взглянул на Гарринчу. Он грустно качал головой. Я просто пожал плечами. Никто из нас не проронил и слова. Это уже само по себе было признаком того, что надвигалось, и уроков, которые мне еще предстояло извлечь. Но тогда мы этого не знали, поэтому мы просто стали тихо упаковывать вещи. И как овцы на заклание отправились в Англию.

Игры в крови

C первой секунды нашей первой игры мы поняли, что нам предстоит решать не только наши собственные проблемы.

На предыдущих двух чемпионатах мира Бразилия потрясла мир своим ярким, с широким размахом, постоянно атакующим стилем игры. Теперь же, в Англии, мы услышали, что судьи собирались уравнять шансы соперников на футбольном поле: терпимее относиться к силовой игре защиты и значительно сократить число наказаний за нарушения. Такое изменение в судействе должно было сыграть на руку европейцам, которые, как правило, были крупнее и сильнее игроков из Южной Америки и провели последние восемь лет, разрабатывая игровые приемы, направленные на разрушение наших атак. Чтобы это не звучало как очередная теория заговора или же как притворное негодование по поводу того, чем сам не владеешь, замечу, что я не единственный человек, который считает, что в 1966 году с южноамериканскими сборными поступили нечестно. Антонио Раттин, игрок аргентинской команды, выступавший в тот год под десятым номером, спустя десятилетия продолжал называть ЧМ 1966 года «самым изуверским Кубком мира в истории». Брайан Вайнер, английский журналист, написал в 2009 году в газете «Индепендент», что «несколько (бразильских) игроков, но особенно Пеле, пострадали от применения невиданных доселе и вызывающих отвращение мстительнейших приемов персональной опеки на поле».

Вообще-то я никогда не уклонялся от силовой игры. На улицах Бауру мы, бывало, бились до полусмерти! С самого начала своей профессиональной карьеры я, как правило, оказывался самым результативным бомбардиром на поле, и, если начистоту, каждому хотелось сказать, что он остановил Пеле. Оборона соперников избирала меня своей целью и закрепляла одного, а иногда двух или даже трех защитников, которые тенью следовали за мной на протяжении всей игры. Сохранился документальный фильм, в котором показано, как мне делают шейный захват, валят меня на землю, срубают или на полном ходу врезают мне шипами прямо по коленям. Видит бог, мне, бывало, приходилось играть в таких матчах за «Сантос», когда, если бы применялись современные правила судейства, в команде соперника осталось бы на поле лишь пять-шесть игроков, остальные бы получили красные карточки!

Ну, хорошо, такова была манера футбольной игры в те времена. Это была другая, силовая игра, частично потому, что еще не было телевидения. Сегодня повсеместно используются камеры с высоким разрешением, непрерывно следящие за всем, что происходит в любом углу поля. Если судьи пропускают нарушение, и судьи, и игроки знают, что позже они все равно получат за это нагоняй. Их накажут или отстранят от игр задним числом, а возможно даже, что их репутации будет нанесен долговременный ущерб. Тогда же, однако, большинство огрехов на поле могли видеть только мы да Господь Бог. Некоторым защитникам приходилось очень во многом каяться на воскресной исповеди! Я, впрочем, почти никогда не принимал такое обращение на свой счет. В конце концов, выступавшие против меня защитники обычно лишь следовали указаниям своих тренеров, стараясь заработать на пропитание своим семьям. Дондиньо всегда учил меня уважать своих соперников, что, впрочем, не останавливало меня от того, чтобы, защищаясь, время от времени заехать кому-то локтем. Но жаловался я исключительно редко и почти всегда играл чисто – за двадцать лет игры в профессиональный футбол меня ни разу не удаляли с поля за грязную игру или грубое нарушение. Но в спорте все – лишь вопрос степени, и даже самый жесткий игрок не выживет без определенной защиты со стороны должностных лиц, особенно если его или ее основной задачей является забивание голов. Но в 1966 году все выглядело так, будто судьи проглотили свои свистки.

В том первом матче против Болгарии могло показаться, будто мы вновь играем в каком-то темном закоулке в Бауру против банды с ножами и битами, а вокруг нет ни судьи, ни даже встревоженных родителей. Болгары вышли, готовые к насилию. Их защитник, прикрепленный ко мне, всю игру с силой бил меня по ногам и коленям, ставя мне подножки буквально перед носом у рефери. «Эй, амбал! – кричал я болгарскому защитнику. – Это ж нелепо!» Но он, разумеется, ни слова не понимал по-португальски, а мне, к сожалению, не удалось накануне пополнить свой запас слов болгарскими ругательствами. Так что он просто молча супился на меня, а судья, казалось, всегда смотрел в противоположную сторону.

Под конец игры некоторые из нарушений были настолько явными, что у судьи не оставалось другого выбора, как только прописывать штрафные. В первом тайме я забил гол сразу после свободного удара, назначенного в наказание за подобный фол. А Гарринча проделал то же самое во втором тайме. Завершили мы игру с трудно завоеванной победой – со счетом 2:0.

Хотя эта победа совсем не ощущалась. На следующий день в Бразилии в газетный заголовок был вынесен не финальный счет, а то, что «загнанный Пеле, хромая, покидает поле». Теперь всем нашим очередным противникам было точно известно, что им может сойти с рук. Этот матч создал прецедент. К сожалению, это также был последний матч, в котором я играл вместе с Гарринчей.

Безумие, сплошное безумие

Я был весь избит, и все тело мое ныло от боли после матча с Болгарией. Мое правое колено просто убивало меня. Но я продолжал упорно готовиться к следующей игре, твердо решив не пропускать матчи, как это было в 1958 и 1962 годах. Так что, разумеется, я был потрясен, когда один из менеджеров команды сообщил мне, что матч с Венгрией я проведу на скамейке. «Мы хотим, чтобы ты отдохнул, Пеле, – сказал он. – Лучше будет нам поберечь тебя одну игру от всей этой грубости на поле, чтобы потом ты, полностью восстановившись, был готов к действительно важному матчу».

Действительно, важный матч? А как же «Волшебные мадьяры», команда, уничтожившая Бразилию в 1954 году, а также прошедшая в 1962-м в четвертьфинал? Если мы не выиграем матч с ними, потом уже не будет никаких действительно важных матчей!

Я был вне себя. Но, как и прежде, все, что говорилось руководителями сборной, воспринималось как окончательное слово. А я не хотел создавать впечатление, будто считаю себя отличным от других. Я не хотел выглядеть примадонной, поэтому и прикусил язык.

Венгрия разгромила нас со счетом 3:1. Результат потряс мир – это был первый матч мирового чемпионата, проигранный Бразилией с 1954 года в Швейцарии, когда она уступила, также играя против Венгрии. Я наблюдал за происходящим, сидя на скамейке, беспомощный и с разбитым сердцем.

Наше поражение довело руководство бразильской сборной до неистовства. Вновь, как и в 1950-м, все наше высокомерие неожиданно перевернулось вверх дном и превратилось во всепоглощающую панику. Для того чтобы выйти из группового турнира, нам необходимо было победить своего последнего соперника, Португалию, с перевесом в несколько мячей. Менеджеры вернули меня на поле, но Гарринча, Жилмар и Джалма Сантос были отправлены на скамейку. Зато Орландо, входивший в нашу команду в 1958 году, но с тех пор не сыгравший ни в одном матче чемпионата мира, был введен в основной состав. В целом было внесено семь изменений по сравнению с предыдущей игрой. Безумие, однако вновь – вы, вероятно, уже заметили утвердившуюся манеру поведения? – все мы промолчали.

Не успела игра с Португалией начаться, как португальские защитники отправили меня в бессознательное состояние ударом ноги, откровенно целясь в мое больное правое колено. В одном эпизоде защитник сделал мне подножку. В тот момент, когда я уже кувырком летел на землю, он вновь оказался рядом, и от его подставленной ноги я повалился как подкошенный. Весь стадион вскочил, крича и требуя наказания за грязную игру. Д-р Гослинг и Марио Америко – тот же дуэт, лечивший мое колено мокрыми горячими полотенцами в 1958 году в Швеции, – опрометью бросились на поле. Но в этот раз чуда не произошло. У меня в колене произошел разрыв связок.

Д-р Гослинг с Марио Америко вынесли меня с поля, при этом я держался руками за их плечи, а мои ноги повисли в воздухе. Я ступить не мог, опираясь на правое колено. Но правилами чемпионата мира в то время запрещались любые замены по ходу игры, даже если игрок получал травму. Я не хотел, чтобы сборная Бразилии в таком критически важном матче осталась в меньшинстве. Поэтому спустя несколько минут я вновь вышел на поле. Всю оставшуюся игру я прохромал, практически прыгая на одной ноге, оставаясь полностью бесполезным.

Бразилия проиграла опять с тем же счетом 3:1, что лишило нас права участвовать в дальнейшей борьбе за Кубок мира.

Пеле и его первая жена Роземери дос Рейс Шолби

В итоге награду из рук королевы получили не мы, а сами англичане во главе с приложившими героические усилия Бобби Муром и их тренером сэром Альфом Рамзеем. Думаю, триумф Англии был заслуженным и приличествовал родине современного футбола. К сожалению, у меня больше никогда не появлялось возможности сыграть на стадионе «Уэмбли» даже в товарищеском матче. Это упущение остается в числе немногих факторов для искреннего сожаления, которое я когда-либо испытал за всю свою карьеру.

По мере того как я продолжал ковылять по полю во время игры с Португалией, спотыкаясь и хромая как раненый зверь, я становился все злее и злее. Я злился на высокомерие наших тренеров и начальников. Меня мучило то, каким образом бразильская политика вторглась в нашу подготовку. Меня выводило из себя отсутствие защиты со стороны судей. Но больше всего я был разочарован самим собой. Играя за «Сантос», я почти всегда оставался здоровым и полным сил, но оказался серьезно травмирован во всех трех чемпионатах мира, в которых участвовал. Это не могло быть совпадением, думал я. Именно после того матча я созвал репортеров и объявил им свое решение никогда более не участвовать в Кубке мира.

Во время нашего возвращения из Лондона в Бразилию наш рейс задержали на несколько часов. Как это было и со всем остальным в ходе Чемпионата 1966 года, руководители сборной не удосужились дать нам объяснения, почему они рассчитывали, что мы будем просто сидеть и ждать, послушные и беспрекословные. Мы прилетели в Рио далеко за полночь. Тех из нас, кто жил в Сан-Паулу или в его окрестностях, сразу же быстренько пересадили в ожидавший самолет. Лишь спустя какое-то время мы узнали причину задержки: чиновники сборной боялись, что по возвращении нас линчует разъяренная толпа. Их страхи были безосновательны – почти никто не пришел встречать нас. Однако все это лишь укрепило меня в уже сделанном ранее выборе. Чемпионат мира по футболу, похоже, стал чем-то, без чего я определенно смогу жить.

Знакомьтесь, моя невеста

«Слава богу, ты в порядке, Дико! – воскликнула мама, чуть не плача, когда я добрался домой в Сантус. – У меня колени болят, так много я молилась за тебя!»

Матчи Чемпионата мира 1966 года уже можно было посмотреть по телевизору в некоторых частях света, но семья Насименту не желала быть такой же, как остальной мир болельщиков. Ни за что. За те десять лет, что я играл в профессиональный футбол, дона Селесте ни разу не присутствовала лично ни на одном матче и почти не смотрела игры по телевизору. Отец большей частью тоже не мог найти в себе силы, чтобы наблюдать за матчами, думаю, это занятие по разным причинам для них обоих представляло слишком большое эмоциональное потрясение. Почти каждый раз, когда я участвовал в матче, с самозабвением самого усердного пилигрима мама отправлялась в церковь и проводила там все время, пока длилась игра, в молитве о том, чтобы я не пострадал, как Дондиньо. За эти годы, я думаю, она испытала больше страданий от боли в коленях, чем я! Мама с папой не были единственными, кто так сильно переживал из-за меня. В общем-то все дома, похоже, поддерживали мое решение уйти из мирового футбола, включая нового члена нашей семьи – Розмари Шолби, мою невесту.

Я встретил Розе за много лет до этого – на самом деле сразу после Чемпионата мира 1958 года. «Сантос» играл против «Коринтианс», одного из наших крупнейших соперников. В бразильских командах принято в ночь перед игрой помещать своих игроков в некий карантин – по-португальски это слово звучит как concentração, что дословно означает «концентрация», – цель которого заключается в том, чтобы изолировать игроков от всего, что отвлекает, в том числе и от представительниц прекрасного пола. Но легче сказать, чем сделать, особенно когда дело касается бразильских футболистов, и в ту ночь наша группа устроила побег из тюрьмы. Мы прокрались в гимнастический зал клуба «Сантос», чтобы посмотреть баскетбольный матч местной женской команды. Несколько баскетболисток подошли пообщаться с нами, и я был удивлен, когда одна из них уселась прямо рядом со мной.

– Привет, – сказала она. – Ты Пеле, да?

– Точно, – ответил я, радуясь, что она узнала меня.

– Завтра не бейте «коринфян» слишком сильно.

И, быстро улыбнувшись, она отошла к скамейке своей команды.

Этот коротенький диалог просто сразил меня. У нее были великолепные, растекающиеся волной волосы каштанового цвета, и – это интриговало больше всего – похоже, в ней было столько уверенности и самообладания, сколько я во всем Сантусе никогда не видел. На следующий день, когда начался наш матч, я поймал себя на том, что высматриваю на трибунах эту девушку, тогда как я должен был все внимание уделить игре на поле. Не помню, выиграли мы или нет, но день все равно завершился разочарованием: Розе не пришла. Спустя несколько дней я шел по улице Сантуса и заметил ту же группу баскетболисток. Сердце мое екнуло. Розе среди них не было, но девушки, разумеется, все время хихикая, все же сообщили мне, как ее зовут, назвали магазин грампластинок, в котором она работала, и ее возраст – четырнадцать лет. Совсем маленькая, но и мне самому было тогда всего семнадцать, так что это не выглядело препятствием. Надев свою единственную, хорошо выглаженную рубашку и приличную пару брюк, я отправился в музыкальный магазин такой небрежной походкой, какую только может изобразить подросток.

– Ну, здравствуй – вот, опять встречаемся, – сказал я.

– Привет.

– Помнишь меня?

Она кивнула, улыбаясь, кажется, застенчивее, чем в первый раз.

– Скажи, – спросил я, – почему ты хотела, чтобы выиграли «коринфяне», если ты сама из Сантуса?

– Потому что я болею за «Коринтианс», – ответила она, – хотя не очень люблю футбол.

Не очень люблю футбол. Вы подумали, что после таких слов меня быстрее, чем кого-либо другого, ветром сдует из того магазина? Однако случилось прямо противоположное. Я совсем потерял голову. В тот момент, сразу после моих приключений в Швеции, Розе, похоже, оказалась единственным человеком на всей планете, который не был впечатлен тем, что я сделал на футбольном поле. Она явно проявляла интерес к Эдсону, а не к Пеле. Прошли годы, и я влюбился в Розе. Независимо от того, сколько тысяч миль разделяли нас, когда я уезжал, независимо от того, побеждали мы или проигрывали, я возвращался назад, туда, где она была дома со своими родителями в Сантусе – это как скала, которая никогда не меняется. Ухаживание оказалось затяжным делом, выдержанным в традиционной манере. Розе настояла, чтобы я немедленно встретился с ее родителями, и они выразили пожелание сохранить все, по возможности, в тайне. Это было трудно сделать – Сантус был небольшим городком, а я был тем, кем я был. Но Розе никогда не ходила на мои матчи, что вообще-то вряд ли было жертвой с ее стороны. Мы ходили с Розе в кино, но ее тетя сопровождала нас. Они обе шли первыми в кинотеатр. Когда в зале гас свет, я тихонько проскальзывал и садился рядом с Розе. Наши старания окупились – никто никогда не замечал, что они сидели в одном кинотеатре с Пеле.

Розе отказывалась выйти за меня замуж довольно долгое время – говорила, что еще слишком молода. Но за несколько месяцев перед Кубком мира 1966 года она, наконец, сдалась. К этому моменту мы встречались более семи лет. Я уже был двукратным чемпионом мира, выступая за сборную Бразилии, «Сантос» завоевал несколько чемпионских титулов, я начал зарабатывать настоящие деньги… а ей это было просто все равно. Она по-прежнему не любила футбол и по-прежнему не хотела внимания общественности. О нашей помолвке, в конечном счете, разумеется, узнали, и пошли всевозможные пересуды о том, где состоится свадьба «короля футбола». Некоторые даже предлагали стадион «Маракана» в Рио! В одном газетном сообщении говорилось, что церемонию бракосочетания совершит сам папа римский. Но согласно правилам и в соответствии с пожеланиями Розе, наша свадьба состоялась в доме, который я купил в Сантусе для своих родителей. Церемония была простой, возглавлялась местным священником, и на ней присутствовали наши семьи и лишь несколько наших друзей. Но даже когда мы попытались все обставить по-простому, этого не получилось. На улице собрались толпы корреспондентов, щелкавших фотоаппаратами. Тем не менее я вышел из дома, улыбнулся и помахал всем. Это, как я всегда и говорил Розе, было нашей жизнью. И принесла она нам больше добра, чем чего-либо еще.

Теперь я – кофе?

Первое предложение поступило от «Тетра Пак», шведской компании, производящей упаковку. На протяжении всех лет, прошедших после Чемпионата мира 1958 года, я сохранил в своем сердце любовь к Швеции, и я всегда ощущал самый теплый прием, когда «Сантос» или бразильская сборная принимали участие в товарищеских матчах в шведских городах. И все же я был несколько удивлен, когда где-то в 1961-м руководство клуба «Сантос» пришло ко мне с сообщением о том, что «Тетра Пак» хочет, чтобы я «подтверждал качество» их продукции.

Я сразу же позвонил Дондиньо.

– Что думаешь, пап?

– Не понимаю, – отвечал он, и озабоченность звучала в его голосе. – Ты и так уже получаешь зарплату.

– Да, но это будет дополнением к ней, – пояснил я.

– И чего они хотят, чтобы ты делал?

– Они будут платить мне за то, чтобы я говорил, что мне нравится их продукция.

Дондиньо был ошарашен. «Не понимаю, – проговорил он. – Ты спортсмен, а не актер. Они что, действительно собираются платить тебе за это?»

Вообще-то и я не находил в этом особого смысла. По крайней мере, сообразил не сразу. Американские спортсмены занимались «одобрением» товаров еще со времен Бейба Рута, если не раньше, но в Бразилии, как и в большинстве стран мира, эта концепция пока была в новинку. Именно яркие воспоминания о том первом чемпионате мира сделали это возможным. Думаю, людям хотелось ощутить свою причастность к чемпионству, и покупка ими товаров, которые мне нравились, была своеобразным способом достичь этого. Я также получил благословение маминой улыбкой. Честное слово, это было не менее важно.

И все же у меня оставались некоторые сомнения. Я переживал, что, если что-то из того, что я одобрил, окажется не очень хорошим, люди разочаруются лично во мне. Так на самом деле и происходило в самом начале – пару раз ко мне в Сантусе подходили люди на улице и жаловались, что тот или иной продукт оказался не совсем качественным. Я всегда рассыпался в извинениях и старался уладить вопрос с компанией.

Несмотря на все опасения, мы приняли предложение «Тетра Пак». Оно оказалось одним из лучших и самых длительных форм сотрудничества из всех, которые я когда-либо имел. Это предложение словно открыло шлюзы: за одну ночь ко мне поступило столько предложений от других компаний, как бразильских, так и зарубежных, что я просто не знал, что мне с ними всеми делать. Наконец, пришлось нанять людей только для того, чтобы было кому заниматься рекламными и прочими деловыми предложениями. Одним из моих помощников стал мой брат Зока, игравший несколько лет в резервной команде «Сантоса», прежде чем решить, что футбол все же не его конек. Он всегда опережал меня в учебе, пошел в юридическую школу и стал одним из моих самых надежных советников.

С годами мое имя и лицо появлялось в аптеках, на автозаправках, в рекламных роликах газированных напитков и на новых жилых домах. Я рекламировал сладости, одежду и даже – вы не поверите! – крупный рогатый скот. Некоторые из моих самых энергичных промоакций были связаны с Бразильской ассоциацией производителей кофе. Бразилия была и остается крупнейшим производителем кофе в мире, но бразильский кофе никогда не выходил на зарубежный рынок как высококачественный продукт. К 1960-м годам наши соседи принялись разворачивать собственные остроумные и броские кампании, и Бразилия ощутила необходимость что-то противопоставить этому вызову. Поэтому, когда «Сантос» играл в Европе или Соединенных Штатах, я выбегал на поле, неся на спине огромный мешок бразильского кофе. Стандартный вес мешков с кофе был около 132 фунтов (60 килограммов), я же в те годы весил, возможно, 140 фунтов – и это в мокрой экипировке! Но чего уж там, все, что угодно, ради своей страны, думаю, как-то так. У Колумбии был Хуан Вальдес, а у Бразилии – Пеле.

Одной из причин такого обилия появившихся у нас возможностей стало то, что компании начали заниматься продвижением своего бизнеса во всем мире так, как они никогда до этого не делали. Весьма характерный пример – «Тетра Пак», шведская компания, стремящаяся получить прибыль от продаж в Бразилии и на других «формирующихся» рынках. Еще несколько лет тому назад это казалось немыслимым, однако улучшение системы коммуникаций и устранение всевозможных барьеров способствовали превращению бизнеса в действительно глобальную инфраструктуру. В 1960-х мы даже провели кампанию по продвижению газированных напитков в Чехословакии – стране, находившейся за «железным занавесом», укрытой щитом от «злого» капитализма. Поскольку мои лицо и имя были настолько узнаваемы, а сам я, пока это явление набирало силу, успел повзрослеть, компании стали часто использовать меня в качестве острого ножа, с помощью которого они пытались открыть для себя новые рынки. Некоторые говорят, что в каком-то смысле я стал первой современной общемировой иконой. На мой взгляд, это звучит немного хвастливо – я предпочитаю верить, что мне повезло выиграть благодаря многим глобальным тенденциям и совпадениям. Родись я на двадцать или даже десять лет раньше, я все равно стал бы хорошим футболистом, но моя история выглядела бы иначе. Полагаю, я появился на свет действительно в нужном месте и в нужное время.

Забавно оглянуться назад на некоторые из рекламных объявлений с моим участием. Мы создали «Кофе Пеле», который по-прежнему продается и даже сегодня довольно популярен в некоторых странах. В одном телевизионном рекламном ролике появляется весьма элегантная дама, сидящая в салоне реактивного лайнера, – пик гламура конца 1960-х, хотите – верьте, хотите – нет, которая обращается к стюардессе:

– Что это за кофе?

– Это «Кофе Пеле», – отвечает стюардесса.

– О, он восхитителен!

После чего камера быстро дает крупным планом мое изображение. Через плечо я посылаю ей свою лучшую непринужденную улыбку, держа в руке чашечку дымящегося кофе. «Já viu, né?» – произношу я брутальным голосом, что в вольном переводе можно передать как: «Значит, я тебе понравился?»

Просто невозможно удержаться от смеха, глядя на все это сегодня! Однако эти примеры рекламных изысков наглядно демонстрируют, как долго я живу и как сильно изменился мир. Эта реклама не имела особого смысла в 1960-м и, разумеется, не имеет его и в 2014-м. А вот где-то в промежутке между этими датами – да, имела. Сегодня, в наше более циничное время, многие рекламные компании полагаются на юмор и иронию в продвижении своих брендов. В этом всегда, если честно, скрывался вызов. Говорите обо мне, что хотите, но я всегда был откровенным малым.

Поступало много предложений, от которых я отказывался. Многие годы бразильские компании пытались уговорить меня рекламировать нечто под названием «Пеле Пинга», на неприличном жаргоне – кашаса, бразильский крепкий алкогольный напиток из сока сахарного тростника, составная часть кайпириньи и других алкогольных коктейлей. Хотели также производить сигареты «Пеле». Я отверг такие предложения, главным образом потому, что я спортсмен и не употребляю алкоголь и не курю. Я считал, что должен оберегать таланты, данные мне Богом.

Я всегда ценил замечательных людей, с которыми познакомился, работая со спонсорами, и был благодарен фирмам, поверившим в меня. Но также я осознавал, что каждая заключенная мною сделка все шире раскрывала меня для общественности, а это, в свою очередь, подтачивало приватный характер нашей семейной жизни. Спонсорство и сделки также означали, что я был вынужден уделять немного меньше времени своей настоящей любви – футболу. Но от некоторых предложений отказаться было сложно, особенно человеку, рожденному в таком мире, в каком родился я. История моей семьи показала, что карьера футболиста может прерваться в любой момент; я полагал, что важно успеть заработать то, что можно, пока я еще могу зарабатывать, успеть кое-что сделать, например, купить родителям приличный новый дом в Сантусе, что никогда не стало бы возможным без денег от спонсоров – в конце 1960-х я даже не был самым высокооплачиваемым игроком в команде «Сантос».

В итоге я рассудил так: все, что мне требовалось сделать, это передать мои дела по ведению бизнеса своим друзьям и коллегам, а они позаботятся о том, чтобы правильно использовать личность Пеле. Таким образом, я мог бы сосредоточиться в первую очередь на футболе и не беспокоиться о деньгах. Так мною был извлечен еще один болезненный урок, который дорого мне обошелся.

Боже, храни королеву

Мало-помалу раны, полученные в 1966 году, начали заживать. Через два года после Ливерпуля мне наконец удалось обрести душевный покой, когда исполнилось одно из моих самых заветных и, как я думал, несбыточных желаний: я был удостоен чести встретиться с королевой Елизаветой. Я всегда восхищался ее изяществом, достоинством, с которым она держалась, и ее теплой улыбкой. Королева совершала турне по Южной Америке и очень любезно дала знать о своем желании встретиться со мной после того, как она посетила матч двух звездных команд из Сан-Паулу и Рио на стадионе «Маракана».

Перед нашей встречей меня навестила пара высокомерных чиновников из протокольной службы Итамарати – министерства иностранных дел Бразилии. Они были явно обеспокоены тем, что знаменитый футболист выкажет себя туземцем в присутствии Ее Величества и совершит какую-нибудь ужасную оплошность. Мне были даны конкретные инструкции: как кланяться, как слушать с уважением, как не перебивать, как прямо вставать, как оказывать почтение – в целом как выжать последнюю каплю человечности из нашей предстоящей встречи.

На поле Пеле умел все, но главным качеством футболист всегда считал скоростной дриблинг

Когда я вышел на поле перед началом матча, на «Маракане» появился огромный марширующий оркестр, который исполнил гимн «Боже, храни королеву». Мне стало казаться, что, возможно, все те формальности, о которых говорили мои тьюторы, на самом деле не плод их воображения. Но когда матч закончился и меня провели в более спокойное, обособленное помещение, чтобы встретиться с королевой Елизаветой, все мои опасения рассеялись. Она вошла в комнату с огромной улыбкой, внося с собой атмосферу полного отсутствия формальности. «Господин Пеле! – восторженно воскликнула она. – Приятно с вами познакомиться!»

Мой английский на тот момент был все еще ужасен, но я заранее тщательно потренировался, чтобы произнести несколько ключевых фраз. «Большое спасибо, Ваше Величество!» – ответил я.

Моя попытка вызвала негромкий смех и явное удовлетворение на лицах всех стоящих вокруг – даже у парня из министерства иностранных дел. С этого момента мы полагались на переводчиков, но наш разговор оставался очень спокойным и приятным. Я рассказал, как мне понравилось пребывание в Великобритании, а она – о том, каким большим поклонником моей игры стал принц Филипп. На самом деле сама королева оказалась куда б́льшим фанатом футбола, чем я ожидал, она выразила сожаление по поводу того, что Бразилия не смогла добиться большего на Кубке 1966 года, хотя подчеркнула, что, разумеется, очень гордится английской сборной. К концу нашего разговора я был совершенно очарован и чувствовал, будто мы были знакомы целую вечность.

Думаю, тогда я в последний раз позволил кому-то дать мне инструкции, как с кем-то общаться. Это был полезный урок: люди везде одинаковы, и нам надо избегать нагромождения препятствий там, где их не должно быть. В самом деле, единственное возможное нарушение протокола в тот день в Рио случилось тогда, когда один член британской делегации, возможно, дипломат, подсел ко мне украдкой и на ломаном португальском спросил едва слышно, уголком рта: «Итак, Пеле… это действительно правда, что вы не собираетесь играть в 1970-м?»

Всегда в бегах

Тем временем в большом мире, за пределами рамок, в которых действуют комиссары, следящие за соблюдением правил протокола матчей, общая картина становилась все более безумной. Почти на протяжении всех 1960-х «Сантос» оценивался многими как лучшая в мире клубная команда. Мир жаждал видеть наш стиль игры – бесшабашный, дерзкий и полный импровизаций. Мы так часто бывали на выездных матчах и получали столько радости в ходе игр, что одна американская газета прозвала нас футбольной командой «Гарлемских путешественников» – по аналогии с прикольной баскетбольной командой «Гарлем Глоубтроттерс». Энергия и страсть, пробуждаемые футболом, – уже одного этого самого по себе было достаточно для того, чтобы сделать нашу жизнь интересной. Но то был молодой мир, мятежный и анархичный, и безумство, которое постоянно охватывало нас – возбуждавшее, делавшее нас более привлекательными, а подчас и несколько пугавшее, – сегодня кажется мне почти немыслимым.

Однажды утром в Каракасе, Венесуэла, взлетно-посадочная полоса оказалась заполнена такой толпой болельщиков «Сантоса», что нам пришлось просидеть целых четыре часа в самолете, прежде чем полиция смогла расчистить для нас выход. Во время перелета в Египет у нас была стыковка в Бейруте, где огромная толпа штурмовала аэропорт, угрожая похитить меня, если мы не согласимся сыграть матч с ливанской командой. (Мы вежливо отказались, при поддержке ливанской полиции, и вылетели, как и планировалось, в Каир.) В Милане, Италия, многотысячная толпа прослышала, что я отправился по магазинам, и попыталась заарканить меня, чтобы получить мои автографы. В ожидании машины, посланной моей командой, чтобы вызволить меня, я прятался за каменной колонной. Когда машина пришла, я бросился к ней со всех ног, быстрее, чем когда-либо бегал по футбольному полю!

Но даже само поле уже не могло обеспечить достаточную безопасность. В 1962 году мы играли в финале Кубка Либертадорес – латиноамериканского чемпионата, на котором «Сантос» никогда не побеждал. Нашим соперником был «Пеньяроль», знаменитая команда из Уругвая, что заставляло наши сердца биться еще сильнее. После обычной серии матчей, сыгранных «на чужом поле» и «в гостях» и закончившихся вничью, мы, поставив все на карту, собирались играть финальный матч на стадионе «Монументаль» в Буэнос-Айресе, Аргентина. Когда мы, играя напористо и раскрепощенно, победили со счетом 3:0, – причем два мяча забил я, – толпа бросилась штурмовать поле. В погоне за сувенирами болельщики буквально сорвали с меня всю одежду! На следующий день одна бразильская газета вышла под заголовком: Стриптиз черного короля футбола.

Это может показаться странным, но подобные инциденты редко кого пугали, особенно в Латинской Америке – в те годы некоторый бедлам считался просто частью местного колорита, местных реалий, как дождь, или солнцепек, или смог. С каждым проявлением неуемного духа нашей команды легенда о «Сантосе» обрастала новыми подробностями. Среди нас было много великолепных игроков, включая Зито, Пепе, Коутиньо и многих других. В период между 1958 и 1973 годами «Сантос» завоевал два Кубка Либертадорес, победил в шести чемпионатах бразильской лиги, первый дивизион, и вышел победителем в десяти чемпионатах штата Сан-Паулу. Наши успехи и стиль нашей игры привели к тому, что желание увидеть игру «Сантоса» стало ненасытным. В начале года мы выезжали в другие страны Латинской Америки, например в Аргентину, которая в то время была намного богаче Бразилии и могла позволить себе выплачивать крупные вознаграждения. С июня по август для «Сантоса» наступал период больших зарплат – с наступлением летнего сезона в Северном полушарии мы отправлялись в поездку по Европе. За один выезд мы, бывало, успевали сыграть в двадцати – двадцати пяти, а иногда и в тридцати матчах.

Мы играли везде: в таких мировых столицах, как Париж и Нью-Йорк, и в менее посещаемых туристами местах – Канзас-Сити в штате Миссури, Александрия в Египте и Турин в Италии. В Республике Берег Слоновой Кости (Кот-д’Ивуар), в Африке, вдоль дороги из аэропорта до центра города выстроилось пятнадцать тысяч человек, когда я прилетел сыграть в матче в их столице, Абиджане. Как-то раз я ехал в открытой машине по Елисейским Полям в Париже, спеша на матч с командой Франции. В этот момент на стадионе появилась французская кинозвезда Бриджит Бардо, одетая в цвета французского триколора: красные сапожки, белые мини-шорты и облегающий голубой свитер. Все на стадионе моментально забыли обо мне и об игре и на протяжении почти всего матча глазели только на нее. Французская команда выиграла. После матча Бардо вручила французскому капитану кубок и наградила его поцелуем – он настолько ошалел, что после церемонии, как сообщили потом в газетах, ушел, забыв кубок! Бриджит собралась было и меня поцеловать, но я уклонился, полагая, что Розе все равно будут безразличны фотографии этого действа, появись они хоть на всех страницах спортивных изданий в Бразилии.

Внимание фанатов было и лестным, и беспощадным. Как-то во время перелета из Мехико в Нью-Йорк я просто откинулся в кресле назад и заснул. Это мне всегда удавалось сделать – закрыть глаза и вздремнуть, даже если весь мир вокруг меня рушился. Пока я спал, пассажиры начали выстраиваться в очередь к головному салону в ожидании получить мой автограф. (Это было в 1960-е годы, когда еще можно было встать со своего места и ходить по самолету, не вызывая при этом паники.) К счастью, никто меня не разбудил. Когда наш самолет пошел на посадку в Нью-Йорке, раздалось пение. Пассажиры затянули хором серенаду по-испански: «Despierta, Pele, despiertaaaaaa!» – «Просыпайся, Пеле, просыпааааааайся уже!» Это пение потихоньку пробудило меня ото сна. Когда я проморгался, то увидел сидящего рядом со мной человека – Орландо Дуарте. Мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что происходит.

«Боже мой, – наконец проговорил я, обращаясь к Орландо. – Мне показалось, что я умер!» Мы оба рассмеялись. После приземления я раздал автографы всем желающим.

Я всегда старался сделать из игры хорошее шоу, потому что знал – я был той причиной, по которой люди приходили на наши матчи. «Сантос» иногда получал по сто тысяч долларов за игры, в которых я участвовал, и всего по тридцать тысяч за матчи, в которых я не играл. Я ценил то, что люди тратят свои с трудом заработанные деньги на то, чтобы увидеть меня. В общей сложности я забил 127 голов в 1959 и 110 в 1961 году – такое количество мячей и в то время казалось не вполне реальным, а сегодня это что-то совсем немыслимое. Помимо забивания голов я также пытался удовлетворить особые просьбы, поступавшие как от моей команды, так и от принимавших нас хозяев, и некоторые из таких просьб были весьма странными. Пару раз, особенно в странах, где появление чернокожих было редким событием, организаторы просили меня или Коутиньо надеть на руку белую повязку, поскольку болельщики иначе не могли отличить одного из нас от другого. Полагаю, подобные просьбы в современных условиях могут показаться несколько оскорбительными, но тогда я получал слишком много удовольствия от процесса, чтобы зацикливаться на подобном.

Даже небольшие «кризисы», время от времени случавшиеся у нас, почти всегда хорошо заканчивались. В июле 1968 года мы проводили матч в Колумбии, когда я с нашими футболистами затеял спор с арбитром, Гильермо «Чато» Веласкесом, потому что мы считали, что он должен был отменить забитый нам гол. Один из моих товарищей по команде, Лима, отправился к нему опротестовывать его решение. Арбитр, крупный малый – вообще-то бывший боксер, – набычившись, уставился на Лиму, глаза в глаза, а затем удалил его с поля.

Я был возмущен, потому подошел к нему и продолжил спор, после чего Чато моментально удалил с поля и меня. Возможно, я и вправду заслуживал удаления. Но когда я покидал поле, толпа колумбийских болельщиков пришла в полное неистовство. Люди стали швырять с трибун подушки, бумагу и мусор на поле, в судью и друг в друга. «Пеле! Пеле!» – кричали они. Полицейские повскакивали со своих скамеек и бросились на защиту Чато.

Я убежал в раздевалку под трибунами, но доносившийся шум толпы и там был оглушителен. Слышались топанье, взрывы петард и пронзительный рев. Все это очень походило на начало Третьей мировой войны.

Я уже начал снимать бутсы, когда в раздевалку вбежал запыхавшийся директор «Сантоса».

– Ты возвращаешься в игру, – проговорил он.

– Что? – переспросил я, не веря своим ушам. – Вы с ума сошли? Меня удалили.

– Нет, нет, – отвечал он, мотая головой. – Удален судья, а ты возвращаешься в игру.

Я поверить не мог в это, однако директор на самом деле говорил правду!

Когда разбушевался весь стадион, власти решили, что только мое возвращение в игру поможет избежать полномасштабного бунта. Так что я вновь натянул бутсы и выбежал на поле, на котором и следа Чато не осталось.

Это происшествие выглядело довольно смешным, тем не менее оно оставило после себя ощущение неправильности происходящего. Чато был арбитром, и он принял решение удалить меня с поля. К его решению должны были отнестись с уважением. В течение многих лет после этого я каждый раз нехорошо себя чувствовал, вспоминая то, что произошло в тот день. К счастью, в конце концов, мне удалось немного загладить вину. Улаживание наших отношений началось с того момента, когда я в Бразилии повстречался с Чато в гостинице. Мы обнялись и обменялись контактной информацией. Когда уже ближе к концу моей футбольной карьеры я играл в Нью-Йорке, я отправил ему с семьей билеты на один из наших матчей. И, наконец, в Майами, во время одной из моих прощальных игр, журналисты предложили нам «воссоздать» сцену удаления. Чато вытащил красную карточку, чтобы еще раз отправить меня с поля. Я же выхватил у него эту карточку и продолжил игру в точности, как тогда в Колумбии! Все мы от души посмеялись, особенно Чато. То, что могло стать обидой на всю жизнь, закончилось дружбой. Это еще одна замечательная сторона футбола – в большинстве случаев все остаются довольными.

Профессор Маццея

Каким бы все это ни казалось веселым, однако кое-чего в моей жизни все же не хватало. И люди постоянно напоминали мне об этом снова и снова.

«Не скучаешь по игре за свою страну? – спрашивали они. – Хочешь, чтобы 1966 год остался у нас в памяти, как последний год, когда мы видели тебя в форме бразильской сборной?» Болельщики, руководители клуба «Сантос», простые бразильцы на улице, журналисты, другие футболисты – у всех один и тот же вопрос, на который у меня ни одного убедительного ответа. Да, конечно, я, бывало, говорил что-то о том, что уже играл в трех чемпионатах мира и был травмирован в каждом из них, что арбитры не защищали меня, ну и тому подобное. Но все это звучало как-то не так, будто я играл какую-то иную роль – Пеле такого бы не сказал.

За несколько лет до этого, в 1964 году, в «Сантос» пришел новый технический директор – профессор Жулио Маццеи. Очень быстро он занял место одного из самых важных людей в моей жизни. Чрезвычайно образованный человек, учившийся в Соединенных Штатах, профессор Маццеи в основном занимался всеми сторонами физической подготовки команды. Помимо проведения тренировок он также консультировал нас, помогая всем игрокам освоить правила поведения в гостиницах, аэропортах и в других местах, которые мы посещали во время выездов. Он стал своеобразным мостом, по которому в 1960 и 1970-е годы мы из мира любительского спорта перенеслись в тот, где ощущалось растущее влияние профессионального спорта. Он помог всем нам, мальчишкам, встать на путь взросления. С годами мы стали видеть в профессоре Маццеи постоянный источник стабильности и перспективы; часто он оказывался единственным, кто мог, находясь на расстоянии, хорошо разглядеть тех людей, которые встречались в моей сумасшедшей жизни, и те события, которые имели в ней место, и я безмерно доверял ему. Он заменил мне старшего брата, которого у меня никогда не было.

«Королем футбола» окрестили Пеле французские журналисты команды «Сантос» по всей стране

Еще одной особенностью профессора Маццеи, которая мне нравилась, было то, что ему удавалось поговорить со мной так, как никому другому. Он никогда не принуждал и всегда был доброжелателен. Однако, пытаясь подтолкнуть меня в правильном направлении, он оставался исключительно честен. Наблюдая за тем, как я тренировался и отрабатывал упражнения на поле, он повторял:

«Ну, Пеле, смотришься ты хорошо. Ты готов к тому, чтобы выиграть третий кубок для Бразилии!»

Я в ответ просто улыбался и что-то бормотал себе под нос.

«Чем оправдаешься, когда наступит 1970 год, а ты будешь продолжать сидеть дома? – вопрошал он, смеясь. – Что ты собираешься сказать своей семье?»

«Они-то как раз и хотели, чтобы я ушел! – протестовал я. – Мой ответ все тот же – нет, профессор!»

Профессор Маццеи вскидывал руки в притворном отчаянии и уходил.

Что же происходило со мной на самом деле?

Приближаясь к тридцати, я, полагаю, в каких-то ситуациях стал походить на довольно упрямого парня. В течение почти целого десятилетия я оставался в центре внимания, и к тому времени уже не раз обжегся в футболе, бизнесе и в личной жизни. На горьком опыте я познал, что, когда речь шла о моей карьере, важно было чаще говорить «нет», чем «да». Сказав однажды «нет», я уже редко передумывал. Был ли это лучший способ прожить жизнь? Нет, но это помогало защититься. Это приносило мне немного покоя. По правде говоря, я сильно тосковал по игре в бразильской сборной. Но я также верил, что, прежде чем я смогу вернуться, что-то должно кардинально измениться.

Это что-то было во мне.

Первый чемпионат мира, проходивший в Швеции, несомненно, был волшебной поездкой. Мой имидж феномена-подростка, достигшего только благодаря таланту таких высот в футболе, до которых мало кому удавалось подняться, продолжал выдерживать испытание временем. Я по-прежнему преуспевал, являясь просто парнем, которому нравился футбол и который любил забивать голы. Но в последние годы все чаще говорили о том, что, несмотря на свои способности на поле, я вел одинокий, даже отчужденный, замкнутый образ жизни. К примеру, после того как нас вышибли из Кубка мира 1966 года в Англии, лондонская «Санди таймс» написала, что вид покидающего поле травмированного Пеле усиливает его образ «печального миллионера… замкнутого, устранившегося от мира человека, запертого в скорлупе, защищающей его от всесокрушающего бремени славы».

В основном эту и подобную чушь журналисты придумывали для того, чтобы спровоцировать полемику и поднять спрос на газеты. В начале 1960-х в прессе поползли слухи, будто мы с Гарринчей не ладим. Большей частью они основывались на предположении, что мы поссорились из-за женщины – Эльзы Соареш, известной бразильской исполнительницы самбы.

Правда же была на самом деле довольно забавной. После того как я повредил себе пах на Чемпионате мира 1962 года, я прошел все виды реабилитации в отчаянной попытке вернуться на поле. Как-то днем, еще находясь в Чили, я полуголым восседал на тренировочном столе, когда в нашу раздевалку вошла Эльза – кого угодно можно было ожидать, но только не ее. Выглядела она как всегда великолепно – знойная, уверенно держащаяся, полная жизни. Понятия не имею, однако, как ей удалось пройти в раздевалку спортсменов! Я в удивлении схватил полотенце, прикрылся и начал непринужденно болтать с ней. Вскоре в комнату вошел Гарринча и присоединился к нам. Я видел, что он околдован, даже когда она ушла, он все еще, казалось, был как в тумане.

– Ну, Пеле, – тихо произнес он. – Чувааак, эта девица Эльза действительно клёвая.

– Угу, – согласился я.

– Слушай, да она просто чудо. Ну и ну! Что за девчонка!

Я продолжал молча сидеть, и улыбка расползалась по моему лицу.

– Чувак, если б… – Гарринча оборвал себя на полуслове, а затем продолжил: – Да-а, как жаль, что я женат!

В итоге это его не остановило. Гарринча и Эльза начали встречаться во время того самого Кубка мира, на котором Гарринча продемонстрировал одно из лучших индивидуальных выступлений в истории футбола, что привело нас к участию в Чемпионате 1962 года, в то время как все усилия медиков, направленные на то, чтобы вернуть меня на поле, оказались безуспешными. Гарринча в итоге оставил жену ради того, чтобы быть с Эльзой, на которой он впоследствии женился. Эта история породила шепоток, будто он «украл» ее у меня, за что я его возненавидел. Разумеется, в этом не было ни капли правды! На самом деле я любил Гарринчу. Любил его игривый дух. Любил за то, что, даже после того, как он дважды завоевал звание чемпиона мира, он остался тем же, все так же продолжал бегать по автобусу бразильской сборной, обрызгивая ребят ледяной водой, чтобы разбудить их. Я всегда был ему благодарен за то, что он подбежал ко мне и оказал помощь, когда я потерял сознание во время матча в Швеции. Объединяло нас и то, что обоих – двух деревенских парней, провинциалов – недооценивали из-за нашего скромного происхождения и в 1958 году с особым пристрастием обследовали спортивные врачи. После полученной мной в 1962 году травмы Гарринча сразу стал настойчиво убеждать меня в том, что я в кратчайшие сроки смогу вернуться на поле. «Ты же не собираешься бросить меня?» – добродушно вопрошал он, обращаясь ко мне. Он также сказал, что, если все попытки вылечить меня окажутся неудачными, он предложит врачам сборной отправить меня в его родной город Пау-Гранде к целительнице – уж она-то точно поставит меня на ноги.

Я хорошо ладил с Гарринчей, как, в общем-то, и все остальные. С возрастом я, однако, стал понимать, что «ладить» не всегда достаточно. Я был все так же обходителен и упорно работал. Всегда отдавал все свои силы, выходя на поле. Но первая глава моей жизни, в которой мне было достаточно забить максимум голов, и никакой другой более важной задачи я для себя не видел, явно подошла к концу.

Глубоко в душе я чувствовал, что мне надо взрослеть. В конце концов, я уже не был тем мальчишкой, который вышел на поле в Швеции, и даже тем двадцатиоднолетним парнем, игравшим в Кубке мира 1962 года в Чили. Теперь я был мужчиной. К началу Кубка 1970-го мне исполнится двадцать девять – я буду лишь на год моложе Диди, когда он стал в Швеции лидером нашей молодой команды благодаря своей зрелости и умению вносить в игру стабилизирующее начало. Думаю, в жизни каждого человека наступает момент, когда он осознает, что надо жить для других, а не только ради себя. Ко мне это понимание не пришло в одночасье, но главное – оно не пришло в силу чего-либо, что случилось на футбольном поле. Скорее всего, толчком послужило рождение в 1967 году моего первого ребенка – Келли-Кристины. По мере того как она росла и становилась все больше похожа на маленького человечка, менялся мой взгляд на всех, включая моих товарищей по команде. Я стал получать глубокое удовлетворение от стремления заботиться о других, помогать людям. Я понял – раз Эдсон был способен на это, то и Пеле сможет.

Между тем я вновь ощущал, что мир вокруг быстро меняется. Когда мы ездили в Швецию в 1958 году, Бразилия для всех была сюрпризом. Людям практически ничего не было известно ни о нашей стране, ни о нашей команде. Телевидение было редкостью, и существовало немного киносъемок нашей игры, которые соперники могли бы использовать для того, чтобы изучить наши сильные и слабые стороны. Так продолжалось вплоть до середины 1960-х годов. В самом деле, несколько моих наиболее запоминающихся голов в моей карьере никогда не были засняты кинооператорами или показаны по телевидению. Примером служит так называемый «гол де плака» – «гол, увековеченный в бронзе», – который я забил, выступая за «Сантос» на «Маракане» в 1961 году. Поскольку засвидетельствовать мой проход к воротам на пленку возможности не было, руководство команды пожелало оставить память о нем иным образом: у входа на стадион была установлена мемориальная доска, на которой выгравировано, как я обхожу всех защитников и забиваю мяч. Однако то, что произошло на самом деле, сохранилось лишь в памяти болельщиков, бывших на стадионе в тот день.

Звучит просто, но то, как наша команда выступала и как готовилась к выступлениям, на самом деле имело много последствий. Это касалось даже нашего стиля игры: поскольку наши выступления фактически никак не фиксировались, мы были вольны играть как группа талантливых футболистов-индивидуалов, нежели как настоящая команда. Нам не нужна была какая-то сложная стратегия – мы могли просто полагаться на свои инстинкты и получать удовольствие от игры. Бразилии это удавалось особенно хорошо, собственно, в этом и кроется разгадка того, почему нам сопутствовал успех. Теперь же, хотя и десятка лет еще не прошло после чемпионата в Швеции, телевидение распространилось в огромных масштабах и стало постепенно раздвигать занавес, открывая взору все, что было в мире, включая футбол. Мы уже на ЧМ 1966 года в Англии пожинали плоды происходящего: команды соперников изучили нас и применили сложные планы игры. Теперь было недостаточно просто собрать вместе кучу талантливых ребят и мотивировать их. Требовались тактика, работа в команде и лидерство.

В этом контексте я увидел ошибки 1966 года в новом свете. Именно тогда, после ничьей с Шотландией, когда тренеры ругали нас, нам с Гарринчей не следовало молчать и пожимать плечами. К тому времени мы оба были признанными, важными членами команды и могли бы высказать то, что мы считали правильным, и быть услышанными. Точно так же я мог бы сделать нечто большее, когда в том же году меня решили не выпускать на поле в матче против Венгрии, нежели просто смиренно принять свою судьбу.

Возможно, нам нужно было проиграть в Англии для того, чтобы я осознал все это. Возможно, мне нужно было на какой-то период времени удалиться от мирового футбола. Впрочем, происходили и другие позитивные изменения: «Сантос» выступал хорошо, я был лучшим бомбардиром, мое здоровье поправилось «на все сто», так что я опять мог играть за Бразилию, не переживая о том, что тем самым пренебрегаю своей клубной командой или своим состоянием. Кроме того, атмосфера международных матчей теперь была более сдержанной и контролируемой – после турнира 1966 года в правила были внесены некоторые изменения, в том числе позволявшие заменять игроков, травмированных в ходе матча, как это случилось со мной. На Кубке 1970 года также впервые начнут применять желтые и красные карточки, частично сдерживающие грубое поведение, свидетелями которого мы оказались в Англии.

После долгих раздумий и бесед со всеми, начиная от профессора Маццеи и кончая Розе, мамой и папой, я позвонил менеджерам сборной и спросил, возьмут ли они меня обратно в команду. К счастью, они согласились. Тогда же я дал обещание, что с этого момента я буду сосредоточивать свое внимание на том, чтобы быть не только хорошим бомбардиром, но и хорошим лидером.

Хищники Салданьи

Но легче сказать, чем сделать!

В начале 1969 года, когда до нашего отъезда в Мексику оставалось чуть более года, наши директора удивили нас, назначив нового тренера – Жоао Салданья. Салданья – этот ураган в человеческом обличье, харизматичный, красноречивый, всегда уверенный в себе – был известным журналистом и одним из самых громких критиков нашего хаотичного, чрезмерно самонадеянного стиля игры в 1966 году. Если предыдущие тренеры боялись кого-то обидеть, выделяя того или иного игрока и занимаясь с ним больше, чем с другими, то Салданья сразу же заявил, что собирается отобрать костяк команды и работать с ним.

«Моя команда состоит из готовых на все одиннадцати хищников, – заявил Салданья своим бывшим коллегам-журналистам. – Они будут держаться меня до конца. Это либо слава, либо провал!»

Так мы стали известны как «Хищники Салданьи». И поначалу это казалось вполне приличным сочетанием. Вместо того чтобы набрать сборную из звезд бразильского футбола, Салданьи решил укрепить единство команды, сколотив ядро из игроков, пришедших из нескольких клубных команд. Отобрав, таким образом, сложившиеся группы хорошо друг друга знавших и притертых друг к другу игроков, он надеялся разрешить проблемы взаимодействия, с которыми мы сталкивались в прошлом. В итоге сборная в основном состояла из игроков «Сантоса» и «Ботафоги», двух лучших клубных команд того времени. В 1969 году мы выиграли почти все матчи, разгромив всю шестерку наших соперников в квалификационном раунде, добившись, таким образом, того, чего никогда не случалось ранее.

К сожалению, у Салданьи имелась и темная сторона. То, что поначалу казалось уверенностью в себе, на деле обернулось опасным, непредсказуемым высокомерием. Он был очень неустойчивым, и каждому было известно, как он любил выпить. В «Нью-Йорк таймс» разместили его развернутую характеристику, в которой он был назван «откровенным, вспыльчивым, агрессивным и донкихотствующим». У него выработалась привычка осыпать ругательствами любого журналиста и даже болельщика на трибунах, если те осмеливались ставить под вопрос его тренерскую работу. Печально известен один инцидент, когда Салданья был настолько взбешен критическими замечаниями тренера клубной команды в Рио, что, по свидетельствам очевидцев, погнался за ним с пистолетом. Чудо, что в результате никто не пострадал.

Все эти «особенности» начали сказываться на нашей игре. В конце года мы проиграли товарищеский матч «Атлетико Минейро» – клубной команде, в которой в 1942 году пробовался Дондиньо, – со счетом 1:2. Играя в Южной Бразилии, мы проиграли матч Аргентине в Порту-Алегри уже со счетом 0:2. Тем временем Салданья отправился в Мексику и Европу, чтобы прощупать наших будущих соперников. После своего возвращения он начал наугад исключать некоторых футболистов из команды и приглашать в нее других, тем самым разбивая ядро, которое, несмотря ни на что, продолжало довольно прилично играть.

На этот раз я решил не повторять своих ошибок, сделанных в 1966 году, я не собирался и далее оставаться молчаливой суперзвездой. Я усвоил урок и решил высказаться открыто. Сначала я попробовал поговорить с Салданья, но не смог даже уговорить его сесть со мной. Поэтому я с определенной неохотой обратился к прессе. «Не слишком ли рано вносить столько изменений в команду? – спрашивал я. – Не думаю, что сейчас лучшее время для набора новых игроков».

Полагаю, мне повезло, что Салданья не бросился с пистолетом и за мной. Но он точно был близок к этому! Салданья начал говорить журналистам, что пришло время дать шанс «новому поколению» бразильских футболистов. Перед матчем с Аргентиной он вывел меня из стартового состава, как он выразился, по дисциплинарным соображениям. Когда подошло время другого матча, с Чили, Салданья сообщил, что вообще подумывает о моем исключении из команды, аргументируя свое решение тем, что мое плохое зрение – близорукость – якобы мешает моей игре в ночное время. Обвинение в близорукости в общем-то было довольно смешным. То, что я близорук, – правда, близорукость была у меня всегда, и ее диагностировали врачи в «Сантосе», еще когда я в пятнадцатилетнем возрасте впервые приехал в клуб. Но этот недостаток никогда не сказывался на моей игре – на самом деле он мне даже помогал. На протяжении многих лет в попытке объяснить секрет моего успеха выдвигались разные теории, и одним из наиболее интересных предположений, сделанных некоторыми журналистами, было то, что у меня чрезвычайно развито периферийное зрение, позволяющее охватывать взглядом более широкую полосу футбольного поля, чем это могли сделать большинство других игроков. Понятия не имею, так ли это на самом деле, но главное здесь в том, что мое зрение, разумеется, никакой проблемы не представляло.

Все понимали, к чему клонит Салданья. Его поведение стало неустойчивым. Перед игрой с Чили руководство нашей команды уволило Салданья. Я был включен в стартовый состав и забил в этом матче два из наших пяти голов.

Наступил ли конец происходящему кавардаку? Боже правый, ну конечно же нет! Вернувшись в сферу журналистики, Салданья со всей силой своего остервенения и жажды мести, при полном отсутствии прежней ответственности набросился на всех нас. Он заявил, что Жерсон, один из наших лучших полузащитников, страдает от психологических проблем; Леро, наш резервный голкипер, с трудом справляется со своей задачей, поскольку, как выразился Салданья, у него слишком короткие руки. Что до меня, то, когда история с моей близорукостью была разоблачена, Салданья сменил тактику, заявив, что я сильно потерял в физической форме. Так как и это тоже было ложью, он вскоре вновь изменил свою басню. Выступая как-то вечером по телевидению, Салданья объявил, что печальная правда заключается в том, что Пеле очень серьезно болен, но он не вправе раскрыть, чем именно.

Я был дома в тот вечер и смотрел прямую трансляцию его выступления. Сообщение звучало фальшиво, да и я, разумеется, чувствовал себя прекрасно, но Салданья выглядел таким убедительным, что даже я начал задаваться вопросом, не могло ли случиться так, что Салданье удалось узнать нечто, что неизвестно мне? Может ли руководство команды скрывать от меня что-то из жалости или, что более вероятно, из стремления дать мне выиграть Кубок 1970 года, ни на что не отвлекаясь? В конце концов, это было то же руководство, которое когда-то вскрывало нашу почту и запрещало нам ставить под сомнение свои распоряжения. В Бразилии той эпохи с футболистами обращались как с собственностью, так что возможно было все.

Международный олимпийский комитет включил Пеле в ТОП-5 великих спортсменов XX века

Чем больше я об этом думал, тем больше убеждал себя в том, что у меня вполне может быть какая-нибудь страшная болезнь, например рак. Я уснуть не мог в ту ночь. На следующее утро я отправился к руководителю технической комиссии и к врачу нашей сборной, потребовав у них сказать мне правду: болен я или нет? Они ответили, что все это чушь, очередная попытка Салданьи сохранить лицо в глазах общественности. Но успокаиваться я начал лишь после того, как лично проверил свои медицинские карты, новые и старые.

Прошло время, и мой гнев по поводу всего произошедшего улегся. Салданье выпало многое испытать, и некоторые проблемы, с которыми он столкнулся, возможно, действительно были за пределами его возможностей. Он определенно заслуживает похвалы за то, что заложил фундамент сборной 1970 года, и за то, что содействовал возвращению самоуважения бразильскому футболу. Более того, он скончался, занимаясь любимым делом, в Италии на Чемпионате мира 1990 года, где присутствовал в качестве журналиста.

Как зародилась сборная

Наш новый тренер Марио Загалло был не только анти-Салданья в смысле своего поведения, но и моим бывшим товарищем по команде и моим близким другом. Будучи ключевым игроком в составе наших сборных, выигравших чемпионаты мира 1958 и 1962 годов, Загалло всегда играл в футбол агрессивно, как бы в отместку за обиду, груз которой я, разумеется, полностью разделял. Загалло был на футбольном поле «Мараканы» в 1950 году, будучи восемнадцатилетним солдатом, принимавшим участие в праздничном предматчевом представлении. Он остался посмотреть игру и после нее стал одним из многих бразильцев, поклявшихся, каждый по-своему, отомстить за поражение с Уругваем.

Несмотря на то что ему было лишь тридцать девять, когда он принял на себя обязанности нашего главного тренера – он был всего лишь на шесть лет старше самого взрослого игрока команды, – Загалло за очень короткое время зарекомендовал себя опытным тактиком, который – и в этом был освежающий момент – отказывался играть в интеллектуальные игры. Он пользовался уважением среди футболистов как за свою чемпионскую родословную, так и за обладание огромной физической силой: Загалло вырос, плавая среди бурных приливных волн на северо-востоке Бразилии, и от каждого его движения исходило ощущение властной силы и уверенности в себе. На самом деле из всех, кого я знал, он был самым спокойным человеком.

Я сразу же разыскал Загалло и заверил его, что со мной не будет проблем и что ситуация с Салданьей была уникальной и повториться не может.

«Если ты не хочешь, чтобы я играл, то я пойму, – сказал я. – Обещаю, возражать не стану. Но прошу, пожалуйста, скажи мне об этом прямо, не играя в игры».

Загалло просто рассмеялся. «Пеле, – проговорил он, сжимая своей огромной ладонью мое плечо, – я не дурак. Ты выйдешь на поле, верь мне».

Загалло был достаточно уверен в себе, чтобы сохранить тот костяк команды, который собрал воедино Салданья, внеся лишь несколько изменений. Среди них очень важным решением было продвижение Эдуардо Гонсалвеса де Андраде, прозванного Тостао – «монетка», – одного из величайших талантов и самых ярких личностей, когда-либо игравших за Бразилию. Дебют Тостао в играх больших лиг состоялся в возрасте пятнадцати лет, и его юность и мастерство атакующего форварда навело на мысль прозвать его «белым Пеле». Исключительно умный на поле и за его пределами, Тостао позже станет врачом. В прессе появятся домыслы о том, будто нам двоим невозможно быть на поле вместе, – наши стили игры были очень похожи, – но у Загалло хватило уверенности и мудрости, чтобы развеять эти опасения. На самом деле позже многие отмечали, что в сборной 1970 года на поле, по сути, одновременно выходило четыре или пять игроков под десятым номером.

Это было столь необычно, что некоторые критики с пренебрежением отзывались о нас, как о команде, состоявшей сплошь из нападающих и не имевшей защиты. Но Загалло был уверен, что может выпускать на поле столько талантливых футболистов, сколько хочет, до тех пор пока он может воодушевлять нас на совместную игру. Звучит эта мысль просто, но за свою карьеру я смог убедиться, насколько тяжело претворить ее в жизнь. Загалло побуждал нас давать обратную связь и помогать ему в принятии решений. Эта ситуация была прямо противоположна авторитарному, не допускавшему никаких расхождений во мнениях климату 1966 года. У нас проходили собрания сборной, на которых высказывались все. Загалло обычно сидел и слушал. Он был преисполнен уверенности в том, что должен получить информацию от всех присутствующих. Таким образом медленно зарождалась настоящая сборная.

Мы были футболистами, не политиками

В то время как мы готовились к отъезду в Мексику, политика вновь вмешалась в нашу подготовку, возможно, самым удивительным и небывалым образом.

Новый глава военного правительства, Эмилиу Медиси, был консерватором, сторонником жесткой линии и настоящим футбольным фанатом. На протяжении долгих лет, поднимаясь по армейской служебной лестнице, он следил за всеми взлетами и падениями бразильской сборной. И все же мы были сильно удивлены, когда Медиси дал одной из газет интервью, в котором высказал пожелание увидеть своего любимого игрока, Дарио Жозе дус Сантоса, в составе бразильской сборной на Чемпионате мира 1970 года.

Дарио, известный как Дада Маравилья, «удивительный Дада», был действительно очень хорошим футболистом. Он войдет в бразильскую историю как один из самых результативных бомбардиров. Однако атакующей огневой мощи в команде уже было более чем достаточно, и мы упорно работали над тем, чтобы сколотить основное ядро игроков, знающих друг друга и доверявших друг другу. На этом последнем этапе для Дарио в нашей сборной действительно не было места.

Зачем Медиси сказал такое? Возможно, он был настоящим фанатом Дарио и футбола вообще. Но кроме того, в то время в Бразилии происходили события, усиливавшие давление на нашу сборную с тем, чтобы она вышла победителем на Кубке мира в Мексике. В конце 1960-х военная диктатура взяла еще более авторитарный и репрессивный курс, ввела цензуру печати, устроила чистки подозреваемых «подрывных элементов» в университетах и других учреждениях. Тысячи бразильцев были вынуждены эмигрировать, и неофициальным лозунгом тех лет стало «Бразилия: люби ее или сваливай» (Brasil: ame‑o ou deixe‑o). Хуже всего то, что военные расширили ужасную практику похищения людей и применения пыток. В течение первых нескольких месяцев 1970 года, когда мы были заняты тренировками, готовясь к Кубку мира, над двадцатидвухлетней студенткой университета Дилмой Русеф издевались в тюремной камере на юге Бразилии, подвешивая ее вниз головой за колени на металлическом стержне и пытая электрошокером.

Когда до нас впервые начали доходить такие истории, мы едва могли поверить им – они были схожи с рассказами о нацистской Германии, такого не могло быть в нашей любимой Бразилии. Происходило это за несколько лет до того, как переворот Аугусто Пиночета в Чили и период печально известной «грязной войны» в Аргентине продемонстрировали миру, насколько жестокими могут быть южноамериканские диктатуры. Однако вскоре и игроки, и члены бразильского тренерского штаба услышали описание происходящих кошмаров от очевидцев. Хотя масштабы того, что творилось, нам еще не были известны, мы уже не могли сомневаться в реальности происходящего. В команде мы подолгу обсуждали все это. Должны ли мы что-то сказать? Должны ли мы выступить с каким-либо протестом?

В конце концов, мы решили, что мы футболисты, а не политики. Мы посчитали, что не нам говорить о том, что происходит. Идя навстречу просьбе, Загалло принял Дарио в сборную. А мы все затихли – по крайней мере, на какое-то время.

Из всех Кубков мира, на которых я побывал, Чемпионат мира в Мексике 1970 года был самым сумасшедшим и самым праздничным. Нам предстояло пройти через множество испытаний, в том числе жару, высокогорье и тот хаос, который, казалось, во все времена окружал нашу команду. Но буйные, необузданные и прекрасно разбирающиеся в футболе мексиканские болельщики любили нас, и слава Богу, потому что, если б они не были на нашей стороне, вряд ли что-нибудь из всего этого вышло.

Приведу лишь один пример фанатских страстей: после того как мексиканская команда сокрушила Сальвадор со счетом 4:0 во время матча на групповом этапе, десятки тысяч болельщиков заполонили улицы Мехико, не обращая внимания на проливной дождь. Толпа преодолела стену, окружавшую гостиницу, в которой размещались иностранные журналисты, и сбила с постамента установленный перед входом двенадцатифутовый футбольный мяч из стекловолокна, изготовленный специально к Кубку мира. С воплями радости толпа прокатила гигантский мяч по всей улице и через две мили закончила пробег на центральной площади города – Сокало. Там фанаты, крича от счастья, разодрали свой трофей в клочья и раздали всем по кусочку желанного сувенира.

Несколько команд так и не смогли полностью приспособиться к местным условиям. Оказалось, что в некоторых предложенных для соревнований местах довольно трудно играть – к примеру, матчи в принимающем городе Толука пришлось проводить на ошеломляющей высоте в девять тысяч футов над уровнем моря, что почти в два раза превышает высоту, на которой расположен Денвер, штат Колорадо. Некоторые матчи начинались в полдень, в результате усилий ФИФА максимально увеличить количество телезрителей в Европе, и проводились под жестокими, палящими лучами мексиканского солнца. Некоторые игроки просто не переносили жару. Во время нескольких матчей, включая матч между Германией и Перу, можно было заметить, что команды в основном играют на небольшом участке футбольного поля, оказавшегося в тени трибун стадиона.

То был первый Кубок мира, проводившийся в Латинской Америке после Чемпионата Мира 1950 года в Бразилии, и европейцы проявляли осмотрительность относительно того, какие экзотические беды и опасности могут их поджидать. Англичане привезли с собой свою собственную бутилированную воду и даже попытались ввезти ветчину и сосиски, а заодно и автобус с карточными столами. Но задумка не сработала – мексиканские законы запрещали всем, включая футболистов, импортировать продукты питания, которые могли быть переносчиком ящура. Все английские сосиски были уничтожены прямо в аэропорту, а сборной вместо них пришлось выживать на пряных мексиканских колбасках salchichas.

Царила такая атмосфера, в которой, казалось, могло произойти все, что угодно. Незадолго перед тем, как мы прибыли, мексиканские власти арестовали девять человек, причастных, по их мнению, к сложному международному заговору, целью которого было мое похищение. После этих арестов руководством сборной мне было приказано ежедневно менять номера в гостинице. Безопасность на наших спортивных объектах и в жилых помещениях была усилена, а ко мне на все время нашего пребывания в Мексике был приставлен охранник. Сегодня это все звучит устрашающе, и, полагаю, в каком-то смысле так оно и было. Но тогда я об этом не очень-то задумывался. Как я уже говорил, в те годы оставалось лишь плыть по течению. Так я и поступил. И, как обычно, спал как дитя.

Все, что делал Загалло и руководство сборной, помогало нам чувствовать себя так, будто мы жили в роскошном, тихом и лишенном драматизма оазисе. Наша сборная оказалась первой прибывшей в страну из шестнадцати национальных команд соперников: в Мехико мы оказались почти за месяц до своего первого матча. Официально наше заблаговременное прибытие объяснялось необходимостью адаптироваться к высоте, на которой был расположен город Гвадалахара, где нам предстояло сыграть матчи группового турнира. Но я думаю, что прежде всего наши менеджеры хотели перевести нас всех в одно место и создать нам удобные условия, избежав карнавального хаоса, подобного тому, что происходило в 1966 году. Они хотели, чтобы мы проводили время вместе, вместе тренировались и укрепляли дружеские отношения.

К этому моменту одно и то же неизменное ядро команды уже играло вместе на протяжении полутора лет. Оказываясь на поле, я иногда знал наперед, что собираются сделать мои друзья по команде и, наоборот, они предугадывали мои действия. Когда мы прибыли в Мексику, между нами установилась еще более тесная связь – уже не только на поле мы проводили время вместе. Мы вместе питались, вместе смотрели футбол по телевизору и начали чувствовать себя настоящими братьями.

Как-то ночью я говорил по телефону с Розе, и она рассказала мне, что наша семья ежедневно собирается вместе, чтобы помолиться за нас. И я подумал: разве не было бы замечательно, если б и у нас в команде образовалась группа верующих, чтобы вместе молиться? Вначале я поделился этой мыслью с Карлосом Альберто, капитаном сборной 1970 года и одним из моих товарищей по клубу «Сантос». Он посчитал мое предложение фантастическим. Затем мы переговорили с Антонио ду Пассо, одним из менеджеров сборной, а вскоре к нам присоединились Тостао, Пиацца и наш почтенный тренер Марио Америко. В результате почти все сорок или около того игроков и членов делегации стали собираться каждый вечер после ужина, чтобы вместе помолиться. Разумеется, это не было обязательным, но приходили почти все, независимо от того, были они католиками или нет. И каждый день мы находили повод, о чем помолиться: о больных, о войне во Вьетнаме, о политической ситуации дома, о здоровье ближних. Мы никогда не молились о победе на чемпионате. Мы просили лишь о том, чтобы никто не получил серьезных травм, чтобы Господь помог нам сблизиться еще больше и сохранить наши семьи в безопасности.

Откровенно говоря, в команде 1970 года не было столько талантов, как в сборной, игравшей в Швеции в 1958 году. У нас были слабые стороны, которые всем были заметны. Мало кто в Бразилии ожидал, что мы выиграем чемпионат, некоторые журналисты даже не надеялись, что мы одолеем групповой турнир. Но по мере того как мы вместе молились и вместе проводили целые дни, я начал замечать, что происходит нечто, чего я за более чем десятилетие в профессиональном футболе никогда ранее не видел. Во время наших тренировок, а затем и в ходе матчей качество нашей игры намного превосходило общую сумму наших индивидуальных способностей. Мы стали играть невероятно хорошо и поняли, что у нас есть что-то особенное.

Это стало для меня еще одним большим уроком, которого до Кубка 1970 года я в полной мере не знал. Будучи в Мексике, среди совместных молитв, тренировок, общих собраний, вместе принимая пищу, обмениваясь шутками, в атмосфере товарищества, я окончательно осознал весь потенциал того, чего может добиться группа игроков вместе. Я увидел истинную силу команды.

Все призраки вернулись

Было еще кое-что особенное на Кубке мира 1970 года, нечто похожее на шествие самых ужасных и беспокойных призраков прошлого бразильского футбола. Нам предстояло противостоять своим страхам, уничтожая их один за другим, если мы хотели вновь стать коронованными чемпионами.

В первом матче нашим соперником была Чехословакия, играя против которой во время Чемпионата мира 1962 года я получил серьезное растяжение мышц и лишился возможности участвовать дальше в турнире. Несмотря на полученную травму, я все же запомнил, что в ходе того матча была продемонстрирована высшая степень спортивного благородства и великодушия, невиданная мною за всю мою футбольную карьеру. После того как я получил травму, но остался на поле, чешские игроки могли запросто «выйти на охоту», стараясь ударить меня в больное место или применить против меня грубую силу. В результате подобной тактики мне пришлось бы покинуть поле, что дало бы их команде преимущество в борьбе за победу. Это также, возможно, привело бы к тому, что мою травму пришлось бы дольше залечивать, она даже могла стать неизлечимой. Вместо этого чехи решили, действуя мягко, нейтрализовать меня на все оставшееся время игры. Трое игроков в частности, Масопуст, Поплугар и Лала, каждый раз понемногу отступали, когда мяч попадал ко мне. Разумеется, они стремились помешать мне сделать что-нибудь опасное, но одновременно позволяли мне завершить мои комбинации. Тот матч закончился нулевой ничьей. Я до сих пор остаюсь глубоко благодарным чехам за их галантное обхождение со мной.

Букмейкеры оценивали чехословацкую команду, как одну из самых сильных на Чемпионате мира 1970 года, и мы не собирались подходить к игре с ними легкомысленно, учитывая, как рьяно они боролись с нами в прошлом. Но теперь у нас была возможность изучать видеозаписи, и я проводил много времени за просмотром матчей европейских команд. На записях и во время товарищеских матчей, в которых мы участвовали, я заметил, что европейские вратари освоили новую технику игры: они часто выходили далеко от ворот, когда мяч находился на другой половине поля, действуя почти как защитники. Поэтому когда наш матч начался и я увидел, что чешский голкипер Виктор поступил именно так, я решил испытать удачу.

Без особого напряжения я повел мяч вперед, словно собираясь пересечь среднюю линию, но приблизительно в шестидесяти пяти ярдах от ворот соперника я неожиданно послал мяч свечой в небо. Я сразу же услышал прокатившийся по трибунам ропот: «Что же, Бога ради, вытворяет Пеле?» Но когда мяч, описав дугу, вернулся на землю и покатился в сторону правой штанги, а Виктор в панике рванул назад к воротам, все стало ясно. Ропот толпы превратился в рев.

Мчась по полю, я видел, как мяч катился, катился – и ушел в сторону от ворот… Увы, хоть он и прошел совсем рядом со штангой, гол не состоялся. Толпа застонала от разочарования, но затем стала аплодировать, оценив усилие. Что касается Виктора, то было видно, что ему полегчало, однако беспокойство его не оставило. Он выглядел так, будто только что пережил жуткую автокатастрофу.

Как ни странно, некоторые утверждают, что тот удар стал самым запоминающимся моментом Чемпионата мира 1970 года. В самом деле, даже сегодня, встречаясь со мной, люди говорят, что для них та игра стала одной из самых памятных за всю мою карьеру. Какая все-таки жалость, что тот проклятый мяч не попал в ворота!

Каким бы глубоким ни было мое разочарование, оно не продлилось долго. На перерыв мы ушли при ничейном счете 1:1, но вскоре после начала второго тайма Жерсон послал мне длинный пас верхом. Я принял его на грудь, не дав мячу упасть, и раньше, чем Виктор мог сообразить, что происходит, вогнал мяч в сетку, выведя Бразилию вперед: 2:1.

Чехи вновь играли достойно, по-спортивному, но у нашей команды было больше огневой мощи для нападения. Жаирзиньо, наш звездный форвард, добавил еще два гола, тем самым начав беспрецедентную и замечательную полосу удач в своей собственной карьере. Окончательный счет того матча: Бразилия – 4, Чехословакия – 1. Мы продемонстрировали свою способность играть как единая команда, мы отмели в сторону попытки запугать нас нашими прошлыми ошибками, а несколькими цирковыми трюками, подобными удару из центра поля, мы послали нашим соперникам весточку о том, что прежний яркий бразильский стиль игры жив и здоров. И хватит зудеть о близорукости!

Наш лучший матч

Нашей следующей игрой была королевская битва чемпионов двух предыдущих Кубков мира: мы встречались с Англией. Это было спортивное противостояние, к которому я стремился в течение четырех предыдущих лет и в котором я отчаянно хотел принять участие. Мы знали, что этот матч будет одним из сложнейших этапов всего Чемпионата мира 1970 года. Тем не менее мы также знали, что у нас есть несокрушимое секретное оружие: мексиканские болельщики.

Английский тренер, сэр Альф Рамсей, был замечательным человеком и прекрасным тактиком, работой которого я всегда восхищался. К сожалению, в 1966 году он привел многих в возмущение, обозвав сборную Аргентины «животными» после того, как Англия одолела их на четвертьфинальном этапе чемпионата. Многие латиноамериканцы восприняли такой комментарий на свой счет и не очень-то стеснялись в выражении своих чувств по этому поводу. В ночь перед матчем возле гостиницы, в которой проживали футболисты английской сборной, собралась толпа из почти двухсот человек; большинство несло барабаны, сковородки, горны и прочие предметы и музыкальные инструменты, производящие невыносимый шум. Они убаюкивали английскую команду своими серенадами почти до трех часов утра, пока вооруженная охрана, наконец, не открыла огонь в воздух, чтобы отогнать их.

Как я и сказал, это был единственный в своем роде, по-настоящему сумасшедший Кубок мира!

Между тем Рамсей весьма смело заявил, что Англия не только победит в нашем групповом турнире, но не остановится на этом и повторит свой успех 1966 года. Ну что ж, замечательно – у него была очень хорошая команда, в которую входили Бобби Мур, Бобби Чарльтон и многие другие первоклассные игроки, отлично проявившие себя за последние четыре года. Однако в день матча болельщики на стадионе Гвадалахары, казалось, собирались продолжить свою дикую, затянувшуюся с прошлой ночи вечеринку – никогда в жизни не слышал я такой ревущей толпы. Трибуны были заполнены почти сплошь мексиканцами, контингент бразильских болельщиков не достигал и двух тысяч человек, но, пожалуй, все активно поддерживали Бразилию. Казалось, мы играем дома перед своими фанатами. Это было просто потрясающе.

Мы знали, конечно, что мир будет наблюдать за нами так, как никогда раньше. За прошедшие четыре года телевещание стало доступнее, а Кубок мира 1970 года был первым мировым футбольным турниром, транслировавшимся по цветному телевидению. Матч Бразилия – Англия, как писали журналисты, стал на тот момент самым кассовым телесобытием мировой истории. Только в Англии у телевизоров собралось около двадцати девяти миллионов человек – почти столько же, сколько за год до этого наблюдало за первой высадкой человека на Луне.

Тренер Загалло, спокойный, как и всегда, проинструктировал нас перед игрой, посоветовав игнорировать весь ажиотаж и не позволять увлечь себя пробразильскими настроениями толпы. «Не настраивайтесь на то, чтобы в ритме самбы протанцевать через всю игру, – предупредил он. – И быстрых голов тоже не ожидайте!»

Пробыв на поле всего десять минут, я уже подумал было, что смогу доказать обратное. Жаирзиньо совершил прекрасный прорыв мимо английского защитника и сделал идеальный навес на штрафную площадку. Я взвился в воздух и, как всегда, с открытыми глазами, отправил мяч головой в створ ворот, впритирку со штангой. В тот момент, когда я бил, я уже знал, что это – гол. Но английский голкипер Гордон Бэнкс, в попытке отбить мяч, совершил невероятный прыжок от противоположной штанги и смог переправить его через перекладину. Это был один из лучших сейвов на чемпионатах мира, если не самый лучший, ну, а матч оставался безголевым вплоть до перерыва.

Оглядываясь назад, я думаю, что забитый головой мяч был бы для нас слишком индивидуалистическим способом вырвать победу. Раз наша сборная 1970 года была плодом командной работы, то мы должны были выйти вперед, забив действительно командный гол, как результат того взаимопонимания, которого нам удалось достичь за прошедший год.

И вот, не прошло и четырнадцати минут после начала второго тайма, как Тостао, не глядя, сделал мне безупречный пас. «Я не видел Пеле, когда проходил дриблингом по полю, – вспоминал он позже, – но я знал, где он будет находиться, потому что каждый раз, когда я оказывался на своем левом фланге, он прикрывал центр. И я не ошибся». Я принял мяч прямо перед воротами англичан. Однако вместо того чтобы пробить самому, я сделал мягкий пас вправо, в обход двух защитников, набегавших на меня. Жаирзиньо, оказавшийся совершенно открытым, один на один с вратарем, сделал всего один шаг и мощным ударом вколотил мяч в сетку.

Такой мяч было не под силу взять даже Бэнксу. Мексиканские болельщики просто с ума посходили. Бразилия – 1, Англия – 0. Таков и будет окончательный счет этого матча – командная победа, вырванная в упорной борьбе. Несколько десятилетий спустя Загалло продолжал называть его «лучшим матчем из всех, когда-либо виденных» им.

Позже в гостиницу, где размещалась наша сборная, пришли мексиканцы, чтобы отпраздновать победу вместе с нами. Люди были повсюду – сотни людей, смеющихся, похлопывающих нас по спинам, пьющих пиво и текилу в гостиничных коридорах и в наших номерах. Даже охранник, прикрепленный ко мне, не мог за всем уследить: в какой-то момент кто-то проник в мой номер и забрал на сувениры все мои четырнадцать футболок. В общем-то я не возражал, но у меня не осталось ничего, что я мог бы надеть на следующий матч! В команде даже собрались было просить Бобби Мура, английского игрока, с которым мы обменялись футболками в конце матча, вернуть мне мою. Но в итоге проблема была решена с помощью специального авиарейса из Мехико, и мы продолжили праздновать. Как я уже говорил, в ту эпоху единственное, что оставалось, – это отдаться на волю хаоса.

Мы будем играть с Уругваем

Следующие два матча потребовали отдачи всех наших сил. Наше упорство помогло победить Румынию со счетом 3:2 в финальной игре группового турнира, а затем, уже в плей-офф, нам предстояло выйти против энергичной и сильной духом команды Перу. Этот матч имел для меня особое значение – тренером перуанской команды был Диди, мой добрый товарищ, «Эфиопский принц», старожил, обеспечивший победу Бразилии в 1958 году. Как и подобает человеку, имеющему такой статус, Диди тренировал перуанскую сборную так, чтобы она могла играть лучше своих естественных возможностей, неустанно сосредоточивая свои усилия на нападении. Матч был сыгран в свободной и открытой манере, полной атак и контратак, он стал, с эстетической точки зрения, одним из самых любимых моих матчей, в которых я когда-либо участвовал. Бразилия победила со счетом 4:2.

Сокрушив Перу, мы всей командой собрались в раздевалке послушать радио. В Мехико в жесткой борьбе проходил матч, в котором должен был определиться наш соперник в полуфинале. Несмотря на эйфорию после только что одержанной победы, все в комнате замерли, затаив дыхание. Никто не проронил ни слова, никто даже не пошел принимать душ или переодеваться. Нас всех буквально приковало то, что происходило там на поле.

Основное время вышло при нулевой ничьей, поэтому игру продолжили в дополнительное время. Наконец, когда и оно уже подходило к концу, одной из команд удалось забить один-единственный победный гол.

Мы все переглянулись, улыбаясь, и никто из нас еще не мог поверить: мы будем играть с Уругваем.

Непокоренные

Многое из того, что случилось в моей жизни, я не могу до конца понять. Это можно было бы считать совпадением, но все же я не думаю, что подобная оценка будет справедливой. Нет, я верю, что в какие-то моменты моей жизни у Бога были на нее определенные намерения. Не знаю, как еще можно объяснить тот факт, что в полуфинале Бразилия должна была играть против Уругвая – спустя двадцать лет после душераздирающего несчастья на «Маракане», впервые на заключительном этапе Кубка мира после того рокового дня в Рио. Разумеется, я вовсе не думаю, что Бог был озабочен тем, кто с кем будет играть в футбол; подозреваю, что у Него были более насущные дела, которыми следовало заняться. Но у меня нет сомнений, что именно Он отправил каждого из нас в путь, чтобы мы смогли возрасти как личности и с бо́льшим осознанием возблагодарить Его за любовь. Казалось, все сходится: у парнишки, который когда-то все глаза выплакал в Бауру и обещал отцу отомстить, теперь появилась возможность сыграть с Уругваем на величайшей футбольной арене. Только Бог в силах растолковать, почему это случилось. Надеюсь, однажды я смогу попросить у Него подробного объяснения!

У каждого из нас с этой игрой было связано много личного. Практически все мы детьми слушали репортаж о матче по радио и горевали потом вместе с родителями. А Загалло вообще был в тот момент на поле. Даже самым молодым игрокам – а некоторые из них в тот печальный день едва ходить научились – была понятна важность предстоящей встречи. Ну, а бразильская пресса… уж она-то и не пыталась дать нам забыть о том, что значил этот матч. Газеты дома на все лады повторяли историю девятилетнего Пеле, еще больше взвинчивая напряжение.

Помню, как один из моих товарищей по команде сказал: «Даже если мы проиграем чемпионат, мы должны победить Уругвай!» «Они у нас двадцать лет как кость в горле торчат!» – добавил другой.

К сожалению, я не могу сказать, что все мы соблюдали хладнокровие. К сожалению, я не могу утверждать и то, что мы игнорировали ажиотаж и вышли на поле против Уругвая, полностью контролируя положение, как во всех наших предыдущих играх на Чемпионате мира 1970 года. Это было бы ложью. Правда в том, что мы были полностью сбиты с толку. Мы испытывали невероятное давление. И когда мы выходили на поле, на какое-то мгновение показалось, что история может повториться самым ужасным образом.

Мы начали спотыкаясь, теряя мяч и делая неточные пасы. Уругвайцы избрали ультраоборонительную тактику с десятью игроками в защите и лишь одним нападающим в поле. Тем не менее через двадцать минут игры уругвайцы сумели нам забить и повели со счетом 1:0. В Бразилии собравшиеся вокруг приемников и телевизоров издали нервные смешки – не повторяется ли история?

Однако мы сумели обрести опору, вновь найдя ее друг в друге. Спустя какое-то время мы уже спокойно пасовали мяч между собой. К нам вернулось наше самообладание. Стал образовываться свободный проход, и мы начали переносить тяжесть тела с пяток на носки, готовясь к движению вперед. Буквально перед самым окончанием первого тайма Клодоалдо принял отличный пас от Тостао и сравнял счет.

После перерыва мы вышли, ощущая себя в полной мере теми, кем были на самом деле – группой игроков, которая войдет в историю футбола как «Красивая команда». Мы правильно выполняли пасы, наносили дерзкие удары и предугадывали передвижение игроков задолго до того, как они происходили. Во время одной комбинации, запомнившейся многим, я принял отличный пас от Тостао и, быстро пересекая поле, ложным замахом обманул голкипера. Я нанес удар, пусть и из сложного положения, но без помех. К сожалению, мяч прошел мимо, слева от ворот. Вообще-то забавно – мячи, которые я не забил в 1970-м, могли бы стать более знаменитыми, чем те, которые попали в цель! Но мои товарищи по команде, вслед за мной, продолжили атаки и задали жару. Окончательный счет – 3:1.

Когда мы вместе покидали поле, я вновь почувствовал себя девятилетним мальчишкой. На лице у меня, как и у всех членов бразильской команды, играла широкая улыбка. Все мы чувствовали, будто исправлена несправедливость времен нашей юности, спустя двадцать лет после того, как мы детьми засыпали все в слезах. Это было потрясающее чувство выполненного долга, в каком-то смысле почти иррациональное – будто мы победили в схватке дракона, который вечно нас преследовал. Для того чтобы завершить круг и отпраздновать по-настоящему, нам предстояло победить еще в одном матче.

Один за другим

К финальной игре мы все уже успели столько вместе пережить, что, казалось, нас ничто не может остановить, даже внушающая страх итальянская «Скуадра адзурра».

У итальянцев такая же богатая футбольная традиция, как и у нас. Обе страны выиграли по два Кубка мира. Однако во всем остальном итальянцы были нашей полярной противоположностью: они играли в непростительно оборонительный футбол и до игры с нами за время чемпионата смогли забить всего четыре мяча – и это за пять матчей. По мнению некоторых наблюдателей, такую разновидность футбола зрителям довольно тяжело смотреть: один английский журналист назвал итальянцев «силами тьмы», которые выступили против наших «сил света». Но я отдавал должное стойкости их команды, их техническому мастерству и страстной увлеченности итальянских фанатов футболом. Нашей встрече суждено было стать фантастической.

Предстоящее финальное противостояние также имело определенное значение для истории. Задолго до него было принято решение, согласно которому страна, трижды выигравшая чемпионат мира по футболу, навечно забирает кубок Жюля Риме. Это была, конечно, честь, однако с кубком была связана еще одна интересная история. Поскольку Чемпионат мира 1938 года выиграла Италия, кубок находился на хранении у них, когда разразилась Вторая мировая война. Вице-президент ФИФА итальянец д-р Отторино Барасси спрятал награду в обувной коробке у себя под кроватью и хранил ее там, чтобы она не попала в чужие руки. Затем, в 1966 году, кубок был украден из выставочной витрины в Англии. Поиски, предпринятые по всей стране, завершились неделю спустя, когда собака по кличке Пиклз, вынюхивая что-то под кустами лондонского парка, нашла там кубок, завернутый в газету. Как вы понимаете, с учетом всех драматических событий, случившихся за прошедшие годы, действительно имело большое значение, кто из двоих – Бразилия или Италия – сможет забрать с собой обросший столькими историями приз и оставить его у себя навсегда.

В день матча на Мехико налетел ураган с проливным дождем, закончившийся буквально перед самым началом игры. Поговаривали, что это обстоятельство приведет к более небрежной, а следовательно, и к менее напористой и опасной для защиты игре, что было на руку Италии. Но, к счастью, ливню не удалось нейтрализовать не такое уж и секретное наше оружие: мексиканскую толпу болельщиков. Подавляющее большинство из 107 000 кричащих фанатов вновь пришло на стадион «Ацтека» поддержать нас, будучи движимы не только латиноамериканской гордостью, но и некоторой долей обиды: итальянцы выбили Мексику из дальнейшей борьбы за кубок, обыграв их со счетом 4:1.

Как только игра началась, все внешние факторы просто исчезли. Наше внимание было сосредоточено на поле и друг на друге. И вновь, к нашей пущей радости, мы заиграли так, будто нас идеально синхронизировали. После блестящей комбинации Тостао и Ривелино я высоко выпрыгнул – «как лосось из воды», по образному выражению одной газеты, – чтобы перехватить посланный мне верхом пас у дальней штанги. Меня плотно опекал итальянский защитник, и тут все те глупые, бесконечно повторявшиеся упражнения под руководством Дондиньо вновь окупились в матче за Кубок мира. Я завис в воздухе и ударил головой в нужный момент, послав мяч буквально в нескольких сантиметрах от тянувшихся к нему рук итальянского вратаря Энрико Альбертози, и открыл счет: Бразилия – 1, Италия – 0.

Италия быстро отквитала мяч, в результате чего первый тайм закончился вничью 1:1. Идя в раздевалку, мы все думали только о деле. Никто много не говорил, не было никаких воодушевляющих речей. Мы просто доверились друг другу, зная, что все будет по-нашему, если будем действовать упорно и играть как единая команда.

На самом деле вторая половина финального матча Чемпионата 1970 года стала поистине одной из самых величественных игр, в которых я когда-либо участвовал. На протяжении всех лет, прошедших с тех пор, я продолжаю ощущать покалывание кожи, вспоминая, что тогда произошло: слияние спортивных способностей, отличной тренерской работы и командная спайка. В течение первых двадцати минут второго тайма мы непрерывно били, прорывались вперед, но окончательно пробиться не могли. Затем, наконец, благодаря идеальной командной сыгранности Жерсону удалось передать пас Эвералдо, а тот послал мяч Жаирзиньо, нашему внушающему ужас мудрецу-бомбардиру. Итальянцы в отчаянии насели на Жаирзиньо со всех сторон, и он бескорыстно передал мяч Жерсону, с трудом прорвавшемуся к воротам. Ракетой, остановить которую невозможно, Жерсон запустил его в сетку.

Бразилия – 2, Италия – 1.

Всего пять минут спустя, на семьдесят первой минуте матча, Жерсон вновь начал проход, проникая сквозь итальянскую оборону. Увидев меня напротив ворот, он послал мне навесом длинный пас. Я взвился в воздух точно так же, как во время первого тайма, тем самым напугав итальянского голкипера. Но вместо того чтобы самому забить мяч головой, я отбил его Жаирзиньо, оказавшемуся у противоположной стойки ворот. Он с легкостью вколотил в них мяч, став первым футболистом в истории, сумевшим забить гол в каждой игре чемпионата – рекорд, не побитый до сих пор.

Бразилия – 3, Италия – 1.

И наконец, на восемьдесят шестой минуте наступил один из самых любимых моментов в моей карьере. Я вновь оказался с мячом напротив ворот. Возможно, я и сам бы забил, но вдруг краем глаза я заметил Карлоса Альберто, выбегавшего справа от меня. Карлос Альберто был моим товарищем по команде и хорошим другом в «Сантосе», но в первую очередь защитником. В большинстве случаев ему не представлялось много шансов забить гол – особенно во время чемпионата мира! Но в этот раз, в этот благословенный день, перед Карлосом Альберто был открыт путь к сетке ворот. Легким ударом я послал ему пас, который он должным образом реализовал, подведя черту под окончательным счетом.

Бразилия – 4, Италия – 1.

Меня лично эти голы во втором тайме заставили почувствовать, будто замкнулся некий цикл. Во время моего первого Чемпионата мира 1958 года я был парнем, мчавшимся впереди всех к воротам. Теперь я оказался в роли, которую когда-то исполнял Диди, создавая ситуации для своих товарищей по команде. Я испытывал огромную гордость; я превратился в игрока, которым всегда мечтал стать.

Когда прозвучал финальный свисток, толпа болельщиков хлынула на поле. Они подхватили меня, Жерсона, Жаирзиньо и Карлоса Альберто и на руках пронесли по кругу стадиона «Ацтека». Каким-то образом на моей голове оказалось мексиканское сомбреро – я сохранил его и до сих пор храню этот ценный сувенир у себя дома в Бразилии. Что касается остальной моей одежды, то моя футболка исчезла в этом бедламе, но так как это, пожалуй, все, что было потеряно, я полагаю, мне повезло. На этот раз наступил черед Тостао оказаться почти голым: толпа сорвала с него футболку, шорты, бутсы и даже носки! Ну и посмеялись же мы тогда! Прошло с полчаса, прежде чем толпа начала успокаиваться, и мы медленно удалились в раздевалку.

Почти все согласились, что игра была шедевром. Позже итальянский тренер скажет: «Бразильцы играли так, будто у них крылья за спиной выросли». Многие годы спустя Тарчизио Бурньич, защитник, которому было поручено опекать меня, скажет: «Я сказал себе перед игрой – он сделан, как и любой другой, из кожи и костей. Но я оказался неправ». Очередной номер британской «Санди таймс», той самой газеты, которая назвала меня после Чемпионата мира 1966 года «печальным миллионером», вышел под заголовком: «Как сказать Пеле по буквам? – Б-О-Г».

Все эти подтверждения того, что произошло, звучали как музыка. Но лучший момент настал, когда я после игры оказался в раздевалке. Я сидел с другими, пил воду и вдруг почувствовал мягкое похлопывание по плечу. Я подумал вначале, что это просто очередной журналист, поэтому не оглянулся. Но затем Брито сказал: «Эй, парень, это же Загалло». Я повернулся и встал. Это был наш тренер со слезами радости на лице. Для меня он был единственной константой – человеком, который был со мной на всех трех чемпионатах мира, в которых участвовала Бразилия, вначале как товарищ по команде, а затем как мой тренер. Мы стояли, крепко обнявшись, похлопывая друг друга по спине.

«Мы должны были быть вместе, чтобы трижды стать чемпионами, – сказал я со слезами. – Это могло случиться только при том условии, что ты был рядом. Спасибо тебе».

Окончательный конец

Для меня пребывание в составе национальной сборной на этом действительно закончилось. Сыграв на прощание в 1971 году еще пару «товарищеских» матчей, я ушел навсегда. И вновь политика оказалась одним из факторов, повлиявших на мое решение. После того как мы завоевали Кубок мира 1970 года, военное правительство неустанно использовало нашу победу как пропагандистский инструмент для того, чтобы скрыть истинные проблемы Бразилии. Между тем продолжали множиться рассказы, которые мы слышали и раньше, о пытках и похищениях людей. Хотя я и не могу утверждать, что политика стала единственной причиной моего ухода из бразильской сборной, она тем не менее оказала важное влияние. Я не смог смириться с тем, что нашим успехом воспользовались для того, чтобы прикрывать злодеяния.

Теперь я сожалею, что не высказался ранее о правонарушениях, которые творились в течение 1960 и 1970 годов. Думаю, что на протяжении всей моей жизни желание сосредоточиться на футболе подчас делало меня консервативным – не в политическом смысле, а в готовности принять статус-кво. Я всегда, как когда-то ребенком, рвался выйти на поле и играть. Иногда я начинал верить в то, что, предпочитая не говорить о наших проблемах и сосредоточиваясь на самой игре, я мог тем самым оградить футбол от политики. Конечно, это было надуманным оправданием.

Много лет спустя, в 2011 году, я оказался в одном самолете с Дилмой Русеф, молодой воинствующей левачкой, которую, как я упомянул ранее, подвергали пыткам военные в 1970 году, когда мы готовились к Кубку мира. Теперь Дилма была демократически избранным президентом Бразилии. Она назначила меня почетным послом Чемпионата мира по футболу 2014 года, который должен был состояться в Бразилии, и наш разговор зашел о стране и о том, какой она была раньше.

«Футбол продвинул имидж Бразилии, однако с его помощью удалось многое утаить, замаскировать, будто дымовой завесой, – сказала мне Дилма. – Мы хотели, чтобы Бразилия стала так же хороша в реальной жизни, как и на футбольном поле. Вот за что боролись я и мои товарищи.

Мы не были настолько известны, как Пеле, – продолжала она, – поэтому нам пришлось привлекать внимание людей другими способами.

Ну, теперь я стала президентом. И я все еще пытаюсь сделать Бразилию настолько хорошей, насколько она только может быть. – Она откинулась в кресле и улыбнулась. – Я это к тому – можете ли вы понять ту череду событий, которая привела меня на это место?»

Я рассмеялся. «Вот это как раз то, что нас сближает, – отвечал я. – Я постоянно размышляю о подобных вещах».

Глава четвертая

США, 1994 г. Возрождение футбола

Я вышел на поле одетым в белый костюм и при галстуке всех цветов радуги, чувствуя прилив энергии и небывалое напряжение.

Почти девяносто четыре тысячи болельщиков оглушающе кричали, скандировали приветствия, размахивали флагами, ожидая в нетерпении начала финального матча Чемпионата мира 1994 года. Футбольное поле было заполнено солдатами, капитанами болельщиков и делегациями с гигантскими флагами всех двадцати четырех стран – участниц турнира. На одной стороне поля разминалась бразильская сборная, готовясь к своему первому после 1970 года чемпионату – нас отделял от него двадцатичетырехлетний период, целая вечность, по нашим меркам. На другой стороне поля были итальянцы. Это выглядело как матч-реванш после легендарного финала в Мехико, в котором играл я, и как очередная королевская битва между, возможно, двумя величайшими державами мирового футбола.

Но моя взволнованность имела мало отношения к командам. Нет, более всего меня занимало само место, где вот-вот должен был состояться финал этого Кубка мира: стадион «Роуз-боул» на юге Калифорнии.

«Дамы и господа, – прозвучали слова диктора, – с удовольствием представляем вам трехкратного победителя Кубка мира, человека, который значит для футбола больше, чем кто-либо другой из футболистов. Сегодня к нему присоединяется самая популярная исполнительница в мире. Прошу приветствовать – Уитни Хьюстон и великий Пеле-е-е!»

Мы с Уитни взялись за руки и побежали к центру поля, заливаясь смехом и улыбаясь друг другу. Добежав до средней линии, она передала мне мяч, находившийся до этого у нее, и я что было силы послал его в сторону трибун. Толпа сошла с ума.

Уитни вышла на помост, чтобы спеть, а я стоял там же в полной эйфории, все еще не в состоянии поверить в то, что видел вокруг. Величайший в мире вид спорта готовился дать величайшее представление в богатейшей стране мира. Какие-то двадцать лет тому назад никому и в голову не пришло бы, что такое возможно. Футбол становится популярным в Соединенных Штатах? Тогда вы скорее поверили бы в то, что Землю захватили марсиане.

Как все это могло случиться? Разумеется, благодаря упорной работе множества людей. И среди них – Мик Джаггер, Генри Киссинджер, Род Стюарт, два брата из Армении и американский магнат индустрии развлечений по имени Стив Росс, обладавший уникальным, целеустремленным, на грани безумия видением.

Ну и я, конечно.

Да уж, поистине сумасшедшая история!

Жизнь без футбола

К началу 1971 года, когда песни и кричалки мексиканских фанатов еще продолжали звучать в моих ушах, я был готов к тому, чтобы покинуть футбол – на этот раз навсегда. Мне был всего 31 год, но Дондиньо и профессор Маццеи давно предупреждали меня об опасности играть дольше положенного срока. Они говорили, что это может сказаться на моем здоровье, будет отнимать драгоценное время от общения с семьей и отвлекать меня от тех благоприятных возможностей, которых хватило бы на бо́льшую часть моей взрослой жизни. Другими словами, пора было налаживать свою жизнь без футбола.

По правде говоря, мое физическое состояние было отличным. Но после пятнадцати лет профессионального футбола я устал психически – особенно из-за всех этих поездок. Наш сын Эдиньо родился буквально через шесть недель после завершения Чемпионата мира 1970 года, и я стал чувствовать еще б́о́льшую тягу к дому. Мне было точно известно, что значит быть мальчишкой в Бразилии, и я был обеспокоен тем, что, если не буду больше времени проводить с ним, он собьется с пути. Между тем Розе чувствовала себя одинокой и неудовлетворенной условиями жизни, которые диктовались футболом и славой; приблизительно в то время она призналась в одном интервью, что жизнь в Сантусе, когда я был на выезде, для нее была «похожа на жизнь в клетке».

Так началось мое долгое – я действительно имею в виду до-о-о-олгое – прощание. Вначале я, как и планировал, попрощался с бразильской национальной сборной. Но прежде команда захотела провести несколько специальных матчей в мою честь в Рио и Сан-Паулу. Я согласился, хотя у меня оставались некоторые сомнения относительно того, смогу ли я выдержать это. За редким исключением, я почти никогда не нервничал перед началом футбольных матчей, даже финальных игр чемпионатов мира. Я был так спокоен, что, признаюсь, часто пытался воспользоваться нервным состоянием других игроков, чтобы исполнить какой-нибудь обманный прием – как, например, тот удар с центральной линии во время матча с Чехословакией в 1970-м. Но на тех прощальных играх – иначе говоря, на матчах, организованных как коллективный дар в знак уважения, – я ощущал себя просто комком нервов. На самом деле не могу объяснить почему. Возможно, потому, что все внимание во время этих матчей было сконцентрировано исключительно на мне, а сами они не были настолько состязательны, чтобы мое сознание смогло сфокусироваться только на футболе. Какова бы ни была причина, я чувствовал себя как ребенок, ожидающий, принесет ли Санта-Клаус ему подарок на Рождество. Даже еще более странно: несмотря на обыкновенно хорошую память, я был настолько напряжен во время тех матчей, что ничегошеньки после них не помнил.

Тем не менее вырезки из газет того времени подтверждают, что эти прощальные матчи на самом деле имели место, включая завершающий матч с Югославией в присутствии ста восьмидесяти тысяч орущих болельщиков на (ну а где же еще?) «Маракане» в Рио. Игра транслировалась по всему миру – газеты сообщили, что в Севилье, Испания, были даже отменены бои быков, с тем чтобы люди смогли посмотреть матч по телевидению. На самом стадионе болельщики жгли файеры и махали белыми носовыми платками. Когда игра завершилась, я в последний раз снял свою футболку с десятым номером и сделал круг по стадиону, а следом за мной бежала группа футболистов-юниоров, которые, как мы предполагали, олицетворяет для Бразилии перспективное следующее поколение. Толпа кричала: «Fica! Fica!» – «Останься, останься!»

Их скандирование было лестно и одновременно явилось своего рода знаком будущих событий. Поскольку я уже однажды, в 1966 году, объявлял об «уходе» и потом менял свое решение, все были уверены, что это вновь будет моим очередным чудачеством. По сути, конечно, винить в этом мне надо было только себя! Позже совершалась масса попыток склонить меня к тому, чтобы я выступил на Кубке мира 1974 года, проведение которого намечалось в Западной Германии. Болельщики спрашивали меня об этом везде, где бы я ни был. На протяжении нескольких лет я не мог ни дать интервью средствам массовой информации, ни просто показаться на публике, не слыша этого вопроса. Некий юрист даже сделал в Бразильском федеральном суде заявление под присягой о том, что меня, поскольку я нахожусь «под юрисдикцией» Спортивной конфедерации Бразилии, можно по закону принудить играть за Бразилию! К счастью, суд его не поддержал. Новый глава ФИФА бразилец Жоао Авеланж постоянно напоминал мне о необходимости вернуться, а за несколько месяцев до игр Кубка мира 1974 года направил мне письмо, преданное им огласке, в котором призывал меня заблаговременно, до начала турнира, «пересмотреть» мое решение.

«Я уповаю, – писал Авеланж, – на то, что мы услышим от вас ободряющее слово, которое окрылит надежду и позволит ей расцвести во всей красе на тучных полях, приносящих плоды благодаря страстной приверженности бразильского народа тому виду спорта, в котором вы стали идолом».

Как лихо завернул! Не так-то просто было ответить на такое отказом! Загалло, мой друг и тренер с 1970 года, тоже просил меня передумать, говоря, что я как раз то самое недостающее звено, необходимое Бразилии в нападении. Поднимая уровень давления еще выше, новый глава военного правительства президент Эрнесто Гейсель публично заявил, что он хочет, чтобы я вернулся в национальную сборную. Я остался при своем решении, и тогда меня в Сантусе посетила родная дочь Гейселя. «Если вы будете играть в 1974-м, это будет иметь огромное значение для Бразилии и для моего отца, – сказала она. – Это принесет пользу стране».

Подобные обращения ко мне были очень лестны, но мой ответ оставался твердым: спасибо, нет. У меня были свои причины для ухода – и личные, и политические, как я уже говорил. Мне повезло сыграть в четырех чемпионатах мира, последний из которых был лучшим. В общей сложности на протяжении всей своей карьеры я забил семьдесят семь голов, выступая за бразильскую сборную – национальный рекорд, не превзойденный до сих пор. Я действительно иссяк. Представлять Бразилию было для меня великой честью, и я с удовольствием продолжил бы делать это с большой гордостью до конца жизни. Но не как игрок национальной сборной.

Выступая за сборную Бразилии, Пеле сыграл 92 матча, забив в ворота соперников 77 голов.

Покинув национальную сборную, я оставался связанным с «Сантосом» контрактом, истекавшим только через два года. Однако дни клубной славы 1960-х прошли, закончили свои выступления многие мои старые друзья, включая Пепе и Жилмара Сантоса. Складывалось впечатление, что каждый день к нам приходил новый тренер. Клуб даже совершил ужасную ошибку, уволив моего ближайшего друга и советника профессора Маццеи. В 1972 году в какой-то газете о нас написали, как о «некогда великой команде, когда-то игравшей в привлекательный футбол». Может быть, это звучало резковато, но автор был прав. В 1973 году мы проиграли даже английскому клубу третьего дивизиона «Плимут Аргайл» со счетом 2:3. Тем временем «Сантос», похоже, был настроен на то, чтобы выжать все до последнего цента до того, как я уйду. За восемнадцать месяцев до моего ухода мы совершили турне по Южной Америке, странам Карибского бассейна, Северной Америке, Европе, Азии и Австралии. Полагаю, Тимбукту осталось единственным местом, где мы не играли. Еще никогда в жизни я столько не путешествовал – происходило нечто совершенно противоположное тому, о чем я мечтал после рождения Эдиньо. К тому времени я сыграл за «Сантос» более тысячи матчей, и постоянные разъезды только укрепили мою решимость – пришло время уходить.

Тем не менее прощальный тур в составе «Сантоса» оказался столь же эмоциональным, как и прощание с национальной сборной, если не более. Одним из самых трогательных моментов для меня стал последний мой матч с «Коринтианс». Игра против «Тимао» – «Командищи» – как ее прозвали, всегда словно придавала мне дополнительную энергию, и за всю карьеру я забил им сорок девять голов в сорока девяти матчах – довольно высокий показатель. Обычно, когда мы играли против них, я на все сто процентов сосредоточивался на том, чтобы забить и потом отпраздновать победу. Но в тот день, когда я прибыл на стадион в Сан-Паулу на свою последнюю игру с ними, я был потрясен, увидев болельщиков «коринфян», размахивающих плакатами с моим именем и приветствующих меня так, будто я был игроком их любимой команды. Клуб даже установил рекорд продаж по билетам на этот матч. Это стало мне очередным напоминанием того, что насколько бы наши самые ярые противники-фанаты ни любили свои команды, футбол они все же любили больше, он для них был превыше всего. Эта любовь объединяла всех болельщиков и футболистов, независимо от того, в какой команде или за какую страну они играли.

Моей самой последней игрой за «Сантос» был матч с командой «Понте-Прета» из штата Сан-Паулу. До этого я перенес довольно много травм, – если честно, стресс, судя по всему, сыграл свою роль – и мне пришлось пройти все возможные виды реабилитации, чтобы быть готовым в последний раз выйти на поле. Я едва мог ходить. Впрочем, как только игра началась, я почувствовал себя лучше. Я все еще не знал точно, что и как мне сказать на прощание собравшимся болельщикам, пока где-то на двадцатой минуте первого тайма мой товарищ по команде не перебросил мне, стоящему в центре поля, верхом мяч. Вместо того чтобы принять его на грудь и опустить на землю, как это я обычно делал, я поймал мяч руками, то есть сделал то, что категорически воспрещается в футболе. Толпа зрителей ахнула. Остальные игроки, остолбенев, уставились на меня.

Это был мой способ сказать – всё, ребята. Это конец. Я пробежал к центру поля, продолжая держать мяч в руках и чувствуя, как слезы катятся по моим щекам. Затем я упал на колени и широко развел руками. Я хотел поблагодарить всех собравшихся, всех болельщиков, всех бразильцев и, разумеется, Господа. Оставалось всего несколько недель до моего тридцать четвертого дня рождения, и я был убежден, что уже никогда не буду играть в профессиональный футбол.

Как на следующий день написала «Нью-Йорк таймс», «Пеле, волшебный бразильский форвард, повсеместно считавшийся лучшим футболистом в мире, начал медленно преображаться, превращаясь в Эдсона Арантиса ду Насименту, богатого молодого бразильского бизнесмена, приятного партнера по охоте и рыбной ловле, преданного мужа и отца двоих детей».

Что ж… в этом и заключался весь смысл.

Дочь своего отца

В течение первых нескольких недель после моего ухода из «Сантоса» обо мне говорили так, будто я умер. Друзья, бывшие товарищи по команде, журналисты и прочие приходили в наш дом в Сантусе и просили не волноваться – они по-прежнему будут время от времени навещать меня. Все спрашивали, в порядке ли я. Я отвечал, что, разумеется, я в полном порядке! Но люди продолжали задавать этот вопрос так часто, что я сам начал задаваться вопросом: действительно ли со мной все хорошо? Мы с Розе, стремясь начать вести «нормальный» образ жизни, попытались ходить в рестораны Сантуса и в городской округе. Это было довольно смелым решением: за редким исключением, мы не занимались этим уже лет десять, опасаясь, что нас сметет толпа доброжелателей. Даже когда я ушел из спорта, для выхода в город мне требовалось сделать над собой усилие. Первое время, когда мы приходили куда-то впервые, нас буквально поглощала толпа людей. Они подходили к нашему столику, желая поболтать о моих трех голах в матче против Франции в 1958-м, о Гарринче, о том, какая моя нога сильнее – правая или левая… и тому подобное. Я был бы совершенно счастлив просидеть с ними ночь напролет и вновь пережить те памятные моменты. Но не ради этого мы выходили из дома, и Розе, что вполне понятно, немного злилась. Тем не менее мы продолжали наши вылазки, и когда мы приходили в тот же ресторан во второй раз, люди обычно ограничивались просьбой получить автограф. Ну, а в третий раз они уже просто махали нам издали рукой.

Я попытался разделить свое время между семьей и бизнесом. Как-то раз за мной зашел мой деловой партнер Эдгар, чтобы отправиться вместе в Сан-Паулу. Когда я выходил из дома, ко мне подбежала моя дочь Келли-Кристина: «Ну что, папа, ты опять уезжаешь?»

Я молча стоял, будучи не вполне уверен, как реагировать.

Наконец, заговорил Эдгар: «Вообще-то так и есть. Но знаешь, Келли, поскольку твой отец перестал играть, он теперь будет больше времени проводить с тобой».

Подбоченясь, Келли проговорила: «Что ж, посмотрим, увижу ль я это!»

Ей было всего семь лет. Но она знала своего отца. Возможно, даже лучше, чем я сам себя знал.

И снова ученик

Я все силы потратил на то, чтобы выстроить приличную жизнь после ухода из футбола. И в мой план входило нечто, что ввергло бы в совершенный ужас девятилетнего Эдсона: возвращение в школу. С самого детства члены моей семьи, мои друзья и наставники твердили об отсутствии у меня должного образования. Все они сходились во мнении, что однажды это мне аукнется – независимо от того, стану ли я самым известным спортсменом в мире или нет. Вальдемар де Брито, мой молодежный тренер из Бауру, был особенно непреклонен. «Дико, – бывало, говорил он, – ты рожден, чтобы играть в футбол, сомнений нет. Но твоя карьера закончится, когда наступит лучший момент в твоей жизни. И тогда тебе потребуется школа!»

Я был также в курсе, что дети во всем мире смотрят на меня как на образец для подражания. Я взял на себя такую ответственность, и какой бы урок мог тогда преподать им тот факт, что Пеле так и не получил среднего образования? Разумеется, всем по всему миру это было известно, меня это смущало, я чувствовал себя так, будто всех подвел. Примерно в это же время поднялся шум вокруг одного швейцарского журнала, разместившего на своей обложке карикатуру на меня с подписью: «Нам, родителям, вскоре придется задаться вопросом, так уж ли нужно нашим детям учиться».

По мере приближения к тридцати годам я, все больше задумываясь над тем, какой будет моя жизнь после футбола, понял, что время, необходимое для решения этой проблемы, уходит. Было такое ощущение, будто в моей жизни не хватает чего-то главного. Во время моих поездок на протяжении многих лет мне довелось встречаться с различными людьми, способными вдохновлять других: римскими папами и профессорами, политиками и врачами. Я пытался изо всех сил не отставать от них, но подчас было трудно понять, о чем они говорили. Не думаю, что у меня не хватало интеллекта или чутья; но у меня действительно не было формального образования, и я понимал, что это обстоятельство будет со временем все больше вредить мне. Поэтому я решил получить диплом по физическому воспитанию и культуре в университете Сантуса. Большого напряжения эта задача не должна была потребовать – в конце концов, в этой области я работал в течение последних пятнадцати лет! Но, разумеется, для того чтобы получить университетскую степень, мне необходимо было освоить то, что я пропустил в средней школе.

Поэтому, еще продолжая выступать за «Сантос», я проводил выходные и многие ночи после матчей, занимаясь учебой с максимальным напряжением. Это было для меня солидным вызовом – если честно, то, когда в 1950-е годы я впервые стал играть в футбол, я едва знал, как правильно написать свое имя, раздавая автографы. Однако профессор Маццеи постоянно заглядывал мне через плечо, помогая с уроками и воодушевляя меня, как он всегда это и делал.

Я совладал с нервами и сдал экзамен, получив аттестат за среднюю школу. Я был очень горд, хотя времени для празднования вообще-то не оставалось – еще год я потратил на то, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в колледж, которые включали в себя историю Бразилии, математику и тест на физическую выносливость. Что ж, вы, наверное, подумали, что последний предмет был для меня самым легким, тем не менее, когда подошло время его сдавать, я чуть было не провалился! Почему? Да просто потому, что этот тест включал, помимо прочего, заплыв на двадцать пять ярдов в бассейне. Ребенком я пропадал на реке Бауру, занимаясь ловлей рыбы, но я так и не научился хорошо плавать. В день экзамена я чуть было не утонул!

Спустя три года упорной работы я получил свой диплом. Я был так рад, что сделал это! Не для ребятишек, любящих футбол, не для болельщиков или моих наставников. Я сделал это для себя. Благодаря этому я стал лучше.

Не миллионер, а банкрот

Боже ж мой, если б я только занялся математикой на несколько лет раньше! Вскоре после моего последнего матча в составе «Сантоса» мы пригласили аудиторов, чтобы они провели полный анализ состояния моих финансовых дел. На протяжении прошедших лет я старался быть разумным, инвестируя крупные суммы, полученные от игры в футбол и рекламной деятельности, вместо того чтобы сорить наличными, скупая автомашины и особняки. Я никогда не забывал, что карьера спортсмена может оборваться в любой момент, и я не хотел, оставив футбол, тревожиться по поводу своего финансового положения. Я стал владельцем некоторых местных предприятий и недвижимости, и в значительной степени диверсифицировал свои инвестиции в точности так, как мне настоятельно советовали. Теперь, когда моя футбольная карьера, наконец, завершилась, у меня появится время для того, чтобы полностью посвятить себя бизнесу. И для начала я хотел получить полное представление о том, чем я владею и сколько это стоит.

До сих пор помню капельки пота на лбу бухгалтера, вошедшего в тот день в мой офис. Он выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок. Я тут же почувствовал неладное и попытался шуткой поднять настроение. «Итак, – спросил я, улыбаясь, – сколько там у нас миллионов?»

Бухгалтер стал еще бледнее! Мне надо было бы немедленно вызвать ему врача.

«Сложно сказать», – проговорил он.

На самом деле ничего сверхсложного не было. Я не владел миллионами. Я был их должен. Накопив внушительный портфель активов, я не придал большого значения тому, в чем они выражались, я позволил другим сделать это вместо меня. И одна компания полностью уничтожила все то, чего мы добились. Ее название – «Фиолакс», фирма – производитель запчастей. Неразумно поступив, я подписал за компанию гарантийное письмо под банковский заём, а заодно и ее обязательства, хотя я даже не был мажоритарным акционером. Когда компания оказалась не в состоянии выплатить долг, банк принялся за меня. Кроме того, компания нарушила некие таможенные правила, касающиеся импорта… короче говоря, «Фиолакс» задолжала несколько миллионов долларов, и счет был предъявлен мне.

Вы вправе спросить: «Эдсон, как ты мог быть настолько глуп?» Хотя еще лучше было бы спросить: «Как ты умудрился дважды сморозить такую глупость?»

Печально признаваться, но подобное со мной уже случалось. Примерно за десять лет до этого, в середине 1960-х, я также неожиданно обнаружил, что по уши в долгах. В тот раз я подписал доверенность на имя человека, которого считал своим другом и который поклялся позаботиться о моем бизнесе. В один прекрасный день, за несколько месяцев до нашего с Розе венчания, он пришел ко мне и попросил денег, что показалось мне немного странным, поскольку я уже и так дал ему приличную сумму. Я начал разбираться и в результате обнаружил, что остался без гроша в кармане.

У этих двух эпизодов много общего. В обоих случаях я доверился людям, которых я считал своими друзьями, но которые, как оказалось, главным образом хотели денег и признания для себя. В обоих случаях мое желание сосредоточиться на футболе и только на футболе привело меня к тому, что я проявил беспечность и глупо поступил со своими деньгами. В обоих случаях люди убеждали меня просто объявить о банкротстве и уклониться от плохих кредитов. И в обоих случаях я решил, что важно выполнить обязательства и полностью расплатиться с долгами. Частично я поступил так потому, что хотел подать хороший пример, а частично потому, что все это заставляло меня чувствовать себя крайне неудобно. Никто бы не поверил, что Пеле, из всех людей, живущих на Земле, действительно обанкротился – они могли предположить, что я проворачиваю некую жульническую аферу.

Сегодня рассказ о профессиональных спортсменах, которые транжирят свои состояния, кажется столь же древним преданием, как сама Библия. Но в то время это было просто немыслимо. Оказавшись одним из первых мировых спортивных суперзвезд, сколотивших миллионы на рекламе, я стал также одним из первых, кто потерял все, что имел. Тогда не существовало никаких инструкций или руководства, как поступать в подобных случаях, не было рядом мудрых старейшин, к которым я мог бы обратиться за поддержкой. Сочувствия никто не выразил – на самом деле у некоторых несчастье, обрушившееся на меня, похоже, вызвало странного рода удовольствие – эмоциональное состояние, которое я лично никогда не понимал. Ситуация моя была уникальной, и справиться с ней мог только я сам.

Когда это случилось в первый раз, я отправился в совет директоров футбольного клуба «Сантос» с просьбой дать мне денег для того, чтобы погасить свои краткосрочные долги. Они согласились при условии, если я подпишу новый контракт на более благоприятных для клуба условиях. У меня не было другого выбора, и я согласился. В течение нескольких лет я смог вернуть деньги, которые был должен. С помощью контрактов по рекламе я вновь, шаг за шагом, начал сбивать капитал. До тех пор, пока стены вокруг меня не обрушились во второй раз.

Итак, как же мне теперь – и каким трудом – вернуть свои деньги? Что ж, в бизнесе я не силен, это уже совершенно понятно! Но, к счастью, в этом мире все еще оставалось кое-что, в чем я пока еще был совсем неплох.

Второй шанс. Америка

Впервые я услышал о команде «Нью-Йорк Космос» на приеме по случаю завершения чемпионата мира в Мексике в 1970 году, когда познакомился с двумя братьями из Армении. Братья Эртеганы рассказали мне немного о своем намерении основать футбольную команду в Нью-Йорке. «Мы из величайшего города в мире и собираемся создать лучшую в мире футбольную команду», – сказал один из них. Их концепция была весьма интересна, но должен заметить, что я вскоре начисто обо всем этом забыл, поскольку выглядела она как одна из тех сумасшедших идей, которые приходится слышать на вечеринках, когда все чуть перебирают с выпивкой.

Клуб «Космос» был официально создан только в следующем, 1971, году, и какое-то время казалось, он был обречен на провал. Команда играла в Североамериканской футбольной лиге (САФЛ), представлявшей собой вторую попытку организовать профессиональный футбол в Соединенных Штатах. Штат «Космоса» насчитывал всего пять сотрудников, а максимальная зарплата футболистов не превышала семидесяти пяти долларов за игру. В очень хорошие дни на их игры, которые проводились на неровном, покрытом рытвинами поле острова Рэндалла – крошечного кусочка земли между Манхэттеном и Куинсом в Нью-Йорке, – приходило от силы пять тысяч зрителей. В дневные часы футболисты были заняты на строительных работах, подрабатывали в ресторанах или водителями такси. Фактически это была полупрофессиональная лига, которая едва сводила концы с концами, чтобы выжить, и будущее ее было совершенно неясно.

Футбол в Соединенных Штатах всегда был товаром, который продавался с трудом. Похоже, американцы считали футбол чем-то «чужим, иностранным» или «элитарным». Я никогда не понимал, почему здесь на него навесили ярлык, которого, пожалуй, больше нигде в мире не встретишь. Как я уже сказал, футбол – самая престижная из игр, в которую любой может просто взять и начать играть. Независимо от того, сколько у вас денег, большой вы или маленький, как быстро вы умеете бегать или скольких друзей вы в состоянии найти, вы можете собраться и начать игру в футбол буквально за пару секунд. Напротив, самые популярные американские виды спорта – американский футбол, баскетбол, гольф – требуют массу дорогостоящей экипировки, а зачастую и специально созданных игровых площадок. И после этого они называют соккер эксклюзивным?

Я все же склонен думать, что самая большая проблема футбола в Америке была куда более деликатна: его качество оставляло желать лучшего. Американцы всегда хотят самого лучшего, и они обычно получали лучшее в бейсболе, баскетболе, хоккее и американском футболе. Они могли включить телевизор или пойти на стадион и увидеть Джо Нэмэта, Хэнка Аарона, Мухаммеда Али и Карима Абдул-Джаббара. Но во время матча профессиональных футболистов они обычно видели на поле какого-нибудь итальянского, колумбийского или польского парня, о котором никогда ранее не слышали и который не входит даже в верхний эшелон игроков мирового футбола. Наблюдать за подобным «посредственным» продуктом особого удовольствия им не доставляло. В сущности, все это представляет собой дилемму курицы и яйца: футбол нравился не многим американцам, поэтому мало американцев могли хорошо в него играть, поэтому он мало кому из американцев нравился, и так далее.

Проблемы, стоящие перед профессиональными футбольными лигами, отражали этот порочный круг. Билл МакФейл, глава спортивного телеканала «Си-би-эс-Спортс», в то время так прокомментировал тот факт, что первая профессиональная футбольная лига столкнулась с неудачей, даже несмотря на деньги, полученные от сделки по трансляции матчей по телевидению: «Стадионы были пусты, из-за чего было сложно поднять эмоциональное возбуждение у зрителей. У игроков были иностранные фамилии, их лица были незнакомы, а биографии ничем примечательным не отличались». Поскольку игра казалась болельщикам скучной, им даже не приходило в голову поинтересоваться какими-то тонкостями, которые делают футбол сто́ящим видом спорта; все равно, как если бы кто-то, привыкший слушать в гараже любительскую рок-группу, не смог бы оценить Баха или Бетховена. Как написал в 1972 году американский журнал «Спортс Иллюстрейтед»: «Типичный американский болельщик способен проигнорировать искусный пас или дриблинг, а затем разразиться радостными криками, увидев удар с тридцати-сорока ярдов мимо ворот, так же, как европеец, вероятно, обрадуется, увидев в бейсболе мяч, выбитый далеко за пределы поля».

И все же надежда оставалась. Конечно, требовались усилия для ее реализации, но она была. История футбола в США не являлась совсем уж бесплодной, как думало большинство людей. Во время Чемпионата мира 1950 года вовсе не победа Уругвая над Бразилией на «Маракане» стала тем, что вызвало сильнейшее огорчение болельщиков по всему миру. Соединенные Штаты потрясли тогда Англию, колыбель современного футбола, выиграв у нее со счетом 1:0 на глазах у десяти тысяч болельщиков в Белу-Оризонти в Бразилии. Победный гол был забит Джо Гатьенсом, уроженцем Гаити, который в то время находился в Соединенных Штатах на заработках и получил право выступать за сборную США, поскольку сообщил о своем намерении получить американское гражданство (на самом деле он так и не получил его). Результат был настолько шокирующим, что, когда в «Нью-Йорк таймс» по телеграфу поступило сообщение об окончательном счете, там не решились сразу же опубликовать его, посчитав какой-то ошибкой. Описывая этот матч пятьдесят лет спустя, английская «Таймс» призналась, что он стал «одним из величайших потрясений в футболе».

Минует сорок лет, прежде чем американцы вновь добьются такого же успеха на чемпионате мира. А пока происходили другие интересные события. На университетском уровне футбол стал приобретать приверженцев, менявших свои прежние предпочтения. Частично благодаря социальным изменениям, происходившим в Соединенных Штатах в 1960 и 1970-е годы, девушки и женщины стали все чаще останавливать свой выбор на этом виде спорта – причем гораздо чаще, чем в Европе или Южной Америке. Не менее важно и то, что в деловом мире и в средствах массовой информации появилась группа весьма влиятельных людей, сформировался пристальный интерес к футболу.

Одним из них был Стив Росс – председатель компании «Уорнер Коммьюникейшнз» и человек, который всю свою жизнь занимался инвестициями и не боялся идти на большие риски. Его империя включала в себя корпорацию «Атлантик Рекордс», записывавшую «Лед Зеппелин» и «Кросби, Стилс и Нэш»; голливудские студии, снимавшие фильмы Стивена Спилберга и Роберта Редфорда; и даже компанию «Атари», занимавшуюся выпуском совершеннейшей новинки – видеоигр. Росс впервые заинтересовался футболом благодаря братьям Эртеганам, которые управляли студией «Атлантик». Вскоре он стал одержим идеей сделать футбол популярным в Соединенных Штатах.

Почему? Почему, имея доступ к знаменитостям, музыке и искусству, из всех на свете «игрушек», бывших в распоряжении Стива, именно футбол он выбрал объектом своей привязанности? Годы спустя Стив объяснил мне причину. Он признался, что у него были такие же предубеждения против этой игры, как и у большинства американцев: слишком медленная, слишком «заграничная», слишком сложная для понимания того, что происходило на поле. Но как только он начал следить за игрой, а кое-кто из друзей, бывших рядом, стали давать ему пояснения, он понял, насколько увлекательным может быть футбол. Он понял, что для того чтобы преуспеть, нужно было просто создать футболу соответствующие условия. Другими словами, он посмотрел на эту игру глазами предпринимателя, кем он, разумеется, и был в действительности – предпринимателем, отлично знающим свое дело. Он обнаружил неохваченную, неудовлетворенную потребность, недооцененные активы и избрал для себя личную миссию – во что бы то ни стало сделать футбол успешным предприятием.

Стив приобрел «Космос», с великим трудом пытавшийся удержаться на поверхности на протяжении своих первых нескольких сезонов, слишком часто меняя стадионы и не находя силы вызвать к себе хоть какой-то интерес, за грандиозную сумму в один доллар. А затем, не имея для этого никакого другого повода, кроме собственного азарта и напористости, Стив пустил в ход всю коммерческую и маркетинговую мощь «Уорнер Коммьюникейшнз» для оказания поддержки команде. В результате он не только сделал «Космос» победителем, но и подарил американской публике новый для нее «смотрибельный» вид спорта.

Стив Росс и его персонал верили в футбол. Они понимали, что сама по себе эта игра является победителем, но для того чтобы сделать ее популярной, им надо было повысить ее качество. Чтобы добиться этого, они решили положиться на звезду с именем-брендом. Тут-то они и вспомнили, что слышали о некоем парне где-то там, к югу от американской границы, в Бразилии, который, по всей видимости, был очень даже неплох.

Поначалу идея мне не особенно понравилась. Нет, давайте начистоту: она была абсурдной!

Генеральный менеджер «Космоса», бывший британский спортивный репортер Клайв Той первые попытки завербовать меня начал делать еще в 1971-м, спустя год после мирового чемпионата в Мексике. Тогда я еще играл в «Сантосе», и Клайв приехал в гостиницу, где остановилась наша команда, прибывшая сыграть матч на Ямайке. Он разыскал меня у бассейна, где я сидел в шезлонге и беседовал с профессором Маццеи.

В день, когда Пеле забил свой 1000-й гол, многие бразильцы отмечают праздник в честь любимого футболиста

«Мы хотели бы, чтобы вы привели футбол в Америку, – проговорил Клайв, едва дыша от волнения. – Мы считаем, что вы как раз тот человек, который сможет это сделать. Деньги не проблема».

Клайв изложил некоторые основные условия предложения. Он говорил, а профессор Маццеи переводил. Должен признаться, во время его первого визита я слушал лишь вполуха. Я не пытался быть грубым, но вы должны понять: к тому моменту уже на протяжении более десяти лет меня приглашали играть за пределами Бразилии. Многие годы пылкие предложения поступали от большого числа лучших европейских команд, включая футбольные клубы «Милан» и «Реал Мадрид». Разумеется, мне это льстило, но каждый раз, когда разгорались слухи о моем отъезде, бразильская пресса буквально сходила с ума.

Было это до начала той эпохи, когда у лучших южноамериканских игроков вошло в привычку играть в Европе – верьте или нет, но все одиннадцать членов сборной команды 1970 года играли за бразильские клубы. Поэтому многие комментаторы тут же принимались обвинять меня в оппортунизме и даже в предательстве национальных интересов, в полном соответствии с духом того времени и жизненной позицией «Бразилия: люби ее или сваливай», характерной для нашей страны в годы диктаторского режима. Горячились не только СМИ, в какой-то момент бразильское правительство объявило меня «национальным достоянием», что, по мнению некоторых, должно было воспрепятствовать моему отъезду из страны, чтобы играть за границей.

Самое смешное – я никогда серьезно не помышлял о том, чтобы играть в футбол где-то за пределами Бразилии. На то у меня были свои причины: в двух словах, я слишком любил мамино «arroz e feijão» – рис с бобами по-домашнему. Полагаю, это такой бразильский способ сказать, как я счастлив и как мне удобно дома, а именно так я всегда и ощущал себя. Не покидая Сантус, я мог играть за команду, которая на протяжении многих лет оставалась лучшим в мире футбольным клубом. Мама с папой жили в доме всего в нескольких кварталах от нашей квартиры. Розе и дети были очень счастливы в Сантусе. Температура воздуха была всегда под восемьдесят по Фаренгейту (26,7° по Цельсию), а совсем рядом в их распоряжении находился прекрасный пляж. Благодаря выступлениям за бразильскую национальную сборную и за «Сантос» во время наших частых поездок за рубеж, у меня была масса возможностей сопоставить свои способности с мастерством высококлассных соперников в Европе и других частях света. Так что с какой стати мне было куда-то уезжать?

Впрочем, даже если бы у меня и возникло желание побродить по свету и поиграть в футбол еще где-нибудь, Соединенные Штаты вряд ли оказались бы в списке мест, куда бы я направился в первую очередь. Не поймите превратно – сама страна мне нравилась. Мне нравилась ее свобода, свобода растить детей в семье, живя в мире, свобода заниматься бизнесом и зарабатывать деньги, свобода ходить везде, где хочешь, не опасаясь за свою безопасность. Это была страна, в которой воплощать свои мечты в реальность можно было самому, без правительства и бизнес-элиты, стоящих на вашем пути. Для американцев все это, вероятно, воспринимается как самое основное, элементарное право человека, но для бразильца, как и для граждан многих других стран, это было удивительным откровением. Помню наш с Розе визит в Лос-Анджелес в конце 1960-х, нашу прогулку по Голливудскому бульвару. По мере того как мы шли, я чувствовал, что пьянею от того, насколько все вокруг казалось процветающим и мирным. Плюсом было и то, что можно было идти по улице без опасения быть сметенным толпой поклонников. Я подхватил Розе на руки, поднял ее высоко в воздух и стал кричать: «Я свободен! Я свободен!»

Однако что до американского соккера, то он казался орехом, который невозможно расколоть. У «Космоса» было гораздо больше общего с любительской командой, чем с высококлассной игрой, к которой я привык в Бразилии или в Европе. И, несмотря на все обещания Клайва, я весьма скептически воспринимал очень американскую точку зрения, согласно которой то, чего у вас нет, вы можете купить. Как мой переезд в Соединенные Штаты мог волшебным образом вызвать интерес к футболу в стране, в которой уже и так есть четыре первоклассных профессиональных спортивных лиги? Это выглядело просто смешным.

Я тоже недооценивал силу футбола.

Все дело в деньгах?

Клайв Той ходил за мной в течение многих лет, одержимо, как некий сумасшедший охотник – я же был как Моби Дик для капитана Ахава. Даже цвета для команды «Космос» он выбрал такие же, как у бразильской национальной сборной – желтый и зеленый, думая, что это поможет соблазнить меня. Независимо от того, сколько раз я вежливо отказывался и насколько ясно давал понять, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не уеду из Бразилии, он вновь и вновь появлялся, таясь в вестибюле гостиницы или пробираясь поближе к боковой линии футбольного поля, на котором я играл. И каждый раз он вел себя так, будто мы впервые ведем наш разговор. «Мы в Нью-Йорке сколачиваем великолепную команду, – начинал он с той же искренностью, с которой он говорил во время нашей первой встречи. – Мы думаем, вы должны перейти к нам, чтобы поиграть за нас года три».

Я улыбался, слушая, но подавать ему ложных надежд не хотел. «Спасибо, но я вполне счастлив в Бразилии, – бывало, отвечал я. – А в 1974-м я заканчиваю выступать за «Сантос» и ухожу из футбола».

В точности так я, разумеется, и сделал. Но даже после этого Клайв продолжал просить, а я – отклонять его просьбы, до тех пор пока не стал, наконец, задумываться, хмм… может, в конце концов, сыграть в Нью-Йорке не такая уж и безумная идея?

Не стану притворяться: важная причина, приведшая к изменению моих намерений, скрывалась в том злополучном визите бухгалтера в конце 1974 года. Я задолжал миллионы, был твердо настроен выплатить долг и знал, что лучшим способом осуществить это в моем случае была игра в футбол. Суммы, которые называл Клайв, тянули на самый прибыльный спортивный контракт в истории – в любом виде спорта. Но были и другие причины, не имевшие ничего общего с деньгами.

Один из лучших доводов Клайва был связан с уникальной возможностью привить интерес к футболу в Соединенных Штатах. «Играя за «Реал Мадрид», ты можешь выиграть чемпионат, – говаривал он. – Играя за Нью-Йорк, выиграешь страну». Такая постановка вопроса на самом деле находила во мне живой отклик – клуб «Космос» предлагал мне возможность не просто поиграть в футбол, но изменить целую культуру в одной из величайших стран мира.

Я полагал, что это важно не только для Соединенных Штатов. Привлечение внимания американцев к футболу имело бы повсеместный положительный эффект. В конце концов, США были домом не только для миллионов зажиточных болельщиков, но также для Голливуда и большинства крупнейших компаний в мире. Благодаря договорным отношениям между мною и моими спонсорами, компанией «Пепси» и другими, я собственными глазами видел, как американские корпоративные средства могут быть использованы, чтобы творить добро в мире, например для финансирования «клиники» по обучению молодежи азам футбола и строительства спортивных объектов в бедных кварталах. В те годы я видел также, что компании проявляли все больше интереса к развитию рынков и поиску возможностей за пределами границ своих стран. Было ясно, что здесь таилась огромная сила. Если бы мы смогли заинтересовать американский народ в футболе, американские компании не остались бы в стороне. А это, в свою очередь, принесло бы пользу футболистам в Бразилии, а также в бесчисленном множестве других стран. Задача была грандиозной, но я знал: если я добьюсь успеха, это станет тем, чем я смогу гордиться.

Возможность жить в Соединенных Штатах также импонировала мне с учетом моего нового увлечения: моей тяги к учебе. Наши дети были достаточно малы, чтобы легко научиться бегло говорить по-английски, что, как я понимал, сослужило бы им хорошую службу в дальнейшем. Розе сказала, что в восторге от возможности переселиться в другую страну и познать мир за пределами Сантуса. Я также осознавал, что жизнь в самой богатой стране мира наверняка преподнесет мне несколько уроков о том, как вести бизнес. И как знать? Может, я, наконец, обрету способность зарабатывать миллионы долларов, не теряя их в одночасье.

Еще один плюс заключался в определенной степени анонимности. Я сыграл несколько показательных матчей в составе «Сантоса» в Соединенных Штатах, совершая турне по странам мира, и, конечно, многие узнавали меня после этого. Мне даже присвоили звание почетного гражданина Канзас-Сити после того, как «Сантос» сыграл там в начале 1970-х. Но в Штатах все было не так, как в остальном мире, где, казалось, каждый точно знал, кем я был, и мог узнать меня с расстояния в сотню ярдов. В Америке же даже те, кто был близок к футболу, часто неправильно произносили мое имя, называя меня «Пил» (Peel). Мне не хотелось бы поехать туда, где я был совершенно неизвестен, – это похоронило бы саму цель – однако Соединенные Штаты, похоже, могли подарить мне золотую середину между полным отсутствием популярности и ставшей привычной давкой фанатов. В конце концов, в США и без того хватало кино- и спортивных знаменитостей. А если кому-то идея отправиться в Нью-Йорк в поисках мира и тишины кажется странной… что ж, любой, кто следил за моей жизнью на протяжении последних двадцати лет, поймет.

И, наконец, иногда незначительные события, происходящие в нашей жизни, и люди, с которыми сводит нас судьба, могут оказать огромное влияние на наши решения. Однажды утром в Брюсселе, Бельгия, в моей гостинице, словно выскочив из засады, объявился Клайв, улыбающийся и, как обычно, в хорошем расположении духа. К этому времени я уже ушел из «Сантоса» и накануне вечером сыграл в благотворительном матче в честь уходящего из футбола капитана бельгийской команды великого Пол Ван Химста. Клайв без приглашения ввалился в мой номер, готовясь вновь начать свою песню, но в этот момент ко мне ворвалась группа суперзвезд мирового футбола – среди них бразилец Ривелино и португалец Эйсебио, – чтобы обняться на прощание. «Давайте, Пеле, только на три года», – умолял стоящий за моей спиной Клайв.

К этому моменту у меня уже появился некоторый интерес к тому, о чем говорил этот человек. Но в тот день я хотел как можно скорее покинуть Бельгию и вернуться к своей семье в Бразилию. Причем я так спешил, что, нагнувшись, чтобы поднять чемодан, порвал сзади свои брюки! Я позвонил в администрацию гостиницы и спросил, не могут ли они прислать кого-нибудь, кто мог бы быстро их заштопать. Ко мне направили горничную, которая взяла брюки и исчезла с ними. Клайв все еще аргументировал свое предложение, когда несколько минут спустя ко мне в номер постучали. Это была та же горничная. В одной руке она держала мои брюки, а в другой – фотоаппарат. Слезы текли по ее щекам.

Дрожа, она вошла в номер и передала камеру Клайву. «Прошу вас, сэр, – прошептала она, всхлипывая, – не могли бы вы сфотографировать меня с Пеле?»

Горничная, чье имя я, к своему стыду, не запомнил, рассказала мне, что ее муж приобрел билет на матч, состоявшийся накануне вечером. Он надеялся впервые увидеть, как я играю. За две недели до матча он, к сожалению, скончался от сердечного приступа. Но билетом воспользовался ее сын. Горничная хотела сделать фотографию, чтобы передать ее сыну на память.

Она еще не успела закончить свой рассказ, а я уже плакал. Когда она умолкла, меня сотрясали рыдания. Эта трагичная история вызывала во мне глубокое сочувствие к женщине и ее сыну. Кроме того, ее рассказ так же напомнил мне о тесных отношениях, которые мне удалось установить в течение многих лет, будучи футболистом, с таким множеством людей. К этому моменту прошло уже несколько месяцев, как я ушел из спорта, но старое чувство охватило меня – теплое, сентиментальное, живое. Оно напомнило мне о моем истинном месте в этом мире. И я осознал, что какими бы ни были на протяжении стольких лет мои опасения относительно славы, я отчаянно скучал по самому главному, что есть в жизни спортсмена и что возвращается сторицей, – по связи с моими болельщиками. Еще не поздно было попробовать вернуть ее.

После того как горничная закончила свой рассказ, Клайв сделал несколько снимков, сфотографировав меня с ней, я поцеловал ее на прощание, и она вышла из номера. Затем я повернулся к Клайву.

– О’кей, – сказал я. – Я буду играть за «Космос».

Глаза у Клайва загорелись, как у ребенка в рождественское утро.

– В самом деле?

Я кивнул, улыбаясь.

Он начал бегать по комнате, делая безумные рывки и остановки, совершенно не соображая, как ему реагировать. Складывалось впечатление, будто он никогда и не допускал возможности, что я могу согласиться! Что же делать сейчас? К тому времени Клайв мне уже на самом деле нравился, поэтому я посоветовал ему просто расслабиться и сделать все, что требовалось.

Наконец, он дал мне подписать листок, взятый из стопки гостиничной бумаги для заметок, на котором было изложено мое намерение играть за команду. Разумеется, все было не так просто – нам еще предстояло провести переговоры по настоящему контракту с агентами и посредниками и тому подобное. Но этот подписанный клочок бумаги стал началом. Спустя много лет он все еще висел у Клайва в кабинете в рамке; на бланке мотеля значилось: GB Motor Inn, Брюссель.

Представьте только меня, бедного парня из Бразилии, отговаривает от ухода из спорта англичанин, работающий на американский футбольный клуб, на глазах у бельгийки, наносящей coup de grâce, – «удар милости» – чтоб дальше не мучился! Мир вокруг перестал быть таким, каким я впервые увидел его глазами мечтательного подростка в Швеции в 1958 году. Неожиданно все оказалось связанным еще теснее: деньги и люди кружили вокруг земного шара в поисках друг друга. Сегодня это называется «глобализацией», и хотя в середине 1970-х для этого процесса еще не существовало модного словечка, он уже менял то, как люди принимали решения и взаимодействовали друг с другом. По сути, это означало, что, если Стив Росс и «Уорнер Коммьюникейшнз» захотели во что бы то ни стало заполучить именитого бразильского футболиста для игры в своей маленькой команде в Нью-Йорке, никаких препятствий на его пути возникнуть не могло.

Оглядываясь назад, я ясно вижу: шансов у меня не было!

Футбол прибыл в США

Для того чтобы провести пресс-конференцию с анонсированием моего приезда, «Космос» арендовал ресторан «21» – гламурный ночной клуб на Манхэттене, часто посещаемый знаменитостями. Пришло почти триста представителей СМИ (не просто какая-то горстка любопытствующих) – в два раза больше, чем ресторан мог вместить, и почти столько же, сколько зрителей присутствовало на некоторых клубных матчах. К сожалению, я немного опоздал, и по мере того как напряжение в толпе росло, среди репортеров завязалась кулачная драка. Бразильскому фотографу разбили очки. Полиция быстро пригрозила отменить все мероприятие.

Почему все это проходило в таком кавардаке? Ну, таков был Нью-Йорк в 1970-е! То было время разгула преступности, блэкаутов, открытого, прилюдного употребления наркотиков, грязных и пыльных улиц, а Таймс-Сквер был сосредоточием порнокинотеатров, а не сияющим неоновыми огнями тематическим парком, как сегодня. Это было до того, как воцарилась безопасность, до того, как экономический рост «излечил» многие болезни, это было время, когда хаос, казалось, таился за каждым углом. Другими словами, все это было очень похоже на Бразилию! Мне предстояло почувствовать себя тут как дома.

Однако мой трансфер в США, несмотря на весь ажиотаж, чуть было не состоялся. Путь от клочка бумаги, подписанного в бельгийском мотеле, до ресторана «21» в Нью-Йорке оказался одиссеей, наполненной бесконечными переговорами до поздней ночи, трансконтинентальными перелетами и милями телексных лент (с тех пор забытой системы быстрой связи, технологически занимающей место между телеграфом и отправкой СМС). Уполномоченные лица «Уорнер Коммьюникейшнз», представлявшие Стива Росса, прибыли в Бразилию, и на каком-то этапе мы в течение нескольких часов вместе играли в футбол на пляже в Рио, пытаясь в ходе игры скорректировать некоторые детали.

Но даже такие попытки не позволили нам сдвинуть переговоры с мертвой точки. Полгода прошло без заключения сделки. В какой-то момент показалось, что переговоры зашли в тупик. Во-первых, мы не могли прийти к соглашению по вопросу денег. Кроме того, бразильское военное правительство подняло шум по поводу того, хорошо ли Пеле играть за рубежом. Не забывайте, в то время Бразилия по-прежнему оставалась довольно изолированной от мира страной, помешанной на безопасности и отгородившейся от международной торговли и многого другого. «Глобализация» была скорее тем, чего правительство боялось, а не тем, что оно готово было принять; власти понимали, что бо́льшая открытость миру приведет к тому, что бразильцы станут требовать демократии и других прав. Как все подобные им авторитарные режимы, военные возвели массу барьеров, чтобы помешать такому ходу событий. Представлялось вполне вероятным, что они попытаются не дать мне играть за границей, да еще в Соединенных Штатах. Более того, многие в правительстве еще не охладили свой гнев по поводу моего решения не выступать за Бразилию в 1974-м – у моего выбора тогда, разумеется, была и политическая подоплека. Хотя оставалось неясным, каким конкретно образом они могут воспрепятствовать моему отъезду, учитывая то обстоятельство, что дело было в Бразилии, в распоряжении правительства находился целый набор юридических трюков, с помощью которых они могли удержать меня дома. Я терялся в догадках, размышляя, неужели в итоге все дело развалится.

90 раз Пеле забивал по три гола за игру, 30 раз – по четыре гола, 4 раза – по пять голов, один раз – 8 голов

Но тут на арене появился Генри Киссинджер. Родившийся в Германии госсекретарь США был одним из самых могущественнейших «секретарей» (министров) президентского кабинета за всю историю существования Соединенных Штатов – и большим футбольным фанатом. В молодости он сам играл в футбол, был вратарем (кто бы мог подумать!) и не расстался со своим пристрастием в дальнейшем. В 1973 году он использовал свое значительное влияние, чтобы чуть ли не в одиночку организовать показательный матч между «Сантосом» и «Балтимор Бэйс», еще одной командой в составе Североамериканской футбольной лиги (и совсем не случайно матч был сыгран совсем недалеко от Вашингтона, что позволило ему самому прийти посмотреть игру!). После того матча Киссинджер нашел меня, мальчишку с глазами-плошками, в раздевалке. Он сказал мне, что только звездные игроки смогут заставить американцев оценить истинную красоту футбола. «Пеле, ты один из них, – сказал он своим низким, скрипучим голосом с сильным акцентом. – Мы должны чаще видеть тебя, играющим в Соединенных Штатах. Люди с ума будут сходить. И даже если футбол не укоренится здесь, по крайней мере, я смогу видеть, как ты играешь!»

Тем же летом д-р Киссинджер организовал для меня с Розе посещение Белого дома, где я встретился с президентом Никсоном. Смешно, но я забыл об этой встрече, пока недавно не были обнародованы последние секретные магнитофонные записи, сделанные Никсоном в Овальном кабинете, и на пленке оказался и мой голос! Президент Никсон был очень вежлив и сказал, что он считает меня «величайшим в мире». В какой-то момент он спросил меня, говорю ли я по-испански?

«Нет, – кротко ответил я. – Только по-португальски».

Никсона это немного смутило, поэтому я быстро добавил: «Вообще-то это одно и то же».

К тому времени, когда в начале 1975 года д-р Киссинджер услышал, что «Космос» ведет переговоры о том, чтобы заключить со мной контракт, президента Никсона уже не было – он ушел в отставку из-за Уотергейта. Но д-р Киссинджер выжил и оставался по-прежнему могущественным. Он решил сделать все необходимое для того, чтобы смазать колеса и облегчить мой переезд в Нью-Йорк. Действуя в таком духе, он направил бразильскому президенту Эрнесту Гейзелю письмо, в котором подчеркнул, что, если я стану играть в Соединенных Штатах, это придаст весомый импульс развитию отношений между двумя странами. Все это происходило в период «холодной войны», а автором послания был сам Генри Киссинджер! В общем, можно представить себе, какой эффект оно вызвало. После него все ворчание правительства относительно моего предстоящего отъезда внезапно прекратилось. Мы пришли к соглашению по деньгам – около миллиона долларов в год в течение семи лет. Договор также включал в себя всевозможные сделки, связанные с торговлей и рекламой. Одним из моих условий было приглашение профессора Маццеи, который был принят «Космосом» в качестве помощника тренера и советника по физической подготовке. И прежде чем я осознал, что происходит, я оказался на подиуме в ресторане «21», рядом с моим добрым профессором, который переводил для меня.

«Можете всех оповестить, – заявил я. – Футбол, наконец, прибыл в Соединенные Штаты». Все это звучало великолепно, но оставался один вопрос, ответа на который никто пока не знал: «Если говорить серьезно, придет ли кто-нибудь смотреть, как мы играем?»

Первый «Космос»

Я даже не уверен, хотел ли я поначалу быть свидетелем происходящего!

В день моей первой тренировки с командой «Космос» разразился ливень. Водитель не знал дороги к месту тренировки – небольшому спортивному помещению в кампусе университета Хофстра, учебного заведения Лонг-Айленда. Так что я опоздал почти на час. Выглядело это ужасно, ведь последнее, чего я хотел, – это создать впечатление, будто я считаю, что живу по другим правилам, чем мои товарищи по команде. Поэтому я обратился с глубокими извинениями к тренеру Брэдли. Он сказал, что не видит проблемы, и даже снял с меня обычно назначаемый при опоздании игроков штраф в двадцать пять долларов.

Я собрал команду и обратился к ним с короткой речью на своем ужасном английском. Правда, я заранее попрактиковался с профессором Маццеи, который помог мне с произношением. В то утро я еще успел порепетировать перед зеркалом.

«Для меня честь быть здесь, – сказал я. – Я всегда был человеком команды и остаюсь им по сей день. Прошу вас, не ждите, что я один буду выигрывать матчи. Мы должны работать сообща».

Все ребята закивали в ответ. Они подходили друг за другом и представлялись, улыбаясь и любезно приветствуя меня. Для меня важно было сразу запомнить их имена. Один из моих новых товарищей по команде, Гил Мардареску, полузащитник из Румынии, широко перекрестился и сказал: «Я мечтал, что однажды смогу пожать вашу руку. Играть же с вами – это просто чудо!»

Конечно, я был польщен. Но как раз от таких благоговейных чувств перед знаменитостью мы должны были избавиться на поле – как я сказал ребятам, команда не должна состоять из десяти игроков и Пеле. В футболе такое не прокатывает. Беспокойство мое росло.

Когда мы в первый раз вместе вышли на поле, результат оказался довольно шатким. К тому времени я уже восемь месяцев не играл в футбол в соревновательном режиме и знал, что успел проржаветь. А вокруг еще и топтались зеваки, вылупившие на меня глаза, пока я выполнял упражнения и удары по мячу. «Космос» был похож на бейсбольную команду с пустыря, к которой неожиданно присоединился Бейб Рут», – написал один репортер. Я вошел в команду в середине сезона 1975 года, и ее рекорд к этому времени составил всего три победы против шести проигранных матчей. Подход футболистов к игре был верным, но нам требовалось больше таланта. Во время той первой тренировки мы, разделившись на две группы, играли между собой; находясь против ворот, я получил пас на уровне пояса и ударил ножницами, послав в падении мяч через себя и мимо вратаря Курта Кьюкендалла прямо в сетку ворот.

В Бразилии я выполнял этот удар тысячу раз, однако у Кьюкендалла было такое выражение, будто он только что увидел человека, шагающего по Луне. «Что это было? – продолжал спрашивать он. – Что только что произошло?» Игроки с обеих сторон приветствовали меня, похлопывая по спине.

Нам надо было проводить время вместе. Но его не было, в конце концов, была середина сезона, и уже 15 июня нам предстояло сыграть матч с «Даллас Торнадо». Местом проведения должен был стать стадион «Даунинг», небольшая в весьма плачевном состоянии площадка на острове Рэндалла, на которой «Космос» проводил свои домашние игры. Этот матч – впервые в истории «Космоса» – должен был транслироваться по национальному телевидению. Перед началом игры сотрудники команды тщательно прочесали газон, чтобы привести его в порядок перед важным дебютом. Разумеется, мы понятия не имели, будет ли кто-то смотреть нас по телевидению, придет ли кто-нибудь на саму игру – средняя посещаемость матчей с участием «Космоса» в том году не превышала девяти тысяч зрителей за игру.

Я обрадовался, когда, выйдя на поле, увидел порядка двадцати одной тысячи болельщиков – почти максимум того, что мог вместить в себя этот маленький стадион. «Пеле! Пеле!» – кричала толпа. Вначале все складывалось так, что мы, пожалуй, могли и разочаровать зрителей – игроки «Торнадо» забили нам два гола в первом тайме. Каждый раз, когда я получал мяч, меня блокировали три или четыре защитника. Но вскоре после перерыва я смог отдать пас на Мордехая Шпиглера, нашего израильского форварда, игравшего в 1970 году в своей национальной сборной. Он быстро сделал счет 2:1. Девять минут спустя Шпиглер ответил услугой на услугу, высоким навесом послав мяч во вратарскую площадку. Я подпрыгнул – не так высоко, как в дни моей славы, но на достаточную для этого дня высоту – и послал головой мяч в верхний левый угол ворот. «Пеле! Пеле!» – скандирование усилилось, и я на какой-то момент почувствовал, будто я опять оказался на стадионе «Вила Белмиро» в Сантусе.

Окончательный счет – 2:2.

Ничья. Не тот результат, который обычно нравится американцам, но тем не менее начало было неплохим. Вообще-то в тот день у нас возникла лишь одна реальная проблема. Приняв душ после игры, я в панике бросился разыскивать вице-президента «Космоса», выходца из Кубы Рафаэля де-ла-Сьерра.

«Мне очень жаль, – сказал я, – но, думаю, это была моя первая и последняя игра за «Нью-Йорк Космос». Я не смогу больше играть». Де-ла-Сьерра уставился на меня, отркыв рот: «Но почему?»

Я рассказал ему, в какой ужас пришел, обнаружив, принимая душ, что мои ноги покрыты чем-то смахивающим на грибок зеленого цвета. Как я ни тер и сколько бы я ни намыливал свои ноги, эта гадость не сходила. Сбывалось мое худшее опасение – этот стадион-развалюха настолько прогнил, что навсегда погубит мое здоровье. Ни один футболист не может играть без ног.

По мере того как я объяснял, в чем было дело, хмурое выражение исчезало с лица де-ла-Сьерра, уступая место улыбке. Он спокойно выждал, дав мне закончить, а затем сообщил, что из-за ужасного состояния стадиона «Даунинг» перед матчем технический персонал команды «Космос» решил закрасить несколько проплешин на футбольном поле с помощью пульверизатора с зеленой краской. Сделали они это в надежде, что телезрители не заметят отличия и подумают, что «Космос» играет свои игры на красивом и пышном газоне.

«Это не грибок у тебя, Пеле, – проговорил он, сотрясаясь от смеха. – Это краска».

Футбольный «Бум»

Тот первый матч привлек внимание десяти миллионов зрителей – рекордный показатель для телевизионной трансляции футбольных встреч в Соединенных Штатах, в разы превысивший существовавшие на тот момент показатели просмотра любой игры во время Кубка мира или клубной встречи. Саму по себе трансляцию нельзя было назвать полностью успешной, телезрители пропустили первый гол «Космоса» из-за рекламной паузы, а второй, который забил я, поскольку в ту самую минуту им показывали повтор предыдущего игрового момента. Стало очевидно, что многим, в том числе и руководителям телеканалов, потребуется какое-то время для обучения и привыкания к футболу с его постоянным активным действием на поле и отсутствием длинных пауз, в противоположность «американским» видам спорта, являющимся, таким образом, куда более удобными для показа рекламных роликов.

Отзывы тем не менее были исключительно положительными. «За исключением боя за звание чемпиона по боксу в тяжелом весе, – написала одна газета, – ни одно спортивное мероприятие в Нью-Йорке не привлекало такого огромного внимания во всем мире». Весь мир неожиданно узнал, что такое «Космос». Ту первую игру обсуждали такие американские журналисты, как Том Броко, Говард Коселл и другие, сойдясь во мнении, что футбол, наконец, пришел в Соединенные Штаты. Ламар Хант, владелец команды соперников из Далласа, с которой мы провели тот первый матч, смотрел его по телевизору, сидя в номере мотеля в Тайлере, штат Техас. «Я наблюдал за той встречей, – вспоминал впоследствии Хант, – и думал: все-таки мы это сделали. И это стоило наших страданий и стольких лет лишений».

В самом деле, футбольный бум оказался намного внушительнее и наступил намного быстрее, нежели кто-либо – даже самые смелые мечтатели вроде Стива Росса или Клайва Той – мог себе вообще представить. После того первого матча «Космос» приступил к поездкам в места, считавшиеся «задворками» футбола – в Лос-Анджелес, Сиэтл и Ванкувер, а также на более развитые рынки вроде Бостона и Вашингтона, округ Колумбия. Где бы мы ни появлялись, в каждом городе мы побивали рекорды посещаемости. В Бостоне я был атакован толпой после того, как забил мяч, и у меня даже оказалась немного растянута связка в лодыжке, когда болельщики пытались стянуть с меня на сувениры мои бутсы. В Вашингтоне, округ Колумбия, на матч пришло около тридцати пяти тысяч человек, больше, чем когда-либо удавалось собрать Североамериканской футбольной лиге (спустя несколько дней на другой матч пришло всего лишь две тысячи сто зрителей). Даже в Лос-Анджелесе, где наша команда играла на крошечном стадионе двухгодичного колледжа в Эль-Камино, все двенадцать тысяч мест оказались заполненными под завязку. Везде, где бы мы ни играли, люди проявляли дружелюбие, энтузиазм и удивительную осведомленность о футболе. Казалось, будто футбольные фанаты Америки лишь ждали луча света, свидетельствующего о том, что наконец-то для их вида спорта настал рассвет.

Футбол, казалось, также соответствовал духу времени, царящему в Соединенных Штатах в середине 1970-х, когда бэби-бумеры, родившиеся в послевоенный период демографического взрыва, стали старше. Дик Берг, тогдашний генеральный менеджер «Даллас Торнадо», заявил: «Футбол – игра, отвергающая принципы истеблишмента. Вокруг него нет ореола святости, как вокруг НФЛ (профессиональной лиги американского футбола), и он лишен узкой специализации, в отличие от НБА (национальной баскетбольной ассоциации). Его индивидуальная игра и постоянное движение антикорпоративны, и мы привлекаем молодое поколение ныне взрослых людей, которые выросли в шестидесятые, людей, которые были настроены тогда против войны во Вьетнаме, носили длинные волосы и слушали иную музыку. Теперь они тратят доллары, и футбол привлекает их».

Ну, я не знаю, правда ли все это. Но мы точно задели чувствительную струну. Дети, игравшие в футбол на школьном дворе, стали просить своих родителей сводить их на наши матчи. Что еще важнее – на самом деле это окажется важнейшим аспектом в продвижении футбола, – половину всех болельщиков на играх САФЛ составляли женщины. «Спортс Иллюстрейтед» с гордостью отметил: «Никто, будучи в здравом уме, и мечтать не мог, что за несколько коротких недель Пеле станет таким же известным, как Джо Намат», квотербек одной из команд в Нью-Йорке, игравшей в «другой» вид футбола в «Нью-Йорк Джетс». Я чувствовал себя так, будто половина моей ответственности была связана с обязанностями игрока на поле, а другая половина – обязанностями некоего футбольного профессора и посла. Именно в те первые недели я сформулировал фразу, которая всю мою дальнейшую жизнь будет неотступно следовать за мной. Американские репортеры постоянно задавали мне вопросы о «соккере». Сначала это слово звучало для меня странно, поскольку для меня мой вид спорта – даже по-английски – всегда звучал как «футбол». Для того чтобы различать то, во что играл я, и американский футбол, который я находил довольно скучным и грубым и при том прерывающимся слишком частыми паузами, я сказал, что мой вид спорта – футбол jogo bonito, «красивая игра». Фраза закрепилась, и с тех пор ее используют по всему миру, когда требуется дать определение футболу.

Это были самые приятные для меня дни в моей профессиональной жизни. Был ли я таким же быстрым или сильным, как десять лет назад? Боже милостивый, нет, конечно. Выигрывали ли мы все игры? Этого даже близко не было. Но новизна была во всем, появилось будоражащее предчувствие открытия – чего я, похоже, по-настоящему не ощущал со времени первого Чемпионата мира в Швеции в 1958 году. Каждый раз, когда мы отправлялись в новый город, а люди выходили встречать нас, ощущение было такое, будто мы водружаем наш флаг, флаг футбола, в знак того, что отступления не будет.

Избавившись от различного рода ожиданий и стрессов, которыми была насыщена жизнь дома в Бразилии, а также, уверен, став более зрелым и будучи более довольным собой, чем в молодости, я обнаружил в футболе много новых прелестей. Я дурачился вместе с другими членами команды и в целом получал удовольствие от знакомства с Америкой. В Сиэтле мы расположились в гостинице, в которой мой номер был на третьем этаже прямо над гаванью. Управляющий одолжил мне удилище и ведро с кусочками филе лосося для наживки, и в течение нескольких секунд я подсек небольшую песчаную акулу. Я подтянул ее к балкону, в то время как мои товарищи, не веря своим глазам, помирали со смеху. А что делать с этой акулой? Один из футболистов рванулся обратно в номер и, вскоре вернувшись с оторванной ножкой стула, принялся дубасить акулу по голове. Все это мало походило на рыбную ловлю дома, в реке Бауру, акула заставила бы весь город в ужасе бежать! Но тем не менее какое-то сходство было.

К играм мы относились очень серьезно, но каждый знал, что наша цель грандиознее: продвижение игры и превращение футбола в жизнеспособный вид спорта в Соединенных Штатах. Ощущалась определенная степень солидарности даже с командой соперников, чего почти не было во многих более развитых лигах. Например, в 1970-х годах в США у меня возникла большая проблема с особо вредным спортивным материалом – астротурфом. Искусственные поверхности полей в наше время можно с легкостью ошибочно принять за натуральный мягкий, густой травяной покров. Но в те годы покрытие из астротурфа в основном представляло собой бетонное основание, накрытое тонким ковром из искусственной травы. С таким покрытием ранее мне редко приходилось сталкиваться, и я ощущал, что ноги мои буквально горели. Кто-то из игроков команды «Сиэтл Саундерс» сообщил мне, что воздействие астротурфа можно немного нейтрализовать, если надевать обычные теннисные кроссовки; когда я ответил, что у меня таких нет, один из них любезно одолжил мне пару. Я был признателен, хотя испытал определенное недоверие – в Бразилии, как и в любой другой активно конкурирующей лиге, игрок соперничающей команды мог загнать вам в подошвы бутс ржавые гвозди или сделать еще какую-нибудь пакость (я, конечно, преувеличиваю, но не сильно).

Чувство солидарности, товарищества и совместные тренировки сблизили нас. Сезон 1975 года завершится для «Космоса» в минусе, и он пропустит плей-офф. Нам по-прежнему не хватало таланта. Но мы чувствовали, что какой-то фундамент все же заложен. Ну а межсезонье тоже обещало принести массу развлечений.

У всех свои слабости

Я был взрослым человеком, но за пределами родины жил впервые в жизни, поэтому бывали моменты, когда я вновь ощущал себя четырнадцатилетним мальчишкой в автобусе, следовавшим из Бауру в Сантус: неуверенным в себе, далеко от дома, возбужденным, но несколько потерянным. Я скучал по Бразилии. Скучал по пляжам, стейку асадо по воскресным дням. Больше всего скучал по болельщикам на таких стадионах, как «Вила Белмиро», «Пакаембу» и «Маракана». Иногда я просто выбирал на южном участке неба звезду и пялился на нее, гадая, что в этот момент без меня происходит дома.

К счастью, мне удалось захватить с собой в Соединенные Штаты некоторые радости домашней жизни. Самой большой радостью была семья. Розе с детьми присоединилась ко мне, и мы разместились в отличной квартире на Ист-Сайде. Кели-Кристина и Эдиньо, как все дети, быстро освоили английский и пошли в американскую школу. Присоединился ко мне и мой брат Зока, который стал работать в университете Трентона и обучать детей азам игры в детской секции футбола. Подолгу гостили у нас и мои родители; забавно, но семейство Насименту, кажется, проводило вместе больше времени теперь в Нью-Йорке, чем когда-то в Сантусе.

Кроме того, Нью-Йорк совсем не был местом, где могло остаться время для того, чтобы тосковать по дому. Учитывая тот факт, что меня обычно мало что интересовало, кроме футбола, я был весьма удивлен, поймав себя на том, что меня на самом деле полностью захлестнула волна культурных мероприятий, которые этот город мог нам предложить. Почти каждый уикенд я отправлялся с Розе на какое-нибудь шоу или представление. Иногда мы ходили с ней на бродвейские мюзиклы, но намного чаще – на балет. В балете было нечто, своим языком действительно говорившее со мной и напоминавшее мне о футболе – сочетание силы, пластичности движений и элегантности. Замерев, я часами, неделя за неделей, сидел и смотрел. По той же причине я полюбил «Цирк дю Солей». Сидя в зрительном зале, я чувствовал, что могу предугадать многие движения, которые намеревались сделать исполнители.

Были также и менее, скажем так, полезные увлечения. Империя Стива Росса открыла мне новый мир интересных людей, включая многих певцов и голливудских звезд, которые либо жили в Нью-Йорке, либо постоянно бывали здесь проездом. Одной из знаменитостей, которых я чаще всего видел, был Род Стюарт, исполнитель, выпускавший альбомы на лейбле «Уорнер Бразерс», и одновременно большой футбольный фанат. Иногда он приезжал на базу «Космоса» и гонял с нами мяч во время тренировок. Род, бывало, брал меня с собой, чтобы вместе посетить «Студию 54», знаменитый – овеянный дурной славой? – ресторан и ночной клуб, бывший в 1970-е годы центром популярных вечеринок на Манхэттене. Мы сиживали там, слушая музыку, и отлично проводили время. Несколько раз к нам присоединялся Мик Джаггер, а также Лайза Миннелли, Бьорн Борг и Энди Уорхол, заявивший, что я – исключение из его правила, согласно которому любой может стать всемирно известным на пятнадцать минут. «Пеле будет известным вечно», – с некоторой долей преувеличения сказал он.

Даже в такой компании я придерживался правила: «Никаких наркотиков или алкоголя», которому следовал на протяжении долгих лет. Этот обет оказался чрезвычайно полезным – я смог сохранить здоровье и продолжать играть в футбол в тридцатипятилетнем возрасте, и даже позже. Но он же делал меня несколько необычным для завсегдатаев «Студии 54». Как-то ночью я вызвал у Рода некоторое раздражение, услышав от него: «Черт побери, Пеле! Ты не пьешь, наркоту не принимаешь. Так что ты тогда все-таки делаешь?»

Ну, у меня были свои слабости, особенно когда дело касалось представительниц противоположного пола. И поверьте, нехватки искушений в Нью-Йорке середины 1970-х не ощущалось, а именно когда стала разрастаться слава «Космоса». Помню посещение Тайм-Уорнер-Центра, в котором располагался офис Роберта Редфорда. Мы стояли с ним в фойе, болтая, когда к нам бегом бросилась группа охотников за автографами. Я увидел, как Роберт отпрянул в ожидании, а когда он понял, что фанаты устремились вовсе не к нему, а ко мне, на его лице медленно проступило явное удивление.

«Ничего себе! – произнес он, пораженный, оставшись в одиночестве, в то время как я раздавал автографы. – Ты и впрямь знаменитость!»

Слава, однако, также помогала мне и кое в чем действительно важном – в том, чтобы произвести впечатление на детей. С годами эта задача становилась все труднее, как это случается у всех родителей. Став подростком, моя дочь Кели-Кристина умоляла меня представить ее актеру Уильяму Хёрту, которым она тогда сильно увлеклась. Поэтому я взял ее с собой на коктейль, организованный в Нью-Йорке по случаю презентации фильма «Поцелуй женщины-паука». Когда мы входили, Уильям увидел меня и закричал: «Вы – Пеле! Вы – Пеле!» Он практически вопил, а потом бросился ко мне и начал в буквальном смысле целовать мне ботинки. Я же стоял и смеялся. Кели была впечатлена мной, возможно, в первый и последний раз!

Я надеялся, что мой приезд в Нью-Йорк поможет мне перебросить мост в жизнь после футбола, и я не разочаровался. На этом фронте также обозначились некоторые замечательные возможности. В Бразилии я уже попробовал себя в актерском деле, включая роль в теленовелле, снятой в 1960-х годах, в которой я сыграл пришельца из космоса, прибывшего на разведку перед началом вторжения на Землю. Отменным актером я не был (это мягко говоря), но сниматься было здорово. Однажды за обедом в Нью-Йорке кинорежиссер Стивен Спилберг предложил снять фильм о том, как я играю в футбол на Луне. По правде говоря, я никогда не мог понять его идею до конца – может, он перепутал меня с Маркусом Цезаром Понтесом, еще одним знаменитым жителем Бауру, ставшим первым бразильским космонавтом! В конце концов, я все же появился в крутом голливудском фильме «Побег к победе», главные роли в котором исполняли Сильвестр Сталлоне и Майкл Кейн. Я сыграл футболиста, что, конечно же, особого напряжения у меня не вызвало.

Мой контракт с компанией «Уорнер» включал в себя целый ряд сделок по перекрестному продвижению товаров и услуг. Например, я помогал запустить новую игровую систему «Атари». Кроме того, через живущих в США бразильцев я познакомился с огромным количеством людей. У меня был деловой партнер, которому я помог открыть клиники мануальной терапии в Лос-Анджелесе, который, в свою очередь, был знаком с бразильянкой – профессиональным шеф-поваром восходящей поп-звезды, выступавшей ранее в ансамбле, а теперь решившей начать карьеру самостоятельного певца. Вот так я оказался приглашенным на празднование восемнадцатого дня рождения Майкла Джексона в Калифорнии. Он был очень тихим, хорошо одетым и очень вежливым. Простой молодой человек, явно очень деликатный. Я был очень опечален тем, что с ним произошло годы спустя.

Почему я упоминаю об этих встречах? Все эти контакты со звездами и знаменитостями были большой забавой. Это было лучшее время в моей жизни. Но, оглядываясь назад, хочу отметить и созидательное начало во всем этом: общение со звездами помогало придать футболу привлекательность. Чуть-чуть блеска, чуть-чуть суеты вокруг него помогло нам убедить многих американцев в том, что футбол стоит того, чтобы его смотреть. Знаменитости стали приобретать команды САФЛ – Мик Джаггер приобрел долю футбольной команды в Филадельфии, и его примеру последовали коллеги-рокеры Питер Фрэмптон и Пол Саймон. Элтон Джон возглавил группу совладельцев футбольного клуба «Ацтекс» из Лос-Анджелеса по договору франшизы. И что не менее важно, другие именитые игроки со всего мира стали также проявлять интерес к тому, чтобы выступать в Соединенных Штатах. Я оказался прав, в конце концов: футбол действительно пришел сюда.

Нам нужна звезда

После того как в 1975 году «Космос» пропустил серию плей-офф, я сообщил Стиву Россу и Клайву Той, что нам потребуется еще один футболист с громким именем. «Я не в силах справиться с этим в одиночку», – сказал я.

Говоря это, я чувствовал себя гадко – мне действительно нравились мои товарищи по команде, но талант в профессиональном спорте ничем другим заменить нельзя, и жестокая правда заключалась в том, что его у нас просто не было в достатке. Команды-соперники могли выставлять против меня трех и даже четырех защитников, и при этом мои «сокомандники» не могли заставить их заплатить за такое решение. «Играя так, мы не сможем выигрывать», – сказал я.

«Прошу вас, поезжайте в Южную Америку или Европу и поищите там других игроков, которые вошли бы в нашу команду». Должен сказать, что Стив Росс не из тех, кого нужно было просить дважды. Вскоре «Космос» подписал контракты еще с двумя именитыми звездами мирового футбола: итальянским форвардом Джорджо Киналья и Францем Беккенбауэром, капитаном западногерманской сборной, которая только что выиграла Кубок мира 1974 года. Приобретение футболистов такого класса было бомбой, утвердившей САФЛ в статусе элитной лиги, и взбесило многих в футболе «старого света». Подписание контракта с Киналья было таким ударом, что его «пришлось после начала сезона вывозить из Италии контрабандным путем из-за опасения, что начнутся широкомасштабные беспорядки», как написала одна из газет, если и приукрашивая, то самую малость. Когда Беккенбауэр прилетел в Нью-Йорк, огромная толпа, включая детей, собралась в аэропорту встречать его самолет. Позже Беккенбауэр признавался, что приезд в Соединенные Штаты был «лучшим решением из всех, когда-либо принятых им».

Когда другие клубы увидели звезд, которых приглашал «Космос», они решили последовать его примеру. Эйсебио да Силва Феррейра, звезда португальской национальной команды, разгромившей Бразилию в 1966 году, подписал контракт с «Лас-Вегас Квиксилвер». Клуб «Тампа-Бэй» пригласил Томми Смита, острого на язык защитника, многие годы игравшего за «Ливерпуль». Легендарный Джордж Бест из Северной Ирландии готовился подписать контракт с «Лос-Анджелес Ацтекс». Кроме того, стали появляться новые команды в таких местах, как Сан-Диего и Талса, штат Оклахома. Конкуренция разрасталась! Сезон 1976 года явился свидетелем нашего огромного прогресса на футбольном поле. Киналья возглавил список лучших бомбардиров лиги, забив девятнадцать голов и сделав одиннадцать голевых передач, и в значительной степени помог отвлечь внимание от меня. Я смог свободнее дышать и двигаться на поле, и во время одного матча в Гонолулу я забил четыре гола, включая три мяча, забитые в течение пятнадцатиминутного отрезка времени во втором тайме. Мы играли перед заполненными трибунами почти везде, куда выезжали, а толпы болельщиков в Нью-Йорке настолько выросли, что владельцы перевели нашу команду на стадион «Янки». Победные выступления помогли поднять нашу популярность на новую высоту: мы завершили сезон, выиграв шестнадцать матчей и проиграв восемь.

Мы вышли в плей-офф и оказались лицом к лицу с «Тампа Бэй Раудис». История успеха этой команды была весьма примечательна и в некотором смысле противоположна тому, через что прошел наш нью-йоркский клуб. Да, у них была одна звезда – Томми Смит. Но если Нью-Йорк означал блеск и гламур, Тампа Бэй характеризовался отвагой и находчивостью маленького городка. Игроки и тренеры после матчей объявлялись в ресторанах, чтобы оставлять свои автографы на футболках. Запатентованным девизом команды было: «Раудис – удар на траве», что в Соединенных Штатах того времени звучало весьма пикантно! (Игра слов: rawdies можно перевести как «забияшки», kick – «кайф», а grass – «травка». Получается нечто совсем на грани: «Забияшки – кайф от травки». – Прим. пер.) Перед каждой игрой группа чирлидеров, которых звали «Ваудис» (что по созвучию с «Раудис» можно приблизительно перевести как «Ух-тышки». – Прим. пер.), выбегала на поле и выпускала шарики, летевшие к восторженным фанатам, после чего вся толпа болельщиков начинала петь песню своего клуба: «Раудис бегут сюда, Раудис бегут туда, и мяч ведут по полю!» Да, все это выглядело немного по-хоккейному, но людям нравилось – и команда процветала. Несмотря на то что в 1975-м «Тампа Бэй» была еще новичком, в тот год она выиграла чемпионат САФЛ. И все выглядели так, что они могли бы повторить успех и в 1976-м. Болельщики в Тампа Бэй хорошо разбирались в футболе и были очень корректны. Перед началом матча, в тот момент, когда я выходил на поле, толпа устроила мне овацию стоя. Это была замечательная демонстрация спортивного духа. Очень жаль, что для меня кульминацией матча стал именно этот момент! Игра началась совсем неплохо. Но команда из Тампа Бэй продемонстрировала исключительную игру в обороне. Как я ни старался, я не мог избавиться от защитника, опекавшего меня. Во время одного прохода меня сбили с ног, и пока я лежал на траве, а Томми Смит стоял надо мной, «Раудис» забили еще один мяч, вырвав победу. Мы были расстроены поражением, это точно. Но я был рад, что уровень соперничества вырос, а САФЛ выглядела теперь как настоящая лига. На наш матч с «Тампа Бэй Раудис» пришло почти тридцать семь тысяч человек – весьма приличный показатель для любого вида спорта в Америке. «Футбол нащупал опору», – объявил «Спортс Иллюстрейтед» в 1976 году. Никто из нас не подозревал, что, в некотором смысле, верно было обратное. Над нами уже сгущались грозовые тучи, которые вскоре поставят под угрозу все то, что мы с таким трудом пытались построить.

Молодежная футбольная программа

Одним из моих любимейших занятий в Нью-Йорке было в одиночестве бродить по Центральному парку в попытке найти стайку детей, играющих в футбол. Первоначально такие поиски требовали усилий – намного легче было найти людей, бросающих бейсбольный мяч или играющих в американский футбол на одной из огромных зеленых лужаек парка. Но, в конце концов, я находил рано или поздно группку ребят, пинающих на траве небольшой черно-белый мяч, и расплывался в улыбке.

Вначале я просто наблюдал за ними, иногда укрываясь в тени дерева и сложив руки на груди. Кто-нибудь неизбежно замечал меня, стоящего там. Можете представить их удивление! После этого я подходил поболтать с ними накоротке, показывал им пару-другую движений, а бывало, давал советы. То было время, когда камеры «Поляроид» для моментальной фотографии действительно стали повальным увлечением, и у кого-то обязательно оказывался этот фотоаппарат в руках. Я позировал с группой игроков, и все мы во время съемки по-бразильски поднимали большой палец вверх, после чего я пожимал всем руки или обнимался на прощание, перед тем как исчезнуть, вернувшись в городские джунгли.

Распространяя свою любовь к футболу среди других людей, я чувствовал себя таким счастливым. Я занимался этим и более формальным образом. Я подписал контракт с компанией «Пепси-Кола», в рамках которого должен был провести серию футбольных семинаров для детей по всему миру под названием «Молодежная футбольная программа». Над этим проектом мы работали вместе с профессором Маццеи и посетили с ним шестьдесят четыре страны, организуя семинары для детей и обучая их тому, как лучше играть в футбол. Эта идея увенчалась полным триумфом – тренерам, школам и футболистам она ничего не стоила. Для меня же она явилась большим примером, что могли сделать корпорации для того, чтобы улучшить мир, одновременно с этим продвигая свою продукцию.

Работая с компанией «Пепси», мы также выпустили книгу и обучающий фильм «Пеле. Мастер и его метод», который, к счастью, сохранился для последующих поколений, и молодежь продолжает его смотреть и сегодня. В этом фильме мы разбили «красивую игру» на несколько составляющих ее важнейших элементов: контроль мяча, чеканку, дриблинг, пасовку, остановку мяча, игру головой и, наконец, удары по воротам (мы назвали их «не очень деликатным искусством забивания голов»). Я демонстрировал каждый прием. На мне были специальные бутсы, окрашенные в более светлые тона в тех местах, где лучше всего происходит соприкосновение мяча с ногой в момент нанесения удара – у многих ребят существует ошибочное представление о том, что они могут ударить по мячу с большей скоростью и точностью пыром, тогда как в действительности обычно более эффективен удар внутренней стороной стопы.

Мы на самом деле очень упорно трудились над фильмом, чтобы не только продемонстрировать технические навыки игры, но и передать определенную романтику футбола. Во время съемок одного из эпизодов камера взяла крупным планом футбольный мяч, и диктор произнес: «Пятнадцать унций кожи и сжатого воздуха… мертвый предмет? Нет, не совсем. Он просто отдыхает. Ждет сигнала от своего хозяина». Затем я начинаю понемногу набивать мяч, перебрасывая его с ноги на ногу, с колен на ноги и обратно, а диктор тем временем продолжает говорить: «И неожиданно он становится полон жизни. Делает все, что Пеле хочет, чтобы он делал».

Эти упражнения были не самым сложным из того, что требовалось показать. Труднее было объяснить детям важность настоящей командной игры и передать им ее основные навыки – то, чем с 1970 года я стал в особенности одержим. Мы отсняли множество эпизодов на старом поле «Вила Белмиро» в Сантусе с участием некоторых моих прежних товарищей по команде. Мы также вели съемки на небольшом деревенском футбольном поле и на пляже, где попросили местных ребятишек испытать удачу, выполнив удар ножницами в прыжке через себя – «велосипедный удар» в стиле Пеле. В одном из эпизодов я привязал мяч к ветке дерева и в прыжке бил по нему головой, снова и снова, точно так же, как столько лет тому назад меня учил бить Дондиньо.

«Но даже у Пеле, – продолжал звучать голос диктора, – бывали времена, когда мяч не был ему послушен. Он смог овладеть мастерством лишь благодаря долгим часам своих одиноких тренировок еще в детстве. Часто у него не было даже настоящего мяча, чтобы тренироваться. Ему приходилось мастерить его из того, что оказывалось под рукой, бывало из кучи тряпок, перевязанных веревкой…» Ну, об этом-то вы теперь все знаете досконально.

И тут нам в наших усилиях вновь помог тот этап в истории, в который мы уже вступили. Появление новых технологий – домашнего кинопроектора, а вскоре и видеомагнитофона – означало, что еще больше детей, чем когда-либо до этого, получат возможность смотреть такие фильмы, как наш, не выходя из дома. Какие-то несколько лет тому назад подобное казалось просто немыслимым – если вам хотелось посмотреть фильм, вам надо было отправиться либо в кинотеатр, либо надеяться, что этот фильм покажут по одному из немногих существовавших тогда телеканалов. Решение сделать фильм на английском языке, несмотря на то что мой английский все еще оставался на стадии становления, также значительно способствовало его популяризации. Мы жили в эпоху, когда благодаря американскому бизнесу и развитию телевидения и других средств связи вы могли к своей полной неожиданности встретить говорящих по-английски не только в Соединенных Штатах или Англии, но и в таких регионах, как Восточная Европа и Южная Азия. Там тоже смогли увидеть и оценить наш фильм, что добавило ему популярности. И опять мы оказались в нужном месте в нужное время, когда мир вновь менялся.

Каждый из этих проектов по-своему немного способствовал распространению Евангелия от футбола. С течением времени мне стало намного легче находить ребят, играющих в футбол в Центральном парке (и намного труднее скрытно наблюдать за ними!). Но как потом выяснилось, триумфом футбола стали не игры в Нью-Йорке, Бостоне или в каком-либо другом крупном городе. Поистине чрезвычайный рост его популярности был отмечен в таких местах, как Плано, штат Техас, графство Принц Джордж, штат Мэриленд, и Гросс Пуэнт, штат Мичиган. Оказалось, что футбол как бы сшит по мерке более просторной, «пригородной» Америки, которая процветала в семидесятые и восьмидесятые годы. В конце концов, там никогда не существовало нехватки территории для того, чтобы построить новые футбольные поля, а сам футбол обладал огромной привлекательностью в равной степени для мальчиков и девочек, желавших заниматься таким видом спорта, в котором идеально отражался американский дух равенства и честной игры. В общем, выяснилось, что футбол и Соединенные Штаты просто созданы друг для друга.

Та девушка, Илен

Как когда-то «Сантос», взявший в свои ряды Пеле, команда «Космоса» тоже гастролировала по всему миру, проводя матчи, казалось, в самых далеких его уголках, от Китая до Индии, от Венесуэлы до Франции. Одни из лучших воспоминаний оставила у меня поездка в старую добрую Швецию. Мы вернулись в Гетебург, чтобы сыграть с местной командой, и выиграли со счетом 3:1. Но самый большой сюрприз меня ожидал в гостинице, где разместилась наша команда. Там ко мне подошла весьма привлекательная женщина-блондинка.

«Узнаете меня?» – спросила она со всей серьезностью. К своему стыду я должен был признаться, что не узнал ее, точнее, не с первого взгляда. Но когда она представилась по имени, я вспомнил мгновенно: это была Илена, шведская девушка, которую я встретил двадцать лет тому назад, в далеком 1958-м. Она привела с собой дочь – девочка была вылитой копией матери, красивой и белокурой.

Я крепко обнял Илену. Она вычитала о моем приезде в местной газете и захотела увидеться со мной. Мы долго беседовали, вспоминая то волшебное лето и все, что произошло за прошедшие с тех пор годы. Было так приятно вновь встретиться с кем-то, чья судьба на какое-то время пересеклась с моей столько лет тому назад, но с кем я потерял связь из-за времени и расстояния. Вдобавок, теперь я мог кое-как изъясняться по-английски, так что смог понять намного больше из того, что она говорила. «Я была всегда уверена, что ты добьешься успеха, – сказала Илена, улыбаясь. – Футбол принес тебе много хорошего, не так ли?»

С игрой покончено навсегда

Сезон 1977 года стал моим последним в команде «Космоса» и поистине самым сказочным прощанием с профессиональным футболом, о котором только может мечтать любой спортсмен. Команда вновь переехала – на этот раз на совершенно новый стадион «Джайентс», расположенный под Нью-Йорком, где мы могли играть на глазах большего количества зрителей. Посещаемость выросла вновь почти в два раза, и в среднем в тот год на наши матчи приходило по тридцать четыре тысячи болельщиков. Их толпы неистовствовали, были нашпигованы знаменитостями и отличались более глубоким пониманием игры – уже не было слышно радостных криков при виде ударов с двадцати шагов в «молоко»! В тот год также состоялось подписание контракта между «Космосом» и моим старым другом Карлосом Альберто – товарищем по команде «Сантос» и защитником, который забил знаменитый гол в матче с Италией во время Чемпионата мира 1970 года. Я был окружен друзьями и великими игроками, мы играли в великолепный футбол, а я жил в одном из величайших городов мира. Я чувствовал себя как в раю.

Во время того последнего сезона «Космос» впервые играл в так называемом «Соккер Боуле» – финальном матче чемпионата САФЛ. Как вы догадываетесь по названию, САФЛ заимствовала некоторые элементы у американского футбола, включая традицию играть финальную игру чемпионата на нейтральном поле. В Портленде, штат Орегон, мы играли в «Соккер Боул-III» против «Сиэтл Саундерс», а на трибунах присутствовало около тридцати пяти тысяч человек. Перед началом игры все мои товарищи по команде подошли ко мне и сказали, что хотят проводить меня этим матчем последнего для меня чемпионата. Я был глубоко тронут. И конечно же, благодаря мячам, забитым Стивеном Хантом и Джорджо Кинальей, итальянским форвардом, которого приобрел Стив Росс, «Космос» выиграл свой первый «Соккер Боул»!

Спустя несколько недель, 1 октября 1977 года, «Космос» организовал для меня «прощальный» матч. Я сыграл за «Космос» сто одиннадцать матчей, забив шестьдесят пять голов. И хотя это был далеко не первый мой «прощальный» матч, если кто и закатывал глаза, он был достаточно вежлив, чтобы делать это не публично. Друзья и бывшие соперники из Бразилии и со всего мира съехались в Нью-Йорк, чтобы посмотреть матч. Лучший момент этого действа заключался в сопернике – «Космос» готовился играть против «Сантоса».

В тот день в Нью-Йорке не было никакого другого события, которое бы пользовалось б́льшим спросом. Все места до единого на стадионе «Джайентс» были заполнены – пришло порядка восьмидесяти тысяч человек. Присутствовало также свыше шестисот пятидесяти журналистов из тридцати восьми стран. Президент Картер выступил с речью, а Мухаммед Али пришел, чтобы увидеться со мной в раздевалке. Али высказался обо мне в своей классической манере: «Не знаю, хороший ли он игрок, но я определенно красивее, чем он».

Перед началом матча, в знак поддержки растущей популярности футбола в Штатах, мы организовали своеобразную прелюдию. Девять юношеских команд образовали в центре поля круг – шесть команд мальчиков, две команды девочек; еще одна команда состояла из спортсменов – участников Специальных Олимпийских игр. Они пробежали дриблингом по полю, продемонстрировав приличные навыки владения мячом. Затем на поле вместе вышли капитаны нескольких команд – победительниц Кубка мира: Хильдеральдо Беллини, мой капитан, с которым Бразилия победила в 1958 году; Бобби Мур, капитан английской сборной 1966 года; Карлос Альберто, капитан нашей сборной в 1970 году, и мой товарищ по команде «Нью-Йорк Космос» Франц Беккенбауэр, капитан сборной ФРГ, победившей в 1974 году.

Я был польщен тем, что ко мне приехало так много моих добрых друзей. Но на игру прибыл еще один гость, ставший для меня еще б́льшим сюрпризом: Дондиньо, мой отец. В течение стольких лет моей футбольной карьеры он посещал очень немногие матчи с моим участием. Конечно, он всегда поддерживал меня, но путешествовать не любил и предпочитал держаться подальше от сумасшедших толп на стадионах. В этот самый особенный для меня день, в день моего по-настоящему окончательного прощания с моей долгой карьерой, Дондиньо сделал над собой усилие, чтобы тоже приехать. То, как человек, научивший меня всему, что я знал о футболе, вышел ко мне в тот день на поле стадиона «Джайентс», стало самым глубоким эмоциональным моментом всей моей жизни.

Как вы догадываетесь, я плакал еще до того, как началась игра! Я забил гол в первом тайме, а затем во время перерыва поменял футболку и в качестве жеста уважения к памяти о прошлом сыграл второй тайм на стороне «Сантоса». К сожалению, голов за «Сантос» я не забил, но, похоже, никто не расстроился. Когда матч завершился, мне дали микрофон, я выступил с кратким обращением к болельщикам и моим товарищам по команде, закончив, перейдя на крик: «Люблю! Люблю! Люблю!» Возможно, это была не самая красноречивая концовка, но меня переполняли чувства, и слова эти выразили то, что творилось в моем сердце. Затем я схватил бразильский и американский флаги и пронес их вокруг поля, в то время как меня самого несли на руках игроки моей команды.

Случилось это за три недели до моего тридцатисемилетия. В финансовом отношении я теперь был обеспечен, став иконой в Соединенных Штатах, и был по-настоящему счастлив и доволен своей жизнью. С игрой было покончено навсегда, но то, о чем когда-то говорил Вальдемар де Брито, оказалось истиной: впереди у меня была вся моя жизнь.

Всегда в наших сердцах

На какое-то мгновение показалось, что все наши усилия были впустую – внезапно и безжалостно сорваны, как срывает только что раскрывшиеся листочки весенний ливень.

Несмотря на все свои успехи, «Космос» и САФЛ совершили ряд серьезных ошибок. Во-первых, их расширение шло слишком быстро – к 1980 году членство в лиге достигло двадцати четырех команд. Но хуже было то, что разбазаривание средств на покупку игроков за границей, в связи с тем, что каждая команда, входящая в лигу, пыталась заполучить по контракту свою версию Пеле, обернулось цепью различных негативных последствий. Закончилось все тем, что команды приобрели кучу игроков с брендовыми именами, смытых волной за борт еще до того, как они причалили к САФЛ: лига стала приобретать в Европе и на других континентах репутацию «кладбища слонов» с низким качеством игры. Упор на иностранные таланты также вычеркивал из списка американских футболистов, которые, в свою очередь, могли бы обеспечить более тесную связь с местными болельщиками и – самое главное – содействовать появлению нового поколения звезд футбола из Соединенных Штатов.

Хуже всего то, что общие расходы на иностранных звезд оказались чрезмерными. В 1977-м, последнем году моего пребывания в лиге, прибыль получили только две команды: Миннесоты и Сиэтла. Да, это так: даже «Космос» – команда, превосходящая всех в лиге по посещаемости своих матчей и международному признанию, – нес убытки.

Какое-то время лига держалась, и еще несколько лет после того, как я ушел, продолжала преуспевать. Пик посещаемости «Космоса» при рассмотрении показателей за отдельно взятый год фактически пришелся на 1979-й, когда, в среднем, на каждый матч клуба, проходивший на стадионе «Джайентс», собиралось по 46 700 болельщиков. Остальным членам лиги приходилось бороться за выживание, а шумиха вокруг футбола медленно угасала. Вскоре средней посещаемостью более десяти тысяч болельщиков за матч могла похвастаться лишь половина команд, входивших в лигу. В 1985 году САФЛ была закрыта, вслед за чем прекратил свое существование и «Космос».

Все эти события разбили мне сердце. В конце 1980-х я переживал, что футбол в Соединенных Штатах, как я выразился тогда в беседе с журналистами, «умирает». Но мне стоило бы иметь больше веры в футбол. В конце концов, финансовые неудачи какой-то одной группы бизнесменов не могли свести на нет всю ту нелегкую работу, проделанную нами. Не могли они уничтожить привлекательность красивой игры, у которой было несколько лет для того, чтобы пустить корни в очень плодородной почве.

Как было отмечено в замечательном документальном фильме «Однажды в жизни», вышедшем на экраны в 2007 году и рассказавшем о взлете и падении «Космоса», популярность нашей команды не умерла. Каким-то непостижимым образом, принося при этом огромное удовлетворение, она отзывалась эхом на протяжении долгого времени. Например, как я уже упоминал, когда «Космос» выписал себе Франца Беккенбауэра, целая толпа детей окружила его во время встречи в аэропорту Нью-Йорка. Среди встречавших его в тот день оказался и Майк Уиндишман. Майк был мальчиком, который с 1975 года, когда я подписал контракт с «Космосом», подбирал мячи во время матчей этого клуба. Ну, а когда Майк вырос, он сам стал отличным футболистом и был назначен капитаном национальной сборной США! Он даже привел американскую команду к Чемпионату мира 1990 года. Американцы тогда квалифицировались на чемпионат впервые после 1950 года, когда, как я уже рассказывал, им удалось прославиться, победив английскую команду на бразильском поле.

В самом деле, поколение, выросшее в 1970-е годы – годы существования «Космоса», – все изменило. Несмотря на то что САФЛ исчезла, а американский профессиональный футбол в 1980-е годы впал в своего рода спячку, любовь к футболу, привитая этому поколению, не ослабла.

Даже в самые мрачные моменты своей истории футбол оставался игрой, в которую продолжали играть на тысячах больших травянистых полей Америки. Мне лестно отметить, что некоторые называли американских детей, выросших в 1970-е и 1980-е годы, играя в футбол, «детьми Пеле». Миа Хэмм, величайшая из футболисток, когда-либо игравших в женский футбол в Соединенных Штатах, если не во всем мире, рассказывала, как она, бывало, с религиозным рвением посещала наши матчи, когда «Космос» играл в Вашингтоне, округ Колумбия. В составе Высшей лиги футбола (МЛС), которая появилась на свет в США и стала процветать там, где ее предшественнице САФЛ этого не удалось, частично благодаря более разумному финансовому управлению, остается полно игроков, которых задело за живое то, что мы делали. Джей Хипс, бывший звездный футболист, а в настоящее время тренер клуба «Нью-Инглэнд Революшн», родился через год после моего прибытия в Нью-Йорк. Но и он сказал, что ребенком снова и снова гонял на домашнем видеомагнитофоне фильм «Пеле. Мастер и его метод». Он даже признался, что сам привязывал к ветке дерева мяч и часами бил по нему, отрабатывая удары головой! Меня это насквозь пробирает, – даже сегодня, спустя шестьдесят лет на огромном расстоянии в пять тысяч миль от Бауру, методика Дондиньо по-прежнему оказывает влияние на футболистов.

Настоящий переворот, который навсегда обеспечил футболу будущее в Соединенных Штатах, произошел в 1988 году. Несколько стран соревновались между собой за право принять у себя Чемпионат мира 1994 года. Одним из финалистов стали Соединенные Штаты. Еще с 1970-х я мечтал привезти Кубок мира на американскую землю – я не сомневался, что демонстрация талантов экстра-класса поможет соблазнить разборчивую американскую публику и склонить ее на сторону футбола. Если бы мы смогли собрать лучших игроков мира в расцвете сил и организовать их выступление на стадионах по всем Соединенным Штатам, это стало бы даже более эффективным, чем «Космос» в зените славы.

У моего энтузиазма по поводу организации чемпионата мира по футболу в Америке была одна помеха – двумя другими финалистами с правом проведения Кубка 1994 года стали Марокко и… Бразилия. Можете себе представить ту ярость, которую у меня дома вызвала новость о том, что я публично поддержал заявку Соединенных Штатов. Множество спортивных журналистов и других людей в Бразилии обвинили меня в том, что я – марионетка корпоративной Америки и вообще не патриот. Впрочем, у меня были свои соображения на этот счет.

Во-первых, я считал, что временное окно для того, чтобы обеспечить футболу будущее в самой богатой стране мира, ограничено: нам нужен был «большой взрыв» высококлассного футбола для того, чтобы привлечь всеобщее внимание и, возможно, возродить профессиональную американскую лигу. Во-вторых, я был уверен, что Бразилия того времени не была в состоянии принять у себя Кубок мира. Я с облегчением воспринял возвращение демократии в 1985 году, но, к сожалению, переход к ней от диктатуры во многом был хаотичен. Финансовое положение Бразилии – всегда в общем-то сложное – еще никогда не было таким тяжелым. Нищета стремительно увеличивалась. Как и инфляция, так как расходы вновь избранного правительства намного превышали доходы. Помните, как удручены были люди, когда в начале 1960-х цены в Бразилии ежегодно удваивались? Теперь, в конце 1980-х, они удваивались ежемесячно. Кто в здравом уме мог подумать, что в подобной ситуации мы можем позволить себе строительство новых стадионов или хотя бы отремонтировать существующие? Как я сказал тогда во всеуслышание: «Страна, в которой голодают миллионы людей и у которой крупнейший во всем Третьем мире внешний долг, не может заявлять о намерении спонсировать Кубок мира на государственные деньги». Выступление с подобным заявлением было чрезвычайно непопулярным, но это было правдой.

Четвертого июля 1988 года – в День независимости Соединенных Штатов – ФИФА объявила, что Соединенные Штаты завоевали право на проведение Чемпионата мира по футболу 1994 года. Я был горд тем, что внес в это дело свою лепту, и радостно сообщил журналистам, что такое решение – «мечта, ставшая явью». Алан Ротенберг, в то время глава Федерации футбола США, поблагодарил меня за помощь, а несколько позже сказал: «Пеле был единственным и самым важным человеком, который сделал возможным проведение Кубка мира в США».

Моя вторая родина

Когда же, наконец, настал миг торжества, чемпионат мира в Америке оказался еще более успешным, чем я ожидал. Средняя посещаемость, равная почти шестидесяти девяти тысячам болельщиков за игру, превысила рекорд предыдущего Кубка мира – пятьдесят одну тысячу, – установленный в Англии в 1966 году. Американская сборная играла достаточно хорошо, чтобы выйти из группы, но ей не повезло в матче на выбывание – в 1/8 финала с участием шестнадцати команд – получить очень сложного противника – Бразилию.

Этот матч-противостояние, который также состоялся 4 июля, странным образом вызвал огромную бурю в средствах массовой информации, когда эксперты, затаив дыхание, задавались вопросом: за какую из команд будет болеть Пеле? Напряжение усугублялась чрезмерно затянувшимся периодом – двадцать четыре года, – в течение которого Бразилией не завоевывались победные титулы, что наряду со всеми другими проблемами, которые мучили страну в середине 1990-х, вызвало в ней крайнюю напряженность. «Беспокойство охватило всю страну, как эпидемия, – писала «Нью-Йорк таймс». – Не потому, что бразильцы боятся американцев, а потому, что для Бразилии существуют только два результата: стильная победа или паника».

До сих пор это вызывает у меня смех, главным образом потому, насколько это было – и остается – верным! Но в итоге никаких причин для того, чтобы нервничать, не было. Разумеется, я болел за своих, но одновременно надеялся, что и страна, которая с такой щедростью отнеслась ко мне, сможет продемонстрировать хороший футбол. Окончательный результат был прекрасным: в упорной борьбе вырванная Бразилией победа со счетом 1:0 на глазах у восьмидесяти четырех тысяч охрипших от крика, размахивающих флагами болельщиков на стадионе «Станфорд» в северной Калифорнии. Защита у команды США в тот день сработала невероятно, позволив Бебето забить только один гол на семьдесят четвертой минуте. Окончательный результат оставался под вопросом до тех пор, пока не прозвучал финальный свисток. Пусть даже американцы и не выиграли на поле, но они смогли увидеть мировой футбол во всей его красе. Американская сборная воспользуется своими достижениями на этом чемпионате, чтобы стать еще сильнее и еще лучше проявлять себя на предстоящих Кубках мира.

Что касается Бразилии, то ее сборная 1994 года была очень, очень хорошей. Мой старый товарищ по команде и тренер 1970 года, Загалло, был вновь «в обойме», выполняя обязанности старшего помощника менеджера сборной – Карлоса Альберто Паррейра. В сборную попал удивительный урожай из таких игроков, как Дунга, Бебето, Ромарио и феноменальный молодой талант по имени Роналдо, которому исполнилось семнадцать – столько же, сколько было мне в Швеции в 1958 году. Хотя в 1994 году Роналдо играл немного, ему, в конце концов, не только удастся перекрыть мой бразильский показатель наибольшего количества голов, забитых на протяжении профессиональной карьеры, но и установить мировой рекорд, забив пятнадцать мячей на чемпионатах мира.

Швеция тоже смогла в том году направить на чемпионат выдающуюся команду, которая оказалась нашим соперником в полуфинале. Матч получился жестким, и выглядел он так, будто шведы и впрямь собирались отомстить за тот давний проигрыш в Стокгольме – пока Бразилия, наконец, не забила стараниями Ромарио гол на восьмидесятой минуте и не удержала победный счет 1:0 до конца, чтобы выйти на финальную игру чемпионата.

В финале Италия сыграла матч с огромным душевным подъемом, впрочем, как это они всегда делали, выступая против нас. Основное время закончилось с нулевой ничьей – и в овертайме изменений не произошло. Это была первая в истории Кубка мира финальная встреча, исход которой решался по пенальти, что вызывало некоторое чувство стыда. Но, похоже, никто не возражал – и меньше других бразильцы, закончившие серию ударов победой.

Толпа взорвалась радостными криками. Вице-президент США Альберт Гор спустился с трибуны на поле, чтобы вручить кубок Дунге. Я тоже находился на поле, переполненный гордостью за страну, ставшую мне второй родиной, и за мой любимый вид спорта. Несмотря на огромные трудности, стоящие перед нами, и США, и футбол завоевали сердца всех людей.

Глава пятая

Бразилия, 2014 г. Спорт, который изменил мою жизнь

Меня часто спрашивают: «Бывало ли когда-нибудь, что вы выдыхались? Или что ноги подкашивались от нагрузки на футбольном поле?»

О, да, скажу я вам. И не раз. Но должен, в свою очередь, добавить, что это было время, когда в моей жизни открывались такие главы, которые принесли мне наибольшее удовлетворение.

В 1969 году, накануне Кубка мира в Мексике, я стал приближаться к беспрецедентному показателю в футболе – тысяче карьерных голов. Достижение такой вехи в спорте считалось особенно трудным делом, частично из-за огромного числа матчей, в которых необходимо было сыграть, чтобы добиться цели. В общее число моих карьерных показателей входили игры, сыгранные мною в составе «Сантоса», бразильской сборной, и даже игры, сыгранные в армии в тот год, когда я вернулся из Швеции. Победив в Кубке мира, я, как все другие бразильские юноши в 1950-е годы, достигнувшие восемнадцати лет, должен был пройти срочную службу в течение года. Я с готовностью воспринял это доказательство того, что ко всем должно быть равное отношение. Ну и военные тоже извлекли некоторое преимущество из моего призыва, поскольку в их армейскую футбольную команду пришел довольно хороший форвард!

Итак, было много футбола, много пота и напряженной работы. Как я уже говорил, «Сантос» запланировал участие в невероятном числе матчей в надежде максимально заработать на нашей популярности. К примеру, в 1969 году я сыграл в девяти матчах в марте, в шести в апреле и в шести в мае. В июне «Сантос» встречался с «Коринтианс», «ФК Сан-Паулу» и «Палмейрас» – тремя сильнейшими командами Сан-Паулу. Я также играл за Бразилию со сборной Англии, защищавшей свой титул чемпионов мира, и выиграл у нее с перевесом в один мяч. И, наконец, на исходе месяца я слетал с командой «Сантоса» в Милан, Италия, чтобы сыграть с мощным клубом «Интер». И это еще был относительно легкий месяц, в течение которого я сыграл всего пять матчей! Некоторые тогда, как и сейчас, стараются принизить значение этой вехи в тысячу голов, утверждая, что этот показатель раздут благодаря большому числу игр, на что я отвечаю одно: я, разумеется, не был в ответе за наш график. И полагаю, я имею право на снисхождение хотя бы за то, что не рухнул на поле от изнеможения!

В любом случае многие полагали, что этот показатель стоит отметить. «Тысяча голов в футболе выглядит б́льшим достижением, нежели показатель Бейба Рута с рекордными 714 хоум-ранами за всю его игровую карьеру в бейсболе», – подытожила тогда «Ассошиэйтед Пресс». Бразильский поэт Карлос Драммонд де Андраде был особенно любезен, заявив: «Трудная, исключительная задача не в том, чтобы забить тысячу голов, как это сделал Пеле. Трудность в том, чтобы самому забить хотя бы один гол, как Пеле».

Единственная проблема, возникающая после того, как люди говорят вам такие приятные вещи, заключается в том, что потом вам надо жить так, чтобы соответствовать сказанному. Но к октябрю 1969 года, когда я подошел вплотную к порогу в тысячу голов, я чувствовал невероятную физическую усталость, да и психологически был основательно выбит из колеи. Мне не нравилось, что все давление было сконцентрировано исключительно на мне – ощущение было схоже с той нехарактерной нервной реакцией, которую я испытал во время «прощальных» игр некоторое время тому назад. На самом деле никому не было дела до моих нервов, да никто и не должен был брать это в голову. Я был профессионалом, делавшим то, что мне нравилось. С каждым днем посещавших мои игры болельщиков и журналистов со всего мира становилось все больше. Во время наших игр на выезде команды устраивали парады, вывешивали флаги и даже приглашали марширующие оркестры в мою честь, хотя я играл в команде соперника!

Под тяжестью всех этих ожиданий я напоролся на стену. Я не мог забить гол, хоть убей! Один из наших матчей в тот период завершился нулевой ничьей. Во время матча в городе Сальвадор против команды штата Баия после одного моего удара мяч отскочил от штанги, а затем, когда я уже находился на линии ворот, его увел из-под моей ноги защитник, и я вновь пережил мучительное чувство, как после промаха. Дело дошло до того, что «Сантос» решил поставить меня на ворота во время игры с небольшой командой в Жоао-Пессоа на северо-востоке Бразилии. Само по себе это не было для меня большой нагрузкой – многие годы я числился резервным голкипером в «Сантосе» благодаря тому опыту, который я накопил, когда мальчишкой играл за вратаря в Бауру. Но в этом конкретном случае, думаю, руководство клуба, возможно, просто решило проявить сострадание.

Команде «Сантос» предстояло сыграть вместе со мной, похоже, навечно застрявшем на 999 голах, с «Васко да Гама» – только вдумайтесь! – на «Маракане». За свою жизнь я сыграл немало крупных матчей на этом стадионе, но не помню ни одного столь же напряженного, как этот. Состоялся он 19 ноября, в День флага Бразилии. Стадион был заполнен до отказа. По полю промаршировал военный оркестр, в небо были запущены шары. Я чувствовал, что меня подташнивает.

Наконец, следует навес в штрафную на меня, точный и высокий, точно такой, как я люблю. Я нахожусь в идеальной позиции для того, чтобы пробить головой в ворота. Подпрыгиваю так высоко, как только могу, не зажмуриваясь, как меня учил Дондиньо, и…

Гооооооооол!!!!!!!!!!

Но стойте, я же не коснулся мяча. Рене, защитник «Васко», тоже высоко подпрыгнул, чтобы заблокировать меня, и сам отправил мяч в ворота – автогол! Я отказывался поверить в это! Боже мой, подумал я, мне уже никогда не забить! Тем не менее всего несколько минут спустя, когда я входил с мячом в штрафную, мне подставили подножку. Судья просвистел. Пенальти! В это тоже было трудно поверить. Значит, вот как будет забит тысячный гол? Да. Я очень долго устанавливал мяч, приноравливаясь к удару, и даже ощутил слабую дрожь в теле. Но когда настал момент, я разбежался, сделал небольшую паузу, чтобы обмануть голкипера, и послал мяч в ворота. На этот раз по-настоящему.

Гоооооооооол!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Толпа взревела. Я вбежал в ворота, вынул мяч из сетки и поцеловал его. Стадион взорвался файерами и радостными возгласами. Орава репортеров высыпала на поле с микрофонами и телекамерами, засыпав меня вопросами о том, что я ощущаю. Вообще-то заранее я не думал, что им сказать, поэтому в разгар момента я откровенно признался, что посвящаю этот гол детям Бразилии. «Мы должны заботиться о малышах, – сказал я. – Вот о чем нам надо беспокоиться».

Почему я так сказал? За несколько месяцев до этого я чуть раньше обычного ушел с тренировки, которая проходила на базе «Сантоса», и заметил стайку ребят, возможно, лет двенадцати-тринадцати, из тех, кому вы в Бразилии даете несколько монет, чтобы они «присмотрели за вашим автомобилем». Такое явление действительно распространено, и, по правде говоря, всегда отдает вымогательством. В моем случае ребята даже не пытались делать вид, что за чем-то присматривают, по правде говоря, я застал их за попыткой угнать машину, припаркованную рядом с моей. Я спросил их, что они делают. Вначале они меня просто игнорировали, пока не поняли, кто я такой, после чего немного оживились. «Расслабься, Пеле, – успокоил меня один из них. – Мы угоняем тачки только из Сан-Паулу». От удивления я рассмеялся и сказал им, что они вообще не будут воровать машины!

Они ухмыльнулись после моих слов и разбежались. Но этот случай запомнился и причинял мне огромное беспокойство. В детстве на мою долю также выпало немало проделок – только вспомните то воровство земляных орехов из товарняка, которое позволило сбить начальный капитал для команды «Седьмого сентября» в Бауру. Но теперь, похоже, жизнь бразильских детей стала намного более жестокой, намного более опасной, хотя экономика бурно развивалась. На протяжении жизни лишь одного поколения Бразилия превратилась из страны, население которой было преимущественно сконцентрировано в сельской местности, в страну, городское население которой составляет подавляющее большинство. Многие связи между общинами, о которых я помню по Бауру, где все знали друг друга, оказались уничтоженными, общины распались, а люди, жившие по соседству в прилегающих районах, перебрались в большие города. Вместо того чтобы купаться в реках и таскать манго с соседских участков, чем занималось мое поколение, многие молодые люди оказались в стенах гигантских жилых массивов, как в западне, и принялись экспериментировать с наркотиками. В любом случае, как мне кажется, между воровством арахиса и угоном машин существует огромная разница. И, разумеется, у меня были собственные дети, потому такая озабоченность для меня носила еще более личный характер.

Все-таки забавно, как устроена жизнь: получилось так, что то мое упоминание о детях оказалось куда более запоминающимся и важным, чем что-либо еще из произошедшего в тот день, включая мой тысячный гол и те муки, с которыми я шел к нему.

Позже на меня выплескивалось много критики со стороны средств массовой информации, в которых меня обвиняли в демагогии и неискренности. Но я полагал, что важно использовать тот момент, когда у экранов собрался весь мир, и попытаться привлечь внимание к критически важному вопросу, выходящему за пределы футбольного поля, к социальной проблеме, которая стала очень серьезно меня волновать. По мере того как я становился старше, я стал понимать, что спорт может – и должен – иметь более существенную цель, чем голы, пасы и чемпионаты. Как выяснилось впоследствии, несмотря на весь цинизм и сомнения, люди в Бразилии и во всем мире прислушались к тому, что я хотел сказать.

Специальная олимпиада

Как-то во времена, когда я играл за «Космос», я оказался на одном коктейле в Нью-Йорке, на котором мне представили очень элегантную немолодую даму. «Рада познакомиться с вами, Пеле, – сказала она. – Меня зовут Юнис Кеннеди Шрайвер».

1 октября 1977 года Пеле завершил свою карьеру нападающего, сыграв в прощальном матче «Космос» – «Сантос», сыграв за оба клуба

За несколько лет до этого я встречался с братом миссис Шрайвер, президентом Джоном Ф. Кеннеди. Я нашел его весьма харизматичным и любезным и был огорчен его гибелью в 1963 году. Однако до этого момента мне было очень мало что известно об остальных членах его семьи и о той работе, которой они были заняты. Поэтому мне стало очень любопытно, когда миссис Шрайвер стала рассказывать мне в тот вечер о программе, которую она инициировала несколько лет тому назад, в 1968-м, чтобы оказывать содействие занятиям физкультурой и спортом среди инвалидов.

«Мы называем это Специальной Олимпиадой, – сказала она. – И мы сочли бы за честь, если бы вы помогли нам реализовать эту программу».

Я немедленно принял приглашение. Никогда я не слышал о чем-либо более достойном, чем этот проект. В течение нескольких лет я стал очень близок с миссис Шрайвер, внося свой вклад в дело продвижения Специальных Олимпийских игр и появляясь на различных мероприятиях и встречах со спортсменами. Миссис Шрайвер очень хорошо ко мне относилась – очень серьезно и проницательно. Она говорила, что ей нравятся жизнерадостность бразильцев, наша музыка и наши танцы. Но более всего прочего она была сосредоточена на том, чтобы идея Специальных Олимпийских игр увенчалась успехом. То, что начиналось в Чикаго в 1968 году как состязания по легкой атлетике с участием всего лишь тысячи пятисот спортсменов, трансформировалось к 1983 году в мегамероприятие, в котором приняли участие миллион спортсменов из пятидесяти стран. То, что я смог приложить свои скромные усилия, ставшие частью общей работы, к обеспечению подобного роста, позволило мне испытать наиглубочайшее удовлетворение. Никогда не забуду ее бессмертные слова: «В Специальной Олимпиаде превыше всего не самое сильное тело и не самый блестящий ум. Превыше всего несломленный дух, преодолевающий все препятствия на своем пути».

Я был поражен американской способностью одновременно содействовать развитию благотворительности, бизнеса и спорта. Я никогда не сталкивался с подобным в Бразилии. Миссис Шрайвер проявляла особое мастерство в организации мероприятий, на которых люди могли собираться для того, чтобы творить добрые дела, веселиться и зарабатывать деньги. Примером может послужить случай, когда наша огромная группа прибыла на трехдневный уикенд в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы собрать средства для Специальной Олимпиады, а также для презентации нового фильма «Супермен» с Кристофером Ривом в главной роли. Присутствовал весь цвет знаменитостей – от Стива Росса до американской журналистки Барбары Уолтерс и, разумеется, Генри Киссинджера. Дочь миссис Шрайвер, двадцатитрехлетняя Мария, привела с собой своего бойфренда, австрийского культуриста Арнольда Шварценеггера. Тогда он вел себя весьма тихо, а его английский был не на много лучше моего. Я поинтересовался, приходилось ли ему в Европе играть в футбол. «Предпочитаю тягать тяжести, – ответил он с улыбкой. – У меня это лучше получается».

На просмотр фильма «Супермен» пришел даже президент Картер с супругой. Киссинджер разогревал толпу, рассказывая, как играл вратарем в Германии. «Хочу поблагодарить вас за то, что пришли посмотреть фильм, посвященный моей жизни», – пошутил он. Перед тем как показать сам фильм, публике представили короткометражную ленту о Специальной Олимпиаде. Помню, какая тишина настала в зале, когда дети на экране говорили о том, как важно для них получить свою особую возможность заниматься спортом. Для меня это стало большой наукой – речь шла не просто о большой и волнительной работе, оказалось, благотворительность может приносить радость. Ею можно заниматься эффективно, с прицелом на конкретные результаты. Вооруженный таким опытом, я вернулся в Бразилию, твердо намереваясь сделать дома столько хорошего, сколько было в моих силах.

И вновь политика

К началу 1990-х казалось, что положение в Бразилии хуже быть уже не может. Но тем не менее это случилось. В дополнение ко всем нашим уже ставшим привычными экономическим проблемам на нас обрушились почти немыслимые трагедии, настолько ужасные, что вместе с нами рыдал весь мир. В 1992 году вспыхнул бунт в тюрьме Карандиру в Сан-Паулу. Военная полиция ворвалась в тюрьму и открыла огонь: было убито сто одиннадцать заключенных. Всего несколько месяцев спустя, в 1993 году, группа вооруженных людей открыла огонь по нескольким десяткам бездомных детей, спавших у стен церкви Канделярия в Рио-де-Жанейро. Восемь детей, самому младшему из которых было одиннадцать лет, были убиты. Убийцами, как выяснилось на следствии, оказались полицейские, обозлившиеся из-за преступления, совершенного в центре Рио, и решившие наказать за него этих беспомощных детей.

Резня у Канделярии, как стали потом называть этот случай, произвела на меня и на многих бразильцев ужасающее впечатление. Я плакал несколько дней. Мне казалось, что все мои страхи за детей в нашей стране и та озабоченность, которую я высказал еще в 1969 году, достигли наивысшей точки. Произошедшее явилось доказательством того, что мы живем в глубоко больном обществе, которое повернулось спиной к самым нуждающимся и самым уязвимым.

Бразилия моей юности, страна очень богатых и очень бедных, за прошедшие годы не сильно изменилась, по крайней мере, не в этом отношении. Пропасть между социальными классами оставалась такой же глубокой, и Бразилия по-прежнему оставалась одной из стран мира, где сохранялось вопиющее неравенство. Между тем население страны росло поразительными темпами: с приблизительно шестидесяти миллионов человек в 1956-м, – год, когда я выехал на автобусе из Бауру в Сантус, – до примерно ста семидесяти миллионов в 1990-м. Почти весь этот рост пришелся на города; поразительно, но страна моей юности, в которой большинство людей проживало в сельских районах, теперь превратилась в страну, восемьдесят процентов населения которой составляли городские жители. Города наши были огромными, но работы было слишком мало. Жизнь многих была короткой и полной насилия под крышами фавел, которыми усеяны холмы Рио и Сан-Паулу. Мало кто из бразильцев верил, что когда-нибудь настанут лучшие времена.

В 1994 году, когда в Соединенных Штатах проходил Кубок мира по футболу, в Бразилии развернулась кампания по выборам президента страны. Я не обращал на нее много внимания. Я недолюбливал цинизм и был уверен, что политика в Бразилии всегда будет частью проблемы, а не частью ее решения. Разумеется, этому меня научила история моей жизни.

Победитель тем не менее немного отличался от предыдущих бразильских лидеров. Им стал известный социолог из Сан-Паулу по имени Фернандо Энрике Кардозу. Он глубоко изучал проблемы нищеты и ее причины, проводил исследования еще в 1950-е годы, показавшие, как страдали чернокожие бразильцы от недостатка экономических возможностей. Фернандо Энрике, как звали его люди, во время диктатуры был левым и даже жил в изгнании в Чили и во Франции, однако со временем его взгляды претерпели дальнейшее развитие, и теперь он стремился сделать Бразилию современным государством с жизнеспособной, интегрированной экономикой. Он не был харизматичным парнем, и хотя мог бегло говорить по-французски, по-испански и по-английски, он иногда с трудом подбирал слова на том языке, на котором могли его понять бразильцы. Тем не менее ему, в качестве министра финансов в предыдущем правительстве, каким-то образом удалось укротить застарелую бразильскую проблему – инфляцию. В 1993 году, худшем за всю нашу историю, цены взлетели на ошеломляющие две тысячи пятьсот процентов. Однако к середине 1994 года они едва сдвинулись с места, перестав расти. Этот неожиданный успех сподвиг его баллотироваться на пост президента.

Фернандо Энрике не был против того, чтобы использовать футбол в своей политической деятельности. В этом отношении, по крайней мере, я считаю, он сильно походил на своих предшественников. Первого июля 1994 года, за три дня до матча в Калифорнии в рамках Кубка мира между сборными Бразилии и Соединенных Штатов, Фернандо Энрике ввел новую валюту под названием реал. Он рассчитывал, что она сможет еще больше стабилизировать цены. Разумеется, футбол не имел никакого непосредственного влияния на то, окажется ли новая валюта удачной или нет. Но как потом признавался Фернандо Энрике, он действительно полагал, что бразильцы с большей вероятностью примут реал, если будут находиться в хорошем расположении духа, чувствуя уверенность в своей стране. Что может лучше способствовать этому, чем завоевание Кубка мира?

Поэтому Фернандо Энрике решил поставить свою судьбу в зависимость от судьбы национальной сборной, пригласив к себе домой журналистов и других лиц, чтобы они увидели, как он сидит перед телевизором и подбадривает бразильскую команду. Это была своего рода рискованная ставка – в конце концов, Бразилия не завоевывала Кубок мира в течение двадцати четырех лет! Но, как вы уже знаете, все сложилось благополучно, и в тот день Бразилия победила Италию в финальном матче чемпионата на стадионе «Роуз-боул». Совпадение это или нет, но запуск реала в обращение тоже прошел успешно. Несколько недель спустя Фернандо Энрике с большим отрывом победил на президентских выборах. Политика и футбол в Бразилии вновь оказались вместе. Я поверить в это не мог.

Незадолго до инаугурации, в конце 1994 года, меня пригласили на встречу с Фернандо Энрике в Бразилиа. Я действительно не знал, чего ожидать. Он был очень вежлив и казался более доступным, чем я ожидал. «Одной из наших целей является привлечь в школу больше детей, – сказал Фернандо Энрике. – Мы думаем, со временем это поможет решить многие проблемы, стоящие перед Бразилией».

Это прозвучало великолепно, но я не совсем понимал, как это могло быть связано со мной, пока Энрике не перешел к сути. «Пеле, – сказал он. – я хотел бы, чтобы вы стали чрезвычайным министром по делам спорта в моем правительстве».

Ну, сама эта идея была не нова. Я, разумеется, был польщен, но за последние десять лет мне уже делали подобное предложение три предыдущих президента, я отклонил их и собирался поступить так же и на этот раз. Я сказал все это Фернандо Энрике, вежливо поблагодарил его и был готов откланяться.

«Что же, понимаю, – мягко сказал он, – но как быть с тем призывом, произнесенным вами после забитого тысячного гола, обращенного к детям Бразилии?» Фернандо Энрике сказал, что хочет сделать спорт основой своего плана, направленного на то, чтобы привлечь детей в школу. «Для вас появится возможность сделать что-то конкретное, что-то настоящее, чтобы помочь детям. Ну, давайте, Пеле. Что вы думаете?»

Помню, я подумал: да, парень, этот человек хорош! Может, и для меня пришло время перестать говорить о бразильской политике и на самом деле заняться чем-то, чтобы изменить ситуацию к лучшему? И я услышал, как отвечаю, будто не по собственной воле, «да» на предложение Фернандо Энрике. После стольких лет сетования на политику я готов был теперь стать частью системы.

Первые результаты

Я всегда был парнем, который держался очень непринужденно, неформально, даже по бразильским меркам – люди у нас в стране, скажем так, не привыкли повсюду ходить в костюмах с галстуками. Поэтому помпезность и респектабельность нашей столицы Бразилиа вначале шокировали меня. Это был город пышных и мудреных названий должностей, темных костюмов, черных седанов и речей, в которых вам надо было назвать поименно каждое присутствующее в зале важное лицо, прежде чем получить право хоть слово сказать по существу вопроса! Мои друзья теперь даже не знали, как ко мне обращаться. Министр Эдсон? Министр Пеле? За прошедшие годы у меня накопилось много всяких прозвищ, включая даже такие, в которых добродушно затрагивался цвет моей кожи, например, Negao и Crioulo («Ниггер» и «Креол»). Те, кого я знал десятки лет, подходили ко мне на протяжении моих первых нескольких месяцев работы в министерстве, окликая меня: «Эй, послушай, Креол, что случилось?»

А затем, побледнев, поправлялись: «Ой, простите, министр Эдсон…»

В ответ я просто смеялся и говорил: «Да, нет, ничего, расслабьтесь…»

Все это было для меня новым опытом, но я очень гордился своей новой должностью. Мне была оказана честь служить своей стране в официальном качестве, и я был благодарен за доверие президенту и моим согражданам – бразильцам. Я был также горд тем, что оказался первым чернокожим членом кабинета министров в истории Бразилии. То, что прошло почти два столетия после получения Бразилией независимости, еще раз продемонстрировало, как долго боролись афробразильцы за то, чтобы получить равные возможности в поиске лучшей жизни. Я был рад, что помог преодолеть этот барьер, чтобы больше людей могло последовать по моим стопам, что вскоре и произошло.

В раннем детстве Пеле мечтал стать не футболистом, а летчиком

Я на самом деле убедился, с удивлением и радостью, что, находясь в Бразилиа, можно сделать немало добрых дел. Как и было обещано президентом Фернандо Энрике, наше главное внимание было сосредоточено на том, чтобы убедить родителей отдать своих детей в школу. Это было связано с решением нескольких самых насущных проблем Бразилии, включая, как мы надеялись, крупнейшую из них – проблему бедности. Согласно исследованию 1992 года, у пятнадцати процентов бразильских детей в возрасте до пяти лет имелись признаки недоедания. Совершенно очевидно, что это таило в себе чудовищные последствия не только для настоящего, но и для будущего Бразилии. В общей сложности около тридцати двух миллионов детей по всей стране жили в нищете – это больше, чем все население Канады вместе взятое. Мы считали, что, если нам удастся отправить детей в школу и удержать их там, мы сможем в краткосрочной перспективе улучшить их питание, а также защитить от дурного влияния улицы, что зачастую приводило их в мир преступности. В более долгосрочной перспективе мы планировали дать им образование, что, очевидно, является важным шагом для того, чтобы вызволить людей из бедности.

Одной из идей Фернандо Энрике была программа под названием bolsa escola («школьный кошелек»), в соответствии с которой семьям, отправившим своих детей в школу, ежемесячно выплачивалась небольшая стипендия в размере нескольких сот долларов. Это было очень важно – в самом деле, это могло стать поворотным пунктом в бразильском образовании, а также в жизни многих бедняков. Но я из собственного опыта знал, что самим детям тоже требовалось что-то, что могло бы подсластить их школьную жизнь – нужно было больше привлекательных причин для того, чтобы они начали ходить в школу. В конце концов, если бы в моем детстве в школе Бауру была возможность играть в футбол, возможно, я бы реже прогуливал уроки!

Поэтому с помощью многих преданных идее людей в министерстве спорта и в других организациях мы приступили к реализации программы по устройству малозатратных спортивных сооружений, таких как футбольные поля и баскетбольные площадки, в беднейших районах. Мы называли эти объекты vilas olimpicas, «олимпийские деревни». Такое название придавало им ореол чего-то значительного, но стоимость каждой из «деревень» обычно не достигала миллиона долларов. Тем не менее, поскольку в то время у бразильского правительства было очень туго со средствами, мы стремились получить бо́льшую часть денег из частных источников, таких как американская компания «Ксерокс». Дети могли пользоваться этими «vilas» в любое время, но – в этом и заключалась наша идея – требовалось подтвердить, что они регулярно посещают школу, чтобы прийти поиграть. Такая необходимость имела два преимущества: у детей появился дополнительный стимул регулярно ходить в школу, а спортивные занятия после уроков отваживали их от улицы, наркотиков и прочих неприятностей, пусть даже всего на несколько часов.

Это было простой идеей, но, поверьте, весьма эффективной. Во многих районах и кварталах, где мы соорудили «vilas», школьная посещаемость намного увеличилась, а преступность среди молодежи сократилась в ряде случаев почти до нуля. В 1997 году в Рио прибыл президент США Билл Клинтон со своей супругой Хиллари. Посетив наиболее успешную vila olimpica в бедном городском районе Мангейра, президент Клинтон выступил с речью, в которой отметил успех программы, и поздравил одну из учениц спортивной школы Мангейры, ставшую первой в своей семье студенткой университета.

После официальной части я прошел с президентом Клинтоном на футбольное поле. «Ну, вы только полегче со мной», – сказал он мне, смеясь. Я улыбнулся, а репортеры смеялись и без конца щелкали камерами, пока мы немного поиграли с мячом.

Президент Клинтон был неплохим футболистом! Но, если честно, мои мысли в тот момент были далеко от футбола. Я был рад и горд тем, чего нам удалось добиться. Это мероприятие в Мангейре выглядело как кульминация тех огромных усилий, которые мы затратили для достижения цели. Мой успех в футболе обеспечил мне базу для того, чтобы существенно изменить положение. Образование дало мне необходимые для этого навыки. Доверие, оказанное мне людьми, и наша совместная усердная работа с моими коллегами в министерстве привели к реализации проекта, который действительно изменил жизнь детей к лучшему. Это был момент, которым могли в равной степени гордиться и Эдсон, и Пеле.

Мои дети

Работа с детьми была несравненно самой стоящей из всего, чем я занимался на посту министра. Мы также помогали организовывать футбольные турниры между командами бразильских индейцев и матчи среди заключенных в наших тюрьмах. Но была еще одна группа, которой я тоже хотел помочь: футболисты. И хотя на первый взгляд она не относилась к демографической категории, которой требовалась наша помощь, учитывая наличие в тот период других нуждающихся в Бразилии, правда заключалась в том, что необходимость в небольшой поддержке со стороны правительства здесь давно назрела.

Большинство иностранцев склонно полагать, что бразильский профессиональный футбол процветает. В конце концов, у нас одна из самых богатых футбольных традиций в мире, мы опираемся на огромную армию преданных болельщиков, а приток великолепных местных талантов нескончаем. Таким образом, у нас должна быть одна из лучших футбольных лиг в мире, не так ли? К сожалению, это не так. В 1990-е годы у бразильской лиги едва хватало денег, чтобы выплачивать игрокам зарплату, частично потому, что многие средства были потеряны из-за коррупции. Фактически ни у кого не было представления о том, куда уходят все те миллионы долларов от продажи билетов и выставления игроков на трансфер. Да и на самих стадионах часто складывалась небезопасная ситуация из-за волны насилия в нашем обществе, от чего и футбол не был застрахован. В результате люди перестали ходить на матчи семьями, и трибуны наших крупных стадионов – даже «Мараканы» – часто оказывались наполовину пустыми.

Тем временем нормы и правила – а в ряде случаев их нехватка – лишали футболистов даже их самых основных прав. Для них не существовало никаких пенсионных схем, медицинского обслуживания или страхования. Игроки также не имели права получать статус «свободных агентов» после того, как истекал срок действия их контракта с клубом. Если игроку не удавалось заключить сделку с прежним клубом, клуб мог запретить ему переходить в другую команду. Это было почти как рабство. В то время как горстка бразильских звезд, игравших в Европе, получали большие зарплаты, большинство футболистов в Бразилии получали жалованье, которого едва хватало на жизнь.

Из своих зарубежных поездок я знал, что Бразилия не была единственной страной, сталкивающейся с подобными проблемами. К 1990-м годам футбольные лиги в Великобритании, в некоторых европейских странах и на Ближнем Востоке также боролись за выживание перед лицом низкой посещаемости. Хулиганство, давшее всходы, по мнению некоторых, на почве безродной, не признающей закона культуры, возникшей в шестидесятые и семидесятые годы, отпугивало тысячи болельщиков. Между тем руководящие органы, призванные надзирать за футболом, стали, пожалуй, слишком могущественными. Все средства и престиж, полученные в семидесятые и восьмидесятые годы благодаря нашей красивой игре, неожиданно наделили президентов и других должностных лиц национальных и мировых футбольных федераций небывалым влиянием и огромным авторитетом, при этом никто из них не принял каких-либо правил или законов, с тем чтобы идти в ногу со временем и обеспечить такое положение дел, при котором они могли бы справедливо и честно распоряжаться полученной властью, не прибегая к коррупции.

Многие годы я всерьез был обеспокоен тем, как деньги просто выкачивались из футбола. Я помнил все те матчи, в которых играл за «Сантос», все те зарубежные турне, которые мы совершали по Европе, Африке и Соединенным Штатам, и как при этом самому клубу совершенно мистическим образом никак не удавалось стать богаче. Места для проведения наших тренировок и раздевалки, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Однажды после очередной поездки в Европу, где мы участвовали в матчах, чемодан денег, заработанных командой, просто исчез. Один из чиновников команды рассказал, что он вышел из самолета, чтобы выпить чашечку кофе, и кто-то увел его чемодан. Все это было похоже на кадры из фильма «Миссия невыполнима»! Да, сегодня мы над этим смеемся, но на самом деле все это очень грустно.

Проблема с предоставлением статуса свободного агента настолько волновала меня, что я говорил о ней с политиками с начала 1970-х. С группой игроков «Сантоса» я летал в столицу Бразилиа, чтобы встретиться с президентом Медиси и обсудить с ним этот вопрос, особенно после неприятного инцидента в нашей команде. Один из наших товарищей встречался с дочерью члена правления клуба. Когда они поссорились, этот член правления настоял на том, чтобы футболиста вычеркнули из списка игрового состава, разумеется, он был уволен, и ему также было запрещено подписывать контракты с другими командами. Трудовое законодательство в Бразилии в подобных случаях защищало работников практически любой профессии, кроме футболистов, к которым, похоже, относились как к гражданам третьего сорта.

Президент Медиси, казалось, проявил понимание, но закончил он это дело просто: ничего не сделал. Теперь же, когда я стал министром спорта, я был полон решимости заняться этим вопросом вплотную. Я предложил целый ряд реформ, целью которых было помочь как бразильским футболистам, так и самим командам. Мы намеревались не только предоставить игрокам право на статус свободных агентов, но и принять закон, обязывающий футбольные клубы представлять ежегодные финансовые отчеты, прошедшие аудиторскую проверку. Это, как предполагалось, уменьшило бы число исчезающих чемоданов с деньгами.

Статус свободного агента оказался явно той идеей, чье время пришло. Со вторым пунктом, касающимся финансовой прозрачности, мне повезло гораздо меньше. Практически каждый футбольный клуб в стране взбунтовался против этого предложения, поскольку их управляющие понимали, что оно приведет к потере ими особых привилегий. Они даже создали группу лоббистов со штаб-квартирой в Бразилиа, в чью задачу входило препятствовать принятию закона, занимаясь этим каждый божий день. Между тем в министерстве прозвучали обвинения в коррупции, и я был вынужден уволить четырнадцать сотрудников. Каждый день в прессе появлялись статьи, поносившие меня за то, что я якобы пытаюсь уничтожить бразильский футбол, в то время как на самом деле я пытался сделать прямо противоположное.

В 1998 году законопроект, наконец, прошел, его назвали «законом Пеле». Но из него выбросили почти все, кроме внесенного положения разрешить статус свободного агента, так что, оглядываясь назад, я даже сомневаюсь, заслуживает ли он моего имени.

Я не привык, чтобы меня ежедневно чернили в прессе. Удовольствия в этом было мало, это уж точно. Я лишь пытался сделать футбол настолько хорошим, насколько это было возможно. Я хотел сделать профессию футболиста достойной самой игры. Годы спустя этого так и не произошло. Многим клубам и сегодня приходится бороться с огромными долгами, а футболистам все так же приходится биться, стараясь заработать достаточно на достойную жизнь. В других странах положение дел в лигах, которые в 1990-х годах бедствовали, сегодня становится несколько лучше благодаря улучшенным мерам безопасности и более профессиональному менеджменту. Стыдно, что моя страна увязла в стольких проблемах и не может с ними справиться. Бразильский футбол и болельщики бразильского футбола заслуживают лучшего.

Все мы – люди

Луис Инасиу Лула да Силва, преемник Фернандо Энрике, оказался еще одним человеком, в каком-то смысле разбивающим стереотипные представления о том, каким должен быть бразильский президент. Будучи одним из двадцати трех детей, родившихся от выходца с северо-востока страны, Лула еще ребенком переехал с матерью и другими детьми в Сан-Паулу к отцу, проделав весь путь, сидя в открытом кузове грузовика. Он был первым представителем рабочего класса Бразилии, который стал президентом, и ему, как и мне, удалось многого добиться в жизни, несмотря на ощутимую нехватку формального образования. Для многих – не только в Бразилии, но и во всем мире – он стал вдохновляющим примером. Лула мог быть очень забавным и очень обаятельным. Он был заядлым футбольным болельщиком и был избран на свой пост сразу после того, как Бразилия завоевала свой рекордный пятый Кубок мира в 2002 году. Но его любимой командой была «Коринтианс», против которой, как я уже говорил, мне всегда удавалось очень хорошо сыграть по известной причине. Во время наших первых двух встреч с Лулой он все смеялся и говорил: «А-а-а, Пеле, сукин ты сын, ну и доставил же ты мне мучений со своим проклятым «Сантосом»!» Он также просил меня передать от его имени извинения доне Селесте за то, что так часто поминал ее недобрым словом в те годы, когда смотрел, как я играю.

Мы смеялись до упаду. Я всегда хорошо ладил с Лулой и был чрезвычайно огорчен, когда вскоре после его избрания узнал, что он собирается демонтировать vilas olimpicas. Эти «деревни» оставались очень успешными и после того, как я покинул министерство. Я умолял Лулу пересмотреть свое решение, но он заявил, что собирается закрыть программу, поскольку, по-видимому, у его партии имелся другой проект. Обращаю ваше внимание – не лучший, а просто другой проект. Поэтому ассигнования на олимпийские деревни были урезаны.

Это одна из тех вещей в политике, которые всегда оставались недоступными моему пониманию. Политики всегда настолько заняты борьбой друг с другом, пытаясь уничтожить положительные достижения своих соперников и преследуя при этом свои собственные эгоистические интересы, что совсем забывают о том, что было бы лучше для людей. Конец программы vilas, на мой взгляд, явился окончательным подтверждением того, что политика – игра, не подходящая для меня.

Тем не менее за последние двадцать лет в Бразилии и во всем мире произошло много положительных изменений. В моей родной стране удалось спасти от нищеты и поднять до уровня среднего класса почти тридцать пять миллионов человек, что в четыре раза превышает население Нью-Йорка. Улучшилась ситуация и с такой застарелой бразильской проблемой, как социально-экономическое неравенство. Исчезли некоторые удручающие признаки больной, голодной Бразилии, от которых пытались «излечить» нас врачи сборной накануне Кубка мира 1958 года в Швеции. В 1950-е годы средняя ожидаемая продолжительность жизни бразильца равнялась 46 годам по сравнению с 69 годами в Соединенных Штатах. Разрыв был колоссальным. Сегодня средняя ожидаемая продолжительность жизни бразильца достигла 73 лет, отставая от американского показателя всего на пять лет. Не случайно и то, что наряду с улучшениями в этой области был отмечен значительный приток детей в школы – частично благодаря программам, которые мое министерство помогало реализовать в 1990-е годы. В настоящее время практически все дети в Бразилии охвачены начальным школьным образованием. Учитывая мое прошлое, эти результаты доставляют мне огромную радость, а их плоды, несомненно, будут приносить пользу в течение многих десятилетий.

Очень многие в Бразилии склоняются к тому, чтобы признать – настоящий прогресс достигнут благодаря усилиям двух последних президентов. И это справедливо: и Фернандо Энрике, и Лула сделали много хорошего. Однако я достаточно много путешествовал по миру, чтобы понять, Бразилия существует не в вакууме. Такой же прогресс, плодами которого мы пользуемся, был достигнут очень во многих странах. С 1990 года количество людей на земном шаре, живущих в условиях крайней нищеты – на границе выживания, обычно определяемой в размере менее 1,25 доллара в день, – сократилось почти на один миллиард человек. Я был свидетелем этому во время своих поездок под эгидой ЮНИСЕФ и других организаций в Африку, Юго-Восточную Азию и разные страны Латинской Америки. В мире остается еще слишком много нищеты – намного больше, чем могло бы быть. Но, за некоторым исключением, уже нигде не встретишь такой степени нищеты и страданий, как бывало прежде. Лица, искаженные голодом, болезнями и безысходностью – лица, которые мне часто приходилось видеть вокруг, когда я рос, а также во время моих первых поездок в качестве футболиста, – таких лиц сегодня становится все меньше.

Причин для улучшения много. Даже если бы я досконально в них разбирался, я не стал бы пытаться объяснить их здесь сейчас. Но я вспоминаю свой собственный опыт и то, каким был мир тогда, в 1950-м, когда бразильцы впервые собрались вместе как единая нация, чтобы услышать репортаж о финальном матче Чемпионата мира на «Маракане». После того дня стало казаться, что люди ощущают более тесную связь с Бразилией и своей нацией, чувствуют себя частью сообщества. После такого нас уже никогда нельзя было полностью оторвать друг от друга. В 1960-е, по мере того как народ стал получать больше информации об окружавшем его мире, он начал требовать больше права для себя и в особенности для бедных слоев, поскольку мы хотели, чтобы Бразилия была столь же хороша в реальной жизни, как она выглядела на футбольном поле. Я также размышляю о том, как приблизительно в то же время мы стали меньше выставлять свои личные, индивидуальные способности, а больше заботиться о совместной работе в команде и тесном сотрудничестве. Эти ценности, в свою очередь, начали получать все более широкое признание по всему миру и не только на футбольном поле.

История клуба «Сантос» делится на две части: «до Пеле» и «после Пеле»

В последнее время, по мере того как спорт становился богаче, я стал чаще замечать, что плодами популярности футбола пользуются для того, чтобы помочь в жизни тем, кому меньше повезло, будь то прямые пожертвования, устройство детских спортивных школ-«клиник» или другие стоящие программы, посредством которых молодежь получает возможность играть в организованный футбол. Основываясь на личном опыте, скажу: как только мальчик или девочка ступают на футбольное поле, они тут же начинают чувствовать себя равными всем остальным как в своей деревне, так и во всем остальном мире. Это чувство гордости и ощущение своих прав и возможностей, с того момента, как ребята смогут ощутить его, уже никогда не исчезнет. Они будут требовать большего от политиков. Будут требовать для себя и своих семей. Так оно и должно быть.

Да, я убежден, футбол помог сделать мир лучше. Возможно, он не стал главным фактором, но важным точно был. Ценности, которые прививаются нашим видом спорта, универсальны. Они сделали меня – и бесконечное множество других людей – лучше.

Три поколения

Из всех забитых голов на всех прошедших чемпионатах, какой, по вашему мнению, является лучшим в бразильской истории? Может, это завершающий гол Карлоса Альберто, венчавший финальный матч «Красивой команды» против Италии в 1970-м? Прорыв Диди к воротам, увенчавший «величайшие три минуты в истории мирового футбола» во время матча со сборной Советского Союза в 1958-м? Или, может, мой удар головой в ворота Швеции на последней минуте в том же чемпионате мира? На самом деле ни один из них. Этим голом, о котором до сих пор бразильцы говорят больше всего, голом, который прокручивается снова и снова в памяти бразильцев, остается победный мяч, забитый нам Альсидесом Гиджей на «Маракане» в 1950 году.

Это произошло шестьдесят четыре года тому назад! И тем не менее…

То, что этот гол так долго сохраняется в нашей памяти, по большей части объясняется тем, что с тех пор Бразилия не принимала у себя Кубок мира. Несмотря на то что наша страна выиграла больше чемпионатов мира, чем какая-либо другая – целых пять, большинство наших соперников испытали удовольствие выиграть Кубок на родной земле: Аргентина, Западная Германия, Англия, Италия… но не мы. Поверьте, ничто не сравнится с празднованием победы на чемпионате мира по футболу, завоеванной у себя дома. Нет ничего, что могло бы сравниться с сопутствующим этому всплеском патриотизма, неистовством толпы и гордостью в игроков.

Бразилия, будучи финалистом, имела право стать хозяйкой Чемпионата мира 1994 года, против чего я, как уже говорил, возражал, поскольку считал, что наша страна должна была тратить деньги на другие, более важные вещи. Но к середине 2000-х с улучшением экономической ситуации мы, казалось, получили возможность вздохнуть, наконец, полной грудью. Между тем правительство Лулы поклялось, что на стадионы, предназначенные для проведения матчей Кубка мира, не будет потрачено ни цента государственных денег. Он также заверил, что мы воспользуемся чемпионатом мира для того, чтобы построить различные дороги, аэропорты, улучшить общественный транспорт и реализовать другие проекты, которые откладывались в Бразилии долгие годы, если не десятилетия. Все это звучало как довольно приличная сделка, и я был в восторге, когда Бразилия получила право на проведение мундиаля 2014 года. Еще мы получили право быть хозяевами летних Олимпийских игр 2016 года в Рио, что также обрадовало и пробудило во мне чувство гордости.

К сожалению, все вышло не так, как было обещано. План по привлечению частных банков к финансированию строительства стадионов даже не был разработан, и в итоге вместо этого были использованы бюджетные средства. Многие крупные инфраструктурные проекты были либо отменены, либо отложены, а строительство стадионов оказалось либо просроченным, либо завершено с перерасходом выделенных средств. Полагаю, я, как никто другой, должен был предвидеть это. В конце концов, когда на строительство стадиона выделяется сто миллионов долларов, его никогда не построят за девяносто миллионов, сказав потом: «Вот, можете получить остаток обратно». Только не в Бразилии и в особенности не в бразильском футболе.

К середине 2013 года многие бразильцы были очень расстроены всем происходящим и вышли на уличные протесты во время розыгрыша Кубка конфедераций, своего рода турнира для разогрева, который организуется за год до чемпионата мира в стране-хозяйке.

Люди были разгневаны тем, что государственные средства были пущены на строительство стадионов вместо того, чтобы строить больницы, школы и другие социально значимые объекты. Один из бразильских протестующих даже нес плакат: «Япония, меняю футбол на твое образование».

Как человек, однажды уже совершивший еретический проступок, выступив против Кубка мира, считая, что Бразилия не может себе позволить его проведение, я поддерживал большинство из того, о чем говорили демонстранты. В Бразилии было много такого, из-за чего можно было расстроиться. Тем не менее я все же немного переживал из-за того, что политика просачивалась и на само футбольное поле; как футболисту мне приходилось много раз быть свидетелем этому, и это всегда повергало меня в уныние. К примеру, некоторые болельщики на трибунах призывали других поворачиваться спиной к футбольному полю во время исполнения национального гимна. К счастью, сами матчи проходили так, как и было запланировано. Бразилия даже в итоге выиграла Кубок конфедераций, и всем болельщикам было радостно от этого.

Полагаю, Кубок мира 2014 года станет замечательным зрелищем – возможно, выявится немного путаницы в логистике, но, несомненно, удовольствие будет огромным. Стадионы будут переполнены болельщиками, боготворящими свои команды, пляжи будут безупречными, а напитки будут течь нескончаемым потоком. Бразилия умеет устраивать потрясающие вечеринки, а наша футбольная традиция не знает равных. Мы славимся своим гостеприимством, и наш народ с нетерпением ждет момента, когда он сможет приветствовать, если верить прогнозам, около трехсот тысяч гостей. Кроме того, у нас в сборной собрались хорошие игроки. Знаю, нет, я уверен, что Бразилия и бразильский футбол приобретут целое новое поколение фанатов во всем мире.

Ну а случись нам сыграть в финальном матче на «Маракане» с Уругваем, то боже правый! У меня тогда точно слишком расшалятся нервы, чтобы присутствовать на нем. Возможно, вместо этого я пойду с мамой в церковь!

В моем кабинете в Сантусе на стене висит фотография Дондиньо, по одну руку от которого стою я, а по другую – мой сын Эдиньо. И мы оба целуем его в щеку. Фото напоминает мне о счастливейших днях моей жизни, когда я с Эдиньо играл во дворе нашего дома в Гуаружа, в то время как отец сидел и наблюдал за нами. Какое-то время он молчал, но затем начинал криками подсказывать: «Давай, ударь щечкой!» И, в конце концов, не в силах дальше терпеть, он вскакивал на ноги и, улыбаясь, командовал: «Ну-ка, парни, пасаните сюда! У меня, знаете ли, тоже есть кой-какой опыт работы с мячом!»

Три поколения семьи Насименту, играющие в футбол и заливающиеся смехом. Ничто и никогда не делало меня счастливее. Мой отец скончался в 1997 году от проблем с сердцем. С тех пор футбол не доставляет мне такую же радость, как прежде. Я скучаю по отцу каждый день.

Когда умер Дондиньо, мама весьма удивила меня тем, что извлекла на свет старинную реликвию – мой старый набор для чистки обуви из Бауру. У меня глаза буквально выскочили из орбит. Я был уверен, что эта штука была утеряна полвека тому назад, я и понятия не имел, что она хранила эту коробку. Но она лежала прямо передо мной, а в ней – старая щетка и даже немного затвердевшего гуталина. Когда я открывал коробку, из нее выкатилась старая монетка в четыреста рейс. На протяжении моей жизни Бразилия, в силу всех тех финансовых проблем, которые стояли перед ней, меняла валюту семь или восемь раз, и сегодня почти невозможно проследить, какова была стоимость того или иного номинала. Но, полагаю, в далекие 1950-е годы обнаруженная мною мелочь была приличными деньгами, в особенности для такой бедной семьи, как наша.

– Что это? – спросил я.

– Это первые деньги, заработанные тобой для нас, – тихо сказала мама. – Я сберегла их, потому что ты с таким трудом их получил.

Ну, теперь-то уж вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы догадаться, что я сделал после этого! Для нас обоих это был действительно эмоциональный момент. Мне он напомнил о том, каким везучим я был всю свою жизнь. Господь наделил меня особым талантом, и удача сопутствовала мне, поскольку я смог воспользоваться им и даже получать удовольствие от этого на протяжении всей моей жизни. Я смог хорошо обеспечить себя, а также помогать многим своим любимым и близким.

Теперь я разменял восьмой десяток и, полагаю, начинаю чуть-чуть замедлять темп, выделяя немного больше времени Эдсону. Когда я нахожусь на родине, в Бразилии, в своем доме под Сантусом, я провожу много времени в небольшом саду, который разбит в глубине участка. Я выращиваю травы, листовую капусту, зеленый лук и другие овощи. Ни для кого не секрет, что я часами пропадаю здесь, пропалывая сорняки и поливая рассаду. Обычно я остаюсь наедине со своими мыслями и в самом деле в шутку называю свой сад «моим психологом».

Но даже там, на этом тихом теплом участке, покрытом пышной зеленью, меня не покидают некоторые «напоминалки» о прожитой мною жизни. Во время поездки в Таиланд в конце 1970-х я, помню, попробовал один фрукт, который показался мне восхитительным – личи, плоды которого растут на дереве родом из Юго-Восточной Азии. Это вкуснейший маленький фрукт, сочный и сладкий, под красной кожурой, покрытой остроконечными бугорками. Тогда у нас в Бразилии личи не было. Поэтому – уж простите меня, грешного! – после некоторого раздумья я решил тайком увезти несколько косточек с собой. Я спрятал их в ботинках. Когда я проходил таможню, сердце мое сильно колотилось! Но мою контрабанду не заметили, и я проскочил. Несколько семян я высадил в своем саду. Сегодня это деревья уже приличного роста и до сих пор плодоносят. За прошедшее с тех пор время Бразилия и весь мир стали более открытыми, и вы можете найти личи во многих ресторанах и барах в Сан-Паулу и других городах. Но каждый раз, когда я смотрю на эти деревья, я вспоминаю свои путешествия и поражаюсь тому, как резко изменился мир. Однако в действительности он не стал для меня слишком далеким. Я продолжаю путешествовать, работая для таких организаций, как ЮНИСЕФ, и выступая как международный посол спорта. Помимо этого, я успеваю присматривать за своим бизнесом с помощью «Легенды 10», агентства, которое управляет операциями с моим брендом, организует мои выступления по всему миру и разрабатывает вместе со мной проекты, призванные оставить наследие для будущих поколений. К счастью, многие продолжают мною интересоваться. Я же делаю все, что в моих силах, чтобы порадовать их, особенно детей.

Есть у меня и несколько настоящих пристрастий, несколько предметов, требующих и получающих повышенное внимание. Одним из них является благосостояние моих товарищей по бразильским командам пятидесятых и шестидесятых годов. У многих из них пошатнулось здоровье, они слабы физически и едва сводят концы с концами материально. Думаю, все мы были убиты горем, узнав о том, что случилось с Гарринчей, который оказался серьезно болен и разорен под конец своей жизни. Многие из нас предлагали играть ради него в благотворительных матчах на «Маракане» или же просто давали ему деньги, но он всегда отказывался, говоря, что он в порядке. Думаю, для тех, кто всю свою жизнь трудился и когда-то находился на вершине славы, тяжело принимать помощь от друзей. Поэтому мы приложили большие усилия, чтобы убедить правительство выделить чемпионам-ветеранам нечто более официальное, небольшую финансовую помощь чемпионам в благодарность за то, что они сделали для Бразилии.

Я по-прежнему встречаюсь со многими моими сокомандниками по бразильской сборной и клубу «Сантос». Последние тридцать лет некоторые из нас – Пепе, Зито, Коутиньо и я – каждые две недели, точно, как часы, ходим к одному и тому же парикмахеру в Сантусе. У нас всегда есть повод от души посмеяться. В городе есть пара-тройка ресторанов, где мы от случая к случаю собираемся, чтобы отметить чей-то день рождения. Здорово поддерживать такие старые дружеские отношения. Между тем некоторые из членов команды 1958 года стали уходить из жизни. Только в прошлом, 2013 году, мы потеряли Джалму Сантоса, Нилтона де Сорди и Жилмара дос Сантоса, моего любимого товарища по команде, на чьем плече я рыдал после победы над Швецией. Этим ребятам исполнилось, соответственно, 84, 82 и 83 года – они прожили хорошую, долгую жизнь. Смерть – часть жизни, то, что случается с каждым. И все же я по ним скучаю.

Мы пытаемся создать музей Пеле здесь, в Сантусе. Многие внесли свой вклад в этот проект, включая знаменитого бразильского архитектора Оскара Нимейера, который перед своей смертью в возрасте 104 лет был настолько любезен, что сделал небольшой эскиз обелиска, который мы поставим у входа в музей. Источником самой большой радости для меня всегда была и остается моя семья. Все мои дети – каждый из них своим неповторимым, уникальным образом – дали мне повод гордиться ими. Кели-Кристина живет в Нью-Йорке и является матерью четверых детей. Эдиньо работает в руководстве команды «Сантос». У моей дочери Дженнифер философская степень, и она занимается переводами. Флавия – физиотерапевт, недавно она помогла мне выздороветь после операции на бедре. Сандра являлась членом городского совета Сантуса до того, как трагически скончалась от рака, оставив двоих детей, которые теперь играют в местной подростковой футбольной команде в пригороде Сан-Паулу. Мои двое близнецов от второго брака, Джошуа и Селесте (названная в честь моей матери), сейчас уже подростки. Селесте живет с мамой во Флориде и учится там, а Джошуа играет за юношескую команду «Сантоса». Я сказал ему – как говорил всем своим детям, – чтобы он не переживал, пытаясь пойти по моим стопам и стать футболистом или прославиться. У каждого человека на Земле, включая каждого из моих детей, есть свой особый талант и свое место в мире. Если этот талант позволяет им выступать перед целым светом, радуя их самих и других людей, – это замечательно. Но на самом деле это не имеет значения, если они обнаруживают, каким талантом наделены, и начинают его развивать.

В 2014 году Пеле получил почетный «Золотой мяч ФИФА»

В конце концов, я собственными глазами убедился в том, насколько мимолетной может оказаться слава. В моем кабинете есть еще одна фотография: на ней изображен семнадцатилетний я, пожимающий руку красивому мужчине в костюме, после того как мы выиграли Кубок мира 1958 года. Она висит рядом с другими фотографиями, на которых меня можно увидеть с легко узнаваемыми лицами: римскими папами, президентами и другими знаменитостями. Однако от каждого, кто приходит ко мне, я слышу вопрос: «А кто этот человек в костюме?» Меня это всегда смешит. Это король Швеции, король Густаф. В то время он возглавлял страну, принимавшую Кубок мира, можно сказать, в самом центре мира. Прошло едва полвека, но большинство людей его уже не узнает. Полезный урок.

Оглядываясь назад, я ясно вижу, что важнее всего не слава или деньги. Я сердцем понимаю, что футбол дал много хорошего мне и много замечательного миру. Футбол впустил к себе нищего мальчонку, задал ему цель и показал ему чудеса всего света. Благодаря ему завязались дружеские отношения, которые будут длиться всю жизнь, а у всей моей семьи накопилось немало чудесных воспоминаний. На протяжении своей жизни я наблюдал за тем, как футбол сплачивал людей там, где они жили рядом друг с другом, и делал их более чувствительными к тому, что происходило в мире вокруг. Снова и снова я видел, как спорт улучшает жизнь многих миллионов людей вне зависимости от того, выходят они на футбольное поле или остаются за его пределами. Вот почему, по крайней мере для меня, футбол важен.

«Футболка клуба «Сантос» под номером десять, – сказал он, – вне всяких сомнений, принадлежала мне до тех пор, пока не появился маленький чернокожий парнишка на ножках-палочках, вошедший в историю как Пеле».

Благодарности

Пеле и Брайан Уинтер хотели бы поблагодарить: Рэя Гарсия, Йена Шустера и всю издательскую команду Celebra/Penguin за проницательность, усердный труд и поддержку; Поля Кемсли, Криса Флэннери, Терезу Тран и всех в агентстве «Легенда «10»; Селсо Греллета, Хосе «Пепито» Форноса Родригеса, Патрицию Франко, Жаира Арантиса ду Насименту, Эндрю Дауни, Майкла Коллетта, Эзра Фитца, Жерома Шампань, Эрику Уинтер, Сола Хадсона, Тодда Бенсона, Кирана Маррея, Мойзеса Наима, семью Митчелл, Кеннета Поупа и семью Хенди. И светлая память Кэтрин Уинтер.

Content

Эдсон Арантис ду Насименту Пеле
Я изменил мир и футбол

Предисловие Исповедь короля

Глава первая Бразилия, 1950 г. Великий проигрыш

Почему твоя страна не едина?

Тот самый Дондиньо

Отец и сын

Такой разный футбол

Я – Пеле

Мой первый чемпионат

Команда седьмого сентября

Показательное выступление

Банановая республика

Начало конца

Вся Бразилия заглянула в бездну

Мы выиграем или умрем

Уругвай впереди

Бразилия проиграла

Глава вторая Швеция, 1958 г. Рождение короля

Ведь я действительно хорош

И дай Бог тебе набрать вес!

Пеле

Национальная сборная

Чемпионат без тренера

Путь моего отца

Честь представлять свою страну

Первые матчи триумфа

Лев Яшин

Пришло мое время

Хватит тосковать

Бразилия: Уэльс. 1:0

В Финале играть будем мы

Сборная в синих футболках

Игра, которая решила все

Команда седьмого сентября

Глава третья Мексика, 1970 г. Пеле по буквам? Б-о-г (последний чемпионат)

Фантастические сны

Игры в крови

Безумие, сплошное безумие

Знакомьтесь, моя невеста

Теперь я – кофе?

Боже, храни королеву

Профессор Маццея

Хищники Салданьи

Как зародилась сборная

Мы были футболистами, не политиками

Все призраки вернулись

Наш лучший матч

Мы будем играть с Уругваем

Непокоренные

Окончательный конец

Глава четвертая США, 1994 г. Возрождение футбола

Жизнь без футбола

Дочь своего отца

И снова ученик

Не миллионер, а банкрот

Второй шанс. Америка

Все дело в деньгах?

Футбол прибыл в США

Первый «Космос»

Футбольный «Бум»

У всех свои слабости

Нам нужна звезда

Молодежная футбольная программа

Та девушка, Илен

С игрой покончено навсегда

Всегда в наших сердцах

Моя вторая родина

Глава пятая Бразилия, 2014 г. Спорт, который изменил мою жизнь

Специальная олимпиада

И вновь политика

Первые результаты

Мои дети

Все мы – люди

Три поколения

Благодарности