Франческо Тотти

Тотти. Император Рима

Моим любимицам Илари, Фьорелле, Шанель и Изабель

Моим любимцам Энцо, Риккардо и Кристиану

Francesco Totti with Paolo Condò

UN CAPITANO

© 2018 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Мурник Андрей Валерьевич, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Парень, сидящий во втором ряду, очень взволнован. Не думаю, что он вслушивался в речь начальника тюрьмы, и совсем не думаю, что вслушивается сейчас в мою речь. Не то чтобы мое выступление было блестящим, но я вообще-то готовился. Да какое там! Он нетерпеливо подпрыгивает на стуле, и ясно, что для него самое желанное мгновение еще впереди. Совместное фото, разумеется. В углу холла «Ребиббии»[1] установили подиум, закончилась церемония награждения победителей турнира по мини-футболу, и я буду там сниматься со всеми желающими. Вот чего он ждет.

– Первы’ – я![2] – смеется он возбужденно и весело, даже с вызовом, и мне становится любопытно. Первый – что? Я заканчиваю речь и снова смотрю на него, он все так же нетерпеливо подпрыгивает. Ему лет двадцать, максимум двадцать два, и одет он чуть лучше остальных арестантов.

– Я первы’ сфотографи’, – повторяет он, и на этот раз обращается ко мне, показывая большие пальцы, как будто сообщает мне, что наступил какой-то заранее согласованный организационный момент.

Вручение наград, рукопожатия; взгляды – как у обычных тифози, но немного более напряженные. Я здесь не впервые, да и в тюрьму «Реджина Чели» тоже приезжал, и это чувствительные посещения: снаружи трудно представить, что значит быть внутри.

– Я тут, я тут!

Толкотня около места для фотографирования, где охранники вежливо, но решительно наводят порядок в движении около меня, создалась из-за порыва моего «друга». Теперь мне уже любопытно: что изменится для него, если он сфотографируется первым, десятым или сотым? Я буду позировать здесь до последнего желающего, это я уже всем сказал. Но парень все равно рвется вперед, расталкивая очередь, шныряя туда-сюда – не нагло, но с решимостью, и примечательно, что ему это позволяют делать. Внешностью он не пугает – тощий и невысокий, – и все же другие обходятся с ним со смесью уважения и развлечения. Он все еще подпрыгивает, как боксер перед соперником.

– Я тут, расступись, – говорит он, когда до меня остается метра три и нас разделяют двое других заключенных. Они оглядываются на него, щербато улыбаясь, и отступают в сторону, чтобы дать ему пройти. Да кто он такой? Неужели босс? Такой молодой – и босс?!

– Дава’, иди сюда, тольк’ успокойся, – притворно-ворчливо подзываю я его.

Он встает рядом, обнимает меня за талию, я его – за плечо. Раз, два, три – щелк! – он счастлив и горд, большой палец поднят вверх. Его глаза горят, как у всех тифози, которые искренне любят меня, и его радость заразительна, потому что, едва посмотрев на него, все смеются. Он собирается уходить, но я придерживаю его рукой: я слишком заинтригован, я должен понять. Почему именно он должен быть первым?

– Понима’, я должен был откинуться неделю наза’, все, срок закончился. Но когда я узнал, что ты приедешь, я сказа’ себе: «Когда я еще смогу сде’ фото с капитаном? Никогда, живи я хоть сто лет…» Тогда я напросился на прием к нача’ и уговорил его, чтобы он оста’ меня в тюрьме до сегодняшнего дня. Вообще-то по правилам так нельзя, но я сыгра’ джокером: «Смотри, если ты меня отпустишь сейча’, я тут же сделаю какую-нибудь хрень, и все равно верну’, и кому из нас от этого будет хорошо?» И он согласи’. Ну все, тепе’ я пошел, меня девчо’ уже три года ждет…»

Надеюсь, что терпения этой девушки хватило на лишнюю неделю, особенно если кто-нибудь рассказал ей о причинах его задержки. Семь лишних дней на галерах только ради того, чтобы сфотографироваться со мной.

Забавная история, я знаю: когда я рассказываю ее за ужином, друзья сначала таращат глаза, потом не верят и в конце концов покатываются со смеху. Но потом я прощаюсь с ними, возвращаюсь домой, закрываю дверь, и перед тем, как уснуть, иногда снова вспоминаю об этом. Чем я заслужил такую безумную, абсолютную, преувеличенную любовь? Я не просил ее для себя, и говорю это сейчас не для того, чтобы снять с себя ответственность, которую эта любовь накладывает, уж ответственности-то я никогда не боялся. Нет, я не просил такой любви потому, что я застенчив.

Ну вот, я это сказал. Знаю, что на поле я таким не выглядел, но вы не должны судить обо мне только по этому, ведь поле – это джунгли, и если зубы у тебя не вырастают быстро, то ты пропадешь; поле – это прежде всего вопрос выживания. Я же говорю о Франческо внутреннем, о ребенке, который прятался под одеялом от страха, когда мама уходила за покупками, оставляя его на полчаса в одиночестве. И, чтобы не слышать странные шумы, которые чудились ему в других комнатах, он увеличивал громкость телевизора, когда смотрел «CHiPs» – сериал про двоих полицейских, что ездили на мотоциклах по калифорнийским дорогам, своих первых друзей детства. Я был застенчив тогда и остаюсь таким и сейчас. Я смущаюсь при проявлениях любви; они мне очень лестны, но мне стоит трудов принимать их. Это до сих пор так: когда я приезжаю с командой на стадион, в аэропорт, в гостиницу – все бегут ко мне. В такие минуты мне хочется провалиться под землю: я уже не играю, герои сейчас другие, идите к ним и заряжайте их своей любовью так, как вы заряжали меня в течение двадцати пяти лет. Идите к Даниэле, сейчас наш капитан – он. Но куда там! Я пытаюсь утешить себя, думая, что таким образом снимаю давление с игроков, делаю так, чтобы их оставили в покое, чтобы они сохранили энергию для матча. Но мне неудобно, мне очень-очень неудобно.

ЧЕМ Я ЗАСЛУЖИЛ ТАКУЮ БЕЗУМНУЮ, АБСОЛЮТНУЮ, ПРЕУВЕЛИЧЕННУЮ ЛЮБОВЬ?

Так было всегда, практически с первого дня. Я, римлянин и «романиста», считаюсь членом семьи. Все тифози «Ромы» хотели бы, чтобы я был их сыном. Вот в чем, наверное, заключается разница между мной и другими: как правило, талантливый и лучший в команде футболист – идол, образец для подражания, постер на стене комнаты. Это очень приятно, но не то же самое, что член семьи. Я – кто-то больший, я сын и брат. Ощущение чудесное, однако и немного давящее. Идолы уходят в прошлое, постеры срываются. А сыновей и братьев не предают никогда, или, по крайней мере, никто не думает, что это может произойти. Такое особенное, такое всеобъемлющее чувство позволило мне стать для многих символом «римлянства». Это тоже великая честь. Но и ее я для себя не просил.

Когда фильм «Великая красота» получил «Оскара», я решил посмотреть эту картину, я почувствовал себя обязанным это сделать. Прошло шестьдесят секунд после начала фильма, может, меньше, и я полностью погрузился в него. Не шучу. Никто не догадался, ну или никто никогда этого не говорил, но я сразу же отметил кое-что. Начальная сцена снята на Яникуле, около памятника Гарибальди, и первая надпись, которую можно увидеть в фильме, – «Рим или смерть». Затем камера перемещается в сады, выхватывает несколько странных лиц среди бюстов героев прошлого и останавливается на женщине, уже немолодой, но очень сильно накрашенной, с сигаретой во рту. Женщина держит газету, читает ее, это Gazzetta dello Sport. Так вот, заголовок, виднеющийся на странице, – это вторая надпись, которая появляется в фильме: «За Тотти тревожно». Меня это поразило. Под заголовком размещена фотография, на которой я корчусь от боли, лежа на земле; вероятно, в статье говорится о моей травме, а тревога, должно быть, связана с моим неучастием в следующем матче. Это мелочь, но вместе с тем кино, которое весь мир посмотрел из-за того, что оно – гимн любви к этому городу, начинается с моего имени.

Рим – наша мама, мы все это знаем. Быть ее любимым сыном – это чудесно, но все же иногда пугающе. И снова в голове крутится вопрос: чем я заслужил такую безумную, абсолютную, преувеличенную любовь?

1

Избранный

Мой кузен Анджело нетерпеливо машет рукой.

– Иди! Иди! – громко шепчет он.

Я полностью парализован, весь покрылся гусиной кожей, мне хочется провалиться сквозь землю от стыда.

Динамик только что прокричал мое имя, назвав меня лучшим бомбардиром. Прекрасный летний вечер, и целая трибуна у поля «Фортитудо» начинает аплодировать, там тысячи две зрителей. А мне едва исполнилось шесть лет.

– Тотти! Франческо! – говорящий сделал короткую паузу. – Где он? Франческо!

Анджело похлопал в ладони около моего лица, как бы говоря: «Эй, очнись, тебя зовут». Я отвечаю ему ужасной гримасой, от которой сморщивается лицо. Ему, моему лучшему другу детства, сыну маминого брата, легко: он всегда был бойким, прежде всего со взрослыми, но и не только с ними – он на десять месяцев старше меня.

– Франческо! – увидел меня наконец ведущий церемонии. Он крикнул громче и подозвал меня своей ручищей: – Подойди, подойди!

Казалось, что все повторяют два раза каждое слово потому, что я туго соображаю, но на самом деле я просто застенчив. Очень застенчив. Я делаю усилие, набираю в грудь побольше воздуха и поднимаюсь по ступенькам на подиум, туда, где вручают награды.

Я играю в «Фортитудо» уже около года, на поле недалеко от дома, в самом сердце квартала. Все наши мальчишки из Порта Метрониа записываются сюда, и каждое лето здесь проводится турнир, двенадцать команд по восемь человек в каждой. Мы – «Ботафого» и выиграли в финале у «Фламенго». Я не капитан, так что сегодня вечером я пришел сюда спокойным, зная, что кубок поднимать придется не мне. Но я не подозревал, что будут еще и индивидуальные трофеи. Ведущий церемонии вручает мне приз, где-то здесь мама и папа, но я их не вижу. Анджело (он, конечно, в одной команде со мной) довольно улыбается, думая, что я преодолел свою застенчивость. Как бы не так! Я все еще хочу испариться, но если на тебя смотрят две тысячи пар глаз, ты не можешь делать вид, что тебе все равно. Я смутно соображаю, что было бы вежливым поблагодарить, но мысль о том, что придется говорить в микрофон, меня не увлекает. Я упираюсь взглядом в землю, и, как только чувствую, что ладонь награждающего ослабляет рукопожатие, я смываюсь в надежде, что все внимание теперь сосредоточится на следующем призере. Я быстро сбегаю по ступенькам, снова обретаю почву под ногами и попадаю в объятия ребят из моей команды, которые хотят рассмотреть приз. Я окружен ими, то есть скрыт ото всех наилучшим образом. Хрип динамика возвещает, что сейчас он скажет что-то еще. Голос ведущего монотонный; не похоже, что он сообщает что-то новое.

– Лучший игрок турнира – Тотти Франческо.

О, не-е-ет!..

Застенчивый, это верно. Прежде всего – молчаливый. Я начал понемногу говорить, когда мне было почти пять лет: мне было настолько трудно складывать слоги, что мама стала водить меня к логопеду, чтобы понять, нет ли у меня каких-нибудь патологий гортани.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее врач, сделав несколько тестов. – Франческо нужно просто начать. Он сейчас вроде машины на ручном тормозе. Надо просто опустить этот рычаг.

Он оказался прав. Как это и случается со всеми детьми, я однажды просто перестал над этим задумываться.

Оглядываясь назад, я думаю, что на мое нежелание выражать свои чувства повлияла грусть по деду Костанте, отцу моей мамы, который приехал к нам жить после ампутации ноги и чувствовал себя не очень хорошо. Он всю жизнь ремонтировал холодильные установки, и, вероятно, постоянная смена температурных режимов – из тепла в холод – спровоцировала гангрену. Наши кровати стояли в одной комнате, и каждый вечер я, притворяясь, что уже сплю, в изумлении следил за тем, как мама снимала с деда протез и клала его около батареи. В моем понимании мама снимала с дедушки ногу, и это повергало меня в ужас. Однажды ночью я дождался, когда дедушка захрапел, поднялся с кровати, тихонько подкрался к протезу, чтобы потрогать его, и обнаружил, что он деревянный. Я стремглав бросился в кровать, рискуя разбудить деда, и спрятал голову под подушку. Позже, когда я уже ходил в школу, его состояние ухудшилось, и мама попросила соседку, синьору Скибба, приютить меня на некоторое время. Папа перетащил к ней домой кресло-кровать, я ходил в школу с ее дочками, Флавией и Робертой, и чувствовал себя замечательно. Когда дедушка умер, мама, разбирая его вещи, показала мне его пожизненное удостоверение члена фан-клуба «Ромы». Я невероятно гордился дедом.

Мне часто приходилось оставаться дома в одиночестве. И я немного этого побаивался. Это случалось по утрам, когда папа уходил в банк на работу, Риккардо, мой брат, – в школу (он на шесть лет старше меня), а маме нужно было отправляться за покупками. Она собиралась и уходила, я был все еще в постели, и спустя две минуты после того, как закрывалась дверь и стихал звук ее шагов по лестнице, подступали страхи. Мне чудилось, что кто-то есть в других комнатах, я слышал странные шумы, поскрипывания, шаркания, приглушенные звуки – кажется, металлические. Тогда я натягивал одеяло на голову, притворяясь мертвым, и думал, что, когда вор (а кто там еще может быть, как не вор?) придет обыскивать мою комнату, он будет очень удивлен и разочарован, увидев мертвого мальчика, и уйдет. Слабая стратегия, но она работала, потому что никто не входил в комнату, чтобы в ней пошарить. По крайней мере, одеяло никто не поднимал. Когда я убеждался, что опасность миновала, я включал телевизор – папа купил второй, поменьше размером, чем тот, что стоял в гостиной, и поставил в моей комнате, какой подарок! – и смотрел «CHiPs», мой любимый сериал, выкручивая громкость на максимум, чтобы не слышать пугающих звуков. Спустя несколько минут запыхавшаяся мама врывалась в комнату.

– С ума сошел? Ты же оглохнешь!

И резким движением глушила звук.

Я корчил недовольную мину, но на самом деле был счастлив, что пережил этот период одиночества, и главное, был счастлив, что она вернулась. Между нами говоря, страх полностью так и не ушел: до сих пор, когда я слышу, как срабатывает сигнализация, я делаю вид, что сплю, и надеюсь на Илари, что она встанет и посмотрит, что случилось…

«CHiPs» мне нравился, потому что в нем показывали мечту того времени: двое американских патрульных едут на мотоциклах по дорогам Калифорнии. Что можно желать сильнее, чем «Харли-Дэвидсон»? После обеда показывали «Частный детектив Магнум», потом, конечно, «Холли и Бенджи», и я не знаю ни одного игрока моего поколения, который в детстве не упивался бы историями маленьких японских футболистов. Но было и время, когда зов улицы становился сильнее. В нашем квартале все друг друга знали, и мамы были совершенно спокойны: нас легко отпускали гулять, потому что везде были десятки глаз, которые контролировали всех и каждого. Например, владельцы магазинов на Виа Ветулониа, которые в отсутствие покупателей не сидели за прилавками, как это происходит сейчас, а выходили к дверям, на тротуар и болтали друг с другом, с прохожими и даже с нами, мальчишками. Я дружил со всеми их детьми. Среди них был Антонио по прозвищу Мертвец, потому что он всегда был бледный, были Бамбино, Джанкарло (даже двое – Пантано и Чиккаччи), и еще Марко и Соня, дети баристы, и, конечно, мой неразлучный двоюродный брат Анджело. Настоящая шайка, но в хорошем смысле слова: мы никогда ничего дурного не замышляли. Ну… почти никогда.

Однажды, когда мне было двенадцать лет, мы с Анджело и Бамбино вышли на улицу без мяча и увидели, что на школьном дворе играют в футбол два брата. Они не были частью нашей компании в полном смысле этого слова, потому что появлялись на улице время от времени – наверное, предки заставляли их много учиться. Но мы были знакомы, и поэтому мы попросились к ним; всего нас получилось бы пятеро, и для игры «три на три» не хватало бы одного человека. Но они заупрямились – типа, мяч наш, а не ваш, слово за слово, и чем больше мы настаивали, тем тверже они отказывали, перепасовываясь мячом так, чтобы держать его подальше от нас. Бамбино среди нас был самым горячим, тем, кто в известных ситуациях берет на себя инициативу. Он подобрал цепь, которой привязывают велосипеды к столбам, и начал водить ей по забору школы, производя зловещие звуки. Но эти двое были упрямыми, по-хорошему сдаваться не хотели, и в итоге дело дошло до толчков. Это не футбольный матч, в таком возрасте рост важен, но еще играет роль и то, сколько времени ты проводишь на улице. Братья бежали, бросив мяч нам на растерзание. Мы принялись гонять его, радостные, что победили старших, и быстро забыли стычку. Но забыли только мы. К сожалению, когда вечером мы пришли домой, нас уже ждали матери. В такой ярости мы их еще не видели. Они только что вернулись из комиссариата, что на Виа Чилича. Короче говоря, родители этих чертовых братьев заявили в полицию о нападении на их сыновей и краже мяча, и полицейские, которые нас знали, вызвали наших матерей, чтобы закончить все примирением и не давать делу дальнейшего хода. В соглашении, помимо выплаты стоимости мяча, разумеется, было и обязательство о примерном наказании, и на несколько дней мы должны были забыть о том, чтобы шляться по улицам квартала. Но и этим дело не закончилось, на следующий день в школе нас ждал десерт: я сидел на уроке, когда послышался стук в дверь. Вошла директриса по фамилии Паракалло (внушительная такая женщина, музыку преподавала), извинилась перед учителем и, глядя на меня, как-то подозрительно вежливо попросила:

И ВОТ НАС БУКВАЛЬНО ЗА УШИ ПОТАЩИЛИ ЧЕРЕЗ ВСЮ ШКОЛУ, НЕ ЗАБОТЯСЬ О НАШЕМ ДОБРОМ ИМЕНИ: В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК, И ВСЕ, КТО ВЫХОДИЛ ИЗ КЛАССОВ НА ПЕРЕМЕНУ, ВИДЕЛИ ЭТУ СЦЕНУ И СМЕЯЛИСЬ.

– Франческо, будь добр, выйди на минуточку.

Не повиноваться было нельзя, хотя из коридора явно потянуло жареным. Обоняние не подвело. Как только я вышел, она – фурия – схватила меня за ухо своими двумя тисками-пальцами; тиски на ее другой руке уже сжимали ухо Анджело и были глухи к его протестам. И вот нас буквально за уши потащили через всю школу, не заботясь о нашем добром имени: в это же время раздался звонок, и все, кто выходил из классов на перемену, видели эту сцену и смеялись. Где-то среди учеников хохотали и эти хреновы братья. Позорище было незабываемое.

Разумеется, то, что и худшие из моих «деяний» были связаны с мячом – не случайность. Папа рассказывал, что когда мне было всего восемь месяцев и мы отдыхали в Порто-Санто-Стефано, я давал представление, пиная на каменистом пляже оранжевый «Супер Сантос»[3], который он мне купил, первый мяч из многих в моей жизни. Купил не для того, чтобы сделать из меня футбольного гения, ведь в восемь месяцев дети обычно еще не ходят, я же носил мяч с собой на прогулку, причем играл с ним на самых неподходящих поверхностях. Я даже спал с ним, как мне рассказывали. Не с игрушками, не со «Стальным Джигом» – роботом, который тогда был очень популярен. Только с «Супер Сантосом», и было понятно, что я чувствовал влияние, которое мяч окажет на всю мою жизнь.

Я выходил на улицу каждый день. Возвращался из школы (для этого было достаточно перейти дорогу, поскольку школа находилась напротив моего дома), что-то съедал и садился делать уроки на балконе – не ради свежего воздуха, а чтобы, завидев знакомое лицо, сразу бежать вниз, крича маме, что меня ждут.

– Уроки сделал? – Эта фраза всегда предвещала мой уход, потому что я в ответ кричал: «Да, да, да!» – и спустя секунду был уже слишком далеко, чтобы слышать следующий вопрос.

Наша компания состояла из человек тридцати, и мы считали наш квартал одним из самых классных в Риме – людный, но не бедный, с дворами, в которых можно играть, и прежде всего – оживленный в любое время суток. У меня было много родственников, по воскресеньям мы частенько кого-нибудь навещали в Трастевере или в Тестаччо. Я охотно ездил туда, но лучше всего чувствовал себя в родном квартале Порта Метрониа. Футбол целыми днями, беготня, детские проказы: одно время мы развлекались тем, что названивали в домофоны, но не просто звонили и сматывались – развлекуха была в том, чтобы представиться кем-то известным. Я изображал Джерри Скотти[4].

– Кто там?

– Джерри Скотти!

И вот тут-то уже требовалось бежать со всех ног.

В футбол мы играли во дворах, но и на улицах тоже, потому что тогда еще не было строго определенных часов работы, и в два магазины закрывались, опускали жалюзи, иногда до пяти часов, предоставляя нам лучшие ворота, о которых мы только могли мечтать. Жители этому не очень были рады: каждый сильно пущенный в эти «ворота» мяч производил жуткий грохот и последующие ругательства, но нас это не заботило. Играли по «немецкой системе», то есть короткий пас в одно касание – классический стиль игры на тротуаре, который подразумевает контроль над тем, чтобы мяч не вылетел на дорогу. В чемпионском сезоне-2000/01 мы забили «Перудже» в похожем стиле: уйма касаний в толчее перед воротами, не давая мячу опуститься на землю. Самые большие трудности у нас появлялись тогда, когда мяч залетал на закрытый школьный двор. Мы давили кнопку звонка сторожа – сварливого дядьки – в надежде, что выйдет его сын Джиджи, наш сверстник: пацан, который почти никогда не гулял, сторонился, но был хороший и в душе добрый, не то что те двое братьев-доносчиков. Он всегда брал на себя труд вернуть нам мяч – один, два, три раза за вечер. Мы его за это любили.

Не так-то просто точно определить то время, когда я ощутил, что у меня есть талант, потому что одаренным меня считали всегда, с того самого пляжа в Порто-Санто-Стефано. Я хочу сказать, что речь не идет о суперспособностях, которые вдруг появились у меня по какой-то воле судьбы, как это бывает в комиксах, а о способностях врожденных. Возможно, первое понимание этого пришло после «Утят» – это такая игра на меткость, которой учат с детства. Цепочка ребят расставляется наверху широкой лестницы – мы играли напротив школы – и двигается сначала по горизонтали и потом, спускаясь по ступенькам, по диагонали до конца. Расстояние – около десяти метров, бьющий ставит около себя несколько мячей, которыми он должен попасть по «утятам», прежде чем они завершат свой путь. Это упражнение легкое только на первый взгляд. Тебе нужно попасть в несколько движущихся целей, сохраняя спокойствие, потому что постепенно они приближаются к концу пути и времени начинает не хватать. К тому же мячи, расставленные около бьющего, разные: накачанный, спущенный, резиновый, волейбольный… Нужно бить по каждому с нужной силой, всегда разной. Короче говоря, когда я первый раз попробовал эту игру – мне было то ли пять, то ли шесть лет, – я попал по всем целям.

Я помню удивленное выражение лиц Анджело и других ребят.

– А еще раз? – произнес кто-то.

Я повторил упражнение, но на этот раз один из ударов смазал. И почувствовал поднимающееся внутри раздражение, потому что я был способен не промахиваться, и если все-таки мазал, то ощущал себя немного неполноценным. Я считал, что этот ошибочный удар, единственный из дюжины ударов, которые я сделал в двух упражнениях, мог в каком-то смысле оставить пятно на репутации. Но на лице Анджело, как всегда, сообщающем мне что-то, я видел выражение, которое означает, что его удивление ничуть не ослабло. Тогда во мне стало расти что-то среднее между радостью и недоверием. Результат казался мне слишком хорошим, чтобы быть правдой, но у меня было чувство, что я могу недурно играть, и это меня вдохновляло больше.

На протяжении моей карьеры я повторял себе много раз, что судьба меня поцеловала в лоб. Но, когда моя мама заводит с кем-то дружеские отношения, она непременно рассказывает о другом поцелуе, и должен сказать, что даже я с трудом поверил бы, если бы ее рассказ не был подкреплен фотографией. История эта произошла, когда я был еще в начальной школе. Нас всех пригласили к папе в Ватикан, в зал аудиенций Павла VI. Толкаясь и усердно работая локтями, мама смогла пробиться в первые ряды, к ограждению, чтобы находиться как можно ближе к Иоанну Павлу II, и, когда папа появился и начал свой путь вдоль ограждения, она взяла меня на руки. Я был одет в ярко-желтый комбинезончик, такой, что его можно было принять за форму сборной Ватикана, и я был очень блондинистый – образцовый ангелочек, в общем. Когда папа прошел рядом, поглаживая руками детей, которых протягивали ему матери, он слегка коснулся рукой моих волос, и я подумал, что это все. Он прошел еще метра два и вдруг неожиданно остановился. Замерла и мама, которая уже собиралась опустить меня на землю. Иоанн Павел II вернулся назад, нагнулся и поцеловал меня в лоб. Не знаю, каких усилий это стоило маме, но она смогла не лишиться чувств и не упасть на землю.

– Фьорелла! Папа указал на Франческо! Он вернулся, чтобы его поцеловать! – восклицала мамина подруга, и в толчее, образовавшейся вокруг нас, кто-то вытянул у нее из сумочки кошелек. Всеобщее внимание немедленно переключилось на пропажу, которая быстро нашлась. Возвращение Иоанна Павла II повергло маму в настоящий шок. Обсуждая этот случай сейчас, она полагает, что в тот день я стал кем-то вроде Избранного, как в Америке называют Леброна Джеймса. Моя карьера, по ее мнению, это подтверждает. Впечатляющая история, да к тому же она подкреплена фотографией, сделанной в тот миг, но у Бога полно дел и без того, чтобы заниматься раздачей футбольного таланта. Иоанн Павел II поцеловал меня в лоб потому, что я был блондинчиком, одетым в желтое. Вот и все.

ИОАНН ПАВЕЛ II ВЕРНУЛСЯ НАЗАД, НАГНУЛСЯ И ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ В ЛОБ.

В «утятах» я быстро стал чемпионом. Никогда не промазывал, и для интереса мы распределялись так, чтобы самые слабые ребята были в моей команде. В итоге мне приходилось думать не только о том, чтобы самому попадать, но и о том, чтобы исправлять их ошибки. Но даже и в этом случае я выигрывал, поражая свои цели прежде, чем они доходили даже до половины пути и помогая затем другим. Успех достигался благодаря двум факторам. Первый – резкий удар: мяч приклеивается к подъему стопы лишь на долю секунды и тут же отправляется в стелющийся и быстрый полет, цель не успеет увернуться, даже если и хотела бы. Несколько лет назад я забил так с передачи Жервиньо «Интеру» на «Сан-Сиро»: мяч после резкого удара влетел точно в угол, это был один из моих самых красивых голов на последнем этапе карьеры – я открыл счет, и мы выиграли 3:0. Второй фактор – это умение быстро обрабатывать мячи, которые ты ждешь от партнеров, и обеспечивать передачами тех, кто находится на ударной позиции. Многие впустую тратят время, выходя к воротам, потому что ошибаются в приеме мяча, и он со свистом пролетает мимо. Со мной такого не происходило (спасибо моим техническим навыкам), и секунды, выигранные таким образом, становились в матчах решающими.

Побеждать – это прекрасно, но больше всего мне нравилось ощущение, что одноклубники верят в меня: они были убеждены, что если я с ними, то успех команде гарантирован. Ответственность никогда не означала для меня «стресс», так было еще со времен «утят», и мне случалось перед исполнением некоторых пенальти в важных матчах мысленно возвращаться в школьный двор. Но об этом я расскажу чуть позже. И клянусь, что даже во времена игры на Виа Ветулониа волнение давало о себе знать. Волнение и финансовый аспект: папа давал мне каждый день тысячу лир на полдник, но я их копил, потому что когда мы играли на мороженое, я побеждал всегда. Однажды мне показалось, что фортуна отвернулась от меня. Я неожиданно проиграл, ребята тут же этим воспользовались: никакой дешевой ерунды, только дорогущее мороженое «Твистер» со сливками и шоколадом.

Думаю, что первым, кто понял величину моего таланта, был именно мой папа, Энцо. Это уменьшительное от Лоренцо, но его называли Шерифом, потому что он любил все держать под контролем, и когда кому-то что-то было нужно, то отец доставал это за полчаса. Он всегда настаивал на том, чтобы я ходил на площадь Эпиро, к рынку, потому что там играли ребята постарше, и, таким образом, это было более тяжелое испытание для меня. Он провожал меня до площади и, зная мою застенчивость, спрашивал напрямую, возьмут ли меня в игру. Поначалу со стороны ребят была некоторая сдержанность, на меня смотрели как на малыша и боялись мне навредить, но взрослому отказать не могли. Так я закрепился в составе и вскоре, под взглядом отца – тяжелым, но довольным, – матчи стали прерываться, потому что я вносил в игру дисбаланс. «Надо изменить составы», – и первым делом это касалось меня. В те годы за мной закрепилось прозвище Гном, потому что я не хотел расти, и мама, после того как сводила меня к врачу и спросила у него с некоторым вызовом (не ее ли в этом вина?), какого дьявола я все еще такой маленький, начала давать мне маточное молочко. В то время оно было на слуху, что-то вроде зелья из омелы у друидов в «Астериксе», но на вкус – настоящая гадость. Левокарнитин, еще одно средство для роста, был получше, его достоинство было в том, что по вкусу он напоминал вишню. Когда я прочитал о недуге Месси, с которым он боролся с детства в Аргентине, я почувствовал себя солидарным с ним. Я «начал» в двенадцать лет, и Гном вскоре был спрятан в сундук забытых прозвищ.

Когда проводишь на улице много времени, неизбежно становишься сыном квартала, в том смысле, что все тебя знают, прощают твои шалости (скажем, «капитошки» – мы бросались ими в водителей автобусов, которые, не имея в салоне кондиционера, ездили летом с опущенными стеклами), все следят, чтобы ты не попал в неприятности, и с чувством тебя обсуждают. Например, обойщик, чей магазин располагался рядом с моим подъездом, синьор Корацца. Когда мы немного подросли, он стал прерывать матчи, чтобы предложить нам скромно оплачиваемую работенку: пятьсот лир за перенос кресла на первый этаж, тысячу – за подъем дивана на второй. И делал это так, что вовлекал всех, потому что мы, те еще работнички, вырывали заказы друг у друга – деньги стали приносить нам чувство независимости. Я тратил их в основном на игровые автоматы, и в баре синьора Лустри я был чемпионом: некто FRA (то есть я, Франческо) заполнял собой все таблицы рекордов, и когда кто-то отваживался вписать в них и себя – помню, что там частенько появлялся какой-то PAO (видимо, Паоло), – я должен был низложить его хотя бы ценой игры до самого вечера. Так тратил свои первые заработки я, другие гуляли с девчонками, кто-то покупал сигареты, в общем, это была манна небесная для всех. А поскольку я был одним из первых, у кого появился скутер, я часто собирал немного монет, чтобы съездить и купить лакрицу в ларьке напротив кинотеатра «Маэстозо». Или воды из источников в парке Эджерия, потому что вода из супермаркета отдавала пластиком.

Сегодняшним молодым игрокам очень не хватает улицы, и не нужно копать глубоко, чтобы понять, почему в предыдущих поколениях вспыхивали таланты, а сейчас кажется таким сложным делом найти хоть одного. Мы проводили на улице пять часов в день, а летом – десять, пасовали и били или играли матчи. Кажется, что это несерьезно (и, возможно, так и есть), но такие игры – отличный способ для развития техники, инстинкта и способностей для выживания на поле. Сейчас гонять мяч запрещено везде, кроме спортивных центров, где тебя немедленно загоняют в клубные рамки, а развлечение становится тренировкой. Иногда мне хочется просто наброситься с кулаками на тех тренеров, которые выдвигают к детским командам требования, но я понимаю, что сейчас система работает так везде, забота о «физике» – это главное, и было бы странно делать что-то по-другому. У моего сына есть преимущество, потому что у нас в саду постелен газон, и, когда Кристиан свободен от учебы, я призываю его приглашать друзей, чтобы делать то, что делали мы: полчаса перепасовок и ударов для разминки, а потом – матч. Футбол, в который ты влюбляешься, именно таков, остальное – необходимая работа, когда ты приблизишься к возрасту, позволяющему стать профессионалом, но не тогда, когда тебе десять лет. Если тебе десять лет, ты должен изворачиваться, побеждая с помощью техники (например, дриблинга) в противостоянии с кем-то, кто больше и злее тебя. Это просто: люди вроде меня, Дель Пьеро, Баджо, Манчини, в детстве проводили время, развиваясь в свободном футболе, терзая мячом ворота гаража, смываясь, когда разбивали мячом стекло ризницы, преследуемые священником, который, даже если потом встречал тебя, ничего тебе не делал. Виа Ветулониа была для меня именно такой: моим волшебным парком для игр. Ценным и защищающим. Мы жили там аж до моего 24-летия, сезона, предшествующего завоеванию скудетто, когда выходить без маскировки стало уже невозможно, потому что улицы квартала, прежде всего после красивых побед, заполнялись фанатами, которые желали меня видеть, трогать, обнимать. И в ранний период моей популярности Порта Метрониа сворачивалась ежиным клубком, чтобы обеспечить мне секретное передвижение, благодаря которому я мог исчезать, если в этом была необходимость. Я уже был капитаном «Ромы», но все же проводил свободное время в гараже, играя в «брисколу» с друзьями детства. Когда же мне нужно было уходить, а толпы девчонок при этом ждали меня около моего «Мерседеса», механик Каталани одалживал мне какую-нибудь развалюху, не привлекающую внимания. И действительно, никто никогда не удостаивал взглядом облупленный «Фиат-500» или помятый «Гольф», медленно ползущий из гаража.

Вертеп Виа Ветулониа, однако, на этом закончился. Не было конкретного дня, когда к нам пришло понимание, что мы должны уехать. Хотя, может, и был – помню, как моя мать развела руками, это означало «что я могу поделать?», когда соседка ей заметила, что в третий раз за неделю украли коврик перед общей дверью. Фетишизм тифози может зайти даже очень далеко, но этого в то время я еще не знал: три коврика за неделю – потому что это «коврики Тотти» – стали для нас безмолвным приговором на выселение, хотя и скрепя сердце, потому что все нас любили. Но на собраниях жильцов стала привычной тема надписей красками на стенах дома (большинство – от наших тифози, но хватало и оскорблений от фанатов «Лацио»). Прежде чем сочувствие квартала превратилось бы во вражду, мы решили переехать, подыскивая спокойную виллу в Казаль Палокко, неподалеку от Тригории, на Виа дель Маре. Груз народной любви стал невыносимым.

2

Слишком хорош

С самого юного возраста я забивал уйму мячей потому, что отправлял их более-менее туда, куда хотел, и потому, что делал это хитро: вратари были невысокими, зачастую им не удавалось достать до перекладины, не прыгая, нужно было лишь положить мяч точно под перекладину – и дело в шляпе.

В «Фортитудо» я играл два года и учился основам, или, правильнее сказать, начинал совершенствовать то, что и так было у меня внутри. Использование тела, например: в зависимости от того, что я делал с мячом – бежал, пасовал, бил, – тело должно было сопровождать, обеспечивать, направлять. Мне было достаточно послушать объяснение один раз, чтобы потом хорошо выполнить упражнение, и с самого первого дня преподаватели были поражены тем, с какой легкостью я контролировал мяч. Говорили, что это обеспечивало мне большее спокойствие при выборе верного решения; на языке современного футбола это звучало бы как «выигрывать время». Секрет настолько древний, что не устаю советовать использовать его, хотя, боюсь, он исчез из сегодняшних футбольных школ: стена. Стена – это самый лучший партнер, которого только можно найти: если ты ему отдаешь хорошо, он и вернет тебе хорошо, но если отдашь ему плохо, он и вернет тебе плохо. Талант и много работы у стены с детства, во дворе школы «Манцони», научили меня контролю мяча. А контроль мяча – это пропуск в настоящий футбол.

Армандо Трилло, технический директор «Фортитудо», однажды позвал меня подписать анкету для подтверждения членства в клубе. Вернувшись домой, я рассказал об этом маме.

– Что ты подписываешь? – И мама в тревоге порвала бумагу. – Тебе всего шесть лет!

На самом деле бояться было нечего, подпись, ясно, никакой законной силы не имела, это всего лишь процедура, эмоционально вовлекающая детей в клуб, в котором они растут. Но синьор Трилло не желал оставить меня в покое, и когда мама пришла к нему с протестами, он сказал ей тихим, конспиративным голосом:

– Синьора Тотти, в вашем сыне есть что-то особенное. Когда он играет в футбол, он не мальчишка, как все остальные, он не просто лучше, чем остальные. Он – что-то другое.

Он посоветовал перевести меня в клуб, который ориентирован на более широкие соревнования, «Фортитудо» играл только в пределах квартала.

Возможность для этого наступила, когда «СМИТ» (это сокращение от Санта-Мария-ин-Трастевере) организовал просмотр для ребят моего возраста. Это был октябрь 1985 года, мне только что исполнилось девять лет – и, значит, я перешел во вторую возрастную группу, и нас с Анджело пригласили на просмотр (он тоже все еще играл в «Фортитудо»). В первом тайме мы сидели на скамейке, и я спрашивал себя: «Зачем мы здесь?» После перерыва нас выпустили на поле, я тут же начал выкидывать номера, отдавая себе отчет, что время у меня ограничено. Анджело, игравший центрфорварда, тоже был неплох. После игры ответственный за просмотр подбежал к нам. У него было лицо ребенка, который под елкой обнаружил подарок, о котором мечтал.

– Мы вас берем! Обоих!

Мой восторг бил фонтаном до небес, у Анджело энтузиазма было меньше. Мы пошли в душ, и я заметил, что шкафчики и вешалки железные, а не деревянные, как в «Фортитудо»; я искал доводы, которые могли бы убедить Анджело согласиться, но в итоге он отказался. «СМИТ» тренировался на полях, которые расположены на улице Сан-Тарчизио и около моста Маркони, действительно далеко от нашего дома, но мне было достаточно этого просмотра, чтобы понять, что для меня это шаг вперед. Если Анджело не согласится, я должен буду расстаться с ним. Только в смысле команды, конечно, в остальном мы всегда будем рядом, но это важно отметить: зов, которым футбол обратился ко мне, впервые оказался сильнее даже тормоза моей застенчивости. Нахальная ряха Анджело, с которым мы не разлучались, придавала мне уверенности, но открытый путь для моей страсти к футболу оказался важнее. В девять лет я, еще будучи ребенком, впервые понял, что идея стать серьезным футболистом может реализоваться. Или, по крайней мере, понял, что это во многом зависит от меня.

За «СМИТ» я играл меньше года, но это был ценный опыт для меня, потому что здесь я узнал, что такое боевой дух. Я помню все. Первый матч против «Спес Оми», 0:0. Первую победу против «Тре Фонтане». Первый гол, в ворота «Ина Каза», под проливным дождем – удар моего одноклубника Скано отразил голкипер, но на добивании проворнее всех оказался я. Первые знаки уважения от соперников, после гола в ворота «Аджип Петроли» – троих защитников, которых я обвел, и вратаря, мимо которого я пробросил мяч. Проще говоря, рост был быстрым и бурным. И имя появилось на слуху.

В тот год я впервые приехал в Тригорию, и мальчишку-«романисту» база «желто-красных» очень впечатлила: «СМИТ» пригласили на турнир «Прими Кальчи», мы победили в двух играх и уступили в финале, но главное, что мне удалось воспользоваться возможностью обследовать каждый уголок, доступный для гостей спортивного центра. Еще один турнир, который стоит упомянуть, состоялся в Маккарезе, пригороде Рима; мы его выиграли, а меня признали лучшим. Это было последним моим достижением в «СМИТ», поскольку я одной ногой уже был в «Лодиджани», но помню празднование с нашим тренером, Карло Бариджелли, который был еще и другом моего папы. Именно он был тем, кто организовал тот просмотр.

«Лодиджани» – это третий клуб Рима после двух грандов, и список игроков, которых он вырастил и которые пришли в Серию А, очень длинный. Мне все говорили, что это трамплин для роста. На просмотре я не сыграл ни минуты. В этом не было нужды. Мне дали мяч, чтобы я размялся, посмотрели немного и остановили меня.

– Отлично, Франческо, ты – такой, как нам и говорили, мы тебя берем.

Главным в клубе был Ринальдо Саграмола, впоследствии он работал директором многих клубов Серии А. Он вверил меня заботам двух тренеров – Эмидио Нерони и Фернандо Мастропьетро. Сначала я играл с ребятами моего возраста, потом с ребятами постарше, и, ожидая раскрытия моих физических кондиций (я все еще Гном), Нерони поставил меня перед обороной, опорным полузащитником. Скажем так, маленьким Пирло. Это замечательная позиция, потому что у меня есть нога, которая отправляет мяч далеко и точно, и таким образом я состряпал десяток потенциально голевых передач за игру. Но, когда я наконец-то начинаю расти, Мастропьетро выдвинул меня вперед, давая понять, что «перемена» закончилась. Центрфорвард, даже так: я забил сорок мячей за сезон (а эти вратари уже доставали до перекладины!) и начал догадываться, что скоро должен буду покинуть «Лодиджани», я и здесь слишком хорош. Не случайно ни Нерони, ни Мастропьетро никогда не давали мне десятый номер, хотя и понимали, что я его достоин[5]. Восьмой, и только восьмой. Ход их мыслей, как стало известно позже, был таким: давление на меня росло столь стремительными темпами, что я мог потерять голову, и «десятка» только ускорила бы этот процесс. Нерони настаивал на том, что мне нужно научиться выдерживать фолы на себе, потому что, по его мнению, мне было суждено подвергаться им в большом количестве, и не было никогда пророчества столь точного. Иногда мы обсуждали это, потому что удары становились все более акцентированными, но он был прав: это совершенствовало меня в поведении на поле. Я становился более терпимым. Проще говоря, начал сосуществовать со своим талантом.

В этом возрасте давление в основном происходит из-за ожиданий, но я научился управлять им еще со школьных турниров, когда специалисты-селекционеры шутили «пас на Тотти – и всем бежать вперед». Конечно, после нескольких игр я обнаружил, что мне стали уделять особое внимание (я всегда видел рядом с собой двоих, а в те времена наготове был еще и либеро, в случае если я убегал от обоих), и главное – замечал насупленные взгляды родителей соперников. На их лицах была смесь удовлетворения от высокого уровня игры, в которой участвуют их дети, и раздражение от того, что эту игру ведут не их дети, а соперник. Приходили и наши родители и создавали немалый шум. Не столько мои, молчаливые и сдержанные, сколько другие: отец Давида Джубилато, моего одноклубника тех лет, ставшего впоследствии профессионалом, сходил с ума от моих номеров. Слышно было только его, он хорошо воодушевлял.

Заметка на память: в январе 1988 года «Лодиджани» выиграл в Руджери-ди-Монтесакро Кубок Ленцини. Матч против «Лацио» (2:0) я провел хорошо, а капитана «орлов» звали Алессандро Неста, и это имя еще не раз появится в этой книге.

В это время я начал посещать стадион «Олимпико». Мне было девять лет, когда я впервые присоединился к семейной группе, которая шла на центральную трибуну «Тевере»: дяди, двоюродные братья, мой отец – нас набралось около десятка, мы отправились на двух машинах, и даже несмотря на то что ехали мы в тесноте, я чувствовал себя счастливым мальчишкой. Можно было беспрепятственно проходить внутрь с рюкзаками. И вот в десять утра (нужно было еще занять хорошие места на трибуне аж за три часа до стартового свистка – я никогда не понимал почему) мама забила мне рюкзак провизией: бутерброд с омлетом, безнадежно теплая «Кока-кола», банан, а также карты для «скопы» и «трессетте»[6] и радиоприемник, чтобы следить за ходом других матчей. Когда игроки вышли на поле для разминки, я был на седьмом небе от счастья. Мимо нашей трибуны пробежали Нела и Бруно Конти – так близко, что их почти можно было потрогать, и я чувствовал гордость от того, что болею за «Рому». Бруно был чемпионом мира, и мне казалось невероятным то, что можно видеть вживую такую важную персону.

Что мне еще ужасно нравилось на стадионе – это незнакомые люди, которые сидят рядом и высказывают разные неожиданные мысли о команде и обо всем на свете. Иногда я спрашивал папу, что они имеют в виду, иногда не слушал их, если они говорили об игроках плохо.

Года два спустя, с пропуском «Лодиджани», который давал мне свободный вход, я в первый раз пошел на Южную трибуну с моим братом Риккардо и двумя кузенами. Это был другой опыт, потому что фанатизм – более агрессивная поддержка, семьи сюда не ходят, только безбашенные пацаны. Я смотрел на лидеров фанатских группировок со смесью восхищения и страха: это люди, которым запрещали вход на стадион, которые заканчивали за решеткой, и даже смертью, потому что обстановка тогда была непростой. Однако из того времени я помню еще кое-что: всем было наплевать на политику, и в отличие от сегодняшних дней туда приходили для того, чтобы фанатеть.

Я перестал ходить на фанатскую трибуну спустя несколько лет, когда уже был игроком «Ромы», в день матча против «Наполи». Мы с Риккардо отправились на «Олимпико» на скутерах, припарковали их подальше от Северной трибуны, в привычном для нас месте. Но в тот вечер произошли столкновения тифози, и при выходе со стадиона мы внезапно обнаружили себя в центре сражения между армией неаполитанцев и батальоном полицейских. Положение тяжелое. «Коктейли Молотова» с одной стороны, слезоточивый газ – с другой, бежать невозможно: у меня было чувство, что на этот раз все закончится действительно плохо. Потом полицейские рассекли толпу на тысячи ручейков, но когда мы подошли к стоянке, то нашли свои скутеры совершенно разбитыми. Трехчасовое возвращение домой было невеселым. А объяснение родным причин опоздания – ошибкой. С тех пор стадион оказался под запретом, по крайней мере до моего привлечения в команду мальчишек, подающих мячи.

ИЗ ТОГО ВРЕМЕНИ Я ПОМНЮ ЕЩЕ КОЕ-ЧТО: ВСЕМ БЫЛО НАПЛЕВАТЬ НА ПОЛИТИКУ, И В ОТЛИЧИЕ ОТ СЕГОДНЯШНИХ ДНЕЙ ТУДА ПРИХОДИЛИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ФАНАТЕТЬ.

В моей карьере были три конкретных возможности покинуть Рим. Я расскажу вам обо всех и начну с первой. Это случилось летним днем 1988 года, когда Ариедо Брайда постучал в дверь на Виа Ветулониа.

Визит, анонсированный по телефону всего за несколько часов до приезда Брайды, перевернул всю семью вверх дном. Он – генеральный директор «Милана», чемпиона Италии, правая рука Галлиани, футбольный специалист, работающий на ужасающую всех отлаженную машину, созданную два года назад Сильвио Берлускони для возрождения «красно-черных». Желание Брайды встретиться с нами безусловно свидетельствовало о его интересе ко мне. Гостиная была приведена в порядок, мама и папа сели напротив меня, Риккардо рядом с ними, а я – в углу комнаты, как будто меня все это не касается. И на самом деле я отдавал себе отчет в том, что права голоса у меня нет. В двенадцать лет это было бы рановато.

Речь Брайды, который не прекращал терзать узел галстука, сводилась к следующему:

– Дорогие синьора и синьор Тотти! Президент Берлускони выделяет много средств для того, чтобы вернуть «Милан» в число лучших команд мира. За первые два года мы подписали множество чемпионов из Италии и со всего мира, но в наших традициях также заботиться о юном поколении, мы растим в Италии мастеров завтрашнего дня – например, Паоло Мальдини, символа нашей деятельности на этом направлении. У «Милана» много скаутов в Риме, и все они обращают внимание на выдающиеся качества вашего сына, Франческо. Мы были бы счастливы, если бы он присоединился к нам, переехав в Милан. Он, конечно, очень молод, но от имени людей, которые будут ему помогать и будут заботиться о нем, начиная со школы (мы выберем ее вместе с вами) и заканчивая спортивным центром «Миланелло» (он станет его новым домом), а также от своего имени я гарантирую вам лучшие условия для роста Франческо как в футбольном, так и в личностном плане. Я не приехал бы к вам, если бы имел хотя бы толику сомнения. У Франческо огромный потенциал, и никакой клуб не поможет ему развить его лучше, чем «Милан».

Окончание речи – самое время для эффектного жеста. Брайда вытащил из портфеля, который он принес с собой, красно-черную футболку моего размера и протянул ее мне. Я, дождавшись знака одобрения со стороны мамы, поднялся и взял футболку из его рук. Брайда также добавил, что нет необходимости переезжать прямо сейчас, если это неудобно. Если семья хотела бы удержать меня потому, что еще я слишком мал (а это действительно так), то «Милан» не видит здесь затруднений и оставит меня еще на год или два в «Лодиджани». Важно подписать соглашение, чтобы оставить не у дел другие большие клубы…

– …которые неизбежно постучат в вашу дверь. Мы, «Милан», прибыли первыми потому, что у нас все хорошо организовано, но если Франческо продолжит так расти, у вашей двери скоро выстроится очередь.

Брайда – настоящий джентльмен, он не пытался увезти меня, говоря, что его поезд – единственный на этом маршруте, но он говорил, что его поезд – лучший. Он дал понять, что готов выписать чек для покрытия расходов семьи, чтобы она могла навещать меня, и цифра заставила нас открыть рот: сто пятьдесят миллионов лир, и, как я узнал позже, столько же «Милан» предложил «Лодиджани». Когда он, прощаясь, пожимал мою руку, он попросил меня поднять глаза, поскольку я уперся ими в пол:

– Возможно, однажды твой взгляд будет повелевать целым «Сан-Сиро». Смотри вперед, парень.

Тот «Милан» (и я говорю это не потому, что их генеральный директор лично приехал ко мне на переговоры) был единственной итальянской командой, исключая «Рому», ради которой я бы согласился на переезд. Объясню подробнее. Я болею за «Рому» с первого дня, который я помню, альтернативы не было никогда, и тот факт, что я стал символом клуба, – это самая большая гордость из всех, что я испытывал. Допуская это, Брайда приехал ко мне сразу после завоевания скудетто командой Сакки, и в то время мой футбольный вкус уже достаточно развился для того, чтобы оценить качество игры. Так что я хочу, чтобы меня правильно понимали, когда я говорю, что «Милан» Сакки был самой волнующей из команд, которые я когда-либо видел, единственная, в которой я хотел играть в своих мечтах. Мы говорим о впечатлении от игры, не о чувствах, как в случае с «Ромой»: это впечатление было большим, и перспектива оказаться в этой школе затрагивала во мне какие-то скрытые струны. Я прощался с синьором Брайдой, смотрел в глаза родителей, чтобы понять, как они это все приняли, и не мог бы сказать с уверенностью, что именно я хотел в них увидеть.

Так или иначе ответ был «нет», и был дан спустя два дня: «Мы – очень цельная семья и не планируем разделяться. Во всяком случае, не так быстро». Я слишком мал и буду таким даже через два года, несмотря на то что «Милан» в любом случае хотел перевезти меня на север страны.

– Проведи еще сезон в «Лодиджани» без принятия обязательств, а потом поглядим, – решил отец.

Расчет был понятный: если Брайда прав, в течение года могли поступить другие предложения, среди которых могло оказаться и то, которого мы все ждали. К пониманию этого я приду только позже, но в те волнительные дни мои мама и папа попросили совета у Стефано Каиры, одного из сотрудников Федерации футбола и, главное, сына близкой подруги мамы. Он осведомился о суммах, которые, понятно, взволновали родителей, и ответил, осторожно подбирая слова:

– Энцо, Фьорелла… Это очень большие деньги, но уверяю вас, вскоре это будут просто гроши за Франческо. Не отправляйте его из дома, а я проведу разведку на местности.

«Местностью» был Раффаэле Рануччи, вице-президент «Ромы» и руководитель молодежного сектора «желто-красных».

Это был год перемен. Я окончил начальную школу, и в новой школе, «Пасколи», обучение стало более интенсивным[7]. Мама каждый день приезжала забирать меня на «Фиате-126», привозила мне холодную пасту, бутерброд с ветчиной и сок, и мы отправлялись в спортивный центр «Франческа Джанни», что на окраине Рима, в Сан-Базилио, – там расположена база «Лодиджани». Сорок пять минут на машине, мы приезжаем, и бегу в раздевалку, заканчиваю в 17.30. Самое сложное – «плата» за возвращение домой. В час пик это намного хуже: два часа в машине я проводил, делая домашние задания и повторяя историю и географию, которые мама выучила, пока ждала меня, и которые мне вдалбливала, чтобы ускорить мое обучение. Я съедал еще один бутерброд и нередко засыпал от усталости, даже не доев его. Домой возвращался без сил, и максимальное развлечение, которое я мог себе позволить, – это сыграть разок на автомате, в таблице рекордов которого все чаще появляются достижения, лишенные аббревиатуры FRA.

Проще всего отношения в «Пасколи» наладились с физруком, Скалой. Он только-только получил диплом, был очень молод – двадцать четыре года, – и вообще, мы уже виделись, потому что он курировал физподготовку в клубе «Ромулеа» – одном из самых сильных любительских клубов города. Там играл мой друг Джанкарло Пантано, и однажды, когда я пришел его навестить, он познакомил меня с этим тренером, и его имя еще не раз появится в этом рассказе. А, забыл: тренера Скалу зовут Вито.

Однажды весной Саграмола вызвал моих родителей и Риккардо. Время пришло, но в этот раз я не участвовал в переговорах. «Лодиджани» получил предложения от «Лацио» и «Ромы», плюс еще в силе был такой же запрос от «Милана», который мы отвергли прошлым летом.

– Выбор за вами, – подытожил Саграмола, обозначив, что если говорить о клубах, то наиболее предпочтительное предложение – от «Лацио». Легко понять почему: это было предложение денег, в то время как «Рома» принципиально не платила за молодых, и к тому же Рануччи включил в сделку двух игроков из молодежного состава, которые могли быть очень полезны «Лодиджани».

Один факт (известный, но он вызывает смех каждый раз, когда я о нем рассказываю): в молодости моя мама болела за «Лацио». Мое предпочтение «Роме» было очевидным (мы обсуждали его перед встречей с Саграмолой, хотя в этом и не было необходимости), и Риккардо вдруг испугался, что мама сделает другой выбор. Глядя ей в глаза, как бы призывая ее молчать, он пнул ее под столом ногой – задел по касательной, но оставил приличный синяк. Эта сценка могла бы стать эпизодом в хорошей комедии, и жаль, что меня там не было.

– Синьор Саграмола, Франческо хочет перейти в «Рому», и мы здесь для того, чтобы помочь ему осуществить эту мечту, – услышал Риккардо мамины слова и убрал ногу.

В июне все было решено: я собрал вещи и попрощался с «Лодиджани» и друзьями – в конце августа, когда возобновится сезон, я буду представлен на стадионе «Тре Фонтане», что на Виа Кристофоро Коломбо, где тренируются молодежные команды «Ромы».

– НАС ДЕСЯТОК СОХНЕТ ПО НЕЙ ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ, А ОНА ВЫБИРАЕТ ТЕБЯ! СОПЛЯКА! – ВОСКЛИЦАЛ ОН. – НЕ ЗНАЮ, СМЕЯТЬСЯ ИЛИ ПЛАКАТЬ.

Остановимся здесь ненадолго, потому что мне почти тринадцать лет, я вот-вот выйду на главный перекресток в моей жизни, и некоторые черты моего характера начали формироваться параллельно с моим ростом как игрока. Даже больше: думаю, что все это связано между собой. Я уже не наивный ребенок, который мечтает стать работником бензоколонки, потому что пачки банкнот, свернутые в трубочку в его карманах, кажутся мальчишке всем богатством мира. Нет, я слишком хорошо понял, что мое будущее на кону именно здесь, на футбольных полях, и уверенность в таланте, все более твердая, день за днем формировала мой характер, добавляя к нему лидерские качества. Проще говоря, когда одноклубники не знали, что делать, они вопросительно смотрели на меня, и я совершенно непринужденно говорил одному остаться сзади, а другому – быть рядом, чтобы сыграть в стенку, третьему – чтобы он врывался на скорости вперед, когда видел, что мое движение может закончиться забросом. Конечно, это указания тренеров, которые они давали нам при подготовке к игре, но на поле главным становится наиболее талантливый игрок. И ты никогда не будешь по-настоящему самым талантливым, если не замкнешь на себя ответственность за всю команду.

Моя эволюция, как я уже говорил, происходила и на поле, и за его пределами. Я оставался застенчивым в общении со взрослыми – это то, над чем я должен был работать, – но с другими ребятами отношения развивались хорошо, к моему слову прислушивались, моя личность раскрывалась. Лето 1989 года стало особенным, потому что подписание соглашения с «Ромой» мне явно придало новую уверенность. Не самонадеянность, у меня никогда ее не было, а уверенность в ресурсах, которые есть во мне, вот. Тем летом случилось и другое важное событие. Наряду с обычным отдыхом в доме в Торваянике мы съездили в Тропеа, в семейный кемпинг, в компании родственников. Это красивое место, безопасное, и наша банда кузенов была огромна: родители отпускали нас до позднего вечера без особых затруднений. Среди друзей, которыми мы обзавелись, оказалась одна очень красивая девчонка, Джулия, ей было шестнадцать лет, она тоже отдыхала и пользовалась такой же свободой. Риккардо и другие вертелись вокруг нее, а я поглядывал на нее тайком, потому что она была действительно красивой, но жаль, что такой взрослой – на три года старше меня… Однажды вечером я пришел к месту нашего общего сбора раньше других и нашел ее там одну. Она улыбалась мне так, как будто бы ничего другого не ожидала.

– Привет, Франческо, пройдемся по пляжу?

– Конечно.

Она взяла меня за руку, мы прошли первые ряды шезлонгов, освещенные прожекторами, углубились в зону, погруженную в темноту. Шезлонги, шум прибоя. Не теряя времени, Джулия меня поцеловала. Потом мы сели, снова принялись целоваться и уже не останавливались. Удивление сменилось приятным чувством, Джулия направляла мои руки и помогала справиться со смущением, которое перешло в желание. Она следовала моим движениям, гладила мои волосы, когда все закончилось, когда первый раз пришла и стихла гормональная буря и снова вернулись смущение и удивление. Мы возвратились на площадь, держась за руки, не говоря ни слова, под взглядами других – сначала заинтригованными, а потом изумленными. Когда мы вернулись в кемпинг, ночью, я рассказал все Риккардо.

– Нас десяток сохнет по ней целую неделю, а она выбирает тебя! Сопляка! – восклицал он. – Не знаю, смеяться или плакать.

Мне жаль. Нет, неправда: мне не жаль.

Моим первым тренером в «Роме» стал Франко Суперки. В бытность вратарем он выиграл скудетто в составе «Фиорентины» и еще один – в «Роме», будучи запасным голкипером. Это придавало ему серьезный вес. Он тренировал команды U-15, у него были четкие идеи относительно моей позиции на поле и номера на футболке: я «десятка», располагаюсь под двумя нападающими. Я знал, что в клубе хотели, чтобы я играл чистого форварда, но Суперки верил своей интуиции, он считал, что не было смысла заставлять меня ждать, когда мяч придет в атаку, я всегда должен был находиться в сердце игры. Руководство к нему прислушивалось, и, даже когда я перешел на следующий уровень, региональный, позиция и номер остались прежними. Мой рост продолжился и при тренере Марио Карневале, и это было совершенно логично, потому что за мной наблюдал Джильдо Джаннини, отец моего идола Джузеппе: Джильдо вместе с Джузеппе Лупи отвечали за молодежный сектор «желто-красных». Джаннини несколько лет наблюдал за мной, а первым, кто обратил его внимание на мои качества, был синьор Трилло, еще во времена «Фортитудо».

– До получения мяча ты не сделал ничего, – шутил он, детально разбирая мою игру. Он был без ума от меня, потому что я напоминал ему то, каким был его сын Джузеппе. «Принц». Капитан «Ромы».

По воскресеньям я ходил на стадион, подавая мячи в матчах Серии А. Кульминацией этого сезона стал чемпионат мира, «Олимпико» закрыли для проведения работ, которые становились все более лихорадочными, и «Рома» играла домашние матчи на «Фламинио», где зрители сидели очень близко к полю, потому что там нет беговых дорожек. Это были очень счастливые дни с разных точек зрения. Тогда чемпионату Италии не было равных в мире, и, стоя у кромки поля, можно было восхищаться чемпионами, «воруя» у них мастерство. Оставаясь «романистой», я сходил с ума от того, как бил внутренней стороной стопы Хесслер: кто-то другой пахал бы землю, чтобы так пробить, у Томаса же была идеальная чистота касания. Я говорил о разных удовольствиях от этих дней. Среди них было, например, то, что команда в том году была не бог весть какая, тифози злились и забрасывали игроков монетками, которые мы, храбрые болл-бои, собирали. И прятали в карманы. Одна неудачная игра могла принести десять-пятнадцать тысяч лир каждому. Мы все болели за «Рому», но, если она играла плохо и уступала, это было маленькое (маленькое, не большое) утешение. Опыт болл-боя позже открыл мне двери на чемпионат мира. Нас выбрали тридцать человек – пятнадцать из «Ромы», пятнадцать из «Лацио». Перед финальным матчем между Германией и Аргентиной Кубок мира прибыл на стадион на гольф-каре, он был как святыня. Когда машина остановилась около меня, я не вытерпел: набрался смелости и протянул к нему руку. Касание было как электрическое, я был взбудоражен одной лишь мыслью о том, что дотронулся до него, как и другие мальчишки, среди которых был и Давиде Липпи. Если бы я только знал, что через шестнадцать лет мы вместе с его отцом поднимем этот кубок в берлинское небо…

Мама возила меня каждый день на «Тре Фонтане», придерживаясь привычки учить в машине мои уроки и пересказывать их мне по дороге домой. Ее усердие впечатляло, и я очень разозлился, когда полностью провалил экзамены – я этого не заслуживал. История была такая: в мае мы с командой должны были ехать на Сардинию для участия в турнире. Неприятность заключалась в том, что футболистом-школьником был не только я – в «Ромулеа», «Альмасе» и других клубах таких ребят набралось еще четверо, и это был период турниров. Итак, мы впятером отсутствовали, минимально необходимого количества учеников для школьной экскурсии в Неаполь не набралось, поездку отменили. Был жуткий скандал, классная руководительница вызвала родителей футболистов и с недовольным лицом выговаривала им, что школа важнее футбола. Учителя музыки, английского и математики задумали месть: задания в билетах были известны заранее, но когда мы пришли сдавать экзамены, выяснилось, что вопросы в билетах уже совершенно другие. Все. Немая сцена. Восстали учителя итальянского и физкультуры (Вито уже не было), которые поняли коварство, но результат не изменился: интересы школы перевесили интересы футбола.

Президент «Ромы», сенатор Дино Виола, человек, при котором команда завоевала скудетто в 1983 году, был настоящей легендой. У меня немного дрожали колени, когда он пришел навестить нас на праздновании Рождества 1990 года, и, будучи представлен ему, я уже не оставался без его внимания. Сенатор был очень истощен и болен, рядом с ним всегда находились два человека, готовые его поддержать, и я пожимал ему руку со всей осторожностью, так как боялся сделать ему больно.

– Ты – Франческо, мне все о тебе говорят. Молодец, молодец, – говорил тихо, но так, что его было прекрасно слышно. – Сколько тебе лет, мальчик?

– Четырнадцать, синьор президент.

– Вот, четырнадцать. Если продолжишь играть так же, скажу тренеру, чтобы он выпустил тебя на поле в Серии А в шестнадцать, как только регламент позволит.

Я хотел вынуть свою ладонь из руки президента, но он придержал меня.

Я ХОТЕЛ ВЫНУТЬ СВОЮ ЛАДОНЬ ИЗ РУКИ ПРЕЗИДЕНТА, НО ОН ПРИДЕРЖАЛ МЕНЯ.

– ФРАНЧЕСКО… ТОТТИ, ТАК? МОЛОДЕЦ, МОЛОДЕЦ. ТЫ БУДЕШЬ НУЖЕН «РОМЕ»…

– Франческо… Тотти, так? Молодец, молодец. Ты будешь нужен «Роме»…

Он отпустил мою руку, но взгляд все еще удерживал на мне, даже когда к нему подвели следующего игрока. Я остался под большим впечатлением от него, но не прошло и месяца, как Джильдо Джаннини собрал всех, чтобы сообщить, что Виола скончался. Я вспоминал слова президента и те усилия, которые он делал, чтобы сказать мне их – он как будто поручал мне будущее «Ромы». Я вызвался помогать на церемонии похорон, и это было самое меньшее, что я мог сделать.

Я кочевал из одной команды «Ромы» в другую, всегда играя с ребятами старше меня. Вито Скала, который вскоре пришел в «Рому» и доверие к которому с моей стороны крепло все больше, поведал, что тренеры футболили меня туда-сюда потому, что хотели использовать везде, они были влюблены в мои действия (я играл с поднятой головой), считали меня феноменом. Я практически шагнул напрямую из U-15 в молодежный состав клуба, минуя возраст U-17, за исключением одного матча: финального, против «Милана», который мы выиграли 2:0 в Читта-ди-Кастелло под руководством тренера Эцио Селлы. Первый мяч после моей передачи забил Даниэле Де Росси, один из ребят того поколения, который в своей карьере заслуживал намного большего, но все испортили травмы колена.

Заход на сближение с главной командой был беспрепятственным еще и потому, что я быстро освоил некоторые обязательства. Если хочешь стать профессионалом, живи как профессионал с самого начала: режим исключает многое из того, что ребята моего возраста начинают ценить, – от алкоголя до вечеринок на дискотеках, от сигарет до мотоциклов, но я не считал ни один из этих запретов лишением. Ошибся только один раз, и расскажу об этом случае, потому что хочу описать понимание, растущее во мне с опытом. Хм, этот случай имеет много общего с тем прекрасным вечером в Тропеа…

Самой симпатичной девчонкой в «Пасколи» была Сара; она из другого класса, но мы были знакомы, а Ханге, датчанка, была ее лучшей подругой. Весенним утром все классы отправились на экскурсию на завод «Кока-Кола», и я, воспользовавшись тем, что Сара отстала от своих, чтобы поболтать с Ханге, вклинился между ними, небрежно взяв ее под руку. Она взглянула на меня, я улыбнулся, руку она не отняла. Так мы прошли мимо всего конвейера завода, почти не глядя друг на друга, но и не прерывая контакта. Поскольку экскурсия должна была продлиться до двенадцати, мы все договорились с Ханге, что родители заедут за нами к ней домой, раз уж она жила недалеко от школы. Сара тоже была с нами, и в одно мгновение мы оказались с ней в комнате подруги, в то время как все остались в гостиной и, думаю, бесились от зависти. Мама должна была заехать за мной в час, чтобы отвезти меня на тренировку, но обстановка в комнате слишком благоприятствовала тому, чтобы позабыть обо всех часах на свете. Когда я очнулся, было уже 14.20. Паника. Я мгновенно собрался под ее изумленным взглядом («Ты куда?!»), сказал, что позвоню, и побежал, перепрыгивая через четыре ступеньки. Мама металась возле машины, говорила, что звонила сто раз, но никто не отвечал (я догадывался, что друзья не знали, что ей сказать).

– Мам, извини, извини, извини, все, едем скорее!

Она меня запилила, тренер высказал мне все, и поцелуи с учетом последующих событий обернулись настоящим кошмаром. И я поклялся себе, что с этой минуты буду настоящим профессионалом.

Этому поспособствовало и то, что Сара, невзирая на мои попытки снова связаться с ней с помощью Ханге, больше ничего не хотела обо мне слышать.

3

«Осторожно, двери закрываются!»

Ранняя весна в Тригории, суббота, погода уже отличная, и некоторые игроки главной команды лениво переваривают обед, загорая на краю поля. здесь мы, молодежка, играем с «Асколи»; матч несложный, я быстро задаю тон игре, сделав дубль. Слышу аплодисменты, когда иду в раздевалку на перерыв, но не успеваю заметить, кто этот аплодирующий поклонник. Вито, который часто контактирует с главной командой, сообщает мне, что мой талант заметили и что в команде, которую тренирует Бошков, предлагают включить меня в состав на выездной матч Серии А, чтобы дать мне подышать атмосферой дебюта. Знать об этом приятно, но это будущее: мне едва исполнилось шестнадцать с половиной, я сейчас играю в молодежке, пусть по возрасту и должен быть еще в юниорской команде.

Франческо Транканелли, один из руководителей, остановил меня перед выходом на поле.

– Франческо, иди в душ, на второй тайм ты не выходишь. Сегодня на утренней тренировке получил травму форвард, ты поедешь с нами в Брешию.

Первым среди всех чувств, которые я испытал от этой новости (фактически она означала пропуск в большой футбол), был стыд. Я ни разу не тренировался с главной командой, ни с кем там не был знаком, и у меня перехватывало дыхание от мысли, что я буду с ними. Я не испытывал никакого энтузиазма, а уж о радости и речи быть не могло. Мне было стыдно за мою несостоятельность, которую я непременно должен был обнаружить перед игроками Серии А. Я долго стоял под душем – мне казалось, что я должен смыть с себя какую-то накипь. Потом натянул на себя чистую одежду, которая, к счастью, у меня была, и, выйдя, столкнулся лицом к лицу с обеспокоенными родителями, которые спустились с трибуны к раздевалке.

– Почему ты не вышел на второй тайм? У тебя травма?

– Я еду в Брешию с главной командой, – ответил я и, видя их изумление, развел руками.

– Как? Ты будешь играть?!

– Кто знает… Не думаю.

И вот я уже положил сумку в багажник автобуса, съежился на сиденье в глубине салона, осматривался, пытаясь стать невидимым. Кто-то улыбался мне, кто-то подкалывал, полчаса езды – и мы приехали в Чампино, погрузились на борт воздушного судна, принадлежащего флоту Чаррапико – президента, который получил клуб в управление от вдовы Виолы. Я был голоден, но даже после взлета не смел приблизиться к шоколадкам и орешкам, предназначенным для игроков, которые, между прочим, в Тригории поели, а вот я-то – нет. На помощь пришли Джаннини и Темпестилли, двое «стариков».

– Давай лопай, а то до ужина не дотянешь, – улыбнулись они, увидев кучу шоколада и, вероятно, поняв ситуацию.

Я взял одну плитку, сделал это, видимо, очень несмело, потому что оба хором воскликнули:

– Да бери, никто тебя не укусит!

И уверили меня, что чувства, которые я испытываю, для них не новость, с ними тоже такое было и что все будет нормально.

– Ты хорош, Франческо. Отец мне постоянно говорит, что у «Ромы» с тобой есть большое будущее. Тебе нужно просто оставаться спокойным, не пугаться этих старикашек.

И Джаннини обвел рукой салон, показывая на остальных игроков. Кто-то спал (да как вообще можно спать в полете?!), кто-то резался в карты, двое-трое шуршали газетами.

– В гостинице я тебя со всеми познакомлю, – пообещал в завершение капитан.

Я пробормотал что-то благодарное и впервые отважился на гримасу, которая отдаленно напоминала улыбку.

«Рома» Вуядина Бошкова, который клевал носом на первом ряду, была командой, уже давно неспособной расправить крылья: в таблице она шла десятой, далеко от лидирующей группы, во главе которой был «Милан» Фабио Капелло. В целом после скудетто и финала Кубка чемпионов в начале восьмидесятых «Рома» постепенно теряла уровень, сползая в середину таблицы, и это обстоятельство город терпел с трудом. Выезд в Брешию состоялся после вылета из Кубка УЕФА от дортмундской «Боруссии»; вылет же из Кубка Италии – в финале «Рома» потерпела поражение от «Торино» – был еще впереди.

Гостиница в Брешии оказалась шикарной, ну или мне так казалось. Мы прибыли туда ближе к вечеру. Для меня, к счастью, был приготовлен отдельный номер, потому что с нами не было одного игрока, Хесслера – именно он-то и получил травму. Фернандо Фаббри, администратор команды, вывесил в холле распорядок дня. Ужин был назначен на восемь часов, но я спустился уже в семь, чувствуя волнение и одновременно любопытство. Однако мое стеснение никуда не ушло, я каждую минуту находил для всего какие-то отговорки. Мобильник, например: у меня он был одной из последних моделей, и мне не хотелось, чтобы меня считали повернутым на этом. Я быстро позвонил родителям, чтобы сказать, что мы прилетели, все хорошо, но насчет завтрашнего дня я еще ничего не знаю. Завершил звонок почти вовремя, меня едва не засек Бошков (вспоминая это сейчас, никак не возьму в толк, что в этом могло быть плохого), который поджидал прихода основной части группы.

– ТЫ ХОРОШ, ФРАНЧЕСКО.

ОТЕЦ МНЕ ПОСТОЯННО ГОВОРИТ, ЧТО У «РОМЫ» С ТОБОЙ ЕСТЬ БОЛЬШОЕ БУДУЩЕЕ. ТЕБЕ НУЖНО ПРОСТО ОСТАВАТЬСЯ СПОКОЙНЫМ, НЕ ПУГАТЬСЯ ЭТИХ СТАРИКАШЕК.

– Я часто прихожу на матчи молодежки, Тотти, – сказал он, подойдя ко мне. – Ты слишком силен для нее, ты забил два мяча в том матче. Послушай меня: если ты забиваешь дважды в одном матче, то это знак того, что нужно переходить на другой уровень.

Большой урок в короткой фразе, типичной для славянского тренера: после каждой победы ты должен не почивать на лаврах, а поднимать ставки в игре.

Джаннини, как и обещал, представил меня команде, я постарался выдержать их взгляды; по крайней мере, не опустил глаза долу. Я набираюсь опыта? С учетом страха, который меня парализовал так, что я не мог даже сказать «спокойной ночи», я бы не стал это утверждать. В какой-то миг, пока другие играли в бильярд, Джаннини сделал мне знак, показав на часы, и мне не казалось правильным бросить «всем пока». Я шел спать, взволнованный одним обстоятельством: считая и пересчитывая игроков, я понял, что вместе со мной нас оказалось шестнадцать. Таким образом, хоть мне это официально никто не объявил, выходит, что завтра я буду на скамейке запасных.

На следующее утро после легкого завтрака в девять и обеда в 11.15 мы собрались на установку, которая меня, очевидно, не касалась. Объявив состав, Бошков подтвердил мои предположения, что я буду на скамейке под шестнадцатым номером. Стадион был заполнен, потому что «Брешия» падала в таблице все ниже, ей нужно было спасаться от вылета. Обстановка была враждебной, с трибун кричали всякое, но через полчаса все было кончено. Постарался Михайлович: сначала он навесил в центр штрафной и передачу замкнул Каниджа, а потом забил и сам, чудесно реализовав стандарт – 2:0. В составе «Брешии» играл настоящий топ-футболист – румын Георге Хаджи, но одного его было слишком мало для того, чтобы вернуть команду в колею. Второй тайм требовал от нас лишь контроля времени и строгих действий в обороне во избежание ненужного риска. На 83-й минуте Бошков заменил Джаннини на Сальсано, потом внезапно обернулся и сказал, чтобы я готовился. Я не сразу понял, к кому он обращался, подумал, что он говорит это Муцци, сидящему рядом, и вызывал его.

– Давай, шевелись, это он тебе, – улыбнулся Роберто.

Мне?! Сердце метнулось куда-то к горлу. Я вскочил, начал стягивать треники, но поскольку спешил, то не снял бутсы, из-за чего позорно завозился – пришлось сесть на землю и с трудом стягивать треники, не снимая бутс; балаган, в общем.

– Давай-давай, – подгонял меня Фаббри.

Бошков уже вышел из терпения от моей неуклюжести.

– Что, Тотти, не хочешь дебютировать? – загремел он.

За миг до того, как он передумал, я был полностью готов. Вышел вместо Риццителли на 87-й минуте. Успел получить мяч и увести его к угловому флажку, чтобы потянуть драгоценные для команды секунды. Арбитр Боджи дал финальный свисток, и я смутно осознал, что мой дебют в Серии А состоялся. Впервые за эти выходные я почувствовал себя счастливым.

– Поздравляю, пацан, с тебя угощение в Тригории, не забудь, – кричали мне в раздевалке и ерошили волосы. Победа придала всем радостного настроения, и мой дебют вызывал только похвалы. Осознание сделанного важного шага вперед придало мне смелости – на обратном пути я съел две шоколадки и пакетик орешков. Я чувствовал, что я их заслужил. Дома меня ждал праздник, собралась половина всех родственников; о своем приходе предварительно уведомили немногие из них, но все прошло замечательно. На следующий день я принес в Тригорию всякую выпечку (попробовал бы не принести!).

– Франческо, теперь будешь дважды в неделю тренироваться с главной командой, помимо работы с молодежкой, – дал мне новые указания Фаббри. – Я тебе буду сообщать когда.

Из Тригории я уехал совершенно счастливым.

В следующее воскресенье меня вызвали на матч «Рома» – «Фиорентина», но на поле я так и не появился. Затем был выезд в Анкону – там мне дали три минуты, я вышел вместо Муцци при счете 1:1 (то есть когда исход встречи был еще не решен). После этой игры до конца чемпионата я оказался в заявке лишь однажды – в запасе, когда мы играли с «Торино», но важнее были тренировки с главной командой, поскольку там я научился большему, чем за целый сезон в составе юниоров. Я все еще чрезмерно почтителен, и та доля смущения, которая осталась во мне, вынуждает меня переодеваться в раздевалке молодежки в одиночестве – впрочем, еще и потому, что в раздевалке главной команды не было свободных шкафчиков, и мне не хотелось никого стеснять. Наконец – не смейтесь! – меня очень смущало принятие душа вместе с ними. Даже не так: я просто не мог этого делать.

Такое мое поведение, очевидно, импонировало не только «сенаторам», начиная с Джаннини и Темпестилли, которые постоянно общались со мной, но и другим игрокам, в том числе «синдикалистам»[8] Червоне, Карбони и Боначине. Я это понял, когда на финише сезона меня ожидал умопомрачительный сюрприз: перед тем как команда разъехалась в отпуска, Умберто Спада, кассир клуба, вручил мне чек на 218 миллионов лир.

– Это тебе причитается за три матча в Кубке УЕФА.

– Но ведь меня даже в заявку не включали на них!

– А я тут при чем? «Синдикалисты» решили, что заслужил. Все претензии – к ним.

Претензии? Я расцеловал бы их, если бы мог. Протягивая мне этот кусок пирога, явно большой для меня, мне сообщали: «Ты – один из нас». В тот вечер я не поехал домой, потому что семья уже переехала в Троваянику: бродил по Тригории, постоянно нащупывая чек в глубине кармана, потому что боялся, что у меня его украдут. Приехав к своим, я взлетел по лестнице и под их любопытными взглядами вытащил из кармана кусочек бумаги, самый ценный в моей жизни.

– Смотрите!

Первая фаза: ступор, полминуты открытых ртов. Вторая фаза: неописуемая радость, пятиминутка песен и танцев. Третья фаза: ужас.

– Боже мой, сегодня пятница, до понедельника мы в банк не попадем, а здесь так много жуликов. Куда его спрятать понадежнее?

Семья не смыкала глаз днем и ночью, по сути, на протяжении всех выходных. В понедельник утром мы все забрались в машину и поехали в филиал, где работал папа. Положив чек в надежное место, мама позвонила Спаде, дала ему номер счета и сказала, что я слишком рассеянный, чтобы ходить с такой суммой в кармане, и в дальнейшем лучше переводить деньги безналом.

С сезона-1993/94 я стал игроком главной команды и подписал контракт на 160 миллионов. Недурная цифра для семнадцатилетнего, но необходимо уточнить: это не было ни благотворительностью, ни помощью человеку, чье детство было трудным. У нас не только отец никогда не бедствовал, но и вся семья постоянно ездила в отпуск, что мог позволить себе не каждый. Так что футбольные деньги, сразу большие и постоянные, это было хорошо, но моим главным «двигателем» оставалась страсть к игре, причем теперь – больше, чем когда-либо. Я без стеснений говорил о зарплате с родственниками и друзьями, так что маме не раз приходилось вмешиваться и напоминать мне, что о некоторых вещах хорошим тоном считается говорить поменьше, чтобы не показаться высокомерным или, что еще хуже, надменным. Конечно, она заботилась и о том, чтобы уберечь меня от кучи разных старых знакомых, которые, узнав о внезапной финансовой удаче, вспоминали, что давно не виделись…

Новый сезон начался с появления Карло Маццоне, и это стало одной из самых больших удач в моей жизни. Римлянин и «романиста», как и я, он тут же проникся всеобщими ожиданиями моего будущего, прикрыв меня щитом, чтобы позволить мне то, в чем я нуждался: закрепиться в составе, не привлекая внимания. Когда журналист поинтересовался у него, чего он ждет, почему не включает меня в состав, тренер сердито ответил:

– Чем чаще вы настаиваете на его выходе, тем реже я буду его выпускать.

Он требовал понизить градус внимания ко мне. Иногда я читал такие ответы и расстраивался: не моя вина в том, что люди давят на него, требуя выпускать меня. Я был бы счастлив сыграть хоть немного, и тем не менее в Серии А до февраля поля я не вижу. Однако Маццоне обходился со мной действительно как второй отец, и совершенно ясно, что для него я был не только работой, но и чем-то большим. Хоть он и ворчун, его расположение ко мне было очевидно.

В связи с этим стал известным эпизод с пресс-конференции перед матчем Кубка Италии против «Сампдории» в декабре. В последние минуты тренировки Риццителли и Каниджа сильно столкнулись головами – было море крови, все перепугались. Оба остались лежать на земле. Маццоне был там же, над игроками в ожидании «Скорой» колдовали врачи, распорядок дня пошел коту под хвост из-за ЧП. Я к тому времени уже закончил тренировку и сидел в раздевалке в одиночестве, и вдруг туда заглянул администратор.

– Тотти, хорошо, что хоть тебя нашел. Ты ведь завтра играешь, так? Пошли со мной.

Я покорно последовал за ним, слишком поздно догадавшись, что он ведет меня в зал для пресс-конференций: пятьдесят журналистов, россыпь микрофонов и телекамеры. Они ждали тренера, а получили игрока, разговаривать с которым им не давали с самого начала сезона. Я в этой самой серьезной для меня ситуации испугался. Спас меня, конечно, он. В тот миг, когда пресс-атташе, хотя и сопротивлялся, был готов дать отмашку на вопросы, с грохотом распахнулась дверь, и появился запыхавшийся Маццоне:

– Марш в душевую, говорить с ними буду я!

Эта фраза, которая вошла в историю, а я подчинился приказу с радостью, хотя и только недавно вышел из душа. Позже, когда мы остались наедине, Маццоне сказал мне, что я еще недостаточно закален, чтобы говорить с журналистами, и что если они захотят использовать меня, чтобы получить громкий заголовок, они вытянут из меня все, что им нужно, за три секунды.

Для меня первым завоеванием этого сезона стало то, что я смог работать в группе мастеров, не испытывая стыдливости. Я все еще был очень немногословен и свободное время проводил, наблюдая за их игрой на бильярде или просто сидя рядом с ними и слушая их реплики, когда они смотрели матчи. Однако я начал проявлять себя на поле и в каждой тренировке прогрессировал в тактическом плане и наслаждался в техническом. Я пробовал себя в двусторонках, и часто мне удавалось сыграть неплохо. Случалось даже пробрасывать мяч между ног ветеранам Пьячентини, Боначине, Карбони и ловить их взгляды – злые, но «прощающие» за естественность движения. Я понимал, что не должен был накручивать их таким образом, иначе получу нагоняй, но если «туннель» оказывался самым простым способом пройти оппонента, то я делал «туннель».

Образцом для меня был капитан Джаннини. Он взял меня под защиту, как отец, посоветовал мне Франка Дзавалью, агента, который помогал мне делать первые шаги. На выездах мы с Принцем жили в одном номере и, поскольку он был одним из тех, кто засыпает, едва коснувшись головой подушки, я нередко смотрел на него с восхищением перед тем, как выключить свет, и даже не всегда шел в туалет, когда мне хотелось, из опаски его разбудить. Червоне, наш вратарь, безумно нравился мне потому, что он был самым добрым человеком в мире, но вместо рук у него были две лопаты, и, когда он злился, остановить его могла только армия. Однажды случилось недоразумение между ним и Каппиоли при подаче углового, они послали друг друга к дьяволу, и в отличие от того, как это обычно случается, по окончании игры уладилось не все. На следующий день в Тригории, после ночного обдумывания того, куда его послал Каппио, Червоне решил припереть оппонента к стенке, и вызволять Каппио из его ручищ пришлось впятером. С персонажами вроде Червоне – а в «Роме» таких было немало – намного безопаснее дружить, чем ссориться. Я понял это во время кубкового матча против «Сампдории». Спустя восемь секунд после начала игры Верховод подкатился под меня сзади. Арбитр дал свисток, я поднялся как ни в чем не бывало, но спустя некоторое время последовал второй подкат. Я все еще терпел, начал все сначала и на десятой минуте получил третий подкат, и близко не похожий на отбор мяча. В этот раз я не встал, колено действительно полыхало болью. Когда меня привели в чувство, я поймал вопрошающий взгляд Верховода и сказал ему, что церемониться с ним не буду. Он приложил палец к губам, предлагая мне помолчать, и это спровоцировало стычку, которая продолжалась минуту-две, потому что трое или четверо ребят встали на мою защиту. Потом все успокоилось, и впоследствии он уже действовал аккуратнее. Я почувствовал себя так, как будто сдал экзамен.

Первую часть сезона я наблюдал со скамейки, во второй играл несколько раз как в основном составе, так и выходя на замену. «Рома» улучшила свое положение в таблице – седьмое место после прошлогоднего десятого, – но, все еще находясь вне еврокубковой зоны, не могла сказать уверенно, что сезон удался. Да и очков мы набрали всего на два больше, чем в предыдущем сезоне, это было действительно мало. И все же для меня год закончился большим прогрессом, потому что забота Маццоне принесла плоды: я очень прибавил в чтении игры, и чем больше я понимал, как она развивается, тем лучше использовал свои технические качества. И они были выше, чем средний уровень игроков главной команды.

Нужно подтверждение? Мой выход на поле в моем первом дерби, в очень тяжелой ситуации. К перерыву мы проигрывали 0:1 после удара Синьори, и перед тем, как я направился в раздевалку, Леонардо Меникини, помощник Маццоне, удержал меня:

– Франческо, разомнись получше, мы тебя сразу выпустим.

В эти пятнадцать минут я бегал изо всех сил, стремясь ворваться в игру пушечным ядром. Стадион был забит до отказа, тифози «Лацио» пели, наши ворчали. Я немного побаивался, но чувствовал, что могу повлиять на это. Я вышел вместо Пьячентини, и, конечно, поменялась и схема: я расположился под нападающими, потому что нам нужно было отыгрываться, и начал с такого рывка, что Негро тут же врезал мне по ногам, положив начало тому, что впоследствии станет яростной дуэлью. В последние минуты после нескольких хороших моментов, которые мы не реализовали, я столкнулся именно с ним на правой бровке, прошел его, ворвался в штрафную и, когда начал движение наискосок от линии ворот, почувствовал касание сзади. Не спорю, я без труда удержался бы на ногах, но тогда я сбился бы с шага, и мяч мог уйти за пределы поля. Я решил упасть, потому что контакт был, и арбитр не мог его не видеть. И действительно, последовал свисток, и я тут же оказался в объятиях партнеров. Я хотел было еще и пробить, но, когда увидел, что Джаннини берет мяч и устанавливает его на «точке», закрыл рот и молча начал болеть за капитана. Мое первое дерби не принесло мне радости: Джузеппе пробил в угол, но не очень точно, Маркеджани оказался очень хорош и в прыжке достал мяч. Так все и закончилось, и мне было не легче от того, что я недурно сыграл. Мы все сильно злились, и после финального свистка в раздевалку заглянул президент Сенси – ненадолго, но так, что не услышать его было невозможно.

В сезоне-1993/94 это стало самым сильным впечатлением, но и следующее, уже в новом чемпионате, не заставило себя долго ждать. Накануне первого тура Маццоне на тренировке в Тригории объявил состав на матч против «Фоджи», и рядом с новым приобретением, Фонсекой, в нем был не Бальбо, а я. По регламенту на поле могли выходить только три легионера, у «Ромы» их было четверо, и это (с учетом того, что мы не играли в еврокубках) затрудняло формирование состава. Но если Бальбо в первом круге оставался вне заявки (играли Алдаир, Терн и Фонсека), то была в этом и моя заслуга, потому что Маццоне теперь уже доверял мне на поле, да и вне поля тоже. Он больше не опасался, что моя голова закружится от успехов.

А успехи были – по крайней мере, у меня. Спустя полчаса после начала матча Терн навесил в штрафную, Фонсека выиграл позицию, но находился спиной к воротам. Он увидел меня, врывающегося на всех парах, и сбросил мне мяч головой. Удар с левой в угол по летящему навстречу мячу вышел отличным, такие не берутся, и рев фанатов пробрал меня до печенок. Первый гол в Серии А, я чуть с ума не сошел. Как праздновать? Черт, я задавал этот вопрос Риккардо тысячи раз.

– Главное – забить, – отвечал он, полагая, что способ празднования должен прийти в голову сам по себе.

Трудность оказалась в том, что я представлял себе свой первый гол миллион раз, но – в ворота у Южной трибуны. Все ориентиры были там, и я бы точно знал, куда бежать. У Северной трибуны я не знал, что делать, и тогда побежал к угловому флажку, потрясал кулаками – короче, клоунада. Но настоящая буря эмоций была у меня внутри, и она была прекрасна.

Однако «Рома» не выиграла этот матч. Во втором тайме команда Катуцци навязала свою игру и добилась ничьей – забил Колыванов. В раздевалке Маццоне был недоволен, сказал, что такими мы быть не должны, и пока говорил, он смотрел на меня, чтобы понять мое состояние. Полагаю, что он остался им доволен, потому что радость от первого гола в Серии А улетучилась после того, как «Фоджа» сравняла счет, я был огорчен тем, что мы упустили победу. Это состояние, которое ко мне пришло естественным путем, мне не нужно было его себе внушать: со временем я пойму, что ни один большой футболист не доволен своими достижениями, если не выиграла команда.

Это не отменило наш поход в магазин с дядей Альберто – он пообещал мне маунтинбайк за первый гол в Серии А (хороший подарок, но не слишком-то восхищайтесь его щедростью: это был его магазин). Дядя переживал мой первый сезон как свой: гола в первом матче чемпионата было недостаточно для того, чтобы забронировать себе место в основе. Со второго тура играли Бальбо и Фонсека, и, поскольку играли они хорошо, Маццоне снова должен был кого-то исключать из заявки, выбирая между Терном и Алдаиром. Однако тренер посылал мне вполне определенные сигналы внимания, вроде включения меня в состав на матч Кубка против «Дженоа». На «Марасси» мы проиграли 0:2, ответный матч напоминал корриду, закончился нашей победой 3:0 и ознаменовался одним из моих лучших голов – я перебросил мяч через вратаря, что впоследствии станет моим фирменным знаком. В рамках все того же Кубка Италии я забил свой первый мяч «Ювентусу» – удар в угол, который Перуцци не смог отразить. Пользы от этого не было, так как в Турине они выиграли 3:0, и нашей победы 3:1 на «Олимпико» не хватило, чтобы пройти дальше. В отсутствие Бальбо и Фонсеки я играл впереди, в тандеме с Джаннини, и мы удостоились аплодисментов за храбрую попытку сделать невозможное. Думаю, что Липпи, тренер «Ювентуса», положил на меня глаз именно в тот вечер: помимо гола, который вывел нас вперед, я сделал голевую передачу, когда Каппиоли установил окончательный счет, плюс на мне не дали пенальти в одном эпизоде – в общем, для обороны «черно-белых» я был головной болью.

Еще это был год победы в дерби 3:0 и забега Маццоне к Южной трибуне на 90-й минуте. Я провел весь матч на скамейке, но концовка была такой, как будто бы я играл, потому что я провел ее рядом с тренером, и это умножало все, что было у меня внутри, – энтузиазм, переживания, радость, страх, волнение. На самом деле игра шла в одну калитку – Бальбо забил на третьей минуте, на перерыв мы ушли, ведя 2:0, и тот же Бальбо подвел окончательный итог уже в начале второго тайма. Однако Маццоне все равно до конца матча был как ядерный реактор – нашего тренера можно было снимать на пленку, чтобы потом, показывая эти кадры, объяснять всем значимость дерби для римлянина. Видеть его, бегущего после финального свистка к Южной трибуне, к людям, которые выглядели точно так же, как и он сам, потрясающего сжатыми кулаками, быстро уставшего от своего забега и подпрыгивающего, было просто волшебно.

Упреждая ваши мысли, скажу, что годы спустя, в день следующего знаменитого забега Маццоне в Брешии к трибуне болельщиков «Аталанты», я позвонил ему, чтобы выразить все свое понимание и симпатию. В том рывке Маццоне была гордость римлянина, которому никакие ограничения не указ, и защита памяти своих родителей, что намного более важно. Видя его на экране, обезумевшего от ярости, я почувствовал искру любви – такой, которую он дарил мне вплоть до того дня, когда он покинул Тригорию. И думаю, что даже тифози соперника в какой-то степени оценили его реакцию. Маццоне показал, что в жилах у него кипит кровь и что он – настоящий мужчина.

Мой второй сезон «Рома» провела явно лучше: с седьмого места поднялась на пятое, получила путевку в Европу, и, если считать очки по старой системе (это был первый сезон, когда за победу стали начислять три очка), она заработала их на восемь больше, чем в предыдущем чемпионате. Я забил еще три мяча помимо дебютного и заработал доверие, которое мне стали оказывать Бальбо и Фонсека, два очень сильных форварда. Я знаю, что Абель не раз рекомендовал Маццоне ставить меня на позицию диспетчера под ними.

В ТОМ РЫВКЕ МАЦЦОНЕ БЫЛА ГОРДОСТЬ РИМЛЯНИНА, КОТОРОМУ НИКАКИЕ ОГРАНИЧЕНИЯ НЕ УКАЗ, И ЗАЩИТА ПАМЯТИ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ, ЧТО НАМНОГО БОЛЕЕ ВАЖНО.

– Потому что, Мистер, если есть Франческо, есть и масса возможностей забить, – говорил Бальбо.

Следующий сезон я начал в нападении, но забивал мало, всего два мяча в чемпионате. Конечно, особняком стоит мой первый еврокубковый гол, бельгийскому клубу «Эндрахт Алст». Этот вечер был весьма странным, потому что мы выиграли 4:0, но под свист болельщиков. С Маццоне мы вновь заняли пятое место, в Кубке УЕФА дошли до четвертьфинала, но с трибун веяло холодом. Франко Сенси хотел перемен и искал тренера по городам и весям, поскольку был убежден, что работать в Тригории может не каждый. Когда летом 1996-го на слуху появилось имя Карлоса Бьянки, не все знали, кто это такой; или, возможно, делали вид, что ничего не знают, чтобы сделать расставание с Маццоне менее болезненным.

Бьянки – аргентинец, который после долгой карьеры игрока на родине и во Франции выиграл с «Велес Сарсфилд» все, что можно. Он приехал, чтобы заменить на тренерском посту римлянина, которого считали слишком мягким в общении с игроками, и сразу дал понять, что у него много предрассудков в отношении римлян в составе команды. Не исключаю, что он просил Сенси и Джорджо Перинетти (нового спортивного директора клуба, назначенного после ухода Эмилиано Машетти) приобрести «своих» игроков и что клуб мог пообещать ему их в перспективе, но сначала руководство хотело убедиться, что работа Бьянки принесет успех и в еврокубках. Известно, что он был кандидатурой президента и что первые хорошие результаты – в межсезонье команда не была перегружена, поэтому она и играла легко – привели Сенси в восторг, убедив, что он сделал гениальный выбор. Перинетти был не столь воодушевлен и делал вид, что не слышит распоряжений президента немедленно продлить контракт с аргентинцем. Джорджо, как и нам, игрокам, не нравились некоторые идеи, которые Бьянки привнес в Тригорию, – например, двусторонки «римляне против остальных», в которых можно было уловить его антипатию к нам. Он беспардонно болел за «остальных» и радовался, когда «римляне» проигрывали; я даже чувствую себя неудобно, рассказывая об этом, потому что никто не верит. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что я у него – «пунктик», потому что он считал меня лентяем, и заставить его изменить мнение было невозможно, даже работая в три раза больше, что, кстати говоря, при Бьянки для меня и было привычным рационом.

Сначала было непросто сложить пазл, который предлагал аргентинец, потому что я получал игровое время и выделывал такие трюки, как в матче с «Миланом» – Себастьяно Росси ошибся на выходе, и я из-за пределов штрафной перебросил через него мяч в пустые ворота. Или как гол перед самым финальным свистком в матче с «Фиорентиной» (3:3), где могло быть забито мячей двадцать – главным образом «Фиорентиной». Каждый раз, когда кто-нибудь из журналистов спрашивал его мнение на мой счет, Бьянки отвечал сухо, говорил, что публика преувеличенно поддерживает «этого Тотти», что под давлением людей со стороны мной управлять тяжело, что на самом деле я еще очень молод и мне нужно набираться опыта. По сути, дал понять, что для него я «обычный» игрок и что ожидания на мой счет сильно преувеличены. На моем месте он хотел видеть Яри Литманена, финского полузащитника «Аякса». Яри, безусловно, был замечательным игроком, но он был моей копией: делал то же самое, что и я, на той же самой позиции, может, немного лучше благодаря своему опыту. Понятно, что если бы он приехал (а о нем уже говорилось как о первом усилении к следующему сезону), то мне пришлось бы покинуть команду. На самом деле Бьянки, который поддерживал крепкие отношения с Сенси, в то время как остальные руководители клуба пребывали в недоумении, хотел бы отправить меня в аренду в «Сампдорию», чтобы дать мне игровую практику. В Генуе эта идея пришлась ко двору: Монтелла начал мне названивать и расписывать в красках жизнь в Лигурии, Манчини поведал, что был бы счастлив, если бы я играл вместе с ним. Учитывая наши отношения, я не послал их куда подальше, но вообще-то мог бы состояться диалог, какого свет еще не видывал.

В открытую мне никто этого не объявлял, но было ясно, что переговоры вот-вот начнутся. Это меня оскорбляло, и про себя я принял бесповоротное решение. Никакой аренды, никаких компенсаций. Если я буду вынужден покинуть «Рому», я никогда сюда не вернусь. Решение было принципиальное, потому что я не мог согласиться с переходом от статуса стержня будущей команды до игрока, освобождающего место новой звезде. Я пообещал себе, что если «Рома» захочет от меня избавиться, я стану «обычным» чемпионом: два-три года в «Сампдории», чтобы окончательно набраться опыта, а потом уйду в какой-нибудь большой клуб с севера страны – «Милан», «Интер» или «Ювентус». Если «Рома» захочет от меня избавиться. Я признался в этом только Вито, с которым у меня сложились крепкие отношения, и стерпел обиду, хотя меня заводила одна только мысль об уходе. Маццоне, у которого в некоторых вопросах всегда были длинные уши, позвонил мне, чтобы упросить меня не делать глупостей.

– Франче’, ты рожден для того, чтобы побежда’ в Риме, – взывал он к моему разуму.

Мне тоже хотелось бы так думать, но создавалось впечатление, что ничего из этого не выйдет.

Рука судьбы, однако, двинулась в направлении, которое указал Маццоне. Девятого февраля в чемпионате началась международная пауза, я должен был получить вызов в молодежную сборную. Я уже выиграл чемпионат Европы с командой Чезаре Мальдини, но по возрасту еще подходил для текущего цикла. Однако новый тренер, Россано Джампалья, не вызвал меня; почему – не знаю. Я остался в Риме, где клуб устроил на «Олимпико» турнир трех команд с матчами по 45 минут, чтобы поддержать в форме оставшихся в Тригории. Позвали менхенгладбахскую «Боруссию», которой должна была отойти часть прибыли по соглашению о «компенсации» за Мартина Далина (который у нас не заиграл) и, явно по просьбе Карлоса Бьянки, пригласили «Аякс» с Литманеном в составе. Я участвовал в турнире, который назывался «Римским», решив отомстить за себя. Да, мозг свыкся с идеей покинуть команду, за которую я переживаю с детских лет, но перед тем, как уйти, я хотел оставить о себе память. Грустную память о том, что могло и должно было быть, но все же не произошло из-за решения аргентинца, который – единственный в мире – видел во мне обычного игрока. Антураж был очень нервозным, потому что город разделился: часть людей считала меня глупым и неопытным, получившим прозвище Большой ребенок, но были и те, для которых я предстал жертвой тренера, не имеющего к «Роме» никакого отношения. Это был разлом, который проходил через фанатскую среду и СМИ и который провоцировал дискуссии, ссоры, шумиху на радио и телевидении. Я никогда не призывал прессу поддерживать удобное для меня мнение. Никогда. И мне в эти трудные дни было вдвойне приятно видеть, как растет число тех, кто хотел бы удержать меня в «Роме» любой ценой. Немалая часть людей понимала, что если я уйду, то уйду навсегда, и они задавались вопросом: «Не выбрасывает ли «Рома» в урну выигрышный лотерейный билет?» Я был польщен. И был твердо настроен оставить о себе память с помощью участия в этом турнире.

Я НИКОГДА НЕ ПРИЗЫВАЛ ПРЕССУ ПОДДЕРЖИВАТЬ УДОБНОЕ ДЛЯ МЕНЯ МНЕНИЕ. НИКОГДА.

В первом матче, «Аякс» – «Боруссия», все решил Литманен. Бьянки ликовал, понимая, что для его трансферной стратегии этот турнир был фундаментален. Затем настала наша очередь играть против немцев: 4–3–3, Дельвеккио на острие, я с Морьеро по краям. После гола Томмази я развернул атаку направо выверенным до миллиметра пасом на Морьеро, чей кросс замкнул Дельвеккио – 2:0. А после этого я и сам попал под софиты: на дриблинге прорвался через троих соперников и, увидев, что голкипер слишком далеко вышел из ворот, перебросил его – это движение подняло на ноги весь стадион. Ну ладно-ладно, на самом деле тысяч двенадцать: вечер был прохладный, все пришли закутанные. Но гордиться было чем, что и подтвердил праздник на трибунах. Полагаю, что и в VIP-ложе произошло определенное движение.

Таким образом, матч «Рома» – «Аякс» стал финалом, а для меня – дуэлью против Литманена (возможно, и не подозревавшего обо всей подоплеке). Для начала я забил великолепный мяч плотным ударом из пределов штрафной в «девятку» – Ван дер Сар даже не дернулся (и в своей карьере я еще не раз забью в ворота этого замечательного голкипера). С трибун слышалось скандирование «Руки прочь от Тотти», Бьянки был похож на соляной столб, а может, это мне так казалось из-за злорадства. Признаюсь, меня переполняли противоречивые эмоции, которые каким-то способом нужно было выплеснуть, и в этот вечер мне удалось сделать это в наилучшем виде. Кандела забил свой первый мяч за «Рому», начав то, что обернется его великолепной карьерой в составе «желто-красных». Итог – 2:0, я – герой дня, и уже глубокой ночью увидел на экране телевизора президента, которого осаждали журналисты на выходе со стадиона.

– Тотти намного лучше Литманена! – восклицал он. – Я не давал распоряжения собирать деньги на финна. Совершенно исключаю вариант, при котором Тотти покинет «Рому». Он – наше будущее.

«Осторожно, двери закрываются!» – гениальный фильм с Гвинет Пэлтроу. История героини заключается в том, что от простого события – успевает она на поезд метро или нет – в корне меняется ее жизнь. Картина вышла на экраны через год после «Римского турнира», в 1998-м, и ее название быстро стало синонимом судьбы. Если бы бедный Джампалья, которого не стало несколько лет спустя, вызвал бы меня в молодежную сборную, что выглядело бы естественным событием, я не участвовал бы в этом турнире, не забил бы те мячи, и, возможно, Бьянки смог бы убедить Сенси продать меня в «Сампу». Откуда, повторюсь, я бы не вернулся назад. Моя жизнь протекала бы в совершенно другом русле. Когда я думаю об этом, у меня по коже бегут мурашки.

Но в тот же самый вечер сотрудники клуба, которые тесно общались с командой – от Пруццо и Конти до Перинетти, – надавили на Сенси, потому что считали меня фундаментом для строительства будущей команды. Тем временем наши результаты оставляли желать лучшего, в том числе и потому, что команда страдала одышкой, и вот уже влюбленность президента в Бьянки начала остывать. Не думаю, впрочем, что в какой-то миг тренер выдвинул ультиматум «или я, или Тотти», как об этом кругом говорили, потому что на деле такое противопоставление не имело бы смысла. В любом случае Бьянки через два месяца отправили в отставку, последней каплей стало поражение в Кальяри. Перед отъездом он коротко попрощался с нами, а мне добавил:

– Ни пуха ни пера.

Я посмотрел на него и увидел перед собой грустного человека. Он еще выиграет трофеи в Южной Америке с «Бокой» и годы спустя в интервью скажет, что я был одним из самых одаренных игроков, которых он тренировал, сравнит с великим Рикельме. Но эти мысли пришли к нему задним числом, когда он уже знал, каким оказался мой путь в футболе, а пока мы работали вместе, его уважение было очень ограничено.

Уехав, Бьянки оставил «Рому» на седьмом месте. Сенси требовалось время на поиски преемника, и тогда он попросил уже пожилого Нильса Лидхольма помогать Эцио Селле, тренеру молодежки, которого временно назначили руководить главной командой, чтобы довести ее до финиша сезона. Что касается результатов, это был непростой период, потому что половина команды опустила руки, и мы завершили сезон рядом с зоной вылета. С человеческой точки зрения, я был рад, что пересекся – пусть и всего на два месяца – с личностью такого масштаба, как Лидхольм, тренером, который завоевал второе в истории «Ромы» скудетто и стал для Рима настоящей легендой. Ему было 75 лет, это была его последняя миссия в футболе, и он уже не слишком хорошо себя чувствовал, но я храню память о нем как о приятнейшем человеке, который восхищался моей техникой.

– Ну-ка, покажи, покажи, – призывал он меня, несильно пиная мяч в мою сторону.

И я останавливал мяч, бил с лета, вел его, часто вызывая у Лидхольма улыбку. Он говорил, что я вызываю у него приятные чувства своей элегантной игрой. Он же нравился мне потому, что и сам был воплощением элегантности.

4

Звезда

Мечтой президента Сенси в то время был Джованни Трапаттони, который только что выиграл Бундеслигу с «Баварией» и у которого оставался еще год контракта с великой немецкой командой. Как мне рассказали в клубе, контакты начались еще весной. Трап вроде бы не возражал, но немцы есть немцы – они не хотели расставаться с тренером, у которого был действующий контракт. Таким образом, после многочисленных безрезультатных переговоров Джорджо Перинетти сделал свой ход и предложил Зденека Земана. Первой реакцией президента был крик ужаса: чеха в январе уволили из «лацио», как можно было даже помыслить о том, чтобы пригласить его в «Рому»?! Перинетти сдал назад, но это было тактическое отступление: как только новый нажим стал возможен, он ввел в игру неожиданного союзника. По его рассказам, нужная комбинация на кубиках выпала дождливой ночью, при возвращении из Кастелли, где он был на награждении. Спортивный директор ехал в машине с Франко и Марией Сенси и пытался не вылететь с дороги, потому что вокруг был настоящий потоп.

– Синьор президент, – возобновил он обсуждение, – отправив Бьянки в отставку, мы все сделали правильно. Теперь нам нужен тренер, который будет использовать Тотти по максимуму. Будущее «Ромы» начинается отсюда, а Земан с форвардами обращаться умеет, Вы и сами это видели в его работе в «Фодже» и «Лацио»…

Сенси в который раз повторил, что не желает видеть в «Роме» тренера, уволенного из «Лацио», потому что тифози его не примут, но все же зерна сомнений были брошены. Незадолго до прибытия к «Вилла Пачелли» – особняке в Аурелии, где они жили, – Мария Сенси, которая слушала обсуждение молча на протяжении всего пути, произнесла фразу, которая внезапно изменила сценарий:

– Знаешь, Франко, мне кажется, что Джорджо прав…

Мария была чем-то вроде самосознания президента, советчицей, к которой он прислушивался больше, чем к другим окружающим, женщиной, действующей по интуиции. Муж уважал ее мнение, поэтому путь для Земана был открыт. Способствовало и то, что реакция тифози оказалась совершенно другой, нежели предполагалось: мысль о том, что чех привьет «Роме» сверхатакующую и зрелищную игру, которой он придерживался везде – в «Лацио» тоже, конечно, – возбудила фантазию нашего народа. Это был другой футбол, в нем уделялось много внимания командному движению, и после многих лет неудачных гонок за результатом идея достичь его с помощью красивой игры понравилась всем. К тому же Земан был серьезным профессионалом, с серьезными моральными принципами, и поэтому его уважали. А тот факт, что он тренировал «Лацио», никого не смутил.

По мнению Вито, который тут же вошел в тренерский штаб, Земан стал тренером, заложившим мне физическую базу, на которой я протянул всю свою карьеру. Работа, очевидно, была высокого качества, учитывая то, в каком возрасте я закончил играть. У Земана была репутация тренера, скорее подходящего для работы со взводом морпехов, чем с футбольной командой, и на первом дне сбора он иронично разглядывал наши обеспокоенные лица. Я, например, шутя говорил, что лучше сделаюсь самострелом, поскольку иначе рискую не вернуться со сбора в Капфенберге. Ну, мне действительно стоило бы это сделать: первый день – бег на три километра, пауза в несколько минут, бег на три с половиной километра, пауза, и еще три километра. До номера я добрался уже ползком. На следующий день он собрал группу, в которую вошли я, Дельвеккио, Кафу, Ди Франческо и Томмази, – и все началось по новой: десять раз по километру через короткие паузы. Руководство клуба довело до сведения игроков, что Земан был выбран еще и в качестве бульдозера, способного разрушить систему привилегий и перезапустить культуру работы. С учетом того что работа предыдущих тренеров не была такой уж трагичной – в противном случае Маццоне не уважали бы, – сравнение Земана с бульдозером имело право на существование.

С первого дня Мистер присвоил мне прозвище, которое закрепит за мной навсегда, даже когда он вернется спустя пятнадцать лет в Тригорию. Я у него был Звездой – так он давал понять, что я самый талантливый в команде. Он произносил это чуть иронично, но по тону можно было судить, что и без сарказма. Земан считал меня лучшим итальянским игроком или как минимум считал, что мой потенциал именно таков, и держался соответственно, общаясь со мной столь же твердо, как и с другими, чтобы показать, что в новой «Роме» нет особенных, но делал это с едва заметной улыбкой на губах. Он ежедневно давал нам нагрузки в тренажерном зале, которые принесли в кассу клуба уйму штрафов, особенно в первое время. К тому же он не использовал общие весы, считая, что любой из нас ночью может их подкрутить, и каждый день приносил из дома свои. Как только видел лишние сто граммов, начинал пытать обо всем, что ты ел вчера вечером.

– Сколько масла добавлял в блюдо? А сахар был в кофе?

К тому же он знал все уловки, которыми пользовались игроки на взвешивании.

– Не опирайся рукой на весы, Звезда. Давай-ка, подними руки. Обе-обе.

В его тренерском штабе не было диетолога, он просто не требовался. Я всегда следил за тем, сколько и чего съедаю, но при Земане приходилось держать ухо востро даже мне.

Это обратная сторона медали, а вот лицевая была блестящей. После многих лет блуждания по позициям на поле, в том числе и в рамках одного матча, при чехе я наконец-то оказался на нужном месте – позиции левого форварда в его любимой схеме 4–3–3, с разрешением смещаться в центр, чтобы использовать мою точность паса и силу удара с правой. Скажем откровенно: в первых сезонах в Серии А я вырос с точки зрения тактики и научился расширять свой репертуар игры, но забивал я мало. Земан же просил меня бить по воротам при первой возможности, потому что был убежден, что впоследствии я смогу забивать по двадцать мячей за сезон, даже не будучи чистым нападающим. Его команды всегда были результативными, и после первых месяцев мы без труда поняли почему: ежедневно по два часа атакующей тактики в течение нескольких недель на сборе – это много, и такой тренировочный режим не слишком изменился по возвращении в Тригорию. Любители физподготовки, запишите: если не было матчей среди недели, Земан проводил двухразовые тренировки по средам и пятницам – старая добрая (это по секрету мне рассказал Вито) восточноевропейская методика.

С моими характеристиками я соответствовал тому, как играл Синьори в «Фодже» или, если приводить современные аналогии, как Инсинье у Сарри в «Наполи». И это работало по крайней мере до пощечины в дерби, первого холодного душа в сезоне: мы уступили 1:3, почти весь матч играя против десятерых (быстрое удаление Фавалли). Матчи не похожи один на другой, хотя в этот период Земан твердил обратное, чтобы снять напряжение, которого было слишком много. И такое поражение от «Лацио» отбросило нас назад, и все хорошее, что было сделано, пошло коту под хвост. К счастью, мы сразу взяли с места в карьер, победив в Бари с помощью моих голов, очень красивых: штрафной низом в угол и сложнейший удар с лета. «Рома» шла четвертой, будущее было безоблачно.

С одной стороны, формировался состав, который спустя четыре года завоевал скудетто (последней покупкой Маццоне был Дельвеккио, в сезоне Бьянки мы приобрели Томмази и Кандела, летом к нам переехали Кафу и Ди Франческо). С другой стороны, среди запасных было много игроков (не будем уточнять) слишком низкого уровня, недостаточного для замены игроков основы. Мы шли на третьем месте, но нас поджидала еще одна пощечина: 0:3 от «Интера», а я в конце матча еще и получил красную карточку.

Проклятое поражение на «Сан-Сиро». Много лет мы постоянно проигрываем в Милане, хоть прямо крестись при вылете из Фьюмичино. Проигрываем потому, что на этом великолепном стадионе мы в какой-то степени чувствуем себя не в своей тарелке. Начальный этап моего выступления за «Рому» совпал с историческим периодом доминирования «Интера» и «Милана», зачастую располагающих лучшими игроками мира, в то время как «Рома» даже не мечтала о подиуме. Так что выход на поле «Сан-Сиро» по уровню эмоций уступал только выходу на поле «Олимпико» (мой дом, без всяких шуток), потому что эта футбольная «Ла Скала» – не просто красивая картинка, а реальность. Я понял это, когда начал избавляться от благоговейного страха и играть без той боязни ошибиться, которая неизбежна в этих четырех переполненных стенах. И, если не брать в расчет поражения, которые с какого-то времени начали превращаться в победы, я всегда мог безошибочно определить, где я нахожусь (и прежде всего – кто на меня смотрит), по тому шуму, который слышался после каждого хорошего действия. «Сан-Сиро» ждет качественной игры, и никакой другой стадион не благодарит тебя за нее так, как миланский. Он может оскорблять и освистывать тебя, особенно когда ты внушаешь ему страх, но он ждет от тебя красоту игры вне зависимости от того, какая футболка на тебе надета. Наверное, такое бывало и на других стадионах, но я этого не помню, а вот аплодисменты «Сан-Сиро» после очень тяжелой игры помню прекрасно, как и аплодисменты во время замены после отлично проделанной работы. С учетом всего этого проигрывать там было очень обидно, и после избиения от «Интера» нам потребовались два месяца, чтобы воспрять духом, – два месяца, в течение которых мы скатились с третьего места на восьмое и существенно ухудшили разность мячей, ту самую статистику, на которую все обращали внимание, сравнивая Земана с предшественниками. Случалось, что кто-то из нас – очень смиренно и уважительно – спрашивал его, не настало ли время заменить атакующие тренировки на оборонительные. Он как человек очень разумный понимал наши сомнения, но не поддерживал их.

– Думайте о том, как забить на один мяч больше, чем соперник. Это то, что вам дается легко, – спокойно отвечал он, затягиваясь сигаретой, осознавая, что смущал нас еще больше. – Звезда, ты тоже хочешь поговорить об этом?

«САН-СИРО» ЖДЕТ КАЧЕСТВЕННОЙ ИГРЫ, И НИКАКОЙ ДРУГОЙ СТАДИОН НЕ БЛАГОДАРИТ ТЕБЯ ЗА НЕЕ ТАК, КАК МИЛАНСКИЙ.

По правде говоря, настаивать было трудно.

Сильнее, чем пропущенные мячи, на сезон разрушительно повлияли четыре поражения в дерби – два в чемпионате и два в Кубке – крах, который обернулся понятными трудностями в отношениях с тифози. Каждое поражение имело свою подоплеку, но общая картина говорила об очевидном психологическом провале. Глоток кислорода с точки зрения окружающей нас атмосферы мы получили за три тура до конца, когда на «Олимпико» уничтожили «Милан» 5:0, на скамейке которого сначала бушевал, а потом был в отчаянии Фабио Капелло. Мы поздоровались, не зная о том (я, по крайней мере, не знал), что нам готовит будущее, причем ближайшее. Пока же «Рома» Земана закончила чемпионат четвертой, с лучшей атакой в лиге (наравне с чемпионом, «Ювентусом») и седьмой по пропущенным мячам. Тот факт, что «Лацио» оказался в таблице ниже нас, не подсластил пилюлю. Совсем не подсластил. Они выиграли Кубок Италии, и для них это стало началом победной эпохи.

Я, размышляя на холодную голову, отдавал себе отчет в том, что это было лучшее место «Ромы» в таблице с того времени, как я начал за нее выступать (при Маццоне мы забирались на пятую строчку), и что я установил свой рекорд – тринадцать голов, при том что я не бил пенальти. Дела шли неплохо, настолько, что летом мое имя гуляло по страницам газет не столько в разделе «Трансферы» (мои клубные предпочтения были довольно очевидны), сколько в статьях о сборной. С ЧМ-1998 Италия вылетела по пенальти от Франции, на смену Чезаре Мальдини пришел Дино Дзофф, и моя физиономия была наиболее популярной среди тех, кого прочили в новое поколение игроков национальной сборной. Эта популярность не пришла внезапно, я уже давно не мог свободно прогуляться по центру Рима, но теперь я ощущал качественный скачок на национальном уровне. Как не ощутить, если становишься героем программы «Шутки в сторону» с участием Ди Бьяджо и Петруцци, которые настояли на том, чтобы я пришел в ресторан в Троваянике, где, кроме нас, никого из клиентов не оказалось. Там нас встретила официантка, которая по прошествии некоторого времени постепенно начала раздеваться, двигаясь более чем недвусмысленно. Ситуация на самом деле была подозрительной, потому что, когда я спросил у администратора, где здесь туалет, тот ответил, что он не работает, и впоследствии выяснится, что скрытые камеры располагались около туалета… Когда Джиджи и Фабио ушли под удобным предлогом, говоря, что мне придется ехать домой на такси, подозрение почти переросло в уверенность: это не значит, что мы с девушкой стали чем-то заниматься и что, когда шутка открылась – к тому времени это для меня уже не было сюрпризом, – я легко дал свое согласие на то, чтобы выпустить это в эфир. В общем, это было веселое время, и я наслаждался жизнью.

Летом 1998 года в Рим приехал еще один герой будущего скудетто, Антонио Карлос Заго. Он был нетипичным бразильцем, потому что подписал контракт с «Ромой» в 29-летнем возрасте, имея за плечами опыт игры в Японии. Давно не мальчик, хмурый и неразговорчивый, он проводил большую часть своего времени в клане соотечественников, ведомых Алдаиром. Он сам решал, когда с тобой общаться, но на поле был защитником высокого уровня и впоследствии оказался очень ценным. Земан и во второе свое межсезонье давал нам серьезные нагрузки, и худшим для меня стало то, что безжалостный Вито «влюбился» в чешские методы, удлиняя мои пробежки, потому что знал, что я имею склонность срезать путь. Ничего у людей нет святого!

Октябрь 1998-го стал одним из самых важных месяцев в моей жизни. Мне уже исполнилось 22 года, и я дебютировал за национальную сборную против Швейцарии – об этом мы еще поговорим подробно, в главах, рассказывающих о жизни в футболке сборной. Неделю спустя Алдаир получил дисквалификацию на один матч, и я надел капитанскую повязку «Ромы». Ощущение – как будто принял озверин, но домашний матч против «Фиорентины» складывался исключительно плохо, поскольку забил Батистута (ну а кто же еще?) и после часа игры мы остались вдевятером против десяти – красные карточки получили Ди Бьяджо, Кандела и Фальконе. Однако судьба решила, что мой первый матч с капитанской повязкой не мог закончиться позорным поражением, и поскольку средства, которые есть в арсенале у Фортуны, подчас удивительны, героем матча стал Густаво Бартельт – аргентинский паренек, который приехал к нам в тот год и задержался ненадолго. Бедняга, мы прикалывались над ним, когда он приехал к нам в межсезонье, потому что он так изысканно одевался, так двигался и говорил, что казался младшим братом Каниджи. Факт, однако, заключается в том, что Земан от отчаяния выпустил его на замену на последние пятнадцать минут, и Бартельт выдал свою лучшую игру в «Роме», а возможно, если судить по его дальнейшей судьбе, и вообще в карьере. На правой бровке он оставлял в дураках четверых, раскидывал всю оборону «Фиорентины», в промежуток с 89-й по 94-ю минуту сделал две передачи в центр (по правде говоря, вторая была ударом, который отразил голкипер), и обе они закончились голами – Аленичева и моим. Вот это был поворот! Так что первый матч, который я провел в роли капитана, доставил мне максимум удовольствия.

После очередного безрадостного визита на «Сан-Сиро» (поражение от «Милана» 2:3) мы играли в среду в Бергамо, это был первый матч 1/8 финала Кубка Италии против «Аталанты». Встреча закончилась вничью, 1:1, и в раздевалке Алдаир попросил минуту тишины. Я сидел в углу, только что из душа, и даже представить себе не мог, что он скажет.

– Сегодня я играл с капитанской повязкой «Ромы» в последний раз. Со следующего матча я передаю Франческо эту обязанность, честь и ответственность. Он римлянин, и, как мы все хорошо понимаем, он станет великим чемпионом, а его любовь к клубу и городу гарантирует, что он будет представлять их долгие годы. Хочу, чтобы вы все его поздравили и чтобы вы всегда были рядом с ним. Спасибо.

Хотя Земан и мог заранее знать об этом, но это была личная инициатива Алдаира, которая заставила меня открыть рот, и, пока ребята обнимали меня и жали мне руки, я, ошарашенный, искал бразильца взглядом, но его уже не было, он вышел из раздевалки. Спустя годы он скажет в интервью, что принял это решение в том числе из-за приостановки переговоров о продлении его контракта, и он боялся, что все это может отразиться на его нервах. В любом случае то, что сделал Алдаир, привело меня в замешательство, потому что я опять оказался в ситуации, когда партнерам пришлось меня защищать. Я имею в виду, защищать от самого себя. Сознательно я такого не делал никогда, но инстинктивно – да, бывало, что я отвечал игрокам (особенно игрокам обороны) грубостью на их грубость. А капитан не должен позволять себе подобное.

Следующий (и последний) мой «первый раз» датируется 31 октября 1998 года. Я, пожимая руки капитану «Удинезе» Калори и арбитру Мессине, был немного взволнован и отметил про себя, что отныне должен быть сдержаннее по отношению к судьям. И не надо говорить мне сейчас, что впоследствии я буду сдержанным не всегда. Я это прекрасно знаю. Так или иначе, в тот день все было просто: «Рома» выиграла 4:0, и ее новый капитан забил два мяча, первый из которых был очень красивым. Кименти выбил мяч далеко от ворот, Дельвеккио подправил его головой, и я с лета в одно касание классно пробил левой ногой мимо Турчи. Замечательный гол в замечательный день.

Две недели спустя, в середине ноября, мы достигли своего пика в этом сезоне. Сухая победа 2:0 над «Юве», который за тур до этого матча потерял Дель Пьеро на весь остаток сезона, подтянула нас на расстояние одного очка к лидеру, «Фиорентине». Балагур Пауло Сержио вывел нас вперед, но корни гола были в моей уличной игре, в том, что в Серии А кажется гениальным, но что прекрасно умеет делать любой, кто начинал играть во дворе. Это был неожиданный трюк, но совершенно законный. На мне сфолили недалеко от штрафной, я поднялся и увидел, что никто из соперников не встал перед мячом. Пока они соображали, как выстроить стенку, я бросил взгляд на Пауло Сержио, и тот мгновенно все понял. Я подкинул мяч правой ногой, он перелетел через немую сцену, в которой застыли те, кто ждал прямого удара, приземлился на ногу бразильца, и Паоло в касание пробил мимо Перуцци. Хитрый получился гол.

Прошли еще две недели, и в драматичном матче, проигрывая 1:3 и имея на одного игрока меньше, мы начали улучшать нашу статистику в матчах с «Лацио». Закончилось все моим голом, который принес нам ничью 3:3. Этот гол стал моим первым в дерби; забил я и в следующем, которое мы наконец выиграли. Таким образом, всего за несколько дней развеялись колдовские чары двух противостояний – с «Юве» и «Лацио». Что же нас потом остановило? Отчасти старая песня на «Сан-Сиро» – поражение 1:4 и невеселое возвращение домой. Отчасти то, что мы много пропускали, бродя вокруг да около. В Кальяри, например, проиграли, забив целых три мяча на выезде, но пропустив при этом четыре. После того как мы были всего в одном очке от первого места, разрыв увеличился до восьми и – поверите ли? – по забитым мячам мы были лучшими, а по пропущенным – десятыми. Второй круг начался с двух поражений на выезде, в Салерно и Венеции, и ничьей дома с «Эмполи». В начале февраля «Рома» была уже седьмой и в четырнадцати очках от лидера, практически играя в другом чемпионате. К тому времени мы уже вылетели из Кубка Италии, впереди был еще мартовский четвертьфинал Кубка УЕФА против мадридского «Атлетико», но в итоге мы проиграли и его.

Президент Сенси никогда мне этого не говорил, но полагаю, что первые контакты с Фабио Капелло начались где-то в это время. Фабио был без работы: после чемпионата Испании, который он выиграл с «Реалом», и неудачного возвращения в «Милан» он взял годичную паузу, понимая, что предложения рано или поздно придут. Причины, по которым он начал переговоры с «Ромой», безусловно, крылись в его любви к городу. Капелло – это человек, который ценит красоту, и он нередко вспоминал в интервью о трех сезонах, проведенных им в столице в качестве игрока, – перед тем как завоевать популярность в «Ювентусе», Капелло в конце 60-х годов был важной частью «Ромы». Спустя некоторое время Земан немного пришел в себя, на «Олимпико» мы обыграли как «Милан», так и «Лацио», претендентов на чемпионство после сползания «Фиорентины» вниз (а «Ювентус» без Але вообще исчез из вида), но каждый раз, когда наша галера, казалось, ловила попутный ветер, она налетала на подводные камни. «Интер» был уже в крутом пике, но, приехав на «Олимпико», в рамках фестиваля «Дырявая защита» выиграл 5:4. Мы были в отчаянии. Чемпионат «Рома» закончила пятой, заработав на пять очков меньше, чем в прошлом сезоне, и все это замечательно отражалось в статистике мячей: забили больше всех, а по пропущенным остались на десятом месте.

НАС ВСТРЕТИЛА ОФИЦИАНТКА, КОТОРАЯ ПО ПРОШЕСТВИИ НЕКОТОРОГО ВРЕМЕНИ ПОСТЕПЕННО НАЧАЛА РАЗДЕВАТЬСЯ, ДВИГАЯСЬ БОЛЕЕ ЧЕМ НЕДВУСМЫСЛЕННО.

Я был расстроен тем, что Земан уходит, потому что с симпатией ко мне относились многие тренеры, но по-настоящему был в меня влюблен только он, и это, конечно, было очень лестно. Я размышлял о том, что стало со мной за эти два года, и понимал, что сделал качественный скачок. Чех, появившись в «Роме», прозвал меня Звездой, но я этого в то время не заслуживал. После его ухода я стал просто Капитаном, и это прозвище будет сопровождать меня до конца карьеры, да и после него тоже.

Я никогда не понимал толком, где проходит граница между грустью по тому, кто уходит, и энтузиазмом, по отношению к тому, кто приходит, но, хотя и могу показаться лицемерным, уверяю вас, что это два похожих чувства. Ушел Земан – и признательность за его отношение соседствует во мне с горечью. Но когда появилась новость, что тренером станет Капелло – я узнал это, как и все, из новостей по телевизору, в то время Сенси моим мнением не интересовался, – я был в отпуске в Троваянике, и мне очень хотелось выйти на улицу и танцевать, как и всему Риму. Капелло был символом победы, он олицетворял ее. Клуб, который подписывал Фабио, открыто заявлял этим о своих целях, и, если Капелло соглашался, можно было говорить, что он считает миссию выполнимой, в противном случае он пошел бы куда-нибудь еще. Несмотря на то что Рим любил Земана, город теперь буквально купался в радости. Всем, кто спрашивал мое мнение, я отвечал очень простой фразой:

– Капелло приглашают не для того, чтобы занимать второе место.

Это решение Сенси было объявлением войны всем соперникам.

Собрание было назначено на пятое июля в Тригории, после ужина. В десять вечера площадка перед комплексом была полностью запружена людьми, полиция насчитала около пяти тысяч человек – настоящее массовое возбуждение, потому что в каком-то смысле чувствовалось, что этот миг может стать историческим. Капелло назначил собрание в баре. Мне подумалось, что он был доволен теми ожиданиями, которые он вызвал, но ничем этого не показывал. Я тогда полагал, что он будет оказывать на меня давление одним лишь своим взглядом: его решительный вид заставлял меня робеть. В этот вечер мы только познакомились, но он успел сказать, что завтра утром я буду первым из тех, с кем он поговорит индивидуально. Я капитан, и поэтому Капелло так ко мне отнесся. В ту ночь спал я мало и плохо, ожидая многого от этого разговора тет-а-тет.

– Франческо, ты самый важный человек в составе, – начал Капелло. – Я не говорю сейчас о твоих футбольных качествах, которые я, конечно, отлично знаю, я говорю о капитанской повязке. Ты должен носить ее ответственно, подавая пример партнерам. Я буду вовлекать тебя во все дела, потому что для меня капитан представляет команду не только девяносто минут на поле, а постоянно. Если будут возникать какие-либо трудности в команде, мы будем их обговаривать с тобой, и ты потом будешь доводить это до ребят.

Тон Капелло был воинственным. И, по сути, жесткая организация работы, которую он хотел установить, мне показалась первым признаком перемен: отныне с тем, как (спустя рукава) руководили «Ромой» до него, было покончено. На это указывали и меры, которые он предпринял. Например, он распорядился установить сетки за воротами, чтобы не терять время на возврат далеко улетевших мячей, озаботился тем, чтобы сделать забор более глухим, создав тем самым помехи для наблюдающих за нашей работой. Простые действия, но до него о них никто не задумывался.

Первые действия Капелло на трансферном рынке привели в команду будущих чемпионов Италии, от Антоньоли до Лупателли, от Кристиано Дзанетти до Монтеллы, но этого было недостаточно для того, чтобы побеждать, потому что мы лишились таких качественных игроков, как Ди Бьяджо, который ушел в «Интер», и Пауло Сержио, уехавшего в «Баварию». В принципе сезон начался как и предыдущий: стартовали мы бодро, на определенном отрезке лидировали в таблице, в целом держались наверху до конца первого круга (третье место, в четырех очках от «Юве», по-прежнему забивая больше всех и занимая пятую строчку по пропущенным мячам). Затем мы забуксовали, и наконец началось падение. Закончили сезон шестыми, хуже, чем при Земане. И, как будто этого было мало, скудетто достался «Лацио». Идеальный шторм, как говорится.

Я провел плохой сезон. Мало забил, всего семь мячей, из которых четыре – с пенальти, а первый, вообразите себе, лишь в двенадцатом туре. Поскольку удары у меня не шли, я сосредоточился на помощи Монтелле, который отличился восемнадцать раз, и до какой-то степени убедил Капелло. Тренер был разочарован командой в целом, утверждал, что «Роме» для побед нужны дорогие вливания, и, несмотря на итоги чемпионата, народ его поддерживал, усиливая давление на президента. В первом сезоне, который я «должен» был выиграть, мне не нравилась моя дисциплина. За несколько минут до конца матча во Флоренции, легко выигранного, я сцепился с Хайнрихом, мы оба получили по красной карточке, и из-за этого я пропустил матч следующего тура с «Ювентусом». В Перудже, забыв о том, что арбитр Боррьелло очень мнительный, в ходе обсуждения игрового момента я дотронулся рукой до его груди – еще одна красная, и команде пришлось пролить семь потов, чтобы увезти домой одно очко. Реакция, недостойная капитана, – я должен был держать себя в руках.

Среди множества легенд, которые за двадцать пять лет ходили обо мне, самая смешная – что я якобы был против прихода в «Рому» сильных игроков, что я боялся посягательств на мой статус «номера один» «Ромы». Чепуха это. На самом деле все обстояло совсем наоборот, я всегда давил на президентов, чтобы они приобретали топ-игроков, которые были нужны для побед. И не только: в отличие от того, что происходит сегодня, когда все держат ушки на макушке, пытаясь узнать, кто сколько потратил, я никогда не интересовался заработками моих одноклубников, и если вдруг Батистута получал в «Роме» больше меня, я был только рад за него. Я привел в пример Габриэля не случайно. В списке покупок Капелло он был под первым номером, и когда Сенси объявил, что мы его купили, Фабио радовался как ребенок. Бати был одной из частей мозаики, другие – Вальтер Самуэль, Зебина и Эмерсон – стержень команды. И если кто-то продолжает сомневаться в моих заботах об усилении, призываю в свидетели Буффона и Каннаваро: между «Ромой» и «Пармой», соседями по таблице, переговоры шли очень непросто, и я так замучил Джиджи и Фабио, что забыть об этом они не могут до сих пор.

5

Долгий путь

Сезон, в котором мы завоевали Скудетто, начался довольно тухло. В буквальном смысле. Тифози, которые были в бешенстве от того, что «Аталанта» выбила нас из Кубка, жарким сентябрьским вечером забросали нас несвежей рыбой.

Ожидание возвращения сборников, которые отправились на Олимпиаду в Сидней, задержало начало чемпионата. Он стартовал только первого октября, и долгое лето создало воздушную яму. После того как «Аталанта» устояла на «Олимпико», сыграв вничью 1:1, в Бергамо она разбила нас 4:2, и одна из наших задач на сезон была провалена. Народ, будучи вне себя от прошлогоднего шестого места и прежде всего от того, что это совпало с завоеванием скудетто «Лацио», воспринял новое поражение очень болезненно. На следующий день три-четыре тысячи тифози окружили Тригорию и, когда услышали, что мы, игроки, вышли на парковку, отделенные от них только оградой, стали забрасывать нас градом рыбы (думаю, не самой свежей) и яйцами. Пришлось быстро скрыться в здании и ждать, пока они израсходуют все боеприпасы. Кафу, который уже выехал за ворота, был вынужден тут же вернуться, и на его машине виднелись вмятины от пинков. Полиция, привлеченная шумом, уже начала применять слезоточивый газ. Ситуация была крайне некомфортная, требовалось успокоить людей, пока кто-нибудь не пострадал.

Мы вышли – игроки и Капелло. И на первую волну обвинений отвечали уверенно. Вокруг был полный хаос, все орали, но после нескольких напряженных минут лидеры тифози взяли ситуацию под контроль, и разговор с ними прошел уже более спокойно. Не случайно, едва диалог наладился, все свелось к вопросам о том, почему мы проиграли в Бергамо и чего нам не хватает, чтобы побеждать.

– Все у нас есть, – честно сказал я. – Есть хорошие приобретения, есть отличная атмосфера в раздевалке. Мы ее не разрушим пререканиями при первых же трудностях. Играем для вас и в конце сезона будем вместе праздновать.

Это была убедительная речь, и через несколько минут гнев людей сошел на нет. Все закончилось почти сердечными пожеланиями и обещаниями, что следующая рыба будет свежайшей, и не брошенной, а врученной в корзинах. При условии, конечно, что мы этого заслужим. У большинства тифози уровень футбольной культуры довольно высок – в том смысле, что они хорошо понимают футбол с точки зрения как техники, так и психологии. Но большинство судят о команде, основываясь на результатах. Или, лучше сказать, теряют связь с реальностью, ведь на победу играют все, но несчастные случаи происходят даже тогда, когда команда выглядит хорошо, как «Рома» в том сезоне. У некоторых тифози складывается такая точка зрения: если ты проигрываешь, то это потому, что поздно вернулся с дискотеки и до команды тебе дела нет. И никаких разговоров. Это накладывает определенные ограничения на жизнь игрока, и, когда я наблюдал за игроками-иностранцами, мне приходила в голову мысль, что это чисто итальянский феномен. Исторически сложилось так, что мне, капитану, всегда было сложно доводить до новых одноклубников, приехавших из-за границы, то, что появляться в городе после поражения – нежелательно.

– Это еще почему? – изумлялись они. – Если я выложился на поле на всю катушку ради победы, в чем меня можно упрекнуть?! Поражение – это часть игры.

– Слушай, сделай, как я говорю, – сворачивал я обсуждение, поскольку возразить на это мне было нечего. – Мой тебе дружеский совет.

В такой, уже накаленной, атмосфере первая часть чемпионата стала экзаменом, который требовал большой осторожности. Мы играли с «Болоньей» на «Олимпико», и поначалу было непросто скрыть наше психологическое состояние: «Рома» играла плохо, и, не твори Антоньоли в воротах чудеса всех мастей, нас искромсали бы уже к перерыву. Однако мы даже повели в конце первого тайма: мне удалось отклеиться от опеки Оливе и в противоход вратарю замкнуть навес Асунсана со штрафного. Это был важнейший гол, он нас раскрепостил. После перерыва Батистута, который не должен был играть, но не мог и упустить возможность дебютировать, так запугал Кастеллини, что тот забил в свои ворота. Отличная игра против соперника, находящегося в прекрасной форме, – «Болонья» после этого одержала три победы подряд. Сюрпризом этого тура стало поражение «Интера» от «Реджины», вызвавшее отставку Липпи.

Чемпионат прервался, после паузы на игры сборных мы вернулись на поле лишь 15 октября. Учитывайте, что к середине октября в современных чемпионатах проходит уже восемь туров, в тот год же мы к этому времени играли только второй. К счастью, календарь начала турнира был не особенно трудным, что позволило Капелло экспериментировать, не теряя при этом очков. В Лечче мы легко выиграли, разгромив хозяев 4:0. Два мяча были дебютными для Батистуты в «Роме». Сначала он забил перед перерывом удивительным ударом головой с одиннадцати метров, вкрутив мяч в угол после навеса Кафу так сильно, как будто бил ногой. Томмази удвоил счет в начале второго тайма, забив с правой в угол из-за пределов штрафной. Бати вколотил третий, с левой ноги под перекладину с нескольких метров, а мне достался пенальти на 91-й минуте, назначенный за снос Дельвеккио. Было очень важно то, что Габриэль начал забивать, пресекая в зародыше пораженческие дискуссии, которые всегда начинаются, если купленный за большие деньги игрок не добивается быстрого успеха. После двух матчей без потери очков шли только мы и «Юве».

Третий тур, «Рома» – «Виченца». Очень сложный для прогноза матч, поскольку у гостей не было еще ни одного очка. Но защищались они хорошо, и для того, чтобы выйти вперед, нам снова потребовался почти тайм: навес Дельвеккио слева – и я, ворвавшись в штрафную справа, забиваю с полулета. По эстетике гол был очень красивым, но пришлось дожидаться последней десятиминутки матча, чтобы увеличить счет до уверенных 2:0. И это был знаковый гол: его автором стал Монтелла, которого Капелло выпустил на замену после часа игры, чтобы усилить атаку. Винченцо забил головой, опередив Батистуту, который тоже шел на мяч, и динамичность этого эпизода начала «Сагу о «девятке», то есть о номере, который Габриэль очень хотел получить в «Роме» и в который Монтелла, не желая его отдавать, вцепился зубами.

Начнем с факта: Монтелла – величайший форвард. В предыдущем сезоне, первом в «Роме», он забил 18 мячей, и поэтому с удивлением и недовольством воспринял запросы тренера, который хотел видеть в команде Батистуту (философия футбола Капелло подразумевала наличие физически мощного нападающего). Однако Габриэль считал, что имел все основания для претензий на футболку бомбардира. После многих лет в «Фиорентине», где он даже побил рекорд Курта Хамрина, он принял предложение «Ромы», потому что чувствовал, что времени у него остается все меньше. И что настала пора побеждать. Его слова в первые дни его пребывания в «Роме» были абсолютно логичны:

– Франческо, никто меня не поймет лучше, чем ты. Я сделал все, чтобы стать чемпионом с «Фиорентиной», как и ты делаешь все, чтобы чемпионом стала «Рома», но этого не хватило. Нам надо объединить усилия.

Вот причина того, почему он пришел к нам. Его иссушала жажда титула.

Капелло – человек прямой, откровенность у него всегда была на грани жестокости. Считая, что рядом с Бати есть я, у которого отличные отношения с голами, третьим атакующим игроком он видел не чистого снайпера, а рабочую лошадь вроде Марко Дельвеккио, который иногда забивает, но главное – помогает в центре поля при оборонительных действиях. Так что Монтелла стал заместителем Батистуты с самого начала сезона. Эта формула оказалась победной в том числе и потому, что Габриэль, который физически чувствовал себя намного хуже, чем ожидалось, не мог выходить на поле постоянно и часто играл через боль, на морально-волевых. Его можно было заменять на форварда с другими характеристиками, но такого же опасного, и это – показатель серьезной команды. Сейчас нет ничего странного в том, что большой клуб имеет в составе два десятка топ-игроков, которые могут заменить друг друга, но в футболе тех времен чемпионы играли всегда, и те, кто оставался вне состава, как это иронично говорится, «полировали скамейку». Словом, постоянно были в запасе. И игроку вроде Винченцо терпеть такое положение дел было за пределами возможного. Когда во время предсезонки стало ясно, что Габриэль претендует именно на его номер, Монтелла ничего ему не сказал, но руководству отчеканил, что в этом вопросе уступать не будет.

– Если заберете у меня «девятку», то ищите мне новую команду, потому что я не останусь.

Я чувствовал себя в очень щекотливой ситуации, потому что с Винченцо мы были друзьями, наши невесты общались между собой, но как капитан я должен был сложить этот пазл. Я поговорил и с ним, и с Бати, и в итоге аргентинец уступил, приняв аргументы Монтеллы. Мудрый выбор того, кто не хотел унижать коллегу-конкурента, понимая, что выиграл борьбу за место в составе. Габриэль взял восемнадцатый номер, который во времена Роналдо в «Интере» Саморано остроумно придумал писать как «1+8», но был и вариант «9+9», действительно компромиссный для обоих. Я понимаю, что со стороны это может казаться ерундой, не стоящей внимания, но на соотношение сил в раздевалке влияет все, и никто без боя ничего не отдает. Монтелла и Батистута к тому же по характеру – порядочные завистники, что неизбежно вызывало шутки и остроты, а с их стороны ответы, и часто обиженные. Когда они наконец определились с номерами, вопрос был закрыт. Бати показал уважение, не настаивая, Монтелла уступил очевидности феномена, который хоть и тренировался мало по причине травм, но в одном только чемпионате забил двадцать мячей.

В четвертом туре мы проиграли в гостях «Интеру», который пытался воспрять после отставки Липпи и приходом на тренерский пост Марко Тарделли. Это было достаточно безболезненное поражение (насколько таковым вообще может быть поражение), потому что команда играла хорошо и потому что «Юве», который, по общему мнению, был нашим главным конкурентом в борьбе за скудетто, проиграл дома «Удинезе». Таблицу возглавляла как раз фриульская команда вместе с «Аталантой», в то время как мы гнались за «Болоньей», отставая от нее на одно очко и опережая на два «Юве» и «Лацио». Первое поражение могло бы стоить нам очень дорого. Но настоящим сюрпризом стало его психологическое влияние. Проигрывать в Риме – это немного другое, нежели проигрывать где-то еще, потому что давление ожидания (мы находились в восемнадцати годах от последнего скудетто) превращало поражения в драму, особенно когда предпосылки были хорошие, и, таким образом, каждый неудачный шаг воспринимался как начало конца или крушение надежд. Это очень наивно, знаю, но в Риме все происходит именно так. Несмотря на обстановку всеобщего поднимающегося недовольства, команда сосредоточилась на своей хорошей игре. Капелло был первым звонком, Батистута – вторым. Президент Сенси, казалось, сделал все, что было в его силах (и даже больше), чтобы наконец выиграть скудетто. Как следствие, команда осознавала свою задачу, мы верили в свои силы, понимая, что действительно можем положить три мяча кому угодно. Этот позитив рос и на еженедельных ужинах, которые мы теперь организовывали дома то у одного, то у другого. В компании со мной к кому-либо всегда приезжали Ди Франческо, Кандела, Кафу, Зебина, Кристиано Дзанетти… Мы были сплочены, нам было хорошо вместе даже вне раздевалки, а главное – на горизонте маячила общая цель. Это может показаться банальностью, но все было именно так.

После поражения на «Сан-Сиро» выезд в Брешию требовал осторожности. Все шло хорошо, но еще один проигрыш мог произвести неприятный эффект, который было бы трудно переварить. Я остался дома, так как в концовке матча с «Интером» получил травму, и болел за ребят с дивана, отмечая детали, которые лучше видны со стороны, нежели когда ты находишься на поле. Очень выросла персональная ответственность. Я увидел, что, когда мы начинали атаку, у голкипера было как минимум три адресата, но три таких, которые кричали: «Дай мне!», и если пас шел не им, злились. Мяч больше не «обжигал» – напротив, получить его хотел каждый. После того как Кандела открыл счет хитрым ударом в угол из пределов штрафной, «Брешия» перевернула все с ног на голову – 2:1. Это был кризисный отрезок матча, но Батистута после перерыва сделал феноменальный хет-трик – по мячу в каждой из пятнадцатиминуток. Что я отметил, смотря эту игру по телевизору: два из трех мячей он забил после отскока от штанги. Ненасытность, с которой Габриэль рвался на эти подборы и оказывался на мяче первым, стала символом этого зарождающегося сезона. Выше нас к тому времени был только «Удинезе».

КАФУ, КОТОРЫЙ УЖЕ ВЫЕХАЛ ЗА ВОРОТА, БЫЛ ВЫНУЖДЕН ТУТ ЖЕ ВЕРНУТЬСЯ, И НА ЕГО МАШИНЕ ВИДНЕЛИСЬ ВМЯТИНЫ ОТ ПИНКОВ. ПОЛИЦИЯ, ПРИВЛЕЧЕННАЯ ШУМОМ, УЖЕ НАЧАЛА ПРИМЕНЯТЬ СЛЕЗОТОЧИВЫЙ ГАЗ.

Шестой тур. На «Олимпико» приехала «Реджина», но в субботу Бати впервые выбросил белый флаг, но не по своей воле – его мучили голеностопы. Он несколько лет играл через боль, его суставы и сухожилия были постоянно воспалены. Периодически ему требовался отдых. Монтелла вышел на поле вместо него и решил исход матча. При моем активном содействии, потому что я заработал пенальти и превратил его в гол – 1:0. Богдани сравнял счет, но затем я снова вступил в дело, скинув мяч головой после сильного навеса Дзанетти и выдавая его на блюдечке Монтелле – 2:1 (если бы моя голова не была так хорошо привинчена к плечам, как я в этом уверяю маму, я бы мог ее лишиться). В то воскресенье мы не могли этого знать, но победа над «Реджиной» стала вехой на пути к скудетто и в целом в нашей истории, потому что «Удинезе» проиграл в Парме, и «Рома» единолично возглавила таблицу. До самого дня завоевания скудетто мы больше не проигрывали.

Если вновь взглянуть на состав «Вероны» в матче седьмого тура, можно обнаружить нечто замечательное: в списке – три будущих чемпиона мира. Джилардино, заработавший пенальти спустя четыре минуты после начала матча, Оддо, забивший этот пенальти, и аргентинский итальянец Каморанези, который только-только приехал в Италию и которого здесь никто не знал. Хозяева удерживали результат еще полчаса, мы в течение этого времени обстреливали ворота Феррона. Затем один из наших троих действующих чемпионов мира, Венсан Кандела (двое других – Кафу и, конечно, Алдаир; никто в Европе не мог похвастаться такими защитниками, как у нас), решил, что этого достаточно. После его удара из-за пределов штрафной голкипер достал мяч, но остановить его не смог, и тот, потеряв скорость, плавно опустился в ворота. Спустя несколько минут наступила моя очередь. Мяч после прострела Дельвеккио был несложным для перехвата, но Батистута увел за собой двоих защитников, я оказался в центре штрафной в одиночестве, и у меня была масса времени, чтобы обработать мяч и послать его в ворота ударом с левой. Эта игра на «Бентегоди», которую мы выиграли 4:1 (Габриэль сделал дубль), запомнилась третьим мячом: штрафной, как выстрел, – прямой и точно под дальнюю крестовину. Я всегда был голоден до штрафных и исполнял их хорошо. Однако в тот год рядом со мной были два удивительно эффективных партнера: Бати и Маркос Асунсан, бразилец, который бил внутренней стороной стопы, как спустя много лет это стал делать более известный Давид Луиз. И в матчах, и в тех упражнениях, что мы проделывали на тренировках, победить его было невозможно – он был лучше, чем я, когда играл в «утят». Или ты берешь у него фору, или гарантированно проигрываешь, потому что точность у него была впечатляющая. Он забивал самые разные штрафные в Серии А, и, если бы за три года он получал больше игрового времени, сегодня его помнили бы как главного специалиста в этом деле.

Следующий матч был самым трудным для Батистуты, потому что на «Олимпико» приехала «Фиорентина» и он должен был выйти на поле против команды, в которой провел девять лет. По правде говоря, я совершенно не представляю себе, какими словами можно было бы убедить меня играть против «Ромы». Я бы, конечно, очень страдал, мне было бы тяжело. Поэтому я испытывал большое сочувствие к его чувствам и уважение к нему: всю неделю он не только не заботился о том, чтобы скрыть хандру, но и выказывал ее, чтобы все понимали, чего ему стоит этот матч. «Фиорентина» тех лет была интересной командой, которой руководил странный тренер, турок Фатих Терим – его помпезно называли Императором. Колоритный человек. «Фиорентина» дрейфовала в середине таблицы, но играла хорошо, и в глазах бывших одноклубников Габриэль в этот вечер читал дружеское отношение, но еще и желание показать ему, на что они способны. Каждый раз, когда из клуба средней руки уходит топ-игрок, его партнеры подспудно осуждают это, видя в этом уходе что-то типа «пока я с вами, я ничего не выиграю». И выдержать такое осуждение не всегда легко.

Матч проходил непросто, тягуче, бессвязно, потому что мы уже привыкли строить нашу игру на действиях Батистуты, но его в этот вечер опекал Ржепка, добротный футболист, и в тех редких случаях, когда Габриэль освобождался, его сразу брали в клещи двое других игроков. Так мы пыхтели до 83-й минуты. И, когда нависла угроза нулевой ничьей, блеснул луч света: Гигу, вышедший незадолго до этого на замену, скинул мяч головой в центральную зону, метрах в двадцати от ворот. Удобный отскок и убийственный, очень плотный удар Габриэля с правой – парабола траектории была достаточно крутой, чтобы обогнуть моего друга Каланчу (да, мы так окрестили Франческо Тольдо во время чемпионата Европы). Вратарская наука гласит, что в такой ситуации нужно находиться метрах в двух от линии ворот, он же это расстояние, видимо, превысил, вышел метра на три. Как бы то ни было, мяч после этого удара перелетел его и заставил «Олимпико» взреветь. Итог – 1:0. Мы все побежали к Габриэлю, а он, как и обещал, из уважения к своим бывшим поклонникам гол не праздновал. Такие ситуации – немного странные: все радуются, ведь в жизни футболиста не бывает более эмоционального эпизода, чем эти секунд десять после гола, а сам герой не празднует. Бати крепко нас обнимал, но не произнес ни слова. Это был важнейший мяч, в таблице мы оторвались от «Аталанты», идущей на втором месте, на три очка. Мы праздновали его долго, но когда вернулись в центр поля, потому что «Фиорентина» уже готова была возобновить игру, я увидел, что Бати вытирает слезы рукавом футболки. Это был не пот, это были слезы. И в раздевалке он тоже не радовался.

Я упомянул Джанни Гигу, игрока «группы поддержки». На поле он выходил нечасто, но был очень ценен, потому что выполнял все, что от него требовалось, когда это было нужно, замечательно влился в коллектив, не хныкал из-за того, что играет мало, и всегда обеспечивал хорошую атмосферу. Джанни – симпатичный уругвайский защитник, который чувствовал себя комфортно и на месте атакующего полузащитника в центре, как в случае с голевой передачей Батистуте в матче с «Фиорентиной». А еще он был человеком, способным улыбаться в ответ на дружескую, но немного странную песню тифози:

Он продавал каштаны

Под окнами Кафу!

Джанни Гигу!

Джанни Гигу!

Мы тоже пели ее в раздевалке, на мотив из «Семейки Аддамс», а Джанни улыбался. Отличный парень!

В Перудже были мучения, уже ставшие привычными. Два года назад мы проиграли здесь 2:3, в прошлом году было мое бредовое удаление арбитром Боррьелло. Когда в середине недели я узнал, что матч снова будет судить он, я подумал, что это знак судьбы: осторожнее, Франческо, чтобы выиграть скудетто, ты должен улучшить не только свою игру, но и поведение. Мне об этом напомнил и Капелло, и на самом деле в игре все прошло гладко, за исключением счета – он так и не был открыт, скажем так, по вине Мадзантини, голкипера хозяев. Он как минимум трижды невероятным образом спасал свои ворота, и мы впервые в сезоне сыграли вничью. Таблица не изменилась, у нас было одно очко преимущества над «Аталантой», которая шла второй. «Ювентус» поделил очки с «Интером» на «Сан-Сиро» и остался в шести баллах позади нас. В общем, все шло как надо.

В народе это не осталось незамеченным. Тригория стала центром паломничества, с каждым днем все более питательного: свежайшая рыба стала приятной репарацией, которой мы удостоились после сентябрьской войнушки. А прошли всего лишь два месяца, так что не говорите мне, что не результаты влияют на настроения людей. Случались дни, когда за воротами нас ждали две-три тысячи человек, иногда, чтобы уехать домой, приходилось выбираться с базы тайно, в складских фургончиках, оставляя машину на стоянке. Из-за этого римского энтузиазма мы стали объектом насмешек в остальной Италии, прежде всего на севере страны, но я считаю его безобидным. Напротив, очень ободряет понимание того, что твои тифози любят тебя, даже если ты не выигрывал в предыдущие годы, как другие команды.

Что нас ждало за новым поворотом? Десятый тур, и на «Олимпико» приехал грозный «Удинезе». Фриульцы начали отлично; в последних турах немного сдали, но оставались намного выше, чем ожидали от них перед сезоном. Трудный клиент, однако Батистута раскачал игру на 20-й минуте, переправив мяч в ворота после кросса Томмази. Через четверть часа настал мой черед, и этот гол считают одним из самых красивых в моей карьере. И я с этим согласен. «Рома» пошла в быструю атаку. Это был классический прорыв, Томмази перехватил мяч в центре и быстро перевел его в нападение, чтобы игроки «Удинезе» не смогли выстроиться в обороне. Дамиано отдал мяч направо, где Кафу – успевающий везде – сопровождал этот забег. Батистута завис на линии штрафной, опасаясь попадания в офсайд, Наката находился рядом, оттягивая на себя другого защитника, я же рванул с другой стороны, с незащищенной, слева, ускоряясь, потому что все еще был за линией мяча. Кафу получил передачу в двадцати пяти метрах от ворот, и его владение позволяло выиграть время, поскольку точная передача в такой ситуации – это практически штрафной удар: изогнутая траектория завершилась на моей левой ноге, и это было как клад из сказки. Идеальный плотный удар, мяч влетел прямо в верхний дальний угол, Турчи ничего сделать не смог. Супергол. Он был нужен, чтобы победить, потому что спустя некоторое время Роберто Муцци – мой старый друг, который в день моего дебюта помог мне «очнуться», – один мяч отквитал, и до конца матча они не давали нам вздохнуть. Красивая игра, красивая победа!

Гол, как я уже сказал, был великолепный. И по технике, и по координации при ударе, но еще и по конструкции атаки: не случайно этот гол очень обрадовал Капелло, что бывало с ним редко. Движение было максимально вертикальное, типично наше, которое создали двое – Томмази и Кафу. Для Дамиано тот сезон стал лучшим в карьере. Он был на максимуме физических кондиций, и с точки зрения техники у него получалось практически все. Я был поражен этим настолько, что прозвал его Роналдо, потому что он привел меня в восторг (а Роналдо времен выступления за «Интер» был тем нападающим, с которым я хотел бы играть больше всего) и потому, что не верил своим глазам: Дамиано играл за двоих. В том году его даже номинировали на «Золотой мяч». Нас из «Ромы» выбрали двоих – я, набрав 57 очков, стал пятым, а он в списке был ниже, но все же был. И к тому же он чудесный парень, добрая душа с огромной силой духа, которую ему придает вера. В том сезоне он удостаивался только аплодисментов, но так было не всегда: случалось, что зрители на «Олимпико» избирали Томмази мишенью, и все же он появлялся на поле с улыбкой на губах:

– Свист я беру на себя, а ваше дело – выиграть матч…

Другая выдающаяся фигура в рассказе о голе в ворота «Удинезе» – Кафу, который в то время был безоговорочно лучшим правым защитником в мире. Но какой же, однако, у него был голос! Он до сих пор звучит у меня в ушах, назойливый и стрекочущий:

– Дай пас, дай пас, я тут! – доносилось до меня даже из трехметрового офсайда.

В конце концов я всегда отдавал ему мяч, чтобы заткнуть этот фонтан, иначе играть было невозможно. Но если он творил, то как творил! Кросс в матче с «Удинезе» был идеальным. Я недавно встретил Кафу во время благотворительного матча в Грузии, который организовал Каладзе. Он все еще носится (почти) как видавшая виды электричка и вызывает во мне нежность, даже, пожалуй, небольшую зависть.

До рождественской паузы оставались два матча, и они, как мы поняли, едва увидев календарь, должны были стать определяющими в сезоне. Первая часть чемпионата была несложной, и мы провели ее без серьезных ошибок: двадцать пять очков из тридцати – это плюс-минус то, на что мы рассчитывали, и мы чувствовали себя комфортно, поскольку «Юве» отставал на шесть очков, как и «Аталанта», а парочка «Лацио» – «Милан» – аж на семь. Серьезный гандикап, ведь сыграно было только десять туров. Два последних матча – это дерби и домашняя игра с «Юве», и мы подошли к ним с лидерским спокойствием. Капелло очень настаивал на этом аспекте: это они должны рисковать, чтобы догонять нас, а не мы.

Дерби получилось равным, прошло на высоком уровне, и это было не случайно, ведь друг другу противостояли действующие и будущие чемпионы Италии. Матч решился эпизодом, который вошел в историю римского футбола, – автоголом Паоло Негро. На самом деле его вина в нем была минимальной. Привычный кросс Кафу – мамма миа, в какой же он был великолепной форме! – и на этот раз подключился Кристиано Дзанетти, который пробил головой в дальний угол. Перуцци взлетел в прыжке и достал мяч, но Неста, пытаясь его выбить, попал в Негро, от которого мяч и срикошетил в сетку. Оставалось двадцать минут, «Лацио» устроил навал, и за несколько мгновений до финального свистка Недвед шикарно влепил в перекладину. После отскока мяч опустился на землю, но гола не было. Нам хорошо, им плохо, а хуже всех Негро, и не могу сказать, что мне его жаль, потому что речь идет о принципиальных соперниках, которые, помимо того что бьют по ногам, еще и оскорбляют и провоцируют – полагаю, чтобы выглядеть как надо в глазах своих тифози. Футболка «Ромы» с его «двойкой» и фамилией, которая появилась спустя несколько дней после игры и которой размахивали некоторое время наши фанаты, было насмешкой над тем, кто этого заслужил.

В то воскресенье «Юве» легко выиграл в Лечче и вместе с «Аталантой» продолжал нас преследовать, но был далеко, в шести очках, в то время как «Милан» сбился с шага, сыграв вничью с «Вероной»; не смог подтянуться и «Интер». Все было готово к предрождественской встрече в верхах, и Капелло планировал ее, беспокоясь об удержании позиций. Выражалось это в том, что он повторял нам вторую неделю: рисковать придется им, а не нам. Но «Юве» делать этого не пожелал, и матч закончился нулевой ничьей. Они записали на свой счет удар в штангу, у меня была отличная возможность в контратаке, но Ван дер Сар взял небольшой реванш за тот пенальти «паненкой», что я забил ему на чемпионате Европы за несколько месяцев до этого.

С шестью очками преимущества рождественские каникулы были очень приятными. Самым захватывающим чувством было ощущение дыхания города, которое, конечно, было возбужденным, но (по крайней мере, в некоторой его части) все еще недоверчивым. В воздухе витал легкий запах опасения несбыточных надежд, потому что если и в этот раз (команда очень сильна, тренер-победитель, лидер в великолепной форме) все не пришло бы к счастливому концу, переносить насмешки было бы невероятно трудно. Рим – город не для скромных, и, если у тебя в кармане лежит десять евро, ты идешь гулять с таким видом, как будто у тебя целая сотня; однако в футболе, по крайней мере в то Рождество, девизом было слово «спокойствие». После обещаний тысячи побед наконец-то наступило время, когда победы действительно стали приходить, и вероятность того, что мы упустим титул, а также мысли о последствиях этого, пугали больше, чем обычно. Короче говоря, город внезапно почувствовал, что ему есть что терять. Мы возобновили тренировки еще до Нового года, заряженные и бодрые, поскольку в первом январском туре предстоял выезд в Бергамо, а удивляющая всех «Аталанта» располагалась на третьем месте в таблице. Это была игра, которую Капелло готовил очень тщательно с точки зрения тактики, и соперники не нанесли ни одного удара в створ, а мы уже на сороковой секунде вышли вперед – дорожку к их воротам протоптал Дельвеккио, а следующим по ней незадолго до перерыва прошел Томмази.

РИМ – ГОРОД НЕ ДЛЯ СКРОМНЫХ, И, ЕСЛИ У ТЕБЯ В КАРМАНЕ ЛЕЖИТ ДЕСЯТЬ ЕВРО, ТЫ ИДЕШЬ ГУЛЯТЬ С ТАКИМ ВИДОМ, КАК БУДТО У ТЕБЯ ЦЕЛАЯ СОТНЯ.

Несмотря на то что это была несложная игра – наше превосходство было очевидным, – поле было скользким, и подкаты, как всегда, заводили зрителей: те, что выполняют твои игроки, сделаны по правилам, а те, что делают игроки соперника, – кошмарные фолы, которые заслуживают карточек. Так происходит везде, фанат имеет право на косоглазие. Однако в Бергамо свист в мой адрес всегда был более громким; полагаю, из-за предрассудков в отношении римлян. Это случалось и в других городах, и спустя несколько лет я уже знал, где свист будет громче всего. На «Марио Ригамонти» в Брешии – стадионе, где меня всегда на дух не выносили, один раз в Асколи (не знаю, что бы со мной случилось, если бы до меня могли дотянуться руками), да и в том же Неаполе мне желали куда больше неприятностей, чем, скажем, на «Сан-Сиро».

Это пока я играл. На следующий год после завершения карьеры изменилось все, и началось именно в Бергамо – это был первый тур и мой первый выезд в качестве руководителя. Признаюсь, выходил на VIP-трибуну с некоторой опаской, потому что в этой роли ты более доступен, ближе к болельщикам, и, вспоминая прошлое, я не знал, чего ожидать. Но этот опыт оказался великолепным. Сначала ко мне подошла женщина.

– Можно сделать селфи?

– Конечно.

Следом подошел ее муж.

– А теперь со мной.

Я вновь позирую. Два снимка, для уверенности, что снимок получился, и вот уже на очереди компания парнишек, а я краем уха слышу, как по трибуне шелестят приятные реплики.

– Как же Тотти был хорош!

– Жаль, что он закончил играть…

Было что-то нереальное в этой очереди болельщиков «Аталанты», которые просили селфи или автограф, хотя арбитр уже дал стартовый свисток. Мне хотелось напомнить им: «Я – тот, кому вы свистели, когда я вам забивал…» Но замечательно было то, что эта церемония выказывания уважения и симпатии повторялась впоследствии на всех стадионах, даже на стадионе «Ювентуса», где я прошел через много сражений, в том числе и словесных. Такое всеобщее согласие было очень приятным сюрпризом в моем «после». Это означает, что я оставил свой след не то чтобы в сердце – не хотел бы плодить банальности, – но точно в памяти тех, кто любит футбол.

Но вернемся в тот сезон, в котором я начал закладывать основы для такой оценки моей карьеры, – в сезон завоевания скудетто. Победа в Бергамо стала счастливым лотерейным билетом, потому что «Юве» во Флоренции упустил возможность подтянуться к нам. После тринадцатого тура у нас было уже восемь очков преимущества над ними и десять – над «Аталантой». Сезон превращался в легкую прогулку. Слишком легкую? Слишком. Опыт учит, что в столь безоблачной психологической ситуации тебе нужен сильный соперник, тот, который заставит тебя постоянно быть в максимальном напряжении сил. Но восемь очков преимущества совпали с приездом на «Олимпико» «Бари», который шел в таблице последним. Итог оказался почти убийственным, потому что мы самым глупым образом недооценили гостей и даже могли потерпеть поражение. Они играли хорошо, их вел Кассано, у которого был действительно блестящий талант. Нам не хватало Кафу и Батистуты, но главное – нам не хватало того чувства общей цели, которое двигало нами ранее. Мы нервничали и рисковали, слишком бурно реагируя на малейший контакт. В общем, это была плохая «Рома», подходящая цель для удара Маццарелли с межконтинентальной дистанции – удара, который Лупателли, возможно, недооценил. Оставалось двадцать минут, мы еще больше насели на штрафную Жиле и, к счастью, заработали одиннадцатиметровый. Немного дурацкий, потому что когда Маркич меня завалил, я не собирался бить по воротам. Я реализовал пенальти, и мы с трудом заработали ничью. «Юве» тем временем выиграл свой матч и приблизился на шестиочковое расстояние.

Нас ждал новый краш-тест на «Сан-Сиро», на котором мы до этого еще не выигрывали[9]. Для «Милана» сезон был особенным: Дзаккерони готовился к отставке, команда трещала по швам, но у нее были несравненные мастера. В этом матче зажигал, например, Шевченко, автор двух голов, а первый мяч, который забил Леонардо, своей дугообразной траекторией полета и вовсе напоминал архитектурный шедевр. Мы снова проиграли – 2:3. Оба наших мяча забил я: первый – сильным ударом с правой с двадцати пяти метров, после которого мяч срикошетил в ворота от Мальдини, второй – с пенальти, назначенного за снос Батистуты. Однако мечтать о ничьей было уже слишком поздно. Мы уступили, но провели хороший матч, настолько, что после игры, в разъяренной раздевалке Капелло попросил тишины.

– Синьоры, я сейчас иду на пресс-конференцию и буду там вас критиковать. Буду говорить, что вы наивные, что первое место в таблице вас придавило, что судьба чемпионства оказалась под большим, чем когда-либо, вопросом. Я буду утверждать это не потому, что так считаю, наоборот, а потому, что хочу внушить нашим соперникам уверенность в нашем кризисе и что, как и каждый год, приходит время, когда притязания «Ромы» тают на солнце. Но вы все это не должны слушать, эти заявления – для прессы, потому что я думаю совершенно другое: вы показали невероятную эффективность здесь, на «Сан-Сиро», и сегодня я больше, чем когда-либо, уверен, что в конце сезона мы отпразднуем завоевание скудетто. Из поражений мы выходим только сильнее. Еще сильнее!

Восклицательный знак здесь был хорош, потому что спич у него получился как у государственного деятеля. Действительно, горечь от потери трех очков развеялась быстро, осталось только раздражение и желание поскорее вернуться на поле, чтобы повернуть на нужный курс. Но тут мы сделали ошибку. Одну из немногих в том благословенном сезоне. Был воскресный вечер, вылет в Рим был назначен на следующее утро, так что стоило немного развеяться. Мы что-то пили, немного танцевали, опоздали к отбою. Ничего страшного, если бы не поражение. И многим тифози, как я уже объяснял, это не могло понравиться. Некоторые газеты напечатали фотографии нашей вечеринки на дискотеке. Я был холост, поэтому объяснять мне было некому и нечего, но другим ребятам пришлось попотеть, уверяя своих жен, что они ни в чем не виноваты. Народ же был в бешенстве. Не скажу, что в «рыбном бешенстве» – все-таки мы оставались первыми в таблице, несмотря на то что за два тура отставание «Юве» сократилось с восьми до трех очков, – но почти.

Мы поняли, что это было штормовое предупреждение и каждая следующая игра становилась главной в чемпионате. На «Олимпико» приехал «Наполи» – это был один из самых непритязательных вариантов «Наполи», которые я видел в своей карьере: в том сезоне они вылетели из Серии А. Однако с учетом ситуации никакого риска недооценки с нашей стороны не было. Капелло воспользовался возможностью сделать два изменения в составе, и они были окончательными. Антоньоли сменил в воротах Лупателли, а Зебина – Алдаира в обороне. Но прежде, чем рассказать о матче, который мы легко выиграли 3:0, стоит остановиться на тех, о ком я только что упомянул.

Не могу утверждать, что самым сильным звеном в чемпионском составе оказались вратари, но они были вовсе не так плохи, как об этом говорят предания. Антоньоли – серьезный и молчаливый парень, Лупателли – безумно приятный и эмоциональный, достаточно сказать, что он единственный голкипер, который приходит мне на память, носивший десятый номер, это было во времена его выступления в «Кьево». Оба они были приблизительно одного уровня, ну, может, Антоньоли был чуть лучше, и спустя некоторое время, проведенное им на скамейке, Капелло вернул его в ворота, потому что Лупателли многовато пропускал со штрафных. Другая перестановка касалась Алдаира, который в тридцать пять лет оставался недостижимым мастером оборонительных действий, но он уже не мог каждое воскресенье показывать свой максимум. Вместо Плуто, как тифози прозвали его много лет назад, стал играть Зебина – один из самых странных и необычных персонажей, которых я видел в Тригории. Жонатан, будучи защитником быстрым и умным, лишал работы топ-игроков, которые были лучше его, а благодаря своим физическим качествам в кратчайшие сроки превосходил и конкурентов – Алдаира, например. Но и вне поля о необычности Жонатана есть что рассказать, поскольку он не соответствовал клише футболиста – невежды, только и умеющего лупить ногами по мячу. Достаточно упомянуть, что после окончания карьеры он основал галерею искусств. Зебина всегда был одет стильно и элегантно, носил шляпу «Борсалино» и… ну ладно, скажу: он был невероятный дамский угодник. В матче против «Наполи» он получил травму и несколько туров не появлялся, но, как только выздоровел, место в составе уже не отдавал.

Матч выдался несложным, мы почти не встретили сопротивления и вскоре почувствовали, что небо над нами вновь проясняется. Отличной новостью стало то, что после перерыва мы снова увидели на поле Эмерсона, наше замечательное приобретение. Летом он порвал крестообразные связки, и в составе его заменил Кристиано Дзанетти. Был близок к возвращению и другой пациент, мой большой друг Эузебио Ди Франческо, и таким образом сошли на нет опасения Капелло за центр поля, которые он должен был принимать во внимание в осенней части чемпионата.

Последний матч первого круга был потенциальной мышеловкой, потому что вопреки невзрачному месту в таблице «Парма» состояла из сильных игроков. Их трудности заключались в тренерах: после отставки Малезани был призван Арриго Сакки, и скамейка эта была ему хорошо знакома, но, несмотря на то что он начал давать результат, именно на этой неделе он подал в отставку, объясняя это решение сильным стрессом. Больше он не тренировал никогда. На его место назначили Ренцо Уливьери, который в итоге остался в «Парме» до конца сезона, приведя ее к тому месту, которое она заслуживала, то есть к четвертому. В команде играло много моих партнеров по сборной, и на одну лишь таблицу ориентироваться было опасно. Полчаса игры – и арбитр Фарина дал бесспорный пенальти за фол Бенарриво на Томмази. Поскольку я очень хорошо знал паренька, стоящего в воротах хозяев, я посоветовал себе направить мяч как можно ближе к штанге, иначе этот чертяка мог парировать удар. Звали паренька Джиджи Буффон. Чуть позже из этой книги вы узнаете, где берет начало наша дружба; пока же открою вам только то, что мы тогда были почти детьми. Мы улыбались друг другу, когда я брал разбег и он, чтобы сбить меня с толка, вытянул руки, показывая мне свою отличительную особенность – необъятный «размах крыльев». Я должен был попасть в угол. Ближе. Еще ближе. Еще два сантиметра. Слишком много. Джиджи угадал направление, его вытянутая правая рука приближалась к штанге, но я пробил именно в нее, низом, и мяч отлетел в поле. Он вскочил, как пружина, тряс сжатыми кулаками. Я застыл, уперев руки в бедра, но после долгой паузы встряхнулся и вновь зажегся от ободряющих криков партнеров. Что ж, бывает, посмотрим, что будет дальше.

ЗЕБИНА ВСЕГДА БЫЛ ОДЕТ СТИЛЬНО И ЭЛЕГАНТНО, НОСИЛ ШЛЯПУ «БОРСАЛИНО» И… НУ ЛАДНО, СКАЖУ: ОН БЫЛ НЕВЕРОЯТНЫЙ ДАМСКИЙ УГОДНИК.

Я присутствовал при многих замечательных достижениях Джиджи – к счастью, не в роли соперника. В тот день он поймал кураж, потому что отбитые им мячи (прежде всего, от меня и от Дельвеккио) придавали ему ореол сверхъестественности. С голкипером в такой форме, с Тюрамом и Каннаваро, которые его защищали, было совершенно логично, что при полном нашем господстве на поле контратака Марко Ди Вайо закончилась голом, выводящим «Парму» вперед и ставящим перед нами неразрешимую головоломку. Как можно забить Буффону? Но это был один из тех дней, когда Габриэль Батистута «делал разницу», доказывая, что он топ-игрок, и оправдывая усилия, которые предпринял президент Сенси для того, чтобы привести его в «Рому». Он забил два практически одинаковых мяча: длинный заброс из глубины, он прекрасно его читает, не забегая в офсайд, и получает мяч в той точке, где защитников нет, за их спинами. Там, куда Буффон выйти не может, там, откуда мяч после точного удара с лета прокладывает себе путь в угол ворот. Два фантастических гола Бати в последние пятнадцать минут превратили в победу уже, казалось бы, четко очерченное поражение. На пути к скудетто Парма была важнейшим пунктом, и после матча мы радовались как дети. Монтелла стискивал в объятиях Габриэля, позабыв про трения между ними, у Капелло был вид как у человека, получившего премию после долгой задержки. К тому же за день до этого «Юве» уступил в Бергамо, и мы стали «зимними чемпионами» с шестью очками в запасе над «черно-белыми» и над «Лацио».

Я никогда не был «зимним чемпионом». Более того: я никогда к этому даже не приближался и всегда мечтал о таком промежуточном финише еще и в свете статистики, которая гласит, что в трех случаях из четырех победитель первого круга становится и чемпионом окончательным. Первое место в таблице помогало мне также успокоить злость от того, что я получил растяжение, которое вывело меня из состава на два следующих матча. Голом Эмерсона в Болонье, его объятиями с Силио, физиотерапевтом, который курировал его восстановление, и победой над «Лечче» я наслаждался, сидя на диване. Как всегда, соперник, с виду вроде бы простой, выдал почти драматичный матч. Все решил Самуэль ударом головой после навеса – это был единственный способ разогнать страхи. А их всегда в избытке, когда «Лечче» приезжает на «Олимпико».

Вальтер Самуэль – один из главных секретов скудетто. Он приехал из «Бока Хуниорс» и подтвердил репутацию того, кто играл на «Бомбонере». Вальтер – быстрый и мощный защитник, со временем он улучшил точность удара ногами, но главное его достоинство – работа головой. Я имею в виду характеристики ее содержимого. Он перестал вертеть ей из стороны в сторону. Добавлю, что Вальтер – крутой плохиш. Скромный, спокойный и не слишком болтливый парень, на поле он менялся и становился (вдобавок ко всему) моим телохранителем: когда кто-то меня сбивал, он был тут как тут, готовый ввязаться в потасовку, если она разгорится, или просто чтобы взглядом дать автору фола недвусмысленный посыл «Больше так не делать». Случалось, что Вальтер за меня мстил, выполняя «аргентинский» подкат в ноги того, кто меня травмировал. Это школа «Боки»: защищать «десятку» своего клуба, футболиста, который выигрывает матчи.

Я вернулся на поле в морозное воскресенье. В Удине в конце февраля был настоящий холодильник, и я не могу описать свой восторг от идеи «Виченцы», чей стадион был дисквалифицирован, провести матч во Фриули… Это был тяжелый и неинтересный матч, Батистута получил травму после получаса игры. К 80-й минуте счет еще не был открыт, но затем Монтелла наконец-то замечательным ударом издалека позволил нам расправить плечи. Спустя несколько минут Эмерсон сделал счет более убедительным, однако эта победа дорого нам обошлась, потому что сразу было понятно, что повреждение коленного сустава лишит нас Батистуты на некоторое время. На месяц, плюс-минус. А «Юве» двигался тем же темпом, что и мы, наш отрыв был все тем же – шесть очков.

Следующий тур, двадцать первый, обернулся волшебной победой, которая подтвердила тезис: если хочешь выиграть скудетто, создай глубину скамейки. На «Олимпико» приехал «Интер», который победил нас в первом круге, и, помимо Батистуты, нам не хватало Кафу, Эмерсона и Дзанетти, аж двух игроков одной позиции! Вместо Бати вышел, конечно, Монтелла, мы играли в четыре защитника, потому что равнозначной замены Кафу не было и Асунсан взял на себя функции диспетчера. Помните, что я говорил о его стандартах? Первый из них был коварным: мяч медленно пересек всю штрафную без рикошетов и оказался в дальнем углу ворот, что вызвало у застывшего на линии Фрея взрыв ярости. Этот гол был, конечно, везением, и очень ценным, ведь двумя минутами ранее Бобо Вьери, который находился в замечательной форме, пробил Антоньоли ударом в одно касание. Штрафные Асунсана на этом не закончились, через полчаса после первого он забил и второй – мяч описал в воздухе дугу, словно какая-то сумасшедшая ракета, Фрей проводил взглядом его попадание в перекладину, а на отскоке самым проворным оказался Монтелла, добивший мяч в сетку головой, – 2:1. Жаль, что классный забег Вьери (если Бобо в тот день получал мяч, то отобрать его было невозможно) завершился голом – 2:2 в самой концовке первого тайма, в раздевалку он отправил нас не в лучшем настроении. После перерыва сценарий не изменился, мы атаковали, но осторожно (сейчас это называется «игра от обороны»), потому что стоило «Интеру» дать лишь метр пространства, как соперник становился крайне опасным. Долгое время игра не могла склониться ни в ту, ни в другую сторону, и если мы и выиграли на 86-й минуте, то только благодаря голевому чутью Монтеллы, потому что одни лишь физические кондиции не позволили бы ему выпрыгнуть выше, чем он был способен, из гущи более рослых игроков. И все же он это сделал, как будто рассчитав нужную секунду на компьютере, и выиграл недостающие сантиметры. «Аэроплан» взлетел и больше не приземлялся, его поднимало вверх восходящими потоками нашей радости.

Колдовство штрафных Асунсана сработало и в следующем туре, в матче против «Брешии», и на этот раз мяч не вилял: удар был сильный, внутренней стороной стопы, и влетел он в «девятку» так, как и должен был. Монтелла и в этом матче решил исход игры дублем после того, как Ильяна сравнял счет. Я был рад тому, что в «Брешию» вернулся мой старый друг Петруцци, но, увы, он получил две желтые карточки и покинул поле. Еще неделей позже, перед последней паузой в чемпионате, в Реджо-ди-Калабрии прервалась наша победная серия. Мы не смогли переиграть «Реджину» (0:0), и в моих жилах застыла кровь, когда в конце матча Моцарту представилась возможность забить, но он метров с одиннадцати запустил мяч в небеса. Команда немного устала, потому что травмы вынудили постоянно играть тех, кто уберегся от них, и не случайно никто не проронил ни слезинки после вылета из Кубка УЕФА в 1/8 финала от «Ливерпуля». Но в воскресенье на помощь нам пришел «Лацио», который в очной встрече двух наших преследователей победил «Ювентус», что позволило нам увеличить отрыв от туринцев до семи очков; «Лацио» же отставал на девять. А для подъема морального духа нет ничего лучше, чем удача, пусть и небольшая, в потенциально неблагоприятной ситуации.

Чемпионат возобновился после паузы на игры сборных, мы принимали «Верону» на «Олимпико» и, как это уже не раз случалось, пропустили первыми. Забил Каморанези после ошибки Антоньоли на выходе. К счастью, несмотря на счет, нам удалось продолжить играть с той же легкостью, и это было нашим бесценным достоинством. К перерыву матча против «Вероны» мы уступали, в начале второго тайма непостижимым образом не реализовали полдюжины возможностей забить. То, что веронцы сдулись, стало очевидным к 55-й минуте: я подал слева, и Монтелла в борьбе с Аполлони затолкал мяч в ворота. Затем Кафу сделал два голевых паса с правой, к радости Батистуты, который вернулся в строй, и все того же Монтеллы. «Олимпико» явно верил в нас, потому что самый громкий рев он издал не тогда, когда мы забивали, а когда диктор объявил, что в Турине на последних минутах матча «Ювентус» – «Брешия» Баджо сравнял счет. К тому же «Лацио» проиграл «Милану», и за десять туров до конца мы вновь получили максимальное преимущество: девять очков от идущего вторым «Ювентуса» (а от «Лацио» – двенадцать).

Первой жертвой столь благоприятного положения в таблице стала боязнь сглазить. В эту неделю в раздевалке все открыто говорили о том, что скудетто уже близко, и едва Капелло отворачивался, прикидывали на бумаге, сколько очков сможем набрать мы, «Юве» и «Лацио». Общий вердикт «рабочей группы» заключался в том, что математически титул может быть нашим в тридцать втором туре, за два матча до конца чемпионата, в домашней игре с «Миланом»: мы сможем после этого оставить преследователей в семи очках позади себя, что позволит нам начать праздник. Сейчас у нас было девять очков гандикапа, но нас еще ждало дерби, а также выезд в Турин. Теперь мы уже сидели как на иголках: если бы можно было играть два тура в неделю, мы бы сами попросили об этом.

Можно ли назвать нелогичным третье поражение в чемпионате, случившееся после всех этих подсчетов? Я хотел бы ответить, что это была случайность, потому что во Флоренции мы вышли на поле не расслабленными, не высокомерными, и самоотдача была на должном уровне, а проиграли мы по простой причине: на нашем пути оказался Энрико Кьеза в потрясающей форме. Штрафной он положил так, что Антоньоли на этот раз винить было не в чем, мяч был абсолютно неберущийся, а затем, после того как Эмерсон сравнял счет и Кандела забил в свои ворота, Энрико казнил нас блестящим ударом в касание с лета. На скамейке «Фиорентины» сидел наш старый соперник, Роберто Манчини, это был его первый сезон в роли тренера. И он добился первой победы после трех ничьих – выбрал подходящего соперника для того, чтобы заставить заговорить о себе. Само собой, «Юве» и «Лацио» свои матчи выиграли, сократив дистанцию до шести и девяти очков соответственно.

Ни о каком подсчете на бумаге теперь не могло быть и речи, в Тригорию вернулось напряжение. И оно взорвалось в следующую субботу, в канун Пасхи, в ходе очень драматичного матча. В Рим приехала «Перуджа» Серсе Козми, одного из героев этого чудесного сезона. Она уже успела притормозить нас в первом круге нулевой ничьей благодаря своей командной отдаче и блестящим действиям голкипера Маццантини. Но те его домашние подвиги были ерундой по сравнению с тем, что он творил на «Олимпико». Моя жизнь в желто-красной футболке была полна «обычными» вратарями, которые против нас проводили хорошие матчи, но бывало и так, что голкиперы (это я и о Сторари в безумном матче «Рома» – «Сампдория», что случился несколькими годами позже) просто выбивали нас из колеи. В тот день и Маццантини пытался сделать это, и ему не хватило совсем чуть-чуть. Если бы не гол Монтеллы на 90-й минуте (забитый не совсем по правилам, потому что Винченцо подыграл себе рукой), мы бы проиграли. В кипящей обстановке, внезапно ставшей негативной, это стало бы для нас концом.

Много чего произошло в тот день. В конце первого тайма Байокко открыл счет, с тридцати метров положив мяч в дальнюю «девятку» – да, в этот раз мы тоже начали с пропущенного мяча. В начале второго тайма я с правой пробил из-за пределов штрафной, целясь в угол, и после рикошета от Матерацци мяч стал недосягаемым для голкипера. Наша атака стреляла безостановочно, Маццантини летал по всем углам ворот, чтобы сдержать нас, и второй гол «Ромы» был лишь вопросом времени, и мы понимали, что с минуты на минуту добьем соперника. Однако меньше чем за четверть часа до конца матча Антоньоли неловко сыграл на выходе, потерял мяч, и Саудати закатил его в ворота. Мы снова уступали в счете, наш голкипер был в растерянности, а с Южной трибуны доносились оскорбления и свист. Кошмар.

Перед тем как возобновить игру, чтобы начать осаду форта «Перуджа», мне пришлось исполнить обязанности капитана. Я подошел к Южной трибуне и изо всех сил начал орать, что Франческо Антоньоли – голкипер «Ромы», что «Рома» все еще на первом месте в таблице, что они только оказывают лишнее давление на нашего вратаря этими криками, тогда как лучше было бы помочь ему пережить этот несчастный случай. Я разгневан, и это, видимо, было заметно, потому что шум быстро стих и народ вновь начал поддерживать нас. Мы нуждались в этом, чтобы покорить Эверест под названием «Перуджа».

И забили на 90-й минуте. Формально это был автогол Тедеско – полузащитник был последним, кто коснулся мяча в той неистовой толкотне, что произошла на линии ворот, где бились Батистута и Монтелла. Винченцо подправил себе мяч рукой, сделал это инстинктивно (на поле все происходит быстро), и на повторе его нарушение выглядело очевидным. Нам повезло. В том числе и с точки зрения математики: мы праздновали гол слишком долго, я заработал желтую карточку, которая стоила мне дисквалификации на следующую игру, и лучше было пропустить игру в Удине, чем один из двух следующих матчей – с «Лацио» и «Юве». Туринцы, выиграв у «Интера» 3:1, сократили дистанцию до четырех очков. Дело еще не было сделано, и, возможно, оно обстояло хуже, чем раньше.

По счастью, в Удине команда взяла себя в руки. Я не мог выйти на поле, но поехал на матч вместе со всеми. Это были такие дни, когда капитан не мог быть вне команды. И на трибуне мне пришлось натерпеться всякого, поскольку на неделе я и форвард «Удинезе» Роберто Соса вступили в заочный спор, и, разумеется, местные болельщики встретили меня без особого удовольствия. Ну, ничего страшного. Монтелла, Томмази и мой сменщик, Наката, сделали все необходимое, а чуть позже «Ювентус» в гостевой встрече против «Пармы» не смог пробить стену по имени Буффон. Накануне двух ответственных матчей мы снова в девяти очках от конкурента.

КРАСИВЫЙ И НЕПРОСТОЙ В ИСПОЛНЕНИИ МЯЧ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ЗАБИТЬ ТОЛЬКО ТОТ, КТО ОБЛАДАЕТ НАТРЕНИРОВАННЫМ И ГИБКИМ ТЕЛОМ, – ДРУГОЙ НА МЕСТЕ МАРКО НАВЕРНЯКА ПОЛУЧИЛ БЫ РАСТЯЖЕНИЕ.

Дерби второго круга было очень тяжелым, не облегчил его и тот факт, что за несколько часов до него «Лечче» сотворил невероятную ничью в Турине, не позволив «Ювентусу» приблизиться к нам на расстояние прыжка. «Лацио» пытался сохранить надежду на скудетто, но заодно пытался «помочь» «Ювентусу» сделать так, чтобы «Рома» не стала чемпионом, – для тифози «бело-голубых» это было принципиально. Игра изобиловала нарушениями, ноги никто не убирал, и даже я не сдержался и после подката под Недведа получил желтую карточку. Справедливую, и я не в претензии: этот матч был из тех, в которых ты должен показывать себя не только как игрок. Первый тайм закончился нулевой ничьей, это был долгий взгляд в глаза друг другу (и многочисленные удары ногами), чтобы понять, кто первый отступит. Второй тайм начался с того, что чаша весов склонилась в нашу пользу. В течение шести минут сначала Батистута переправил мяч в ворота аккуратным движением, внутренней стороной стопы после кросса Дельвеккио, а затем все тот же Марко, ворвавшись в штрафную с края, в касание замкнул заброс Дзанетти. Красивый и непростой в исполнении мяч, который может забить только тот, кто обладает натренированным и гибким телом, – другой на месте Марко наверняка получил бы растяжение.

Многие поначалу хотели видеть Дельвеккио как разгоняющего атаки тандема Монтелла – Батистута, Капелло же выбрал и поддерживал Марко потому, что он отлично исполнял двойную роль – покрывал большое расстояние от штрафной до штрафной, но и успевал в атаку, чтобы забивать свои мячи. Он был первым, кто стал праздновать гол, прикладывая руки к ушам, потому что чувствовал себя немного недооцененным, и не было сомнений в том, что он извлечет максимум из своих возможностей. Это, как мне думается, было убедительным свидетельством наличия у него ума и внутреннего стержня.

Имея преимущество в два гола, нужно было лишь контролировать мяч, потягивая время, и, возможно, пытаться забить еще один, чтобы нокаутировать соперника. В течение десяти минут «Лацио» повис на канатах, нужно было завершать начатое, но высокие скорости на стартовом отрезке матча забрали у нас много сил. Когда Дзофф заменами вдохнул в свою команду новую жизнь, мы начали закрываться, и поле как будто бы внезапно накренилось в нашу сторону. Первую пробоину мы получили на 78-й минуте после удара Недведа с линии штрафной – такие у него нередко получались, он хорошо бил даже при потере равновесия. Наша оборона уплотнилась еще больше. В начале компенсированного времени – пять минут, которые казались бесконечными, – Капелло влил в нас свежую кровь, выпустив Гигу и Маньоне. И все же случился последний угловой. После навеса Михайловича Томмази выбил мяч куда подальше, но никто не предполагал, что Касторман, молодой аргентинец, вышедший на замену, бабахнет с правой с двадцати метров и мяч низом влетит прямо в угол ворот. Фантастический гол, но это я признаю сейчас, а в те мгновения во мне была только безудержная ярость, и, возвращаясь в раздевалку, я пинал ногами все, что попадалось на пути. Это был гнев, который в этот вечер никакая таблица остудить не могла. Мы преодолели первое из двух препятствий без серьезных потерь, но дерби – это дерби, и по тому, как оно развивалось, оставалось ощущение, что «Лацио» его выиграл.

В последующие дни шум немного утих, поскольку нужно было сосредоточиться на «Ювентусе». А еще потому, что судебные инстанции наконец-то приняли решение, что на игроков из ЕС лимит распространяться не должен. Этот казус напрямую влиял на предстоящий матч, отчего полемика со стороны «черно-белых» не утихала, но мы в Тригории в эти дни были счастливы как никто, поскольку лимит приносил лишь разочарование тем ребятам, которые были в форме, но не могли играть. И такую дамбу их недовольства могло прорвать в любую минуту.

Мы двигались в таблице не на максимальных скоростях, но и «Юве» чувствовал себя не лучшим образом: в предыдущих двух турах он набрал два очка, и после второй ничьей жаждал крови. Туринцев воодушевляла вероятность того, что в случае выигрыша очного матча они приблизились бы к нам на расстояние одной победы. И действительно, они сразу же встали на крыло: Дель Пьеро забил на четвертой минуте головой после передачи Зидана, а на шестой сам француз – великолепный в этом начальном штурме – забил прямым ударом отчасти «благодаря» нашей обороне, которая расступилась перед ним. На последней установке перед матчем Капелло требовал начать игру на высоких скоростях, чтобы выдержать предсказуемо боевые первые полчаса. Спустя шесть минут после начала матча мы уступали 0:2, миссия провалена…

Я играл действительно плохо, с трудом находил свободное пространство, в то время как туринцы добрых полчаса носились мимо меня, как ракеты: у меня даже не было возможности зацепить кого-нибудь из них, они просто были быстрее в три раза. Нужно было терпеть, надеясь на расплату за небрежность: Давидс упустил свои голевые моменты, которые могли бы досрочно завершить вечеринку. И с этой минуты мы начали собирать по кусочкам игру, которую воображали себе, но которая отказывалась рождаться; нужно было прикинуть, можно ли тут что-нибудь сделать.

– В прошлое воскресенье в первом тайме была нулевая ничья, – напомнил нам Капелло в перерыве о дерби и действиях «Лацио». – У вас сейчас даже больше времени на все про все.

Не знаю, поверил ли в успех кто-то из ребят. Я себя чувствовал достаточно опустошенно, ожидание большого матча сыграло со мной злую шутку. Мы вернулись на поле, я попробовал сделать два-три действия, ничего не получалось. Через пятнадцать минут после возобновления игры я увидел на бровке двоих наших, уже готовых выйти на замену, и вопреки обыкновению остановился, чтобы посмотреть на табло резервного арбитра. И не зря: там горел номер «десять».

Я удивился. И тут же подступило раздражение. Я играл плохо, это верно, но убирать с поля капитана в такой игре… Я никогда не заботился об имидже или иерархии, не думал, что должен оставаться на поле потому, что именно у меня больше прав на это. Но я всегда был тем, кто способен сотворить гол из ничего, так оставь меня на поле, ведь никогда не знаешь, что потребуется через двадцать минут! Ну да ладно. Я «отбил пять» Хидэтоси Накате, натянул олимпийку, поскольку в Турине было прохладно (вообще-то был май, но по погоде я бы этого не сказал) и сел на скамейку, не жестикулируя, потому что это могло бы породить шумиху в прессе. Хотя в голове и крутилось разное, подливать масла в огонь в те дни не следовало.

Из множества эффективных замен эта была самой потрясающей, которую я помню. На 79-й минуте Хидэ забил шикарным дальним ударом; «Рома» уже взяла игру под контроль, но был необходим гол, чтобы вернуться в нее, и наконец-то он пришел. Я тоже вскочил со скамейки, начал подбадривать ребят, даже попытался что-то простенькое подсказать только для того, чтобы чувствовать себя в игре. Стадион замер от напряжения, казалось, что мы не так далеки от результата, как не был далек и «Лацио» в дерби. Следующий знак судьба подала нам в компенсированное время: было добавлено пять минут, как и в прошлое воскресенье, но мы не стали ждать последнюю из них, чтобы подвести итог. Ван дер Сару удалось отбить еще один отличный дальний удар Накаты, но на отскоке Монтелла добрался до мяча быстрее, чем Монтеро и Батистута. Винченцо забил ногой в прыжке, и торжествующий рев нашего народа был незабываемым, потому что мы вчистую проигрывали этот матч, и вдруг все перевернулось с ног на голову. Я побежал к уже окруженному ребятами Накате, чтобы обнять и расцеловать его, на его лице была привычная улыбка – такая, немного защищающаяся.

– Ты – герой, Хидэ! – все орал и орал я ему в ухо. Наконец, он повернулся, крикнул мне: «Спасибо!» – и затем отстранился, чувствуя себя, как мне показалось, немного неуютно от такого тесного контакта и столь бурного выражения эмоций, такого экстаза команды, которая только что забила «скудетто-гол». Он был первым, кто ушел в раздевалку. Настоящий инопланетянин – вежливый, но холодный, немногословный, – он всегда был рядом с нами, но никогда не выходил из своего непонятного мира. Среди немногих фраз, которыми мы с ним обменивались, одна запомнилась мне больше остальных, потому что это была целая речь:

– Играть я буду недолго, потому что хочу заниматься чем-то еще.

В итоге именно так и вышло.

В обоих матчах с конкурентами мы избежали поражений, начался обратный отсчет на фоне кое-чего нового: «Лацио» обошел в таблице туринцев, и теперь «бело-голубые» стали нашим главным преследователем, находясь в пяти очках от «Ромы» («Юве» – в шести). Осталось пять туров, первый из них мы провели дома против «Аталанты». Это была игра, которую нам следовало провести спокойно, но на самом деле до удара Монтеллы в касание – Винченцо в то время был для соперников просто карой божьей – нам пришлось возиться целый час, а Антоньоли даже пришлось самым удивительным образом спасать ворота после удара Наппи. Маленький реванш в исполнении нашего критикуемого голкипера: представьте себе, что после той игры против «Перуджи», когда я ходил утихомиривать фанатов, ему пришлось нанимать телохранителей, поскольку он чувствовал вокруг себя мрачную, внушающую опасения атмосферу. В этом матче Капелло тоже меня заменил, незадолго до нашего забитого мяча, и выпустил Накату. Сначала мне подумалось, что играл я плохо и в этом матче, так что все было правильно. Однако весь второй круг я стремился скорее помогать команде, чем получать удовольствие от своих действий на поле, чувствуя, что скудетто уже близок. И, поскольку соперники выделяли для моего сдерживания как минимум двоих игроков, я передавал мяч свободным партнерам, не рискуя потерять его при попытке пройти защитников. Но была и вторая мысль: «Как бы эта эстафета не стала привычной». Помимо всего прочего, уходя, я пробурчал в адрес Капелло словечко-другое, и он услышал, но не такие, которые могли бы разжечь пожар, – не стоило завоевывать титул и при этом ссориться.

Тридцать первый тур, наконец-то игра из разряда несложных: мы крупно победили «Бари», 4:1. Разгром начал Кандела, забил и Кафу, и голы обоих защитников – результат в том числе и командной тактики, которая наконец-то стала устойчивой к коррозии. Отметился дублем и Батистута. Капелло снова выпустил Накату, но теперь – вместо Монтеллы. Я сыграл весь матч и наслаждался массовостью фанатского выезда, которой не было никогда раньше. Тифози «Ромы» добирались на чем только можно, и в итоге их собралось около тридцати тысяч. После матча я пошел в центр поля и обернулся вокруг, любуясь панорамой «апулийского «Олимпико». Это было незабываемо.

Тридцатитысячный выезд – это то, что мы рассматривали как возможное преимущество на пути к скудетто, когда два месяца назад прикидывали возможный очковый баланс. Однако сами мы оказались не слишком хороши, и не все зависело только от нас – в том смысле, что в случае победы над «Миланом» дома нам еще было нужно, чтобы «Лацио» и «Юве» не заработали в своих матчах больше одного очка каждый. Как бы то ни было, все это дальше рассуждений не пошло, потому что «Милан» после удара Коко головой вышел вперед на исходе первого тайма, и для того, чтобы сравнять счет, потребовалась смелость Монтеллы, злившегося на тренера, который оставлял его в запасе, хотя в то время Винченцо находился в великолепной форме. Никому бы и в голову не пришло попытаться закинуть мяч за шиворот такому высоченному вратарю, как Себастьяно Росси. Никому, кроме Монтеллы, который заметил, что голкипер вышел вперед, оценил, что в штрафной слишком тесно, и предпочел отправить над вратарем издевательский «парашют». Забив такой мяч, можно было орать во всю глотку, и едва я поймал Винченцо в объятия, чтобы отпраздновать, мне пришлось прикрывать ему рот, потому что можете представить, в чей адрес был этот его крик… Что до «Милана», то он был очень силен, и почему он оказался в этом сезоне так далеко позади – загадка.

Ничья – хороший результат, в том числе и потому, что «Лацио» упустил победу в матче с «Интером» на последних минутах и практически выбыл из борьбы: за два тура до конца чемпионата у нас было пять очков преимущества. Оставался «Юве», который держался на расстоянии четырех очков, но к этому времени мы уже чувствовали себя почти чемпионами. Я покидал поле в объятиях Ди Франческо, крича ему, что в воскресенье выиграем в Неаполе и матч, и скудетто, он поддержал мой энтузиазм:

– Да, да, да-да-да!

Подтянулись и другие ребята, мы собрались у трибуны и кричали, что осталось всего семь дней.

– В Неаполь! В Неаполь! – вторили нам тифози.

Начался последний отсчет.

6

«Победитель – Рим!»

Неаполь. девятое июня, канун матча, вечер, тридцать градусов: обратная сторона медали чемпионата, который начался первого октября, показалась на пороге лета. Я чувствовал себя не у подножия Везувия, а внутри него. Народное сумасшествие на набережной, где расположена наша гостиница, сотня человек в холле – все это было не совсем идеальной обстановкой для того, чтобы подготовиться к игре, в которой на кону стоял скудетто. Стоял, мы это чувствовали. Как всегда и происходит в таких случаях, среди нашего багажа были несколько чемоданов с праздничными футболками, холодильники с шампанским для большого праздника, и непонятно, кто об этом позаботился. Матч был назначен на дневное время, температура поднималась до тридцати пяти. Те, кто не любит кондиционеры, открывали окна, выходящие к морю. На Виа Караччоло шум не стихал до рассвета. Там были не только тифози «Наполи». Час от часа становилось все больше наших фанатов – на машине от столицы ехать всего два часа, – и многие из них чувствовали себя обязанными пройтись под нашими окнами, чтобы дать нам понять: они здесь.

В гостинице, где мы остановились, праздновалась свадьба, и это был небольшой прокол организаторов, потому что по правилам Капелло с первого тура команда на выездах должна быть полностью изолирована от внешнего мира. Тут нет никакого лицемерия: в том футболе, в мои самые первые годы в Серии А, было полно девчонок-авантюристок, которые стремились уединиться с более-менее известным футболистом. Со времен Маццоне тренеры постепенно перешли от пассивного наблюдения к активным действиям, которые заключались в предупреждении подобных ситуаций. И ввиду того, что не было никаких затруднений с тем, чтобы забронировать гостиницу, в которой есть возможность разместить команду отдельно от «обычных» постояльцев, то и вольности были невозможными.

Это пояснение необходимо для того, чтобы разъяснить скандальное недопонимание, которое обсуждалось в Риме годами в том числе и потому, что Капелло на протяжении длительного времени был убежден в своей правоте и не скрывал этого (когда я его встречу в следующий раз, то, поскольку у нас теперь хорошие отношения, надо будет его спросить, верит ли он в это до сих пор). Но вернемся к свадьбе. Тренер очень нервничал из-за этого совпадения, и я его понимаю, потому что в баре отеля были неизбежны контакты между нами и гостями, в том числе и красивыми девушками: начались просьбы об автографах, фотографировании, кто-то обменялся несколькими шутками, но все было невинно. Поверьте мне. Режим Капелло с прошлого сезона предусматривал наличие двоих охранников на этаже, где спала команда, и никто никогда не отваживался рискнуть на какие-нибудь уловки. Кроме того, что касается меня, то я в то время был свободен, и если бы что-то тогда и было, то спустя семнадцать-то лет я бы совершенно спокойно об этом рассказал, срок давности истек. Но правда в том, что ничего не было.

В тот вечер мы поднялись в номера примерно в одно время – мы занимали весь восьмой этаж – и перед сном вышли подышать свежим воздухом на балкон, выходящий на Кастель-делль-Ово. Вид замечательный. Я делил номер с Алессандро Ринальди, замечательным парнем, как и я, римлянином, из Чинечитта. И вот послышался стук в дверь. Я открыл ее и увидел смущенного Темпестилли, который к тому времени стал уже администратором команды. Движениями глаз он пытался мне на что-то намекнуть. Не успел я его спросить, в чем дело, как Капелло его отодвинул и ворвался в номер.

– Где они? – рычал он. – Где девахи???

– Мистер, о чем вы? Никаких девушек нет…

– А вот и есть, я знаю!

Обыск долго продолжаться не мог, потому что номер был размером где-то в двадцать квадратных метров и обставлен скромно. Капелло заглянул в шкаф, в душ, даже под кровать. Разумеется, никого не нашел.

– Мож’, я их за окошк’ выбросил, – попытался пошутить я, но он разозлился еще больше. Он ушел, будучи в уверенности, что его одурачили, и был прав, но сделал это не я, а тот, кто нашептывал ему это (и сейчас, спустя много лет, я был бы не прочь узнать, кто это делал).

На следующий день поездка на автобусе до «Сан-Паоло», которая с полицейским сопровождением обычно занимает где-то четверть часа, растянулась на пятьдесят минут. В это воскресенье все было особенным, включая безнадегу фанатов «Наполи»: фактически если мы выигрывали, то «Наполи» вылетал из Серии А. Мы понимали, что матч не будет легкой прогулкой, но чувствовали, что мы сильнее. В таблице разница между нами составляла 39 очков, и из такого дисбаланса сил мы были способны извлечь пользу.

Конечно, не сразу. Сразу – это не в наших привычках: двенадцатый раз в тридцати трех матчах – по-моему, это рекорд для команды-чемпиона Италии – мы пропускаем первыми. Оборона играла неуверенно с самого начала, и на 37-й минуте Никола Аморузо смог опередить Самуэля и пробросить мяч мимо Антоньоли с линии штрафной. Хорошенькое дело – задача снова усложнилась. К счастью, мы быстро сравняли счет: я подал угловой, закрутил так, чтобы голкипер не дотянулся, и мяч опустился прямо на ногу Батистуте. Тот без труда переправил его в сетку – 1:1 к перерыву. Не так плохо, поэтому в раздевалке напряжение хотя и было, но не слишком сильное. В последних турах Монтелла уже не скрывал своего раздражения: как и в тот раз, после фантастического гола в ворота «Милана», он был убежден, что заслуживает места в составе. И он не был в этом одинок. Насколько я видел и слышал, в других больших клубах вопрос формирования состава рассматривается игроками не так болезненно; в Риме же если кто-то остается вне основы, то успокоить его не может ничто. Да вот же, я и сам недавно свидетельствовал против себя: две подряд замены на Накату – и я уже был в бешенстве.

Несмотря на гнетущую жару, я провел один из лучших моих матчей, было очевидно мое стремление, которое я долго сам в себе подавлял. Наш второй гол родился из кросса Кафу. Я находился в районе одиннадцатиметровой отметки, принял мяч на грудь и с правой послал его в сетку. Неаполитанцы протестовали, поскольку я, выпрыгивая, расставлял руки, и мяч и в самом деле, падая, чуть коснулся левой, но принимал-то я его все же только грудью. Позволю себе заметить, что такой прием могут выполнить не все, и если у тебя нет соответствующей техники, то тебе и в голову не придет пытаться это сделать. В отличие от подыгрыша себе рукой.

Это «скудетто-гол»? В следующие двадцать девять минут – да, по крайней мере, я праздновал этот мяч как чемпионский, сорвав с себя футболку и рванув к тем секторам, где располагались наши тифози. Двадцать девять минут мы вели 2:1, не рискуя ничем и даже расточая благоприятные возможности для того, чтобы снять все вопросы о победителе матча. «Сан-Паоло» погрузился в тишину и уныние, было ощущение приговора, и мне трудно было представить, что такое вылет из Серии А для этого города и местных тифози. На лицах игроков «Наполи» начинала появляться тень покорности, но подключение Морьеро позволило им вздохнуть свободнее. Он заработал штрафной на 81-й минуте, и Пеккья решил не перебрасывать «стенку», а пробить ее. И он оказался абсолютно прав, выполнив прямой удар: «стенка» расступилась, и Антоньоли не был готов к тому, что мяч появится из ниоткуда. Он среагировал в последнее мгновение, но парировать удар не смог – 2:2. «Юве» и «Лацио» тем временем выигрывали свои матчи, и все шло к тому, что чемпионская интрига сохранится до последнего тура. И это мне совсем не нравилось.

Тогда Капелло выпустил Винченцо. Он вышел, но не без краткой и колкой дискуссии с тренером. Монтелла был зол не только потому, что не играл с первых минут, но еще и потому, что после моего гола Капелло убрал с поля Дельвеккио, а выпустил Дзанетти. Замена логичная, когда ты побеждаешь в матче за скудетто и нужно немного «закрыться», но положение стало опасным, а Монтелла, один из лучших итальянских форвардов, не мог мириться с тем, что он – игрок замены. Он считал это несправедливым, ведь во втором круге победные мячи он забивал чаще всех. И кто знает, что случилось бы, забей Винченцо «скудетто-гол». Возможность для этого у него была, но голкипер «Наполи» – бедный Франко Манчини[10] – ликвидировал опасность, храбро выбросившись из ворот. Финальный свисток. Это была горькая, очень горькая пилюля, и в раздевалке мне и ребятам пришлось приложить усилия, чтобы удержать Капелло и Монтеллу подальше друг от друга, поскольку они уже были близки к рукоприкладству. На следующий день Винченцо понял, что перегнул палку, и публично извинился перед тренером.

Возвращение домой на автобусе в тот вечер было невеселым: раздражение, ужасное расположение духа, с трудом сдерживаемые ссоры и обиженные взгляды. На следующий день нас немного отпустило. Иногда случается так, что простая фраза может в корне перевернуть отношение к событиям, заставить изменить точку зрения. И вот я читаю в римской газете: «Выиграть скудетто дома будет намного прекраснее», и внезапно понимаю, что речь идет об очевидной истине. Конечно, завоевать титул на «Олимпико» будет в тысячу раз прекраснее. Среди нашего народа, на нашем переполненном стадионе, в нашем сходящем с ума городе, в нашем любимом Риме. Я немедленно сказал об этом моему «шампанскому» другу, французу Кандела.

– Я тоже об этом подумал, в такой обстановке «Парму» мы легко обыграем, – кивнул он.

Тогда я упомянул об этом и в раздевалке перед тренировкой, когда тяжелые мысли уже начали отступать. И эта идея придала всем сил.

– Где взять двести билетов, которые у меня просят? – пошутил кто-то, а впоследствии оказалось, что это пророчество, и кое-кому из нас пришлось столкнуться с подобными трудностями.

– Что будем делать потом, после того как уедем с «Олимпико»?

Сошлись во мнении, что подумаем об этом потом.

В последнюю неделю Капелло посвятил большую часть работы занятиям на поле, по большей части ближе к вечеру, поскольку была уже середина июня и работать на жаре было тяжело. Вот тогда-то, на той неделе, мы и увидели во всей красе, что такое победный опыт, потому что Капелло создал совершенный баланс между поддержанием нужного позитивного напряжения и вниманием к тому, чтобы ожидание, которое витало в воздухе, не давило на нас слишком сильно.

В эти дни я и дома, и среди друзей посвятил себя другой стороне того дела, которое мы собирались закончить: эпической. В марте того года фильм «Гладиатор» получил «Оскара». Это замечательная картина, которая глубоко поразила мое воображение. Я даже сделал татуировку. Для чистокровного римлянина, такого как я, наш огромный вклад в мировую историю – это повод для гордости и изучения: в школе мое внимание к предметам могло быть не очень пристальным, но точно не в те часы, когда учительница младших, а потом и учителя старших классов рассказывали нам об истории Римской империи. Возможность пережить ее самому при просмотре лучшего фильма этого (и не только этого) года было прекрасно. Я его знаю практически наизусть. Когда Рассел Кроу, стоя на арене перед Коммодом, снимает шлем и низким голосом говорит: «Я – Максимус Децим Меридий, командующий северными армиями…» – у меня на глаза наворачиваются слезы. Каждый раз. Я ничего не могу с собой поделать. И вот каждый вечер на той неделе мы закрывались в гостиной, где у нас был большой телевизор, и ставили диск с «Гладиатором». Это было что-то вроде массового помешательства, которое мы пережили с Риккардо, Анджело, Джанкарло, старыми друзьями: при возгласе «Победитель – Рим!» мы вскакивали на ноги и присоединялись к нему, представляя, конечно, завоевание скудетто. Поначалу мама, обеспокоенная доносящимися из гостиной криками, приходила посмотреть, что случилось, и уходила, смеясь. Отец качал головой, но, кажется, он тоже разделял этот энтузиазм. Это замечательный способ завести себя, надо было его запатентовать. И потом, скажем прямо: мы, футболисты, бьемся ради славы на глазах у армии поклонников, которые хотят видеть нас или победителями, или пусть и павшими, но в упорном бою. Кто же мы, как не современные гладиаторы?

ДЛЯ ЧИСТОКРОВНОГО РИМЛЯНИНА, ТАКОГО КАК Я, НАШ ОГРОМНЫЙ ВКЛАД В МИРОВУЮ ИСТОРИЮ – ЭТО ПОВОД ДЛЯ ГОРДОСТИ И ИЗУЧЕНИЯ.

Я смотрел не только свой любимый фильм. По телевизору показывали наш долгий путь к скудетто, и я снова видел себя на экране, наслаждаясь важностью того, что мы сделали. Все это не будет иметь смысла, если мы не обыграем «Парму», это так, но, честно говоря, я и близко не чувствовал ни малейшего сомнения. Мы просто-напросто были сильнее, для них чемпионат уже ничего не значил – после непростого первого круга они поднялись на четвертое место, которое объективно отражает уровень их состава. Я где-то прочитал, что во втором круге они набрали тридцать три очка – столько же, сколько и мы, и эта цифра действительно немного беспокоила. Но разница в мотивации не могла не чувствоваться.

Я уже привык к тому, что не могу прогуляться по Риму, а о том, чтобы высунуть нос на улицу в те дни, невозможно было и подумать. Но друзья рассказывали мне, что город, конечно, бурлил, но в каком-то смысле все еще был молчалив. Рассказывали, что он наслаждался ожиданием и был занят проведением ритуалов против сглаза (напряжение витало, отрицать это было бессмысленно), а свое нетерпение он переживал… терпеливо. Что-то вроде первого поцелуя: ты в общем и целом уверен, что она тоже этого хочет, но точно не знаешь, и допускаешь, что ты все понял неправильно и она тебя оттолкнет. Каждый раз в таких случаях тебя одолевают сомнения. А вдруг «Парма» подготовила сюрприз, чтобы войти таким образом в историю? Я снова смотрел «Гладиатора», стараясь не думать об этом. И, поскольку мы всей командой жили в Казаль Палокко, гостиная постоянно была наполнена людьми, снующими туда-сюда.

Утро субботы. У Аттилио, нашего друга из ресторана «Аль Пескаторе ди Остия», был семиместный фургончик, на нем он заехал за нами домой, так что после матча нам не придется покидать Тригорию на машине. Я, Батистута, Монтелла, Дельвеккио и Кандела. Никаких особенных проводов дома не было, мы еще услышимся сто раз перед стартовым свистком, но мама все же смотрела на меня довольно странно, и, когда обнимала на прощание, глаза у нее были на мокром месте. К счастью, стекла у фургончика были тонированные, потому что если бы народ, стоящий лагерем у Тригории, увидел бы нас, добраться до спортивного центра оказалось было бы непросто. Поднялся шлагбаум, и в этот миг навалилось чувство усталости от путешествия, подходящего к концу. Последние двадцать четыре часа. Завтра мы будем либо чемпионами Италии, либо беглецами на первый же авиарейс.

Тренировка. Тактическое занятие. Бильярд. Ужин. Разговоры перед отбоем. Сон. Я проводил часы, представляя себе то, как все завтра сложится на «Олимпико», потому что кадры празднования 1983 года, которые я пересмотрел (это был матч последнего тура, «Рома» – «Торино»), не были чемпионскими. Тогда команда завоевала титул за тур до конца, в Генуе, сыграв вничью, которая обеспечила команде Пруццо, Фалькао, Ди Бартоломеи и Бруно Конти математическую недосягаемость. Так что наш матч формально должен был стать первым (в 1942 году, когда «Рома» завоевала первый скудетто, матчи проводились на другом стадионе). «Олимпико» тоже будет взволнован…

Обычно в день перед матчем все расходятся по номерам около одиннадцати, но в тот вечер адреналина было слишком много, никто не мог заснуть. Капелло мерил шагами холл, кривил лицо и не говорил ни «идите спать», ни «уже поздно». Он знал, что это бесполезно, он все понимал: мы чувствовали то же самое, что и игроки его «Милана» и «Реала», клубов, с которыми он выигрывал турниры. В таких ситуациях те, кто спит хорошо, всегда в меньшинстве. Я вспоминаю интервью, в котором великий Энцо Беарзот рассказывал о своих игроках-«койотах» (одним из них был Тарделли) – им так и не удалось заснуть, и они бродили по коридорам, как волки по прериям. В ту ночь в Тригории мы все тоже были «койотами». Я выключил свет около трех ночи, после последнего звонка друзьям. Думаю, что в Риме почти никто не спал.

Солнце пробилось сквозь ставни окон рано, но я дремал до девяти часов. За завтраком я просмотрел газеты. Мне понравилась, и даже очень, Corriere dello Sport, потому что она почти целиком была посвящена нашей кавалькаде – на страницах уже был праздник, они совсем не боялись сглазить, ну да ладно, пусть. Запищал телефон, это было первое СМС от друга со стадиона, ворота арены открыли ранним утром. Когда я прочитал написанное, у меня отвисла челюсть. «Здесь уже все битком!» – гласило сообщение. Но это же шутка?.. Однако я тут же увидел, что некоторые ребята были на ногах, стояли у телевизора. Держали хлеб и мармелад в руках, не донеся их до рта, как будто время остановилось. На экране телевизора транслировались кадры прямого эфира… с заполненного «Олимпико». Значит, все правда. Небольшая пробежка, чтобы размять мышцы, на улице уже было довольно жарко. В одиннадцать я вернулся в номер и позвонил маме.

– Мы только что пришли на трибуну, Франческо. Да, у нас все в порядке, спасибо. Это… это невероятно, тут просто яблоку негде упасть!

С этой минуты я уже с нетерпением ждал начала игры: обед, последнее собрание, потом мы сели в автобус, он трижды просигналил, оповещая всех, что время терять нельзя. Нас ждут.

В тот день мы поставили рекорд по времени поездки из Тригории на «Олимпико» – двадцать минут, не больше, и эскорт из десяти полицейских машин – лишь одна из причин. Вторая, более значительная, – то, что на пути не было ни души, все уже сидели на стадионе. Обычно я не выхожу опробовать поле перед матчем, эта десятиминутная прогулка по полю в цивильном костюме, чтобы почувствовать атмосферу и газон, полезна на выезде, а не дома. Но сделал исключение и вышел на поляну и я, потому что хотел видеть народ, и рев стадиона при нашем появлении стал добавкой ко всей той невероятной атмосфере, связанной со скудетто. На поле мы пересеклись с игроками «Пармы», и нам было неловко смотреть им в глаза. По двум причинам. Первая, которая широко обсуждалась в Тригории на этой неделе, – это то, что «Парма» – «филиал» «Лацио»: Фузер, Алмейда, Сенсини, Ди Вайо… все они играли там и наверняка будут выкладываться по максимуму, чтобы победить. По крайней мере, чтобы сохранить хорошие отношения со своими бывшими тифози. Все дороги ведут в Рим, и лучше не пренебрегать своим будущим. Вторая помеха – дружба. Джиджи Буффон мне как брат со времен сборной U-15, его знают все, а еще один сборник, с которым я связан больше других, со времен молодежки и вплоть до главной команды – Фабио Каннаваро. Я считал порядочным не звонить им на протяжении этой недели (это было непривычно, потому что мы часто созванивались), чтобы избежать подколов и недоразумений, но теперь я не мог делать вид, что не замечаю их, это было бы чересчур. Прибавьте к этому то, что оба искали меня глазами, указывали на меня пальцами и беззаботно смеялись. Однозначно – надо мной.

– Дураки, че’ ржете?

В ТОТ ДЕНЬ МЫ ПОСТАВИЛИ РЕКОРД ПО ВРЕМЕНИ ПОЕЗДКИ ИЗ ТРИГОРИИ НА «ОЛИМПИКО». НА ПУТИ НЕ БЫЛО НИ ДУШИ, ВСЕ УЖЕ СИДЕЛИ НА СТАДИОНЕ.

– Т-с-с! Тебе нельзя с нами разговаривать, иначе потребуем официального расследования.

– Х’рош прикалываться, игра скор’ начнется.

– Молчи, ты не должен с нами болтать.

И тому подобное, сводящееся к тому факту, что всю неделю я не отвечал на их звонки. Я повернул в раздевалку, спасаясь от их приколов. Прошлым летом они были в шаге от того, чтобы оказаться в «Роме», теперь же я опасаюсь, что они могут жалеть, что не оказались. Над стадионом витали призраки. Вперед, поехали, скорей бы игра, скорей бы разогнать эти фантомы!

Капелло в этот раз действовал решительно, и в атаке вышли я, Батистута и Монтелла. Тренер хотел послать четкий сигнал: в этот раз будет рукопашная. Перед стартовым свистком пришло ощущение, что я нахожусь не в центре поля, а в центре мира. Это могло бы вскружить голову, но свисток Браски наконец-то остановил вихрь мыслей, которые терзали всю неделю. Бежать, бить, сражаться, падать: никогда у меня не было столь физически насыщенного матча.

Мы начали немного на холостых: увеличение оборотов ощущалось, но воткнуть передачу удалось не до конца, что-то было не так в трансмиссии, в связи осей между собой. Нужно было играть в более короткий пас, сближаясь, чтобы не терять мяч. Капелло кричал от бровки и как обычно, и громче – он хотел быстро исправить наши недоработки, чтобы избежать больших усилий в фазе отбора. Стояла убийственная жара, такая, которая изматывает тебя к перерыву, или лучше сказать, к последним двадцати минутам, когда ты рискуешь дорого заплатить за избыточную беготню в первом тайме. «Парма» играла свой матч без колебаний, она была сильной командой и хотела показать это прежде всего действиями своих экс-игроков «Лацио». Как и ожидалось. Хорошие новости заключались в том, что, не имея турнирных задач, она играла открыто. Не возводила баррикад, хотела лишить претендентов на скудетто удовольствия завоевать чемпионство дома. Поэтому, когда мы получали мяч, у нас было достаточно пространства для начала атаки; я мог позволить себе забеги на тридцать метров с мячом, не встречая на пути троих соперников, готовых остановить меня фолом. Первая возможность забить представилась Монтелле после того, как Кандела сделал на него заброс, но мяч после удара Винченцо в дальний угол лишь чиркнул по штанге. Я услышал продолжительный гул, похожий на тот, который разносится по трибунам, когда болельщики делают «волну», но он был нерадостным. Я не обращал на него внимания до тех пор, пока Кафу, который играл на ближней к скамейке запасных бровке, не передал новость: в Турине забил Трезеге. Это было предсказуемо, никто и не думал, что «Юве» не выиграет, но все же это событие подняло планку уровня напряжения на следующую отметку. Если все закончится так, это будет провал. Мы знали, что нам необходимо выигрывать, и сейчас настало время сосредоточиться на том, чтобы сделать это. После пятнадцати минут счет все еще не был открыт. Но мы хотя бы не проигрывали, как это случалось слишком много раз в этом году.

Гол всей моей жизни родился в обстановке этого еще не взорвавшегося напряжения. Он не стал самым красивым, хотя и был впечатляющим, но прилив крови к сердцу, который я испытал в этот миг, уступает только эмоциям от рождения детей и ничему больше. Томмази сделал навес из глубины налево. После того как соперник неудачно сыграл головой, Кандела обработал мяч и отправил его низом в центр штрафной – движение, которое было отрепетировано тысячу раз и которое мы могли выполнять с закрытыми глазами. В этот раз, однако, с вариацией по имени Монтелла. Дельвеккио бы на этом месте не было. Винченцо же, центрфорвард до мозга костей, оказался на линии паса. Я ворвался в штрафную на всех парах, крича «Мой!», хотя Монтелла каким-то образом уже почувствовал мое присутствие и за миг до касания мяча сообразил, что нужно убрать ногу. Это была действительно доля секунды, удар с правой должен быть идеальным, и мне показалось, что я поторопился, что нужно было чуть замедлить шаг. Все это – вихрь мыслей, который растворился, едва появившись: удар получился прямой, по летящему навстречу мячу, который влетел в угол, открытый Буффоном, защищающим остальную часть ворот. Застав его врасплох, как это бывает при хорошо исполненном пенальти. Вот он, гол всей моей жизни. Тот, который останется моим на все времена, будет моим посланием для тифози «Ромы» следующих поколений. Я был таким. Я был этим голом, открывшим счет в самое важное воскресенье в нашей истории.

Конечно, нет никакой возможности запечатлеть в памяти мгновения такого рода. Не может быть такой возможности. Это вспышка настолько ослепительна, что ты никогда не сможешь сделать ничего другого, чтобы так же пережить ее снова и так же обрадоваться. Первая реакция – рев в унисон с народом, собравшимся на «Олимпико», потом – улыбаясь, я начал стягивать с себя футболку, перепрыгнул через рекламный щит и полетел на встречу с Южной трибуной. Я запланировал сделать так не на той неделе, а намного раньше – в день, когда я еще мальчишкой пришел в «Рому». Трибуна в ту минуту изливалась слезами любви и эйфории, и этих слез было так же много, как и тех, грустных, которые я увижу спустя много лет, в свое прощальное воскресенье. За свою карьеру я выиграл немного. Но сила немногочисленных дней триумфа, в особенности этого, 17 июня 2001 года, с лихвой покрывает любой дефицит титулов. Счастье – это не сумма чего-то, оно цельное. Римлянин и капитан «Ромы», который привел ее к скудетто, – это идея, которая стоит выше простой спортивной радости.

«Я – Максимус Децим Меридий, командующий северными армиями…»

Капелло махал руками, призывая нас вернуться на поле: он опасался, что эффект от выхода вперед лишит нас чего-то в следующие минуты, как это иногда случалось, хотел, чтобы наши защитные порядки были совершенными после возобновления матча. В противостоянии с последним соперником, у которого нет цели, особенно прекрасно то, что его подход не меняется. «Парма» продолжила играть так, как будто ничего не произошло, она атаковала на нашей половине поля, Ди Вайо стремился за премией – он забил четырнадцать мячей, ему нужен был еще один для того, чтобы получить предусмотренный контрактом бонус. «Парма» становилась опасной, но ослабила свою оборону, как это неизбежно случается, когда атакуешь большим числом. Незадолго до конца первого тайма Батистуту бросили в прорыв. Его опекали два защитника, которые вынудили его сместиться вправо, и проход Бати в штрафную закончился ударом – сильным, с правой ноги, прямо в вышедшего из ворот Буффона, который выставил ногу и отбил мяч. Но по центру, куда мяч и отскочил, на высочайшей скорости (как и всегда) вбежал Монтелла. Он пробил с хирургической точностью в тот миг, когда мяч коснулся земли, и вот уже «Аэроплан» снова на взлете. Когда я следовал за его разбегом по направлению к Южной трибуне, я подумал, что все закончилось, этим голом все завершается, скудетто у нас отнять не сможет никто. Я поднял голову после объятий и уже не видел лиц тифози, а видел только развевающиеся флаги, заполнившие собой всю трибуну.

В перерыве были жесты, которые мы все понимали с полувзгляда, большие пальцы вверх, улыбки, приготовления к празднику. Капелло был вынужден повысить голос, посоветовал не погубить все то хорошее, что мы сделали, попросил провести последний тайм достойно, но даже ему было трудно найти к чему придраться, чтобы удержать нас начеку, и когда он отворачивался, я чувствовал, что он улыбается вместе с Итало Гальбьяти, своим помощником. Скудетто в Риме – это награда, которая доказывает значительность Капелло, больше, чем победы с «Миланом», который выигрывает титулы не так редко. Лучший способ взбодриться перед вторым таймом – холодный душ. Затем я вышел и в подтрибунке столкнулся с Буффоном, который похвалил меня за то, что я обманул его, пробив в ближний угол:

– Я думал, что ты ударишь в дальний, и заметался, как курица.

В его устах это серьезный комплимент.

Со спортивной точки зрения возобновления матча все равно что не было. Мы стараемся поддерживать дистанцию и по возможности завершить чемпионат несколько символично. Первый символ – гол Батистуты, двадцатый в сезоне, но прежде всего он стал автографом на скудетто от человека, который был основополагающим для завоевания титула. Габриэль поразил ворота с угла штрафной площади, минут за десять до конца матча, и вышиб пробку из сосуда праздника, потому что народ начал перелезать через ограждения; стюарды водворяли их обратно, но некоторые все же прорвались к кромке поля. Другими символичными действиями стали замены, потому что сначала вышли Дельвеккио и Наката, чью важность я уже не раз подчеркивал (и было справедливо, что он поучаствовал в празднике как игрок матча), а затем Капелло выпустил на поле Амедео Мангоне, защитника, всегда готового к выходу и человека, способного «держать» раздевалку как никто другой. Свое прозвище, Белый Тюрам, он получил потому, что за два сезона до этого в списке наших возможных приобретений был высококлассный француз из «Пармы», а приехал он, Амедео. Хороший игрок. Пусть и не настолько, как Тюрам, но нам этого оказалось достаточно, и мы были покорены тем, какой он был приятный парень. Если бы это было возможно, то выхода заслуживали бы и другие наши запасные. Прежде всего Кристиано Дзанетти, сыгравший в основе больше половины матчей чемпионата, а затем без ропота уступивший свое место выздоровевшему Эмерсону. Бразилец, к слову говоря, был очень сильным игроком, но не из числа тех, с кем я тесно общался. Среди других – Амелия, который всегда рядом в дни моих побед, в том числе и на чемпионате мира-2006, Ди Франческо, которого терзали травмы с самого начала сезона, старик Бальбо, вернувшийся в «Рому», чтобы здесь закольцевать свою карьеру, и Гаэтано Д’Агостино.

Но вернемся на «Олимпико», к сотням перелезающих через ограждения людей. Это нервировало Капелло все больше. Матч в итоге закончился 3:1 (Ди Вайо забил и заработал свою премию), но тренер почти не смотрел на поле, а наблюдал за тем, что происходило вокруг. Действительно, около 70-й минуты кто-то решил открыть проходы на стадион, и это привело к тому, что пол-Рима были готовы ворваться на «Олимпико». За пять минут до конца матча Браски свистнул фол, и кто-то выбежал на поле, подумав, что это финальный свисток, да так на поле и остался. И, как это случается в подобных ситуациях, за одним последовали и другие. Капелло злился, он набычил шею, кричал, что так мы можем заработать техническое поражение, вся скамейка и сотрудники стадиона помогали ему, пытаясь задержать начало празднования. На поле некоторые из нас, игроков, уже начали снимать футболки, но потом удалось вытолкнуть выбежавших на поле и вновь одеться – на скамейке у нас была запасная форма. Капелло уже сорвал голос, но Браски призывал его успокоиться. Арбитр выполнял свои обязанности. Матч возобновился в окружении тифози – теперь уже тысяч – стоящих у поля. Браски, приблизившись, пробормотал мне:

– Выбейте мяч в аут, поближе к выходу. Как только он там окажется, я дам финальный свисток.

И через полминуты так и случилось. Я был метрах в пятнадцати от выхода. Вито бросился мне наперерез, и на миг, только на миг, мы обнялись от радости. Мы не могли не сделать этого: смотрели друг на друга, оба прослезились. И меня тут же взяли под охрану, чтобы вывести с поля. Но это было только начало.

На «Олимпико» путь от газона до раздевалок неблизкий, в обычной ситуации до них можно добежать за минутку-другую. В этот день потребовалось пятьдесят минут, потому что, когда я вошел в коридор, он оказался закупорен. Здесь были все – знакомые лица и люди, которых я никогда раньше не видел, актеры, журналисты, политики. Все буквально обезумели – пели, танцевали, толкались, чокались, пили, выливали бокалы на головы других, все это напоминало подиум «Формулы-1», только массовый. Мое появление, конечно, незамеченным не прошло, я был уже в одних трусах, и, к счастью, никому не пришло в голову стягивать с меня этот последний трофей: я бы бился за него до смерти. Но на самом деле никто не обратил внимания на футболку, которую я скрутил так, что она стала похожа на полотенце, и этим я ее спас. Она – реликвия, с которой я не хотел расставаться. Когда я, вытерев собой стены, появился в дверях раздевалки, меня уже ждали: двое сотрудников клуба искали меня взглядами, вероятно, беспокоясь, что я до сих пор не вернулся. Как только я появился, они выдвинулись мне навстречу, сделав коридор, по которому я смог добраться до раздевалки. Уф!

– Целых пятьдесят минут добирался, – заметил Вито.

Я вошел в раздевалку последним, и тут же хлопнула пробка из бутылки шампанского. Не первой уже бутылки, насколько я мог судить по обстановке.

Меня тут же увлек вихрь песен и плясок, тостов со всеми, и, как и все, я был ошеломлен, увидев Накату, который в обстановке этого безграничного хаоса сидел в уголке и читал книгу. Марсианин. Я был уверен, что в раздевалке будут фрукты и шоколад, но к моему приходу уже все съели. И на третьем глотке шампанского я почувствовал себя нехорошо. Мне, непьющему, шампанское натощак пойти впрок не могло. Раздевалка заполнилась журналистами и телевизионщиками, все умоляли об интервью, Монтелла был нарасхват до тех пор, пока не пришел Франко Сенси, и тогда все попросили уважить и пропустить его. Я обнял и поцеловал его дочь Розеллу, с которой мы дружили, махнул всем рукой, и мы хором затянули песню в честь президента. И мне было ужасно приятно смотреть, на что способны люди, когда эйфория отпускает их внутренние тормоза. В раздевалку заглянул Буффон, и я, едва завидев Джиджи, пригласил его выпить.

– Президент, задержите его здесь, не выпускайте его с «Олимпико», – крикнул я Сенси. Но тут же прикусил язык, потому что понял, что присутствующему здесь же Антоньоли такая шутка могла показаться не очень смешной. Но потом, с глазу на глаз, повторил президенту, что, если действовать быстро, такой трансфер мог бы осуществиться. Трудность была в том, что тем же летом «Ювентус» продал Зидана в Мадрид, и первым, на кого они собирались потратить свои золотые горы, был именно Джиджи.

В тот вечер мы не праздновали все вместе. Скажу даже, хоть это и горько признавать – мы никогда не собирались всей командой, даже на концерте Антонелло Вендитти в Большом цирке спустя несколько дней, когда Сабрина Ферилли должна была раздеться, как и обещала, а осталась в купальнике (и уж я ей высказал за это!). Многие к тому времени разъехались по отпускам, и на сцене, в самом центре праздника, нас было пятеро или шестеро. В ночь же после завоевания скудетто бразильцы праздновали в своем кругу, Батистута – с Дельвеккио, другие собрались дома у Монтеллы. Я знаю это потому, что Капелло, величайший Капелло, позвонил в полночь именно в его дверь.

КАК И ВСЕ, Я БЫЛ ОШЕЛОМЛЕН, УВИДЕВ НАКАТУ, КОТОРЫЙ В ОБСТАНОВКЕ ЭТОГО БЕЗГРАНИЧНОГО ХАОСА СИДЕЛ В УГОЛКЕ И ЧИТАЛ КНИГУ. МАРСИАНИН.

– Винченцо, это Мистер, поздравляю тебя. Можно зайти?

Они оба родились 18 июня. Какой день может быть лучше для того, чтобы утрясти все разногласия? Разумный тренер пришел в полночь с хорошей бутылкой, разумный Винченцо обнял его и сделал почетным гостем на праздновании чемпионства. Победа прекрасна еще и потому, что помогает привести все к правильному знаменателю.

Я римлянин, и в ту ночь не мог делать ничего иного, кроме покатушек по городу на скутере (конечно, в закрытом шлеме), чтобы подышать счастьем моего народа. На самом деле это было неосторожно, потому что в раздевалке я изрядно махнул шампанского и, сидя за рулем, видел все раздвоенным. Но ехал медленно, рядом ехали друзья и родственники, и я наслаждался этими бесконечными рядами флагов, этими цветами – желтым и красным, – в которые оделся весь Рим, этой непосредственной и беззаботной радостью, этой самой красивой ночью в моей жизни и жизни многих людей, которые не представляли, кто едет рядом с ними в наглухо задраенном шлеме.

Мне захотелось есть. Мама, папа и все друзья ждали нас в «Клаудио алла Виллетта» – ресторане, где я обычно праздную, – но для того, чтобы войти, надо знать одну хитрость, потому что немалая часть народа в курсе, что я предпочитаю это место, и около ресторана в ожидании моего приезда уже толпились сотни две человек. Но это была лишь закуска к тому блюду, что ждало меня в следующие месяцы. Мы пели и танцевали у Клаудио до трех ночи, а что было потом – я действительно не помню. Помню, что закончили на дискотеке у Пантеона, где я никогда раньше не был, и что домой меня привезли к восьми утра, не стоящего на ногах, самого счастливого и расслабленного в мире человека. Наконец-то.

Когда скудетто выигрывает «Ювентус», что случается практически каждый год, фанаты язвят насчет одного и того же: контраста между привычным успехом, который дает чувство праздника ненадолго, и редкой победой, празднование которой длится чуть ли не бесконечно. И замечательно, что каждая из фанатских групп, вместо того чтобы заниматься своими делами, обсуждает то, как радуется другая. Тифози «Ромы» – и не только они – обвиняют туринских в том, что те празднуют только один день, а тифози «Юве» в ответ смеются над нами, празднующими все лето, и над цветными граффити того времени на стенах домов, которые остались и по сей день. Я не настолько глуп, чтобы считать себя лучше, чем Буффон или Дель Пьеро; я хотел выигрывать больше, как минимум – два скудетто и один Кубок чемпионов. Но сила ощущений от единственной победы в Серии А – это что-то такое, чего я не испытывал ни до, ни после, даже когда стал чемпионом мира, а ведь это для футболиста – самая большая цель.

Правильнее сказать, что празднование продолжалось все лето. Закончилось оно, думаю, 11 сентября. Город готовился к большому матчу Лиги чемпионов против мадридского «Реала», но то, что произошло в Нью-Йорке, навсегда изменило мир, в котором мы живем (и мы, конечно же, не должны были играть, но УЕФА не смогла быстро принять решение). У каждого из нас, игроков, есть свои воспоминания о том лете, потому что чувство всемогущества и такой любви невозможно повторить, и прежде всего – невозможно забыть.

Расскажу забавную историю, она случилась через неделю после завоевания скудетто. Я ужинал со всеми родственниками в «Консолини» – это замечательный ресторан с большой террасой, на холме Авентин. Когда хозяин понял, кто к нему должен прийти, он повесил на входе табличку «Закрыто», пытаясь ограничить доступ – в те дни, куда бы я ни пошел, об этом тут же распространялись слухи, и очень быстро местные начинали осаждать заведение. Нас было сто пятьдесят человек, мне удалось войти незамеченным, мы спокойно ужинали, все были довольны, пока я не сделал глупость. Подошел к перилам террасы и высунулся, чтобы посмотреть вниз, на Тестаччо.

– Это Тотти! – почти сразу же прозвучал чей-то первый крик.

– Тотти в «Консолини»! – послышался второй.

– Зовите всех! – немедленно последовал третий.

Ретироваться было уже бессмысленно, хотя Риккардо и Анджело чуть ли не сгребли меня в охапку, чтобы увести с открытого места. Я вернулся за стол, но минут через двадцать шум, который начал доноситься с улицы, стал совсем громким и отчасти пугающим. Вито включил радио, и все местные станции транслировали новости с Авентина: «Тотти был обнаружен в местном ресторане». Был обнаружен? Я что – в розыске? Оказалось, что да. Народ начал осаждать тяжелые деревянные двери ресторана, которые хозяин закрыл. С большой осторожностью я высунулся из другой точки – более защищенной, – чтобы оценить ситуацию, и, несмотря на свое знание Рима и восторженности его характера, побледнел. Там, внизу, все кишело людьми, их было тысяч пять, почти все – в футболках «Ромы». Улица была запружена людьми, и я не представлял, как мне оттуда выбираться.

Спас хозяин ресторана. Он собрал меня, Анджело, Вито и Риккардо, отвел в самую удаленную от улицы часть заведения. Там была крутая насыпь, а на ее вершине – двухметровая стена с пиками.

– Это единственный способ побега, – сообщил хозяин. – За забором – сады католического университета Святого Ансельма, в это время там никого нет. Вам нужно взобраться на насыпь, перелезть через забор и выйти с территории с другой стороны. Я скажу сейчас вашим, чтобы они подъехали туда на машине.

Безумная идея, но точно менее безумная, чем выходить на улицу к пяти тысячам тифози. Мы засучили рукава; ситуация была драматичной, но и не улыбнуться было невозможно. Я стал карабкаться первым, разок-другой соскальзывал, но не до подножия насыпи, и спустя несколько минут уже закрепился у стены, помогая остальным, которые еще карабкались. Когда мы все собрались, Риккардо сцепил руки, сделав ступеньку для меня, и вот я уже наверху, обозреваю новый пейзаж, даже в полутьме легко различаю красоту парка. Внизу – какие-то острые железки, но хоть не битое стекло, что было бы опаснее. Риккардо, Вито и Анджело уже на позициях.

– Готовы?

– Готовы.

– Прыгаем?

– Надеюсь, священник с двустволкой нас не поджидает… Прыгаем.

Приземлились мягко, на свежескошенную траву. Мы старались не шуметь, но сдавленный смех был неизбежен. Пересекли большой парк под очень яркой и полной луной, в три погибели, как в фильмах. Как будто от этого мы были менее заметны. Двигались к воротам здания, древнего и красивого. Мне было почти жаль уходить так быстро, но Вито уже стоял у ворот, которые выходят на площадь Кавальери-ди-Мальта – там находится знаменитая скважина, через которую видно купол собора Святого Петра…

ПРАЗДНОВАНИЕ ПРОДОЛЖАЛОСЬ ВСЕ ЛЕТО. ЗАКОНЧИЛОСЬ ОНО, ДУМАЮ, 11 СЕНТЯБРЯ. ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО В НЬЮ-ЙОРКЕ, НАВСЕГДА ИЗМЕНИЛО МИР, В КОТОРОМ МЫ ЖИВЕМ.

– Кто такие? Что надо?

Голос решительный. Оборачиваюсь. Из маленькой двери в тяжелых воротах показался монах в рясе, а я еще все пытался разглядеть – не в капюшоне ли. Поднимаю инстинктивно руки, хотя и вижу, что, слава богу, он не вооружен.

– Мы ничего не делаем. Мы хотим выйти, сюда попали из «Консолини»…

Понимаю, что объяснение не то чтобы убедительное. Но…

– Да ты же Тотти!

– Да, падре, брат, не знаю, как правильно вас называть. Я Тотти, а напротив ресторана «Консолини» сейчас стоят пять тысяч фанатов, которые хотят разобрать меня на сувениры. Мы бежали от них через ваш парк, каюсь, но другого пути не было…

Монах засмеялся, подошел ко мне и рассматривал вблизи. Довольный, как тифозо.

– Ладно, пойдемте, я открою вам ворота…

Снаружи меня уже ждал отец в машине с заведенным двигателем.

– Ну, пока, Тотти, – обнял меня монах, и я ответил ему сердечным объятием.

Но перед тем, как сесть в машину, я попросил отца подождать немного. Я не мог упустить возможность полюбоваться через замочную скважину куполом собора Святого Петра.

7

Бэтмен и Робин

Антонио Кассано – самый выдающийся футболист из всех, с кем я когда-либо играл. В «Роме» и сборной мне доводилось выходить на поле со многими топ-игроками, но у меня нет никаких сомнений, что самый большой футбольный талант был именно у него.

Такое категоричное заявление необходимо для того, чтобы объяснить наши отношения, или лучше – глубину нашей связи друг с другом, которая не прерывается много лет, вне зависимости от взлетов и падений, которые он пережил. Я обожаю Антонио, знаю, что и он обожает меня. Он для меня как младший брат, которого у меня никогда не было и которому я пытался «спасти» карьеру, и безуспешно. По крайней мере, не так успешно, как хотел. Сегодня наши встречи всегда заканчиваются его признаниями в том, что ему следовало остаться в «Роме» и что вместе мы выиграли бы намного больше. Я меняю тему разговора, потому что за этими рассуждениями всегда кроется горечь. Лучше думать о том, что уже произошло, – это не так грустно. Но Антонио прав: если бы он остался с нами, мы выиграли бы намного больше. И он, вероятно, не ограничился бы тем, что явил миру всего тридцать процентов своих способностей.

«Рома» приобрела Кассано в 2001 году, и это была вишенка на торте скудетто. За два года в «Бари» он однозначно показал, что был самым одаренным из молодых игроков в нашем футболе. «Ювентус» вел его очень долго, но в итоге Сенси их обскакал. Это было мощным ходом, имевшим символическое значение: мы подтверждали, что мы самые сильные – и не только на поле. Антонио стал последним большим приобретением, за которое «Рома» расплатилась лирами – спустя полгода ввели в оборот евро. Мы отдали за него пятьдесят миллиардов и вдобавок Гаэтано Д’Агостино, одного из самых многообещающих молодых игроков Тригории тех времен. Газеты считали, что с учетом этого полная стоимость трансфера составила шестьдесят миллиардов, что в пересчете на евро составило тридцать миллионов – даже сейчас, через два десятка лет, это значительная сумма.

На самом деле с «Бари» договорились еще весной, и в мае уже все знали, что Кассано перейдет в «Рому». Но за четыре тура до конца чемпионата нас ждал выезд на «Сан-Никола». К тому времени было уже ясно, что «Бари» покидает Серию А, наше преимущество было бесспорным, но, когда выяснилось, что против нас Кассано играть не будет, начались кривотолки. Он получил травму в предыдущем матче и в итоге больше не выходил на поле до конца сезона, и все же возмущение было немалое, что хорошо иллюстрирует то внимание, которое он к себе привлекал.

И вот настал день, когда мы познакомились «официально». 20 мая 2001 года. У нас уже были совместные фото, в центре поля, перед другими матчами между «Ромой» и «Бари», но это такие фото, о которых забываешь сразу после щелчка затвора фотоаппарата. Для него, однако, все было по-другому. Я понял это перед матчем, когда Вито привел его в раздевалку и он скромно попросил у меня футболку.

– В следующем сезоне у тебя своих будет сколько угодно, все уже в курсе, что ты к нам переходишь, – сострил я.

– Но я хочу твою, потому что ты всегда был моим кумиром, – серьезно возразил Антонио. Глаза его блестели. Я пообещал ему отдать футболку после матча, польщенный твердостью, с которой он выразил свое уважение. Он не казался тем хвастуном, каким его узнали в следующие сезоны, скорее он казался напуганным. После матча, помимо того что вручил ему футболку, я познакомил его со своим отцом. Антонио поздоровался с ним чуть ли не с благоговением.

Меньше чем через два месяца он приехал в Тригорию. Со мной он общался вежливо и уважительно, для других же он сразу стал костью в горле, потому что не было никакой связи между тем, что он думал, и тем, что говорил: откровенный и порывистый, без какого-либо понимания ситуации. Во время тренировок ему никто не был указ, он изматывал партнеров своей техникой и не оправдывался, безжалостно накручивая их. Томмази и Дельвеккио были его любимыми жертвами, он обзывал их отстойными за каждый неаккуратный прием мяча, и если ему за это не прилетало, то только потому, что у обзываемых был добрый характер. Не подумайте только, что Антонио «наезжал» лишь на добряков. Как бы не так. Он выводил из себя и Батистуту, одного из тех, кто, теряя терпение, был способен погнаться за обидчиком. Вдобавок Антонио выводил Габриэля из себя и в то время, когда у аргентинца были сложные периоды – после того, как Бати сыграл огромную роль в завоевании скудетто, он начал расплачиваться за это болью в голеностопах, которая будет преследовать его и после окончания карьеры. Его сильной стороной всегда была техника, и, если ее качество снижалось, снижался и его уровень, он становился обычным игроком, и Кассано не упускал случая указать ему на это, не задумываясь о неделикатности своих слов.

Я читал, что многие великие спортсмены – Коби Брайант, например, – стимулируют партнеров на тренировках, обращаясь с ними очень плохо и открыто вызывая их показать себя лучше, чем он о них думает. Это никогда не было моим стилем, напротив, я всегда пытался воодушевлять менее одаренных. Но Кассано, как мы видим, другой, а желание говорить правду – это не порок. Антонио не злой. Наоборот, он золотой парень, добрый и щедрый с теми, кто принимает его таким, какой он есть, и прежде всего – не таким, как другие. Легко представить, сколь трудным было его детство, которое превратило его в такого Антонио, каким он вырос: с взрывным характером, готовым бабахнуть в любую минуту. Помню, что в первый день в Тригории ему удалось сдержать себя в руках, и это было естественно, ведь он оказался в кругу чемпионов Италии, слушающих Фабио Капелло, самого титулованного тренера Серии А. Антонио был совершенно обычным человеком. Но со второго дня его природа взяла над ним верх.

Когда началось его приключение в «Роме», я был готов к тому, что Антонио – шизик, но я даже не представлял себе насколько. С другой стороны, я знал, что он талантлив, но даже не представлял себе что настолько. Чтобы было понятнее: Кассано – моя фотокопия. И даже больше. Своим клоном я не рискнул бы его называть потому, что на поле он в отличие от меня умел все. Но он еще и думал, как я. В каждом матче случалось так, что нелогичное решение приходило ко мне естественным путем. Как повернуться, как оценить расположение соперника, как сделать сложный пас – никто не ожидал, что я отправлю мяч именно в ту точку. Никто, кроме Антонио, который непременно оказывался там, куда прилетал мяч. Это были такие комбинации, которые ни с кем другим не проходили бы, даже если бы я заранее объяснил у доски, куда нужно двигаться. Нам было достаточно взгляда друг на друга, а иногда и взгляд не был нужен. Футбольная телепатия, которую я никогда больше не чувствовал с такой силой. Антонио смотрел на мои движения и автоматически синхронизировал с ними свои, развивая атаку. В каждом случае он делал то, что нужно, чтобы выиграть матч. В первом сезоне он играл немного, у нас все еще были Батистута и Монтелла, но, когда мы в Тригории работали в паре, я слышал, как Капелло бормотал:

– Еще немного – и центрфорварды станут лишними…

И чуть ли не облизывался при этом.

Я придумывал развитие комбинации, Кассано же не только понимал задумку, но и утончал ее, превращая интуицию в шедевр, а забивал тот из нас, кто оказывался в лучшей позиции, без какого-либо эгоизма. Мы были как Бэтмен и Робин.

Антонио высадился в Риме со своим «кузеном» Николой, и кавычки здесь нужны для того, чтобы было понятно, что речь идет не о родственнике, хотя он был представлен именно так. Никола был его другом, который выполнял его поручения и составлял ему компанию – среди игроков это довольно распространенное дело, особенно среди тех, кто меняет прописку и у которых нет ни невесты, ни жены. Антонио и Никола поселились в Казаль Палокко, недалеко от меня, и поиски виллы сразу оказались непростыми: я предложил им помощь моего отца, но у всех представленных вариантов были какие-то недостатки. Одна слишком маленькая, в другой слишком мало солнца, у третьей нет бассейна, четвертая – «отстой». Кассано зарабатывал сотни тысяч евро в месяц, и, чувствуя значительность этой суммы, он вел себя как в Беверли-Хиллз. Он чувствовал себя киногероем, хотел такую виллу, как в кино. Поскольку найти похожую он не смог, а отношения между нами были хорошие, в конце летнего межсезонья я предложил ему жить в моем доме. У нас была замечательная комната для гостей. Я даже не успел закончить фразу, как он уже обнимал меня. У нас появился новый жилец, и хорошо, что я сначала рассказал об этом матери. Если бы она неожиданно увидела его у нас, с его двумя огромными чемоданами, ее хватил бы удар. «Кузен» остался в гостинице, озадаченный продолжением поисков голливудской виллы. Я был собой доволен, потому что Рим может оказаться непростым для 19-летнего миллионера, не готового держать удар, и роль капитана заключала в себе и помощь такого рода. Но я делал это не из чувства долга. В Антонио было что-то, что не могло не растрогать. В мире, где все искусственно, он был сама простота.

ТОММАЗИ И ДЕЛЬВЕККИО БЫЛИ ЕГО ЛЮБИМЫМИ ЖЕРТВАМИ, ОН ОБЗЫВАЛ ИХ ОТСТОЙНЫМИ ЗА КАЖДЫЙ НЕАККУРАТНЫЙ ПРИЕМ МЯЧА.

Лето 2001 года. Моя первая серьезная история любви, с Марией Мацца, недавно завершилась, Илари еще не появилась на горизонте, это случится следующей весной. Это я к тому, что был молод, известен и свободен. Я проводил почти все вечера с Кассано, мы гуляли в компании друзей и кузенов (мои кузены – настоящие) и «отрывались», потому что Антонио – невероятно веселый парень. И щедрый, даже чрезмерно. Иногда случалось, что я шел на ужин с другими людьми, на деловой ужин, в один из моих любимых ресторанов – например, к Клаудио, – и если там оказывался и Антонио, то первым делом он подходил, здоровался, перебрасывался несколькими фразами с моими спутниками, а затем шел к своему столику. Когда, по окончании ужина, я подходил к Клаудио, чтобы расплатиться, тот поднимал руки:

– Ничего не нужно, Антонио уже обо всем позаботился.

В первый раз я его поблагодарил, во второй уже сказал, что это последний раз, на третий – чтобы он притормозил, потому что где же это видано – платить каждый раз за компанию, в которой ты знаешь только одного человека! Все бесполезно, и мне не удалось даже заставить хозяина отказаться принимать оплату, потому что если Антонио что-то задумывал, то был более настойчив, чем я.

Когда ты молодой футболист, и тем более – успешный, ты не теряешь время на анализ поведения других, особенно если другие с тобой любезны. Тебе кажется, что тебе все должны. И только иногда (может быть, в одну из бессонных ночей), уже после того, как получше узнаешь человека, ты задумываешься – что стоит за привычками, действиями, да даже за странностями того, кто играет какую-либо роль в твоей жизни. Я уже говорил о том, что у Кассано было трудное детство: отец оставил их, когда Антонио был совсем маленьким, поэтому он так непосредственно и естественно привязался к моему отцу, а мать была вынуждена везти все на своих плечах в непростой обстановке Старого Бари. Он вышел оттуда благодаря футбольному таланту, но в душе он целиком и полностью остался ребенком. Яркий пример: по вечерам мы частенько катались всей компанией на скутерах, потому что в закрытых шлемах мы могли неузнанными добраться из Казаль Палокко до комплекса Всемирной выставки. Я, конечно, умел водить; по крайней мере, я так думал. Но потом Антонио тоже купил себе скутер и стал присоединяться к нашей компании. То, как он им управлял, – это было совершенно другое, и я не только о скорости говорю, о прохождении поворотов, о трюках, которыми он нас восхищал, как в цирке. Другим прежде всего было то, как он на нем сидел. Я, управляя скутером, смотрю вперед, и если хочу сказать что-то тому, кто едет рядом, то на мгновение поворачиваюсь к нему. Антонио в отличие от меня, когда ездил в компании с нами, поворачивался на сиденье лицом к собеседнику, как на кресле, а на дорогу смотрел лишь на мгновение; он, конечно, контролировал обстановку краем глаза, но бессознательно. Угорая над этой его манерой езды, которую никто из нас не мог воспроизвести без риска завалиться, мы говорили, что он этому научился в Бари, воруя со скутера сумочки у прохожих, и он от души смеялся, не отвечая, однако, правы мы были или нет.

Непреодолимое желание платить за всех – это признак щедрости (как я уже рассказал, Антонио был очень великодушным), но еще и способ самоутверждения. Если вы привыкли с детства считать деньги пропуском для входа куда-либо, то логично, что вы будете использовать их для этого, когда вам повезет разбогатеть. Антонио хотел чувствовать себя знакомой и приятной частью моей жизни, и на это размышление меня наводит то, что он сказал в раздевалке стадиона в Бари: я его кумир. Бывали случаи, когда его выражения почтительности доводили почти до неудобного положения. Например, при девчонках. Иногда вечерами мы гуляли с двумя подругами (как я уже говорил, мы с Антонио были свободны), и если я замечал, что ему очень нравится та, что более симпатична, я давал ему зеленый свет. Он схватывал это на лету – он не из тех, кому надо объяснять дважды.

– Ты глянь, она тебя хочет, – шептал он мне на ухо. – Это за километр видно. А такой, как я, кому нужен?

Он говорил это не из самоуничижения, нет. А потому, что, героизируя меня с юности, не верил, что может в чем-то меня превзойти. Он говорил мне это миллион раз, уверял, что хочет быть моим другом без малейшего желания быть моим преемником, потому что в Риме, что бы ни произошло, никто никогда не станет таким, как я. Льстило ли мне это? Да, и очень: учитывая то, что это говорил Кассано, я знаю, что эти слова были искренними. И когда случалось, что мы делили один номер (это было редко, поскольку я предпочитаю селиться в одиночестве, но иногда на выездах в гостинице не хватало номеров), я, просыпаясь, иногда ловил на себе его взгляд и вспоминал, как я делал то же самое, ночуя в одном номере с Джаннини. Кумиром моих юношеских лет.

Наша совместная жизнь в моем доме в Казаль Палокко продлилась несколько месяцев, и это было счастливое время, потому что раз уж мой отец сдружился с ним с того вечера в Бари, то маме и вовсе не потребовалось много времени, чтобы полюбить Антонио так, как будто он был ее приемным сыном. Он, впрочем, был этому рад: обращался к ней как к королеве, окружал ее вниманием, дорогими подарками (что тоже заставляло чувствовать неловкость) и был действительно образчиком воспитанного человека. Настолько воспитанного, что когда мама читала в прессе о его бравадах, то спрашивала меня, правда ли это.

– Бедняжк’ Анто’, неужели он действит’ назвал арбитра рогоносцем? – не верила она.

Ну, что сказать, мама? Смысл был плюс-минус такой, да. Я должен был смягчать рассказы о нем, поскольку это ее расстраивало. Она болела за него с первого дня и с этой точки зрения всегда была верна ему. Даже скрывала это от меня, когда мои отношения с ним становились прохладными.

К тому же те месяцы под одной крышей были мечтой любого родителя, потому что часто бывало, что мы не могли выходить куда-то и предпочитали звать к себе друзей и подруг. Так что они спали спокойно, и даже если мы устраивали праздник до утра, они не волновались о нашем возвращении домой: мы уже были дома. Я не удивлюсь, если кто-то сейчас подумает, что мы не слишком профессионально относились к футболу. Претензии принимаю, но отвечаю: речь идет о начале недели, и мы, разумеется, не загуливали допоздна в пятницу или субботу. Кроме того, в том возрасте мы быстрее восстанавливались. Безукоризненное соблюдение режима нужно для того, чтобы продлить футбольную жизнь, но это важно тогда, когда тебе уже за тридцать. Прибавьте к этому, что ни я, ни Антонио не пили алкоголь, не курили и не употребляли наркотики. Так что наши грехи тяжкими я бы не назвал. По утрам, завтракая перед пробежкой в Тригории, мы их уже и не вспоминали.

МЫ ГОВОРИЛИ, ЧТО ОН ЭТОМУ НАУЧИЛСЯ В БАРИ, ВОРУЯ СО СКУТЕРА СУМОЧКИ У ПРОХОЖИХ, И ОН ОТ ДУШИ СМЕЯЛСЯ, НЕ ОТВЕЧАЯ, ОДНАКО, ПРАВЫ МЫ БЫЛИ ИЛИ НЕТ.

Первый сезон Кассано стал первым из тех, в которых мы с ним могли и должны были выигрывать, но оказывались на втором месте. Для Антонио это был прежде всего сезон адаптации к более высокому уровню, потому что в атаке у него были конкуренты. Но в итоге, когда всеобщий задор стал иссякать и меня, травмированного, недоставало в некоторых матчах, стала играть роль его свежесть. Например, когда мы оступились в Венеции, что дорого нам обошлось на пути к скудетто: сопернику, уже вылетевшему из Серии А, мы уступали 0:2, а почему – объяснить невозможно. Я восстанавливался от травмы и на этот крах смотрел по телевизору – крах, который мы лишь частично сгладили в последние пять минут. Коллина поставил два пенальти в нашу пользу, оба были стопроцентными, но чтобы дать их за такое короткое время, требовался сильный характер, который у этого арбитра был. И требовался кто-то с характером Антонио, чтобы пуститься на последних минутах в такой слалом в поисках возможности пробить или хитро использовать наивность защитников. В то воскресенье, за пять туров до конца, лидирующий «Интер» потерпел дома поражение от «Аталанты», и если бы мы выиграли, то зацепились бы за первое место. Этот чемпионат вошел в историю из-за своего последнего тура, пятого мая, и из-за издевательского обгона, который совершил «Ювентус» в последних матчах. Однако, с моей точки зрения, мы сами виноваты в том, что упустили скудетто. Мы были сильнее, но чемпионами стали они.

После этого турнира Кассано переселился из моего дома, его отъезд стал результатом первой трещины в наших отношениях. Это была исключительно его ошибка, и касалась она его месячной зарплаты: речь идет, конечно, о больших деньгах, около трехсот тысяч евро. Однажды утром Антонио пришел к моей матери, сказал, что пропал его чек, что он все обыскал и заключил, что его украли. По его мнению, это могла сделать только наша горничная. Которая, кстати говоря, работала у нас много лет, и за все эти годы у нас не пропало ничего, ни одного гроша. Сначала мама, а потом и я пытались его образумить:

– Даже если оставить в стороне тот факт, что мы за нее ручаемся, ты думаешь, что горничная могла украсть чек на такую огромную сумму? Зачем он ей? Какой банк ей выдаст такие деньги? – задавали мы ему совершенно логичные вопросы.

Антонио ничего и слушать не желал. Ему был нужен козел отпущения, он повторял, что искал уже везде, и поскольку мы не позволяем ему предъявить обвинение в краже горничной, то он уезжает. В этой напряженной атмосфере он собрал чемоданы, вызвал Николу, чтобы тот его забрал, и, коротко попрощавшись с мамой, уехал. И все, конец истории.

Мы не разговаривали месяц. Понимание на поле сохранилось, и было интересно наблюдать, как наши способности продолжали диалог, будто бы живя собственной жизнью. И вот однажды Вито, который в трудные дни всегда был моим открытым каналом связи – и с Кассано, и с другими, – сообщил мне, что Антонио нашел чек у себя в машине, между обивками сидений. Мы смотрели друг на друга как двое взрослых, обсуждающих поступки ребенка: я был рад, что этот дешевый детектив закончился, но теперь ждал извинений. И действительно, на следующий день, когда я пил кофе в баре Тригории, кто-то вдруг крепко обнял меня за плечи. Это был Антонио.

– Прости. Прости. Прости. Я нашел его несколько дней назад, но мне было стыдно подойти и сказать об этом. Я вел себя как ребенок, извинись и перед твоей мамой, и перед горничной, конечно.

Горничной мы ничего не говорили об этом, поэтому и извиняться не пришлось.

В другой раз похолодание длилось намного дольше, и даже примирение не смогло развеять тучи до конца. Я много лет дружу с Маурицио Костанцо и Марией Де Филиппи, они всегда были рядом со мной, и раз в год я приходил на шоу «Тебе письмо», которое ведет Мария – эта передача помогает искать родственников, друзей или знакомых тем, кто потерял их из вида. Однажды Роберто, продюсер, предложил мне организовать встречу Кассано с его отцом: было известно, что они не общались друг с другом, поскольку Антонио, понятное дело, обвинял его в том, что тот бросил семью после его рождения. Затем в Gazzetta dello Sport вышло большое интервью с этим синьором, в котором он – полагаю, небескорыстно – пытался вновь соединиться с семьей, и я из реакции Антонио в раздевалке на это интервью сделал вывод, что настаивать не надо. Так поступило второе предложение, гораздо более приятное: привести в студию Кассано и полицейского из Старого Бари – того, кто много раз арестовывал его скутер. Человек, с которым у Кассано было немало столкновений, но который желал ему добра, с чем соглашался и Антонио.

Передача «Тебе письмо» пользовалась большой популярностью, а следовательно, очень хорошо платила. Не знаю, сколько они дали Кассано за участие, это их дела, и интересоваться этим мне казалось невежливым. Все прошло отлично, «воссоединение» было трогательным, Антонио был доволен, и я об этом больше не думал. Однако спустя несколько дней я стал замечать, что при встрече в коридорах Тригории он старается обходить меня стороной. Что случилось? Я ему пас не отдал в воскресенье? Меня это не слишком обеспокоило, у Антонио свои тараканы, если в них разбираться, то и сам с ума сойдешь. Но период похолодания растянулся на неделю, и главное, что этот холодок впервые распространился и на Вито, и тогда я спросил Монтеллу (он и Эмерсон общались с Антонио больше других), не знает ли он чего.

– Он на тебя обиделся, – тут же ответил Винченцо. – Ему сказали, что ты запросил пятьдесят тысяч евро комиссионных за его участие в передаче Де Филиппи.

Я остолбенел. Это было чудовищное вранье, и я не понимал, кто мог ему такое насвистеть.

– Спрашивал, – кивнул Монтелла. – Потому что, как по мне, эта история дурно пахнет. Он не хочет говорить. Сказал только, что узнал это в раздевалке.

Кто-то в команде копает против меня? Сомнение вызывали тяжелые чувства, потому что такого еще никогда не случалось. Кивать при рассказах любого встречного было серьезным недостатком Кассано, но его источник, видимо, заслуживал доверия, если между ними был разговор на такую деликатную тему. В противном случае он мог бы как минимум подойти ко мне, чтобы расспросить об этом, не стесняясь. Я начал, с одной стороны, распутывать историю, а с другой – и искать встречи с Антонио, потому что напряжение росло, на поле мы напоминали разведенных супругов, и Капелло, заметив это, уже начинал орать:

– Пасуйте друг другу, в чем дело???

– Ты ему скажешь или я? – бросил мне Антонио, когда мы во время тренировки оказались рядом.

После занятия я подошел к нему и сказал, что он кретин, если думает, что я пытаюсь заработать на нем пятьдесят тысяч евро, я сам получаю намного больше за свое участие в передачах, мне не нужно это делать. Речь моя была довольно хвастливой, мне она не понравилась, потому что мне такое не свойственно, и я тут же пожалел об этом. Но я тогда сильно разозлился на него и на фантомы, что нависли за моей спиной. Я так и не узнал, кто это был.

В этот раз ссора длилась дольше, несколько месяцев, и это был период, в котором «Рома» не работала как надо – думаю, отчасти и по нашей вине. Он сблизился с бразильцами, прежде всего с Эмерсоном и Лимой, и по раздевалке, которая, несмотря на всю разницу между игроками, была сплоченной, поползла трещина. После истории с потерянным и впоследствии найденным чеком Антонио вернулся к нам, чтобы восстановить отношения с моей мамой, которая каждый свой день рождения утопала в букетах из сотни роз, и отношения, слава богу, наладились. Однако в этот раз все было по-другому, похолодание продолжалось долго и в отношениях с моей семьей, однако в итоге что-то его убедило в совершеннейшей глупости подобных мыслей, и он опять пришел извиняться. Мир вновь наступил, но уже не такой, каким он был в первые месяцы. Какая-то заноза осталась.

В сезоне-2003/04, последнем для Капелло на скамейке «Ромы», мы снова оказались в таблице вторыми: скудетто выиграл «Милан», более стабильный, в то время как мы в марте расплачивались падением за наши разногласия. Это был чемпионат, в котором Кассано на длинной дистанции показал свой огромный талант, и было немало воскресений, когда мы праздновали победу, имея забитые мячи на счету нас обоих. Помню, например, игру в Болонье: я отличился первым, отлично пробив левой ногой с лета, Кассано сделал для Монтеллы второй гол и сам стал автором четвертого, проскользнув по краю мимо защитника. Уровень способностей Антонио я понял тогда, когда увидел, что чем труднее был матч и сильнее соперник, тем он играл лучше. Это самый безошибочный признак таланта, потому что футбол изобилует королями одной тренировки, а тех, кто поднимает уровень своей игры в зависимости от соперника, намного меньше. Мастерами называют именно таких, и играть в паре с Антонио было радостью, когда против нас выходили «Милан», «Ювентус» или «Интер». В тот год он забил всем троим грандам и даже сделал дубль в знаменитом разгроме «Ювентуса» 4:0, когда я показал четыре пальца Тудору, обходившемуся со мной не слишком деликатно. Антонио в тот вечер рвал и метал, и пенальти, который он заработал и который я забил, удвоив счет, был одним из многих примеров парной игры, которая у нас получалась, потому что класс одного поддерживался классом другого. Но, как и всегда, самого Антонио нужно принимать полностью: гол и великолепная игра, да, но еще и обрызгивание тренера вратарей Танкреди водой из бутылки после моего пенальти (тот отвернулся; видимо, не верил, что я забью) или губительный для углового флажка пинок после четвертого гола, того, который опустил занавес. Пока мы праздновали, подбежал взбешенный Коллина, показал на флажок и крикнул:

– Зачем ты это сделал? Теперь я обязан тебя предупредить! – И выглядел при этом как учитель, который не хочет, но должен наказать дерзкого, хотя и не бездарного ученика. Антонио принял наказание и приобнял Коллину. Это называется «быть плохишом топ-уровня».

– БЕДНЯЖК’ АНТО’, НЕУЖЕЛИ ОН ДЕЙСТВИТ’ НАЗВАЛ АРБИТРА РОГОНОСЦЕМ? – НЕ ВЕРИЛА ОНА.

Я раньше упоминал, что мои и его футбольные способности в каком-то смысле «общались» между собой даже во времена наших прохладных отношений, как будто бы таланты жили своей жизнью. На самом деле самое точное объяснение наших отношений звучало бы так: иногда любовь теряет остроту чувства первых дней, но пара остается все так же крепка, потому что этому помогает секс. Нам с Антонио доводилось спорить и даже посылать друг друга куда подальше, но едва между нами появлялся мяч, все шероховатости исчезали как минимум на время игры, потому что это волшебство доставляло нам удовольствие. Но «полноценная» совместная жизнь первых месяцев рухнула весной 2002 года, и не только из-за случая с чеком он уехал из моего дома – просто я встретил Илари и теперь начал проводить с ней то время, которое раньше посвящал друзьям. Еще и потому, что наши отношения с Илари развивались быстро.

Но истории, связанные с Антонио, все же продолжали меня забавлять. Как в тот раз, когда мы всей компанией подкараулили его перед рестораном «Консолини», потому что знали, что он пригласил туда на ужин Памелу Прати, но присутствие псевдопапарацци, нанятого нами, испортило ему вечер. Актриса ждала его на лестнице, но Антонио, который испытывал фобию к желтой прессе, подъезжая, заметил человека с фотоаппаратом и уехал, не забыв написать злобное СМС бедной Памеле. Он был убежден, что это она пригласила фотографа, чтобы сделать себе рекламу. Если я и подшучиваю сейчас о тех его неприятностях, которые вызвала наша шутка, то только потому, что сам он делал такое десятки раз. Для Антонио розыгрыши – это просто смысл жизни, занятие, которому он посвящал немалую часть своего времени. Кто-то обижался, но у большей части обитателей Тригории он находил одобрение, потому что шутка, закончившаяся его хохотом, в каком-то смысле приводит тебя в гармонию со всем миром. Это было счастье в чистом виде. Франко Сенси, например, считал его достойным обожания и охотно позволял ему дурачиться. Президент, у которого были серьезные сложности со здоровьем, приезжал каждое утро в Тригорию с физиотерапевтом, чтобы проводить процедуры в бассейне. После тренировки, перед тем как пойти в душ, Кассано подходил к бассейну и начинал шутливо обзываться.

– Ну куда ты собрался, старый паралитик?

Вы не представляете себе, как хохотал Сенси, которого забавляла наглость этого юнца. Он смеялся до колик. Беда же была в том, что Антонио не понимал, что близкие отношения – это привилегия, которой не злоупотребляют и у которой есть некие границы. И вот однажды, после двух-трех поражений, которые мы потерпели из-за «убогих» игроков (я использую его лексикон), Кассано, тараща глаза, подошел к бассейну и начал кричать:

– Скряга проклятый, потрать ты свои чертовы деньги, купи чемпионов!

На этот раз президенту было совсем не смешно, и нам с Вито пришлось встать стеной перед Антонио и объяснять ему, как себя надо вести.

Сезон-2004/05, сезон «четырех тренеров», был самым трудным в моей карьере, а Кассано был его главным героем сначала в плохом, а в конце – в хорошем смысле. В плохом смысле – потому что в этот период с тренерами он был действительно невыносимым. Если уж год назад он потерял все берега в отношениях с Капелло и во время тренировки принимался ходить за тренером, выговаривая ему за прихрамывающую походку («Урод колченогий, ты выиграл скудетто только потому, что у тебя были Тотти и Батистута»), то с приходом Чезаре Пранделли ситуация тут же взорвалась. В конце августа мы приехали в Перуджу, предстоял товарищеский матч за несколько дней до начала чемпионата, и федерация сообщила, что игру посетит главный тренер сборной Италии. Кассано, который после ЧЕ-2004 был единственным, кто избежал критики, дорожил сборной намного больше, чем это виделось со стороны. Так что, когда Антонио был заменен в перерыве, Пранделли получил серию оскорблений на повышенных тонах, которая ошеломила всех. Могло быть и хуже, если бы игроки не вмешались всей толпой, но всем стало понятно, что в раздевалке создался надлом, который в итоге стал основой отказа Пранделли работать с «Ромой». Да, в то время тренер, как мы все знали, еще и боролся с последствиями непростой личной ситуации, но эта гневная перепалка с Антонио приблизила его к отставке.

К сожалению, эта карусель в том сезоне больше не останавливалась. В панической спешке был призван Руди Феллер, легенда «желто-красных», который после четырех матчей сам сдал дела именно из-за уважения к своему прошлому: ему не удалось взять команду в руки, и он не желал рушить добрую память народа о себе. В первом туре, играя против «Фиорентины», Антонио схлопотал удаление за удар рукой Кьеллини. В четвертом, в Болонье, мы уступали 0:3, но уже в начале второго тайма играли одиннадцать против девяти – двое игроков хозяев получили по две желтых карточки. Несмотря на численное преимущество в два игрока, мы забили только один мяч (мой дальний удар), и Феллер понял, что мы ни на что не способны. На тренировках Антонио по своей привычке открыто заявил, что Руди не может быть тренером, потому что не способен справиться с ситуацией. После немца пришел Дельнери, и команда, с трудом придя в себя, выдала успешную серию, подтянувшись в зону еврокубков, но небо все еще было затянуто тучами: мы потерпели два тяжелых поражения – в дерби и в матче с «Юве» – и команда снова рухнула вниз.

Речь Дельнери была быстрой, иногда он глотал слова, и Кассано был безжалостен.

– Хрен поймешь его, – постоянно говорил он, громко, не стесняясь присутствия тренера. Кто-то смеялся, и влияние Дельнери в раздевалке неизбежно ослабело.

Конечно, эти выходки Антонио были предметом противостояния между ним и мной, капитаном. Я вмешивался как при всех, так и непублично. Обсуждения, впрочем, были очень короткими, потому что он соглашался, что усложняет работу каждому из тренеров, но на следующий день все повторялось. «Это то, что сильнее меня», – говорил Антонио, разводя руками, и я настаиваю на том, что это правда. Им двигало не желание сделать кому-то плохое, а явная и неискоренимая потребность устраивать цирк. Неприятность заключалась в том, что мы рисковали уйти в штопор. За десять туров до конца мы ужасно проиграли в Кальяри, 0:3 – начало разгрому положил Джанфранко Дзола, в свои тридцать девять все еще выглядевший молодцом. В раздевалке Дельнери связался с Розеллой Сенси и сказал, что с него хватит. Он ушел. Три тренера, подавших в отставку за год (Пранделли, Феллер, Дельнери), в мире, где никто никогда не уходит по собственному желанию, это самая лучшая иллюстрация хрупкости нашего положения. В тот день Розелла попросила президента Челлино, ее друга, найти время, чтобы кратко все обсудить и принять решение, и, помимо спортивного директора Даниэле Праде, она позвала еще и нас с Монтеллой. К тому времени «стариками» в раздевалке были уже мы. Челлино проводил нас в свои апартаменты на стадионе, в которых витал запах мяса в панировке – его жена на кухне. Розелла, судя по выражению ее лица, несмотря на серьезность момента, была бы не прочь отведать бифштекса, и хозяйка, почувствовав ситуацию, исключительно любезно предложила нам отведать жаркое. Сопротивляться было невозможно. Сюрреализм: срочная встреча руководства и опытных игроков для обсуждения тренерского вопроса – и тут же разрезаемое на кусочки мясо (вкусное), поиски салфеток, чтобы вытереть жир с пальцев… Как бы то ни было, все мы сошлись на одной фамилии, и, поскольку человек, о котором шла речь, отлучился, чтобы поговорить с сыном, мы ушли не раньше, чем отдали должное замечательному угощению.

УРОВЕНЬ СПОСОБНОСТЕЙ АНТОНИО Я ПОНЯЛ ТОГДА, КОГДА УВИДЕЛ, ЧТО ЧЕМ ТРУДНЕЕ БЫЛ МАТЧ И СИЛЬНЕЕ СОПЕРНИК, ТЕМ ОН ИГРАЛ ЛУЧШЕ.

Едва Бруно Конти увидел нас и понял, что наши взгляды направлены на него, он поднял руки, как бы протестуя и говоря: «Нет! Нет!» Очевидно, что если бы он хотел стать тренером, то давно бы уже был им. Он как раз говорил в это время со своим сыном, Даниэле, не ведая о собрании, и когда понял, чего от него хотим, попытался уклониться от этого. Но не смог. У «Ромы» не было сил ни в ногах, ни в головах, и в таком состоянии она подошла к финишному рывку, когда ее спасение от вылета из Серии А было еще неочевидным. Назначать четвертого тренера не имело смысла, не было времени для становления новой игры. Настало время для «романисты» (в данном случае – для легенды «Ромы»), который смог бы сплотить раздевалку, охваченную беспокойством, и тифози, охваченных яростью. Я не помню, мыслил ли я в то время так же аналитически или меня обуревали страхи. Сейчас могу сказать, что в том сезоне «Рома» была на грани вылета: за десять туров до конца чемпионата у нас еще был хороший очковый запас – двенадцать от семнадцатого места, – но в баке не было ни литра бензина.

– Не выталкивайте меня в круг!

Это была последняя попытка Бруно защититься, но все же как благородный человек, которым он и был, он покорился.

Ну и, конечно, я не стал ему помощником. В домашнем матче с «Миланом», который мы проиграли, я был удален на последней минуте за фол на Амброзини. Дисквалификация на одну игру. Еще через три матча, в тридцать втором туре, я снова заработал дурацкое удаление. Это случилось в домашней встрече с «Сиеной» – мы проигрывали, я сорвался и ударил кулаком Колоннезе. Когда-то, во времена Маццоне, он играл в «Роме», мы дружили, вместе выбирались в город, он мне рекомендовал своего парикмахера и был одним из тех, с кем я часто и с удовольствием общался. Потом мы потеряли друг друга из вида, он играл в «Наполи» и «Интере», а затем перешел в «Лацио», участвовал в том числе и в дерби, которые всегда состояли из ударов и оскорблений. В Сиене он заканчивал карьеру, и для меня осталось загадкой, почему он начал оскорблять меня с первой минуты матча. Я хочу сказать, что провокации и удары Тотти, если ты в футболке «Лацио», обеспечивали тебе овации твоих тифози, но делать это в футболке «Сиены» не имело смысла, разве что для того, чтобы я потерял над собой контроль. Решение футбольных властей было безжалостным: дисквалификация на пять матчей, и я мог появиться на поле только в последнее воскресенье. Паника. Команда сползала все ниже, а я не мог ей помочь. Бруно, который нашел в себе мужество не подавать в отставку, должен был найти другого спасателя.

Антонио. В те недели, самые трудные в нашей новейшей истории, Антонио решил, что ему уже не до шуток и нужно увеличивать свой КПД. Возможно, его стали беспокоить воспоминания о вылете с «Бари», возможно, мое внезапное выпадение из игры, но он осознал свою ответственность и, помогая своей классной игрой Монтелле, Пануччи и Де Росси, в целом стал лидером раздевалки. Мы проиграли еще два матча, но смогли удержать важнейшую нулевую ничью в дерби. А в 37-м туре Кассано нанес удивительный удар с правой в противоход голкиперу и принес нам важнейшие три очка в Бергамо (1:0) – мы остались в Серии А, они вылетели. Это то, о чем я вам уже говорил: когда соперник был силен или когда складывалась трудная ситуация, Антонио поднимал свой уровень. Он делал так же и год назад на чемпионате Европы, забив победный мяч в ворота сборной Болгарии, который, не сыграй Швеция и Дания «скандинавскую ничью»[11], вывел бы нас в плей-офф.

Но увы, это была его лебединая песня в «Роме». С этого столь неблагополучного сезона все изменилось и началось с нуля, а Кассано исчерпал свои запасы терпения. Он хотел побеждать. Розелла Сенси выбрала Лучано Спаллетти, тренера, который в предыдущем сезоне привел «Удинезе» в зону Лиги чемпионов, и я с этим решением был согласен. Антонио же принял его в штыки. Известный анекдот первых дней сборов в Кастельротто, когда мы работали в тренажерном зале: Антонио врубил музыку на полную, как он это обычно делал, а Спаллетти, не говоря ни слова, подошел и убавил громкость. Тогда Антонио, также не говоря ни слова, подошел и вновь прибавил ее. Ситуация стала и смешной, и напряженной, все хотели увидеть, чем закончится это сражение. Спаллетти вновь убавил громкость, источая уверенность (и это правильно) в том, что последнее слово будет за ним. Антонио взорвался.

– Имей в виду, здесь тебе не «Удинезе», где все молчат в тряпочку, здесь мой дом!

Но этот выход на сцену не произвел эффекта: громкость музыки от этого не прибавилась, Кассано лишился должности вице-капитана, и команда поняла, что отныне позволено будет не все. Тренер выиграл вчистую, и Антонио окончательно решил, что настало время уходить, к тому же тифози, освистывающие его при первой же возможности, быстро дали понять, на чьей они стороне. В это время отношения между нами снова были недостаточно теплыми, и он не просил у меня совета в том, что ему делать, да и я не стремился с ним разговаривать. Осень стала периодом колкостей и напряженности, но одновременно команда обретала очертания, и всем было очевидно, что наконец-то выбран верный путь. Антонио остался на обочине, а в январе слухи, отправляющие его в мадридский «Реал», набрали силу, и в один совсем не прекрасный день мы увидели его освобождающим шкафчик в раздевалке.

Да, это был не прекрасный день. Многие считали его уход благом, потому что раздраженный Кассано – это еще и огромный дисбаланс для спокойствия коллектива, но у меня его отъезд вызвал глубокое сожаление. Я чувствовал, как что-то рушится. Я прекрасно понимал, что не только я ответственен за это, но мне все равно было очень горько. Много лет рядом со мной был партнер, о котором я всегда мечтал, и одного зова моего таланта, который привел его к тому, что он предпочел «Рому» другим клубам, не хватило для того, чтобы удержать его. Технически Кассано был незаменим, ничто уже не будет, как раньше, но я верил, что Спаллетти способен найти решение (и он действительно его найдет). По-человечески же я с тоской думал о растраченном капитале наших отношений. Даже о совместном проживании и, в какой-то степени, о наших общих родителях: Антонио на похоронах Франко Сенси подошел к моей матери, чтобы обнять ее, и она, все еще обиженная на него за то, как мы «расстались», отстранила Антонио (признавшись мне потом, что ей было тяжело это сделать). И когда однажды мы все же помиримся, она будет самой счастливой женщиной.

Мы очень смеялись, когда в Тригории смотрели прямую трансляцию презентации Антонио в «Реале», потому что его неуместная куртка с меховой оторочкой, в которой он предстал в присутствии безукоризненно одетого вице-президента, великого Эмилио Бутрагеньо, ясно показывала, что «Реал» привел в дом сам не знал кого. Не хочу сказать ничего плохого: на поле Антонио был полностью готов играть рядом с Роналдо, Зиданом, Раулем или Робиньо. Но такое его появление, в такой обстановке – самой официозной в мире – оставило нас в недоумении… После нескольких месяцев молчания он все же сделал несколько заявлений на пресс-конференциях, потом были еще интервью, и по отношению ко мне Антонио всегда оставался великодушным, как, впрочем, и я, когда спрашивали мое мнение о нем. Обе стороны помнили о профессиональной этике. На этой волне началось некоторое потепление и старых человеческих отношений. Разумеется, полтора года я следил за его результатами в «Реале», и, когда Антонио вернулся в Италию, в «Сампдорию», клуб, к которому я всегда испытывал симпатию, я был рад видеть его довольным. На самом деле он продолжал доставлять нам беспокойство даже издалека: в книгах, которые он написал в те годы с Пьерлуиджи Пардо, он рассказывал, что приводил по ночам в Тригорию женщин, но никто из нас ни разу их не видел. И нашим женам мы тоже объясняли, что такого не могло быть ни с кем. К счастью, в то время уже была близка его встреча со своей спутницей жизни: Каролина – женщина умная и способная образумить его даже тогда, когда он того не желал. Не случайно после его женитьбы стали чаще появляться интервью, в которых Антонио сожалел о том, что он потерял, покинув «Рому». «Что мы потеряли», – добавлял я.

Впоследствии мы нередко встречались на поле, но запомнился один матч – тот, который не позволил мне завоевать второй скудетто в моей карьере: «Рома» – «Сампдория», 1:2, это было 25 апреля 2010 года. В тридцать пятом туре, за два матча до того, как мы пропустили «Интер» на вершину, наше движение в таблице казалось нам пандусом к скудетто. Последним серьезным препятствием был матч с «Сампой» на «Олимпико», и на неделе, как это всегда и бывает в таких случаях, начались шутки и подначки ребят:

– Позвони Кассано!

– Напомни ему о старой дружбе!

И тому подобные. Конечно, я держался от него подальше, но в то воскресенье, пока мне делали массаж перед игрой, Антонио сам постучался в дверь. Он знал, где меня найти. Не считая массажиста, мы были наедине, и нас тут же разобрал смех.

– Слы’, отвали от меня, – отмахивался я от него. Обычное начало, под этой фразой я подразумевал все, начиная с его присутствия там в последние минуты перед игрой.

– Не могу, – весело гримасничал он. – На кону выход в Лигу чемпионов, нам надо выигрывать.

Я ответил, что знаю это, и мне будет жаль разочаровать его. Мы попрощались, взаимно послав друг друга куда подальше, широко улыбаясь, и я подумал о том, как же приятна была эта прелюдия, в которой мы пообещали друг другу биться так, как подобает, но с глубоким уважением друг к другу. Антонио почувствовал необходимость прийти ко мне и сказать, что сделает все, чтобы нас победить: я не сомневался, что он этого хочет, но расценил этот визит еще и как дань уважения истории нашей дружбы.

И случилась беда. На самом деле настоящим героем матча стал Сторари, это была самая выдающаяся вратарская игра из тех, в которых мне доводилось участвовать. После моего гола в первом тайме Кассано в начале второго, разумеется, выдал просто волшебный кросс на Паццини, который не упустил возможность забить головой. Это не было местью, как говорили многие. Это просто неизбежность, которая свершилась: найдя себя в атаке очень сильной команды, Антонио повысил уровень своей игры до требуемого. Но не игра Кассано меня изумляла и повергала в уныние, а спасения Сторари. Если я не аплодировал ему, то только потому, что в это время чемпионство уплывало из наших рук – Паццини сделал свое дело на последних минутах матча. Я не смог бы передать словами мое разочарование. Но они заслужили победу.

Через четверть часа после матча, когда я растянулся на скамейке в раздевалке, спрашивая себя, как мы могли упустить титул, передо мной возник Антонио.

– Я же тебе говорил, – усмехался он.

Кроме Де Росси и Перротты, который качал головой, все уставились на него как на инопланетянина – они пришли в «Рому» уже после его ухода. Возможно, они ждали, что при виде такой радости, как минимум неуместной, я пойду на него врукопашную. Не скрою, что в этот очень долгий миг такой соблазн у меня был. Потом, постепенно, пришло понимание того, что передо мной обычный Антонио, тот, которого я любил как брата. Искреннего человека, действующего спонтанно, даже если это вредит ему. Способный прийти и порадоваться своей замечательной победе в раздевалку, где царят похоронные настроения из-за решающего проигрыша, но без злорадства и неуважения. Просто-напросто он не понимает ситуацию. Видя, что я его не тронул, никто не осмелился сделать это.

– Пока, Антонио. Увидимся, – кивнул я.

– Пока-пока!

И он вышел, немного удивленный тем, что я был немногословен.

Он совал палец в мой кофе, чтобы размешать сахар, и это его невероятно забавляло. И его злило, когда мяч от принимающего его игрока отлетал на два метра («Ты играешь в Серии А, как ты можешь быть таким убогим?»). Каждое утро приходилось креститься, потому что он наверняка уже придумал что-то, способное внести сумятицу в мирную тренировку. Он показывал арбитрам «козу»[12], и отнюдь не всем судьям это было по нраву. Сейчас, когда завершил карьеру и он, мы видимся с ним на благотворительных матчах. Антонио рассказывает мне, что по утрам он занимается теннисом, а днем, когда Каролина идет на волейбольную тренировку, проводит часы, играя с детьми, и что он счастлив.

Скоро он расскажет детям о том, что когда-то мы с ним были Бэтменом и Робином.

8

Ты – единственная!

Кандела быстро протащил мяч по левому краю, и, когда отдал его Монтелле, мы с ним уже были на подступах к штрафной «Лацио». Винченцо увидел меня краем глаза и сделал передачу, а затем тут же открылся в штрафной, прося обратный пас. Но он сегодня уже забил четыре, этот вечер для него – уже незабываемый, так что обойдется без последнего мяча. Этот гол нужен мне.

10 марта 2002 года. Двадцать минут до конца этого самого несимметричного дерби в моей карьере. Мы выигрывали 4:1, на счету неистового Монтеллы – покер, и, поскольку наш успех сомнений не вызывает, мне представилась возможность для достижения личной цели. Я мог себе это позволить: первый гол родился из моей передачи пяткой на свободного Кандела, который сделал голевой навес, второй – из подбора после моего удара, который отразил голкипер, третий – после того, как я подал штрафной на голову Винченцо. Словом, я заработал право подумать немного и о своих делах. О делах сердечных. Я увидел, что Анджело Перуцци, мой бедный незадачливый друг, вышел на несколько метров из ворот, и мгновенно решил забросить мяч ему за шиворот. Если этому голу было суждено стать самым важным в моей жизни, надо было сделать его красивым. Я подсек мяч правой ногой, чтобы запустить его по параболе, и итогом стала «радуга» с двадцати метров над Анджело без какой-либо возможности прервать ее, завершившуюся в воротах чуть ниже перекладины. Да, мне удался шедевр. Мне он был нужен. Теперь я должен был «найти ее» на трибуне «Монте Марио»[13]; я приблизительно знал, где она сидела, и, задрав футболку, показал в нужном направлении надпись на нижней майке.

А началось это воскресенье очень плохо. Сильвия, старшая сестра Илари, предупредила меня, что идея пригласить ее на дерби изначально была обречена на провал. Илари оставалась в Милане с женихом, майка с посвящением ей, которую я подготовил вместе с Анджело и Джанкарло, таким образом, оставалась в ящике, и мое настроение упало ниже плинтуса, потому что я не знал, как мне себя вести. Послать ей СМС? А если от этого будет только хуже? Это бесполезно, и я чувствовал, что делал что-то неправильно. Я хотел бы, чтобы в тот миг напротив меня оказались те, кто говорит: «футболистам все легко дается, женщины падают к их ногам». Давайте, я слушаю ваш совет, если вы считаете, что все так легко. Конечно, капитанство в «Роме» в некоторых случаях помогает, но когда встречаешь особенную девушку – ту, от одного только голоса которой у тебя начинают дрожать колени, то все это не работает. Ты – нетерпеливый влюбленный, как и любой другой парень, и когда все идет не так, как ты рассчитывал, ты понимаешь, что должен справляться с чрезвычайной ситуацией. Сейчас утро, вечером будет дерби, а я думаю только об Илари. Что я делаю?!.

Любовь с первого взгляда. Именно так, со взгляда: в том смысле, что когда я впервые увидел ее по телевизору, в шоу «Сарафанное радио», у меня отвисла челюсть.

СЕЙЧАС УТРО, ВЕЧЕРОМ БУДЕТ ДЕРБИ, А Я ДУМАЮ ТОЛЬКО ОБ ИЛАРИ. ЧТО Я ДЕЛАЮ?!.

– Ух ты! Вот это красавица! – выдохнул я, а Анджело и Джанкарло, согласно кивая, рассказали мне, что зовут ее Илари Блази и она римлянка. Это было то время, когда телевидение круглосуточно кишело всякими шоу и знаменитое «Это не RAI»[14], закрытое за некоторое время до этого, создавало невероятные заторы снаружи студии звукозаписи, а молодые ребята (были среди них и футболисты) буквально исходили слюной от вида девчонок Бонкомпаньи. В общем, среди спортсменов и девушек из телевизора царило полное согласие.

Молния при виде Илари ударила спустя некоторое время после окончания самого серьезного романа, что был у меня до нее, с Марией. Окончание было довольно предсказуемым, без особенных мучений с моей или с ее стороны, но тот факт, что я показывал довольно средние достижения в футболе, способствовал абсурдным суждениям тифози, которые обвиняли Марию и ее новых спутников жизни в том, что я плох на поле. К тому же в это время римский актер Массимо Джулиани сделал на меня пародию, в которой я выглядел не лучшим образом. Я бы здорово соврал, если бы сказал, что она мне понравилась, но уж спать я, конечно, от этого хуже не перестал. Однако некоторые тифози, серьезно озабоченные тем, чтобы я сосредоточился на футболе, взяли на прицел и его. Это самая неприятная часть популярности, когда кто-то незнакомый может причинять беспокойство другим, действуя от твоего имени, хотя ты ни слова ему не говорил. Эти два случая заставили меня задуматься, и с того времени я стал уделять больше внимания тому, что я говорю, особенно в спорных ситуациях. Слишком сильная любовь может иметь опасные обратные стороны.

В то время, когда я впервые увидел Илари в «Сарафанном радио», я в целом был свободен. Ее ситуация была посложнее, потому что в сентябре она переехала в Милан, чтобы работать в шоу Джерри Скотти и – один раз в месяц – в шоу «Воскресное утро» с Мауро Костанцо. Выросшая в районе Портуэнсе, в семье болельщиков «Лацио» со стороны отца и болельщиков «Ромы» с материнской стороны, в двадцать лет она решила сделать большую карьеру в столице кабельного телевидения. И в Милане, в те первые месяцы, она была помолвлена. Ничего этого не зная, я, как только увидел ее, сразу сказал:

– Хочу на ней жениться.

И это, должно быть, прозвучало очень уверенно, потому что Анджело и Джанкарло тут же начали прикидывать, как это можно устроить. Конечно, в римской молодежной тусовке, которая крутится около спорта и зрелищ, Илари была известной. Я нашел связующее звено по имени Алессандро Нуччетелли: он занимался пиаром для событий местного значения, и, когда я спросил его об Илари, он сразу же познакомил меня с Сильвией. Я обязан ей многим, поскольку начал пытать ее на предмет возможного знакомства с Илари, и она, вместо того чтобы послать меня подальше, содействовала мне. Она рассказала Илари, что встретила известного футболиста, который восхищается ею, и, видя его бескорыстие, настаивала («Позволь хотя бы познакомить тебя с ним») до тех пор, пока та не согласилась. Раз в две недели Илари приезжала отдохнуть в Рим, и хорошая возможность для встречи представилась в начале января, в пабе на Виа Номентана, где пела группа «Ragazzi Italiani». Я отправился туда, полный надежд, но первая встреча была достаточно неудачной: ее компания вернулась с гулянки, и она была не в духе, потому что потеряла телефон. Музыка грохотала, Илари одалживала телефоны у друзей, чтобы звонить то туда, то сюда, пытаясь найти свой, когда Сильвии удалось нас свести вместе, мы ограничились рукопожатием и «очень приятно», и я понял, что это не слишком хороший вечер для того, чтобы узнать ее немного больше. Пришлось удовлетвориться тем, что есть.

Два-три дня спустя Алессандро дал мне номер ее телефона, уточнив, что она разрешила дать его мне, и это была вторая хорошая новость. Первой же была та, что Илари, столь далекая от футбола, имела смутное представление о том, кто я такой и, прежде всего, что я собой представляю, и это было облегчением, потому что, в каком бы направлении ни развивались наши отношения, я понимал, что они будут искренними. Я отправил ей СМС, что-то вроде «Привет, это Франческо», и она ответила мне в таком же любезном духе. И все. Я не пишу сразу же, не хочу показаться навязчивым, но через некоторое время спрашиваю ее, приедет ли она в Рим на следующие выходные (выходные у меня не совсем выходные, но это я объяснил ей позже). Мы договорились на конец января, потом – на конец февраля: в обоих случаях мы были в компаниях, и вечером я провожал Илари и Сильвию домой; сестра Илари была отчасти моей помощницей, а отчасти – ее телохранительницей. Не то чтобы в охране была необходимость: если уж я стесняюсь в обычных ситуациях, то представьте, каков я с девушкой, в которую влюбился. Илари оказалась не только красивой, но еще и умной, приятной, очень рассудительной для своих двадцати лет, я бы даже сказал, серьезной. Не такой, как все, вот. Настолько не такой, что я приходил в глубокое замешательство при случайных встречах в общественных местах с другими женщинами. Скажем прямо: часто женщины, которые видят во мне персону (капитана «Ромы», завсегдатая экрана или газетных полос), а не личность, выражают свое отношение ко мне весьма недвусмысленно. Поэтому, когда что-то такое впервые случилось в присутствии Илари, моей первой реакцией была досада: «Теперь она подумает, что если у нас будет помолвка, то ей придется всегда оставаться рядом». И действительно: много позже она подтвердила, что ее сомнения были именно такими: «Когда я в Милане, чем он там занят?»

Так мы дожили до десятого марта. Я чувствовал, что все идет хорошо, отношения с Илари становились все ближе, она казалась довольной, когда нам удавалось вместе проводить время. О миланском женихе она уже не упоминала, и в середине недели, предшествующей дерби, я спросил ее, могу ли пригласить ее на стадион? Конечно, я договорился бы, чтобы ее сопроводили, потому что для того, кто ни разу не был на «Олимпико», первый поход туда может стать организационным шоком, тем более если это дерби. Она выражала сомнения, но не отказалась, и я истолковал это как отложенное согласие. В общем, история старшеклассников, с прогрессом и регрессом, надеждами и холодным душем, множеством вариаций и резкими торможениями. Или вы действительно думали, что любовь между футболистом и девушкой из телевизора – такая же гладкая, как глянцевые страницы журналов?

В субботу приехали Анджело и Джанкарло, и вместе мы сделали майку, которую я должен был надеть под желто-красную футболку. Мы сделали их две: одну я должен был надеть в первом тайме, другую – во втором. Я должен был послать Илари четкое сообщение, и «Ты – единственная!» мне казалось недвусмысленным. Для нее. Поскольку журналисты, если представится случай показать надпись, будут спрашивать о ее значении, я всегда мог отговориться, что это про «Рому» или фанатскую трибуну. В общем, лучше соврать: мы даже не были помолвлены, мне следовало быть осторожным, чтобы не привлечь к ней внимание всего города. Все, казалось, идет к лучшему, когда возникло первое препятствие, а именно – сообщение, в котором Илари писала (а это был уже вечер субботы), что она, наиболее вероятно, не приедет. В воскресенье утром я получил и от Сильвии сообщение похожего содержания, и настроение у меня упало ниже бутс. Мы были на обеде, даже уже на послеобеденном отдыхе. Тригория погрузилась в тишину, но о том, чтобы поспать, не могло быть и речи. Вытянувшись на кровати, я баловался с телефоном, обманывая самого себя, но в конце концов не выдержал и написал ей самое нейтральное сообщение, которое только мог придумать:

ЧТОБЫ ВЫ ПОНЯЛИ МОЕ СОСТОЯНИЕ, СКАЖУ ПРОСТО: С КРОВАТИ Я ПОДСКОЧИЛ ТАК, ЧТО ЕДВА НЕ УДАРИЛСЯ ГОЛОВОЙ О ПОТОЛОК. ОНА ПРИЕЗЖАЕТ В РИМ!

«Как дела?»

Ответ последовал тут же: «Скоро на вокзал», и сначала я его не смог связать с моим вопросом. Уезжает?

«А куда едешь?»

Короткое молчание. Последующий ответ показался мне нетерпеливым.

«Как это – куда? В Рим, к тебе, разве не ты меня на стадион позвал?»

Чтобы вы поняли мое состояние, скажу просто: с кровати я подскочил так, что едва не ударился головой о потолок. Она приезжает в Рим! Илари едет в Рим! Спокойно, спокойно. Работаем головой.

«Во сколько приезжаешь на Термини?»

«В шесть».

«Я отправлю своего друга Массимо на скутере забрать тебя, если тебе нужно заехать домой, он тебя завезет и потом проводит на «Олимпико». Он все знает, где взять билеты, и т. д.»

Диалог через СМС прервался, я позвонил ей, потому что очень хотел ее слышать, она была в такси на пути на миланский вокзал. Я хотел ей сказать, что посвящу ей красивый гол, но я никогда не обещаю того, в чем не уверен: а вдруг матч закончится плохо… На самом деле, едва я убедился, что Илари приедет, и как только созвонился с Массимо, чтобы организовать ее приезд, я наконец-то смог сосредоточиться на игре. В таблице у нас было на 14 очков больше, чем у «Лацио», но дерби – это всегда дерби.

Правда, не в тот вечер. Я бежал к трибуне «Монте Марио» в поисках взгляда Илари – Анджело и Джанкарло приподнимали ее, чтобы я мог ее заметить, но, по правде говоря, я в лучшем случае различал их группу. Я думал о том, что более удачно звезды сойтись не могли: волшебный гол в исторической победе, все для ее первого похода на стадион. Надпись «Ты – единственная!», конечно, заинтересовала после матча всех, и те журналисты, с которыми я знаком давно, что-то почувствовали, потому что я явно спешил уйти.

– «Единственная» – это про Южную трибуну, – бросил я.

– Но ты показал ее трибуне «Монте Марио»…

– Всего доброго, до свидания.

В ту ночь мы праздновали все вместе, но перед тем, как отвезти Илари домой, я убедил ее провести следующий вечер вдвоем, и она согласилась. Классическая программа: сначала в кино на фильм ужасов – действительно страшный, я не шучу (мы оба любим ужастики, но на это было действительно страшно смотреть, я даже название забыл), потом, к счастью, перешли к другому пункту – ужину в ресторане «Фунго». Это был вечер первого поцелуя, 11 марта 2002 года: Илари рассказала, что уже думала над этим некоторое время, и, когда за день до этого внезапно решила приехать в Рим, она практически бросила своего жениха. Я этого ждал с того дня, как увидел ее впервые на экране. Мы оба были очень довольны, но ее смущал стереотип пары, который мы олицетворяли.

– Ты думаешь об этом? Ты – футболист, я – телеведущая, это в сегодняшней Италии так банально.

– Мы сделаем так, что это не будет банальным, – уверил ее я.

Мне не пришлось себя заставлять, да и ей было интересно. Мы видели в глазах друг друга большую любовь, и это было чувство, которое сопровождает нас и до сегодняшнего дня. Я был настолько счастлив, что, спроси у меня кто-нибудь в тот миг, на каком месте идет в чемпионате «Рома», я бы не смог ответить, и продолжил бы смотреть Илари в глаза, погруженный в мечты. А, да, после дерби мы снова возглавили таблицу…

Все у нас развивалось стремительно, и это естественно, потому что быть моей невестой в Риме – это непросто, и помимо собственно чувства нужна большая стойкость, чтобы держать удар. В то время я уже жил достаточно уединенно, посещал всегда одни и те же места – те, где удавалось скрыться от лишних глаз. С Илари жизнь вновь «открылась», в том числе и потому, что она была частью индустрии развлечений, у нее был свой круг знакомств. Но если мы оказывались не на частных мероприятиях, дело было плохо. Ее пугали, например, люди, которые, завидев меня, стремились потрогать мою правую ногу, как если бы это была реликвия, которые были не в силах сдержать слезы (а я их успокаивал), хотели сфотографироваться (но, поскольку руки дрожали, фото не получалось), пластались на капоте машины, чтобы поприветствовать меня через лобовое стекло. Для меня это были «обычные» ситуации, к которым я привык за эти годы, но они казались нелепостью для тех, кто был рядом со мной.

И если бы только это. Истории, подобные такой, случались не раз, и огорчают они больше других. Мы с Илари валялись на диване в апартаментах, которые я купил на Виа Амстердам, в районе Торрино, смотрели кино, когда зазвонил телефон. Это была ее подруга, или, лучше сказать, знакомая, потому что друзья таких гадостей не делают.

– Я должна сказать тебе неприятную вещь, но не могу молчать: мне сказали, что десять минут назад Франческо был в клубе «Глида» с девушкой.

– Это неправда, – холодно ответила Илари. – Франческо рядом со мной уже как минимум два часа.

И положила трубку, пока собеседница бормотала извинения и оправдывалась. Да, зависть к такой паре, как наша, может быть источником и беспокойства, и уныния.

Первый наш совместный выезд был довольно важным: в Японию, на ЧМ-2002. Не то чтобы она безудержно туда стремилась, но, когда я ей сказал, что не смогу быть так далеко от нее целый месяц, она сдалась. Помимо всего прочего, она должна была проявить немалые чудеса изобретательности: лететь из Рима в Токио ей пришлось с промежуточной посадкой на Сейшелах, где ее ждала фотосессия – реклама крема для загара. Тот чемпионат мира стал кошмаром не только на поле, но и в логистике: если не брать в расчет короткий отдых после матчей (но даже и в эти дни мы, конечно, не были в известных туристических местах), то нам удавалось видеться минут по двадцать в день в холле гостиницы, и спустя некоторое время Илари дала понять, что с нее довольно. Ей было нечем заняться, кроме как беготней от журналистов, которые хотели вытянуть из нее непонятно какие сенсации. Она вернулась домой, когда сборная, измотанная групповым турниром в Японии, перебралась в Корею для того, чтобы переезды были короче. Прошла неделя – и мы уже снова были вместе, на этот раз в отпуске.

Понимание того, что эта история очень серьезна, пришло быстро, и столь же быстро начались разговоры о свадьбе. Первая дата была назначена на 2004 год, но здесь у нас начались расхождения, потому что я – парень старомодный, и с перспективой свадьбы был связан роковой вопрос: когда мы поженимся, ты оставишь телевидение?

Признаюсь, что сейчас мне за это немного стыдно, потому что это был несвоевременный вопрос. Жизнь показала, что Илари, хоть и работала в непростой и конкурентной сфере, мастерски справлялась с тремя малышами. Помимо всего прочего, она намного увереннее и строже меня – я в разгаре игры с детьми иногда выгляжу как их старший брат. Тем не менее, когда старомодный парень обсуждает что-то с современной девушкой, это всегда заканчивается ее победой. Не оттого, что парень сдается, а оттого, что совместная жизнь день за днем учит тебя тому, чего стоит человеку отказаться от своей профессии. В этом смысле символичным и ценным было длительное путешествие Милан – Рим, которое мы проделали на «Смарте». После двух лет Илари решила вернуться в Рим: и ради нас, и еще потому, что была уже достаточно известна, чтобы самой выбирать место работы. Она отправила вещи в Рим, но для машины, на которой она ездила по Милану, в поезде места не оказалось.

– Вот проблема-то! Я сам ее перегоню, – заявил я, и это было бесконечное, нежное, романтичное и веселое путешествие. Люди, обгоняющие нас, смотрели удивленно – маленький «Смарт» на шоссе увидишь нечасто, – а когда узнавали меня и Илари, начинали сигналить как сумасшедшие. Время от времени звонила моя мама и спрашивала, где мы сейчас.

– В Пьяченце! – кричал я, бросив взгляд на указатель.

– Все еще там?! Вы два часа назад оттуда должны были выехать!

– Ну мам, тише едешь – дальше будешь…

И мы хохотали до упаду.

Наконец все было решено: свадьба – 19 июня 2005 года. Начались приготовления, мы хотели сделать все на широкую ногу, позвать много друзей, которые, конечно, захотят прийти из чувства привязанности или простого любопытства. Нам обоим нравится базилика Санта-Мария-ин-Арачели, так что выбор церкви был простым. Телекомпания Sky предложила вести прямую трансляцию, и мы быстро пришли к соглашению, которое подразумевало, что вознаграждение за показ полностью уйдет на благотворительность. На пути к церемонии мы столкнулись с двумя препятствиями. Первое – замечательное: в марте Илари рассказала, что беременна, и, кружась в вихре полного счастья, мы неожиданно поняли, что придется переделать два платья для заветного дня – свадебное и вечернее; этим занялись портные Армани, и с Илари пришлось заново снимать мерки, но мы были в восторге, как два подростка.

Было очень волнительно узнать, что я стану отцом, но еще волнительнее было то, как я об этом узнал. В марте у нас выдались два-три свободных дня, и мы поехали в горы, в Роккаразо. Когда я садился в машину, я заметил, что Илари положила на приборную панель конверт с логотипом аптеки. Я ничего не сказал и даже не подумал ничего, хотя мы уже говорили о том, что было бы здорово поскорее увеличить нашу семью. Мы проехали несколько километров, болтая о том и о сем, потом она попросила меня остановиться, чтобы сходить в туалет. Я ждал ее в машине, ей понадобилось несколько минут, и, чтобы убить время, я взял конверт и открыл его, чтобы посмотреть, что там.

Тест на беременность. Положительный. Мурашки. Меня охватила дрожь. В голове взрывались фейерверки. Это было самое сильное потрясение в моей жизни, самое животрепещущее. Я сидел, одуревший от чувств, которые быстро начали превращаться в невыразимую радость. Я закрыл конверт, положил его на место. И не знал, что сказать. Вернулась Илари, мы тронулись, несколько километров молчали, но в уголках глаз у обоих бегали веселые искорки.

– Что за конверт?

– Открой, посмотри.

– Но я же за рулем. Скажи, что?

– Сюрприз. Ты сам должен посмотреть.

Я повернулся к ней. Она – ко мне. И мы начали хохотать, да так, что не могли остановиться. Без слов: только один долгий, счастливый, теплый смех. Она подтянулась ко мне, чтобы поцеловать.

– Тише, осторожнее, нас теперь трое в машине! – смеялся я.

Незабываемо.

Я упомянул о двух трудностях. В отличие от первой, которая была сладким сном, вторая стала кошмаром. Он явился из ставшего знаменитым интервью журналу Gente, в котором Флавия Венто утверждала, что провела со мной ночь в ее доме. Все это было ложью, но, как это всегда бывает в таких историях, сначала идет слух, что для кого-то готовится какая-то поганка, потом появляется новость, опровергается, начинаются разговоры, что история содержит слишком много деталей, чтобы быть выдуманной, и что она похожа на правду. Если размышлять в подобном ключе, то каждый роман и каждый фильм должен рассматриваться как что-то, случившееся в действительности, ведь в беллетристике всегда много подробностей… Правда была в том, что я встретил Венто на вечеринке, Илари там не присутствовала, это было мероприятие на Виа Тусколана – для рекламы новой модели кондиционера пригласили футболистов и девушек-телеведущих, обычные гости для римских вечеринок. Мне ее представили; милая девушка, мы поговорили несколько минут и потом разошлись, потому что и ей, и мне нужно было уделить внимание другим, и в этот вечер больше не виделись. На следующей неделе я был с друзьями в «Прадо», ресторане в Трастевере, когда Джанкарло и Анджело обратили мое внимание на то, что какая-то девушка, сидящая за одним из столиков, пыталась привлечь мое внимание. Это была Венто. Приветствия, улыбки через весь зал (то есть мы и не вставали, чтобы подойти друг к другу), потом каждый продолжил общаться со своей компанией. Перед уходом были еще несколько улыбок и прощальных жестов, и все. Я уехал домой спать. А по ее версии, это была та самая ночь.

Ее интервью очень растревожило Илари, как и любую нормальную женщину: она совсем недавно рассказала, что беременна, оставалось несколько недель до свадьбы – не лучшее время для того, чтобы разбираться с изменами будущего мужа. И ладно бы они были. Я, напротив, объяснил ей подробно все мои контакты с Венто, которые я описал чуть выше, и попросил ее верить мне, потому что против слова Венто было мое слово, а для Илари оно должно было значить больше. Илари действительно мне поверила, и история тем бы и закончилась, если бы несколькими днями спустя Фабрицио Корона не позвонил Вито и не сказал, что есть и вторая часть интервью, с подробностями и фотографиями, компрометирующими меня. Он готов был продать их в Gente за пятьдесят тысяч евро, но, если нам не хотелось бы, чтобы они там появились, он был готов уступить их нам за те же деньги. Выбор за нами. Вито получил телефонный звонок, когда был в Кампидольо, обсуждал вопросы безопасности церемонии. Он посоветовался с моим братом Риккардо, потому что оба они имели доступ к моему счету для подготовки к бракосочетанию, и вместе они решили заплатить, чтобы уберечь мою репутацию от этой истории. Они рассудили, что в эти дни предпочтительнее спокойствие Илари, и все, что может ее обеспокоить, должно быть устранено. Они посоветовались также с Маурицио Костанцо, который в информационном мире знал все и с которым мы общались с тех времен, когда я в его шоу читал анекдоты о себе.

Меня обо всем уведомили только после того, как деньги были уплачены, и это мне совершенно не понравилось, потому что мне нечего было скрывать. Не случайно же Корона вручил Вито машинописный текст, подписанный Венто, в котором было куда меньше нового по сравнению с первой частью интервью и ни одной фотографии. Обычный блеф.

Два года спустя мой случай будет фигурировать в деле «Валлеттополи»[15], но без последствий: он не был признан случаем вымогательства, поскольку в деле не было задокументированных угроз от Короны. Это юридические тонкости, но меня заинтересовал один из фактов, который полиция выявила в ходе расследования: в ту злополучную ночь мой телефон не регистрировался в районе, где находится дом Флавии Венто. Надеюсь, что именно этот факт, не известный ранее, устранит все сомнения.

Все это происходило в то время, когда я посвятил Илари новое празднование своих забитых мячей – большой палец во рту, – и этому жесту суждено было стать постоянным. Долгое время все полагали, что это был способ сообщить о скором рождении ребенка или, после его рождения, умиление от его первых дней. Это не так. Когда Илари сосредотачивается, читая сценарий программы или изучая меню для моего дня рождения, она засовывает палец в рот, как делала это, когда была маленькой. Она не отдает себе в этом отчет, это движение очень ей идет, видимо, потому, что оно подсознательно. Я воспроизвожу его после каждого гола – важных для меня профессиональных достижений, – и это дань уважения женщине, которая изменила мою жизнь. Это способ сказать ей, что я продолжаю ее любить так, как тогда, впервые увидев ее на экране телевизора, застыв без слов, или как в тот день, когда решил не пасовать Монтелле, потому что должен был построить наше будущее.

9

No, gracias[16]

Одним из самых красивейших матчей «Ромы» за мои двадцать пять лет стала игра за Суперкубок Италии 19 августа 2001 года. Свежеиспеченные чемпионы Италии впервые вышли на матч в футболках со значком скудетто на груди: это была очень важная деталь, потому что она вызывала огромный прилив энтузиазма, который появился (и начал источаться нами) в июне. То, о чем наши завистники говорят с неуместным сарказмом, – это сущая правда, титул праздновался каждый день этого долгого и жаркого лета, но первая официальная игра в чемпионских футболках быстро стала самым ожидаемым событием для города, который научился сосуществовать с победной лихорадкой и жил в свое удовольствие. Соперником стала «Фиорентина», которую мы и хотели получить. мы болели за нее в финале Кубка Италии против «Пармы», потому что это была одна из команд, выигравших у нас в чемпионате, и мы жаждали реванша. «Олимпико» до краев был заполнен болельщиками, как в день завоевания скудетто, на трибуне я видел лица, которые, кажется, еще должны были быть на море, но их всех катапультировало в город, несмотря на жару, потому что не увидеть матч той «Ромы» было просто немыслимо.

Я несколько дней тренировался в Тригории поднимать кубок, потому что все говорили, что он довольно тяжелый. Праде и Бруно строили из себя гуру и советовали прибавлять к штанге в тренажерном зале лишние «блины», чтобы быть готовым к весу кубка, словом, все говорило о приятной обстановке в команде. По сути, матча толком и не было, в том смысле, что мы были так хороши – находили друг друга с закрытыми глазами, – что с «Фиорентиной» играли как кошка с мышкой. Потрясающе эффективен был Кандела, который забил первый мяч великолепным ударом с двадцати пяти метров и соорудил гол для меня еще одним дальним ударом: Тальялатела не удержал мяч, и я очень пижонским движением зачерпнул его над лежащим на земле голкипером. Но настоящая утонченность игры (она могла бы закончиться 6:1) проявилась во втором нашем голе: я сделал мягкий навес на Монтеллу, который невероятно точно ударил с левой из-за пределов штрафной. Один из тех голов, после которых ты говоришь себе: «В этом году соперников у нас нет».

Жаль, что это оказалось не так. Мы начали чемпионат с двух ничьих, затем последовало поражение в Пьяченце (второй мяч в наши ворота забил Ди Франческо, которого мы только что продали) – и вот нам уже приходится подниматься в гору. С учетом такого начала это будет постоянная и невеселая погоня, поскольку мы не сможем нащупать тот футбол, что был у нас в прошлом сезоне. Это был чемпионат настолько странный, что после нескольких туров лидировал «Кьево», в чьих воротах стоял Лупателли: мы остановили их лидерские амбиции на «Бентегоди», 3:0, перед самым Рождеством. Нам в этом сезоне довелось и пребывать во главе таблицы после первого круга (мы снова были «зимними чемпионами»), и удерживать первое место, чередуясь с «Интером» почти до конца чемпионата, и упустить скудетто в очном противостоянии, но прежде всего – в абсурдной ничьей в Венеции, в той, с двумя пенальти в нашу пользу. Это было первое упущенное нами чемпионство в те годы – пятого мая его завоевал «Юве», – хотя мы были, думаю, сильнее.

Правда и то, что стала угасать энергия Батистуты, замечательного героя прошлогодней чемпионской гонки, которая стоила ему невероятных страданий. Габриэль смог провести первый круг, однако это была его Голгофа: с понедельника по четверг из его колена откачивали жидкость, в пятницу он делал пробежку, в субботу участвовал в подготовке к матчу и в воскресенье, если чувствовал себя в силах, выходил на поле. Он был жадным до голов бойцом, но уже обессилевшим: последние голы он забил в январе – и замолчал. С того времени все пошло хорошо у Монтеллы, адаптировался Кассано, но в ключевых отрезках сезона мы не могли вновь обрести прежнюю спортивную злость и закончили чемпионат на втором месте.

И все же в мою карьеру тот сезон внес кое-что новое, или, лучше сказать, – он показал мне трейлер фильма, который несколькими годами позже мог бы стать блокбастером. Но расскажу все по порядку, потому что эта история началась с кошмарного дня 11 сентября. В то время, как угнанные самолеты направлялись к Всемирному торговому центру, делегации «Ромы» и мадридского «Реала» обедали в отеле «Цицерон»: это был день первого тура группового этапа Лиги чемпионов, и жеребьевка свела нас именно с величайшим клубом мира, а также «Андерлехтом» и московским «Локомотивом». Как мне рассказали Розелла Сенси и Даниэле Праде, дело было так. Первым взял слово Флорентино Перес, президент «Реала».

– Дорогой Франко, – обратился он к президенту Сенси. – Ты знаешь, что я стараюсь привести в «Реал» всех лучших игроков мира. По этой причине я хотел бы попросить твоего разрешения на переговоры с Тотти, чтобы приобрести его в следующем году.

– Это что, шутка? – рассмеялся Сенси.

Перес был в недоумении.

– Никаких шуток, – испанец был почти рассержен. – Назови мне сумму за Тотти, и я дам ее тебе.

– Об этом и речи быть не может. Тотти мне как сын, я никогда не буду участвовать в переговорах о его продаже. И больше об этом, пожалуйста, не говори.

На изысканный стол опустился холодный занавес, но спустя несколько минут появились первые новости из Нью-Йорка, и, разумеется, все разговоры о футболе были отложены. Мы не расходились, смотрели прямой эфир, после обрушения башен контакты с УЕФА стали лихорадочными, но пришло решение все равно играть – абсурдное решение. На более поздний срок перенесли лишь матчи среды. Что мы, что мадридцы, вынужденные играть, были лишь тенями самих себя. Мы потерпели поражение, но в те дни это никого не заботило.

Ответ президента Сенси Флорентино Пересу был ясным: он не только сказал «нет», но и попросил об этом больше не говорить, и весьма категорично. Однако «Реал», хоть и не в открытую, все же не позволил этому вопросу сойти на нет, в том числе и потому, что я забил в ответной встрече мяч, который вывел нас вперед. Обычная комбинация – Кандела от линии ворот сделал скидку назад и я, набегавший вторым темпом, забил с левой (в конце матча Фигу сравнял счет с пенальти). Идеальные условия для того, чтобы распалить Переса еще больше. Дело поручили Эрнесто Брондзетти, очень известному и связанному с «Реалом» агенту, который периодически подавал «Роме» сигналы готовности. Но Сенси был в периоде своего максимального блеска: он наконец-то выиграл скудетто, купил Кассано, одного из лучших молодых игроков в Европе, и на горизонте видел «Рому» все более сильной и конкурентоспособной, в том числе и в Лиге чемпионов. И поэтому он не только отказался от встреч с эмиссаром Переса, но даже не отвечал на его звонки.

– НИКАКИХ ШУТОК, – ИСПАНЕЦ БЫЛ ПОЧТИ РАССЕРЖЕН. – НАЗОВИ МНЕ СУММУ ЗА ТОТТИ, И Я ДАМ ЕЕ ТЕБЕ.

Первая часть моей мадридской истории (несложившейся) тем и закончилась, но это был только пролог. Я посмотрел ради любопытства список приобретений «галактикос» эпохи его первого прихода в клуб: в режиме одного за сезон он взял Фигу в 2000-м, Зидана в 2001-м, а в тот год, когда там мог оказаться я, в 2002-м, он купил Роналдо. Неплохая замена. Я встретился с ним в следующем сезоне, когда жеребьевка, как нарочно, снова свела «Рому» и «Реал» в одной группе (Ронни сыграл только на «Бернабеу»). В первом матче на «Олимпико» нас отхлестали по щекам – 0:3. К сожалению, это был тот период, когда президент Сенси начал понимать, что заходит слишком далеко, тратя больше, чем может себе позволить, и притормозил. Это сказалось на команде, поскольку, чтобы оставаться на максимальном уровне, необходимо было менять что-то в каждое трансферное окно. Но денег для инвестирования больше не было. Как следствие, тот чемпионат, в середине которого мы попрощались с Батистутой, уже выжатым, закончился действительно плохо: восьмое место, в двадцати трех очках от «Юве».

Если в Серии А мы пытались делать все, что могли, то на «Бернабеу» Капелло был волшебником. На том самом стадионе, который однажды уже был для него домашним и на который он еще вернется. Во втором круге нам удалось там выиграть 1:0, гол на моем счету – громкое командное достижение и два чуда Антоньоли после ударов Роналдо. Перед нами, победителями, был самый «галактический» «Реал» – в составе, помимо Зидана, Роналдо и Фигу, играли Рауль, Йерро, Роберто Карлос, Макелеле, Камбьяссо… Это была одна из наиболее ценных побед в моей карьере, с «изюминкой» восторженных аплодисментов после гола – с правой в касание, в угол из пределов штрафной после заблокированного удара Монтеллы. Это было невыразимое удовольствие, и думаю, что на VIP-трибуне кое-кто уже добавлял кое-кого в план покупок…

Год спустя, в сезоне-2003/04, мы вновь обрели силу: принесли свои плоды инвестиции в Кассано, стал лидером Пануччи, Киву и бразилец Мансини оказались подходящей добавкой, начал проявлять себя некто Де Росси. И я, помимо обычной работы атакующего полузащитника, не промазывал, оказываясь перед воротами, и забил двадцать мячей. В третий раз за время руководства Капелло мы становимся «зимними чемпионами», хоть и вместе с «Миланом», но в начале второго круга мы сразу оступились, и это стоило нам скудетто – домашняя ничья с «Удинезе», которую они отвоевали на 88-й минуте, и последующее поражение в Брешии. Именно «стоило нам скудетто», потому что в этих двух турах «Милан» набрал очки и получил преимущество, которое уже не отдал. Потом мы снова взялись за работу, обыграв «Ювентус» 4:0 в знаменитом матче-издевательстве над Тудором, и тоже выдали отличную серию. Но «Милан» не останавливался, и за три тура до конца, в очном матче, победа в котором могла бы сократить отрыв до трех очков, Шевченко забил на второй минуте. Все закончилось – в последних трех матчах от нас требовался впечатляющий рывок, но вместо этого мы набрали всего одно очко. И оказались вторыми. Капелло был в бешенстве.

Пять сезонов с одним и тем же тренером – это тяжело, если соревнуешься за скудетто и если этот тренер – специалист калибра Капелло. Профессионал, который не только максимально амбициозен, но и знает, что после завоевания титула нужно работать еще больше, а не меньше, что по-человечески было бы логично. Такого умения собирать команду и делать ее конкурентоспособной, как у Капелло, нет ни у кого. Его обвиняют в том, что он хорош только тогда, когда у него есть топ-игроки. Несомненно, это ему присуще, но то, как мы приближались к скудетто в том году, после не слишком шикарной работы на рынке, лишь увеличивает его заслуги. Однако для того, чтобы побеждать, нужно быть очень требовательным к игрокам, от тренировок и до частной жизни. И это в том финальном периоде создавало напряжение.

Я всегда помогал ему, будучи верным с первого же собрания, того, после которого он наложил на меня как на капитана особую ответственность. Я помогал ему и уважал его даже в минуты разногласий в команде, когда они случались. Капелло мнителен, ему нельзя возражать открыто, даже если тебе кажется, что он неправ; если ты хочешь, чтобы он принял во внимание твою точку зрения, нужно подходить издалека, бочком, иначе все бесполезно. Капелло – эрудит, он знает уйму всего, он культурный и образованный, но у него есть недостаток: он всегда оставляет последнее слово за собой. Пролетая над Европой, он говорит тебе, что вот это – Вена, а это – Будапешт тоном, не допускающим возражений, и я помню, как стюардесса – осторожно, чтобы он не заметил, – сделала пальцем жест, обозначающий, что он неправ. Это маленькие недостатки очень сильной личности, ничего серьезного, у каждого они свои. Однако в футболе ты постоянно сталкиваешься с ситуациями, требующими чуткого подхода, в которых наши недостатки противостоят друг другу и поднимают градус, иногда доводя ту или иную ситуацию до грани выхода из-под контроля.

После горького завершения чемпионата, как я уже говорил, Капелло был в ярости. Спустя несколько дней в Тригории мы сильно поругались: с одной стороны – я, Самуэль и Эмерсон (да, Эмерсон, который всегда являл собой образец истинного профессионализма), с другой стороны – тренер, который возложил ответственность за результат последних трех матчей на наши очень расслабленные тренировки.

– Вы не выкладывались на нужном уровне! – кричал он, и это было обвинение, которое я не мог принять, потому что оно было неправдой. Мы сыграли плохо, спорить тут не о чем, но при том, что на кону был скудетто, работали мы как надо. Мы были расстроены, как и он, даже больше, и поэтому наша реакция была резкой, как и его критика. Приятного от нас он услышал мало, это точно. Мы сказали ему, что он трепач и лжец, что поет «Спасибо, «Рома» только тогда, когда на него направлены телекамеры. Наша злость была следствием плохого окончания сезона, но не было ничего выходящего за пределы и сжигающего мосты. Ничего такого, что не могло быть улажено к началу следующего чемпионата.

Однако Капелло ушел намного раньше начала следующего сезона. 27 мая, спустя десять дней после окончания чемпионата, «Ювентус» объявил о его приходе. Это была бомба: о переговорах никто не знал, и все решилось за несколько дней, если не часов. Но Мистер, с которым мы ссорились, от «Ромы» явно устал, и поэтому я удивился чуть меньше других. К сожалению, при прощании я не поговорил с ним, потому что не было никакого прощания: те, кто пришел 27 мая в Тригорию, нашли лишь его пустующий шкаф. Капелло ушел, и среди всех моих тренеров он был единственным, кто ушел по-английски. На тему «ночного побега» было сломано много копий. Он всегда это отрицал, утверждая, что собрал вещи утром, потому что встреча в Турине для его презентации была назначена ближе к вечеру. Так или иначе, но было очевидно, что в те дни большого желания прощаться не было ни с его, ни с нашей стороны, потому что новая дискуссия была бы неизбежна. Хотя я, памятуя о ссоре, которая случилась сразу после окончания чемпионата, подготовился к тому, что хотел бы сказать, или правильнее – прояснить, и жаль, что все это осталось во мне невысказанным.

ПЯТЬ СЕЗОНОВ С ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ ТРЕНЕРОМ – ЭТО ТЯЖЕЛО, ЕСЛИ СОРЕВНУЕШЬСЯ ЗА СКУДЕТТО И ЕСЛИ ЭТОТ ТРЕНЕР – СПЕЦИАЛИСТ КАЛИБРА КАПЕЛЛО.

Следующие двенадцать лет мы не разговаривали. Случалось пересекаться на поле, на каких-то мероприятиях, но у обоих срабатывал рефлекс взаимного отвержения, потому что было очевидно, что время еще не прошло, ссора была слишком болезненна. Мы оба, так сказать, покалывали друг друга на расстоянии с помощью интервью. Разумеется, для того чтобы все это закончилось, нужна была какая-то особенная возможность.

Ее нам предоставил папа Франциск в октябре 2016 года, на «Матче мира»: Капелло был тренером команды, в которой выступали я и Марадона. Рукопожатие, улыбка, и мы просто заговорили так, как будто попрощались вчера и не было никаких ссор. Окончательное потепление произошло вскоре в Дубаи, на награждении, в новогодние праздники, мы сошлись за одним столом – я, он и Липпи, все с женами. То были два спокойных часа футбола и радости, два прекрасных часа, потому что они завершили восстановление наших отношений, которые не могли не восстановиться. Мы с Капелло выиграли вместе скудетто для Рима – редчайший случай, который неизбежно связан с жизнью его героев. Конечно, были и разлады, возражения, ссоры, как и, наверное, на любой работе. Но величие того, что мы сделали, должно оставаться выше всего этого.

Отмотаем пленку. Мы остановились на резком разрыве с Капелло, и с этого начался сезон-2004/05, худший в моей карьере, «сезон четырех тренеров». Когда мы снова отправились в Мадрид в конце сентября (жеребьевка уже начала наскучивать), Пранделли и Феллер были уже в прошлом, в этой игре нами руководил Эцио Селла, пока клуб вел переговоры с Дельнери. Словом, хаос. В этой замечательной ситуации мне сообщили, что Эрнесто Брондзетти уже в гостинице и был бы рад поприветствовать меня лично. Я не успел туда прийти, потому что мои источники сообщили о довольно оживленной дискуссии в баре отеля между Брондзетти и Франко Бальдини, оставшимся в «Роме» на посту спортивного директора после прощания с Капелло. Коротко говоря, предложение Эрнесто явиться в отель инкогнито разозлило Франко.

Я не встретился ни с Брондзетти, ни с его помощником Джампьеро Почеттой, однако понял, что они общались с кем-то из клуба. Перес хотел вернуться к переговорам еще и потому, что не выиграл ничего за два сезона, и он выбрал мое имя для пополнения коллекции «галактикос», попутно обогатив ее Бекхэмом и Оуэном. Но в этот раз он знал, что «Рома» уже не та, что в 2001-м, и был настроен на более решительные действия. В тот вечер на «Бернабеу» мы повели 2:0 после голов Де Росси и Кассано, но «Реал» – это такой ураган, который, набрав силу, не оставляет тебе возможности спастись. Мы проиграли 2:4 – помню, что Роберто Карлос подвел итог блестящим ударом, – и после матча мадридские звезды, от Бекхэма до Зидана, подошли обняться, говоря то, что более-менее сводилось к «мы тут узнали, что скоро будем играть вместе». Я испытывал очень странное чувство. Лучшие игроки мира готовы к моему приходу, а я об этом ничего не знаю.

В то время наш сезон шел от плохого к худшему, и решать задачу спасения после Дельнери пришлось Бруно Конти. Брондзетти периодически приезжал в Рим, предваряя поступление официального предложения в нужное время, когда команда выйдет из зоны вылета. Королевский ход, очень по-мадридски. Именно в это время меня и проинформировали напрямую о том, что готовится, и на следующий день после нашей победы над «Аталантой», 22 мая, которая гарантировала нам спасение, предложение действительно пришло в клуб.

В 2005-м мне исполнялось 29 лет, и это был тот период моей карьеры, когда «Рома» платила мне больше, чем другим, – 5,8 миллиона евро в год, к тому же права на использование моего образа были полностью моими. Именно благодаря последнему в очень трудные для клуба времена я мог позволить себе подождать, предлагая заплатить сначала другим игрокам, а главное – тем, кто работает на «обычных» зарплатах; мне же хватало и доходов от рекламы. Важная деталь: мой контракт действовал еще год, до 2006-го, и это означало, что «Рома» могла потребовать от «Реала» отступные, что было бы справедливо, но ей уже было бы трудно сказать, что она не продаст меня. В принципе, был риск того, что я уйду бесплатно через год. Розелла Сенси сказала всем, что никогда не согласится продать меня, и я ей верил: она не только любила меня, но и знала, что город будет протестовать. Однако рядом с ней были другие руководители, от Праде до Бруно Конти (Бальдини уже ушел), которые могли убедить ее задуматься о рисках потерь. В общем, тяжесть принятия решения главным образом легла на мои плечи.

«Реал» предложил мне двенадцать миллионов евро в год и часть прав на использование образа, как личного, так и клубного; проще говоря, я получал бы доход от всего «моего» – футболки с моим именем, например, или моей фигурки – и еще, хотя и меньший, от всего, что связано с «Реалом». Процент постепенно падал бы по мере роста цифр, но, по приблизительным подсчетам, эта часть дохода составляла бы около пятнадцати миллионов в год, что было даже больше зарплаты. Полное безумие, я действительно стал бы самым высокооплачиваемым игроком в мире. Первое предложение «Реала» сопровождалось шестьюдесятью миллионами отступных для «Ромы». Как мне сказали, «первое» означает, что «Реал» мог повысить его до семидесяти без каких-либо затруднений. Если бы все это происходило в кино и я не был бы непьющим, то это было бы подходящее время для реплики «Я бы выпил чего-нибудь покрепче».

В те дни шла подготовка к свадьбе, и мы с Илари поговорили на мадридскую тему. Она уже года два как заморозила свою карьеру на телевидении и заметила, что это был бы интересный опыт, хотя и сомневалась в том, что я действительно хочу уйти.

– Ты – один из тех римлян, которые уверены, что в «Заримье» даже есть нечего, – повторяла она и отчасти была права. Но я сделал все, чтобы убедить себя, что «Реал» – это престижно, что есть возможность выиграть Лигу чемпионов, «Золотой мяч», и я был готов поститься ради этих трофеев… Однако это все было до поступления официального предложения, по условиям которого какое-либо голодание было в принципе невозможно.

Я был не в своей тарелке, голова шла кругом. С величайшей осторожностью я рассказал об этом семье, прежде всего – папе и Риккардо. Отец ответил коротко:

– Да зачем тебе туда ехать? Тебе и здесь хорошо…

Брат рассуждал более рационально:

– Подумай, Кекко. Это действительно огромные деньги.

Еще я попросил совета у Праде, мы встретились с ним в ресторане «Шапиколло», и я понял, что поставил его в неудобное положение. Я не мог спросить его: «Что бы ты сделал на моем месте?», потому что только я сам мог полностью оценить всю картину. И таким образом, решать пришлось мне самому.

Я НЕ ПЕРЕХОЖУ В «РЕАЛ», ПОТОМУ ЧТО ЭТО – НЕ МОЯ ИСТОРИЯ. МОЯ ИСТОРИЯ – ЭТО РИМ, «РОМА».

Чем ты хочешь заниматься в жизни, Франческо? У тебя есть возможность стать выдающимся «обычным»: великий переезд, победы с командой суперзвезд, всемирная слава и сказочное богатство. Вдобавок «Реал» продает Фигу в том числе и для того, чтобы дать тебе десятый номер, который Перес тебе пообещал. Мальчик, игравший в «утят», становится главной звездой мадридского «Реала», на его футболке десятый номер, а в перспективе – и капитанская повязка на рукаве. Ты об этом даже не мечтал никогда, о таком завершении карьеры. Даже осознать это – и то слишком трудно.

Но расплатился ли ты с «Ромой» полностью, прежде чем уйти? Конечно, ты привел ее к скудетто, и это нерядовое событие. Но потоки любви, в которых ты купался со дня своего дебюта, нежность, с которой тебя поддерживают и защищают, вера в тебя – не доверие, вера! – могут ли иссякнуть? Только что закончившийся сезон был самым нелепым, и нового проекта на горизонте не видно. Ты способен уйти с легким сердцем? Что ты будешь делать по вечерам воскресенья, перед тем как выйти на поле «Бернабеу», когда кто-то скажет тебе, что «Рома» уступила в дерби? Или что опустилась в нижнюю часть таблицы? Будешь лупить по шкафчику, набивая синяки и шишки, будешь растирать болящие кулаки, а испугавшимся партнерам будешь бормотать что-то на твоем слабом испанском? Ты захочешь быть в двух тысячах километров оттуда, чтобы возглавить желто-красное восстание. Захочешь, но не сможешь.

С мамой я не говорил. Она знала, я знал, что она знает, но мысль о том, чтобы сказать ей, что я уезжаю в Мадрид, была для меня невыносимой. Я думал о том времени, когда она возила меня на тренировки, об уроках истории, которые она учила для меня в машине, пока ждала меня, и повторяла мне их, когда везла домой. Думаю о горячем дыхании воздуховодов нашего «Фиата-126», которым я сушил зимой мокрые волосы. О выражении ее лица, когда я показал ей чек на двести восемнадцать миллионов лир, подписанный Чаррапико, о страхе, что кто-нибудь может этот чек украсть, о походе в банк утром следующего понедельника. Думаю обо всем этом, и в душе поднимается волнение.

И я решаю. Я не перехожу в «Реал», потому что это – не моя история. Моя история – это Рим, «Рома» и мои ориентиры, которые позволяют мне максимально полно выражать себя как человека и, следовательно, как игрока. Вечная семья. Та, которая рождается и сейчас, потому что Илари ждет первенца, Кристиана. Тригория, которая не просто какой-то спортивный центр, но символ, созданный конкретными личностями, людьми, которые любили меня с первого дня, еще до того, как я стал чемпионом. Я разговариваю с массажистами, сотрудниками клуба, которые встают ни свет ни заря, чтобы я, придя в раздевалку, нашел в шкафчике сложенные полотенца, а на поле – ровный газон для комфортной тренировки. Они делают это за зарплату, все так. Но поверьте мне: они делают это с особенным удовольствием для Тотти, я понимаю это, как только вижу их глаза. Я не смог бы сказать им, что ухожу, это было бы для них как удар кинжалом. Я не хочу втыкать в них кинжал.

Я не знаю, что я сказал бы народу. Созвал бы пресс-конференцию? «Это был выбор всей жизни, «Реалу» я не мог отказать!» Так, что ли? Я не представлял себе, что смог бы произнести такую ложь. Мне было бы стыдно, как если бы я что-то украл. Истина в том, что вся любовь, которая уже была, и была огромной, основывалась на негласном договоре: римлянин-«романиста»-капитан никогда не покинет свой клуб. Люди вкладывались в меня, они тратили на меня те свои запасы любви, которые обычно из осторожности держат поглубже и не трогают, чтобы не потерять это чувство в случае предательства. Я не мог предать их.

И потом, была еще и моя мать. Я должен был бы сказать ей: «Мама, мы переезжаем в Мадрид – я, Илари и твой внук, и другие внуки, которые у нас будут. Ты не грусти, а как только захочешь – звони, и я пришлю за тобой в Чампино личный самолет, чтобы ты могла прилететь к нам». Я должен был бы сказать все это Фьорелле Тотти, которая вырастила меня на Виа Ветулониа? Которая получила пинок по ноге от моего брата Риккардо, опасавшегося, что она выберет для меня «Лацио»? Фьорелле Тотти, которая каждое воскресенье брала меня с собой в Тестаччо или в Трастевере в гости к родственникам, которая летом в Троваянике держала в руках всю нашу банду из тридцати ребят? Личный самолет?! Нет, этого я ей не скажу.

Было начало июня, я пошел на ужин с друзьями детства, чтобы подышать воздухом старого Рима, Рима моего детства. С нами был и Кандела. И в конце ужина, после десерта, я взял телефон и позвонил Праде.

– Даниэле, нам нужно встретиться для обсуждения нового контракта. Никакого «Реала», мое место здесь.

Я никогда не пожалел об этом. В долгие годы вторых мест, пробегая глазами по списку номинантов на «Золотой мяч» и находя там всех, кроме себя, я ни разу не подумал: «Если бы я тогда согласился…» Я повторяю: не там было мое место, не там была моя история. Было чудесно вернуться на «Бернабеу» в футболке «Ромы» и снова победить, в 2008-м, под сожалеющими взглядами мадридских тифози – по крайней мере, я истолковал их так. Я испытывал очень сильные эмоции, действительно сильные, когда вышел на поле за четверть часа до конца игры 8 марта 2016 года, которая, как я понимал, была моей последней на этом волшебном стадионе, и удостоился стоячей овации. Все поднялись на ноги, как только диктор объявил мое имя, и долго аплодировали, а когда я бежал к центру поля, я пересекся с Марсело, и тот отбил мне «пять» и тоже поаплодировал. Вот это – самый важный и самый драгоценный итог того пути, который я прошел, то, что действительно останется со мной: уважение. Свидетельство того, что я был частью этого многомиллионного мира, что я был ориентиром даже для соперников. В случае с «Реалом», в частности, меня ценили, даже несмотря на мой отказ.

ПЕРЕСА ОБНЯЛ МЕНЯ И СКАЗАЛ:

– ПОСМОТРИТЕ НА НЕГО ХОРОШЕНЬКО, ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ИГРОК, КОТОРЫЙ СКАЗАЛ МНЕ «НЕТ».

Я привез с собой тридцать футболок для прощания с «Бернабеу». Первая – для Флорентино Переса, который обнял меня и, показывая на меня руководителям клуба, стоящим рядом, сказал:

– Посмотрите на него хорошенько, это единственный игрок, который сказал мне «нет».

И попросил меня надписать футболку лично для него. Потом я с большой гордостью вручил футболки звездам этой фантастической команды, я был особенно горд от того, что они были рады получить их, от Криштиану до Марсело (бразилец был в таком восторге, что поклонился), от Модрича до Бейла. Все игроки коллекционируют футболки соперников, и знать, что желто-красная футболка «Тотти 10» будет на особом месте в их коллекциях, для меня было той же стоячей овацией. В конце матча я обменялся футболками с Серхио Рамосом, капитаном, человеком, который выиграл все, что только можно выиграть, игроком, который забивает решающие мячи в компенсированное время, потому что чемпион не сдается до последнего. В «Реале» он играет с 2005-го – того самого года, в котором я готовился туда перейти. В какой-то параллельной вселенной я мог стать его капитаном.

10

Серебряный черпачок

Теперь будет правильным сделать большой шаг назад, потому что рассказ о том, что происходило со мной, когда я надевал голубую футболку сборной – единственную помимо желто-красной футболки «Ромы», которые я носил за столько лет, – требует места и времени. Не было бы смысла вести рассказ обо всем моем опыте в сборной в хронологическом порядке, которому я следовал до этих строк. Этот порядок подходит для «Ромы», «женщины» всей моей жизни. Не хочу сказать, что сборная Италии был «интрижкой на стороне», однако что-то от любовницы в ней, объективно говоря, было: жгучая страсть пережитых дней, длинная серия обманов, расставание после незабываемой ночи. Там у меня уже все закончилось. У меня уже не хватало сил быть в отношениях с обеими, и я никогда не задавался вопросом, какая любовь для меня важнее. Но в футболке сборной Италии я все же провел немало времени, с первого дня в Коверчано[17] – в то время я только-только вышел из детского возраста – до праздника в Большом цирке по случаю завоевания Кубка мира. И поэтому я хочу рассказать все на одном дыхании.

Впервые меня вызвали в 1991 году, это была команда U-15 для турнира в Реджелло: тренером был Серджио Ватта, собирались мы в Коверчано. Мы все были в ней дебютантами. Я приехал туда с Марко Катерини, который был моим партнером по «Роме», и мы оказались среди множества других мальчишек, переполненных амбициями. Особенно мне из того состава запомнились двое: тосканский вратарь по фамилии Буффон (да, наша дружба началась с тех дней) и полузащитник из Кремоны с замечательными ногами, Алессио Пирри. Он заслуживал лучшей карьеры[18].

На тех первых тренировках я был молчалив и тревожно-любопытен. Несмотря на мою застенчивость, вследствие которой я избегал разговоров об «иерархии», таких частых среди моих сверстников, я уже понимал, что я – наиболее одаренный 14-летний футболист в Риме. Это, однако, мало о чем говорило: если в Коверчано полагали, что в остальной Италии есть много тех, кто лучше меня, я должен был по-новому смотреть на то, что от меня ожидали. Сборы команды U-15 нужны и для этого: посмотреть на себя на фоне сверстников, которые в разных регионах Италии проходят один и тот же путь. Кто окажется лучше всех – миланец, римлянин, фриулец или сицилиец?

Лучше всех – я. Я подождал два-три дня перед тем, как осознать это, потому что тесты показывали, что я играю так, как будто рядом со мной более сильные партнеры. После первых двусторонок, после того, что у меня получалось, и после того, как другие начали смотреть на меня, я понял свой масштаб. Я не только был лучшим римлянином, я, вполне возможно, был лучшим 14-летним футболистом в Италии, и то, что я чувствовал, было чистой эйфорией. Обращаю ваше внимание: не «удовлетворением». В футболе это как ругательство, потому что ты всегда должен быть неудовлетворен. И все же Коверчано – это сцена для главного экзамена, и у любого, кто сюда приезжает, есть одна цель: выделиться, работая в сильной группе. Спустя короткое время, как это со мной случалось всегда, другие игроки стали смотреть на меня с уважением, которого заслуживает тот, кто показывает себя лучше других, тот, кто заслуживает билет во взрослый футбол. Однажды мир станет нашим, пацаны; пока же я двигался вперед.

КТО ОКАЖЕТСЯ ЛУЧШЕ ВСЕХ – МИЛАНЕЦ, РИМЛЯНИН, ФРИУЛЕЦ ИЛИ СИЦИЛИЕЦ? ЛУЧШЕ ВСЕХ – Я.

Два года спустя я получил вызов на свой первый большой турнир – чемпионат мира U-17 в Японии. Я не хотел ехать: был разгар августа, я отдыхал на каникулах в Троваянике с друзьями и кузенами, уже дебютировал в «Роме», наслаждался преимуществами первой популярности… Так что же я сделал? Бросил все, чтобы поехать в Японию? Ответ – «да», но действительно скрепя сердце. Я впервые уезжал из Италии, и, когда мама прощалась со мной, она заплакала от волнения. Или это было от беспокойства за то, что я вспотею в костюме и галстуке (а всего за час до этого я был в одних плавках), что будет шестьдесят градусов жары, а мне придется тащить три чемодана. У меня тоже был ком в горле, когда я направлялся в аэропорт Фьюмичино, роняя слезы, и, вспоминая об этом сейчас, я грущу. Турнир был кошмаром, мы заняли последнее место в группе с одним очком в трех матчах. Но в первом из них, том, который мы проиграли Мексике 1:2 в Кобе, я сравнял счет, и это был красивый гол: с правой с двадцати пяти метров, его и сейчас можно посмотреть на YouTube с восторженным комментарием на испанском языке – «Golazo!» – полагаю, что это мексиканское телевидение. Мне особенно приятно видеть на этих кадрах, как я, празднуя, бегу к скамейке, к тренерам Ватте и Коррадини, но прежде, чем я до них добежал, я попал в объятия счастливых партнеров. И среди голубых футболок бросается в глаза одна серая – в нее одет высоченный парень, который защищал наши ворота; он прибежал, радуясь, как безумный. Угадаете, кто это был? Конечно же, Буффон.

Три года спустя, в 1996-м, повторилась та же история: в конце мая я уже наслаждался отпуском (мы проводили отличные вечера в Остии с моим одноклубником Каппиоли, одним из тех, кто всегда знал, как хорошо поразвлечься), когда пришла телеграмма, вызов на финальный этап молодежного чемпионата Европы, в Барселону. Я сделал вид, что не читал ее, потому что не хотел туда ехать: мало того что я уже был в отпуске, так еще и вызвал меня Чезаре Мальдини только потому, что Вьери и Индзаги получили травмы. Я был немного раздосадован тем, что меня не вызвали раньше, и в глубине души не хотел приезжать. Я не отвечал и на звонки родителей, которые были очень обеспокоены тем, что отказ может стоить мне дисквалификации. Чтобы убедить меня откликнуться на вызов из сборной, отцу пришлось приехать ко мне и буквально за уши вытащить с пляжа, и хорошо, что он это сделал: я, хоть и пропустил дней десять подготовки, носился как поезд, поэтому Мальдини на второй тайм полуфинала выпустил меня на поле вместо Марко Дельвеккио. Игра была непростая, против сборной Франции. Тогда я еще не мог этого знать, но тот матч стал в итоге моим вечным противостоянием, и некоторые из тех, кто был в этот вечер на поле в Монтжуике, еще вернутся на страницы моей книги: Виейра, Вильтор, мой будущий друг Кандела, проклятый (потом поймете почему) Макелеле… Я быстро забил победный мяч, решительно действуя в штрафной, чем стер улыбочку с лица их тренера, некоего Доменека. Эта встреча с ним тоже была только началом. Матч так и закончился 1:0, я был в восторге от своего гола, а три дня спустя в финале нас ждала Испания с куда более разрекламированной молодежью: Рауль, Де ла Пенья, Мендьета. Основное время закончилось вничью, 1:1, я ушел с поля в конце матча (в эти минуты сказалась нехватка физической подготовки), чтобы освободить место для другого блестящего таланта, Доменико Морфео из «Аталанты», и именно он реализовал пенальти в послематчевой серии, который принес нам титул. Это был мой первый трофей в голубой футболке: я стал чемпионом Европы среди молодежных команд, а ведь не хотел сюда приезжать. Когда я вернулся в Остию и увидел тех, кто был свидетелем моих попыток уклониться от вызова, мне стало стыдно.

ЧТОБЫ УБЕДИТЬ МЕНЯ ОТКЛИКНУТЬСЯ НА ВЫЗОВ ИЗ СБОРНОЙ, ОТЦУ ПРИШЛОСЬ ПРИЕХАТЬ КО МНЕ И БУКВАЛЬНО ЗА УШИ ВЫТАЩИТЬ С ПЛЯЖА.

Несколькими месяцами ранее, в феврале, Арриго Сакки вызывал меня на один из этапов подготовки первой сборной. Сообщение поступило в воскресенье вечером, после проигранного дерби и широкого его обсуждения, и сначала я не поверил, думая, что это розыгрыш. Потом, убедившись, что это правда, я был очень взволнован, потому что мне еще и двадцати лет не было, и вообще… сборная – это все. Сакки сразу объяснил, что это только знакомство, что вместе со мной вызваны Морфео и Энрико Кьеза. Эксперимент был очевиден еще и потому, что не предвиделось матчей, к которым нужно было бы готовиться: понедельник и вторник мы провели на сборе в Боргезиане, чтобы, с одной стороны, познакомиться с правилами поведения, которые установил главный тренер (довольно серьезными), и, с другой стороны, чтобы работать в унисон с чемпионами. Мне впервые довелось сыграть вместе с Паоло Мальдини, Конте, Казираги… С Казираги у нас было отличное взаимопонимание, настолько, что в тренировочном матче против «Юниорес делла Лодиджани» в конце сбора, когда мы накидали им десяток, я отличился дважды, оба раза неплохо перебросив мяч через голкипера. Сакки был очень великодушен, сказал, что я ему понравился и что у меня есть будущее в голубой футболке. Это было очень волнительно, ведь Сакки был легендой. Однако на Евро-96 в июне поехал Кьеза, а я остался вне заявки. Но это оказалось и к лучшему, потому что иначе я не выиграл бы титул с молодежкой.

Полноценный дебют в сборной состоялся чуть позже, потому что ужасный сезон с Карлосом Бьянки убрал меня с радаров Чезаре Мальдини, который сменил Сакки осенью 1996-го, и первого чемпионата с Земаном было недостаточно для того, чтобы ухватиться за возможность поехать на ЧМ-98. Признаюсь, я был поначалу несколько не в духе. Этот турнир должен был стать турниром Дель Пьеро, заслужившего десятый номер, но травма, полученная им в финале Лиги чемпионов, стоила ему места в основе. Его заменил Роберто Баджо, который был все еще очень силен и всегда был самым любимым итальянским игроком у журналистов. В этой ситуации лучше там не присутствовать вообще. Чемпионат мира прошел известно как: мы вылетели в четвертьфинале, по пенальти, как обычно, на этот раз от Франции, и новым тренером назначили Дино Дзоффа. Который, хотя и недавно покинул пост президента-тренера «Лацио» (его заменили «моим» Земаном – надо же, какое совпадение), сразу же стал мне доверять. Я дебютировал в футболке главной команды в своем втором матче, 10 октября 1998 года, провел последние двадцать минут против Швейцарии в Удине, заменив Дель Пьеро, который забил два победных мяча, и спустя месяц, в товарищеском матче в Салерно против Испании, я был уже в стартовом составе.

Описать первый матч, который ты сыграл за сборную, непросто, потому что это одно из тех событий, о которых слышишь много рассказов (каждый год хоть кто-то да дебютирует), и впечатления более-менее одинаковые у всех. Если боишься банальностей так, как боюсь их я, то это вопрос, от которого лучше держаться подальше. Главная сборная страны – это мечта, которая растет в тебе с детства. Все молодежные уровни – это немного другое дело; они, конечно, важны, но несравнимы. Я родился с надеждой играть в «Роме», все мои детские фантазии были окрашены в желто-красные цвета. Но в летние месяцы чемпионата мира или Европы, когда в Троваянике папа в ожидании матчей кромсал арбуз огромными кусками для нас, мальчишек, я чувствовал, как в воздухе витала другая лихорадка, которая заражала действительно всех, даже жену торговца фруктами, которая о футболе не хотела ничего слышать. Когда муж останавливался, чтобы обсудить трансферы «Ромы», она его тут же бесцеремонно тянула за собой, не оставляя сомнений в том, кто в их доме хозяин. Так вот, даже она в дни матчей была более снисходительна и в какой-то степени даже заинтересована. И помню, что эта деталь давала мне понимание важности игры за Италию лучше тысячи слов. Так что, когда Дзофф в Удине отправил меня со скамейки на разминку, поскольку настало мое время выходить на поле, я подумал, что этот дебют – своего рода диплом. Я был не просто хорошим игроком, способным играть в Серии А за команду своего города: если в голубой футболке мне удастся завоевать симпатии тифози других клубов, тех тифози, которые не разделяют мою веру и поэтому не любят меня и не обращают на меня внимания, я стал бы большим игроком.

Дзофф выпустил меня на место Дель Пьеро, и уходящий Але, с которым у меня начало рождаться взаимопонимание, подмигнул мне: он забил два мяча и уступал мне место с чистой совестью, все так, но я прочитал также его «О’кей» тому факту, что мое имя высекут на аттике[19]. Мне исполнилось каких-то двадцать два года. В «Роме» я уже стал Франческо Тотти. Хоть я еще и не знаю этого, но ровно неделю спустя я впервые надену капитанскую повязку. Однако вне зависимости от этого я к тому времени выиграл только молодежный чемпионат Европы и юниорский скудетто, в то время как Дель Пьеро уже имел на полке три настоящих скудетто, Кубок чемпионов и Межконтинентальный кубок, участвовал в чемпионатах мира и Европы. В общем, у него были все регалии, чтобы иметь право определять, могу ли я быть вписан в историю, связанную с ним, и это подмигивание означало «да». В составе тем вечером, кроме Але и меня, были Буффон, Каннаваро и Индзаги: недурно, костяк будущих чемпионов мира. Кроме того, слева в центре поля располагался тот, с кем я в моей римской истории буду играть много раз, – Эузебио Ди Франческо.

Первый гол в сборной заставил себя немного подождать. Случился он перед чемпионатом Европы, в апреле 2000-го, на последних минутах товарищеского матча против Португалии в Реджо-ди-Калабрии. Топ-соперник: из самых известных там были, например, Фигу, Руй Кошта, Паулу Соуза, Консейсау и Коуту, и мы их обыграли 2:0. После первого мяча, который забил Юлиано, я воспользовался хирургически точным пасом Стефано Фьоре и неразумным выходом Кима из ворот. Праздновал я очень бурно, пусть гол был и не таким важным, потому что всегда любил что-то дебютное, и это событие, безусловно, стало для меня памятным. Мы ехали на чемпионат Европы, твердо настроенные показать наш молодой потенциал, несмотря на то что состояние Буффона, который в последнем товарищеском матче в Норвегии получил травму, вызывало беспокойство. Основным голкипером стал Тольдо, и для него чемпионат, безусловно, станет особенным.

Мы приехали на большой турнир. У команды была смелость и желание навязывать свою игру, про внутриитальянские дела («Ювентус» уступил титул «Лацио» в последнем туре, это был «ливень в Перудже») забыли через несколько дней после окончания сезона, Дзофф явно на меня рассчитывал, ставя нас с Индзаги в атаку и выпуская Дель Пьеро на замену. Чемпионат Европы в отличие от чемпионата мира – турнир более скоротечный и жестокий, и ждать, когда игрок наберет форму, времени нет. Я чувствовал себя великолепно и после хорошей игры с Турцией забил свой первый мяч в ворота Бельгии, одной из хозяек турнира, а затем и в игре с Румынией в четвертьфинале. Я произвел хорошее впечатление, и в те четыре дня, что отделяли четвертьфинал от полуфинала против Нидерландов – другой страны-хозяйки, да еще и фаворита, – я постоянно тренировался с основными игроками. Даже не думая о том, что на «Амстердам Арене» я мог оказаться на скамейке.

В эти дни я не читал прессу и поэтому пропустил сенсацию в Gazzetta dello Sport, которая в день полуфинала поместила Дель Пьеро в стартовый состав на мое место. За обедом я почувствовал странную атмосферу. Кто-то сказал мне, в чем дело, но я не мог в это поверить. Однако после кофе Дзофф собрал всех и, огласив стартовый состав, ошарашил меня подтверждением. Это было что-то вроде цветочного горшка на голову при прогулке по тротуару. В основе – Алессандро, я на скамейке. В руке у меня был телефон, я вертел его в руках и написал наиболее верным друзьям два-три СМС, в которых оскорбительно отозвался о тренере. Ребята не знали, куда глаза девать от смущения, они были поражены необъяснимым выбором, и если бы меня в составе заменил не Дель Пьеро – чемпион, которого мы все уважали, несмотря на то что он переживал не лучший период своей карьеры, – вероятно, что кто-нибудь мог и не сдержаться. Собрание завершилось, я от злости с ума сходил, и Дзофф – не знаю, потому ли, что увидел мое состояние или же решил это раньше – попросил меня задержаться.

– Я представляю, каково тебе, Франческо, – кивнул он. – Я оставил тебя на скамейке потому, что в последние десять дней ты выглядишь уставшим, матч может быть долгим, а я хотел бы видеть тебя свежим в финале. Так что не воспринимай это так трагично.

Я проглотил это, с трудом сдерживая раздражение. Это я-то уставший в последние десять дней? Вздор, пять дней назад я был лучшим в матче с Румынией, а пять дней до этого я отдыхал, поскольку в третьем, ничего не решающем матче группового этапа место в составе было логично отдано Дель Пьеро, чтобы он не оставался без игровой практики. Как бы то ни было, я промолчал: не выразил согласия, потому что не сказал «О’кей, понял», но и не озвучил свои подозрения в том, что спонсоры могли оказать давление на Федерацию футбола Италии и на главного тренера и навязать игрока, у которого был рекламный контракт. Уверяю: если так и было, то абсолютно точно без ведома Але, который так же, как и я, отклонил бы такую гнусную помощь. Мне были не по душе эти мысли, но в ту минуту другие объяснения в голову не приходили.

Мой гнев на то, что мне казалось нелогичным выбором, не утих и к началу матча. Мы играем на поле фаворита турнира, и ты оставляешь в запасе игрока, который в лучшей, чем другие, форме? Н-да… Должен признать, что на разминке перед матчем я вел себя как дерьмо. Когда я увидел телекамеры на выходе из подтрибунки, я замедлил шаг, остановился, с деланым спокойствием поправлял резинку, держащую волосы, в общем, «сигнализировал» всем, что не выйду в стартовом составе, поскольку в противном случае побежал бы на поле разминаться, как и все. Конечно, слухи об этом уже бродили, и тифози, которые видели эту сцену на табло стадиона, начали клеймить Дзоффа за его выбор, который, очевидно, казался абсурдным не только мне. Задумываясь об этом сейчас, я понимаю, что эта короткометражка, в которой я сыграл, чтобы насолить тренеру, была некрасивой по отношению к Дель Пьеро: он-то четко выраженную поддержку заслуживал. За это мне стыдно, и я обязательно скажу ему об этом.

Нидерланды – Италия. Это был не матч, а сага о человеческом сопротивлении, за которой мы покорно следили со скамейки. В том смысле, что такая игра (оборона против атаки без смены ролей) всегда заканчивается одним и тем же: голом в твои ворота, а все твои оборонительные усилия идут насмарку. Однако в тот день случилось нечто, чего я никогда раньше не видел и никогда уже не увижу: гол не состоялся. Бергкамп попал в штангу, Дзамбротта был удален, спустя полчаса после начала матча мы играли вдесятером, Тольдо отбил первый пенальти от Де Бура, а Клюйверт, самый активный в матче, исполняя второй, угодил в штангу. Чего только не было, но нам все же удалось выжить. Даже вдесятером, даже когда в наши ворота поставили два пенальти. В последней фазе этого вечера на скамейке, в минуты, предшествующие отмашке Дзоффа для моего выхода на поле, я постоянно думал о том, что говорят о нас, итальянцах, и о невероятной силе духа, которую мы умеем проявлять в трудной ситуации. Футбол состоит из банальностей, и вот эту я всегда считал преувеличением, если не глупостью. Но оказалось, что она верна, и главное, что узнали это и соперники, которые понемногу стали отчаиваться, несмотря на свое явное, огромное, подавляющее превосходство. Бегая рядом с ними, я отчетливо ощущал, что они падают духом все сильнее, потому что знают, что если не смогут забить даже в таких условиях, то можно сказать, что с исходом матча все ясно.

Должен отметить, что игра Дель Пьеро была превосходной, потому что после удаления Дзамбротты Дзофф не стал использовать замену, но просто попросил Але сыграть на двух позициях: 4-4-1 с его смещением на бровку. Если бы речь шла обо мне, менее выносливом, то я спустя некоторое время был бы заменен. Но Дзофф сначала выжал все из Индзаги, убрав его в середине второго тайма и выпустив стайера Дельвеккио, потом бросил в бой Пессотто вместо Альбертини, укрепляя оборону, и наконец, на 83-й минуте, отправил на поле и меня, надеясь, что я принесу результат. Помешали этому несколько сантиметров: я подхватил мяч в нашей штрафной и длинным пасом немедленно отправил его вперед, выведя Марко один на один. Момент для гола был очень опасный, и это было бы ограбление века, но Ван дер Сар отвел угрозу на угловой. Наступило дополнительное время, но атмосфера прояснилась. Стрелка на шкале энергии голландцев была уже близка к нулю, и мы почувствовали себя непобедимыми, как те триста при Фермопилах: это пример, который я люблю приводить, потому что несколько лет спустя я пошел посмотреть фильм «300 спартанцев» и, как только понял соотношение сил на поле боя, сказал: «Как в двухтысячном, в матче с Голландией», чем вызвал смех окружающих. И очередь за автографами на протяжении всего фильма, но это уже другая история.

Серия пенальти. Первая мысль была позитивной: у нас хорошие пенальтисты, об этом говорили тесты на тренировках. Вторая – не столь радостная: на последних трех чемпионатах мира мы проигрывали серию пенальти, так что некоторый комплекс у нас был. Дзофф собрал всех ненадолго у скамейки, чтобы определить пенальтистов. Я посмотрел на своего друга Ди Бьяджо, он явно волновался, вспоминая решающую ошибку двухлетней давности в Париже. Дзофф назвал его, он тяжко кивнул и предупредил тренера, который готовился распределить порядок ударов:

– Мистер, я пробью, но поставьте меня первым – чем раньше, тем лучше.

Когда он отправился к «точке», которая должна была казаться ему лобным местом, лицо у него было как у привидения. И я поддержал его моральный дух убийственной репликой:

– Мамм’, какой же этот Ван дер Сар длинн’, как осьминог!

Он оглянулся, послал меня сами понимаете куда, но состроил гримасу, которая должна была напоминать полуулыбку. И все же забил. Моя заслуга, а? Ну, в какой-то мере?

К тому времени все уже поняли, что это был день Тольдо. Он отбил еще один пенальти Де Бура так, как будто это была самая естественная вещь на свете, и было видно, что соперники, подходящие следующими к «точке», были в полной панике. Пессотто забил свой пенальти (неберущийся удар в угол), Стам обязан был ответить результативно. Но если ты не решил, куда будешь бить, то обязательно промахнешься, и Стам запустил мяч на трибуну. Мы повели в серии 2:0, и настала моя очередь.

Уже за несколько дней до матча мы завершали тренировки отработкой пенальти. Пока за нами смотрели Дзофф и Рокка, его помощник, я бил свои пенальти классически – сильно и в угол. Когда же они уходили, разрешая поработать еще пять минут, я начинал тренировать «паненку» – удар по центру ворот, издевательство над голкипером, прыгающим в угол. Словом, «черпачок». Насколько я знаю, такой удар впервые исполнил Антонин Паненка, игрок сборной Чехословакии, в финале Евро-1976 – того самого года, в котором я родился. Это очень рискованный трюк, потому что голкиперу, который решит не двигаться до удара, ничего и делать не нужно будет, кроме как принять такой «пас» от пенальтиста. Но если ты достаточно хорош в сокрытии своих намерений до последнего, ты забиваешь почти наверняка, так как девяносто процентов голкиперов выбирают угол и прыгают туда. На тренировках тех дней я пробовал «паненку» с Тольдо, и прежде всего – с Аббьяти. И каждый раз, когда удар получался, я, переполненный гордостью, заявлял, что, случись мне бить пенальти в игре, я пробью именно так. Это вызвало насмешки ребят:

– Трепло…

– Ага, так тебе и поверили…

Улыбался Неста, смеялся Мальдини, гыгыкал Индзаги, хохотал Ди Бьяджо, а я предупреждал их:

– Вот ес’ я буду бить, то увид’…

И вот я бью, и у меня нет выбора: я должен ударить «паненкой», иначе навсегда стану Треплом. Да, именно так, с большой буквы. Это покажется странным и даже неуместным, что в такой важный миг в спортивной судьбе нации я боялся возможных последующих насмешек, но это абсолютная правда. И так было всегда. Если ты идешь бить решающий пенальти и думаешь о миллионах людей, которые переживают у экранов, то тебя гнетет давление и заканчиваешь ты тем, что бежишь пинать угловой флажок. Если же живешь мгновением, живешь с легкостью ставки в спортбаре, то все становится намного легче.

– Сча’ я ему «черпачо’» сдел’, – шепнул я Ди Бьяджо, когда шел мимо него к Ван дер Сару, и услышал его «нет, нет!» – приглушенное, потому что если бы услышали его и голландцы, то, возможно, могли бы что-то заподозрить и подать знак голкиперу, что я готовлю что-то нестандартное.

И ВОТ Я БЬЮ, И У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА: Я ДОЛЖЕН УДАРИТЬ «ПАНЕНКОЙ», ИНАЧЕ НАВСЕГДА СТАНУ ТРЕПЛОМ. ДА, ИМЕННО ТАК, С БОЛЬШОЙ БУКВЫ.

Черт. Я прикалывался над Луиджи перед его ударом, чтобы сбросить его напряжение, но теперь я видел Ван дер Сара перед собой, и он действительно напоминал осьминога. Оранжевая стена болельщиков за его спиной впечатляла, ворота внезапно стали маленькими. Я очень боялся не забить, но замысел был нерушим. Никаких приколов. Только хирургическая точность. «Паненка» вышла на загляденье. Я издевательски перекинул голкипера, который пытался обмануть меня, двинувшись влево и прыгнув вправо: кажется, что мяч пролетает рядом, но он недостижим, потому что вес тела в падении не позволяет вратарю сделать движение, которого было бы достаточно. 3:0 в серии в нашу пользу, и никто не назовет меня Треплом. Я смотрел на ребят и видел их ошеломленные лица, а Индзаги положил ладонь на лоб, как бы говоря: «Вот шизик!» Я пересекся взглядом с Тольдо – он, смеясь, встал в ворота, как будто все уже закончилось, как будто он уже ждал не дождался начала финального матча. На самом деле чуть позже он вновь оказался в центре внимания: Клюйверт забил, Мальдини ошибся, но Франческо парировал следующий удар, от Босвелта, и оформил этим наш выход в финал. Я подбежал к нему одним из первых, чтобы запрыгнуть на него и потрепать его по затылку.

– Каланча, Каланча! – кричал я ему.

Мы его так прозвали. Обожаю тебя, Каланча!

Финал же историей со счастливым концом не стал. Мы это в какой-то мере чувствовали, наблюдая за вторым полуфиналом, болея за Португалию и против Франции. Зидан со товарищи – чемпионы мира, объективно они были сильнейшей командой. В первом тайме они контролировали игру, но наша оборонительная тактика была спланирована как надо, и к перерыву мы пришли невредимыми, а во втором тайме начали проявлять свои качества. Я провел отличный матч, один из лучших в футболке сборной. К примеру, отдал пас пяткой на Пессотто, тот навесил на Дельвеккио, который и забил в касание. Передача была гениальной, учитывая то, что меня опекали двое французов и в теории возможности сделать передачу у меня не было. Еще я организовал голевой момент, в котором мы могли забить второй мяч (к тому времени мы его уже заслуживали), но Дель Пьеро промахнулся, как это случалось и со мной, и со всеми другими в тысячах эпизодов. Я говорю это потому, что та кампания, которая впоследствии была организована против него, не имела смысла, но очень его угнетала. Игрок, который ошибся, платит за это сразу же, в раздевалке после игры, когда мечтает остаться один на один со своей горечью, но вынужден терпеть похлопывания партнеров по плечам; конечно, они хотят подбодрить, но эти похлопывания лишь увеличивают тяжесть груза на этих самых плечах. Иногда, после того как радость вдруг превращается в кошмар из-за нехватки нескольких секунд, в поиске козла отпущения бывает что-то жестокое. Через это прошел и я, пусть и не в такой степени: меня обвиняли в том, что я недостаточно долго держал мяч в зоне атаки в ту проклятую последнюю минуту компенсированного времени.

Правда заключалась в том, что я уже был уставшим и подержать мяч не было возможности: или я упускал его за боковую линию, или оставлял Монтелле, который, как мне показалось, был в положении «вне игры». Я выбрал второй вариант, а дальше все пошло так, как не бывает даже и в кошмарах: Бартез возобновил игру, при наличии на поле Каннаваро, Несты и Юлиано – троих монстров, сильных прежде всего в игре головой – мяч должен был попасть к нам. Но неблагосклонная судьба решила, что ему следовало оказаться у Вильтора и что после его удара с острого угла мячу суждено было проскочить под руками Тольдо. Тут и описывать нечего – несколько секунд, несколько сантиметров и ноль удачи. Если бы мяч оказался у кого-то из нас, арбитр дал бы финальный свисток. Я не припомню такого чувства – ощущения, что весь мир рушится на тебя. Мы выигрывали, и для того, чтобы сделать это, проползли на коленях даже больше 90 минут. Мы смотрели друг на друга, потрясенные от разочарования и усталости, Мальдини похлопал руками в попытке вернуть нас к жизни, но на самом деле ее в нас уже не было. Началось дополнительное время, и некоторые были уже настолько разобраны, что даже не вспоминали о правиле «золотого гола» – кто забьет, тот и выигрывает… Мы чувствовали, что все кончено, и, к сожалению, оказались правы: Трезеге вынес приговор. Я смотрел на него, празднующего, окруженного партнерами. Было бы здорово сказать, что в тот миг я подумал: «Однажды, Давид, ты эту радость вернешь нам с процентами», но это была бы уже беллетристика, а точнее – неправда. В тот миг я думал только о том, как оттуда побыстрее уехать, я не хотел оставаться в Роттердаме ни на минуту дольше необходимого. Но мне пришлось задержаться на час-другой для медицинского обследования, потому что по возвращении в раздевалку я свалился, как перезрелая груша. Обморок. Не восполнил потерю жидкости, как должен был, и некоторое время, как мне рассказали, с трудом узнавал наших врачей.

Я потерял многое в эти несколько секунд. Европейский титул и, думаю, «Золотой мяч». В том году его получил Луиш Фигу, который отлично провел турнир, хоть и выбыл в полуфинале, как и в Лиге чемпионов с «Барселоной», перед скандальным переходом в «Реал». Без лишней скромности скажу, что в то время я безусловно входил в пятерку лучших футболистов мира: если бы Италия выиграла чемпионат Европы, самый важный турнир того сезона, возможно, жюри наградило бы ее ключевого игрока. И с учетом моих голов, передач и финтов, оставшихся, как и пенальти-«черпачок», в людской памяти, этим ключевым игроком в 2000 году был я.

Я остался в хороших отношениях с Дзоффом, что было естественно. Злость на исключение из состава в полуфинале уже переварилась, когда пришла новость о его отставке, смысл которой я вообще не понял. Его сменщиком стал другой тотем итальянского футбола, Джованни Трапаттони, но было достаточно провести несколько матчей, чтобы понять: его приглашение в сборную оказалось совершенно несвоевременным. У него уже не было энергии и позитива, необходимых для того, чтобы нести это бремя, он не имел ничего общего с тем «наэлектризованным» тренером, о котором писали журналисты, вспоминая молодого Трапа. В раздевалке, конечно, воцарилась приятная атмосфера, потому что он ничего не запрещал, но уровень мотивации у него был нулевой, и скорее мы стимулировали его к работе, нежели он нас.

Ростки нашего участия в чемпионате мира 2002 года пробились из этой зыбкой почвы, и, возможно, мы поплатились еще и потому, что готовились на севере Японии, в Сендае. Так было запланировано для адаптации к месту, обстановке, но мы как будто попали на Марс. Я помню зал, выбранный в качестве «Итальянского дома», и наши лица, на которых было написано: «Что я тут делаю?» Началось все, по обыкновению, хорошо, взаимопонимание между мной и Вьери вылилось в легкий дебют против Эквадора. С Бобо чувство локтя у нас было и на поле, и вне его, потому что он шутит всегда, он – шутничище, один из тех, кто заполняет собой часы отдыха. И на поле он тоже имел вес, пусть даже и весил больше положенного. Однако, несмотря на ощущение хорошего начала, все довольно быстро осложнилось. Мы заняли второе место в группе, и на матч 1/8 финала нам пришлось ехать к хозяевам, в Южную Корею. Плюс к тому мы разместились не в классическом отеле (который мог быть более или менее люксовым, но хотя бы с наличием некоторых услуг), а в огромном университетском спортивном центре, совершенно пустом. Освобожденном ради нас, полагаю. Цепочка зданий, соединенных между собой бесконечными коридорами, и, чтобы добраться от ресторана до номеров, нужно было прогуляться более километра. Кто смотрел фильм «Сияние», тот не забудет, пока жив, отель «Оверлук», затерянный – и жуткий, – в котором сходил с ума Джек Николсон. Так вот, иногда мне доводилось идти одному по этим коридорам, и я все ждал, что, как в кино, за углом окажется или мальчик на трехколесном велосипеде, или убитые близняшки. Фильм ужасов, в общем. Прибавьте к этому кровати, рассчитанные на корейцев (то есть короткие), туалеты в азиатском стиле (без унитазов, с дырой в полу), чесночный дух повсюду… и вы наверняка подумаете, что мы специально старались как можно быстрее вернуться домой.

Нет, все было не так. А было так: знаменитый арбитр Морено хотел, чтобы выиграла Корея. Почему – я не знаю до сих пор. Был куплен? Думал, что ФИФА оценит его симпатию к хозяевам турнира? Мы ему не нравились? Не знаю. Разумеется, его отношение к нам достигло апогея в эпизоде с моим удалением, на моей памяти не имеющим аналогов.

Слухов перед игрой было немало, но мы никогда не делали из них выводов; я имею в виду, что мы выходили на поле с чистыми мыслями, не запятнанными возможностью махинации с целью протащить сборную Кореи дальше. Однако после четырех-пяти свистков в одну сторону мы начали посматривать друг на друга: осторожно, нельзя давать ему поводов, это может ему помочь. Моя первая желтая, например, была смехотворной: я, выпрыгнув, немного расставил руки, но соперника не коснулся. Свисток – ладно, но наказание оказалось слишком строгим, и, видя манеру судейства, я с той минуты дал себе слово действовать вдвойне осторожно. В любом случае мы вышли вперед благодаря, как обычно, Вьери – он переправил мяч головой в ворота после моей подачи с углового, затем упустили массу голевых моментов и все же (не без труда, поскольку Морено давал понять, что он всегда в засаде) почти добились победы. Почти. К сожалению, Корея сравняла счет за две минуты до конца, и все перешло в дополнительное время.

Я быстро заработал удаление, потому что был очень зол на то, что мы упускали простые возможности забить и тем самым завершить матч. Так вот, пенальти на мне был стопроцентный, потому что в единоборстве с корейским защитником, в ту секунду, когда произошел контакт, я уже был на мяче, а если ты ускоряешься и кто-то касается твоей ноги, то это всегда фол. Всегда. Я вовсе не симулировал. Конечно, я не приложил ни малейших усилий для того, чтобы остаться на ногах, но единоборство в такое время такой важной игры может быть выиграно только двумя способами: твоей выдающейся игрой или ошибкой соперника. И корейский защитник ошибся. Упав, я услышал свисток и подумал, что дело сделано: пробью пенальти и, поскольку действовало правило «золотого гола», выведу Италию в четвертьфинал.

Нет. Морено не указывал на точку, а шел ко мне. Нет, прошу! Он начал шарить в кармане. Нет. Твою мать. Нет. Желтая карточка, и спустя мгновение – красная. Злость. Протесты. И впервые появилось ощущение, что сопротивляться бесполезно. Я направился в туннель, ведущий к раздевалкам, ярость застилала мне глаза, и, поскольку дверь не поддалась сразу, я начал пинать ее, пока не сломал. Чтобы меня успокоить, вмешался персонал нашей команды, потому что никто из местных не набрался духа сказать мне хоть полслова. Я остался в раздевалке, лег на скамейку, все надежды на успех испарились. Спустя четверть часа я услышал рев стадиона и понял, что все кончено. И там, именно в те минуты, я решил: еще две попытки – Евро и чемпионат мира – и потом все. Невозможно выносить такое постоянно.

Стоя под душем, я продолжал злиться, а кто-то из ребят говорил, что мы позволили арбитру обокрасть нас, потому что не реализовали массу моментов, и, несмотря ни на что, я был вынужден согласиться: это было правдой. Трапаттони разговаривал с инспектором ФИФА, Карраро объявил об отказе от общения с прессой, объяснив, что мы очень взвинчены и нет смысла сразу после издевательства добавлять к нему еще и дисквалификации за заявления по горячим следам. Меня все это не волновало – по крайней мере, я так думал, – но на следующий день мы столкнулись в аэропорту Сеула с Морено, и мне стало ясно, что я еще не остыл. Он летел не тем же рейсом, что и мы, из соображений безопасности (его безопасности), но в большом зале аэропорта мы увидели его за стеклом, что отделяет международную зону, где собрались мы, вылетающие в Италию, и внутреннюю, где он отправлялся в другой корейский город. Контактировать было невозможно, конечно, но он не был в этом слишком уверен, поскольку, услышав наши крики и оскорбления (признаю, да, но поймите нас!) и увидев наши перекошенные лица, Морено скрылся с такой скоростью, что рассмешил нас. Мы смеялись над ним, и, конечно, если бы контакт был возможен, никто бы и пальцем его не тронул. Но не рассказывайте ему об этом.

Следующий сезон не был счастливым ни для меня, ни для «Ромы», ни для сборной, в которой из-за травм и потери формы я сыграл только два матча. Подготовка к чемпионату Европы в Португалии прошла гладко, и у команды не было дурных предчувствий, тем более что к ней присоединился Кассано, который обрел великолепную форму в дни ожидания дебюта на этом турнире. Действительно, Трапаттони выпустил его на поле во втором тайме первого матча против Дании, поскольку у нас были затруднения со взломом их глухой обороны. Но пробраться сквозь нее не удалось даже ему, и матч завершился нулевой ничьей.

УСЛЫШАВ НАШИ КРИКИ И ОСКОРБЛЕНИЯ (ПРИЗНАЮ, ДА, НО ПОЙМИТЕ НАС!) И УВИДЕВ НАШИ ПЕРЕКОШЕННЫЕ ЛИЦА, МОРЕНО СКРЫЛСЯ С ТАКОЙ СКОРОСТЬЮ, ЧТО РАССМЕШИЛ НАС.

Встреча прошла в Гимарайнше, у меня остались только воспоминания об ужасной жаре (ноги просто полыхали огнем), больше – никаких. Она начала исчезать из памяти уже на следующий день, но вот тогда-то Вито Скала, который к работе в «Роме» прибавил и работу в сборной, пришел ко мне и без обиняков спросил про мой плевок в Поульсена.

– С ума сошел, что ли?! – отмахнулся я. Но на его лице все еще было сомнение, и я послал его к дьяволу, прибавив: «Нет, ни в кого я не плевал, мне неприятна сама мысль о таком, и он, знающий меня, должен бы знать и то, что я такого не делаю».

– Но на видео кажется, что… – пробормотал он, и у меня помутилось в голове, потому что я точно знал, что не плевал ни в кого.

– Дай мне его посмотреть, – попросил я, и тут вошел глава нашей делегации Инноченцо Маццини, пресс-атташе Антонелло Валентини и другие руководители, все с выражением недоумения на лицах, которое не обещало мне ничего хорошего. Видео было опубликовано на сайте датской телекомпании. Они выделили для наблюдения за моими действиями в матче отдельную телекамеру, и она запечатлела случившееся. Я включил просмотр. И увидел.

Плевок в Поульсена – эпизод моей жизни, за который мне стыдно больше всего. Не спортивной жизни, а всей жизни, со дня рождения и до нынешнего дня. Мне было стыдно до такой степени, что я немедленно остановил видео; если бы его не существовало, я бы отрицал до конца моих дней, что плевал в него, и делал бы это искренне, убежденный, что говорю правду. Просмотр и пересмотр видео не оставил сомнений, и я понял, что дело совсем плохо. Мне сказали, что УЕФА начала расследование эпизода, что я должен поехать в Лиссабон и предстать перед комиссией, что наша федерация объяснит все, что можно объяснить, чтобы сделать наказание менее суровым, бла-бла-бла, но я их уже не слушал. Мне было плохо, потому что я продолжал убеждать себя, что не способен на такой вульгарный и омерзительный поступок. Поймите, я за карьеру собрал на себе миллионы фолов, и до тех пор, пока они не угрожали моему здоровью, я всегда принимал их стоически. В меня никто никогда не плевал, напротив: если бы кто-то это сделал, я бы оторвал ему голову, потому что от подобной мысли меня тошнит. Именно поэтому я до просмотра видео не мог поверить в то, что плюнул сам, и именно поэтому я считаю этот эпизод самым постыдным в моей жизни.

Кристиан Поульсен – неприятный тип. Провокатор, который, пока мяча нет рядом, не преминет ущипнуть тебя, слегка ткнуть тебя кулаком под ребра, наступить тебе на ногу пяткой, в общем, один из футболистов, обладающих полным набором заурядного игрока. Призывает заткнуться, если говоришь ему: «Сделай то же самое, когда будем за мяч бороться», и чем больше посылаешь его, тем больше он смеется и провоцирует. К счастью, после этого дня я не встречался с ним на поле, даже в те два года, что он играл за «Ювентус», потому что не сдержался бы, пошел бы в него прямой ногой и заработал бы удаление. Но в нашем кодексе поведения игрока идти прямой ногой – это допустимая грубость, а вот плевки – нет, плевок – это низость. И это то, что не дает мне покоя даже сейчас, спустя много лет.

Эпизод действительно некрасивый, и в федерации мне сказали, что в СМИ поднялась огромная негативная волна. Она все увеличивалась и превосходила самые худшие ожидания. Это была просто катастрофа. Цунами. Я принимал все, я понимал, что совершил ошибку, но в то же время отмечал и предубеждение против римлян, и немалую антипатию, которая порождала много комментариев. Это были суждения, которые я уже научился переносить – игнорировать, но не выбрасывать из памяти, – и было ясно, что в итоге недоброжелатели будут призывать отстранить меня от сборной. В национальной команде уже случались трудные ситуации, хотя и не такие, и у меня всегда оставалось впечатление, что пресса с севера страны ждала удобного случая, чтобы почитать мораль не только мне, но и всему Риму. Возможно, это был противовес той снисходительности ко мне, которая чувствовалась (и не только между строк), в римских газетах и телепередачах. О’кей. Однако есть те, кто выходит на поле за свой народ, и в такие трудные дни – подчеркиваю: потому что сделал ошибку именно я – я совершенно ясно понимаю, что не вся Италия оттаскивает меня за уши с «ласковой строгостью» (это что-то вроде наставлений вашему сыну, когда он делает глупость: вы его ругаете, но он остается вашим сыном). Помимо тех, кто тянул меня за уши, были и те, кто хотел их оторвать.

Чтобы защитить меня, федерация наняла известного адвоката, Джулию Бонджорно, ту же, что защищала Андреотти[20]. Вальтер Вельтрони, мэр Рима, с которым у меня сложились отличные человеческие отношения, направил в УЕФА письмо, в котором, осудив мои действия, уверял, что не узнает меня в этом хулигане на видео, и свидетельствовал, что я был активным участником многих благотворительных мероприятий. Вот, это то, что я имею в виду под «ласковой строгостью»: признавать ошибку, принимая справедливое наказание, но обозначить, что это был эпизод, а не привычное поведение. После этого письма и речи адвоката все, во главе с Карраро, уверили меня, что комиссия не будет свирепствовать. И когда она вынесла решение о трехматчевой дисквалификации, я был разочарован, поскольку рассчитывал на двухматчевую. Окружающие уверяли, что снисхождение все же было, поскольку вместо четырех матчей дали три, но между тем мне представлялось довольно маловероятным сыграть на этом турнире – для этого нам нужно было выйти в полуфинал. В любом случае все решилось само собой: это был чемпионат знаменитого «договорняка» Швеции и Дании, и спустя неделю после моей дисквалификации мы все уже были дома. А за пределами Рима я стал козлом отпущения.

Второй провал на большом турнире подряд стоил Трапаттони тренерской должности. Чтобы заменить его, федерация выбрала самого лучшего тренера из доступных, Марчелло Липпи, завершившего свое второе пришествие в «Ювентус». «Фантастика», – подумал я. Последний раз я с ним встречался в феврале, когда «Рома» выиграла 4:0 и я не удержался от ставшей известной фразы «Четыре – и по домам», сказанной Тудору, о которой судачили слишком много. Кто-то написал, что я это сказал и в адрес Липпи. Полная чушь, но поскольку у меня не было возможности увидеться с ним, то не было возможности и объяснить ему это. И теперь, после моего поступка на чемпионате Европы, я тревожился о том, что думает обо мне новый главный тренер сборной.

Я пропустил первый матч – товарищеский, с Исландией, который сборная играла после Феррагосто[21], поскольку мне был нужен отдых. «Рома», как это принято, уведомила об этом медицинский штаб сборной. В начале сентября меня вызвали на два квалификационных матча к ЧМ-2006 против Норвегии и Молдавии. Поскольку я из-за дисквалификации не мог играть в первом из них, то я попросил разрешения тренироваться с «Ромой» (я немного сдал за время отдыха) и присоединиться к сборной в день матча с Норвегией. Однако тем же утром я повредил голеностоп на пробежке с «Лодиджани» в Фламинио и завершил ее в раздевалке с пакетом льда на ноге. Доктор Броцци позвонил Кастеллаччи, врачу сборной, чтобы сказать, что никакого обмана нет и я не в состоянии сыграть с Молдавией, мне лучше остаться в Риме и восстанавливаться. Обычная история, происходившая уже и раньше, и, конечно, это не было способом уклониться от поездки. Представьте же мое замешательство, когда спустя час в офис пришел факс из федерации, в котором меня вызывали в Палермо для медосмотра. Это еще не было выражением явной враждебности, но сообщение ясно показывало, что мне не верят.

Я отправился на Сицилию на следующее утро с ощущением, что ближайшие часы станут определяющими для моего будущего в сборной. Липпи хотел поговорить со мной, он сказал об этом Вито, который, зная его и мой характеры, боялся, что может вспыхнуть конфликт. Когда я прибыл в «Монделло Палас», гостиницу, в которой поселилась сборная, команда проводила восстановительную тренировку. Атмосфера в команде казалась радостной. Может, немного усталой, потому что исход игры против Норвегии был решен лишь за десять минут до конца – победный мяч забил Лука Тони, 2:1, но мы победили. И вот вернулся автобус с командой, и первым, кого я обнял, был Де Росси: накануне вечером он впервые вышел на поле в футболке сборной и к тому же открыл счет. Потом меня заметил Липпи, подошел ко мне, улыбаясь, спросил, как здоровье, и сказал, что после обеда, пока остальные будут отдыхать, хотел бы со мной поговорить наедине. Мне не показалось, что он был плохо расположен ко мне, и ни один из врачей сборной не предложил мне пройти на медосмотр. Я ничего не понимал. Быстро съел тарелку пасты и с нетерпением ждал разговора с тренером.

– Дорогой Франческо, – начал Липпи. – Начнем с того, что познакомимся получше, потому что в предыдущие два года мы почти не общались и я тебя о многом буду спрашивать. Ты, вероятно, читал те или иные мои интервью, в которых я говорил о том, что принял предложение возглавить сборную потому, что уверен в победе на следующем чемпионате мира. Так вот, ты должен знать, что если я делаю такие заявления, то это потому, что убежден в наличии нужных людей для выполнения такой задачи, и ты – один из костяка таких людей. Когда я был тренером соперников «Ромы», я проводил много ночей в изучении того, как тебя притормозить, потому что совсем остановить тебя было невозможно. Сейчас же я предвкушаю удовольствие от другой стороны медали – организации игры, которая может подчеркнуть твои способности. Но, чтобы это случилось, нам нужно получше узнать друг друга и действовать сообща. Так что давай оставим пока футбол, это последнее, о чем стоит сейчас говорить, и расскажем друг другу о себе как о людях.

Я застыл с открытым ртом. Подобного подхода я не видел никогда. Это впечатляло. Я начал рассказывать ему о своей семье, о том, что у нас с Илари все серьезно, он мне поведал новости о своем сыне Давиде – я с ним дружил, вместе проходили военную службу, – и мы немного посмеялись, вспоминая всякое-разное из тех времен. Мы два часа разговаривали с ним обо всем: музыка, политика, женщины, Федерер, Коби Брайант, поиск стиля, стремление к победам. В итоге у меня сложилось впечатление, что я ему понравился, и он, конечно, понравился мне.

– Сейчас возвращайся в Рим и хорошенько лечись, потому что в октябре я начну всерьез на тебя рассчитывать, – заключил Липпи, отпустив меня без медосмотра. Представляю себе разочарование тех, кто надеялся на неурядицы между мной и новым тренером сборной. У нас установились человеческие отношения, рабочие – тоже: Липпи не преувеличивал, он действительно хотел встроить меня в костяк команды и для этого использовал меня по максимуму в квалификационных матчах, давая отдохнуть в товарищеских. В июне 2005-го, например, он не взял меня в американское турне, где играла очень экспериментальная сборная, позволив мне провести свадьбу. Это был идеальный тренировочный режим для меня, почти тридцатилетнего: я все еще стремился достичь результата в футболке национальной команды, но проводить слишком длинные сборы было уже тяжело. И вот в таком привилегированном положении я начал 2006-й, год моего последнего чемпионата мира. Все гладко? Нет. Мне придется преодолеть другое трудное испытание перед тем, как отправиться в Берлин.

11

Большой страх

Кр-рак! Восхождение к титулу чемпиона мира началось именно с этого, с трещины в малоберцовой кости, в воскресенье, 19 февраля 2006 года, спустя несколько минут после начала матча «Рома» – «Эмполи». В тот миг я не почувствовал боли, упал на землю после подката Ванильи, схватился за ногу обеими руками, чтобы почувствовать, что случилось, и на мгновение показалось, что все нормально. Но это было только мгновение. Как только я убрал руки и наклонился к ноге, я увидел, что она выглядит неестественно, висит мертвым грузом, и я почувствовал, что умираю и я. Чемпионат мира. Пропущу чемпионат мира, проклятье. Прошло четыре года ожиданий реванша за Корею, но теперь я не смогу никогда его взять. Я уже решил, об этом было объявлено, что после ЧМ-2006 я покину сборную. Это была моя последняя возможность поехать на крупный турнир. Несправедливо, черт возьми, несправедливо, несправедливо…

К слову сказать, всего лишь за неделю до этого я поднимал тревогу по поводу того, что на мне фолят слишком часто, и доктор Броцци – врач «Ромы» – был со мной согласен. Поймите, удары по ногам – часть профессии «десятки», и те, кто называл меня плаксой, ничего не понимали, потому что до определенного предела я всегда был терпеливым. Даже если ты лучший (или, возможно, именно потому, что ты лучший), ты не можешь ожидать от соперников выхода на поле только ради того, чтобы полюбоваться твоей игрой и поаплодировать тебе.

Грубая игра – это вопрос меры, и в тот период этой мерой стали пренебрегать. Показывая мои кровоподтеки и то, насколько голеностопы были красными и раздутыми спустя несколько дней после матча, Броцци полагал, что мог убедить арбитров «охранять» меня внимательнее. В это время из-за болей мне было трудно тренироваться: с понедельника по пятницу я занимался только физиотерапией, в субботу присоединялся к команде для отработки действий, что, в общем, не требовало напряжения, а в воскресенье выходил на поле, надеясь, что не стану мишенью какого-нибудь киллера. Я уже говорил вам о том, как меня привечал Верховод в моем дебютном матче при Маццоне. Два других настоящих злыдня – Коуту и Монтеро, страшный сон перед дерби и матчами с «Юве», в то время как игроки «Милана» – от Мальдини до Костакурты – сразу давали тебе понять, кто они такие, но без избыточной грубости. В своей профессии они были лучшими, равно как и Неста с Каннаваро. Одним из тех, кого изображали хуже, чем он был на самом деле, был Матерацци, потому что самые известные его нарушения были не от дурного характера, а оттого, что он опаздывал к сопернику. Конечно, и в «Роме» был тот, кто перебарщивал: я уже рассказывал о том, как Самуэль меня защищал, но помню и Куфре, который «заряжал ружье» перед матчами с «Юве», – у него были старые счеты с Дель Пьеро, и каждая их встреча заканчивалась ударами. Нет, команд, состоящих из одних святых, не было.

Так вот, «Рома» – «Эмполи». Это был первый сезон Спаллетти. После немного напряженного начала мы набрали ход, девятью победами подряд вернулись в гонку, и никто всерьез не думал, что тосканцы могут нас остановить, к тому же на следующей неделе предстояло дерби и мы хотели подойти к нему в хорошем настроении. Меня «подковал» Рикард Ванильи, который не был игроком основы; уже немолодой, но все же игравший с азартом того, кто зарабатывает место в составе. Три фола за пять минут – и я потребовал у арбитра Мессины желтую карточку для него; не потому, что фолы были грубыми, но я думал, что если его не остановить, то он прекратит играть в футбол, а каждое единоборство будет заканчиваться свистком. Никакой реакции, Мессина отвернулся – и все. Я все же предполагал, что желтая уже на подходе, нужно было дождаться еще одного фола. Терпи, Франческо…

Именно так и вышло, почти сразу же: шестая минута первого тайма и четвертый фол, желтая карточка, но было уже слишком поздно. Ванильи ударил меня сзади по ногам в центре поля. Повторю: в центре поля, я и двигался-то не в сторону их ворот. Был бы «всего лишь» еще один синяк, если бы левая нога не уперлась в газон, в то время как тело по инерции скользило дальше. Позже мне объяснили, почему я сначала не почувствовал боли: нерв порвался, и пропала всякая чувствительность. Я осознал последствия «провисания» ноги, и тогда, в первый раз в моей жизни, я узнал, что такое настоящая паника. Неописуемый ужас, уверенное и холодящее чувство того, что все кончено. Я рыдал и орал на Ванильи, но это мне рассказали уже потом, поскольку я добрую минуту не соображал, что происходит вокруг. Секунд десять я матерился, секунд десять лежал уткнувшись лицом в землю, затем цикл повторялся, пока не прибежали Броцци, Вито и Силио Муза, физиотерапевт. Они перевернули меня на спину, и тогда я крикнул им:

– Там все сломано!

ОНИ ПЕРЕВЕРНУЛИ МЕНЯ НА СПИНУ, И ТОГДА Я КРИКНУЛ ИМ:

– ТАМ ВСЕ СЛОМАНО!

Я видел, как Вито показывал жестами, что нужна замена, но Спаллетти уже дал команду Монтелле переодеваться, все происходило быстро. Вито подзывал «Скорую» к кромке поля. Кто-то накинул на меня олимпийку – все же на дворе был февраль, – и спустя некоторое время меня на носилках без особых церемоний погрузили в машину.

– Быстро, быстро, в «Вилла Стюарт», – кричал Вито водителю, а тем временем врач дозвонился в клинику, узнал, что профессор Мариани отдыхает в своем загородном доме в Ангвилларе (это же был выходной), и пытался дозвониться до него. К счастью, дозвонился, а «Скорая» тем временем все ехала и ехала с сиреной по изгибам Монте Марио.

Это удивительно, как в такие судорожные мгновения запоминаешь все с беспощадной ясностью. Кресло на колесиках, которое ждало меня на входе в клинику, электронные часы, которые показывали 15.26 (прошло двадцать минут после инцидента на поле), два ряда медсестер и санитаров, которые с осторожностью сопровождали меня до кабинета МРТ, и даже паренька, который в великодушной попытке утешить меня шепнул, что Перротта забил и мы ведем 1:0. Моя нога пятнадцать минут находилась в аппарате, я был в кабинете один, закрыл глаза, пытаясь не думать ни о чем, пока жужжащий томограф готовил мне приговор. На мне еще были гетры, к бедру прилипла травинка, слезы уже высохли, но текло из носа и мне очень хотелось принять душ.

Еще пятнадцать минут, томограф замер с последним металлическим вздохом, двери кабинета открылись, и я увидел Илари, расстроенную, но сдержанную. Мы созванивались перед тем, как я пошел на разминку, она ехала на машине с Кристианом в аэропорт, чтобы отправиться в Сан-Ремо для участия в фестивале, который начинался там на следующей неделе. В три часа она должна была вылететь, но кто-то сказал ей о том, что случилось, до того как она села в аэродромный автобус, и остановить ее было уже невозможно. И вот она здесь, обнимает и целует меня, говорит, что Мариани уже приехал и изучает снимки. Мы остаемся с ней на пять минут, держась за руки, Кристиан – рядом, с няней. Я пытаюсь успокоиться, но тут-то и прорывается весь стресс: я начинаю плакать и не могу остановиться, а жена меня утешает. Мне удается собраться с силами вовремя, потому что появился профессор Мариани и, даже не тратя время на приветствия, махая снимками, постановил:

– Через десять минут операционная будет готова, мы тебя сразу на стол, оперировать будем я и Сантуччи.

Я где-то вычитал, что, как бы плохо человек себя ни чувствовал, он всегда находит точку опоры, с которой его потом трудно сдвинуть. Так вот, только с учетом этой черты людской души я могу объяснить свою дикую фразу, непроизвольную, возражающую очень профессиональной спешке врача.

– Прямо сейчас? А нельзя ли завтра?

Мариани изумился. Он – светило медицины и не привык к тому, что его решения оспариваются.

– Франческо, – отчеканил он с расстановкой, так, как говорят ребенку. – Твои дела очень плохи. Навскидку – около шести месяцев без футбола, а чемпионат мира – через три с небольшим. Если хочешь ухватиться за возможность сыграть на нем, то должен дорожить каждой минутой.

Я хотел сказать что-то еще, потому что паника – это удар хлыста, который свистит и опускается за несколько мгновений, тогда как страх – и страх хирургического вмешательства тоже – это чувство менее животное, но более длительное, его трудно отбросить. Однако взгляд Илари меня испепелил, и я понял, что убежища нет, и главное, что его для меня нет даже у самых близких людей. Я умолял только об общем наркозе, потому что если бы услышал профессора, просящего у ассистента какую-нибудь пилу, сразу помер бы от ужаса. В 16.30 меня привезли в операционную. Матч еще не закончился. Перед тем как наркоз подействовал, я пытался подслушать, что говорят врачи, но ничего не понял, и, возможно, к лучшему.

Я очнулся в 20.30 с кислым привкусом во рту. Чувствовалось, что в палате кто-то есть, и я приоткрыл глаза, чтобы исследовать обстановку, прежде чем открыть их полностью. Там были все. Говорили тихими голосами, чтобы меня не беспокоить, но были все: мама, папа, Илари, Риккардо, Анджело, другие родственники – человек десять, все самые близкие. Снаружи палаты я заметил скопление более значительное, за матовым стеклом я видел только цвета, и преобладал красный – это, должно быть, команда. Я кашлянул, и тут же все подскочили к изголовью. По счастью, быстрее всех оказалась медсестра, которая точно знала, что нужно сделать: немного приподняла мою голову, чтобы я попил через соломинку, я сразу же понял, как мне хотелось воды, чтобы восполнить потерю жидкости и избавиться от ужасного вкуса во рту. Небольшая сутолока произошла, очевидно, и снаружи, и эскорт врачей и медсестер, который не был предупрежден, захлопотал, чтобы предотвратить вторжение одноклубников и десятков других неведомых мне любопытствующих, приехавших раньше.

– Капитан, мы выиграли! – крикнул кто-то, и это все, что я хотел услышать. От них. Для информации обо всем остальном я ждал Мариани, который и вошел в палату после того, как навел порядок и убрал толпу от дверей.

– Сразу скажу, что ты восстановишься, – начал Мариани с главного. – У тебя трещина в малоберцовой кости и растяжение связок. Оперировали тебя два с четвертью часа, я тебе вставил пластину на тринадцати винтах, она останется у тебя навсегда, плюс еще один винт крепит связку голеностопа, его удалим через месяц. Восстановление будет долгим, трудным и болезненным, но я хорошо знаю твое тело, знаю, что заживать будет быстрее, так что могу пообещать тебе, что в июне сможешь играть. Но не спрашивай меня как, потому что времени действительно в обрез, а чемпионат мира – это не шутки, он требует полной отдачи сил. Я лишь говорю, что ты к нему подойдешь в готовности, но не знаю в какой. Во многом это будет зависеть от тебя.

«Как всегда», – подумал я. И это было предпоследнее, что пронеслось в голове перед тем, как я погрузился в глубокий сон без сновидений. Последним было понимание, что Вито, хорошо знающий мои фобии, предупредил Мариани и Сантуччи, хирурга, чтобы они не говорили мне до операции, что в кости трещина. Иначе я был бы очень напуган.

Когда я вновь открыл глаза, в девять утра, в палате была только мама. Она держала в руках журнал, но не листала его, потому что ее взгляд был направлен на меня. Иногда возвращение в детство неизбежно, и мои мысли побежали назад, в прошлое, когда я себя больным не чувствовал, но градусник убеждал ее не пускать меня в школу. Возражать было бесполезно, потому что она трогала мой лоб каждые пять минут, чтобы убедиться, что температура не поднимается. И вот мы вернулись на двадцать пять лет назад, и она с едва заметной улыбкой положила мне руку на лоб, чтобы почувствовать жар и, полагаю, объяснить потом медсестре, что мне нужно. Я хотел было сказать ей, что у меня травма ноги, а вовсе не грипп, но решил удержать этот короткий миг нашей вновь обретенной близости. Очень короткий. За стеклом появилась тень, постучалась в дверь и без ожидания ответа вошла в палату. Девять часов прошли как несколько минут, я еще не понял толком, как поживает моя нога, а в моей палате уже стоял Марчелло Липпи. Главный тренер сборной Италии. Наш главный тренер.

– Мистер, как вы?

Я был настолько изумлен его визитом, что ничего, кроме банальности, в голову не пришло. В голове промелькнул вопрос: во сколько же он выехал на машине из Виареджо, чтобы быть здесь в девять утра?

– Как я? Как ты – вот что важно. Какая разница, как я? Ну, привет, Франческо, давай, рассказывай…

В сумме, считая чемпионат мира и сборы на товарищеские матчи и отборочные игры, я провел с Липпи не больше трех месяцев моей жизни. Но я их считаю тремя годами, потому что я никогда не встречал такого человека, понимавшего меня до конца и всегда готового подсказать мне верный путь, даже если нужно было сообщить мне плохие новости. По крайней мере, в футболе не встречал. Тогда, лежа в клинике, я находился на перепутье: либо я должен был полностью верить в восстановление, понимая всю его сложность, либо я мог поддаться депрессии, позволив сомнениям остановить себя. Улыбающийся, как звезда кино, на которую он всегда был похож, Липпи как будто взял меня за руку и повел в нужном направлении.

– Франческо, я приехал сказать тебе, что ты поедешь на чемпионат мира, без всяких «но» и «если». Я вчера говорил с Вито, он дал мне первую информацию, позже я поехал к Мариани, чтобы узнать подробности. Но, что бы мне ни говорили, ты поедешь на чемпионат мира, потому что выиграть его тебе нужно, даже если ты наберешь тридцать процентов своих кондиций. Мне нужно. Нам нужно. Не думай о плохом ни секунды и верь, что можешь восстановиться. Да, конечно, это будет тяжелая работа, но я буду рядом с тобой.

Мы привыкли думать, что все нужны, но незаменимых нет – это такой принцип, который поддерживает в нас скромность. Но это не та скромность, которая была нужна в тот день мне, лежащему на больничной койке с растяжкой на ноге. Напротив, мне было нужно чувствовать незаменимость, и Липпи, имеющий волшебное чутье того, что необходимо его игрокам, поймал это на лету, всего лишь взглянув на меня. Я почти физически ощутил импульс его слов. И, укрепляя это ощущение, понемногу начали поступать звонки от партнеров по сборной, и все ребята говорили одно и то же. Я никогда их не спрашивал, но не удивился бы, узнав, что это Липпи приказал постоянно связываться со мной, чтобы морально поддерживать меня. В такой ситуации, как моя, когда все висит на волоске, голова решает очень и очень многое.

В то утро позвонил и Ванильи. Он был убит. После столкновения со мной «Олимпико» сделал его вечер непростым, потому что по мере поступления новостей на стадион росла злость тифози. Знаю, что в раздевалке он плакал, узнавая новости обо мне, и утешать его было бесполезно. Я сказал ему, что не сомневаюсь – он не хотел отправлять меня в больницу (и он действительно этого не желал), но что, возможно, играй он не так грубо, это пошло бы на пользу ему в глазах других людей. Он заверил меня, что он не грубиян, и я ему ответил:

– Ладно, не бери в голову, это был просто несчастный случай.

Про себя же подумал, что это был прежде всего несчастный случай, а не просто, потому что четыре фола за шесть минут – это все же многовато. Но было правильнее закрыть эту тему.

В клинике я провел четыре дня, и ее персонал трудился над регулированием потока людей: с одной стороны – родственники и друзья, с другой – простые тифози, которые хотели, чтобы я чувствовал их любовь. Они ежедневно покоряли холм Монте Марио. Это было человеческое тепло, которым я гордился, но которое создавало и некоторые неудобства, потому что я читал на лицах персонала беспокойство от такой необычной, непредвиденной ситуации. Я понимал, что доставлял неприятности и что нельзя все время быть готовым раздавать автографы, делать фото, говорить несколько слов по телефону («Моему брату, он большой фанат «Ромы»!). Все было именно в таком ритме, и я немного думал об этом вечером, когда гасили свет и последними уходили мама и папа. Кто знает, каким меня видят люди, которые не интересуются футболом, как они контактируют со мной (рано или поздно это становится неизбежным в нашем городе) и как они терпят побочные эффекты этих невероятных проявлений любви? Где пределы их терпения и с какого мгновения они перестанут меня терпеть, как это могло бы, например, случиться в клинике? Эти мысли удручали меня с первого дня госпитализации, мешали заснуть, тем более что я лежал в постели весь день и предпочел бы скорее хорошую прогулку.

Я ворочался, пытаясь заснуть, обычные электронные часы показывали одиннадцать, и в тишине изящного здания клиники, что возвышается над Римом, я услышал шаги в коридоре, а потом – тихий стук в дверь, явно рассчитанный на то, что услышу его только я. Там, за матовым стеклом, маячила чья-то тень, и я совершенно автоматически сказал:

– Войдите.

Лучано Спаллетти. Одиннадцать вечера, а Мистер украдкой пробрался в мою палату. У него в руках был довольно объемный пакет, он сделал мне знак молчать, прикладывая палец к губам, достал из упаковки складную доску и блок больших белых листов. И, как будто внезапно вспомнив о чем-то, он повернулся ко мне и спросил:

– Ты ведь не спал?

– Нет, Мистер, не получается заснуть.

– А! Хорошо, хорошо…

И, успокоившись, продолжил сборку. Спустя полминуты она была закончена. Он вынул из кармана черный маркер.

– Так, дорогой Франческо, наметим «Рому» будущего сезона. Я пишу варианты, потом обсуждаем все «за» и «против» по каждому игроку.

Я был изумлен и растроган. Он понял это, он это предвидел и быстро стал размечать эту странную «Монополию». Написал имена троих вратарей, шестерых защитников, шестерых полузащитников и пятерых нападающих.

– Начнем. Выбери одного, представь, что у нас нет трудностей с бюджетом, об этом думать будем потом…

Четыре ночи я оставался в «Вилла Стюарт», и четыре вечера подряд, в одиннадцать, приходил Спаллетти, а уходил в три часа ночи. То, чем мы занимались, было, по сути, разговорами о футболе. Анализ игроков, которых «Рома» могла бы приобрести, был, конечно, предлогом, потому что на самом деле мы говорили обо всем – от стиля игры европейских грандов до особенностей «римского контекста», самого масштабного для него, приехавшего из «Удинезе». И конечно, также и для меня, никогда не видевшего ничего, кроме «Ромы». Это были четыре долгие и вместе с тем интересные ночи, Мистер оказал мне большое доверие. И, начав обсуждение трансферного рынка, вовлек меня в текущие дела «Ромы» именно тогда, когда могла бы создаться некоторая дистанция, если не сказать больше, потому что до августа о моей игре за клуб и разговора быть не могло. Я помню большое чувство единения между нами в те ночи, даже привязанность, и впоследствии, через много лет, я уже не смогу постичь его поведение. Но то были дни, когда Спаллетти вел себя со мной необычно, и будет справедливо отдать ему должное.

ЧЕТЫРЕ НОЧИ Я ОСТАВАЛСЯ В «ВИЛЛА СТЮАРТ», И ЧЕТЫРЕ ВЕЧЕРА ПОДРЯД, В ОДИННАДЦАТЬ, ПРИХОДИЛ СПАЛЛЕТТИ, А УХОДИЛ В ТРИ ЧАСА НОЧИ.

Спустя неделю после операции я уже был у бровки поля на «Олимпико», на костылях, морально помогал нашей победе в дерби – 2:0. Таддеи и Аквилани, празднуя голы, не забывали меня, подбегая к скамейке.

Если тот вечер был радостной прелюдией, то остальное стало только трудом, трудом и еще раз трудом. По прогнозам Мариани, тот факт, что мои кости сращивались быстрее, чем в среднем, должен был сократить сроки моего возвращения на месяц. Я хотел придумать что-то, чтобы сократить этот срок еще больше, и хорошая идея появилась у Силио. Он резал и обматывал резинками мусорные пакеты – черные, такие и у вас в доме есть, – получалась непромокаемая защита для ноги, чтобы я мог плавать в бассейне, когда нога еще заживала, вне бассейна же винт, которым была прикреплена связка, вынуждал меня ходить на костылях. Так я сократил срок на добрых двадцать дней, потому что, когда этот винт удалили, я уже немного восстановил работой в бассейне эластичность и главное – мышечный тонус. И в первый день без костылей в Тригории, меньше чем через месяц после операции, я смог пробежал по периметру поля. Очень медленно, но чувствуя себя на ногах все увереннее. Настолько, что, когда я добежал до последнего углового флажка и обнаружил рядом с ним мяч, как будто бы ждавший меня, не утерпел и с правой послал его в сторону ворот. Навыки я не растерял – траектория движения мяча завершилась в сетке, – но насладиться этим не успел.

– Ты что делаешь? С ума сошел??? – услышал я крики. В самом деле, для того чтобы ударить правой, я перенес вес тела на левую, как и положено, забыв, что винт связку уже не держит и что месяц назад кость была сломана. Я состроил лицо ребенка, которого застали с руками, погруженными в банку с вареньем, но в ту же секунду «послушал» свою левую ногу, и она не сообщала мне ничего.

– Смотрите, все хорошо, – произнес я негромко, почти боясь, что они обидятся.

Вито, Силио, Мистер… Думаю, что если бы они могли, то в ту минуту сломали бы мне вторую ногу.

Необходимость максимально ускорить сроки восстановления стоила мне восьми часов работы в день, я нагружал левую ногу с каждым днем все больше, чтобы укрепить ее. Прыжки, ступеньки, большие ступеньки; сначала я останавливался после каждого прыжка, чтобы убедиться, что все на месте, потом останавливался через каждые два прыжка, потом – через три, пять, постепенно увеличивая длительность сессии. К 30 марта я уже свободно бегал, Липпи приезжал в Тригорию раз в неделю, и его оптимизм способствовал все большим моим успехам. Спаллетти бегал со мной с самого начала, незаметно увеличивая темп и снижая его, когда замечал, что я начинал прихрамывать – каждый день это случалось все позже. С эмоциональной точки зрения это были очень интенсивные недели, потому что меня окружал мир людей, которые побуждали меня к достижению результата, и я очень ясно понимал, что они все это делают потому, что любят меня, а не только из-за того, что на кону стоит чемпионат мира. И таким образом, известный вопрос, который я всегда себе задавал – какого дьявола я должен был сделать, чтобы заслужить такую любовь, такой почет, такую популярность, – в этот раз имел ответ простой, прямой, очевидный: я должен успеть восстановиться к июню. Так росла моя уверенность в успехе, день за днем он становился все ближе, и от этого я чувствовал себя прекрасно. Да, все получится. Да, я не пущу на ветер вашу сверхурочную работу. Да, я сыграю на чемпионате мира. Сколько и как – посмотрим, но я туда поеду.

Последнее подтверждение этому поступило от профессора Мариани, который в начале апреля приехал ко мне, чтобы дать разрешение на работу в группе. Я сказал ему, что голеностоп не отекает даже после тяжелых нагрузок и что я чувствую себя отлично: он посмотрел рентгеновские снимки и улыбнулся – одобрительно и широко.

– Франческо, в тот вечер я не преувеличивал, когда говорил, что обычно такие травмы требуют полгода выздоровления и реабилитации. Но я знал, что твое тело – особенное, и я убедился в этом. Не прошло и двух месяцев, но я уже могу сказать, что для тебя чемпионат мира близок.

Еще месяц работы (конечно, осторожной, чтобы избежать контраста) – и звонки от Липпи стали ежедневными. Подбадривания партнеров, как по «Роме», так и по сборной, были все более убеждающими. Наконец, в начале мая, Липпи позвонил мне и четким, но немного взволнованным голосом – или мне это так показалось – поставил передо мной вопрос ребром:

– Франческо, нам сейчас нужно подавать в ФИФА заявку на чемпионат мира. Я могу тебя включить в нее?

Помните, как я ребенком звонил в домофоны на Виа Ветулониа и говорил, что я – Джерри Скотти? Так вот, в эти секунды я подумал о знаменитом «Это Ваш окончательный ответ?» в его викторине, потому что в любезности вопроса Липпи равно звучал и ультиматум. Но сомнений у меня не было. Окончательный ответ.

– Да, Мистер, я готов.

Очевидно, что он ждал этого, но я чувствовал, что он с трудом скрывает радость. А возможно, Липпи и не хотел ее скрывать.

– Это замечательная новость, Франческо. Увидимся в Коверчано.

12

Игольное ушко

Первая тренировка в Коверчано дала мне понимание реального положения дел. После часа нагрузок Липпи дал свисток и собрал нас всех, уставших, на бровке у столика напитков. Пока мы пили, за нашими спинами раздался голос тренера:

– Все в душ, кроме Франческо, он остается здесь, со мной.

Я обернулся. В руках у Липпи были два мяча, он улыбался:

– Покажи мне, что еще не забыл, как бить по воротам.

Это была дружеская подначка, но действительно – я после травмы сыграл меньше девяноста «официальных» минут, все – на «Сан-Сиро»: в ответном матче финала Кубка Италии против «Интера» и в последнем туре чемпионата против «Милана». В Тригории я завершал физическое восстановление: бег, «змейка», рывки из стороны в сторону, много «квадратов» да несколько тренировочных игр, в которых ребята были очень осторожны по отношению ко мне. Удары – совсем другое дело. Прежде чем бросить меня в бой, Липпи хотел, чтобы ко мне вернулась уверенность в «моих» качествах, и вот он встал в ворота, дав мне задание бить из-за штрафной в как можно более быстром темпе. Он сам подбирал мячи, которые улетали мимо, и после десятка ударов я увидел, что он тяжело дышит. Много лет спустя он рассказал мне, что те сверхурочные занятия – они повторялись всю первую неделю, по полчаса после основной тренировки – стоили ему физических усилий («С какой-то минуты я переставал что-либо соображать»), но он не останавливался. Это был последний кусочек мозаики восстановления перед финальной проверкой, на поле.

Встреча в Женеве, 31 мая, товарищеская игра со Швейцарией. Со дня травмы прошел 101 день, до первого матча чемпионата мира против Ганы оставалось двенадцать дней. Липпи выпустил меня, дав полную свободу: я мог играть сколько захочу, пока есть силы. Если у тебя новая машина, то для того, чтобы максимально точно узнать емкость ее бака, тебе нужно ехать, пока не кончится бензин. В первом тайме я был немного скован, располагался под Джилардино, который открыл счет после резаной подачи Гроссо слева. Мы играли 4–2–3–1 с Каморанези и Дель Пьеро на краях в отличие от расстановки с атакующим полузащитником и двумя форвардами, которую Липпи использовал чаще всего. Швейцарцы сравняли счет красивым дальним ударом, я двигался осторожно, в том числе и потому, что после спокойного начала некоторые из соперников завелись, разозлились непонятно на что. В перерыве Липпи обратился ко мне вопросительным жестом, желая убедиться, что все в порядке, в чем я его и уверил: с технической точки зрения толка от меня было немного, но ногу с каждой минутой я чувствовал все лучше. После перерыва я прибавил, к тому же мы вернулись к классической схеме – два форварда и я под ними. Больше мы не забили, но провести полностью весь матч – я не стал меняться даже в конце игры – для меня было желанным подтверждением. Я был в порядке.

Мы остались в Швейцарии, потому что два дня спустя, на этот раз в Лозанне, в программе был намечен второй и последний товарищеский матч, против Украины. Логично было бы, если бы сыграли те, кто матч против Швейцарии наблюдал со скамейки, но после часа игры Липпи, который хотел понять, в какой точке находятся мои возможности после восстановления, выпустил меня вместо Дель Пьеро. За полчаса мало что удалось сделать, я получил удар от Гусина, и это стало краш-тестом для выздоравливающей ноги: если она выстояла после этого удара, можно сказать, что кость стала еще крепче, чем раньше. Что, впрочем, не спасло этого блондина от посыла по известному адресу… Так или иначе я поднялся без мысли отомстить ему. Я заметил, что наши ребята выглядели взбудораженными, они улыбались. Во время чемпионата мира и в последующие годы Липпи повторял мне много раз:

– Ты даже не представляешь, насколько дружески и внимательно они следили за твоим восстановлением. Мне названивали и забрасывали меня сообщениями одного и того же содержания: «Мистер, возьмем Франческо! Даже если он сыграет на половину своих возможностей, он будет пугать соперников и освобождать нам пространство на поле». Вопреки пресловутому утверждению меня умоляли, чтобы я выбрал больного короля вместо здорового нищего.

Что впоследствии стало не более чем фигурой речи, потому что обделенных способностями в нашей сборной не было.

В Дуйсбург, где была оборудована наша штаб-квартира, мы выехали с уверенностью, что команда у нас подобралась хорошая. Мы отправились туда во всеоружии. Буффон был единодушно признан всеми лучшим вратарем в мире. В центре обороны – два выдающихся игрока своего амплуа, Каннаваро и Неста. Центр полузащиты – Пирло на позиции опорника и я под нападающими. Впереди – сложный выбор: Дель Пьеро, Тони, Джилардино, Индзаги, и каждый был по-своему опасен. И, помимо этих мастеров, были еще качественные игроки, способные стать героями матча, когда это понадобится.

Не стоило бы говорить это, потому что неправильно отбирать надежду у молодых, но я убежден, что у нас никогда не будет такой сильной сборной. Или, по крайней мере, у нас не будет такой сильной сборной до того, пока не найдется способ вырастить в клубах достаточное количество итальянцев, потому что водоем, в котором можно было наловить игроков, пересох: там всегда можно найти абсолютного гения, но семь-восемь топ-игроков сразу – нет, теория вероятностей говорит против этого.

Чтобы было более понятно: сегодня в раздевалке «Ромы» все говорят на английском, и мне это по-прежнему казалось ненормальным. Ради бога, мы все можем что-нибудь промямлить на английском, и всегда было так, что иностранцам помогали, пока они не выучат итальянский. Но сейчас многие и не пытаются его учить – все знают, что останутся в Риме на год или два, так чего напрягаться? Как результат, в раздевалке вроде нашей, которая в те времена могла сплотиться вокруг капитанов-римлян – от Ди Бартоломеи до Бруно Конти, от Джаннини до меня и Даниэле, – сегодня разговаривают как в раздевалках «Арсенала» или «Челси». Что? Это нормально? Да ладно! Сборная образца 2006 года была плодом многих лет богатого выбора и общего пути, который все проходили через молодежные команды. Помните мой гол в ворота Мексики на молодежном чемпионате мира в Японии и Буффона, который бежал через все поле, чтобы обнять меня? Это был 1993-й, а мы оба уже были партнерами по сборной.

Другой аспект сегодняшнего времени, который я нахожу губительным для командного духа, – это смартфоны, с их возможностями (в остальных отношениях – фантастическими), которые позволяют тебе перенестись на другой конец света и отключиться от окружающих в любую минуту. В том числе в те минуты, когда ты должен жить динамикой команды. Сборная 2006-го, как и все команды того времени, приезжала на стадион на автобусе, слушая одну и ту же музыку из орущих динамиков Матерацци. Не только знаменитую «Seven Nation Army» – были и другие песни, которые нас заводили как пружину уже одним тем фактом, что мы слушали их вместе. В последующие годы в «Роме» я много раз предлагал вернуться в прошлое – выключать телефоны, никаких наушников, общая музыка. Но это уже невозможно, у всех находятся причины для того, чтобы держать телефон включенным: кто-то должен жене позвонить и сказать, в какой кассе для нее оставлены билеты, кто-то ждет сообщение в WhatsApp от друзей, которые должны сказать, в каком ресторане встречаются после матча, кто-то хочет знать до самого стартового свистка, какая у ребенка температура… Все это нужно, но насколько же сильно это отдаляет тебя от других!..

Когда до матча остается час и ты знаешь, что вскоре надо будет жертвовать собой ради других и что другие будут жертвовать собой ради тебя, то партнеры по команде становятся твоей семьей, твоим убежищем, твоим стимулом. Ты не можешь общаться с ними как с посторонними, это тебе не коллеги в офисе. Они – братья, и итог будет один для всех: не бывает так, что ты выиграл, а они проиграли. Личные эмоции должны синхронизироваться с командными, и пусть это и покажется странным, но одна песня, прослушанная всеми в автобусе, способствует пониманию на поле. Закончу отступление заметкой о своем последнем сезоне: все полагали, что постарели мои ноги, хотя на самом деле я из-за этих постоянных мыслей, этой ностальгии, чувствовал себя постаревшим головой. Постаревшим, но не выжившим из ума; и теперь, на своей новой должности, я еще не раз вернусь к вопросу о том, как надо заводить пружину…

Вернемся к рассказу об отъезде в Германию и о климате доверия, который мы чувствовали, общаясь между собой, в отличие от того тяжелого духа, который витал вокруг «Кальчополи»[22]. На эту тему было собрание в самом начале нашей подготовки, и мы единогласно приняли два решения: игнорировать любые вопросы по этому делу от журналистов и не говорить об этом между собой, даже не шутить, потому что все мы были глубоко убеждены в порядочности всех наших игроков. Не в порядочности начальства (материалы в прессе уничтожали их каждое утро), а в том факте, что у Буффона, Каннаваро, Дель Пьеро и других игроков «Юве» не могло быть ничего общего с «Кальчополи». И, понимая сложность их положения, лучше было избегать даже шуток. Признаюсь вам: когда пошли слухи, что игроки «Юве» могут уйти из команды в том случае, если клуб накажут, я навострил уши, чтобы не пропустить ничего, связанного с Буффоном. Из уважения к Джиджи напрямую я его никогда об этом не спрашивал (кроме той ночи, когда мы праздновали в Большом цирке, в необычной и немного нетрезвой обстановке). Однако если бы прозвучало хоть полслова, заключающее в себе вероятность его перехода, то я терзал бы его, пока он не согласился бы приехать в «Рому». Но Джиджи не дал мне такой возможности.

Так или иначе, но по мере того, как приближался первый матч, все другие разговоры прекратились. Нас ждала Гана, дерзкая африканская команда, богатая игроками хорошего уровня, которые выступали в Европе; сказать, что мы их боялись, – это было бы слишком, но и обойтись одним только «уважением» было бы трудно, потому что это термин мягкий, он недостаточно передает мысль. Было большое беспокойство, вот да, слово «беспокойство» тут хорошо подойдет. Мы начинали на четвертый день турнира, 12 июня, и накануне, перед тем как вылететь в Ганновер, отметили, что к Германии, Англии и Аргентине, которые провели свои первые матчи без феерии, но получив по три очка, присоединились и Нидерланды. Я всем им завидовал, они уже дебют провели, но внутри каждого из нас росла дикая жажда футбола, стремление испытать себя, сражаться, и это было желание, которое охватывало и увлекало нас, как тамтам, который мешает уснуть. Напряжение было очень велико. Я не мог заснуть и после обеда, поэтому сначала немного посмотрел другую игру нашей группы, в которой Чехия довольно легко победила сборную США, а затем, в оставшиеся полчаса, попросил парикмахера постричь меня. Я решил сделать это спонтанно, без каких-либо причин – мне это подсказало настроение, и я к нему прислушался. Я как будто хотел начать чемпионат мира другим, не таким, как был до него, и требовались внешние изменения, чтобы это подтвердить. На собрании в 18.45 многие смотрели на меня вопросительно, но, вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что удивлялись только те, кто был в запасе. Мы, игроки стартового состава, названные Липпи один за другим, затаили дыхание, как при апноэ.

Бабах! Свисток бразильского арбитра прозвучал как выстрел из стартового пистолета. Я играл под Тони и Джилардино, схема была очень атакующей, а намерения Мистера – предельно ясны: начать нужно было мощно, чтобы и повысить самооценку всей команды изнутри, и создать в глазах соперников образ очень опасной сборной. Самым сильным игроком у ганцев был Майкл Эссьен, быстрый опорник, за которого «Челси» по просьбе Моуринью отдал кучу денег «Лиону». Я периодически сталкивался с ним, но постоянно меня опекал Эрик Аддо, полузащитник голландского «ПСВ». И когда я пытался от него отклеиться, я оказывался в зоне ответственности Пейнтсила, который в какой-то миг нанес мне сильный удар по оперированному голеностопу, и хорошо, что ему не удалось попасть в самое уязвимое место. Как бы то ни было, ганцы были серьезными соперниками, физически сильными, неплохими в техническом оснащении и отнюдь не профанами с точки зрения тактики. Начало было за нами, я находил между линиями хорошие разрывы, если играть в касание, максимум – в два. Жаль только, что неожиданный (не для нас, разумеется) пас Пирло к штрафной обернулся моим плохим завершением атаки с шестнадцати метров. Я при ударе отклонил корпус слишком сильно назад, и получилось что-то из регбийного матча. Вскоре, когда уже я разыгрывал угловой с Пирло, Андреа придумал отличный гол с угла штрафной. Это была заготовка, которую мы вызубрили на теоретических занятиях, но, конечно, я не могу назвать свой пас голевой передачей. Все исполнил Андреа, и мы вышли вперед. Лучшее, что я сделал в том матче (во всяком случае, то, что сделал неплохо), – это лазерная точность паса на Джилардино в начале второго тайма; увы, голкипер не дремал. Вскоре я вновь получил удар от Пейнтсила, и, несмотря на то что фол не повлек за собой последствий, Липпи предпочел заменить меня на Каморанези. Так было правильнее. Нам нужно было оборонять преимущество, и схема 4–4–2 была вполне пригодным блиндажом для этого, а на последних минутах Куффур, мой римский одноклубник, ошибся в передаче на вратаря и тем самым позволил Яквинте забить второй мяч. Триумф. Я с финальным свистком подскочил со скамейки, поливая водой Чиро Феррару, который был там в качестве ассистента Липпи, в то время как из динамиков ганноверского стадиона гремела «Azzurro» в исполнении Адриано Челентано.

Наш замечательный дебют после многих вопросов (главным образом извне), которые касались нашего действительного состояния, конечно, позволил нам немного расслабиться. Липпи дал нам один выходной, но мои к тому времени еще не приехали, и я остался в гостинице играть в карты с Гаттузо, не зная, что в следующем матче уйду с поля, уступив место именно ему. На чемпионатах мира время течет быстро, два дня тренировок – и уже канун следующего матча. На этот раз наш самолет держал курс на юг (Кайзерслаутерн расположен недалеко от границы с Францией), и мы были намного более спокойны. Видимо, даже слишком спокойны, потому что после хорошей новости о победе Ганы над Чехией в дневном матче появилось чувство, что группу мы почти прошли. Это была ключевая ошибка: американцы устроили нам избиение на протяжении всего матча – они и бегали быстрее, и физически были крепче. Каким-то образом нам удалось забить после того, как Джилардино отлично подправил мяч в нижний угол, но касание Дзаккардо, срезавшего мяч в свои ворота, тут же сравняло счет. А минуту спустя с Де Росси случился кошмар.

Я обожаю Даниэле. Его любовь к «Роме» абсолютна, преувеличенна, почти шизофренична: это был тот фундамент, на котором мы начали понимать друг друга с первой минуты его прибытия в Тригорию. Но со временем наши отношения распространились и за пределы поля, и сегодня мне очень приятно видеть его спокойным и счастливым после многих лет жизненных передряг. Даниэль, как и я, всю свою карьеру провел в «Роме», но, чтобы это сделать, ему пришлось говорить «нет» намного чаще, чем мне, потому что, разумеется, европейские топ-клубы не спрашивали, хочет ли он остаться здесь навсегда, и серьезные предложения поступали каждый год. Думаю, что он молча терпел постепенное старение своего прозвища, «Будущий Капитан», но, если вы пересмотрите кадры моего прощания, вы увидите на его лице потрясенное опустошение, знак искренней любви. И сегодня самое большое недоумение я испытываю в тех случаях, когда фанаты в гостинице или аэропорту называют меня капитаном в его присутствии. Я больше не капитан. Теперь капитан – он, и я не мог бы оставить повязку на более достойной руке, чем рука Даниэле.

В тот вечер в Кайзерслаутерне в середине первого тайма при счете 1:1 он в единоборстве в воздухе ударил локтем американца Макбрайда, прямо на глазах у арбитра. Неизбежная красная карточка. Он, жестикулируя, пытался объяснить, что использовал руки для того, чтобы выпрыгнуть. Мы, как и положено, тут же подбежали, но никто из нас толком не видел, что произошло, поэтому мы верили ему: он доказывал арбитру с торопливостью и отчаянием того, кто оставляет свою команду вдесятером в матче чемпионата мира:

– Я ничего не сделал, я даже не дотронулся до него!

Даниэле покинул поле совершенно убитым, охватив голову руками, и мы начали судорожно перестраиваться. Я оттянулся в центр и сразу же начал в окружении троих американцев «отстирывать» мячи для Пирло, который, в свою очередь, выводил Тони на ворота, и жаль, что удары Луки уходили в молоко, потому что возможностей забить было достаточно. Но я осознавал, что схема, даже переработанная таким образом, выдержит недолго. И действительно, семью минутами спустя Липпи убрал меня с поля, выпустив Гаттузо. Возразить было нечего. Это был матч, в котором нам повезло только потому, что американцы были очень наивны: на 45-й минуте Пабло Мастроени своим подкатом, который напугал всех нас, позволил арбитру уравнять составы. А в начале второго тайма Поуп, уже висевший на карточке, совершил сумасшедший фол и оставил свою команду вдевятером. Для нас это было большой удачей, потому что именно мы не могли собраться и рисковали проиграть. Если бы нам противостояла опытная сборная, она разорвала бы нас на клочки.

В раздевалке Липпи был очень зол на Де Росси, я понял это из того, что он не упомянул его ни разу. Даниэле весь осунулся, опустил голову. В недавнем товарищеском матче против Швейцарии он наступил на соперника, лежащего на земле, и Мистер десять минут устраивал ему головомойку, говоря о необходимости избегать таких глупостей (вот что стало причиной агрессии швейцарцев, которую я тогда сразу не понял). Липпи считал, что арбитр в том случае видел все, но удержался от удаления, чтобы не портить Даниэле чемпионат мира, и было просто невероятно, что Де Росси вновь наступил на те же грабли. В любом случае он и сам ему ничего не сказал, и нам сделал знак, чтобы мы оставили его один на один с адреналиновым похмельем. Два коротких замечания по игре, упоминание о том, что к матчу с Чехией мы все же подошли, имея два приемлемых результата для выхода в плей-офф, – и собрание закончилось. Мы уже собрались выходить, когда Даниэле поднялся и, все еще глядя в пол, громко сказал то, что и должен был сказать:

– Ребята, простите. Серьезно, простите все. Я сделал хрень, которая могла стоить нам дорого. Это непозволительно, простите еще раз.

И вышел первым.

Помимо поступка, который плох сам по себе, всех уязвило несоответствие того, что на поле Даниэле кричал, что он ничего не делал, и той печальной правды, что обнаружилась на видео. Удар локтем был, еще как был, такой, что в последующие дни, когда душевная рана начала затягиваться, два-три храбреца не удержались от шуток над Де Росси («Разорвал ему щеку, а что было бы, если бы на самом деле ударил?»), и он неохотно, но улыбался. Однако улыбки исчезли, когда огласили вердикт: четыре матча дисквалификации. Турнир для него был практически закончен; он мог сыграть только в финале, а в то время так далеко никто не заглядывал. Даниэле был в таком отчаянии, что думал о немедленном возвращении домой, в тот же день, и это были минуты, когда настала пора вмешаться мне, потому что в «Роме» я был его капитаном и самым верным другом. Я успокоил его, сказал, что та замочная скважина, через которую виден финал сегодня, со временем расширится, взывал к его настрою, который он потерял, не предполагая, сколько еще раз в последующие годы мне придется подыскивать доводы. То же самое случится в дерби с Маури, потом с Лападулой в Генуе в конце 2017-го, и каждый раз Даниэле будет повторять, как робот:

ВСЕХ УЯЗВИЛО НЕСООТВЕТСТВИЕ ТОГО, ЧТО НА ПОЛЕ ДАНИЭЛЕ КРИЧАЛ, ЧТО ОН НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛ, И ТОЙ ПЕЧАЛЬНОЙ ПРАВДЫ, ЧТО ОБНАРУЖИЛАСЬ НА ВИДЕО.

– Я ничего не помню, в какой-то миг на глаза падает пелена, и я делаю что-то совершенно беспричинно.

И по его лицу будет разливаться сожаление, все более безутешное: к сопернику, которого он ударил, к партнерам, которых оставил вдесятером, к самому себе, живущему так, как будто его прокляли. На поле сегодня направлены тысячи телекамер, скрыть что-либо невозможно, и когда ошибаешься – расплата неизбежна. Ты понимаешь, что кое-что делать нельзя, но эти проблески разума ничего не дают.

Третий матч, против чехов, стал последним для Сандро Несты, который в первом тайме потянул паховые мышцы и уже в перерыве получил диагноз: месяц без футбола, а до конца чемпионата мира оставалось меньше трех недель. Я переживал за него, он мой «близнец» из «Лацио», еще с наших подростковых времен. Переживал за его травматичную судьбу на больших турнирах, потому что на каждом из них он получал повреждения. И все же, несмотря на уверенность, что он больше не сыграет, Сандро ни минуты не думал о том, чтобы вернуться домой. Его вовлеченность в наше приключение осталась полной, и он заразил своим позитивом Даниэле, который окончательно решил не уезжать – у него все же оставалась еще одна возможность сыграть, пусть и призрачная, – и во время матчей он составлял Несте компанию. Мы прозвали их Чип и Дейл…

Как дисквалификация Де Росси вернула в команду Гаттузо, так и травма Несты открыла дорогу Матерацци; если подумать, воля случая в создании команды, ставшей чемпионом мира, впечатляюща. Сказать, что Марко оказался готов, – это ничего не сказать: спустя несколько минут после выхода на поле я пошел подавать угловой и увидел его, набегающего из глубины, с поднятой рукой, намеревающегося замкнуть траекторию полета мяча на дальней штанге. Выражение его лица было настолько убедительным, что я доверился ему, и это было правильное решение, потому что в итоге я увидел, как его голова возвышается над всеми остальными, переправляя мяч в угол ворот Петера Чеха. Я, потрясая сжатыми кулаками, побежал его обнимать. Это был важный гол, потому что на первых минутах чехи (им было необходимо выигрывать, чтобы пройти дальше) атаковали нас очень мощно. Недвед в тот день был в неотразимой форме, это с моей стороны стоит упоминания, потому что своим поведением на поле он мне никогда не нравился. Нытик он был невероятный: коснешься его – отлетает на десять метров, вынуждая арбитра доставать желтую. У меня Недвед вызывал желание треснуть ему как следует, вот, я это сказал. Но мамма миа, какого же высокого уровня это был футболист, а в том матче – так и вовсе высочайшего! Настолько, что Буффону пришлось три-четыре раза спасать нас в сложнейших ситуациях, чтобы не позволить ему забить. Подчеркну еще раз: он был мне очень по душе только как футболист, и я этого никогда не скрывал, но я должен все-таки признать, что он был очень любезен со мной, когда мы встретились после ухода из футбола – это было на жеребьевке Лиги чемпионов в Монте-Карло. Я был на этой церемонии впервые, он подошел ко мне и поинтересовался, как я себя чувствую после завершения карьеры игрока, шутливо попросил выбирать шары тщательнее. И когда я достал для его «Ювентуса» шар с «Барселоной», он поднял плечи и улыбнулся, как будто снимая с меня вину за то, что я вытянул ему худший вариант. Мой друг Буффон, который сидел рядом с ним, – другое дело, он со своего первого ряда едва не крикнул мне: «Твою же мать!..»

Если угловой, с которого забил Матерацци, был моим первым вкладом в победу над чехами, то второй и окончательный стал заслугой моих голеностопов, побитых сзади десяток раз Полаком, который в компенсированное время первого тайма после очередного фола увидел перед собой вторую желтую от мексиканского арбитра. Во втором тайме мы полностью контролировали игру, несмотря на то что Недвед не оставлял посягательств на ворота Джиджи. Липпи выдержал меня на поле до конца. Из начальной расстановки он убрал одного форварда, чтобы выпустить Перротту, и сделал это, по-моему, для меня, потому что Симоне как в Италии вообще, так и в «Роме» – самый лучший в прорывах в открытые зоны, и тем самым Липпи призывал меня отходить глубже. Джилардино отыграл час единственным форвардом, потом уступил место Индзаги, который после двух неиспользованных моментов забил второй мяч на 87-й минуте, вызвав всеобщую эйфорию. Точнее, смеялись мы над Бароне, который тоже вышел после перерыва – он сопровождал Пиппо в этой контратаке по пустому полю так, как будто Индзаги мог отдать ему передачу. Но Пиппо сам обвел Чеха и вложил мяч в сетку, забив свой первый мяч на чемпионате мира. Гамбург улыбнулся нам: мы стали первыми в группе, избежав в 1/8 финала фаворита, Бразилию. Вечером мы узнали, что нашим соперником станет Австралия, а не Хорватия, как все мы полагали: они сыграли между собой 2:2, и не могу сказать, что этот результат нас разочаровал.

И был следующий вечер, который открыл нам знаменитый коридор, потому что Франция тоже заняла второе место в группе, попала в другую часть сетки плей-офф, и графика, которую показало немецкое телевидение, не оставляла сомнений: после Австралии мы должны были встретиться с победителем пары Украина – Швейцария. При всем уважении к обеим сборным, в четвертьфинале чемпионата мира для нас все могло быть намного хуже. Действительно, Липпи собрал нас на следующее утро за завтраком и с искусством диалектика сообщил нам два постулата. С одной стороны, мы должны сосредоточиться исключительно на Австралии, потому что на чемпионате мира приемлем только один образ мыслей: от игры к игре, особенно в плей-офф. С другой стороны, мы должны отдавать себе отчет в том, что эта возможность выйти как минимум в полуфинал просто неповторима.

– Все в Италии считают, что мы уже как минимум в финале. Так оценивают наши возможности, и это справедливо, – заключил Липпи.

Нет смысла скрывать, что после, в разговорах в раздевалке, речь не шла ни о чем, кроме «коридора» и возможных подводных камней на этом пути. Мы чувствовали, что наша команда намного сильнее Австралии, а со Швейцарией и Украиной мы недавно уже играли, в последних двух товарищеских матчах перед вылетом в Германию. Оба раза вничью, но в обоих случаях у нас было ощущение, что на легких и не натруженных подготовкой ногах мы должны легко победить. Таким образом, всякое обсуждение сводилось к главной возможности в жизни, потому что, когда судьба кажется такой благоприятной, она как будто посылает тебе сообщение: используй эту возможность правильно, потому что других не будет. То, что поначалу казалось страшным, в итоге лишь прибавило решимости. Между последней игрой в группе и матчем 1/8 финала дистанция очень короткая, около четырех дней, минимальная на чемпионате мира. То есть отдых, тренировка – и вот уже вылет в Кайзерслаутерн.

Я сыграл около часа в матче против Ганы, полчаса против американцев и весь матч против чехов. Утверждение о планомерном восстановлении на чемпионате мира может показаться самоуверенным, но это было так: я приехал готовым на пятьдесят процентов, а накануне встречи с Австралией чувствовал, что прогресс приблизился уже как минимум к семидесяти процентам. Все благодаря улучшению кондиций и выводу токсинов, и это было объяснимо, ведь я не играл с февраля. В общем, все шло к лучшему. И, когда Липпи пришел в номер проведать меня, незадолго до отъезда на стадион, чтобы сказать мне, что на этот раз я начну на скамейке, я почувствовал досаду.

– Ты играл в первых трех матчах, сейчас тебе нужно отдохнуть, потому что если все пойдет как должно, то эта игра будет перевалочным пунктом на нашем турнирном пути, – объяснил он. – У нас на один день меньше для восстановления, и ты, приехавший с такой травмой, должен это чувствовать. К тому же австралийцы очень крепки физически, мы допускаем, что они могут нас немного измотать…

Логика его, говоря откровенно, была безупречной, но и моя досада все же была велика, отчасти и потому, что приехала Илари в компании с сестрой Сильвией, я должен был сказать ей, что не сыграю, и это только увеличивало раздражение. Но я себя не жалел. Даже больше: я согласился с Липпи, и, ничем не выдав своего расстройства, сказал, что все в порядке, нет проблем и в случае необходимости я полностью готов выйти на замену. Я должен был это сказать, потому что он меня ждал и вдохновлял всю эту долгую весну. Если вы его спросите сейчас, как я принял его решение, он ответит вам, что я ни одним мускулом лица не показал свое несогласие и, напротив, выразил полную готовность. Я остался горд тем, что внешне все выдержал, потому что после его поддержки на протяжении всей весны я чувствовал себя обязанным ответить ему хотя бы показным спокойствием. Только прочитав эти строки, Липпи узнает, в каком ужасном душевном состоянии я был, и, возможно, оценит это еще больше.

Я излил душу Илари, однако она, после того как выслушала мои доводы, согласилась с Липпи. Я попал в окружение. Она не следила за футболом, но чутьем приняла сторону тренера и нашла его точку зрения верной, говоря, что при наличии в команде двадцати трех элитных игроков дать кому-нибудь отдых в легком матче – это естественно. Увести обсуждение дальше этой идеи не получилось, но Илари, конечно, была свободна от стереотипов и суеверий и могла говорить то, что думала вся Италия: «Матч с Австралией будет легким». Если бы все только знали… Перед отъездом на стадион Липпи собрал нас, объявил состав, и я задумался, во-первых, о том, что он проявил деликатность и предупредил меня (и это было большим проявлением уважения с его стороны), и во-вторых, о том, что на моем месте сыграет Дель Пьеро. А когда ты видишь, что вместо тебя выйдет такой классный игрок, единственное, что ты можешь сделать, – это проглотить свои обиды и самозабвенно болеть за него.

С Евро-2000 до ЧМ-2006 я делил место в сборной с Алессандро, на четырех больших турнирах, и среди них не было такого, чтобы перед его началом газеты не выдумывали заголовки типа «Битва за десятый номер» – конечно, между мной и Але. Много ерунды наговорили за эти годы, и газетные описания этих «битв» мы уже почти полюбили, потому что они смешили нас. Мы даже записали шуточное видео, где не можем сказать друг другу три слова без того, чтобы не рассмеяться. Вот вкратце история голубой футболки с десятым номером: на Евро-2000 она, конечно, была его, это же было после ЧМ-1998, в то время как я, дебютант, попросил и с большим удовольствием получил двадцатый номер. Но финальную часть Евро-2000 Але провел не очень удачно, и таким образом, двумя годами позже, перед отъездом в Японию он предложил мне «десятку».

– Мне чаще всего приносил удачу седьмой номер, и знаю, что в твоем случае «десятка» будет на хороших плечах, – объяснил он.

Перед Евро-2004 была точно такая же беседа, так что накануне чемпионата мира в Германии – с учетом того, что два предыдущих турнира не были успешными, – мы решили поменять что-то на удачу: я ему сказал, что в качестве «десятки» мы спокойно можем выбрать номера с комбинацией цифр. К тому же Липпи сказал нам, что мы должны разобраться с этим сами, и, следовательно, мы должны были показать, что способны это сделать. Но Але был способен и на куда большее:

– Франческо, это не только мне неинтересно, но я вижу, что и тебе тоже. Поэтому не надо никаких комбинаций, бери ее себе – и все довольны.

Вопрос «десятки», которого никогда не существовало, – это действительно хороший пример для описания Алессандро, который был и остается одним из самых больших моих друзей в футбольном мире. Дель Пьеро – необычный, благородный, умный, человек чести. К тому же он еще и великий чемпион. Позиция, на которой мы играли, вынуждала нас к неизбежному противостоянию; и пусть сражения между «Ромой» и «Ювентусом» жили в соответствующей обстановке, но этого было совершенно недостаточно для того, чтобы мы друг друга ненавидели. Напротив, с первого же матча, с первого же выхода из подтрибунки «Олимпико», при первом взгляде друг на друга в ожидании, пока арбитр подбросит монету, между нами вспыхнула искра человеческой симпатии, которую совместная игра за сборную лишь превратила в дружбу. И к стартовому свистку матча против Австралии я, испытывая уважение к человеку, который играет на моей позиции, давно уже сдал в архив все свое недовольство.

Матчи на вылет смертельно просты: проиграл – едешь домой. Кто-то может понять это так, что перед отъездом из гостиницы нужно… ну, не говорю, что собрать чемоданы – как только ты сделаешь это, ты приблизишь поражение, – но, по крайней мере, потратить пять минут на сбор вещей, на взгляд под кровать (не там ли тапок, который ты искал два дня?), выжать последнее из тюбика с пастой, а не начинать новый. Но это все неправильно. Каждый день между матчами нужно жить так, как будто он вечный, представляя себе, что ты остаешься здесь навсегда, как минимум – до финала. Если же размышляешь перед матчем так глупо, как я описал выше, то и на скамейке, само собой, останешься дольше, потому что не сможешь сосредоточиться. В первом тайме мы играли не очень хорошо, или лучше сказать – создали бесчисленное количество моментов, но все упустили, непривычно много ошибаясь из-за недонастроя. В перерыве Липпи повысил голос так, как не повышал никогда. Он говорил, что мы слишком неаккуратны, не игроки, а балерины и не вышли на поле так, как будто это «матч жизни и смерти». Он был очень зол на кого-то (имя, впрочем, не называл), обвинял его в том, что слишком много болтает с журналистами, раскрывая тем самым наши планы соперникам. Он смотрел на тех, кто играл, на нас, запасных, и никто не чувствовал себя защищенным от его гнева. Он сказал, что австралийцы слишком хорошо знают направления наших передач, хотя и не зубрили их вместе с нами. А поскольку наши расстановка и построение игры новые, то это значит, что кто-то не следит за языком и что этот черт Хиддинк – он был главным тренером сборной Австралии – подготовился к матчу с полным пониманием того, как мы будем действовать. Рассуждая об этом сейчас, я думаю, что Мистер, как говорится, стрелял вслепую, или лучше – использовал предлог, чтобы довести до нас свое раздражение: если уж я сам лишь за несколько часов до матча узнал, что буду на скамейке, то возможно ли было, что кто-то успел что-то рассказать журналистам? Просто Хиддинк раскусил Липпи. Как бы то ни было, в перерыве мы встряхнулись. Однако неприятности были впереди.

ДЕЛЬ ПЬЕРО – НЕОБЫЧНЫЙ, БЛАГОРОДНЫЙ, УМНЫЙ, ЧЕЛОВЕК ЧЕСТИ. К ТОМУ ЖЕ ОН ЕЩЕ И ВЕЛИКИЙ ЧЕМПИОН.

Спустя пять минут после начала второго тайма Брешиано опережал Дзамбротту, и Матерацци тут же пошел в подкат. Фол был бесспорным и довольно бессмысленным. Но, так как Марко попал ногой именно в Дзамбротту, решение арбитра – испанца Медины Канталехо – привело нас в ужас: фол был на желтую, а он вытащил красную. Мы все вскочили на ноги со скамейки, испытывая что-то среднее между потрясением и негодованием, что, впрочем, не возымело действия. Второй раз в четырех матчах мы остались вдесятером против одиннадцати, но это была игра на вылет. Мы оказались на краю пропасти.

Оставалось сорок минут до конца второго тайма и семьдесят – до серии пенальти, что в тот миг было пунктом, под которым мы с удовольствием бы подписались. Слишком много было времени для игры вдесятером. Австралия перестроилась и начала отвоевывать пространство. Ничего опасного, но Липпи, который в перерыве уже заменил Джилардино на Яквинту, более склонного к игре в обороне, убрал Тони, чтобы с помощью Бардзальи привести оборону в традиционный вид, в четыре защитника. Сделав вторую замену, он отправил меня разминаться, дав понять, что следующим (и последним) мог выйти я. Бегая от углового флажка до скамейки и обратно между бровкой и рекламными щитами, я отметил уверенность Буффона, который парировал два-три дальних выстрела и проследил за ударом головой Кэхилла – мяч пролетел выше ворот, но это было довольно опасно. Команда села в оборону: в четвертом матче, похоже, начала проявляться усталость, и это было не лучшее время для игры вдесятером, если такое время вообще бывает.

– Франческо! Франческо! – Липпи кричал мне так, как будто бы я находился на краю света. Я тут же подскочил к нему. – Сейчас ты выйдешь. Играешь в глубине под Яквинтой, он еще довольно бодро бегает. Пусть он держит мяч подольше, чтобы мы в обороне передохнули. Когда он получит пас, подтягивайся к нему. Если он тебе будет его возвращать, может, тебе удастся освободиться и пробить. Давай, давай!

Последние его слова потонули в реве зрителей, которые увидели цифры на табло. Ушел Але, мы коротко обнялись. На лицах ребят была усталость, но также и решимость – никто не сдавался. Шла 75-я минута матча.

Я сразу понял, что место для контратаки есть. Австралийцы – замечательные атлеты, но даже Хиддинку не удалось привить им достаточный порядок в тактике: они много бегали впустую, им не удавалось использовать численное преимущество, и, несмотря на это, они не сделали ни одной замены – я отметил, что на скамейке их действительно мало. Я сделал несколько передач Яквинте, но обратного паса от него не получал. Шло уже компенсированное время, на горизонте маячило дополнительное, и кто знает, дотянули бы мы до серии пенальти.

И тут Фабио Гроссо, который был действительно неистощимым, рванул своим старомодным аллюром по левому краю. Я был с мячом в центральном круге, увидел его краем глаза и решил довериться себе. Сделал длинный пас с левой, хитрый Фабио его обработал так, чтобы получить преимущество над Брешиано, решающее для дриблинга. Прошел его, ворвался в штрафную вблизи линии ворот. Яквинта ждал в центре, я стоял там же, откуда сделал передачу.

Я не знаю, как это лучше объяснить, но в моей памяти это все запечатлелось так четко, как на экране в формате HD. Фабио, который пробрасывает мяч мимо Нилла и потом падает после контакта с ним. Арбитр, который думает мгновение и затем показывает на «точку». Празднующий Яквинта, бегущий обнимать лежащего на земле Гроссо. И мяч, который загадочным образом прилетел ко мне. Я действительно не знаю, кто пнул его в мою сторону, было ли это сделано намеренно или нет. Знаю, что когда взял его в руки и посмотрел вокруг, не увидел ни одной голубой футболки. Просто Моисей и воды Красного моря, представляете?

У нас не было штатного пенальтиста, Липпи в нем никогда не нуждался, потому что в некоторых матчах все решали замены – взять хотя бы Дель Пьеро, который уже ушел с поля, и меня, который вышел на его место. И потом, эмоции в некоторых эпизодах предусмотреть невозможно. Среди тех, кто находился на поле в ту минуту, наиболее надежными пенальтистами были я и Пирло, и, если бы мяч оказался в руках у Андреа, я не позволил бы себе произнести ни слова, чтобы не выводить его из равновесия. В то время как если бы мяч из чувства долга схватил Гаттузо, я бы что-нибудь непременно сказал… Я снова оглянулся вокруг. Буффон уже стоял лицом к трибуне, чтобы не смотреть на исполнение пенальти, как он это обычно и делает. Пирло подбежал к скамейке глотнуть воды. Он, должно быть, испытывал страшную жажду – пил очень долго… В общем, путь к «точке» был расчищен, протесты австралийцев сходили на нет – я их понимаю, это пенальти, притянутый за уши, – и, поскольку они были воспитаны в англосаксонской культуре спорта, никому из полевых не пришло в голову сбивать меня с толка каким-нибудь способом – вставать у меня на пути, говорить что-нибудь неприятное. Я подошел, глядя на Шварцера, который начал обычный ритуал голкипера перед пенальти: движения, несколько слов арбитру, чтобы сбросить напряжение. Я подходил к отметке и думал, даже говорил, шептал себе:

– Сделать «черпачок»?

Позже, вечером, Липпи скажет мне, что пережил минуту ужаса, потому что серьезно испугался повторения моей амстердамской шуточки. Вообще, я был к этому близок, потому что еще за десять метров до «точки» я был не уверен в том, что буду делать. Потом подумал, что Шварцер – серьезный вратарь, я знал, что он играл в «Миддлсборо» и что накануне первого матча на вылет он наверняка изучал, кто и как бьет пенальти. Следовательно, обо мне он знал все, начиная с самого известного из моих ударов, и правильнее было не давать ему возможность проявить коварство, сделав из меня дурачка. Я установил мяч и решил: в левый верхний, под крестовину, внутренней стороной подъема стопы.

Я тут же перестал думать о чем-либо, кроме техники удара, но арбитр – я смотрел только на него, старательно избегая встречи взглядом со Шварцером, – еще не дал свисток, и что-то, удерживающее безумное напряжение внутри меня, вдруг исчезло. Я внезапно снова вернулся в свои шесть лет, я стоял напротив своей старой школы и играл в «утят», мне нужно было выбить последнего «утенка», чтобы выиграть. Мысль эта промелькнула мгновенно, это был проблеск облегчения: в этом ударе был весь наш путь, ведь я не был уверен, что мы сможем продержаться дополнительное время – полчаса вдесятером против одиннадцати были бы агонией. Медина дал свисток, когда я смотрел на него, и я сосредоточился, как никогда в своей жизни. Давай, Франческо. Разбегись и закончи все это.

ПОЗЖЕ, ВЕЧЕРОМ, ЛИППИ СКАЖЕТ МНЕ, ЧТО ПЕРЕЖИЛ МИНУТУ УЖАСА, ПОТОМУ ЧТО СЕРЬЕЗНО ИСПУГАЛСЯ ПОВТОРЕНИЯ МОЕЙ АМСТЕРДАМСКОЙ ШУТОЧКИ.

В голове взорвалась бомба, когда я увидел, что сетка заколыхалась, потому что это был миг окончательной уверенности. Я хочу сказать, что был очень зажат давлением, и даже не поверил своим глазам – может, у меня оптическая иллюзия, что мяч пересек линию ворот, а на самом деле Шварцер все еще может отбить его рукой? Но заколыхавшаяся сетка стала последним подтверждением: мяч в воротах, и никто его оттуда уже не вытащит. Я сделал это, сбил «утенка». И засунул палец в рот, хотя уже начал смеяться. Не улыбаться, а именно смеяться, потому что это был тот миг, когда вспомнилось все: травма, страх, тревога, что не смогу восстановиться, костыли, спринт наперегонки со временем – все вспомнилось и срослось в этом мгновении абсолютного счастья. Я бы сказал, что это был один из трех самых красивых и важных эпизодов в моей футбольной жизни. Я стал искать взглядом Илари, более-менее представлял, где она сидела, но прежде, чем я нашел ее, один, три, десять – и вот уже все ребята окружили меня, и мы сгрудились – один в объятиях других.

– Мы выиграем этот чемпионат! – крикнул кто-то.

И все подхватили:

– Выиграем!

– Теперь нас никто не остановит!

– Мы круче всех!

Безумная эйфория. Уже истекла 95-я минута, арбитр не возобновлял игру, после неслыханных мучений мы вышли в четвертьфинал. Липпи улыбался мне как отец. И его путешествие на рассвете из Виареджо в клинику в тот февральский день внезапно обрело свой глубокий смысл. Я сказал ему, что вернулся после травмы, он неторопливо и театрально поаплодировал и сказал:

– Поздравляю, ты выбрал самый лучший момент для этого!

Когда в детстве я был алтарником и немного рассеянно следил за проповедью священника, я услышал отрывок из Евангелия, который до меня тогда не дошел, тот, где говорится о верблюде, проходящем через игольное ушко. Я не понимал, как это возможно, но после мне объяснили смысл этой метафоры, и все оказалось на своих местах, в том числе и верблюд. Я вновь доставал из бог знает каких глубин сознания ту «австралийскую» ночь, с еще бушующим адреналином, который мешал мне заснуть, и думал о забитом пенальти. Такой удар для меня был, в общем, несложным, но только не в том состоянии, в котором я находился: чтобы выдержать давление, мне потребовалось призвать все резервы моего разума. И вот так, с такой усталостью и с таким сердцебиением, стиснувшись и утрамбовавшись, я пролез через игольное ушко. Наконец я заснул, обессиленный. Счастливый. Последняя мысль была та же, что и у моих партнеров: «Теперь мы выиграем».

13

«Идите. Забивайте. Побеждайте»

Смена психологических сезонов – от надежды на выход из группы до уверенности в завоевании Кубка мира – изменила наш режим. До 1/8 финала ожидание матчей было тревожным, но с этой минуты команду, казалось, охватила лихорадка, и сократившаяся пауза – четыре дня между Австралией и Украиной – способствовала учащению пульса команды. Мы больше не ждали соперников, мы стремились встретиться с ними с безмерным желанием сражаться. Не просто победить, что в матчах на вылет естественно. Я имею в виду именно сражаться, это слово придает такой задиристый оттенок оценке наших сил, мы отлично знали, что готовы к этому. Липпи все чаще взывал к осторожности, потому что риск недооценки Украины был очень велик, но я убежден, что в глубине души он испытывал те же ощущения, что и мы.

Если мы и нуждались в еще большей мотивации, то она появилась на следующий день после матча с Австралией, за обедом, когда мы еще толком не очухались от вчерашнего позднего возвращения. Эта мотивация пришла от Каннаваро и Дзамбротты, которые получили звонки из Турина, и, если бы они не говорили такими тяжелыми и дрожащими голосами, я бы подумал, что это идиотская шутка.

– Сегодня утром Пессотто выпал из окна второго этажа на базе. Он в больнице, в коме.

Среди множества связей, которые могут родиться на футбольном поле, есть одна особенная – между теми, кто бьет пенальти в послематчевой серии. Ты стоишь в центральном круге и ждешь своей очереди. В этом состязании – я не могу назвать это игрой, формально игра уже завершена – давление становится невероятно большим, и твой взгляд неизбежно пробегает сначала по лицам партнеров, потом обращается на соперников, потом ты снова смотришь на своих. Это дуэль. Все ищут признаки мужества у своих и симптомы страха у чужих игроков. Важно, чтобы тот, кто носит футболку того же цвета, что и ты, был человеком твердым, морально сильным. Тем, кто не дрожит, кто не сгибается под тяжестью переживаний в эти мгновения. Я, чтобы переварить ужасную новость, думал именно об этом, в то время как другие кричали «нет» и окружали Джиджи, Фабио, Чиро и других игроков «Ювентуса» с обычными для такой ситуации вопросами: как, что, почему? Я думал о тех ужасных минутах в рычащем Амстердаме, шестью годами ранее, о серии пенальти против Нидерландов, страны – хозяйки турнира в матче за выход в финал Евро-2000. Думал о Пессоттике, который отправился к «точке» передо мной – он бил вторым, я третьим, – и вспоминал его спокойную походку, в то время как внутри него, как и у всех в такой ситуации, бушевал ад. Вспоминал, сколько сил мне придало его спокойное ожидание свистка арбитра, пока Ван дер Сар пытался сбить его с толка, махая своими длиннющими руками, и ту легкость, с которой он пробил и застал вратаря врасплох. Потом он повернулся и долго потрясал сжатым кулаком – это был единственный признак внутренней бури, которому он позволил выйти наружу. Возвращаясь в центральный круг, он улыбнулся Стаму и лишил его уверенности, психологической твердости: Стам шел к тому, чтобы смазать свой удар, и это повлияло в том числе и на ту легкость, с которой я исполнил свою «паненку».

Как могло случиться, что Джанлука, с его-то силой характера, потерял свои жизненные ориентиры таким образом? Таким трагичным образом. Кто-то говорил о депрессии из-за окончания карьеры, другие – о домашних неурядицах, но в тот раз горечь и боль намного перевешивали любопытство, и мысли всех быстро сошлись на том, чтобы узнать, как он сейчас себя чувствует. Никто не отважился сказать это в те часы, но в глубине души все задавали себе вопрос: сумеет ли он выкарабкаться? Пессотто только что завершил свою карьеру, оставив у своих и чужих игроков память об огромной отваге и спортивном духе. Он был сильным соперником – сначала в «Торино», а потом и в «Юве», – но из тех, с кем обнимаешься сердечно, дружески – и до, и после матча. Он мог даже сфолить на тебе, он же был защитником, но если ты падал, он непременно оставался рядом с рукой, протянутой к тебе, помогал тебе подняться. Я узнал, что федерация в спешке готовила отдельный рейс, поскольку Каннаваро хотел навестить его в клинике, и еще двое-трое ребят намеревались присоединиться. Это было правильно и по-человечески. Перед тем как уехать, Фабио созвал нас.

– Мы пообещаем ему, что обыграем Украину и посвятим ему эту победу.

Мне подумалось, что можно было обойтись и без этого, но мелькнула и другая мысль: такая сверхмотивация напрочь лишала украинцев возможности победить нас.

После второго матча в Кайзерслаутерне мы вернулись в Гамбург, на нашу базу. Во время полета я снова думал о том, что Липпи оказался прав: помимо того что я все же нашел способ стать полезным (кхм, кхм!), то, что я сыграл лишь двадцать минут против Австралии, позволило мне восстановить все силы, потраченные на групповом этапе. Если мы действительно дойдем до финала, нас ждут три игры за десять дней; я бесился из-за того невключения в основу, но сейчас почти благословлял это решение. Мой игроцкий горизонт – классический, суженный, не позволяющий видеть дальше девяноста минут. Тренеры же, которые должны обладать более широким взглядом, платят за него намного большим стрессом. Посмотрите на них, мне иногда становится страшно: они за несколько месяцев лысеют, полнеют, говорят сами с собой, а все взгляды при этом направлены именно на них. В большинстве случаев они правы, как Липпи в тот раз, но сколько им приходится тратить усилий, чтобы объяснить это…

Безусловно, сборная Украины была намного слабее нашей, и мнение раздевалки было таково: мы обыграем их, выложившись на шестьдесят процентов. Ясное дело, что в присутствии Липпи мы об этом не говорили, он бы душу из нас вынул, если бы узнал, но мне наша уверенность ни на секунду не казалась высокомерной. Команда уже набралась опыта для того, чтобы готовиться к матчу без ложной скромности. Скажу больше: перед выходом на поле для разминки многие из нас остановились перед подтрибунными экранами, чтобы, затаив дыхание, посмотреть серию пенальти в матче Германия – Аргентина и узнать, кто будет нашим соперником в полуфинале. Надо было бы добавить «возможно, нашим», это верно, но в ту минуту мы не сомневались, что выйдем в полуфинал. Наоборот. Большая часть из нас, не скрываясь, болела за немцев, и, когда Камбьяссо не забил последний пенальти, не скажу, что мы начали обниматься, но атмосфера была удовлетворенной и мы «отбивали пять» друг другу. Сверхтехничную Аргентину мы побаивались, к тому же в запасе у нее была молодежь, о которой говорили все вокруг: от Тевеса, уже, впрочем, довольно известного, до маленького волшебника из «Барселоны», Месси. Те, кто видел Лионеля вживую, уверяли, что это действительно «новый Марадона», что это не те случаи, когда аргентинского юнца сравнивают с великим Диего, а впоследствии все эти сравнения оказываются абсурдными. Его история пошла по другому пути, и Месси действительно оказался волшебником, как и говорили, но в 2006-м, по крайней мере, если судить по тому, что я видел, он был еще подающим надежды. Однако стоит учесть, что в феврале он получил травму и не играл в решающих матчах Лиги чемпионов, которую его «Барса» выиграла.

В любом случае Германия нам подходила больше, в том числе и потому, что на чемпионатах мира мы играли с ней удачно. Однако сначала нужно было победить Украину, и в глазах моего сверстника Шевченко в минуты выхода на поле я читал такую же решимость, что росла и внутри меня: сейчас или никогда – чемпионат мира для тридцатилетнего сводится именно к этому. Но разница между нами заключалась в том, что у него, величайшего форварда, не было партнеров, нацеленных на титул. А у меня – были.

Мы открыли счет уже спустя шесть минут после начала матча, это была в том числе и моя заслуга, потому что благодаря пасу пяткой я избежал фола все того же Гусина, и наш треугольник завершился на Дзамбротте, который вышел на удар. Комбинация получилась очень быстрой и эффективной: удар Джанлуки с левой был хлестким и точным, Шовковский запоздал с прыжком и не достал мяч. 1:0, полуфинал был очень близок, и мне казалось, что я мог до него дотронуться. К тому же Украина играла по-человечески, даже будучи хуже в большинстве единоборств. Что ж, молодцы…

По правде говоря, некоторую головную боль она нам все-таки доставила, потому что на этом этапе, в четвертьфинале чемпионата мира, любую твою расслабленность соперник определяет и атакует мгновенно. Оборона справлялась с постоянным удержанием Шевченко на безопасной дистанции, но поскольку ему уделялось больше внимания, то мы были вынуждены оставлять открытые зоны. Калиниченко едва не воспользовался этим в начале второго тайма, однако Буффон показал себя большим молодцом и отбил опаснейший удар, переведя мяч в штангу, и я воспринял это как сигнал к тому, что нужно поторопиться сотворить 2:0. Я попросил Гроссо подать угловой слева, основываясь на схеме, которую мы наигрывали на тренировках: он дал мне точный пас, и я с правой ноги по восходящей траектории отправил мяч искать голову Луки Тони. По правде говоря, Каннаваро, выпрыгнув, пытался «украсть» его у Тони, но сделал это на миг позже, чем нужно. Тони молодцом переправил мяч в ворота, и снова колыхание сетки подтвердило мне, что миссия выполнена. Да, теперь уже выполнена. Тони завершил и еще одну комбинацию Пирло и Дзамбротты – 3:0, мы крупно победили, и я радовался тому, что мои кондиции наконец-то вышли на высокий уровень. Я отдал две голевые передачи, и, если не считать пенальти в ворота сборной Австралии, это была игра, в которую я внес свой наибольший вклад. После матча я улыбался и вместе с ребятами поднял полотно в цветах флага, на котором написано: «Пессоттик, мы с тобой». Я был у него в долгу за то спокойствие, которое он придал мне в Амстердаме. Я должен был это сделать, потому что любил его.

Мы уехали из Гамбурга ночью и прибыли в дуйсбургскую гостиницу почти на рассвете субботы, первого июля. Календарь был простым: полуфинал с Германией в программе вечера вторника в Дортмунде, а оттуда два пути – или в субботу в Штутгарт на матч за третье место, или в воскресенье в Берлин за титулом. В любом случае победа над Украиной дала нам уверенность в том, что мы будем ехать до конца, и это было большим удовлетворением. Вито сказал мне, что после стольких гадостей – писали даже, что я играл на базе в рулетку, – журналисты начали понимать, что я делаю что-то важное. Неплохо. Обзор прессы я вверил ему, не хотел отвлекаться или трепать себе нервы таким предвзятым критиканством. Я отлично знал, что они написали после удаления Даниэле: два года назад плевок Тотти, сейчас – локоть Де Росси, на этих римлян положиться нельзя, они не могут держать себя в руках. Слушайте, удаления были бесспорными, но делать из этого выводы о генетических недостатках того, кто родился в Риме, – это значит создавать дистанцию между нами и всем миром.

Переход от аутсайдера, которому симпатизируют, до противника – нет, врага – сборной Германии, был внезапен, мы сразу его ощутили. После финального свистка четвертьфинала все стали смотреть на нас по-другому: волонтеры, полиция, которая нас сопровождала, сотрудники аэропортов. С другой стороны, были те, кто работал на базе в Дуйсбурге, все – итальянцы, и они нагнетали на нас давление в другом смысле: если мы победим Германию, это будет один из лучших дней в их жизни, если нас выбьют из турнира, это будет незаживающая рана. В субботу мы попытались выйти из отеля, который, впрочем, был открыт в эти дни для семей, но не успел я прошагать и две сотни метров, как решил вернуться. Прогулка была невозможной, потому что окрестности уже заполнились нашими тифози, и хотя мы и понимали, какие ожидания и какое воодушевление нам удалось вызвать в Италии, но не могли уделить внимание всем, и было лучше оставаться в отеле.

Мы хандрили. Липпи уловил растущее напряжение и, чтобы ослабить его, задумал шутку над Анджело Перуцци. Перед тем как пересказать ее, нужно немного описать Анджело, моего дорогого друга и партнера по тысяче матчей, почти всегда – на стороне соперника, поскольку после того, как он возмужал в «Роме», он играл много лет сначала за «Юве», а потом за «Лацио», нашего принципиального соперника. Анджело – тот, о ком говорят «зверь» (в хорошем смысле, конечно). У него была мощная «физика», бицепсы – огромные, как бедра; если он припрет тебя к стенке, ты не сможешь и мускулом шевельнуть, и счастье, что он отличный товарищ, иначе нам приходилось бы несладко. Поскольку он был очень гордый, «завести» его не составляло труда. Например, в один из тех вечеров в пиццерии мы подначили его сложить все восемь кусков пиццы вместе и слопать ее за два укуса. Конечно, он принял пари, он всегда их принимал, и не могу вам описать, как он измазал свою рубашку в попытке (впрочем, успешной) выиграть спор. О Перуцци, выросшем в деревушке близ Витербо, ходили безумные слухи – якобы он ударом кулака мог кабана убить. Наконец, было у него умение, которым он часто хвалился: он ловил рыбу одними руками благодаря своей молниеносной реакции и железной хватке. Искусство, которое он отточил в местных речушках. Говорю же – зверь.

В саду гостиницы был большой пруд, около которого мы проводили наше свободное время. Вода в нем была ужасная: грязная, тинистая, практически ил. Что не мешало плавать в ней довольно большой стае рыб, и, когда в меню появлялась рыба, тут же начинались шутки о поваре, который вылавливал в этом пруду то, что потом оказывалось у нас на тарелках. И Перуцци так же в шутку (потому что даже он не умирал от желания залезть в этот пруд) изводил нас с первого дня.

О ПЕРУЦЦИ, ВЫРОСШЕМ В ДЕРЕВУШКЕ БЛИЗ ВИТЕРБО, ХОДИЛИ БЕЗУМНЫЕ СЛУХИ – ЯКОБЫ ОН УДАРОМ КУЛАКА МОГ КАБАНА УБИТЬ.

– Покажите мне, что и вы способны рыбу руками поймать!

Мы только фыркали в ответ.

Но вернемся в ту субботу, к Липпи, который решил немного снять напряжение. Он незаметно пробрался на кухню и с помощью официанта наткнул на большую вилку отличную дорадо, только что из магазина. Потом, украдкой, пока мы были на массаже, поместил рыбину в пруд, запомнил место. И вот после обеда (предупредив нас) он сказал Перуцци, что тот слишком много разглагольствует о своей рыбалке голыми руками, что это не так сложно и что он, например, легко может это сделать…

– …как и любой у нас в Виареджо, – спокойно добавил Липпи, забросив тем самым крючок для Перуцци.

– Мистер, вы не представляете, в какую ловушку себя загнали! – радовался Анджело. – Это вовсе не каждый может, вот увидите…

Разумеется, все отправились к пруду. Перуцци стоял на берегу, скрестив руки, пока Липпи, сняв ботинки и подвернув треники, осторожно вошел в воду, начав двигаться зигзагами к точке, где он разместил свою добычу. Когда он дошел до места, он погрузил руки в воду, но вынул их пустыми с гримасой разочарования на лице под громовой хохот Перуцци:

– Мистер, я же вам говорил! Мы так до ночи тут стоять будем!

И вот – кульминация: Липпи вновь погрузил руки в воду, начал ими двигать, взбаламутив воду, наконец стиснул их, изображая невероятные усилия, якобы удерживая рыбу. Эти драматические манипуляции Липпи проделывал очень театрально, чтобы незаметно снять рыбу с вилки, но Анджело наблюдал за ними с растущим опасением.

– Ну что там? Неужели? – бормотал он себе под нос, и на лице его уже не было прежней веселости. И, когда тренер торжествующе вытащил рыбу из этой тины, под овации собравшейся публики, уже довольно большой, Перуцци не знал, плакать или смеяться. Мы же хохотали как безумные – к нам вернулось хорошее настроение.

Тем же вечером субботы пришла новость, которая потрясла всех: Бразилия вылетела, проиграв Франции 0:1 – гол на счету Анри. Мы столпились у телевизора и в какой-то миг начали им безостановочно «каркать». Результат этого матча был поразительным, поскольку после медленного начала действующие чемпионы, казалось, набрали ход, и все их считали бесспорными фаворитами еще с прошлого года, когда они мощно выиграли Кубок конфедераций. Роналдо, Роналдиньо, Кака и Адриано впереди, плюс старые знакомые – Дида, Кафу и Роберто Карлос. Это была сильнейшая команда, мы радовались, что она не оказалась в нашей части турнирной сетки, и логично рассматривали бразильцев как нашего соперника в случае нашего выхода в финал. Наблюдать за таким вылетом фаворита в то время, как мы оставались в игре, было облегчением: довольные тем, что наш сглаз сработал, многие из нас потирали руки («Одним меньше»), и я был в их числе. Не думая о том, что место проигравшей Бразилии заняла Франция, которая вновь показала себя сильной, и что предыдущие наши встречи – я имею в виду, недавние – оптимизма не внушали.

Итальянские журналисты рассказывали мне о шумихе в немецкой прессе – о дисквалификации Фрингса, на которой мы якобы настаивали, о пожирателях пиццы (как будто она им самим не нравится – за этот месяц в Германии я видел больше пиццерий, чем пивных), в общем, о психологической войне, которая меня совершенно не волновала, поскольку я немецкого не знал и не интересовался этой полемикой. Гаттузо же воспринимал все острее и приправлял наши бесконечные игры в карты суждениями о медиастратегии наших соперников, которую, очевидно, кто-то ему объяснял. Он разорялся на эту тему до самого воскресенья, попросился на предматчевую пресс-конференцию и высказал немцам пару ласковых об их неуважении к итальянцам. Когда он вернулся, мы ему поаплодировали, но больше за то, что он нам доставил несколько приятных минут, чем за его полемический талант. Через некоторое время в нашем отеле начался бардак: гостиница стала многолюдной, как морской порт – журналисты, чиновники ФИФА, родственники и, прежде всего, сотни зевак, которые ошивались там в поисках билета, автографа, минуты славы. Когда наплыв начал выходить из-под контроля, нам все же организовали охрану и создали закрытую зону для нас, игроков, куда допускали только официантов, которых мы знали, и только по нашей просьбе. На всякий случай, играем-то против хозяев.

Стратегия немцев выводить нас из себя продолжилась и после переезда в Дортмунд. Обычно ночь накануне матча команда проводит в больших отелях, которые бронируют этаж для команды и делегации гостей. На этот раз нас поселили в ужасной трехзвездочной гостинице, маленькой и тесной, с таким количеством ковров, что если бы у кого-нибудь из нас была аллергия, то он бы помер. Но это неуважение завело нас еще больше. Мы говорили об этом открыто: «Они настолько нас боятся, что хотят затруднить нам отдых», – и это все было смешно, придавало нам смелости и будоражило нас. И все же в эту ночь мы спали, несмотря на высочайшее напряжение. И несмотря на трехзвездочные ковры…

Вторник, четвертое июля 2006 года. Один из вопросов, которые мне часто задают: сколько бы я отдал, чтобы еще раз пережить впечатления того дня? Заплатил бы миллион евро? Вопрос на самом деле бестолковый, но ответ, который я даю, абсолютно серьезный. Если бы счастливый конец не был гарантирован – нет, я бы не согласился: одна лишь мысль, что этот вечер мог завершиться поражением в полуфинале, заставила бы меня сойти с ума. Но, если бы кто-то мог бы обеспечить мне те же эмоции, с которыми мы прошли в финал, я бы и два миллиона выложил, потому что не могу вспомнить ни одного такого дня, когда я чувствовал бы себя более живым, деятельным, зажженным, сияющим. Это было как прогулка по Луне: спросите астронавтов, которые там были, сколько бы они отдали, чтобы прогуляться по ней еще раз? Все, что угодно, при условии, что вернутся на Землю.

Стадион дортмундской «Боруссии» великолепен, потому что сначала, когда туда заходишь, он не кажется огромным, но, приближаясь к центральному кругу, постепенно понимаешь, насколько он большой. Я играл здесь с «Ромой» в товарищеском матче, но тогда трибуны не были заполнены. В день полуфинала же стадион уже за два часа до начала матча кипел от фанатов, надежд, страхов – впечатление было просто потрясающее. Про себя я подумал, что немцы создали удивительно зрелищную обстановку для празднования своего выхода в финал и что если в финал выйдем мы, то их разочарование будет чудовищным. Ну что ж поделать. Во время предматчевого выхода для знакомства с полем я искал глазами часть трибуны, которая была зарезервирована за нашими фанатами. Она, конечно, была маленькой, но выглядела приятно (а во время игры флаги я буду замечать почти везде); я поприветствовал наших, и они шумно ответили. Они были заведены, как будильники.

Когда ты психологически готовишься к очень трудному матчу на выезде (а тот матч, конечно, был самым сложным из выездных в моей карьере, я никогда в жизни не играл в такой враждебной обстановке), ничто тебя так не воодушевляет, как вид твоих тифози. Это люди, которые знают, что такое риск, даже если их безопасность обеспечена, и знают, что такое дискомфорт от присутствия в недружелюбной обстановке. Они следуют за тобой, потому что не хотят оставлять тебя одного, как поется в гимне «Ливерпуля». Это прекрасно. Кроме того, фанаты соперника освистывают твоих, чтобы подавить их энтузиазм, и внутри тебя растет желание выиграть для них, для того чтобы отплатить им за все, чем они жертвуют, чтобы быть там, рядом с тобой. Когда играешь дома, нет такого прочного единения. А на трудных выездах дистанция между играющими и болеющими очень сильно сокращается, ты чувствуешь себя действительно под одним флагом с ними. Играешь за своих тифози потому, что хочешь видеть их выходящими со стадиона с поднятой головой, счастливыми, чтобы их провожали унылые и завистливые взгляды болельщиков соперника.

На этом островке трибуны были и мои болельщики – Сильвия (Илари не смогла приехать), дяди, тети, другие родственники, несколько друзей. Я не могу различить их, не могу подойти к трибуне ближе дозволенного. Но знаю, что они там, и этого мне достаточно. Между тем немецкая полиция, по обыкновению вежливая, удалила с поля безбилетных членов делегации нашей сборной, несмотря на то что у них были аккредитации с фотографиями. В предыдущих матчах наша делегация располагалась на местах позади скамейки, но на этот раз организаторы были непоколебимы. Однако, несмотря на угрожающие выражения лиц и кажущуюся неизбежной стычку, нервы у членов нашей делегации все же выдержали.

Началось! Мы сразу вкатились в игру, атаковали выразительно и непрерывно. Я находил свободное пространство между линиями, и после штрафного, хорошо выполненного, но не доставившего Леманну головной боли, мне представилась возможность, которую я ждал. Получив мяч около центральной линии, я заметил секундный «сдвиг» в обороне немцев – крайний защитник потерял позицию, Перротта увидел проход между двумя центральными и решительно бросился туда: ни Баллак, ни Фридрих не находились достаточно близко для того, чтобы накрыть мой пас, и мяч опустился прямо перед Перроттой. В «Роме» такие действия были для нас достаточно привычны, и у меня перехватило дыхание: каждый раз, когда Симоне продлевает контракт, он обнимает меня и говорит: «Это все заслуга тех точных передач, которые ты мне отдаешь». Но в этот раз вторым касанием он отпустил мяч далеко и дал Леманну время на то, чтобы выйти и ликвидировать угрозу. Жаль, это был чистейший голевой момент. Несколько минут спустя Пирло выполнил угловой справа, подав мне условный знак: в матче против Украины я пробил намного выше ворот, на этот раз я тщательно подбирал положение корпуса, чтобы направить мяч ниже, я освободился благодаря, между прочим, движениям Матерацци и хорошо пробил. Но на пути мяча было много игроков, и я угодил в Каннаваро. Тот факт, что в штрафной немцев в этом эпизоде участвовали два наших центральных защитника, хорошо иллюстрирует поддержку, которая ободряла нас в этом кипящем котле: Германия сильна, их фанаты верят в свою сборную, но давление направлено не на нас. Напротив, было такое чувство, что они опасались больше и что наше бурное начало обеспокоило их еще сильнее. Клинсманн размахивал руками – я часто пробегал мимо их скамейки, – но мне показалось, что он не столько раздавал тактические указания, сколько пытался воззвать к смелости тех, кому ее недоставало. Липпи же был очень спокоен. К перерыву мы подошли с ощущением, что заработали очки. Жаль, что футбол – это не бокс.

– Вы должны выиграть в основное время, – внушал Липпи, ходя от одного из нас к другому. – У вас есть для этого все возможности, вы лучше играете. Продолжайте так, ваши ноги на это способны, вы больше месяца работаете, чтобы выиграть этот матч, вас ничто не может остановить!

На деле же вышло, что во втором тайме игра выровнялась, и два-три раза Буффон был вынужден напомнить немцам о своем таланте. Мы использовали передачи вразрез Гроссо и Перротты, чтобы выйти к Леманну, но он был настоящим монстром на выходах и в обоих случаях был на мяче проворнее, чем наши форварды.

Девяносто минут истекли. В середине второго тайма Лука Тони вышел на замену Джилардино. Липпи собрал всех у скамейки, пока мы хлебали воду.

– Сейчас Яквинта выйдет вместо Каморанези. Расстановку не меняем, Винченцо свежий, и, когда мяч будет у немцев, он сможет прикрывать бровку. Но я хочу дать сигнал, что мы продолжим атаковать, потому что эта игра идет к победе в дополнительное время, мы намного более опасны, чем они.

Оценка была верной, и действительно, в первом дополнительном тайме сначала Джилардино угодил в штангу после хорошей контратаки, а затем Дзамбротта попал в перекладину. Игра все больше клонилась в нашу пользу. Дель Пьеро вышел вместо Перротты, и в последнем перерыве, коротком и все же бесценном, я внезапно осознал, что мы играем с вратарем, четырьмя защитниками, четырьмя нападающими, «дирижером» Пирло и бедным Гаттузо.

– Прикончите их. Сейчас же! – вены на шее Липпи пульсировали. – Они уже выдохлись, мечтают о серии пенальти. Вы им этого позволить не должны, потому что вы сильнее, и неправильно давать им второй шанс. Центральных полузащитников уже нет, игра идет между нападением и обороной. Но наша оборона – лучшая из всех. Идите. Забивайте. Побеждайте.

И вытолкал нас на поле.

Возвращаясь в центральный круг, я вдруг отметил, что шум стадиона утих настолько, что я стал слышать наших тифози лучше, чем остальных болельщиков. Страх немцев можно было потрогать, он почти кристаллизовался в воздухе. Гаттузо подал мне знак, чтобы я прислушался, – он тоже что-то ощутил. Я сжал кулаки: настала пора действовать быстро. Последние пятнадцать минут пробежали, как и предвидел Липпи – атака на атаку: их выпад разбился о Буффона, который отразил удар Подольски, самого опасного в этом матче, мы пошли вперед – и гораздо опаснее. Но этого было недостаточно. Время бежало, Пирло бил издалека с подкруткой, но Леманн перевел мяч на угловой; он не казался таким классным кипером, когда играл за «Милан»… Динамика эпизода увлекла меня в центр штрафной, я попытался донести до Андреа, что Дель Пьеро более свеж, он быстро добежит даже до углового, чтобы там побороться за мяч, пусть это и не его задача. Пирло остался стоять в полукруге перед штрафной, Дзамбротта – еще один игрок с хорошим ударом – приблизился к нему, но остановился на правом полуфланге, Джилардино поставил меня за своей спиной, отодвинув шага на три, за одиннадцатиметровую отметку. Гроссо выдвинулся к Але, чтобы подстраховать его, если он ошибется. Прибежали и Матерацци с Каннаваро, на угловых так было всегда, а Яквинта расположился на линии вратарской, ближе всех к воротам. Со скамейки показывали, что осталось две минуты. Две минуты до серии пенальти. Вот-вот взвоет тревожная сирена.

Давайте остановим пленку и посмотрим на эту сцену как на бутон цветка, который вот-вот раскроется. Мы видим все голубые футболки, что участвуют в этой сцене: нас девять. Не хватает Буффона, который ждет на позиции защитника, и Гаттузо, стоящего в центральном круге. В случае быстрой немецкой контратаки он оказывался бы один против двоих или троих. Во второй темп кто-то из нас (не знаю, из каких последних сил) успел бы, но в первый – нет: повторюсь, Рино оставался один. На 118-й минуте полуфинала чемпионата мира в матче против хозяев это – тактическое безумие, но в самые важные минуты твоей жизни ничто не имеет значения, это момент истины, и ты чувствуешь, что выйдешь победителем из любого испытания. Эта история – прежде всего о людях, а уж потом о футболистах. Возьмем Гаттузо. Помимо того что технически он был намного лучше, чем все о нем говорили, я никогда не встречал игрока, который был бы склонен к самопожертвованию больше, чем он. Это означает выкладываться на поле так, как вы все видели, но еще – об этом необходимо сказать, не все это замечали – играть через такую боль, которая других привела бы даже не на скамейку запасных, а домой, на диван. Рино – человек, который воодушевлялся, когда видел, что кто-то, о ком он заботился, нуждается в нем. Он был первым, кто оказывался с тобой рядом, и поэтому ты знал, что тебе нечего бояться, что есть он, твой защитник. Есть Гаттузо, дожидающийся возможного выхода на него троих немцев, двигающихся к Буффону, и он хоть что-то, но придумает для того, чтобы их остановить. Однако вернемся на поле, потому что настало время заканчивать этот матч.

Дель Пьеро подал в центр штрафной, Фридрих кивком головы опередил Джилардино, но сил на то, чтобы сделать хороший вынос, у него не хватило, и мяч опустился в окружности, где стоял Пирло; его не опекали, и ему было достаточно касания, чтобы остановить мяч. И, поскольку Андреа был гением, он решил смещаться. Я буду пересматривать этот гол тысячи раз и каждый раз буду в восторге. Андреа погладил мяч четырежды, двигаясь вправо вдоль линии обороны немцев, которые думали о том, чтобы закрыть ему проход, вместо того чтобы вступить с ним в борьбу. Мне всегда на ум приходит сравнение со станцией в час пик, когда поезда следуют один за другим, а ты, сидя на одной лавочке, можешь видеть другую, что стоит напротив, лишь на мгновение, когда пространство между проходящими мимо вагонами открывает тебе обзор. Этот «просвет» для паса на Гроссо открылся только при пятом касании, которое стало передачей «вслепую», как это бывает в баскетболе, но не в футболе. В этот миг я отступил с «точки» на линию штрафной, чтобы дать Андреа возможность пробить, если в конце его движения он должен будет повернуть. Он располагался ко мне спиной, и даже я, которому немцы не закрывали обзор, не совсем понимал его движение, потому что Пирло ни одним мускулом не показал, что может отдать мяч на Гроссо, разве что тем, что мяч был у него под правой. И мне едва хватает реакции уловить последующее движение волшебной левой ноги Фабио, траекторию полета мяча, которая не дала Леманну возможности спасти ворота, и новое «торжество сетки» – она была так натянута, что едва встрепенулась.

Конечно, я не помню ничего о мгновениях после гола Гроссо. Фабио тут же побежал к центру поля, так далеко, что на видео можно заметить Буффона, рванувшего к нему как безумный. Я гнался за Пирло, очарованный его пасом, но в этом море радости и волнения я кое-что отметил: россыпь голубых футболок по всему полю, не только тех, что были на игроках, которые играли, но и тех, что были надеты на членах делегации сборной, сотрудниках персонала, массажистах… Бедный Липпи, после того как позволил себе краткое, но неудержимое ликование, вернулся к своим обязанностям, попытавшись быстро «собрать» нас для продолжения игры, потому что оставалась как минимум минута, а с компенсированным временем и все две. Ему помог Гаттузо, прикрикнув на нас и остановив ликование. Мы снова заняли свои места на поле. Все еще с улыбками на лицах, но заняли.

Когда результат, которого вы жаждете, приходит в конце матча (а большего конца матча, чем этот, не существует), вы просто переживаете мгновения, которые отделяют вас от финального свистка со смесью ликования и страха. Первое очевидно. Но очевидно также и второе: если достигаешь результата, прилагая такие усилия для того, чтобы держать голову высоко, ты можешь обо что-нибудь ею удариться. Однако на этот раз я не боялся. Странное ощущение, но, возможно, оно было плодом той впечатляющей уверенности, которая росла внутри нас в течение этого месяца. Мы не могли проиграть. В оставшиеся секунды немцы запускали мяч в штрафную как попало, но Каннаваро сначала выбил его головой – и его-то вынос оказался хорошим, – а потом и украл мяч в верховом единоборстве у Подольски: лишенный уверенности, Лукас лишился и контроля над мячом. И Фабио был в таком трансе всемогущества, что хотел оттуда идти до самого Леманна. Но судьбе было угодно, чтобы его забег прервался на мне практически сразу, а на своем месте я сам решаю, что сделать лучше. На самом деле план уже был, поскольку Джилардино вырвался на простор, и позади него набирал всю свою скорость Дель Пьеро. Но, чтобы подхватить мяч, мне пришлось ткнуть Каннаваро, бросить ему что-то вроде «Дай я!», это было необходимо. Фабио даже не успел ничего понять, как мой мяч (ну да, он уже стал моим) уже летел к Джилардино – быстро и точно. Альберто, как и я, понял, что Дель Пьеро был под опекой троих игроков, и тогда он дождался, чтобы защитники стянулись к нему, отдал пас, и Але волшебным ударом внутренней стороной стопы обвел Леманна и поразил дальний угол ворот. Это был отличный реванш за ошибки в Роттердаме, красивый и заслуженный. Я был бесконечно счастлив за него, потому мы с ним действительно всегда поддерживали друг друга.

Дортмундский стадион впал в ступор от величайшей, затмевающей все боли, от сильнейшего ощущения горечи; как будто кто-то обесточил арену. Я подбежал обнять Алессандро одним из первых, матч уже закончился, наши тифози обезумели, но все же то, что осталось в моей памяти от того матча, даже спустя много лет, – это поразительная тишина. Проиграть домашний чемпионат мира – это неописуемое страдание.

14

Финальная бессонница

Возвращение в раздевалку было не столь хаотичным, как можно было бы представить, потому что если мы, понятно, праздновали, то все остальное вокруг погрузилось в могильную тишину. Мы были ее причиной, но я бы соврал, если бы сказал, что в эти минуты мы сдерживались, чтобы не ранить чувства немцев. Я скорее боялся повернуть нож в ране без злого умысла. Мы все просто были пьяны от восторга и усталости – это опасная смесь, потому что она отпускает тормоза. Поясню на примере: ребята, немного утомившиеся от танцев и песен, в раздевалке жадно поедали фрукты, а я плюхнулся в бассейн с холодной водой, чтобы взбодриться. Вынырнул – и надо мной нарисовалась угрожающая тень Перуцци, голого и «вооруженного» массажной кушеткой, которую он занес над головой. Какого черта он делает?! Пока я задавался этим вопросом, Анджело бросил ее в воду между мной и стенкой бассейна. К счастью, прицел у него не сбился, и кушетка утонула в тысяче брызг, иначе, попади он по мне, он бы меня располовинил. Я испуганно таращился на Анджело, но он уже отошел, счастливо смеясь. И тогда я выскочил из бассейна прежде, чем ему на радостях пришло бы в голову метнуть туда и шкаф.

Переодевание. Микст-зона. Интервью. На международных матчах такого уровня распорядок отличается, и поэтому за барьером хорошо знакомые нам итальянские журналисты были в меньшинстве по сравнению с десятками и десятками репортеров из других стран. Конечно, все тычут тебе в лицо диктофонами и телефонами, чтобы записать все, что ты скажешь. Когда-то нужно остановиться, и это происходит в те минуты, когда боль Германии представляется мне во всем ее величии, потому что волонтеры чемпионата мира, которые, как всегда, сопровождали нас и помогали нам, были молодыми ребятами, мечтавшими о другом завершении этого вечера. Я особенно запомнил одну девушку, которая, пока вела меня от одной группы журналистов к другой – подсказывая мне, насколько это возможно, откуда они прибыли, – едва сдерживала слезы, и, когда я смотрел на нее, она быстро отворачивалась, чтобы не дать мне увидеть ее покрасневшие глаза. Я хотел сказать, что это был футбольный матч и в этот вечер лучше были мы. Глупо, конечно, потому что нечего было объяснять, и тем более не за что было извиняться. Но для меня, провожаемого ее печалью до автобуса, было совершенно естественно вести себя более скромно. Умеренные улыбки вместо развязного смеха. Большой палец вверх вместо размахивания руками. Я ушел, погладив ее по голове, и не знаю, поняла ли она всю затруднительность моего положения.

Я не видел никого из моей семьи. Они были в Дортмунде наездом, на чартере, аэропорт—стадион—аэропорт, и в ту минуту уже летели в Италию и планировали новое грандиозное путешествие на финал. Странно в этом признаваться, но я не чувствовал недостатка в них, потому что в таких ситуациях семья, которую ты таковой считаешь, – это твоя команда, только твои партнеры, люди, с которыми ты только что бился до изнеможения. И с которыми ты победил. Необходимость в присутствии родных, почти физическая, возникает через минуту после поражения, после вылета, когда рушатся чары матча, когда ты вспоминаешь, что за последний месяц не провел с женой и детьми ни часа, и эта мысль тебе кажется дикой. Но пока ты участвуешь в турнире и, возможно, даже добираешься до финала, пройдя через экстремальный опыт победы над хозяевами, ты живешь в котле восторженной битвы, где есть место только для тебя и твоих партнеров. И, кстати говоря, о восторге: в самолете по пути в Дюссельдорф и оттуда – в Дуйсбург Липпи решил, что мы заслужили награду, и позволил нам всякие гадости, которые запрещались с самого начала: выпечка, чипсы, шоколад, газировка, – и мы тут же атаковали корзины. Скорее всего, их взяли с собой, чтобы подсластить нам горечь возможного поражения, но Мистер, пребывая в восторге от того, что мы вышли в финал, разрешил все это съесть и выпить.

Так или иначе, это был праздник: он продолжился в отеле, в два часа ночи, когда мы наконец добрались до него. Куда ни глянь, везде нас ждали наши тифози – журналисты писали, что их было около десяти тысяч, – в аэропорту, на пути в Дуйсбург, около отеля. Это были и отдыхающие в Германии итальянцы, но главное – местные итальянцы, вышедшие из тени, чтобы отпраздновать победу вместе со своей сборной, счастливые вдвойне, потому что мы выбили именно Германию. Многое становится понятно, когда ты смотришь на эту радость под окнами, эти флаги, неистово развевавшиеся на нашем пути, немного оживлявшие и нас, и в общем, ты чувствуешь себя хорошо, осознавая, что сделал что-то приятное для большого числа людей. Мысли о той немецкой девушке, почти плачущей, уравновесились видом радостных соотечественников. Возможно, мы в каком-то смысле подарили им реванш. Да, видимо, так и есть. Сотрудники отеля подтверждают это, встречая нас фанатскими песнями. В холле собрались сотен пять человек, «большая семья» наших близких, друзей Гаттузо, родственников Джилардино, люди, с которыми ты привык здороваться с искренним чувством. Липпи выглядел обессиленным, поднялся к себе, крича нам, чтобы мы ложились не слишком поздно, но в итоге не спал никто: в той части отеля, которая была закрыта от посетителей – ресторан, бар и гостиная, – свет не гас до утра. Тренировка, которая была запланирована на следующий день для тех, кто не играл, была разумно перенесена на вечер.

Среда. Выходной, но почти никто не показывался на улице. Это было невозможно: Дуйсбург оккупировала половина населения Италии, готовая к поездке в Берлин. Скажу больше: не знаю, как я сделал бы это без помощи Вито, но нам пришлось потратить полчаса, чтобы подсчитать, сколько билетов мне нужно – предварительно, разумеется, созвонившись с Илари и мамой, – и результат оказался пугающим. После вычеркивания всех «необязательных» (это плохой способ описания людей, но другой мне на ум не пришел) осталось около сотни имен. Сотня билетов, и ни одним меньше. Я попросил помощи у Антонелло Валентини. Он сначала вытаращил глаза, но потом пообещал, что сделает все возможное. Сделав самую трудную часть задачи вместе, Вито взял все остальное в свои руки:

– Дальше об этом я позабочусь сам. Ты должен думать только о финале.

Я никогда не смогу до конца отблагодарить его за это.

День был пережит двумя длинными эпизодами. Первый, после завтрака, заключался в чтении сайтов и газет, которые рассказывали, что вся Италия вышла на улицы праздновать победу. Прекрасное ощущение. Значимостью этого и впечатлениями от этого я наслаждаюсь до глубины души и со спокойствием того, кто отдыхает в свой выходной день. Все собрались у ноутбуков и из одного номера в другой – все двери были открыты – пересказывали содержание сайтов, фотографий, репортажей об этой ночи. Мы были воинами, которые присели на минутку отдохнуть, поскольку уже вечером нам нужно было возвращаться в режим битвы: по телевизору показывали матч Португалия – Франция, второй полуфинал, и мы все собрались за ужином перед большим экраном. Излишне говорить, что болели мы за португальцев: отличные игроки вроде Деку и Фигу, многообещающий Криштиану Роналду, но в целом было ясно, что с Францией они несравнимы. И действительно, французы выиграли на классе: пенальти, исполненный Зиданом, – и 1:0. Значит, снова они. Я не боялся. Я думал о том, что судьба должна была дать нам возможность реванша.

Четверг. Вито заверил меня, что с билетами все в порядке и он поговорит с Илари, организует приезд. Если бы я этим занимался, у меня не хватало бы времени на тренировки. В этот день в автобусе, по дороге к полю, я поболтал немного с Буффоном, который меня хорошо понимал: если я думаю о том, кто был моим лучшим другом в сборной, я думаю о нем – человеке надежном и душевном, очень искреннем и в достаточной степени безумном, чтобы не мешать при этом делу. Мы почти сверстники, играли с ним в сборных разных возрастов, с юности делили с ним один номер. И вот, все так же вместе, мы шли к финалу чемпионата мира. Смысл диалогов тех дней заключался приблизительно в следующем: «Ты только подумай о том, какой путь мы проделали», но напрямую так мы не говорили. Это было бы банально. Мы скорее наслаждались воспоминаниями, не относящимися к матчам, например, о турнире в Испании со сборной U-18, когда мы ночью вылезли через балкон второго этажа и пошли в город потанцевать. Кажется, ничего сложного, но попробуйте-ка сделать это, взяв с собой Франческо Коко на костылях. Он получил травму, но едва заслышал слово «дискотека», как тут же прицепился к нам. Джиджи пришлось практически «ловить» его, чтобы обеспечить его приземление без новых травм. Мы изрядно посмеялись, и это был прекрасный антидот от растущего напряжения.

Пятница. Сотня билетов есть: двадцать мне предоставила федерация, за остальные восемьдесят я заплатил сам, и хорошо, что все сложилось, для меня было важно, чтобы вся моя банда в воскресенье была здесь. Я радовался этому, играя с Гаттузо в карты, сидя по-турецки на кровати, почти механически делая одни и те же движения: думаю, что с того времени, как начался чемпионат мира, мы в разговорах с Рино больше произнесли карточных терминов, чем обычных слов. Самое забавное, что мы оба подозревали друг друга в жульничестве, и поэтому оскорбления сыпались после каждой раздачи. Веселуха.

Тем, кто держал всю команду в руках, даже месяц спустя после приезда в Германию, был Каннаваро. Вне поля он был приятным настолько, насколько и заряженным на тренировках: для него не существовало легких двусторонок, он относился к ним как к настоящей игре, и если ты не убирал ноги достаточно проворно, то рисковал получить по ним. Был среди нас и еще один человек, который работал с удвоенной интенсивностью. Даниэле. Матч за матчем его дисквалификация сокращалась и наконец закончилась: мы призывали его найти в себе мужество, убедили не возвращаться в Италию и, дойдя до финала, снова имели его в своем распоряжении. Чтобы дать ему еще одну возможность сыграть. Он очень сильно ощущал свой долг чести и после длительного молчания снова заговорил, стал участвовать в обсуждениях, жить в команде. Я не знал, припас ли Липпи что-то для него, но при необходимости Даниэле был бы готов на сто процентов.

Суббота. Тренировку провели с утра пораньше, затем вылетели в Берлин. Возбуждение вокруг нас достигло апогея, сотрудники отеля, которые обслуживали нас целый месяц, провожали нас как на войну. Это было трогательно. Вито управлялся с прибывающими из Италии как мог, до меня доходили только отголоски. В самолете я немного поговорил с Нестой, который все еще оставался травмированным после третьей игры. Если Буффон мне как брат, то Сандро – просто близнец. Мы всегда были рады друг другу, потому что были очень похожи: спокойные, очень замкнутые, и нередко в трудные для одного или другого минуты мы уединялись, чтобы посоветоваться без лишних ушей. Между нами всегда было отличное взаимопонимание, здоровая атмосфера, и потому его отсутствие мне было горько вдвойне: он на сто процентов заслуживал таких же переживаний, но Сандро в сборной всегда не везло, он получал травмы и на других важных турнирах. Такая у него судьба.

Отель в Берлине был очень шикарным – отличная компенсация после конуры в Дортмунде. Немного времени на то, чтобы привести себя в порядок, и нас уже ждал автобус. На стадионе мы опробовали поле, немного побегали, Липпи и Каннаваро сходили на пресс-конференцию, потом – быстрый и безмолвный проход через микст-зону без малейшего желания говорить что-либо – не та была ситуация. С течением времени мысль о финале проникала все глубже; кто-то был немногословным, как обычно, другие искали компанию, потому что не могли сидеть в одиночестве. За ужином, как всегда, мы шутили, но действительно меньше, чем обычно. Напряжение наступало. Все тактические обсуждения Липпи перенес на завтра, все равно рассказывать особо нечего. Мы помним Францию, пусть по сравнению с тем финалом чемпионата Европы шестилетней давности у нас в команде остались только Каннаваро, Дель Пьеро, Дзамбротта, Индзаги, Неста и я. Мистер задержался в холле несколько дольше обычного – возможно, чтобы увидеться с семьей, в то время как я и другие ребята ожидали своих близких завтра. Потом, перед тем как уйти в номер, он пожелал нам спокойной ночи в своей обычной манере… как бы это сказать… не для детских ушей. Словом, напомнил, чтобы мы не засиживались допоздна, какое бы вечернее развлечение мы ни нашли. Хотя всем и было понятно, что это были больше слова, чем реальность, поскольку гостиницы чемпионата мира очень хорошо охранялись, а каждый из нас только и ждал завтрашней встречи с женами и подругами. На самом деле Липпи хотел дать нам понять, что он нам доверяет: в отличие от других тренеров он избегал контроля и внезапных проверок, потому что был уверен в нас и в нашем профессионализме.

Та ночь, однако, была не совсем профессиональной. В одиннадцать мы разошлись по номерам, но не прошло и нескольких минут, как из коридора донесся шум, потом еще, потом я услышал, как тихо открылась дверь в коридоре, затем открылась дверь моего номера, и в квадрате света я увидел силуэт Гаттузо.

– Спишь?

– Да разве тут уснешь…

– Метнем картишки?

Мне два раза предлагать не надо, я слез с кровати и включил свет. Рино уже тасовал колоду. Погнали. «Полчасика поиграем – и баиньки», – подумал я. Сыграли две раздачи, и тут явился Перротта.

– Что делаете? Играете? Я посмотрю?

И на нашем этаже началось оживление. Я выглянул на разведку, уже было за полночь. «Завтра вечером нам играть финал чемпионата мира», – напомнил я себе.

Дверь в номер Матерацци была закрыта, но оттуда явственно доносился шум. Я распахнул ее, но находящиеся внутри даже не обратили на это внимания. Помню, там были Марко, Де Росси, Оддо, Пирло, Бароне, Яквинта и другие. Они играли в приставку – чемпионат мира, два на два, при каждом голе орали. Меня разобрал смех, но я им сказал, чтобы они вели себя потише. Матерацци посмотрел на меня как на дурака.

– Да никто не спит, – скривился он, а Пирло кивнул, как адвокат, от которого требовалось заверение этого факта.

Тогда я вернулся в коридор и увидел, что все двери были открыты. Буффон смотрел матч «Уимблдона» в записи – турнир проходил в те же дни – и, поскольку не знал результат, болел изо всех сил за обеих теннисисток. Амелия… Ну, Амелия – это просто топ: он читал книгу.

– Что читаешь? – спросил я его.

– Философия, – ответил он. – В общем-то, по учебе, но еще и для того, чтобы заснуть.

В коридоре я встретил второго проверяющего, Индзаги, он тоже ходил из номера в номер и хихикал. Как только кто-то говорил «Да завтра же финал», он сразу прикусывал язык. Моя разведка была окончена, я вернулся к игре, часы проходили, и единственный, кто немного поспал – уже после двух ночи, – был Дель Пьеро. Он, уходя и прощаясь, бросил с ироничной улыбкой:

– Я, знаете, к финалам привык, так что ночь перед ним на меня так не действует…

И ушел, сопровождаемый посылами куда подальше и тапками в спину. Але – величайший.

В общем, разошлись около шести часов. Адреналин самого важного матча в нашей жизни бил ключом, и сон пришел к нам лишь тогда, когда мы совсем вымотались. Подозреваю, что в гостинице французов было то же самое, и в любом случае очевидно, что энергию перед таким матчем – седьмым и самым волнительным за месяц – ты должен находить скорее в голове, а не в мышцах. Я поспал около трех часов, завтрак был назначен на 8.30, я проснулся минуты за две до него. По буфету отеля шатались привидения, никто не разговаривал, были только усталые и напряженные взгляды. Пятью днями ранее, утром, перед полуфиналом с Германией, мы были куда более живыми и шумными, но той ночью мы спали. В автобусе тоже было тихо, через двадцать минут мы приехали на тренировочное поле для разминки, и там благодаря «квадратам» языки развязались. Скоро все уже угорали над прошедшей «белой ночью» («Прикинь, какие мы сейчас!», и все в таком духе), но длилось это минут пять, потому что началась какая-то суматоха, и на бровке показались министр спорта Джованна Меландри и президент Наполитано. Липпи пошел их поприветствовать и вскоре проводил в центр поля, где мы все уже выстроились полукругом в ожидании.

Речь президента была более-менее такой, которую ты ожидаешь в подобных случаях. Было известно, что футболом он был не очень увлечен, но тот факт, что наши победы объединяют страну, сподвиг его разделить энтузиазм нашей братской атмосферы, он был этому рад. Его слова звучали очень искренне, и я подумал, что для президента Италии не может быть большей горечи, чем управлять разделенной и озлобленной республикой. Наполитано завершил свою речь, говоря, что все желают нашей победы, но, что бы ни произошло, страна будет благодарна нам за этот месяц страсти и за тот результат, которого мы достигли…

И здесь – при всеобщем удивлении, сначала смущенном, а затем веселом – вмешался Липпи. Было бы преувеличением сказать, что он вмешался грубо, но он использовал первую же паузу в речи Наполитано, чтобы вклиниться:

– Прошу меня извинить, синьор президент, но сейчас не время для благодарностей. Эти парни еще ничего не сделали, ну, по крайней мере, так я им внушаю, потому что сегодня вечером меня не устроит ничего, кроме победы. Ничего, кроме титула чемпионов мира. Благодарность – это подушка, на которую мы откинемся позже, пока же мы от нее далеки, и лучше не говорить об этом, чтобы избежать влияния этих слов. Мы дошли до финала, но, если проиграем его, разрушим всю сделанную нами работу. Еще раз извините. Ребята все это знают, но было важно напомнить им об этом.

И замолчал, в то время как все взгляды вновь перевели на президента. Тот быстро собрался с мыслями и с едва заметной улыбкой обернулся к нам:

– Слышали вашего тренера? Идите и выигрывайте, мы все в вас верим. Убежден, что сегодня вечером вы дадите мне возможность потрогать Кубок мира.

Он пожал руки всем, Липпи – чуть дольше, чем другим. Уточнение тренера ему, похоже, понравилось.

Тем утром тренер удивил и меня. Перед тем как вернуться в отель, он сказал мне, что вечером я не должен буду терять из вида Макелеле. Это было странно: обычно Липпи дает мне гораздо большую свободу действий в том случае, если мы теряем мяч, максимум – требует прессинговать в начальной фазе атаки соперника, когда мяч у защитников. Опекать же полузащитника, тем более такого подвижного, как Макелеле? Об этом никогда не было речи. Но я и глазом не моргнул. Как я уже говорил, Мистер сделал для меня слишком много, чтобы я когда-нибудь вздумал ему перечить. Мы вернулись в отель к обеду, и потом, в 13.30, нашим семьям разрешили побыть с нами. «Час», – предупредили нас сотрудники федерации. В последний раз перед матчем: после матча мы их увидим либо уже чемпионами мира, либо проигравшими.

Это был совершенно особенный час, который придал всем нам сил, потому что в глубине души, когда говоришь «играю за Италию», ты подразумеваешь тех, кто тебе дорог, – близких, семью, друзей. Италия, ради которой ты хочешь выиграть, это прежде всего они. Не все те, кому я добывал билеты, пришли на встречу, это было невозможно, но все же народа было много, и все в футболках сборной, в том числе и восьмимесячный Кристиан, и, сидя на руках у Илари, он смотрел так, как будто бы хотел запомнить этот миг навсегда. Илари была очень нежна, мама – немного взволнованна, папа… Папа – это папа. Никаких объятий и поцелуев, это не в нашем стиле, но мы долго смотрели друг другу в глаза, и в его взгляде я прочитал удовлетворение, любовь, близость ко мне. Миг абсолютной силы, который был мне нужен, чтобы почувствовать себя полностью готовым. Я с усилием попрощался со всеми, вернулся в номер и наконец, как и большая часть ребят, заснул: два часа тяжелого сна, без сновидений, с выключенным звуком телефона, потому что мир никуда не делся, и он постоянно предлагает тебе свои «ни пуха ни пера». Т-с-с-с! Мне нужно отдохнуть.

Пробуждение. Полдник. Душ – холодный и долгий, тонизирующий, я всегда принимаю такой перед отъездом на стадион, что в «Роме», что в сборной. Церемония одевания: сегодня, помимо всего прочего, мы должны выглядеть элегантно. Шум колесиков чемоданов на ступеньках, выход через конференц-зал. Липпи уже говорил в предыдущие дни, что установка будет только для того, чтобы обсудить последние штрихи. Особое внимание – Зидану, и именно поэтому я должен был позаботиться о Макелеле, чтобы освободить центрального полузащитника для опеки Зизу. Франция – команда, в которой было полно топ-игроков, но никто не сомневался в том, что центром ее притяжения был выдающийся игрок мадридского «Реала». Выдающийся, именно так, лучший из тех, с кем я когда-либо встречался на своей позиции, хотя на самом деле Зидан располагался где-то между мной и Пирло. У него не было в атаке таких способностей, как у меня, забивал он меньше, но видел игру как настоящий «дирижер». На поле он обращал на себя внимание своей уверенностью, которая передавалась его партнерам. Я говорил, что Зизу всегда очаровывал меня буйными чертами своего характера – карточками, своей реакцией (но, конечно, я не представлял, что этот вечер обернется еще одной, самой неприятной за всю его карьеру), – в общем, фактом того, что по венам у него не вода течет. Мне случалось переброситься с ним несколькими фразами после матчей «Ромы» и «Юве», и я улавливал в нем что-то похожее на меня: мы были заякорены на тех же ценностях, в каком-то смысле архаичных. Кандела, наш общий друг, это подтверждал.

Перед матчем мы с французами не пересекались. Подъезды для автобусов у нас были разные, раздевалки далеко друг от друга, разминались отдельно: сначала выходили они, потом вышли мы – а стадион уже был заполнен. Кубок был там, стоял на постаменте, я зачарованно разглядывал его, пока мимо не прошли Гаттузо и Вито Скала.

– Что ты на него вылупился? Хватит, сглазишь, – бросили они и побежали к той части трибуны, где сидели наши близкие. Только потом я узнал, что восьмимесячного Кристиана не хотели пускать на трибуну без билета. Вернувшись в раздевалку, мы почувствовали, что напряжение стало очевидным: загнанное вглубь до сих пор, чтобы не волноваться перед игрой, оно постепенно овладевало нами.

Так быть и должно: финал чемпионата мира – это событие, которое нельзя сравнить ни с чем. Впоследствии Липпи объяснял нашу победу сплоченностью, и я был согласен с ним на сто процентов: в некоторых случаях наибольшее вдохновение тебе дает партнер, который не играет. Готовность запасных болеть за тебя без задней мысли – это один из главных индикаторов здоровья команды, и часто бывает, что на скамейке кто-то «каркает» или хочет, чтобы команда выиграла, но чтобы тот, кто вышел на его позиции, сыграл плохо. В нашей раздевалке, напротив, одиннадцать основных утопали в объятиях и подбадриваниях от тех, кто оставался в резерве: я помню чистый, искренний взгляд Дель Пьеро, когда он сказал мне:

– Выйди и растерзай там всех, Франческо!

Звучит сигнал: пора. Идем по коридору, оказываемся в большом помещении, из него видно поле. Несколько крутых ступенек – и вот они мы. Французы появляются из противоположного коридора, мы легко и сердечно приветствуем друг друга, все всех знают, кому-то даже удается разрядить обстановку шуткой.

Арбитр Элисондо и его помощники появляются последними, мы все берем за руки детей, которые не отрывают от нас взглядов. Идем. Передо мной кое-кто, проходя рядом с кубком, не удерживается от искушения потрогать его – Матерацци, Каморанези, тот же Каннаваро и некоторые французы. Я не стал. Я подумал, что если потрогаю его сейчас, не смогу сделать этого потом; суеверие в чистом виде, но раз уж я так рассуждаю, то это – лекарство от любого негатива. Две колонны игроков шествуют мимо двух армий фотографов, команды выстроились, и, куда бы я ни посмотрел, вижу людей, которые держат кулаки, жмурят глаза, шлют воздушные поцелуи. Всеобщее вовлечение. Слушаем гимн, обняв друг друга за плечи, Каннаваро делает знак мне и Тони, чтобы мы подошли в центр поля – начинаем мы. Элисондо долго ждет, пока все до мелочей будет готово к началу матча, и только тогда дает свисток. Лука, который держит ногу на мяче уже с полминуты, катит его мне под правую: я останавливаю его, оглядываюсь, вижу Пирло в ожидании около центрального круга, пасую ему. Обычная последовательность действий. Даже в финале чемпионата мира.

Финальный матч никогда не бывает такой же игрой, как другие, а на самом деле я помню только отрывки. Не логичное развитие – слишком велико было напряжение, чтобы создать его, – а серию событий, которые быстро последовали друг за другом. Не прошло и шестидесяти секунд, как Анри после стыка с Каннаваро остался на газоне на минуту-другую. Фола не было, но французы начали возмущаться, что-то вроде «итальянские штучки», и арбитр постепенно принимает их сторону: дает желтую Дзамбротте, который сбил Виейра, но около их штрафной, а едва Малуда входит в нашу, арбитр видит контакт с Матерацци – на первый взгляд очевидный, но на повторе уже не такой явный. Пенальти, а еще и играть толком не начали. Не думаю, что я когда-либо в жизни так «каркал» при пенальти соперника, и на мгновение я обрадовался, потому что после «черпачка» Зидана – он бьет чуть сильнее, чем нужно, – мяч касается перекладины и опускается возле линии ворот. За ней или перед ней? После секундной нерешительности помощник арбитра показывает в сторону центра поля, Зидан празднует, повтор на большом экране не оставляет ни малейшего сомнения: мяч залетел за линию, и с запасом. Я вспоминаю статистику, которую читал за день до матча. С 1974 года, с финала между Германией и Нидерландами, не случалось, чтобы титул получала команда, пропустившая первой. Хорошенькое дело: мало нам Франции, так еще и история против нас. Возвращаюсь к центру поля, переваривая эти мысли.

ХОРОШЕНЬКОЕ ДЕЛО: МАЛО НАМ ФРАНЦИИ, ТАК ЕЩЕ И ИСТОРИЯ ПРОТИВ НАС.

Матч возобновляется без радикальных перестановок, прошло слишком мало времени, чтобы что-то менять. Если не брать в расчет мое прикрепление к Макелеле, в сухом остатке тактический план у нас тот же самый – оставаться спокойными, и это нелегко, потому что мячи перелетают через меня вместо того, чтобы оказываться у меня в ногах. Преимущество французов сдвинуло баланс, кто-то из наших там, позади, начинает торопиться и, едва завидев открытое пространство, направляет мяч туда, не думая о дальнейшем, что нам совсем не свойственно. К счастью, мы быстро сравниваем счет замечательным ударом Матерацци после углового Пирло. Я располагаюсь в своей обычной зоне при подаче угловых, то есть на линии штрафной, готовый пробить с лета, если мяч отскочит от защитников. Оттуда я первым замечаю изменившийся взгляд Марко, я кричу ему, но он меня даже не видит – перед тем как попасть в объятия ребят, он хочет посвятить гол своей матери. Поднимает руки и смотрит на небо, и становится ясно, что он, как и Гроссо в матче против Германии, даже отдаленно не помышлял о голе в финале чемпионата мира. Потом были объятия, крики и облегчение от быстрого сравнивания счета. Я тяну его за волосы от радости, Марко на это даже не реагирует. Начинаем сначала семидесятиминутную игру – по крайней мере, мы так думаем, возвращаясь на нашу половину поля.

Матч – это позиционная война двух генералов. У них – Зидан, и Франция оккупировала подступы к нашей штрафной; у нас – Пирло, и мы начинаем от обороны, доверяя его указаниям. Мне приходится непросто: проходы закупорены, а при поиске новых направлений мне нельзя далеко отходить от Макелеле, который и в самом деле регулярно перезапускает атаки французов, получая мяч от игроков обороны и тут же передавая его Зидану. Франция владеет мячом больше, Анри постоянно открывается для вертикальной передачи, и, когда он делает это своевременно, создаются опасные ситуации. Если же он оказывается в положении «вне игры», то, закругляя бег, возвращается назад. Это худший клиент для наших защитников, самый худший из всех, с которыми мы встречались на турнире, но ведь это финал, других тут быть и не может. Если мы играем более закрыто, то в том числе и потому, что для получения преимущества нам хватило бы одного стандарта. После того как Матерацци сравнял счет, еще один угловой, отлично поданный Пирло, замыкает головой Тони, но попадает в перекладину. Приблизительно через полчаса игры травму получает Перротта, он остается минуту-другую на земле. Я подхожу к скамейке, чтобы попить, и Липпи с жаром поворачивается ко мне. Не для того, чтобы похвалить.

– Франческо, что с тобой? Ты незаметен, это должна быть твоя игра!

Я пытаюсь возразить, что мяч летает через меня, но он нетерпеливо машет руками:

– Ты должен выйти на первый план, ты сейчас постоянно позади француза!

Я показываю ему «О’кей» – большой палец вверх, – бросаю бутылку с водой массажисту и возвращаюсь в центр поля. Я понимаю, что бесполезен, потому что эта история с Макелеле разрушила хрупкое равновесие, ведь я вернулся в игру месяц назад. Прошу у Пирло передачу-другую, пытаюсь обыграться с Дзамброттой так, как мы делали это в матче с Украиной, когда он забил, пытаюсь играть ближе к Тони, которого в некоторой степени бросал на произвол судьбы. Но, когда Элисондо дает свисток на перерыв, я не чувствую в себе того, что ожидал почувствовать. И Липпи был с этим согласен. Едва мы оказываемся в раздевалке, он отзывает меня в сторонку, в туалет, закрывает дверь и снова взрывается:

– Ты должен выкладываться больше, Франческо, такие матчи решают мастера, и у нас это ты. Вспомни, что ты сделал для того, чтобы быть здесь, думай, сколько ты работал в эти месяцы, и выдай на поле все, что у тебя осталось, потому что финал – это матч, у которого нет завтрашнего дня. Я хочу титул, Франческо, его хотят все ребята, и ты его должен хотеть изо всех сил. Иначе еще немного – и я тебя заменю.

Короткая речь, меньше минуты, но очень насыщенная. Вспоминая это сейчас, я улыбаюсь: туалет, сантехника – не было времени искать отдельное помещение. Я подумал, что его решение поговорить наедине было очень корректным, и действительно, он всколыхнул во мне все, что осталось. Но оставалось немного: я начинаю расплачиваться за три моих месяца вне игры, и, чтобы извлечь из меня пользу, мне требуется другая тактическая задача. Невозможная в таких условиях. Мы возвращаемся на поле, Франция перехватывает инициативу, и я продолжаю бегать впустую, постоянно без мяча. Решение Липпи заменить меня – справедливое, он хочет укрепить центр поля. Уже через несколько минут я вижу, что Даниэле разминается, и не удивляюсь тому, что на замену выйдет он. На поле также появляется Яквинта вместо Перротты, и таким образом мы перекраиваем все построение игры: по сути, я не получал мяч и десяти раз, и ни одно из моих касаний не стало проникающим пасом на Симоне. Для этого просто не было места, и я подозреваю, что их тренер, Доменек, приложил руку к тому, чтобы ограничить развитие наших атак, которые в прошлом создавали трудности его коллегам.

Быть замененным после часа игры в финале чемпионата мира означает, что больше я в таких турнирах играть не буду. Мне следовало быть немного раздраженным, расстроенным, угнетенным. Я должен был беситься еще и потому, что, как я уже говорил, мой характер способствовал этому. Но напротив – я покидаю поле спокойно, убежденный, что в таком развитии игры, как сейчас, Даниэле может оказаться более полезным. Так вот, знайте, что все, о чем я рассказывал до этого, было похожим на чудо: я сыграл на чемпионате мира в основном составе, воспевая дух нашего резерва, а в ту минуту, когда я сам стал резервом, я думал о том, что матчи выигрывают игроки основы. Я это подчеркиваю не для того, чтобы услышать похвалу, а для того, чтобы дать вам понять, что такое команда-чемпион: похвалы достоин каждый из двадцати трех и, следовательно, тренер, потому что он способен дистанцироваться от собственных интересов в таких очень деликатных эпизодах, чтобы доказать эффективность командной работы. Я падаю на скамейку измученный, пью воду большими глотками и переключаю свое внимание на Даниэле, который появляется на поле. Он испытывает невообразимое давление: ему приходится выходить в финале чемпионата мира после того, как он пропустил четыре матча из-за дисквалификации, то есть выходить, не имея игровой практики, но в случае чего это не будет приниматься во внимание, и обвинения не заставят себя ждать. Фактически это как играть с десятью гориллами на спине, и у меня перехватывает дыхание, когда Де Росси впервые получает мяч: он обрабатывает его хорошо, ведет с поднятой головой, отправляет его вперед, придавая ему неожиданные траектории. Теперь все будет проще.

Переживания на скамейке неописуемы. Мы все вскакиваем на ноги, когда забивает Тони, но краем глаза я вижу, как помощник арбитра поднимает флажок. Садимся на места. Я сижу между Перроттой и Перуцци, мы отчаянно болеем, и, если кто-то из наших пробегает рядом по бровке, мы подбадриваем его, повышаем децибелы.

За несколько минут до конца основного времени Липпи подзывает из разминочной зоны Дель Пьеро, и теперь я жду, что наши взгляды пересекутся, чтобы я мог подбодрить его, сжав кулаки. Я доволен тем, что ему тоже досталось время в финале. И немалое: на 90-й минуте счет все еще 1:1, а это означает дополнительное время. Со свистком Элисондо я подскакиваю, беру несколько бутылок с водой и бросаю их ребятам, которые приближаются к скамейке. Я улыбаюсь, подбадриваю, заряжаю их, как и все мы, кто не играет, или лучше сказать, кто «играет», но в другом смысле: Липпи уже использовал все три замены, разминаться больше никому не нужно, одиннадцать останутся теми же, задача остальных – болеть. Резкое падение адреналина, которое я испытал после замены, – это уже далекое воспоминание, я снова заведен и «включен», как будто бы играю сам. Мне даже приходит на ум, что если бы замены в футболе были как в баскетболе, я мог бы вернуться на газон. И с удовольствием сделал бы это.

Дополнительные таймы стали «зидановскими». В первом из них он наносит удивительный удар головой, который не отразил бы ни один вратарь в мире, кроме Буффона, и когда я вспоминаю этот эпизод, у меня до сих пор подрагивают колени; во втором Зизу бьет головой Матерацци, что влечет за собой удаление француза. Последнее действие в его футбольной карьере. На скамейке никто ничего не понимает, потому что мы в те секунды забрали мяч и все, повернув головы, следили за атакой. Дель Пьеро идет к воротам, но фолит. Французы возобновляют игру, Вильтор получает мяч в центре поля, и тут все замечают, что Матерацци лежит на газоне. Игра останавливается, Элисондо подбегает к упавшему – там уже толпятся и белые, и голубые футболки. Ситуация накаляется. Я понимаю, что там произошло что-то серьезное, глядя на Буффона, который, вероятно, наблюдал все случившееся и теперь мечется между главным арбитром и его помощником, делая в адрес последнего жесты, указывая на глаза, как бы говоря, что тот не мог не видеть случившееся. Гаттузо тоже очень решительно призывает Элисондо посмотреть на монитор неподалеку, и вот арбитр показывает Зидану красную карточку, а возмущенные французы умолкают, когда на табло показывают кадры удара Зидана. Общий выдох изумления прокатывается по стадиону, потому что все думали, что был просто толчок, максимум – удар локтем, но не такое безумие.

Зидан уходит с поля мимо нас, и никто не рискует заговорить с ним. Скажем прямо: именно в этот миг я был доволен, что Франция потеряла своего однозначно лучшего игрока, звезду, который за десять минут до конца дополнительного времени все еще вселял в нас страх. Но одно дело – утешаться тем, что важнейшая игра становится менее сложной, а другое – забыть, кто этот уходящий человек, какая горечь заключается в этом его пути к своей последней раздевалке, мимо кубка, который он не завоевал, и насколько это несправедливо, что такой великий футболист завершает фантастическую карьеру таким унизительным удалением. Оставалось еще десять минут, но игра уже практически не идет – удаление Зидана так глубоко впечатлило всех, что остаток матча становится просто ожиданием серии пенальти.

И вот она наконец настала. В этот раз Липпи не требовал добить соперника, как это было в полуфинале. Причина была понятна: Германия была хуже нас, и пенальти могли бы принести ей незаслуженный успех. С Францией же мы играли на равных, и форсирование событий могло бы привести к риску пропустить. Но в этой драматичной ситуации мы чувствуем себя относительно спокойно: в сборной в отличие от клубов пенальтистов больше, и поскольку эмоционально ситуация не сравнима ни с чем, привычка исполнять их – это весомый фактор. Буффон не мог устоять на месте, потому что он, лучший вратарь в мире, знал, что отражение пенальти – не самое сильное его качество. Я беру на себя обязанность успокоить его, напоминаю ему, что он – Буффон и что любой пенальтист, подходящий к «точке», придет в ужас от одной мысли о том, кто перед ним стоит. Кажется, я перестарался, потому что Джиджи, смеясь, отвечает:

– Да ладно, это ты малость загнул…

Но я хотя бы вызвал у него улыбку, что и было моей целью. У Липпи была четкая стратегия: сначала бьют «уверенные» пенальтисты, чтобы создать хороший задел. Первыми бьем мы, отлично, это все равно что в теннисе начинать пятый сет на своей подаче.

Пирло идет к «точке», внешне спокойный. Я отправляюсь в центральный круг, не могу больше оставаться на скамейке. Стою позади тех, кто будет бить, ничего не могу сказать. Напряжение слишком велико, никто не в состоянии произнести ни полслова. Андреа бьет по центру, Бартез бросается в угол. Гол. Пирло целует обручальное кольцо на руке и возвращается в центральный круг с тем же безучастным выражением на лице. Оно никогда не менялось. Андреа потрясающе сыграл на чемпионате мира, был стержнем команды, дирижером голубого оркестра. На поле мы с ним всегда понимали друг друга инстинктивно, потому что класс понимает класс, и мне было приятно, когда он, забив в ворота Ганы (это была полностью его заслуга, моим делом было только отдать передачу), сказал мне, что чувствовал себя курьером Federal Express. Он ничуть не изменился, забивая пенальти в финале чемпионата мира, вернулся в центральный круг, коротко кивнув в ответ на поздравления всех. Мы вновь смотрим на ворота, и Вильтор, все тот же Вильтор, сравнивает счет.

Матерацци идет к точке быстро, как будто хочет сократить агонию. Пятнадцать минут назад те трибуны, что были заполнены французами, и вся скамейка во главе с Доменеком обрушивали на него оскорбления, думая, что он симулировал или как минимум провоцировал Зидана. Табло явило всем справедливость, но поток антипатии не иссяк. Для того чтобы выдержать такое, нужен очень сильный характер, и недостатка в силе характера у Марко не было. Кажется, что конструкции стадиона дрожат от свиста, а он сильно бьет в угол, мимо рук Бартеза. Фантастика. Матерацци возвращается в центр поля, помахивая рукой около уха, – это жест для французов, которые продолжают проклинать его на все лады. С этого чемпионата мира я полюбил его; да, в клубных матчах он продолжал лупить меня как ни в чем не бывало, но он мне приятнее как личность, чем как игрок, и когда я узнал его лучше, я не смог не полюбить его.

Очередь Трезеге, многолетнего партнера Буффона по «Ювентусу». То обстоятельство, что голкипер и пенальтист прекрасно знают друг друга, может отразиться определяющим образом на психологическом равновесии дуэли. Француз пытается исполнить очень сложный удар, сильный и под крестовину, но попадает в перекладину. Всплеск адреналина от ошибки соперника дает тройную силу по сравнению с мячом, который забивает партнер, потому что в этом случае чувствуешь, что победа становится ближе. Сейчас все полностью зависит от нашего третьего бьющего, и я, не помня, кого им назначил Липпи, с опаской смотрю на наших, стоящих в нескольких метрах впереди меня. Сердце падает, когда вперед выходит Даниэле.

Выбор логичный, в «Роме» он второй пенальтист после меня, и его правая нога – одновременно и мощная, и точная. Но даже при всей моей уверенности в нем меня впечатляет, что Де Росси рискнул и согласился бить. И когда я вижу, как мяч вонзается в верхний угол ворот (этот удар лучше, чем удар Трезеге), в душе я праздную этот пенальти как никакой другой. Я долго был образцом и кумиром для Даниэле, и для меня естественно чувствовать себя его старшим братом. Это один из тех эпизодов – возможно, самый известный, – в котором я им гордился. Я принимаю его в объятия, а тем временем к точке подходит Абидаль, и не ошибается. Французы все еще в игре. Чуть отодвинутые, но все еще в игре. Дель Пьеро хлопает в ладони и идет. Его очередь.

МАТЕРАЦЦИ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ЦЕНТР ПОЛЯ, ПОМАХИВАЯ РУКОЙ ОКОЛО УХА, – ЭТО ЖЕСТ ДЛЯ ФРАНЦУЗОВ, КОТОРЫЕ ПРОДОЛЖАЮТ ПРОКЛИНАТЬ ЕГО НА ВСЕ ЛАДЫ.

Он не может ошибиться. Во-первых, потому, что Але никогда не ошибается (сколько раз я бесполезно «каркал» ему, когда он играл за «Юве»…), а во-вторых, потому, что сейчас нам требуется его помощь. В 2000-м Дзофф оставил его на последний удар, и ошибки соперников позволили нам праздновать раньше, чем он пробил. И поэтому Липпи поставил его четвертым, чтобы не растрачивать умения нашего лучшего бьющего. И Але не подвел, обманув Бартеза, и торжествующе обернулся к нам, стоящим в центре.

Пирло, уже отстрелявшийся, стоит, обняв Каннаваро, а Гроссо празднует пенальти Дель Пьеро радостнее всех, и вскоре он объяснил почему: после пенальти Але следующий мог быть последним, и если бы Буффон его отразил, все закончилось бы и Фабио не пришлось бить последний, самый тяжелый удар – пятым в списке был именно Гроссо. К воротам идет Саньоль, крайний защитник, и я подумал, что, возможно, именно он заменил Зидана в квинтете пенальтистов. Хочу увидеть, как… Нет, нечего видеть: Саньоль забивает уверенно, и все взгляды обращаются к Гроссо.

Его жена, сидящая на трибуне, была беременна на восьмом месяце. Илари расскажет мне позже, что они втроем или вчетвером окружили и поддерживали ее, она была очень взволнованна и от страха отвернулась, не хотела видеть, как Фабио бьет. Он же, наоборот, и глазом не моргнул, когда Липпи спросил его, не пробьет ли он пятым. Солдат. И сейчас, в решающую минуту, он идет прямо, не отклоняясь ни на сантиметр от кратчайшего пути, берет мяч в руки и аккуратно ставит его на отметку, отходит для разбега, останавливается и смотрит на арбитра краем глаза в ожидании свистка, старательно избегая пересечения взглядов с Бартезом, – возможно, на Фабио давит его статус чемпиона мира. Гроссо уже добыл для нас пенальти в матче с Австралией и забил первый мяч Германии. Могут его плечи выдержать еще и груз решающего пенальти за титул? В начале турнира я бы с уверенностью сказал, что нет. Но постепенно к нему приходило чувство ответственности, и он справлялся с ней все лучше и лучше, и в нас росла уверенность в том, что Фабио может стать избранным. Так и оказалось. Разбег. Удар с левой. Гол.

Моя голова взрывается. Не помню, с кем я обнялся первым, помню только Пирло, который сдержанно и молча стоял впереди меня, под прицелом оператора, снимавшего нас во время исполнения пенальти. На кадрах, которые я пересматривал миллион раз, я вижу себя в крепких объятиях Даниэле и Вито – чисто римский междусобойчик (Перротта присоединился чуть позже), который останется со мной навсегда. Забыть это невозможно. Выиграть чемпионат мира – это слишком большое событие, чтобы считать его завершившимся. Можно попытаться, но все равно что-то остается: «Ты стал частью истории» – мысль, которая крутится у меня в голове, пока я жду, когда Каннаваро поднимет кубок. Но это все очень беспорядочно, и каждый раз, когда я вижу эти кадры, я замечаю что-то новое: Липпи с сигарой на награждении, например, – это одно из недавних открытий. Я даже не заметил отсутствия Блаттера, о чем было так много сказано: вы можете себе представить, что в такой миг кто-то задается вопросом: «А где Блаттер?»[23]

В раздевалке собралось все население планеты. Кошмарная толпа. И никого не выгонишь, даже когда все начали обливать друг друга из ведер ледяной водой: думаю, что присутствие в раздевалке в такие минуты придает человеку статус какой-то исключительности. Неудобно было, когда обрызгали и президента Наполитано, вошедшего в раздевалку, в то время как Меландри – действительно красивую женщину – мы, ее верные поклонники, облили с ног до головы… К счастью, и президент, и министр были в подходящем настроении, и думаю, даже обрадовались этому, если судить по фотографиям. Вито, который все время держал глаза открытыми, вовремя подскочил к кому-то из охраны президента – агент уже припрятывал футболку-другую.

Потом было путешествие в аэропорт, потому что прежде, чем вернуться в Италию, нужно было заехать в Дуйсбург: мы должны были это сделать для тех ребят, что работали на нашей базе, которые встречали нас с еще опухшими от слез глазами. Вокруг отеля, сколь хватало взгляда, были одни итальянцы, сумасшествие какое-то! Мы просачивались в отель маленькими группками, я провел замечательную ночь с Илари, сонным Кристианом, Вито и его женой Кристиной. Мы болтали, смеялись, и у всех было ощущение, что после такой победы ничто уже не будет так, как прежде. Никто меня об этом не спрашивал, но на заре – когда небо начало светлеть – мне пришла в голову мысль: я сыграл свой последний матч за сборную. Да, это было так. Если у меня еще и оставались какие-то сомнения, то возможность закончить на пике меня убедила, потому что всегда лучше уходить, когда остается кто-то, кто будет об этом жалеть.

Дневной рейс из Дуйсбурга направлялся прямо на военный аэродром в Пратика-ди-Маре. Я умылся и побрился, нас ждали сначала в Палаццо Киджи, резиденции премьер-министра, а затем – в Большом цирке на празднике. Я путешествовал рядом с Илари и с Кристианом на руках: чемпионат мира закончился, и я не хотел больше расставаться с ними ни на минуту. На протяжении всего полета мы, римляне, объясняли остальным, что такое праздник в нашем городе, убежденные, что это будет впечатляюще, прежде всего для игроков «Ювентуса», привыкших праздновать скудетто минут двадцать – это вечная шутка и довольно незначительное утешение для нас по сравнению с количеством их титулов. Максимум двадцать минут. Буффон смеется от души каждый раз, когда мы приводим этот довод. За полчаса до посадки к нам присоединились истребители ВВС, чтобы сопроводить нас до аэродрома: пилот самолета объяснил нам, что это честь, которой удостаиваются немногие. Волнение росло.

Военные, которые ждали нас на взлетно-посадочной полосе, сразу задали планку того, что нас ожидает. Они, казалось, с ума сошли. Хочу сказать: это все должно было быть торжественно, но, едва самолет коснулся земли, началась охота за автографами и фото. «Хорошенькое начало», – думал я. Первая встреча – в центре Рима, с премьером Романо Проди, который ждал нас в резиденции на Пьяцца Колонна. Я уже лет десять не появлялся на Виа Дель Корсо и был взволнован: у меня была возможность снова увидеть те районы моего любимого Рима, которые я по очевидным причинам не мог посещать, когда мне вздумается. Это была маленькая добавка к переполняющей меня, взрывающейся во мне радости. Поездка по Виа Понтина, затем по Виа Кристофоро Коломбо; это была красота в ее первозданном виде, потому что вдоль пути были тысячи и тысячи празднующих людей – все с флагами, кто-то разворачивал транспаранты, усталые (прошлой ночью никто в Италии не спал) и очень счастливые. Автобус двигался медленно, потому что перед нами ехали сотни скутеров и к Палаццо Киджи мы прибыли с кортежем. По длинной улице Деи Фори Империали мы продвигались со скоростью пешехода – столько людей я видел в те дни, когда мы завоевали скудетто. Мы приехали на Пьяцца Колонна в девять, с приличным опозданием. Проди вышел на улицу, чтобы встретить нас, за ним – череда министров, и я уже знаю, что у Джиджи Ривы начинается аллергия. Политики ему не нравятся, особенно те, которые перед началом чемпионата мира рассуждали в интервью о том, что, учитывая «Кальчополи», нам было бы лучше остаться дома. Прием в Палаццо Киджи тем не менее был дружелюбным, Пьяцца Колонна кишела празднующими болельщиками, в какую-то минуту я взял кубок, показал его народу из окна и услышал торжествующий рев, как будто после гола в дерби.

«ТЫ СТАЛ ЧАСТЬЮ ИСТОРИИ» – МЫСЛЬ, КОТОРАЯ КРУТИТСЯ У МЕНЯ В ГОЛОВЕ, ПОКА Я ЖДУ, КОГДА КАННАВАРО ПОДНИМЕТ КУБОК.

Несмотря на праздничную атмосферу, я почувствовал, что что-то не так. Я поинтересовался у Вито, в чем дело, и он ответил, что дело в Риве: когда тот услышал, что на открытом автобусе в Большой цирк поедет не только команда и персонал сборной, но также чиновники федерации и главное – политики, он нанес неожиданный удар. Я увидел его в глубине зала, он был мрачен, но решителен. Его пытались удержать, но Луиджи быстро спустился по лестнице, вышел на площадь к автобусу, открыл багажник, вытащил оттуда свой чемодан, приведя в смятение водителя, и ушел – видимо, искать такси. Если раньше я его обожал за его чемпионскую игру и за то, что он всегда был готов принимать сторону футболистов – даже когда им было трудно, как мне после плевка в Поульсена, – то теперь я испытывал к нему самую настоящую любовь. Я считаю бесценной его способность не прогибаться, не пускать на самотек все так, как это сделали мы в той праздничной атмосфере – чтобы не наживать неприятностей, делали вид, что не помним ничего из того, что говорил такой-то важный синьор, что предлагал другой, как нас оскорблял третий. Джиджи, напротив, ясно дал понять, что готов прийти и пожать руки некоторым людям, но не согласен с тем, что все они сядут в чемпионский автобус. И, будучи строго последовательным, он, узнав, что на фотографиях будут и те, кто выступал против нас, ушел.

Путь от Пьяцца Колонна до Большого цирка стал еще одной медленной процессией по запруженным улицам, настолько длинной, что те из нас, кому нужно было еще лететь из Рима домой, хотели бы закончить празднование здесь. Мне удалось убедить их, пообещав им вечеринку, которую они никогда не видели, и попросив помочь мне загрузить автобус всякой снедью, в том числе большим количеством шампанского. По пути до места назначения мы хорошо поддали, и наше трио – я, Даниэле и Вито – предприняли еще одну попытку затащить Буффона в «Рому».

– Смотри, сколько народа, смотри, как люди радуются! – соблазняли мы его. – Представь скудетто здесь, представь, что празднуешь целый месяц!

Джиджи, который, мягко говоря, на тосты не скупился и весь вечер смеялся как дурной, энергично соглашался с нашими коварными рассуждениями.

– Да-да, действительно, надо перебраться в «Рому», нельзя упустить возможность жить в такой атмосфере…

И снова хохотал.

Мы втроем смотрели друг на друга, не веря своим ушам: нам действительно удалось убедить его или он нас дурачит? Конечно, второе – после праздника в Большом цирке и последних тостов в отеле «Парко деи Принчипи» Джиджи обнял нас и пожелал счастливо отдохнуть. И все, увы. Я не спал вторую ночь подряд, и это было хорошо, потому что на следующий день, на пути в Бора-Бора, я замечательно выспался с Кристианом на руках. Никогда больше с ним не расстанусь.

Когда я ушел с поля после часа игры в финале чемпионата мира, замененный на Де Росси, я ушел не из большого матча. Я завершил – к счастью, со щитом – свою историю в сборной. Мне еще не было тридцати лет, но я чувствовал необходимость проводить больше времени с семьей – с Илари, с Кристианом, с его двумя сестренками, которые родятся позже и которых мы давно ждали всем сердцем. С этого дня я хотел делить себя только между «Ромой» и семьей, убрав из моей жизни сборы, товарищеские матчи, квалификационные игры и крупные турниры в голубой футболке: к этому возрасту я уже провел их много, они начинали казаться небесконечными. Уже в самолете на пути из Германии я сказал руководству о своем решении, принятом еще до чемпионата мира. И когда в сентябре Роберто Донадони, новый тренер сборной, пришел навестить меня в миланском отеле, где мы поселились перед матчем чемпионата, я подтвердил ему свое «нет». С сожалением, потому что было непросто отказывать тренеру, который дает тебе понять, насколько ему было бы приятно работать с тобой. Донадони – прекрасный человек, и жалко, что нам не довелось проехать этот отрезок его пути вместе. Я к тому времени уже припарковался.

О возможном возвращении говорилось и позже. Два года спустя, когда Липпи вновь стал главным тренером сборной, все полагали, что с учетом наших отношений в этом мог быть смысл. Именно поэтому я никогда не давал ему возможности пойти дальше разговоров: если бы я позволил ему спросить меня об этом прямо, он тоже получил бы отказ. Наконец, за несколько месяцев до ЧМ-2014 Пранделли позвонил Вито, чтобы спросить, не изменилось ли что-нибудь. Мысль о том, чтобы сыграть в Бразилии, мне очень нравилась, все это знали, и если бы главный тренер приехал ко мне сам, может быть, что-то и срослось бы. Но не срослось: Пранделли второй раз не позвонил, и это было к лучшему. Я, вливаясь в коллектив, который прошел весь трудный этап отбора, чувствовал бы себя некомфортно, занимая место в составе вместо кого-то из тех, кто вылезал из кожи вон, чтобы в него попасть.

Я ушел из сборной чемпионом мира, это максимум возможного. Меня критиковали за это решение, потому что, решив посвятить себя «Роме», я однозначно показал, что город для меня важнее. И сейчас еще многие удивляются, когда я говорю, что для меня скудетто имеет чуть большую ценность, чем титул чемпиона мира. Меня называют чудаком и не могут согласиться со мной, потому что очевидно, что Кубок мира – вершина любой карьеры, но это больше подходит для того, кто выигрывает что-то каждый год, как, например, игроки «Ювентуса», чем для того, кто почти ничего не выиграл. Для нас максимум – это скудетто, и моя самая большая боль – это то, что я не выиграл его во второй раз. А сборная… Каждый раз, когда проходит большой турнир, что-то меня тянет к ней: я слышу гимны, вижу движение камеры вдоль шеренги игроков сборной Италии. Я подзываю Кристиана и сажаю его рядом с собой, чтобы вместе посмотреть матч. К горлу подступает ком, но этого никто не замечает.

15

Сердц’ эт’ города[24]

Решение покинуть сборную в тридцать лет, чтобы полностью посвятить себя «Роме», хорошо описывает мое отношение к клубу и городу. Нутряное отношение – возможно, это правильное слово. Симбиоз, как подсказал мне один друг, который в этом разбирается. Да, мысль о неразрывности между мной и моей естественной средой обитания хорошо описывает положение вещей. Рим всемирно известен как самый красивый город на планете, но мое вожделение к нему по большей части исходит из моего отречения от него. Я не могу гулять по нему так, как хотел бы. Моя свобода передвижения сильно ограничена с того времени, когда я был вынужден переехать с Виа Ветулониа в Казаль Палокко, потому что тифози-фетишисты уносили коврики из-под входной двери. Я не жалуюсь, это моя плата за всю любовь, которую я получал и получаю и которой очень много. Однако симбиоз между мной и Римом движется на разных скоростях: город питается мной досыта – матчи, интервью, публичные мероприятия, – в то время как мне разрешено только откусить кусочек – и потом я должен исчезать. Иногда даже убегая по ночам через монастырскую обитель, как это было после завоевания скудетто.

Накануне Рождества 2011 года я внезапно осознал, что ничего не купил Илари. Паника, подарок под елкой для нее важен… Я позвонил в Hermès, на Виа Кондотти, где она часто что-то покупала, и решил подарить ей шейный платок. Но было уже 24 декабря, вторая половина дня, и доставить его домой они не успевали. Я должен был кого-то отправить или идти сам. Ну да, я совершил необдуманный поступок. Взял Кристиана, укутался, надел кепку и капюшон, сел в «Смарт», и мы поехали. Единственная предосторожность, которую я предпринял, – это звонок другу, владельцу магазина на Виа Дель Корсо, недалеко от Виа Кондотти. Я попросил у него разрешения оставить «Смарт» рядом с его магазином на аварийке на пять минут. Дойти до Hermès, купить, вернуться обратно. Спецоперация.

В 17.30 накануне Рождества я был на Виа Дель Корсо. Припарковал машину около магазина моего друга, он пообещал присмотреть за ней, и пошел к Виа Кондотти. Я очень недурно замаскировался, уже стемнело, но не подумал о Кристиане, о его непокрытой голове. Ладно, мы быстро: зашли в бутик, там все уже было готово, я протянул карточку и стал ждать авторизацию. Я поглядывал искоса через витрину на улицу и заметил небольшое скопление народа. Давайте, давайте, долго там еще?.. И вот касса распечатала два чека, я подписал первый из них, попрощался общей улыбкой со всеми продавцами сразу, потому что надо было бежать.

Вышел на улицу, там уже было шумно. Скопилась сотня человек – я подозревал, что все было как обычно: кто-то сказал, что заметил меня, двое остановились из любопытства, четвертый – потому, что ему нечего было делать, остальные – после того как спрашивали: «А что тут?», увеличивая своим присутствием толпу. Эту схему игры я изучил и строил иллюзию, что в канун Рождества смогу ее переиграть. Меня, видимо, выдал Кристиан, тифози его хорошо знают. Я крепко сжал его ручонку – ему было всего шесть лет – и пустился в длинный прорыв по Виа Кондотти, врезаясь в толпу. Мне дали пройти, но потом узнали и двинулись за мной. Это было похоже на сцену из фильма «Форрест Гамп», когда он бежит по пустыне, а за ним – толпа, растущая с каждой минутой. Если первые пятьдесят метров мы просто быстро шли, то затем мне пришлось бежать, не теряя Кристиана и все сильнее сжимая его руку; к счастью, он уже был маленьким спортсменом и выдержал этот рывок без труда. Когда мы прибежали на Виа Дель Корсо, нас ждал сюрприз: «Смарт» был полностью окружен людьми. Вероятно, и здесь видели, как мы выходим из машины, и вместо того, чтобы следовать за нами, просто ждали, уверенные, что мы должны вернуться. Кто-то из окруживших нас хотел сфотографироваться, но сделать хотя бы одно фото означало конец всему, потому что пришлось бы остановиться и меня просто взяли бы в плен. Я в те минуты очень боялся потерять Кристиана. Большинство поклонников ограничивались съемкой на смартфоны, потому что хотели только этого: доказательства того, что встретили Тотти в центре Рима 24 декабря.

Около машины, помимо моего друга, стояли двое полицейских. Как только они нас увидели, стали махать руками – я должен был добраться до двери, посадить Кристиана, затем забраться в машину самому и уехать. Я двигался в этом направлении, и все трое мужественно создавали для меня санитарную зону, но дело это было непростое. Не хватало места, чтобы открыть дверь машины, слишком много людей столпилось около нее. Я отвоевывал сантиметр за сантиметром; наконец мне удалось посадить Кристиана, с помощью полицейских я забрался в машину и сам, но на это потребовалось пять минут. Завел машину и поехал, но очень осторожно, потому что был велик риск кого-нибудь задавить. Когда мы все-таки выехали с Виа Дель Корсо и обрели убежище на набережной, я сказал Кристиану:

– Больше никогда в жизни!

А его все это, кажется, забавляло.

В детстве, когда по воскресеньям мы ездили в гости к родственникам в Тестаччо или Трастевере, я всегда просил, чтобы мы сходили к Устам истины, потому что мне нравилось, как бегут мурашки по коже, когда я клал руку в пасть в надежде, что божество ее не откусит. В соборе Святого Петра, когда папа поцеловал меня, я был еще маленьким и почти ничего не помню. За месяц до свадьбы, чтобы полюбоваться с высоты базиликой Санта-Мария-ин-Арачели, где должна была состояться церемония, я поднялся на вершину «Алтаря Отечества», пользуясь маленькой привилегией, которая позволила мне пройти путем, недоступным для туристов. Вот я произнес волшебное слово. Иногда мне хочется быть незаметным туристом, чтобы исходить Рим вдоль и поперек без толпы и без селфи. Или быть героем фильма «Великая красота», возвращающимся поздно ночью домой после своих похождений и проходящим через самые красивые места города, совершенно пустые. Однажды, может быть, я это сделаю, на рассвете, как и он. Пробегусь по берегу Тибра.

После завоевания скудетто я осознал, что новая реальность замечательна, потому что приятна, но еще и опасна: то, что я говорю и делаю, может повлиять на настроение многих людей, поскольку они склонны мне доверять. Я сказал, что хотел бы остаться здесь навсегда, – и остался: это больше, чем что-либо, скрепило чувство любви между мной и тифози. Чувство любви и доверия. Поэтому я всегда старался держаться подальше от политики – поля, на котором стараюсь никому ничего не подсказывать, – но все же не отдаляясь от чиновников. Когда мэр Рима, к какой бы партии он ни принадлежал, просит у меня помощи при сборе средств или при какой-нибудь другой благотворительной акции, я не остаюсь в стороне. Конечно, в этой сфере тоже есть место личным отношениям: я никогда не скрывал, например, того, что дружу с экс-мэром Вальтером Вельтрони. Во время его пребывания в должности мы вместе сделали много того, о чем никто не догадывается. Мероприятия без телекамер. Вальтер звонил утром и предлагал: уделить время больным детям перед тем, как их будут оперировать, прийти на открытие новой начальной школы или мини-футбольного поля в неблагополучном районе. В поездках с Вельтрони я видел окраины Рима, и это было очень поучительно.

ИНОГДА МНЕ ХОЧЕТСЯ БЫТЬ НЕЗАМЕТНЫМ ТУРИСТОМ, ЧТОБЫ ИСХОДИТЬ РИМ ВДОЛЬ И ПОПЕРЕК БЕЗ ТОЛПЫ И БЕЗ СЕЛФИ.

Я познакомился, конечно, и с зажиточным Римом. Настоящее преимущество лидера столь любимой команды – это доступ ко многим интересным людям. Если говорить об особенных тифози «Ромы», тех, кто на своей работе известны как серьезные профессионалы, но теряющих голову на трибунах «Олимпико», то первым из них приходит на ум мой дорогой друг Карло Вердоне. Он действительно такой же, как в кино: симпатичный, общительный, ипохондрик. Никогда не говорите ему, что он немного бледный, иначе он бросится проводить все обследования, какие только могут быть. Карло дал мне возможность испытать уникальные на то время ощущения: он пригласил меня посетить виллу Альберто Сорди[25] в Термах Каракаллы. Сейчас там организуют музей, как и должно быть, и Карло мог бы работать там куратором. Но во времена нашего визита ключи были только у сестры Сорди, и она охотно дала их Карло, потому что знала, что ее брат некогда испытывал к нему симпатию. Вилла удивительная, а истории, которые Карло рассказывал о Сорди, – еще более удивительные.

На трибунах «Олимпико» всегда много людей из мира кино. Про насмешки над Сабриной Ферилли за то, что она на праздновании скудетто не разделась, как обещала, я уже рассказывал. Актеры Клаудио Амендола и Пьерфранческо Фавино – тоже настоящие тифози из тех, кто на стадион ходит не для того, чтобы фотографироваться; они ужасно переживают, но и не прийти не могут. Я провел много прекрасных вечеров в доме Энрико и Карло Вандзина, братьев-режиссеров, и теперь, когда Карло с нами уже нет, я вспоминаю масштаб и великолепие его личности и умение принять гостей. С Энрико у нас тоже прекрасные отношения, он по сравнению с братом на «Олимпико» более горяч, но все оттого, что любит «Рому». С Марией Де Филиппи и Маурицио Костанцо мы дружим много лет, с того раза, когда меня впервые пригласили на программу «Тебе письмо». Маурицио к тому же придумал гениальную идею про книги анекдотов, в которых я предстаю Большим Ребенком – прозвище, которое родилось из добрых побуждений (его мне дал любящий меня Миммо Ферретти, журналист газеты «Мессаджеро»), но за пределами Рима оно стало символом того, что я якобы не повзрослел.

В первом отпуске с Илари, между окончанием чемпионата Италии-2001/02 и отъездом в Азию на чемпионат мира, мы провели неделю в Шарм-эш-Шейхе. Представьте себе наше удивление, когда мы обнаружили, что в соседнем с нами бунгало остановился Клаудио Бальони[26] с подругой. У меня остались чудесные воспоминания о тех днях, проведенных вместе с ними в изучении глубин Красного моря. Но настоящей привилегией было то, что Клаудио согласился спеть несколько песен только для нас, голосом, который стоит целого оркестра. Илари была в таком восторге, что попросила его спеть еще и не его песню, «L’emozione non ha voce» Челентано. И Клаудио охотно и без поиска слов в Гугле спел ее. Феномен. Мы встречались и позже, вместе ужинали, и это всегда было праздником.

Другой известный и замечательный человек, с которым мне нравится проводить время, особенно летом, – Джованни Малаго[27]. Мы вместе ходим по морю из Сабаудии, где у нас обоих есть дома, до Понцы, Вентотене и даже Искии[28]. С Джованни я играю в мини-футбол, и каждый раз, когда мне удается сделать ему такую точную передачу, что ему остается лишь слегка коснуться мяча, чтобы забить, я снова говорю, что завершаю карьеру. После того как даю ему забить, мне нечего больше требовать от себя как от футболиста.

Но то, насколько велика сила мяча и «Ромы» в этом городе, я окончательно понял в дни моей свадьбы в «Вилла Мьяни». Я подразумеваю первый прием – тот, что для важных персон, за два дня до церемонии; второй, для родственников и друзей, был настоящим свадебным пиром. Но я говорю о первом. Мне предложили пригласить Джулио Андреотти (хоть я и не был с ним знаком) в качестве международного символа Рима, такого, как Альберто Сорди и… гм… и как я. Я пригласил его, он приехал, благодарил меня за чуткость, пожелал Илари много детей, мне – много скудетто, добавив, что он и себе желает много скудетто, потому что он большой поклонник «Ромы». Потом он пошел в гостиную, где уже были другие политики – помню, что он расположился между Вельтрони и экс-министром иностранных дел Д’Алемой, – и, совершенно довольный, оставался там допоздна. Андреотти тогда было 86 лет.

Завершая главу, посвященную друзьям, уместно вспомнить о том, что в Риме у меня есть и большой недруг: «Лацио». Всю жизнь я противостоял ему, с первого дерби в тринадцать лет – я тогда только-только пришел в «Рому» из «Лодиджани» – в рамках юниорского чемпионата и до последнего в моей карьере поражения в апреле 2017-го, когда я сыграл в концовке матча двадцать минут, но не повлиял на итог. Будучи ребенком, я не скрывал своих чувств, от которых меня лихорадило, и я ненавидел «Лацио» до такой степени, что наклейки с изображением их игроков клеил в альбом вверх ногами. Переворачивал, не хотел видеть их лица. Эта горячка переносилась и на поле: все – и мы, и они – безумно хотели победить друг друга, на всех уровнях. Однако это мне никогда не мешало признавать заслуги и храбрость соперника. Мое поколение игроков «Ромы» противостояло Несте, Ди Вайо и Франческини, и после каждого сражения, пожимая руки и выражая им симпатию, я думал про себя, насколько они были сильны. Особенно Сандро, он был самым лучшим защитником из всех, кого я видел. Помню одно из первых дерби, в котором мы противостояли друг другу. Поле ужасное, раздевалки, покрытые дырявым шифером, – в три раза ужаснее, надоедливый дождь, и после матча – ощущения, что я самый грязный мальчишка на свете. Так вот, среди этой грязи и слякоти я помню чистого и элегантного, как принца, Сандро Несту, не сделавшего ни единого грубого фола – они ему были не нужны. Мне казалось совершенно естественным улыбнуться и пожать ему руку, даже в контексте очень чувствительного противостояния, потому что он знал, что я вундеркинд «Ромы», а я знал, что он – вундеркинд «Лацио». Спустя некоторое время мы оба начали получать вызовы в сборные Италии нашего возраста, и взлет наших карьер был параллельным. Начиная со сборной U-15 в Коверчано мы для всех были «двумя римлянами». И вопреки тому, что мы представляли разные клубы, наша дружба быстро окрепла.

«ВЫ БОЛЕЕТЕ ЗА «ЛАЦИО» СЕЙЧАС?» Я? ЗА «ЛАЦИО»? ДА ИЗО ВСЕХ СИЛ, ЕСЛИ НА КОНУ ЗАВОЕВАНИЕ НАМИ ТИТУЛА!

Тифози «Лацио» меня сильно ненавидели, это воспринималось как должное, но особенно ситуация омрачилась, когда Сандро перешел в «Милан». Я почувствовал сильное разочарование, потому что, основываясь на логике эмоций, мы с Нестой должны были бы жать друг другу руки перед каждым дерби до конца карьеры. До физического истощения двух таких известных символов Рима. Однако если Сенси ценой огромных жертв всегда удавалось меня удержать, то президент «Лацио» Краньотти однажды сдался. Сандро уходил крайне неохотно, и тот факт, что в «Милане» он впоследствии провел замечательные сезоны, став героем многочисленных завоеваний всего, что только можно, лишь стал подтверждением его огромного таланта. Но для «орлов» это стало выстрелом из ружья и вызвало большое сожаление у всего города: наслаждаться многими и многими дерби с двумя капитанами-римлянами, сильнейшими и преданнейшими, было бы очень приятно. И таким образом, определенная ненависть со стороны поклонников «Лацио» по отношению ко мне стала более явной из-за разочарования от потери своего символа.

Утробная сила эмоций, зародившихся в детском возрасте, остается навсегда: победив в дерби, ты чувствуешь себя замечательно, проиграв – бесишься больше, чем в какой-либо другой ситуации. Но когда становишься профессионалом, кое-что меняется: противостояние на поле, даже жестокое, после 90-й минуты заканчивается, ты смываешь его, стоя под душем. Мне случалось много раз пересекаться на дискотеках с теми, кто в воскресенье лупил меня изо всех сил – я имею в виду Коуту, Раду, – защитников, верных девизу дерби «Потерял мяч – врежь по ногам» (моя команда ему тоже была верна, само собой). Ну а на дискотеках мы друг друга не лупили. Здоровались, иногда выпивали что-нибудь вместе, шутили про то, что били друг друга по ногам на поле. И с Матерацци так было, и с Монтеро… У нас было взаимоуважение, вот. Это ключевое слово. И не было более смешного вопроса от журналистов, чем о том, что я думал о «Лацио», когда они играли против «Интера» или «Юве», с которыми я бился в то время за скудетто. «Вы болеете за «Лацио» сейчас?» Я? За «Лацио»? Да изо всех сил, если на кону завоевание нами титула!

Но поражение в дерби – это всегда кошмар. Такой, как после гола Ди Канио (красивейшего гола, между прочим). Пока я жив, буду помнить, как я бесился. Ди Канио, празднующий гол у Южной трибуны[29], боже мой!.. Еще более горьким было поражение в финале Кубка Италии-2012/13 (забил Лулич), потому что мы хотели поднять трофей над головой после победы в дерби и еще потому, что решалась судьба тренера Андреаццоли, замечательного человека, которому я очень хотел помочь.

Но, к счастью, были и счастливые для нас дерби. О многих я уже говорил на страницах этой книги, поскольку они были ключевыми в повествовании. Матч, в котором Негро забил в свои ворота, – важнейшая игра на пути к скудетто. Тот матч, что закончился 5:1, в котором я впервые посвятил гол своей будущей жене. Еще была игра (о ней расскажу чуть ниже), в которой Раньери убрал с поля меня и Де Росси, поскольку мы были «чересчур римлянами», и оказался прав. Но были и другие дерби, каждое со своей историей. Например, то, которое мы выиграли в 1999-м, остановив победное шествие «Лацио» к титулу, с моим голом на 90-й минуте и майкой с надписью «Я опять вам дал просраться» – мне ее подарили тифози. Фанаты «Лацио» были в ярости, и я их понимаю, но это было время издевок и ядовитых насмешек, то в мой адрес, то в их, а в целом все было забавно. Однако, так или иначе, я согласен, что эта майка была перебором. Однако в очередной раз (и надеюсь, в последний) отрицаю, что та шутка, которую я произнес в 2017-м со сцены в Сан-Ремо, имела целью оскорбить орла, символ «Лацио». Просто никто мне не сказал, что Карло Конти и Мария Де Филиппи, ведущие, спросят меня о моей любимой песне на фестивале. Я названий песен не знал, должен был выдумать что-то здесь и сейчас, и первое, что мне пришло в голову, – «Голубь» Джузеппе Повиа. Как я потом узнал, песня называется по-другому, а все подумали, что я это нарочно. Шумиха, которая поднялась, не имела под собой никакой основы.

Многие согласны, что непримиримое соперничество, разделяющее тифозерии «Ромы» и «Лацио», – это самое плохое, что есть в чемпионате Италии, и когда я слушаю рассказы коллег о других дерби, у меня бывает ощущение, что это действительно так. Но однажды радикальные группировки обеих фанатских армий могли заключить союз, а результат стал бы просто кошмарным. Я говорю о прерванном дерби 20 марта 2004 года, когда в начале второго тайма среди тифози распространился слух, что в столкновении перед матчем бронемашина полиции задавила насмерть ребенка. Эта новость была неправдой, типичный фейк, как сказали бы сейчас, но никто на поле деталей произошедшего не знал, и мы не были уверены ни в чем. И, когда несколько тифози спустились с трибуны, чтобы поговорить с обоими капитанами, мы их выслушали. Среди них одного я знал, или лучше сказать – знал его брата, он был из Порта Метрониа, как и я, мы вместе ходили в школу.

ЕЩЕ БЫЛА ИГРА, В КОТОРОЙ РАНЬЕРИ УБРАЛ С ПОЛЯ МЕНЯ И ДЕ РОССИ, ПОСКОЛЬКУ МЫ БЫЛИ «ЧЕРЕСЧУР РИМЛЯНАМИ», И ОКАЗАЛСЯ ПРАВ.

– Вы должны прекратить матч, полиция убила фаната «Ромы», ребенка, – заявил он мне с надрывом в голосе. В это время к нам подошли (и слушали) Михайлович, капитан «Лацио», и арбитр Розетти. Мы посмотрели друг на друга. Было очевидно, что полиция не убивала детей, но ощущение чего-то случившегося было действительно полное.

– Вы не должны играть, – повторили тифози, вышедшие на поле, и люди из DIGOS[30] склонялись к тому, чтобы прервать игру, потому что обстановка на трибунах накалялась с каждой минутой. Адриано Галлиани, президент Лиги, связавшись с Розетти, принял решение остановить матч. Мы, игроки, были ему благодарны, потому что мы были не в том психологическом состоянии, чтобы играть. В течение некоторого времени росло понимание, что все это была чудовищная чепуха, как и утверждала полиция, и пока народ выходил с «Олимпико», над трибунами раздавались многочисленные призывы – в том числе и мой – к тому, чтобы избежать насилия и за пределами стадиона. Но это было бесполезно, начались столкновения с полицией и той ночью, хотя уже и было ясно, что ни один ребенок не погиб (к счастью), случились даже нападения на несколько участков. Позже следствие исключило согласованные действия между двумя тифозериями против сил правопорядка. Типичный случай массового психоза? Кто знает. Для меня то, что случилось тем вечером, по-прежнему кажется странным.

НО ОДНАЖДЫ РАДИКАЛЬНЫЕ ГРУППИРОВКИ ОБЕИХ ФАНАТСКИХ АРМИЙ МОГЛИ ЗАКЛЮЧИТЬ СОЮЗ, А РЕЗУЛЬТАТ СТАЛ БЫ ПРОСТО КОШМАРНЫМ.

Возвращаясь к спортивной составляющей, хотел бы вспомнить еще два дерби. Первое состоялось в 2011 году, мы выиграли 2:0, я сделал дубль, и английский комментатор восклицал: «Римский царь жив!»[31] Высказывание, которое очень понравилось и тифози, и мне: несколько недель спустя, когда дубль в Бари позволил мне обойти Роберто Баджо в списке лучших бомбардиров всех времен в Серии А, я показал майку с этой надписью. Отмечаю это потому, что кому-то это может быть интересно: у меня не было «непоказанных» маек, то есть не было такого случая, чтобы я подготовил майку и мне не пришлось ее показывать, потому что матч пошел не так, как я предполагал. Возможно, это было удачным стечением обстоятельств, возможно – дополнительной мотивацией, но все особенные майки, которые я надевал, я показал.

Завершу последним приятным воспоминанием, радостью от селфи, которое я сделал около Южной трибуны после дубля, сравняв счет. На скамейке у нас был Гарсия, первый тайм дерби и я, и остальные ребята провели плохо, и, как следствие, «Лацио» вел 2:0. Если бы тренер меня заменил, я бы не возразил ни полслова. Но Гарсия пришел с Фредом, своим помощником, и вместе они показали мне доску, на которой номер «десять» был единственным, от которого не исходили стрелки.

– Не уходи никуда из штрафной, Франческо, – распорядился Гарсия. – Тебе не хватает сил, чтобы играть по всему полю. Но ты – тот, у кого в штрафной не трясутся ноги. Пусть команда ищет тебя мячом, не бегай за ним сам. Остынь.

Это была просьба о помощи – и вместе с тем ответственное поручение. Я вышел из раздевалки, делая знаки Гвидо Нанни, нашему тренеру вратарей, и он подтвердил, что наш план был в силе.

Я сразу же забил, после кросса Строотмана, который прошел через всю оборону «Лацио», не заметившую, что я уже набегал справа, за спиной у Раду. А самым настоящим сюрпризом стало то, что через четверть часа все, по сути, повторилось: на этот раз кросс сделал Холевас, но немного далековато, и, чтобы вклиниться между Раду и Саной, я вытянулся в акробатическом прыжке и в полете замкнул передачу голенью правой ноги. Непростой гол. Скажем откровенно – это был сложнейший гол, требующий координации, которую в футбольной школе можно улучшить, но которой нельзя научиться: это или есть, или нет. Если первый мяч вывел меня вперед в списке лучших бомбардиров в дерби в рамках чемпионата, то этот остался в памяти людей прощанием топ-уровня. Да, это был мой последний гол в дерби. И вот я ищу взглядом Гвидо, он уже бежит ко мне со смартфоном в руке, готовым к съемке. Южная трибуна настолько обезумела от радости, что кажется, вот-вот перевалит через ограждение на беговые дорожки. Я захватываю в кадр себя на ее фоне, и нет необходимости просить ее улыбнуться. Щелк!

16

Спаллетти первый. Волшебный

В ходе моей карьеры я имел дело с двумя версиями Лучано Спаллетти, и, несмотря на огромные трудности со второй из них (о ней я расскажу в заключительных главах), было бы несправедливо преуменьшать, насколько он мне нравился в первой, даже без тех визитов в «Вилла Стюарт». Спаллетти – великий тренер, возможно, лучший из тех, с которыми я работал, и это относится к обоим периодам его пребывания в «Роме». Но во время первого было что-то большее, особенно по отношению ко мне, потому что он был тем тренером, с которым можно было поужинать и пообщаться свободно, без необходимости придерживать мнение при себе, боясь, что оно будет неудобным. Он был из разряда безумных и интересных. Безумный – потому что каждое утро он выкладывал на стол в своем офисе швейцарский нож и той ловкостью, с которой он с ним управлялся, производил сильное впечатление. Интересный – потому что время от времени Спаллетти придумывал абсурдные сценки, вроде той, когда он бегал голым в коридоре у раздевалки, и это действительно было не совсем привычное для тренера поведение. В целом он был персонажем очень далеким от привычных представлений о тренере. И это было то, что в нем нравилось всем.

Спаллетти выбрала Розелла Сенси в 2005 году, после «сезона четырех тренеров». У руля клуба была уже она, потому что ее отец был вынужден заботиться о своем здоровье, а управление таким клубом, как «Рома», требовало сил, которых у него уже не было. Конти и Праде ее явно поддерживали, и Розелла все рассказала мне заранее, но, конечно, в том смысле, что она довела до меня решение, а не обсуждала его со мной. Меня многие считали влияющим на клубную политику, но я никогда ничего не просил и не навязывал: я всегда отвечал тем, кто интересовался моим мнением, это верно, но соблюдая субординацию в отношениях с руководителями, которые думали своей головой.

С Розеллой мы выросли вместе. Во времена Маццоне она прилетала с Франко в Австрию, в Капфенберг, чтобы присутствовать на наших тренировках, и вследствие своего возраста чаще всего общалась со мной и Даниэле Берреттой, самыми молодыми из тех, кто был на сборе. У нас с Розеллой характеры очень похожи, мы полны решимости, но застенчивы, и я помню, как она волновалась, когда говорила с тренером или со «взрослыми» игроками. С нами она была другой, мы могли поболтать о музыке того времени, которая нравилась нам, молодым, и даже подшучивать втихаря над «стариками».

Так становятся друзьями, и так мы пришли к очень грустному для нас обоих дню, который навсегда связал нас: это были похороны ее отца в 2008 году. Франко всегда общался со мной как с сыном, которого у него не было, и таким образом Розелла была мне практически сестрой. Незадолго до похорон она узнала, что беременна, и эта смесь чувств – хоронить отца, ожидая ребенка, – приводила ее в смятение, так что к тому времени, когда гроб поставили в катафалк и все высказывали ей соболезнования, Розелла была на грани обморока на паперти церкви Сан-Лоренцо-аль-Верано. Ее муж был с другой стороны машины, к нему тоже подходили родственники и друзья, и он не мог видеть, что происходит позади него. Розелла оступилась, падая, бросила на меня умоляющий взгляд и схватилась за мои руки, поддерживающие ее; я был рядом, среди соболезнующих, и первым заметил, что она падает, а реакция у меня всегда была быстрая. Крепко поддерживаемая, Розелла пришла в чувство, и в ее взгляде была благодарность той девчонки, с которой мы ходили за мороженым в Капфенберге. Мне подумалось, что Франко был бы рад увидеть эту сцену, как была рада и Мария, его жена, – «брат» и сестра» вместе провожают его в последний путь.

Отмотаем пленку в лето 2005-го. Я похвалил Розеллу, когда она сообщила мне, что новым тренером будет Спаллетти, потому что он казался человеком, который умеет сплотить лидеров в раздевалке. Нас было трое – я, Де Росси и Пануччи, – и в самые трудные дни прошедшего сезона мы говорили, что его «Удинезе» играл очень хорошо и что было бы здорово пересадить такой футбол на нашу почву. Розелла нашла возможность это сделать.

Если быть откровенным до конца, до тех пор, пока я не увидел Спаллетти в Тригории, я в глубине души не верил, что удастся выдернуть его из «Удинезе». О’кей, всем понятно, что «Рома» – это немного другое по сравнению с тем прекрасным фриульским клубом. Однако это был наш самый мрачный период, потому что для того, чтобы выиграть скудетто и потом пытаться защитить титул, семья Сенси потратила состояние, и месяц за месяцем экономия первых дней становилась настоящим сокращением бюджета. Батистута, Самуэль и Кассано обошлись очень дорого, и единственный, от кого получили ту же цифру при продаже, был Вальтер. Бати ушел бесплатно в «Интер», потому что в любом случае было нужно разгрузить бюджет от его зарплаты, даже ценой его бесплатного ухода. В этой ситуации, на которую наложилась болезнь президента, платить зарплаты было важнее, чем приобретать новых игроков. Когда речь идет о профессионалах, прибывающих из других чемпионатов, нет смысла рассчитывать на их понимание ситуации: Куффур, например, играл только тогда, когда ему платили, и при покупке его у «Баварии» это было известно. В любом случае никто не хотел уступать ни пол-евро. Семья Сенси уважала своих игроков, даже в те времена, когда поиски покупателей клуба велись открыто.

Было понятно, что в таких условиях работа на трансферном рынке стала практически невозможной. И от этого моя неуверенность в том, что такой сильный тренер, как Спаллетти, решится уйти из столь же сильного «Удинезе» тех лет, клуба, который квалифицировался в предварительный раунд Лиги чемпионов (и прошел его, впоследствии участвуя в групповом турнире). На самом деле Праде мог искать на рынке кого-нибудь из свободных игроков, и он это делал – тем летом в клуб вернулся Родриго Таддеи, один из тех, кто внес большой вклад в успехи прошедших лет. Но Спаллетти приехал не для того, чтобы собирать команду из дешевых игроков. Его мечтой, которую он лелеял много лет, было работать со мной, и он сказал это совершенно недвусмысленно, утверждая, с одной стороны, что я мог бы хорошо играть даже на одной ноге, и с другой – что хотел бы видеть меня тренирующимся больше, потому что, по его мнению, в течение недели интенсивность моей работы не превышала тридцати процентов. Отчасти он был прав, и эта тема гораздо более драматично всплывет во время его второго прихода. Но здесь требуется пояснение.

В каждом матче я принимал на себя большое количество ударов. Удары сзади по голеностопу разной силы (и введенное ужесточение наказания не сильно изменило положение дел), удары прямой ногой по голени, удары сбоку по бедрам – в общем, обычный набор для того, кто носит десятый номер на спине. Я не особенно жаловался, во всяком случае до тех пор, пока обхождение со мной оставалось в каких-то рамках. С юных лет тренеры говорили мне: «Ты лучший, а удары – плата за это». Однако, чтобы преодолеть последствия этих ударов, мне требовалось время: точнее – два дня, и если только один из них был выходным (например, понедельник), то я всегда посвящал его массажу, а во второй трудился до изнеможения на тренажерах, возвращаясь на поле в среду. После этого я тренировался на семьдесят процентов интенсивности, не на тридцать. Многие говорят: «Как потренируешься – так и сыграешь» (Батистута, например, когда был здоров, в «квадратах» просто устраивал войну). Для меня это было не так, потому что речь идет о двух совершенно разных ситуациях. А матч – это вообще отдельная история, всегда разная, и в любом случае игру проводишь на слишком высоком уровне, чтобы поддерживать такую интенсивность еще и на неделе.

Как бы то ни было, Спаллетти приехал в «Рому» потому, что был уверен: команде, реорганизованной по определенному принципу, для победы может хватить того качества, которое уже есть, и исходя из того, как он ко мне относился, было очевидно, что я – немалая часть задуманного. Работа в первом сезоне началась со схемы 4–2–3–1 – Спаллетти был одним из первых, кто начал внедрять ее в Италии, – которая подразумевала, что я буду располагаться под нападающим (на позиции форварда чередовались Монтелла и Нонда, а также несколько раз играл и Кассано, который был уже близок к расставанию с клубом и в январе уехал в Мадрид). Но в декабре, в разгар эпидемии травм, Спаллетти попросил меня сыграть на позиции центрфорварда. Случилось это в Генуе, в матче против «Сампдории». Мы сыграли 1:1, и ощущения были хорошие. Наш гол оказался на моем счету – я забил в касание из пределов вратарской (прямо как центрфорвард…), и мои движения на выходах стягивали ко мне центральных защитников «Сампы», создавая тем самым свободные зоны для проходов Перротты и Томмази. После той ничьей «Рома» выиграла одиннадцать матчей подряд, и в первых восьми я забивал, показывая, что новая позиция мне по душе. К сожалению, десятый матч был тем самым, против «Эмполи», и вы помните, что тогда случилось. С того дня до конца чемпионата Спаллетти выкручивался, сначала выставляя Монтеллу, а потом, потеряв из-за травмы и его, придумывая игру без форвардов. Мы завершили чемпионат на пятом месте, но в итоге стали вторыми после решений суда по делу «Кальчополи».

Победа на чемпионате мира изменила многое. Лупить по ногам меня не перестали, но делали это с уважением, и, кроме того, позиция центрфорварда, даже блуждающего, позволяла мне проводить больше времени в штрафной соперников, а это для голеностопов более щадящая часть поля, поскольку защитники здесь действуют аккуратнее. Жить стало лучше по сравнению с тем, как меня били до этого. И жить стало лучше еще и потому, что атмосфера в раздевалке была отличной, раскованной, а это всегда хорошее подспорье для того, чтобы получать удовольствие от игры. Выдвинув меня вперед – это уже было постоянным решением, – Спаллетти вернул мне радость забитых мячей, которая жила во мне с детства. В Серии А я всегда играл под нападающими, максимум – крайнего форварда, при Земане, и я научился получать огромное удовольствие от передач, большее, чем от голов. Но начинал я как форвард, и поэтому то, что между мной и воротами теперь никого не было, перенесло меня в футбольное детство. И это мне нравилось. Еще бы не нравилось!

ПОБЕДА НА ЧЕМПИОНАТЕ МИРА ИЗМЕНИЛА МНОГОЕ. ЛУПИТЬ ПО НОГАМ МЕНЯ НЕ ПЕРЕСТАЛИ, НО ДЕЛАЛИ ЭТО С УВАЖЕНИЕМ.

Мне удался великолепный сезон в личном плане, с совершенно неожиданным завоеванием «Золотой бутсы»: двадцать шесть мячей, на один больше, чем у ван Нистелроя, и – помимо бразильца Афонсо Алвеса, который выступал в чемпионате Нидерландов, – я оставил позади Диего Милито, Роналдиньо и Дрогба, не последних игроков. Чемпионат оказался диковинным: «Юве» отправился во второй дивизион, с «Милана», «Фиорентины» и «Лацио» сняли очки. Мы оказались вторыми, но все же сильно отстав от «Интера».

В том году «Рома» тем не менее выдавала отличные матчи – интенсивные, с обилием голевых моментов. Вспомните хотя бы триптих «Милан», «Катания», «Сампдория». На «Сан-Сиро», в «красно-черной крепости», мы не выигрывали девятнадцать лет, но в этом матче были сильнее: сначала был мой быстрый гол с разворота, затем Брокки сравнял счет, а в итоге я забил победный мяч в атаке, которая наглядно олицетворяла «Рому» времен первого прихода Спаллетти. Тонетто отвоевал мяч аж в центре поля, поскольку решил атаковать соперника при приеме, и отдал пас на Аквилани. Альберто, вместо того чтобы обрабатывать мяч, поддержал темп атаки, сделав «рабону», что заставило остановиться всех, но не Мансини, который с точки зрения тактики очень своевременно выдвинулся по левому краю. Его чудесный кросс был нацелен на вашего любимого форварда по имени Франческо, который головой безжалостно пробил Диду.

Этот был лучший «командный гол» того года, и мне приятно, что главной составляющей этой цепочки оказался Альберто Аквилани, потому что это дает мне повод поговорить о нем. Альберто – еще один римлянин, который, как и мы с Де Росси, с детства мечтал стать игроком «желто-красных», и, чтобы достичь этого, он пробивался через молодежку клуба. У него была довольно успешная карьера – «Ливерпуль», «Юве», «Милан», «Спортинг», сборная, – но его возможности были еще выше. Однако в отличие от Кассано ему не в чем было себя упрекнуть, разве что в недостаточной «физике», из-за чего он иногда надолго оставался вне состава. Настоящее невезение, потому что у него было все: техника, видение поля, удар, лидерские качества. В тех немногих случаях, когда мы играли вместе, полностью римский треугольник – Альберто и Даниэле в центре поля, я на острие – выдавал очень тонкую игру. Вот попробуйте-ка назвать мне трио, составленное из «местных и преданных», которое было бы лучше нас в современном футболе!

«Рабона» Аквилани заняла первые полосы испанских газет, потому что ходили слухи, что Альберто вслед за Кассано может получить предложение от «Реала». К сожалению, как это часто бывало в его карьере, на следующий день на тренировке в единоборстве он получил травму колена: полгода без футбола, и это на пике своей формы. Я искренне жалел Альберто, потому что, помимо того что он замечательно играл, мне импонировал его путь: капитан молодежки, затем – сезон в аренде в «Триестине» и возвращение с мыслями прежде всего о том, чтобы показать свои возможности, помогая команде, и только во вторую очередь, возможно, чтобы просить о чем-то. Да, он заслуживал намного большего.

Я говорил о матчевом триптихе. Вторая его часть была самой крупной за эти годы – 7:0 дома против «Катании». Избиение, которое можно объяснить тем, что сицилийцам было трудно просчитывать мои передвижения в центре атаки. Кроме того, Маскара в первом тайме и Байокко на последних минутах были удалены, превратив финальный счет в кошмар для своей бедной команды. В такой довольно напряженной ситуации Спаллетти после игры пришла в голову блестящая идея: он спустился в подтрибунку, ведущую к раздевалкам, и останавливал там игроков «Катании», чтобы пожать руку каждому из них. Не знаю, какими были его истинные намерения, я его никогда не спрашивал, но, разумеется, игрокам это пришлось не по нраву, они думали, что он смеется над ними. Несколько минут спустя я увидел Пульвиренти и Ло Монако – президента и генерального директора «Катании», разъяренных, как звери. И, поскольку если Спаллетти и обожает что-то, так это ссоры (по-моему, он безумно этим наслаждается) – в одиночку или в паре со своим постоянным помощником, Даниэле Бальдини, – то брошенные ими слова были не теми, которыми выражаются при детях. К счастью, бросались они только словами. «Последи за языком» – вот, если вкратце, то, к чему обе стороны призывали друг друга. Неприятные последствия заключались в том, что с этого дня каждый матч между нами был войной, и в следующем сезоне игра «Катания» – «Рома» будет важнейшей…

Но не будем забегать вперед, триптих еще не полностью описан. Когда меня спрашивают о самом красивом голе в моей карьере, я всегда колеблюсь между двумя вариантами: первый – «черпачок» на «Сан-Сиро» Жулио Сезару в 2005 году, а второй – в дальний угол с лета на «Марасси» в ноябре 2006-го. Ценность этого, второго, заключается в совершенной технике и координации, и конечно, нужно еще учитывать, что я забил его своей «больной» ногой. Счет стал 4:1, «Рома» неслась на всех парах, но «Интер» – летел и скоро скрылся из вида.

В том сезоне случился еще один эпизод, который стоил мне больших неприятностей, за который мне было стыдно и который очень едко обсуждается теми, кто меня не переваривает. Это был первый тур второго круга, мы играли в Ливорно после матча среды в Парме на Кубок Италии. Матч был трудным и нервным, мы проигрывали, мне удалось сравнять счет незадолго до конца встречи, но в компенсированное время случился крах. Галанте боролся со мной за мяч, помогая себе локтем: ничего ужасного, но я распалился. Думаю, что если бы арбитр дал свисток, ничего бы не случилось, поскольку мы с Фабио друзья, я бы просто сказал ему, чтобы он был аккуратнее. Я вышел из себя потому, что Айрольди не вмешался. Сам я локтями не работал, а лишь оттолкнул Галанте, но получил красную, поскольку мои действия были грубыми. Получилось, что был удален я, и (практически) ни за что, тогда как тот, кто меня спровоцировал, остался на поле. Хорошо еще, что уже шло компенсированное время. Я уходил с поля в бешенстве и по пути толкнул и Вито, который пытался увести меня, – так, что он упал вверх тормашками. Идя в раздевалку, я уже представлял себе завтрашние заголовки, и, как оказалось, представлял верно: я незрелый юнец, обращающийся дурно даже с теми, кто меня любит.

Я согласен, что повел себя ужасно, но хочу все же объяснить почему. Для этого необходимо вернуться в среду, в гостиницу в Парме, где мы остановились перед кубковым матчем. Вито сказал мне, что мой кузен Анджело – вы его помните, это тот, мой близкий человек, – попал в аварию и повредил себе ногу.

– Неприятно, но ничего страшного. Только сотовые там в больнице не ловят, он сказал, что сам тебе позвонит.

В ту минуту я ничего не подозревал еще и потому, что созванивался с мамой, и она подтвердила, что беспокоиться не о чем. Начался матч, я был на скамейке, поскольку Спаллетти решил применить ротацию, и после игры, выходя из раздевалки, Вито взял меня под локоть. Я сразу почувствовал, что что-то не так.

НЕСКОЛЬКО МИНУТ СПУСТЯ Я УВИДЕЛ ПУЛЬВИРЕНТИ И ЛО МОНАКО – ПРЕЗИДЕНТА И ГЕНЕРАЛЬНОГО ДИРЕКТОРА «КАТАНИИ», РАЗЪЯРЕННЫХ, КАК ЗВЕРИ.

– Я тебе утром сказал неправду, чтобы ты не дергался перед матчем, но сейчас скажу. Анджело в коме, вчера вечером ему сделали операцию на мозге. В квартале Остинезе он попал в лобовое столкновение, не знаем, как это случилось. Его отвезли в Остию, но доктор Броцци распорядился перевезти его в больницу «Сан-Камилло».

Сказать, что я разозлился, – это ничего не сказать. Вито услышал от меня много нехорошего, досталось и маме, которой я позвонил позже. Я понимаю их предосторожность, но скрывать от меня истинное состояние здоровья Анджело было неправильно. Не существует никаких матчей, если твой лучший друг в коме. По возвращении в Рим я тут же отправился в «Сан-Камилло», в отделение реанимации. Врачи разрешили войти моей тете, невесте Анджело и мне. Три минуты, и ни секундой больше. Абсолютная тишина, запрещено даже плакать. Я увидел его, и кровь застыла в жилах. Анджело нельзя было узнать, ему вставили кислородную трубку, а лицо его распухло, как будто что-то взорвалось у него внутри. Тетя заплакала, я обнял ее и развернул, прижал к себе и таким образом приглушил ее рыдания. Три минуты были вечностью. Я дал знак медсестре, чтобы она открыла дверь. Врач, который оперировал Анджело, ждал в коридоре.

– Все, что мы могли, сделали. Остальное зависит от него. Гарантий не дам, но некоторую надежду – имею. Он может выкарабкаться.

Небольшое утешение, но на протяжении месяца, который Анджело пролежит в реанимации, нам придется довольствоваться этим.

Хотя футболисты и имеют некоторые преимущества, но они – такие же работники, как и все остальные, и так же, как и остальные, должны уметь управлять своими эмоциями, особенно негативными. Однако у них есть смягчающие обстоятельства: когда они выполняют свою работу, одну из самых конкурентных, они находятся в постоянном физическом контакте. И сохранять спокойствие после того, как тебя бьют локтем в лицо, намного сложнее, чем при обычном разговоре в офисе. В тот вечер в Ливорно я был другим Франческо, выбитым из колеи, скажем прямо – разобранным, рискующим потерять дорогого ему человека. И я сейчас хочу не столько того, чтобы вы меня поняли (авария Анджело – не оправдание), сколько того, чтобы вы поняли человеческую способность Вито читать ситуации, которые меня касаются, и вмешиваться в них. В ту минуту, когда арбитр показал мне красную карточку, я мог как-то отреагировать, даже выйти за рамки, потому что на сильное беспокойство могла наложиться ярость от несправедливого удаления. Вито сразу сообразил, что в этот раз раздражение – не совсем такое, как обычно, возможно, – опасное, и фактически встал между мной и остальным миром и получил от меня толчок, который отправил его на землю. В тот вечер он вышел и к прессе, сказав, что ничего особенного не случилось, и объяснив всем причины моего состояния, попросив при этом не писать это. Наконец, нелепая сторона этой истории заключается в том, что после того, как я пересмотрел этот эпизод, мне было так стыдно, что я даже не нашел в себе мужества извиниться перед ним и никогда больше не касался этой темы. Поэтому я делаю это сейчас. Друг мой, прости меня за это.

Со Спаллетти мы начали завоевывать трофеи, чего не случалось со времен Суперкубка Италии 2001 года. В конце его второго сезона мы взяли Кубок Италии благодаря чудесному первому матчу финала (6:2) против «Интера» – они завоевали скудетто с большим отрывом. Отчасти такой крупный счет объяснялся тем, что в тот день «Интер» был несобран: прошло всего две недели после того, как они досрочно стали чемпионами, и, конечно, они не смогли включиться. Мы же, напротив, проиграв к тому времени чемпионат – они оторвались слишком далеко, – сосредоточились на Кубке. Столкновение двух таких разных психологических состояний и привело к победе, к тому же нам понадобилось всего пятьдесят секунд, чтобы распечатать ворота Тольдо (удар с правой после передачи от линии ворот), а через четверть часа мы уже вели 3:0. Это не заставило нас убрать ногу с педали газа: в прошлый раз в матче за Суперкубок «Интер» отыгрался с 0:3, забив еще и четвертый в дополнительное время, вызвав у Спаллетти вспышку ярости (справедливую, впрочем), самую шумную из тех, что я помню. Позорное поражение и, к счастью, незабываемое – в том смысле, что мы помнили его, когда Креспо забил первый ответный мяч, сократив разрыв до 3:1, и второй, когда мы вели уже 5:1. Перед ответным матчем счет 6:2 был хорошим подспорьем. Последний гол родился из штрафного удара, который я за некоторое время до этого начал исполнять с помощью новой техники, похожей на бразильскую «три пальца». Разница была в том, что во время касания мяча я сохраняю внешнюю сторону стопы жесткой, не расслабляю ее. Мяч меняет траекторию в полете, но летит все так же быстро. Тольдо не смог ее быстро просчитать, и на отбитый им мяч первым успел Пануччи, оформив дубль. Кристиан – необычный футболист, поскольку прежде всего он необычный человек: он умеет заставить себя уважать, в раздевалке он был одним из самых требовательных, иногда почти диктатором. В общем, имел силу духа и был отличным игроком, что придавало ему харизмы, необходимой для командования другими. Такой характер приводил к тому, что он нередко взрывался. Однажды в Удине он прямо на поле послал куда подальше Дони, который был добрым и приятным, но только не в острых ситуациях. Обмен мнениями не прекратился и после матча, напротив, оба пошли друг на друга, используя все более жесткие выражения, и для того, чтобы разнять их, нам пришлось вмешаться вдесятером. Дони бы его четвертовал – когда он терял голову, то был по-настоящему страшен, но Кристиан все равно не отступил.

Через неделю мы вышли на «Сан-Сиро» на ответный матч финала Кубка, и после спокойного первого тайма «Интер», в начале второго, усилиями Креспо и Круса внезапно возродил интригу. Это был непростой отрезок игры, в котором мы серьезно рисковали крахом: за пятнадцать минут до конца ошибся Дони, и Рекобе выпал счастливый случай, в котором он мог отличиться. Но Альваро промахнулся. Забей он третий, все было бы кончено: в оставшееся время, которого было вполне достаточно, воодушевленный «Интер» обязательно забил бы нам четвертый мяч, поскольку мы были подавлены. Опасность, которой мы смогли избежать, дала нам возможность уравновесить психологический баланс между двумя командами, и за несколько минут до конца матча, когда мы уже взяли игру под контроль, мяч после моего удара подправил в сетку Перротта.

Дело было сделано, а я все не мог в это поверить. С нами на «Сан-Сиро» приехали десять тысяч тифози, и они все собрались за теми воротами, куда забил Симоне, – пели и плясали, звали нас поближе и слали нам воздушные поцелуи, протягивая к нам руки все сильнее, как будто пытались до нас дотронуться. Матч после этого гола практически завершился, ожидание свистка превратилось в улыбки, объятия, похлопывания и дружеские тычки, «Интер» оставил попытки выиграть, внезапно наступило время отпусков для всех. Праздник на поле был большим, со сладким привкусом, в глазах Даниэле я видел волнение от первой победы в желто-красной футболке, и даже Спаллетти не сдерживался. Он только что завоевал первый трофей с «Ромой», и нужно понимать, что это удовольствие совсем особенного рода. В аэропорту «Фьюмичино» нас ждало окончательное подтверждение триумфа: двадцать тысяч человек сочли своим долгом встретить нас даже среди ночи. В те дни ехидных шуток о Кубке Италии слышно не было (те, кто его не выигрывает, называют его стойкой для зонтов, подчеркивая его незначительность). Ребята, ну понятно, что это не Кубок чемпионов, но почему бы нам не отпраздновать его завоевание с двадцатью тысячами друзей, которые приехали в аэропорт, чтобы встретить нас?..

Это была ночь с 17 на 18 мая. Приблизительно за пять недель до этого, 11 апреля, нас ждал прием другого рода. Жестокий по значению, грустный по результату. Очень грустный. По возвращении из Англии, где мы проиграли «МЮ» 1:7 в четвертьфинале Лиги чемпионов, мы обнаружили около Тригории ящики с морковью. Пищей трусливых кроликов. Послушайте, 1:7 – это унизительный счет, далекий от того, к чему привыкли итальянцы того времени, когда, ведя 3:0, команда-лидер приостанавливалась (сейчас такого уже нет – все, как и в остальной Европе, играют до последней минуты). Но «Олд Траффорд» нас не пугал. Мы не были кроликами. Мы проиграли так крупно потому, что «МЮ» был очень силен, потому, что он поймал такой кураж, при котором залетает все, и потому, что наша победа в первом матче на «Олимпико» 2:1 ввела нас в заблуждение. Но это был четвертьфинал Лиги чемпионов, мы дошли до него, мы его сыграли. Ты можешь сказать нам, что мы убогие, если тебе от этого будет легче. Но «кролики»? Нет.

До кошмара на «Олд Траффорд» это было неплохое европейское путешествие. Второе место в группе после «Валенсии» (и впереди «Шахтера» и «Олимпиакоса»), затем в 1/8 финала мы вынесли «Лион» в самом лучшем матче под руководством Спаллетти. Симфония! Ее отзвуки остались в памяти и сегодня благодаря шикарному голу Мансини (серией ложных замахов он закружил голову Ревейеру) – голу, который заслуживает того, чтобы быть в видеотеке каждого фаната. К тому времени забил уже и я, ударом головы, выверенным до миллиметра, поскольку я был перед воротами совершенно свободен, а еще раньше был отменен чистый гол Де Росси. Никто не может сказать увереннее, чем я, что гол был чистый, но арбитр свистнул после того, как я ну совершенно легонько толкнул Криса. Словом, полное превосходство непобедимой «Ромы» на поле. Взлет – и менее чем через месяц после этого мы получаем морковь (нет, я ее еще не забыл)… Ну и как это все понять?

Празднование завоевания Кубка Италии длится не так долго, как празднование скудетто, но все же чудесно раскрашивает город в желтый и красный цвета. Сладкие денечки. Сезон уже на исходе, и последняя цель – личная: в матче на «Олимпико» против «Мессины», уже вылетающей из Серии А, я должен был забить два мяча, которых мне не хватало для выигрыша «Золотой бутсы». Я сильно волновался, но и чувствовал, что смогу, потому что задача эта была не из сложных и потому что я подошел к концу сезона в изумительной форме. Пользуясь тем, что сбор перед последним матчем был необязательным – по сути, нам уже дали команду «разойтись», – в субботу вечером мы, игроки, собрались на ужин в ресторане у Кекко, чтобы еще разок побыть вместе. Ничего непозволительного. Но случилось то, что стало трейлером второго пришествия Спаллетти, такого для меня горького.

В «Роме» мы всегда были повернуты на картах, но в тот год – особенно: турниры по «скопе» и «брисколе», упорные сражения, соперничества – в общем, классическое меню досмартфоновской эпохи, когда даже ноутбуки на базе были не у всех. До финала сезона «скопы» оставалось немного, еще не вся ежегодная «таблица» была определена, и вот, в конце ужина, я предложил тем, кто едет ночевать в Тригорию, разыграть там заключительные партии. Все почти единодушно согласились, в полночь мы собрались у меня, и игра началась. Привычная ситуация, все расслабились, про время забыли: и вот, когда раздался стук в дверь, внезапно обнаружилось, что на часах уже 5.30 утра. Мы побледнели, кое-кто сделал попытку как-то спрятаться.

– Кто там?

– Франческо, не валяй дурака, – донеслось из коридора.

Я медленно открыл дверь и увидел Спаллетти, который показывал на часы.

– Вы в курсе, сколько времени?

– Мистер, мы завтра все равно выиграем, я об этом позабочусь.

Спаллетти этим не остановишь. Он аккуратно отодвинул меня и вошел, увидел, что за кроватью сидят Аквилани, Окака и Рози, которые, поняв, что их обнаружили, вылезли из укрытия, потупив взгляд, и услышал смешок, который донесся из ванной. В итоге он всех пересчитал, нас оказалось двенадцать. Я попытался умаслить Спаллетти, пообещав, что завоюю «Золотую бутсу», но с его лица не сходило выражение удивления и разочарования.

– Вы считаете это нормальным, накануне матча?

И, не дожидаясь ответа, повернулся и ушел спать с видом профессора, разговаривающего с двоечниками. На следующий день – правильнее сказать, в тот же день – мы выиграли у «Мессины» в несложном и увлекательном матче – 4:3. Я не забил свой пятый пенальти в сезоне (это был год, в котором я не забил их больше всего), но все же записал на свой счет ровно два мяча, всего у меня получилось двадцать шесть, я выиграл гонку снайперов и «Золотую бутсу» как лучший бомбардир европейского клуба. Все хорошо, что хорошо кончается? Почти. В эпизоде с карточным турниром это было еще не все. Я знаю, что Спаллетти говорил с Розеллой, настаивая на наказании. Возможно, его фобия карт, которая станет частью полемики, связанной с моим уходом, родилась именно тогда.

Следующий сезон начался с нового трофея, поднятого на «Сан-Сиро» – стадионе, который начал приносить нам все больше радостей. Мы завоевали Суперкубок Италии в становящемся уже привычном соперничестве с «Интером» (в период после «Кальчополи» мы были как Федерер и Надаль, разыгрывали трофеи между собой). Мы провели еще один великий матч: команда потеряла Киву – он ушел как раз в «Интер», – но механизм, который собрал Спаллетти, работал на полных оборотах, особенно в начале сезона, когда мы могли пользоваться плодами легкой подготовки. Я играл, несмотря на ограниченную подвижность, потому что для меня выйти в этом матче было важно. Мы владели преимуществом в первом тайме, но не забили, «Интер» дважды был близок к голу в контратаках, но в итоге игра была равной, а решил все пенальти. Я отчасти вынудил арбитра назначить его – прокинул мяч мимо Бурдиссо, а он вытянул ногу в том направлении, куда я стал прорываться. Стопроцентный фол, и странное движение для аргентинца – они обычно лучшие в том, чтобы свалить тебя незаметно для арбитра. Его удар тут же отозвался в ноге, исполнять пенальти следовало осторожно. Время на то, чтобы собраться с мыслями, было, и я понял, что это несерьезно, поэтому дал пробить Даниэле и отошел в сторону, чтобы понаблюдать за исполнением. Я был спокоен, поскольку всего год назад он забил с «точки» в финале чемпионата мира; это не стопроцентная гарантия, но придает оптимизма. И Даниэле действительно забил, а спустя четверть часа настала моя очередь получать кубок и поднимать его над головой.

В третьем сезоне Спаллетти было много разочарований, поскольку в отличие от предыдущего года мы бились за скудетто до последнего тура. Но «Интер» все еще был силен, а в периоды, когда он был не так хорош, ему иногда помогали решения арбитров. Таким образом, нам постоянно чего-то не хватало. В очной встрече 25-го тура на «Сан-Сиро» мы доминировали, я забил, у нас было много возможностей прикончить хозяев. Мы должны были вести как минимум в два мяча к тому времени, когда Розетти переборщил с карточками, показав Мексесу вторую желтую за легкое нарушение – толчок, но не грубый. И должны были вести в счете как минимум в два мяча к концу матча, когда Дзанетти – один из тех, кто забивает раз в сто лет! – хватил по воротам из-за пределов штрафной и попал в угол. Нелепая ничья. Я был рядом с ним, и когда увидел, что мяч у Дзанетти под правой, не пошел в отбор, убежденный, что возможный штрафной мог оказаться более опасным, чем этот удар. Но когда вступает в дело судьба, возможности спастись у тебя нет.

Я не доиграл этот сезон, потому что в 34-м туре получил вторую тяжелую травму в своей карьере. В домашнем матче против «Ливорно» – команды, которая мне не приносит удачу, если вспомнить прошлогоднее удаление, – я порвал связки правого колена. Я уже ощущал в нем боль, но тут появилась замечательная возможность пробить. Удар – и едва я поставил опорную ногу, понял, что что-то не так. Но хотя бы можно было забить. Увы, Амелиа классно отбил мяч, и, уходя с поля, я бы ему поаплодировал… если бы не был на носилках. В это время мы отставали от «Интера» на четыре очка, они играли позже нас; мы просто не могли себе позволить не выиграть. Желанный гол во втором тайме записал на свой счет Вучинич, один из самых классных форвардов, с которыми я когда-либо играл. У Мирко было много достоинств: техника, скорость, удар, и к тому же он располагал к себе как великодушный и приятный человек. Для того чтобы стать великим, ему не хватило только одного: решимости. Он был очень расслабленный, почти вялый в некоторых эпизодах. Не всегда цеплялся зубами. В тот день – да, но этого не хватило: за несколько минут до конца матча Диаманти сравнял счет, что для нас было катастрофой. «Ливорно» в том сезоне занял последнее место и вылетел, но их отчаянная попытка удержала нас в трех очках от «Интера», и этот отрыв на следующий день увеличился до шести очков, поскольку «черно-синие» победили в гостях «Торино».

Я ушел со сцены, проклиная то, что, как я думал, было перстом судьбы. В предыдущем туре, в Удине, я фактически все сделал сам: арбитр Риццоли был недостаточно быстр и не смог увернуться, когда я получил пас и мог ударить почти без помех – чтобы не попасть по нему, я был вынужден отклониться, послав при этом мяч намного выше ворот. Мы были очень взвинчены, «Удинезе» уже вел в счете, и почва начала уходить из-под наших ног. И вот, упустив возможность забить, я повернулся к Риццоли и обматерил его, а затем, увидев его удивленное лицо, снова произнес ту же тираду. Желтая карточка, и это еще хорошо. Даже очень хорошо, потому что на самом деле карточка вызвала и третий посыл куда подальше. Лишний, конечно. Он чувствовал, что был виноват, и понимал мое раздражение, вызванное ситуацией, а не его действиями, и не вытащил из кармана красную карточку, как того требуют правила. В общем, простил.

В полных составах мы выиграли 3:1, и шумиха вокруг несостоявшегося удаления занимала прессу целую неделю. Риццоли критиковали за эту четверть часа, потому что он был нерешителен. Годы спустя все узнают о том, что в те дни он попросил отстранить его от судейства, и если бы его просьбу удовлетворили, это было бы глупостью, учитывая то, что впоследствии он дошел до обслуживания финала ЧМ-2014. Парадокс заключается в том, что если бы он меня удалил в том матче, в Удине, то из-за дисквалификации я бы не играл с «Ливорно» и, вероятно, не получил бы травму. И кто знает, как бы все закончилось: «Интер» уже выдохся, в последних турах он уступил в дерби, сыграл вничью дома с «Сиеной» и перед последним матчем с «Пармой» опережал нас всего на одно очко.

И ВОТ, УПУСТИВ ВОЗМОЖНОСТЬ ЗАБИТЬ, Я ПОВЕРНУЛСЯ К РИЦЦОЛИ И ОБМАТЕРИЛ ЕГО, А ЗАТЕМ, УВИДЕВ ЕГО УДИВЛЕННОЕ ЛИЦО, СНОВА ПРОИЗНЕС ТУ ЖЕ ТИРАДУ.

Календарь нам не благоволил, потому что нам предстояло играть в Катании против команды, которая нас открыто ненавидела – вспомните 7:0 и ссоры из-за рукопожатий Спаллетти. Кроме того, если бы они набрали хотя бы одно очко, то обезопасили бы себя от вылета. Несмотря на неблагоприятную обстановку (и это я еще подыскал наиболее мягкий эпитет), Вучинич быстро открыл счет, и в эти минуты мы опережали «Интер» в таблице. Это длилось даже больше часа, сладкий сон: потом в Парме под проливным дождем вышел на замену Ибрагимович, который садился на лавку при первой возможности, поскольку был измотан, и сделал игру как гений, каким он и был. Узнав, что «черно-синие» ведут 2:0, мы психологически рухнули. «Катания» сравняла счет, и нам снова пришлось довольствоваться вторым местом. В тот раз в конце сезона было такое же утешение – мы выиграли в единственном матче финала Кубка на «Олимпико» (у «Интера», конечно). Я поднимал трофей, будучи в шлепанцах, неиграющим капитаном. После операции на колене возвращение было намечено на лето.

На самом деле такое быстрое восстановление было выдачей желаемого за действительное. Фактически я вернулся на поле в августе, но для того, чтобы не забить пенальти, который мог принести нам еще один Суперкубок. Но этот трофей стал первым для Жозе Моуринью в «Интере». О постоянстве не приходилось и говорить, по крайней мере до нового года: сыграв матч, я восстанавливался три недели, затем проводил отрезок чемпионата – и месяц гостил в клинике. В общем, это была настоящая безнадега. Болячки проявились разные, не все были связаны с коленом, но было очевидно, что с точки зрения «физики» я не растерял своих способностей к быстрому восстановлению, ставших легендарными (в том смысле, что все врачи о них всегда говорили как о чем-то волшебном). Однако в тридцать два года требуется больше времени и ресурсов, и если форсировать события, то риск повторной травмы становится очень высоким. С возвращением на землю, Франческо. Жаль, что команда плохо перенесла эти мои качели, опускаясь к зоне вылета. После десятка туров мы начали всплывать, но все амбиции уже сошли на нет.

В памяти от этого кошмарного сезона у меня остались тринадцать забитых мячей – мизер по сравнению с прошлогодней «Золотой бутсой» – и самые разные неприятности, вплоть до ссоры с Даниэле Конти (а ведь его отец, Бруно, и для меня был как отец), да и атмосфера в раздевалке начала портиться. Каждая группа игроков постоянно пыталась найти способ подшутить над тренером: внешность, его манера разговора (то, что он часто повторял уже сказанное), походка, тик. Это что-то, не вытекающее из большего или меньшего уважения, из почтительного страха или из какого-нибудь профессионального качества. Как школьники смеются над учителем, так и раздевалка смеялась над тренером. Разумеется, в его отсутствие. Было важно, что, будучи преимущественно совершенно невинными, эти шутки не фильтровались в разговорах, и поэтому иногда, выдернутые из контекста, они могли показаться обидными. В том году многие начали предполагать, что кто-то пересказывает эти шутки Спаллетти, потому что мы чувствовали, что он отдаляется от нас все больше. Подозрения падали на Даниэле Бальдини. Именно потому, что шутки были безобидными, мы никогда не пытались их скрывать, даже в его присутствии. Думаю, что эти подозрения останутся со мной навсегда. Несомненно же было то, что четвертый сезон Спаллетти стал худшим еще и потому, что он довольно очевидно ощущал достижение наивысшей точки нашей параболы и опасался, что команда уже не сможет выйти на тот же уровень. Особенно в период затягивания поясов, следствием которого стало отсутствие помощи со стороны трансферного рынка.

Спаллетти начал свой пятый сезон в 2009 году, но тучи вокруг него быстро стали сгущаться. Два поражения в первых двух турах – от «Дженоа» и дома от «Ювентуса» – и он решил уйти в отставку. Этим решением он показал себя очень корректным по отношению к клубу, потому что денег на компенсацию для него не было. Но учитывая то, что выяснилось потом – его сожаление о моем невмешательстве, – возможно, что это была провокация с его стороны. В любом случае на два дня после отставки его и след простыл, и никто не мог с ним связаться, мы даже забеспокоились. Потом, когда возобновились тренировки – пауза на матчи сборных несколько растянула цикл, – Праде пришел в раздевалку и официально объявил, что Спаллетти больше не наш тренер и чтобы мы ожидали дальнейших новостей. Сказав это, он вышел, а несколько секунд спустя зашел Лучано.

Это было впечатляющее прощание. Я видел их немало за предыдущие годы и всегда страдал (даже при том, что с Бьянки у нас была открытая вражда), потому что перед грустью я всегда чувствую себя беззащитным. Но Спаллетти потряс всех своим молчанием. Лучше сказать – он молчал именно для того, чтобы потрясти всех. В полной тишине он смотрел в землю долгим взглядом, потом внезапно вышел, как если бы потрясение ему мешало оставаться с нами хотя бы еще на секунду. Прошла минута-другая, в течение которой мы недоуменно переглядывались, а затем Спаллетти вернулся в раздевалку. На этот раз он пытался не упираться взглядом в пол, два или три раза показалось, что он хочет начать говорить, но от слез у него перехватывало горло. Закончил он тем, что обошел всех и каждому молча пожал руку. Я, как капитан, был последним и получил от Спаллетти сильное объятие – такое, что ребра затрещали. Объятие, которым ответил я, было столь же сильным, потому что и у меня глаза были на мокром месте. Из всех прощаний, при которых я присутствовал, это было самым человечным.

17

Портреты скудетто-мечтателей

Вызов на «Вилла Пачелли» поступил после обеда: Розелла ждала ветеранов команды. Со мной отправились Де Росси, Давид Писарро и Перротта, там нас уже ждали Конти и Праде, сидящие рядом с президентом. После отставки Спаллетти нам говорили, что идет выбор между Манчини и Раньери, и хотели услышать наше мнение; мы, не сговариваясь, «проголосовали» за Манчини, который только недавно выиграл не одно скудетто с «Интером» и был более узнаваем на международном уровне. Это был бы знаковый выбор, он мотивировал бы всех. Руководство поблагодарило нас, мы уехали с виллы, убежденные, что клуб мог подписать и того и другого, но наше мнение склонило чашу весов. Я вернулся домой, поиграл немного с Кристианом, а за ужином включил телевизор.

– «Рома» официально объявила о назначении Клаудио Раньери, – сообщали новости. – Тренер родом из Тестаччо, он подписал контракт на два сезона.

Некоторое время я просидел с открытым ртом, а затем начал ломать себе голову: зачем тогда меня спрашивали?

Я позвонил Бруно Конти, но, прежде чем я открыл рот, он меня осадил:

– Вы, игроки, с ума посходили. Газет не читаете? У нас нет ни евро, клуб выставлен на продажу, а вы выбираете титулованного тренера, который захочет делать крупные приобретения на рынке… Раньери не попросил никого, и, значит, он для нас сейчас – лучший выбор.

Я ничего против не имел, но зачем тогда нас приглашали?

– Затем, – разъяснил он, – что клуб сейчас в такой ситуации, что от всех требуется проявление ответственности. Нам нужна ваша вовлеченность, вы – основополагающие игроки. Мы думали, что вы это понимаете. Нас едва удар не хватил, когда вы назвали Манчини…

Продолжать было бессмысленно, поэтому я завершил разговор, сказав, что Бруно прав. И сегодня я снова смеюсь, когда вспоминаю кое-какие заявления после ухода Спаллетти о том, что мы якобы поехали в аэропорт встречать Раньери… Ага, конечно. Раздевалка была так воодушевлена его возможным приездом, что несколькими часами ранее называла другое имя.

Сейчас, по прошествии времени (но на самом деле я уже в конце того сезона думал, что так и случится), мне приятно открыто признаться Раньери в том, что, работая с ним, я получил замечательный опыт, и если бы не Клаудио, то мне бы чего-то не хватало. Прежде всего Раньери – очень порядочный человек. Свойство, которое в этом обезумевшем мире уже становится недостатком, но это сильное качество, потому что оно «заставляет» других порядочных людей в раздевалке – а в те годы в «Роме» их было немало – отдавать всего себя ради помощи тренеру. К тому же он римлянин, и это было еще одним джокером, который мог сыграть на руку: он на лету подхватывал шутки, шутил и сам, поддерживал правильную дистанцию, но в ироничной атмосфере чувствовал себя свободно – а когда он приехал, это было действительно необходимо, потому что команде было трудно начинать все сначала. Мы выиграли два-три матча, потом снова забуксовали, а я опять повредил колено, прооперированное в прошлом году. Это случилось в матче с «Наполи» (два гола моему другу Моргану Де Санктису, второй – отличный, в дальний угол), я выбыл на месяц, а когда вернулся, то мы уже были в четырнадцати очках позади «Интера» Моуринью, и, само собой, между нами и ними была еще прорва команд. Однако перед тем, как к нам вернулась паранойя зоны вылета, нам удалось перезапустить мотор, и на этот раз всерьез.

Это был неудачный чемпионат для меня: я то оказывался в составе, то выпадал из него, потому что у меня постоянно были травмы. Но Вучинич уже был звездой, ему помогал Жулио Баптиста, и главное, что в январе из «Баварии» на правах аренды приехал Тони, ценнейший довесок. С Лукой нас связывал опыт чемпионата мира. Я звал его «Верблюдище» за его рост и обожал его как человека: у него замечательный характер и он, как и я, не хныкал напоказ. Его голевое чутье обеспечивало победы, это понятно, но еще и позволяло мне чувствовать себя полезным, даже когда я мучился позади него. Достаточно было отпасовать вперед, чтобы передохнуть минутку: он умел обращаться с мячом и был достаточно хитрым, чтобы оставить опекуна в дураках. Я его определял как «защитника в атаке», потому что он мог использовать для получения преимущества все приемчики, свойственные стопперу. Тони стал одной из ключевых фигур нашего возрождения, достаточно вспомнить, как он забил «Интеру» (2:1) – этот гол за семь туров до конца подтянул нас к миланцам на расстояние одного очка. Обогнали мы их в 33-м туре, когда обыграли «Аталанту», а они сыграли вничью во Флоренции. Ответ последовал в 35-м туре, когда мы жутко проиграли дома «Сампе», но об этом я уже рассказывал в главе о Кассано, и не заставляйте меня снова страдать. Между этими двумя матчами состоялось самое противоречивое дерби из всех, в которых я играл, и «Лацио» тут почти ни при чем. На этом стоит остановиться подробнее.

В тот вечер, 18 апреля 2010 года, «Рома» вышла на поле свежеиспеченным лидером таблицы, «Лацио» расположился около зоны вылета. Между нами было 31 очко – пропасть, в которой каждый, кто знаком с мистикой дерби, увидел бы приготовленную ловушку. Она не замедлила проявить себя: Рокки забил в начале матча, а дальше все было как в тумане. Ужаснейший первый тайм, нас надо было менять всех. Но это фигура речи, а в раздевалке нас ждала реальность. Возможно, самая удивительная из тех, с которыми я когда-либо сталкивался в перерывах.

– Меняем Франческо и Даниэле.

Голос Раньери – негромкий, но очень резкий – обладает свойством прекращать разговоры. Невероятное впечатление: в перерыве в раздевалке обычно шумно – кто-то радуется, если есть повод, кто-то злится на партнеров, кто-то молится, потому что получил удар и чувствует боль, кто-то бежит в туалет, потому что приспичило, и, если тренеру есть что сказать, он ждет, когда снизится уровень адреналина. В тот раз Мистер сразу объявил о заменах, и это погрузило раздевалку в ледяное молчание. Я чувствовал, что все смотрят на нас: с игры снимают двоих римлян, тех, кто больше других стремится выиграть дерби. Раньери пошел на невиданный риск. Мы вдвоем не дрогнули ни мускулом, парализованные сначала удивлением, затем огорчением. Думаю, что секунд на десять жизнь в раздевалке замерла, все застыли, как статуи, такие сцены можно наблюдать в кино, в фантастических фильмах. Но спустя немного – видя, что с нашей стороны нет никакой реакции, – жизнь возобновилась, ребята начали стягивать пропитанные потом футболки, чтобы надеть чистые, те, у кого были повязки, начали их перебинтовывать, кто-то пил воду. Мы с Даниэле, внезапно ставшие инородными телами, сидели, прислонившись к стене, бессильно наблюдая за тем, что происходит на сцене. Мы пошли в душ, когда все уже выбежали на поле, и наконец-то наши языки развязались: мы возмущенно заключили, что Раньери сошел с ума, потому что если он не перевернет ход матча, то к нему навеки приклеится ярлык дурака, который в римском дерби заменил Тотти и Де Росси. Мы были в бешенстве, отрицать это бессмысленно, в таком, что оба не хотели возвращаться на скамейку и смотреть за игрой. Мы переодевались очень медленно, как будто хотели обеспечить себе алиби. Через некоторое время в пользу «Лацио» назначили пенальти, который мог бы поставить точку в игре, но Жулио Сержио взял удар Флоккари; спустя еще немного пенальти били уже мы, и Вучинич забил, 1:1. Это было еще не все, только полдела. На кону был скудетто, и в конце концов мы с Де Росси выбежали к полю, чтобы увидеть блестящий гол Вучинича со штрафного и чтобы присутствовать при успехе Раньери, не показывая, что мы обижены.

Силы характера ему не занимать, тут не поспоришь. В первом тайме плохи были все, но своим заключением о том, что мы в этом матче были «слишком римляне», он показал себя во всей красе. И не только. Розелла расскажет мне позже, что в перерыве она спустилась к коридору около раздевалки и, узнав о заменах, остановила выходящего Раньери.

– Ничего мне не говорите, – вежливым, но твердым голосом сразу же предупредил он ее.

– Но я президент клуба! – напомнила ему Розелла.

Он лишь приложил палец к губам. Разумеется, Розелла не стала бы его просить изменить свое решение, и, даже если бы мы проиграли, с Раньери ничего бы не случилось, несмотря на его отказ выслушать ее: она тоже была порядочным человеком, и тренер это знал. Это не означает, что Клаудио проявлял свой характер всегда и везде, защищая свои идеи на пути к скудетто, за которым он гнался на протяжении всей своей карьеры и который после победы в дерби казался очень близок. Я переживал за себя, и я переживал за него в следующем матче против «Сампы», который стоил нам титула. И не только. Чтобы вы понимали те чувства, которые я испытываю к Раньери, скажу, что я, кажется, никогда не болел за иностранную команду так, как за его «Лестер» несколько лет спустя. Я писал ему СМС перед каждой игрой, и в день его триумфа получил ответ: «Спасибо, Франческо, ты принес мне удачу!»

Ну, хотя бы в этот раз получилось.

В том сезоне я совершил свой самый грубый фол – удар сзади Марио Балотелли в финале Кубка Италии. Удар был не случайным. Я вышел на поле взвинченным из-за того, что Раньери не включил меня в стартовый состав – он объяснил, что хочет поберечь меня на оставшиеся два матча чемпионата, но ведь финал есть финал! До своего выхода на поле я со скамейки следил за непростой эволюцией игры, в которой терпеть Балотелли было намного труднее, чем обычно. Поясню: он очень талантливый футболист, но его никто не научил спортивным принципам. Он – кто-то вроде Кассано, если угодно, но с той разницей, что я немного вменяю это в вину «старикам» из «Интера». Я старался всеми способами объяснить Антонио, как нужно вести себя на поле (я имею в виду, по отношению к игрокам, поскольку правила хорошего тона надо соблюдать даже в таких матчах, когда удары сыпятся один за другим), старался объяснить, что нужно сдерживать свой бунтарский нрав, и Антонио многое принял. На Марио же лидеры «Интера», вероятно, быстро махнули рукой, а возможно, отчасти его поведение поощрялось агентом Мино Райолой, ведь другой его известный клиент, Златан Ибрагимович, вел себя схожим образом. Заявлять всему миру «Я самый лучший» – не в моих привычках, но я понимаю, что мы не все одинаковые. Но ты покажи это прежде, чем об этом трубить, и показывай это постоянно, а не только тогда, когда на тебя смотрят! Кроме того, чемпион уважает партнеров и соперников: он не жалуется на первых при неточном пасе и не насмехается над вторыми после выигранного эпизода.

С Балотелли прецеденты уже были. В тот вечер он снова оскорблял римлян, и Де Росси был уже на грани того, чтобы врезать ему, ребятам даже пришлось удерживать Даниэле. Я сказал сидящим рядом со мной на скамейке:

– Если меня выпустят на замену, я ему устрою!

У меня действительно кулаки чесались. Раньери отправил меня на поле в начале второго тайма, «Интер» уже вел в счете – в конце первого тайма отличился Милито. Я попытался восстановить равновесие, но не тут-то было – «Интер» оказался сильнее нас. Это, конечно, прибавило злости. И вот за три минуты до свистка на глаза падает пелена. Я играл против Балотелли на бровке, он в паузе пробормотал что-то типа: «Ну когда ж ты меня наконец остановишь?», приправляя это оскорблениями. И чаша моего терпения переполнилась. Игра возобновилась, он прошел с мячом до линии ворот, я следовал за ним, решив не просто ударить его, а именно нанести ему травму. Хотя мне там делать было и нечего, я вклинился между Таддеи и Марко Моттой, который должен был его опекать, и вломил ему от всей души. Даже не знаю, где был мяч, целился я в голеностоп, и Балотелли покатился по газону, крича от боли. Жуткий фол.

ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ГДЕ БЫЛ МЯЧ, ЦЕЛИЛСЯ Я В ГОЛЕНОСТОП, И БАЛОТЕЛЛИ ПОКАТИЛСЯ ПО ГАЗОНУ, КРИЧА ОТ БОЛИ. ЖУТКИЙ ФОЛ.

Я подошел к нему, протянул руку, потом убрал ее, потому что понял, что, судя по силе удара, раньше чем через минуту он не поднимется. И я знаю, что столько времени нет: не ожидая красной карточки от Риццоли, которая, конечно, последовала, я направляюсь в раздевалку. По пути пересекаюсь с Майконом, мы похлопываем друг друга по плечу. Мы друг друга уважаем, это очевидно, но если призадуматься, отсутствие реакции игроков «Интера» показательно, и это худшее для Балотелли: мой фол был неигровым, это был просто удар, и такой фол должен был заставить его партнеров броситься ко мне, а моих одноклубников – защищать меня. Проще говоря, должно было случиться то, что и случилось в то время, когда арбитр уже давал финальный свисток – Таддеи подкатывался под Мунтари, что стало иллюстрацией напряженной обстановки этого вечера. Мой же фол не повлек за собой ничего подобного. Я ушел с ощущением того, что даже его партнеры хотели его ударить. «Олимпико» при этом аплодировал.

Годы спустя я приехал в расположение сборной, чтобы поприветствовать некоторых старых друзей, и ко мне подошел Балотелли. Я помнил, что мы после того случая не объяснялись, и почувствовал неловкость: по крайней мере, я мог бы ему позвонить. Я протянул ему руку, хотел что-то сказать, но он не дал мне времени: улыбаясь, обнял меня и спросил:

– Как дела, Франческо?

Спросил доброжелательно, и мы несколько минут поболтали. Другой человек. Позже мы обменивались сообщениями в соцсетях, на расстоянии, всегда очень дружелюбно и непринужденно. Молодые ребята, которые сейчас начинают карьеру в Серии А, часто не обладают тактом, присущим моему поколению, – мы даже стеснялись принимать душ вместе со «взрослыми», и это была преувеличенная застенчивость в другом смысле. Но если сегодняшние молодые игроки не сгорают и продолжают стремиться к высокому уровню, то однажды начинают это понимать. Закон таков: уважать других, показывать себя и только потом открывать рот. И так будет всегда, потому что это справедливый закон.

Сезон-2010/11 мы начали настолько плохо, что хотя и победили «Интер», сделавший весной «золотой хет-трик» (Вучинич забил им на 92-й минуте), но после шести туров шли предпоследними. Затем положение выровнялось, мы поднялись в таблице, однако верхние места нам не светили. В Лиге чемпионов дела шли получше, поскольку мы на групповом этапе сотворили чудо – победили «Баварию» на «Олимпико» после того, как отыграли два пропущенных мяча, а победный пенальти – замечательное воспоминание (еще и потому, что их голкипер, Крафт, почти отбил его). Но в феврале мы проиграли домашний матч 1/8 финала «Шахтеру» и начали черную серию в чемпионате. Даже ведя в гостях у «Дженоа» 3:0, мы проигрываем 3:4. Позор, которого Раньери не вынес. Он подал в отставку, и группу «стариков» вызвали к Розелле Сенси на консультацию по кандидатуре нового тренера в последний раз. Я написал «в последний раз», потому что Винченцо Монтелла, одобренный как руководством, так и нами, стал последним тренером «Ромы» при Сенси. Продажа клуба уже была неизбежной, и первое, что новые собственники ясно обозначат, – это то, что решения по тренерам будут принимать только они.

Итак, Монтелла. Он уже работал в системе клуба с детскими командами, был моим партнером на поле и был, конечно, другом, что, однако, делало рабочий процесс не таким, как принято считать. То, что на скамейке твой друг, заставляет тебя работать активнее и проявлять максимальную аккуратность в общении, потому что даже подсознательно ты пытаешься избежать того, чтобы кто-нибудь мог сказать «он этим пользуется». Но кому же бывший партнер в начале своей тренерской карьеры может доверять, как не тем, с кем играл сам? Винченцо сразу показал, на что способен, потому что у него были четкие идеи, и даже оставаясь мнительным, он умел общаться с игроками. Он вернул меня в нападение, и я начал много забивать (Раньери меня отодвигал ниже, чтобы дать пространство для Боррьелло), но «Рома» тем не менее закончила чемпионат шестой, поскольку в конце турнира, который выиграл «Милан», те, кто был выше нас в таблице, набрали отличный ход. Мы все надеялись, что Винченцо останется, раздевалка полагала, что его контракт продлят. Но клуб был продан, и новые собственники взяли курс на обновление. Кто лучший тренер? Многие считали, что Пеп Гвардиола, американцы же привели Луиса Энрике, который был преемником Пепа в дубле «Барселоны». В то время я еще не знал, насколько хорошей будет эта идея, но логика здесь прослеживалась.

ЗАКОН ТАКОВ: УВАЖАТЬ ДРУГИХ, ПОКАЗЫВАТЬ СЕБЯ И ТОЛЬКО ПОТОМ ОТКРЫВАТЬ РОТ. И ТАК БУДЕТ ВСЕГДА, ПОТОМУ ЧТО ЭТО СПРАВЕДЛИВЫЙ ЗАКОН.

Испанца привел Франко Бальдини – руководитель, который провел (с паузами) в «Роме» последние двадцать лет. Бальдини был спортивным директором во времена Франко Сенси и генеральным директором при американском правлении, сейчас он – главный советник президента Паллотты. Отношения между нами всегда были откровенными, но в то же время непростыми, прежде всего после ухода Капелло, к которому Бальдини был очень привязан. Летом 2011-го он еще не числился в «Роме» официально, поскольку его контракт с Федерацией футбола Англии еще действовал, но все знали, что он будет генеральным директором. И вот однажды, когда мы обедали с физиотерапевтами в ресторане у Кекко, Вито подозвал меня к телефону: это был Бальдини, он хотел со мной поговорить.

– Привет, Фра, значит, ты возвращаешься, – произнес я раскованно, думая, что настало время забыть о прошлом и возобновить отношения. Но беседа сразу перетекла в предметное русло – он взорвал бомбу.

– Слушай, Франческо, была бы моя воля – я бы тебя продал.

Вот так. Простенько и со вкусом. Я был озадачен, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Он повторил, и тогда я, не думая, ответил:

– Найди мне клуб, нет проблем.

– Не могу. Каждый тренер, с которым мы ведем переговоры, сразу же спрашивает: «Тотти ведь остается в команде, так?» Ты всем нужен, поэтому я тебя не продам.

На этом разговор закончился, и я не сказал бы, что начался новый этап наших отношений. Бальдини считал меня злом для «Ромы», потому что, как ему представлялось, я слишком влиял на обстановку в команде. Однако тренеры, прежде чем принять предложение клуба, хотели убедиться, что я остаюсь, и мне это казалось вполне естественным. Как бы давая Бальдини еще один шанс, я укрепился в мысли, что, возможно, он сказал это с целью как можно быстрее наладить диалог между мной и Луисом Энрике, которого он привел. Определенная логика в этом была: отношения между мной и Бальдини оставались прохладными, как и раньше, но теперь я узнал, что тренер ставил условие о моем присутствии в команде, и таким образом я оказывался на стороне Бальдини. Может, и так.

Несколько дней спустя – мы уже были на сборе в Брунико – последовал второй удар: в интервью газете Repubblica Бальдини обвинил меня в лени. Это не совсем та открытая критика, которую ты готов услышать от твоих руководителей, и журналисты пытались перехватить меня утром, перед началом тренировки, но я еще не видел газет и, следовательно, от комментариев отказался. Когда я прочитал (и перечитал) интервью, которое на самом деле было не таким трагическим, как мне казалось, я все же разозлился. Но решил не отвечать. Я не хотел, чтобы новый этап в жизни клуба начинался с шумихи, и выпустил пар в разговоре с другими руководителями, Мауро Бальдиссони и Вальтером Сабатини – они тоже недавно пришли в клуб, но с ними я виделся каждый день. И тем закончил эту нервирующую и неприятную полемику.

Луис Энрике выбрал для жилья дом в Париоли и каждый день ездил в Тригорию на велосипеде. Сорок километров туда и сорок обратно, четыреста в неделю; из этого можно было заключить, что он – любитель атлетики, и, конечно, слова Бальдини о моей лени в первое время звучали в моей голове. У того, кто ежедневно подвергает свое тело таким нагрузкам, вряд ли хорошее мнение о тех, кто себя бережет. И действительно, первый сигнал, который мне подал Луис Энрике, был неприятным: в матче квалификации Лиги Европы против «Слована», который мы проиграли 0:1, я не вышел на поле. В ответной встрече мы быстро вышли вперед, но за четверть часа до конца меня заменили на Окаку. Почему? Мы играли хорошо, итог матча еще не ясен, а ты меня убираешь? Это решение освистал весь стадион, и, как это часто бывает в такой обстановке, за несколько минут до конца второго тайма «Слован» сравнял счет, не позволив нам выйти в групповой этап. Мы выбыли из еврокубков еще до того, как начался сезон. Раздосадованные фанаты чуть ли не перелезали через ограждения, и сам я не мог заставить себя не думать о плохом. Не потому ли Луис Энрике дает мне мало игрового времени, что тоже считает меня ленивым? И конечно, могли влиять и старые обиды: несколько лет назад на «Камп Ноу» в матче «Ромы» и «Барселоны» мы друг другу сказали пару ласковых, и в конце концов он распорол мне ногу шипами.

В действительности все эти опасения развеялись, когда мы лучше узнали его как тренера и, прежде всего, как честного человека. Что касается меня и Даниэле, то мы немного влюбились в Луиса Энрике, потому что он привнес новые идеи и объяснял их со страстью проповедника. Первое, что стоит подчеркнуть, это полный переворот всего: тактические принципы прошлых лет больше не имели значения, мы стали играть по схеме 4–3–3, со знаменитой «Салида лавольпиана» (по имени Рикардо Лавольпе, аргентинского тренера, который придумал эту тактику): два крайних защитника постоянно поднимаются выше по схеме, а два центральных расходятся, чтобы позволить опуститься опорному полузащитнику, превращая таким образом оборонительную линию из четырех защитников в линию из трех. Луис Энрике требовал, чтобы наша атака всегда начиналась «снизу». Больше никаких дальних забросов, а много, очень много комбинаций. В первое время мы уставали, когда защитники постоянно оказывались вдвоем, и тифози были недовольны тем, что мы часто держали мяч в обороне. Но это была необходимая работа для того, чтобы улучшить нашу игру в мяч и, как следствие, наше владение мячом.

Сезон – это долгий заезд на американских горках: сначала мы дома проигрываем «Кальяри» 1:2, затем играем вничью с «Интером» на «Сан-Сиро», а первой победы нам пришлось ждать до четвертого тура. Команда эпизодами выдавала отличный футбол, но нам никак не удавалось набрать хороший ход, и после удачного результата мы неизбежно делали неверные шаги. Трудности заключались в том, что игроки, приехавшие из чемпионата Испании, не смогли адаптироваться на «Олимпико». Хосе Анхель на сборах в Брунико казался новым Мальдини, но в чемпионате он таким не стал; Боян Кркич, которого Луис Энрике уже тренировал в молодежке «Барселоны», оказался совсем другим игроком по сравнению с тем, которым мы восхищались по телевизору. К тому же он был действительно большой ребенок: страдал от освистывания и критики, и мы страдали вместе с ним, потому что невесело сосуществовать рядом со страхами и разочарованиями двадцатилетнего парня, оказавшегося на чужбине.

Вне поля Луис Энрике делал все, чтобы сплотить нас. Оставаться перед матчами дома не разрешал еще Спаллетти, испанец же отменил это и на выезде: если позволяли время и логистика, мы выезжали на автобусе из Тригории в воскресенье утром. Он всегда был на стороне игроков, что бы ни случилось. Он убивал нас на тренировках, об этом нужно сказать, но тренер по физподготовке и психолог, люди из его штаба, были приятными людьми. Мы могли проклинать тренеров за каждое тяжелое упражнение, но, по крайней мере, мы при этом улыбались. У нас были традиции, которые укрепляли командный дух, мы привыкли со времен Спаллетти к общему крику в раздевалке, который нас заряжал на игру, Луис Энрике предложил делать это в центре поля, что нас немного смутило. Мы нашли компромисс: кричали около скамейки, перед стартовым свистком. В общем, он действительно был революционером. Только непонятым.

Народ периодически освистывал команду, пресса критиковала нас за топтание на месте в таблице, Луис все чаще изрекал раздраженное: «Сукины дети!» Но это было всего лишь следствие отсутствия опыта: он не хотел производить впечатление неуверенного в себе тренера и поэтому упрямился даже в тех случаях, когда мы с Де Росси умоляли его позволить команде немного закрываться после забитых мячей. Наши просьбы были бесполезны, мы играли всегда в одном стиле, и результат был оптическим обманом. Чем чаще мы ему напоминали, что Рим – это непростое место, что здесь нельзя не принимать во внимание долгое отсутствие результата, тем чаще он отвечал, что победы придут сразу же, как только каждый из нас будет четко придерживаться его игровой философии. Тупик.

НАРОД ПЕРИОДИЧЕСКИ ОСВИСТЫВАЛ КОМАНДУ, ПРЕССА КРИТИКОВАЛА НАС ЗА ТОПТАНИЕ НА МЕСТЕ В ТАБЛИЦЕ, ЛУИС ВСЕ ЧАЩЕ ИЗРЕКАЛ РАЗДРАЖЕННОЕ: «СУКИНЫ ДЕТИ!»

Луис Энрике действительно относился ко всем одинаково, и подтверждение этому пришло в тот знаменитый вечер в Бергамо, когда он решил оставить Де Росси вне заявки на матч против «Аталанты», потому что Даниэле опоздал на минуту на собрание перед игрой. Я в матче участвовать не мог из-за дисквалификации и обедал дома, когда пришло сообщение: «Хочешь последние новости? Я наказан и буду смотреть матч с трибуны». Собрание было назначено на 12.45, длилось пятнадцать минут и предшествовало отъезду на автобусе на стадион. Мистер озвучил состав и показал последнее видео того, как соперник играет без мяча. Конечно, нужно быть пунктуальным и из уважения к одноклубникам, и потому, что времени было действительно немного, но минута! Да ладно!.. Однако подчеркну, что Даниэле был зол (его второе сообщение было недвусмысленным: «Ес’ бы ты тольк’ зна’, как же меня это задолба’!»), но не на тренера. А как раз на то, что он понимал право и обязанность тренера относиться ко всем одинаково. И тренер, который повел себя так, внушал ему уважение.

Майским утром на главном поле Тригории персонал главной команды противостоял в товарищеском матче журналистам из клубного телевидения. Мы, игроки, были на маленькой трибуне, прикалывались над участниками матча, но всего через три минуты Луис Энрике (который, кстати, часто тренировался с нами и поэтому был в форме) потянул икроножную мышцу и ушел в раздевалку. Спустя несколько минут туда спустился и я, чтобы узнать, как он. Я нашел его сидящим, он смотрел в пустоту. Почувствовав мое присутствие, он поднял голову. И медленно-медленно улыбнулся.

– Все кончено, капитан.

– Как это? Всего лишь растяжение!

Я понял, к чему он клонит, но хотел оттянуть этот час как можно дальше. Потому что мне было бы очень жаль услышать это.

– Окончена моя римская история. Я старею – гляди, три минуты – и уже травма. Старею, и думаю о том, что со мной делает этот чудесный и невероятный город. У меня уже не получается, я решил уйти.

Я испытал пронизывающую боль. Ту, что часто поражала меня, когда я сталкивался с отставками, но чуть более сильную, потому что Луис Энрике заронил что-то внутри меня: Воспоминание о настоящем человеке. Я обнял его, и глаза у нас обоих были на мокром месте.

– Капитан, работать с тобой было большим счастьем. Не говори пока никому, они должны узнать это от меня, завтра. Это последняя услуга, о которой я тебя прошу.

Я не вернулся на трибуну, уехал домой: я не знал, как я мог бы объяснить грусть на моем лице. На следующий день Луис Энрике собрал нас в центре поля и очень тихим голосом с болью объявил нам свое решение. Почти все мы были растроганы, многие попросили его передумать, говоря, что по сравнению с первым сезоном второй – ерунда. Грустные улыбки, некоторые ребята обнимали его, и, если бы я мог отдать ему часть моего умения жить в этом городе, я бы немедленно поделился с ним. Не могу сказать, что это был хороший сезон – мы заняли седьмое место и не вышли в еврокубки, вылетели в четвертьфинале Кубка Италии и даже не прошли квалификацию Лиги Европы. И все же мы все чувствовали, что, теряя Луиса Энрике, мы теряем нечто, способное дать результат в следующем году.

ЛУИС ЭНРИКЕ ЗАРОНИЛ ЧТО-ТО ВНУТРИ МЕНЯ: ВОСПОМИНАНИЕ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ. Я ОБНЯЛ ЕГО, И ГЛАЗА У НАС ОБОИХ БЫЛИ НА МОКРОМ МЕСТЕ.

Спустя несколько дней в бассейне Тригории я встретил Бальдини. Он спросил меня, кого бы я предпочел видеть новым тренером – Монтеллу или Земана, и после прошлогоднего заявления в прессе о моей лени мы впервые говорили с ним о чем-то серьезном. Выбор между двумя бывшими тренерами широко обсуждался в Риме. Оба провели отличный сезон: Монтелла вывел «Катанию» на хорошее для нее одиннадцатое место, Земан выиграл второй дивизион с «Пескарой». Мне не понадобилось долго раздумывать, чтобы ответить «Винченцо», и знаю, что многие сейчас удивятся, потому что мои отношения с чехом стали притчей во языцех. Подтверждаю: кто тронет Земана – тот будет иметь дело со мной. Однако летом 2012 года мне уже почти исполнилось тридцать шесть лет, и я знал, что не должен строить иллюзий относительно его методов работы, несмотря на то что в составе я был не единственным возрастным игроком. Меня пугала мысль о возвращении к его пробежкам и «ступеням». У Монтеллы были намного более свежие знания, и в прошлом сезоне на Сицилии он подтвердил свои тактические навыки, мельком угадывавшиеся и у нас. Он был бы лучшим выбором.

Однако пришел Земан. Я понимаю выбор клуба, потому что глас народа – это почти референдум: девяносто тифози из ста хотели бы возвращения Земана, и это оказалось давлением, которое трудно было не замечать. Римский народ любит прежде всего ярких и обсуждаемых людей, любит четкое понимание того, что кто-то бьется за него и прежде всего за него, сжигая мосты, не оставляя себе путей к отступлению. Это чувство, которое всегда передавалось мне от людей и которое скрепило мое ощущение единения с ними. Однако управление такой раздевалкой, как наша тех времен – это немного другое: требовался личный подход, в то время как чех был прямым во всем и со всеми. В один из первых дней я набрался смелости и сказал ему:

– Мистер, Вы действительно уверены, что пробежки и «ступени» мне действительно необходимы?

Он не перестал называть меня Звездой, но на этом его преференции для меня заканчивались.

– Ты не хочешь выполнять упражнения, Звезда? Не выполняй. Но тогда не будешь играть.

Возразить было нечего.

Трудность заключалась в том, что мы уже не были молоды, как раньше, и обаяние строгого, но справедливого учителя уже не заражало. Земан это почувствовал и усилил внимание к тем, кто чаще других обращался к врачам и физиотерапевтам, оставлял вне состава тех, кто не выкладывался на тренировках на сто процентов. Долго так продолжаться не могло, уровень эффективности команды (борющейся, конечно, не за титул, а за место в еврокубках) беспокоил всех своими взлетами и падениями. Например, во втором туре мы победили дома фаворита, «Интер», 3:1, в третьем проиграли дома «Болонье» 2:3, хотя к 70-й минуте вели 2:0. Хоть головой о стены раздевалки бейся. Впереди мы были во всеоружии, как и любая команда под руководством Земана, и голы не заставляли себя ждать, но заканчивалось все выстрелом себе в ногу, потому что наша игра в обороне сводила на нет производительность в атаке. Причина была в недостаточной закрытости, и я много раз говорил о ней тренеру, умоляя его что-то изменить, говоря, что иначе мы будем проигрывать всем. Бесполезно, это были слова на ветер. Напротив, видя, что я работал на тренировках по максимуму, он нередко ставил меня в пример остальным («Звезда бегает больше всех, и это ненормально»), имея в виду, что многие молодые игроки не выкладываются полностью. А когда дела у команды не идут, эти сравнения имеют губительный эффект: если уж распространилось мнение, что я был тем, кто больше всех настаивал на его приходе (хотя, как вы теперь знаете, я предпочел бы Монтеллу), то некоторые его фразы убеждают и раздевалку, что это действительно могло быть так.

Корабль приближался к айсбергу на полной скорости. Мы бездарно уступили дома «Ювентусу», проиграли дерби – словом, все так же катались на американских горках, но в ключевых матчах команда не выдерживала. Земан убрал Де Росси, обвиняя его в том, что он не играет так вертикально, как Тахцидис, что он обуза: чушь, не виданная ни на небе, ни на земле, Даниэле – чистейший человек, всегда желающий «Роме» добра и ставящий ее интересы выше всего на свете. Потом он убрал Пьянича – мы потеряли полузащитника высшего уровня. Наконец, когда он окончательно потерял берега, мы потерпели крушение: проиграли дома «Кальяри», 2:4, с гротескным автоголом нашего вратаря Гойкоэчеа. Стекеленбург сидел в запасе, но вернул себе место в воротах в следующем туре: Земана уже не было. Для тех, кто его любит, как я, завершился действительно болезненный этап, потому что давно уже было понятно, чем все это может закончиться, и все же никто – он в первую очередь – не хотел этого признавать. Его уволили ночью после поражения от «Кальяри», на следующий день он попрощался с нами без длинных речей, согласившись, что кое в чем ошибался, но в целом все было нормально. На дворе был февраль, руководство не захотело связывать себе на будущее руки и назначило тренером Аурелио Андреаццоли, который много лет работал в тренерском штабе команды. Хороший выбор, потому что на том отрезке сезона начинать новый путь было бы контрпродуктивно.

В тот же вечер Андреаццоли позвонил мне и попросил приехать на следующий день в Тригорию на час пораньше остальных.

– Надо поговорить.

Он попросил мою поддержку (которую, конечно, получил), это была очень теплая речь: в шестьдесят лет ему выпала возможность руководить главной командой, и он хочет попробовать воспользоваться ей в пику газетам, которые называли его «паромщиком». Мне понравилась его решительность, и еще понравилось то, как он изменил команду. Результат появился быстро. После гостевого поражения от «Сампы» – неудачи, которая стала следствием быстрой перестройки, – «Рома» принимала на «Олимпико» лидирующий в чемпионате «Ювентус». Мы шли девятыми, с приличным очковым отставанием, и, если бы матч не был классикой, все прогнозы сводились бы к одному. Однако в тот вечер гордость за то, что мы играем в «Роме», вдохновленная, конечно, именитым соперником, сотворила чудо: мы провели запоминающийся матч, начиная с этого дня места на поле вернули себе Де Росси и Стекеленбург, и на 58-й минуте я, находясь недалеко от штрафной, идеально поймал мяч на подъем правой ноги. Это была торпеда, от которой ворота не смог спасти даже Буффон, и она вонзилась в угол.

Пауза. Это последний мой гол с игры в ворота Джиджи. Спустя два сезона я забью ему еще раз, но с пенальти, который в итоге не скажется на исходе матча, впоследствии бурно обсуждаемого. Но этот мяч, в 2013 году, я забил с игры, и он принес нам победу 1:0, это был важный гол, он заставил капитулировать одного из моих самых дорогих друзей, лучшего, кстати говоря, голкипера мира и символа команды, которая постоянно бросала меня на лопатки (конечно, в спортивном смысле). В общем, в этом убийственном ударе с правой ноги под перекладину сплелся клубок эмоций. После матча мы с Джиджи обнялись, как обычно, и мне, наверное, было бы приятно узнать тогда, что этот гол останется последним из важных, которые я ему забивал, потому что я бы праздновал его по-другому: возможно, пригласил бы Джиджи поужинать, и мы вернулись бы домой под утро, тем более что это была суббота. Мы оба уже были старички, и кое-что было бы хорошо продлить, а не обрывать чем-то вроде: «Ну, пока, привет семье». Мой последний значимый гол Буффону (и «Ювентусу»). Счастье. Гордость. И тень грусти: это такие вот наши спортивные истории, их переживают те, кто близок к уходу на покой.

«Рома» Андреаццоли играла удовлетворительно: важные победы запускают резервные двигатели, и этим импульсом можно воспользоваться. С девятого места мы снова поднялись на пятое и в Кубке Италии вновь заявили о своем превосходстве над «Интером», выиграв в апреле ответный матч полуфинала на «Сан-Сиро» – 3:2. В первой встрече мы победили дома 2:1 – это было в январе, еще при Земане. В римском воздухе витало некоторое удивление от того, как получалось у Андреаццоли, и слово «паромщик» в статьях уже не появлялось, хотя поначалу оно казалось чуть ли не обязательным. Оно не было оскорблением, однако все должны думать над значением слов, которые используют, спрашивая себя, не получится ли так, что оно оскорбит человека. Не профессионала, а именно человека. Паромщик – тот, кто перевозит команду от падения до нового начала, то есть от одного рубежа до другого, которые к тому же и управляются другими людьми. Но почему не дать ему возможность повернуть на полпути от берега к берегу и плыть в открытое море? Особенно если он обнаруживает способность вести судно, огибая подводные камни, несмотря на отлив?

Если бы Андреаццоли выиграл Кубок Италии, возможно, он остался бы главным тренером. Однако результат в итоге определяет все: ты можешь идти любыми путями, которые открываются в твоей тренерской философии и пользоваться этой теорией на практике, но если ты не побеждаешь, то народ оставит тебя за бортом. В самых непростых ситуациях он несколько раз ошибся, прежде всего в замене Освальдо, весной строчившего, как пулемет, на Дестро, который восстановился после долгого лечения. Кончилось это плохо, голом Лулича, который принес «Лацио» не только трофей, но и путевку в Лигу Европы. Освальдо, будучи в ярости от того, что не попал в состав, наговорил в соцсетях лишнего о «Лацио» и Андреаццоли. Мистер попрощался с нами и вернулся на должность помощника, понимая: того, что он делал, было недостаточно. Впоследствии я был очень рад видеть, как он снова покоряет Серию А, подняв «Эмполи» в конце сезона-2017/18 из второго дивизиона.

Руди Гарсия был третьим тренером, выбранным новыми собственниками после Луиса Энрике и Земана. Весной в Тригории пошли слухи, что клуб контактировал с Аллегри, который устал от «Милана», не выигрывающего ничего год за годом. Эта информация была правдива, но Аллегри все же предпочел остаться в «Милане», и Сабатини обратился к французу, который за два года до этого выиграл чемпионат с «Лиллем», открыв всему миру огромный талант Эдена Азара. Рим ворчал, потому что после недавних разочарований люди опасались новой проигрышной ставки. В неуверенности пребывал и я: годы шли, и мечта выиграть второе скудетто хоть еще и была жива, но казалась все более несбыточной. Потому что для этого требовались и специалист на скамейке, и опытные игроки с трансферного рынка, и я не могу не вспомнить, что мой единственный скудетто был связан с приездом тренера Капелло и суперфорварда Батистуты. В этом смысле, признаюсь, я ничего не знал о Гарсии, кроме того что он выиграл французскую Лигу 1, которая, конечно, не могла сравниться с Серией А. Я был в нерешительности. Позже меня известили о его первом собеседовании в Тригории, во время которого Сабатини и Тарантино, новый ответственный за молодежную структуру клуба, якобы сказали ему, что я отработанный материал и что мне следует закончить карьеру как можно быстрее. Не слишком приятно такое слышать, и атмосфера в Тригории становилась тяжелой. На первом сборе я впервые пожал руку тренеру, не будучи уверенным в том, что он хочет меня видеть в своей команде.

Сначала рассеялся туман в отношении его личности. Руди Гарсия – человек деликатный, замечательный в управлении людьми. И еще хитрый, потому что, запланировав очень легкую подготовку к сезону – много работы с мячом и мало теории, – он обеспечил себе хороший фон: летом игроки были счастливы от того, что работали без нагрузок, потому что было жарко и тяжело. То, что должно было случиться потом, когда наступит время платить за это (как мы с Де Росси боялись), в то время никого из ребят не беспокоило. Гарсия и его помощники – Фред и Клод, приятные люди, – ввели новые упражнения с мячом, интересные и состязательные, в смысле, что нам игралось с удовольствием. Общая обстановка была приятной и прежде всего безмятежной – такой, что заразила и тифози, многие из которых были в бешенстве от поражения в кубковом дерби. Гарсия был хорош и в отношениях с ними, потому что отлично говорил, не торопясь подбирал слова, выражая свою гордость и радость от пребывания в «Роме», как никто другой до него. Он и в общении был профессионалом. И народ начал успокаиваться, слушать его, даже ждать его пресс-конференций, потому что на них он всегда шутил или представал таким, что заставлял собой гордиться. После победы в дерби, первого его большого успеха, фраза «Мы передвинули церковь с окраины села на главную улицу» умножила самооценку тифози, да и нашу тоже, потому что подчеркнула роль клуба в жизни города. Рим – это «Рома». Это моя самая любимая метафора уже много лет, она давала мне чувство гордости от того, что я был капитаном «желто-красных».

Должен сказать, что в том году работал лучше и клуб, потому что с летнего трансферного рынка в Тригорию удалось привести игроков высокого уровня: Де Санктис в ворота, Бенатиа в оборону, Строотман в центр поля, Ляич и Жервиньо в атаку, а в январе пришел и системообразующий Наингголан. Я работал «против» продаж: мне было не по душе, что Освальдо находился в подвешенном состоянии, потому что он был отличным форвардом, и я отдал ему право пробить пенальти в товарищеском матче против «Бурсаспора». Это было сигналом для тифози, которые его освистывали со времени первого матча Андреаццоли, в гостях у «Сампы», когда он, не спросив меня, забрал мяч после того, как в нашу пользу назначили пенальти, и пробил его, ничуть не заботясь о том, что я – штатный пенальтист «Ромы» вот уже почти двадцать лет. И не забил. После этого уже ничто не могло повернуть народ к нему лицом. Это было «воровство», которое в ту минуту меня разозлило, но которое впоследствии мы разъяснили. «Подарив» ему пенальти в матче против турок, я хотел, чтобы он в какой-то степени публично реабилитировался, но это мало помогло. Покупки были качественными, но продажи все-таки болезненными – Освальдо, Маркиньос и Ламела, который умолял меня помочь ему остаться, потому что в «Роме» он чувствовал себя отлично. В первое воскресенье мы победили 2:0 в Ливорно. Счет открыл Де Росси, и это помогло ему остаться: если бы он не проявил себя, то переговоры, начатые Сабатини с «Челси», могли бы продолжиться.

Как бы то ни было, стартовал Гарсия потрясающе: десять побед подряд, новый рекорд среди тренеров-дебютантов. Формально мы играли без центрфорварда, я его лишь изображал, чтобы мои движения сковывали центральных защитников и открывали коридоры для быстрых прорывов Жервиньо – их требовал от него Гарсия, который работал с ним в «Лилле». Я забиваю меньше обычного (мне уже тридцать семь лет, не забывайте об этом), но, играя атакующего диспетчера, чувствую, что снова становлюсь ключевым элементом команды. А Гарсия, когда его спрашивали о моей «физике», отвечал с искренним удивлением:

– Тотти чувствует себя лучше всех.

В этом была заслуга и его работы, то есть персонализированных тренировок – не скажу, что щадящих, но нацеленных на то, что я должен делать на поле, – и разумного использования моих резервов. Я играл не постоянно и был согласен с таким решением тренера: спокойно сидел на скамейке, чтобы поберечь себя для важных матчей. Две игры из этой успешной начальной полосы – дерби в четвертом туре и выезд к «Интеру» в седьмом – я провел отлично, как в лучшие годы. Я терзал края «Лацио», меняя позицию, и с места правого нападающего участвовал в классном голе – помог Бальдзаретти передачей. А в матче с «Интером» забил пенальти, который уничтожил соперника: на перерыв мы ушли при счете 3:0 в нашу пользу, и воскреснуть «черно-синие» уже не смогли. Но к сожалению, счастье длилось недолго.

Я получил травму в матче восьмого тура против «Наполи». Странное повреждение, надрыв ягодичного сухожилия, и мне оставалось только отдыхать, ожидая, что организм сам найдет лучшую точку прикрепления мышцы. Это естественный процесс, в который профессор Мариани – к которому я, конечно же, сразу обратился – отказался вмешиваться хирургическим путем:

– Если я тебя прооперирую, есть вероятность, что ты закончишь с футболом.

Ожидание было долгим и мучительным, я вернулся только в середине декабря, почти через два месяца, но нога все еще была не совсем в порядке. Я терпел до середины февраля, но потом был вынужден взять паузу еще на месяц, пока МРТ не подтвердила прикрепление мышцы на шесть сантиметров ниже места повреждения. Но битва за верхнюю строчку к тому времени уже закончилась.

Немного подробностей. Первые десять побед подряд дали нам всего пять очков преимущества над «Юве» и «Наполи». Слишком мало для того, чтобы ехать, пока не закончится бензин, потому что это и случилось, как мы и опасались, в конце июля: исчерпав ресурс легкости и лишившись своего капитана (я это говорю без спеси, но и без ложной скромности), «Рома» явно притормозила, кое-как играя слишком много ничьих, и в довершение всухую проиграла «Юве» – 0:3. Это был сезон, в котором «Ювентус» набрал 102 очка; ко времени приезда на «Олимпико» скудетто они уже отпраздновали, но все равно выиграли 1:0. Гол записал на свой счет Освальдо, взятый туринцами в аренду у «Саутгемптона», в который мы его продали. Это было что-то вроде возмездия, усиленного тем фактом, что это оказался его единственный мяч в составе «черно-белых». Сюрреализм. Но общий итог сезона все же был более чем позитивным: мы вернули себе второе место после трех лет непопадания даже в еврокубки (Луису Энрике досталась только квалификация), наладились крепкие отношения между командой и тренерским штабом, отношение народа на «Олимпико» потеплело после того, как все злились на нас в предыдущих сезонах. Было удовлетворение, которое позволяло планировать сезон-2014/15 в обстановке доверия и растущих амбиций.

Тем временем Руди Гарсия влюбился. Я рассказываю эту историю для того, чтобы вы поняли, как трудно работать в Риме – городе, где слухи и медийный тамтам не затихают никогда, даже ночью. Вот вам задание: возьмите фото тренера, только что приехавшего в Рим, и сравните с фото того же тренера, сделанным несколько месяцев спустя. На первом вы увидите мужчину в полном расцвете сил, на втором – рано постаревшего, поседевшего и согбенного человека… Так вот, о сватовстве Гарсии. Я следил за этой историей практически в прямом эфире, потому что Руди часто садился за один стол с нами, «стариками», и когда мельком увидел в буфете Франческу, красавицу с клубного телевидения, застыл с вилкой на полпути.

– Какая она элегантная, какая у нее замечательная улыбка!

Мы тут же начали дурачиться, впрочем, зная меру, потому что дистанция между тренером и игроками все же должна быть. Посюсюкали, конечно, но, скажем так, с участием. В мире, где, как все уверены, царит легкодоступный секс, Гарсия проявил признаки школьной влюбленности, и мне пришлось по душе то, что он этого не скрывал, это было показателем его доверия. Руди был разведен и свободен, препятствий для ухаживаний за Франческой не было, и, когда они пришли к взаимному согласию, мы все были рады за них. Эта история, разумеется, быстро стала достоянием общественности, и поэтому они выложили в соцсеть то знаменитое селфи на фоне Колизея, официально объявив о своих отношениях. Романтика в чистом виде, но, едва команда захромала, тамтам вновь загудел: «Мистеру все до лампочки», «Состав определяет она», «Оставь в стороне то, что тебя отвлекает», ну и все в таком духе. Это большой недостаток Рима, а возможно, и не только Рима: стоит чему-то перестать работать, как тут же начинаются поиски истины в личной жизни героев. Если ты не побеждаешь, значит, ты витаешь в облаках. Это смехотворный, но, к сожалению, очень распространенный образ мыслей.

Наш сезон вращался вокруг отдельных матчей. В начале чемпионата мы шли вровень с «Ювентусом» до очной встречи в шестом туре. Матч состоялся в Турине, судил Рокки, ему пришлось принимать решения в непростых эпизодах, и, по правде говоря, я полагаю, что «Роме» эти решения принесли больший ущерб. Мы проиграли 2:3, было три пенальти (два в их пользу, один в нашу), и, как я уже упоминал, это был мой последний гол в ворота Буффона. Решающий мяч забил Бонуччи при активном офсайде Видаля: плюс для них, минус для нас, и мы никогда не устанем это обсуждать. Гарсия изображал жестами игру на скрипке, подразумевая психологическую зависимость арбитра от давления на него, но в итоге не этот матч задал тон всему сезону, потому несколько недель спустя благодаря поражению «Ювентуса» в Генуе мы снова с ним сравнялись. Как и в прошлом году, дуэль длилась почти весь первый круг, который мы завершили на расстоянии пяти очков друг от друга. С того времени мы начали отставать из-за череды ничьих, которая стала для нас удавкой: сезон мы снова закончили на втором месте – хотя это тоже хороший результат, – но не сократили разрыв ни на йоту, семнадцать очков, как и в прошлом сезоне. Однако и мы, и они набрали на пятнадцать очков меньше. К тому же мы набрали на одно больше, чем «Лацио», который не обошел нас только потому, что мы в двух дерби взяли четыре очка.

Во втором сезоне Гарсии мы играли и в Европе, и это был путь больших надежд, которые октябрьским вечером превратились в горькое разочарование. Но начнем по порядку. Первый матч в группе Лиги чемпионов был сладким сном, потому что на беснующемся «Олимпико» мы победили московский ЦСКА 5:1. Второй матч состоялся в гостях у «Манчестер Сити», и, поскольку в чемпионате мы шли без поражений и играли как топ-клуб, Гарсия был уверен, что мы победим и в Англии. К слову, после того как мы быстро пропустили с пенальти, команда перестроилась, и довольно эффектно. В том числе и благодаря мне: в середине первого тайма Наингголан получил мяч от защитников, увидев для меня коридор, сделал мне пас на ход, и я все сделал спокойно, поняв, что голкипер вышел из ворот и что для его защитников я оказался вне досягаемости. Нужно было сделать подсечку, мягко и классно, чтобы перебросить вытянувшегося Харта. Мяч был у меня под внешней стороной правой стопы, и, несмотря на мой возраст, это было детской игрой: выходя на ворота, я дважды прикинул, куда направлю мяч, и послал его именно туда, в дальний нижний угол, – действительно мастерский удар. Мы удерживали ничью, вели игру и подвергли себя риску только в конце встречи, который я наблюдал уже со скамейки – на последние двадцать минут Гарсия выпустил свежего Итурбе. Два матча, четыре очка – и в раздевалке меня ждал сюрприз: поздравления от УЕФА, а потом и от всех подряд, потому что в тридцать восемь лет и три дня я стал самым возрастным автором гола в Лиге чемпионов. Кстати, этот рекорд я улучшил почти два месяца спустя в Москве, когда вывел нас вперед в матче с ЦСКА.

Есть большая разница между рекордами, которые устанавливают молодые футболисты, и рекордами «ветеранскими». В обоих случаях тебе говорят, что ты сделал что-то особенное, но когда ты юн, ожидания растут, потому что ты уже молодец, а у тебя еще вся жизнь впереди. А вот ветеранские достижения всегда приправлены щепоткой грусти. Сколько раз я повторял себе излишне суровым тоном, что, перейдя в «Реал», я собрал бы все «Золотые мячи»… Но я не перешел туда именно потому, что не хотел ни о чем жалеть, чтобы продолжать играть в том возрасте, в котором многие мои сверстники уже сидят за партами на курсах тренеров. Голы, подобные тому, что я забил «Сити», говорили мне о моей способности вести игру (перечитайте заголовки английских газет, которые вышли на следующее утро). И пока во мне была хоть капля энергии, я мечтал о втором скудетто или о Кубке чемпионов, который в моей коллекции стал бы третьим из трех важнейших титулов.

Третий матч в группе Лиги чемпионов оказался символом этого сезона и повернул в негативное русло работу Гарсии в «Роме». На «Олимпико» приехала «Бавария» Гвардиолы, и город был объят удивительно сильным ожиданием победы. Все были уверены в ней. Немцы шли без потерь, два года назад они выиграли турнир, а ведь тогда их еще и не Пеп тренировал, и многие их считали фаворитами Лиги чемпионов. И все же не было такого тифозо, который, встретив тебя за забором Тригории, не показал бы тебе пальцами знак победы. Не было такого друга, который не попросил бы у тебя неразумное количество билетов, «потому что это будет исторический вечер». Не было такого комментария на радио, телевидении или в газетах, который не говорил бы о большой вероятности победы «Ромы». Это было всеобщее помрачение? Оглядываясь назад, я думаю, что да, но уверяю, что и я перед матчем был сильно убежден в успехе, потому что команда играла хорошо и все сигналы были позитивными. Мы и начали неплохо, но… первым же ударом Роббен забил, и с этой минуты матч превратился в кошмар. Нам забивали все: Гетце, Левандовский, еще раз Роббен, Мюллер, Рибери, Шакири – мяч чуть ли не после каждого удара оказывался в сетке, как в ту жуткую ночь на «Олд Траффорд». Итог – 1:7, худшее поражение в моей жизни, потому что произошло оно на «Олимпико», а все остальные разгромы случались на выезде. Я вышел в конце первого тайма при счете 0:5 – в безнадежной игре требуются люди, которые могут много бегать, чтобы латать дыры.

БОЛЕЛЬЩИКИ ДАЖЕ НЕ СВИСТЕЛИ, НАСТОЛЬКО ИМ БЫЛО ПЛОХО.

Болельщики даже не свистели, настолько им было плохо. Потом они принялись нас поддерживать, потому что понимали, что есть риск психологического рикошета: будет нелегко «забыть» такое. После игры ко мне подошел Гвардиола, чтобы сказать, что ему жаль, что нас так унизили, но что Лига чемпионов не заканчивается, и я знаю, что он был прав. Мы пересекались с ним несколько месяцев в Риме, осенью 2002-го, во времена Капелло: но, поскольку он играл мало, в январе ему пришлось вернуться в «Брешию». Помню, что он уже был опытным плеймейкером, не слишком подвижным, но игроком уровня выше среднего и очень ловким в ведении мяча. У него было чувство паса, и он хорошо этим пользовался; но теперь он стал самым известным тренером в мире. Мы поговорили несколько минут о семьях, Маццоне и старых одноклубниках. Это не излечило рану от 1:7, но все же было приятно.

Разгром от «Баварии» разделил работу Гарсии в «Роме» на «до» и «после». Это поражение угнетало тренера до такой степени, что он начал терять многие из своих качеств. Вместо того чтобы забыть игру, как забывают остановку в пути, он месяцами зацикливался на ней и тем самым вносил сумятицу в тактику, которую нащупал и уравновесил ранее. Гарсия не из тех тренеров, что придерживаются жестких схем, он оставляет игрокам достаточно много свободы, создает игровые связи, в которых ты можешь выбирать несколько решений. Его особое качество – спокойствие, которым он заражает, но когда он оказался первым, кто потерял равновесие, то и остальным стало трудно следовать его принципам. Та же Франческа перестала приезжать в Тригорию, ища спасение от бомбардировок в соцсетях, которые считали причиной трудностей команды ее, и зимнее трансферное окно окончательно все усложнило: нужно было заменить Жервиньо, уехавшего на Кубок Африки, но форвард, который приехал, Думбья, отправился на тот же турнир. Был еще Ибарбо, взятый в аренду из «Кальяри», как Наингголан, но такие удачные приобретения, как Ниндзя, случаются не каждый год, и Ибарбо и близко не напоминал бельгийца.

Гарсия еле дотянул до конца сезона, и уже летом начали блуждать странные слухи, что его положение нестабильно, несмотря на два подряд вторых места. Работа на трансферном рынке была очень хорошей: приехали Шченсный, Джеко, Салах и Рюдигер, из серьезных игроков никто не ушел. На бумаге «Рома» давно не казалась мне столь сильной, и в чемпионате, на фоне тяжелого кризиса в «Ювентусе» (они проиграли четыре матча из первых десяти), мы начали недурно, возглавили таблицу и сражались за первое место в основном с «Интером». Однако 26 сентября в матче против «Карпи» спустя десять минут после выхода на поле и голевой передачи на Салаха я получил травму. Все праздновали гол, я же подзывал медиков, потому что почувствовал острую боль в том же сухожилии. Понедельник, мой тридцать девятый день рождения, я провел в клинике «Вилла Стюарт» в попытках понять степень тяжести повреждения. Закончилось все тем, что я остался вне игры до конца года, и, когда вернулся (вышел на последних минутах матча против «Милана»), ситуация уже была безвозвратно испорчена. Гарсия с огромным трудом вывел команду из группы Лиги чемпионов, менее сложной, чем в прошлом сезоне, в чемпионате мы шли пятыми в семи очках от «Наполи», а из Кубка нас сенсационно выбила «Специя». Слухи об отставке обрели конкретные очертания, но клуб решил дать Гарсии еще одну возможность исправить положение после новогодних праздников. Думаю, скорее потому, что хотел спокойно выбрать к весне нового тренера.

Это были тягостные дни, потому что было совершенно ясно, что решение уже принято и исполнение приговора просто отложено. Гарсия сдался, у него больше не было ни моральных, ни физических сил управлять ситуацией, он принял приговор как освобождение. На рождественском ужине, в ресторане на Виа Тибуртина, я увидел признаки разрыва между клубом и тренером, потому что не пригласили его ассистентов, были только команда и тренер, и Руди внезапно обнаружил себя в одиночестве. Я наблюдал за ним украдкой, пытаясь не обнаружить себя, потому что его вид поражал: взгляд – как у загнанного зверя, глаза безостановочно прыгали с одного на другого, как будто он не знал, от кого ждать последнего, смертельного удара. После домашней ничьей с «Миланом», девятого января, об отставке было объявлено официально: команда получила два выходных, а когда вернулась на базу в десять утра вторника, нашла Гарсию, готового к прощанию.

– Мы хорошо относились друг к другу, мне было приятно работать с вами. Спасибо всем, трудитесь хорошо, потому что вы можете играть намного лучше, чем под моим руководством…

Объятия и поцелуи были довольно поспешными. К полудню в Тригории ждали возвращения Лучано Спаллетти.

18

Спаллетти второй. Трагический

Я был доволен, что Спаллетти вернулся. В конце его первого периода работы в «Роме» он бросил несколько фраз, касающихся меня, но когда мы впоследствии встречались – во Флоренции, например, – то тепло приветствовали друг друга. На протяжении его долгого периода работы в Риме он стал другом Клаудио, хозяина ресторана «Ла Виллетта» (как вы уже знаете – моей уютной обители). Когда Клаудио сообщал ему, что я ужинаю там, Мистер присылал ему свое фото с обнаженным торсом – одна из его любимых придурей, – чтобы показать мне, что он не набрал ни грамма жира. В другом ресторане, который я посещал, «Кекко делло Скапиколло», я нередко встречал Даниэле Бальдини, давнего помощника Спаллетти, и в последние месяцы – Гарсии, когда скамейка под французом начала шататься. И постоянно слышал одно и то же:

– Давай, Франческо, верни нас в «Рому», ты можешь…

Шутки, приколы, но в то же время – сигналы хорошего отношения, надежды на возвращение и совместную работу.

МИСТЕР ПРИСЫЛАЛ ЕМУ СВОЕ ФОТО С ОБНАЖЕННЫМ ТОРСОМ – ОДНА ИЗ ЕГО ЛЮБИМЫХ ПРИДУРЕЙ, – ЧТОБЫ ПОКАЗАТЬ МНЕ, ЧТО ОН НЕ НАБРАЛ НИ ГРАММА ЖИРА.

Я поговорил и с Илари, сказав ей, что для меня это было бы хорошо. Ход моих рассуждений в этом случае был не такой, как при выборе Земана. Оба меня хорошо знают, но чех был стойким в своих принципах работы с упором на «физику», а Спаллетти – человек гораздо более гибкий, понимающий, что нужно моему телу для максимальной отдачи, и конечно, поможет мне хорошо уйти со сцены. Потому что об этом уже пора было задуматься: я поставил себе цель доиграть в Серии А до сорока лет, а потом завершить карьеру. То есть доиграть этот сезон и провести следующий. Когда мы увиделись на первом собрании команды – нас из того состава осталось мало, – Спаллетти пожал мне руку и спросил, как мама и папа, которых он в то время неплохо знал, поскольку жил в Аксе. Расчетливый подход. Странно, однако, что он ничего не спросил о травме, которая вынудила меня провести три месяца без футбола – я вернулся на поле только за несколько дней до этого. Это дурно пахло, и я сказал об этом Илари. Волноваться было еще рано, но я ожидал другой встречи. Более теплой, более участливой.

Вечером накануне игры «Рома» – «Верона», первого матча в «его» чемпионате, Спаллетти собрал нас, чтобы разъяснить некоторые правила режима.

– Я тут узнал, что накануне предыдущего матча, с «Миланом», некоторые из вас играли в карты допоздна. Так вот, я не хочу, чтобы вы играли в карты, это записано и в вашем внутреннем регламенте.

Я чувствовал, что это обращено ко мне, я самый заядлый картежник, режусь до самозабвения. Не ночи напролет, но действительно играю.

– На самом деле этот регламент не все подписывали… – попытался защититься я.

– Только вот фигню мне не гони, Кекко, – высек в камне Спаллетти.

Он назвал меня «Кекко», так, как называют меня близкие, чтобы дать посыл мне и всем в раздевалке, что вопрос закрыт. Я не возражал. Это была первая беседа, и последнее слово осталось за ним.

Вторая беседа была полуприватной. Я говорю «полу-», потому что с самого начала второго контракта Спаллетти он делал так, чтобы при каждом нашем разговоре присутствовали два свидетеля – очевидно, по одному с каждой стороны, поскольку Вито всегда был рядом, а он приглашал кого-нибудь из тренерского штаба или из пресс-службы. Тоже сигнал. Перед матчем в Турине с «Ювентусом», второй «его» игрой, мы сцепились: на тренировке я ошибался в передачах, он крепко выражался в мой адрес, и я, не выдержав, послал его куда подальше. Я объяснил ему, что мне нужно больше времени на стопроцентное восстановление, чем раньше, и что мне не помогает факт его общения со всеми, кроме меня, а я все-таки еще капитан. Он ответил с непривычной жесткостью, без каких-либо скидок на те страхи, которые были у меня, почти сорокалетнего:

– Когда-то я позволял тебе все, Франческо, теперь этого не будет. Ты должен бежать так же, как и другие, даже если твоя фамилия – Тотти.

Таков был смысл его речи, и это меня очень обеспокоило, если учесть, что я никогда не претендовал на особенное отношение к себе со стороны тренеров. Когда я следующим вечером приветствовал Буффона в туринской раздевалке, Джиджи широко улыбнулся и спросил:

– Как у вас там дела с Доберманом?

Но тут же посерьезнел, увидев выражение моего лица.

Спустя некоторое время одноклубники поняли, что я у Спаллетти под прицелом, потому что его частые замечания в мой адрес на тренировках были бы нормальными разве что в отношении молодых игроков, задирающих нос. Но, будучи высказанными в адрес капитана, они звучали неестественно, и кто-то за завтраком спросил, что я ему такого сделал. То же сомнение выражала и Илари, которая дома, после моих рассказов, всегда играла роль адвоката дьявола.

– Ты уверен, что не проявил к нему неуважение? Может, было какое-то слово или жест, которые он мог неправильно понять?

Клянусь, что я судил себя судом совести много раз, потому что сомнение внутри меня все еще преобладало над досадой. До тех пор, пока некоторые его ответы на вопросы журналистов, вызвавшие большой шум, не дали мне понять, что он все еще убежден в моей роли в его предыдущей отставке из «Ромы» в 2009 году (или, правильнее, в «неоказании помощи», поскольку он обвинял меня в том, что я ничего не сказал).

Трудности в отношениях со Спаллетти наложились на восстановление от травм, долгое и трудное как никогда. В итоге я провел только отрезок матча с «Фрозиноне», потом, в гостях против «Сассуоло», он после первого тайма отправил меня разминаться и забыл про меня, так что спустя полчаса я начал перепасовываться с мальчиком, подающим мячи, ровесником моего Кристиана, спрашивал его, на какой позиции он играет, в общем, мило поболтали. Матч был довольно легким, и, когда мы сделали третью замену, я присел на скамейку, пошутил с Пьяничем. Мы выиграли 2:0, и мне казалось, что все было хорошо. Как бы не так. Уже вечером мои перепасовки с пареньком крутили по всем каналам, и кто-то комментировал, что я не принимаю большого участия в делах команды. На следующий день я прочитал в газетах о моем прогрессирующем пофигизме. Бессмысленные злобные измышления журналистов, которые традиционно близки к клубу (вот тебе и раз!). Я дуюсь – плохо. Шучу – опять плохо! Впервые я начинаю подозревать, что мое возвращение пришлось не по душе не только Спаллетти.

Тем временем дела у команды шли хорошо. После поражения в Турине она выдала серию из восьми побед, поднялась на третье место, которое давало пропуск в Лигу чемпионов следующего сезона, в то время как в 1/8 финала текущего розыгрыша нам достался «Реал», и мы вылетели из турнира. Тот факт, что отношения между нами были надломлены, не мешал мне понимать, что Спаллетти все еще большой тренер, и я был уверен, что в такой хорошо отлаженной команде я мог бы быть полезным, но он не давал мне возможности показать это. Я был настолько подавлен, что перед выездом в Карпи, в середине февраля, сделал то, чего не делал никогда: сказался больным. Конкретнее (поскольку я чувствовал беспокойство в сухожилии) – чтобы остаться в Риме, я заявил, что не смогу играть. Тогда я думал, что между скамейкой и диваном разницы не должно быть – не все ли равно, где смотреть матч? – и когда потом, на холодную голову, я вспоминал об этом, то понимал, что это было началом конца. Я перестал в себя верить – вот до чего я докатился.

Это были горькие дни, и Илари вела себя не совсем обычно – подбадривала, но не отступая от своей мысли: она полагала, что мне нужно заканчивать в конце сезона, мое время пришло. И это мнение было весомым, потому что во мне зародилась уверенность, что я стал ненужным. В следующую субботу, 20 февраля, накануне домашнего матча с «Палермо», у меня состоялась давно запланированная встреча с Донателлой Скарнати из RAI для интервью, посвященного десятилетию завоевания Кубка мира. Назначили на обеденное время, в присутствии сотрудника пресс-службы, который разрешил Донателле задать мне несколько вопросов и о текущих делах в «Роме». В это же время (я тогда этого не знал) Спаллетти говорил на пресс-конференции, что в матче с «Палермо» я впервые со дня его возвращения в клуб сыграю в стартовом составе.

ДЖИДЖИ ШИРОКО УЛЫБНУЛСЯ И СПРОСИЛ: – КАК У ВАС ТАМ ДЕЛА С ДОБЕРМАНОМ? НО ТУТ ЖЕ ПОСЕРЬЕЗНЕЛ, УВИДЕВ ВЫРАЖЕНИЕ МОЕГО ЛИЦА.

Это было интервью (впоследствии слушанное и переслушанное – его и сейчас можно найти в сети), в котором я сказал, что ожидал от него другого отношения: прежде всего я хотел бы, чтобы он говорил мне лично то, что я потом читал в газетах. Ничего больше. Я не просил выпускать меня на поле, не критиковал его, напротив, признал его ценность для «Ромы» как сегодняшней, так и будущей. Я попросил большего уважения и прозрачности к команде и клубу, это верно, потому что в конце сезона истекал срок действия моего контракта, а желание играть у меня еще не пропало. В «Роме» или где-то еще, предложений из-за рубежа было достаточно. Уважение – это позволить мне знать правду. Моя же правда была в том, что я говорил летом в Бостоне с президентом Паллоттой, который сказал: «Решай сам». Я снова встретил его в декабре в Риме, в отеле «Де Руссие», и он спросил меня, что я думаю о работе на руководящей должности? Я ответил, что хотел бы поиграть еще год, и он, казалось, удивился; спустя несколько дней после интервью Паллотта вновь приехал в Рим и предложил выслушать Спаллетти по вопросу о моем будущем.

– Думаю, что он и слышать об этом не хочет, – ответил я, и мы попрощались. Отношения остались хорошими. Задача – нерешенной.

Но вернемся к тому времени, когда выдержки из интервью спровоцировали первый большой кризис в отношениях со Спаллетти. Это случилось в воскресенье за завтраком, потому что, как это часто бывает, слово написанное впечатляет больше, чем то же самое, сказанное на телевидении. Субботним вечером в новостях появился заголовок, которого я, по правде говоря, не видел, говорящий о том, что я атаковал Мистера (я сказал, что ожидал другого отношения, – и это атака?). Газеты на следующее утро лишь поддали жара. Я завтракал в одиночестве, в углу, далеко от Спаллетти и тренерского штаба, в который входил и Вито. Он подошел ко мне и сказал:

– Мистер хочет поговорить со мной насчет вчерашнего интервью.

Мы пошли в общий зал. Спаллетти держал в руке свернутую подборку прессы и размахивал ей, как дубиной.

– Что мне теперь с этим делать?

Он повторил это трижды, с каждым разом все более раздражаясь.

– Мистер, вы видели интервью? Вито его заверял…

– Плевал я на все интервью, важно то, что написано здесь, в газетах!

– Но вы посмотрите, я говорил только хорошее о вас и о клубе, к которому просил относиться с уважением.

Я говорил с ним на «вы». Если не ошибаюсь, это было впервые и очевидно указывало на похолодание, опустившееся на нас. Мы говорили долго: я пытался все объяснить, он же укреплялся в своем раздражении. Я подумал, что за это интервью получу приличный штраф. Но удара, который был мне уготовлен, я не ожидал.

– Хватит, продолжать бессмысленно, ты ничего не понимаешь. Ты сделал ошибку – и сейчас едешь домой.

Более унизительного наказания не придумать. Меня выгоняли из Тригории. Меня. Выгоняли из моего дома. Я задрожал от гнева. После длительного молчания я отчеканил самые резкие слова, которые пришли в голову в тот миг:

– Очень хорошо, я принимаю ваше наказание. Посмотрим, кому из нас это выйдет боком.

– Ты не грозишь ли мне случаем?

– Вы знаете, что в Риме народ на моей стороне. И я всего лишь хорошо отозвался о вас в интервью, а вы меня хотите выгнать. Вся ответственность ложится на вас.

– Сейчас ты – точно такой же, как и все. Забудь то время, когда был незаменимым.

– Ты – подлец, – объявил я. – Сейчас, когда я стал тебе не нужен, ты меня на хрен посылаешь, да? Ты вернулся сюда для этого, так доводи дело до конца!

Мы высказали все, никаких недоговоренностей не оставили. Уходя, я чувствовал себя обессиленным, и, когда через четверть часа добрался до дома, жена меня едва узнала. Сколько себя помню, я никогда не был на таком дне, в таком мысленном упадке – видеть никого не хотел, и, если бы мог сесть в самолет на другой континент, сделал бы это в тот же день. Матч с «Палермо» был вечером, но я не собирался на «Олимпико»: я не выдержал бы всех взглядов, направленных на меня. И тут Илари – Вито ей все рассказал – взяла дело в свои руки:

– Вот уж нет! Мы все пойдем на стадион – я, ты, друзья, родители, все. Тебе совершенно нечего скрывать. Ты должен быть там именно поэтому, чтобы все знали, что у тебя совесть чиста.

И, лишь только я попытался взбунтоваться, она закончила:

– Если сегодня вечером мы не пойдем на «Олимпико», я тебя брошу. Я не выдержала бы мысли о том, что ты прогнулся под несправедливостью.

Хоть это была и угроза, но прекрасная, ведь она была продиктована любовью…

– Хорошо, приглашай всех, организуй, сегодня вечером идем на «Олимпико», – сдался я.

Перед матчем я зашел в раздевалку, атмосфера там была подавленная. Ссора между тренером и капитаном неизбежно завершилась дестабилизацией команды. Спаллетти казался удивленным и спросил, что я здесь делаю. Я ответил, что капитан команды всегда должен быть рядом с одноклубниками, и на этом наше общение закончилось – ни он, ни я не хотели снова раздувать пожар. Я полагаю, что ссора не прошла бесследно и для него. Когда я шел на трибуну, мне позвонил Анджело и сказал, что зрители подвергли Спаллетти обструкции во время объявления состава… Я шел на трибуну – и это был тревожный путь, потому что в голову приходили тысячи мыслей, и прежде всего я задавался вопросом: «Что ждет меня, оставшегося без прикрытия, там, на виду у всех?»

Ждали меня аплодисменты. Правильнее сказать – громовая стоячая овация, едва я появился и был выхвачен камерой, которая транслировала изображение на табло. Помните, что я говорил в начале книги? «Что я должен был сделать для того, чтобы заслужить такую любовь людей?» Вот. У меня по коже побежали мурашки от чувства благодарности. Илари была права, и прежде, чем я смог ей это сказать, она отправила мне сообщение, потому что в этом шуме расслышать что-то было трудно. Я никогда его не удалю. «Это самое большое удовлетворение, которое ты мог получить». Я отправил ей поцелуй признательности.

«Рома» легко выиграла, 5:0, дублями отметились Джеко и Салах, народ пел и освистывал Спаллетти каждый раз, когда камера выхватывала тренера. В следующем месяце я немного играл – концовку матча против «Фиорентины», несколько последних минут на «Бернабеу». Жаль, что так мало, потому что я уже восстановился на сто процентов, новая диета позволила мне сбросить четыре килограмма, и я чувствовал себя как молодой. Возвращения на поле я ждал до 11 апреля, до матча «Рома» – «Болонья», и в каком-то смысле ситуация потеряла остроту, потому что два месяца вне игры пошатнули мою способность сопротивляться: говоря прямо, я уже убедил себя, что Спаллетти прав, что мое время вышло и что все это перестало быть важным. Уровень самооценки упал до состояния защиты. Я удивился, когда тренер после первого тайма, который мы проиграли 0:1, отправил меня разминаться, чтобы выпустить сразу после перерыва. Небольшое игровое время, которое у меня было до этого, я получал только тогда, когда мы уже добивались результата, как будто только в таком случае можно было рисковать, выпуская меня. Унизительно, если вдуматься. Теперь же я выходил на 46-й минуте, когда потребовалось спасать результат. Это была та возможность проявить себя, которую я ждал.

Я БЫЛ НАСТОЛЬКО ПОДАВЛЕН, ЧТО ПЕРЕД ВЫЕЗДОМ В КАРПИ, В СЕРЕДИНЕ ФЕВРАЛЯ, СДЕЛАЛ ТО, ЧЕГО НЕ ДЕЛАЛ НИКОГДА: СКАЗАЛСЯ БОЛЬНЫМ.

Одна из составляющих волшебства футбола заключается в легкости, с которой ты возвращаешься в него, даже если долго отсутствовал. Для этого не требуются несколько игр: все твое – в тебе и ждет той минуты, когда оно тебе понадобится. Конечно, бывает, что игроки ошибаются в первых матчах и действуют скованно, если не уверены в себе. Это не мой случай: первым же касанием я отправил мяч между двух защитников на Салаха, который и сравнял счет. Все просто. Это было действие, над которым я совсем не думал, инстинкт, возвращению которого я был очень рад. Мы больше не забили, и матч закончился вничью, но я знал, что сорок пять минут, которые показались мне неожиданно долгими, я провел на хорошем уровне. Я почти чувствовал в себе «график» самооценки, линия которого прекратила свое снижение и начала расти. Много ли нужно для этого?

Эффективность моего появления на поле была подтверждена и тем, что СМИ вновь заговорили обо мне в определенном тоне, и я понимал, что спокойствия внутри коллектива это прибавить не могло. Гонка за второе место в таблице – «Наполи» не сбавлял ход – продолжилась в следующем туре, в Бергамо, и накануне матча я что-то почувствовал. На выездах в отелях Спаллетти всегда селился в соседнем со мной номере, я даже спросил его как-то, случайно ли это, на что он ответил:

– Я хочу лучше тебя контролировать.

Мне это подтверждал и наш администратор: Мистер всегда требовал размещения между мной, Наингголаном и Пьяничем, тремя неразлучными друзьями, которые до самого отбоя находились вместе. Его гнев, как обычно, был направлен на карты, которые, по его мнению, отбирают энергию и концентрацию.

С того времени, как он вернулся, зная его фобию (еще по первому его периоду работы в клубе), мы прекратили играть. Серьезно. Все брали с собой компьютеры или планшеты, и в ожидании отбоя мы развлекались, сидя за компом. В субботу вечером в Бергамо я, Мире и Раджа засели в моем номере – на экране было «Техасское буррако»[32], – и около 23.30 Спаллетти в черном спортивном костюме тихо подкрался к моей двери и сел на пол, прислонившись к стене в ожидании, практически незаметный, потому что коридор был слабо освещен. Пытаясь застать нас врасплох, он, однако, не учел комнату физиотерапии, которая всегда была открытой и находилась рядом с моим номером. Незадолго до полуночи оттуда вышел Де Росси – перед сном он часто просил сделать ему массаж, чтобы заснуть. В полутьме он не поверил своим глазам.

– Мистер, это вы? Что вы здесь делаете?!

– Ничего, ничего, – не повышая голоса, ответил Спаллетти. – Знаю, что ты теперь предупредишь своих друзей…

– Каких друзей? – прикинулся дурачком Даниэле. – Делать мне нечего!

Де Росси вернулся в номер и тут же отправил Пьяничу сообщение: «Имейте в виду, Мистер в засаде у вашей двери». На часах была уже четверть первого, пятнадцать минут сверх разрешенного: ничего особенно страшного, однако Раджа и Мире все равно прикинули возможность побега через окно. Но мы были на втором этаже. Высоковато.

Мы не понимали, что делать, кроме как прыскать от смеха, потому что ситуация была действительно комичная, но было бы недальновидно обнаруживать, что мы знаем о его присутствии. В итоге я приоткрыл дверь, настолько, чтобы увидеть вытянутые ноги Спаллетти. Раджа вышел и сделал вид, что споткнулся.

– Ой, кто тут? Мистер?! Какого черта?!

Пьянич вышел следом, а я… закрыл дверь. Но услышал полный сарказма голос Спаллетти:

– Не валяйте дурака, я знаю, что вы делали у него в номере – в карты играли.

– Да какие карты, мы в компьютер играли! – оправдывался Мире.

– Разберемся завтра, – угроза, которая донеслась до меня последней.

На следующее утро он с нами не поздоровался. Марко Доменикини, из тренерского штаба, пришел на разведку:

– Что, в карты резались?

Опять двадцать пять…

– Нет, никаких карт не было. В комп играли.

Мне все это казалось детским разговором, а выяснилось, что он еще не был закончен, потому что на собрании перед игрой, во время которого был озвучен состав без Пьянича (наказание, ясное дело), Спаллетти снова объявил, что карты запрещены и что кое-кто прошлой ночью на этот запрет наплевал. Возражать на это у меня не было сил…

Начался матч. Мы почти без труда забили два мяча (Динь и Наингголан), но «Аталанта» усилиями Д’Алессандро и Боррьелло, сделавшего дубль, перевернула ход игры – 3:2. Спаллетти повернулся к нам (Мире сидел рядом со мной) и бросил:

– Вот тепе’ у вас охрененн’ проблемы, на пресс-конференции я все расскажу!

За десять минут до конца матча он бросает меня в бой вместо Даниэле, и я тут же недурно забиваю из пределов штрафной – 3:3. Молодцы Перотти и Флоренци: первый доставил мяч в штрафную, а второй, падая, отбросил его мне. Удар с правой, которым я пробил Спортьелло, – это мой фирменный знак, а две минуты спустя Джеко едва не использовал мою передачу, и все могло бы закончиться совсем волшебно, 4:3 в нашу пользу.

Спаллетти, которого из-за протестов удалили за минуту до конца игры, ждал нас у выхода из раздевалки и выглядел заведенным. Как только последний из нас зашел, он крепко хлопнул дверью и начал орать. Мой шкафчик был от входа дальше других, я сидел рядом с Де Росси и Флоренци, нагнувшись, расшнуровывая бутсы. И не заметил, как наступила тишина. Я поднял голову и увидел лицо Спаллетти в сантиметрах от моего. Он ждал.

– Хватит, достал ты меня! Все еще хочешь командовать, хотя тебе уже пора уходить, играешь в карты, несмотря на мой запрет! Все, твоя тема – закрыта!

Все это он прокричал так громко, как только был способен. Это была последняя ссора между нами, в том смысле, что я тоже вышел из себя, и потребовались четыре человека, чтобы нас разнять – в противном случае драка была бы неизбежна. С тех пор моя тема была закрыта. Успокоившись, он пошел на пресс-конференцию и там сказал, что, несмотря на мой гол, заслуга в том, что мы сравняли счет, принадлежит команде (это верно, но все отметили его попытку принизить мой вклад), и я вышел из раздевалки, предупредив руководство:

ДЕ РОССИ ВЕРНУЛСЯ В НОМЕР И ТУТ ЖЕ ОТПРАВИЛ ПЬЯНИЧУ СООБЩЕНИЕ: «ИМЕЙТЕ В ВИДУ, МИСТЕР В ЗАСАДЕ У ВАШЕЙ ДВЕРИ».

– Сейчас буду говорить я…

Они тут же встали стеной на моем пути. И я решил не участвовать в полемике, потому что, как и всегда, думал, что это будет «Роме» только во вред, и на следующий день по просьбе руководства, которое все еще было обеспокоено, я пошел к Спаллетти с Раджой и Мире, чтобы извиниться. Не за то, что мы играли в карты – он повторял это, как заевшая пластинка, – а за то, что припозднились в субботу. Он сказал, что был час ночи, хотя было лишь пятнадцать минут первого, но он все же был прав, потому что отбой был назначен на полночь. И было лучше погасить конфликт, тем более что все уже было решено: в конце сезона я покидаю команду и буду работать пока не знаю кем.

Но дело сдвинулось с мертвой точки, и теперь уже трудно было не замечать, что на поле присутствовал высококлассный дирижер игры. Голевая передача в матче с «Болоньей», гол «Аталанте», который принес нам ничью, каким может быть следующий успешный шаг? Может быть, дубль, перевернувший ход матча? Спустя три дня на «Олимпико» приехал «Торино», это был последний матч чемпионата из тех, что проходили среди недели. К 86-й минуте мы проигрывали 1:2. Джеко и Пьянич уже ушли с поля, и Спаллетти последней заменой выпустил меня, но времени оставалось действительно очень мало. Я вышел во время паузы в игре – мы готовились подать штрафной справа. Манолас подправил траекторию полета мяча и я, ворвавшись слева, в прыжке в шпагате смог переправить мяч в сетку. И побежал к Южной трибуне. Я просто сходил с ума.

Последний свой мяч на «Олимпико» (он был также и последним до того, как я отличился три дня назад, в Бергамо) я забил в сентябре, когда мы сыграли с «Сассуоло» 2:2. Я забил его в те ворота, что ближе к Северной трибуне, – после ошибки вратаря при начале атаки Пьянич, подхватив мяч, тут же переправил его мне, и я сравнял счет. Меня не опекали, и все же пробил я тогда плохо. Никаких сравнений с этим голом в ворота «Торино», который вызвал во мне старые ощущения бега к Южной трибуне с препятствиями, в роли которых выступали рекламные щиты. Тот, кто злится от непопадания в состав, спрашивает себя: «Если забью, то перепрыгну? Или уже не смогу и упаду, насмешив весь стадион?» Нет, это как плавание: бросят тебя в воду, один раз выплывешь – и уже не разучишься. Трибуна в те мгновения притягивала меня как магнит, потому что «Рома» сравняла счет, сделал это именно я, и это сводило ее с ума. Прошло три минуты, и арбитр Кальварезе дарит нам пенальти за игру рукой Максимовича (которой не было) после подачи Перотти. Естественно, что бить должен был я. Двойная ответственность, очень тяжелая. Потому что здесь сплелись и командная история (победа была необходима, чтобы удержать дистанцию в таблице от преследователей), и моя личная: если бы мне удалось записать на свой счет победный гол за предоставленные мне четыре минуты (плюс компенсированное время), это стало бы одним из самых важных событий в моей жизни. Мы много говорили о картах – так вот, это был бы классический «ва-банк». Поле было тяжелое, потому что шел дождь, я ударил как обычно, подъемом правой стопы, однако не слишком хорошо – недостаточно сильно и не совсем в угол. Зато низом: Паделли коснулся мяча, но отбить его, к счастью, не смог. Ребята, бросившиеся меня обнимать, были просто в восторге, трибуны плакали; даже Спаллетти не смог не поаплодировать. Невероятная концовка.

Как я уже говорил много раз, народная любовь была попутным ветром на протяжении всей моей карьеры. Непостижимое и мощное чувство. Конечно, проистекает эта любовь из очевидного факта того, что я – римлянин, «романиста» и капитан, но ее дикая мощь необъяснима. Разумеется, за двадцать пять лет пути от дебюта в Серии А до последнего матча бывало, что это чувство лишь слегка касалось меня, а бывало, что моя кожа горела от него – палящего, нескончаемого. Но в те дни я чувствовал, как любовь усиливалась, потому что она проявилась, как говорится в брачной клятве, не в радости, а в горе. После дубля в ворота «Торино» я сыграл заключительную десятиминутку матча против «Наполи» – это была ключевая игра для того, чтобы подтянуться к ним и обогнать их в самом конце турнира, – и я начал атаку, которая привела к тому, что Наингголан забил на 89-й минуте единственный мяч в этой встрече. Неделю спустя я вышел на замену в Генуе и через несколько минут классно забил со штрафного, сравняв счет, а Эль-Шаарави в конце матча провел и третий, победный мяч. Затем я вышел еще на полчаса в матче против «Кьево» (Спаллетти давал мне играть все больше) и сделал Пьяничу такую красивую голевую передачу в касание, что он даже не праздновал гол, а, отправив мяч в сетку, тут же показал рукой на меня, как бы говоря, что этот гол – полностью моя заслуга.

У тифози был праздник: несмотря на то что «Наполи» не терял очки и завершил чемпионат впереди «Ромы», отправив нас в квалификацию к групповому этапу Лиги чемпионов, команда Спаллетти выглядела возрождающейся. Но если раньше, наблюдая это возрождение, многие были расстроены тем, что я в нем участвовал мало, что так грустно завершается моя столь необычная история, то в последние недели они увидели мое деятельное участие в успехах команды. И я чувствовал такое облегчение, какое может испытывать ребенок, когда мама и папа перестают ссориться. В том сезоне народ страдал со мной и за меня, не будучи в силах даже предъявить претензии тренеру, потому что его работа стала давать результат. Теперь же, когда я отчасти вернулся к роли героя («отчасти» – потому, что я и сам понимал, что в мои годы не мог требовать девяносто игровых минут), больше ничто не омрачало народное счастье. Никто больше не ощущал себя виноватым от того, что празднует победу, в которой не участвовал капитан. Вообще-то подобной вины и не должно быть, но за пределами разумного отношения к футболу так бывает не всегда.

Пока я писал эту книгу, прошел уже целый сезон после завершения моей карьеры, пыль улеглась, и я укрепляюсь в одной мысли: нужно было заканчивать в тот вечер, после матча с «Торино». У меня было всего четыре минуты, и мне их хватило для того, чтобы переломить ход матча дублем, сбегать к Южной трибуне, отпраздновать победу, поблагодарить партнеров, которые привели меня к этому триумфу. Это было бы идеальное завершение карьеры, мне это говорили и Илари, и Вито, у них на этот счет была одинаковая точка зрения. Сказать по правде, и я был близок к этой мысли в тот безумный от радости вечер, но она тут же рассеялась, потому что я не знал, как объявить об этом, что сказать, что сделать. Я должен был бы импровизировать; возможно, так было бы и лучше, потому что народ всегда ценил во мне спонтанность действий.

Перед тем как сезон завершился, у меня состоялась беседа с Мауро Бальдиссони, нашим генеральным директором, и я понял, что мой блестящий финал что-то изменил в представлениях клуба, что уже не было такого отторжения в вопросах продления контракта. И действительно, в июне Паллотта приехал в Рим с готовым соглашением, мне оставалось только подписать его. Это были дни больших сомнений, потому что мне поступило немало предложений из-за границы – от Китая и Японии до американской лиги и Абу-Даби, – и Илари они нравились.

КОНЕЧНО, ПРОИСТЕКАЕТ ЭТА ЛЮБОВЬ ИЗ ОЧЕВИДНОГО ФАКТА ТОГО, ЧТО Я – РИМЛЯНИН, «РОМАНИСТА» И КАПИТАН, НО ЕЕ ДИКАЯ МОЩЬ НЕОБЪЯСНИМА.

– Я возьму паузу на телевидении, – убеждала она меня. – На год. И ты проживешь его вдалеке от большого футбола. Не бери в расчет концовку этого сезона, потому что это было чудо. Следующий будет хуже, не витай в облаках.

Я знал, что она была права, но никак не мог понять одну вещь. Которую никто не может понять, если не прошел через это. Я уже было перестал рассматривать себя как футболиста, а потом внезапно передумал. И это было пьянящее ощущение, почти как новый дебют. Совсем не то же самое, что задерживать закат. В те дни я даже мечтал, что смогу сыграть заново некоторые матчи. Я был вне себя от чувства, что я снова жив. И подписал контракт.

Последний сезон начался и закончился на интервью, которое Илари дала для Gazzetta dello Sport по случаю моего сорокалетия и в котором назвала Спаллетти «маленьким мужчиной». Говорят, что я мог бы или хотел бы сделать что-то, чтобы это интервью не вышло, но так может думать только тот, кто не способен выстроить правильные отношения со своей подругой жизни. Илари – сильная личность, она вместе со мной переживала мои неприятности, она много сражалась за то, чтобы моя обида не переросла в депрессию, она пыталась, насколько это возможно, объяснять мое состояние нашим детям. Она брала на себя все обсуждения с Кристианом – он самый старший – того, что все на свете когда-то начинается и когда-то заканчивается, и того, что их папа-чемпион, которым они так гордились, просто клонится к закату. Когда она считала нужным что-то сказать, она говорила. Вечером накануне того дня, когда вышло интервью, мы ужинали дома, с нами был и Анджело, и они меня рассмешили, показав ответы, которые были очень острыми.

– Ты с ума сошла? Здесь черт-те что, он меня убьет…

Спаллетти действительно на следующий день сказал мне, что в целом эта ситуация ненормальная: или я все улажу, поговорив с женой, или говорить с ней будет он. Но там и улаживать было нечего – Илари не из тех, кто через сутки меняет свое мнение. Позже тренер проявил чувство юмора, подарив мне модель «ДеЛореан», машины времени из фильма «Назад в будущее», а моей жене – сингл Мии Мартини «Маленький мужчина», уверяя, что он очень любит эту песню. Я пригласил Спаллетти на празднование по ее просьбе, она всегда была внимательной к тому, чтобы я не давал повода для кривотолков. И тот диалог в Тригории, в тот день, был чем-то нереальным.

– Франческо, ты действительно хочешь, чтобы я пришел на твой праздник?

– Мистер, смотрите сами. Я вас приглашаю…

– Но если я приду, закончится тем, что твои друзья меня поколотят.

– А если они вас поколотят, можно будет утверждать, что есть правда на земле…

Все это, понятно, было сказано в более шутливом тоне по сравнению с перепалками, случившимися в прошлом сезоне. В любом случае в следующее воскресенье я с пенальти забил свой двести пятидесятый мяч в Серии А. Последний. С этого дня я играю лишь небольшие отрезки матчей – пять минут там, три минуты здесь, иногда провожу полные матчи в Лиге Европы, где мы дошли до 1/8 финала.

– Этот сезон – самый-самый последний, Франческо, – говорила мне Илари в начале чемпионата. – И поскольку он уже идет, начинай готовиться сейчас, потому что должен будешь поставить точку.

Это было непросто. В июне, подписывая новый контракт, Паллотта хотел, чтобы мой последний сезон был как у Коби Брайанта – длинным прощанием в одном городе за другим, возможно, с организацией церемоний. Я объяснял ему, что Италия – это не Америка, но на самом деле идея мне понравилась, и жаль, что мы ее не реализовали на практике. После этого клуб заговорил со мной о моем уходе лишь однажды, это случилось за пять туров до конца чемпионата, перед матчем «Рома» – «Лацио», меня спросили, не хочу ли я сказать что-нибудь на пресс-конференции перед моим последним дерби. Я уже понимал неизбежность ухода, все было очевидно настолько, что в феврале я перестал толком тренироваться, но о том, что я должен уйти, я формально узнал из этого вопроса.

Представляю, что для кого-то вроде меня сказать «все кончено» – не самое простое дело. Перед тем как покинуть клуб, Розелла Сенси предложила мне после окончания карьеры занять руководящий пост, и это предложение, конечно, должно было учитываться и новым руководством. В конце июня, когда мы с Илари приехали в Лондон, чтобы встретиться с Паллоттой и обсудить условия моей новой работы, мы встретили там и Франко Бальдини. То, что мы говорили друг другу, было похоже на последнюю страницу бульварного романа. Раскрытие личности убийцы. И то, как его раскрыли.

– Это был я, Франческо.

– В смысле?

– Я устроил твой уход.

– …

– Я хотел этого и поддерживал Спаллетти, потому что у него были такие же мысли на этот счет. Много лет назад я говорил тебе, что я хотел тебя продать, но каждый тренер, с которым мы вели переговоры, просил у меня гарантию того, что ты остаешься.

– Это я помню.

– А вот Спаллетти такую гарантию не просил. В общем-то, мы все знаем, что в последние годы ты для «Ромы» был обузой.

– И те миллионы, которые заработал клуб на продаже моих футболок? И выручка от товарищеских матчей, которая менялась в зависимости от того, играю я или нет?

– Все это верно. Но вот увидишь: со следующего сезона «Рома», которая освободится от груза твоего присутствия и которая, конечно, испытывает к тебе огромную благодарность, откроет новую главу своей истории. Счастливую. И ты в ней тоже будешь.

– Я хотел бы стать вице-президентом. Не ради привилегий, а для того, чтобы быть самым старшим в Тригории.

– В этом нет необходимости, Франческо.

– Почему?

– Ты – Тотти и всегда останешься им. Народ к тебе прислушивается, любит тебя. Нас, руководителей, воспринимают как скучных канцелярских крыс, а настоящая «Рома» – это ты. И как Тотти ты всегда сможешь быть полезным.

19

Н’деялся, что не доживу

Последний мой матч в карьере – это событие слишком большое, чтобы осмыслить его. За месяц до этого дня я старался не думать об этом, отодвигая эти мысли на задний план. Но он приближался.

За четыре тура до конца чемпионата Спаллетти унизил меня в последний раз. Я хотел попрощаться с «Сан-Сиро», легендарным стадионом, который всегда относился ко мне с уважением и восхищением. Я знал, что тифози «Милана» подготовили для меня перформанс, и это была огромная честь, потому что люди аплодируют только тому историческому сопернику, которого уважают. И когда Эль-Шаарави забил за десять минут до конца, сделав счет 3:1 в нашу пользу, я был уверен, что последнюю замену Спаллетти приберег для меня. Однако на 84-й минуте он подозвал Бруно Переса и выпустил его на поле вместо Джеко.

– Я опасался, что «Милан» отыграется, – объяснял впоследствии тренер на возмущенные вопросы многих журналистов, которые назвали позором эту несостоявшуюся замену.

Как будто бы этого было мало, в те последние и ничего не решающие минуты мы заработали пенальти. Его забил Даниэле, но если бы на поле был я, то бил бы я: закончить свою голевую карьеру ударом на «Сан-Сиро» было бы прекрасно.

ЗА ЧЕТЫРЕ ТУРА ДО КОНЦА ЧЕМПИОНАТА СПАЛЛЕТТИ УНИЗИЛ МЕНЯ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ.

Мы цеплялись за второе место, дающее право играть в групповом турнире Лиги чемпионов, и в 36-м туре победили дома «Ювентус», отложив их празднование скудетто и удержав дистанцию от «Наполи», который уже не терял очков. Я вышел на 93-й минуте, это было хорошо, я смог обняться с Буффоном на поле. Вроде бы мелочь, но в те мгновения мне это казалось важным. На следующей неделе мы выиграли, хоть и довольно нервно, в Вероне, и остался последний матч – дома с «Дженоа». Нам нужны три очка, чтобы попасть напрямую в Лигу чемпионов, это был бы замечательный результат. И все же в городе никто об этом не вспоминал: аншлаг на «Олимпико» состоялся по другой причине.

То, что эта неделя должна была стать необычной, я понял еще и потому, что Спаллетти искал встречи со мной. Он подступался ко мне, ведя себя так, как это было во времена его первого периода работы в клубе, когда мы с ним были в хороших отношениях. Но ему пришлось столкнуться с моей прохладной реакцией – мне было трудно забыть атмосферу последних полутора лет.

– Франческо, давай обдумаем, как лучше дать тебе сыграть в твоем последнем матче.

– Что вы имеете в виду, Мистер?

– Скажи мне ты. Хочешь выйти в старте?

– М-ммм… Нет, мне это не по душе… Если не выиграем, я буду виноват.

– Да брось.

– Мистер, давайте сделаем так, как постоянно и делали в этом году. Исходите из интересов команды, ограждайте ее от меня. И если к последней минуте мы будем вести 4:0, тогда я выйду да попрощаюсь со всеми.

– Ну, я так и знал, что с тобой бесполезно что-то обсуждать…

Я был обижен, и это естественно. Но я его выслушал, он говорил целый час, спрашивал меня, что я хотел бы делать дальше, а я понимал, что в любом случае его это не касается, потому что он решил уйти. Вито был согласен с тем, что великие игроки нуждаются в ком-то, кто мог бы сказать им «Пора уходить», потому что иначе они будут играть вечно. Это так и есть, поскольку мы не обращаем внимания на бег времени. Спаллетти был для меня таким человеком, но закончил тем, что и ему пришлось расплачиваться стрессом, который он сам и породил. Он говорил об этом в интервью: если бы он мог вернуться в прошлое, он не принял бы предложение «Ромы» во второй раз. Мы сошлись с ним на том, что я выйду во втором тайме, когда именно – решит он в зависимости от хода игры. Мне сорок лет и восемь месяцев, я с февраля не тренировался так, как нужно, и я не должен забывать, что в воскресенье играет «Рома», а не я один.

Это была трудная неделя. Нужно было изыскать все те билеты, которые у меня просили: я всегда доставал их много, но в обычной ситуации друзья и знакомые довольствовались двумя-тремя. В этот же раз их было нужно много, десять-пятнадцать для каждого, потому что никто не хотел пропустить мое прощание, и те, кто был ко мне близок – в смысле, те, кто мог до меня добраться, – буквально осаждали меня. Я не хотел думать о грядущем воскресенье, но это было невозможно. Всякий, кого я встречал, говорил: «Не могу поверить в это, ты не можешь уйти», что, конечно, было формой вежливости, но посыпало солью открытую рану. Потому что даже в те дни, в самом потаенном уголке моей души, самом глубоком, все еще было нежелание уходить. Илари, которая это знала, пыталась отвлечь меня деталями церемонии (так правильно это называть? Это же не праздник…) и распорядком дня. Мой добрый друг, Вальтер Вельтрони, прислал мне сценарий, в котором было чтение письма, полного поэзии и воспоминаний, но мне это казалось слишком трудным.

– Написать его должен именно ты, – рассудила Илари. – Я могу тебе помочь.

Мы плюхнулись на кровать и стали вспоминать все самое важное. Каждый раз она меня останавливала, потому что у меня комок к горлу подступал.

– Эй, не реветь! – привычно-решительно командовала она.

Я не ревел. Если и плакал немного, то пытался сделать так, чтобы она это не заметила. Да это у меня аллергия. Это просто насморк. Какая-то мошка в глаз попала. Последнее письмо, которое я писал, было для нее, любовное, перед свадьбой. Я сказал ей, что я растрогался от этого воспоминания, и, кажется, она поверила.

Но смогу ли я прочитать это письмо перед восьмьюдесятью тысячами человек? Внезапно подступает неуверенность, потому что я перед такой толпой привык играть в футбол, а не говорить. Конечно, мне случалось выступать перед публикой, но не перед такой публикой. Илари пришла в голову идея.

– Если ты не сможешь, продолжат ребята. Что-то вроде эстафеты будет.

Кристиан тут же энергично замахал руками: «Даже не думайте». Шанель же более чем охотно согласилась. Ей очень хотелось. Если бы читать должна была она, то легко бы это сделала. С Вито мы наметили основные пункты этого вечера. Иногда у меня возникало ощущение, что мы организуем прощание для кого-то другого, и мне приходилось находить в себе силы, чтобы подавлять растущую тревогу. Но я не мог сконцентрироваться ни на чем дольше пяти минут – телевизор, телефон, компьютер. Попытался отвлечься, поискав на YouTube кадры прощаний великих английских игроков: Бекхэма, Джеррарда, Терри. Я пересмотрел их все, заодно пытаясь найти в них вдохновение. Боли от того, что вот-вот должно было случиться, я не испытывал. Верное слово для описания моего состояния в те дни – печаль.

Вечер субботы. Мы ужинали дома на кухне, и я отметил, что Кристиан и Шанель, вместо того чтобы быть одетыми в пижамы, как обычно в это время, одеты для улицы. Они взбудоражены, няня Изабель еще не ушла, в общем, все было необычно, хотя я и не слишком задумывался над этим. Мне и так было о чем подумать. Я доел, расположился на диване посмотреть футбол, и к перерыву матча дети были все еще на ногах и совсем не сонные.

– Стоп. Вы почему еще не в кроватях?

Но не успели они ответить, как краем глаза я увидел движение на мониторе, который показывал то, что происходит снаружи. Подъехал скутер. В такой час это было необычно. Илари, как всегда, беззаботна:

– Это к соседям.

Ну да, конечно. Я продолжал стоять у экрана и спустя несколько минут увидел, как подъехал второй скутер, затем третий, и в итоге их собралось около десятка.

– Илари, вызови полицию, это бандиты!

Она вышла туда, где оставила телефон (и где не была мне видна), и две минуты спустя вернулась с насмешливым выражением на лице:

– У соседей праздник, успокойся. Мамма миа, как же ты нервничаешь.

Минутное молчание, я не знал, что ей сказать. Она сменила тему.

– Слушай, ладно, едем с нами за мороженым, может, ты хоть немного развеешься. А?

– ЭЙ, НЕ РЕВЕТЬ! – ПРИВЫЧНО-РЕШИТЕЛЬНО КОМАНДОВАЛА ОНА.

Я НЕ РЕВЕЛ. ЕСЛИ И ПЛАКАЛ НЕМНОГО, ТО ПЫТАЛСЯ СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ ОНА ЭТО НЕ ЗАМЕТИЛА.

И хохотали до упаду. Завтра я заканчиваю карьеру, а они меня дурачат!

Кристиан забрался на мой скутер: с мамой он ездить боялся, потому что я ему сказал, что она не умеет водить. Открылись ворота во внешний двор… и оказалось, что тот караван, который я видел на мониторе, ждал именно нас. Клаксоны, аплодисменты, шутки, веселье. Все близкие друзья, со шлемами в руках. Я оглянулся на Илари.

– Ты все равно не смог бы заснуть сегодня, – улыбнулась она. – Погуляем по Риму!

Сюрприз. Приятный. Я уже в предвкушении прогулки, а ведь всего две минуты назад грустил. Люблю ее.

Это был теплый вечер в конце мая, в то время года, когда великолепие Рима достигает наивысшей точки. Я расслабился. Повел нашу колонну по Виа Кристофоро Коломбо, затем мы свернули к Тестаччо, поскольку я знал, что там, на площади Санта Мария Либератриче, на одном из зданий есть фанатская наклейка поверх обычной таблички, и я не мог не сфотографироваться под надписью «Площадь Франческо Тотти, восьмого римского царя». Это было чудесно. Оттуда мы двинулись по набережной, и когда приблизились к центру, свернули к нему, потому что мне так захотелось спустя много лет побывать на Пьяцца Навона, что я не мог утерпеть. Она восхитительна. Мы сделали по ней два-три круга, мне этого было мало, но пришлось уезжать, потому что меня узнали (непонятно как – я же был в шлеме!) и в эти вечерние часы, а было уже около одиннадцати, на площади было многолюдно. Мы пересекли Виа Дель Корсо, еще одно место, где я давно не был, и поехали за мороженым в Террацца-дель-Пинчо, что рядом с Пьяцца-дель-Пополо. Друзья принесли нам с Илари по порции, так что мы могли посидеть в сторонке, на скамейке, разглядывая подсвеченные крыши Рима, и это были прекрасные минуты. Я рассказал всем о письме, которое мы подготовили, всем понравилась идея зачитать его на «Олимпико». Потом мы снова катались, стартовали на красный, раньше времени, потому что меня узнавали люди в стоящих рядом машинах, были еще панорамы, еще красоты города, и все – восхитительные. Мы вернулись домой около четырех утра, и на протяжении всей этой ночи я не вспоминал о том, что завтра должен буду закончить с футболом. Напротив, мне казалось, что я заново переживаю ночь скудетто. Я даже устал. И сразу же заснул сном младенца.

Утро воскресенья. Я отправился в Тригорию на завтрак, как обычно, но этот день был особенным. Мне запомнились группы молодых людей на улицах и рядом с воротами спортивного центра. Матч был важнейший, но их кричалки были не простыми призывами победить. Сегодня они были обо мне. В Тригории я задержался подольше, пытался оставаться незамеченным, но ловил на себе взгляды ребят. Парни были грустные, но в то же время взбудораженные тем, что им предстояло увидеть столь редкое зрелище заполненного стадиона. Все ждали вечера и ждали слез – обильных, но нежных, добрых и сердечных.

– Только представь, что это будет!

– Твое прощание соберет полный «Олимпико», прикинь, как повезло, что это не выездной матч.

Я не думал об этом, но действительно – повезло.

Матч начнется в шесть вечера. После обеда была установка, я рассеянно следил за кратким анализом схем розыгрышей стандартов «Дженоа» на экране. Нервное напряжение росло. С той минуты, как я проснулся, в голове крутилось одно и то же: «я делаю это в последний раз», «и это я тоже делаю в последний раз», и когда приближалось время отъезда на стадион – еще один из «последних разов», и из самых ярких – я не мог избавиться от этих мыслей. Перед собранием позвонила мама.

– Я не смогу приехать. Проведи вечер без меня, я буду у телевизора плакать.

Я остался в Риме на всю жизнь ради тебя, мама. Прежде всего – для тебя. Если сегодня вечером, как я себе это представляю, люди будут плакать от переполняющих их чувств, то это будет твоей заслугой.

Вито позвал меня, как только я переоделся после душа.

– Там несколько ребят, они хотят фото…

Иду, иду, только быстро, скоро надо на стадион ехать. Селфи даже сегодня? Может, можно как-то обойтись без них?.. Я вышел на парковку и увидел, что туда подъезжает автобус. И во мне неудержимо вскипело раздражение.

– Эй, да их, наверное, там челове’ пятьдеся’! С каж’ селфи над’ делать?! В своем ’ме?!

Вито не ответил. Улыбнулся. И все, кто были внутри, в ту же секунду вскочили на ноги – они прятались за сиденьями, чтобы я их не увидел. Илари впереди, на ступеньках автобуса, и хватило быстрого взгляда, чтобы понять, что там, внутри, все самые дорогие мне люди. Они пели, плясали, и на всех были надеты футболки с надписью «Ты – единственный!». Блестящая цитата. Я не знал, что сказать.

– С количеством ты почти угадал, – смеялся Вито. – Сорок восемь человек. Бедняги, посмотри, как они вспотели – они с обеда ждут тебя на солнце.

Объятия и поцелуи. Там были все – Анджело, оба Джанкарло, Бамбино, Сильвия, Мэлори. Прибыла самая важная поддержка, а дальше я все должен был делать сам.

На пути к стадиону я выключил камеру, которая снимала меня для будущего документального фильма. Де Росси и Флоренци сидели сзади, и, едва я отвлекался, корчили рожи, черти. Они пользовались этой возможностью, поскольку потом они этого сделать уже не смогут.

– Вручу тебе подарок от команды, но ты даже не пытайся мне что-то сказать, – предупредил Даниэле. – Я расчувствуюсь и не смогу на тебя даже смотреть, и ты это знаешь.

Подъезжая к стадиону, я подумал, что у меня озноб, потому что по спине пробежала длинная, холодная и одновременно жгучая дрожь. Путь от автобуса до раздевалки никогда не был таким долгим, меня останавливали все – знакомые и незнакомые, и у меня создалось впечатление, что кто-то «продавал» право на проход туда, потому что даже в зоне, закрытой для посторонних, были незнакомые люди, и все были возбуждены. Когда фотографы попросили меня выйти на поле, чтобы сделать несколько хороших снимков, я охотно согласился: в раздевалке было слишком много людей.

Матч был очень странный. Быстро забил молодой игрок гостей, Пеллегри, но к счастью, Джеко так же быстро сравнял счет. «Рома» явно доминировала, создавала моменты, однако взломать оборону не получалось, и на перерыв мы ушли при ничейном счете, 1:1. «Наполи» дома вел в матче с «Сампой» 2:0. Мы на другое и не рассчитывали, и ничего не изменилось: если мы хотим закончить чемпионат на втором месте, нужно побеждать, другой возможности не будет. Уходя в раздевалку, Спаллетти отправил меня разминаться.

И в эти минуты я явственно услышал какой-то шум, непривычный для «Олимпико». Что-то вроде протяжного грохота, как шум мотора, приближающийся издалека; гул медленно нарастал, и, когда он достигнет стадиона, он будет очень громким. Прогуливаясь по полю перед матчем, я видел, что люди поднимали флаги и растяжки, посвященные мне, это было прологом того, что – как я думал – случится после 90-й минуты. Потом, однако, страсть игры взяла верх над этим согласованным увольнением: было ясно, что я выйду во втором тайме, и, пока этого не случилось, можно было сосредоточиться на том, что происходит с «Ромой». При виде меня, бегающего вдоль поля, внимание всех возвратилось к тому, зачем они сегодня пришли на стадион. Рискуя показаться эгоцентричным, должен сказать, что в те минуты это внимание было всепоглощающим. Почти парализующим, потому что у меня задрожали ноги, когда Спаллетти подозвал меня, чтобы заменить Салаха, – кстати, этот матч оказался последним в «Роме» и для талантливого Мохаммеда, которому в следующем году прочили «Золотой мяч». Если бы мы были в Брешии в марте, а не в Риме в мае, уверен, что, пытаясь быстро снять треники, я запутался бы в них, как это было в тот вечер 1993 года. Это было бы замечательной закольцовкой между первой игрой в Серии А и шестьсот девятнадцатой, той, в которую арбитр Тальявенто предложил мне войти, подав сигнал рукой. Шла девятая минута второго тайма: на этот раз Спаллетти дал мне больше времени, и главное – нацеливал меня на результат, которого команда еще не достигла.

Физически я был не в лучшем состоянии, и поле тут же подтвердило это. Следовательно, я стал играть в касание, больше используя технику: вывел Строотмана на дальний удар, но он промахнулся, а потом я открылся в центре штрафной под передачу Джеко от линии ворот. Я был готов пробить с правой, но Де Росси – в тот день он рвал и метал – пробил с левой с решимостью, которая была раза в три больше моей. Мне пришлось даже убрать ногу, иначе он ударил бы по ней. 2:1, гол, который, казалось, развеял тучи, сгустившиеся над нашим полем. Но несколько минут спустя Лазович, воспользовавшись ошибкой Шченсного на выходе, сравнял счет, а в следующей контратаке он же угодил в штангу. Паника. Да, народ пришел на стадион ради меня, но для того, чтобы день закончился совсем хорошо, нужна была победа. Я сделал заброс на тридцать метров на голову Эль-Шаарави, но он пробил выше ворот. И все же игра была сделана из центра поля, победа пришла на 90-й минуте: скидка головой Джеко и шикарный удар Перотти в касание с нескольких метров. 3:2 – и стадион просто обезумел. Диего перемахнул через рекламные щиты и рванул к Южной трибуне, я подбежал к нему одним из последних еще и потому, что переваливался через щиты медленно – не хотел в эти минуты в прыжке получить травму. Страх почти прошел. Почти. Потому что Тальявенто добавил еще пять минут и к тому же дал желтую Перотти за снятие футболки при праздновании.

ЕСЛИ БЫ МЫ БЫЛИ В БРЕШИИ В МАРТЕ, А НЕ В РИМЕ В МАЕ, УВЕРЕН, ЧТО, ПЫТАЯСЬ БЫСТРО СНЯТЬ ТРЕНИКИ, Я ЗАПУТАЛСЯ БЫ В НИХ, КАК ЭТО БЫЛО В ТОТ ВЕЧЕР 1993 ГОДА.

Пять минут. И вот тут лавина меня и настигла. Пока «Рома» работала на результат, мои мысли сосредоточились на другом. Теперь, когда счет был в нашу пользу и главной задачей было «потянуть» эти пять минут, ситуация внезапно явилась мне во всем своем масштабе. И во всей своей парадоксальности: я должен был потянуть последние пять минут своей карьеры. Я, который сыграл бы и пять тысяч минут. Эта мысль мучила меня до тех пор, пока я не увидел себя у углового флажка (непонятно, как я там оказался) готовым обыгрывать Лаксальта. Я коснулся мяча, и в этот миг Тальявенто свистнул три раза. Все закончилось. Двое-трое генуэзцев подошли обнять меня первыми, затем подошел и Лаксальт, как будто только в этот миг ему пришло в голову, что он стал участником самой значительной сцены в его жизни.

Все закончилось. Я ощутил растущую внутри меня огромную дыру, бездну, которая засасывает воздух. Коротко поздравил ребят, потому что мы все же добились нужного результата, и это было большое дело, но потом я поспешил в раздевалку. Я пообещал себе вот что: если почувствую, что теряю контроль над эмоциями, то доверюсь списку, который я составил и запечатлел в памяти. На этом этапе я должен был переодеться, пока остальные остаются на поле, пока президент спускается с трибуны и все готовятся к церемонии.

Это был первый из трудных пунктов. В пустой раздевалке, где шум стадиона становится далеким гулом, были я, Вито и пятеро клубных сотрудников. Те, что были самыми важными, больными мной всю свою жизнь, и даже больше, потому что болели за меня и их отцы, что подчеркивает эту необычную семейственность «Ромы». Подумайте о Джаннини, чей папа был руководителем молодежной структуры клуба. Подумайте о Де Росси, чей папа – тренер молодежной команды клуба. О Бруно Конти и о моих отношениях с его сыном Даниэле – я вам рассказывал об этом. И вот эти пятеро начали плакать как телята, а мне пришлось закричать надрывающимся от первых слез голосом:

– Даже не начина’, а то будем до утра реветь!

И другие глупости, которые мне пришли в голову, чтобы остановить это сползание. Они отвернулись, чтобы не видеть меня, я отвернулся, чтобы не смотреть на них, Вито мне расскажет, что он был близок к обмороку в этот миг, когда, повернувшись к нему спиной, я стягивал с себя футболку. Он подумал о том, что это последняя футболка «Ромы», которую я снимаю с себя, последняя, смоченная моим потом, и он почувствовал, что пол уходит у него из-под ног. Как после удара ножом. Снимая бутсы, я снова медлил, но потом быстро закончил переодевание и вышел. Сел на ступеньки в коридоре и ждал, когда настанет время выхода на сцену. Сидел довольно долго, где-то минут двадцать; есть фотографии этих минут, на которых мой взгляд вроде бы пуст, но на самом деле я думал. Только не о будущем, а о прошлом. Думал и вновь переживал победы, поражения, травмы. Меня пронизывала боль утраты. Это было как увечье. Когда мне подали знак, что пора идти – все готово, стадион ждет меня, – я, направляясь к выходу, думал, как было бы прекрасно, если бы сейчас Паллотта ждал меня с новым контрактом в руке и сказал бы, что это была грандиозная шутка. Но это чепуха, которая мелькнула в голове на несколько мгновений. Я отлично знал, что все закончилось, и перестал мечтать. Я вышел на свет, и шум «Олимпико» был такой, что напомнил мне день завоевания скудетто. Все аплодировали стоя. Над стадионом звучала музыка из «Гладиатора».

ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. Я ОЩУТИЛ РАСТУЩУЮ ВНУТРИ МЕНЯ ОГРОМНУЮ ДЫРУ, БЕЗДНУ, КОТОРАЯ ЗАСАСЫВАЕТ ВОЗДУХ.

Я много раз пересматривал эти кадры. Продолжаю делать это и сегодня, и каждый просмотр дарит мне что-то новое. Новый баннер, который я раньше не замечал, новое лицо, на котором написана вся полнота чувств. То, что случилось на «Олимпико» в тот вечер, не имеет прецедентов, потому что тысячи и тысячи людей плакали так, как будто умер их самый родной человек – мой уход из футбола они воспринимали как прощание с важной частью своей жизни. Я не лицемерю, я представлял себе, что эта церемония должна была стать особенной, чем-то средним между выпускным вечером и городским трауром. Но чтобы так – нет. Те любовь и признательность, которые люди обрушили на меня, были столь велики, что я вновь задался вопросом: действительно ли я сделал достаточно, чтобы заслужить это? Могу ответить просто – я люблю этот народ, люблю всем сердцем, и то, что я делал, служило только одной цели: слышать радостный и гордый крик этих людей, когда забивает «Рома». Я – простой и открытый человек, почти никогда никому не отказываю и иногда страдаю от того, что слишком большая любовь людей в итоге лишает меня удовольствия наслаждаться своим городом. Но я все повторил бы еще раз, без малейшего сомнения, чтобы снова стать объектом такой преувеличенной любви. После того вечера стал известным баннер «Надеялся, чт’ не доживу». Многих это позабавило, но и заставило задуматься: пусть этот баннер был даже ради смеха, с типично римским юмором, немного черным, но тот, кто это написал, поставил на одну доску мой уход из футбола и свою собственную смерть… Я до сих пор не могу до конца осознать это.

Паллотта был первым встречающим. Он обнял меня, долго говорил мне на ухо на английском. Я почти ничего не понял, но был важен его тон – сердечный и уважительный. Народ его освистывал, и меня это, конечно, расстраивало, как и то, что свистели, когда я обменивался рукопожатиями с другими руководителями клуба. Все закончилось, это должны принять даже те, кто меня любит. Второй трудный эпизод пришлось пережить, когда Илари с детьми вышли на поле. Я сам просил об этом, я хотел, чтобы во время круга почета рядом была только семья. Но когда дети побежали ко мне, все мои защитные барьеры, которые я возвел, чтобы не расчувствоваться, рухнули. Мы стояли обнявшись долго, очень долго. Было видно, что мне нужна была маленькая отдушина, потому что от этих слез я почувствовал себя довольно свежим. Я взял за руку Изабель, и мы начали круг.

Плакали практически все. Кто украдкой смахивая слезу, кто навзрыд, многие пары плакали, обнявшись, некоторые болельщики не могли на меня смотреть, у них не было на это сил. Это не просто незабываемый эпизод. Нечто большее. Я медленно проходил под Северной трибуной, время от времени кланялся, это был единственный способ отдать дань уважения такой безграничной любви. Я люблю вас всех. Всех и каждого. Когда я дошел до трибуны «Тевере», я остановился, оперся на щит и поискал взглядом старых тифози с Южной трибуны (я знал, что они были там) – тех, от которых четверть века назад я принял «крещение» и для которых я до последнего дня был любимчиком, тех, кто поддерживал и защищал меня. Это были воспоминания, которые в тот миг не давали покоя; я, растроганный, взъерошил волосы, и Вито пришлось вести меня дальше, как обычно, мягко и решительно, потому что иначе кто знает, сколько бы я там простоял под этим циклоном чувств. Время от времени я взъерошивал и светлые волосы Кристиана, как бы пытаясь набраться у него энергии юности. Ее требовалось много, чтобы кружить по полю… нет, чтобы сделать круг по беговым дорожкам, самое утомительное действие в карьере. Который становится Эверестом, когда я подхожу к Южной трибуне.

По сценарию здесь я должен был почеканить мячом, но была и более безумная идея, при условии, что судьба дала бы мне такую возможность. Если бы в этом последнем матче назначили пенальти в нашу пользу, а результат уже не вызывал бы опасений, я должен был пробить прямо на трибуну, сделать подарок моему народу. Очевидность результата была непременным условием, которое я пообещал учесть тем немногим, кто знал об этой идее, на самом же деле я хотел сделать это в любом случае… за исключением ситуации, когда этот удар мог бы принести нам победу. В крайности впадать не стоит. Как бы то ни было, пенальти пробить не довелось, и мяч, который я должен был подарить трибуне, дал мне Вито вместе с маркером. Я написал на мяче «Мне будет тебя не хватать», поставил подпись и прежде, чем ударить, долго смотрел на него, сопротивляясь этому расставанию. Все казалось символичным, и мяч перед последним ударом притягивался ко мне, как электрон к протону. Потом я решаюсь. Пол-оборота для замаха, и внешней стороной правой стопы я отправляю его на трибуну, целясь в те секторы, что повыше. Вижу замечательную схватку за него там, куда он попал, и на мгновение я задался вопросом: кто принесет его сегодня домой? Я узнаю это достаточно быстро, спустя два-три дня, потому что парень, который его поймал, приедет в Тригорию, чтобы рассказать мне об этом, показывая видео со своего смартфона. Камера запечатлела, как мяч подлетает к объективу все ближе, и бьет прямо по нему, разбив его; но о возмещении убытков речи не было.

– Мне предложили за него сто тысяч евро, – восклицал парень, – но я не расстанусь с ним и за десять миллионов!

Да ладно, это вовсе не святыня!..

Я завершил круг почета у центральной трибуны и подошел к команде, выстроившейся в шеренгу. Де Росси был в ней последним, он вышел из нее, чтобы передать мне подарок, и, как и обещал, не смотрел мне в глаза. Он выкрутился, лаская Кристиана, но потом, когда вручил мне блюдо с подписями всех ребят, растаял. Вернулся на свое место, а я начал прощаться со всеми, идя с начала шеренги. Где меня ждал Спаллетти. Я, не мешкая, пожал ему руку, наши взгляды не пересеклись. Во время моего круга почета камеры выхватывали его несколько раз, и стадион его бурно освистывал; я знаю, что впоследствии у него была жаркая дискуссия с одним человеком с телеканала Sky, Спаллетти был уверен, что это была их идея – показывать его. Я стал прощаться с ребятами, начав с Фасио, затем крепко обняв Эмерсона. Он был травмирован, стоял на костылях, и я сказал ему: «Будь осторожнее!» Отличный парень, я очень переживал за его возвращение. Обнял Лобонца, старого Лобонца, моего партнера по восстановлению, замечательного человека. Многие плакали, Алиссон сказал мне «Спасибо», а лицо у него было красное, как перец, и даже такой жесткий боец, как Манолас, не сдержал слез. Я дошел до конца шеренги, где меня ждали самые близкие одноклубники. Раджа Наингголан – не из тех, кто любит поплакать, но и он не смог скрыть своих чувств. Флоренци истекал слезами. Де Росси… Ну, про него уже все сказано. Он и здесь на меня не посмотрел. Как же мы с Даниэле обожаем друг друга!

Я ЛЮБЛЮ ЭТОТ НАРОД, ЛЮБЛЮ ВСЕМ СЕРДЦЕМ, И ТО, ЧТО Я ДЕЛАЛ, СЛУЖИЛО ТОЛЬКО ОДНОЙ ЦЕЛИ: СЛЫШАТЬ РАДОСТНЫЙ И ГОРДЫЙ КРИК ЭТИХ ЛЮДЕЙ, КОГДА ЗАБИВАЕТ «РОМА».

Мне дали микрофон, а с трибун «Олимпико» доносилось многотысячное «Капитан! Есть только капитан!», и я решил назвать эту книгу именно так, потому что роль капитана – это то, что я любил больше всего. То, что в разных эпизодах разных матчей взывало к моей роли, к ее привилегиям и ответственности, где бы я ни играл, в Италии или в Европе.

Я читал письмо, которое распечатала Илари, прерываясь, но не из-за волнения, а скорее для того, чтобы выдерживать ритм. Уже похолодало, что и было необходимо с учетом тепла того текста, что я написал. В письме было то, что я хотел выразить, тот страх перед будущим, в котором я больше не смогу работать ногами. Кое-что мне за мои ноги прощали. Я познакомился с замечательными людьми благодаря им. Я провел волшебные двадцать пять лет благодаря им, потому что вошел в раздевалку ребенком, а вышел из нее мужчиной. Я напомнил всем, что быть римлянином и «романистой» – это почетно и что быть капитаном моего народа столько лет – это огромная честь. Я не так сильно плакал, табло продолжало показывать расчувствовавшихся тифози, но на некоторых крупных планах я уже отмечал высыхающие следы от слез. Это были мгновения, в которые все могли осознать, что произошло. Я вспоминал в последний раз день нашей славы – главный из всех дней, когда мы завоевали скудетто, вспомнить это было обязательно – и начинал думать о том, что будет дальше. И атмосфера, которая воцарилась на «Олимпико», отчетливо явила жизни всех нас, кто был там. Настоящие жизни, глубокие, и человеколюбие, которое есть в людях. Все то, что нас объединяет, – это дитя нашего человеколюбия. Кстати, о детях: многие хотели бы, чтобы я, сняв капитанскую повязку, надел ее на руку Кристиана. Я даже не думал об этом, я не хотел ни обременять его, ни подвергать его давлению. Он обожает футбол, и у него неплохо получается, но он сам в нужное время и на основании своих способностей, которые он разовьет, решит свою судьбу. И я нахожу, что эта свобода – самый большой подарок, который отец может сделать своим детям. Таким образом, повязка перешла на руку Маттиа, капитана детской команды 2006 года рождения, года, в котором я выиграл Кубок мира. Чтобы она держалась на руке крепко, ему пришлось обернуть ее несколько раз, потому что он ужасно боялся, что потеряет ее. Знаю, что сегодня, когда он играет на полях города, многие говорят: «Это он получил капитанскую повязку от Тотти». Надеюсь, что это не создает ему трудностей, но если он капитан, то это говорит о том, что у него уже есть своя, юная ответственность. Это главное качество, которое требуется для ношения повязки.

Напоследок меня качали ребята (и я зажмуривал глаза, потому что всегда этого боялся), был последний душ в раздевалке, миллиарды фотографий на поле и вне его – ведь у каждого есть «родственник, который никак не может упустить такую возможность», – и по пути в Тригорию, где я оставил машину, обсуждение того, что мы только что видели на «Олимпико». Теперь я был уже совершенно спокоен. Я боялся наступления этого, боялся, что случится что-нибудь и все испортит, но все прошло гладко. Я чувствовал себя хорошо, но опустошенно. И больше беспокоился о будущем. Моя жизнь на протяжении двадцати пяти лет устоялась, и теперь будет непросто войти в ее новый ритм, найти что-то, что меня заинтересует. Но я решил, что об этом думать буду потом, а тогда я просто хотел добраться домой. У Илари же была другая идея.

– Поедем к Клаудио, сегодня не тот вечер, чтобы сидеть на диване.

– Надо было его предупредить. Он уже, наверное, закрыл ресторан.

– Ну, посмотрим.

Мы приехали в центр, я издалека увидел, что вывеска не горит, как и свет в ресторане. Я был немного недоволен. Ведь достаточно было просто позвонить.

– Пойдем, поглядим, мало ли.

Вспоминая поездку по Риму в предыдущую ночь, я начал думать, что и здесь что-то организовано втайне от меня. Но было бы правильнее сделать приятное Илари, поэтому я делал вид, что ничего не подозреваю.

– Пойдем, если хочешь, но ведь видно, что все закрыто.

Мы подошли к ресторану, разглядывали, внутри все было темно и тихо. Она дернула за ручку, и, «как ни странно», дверь открылась. Это был сигнал. Включился свет, все вылезли из-под столов – друзья, родственники, их было еще больше, чем было в автобусе в Тригории, сто пятьдесят человек, все в футболках «Ты – единственный!». Вечеринка прошла замечательно, сплошные песни, и главное – танцы, потому что Клаудио убрал все со столов, и не залезть на них было невозможно: смех, шутки, все те же разговоры о вечере на «Олимпико», тысячи тостов, и громче всего их произносили рядом с моими ушами, чтобы помешать тишине и моей привычке погружаться в свои мысли. И не позволять им наводить на меня тоску.

Домой мы вернулись в полтретьего, Кристиан и Шанель дремали. Открылись ворота, и Илари сразу отметила, что на кухне горит свет. Что случилось? Я высадил ее, прежде чем поставить машину в гараж, и когда вошел в дом – две минуты спустя, – меня охватило беспокойство. Изабель дышала с трудом, няни были в суматохе. Что делать? Илари позвонила своей маме, которая жила по соседству, и они поехали в больницу «Бамбино Джезу». Я уложил детей и сел на диван, ожидая новостей. Тревога была такая, что я начисто позабыл обо всем – о прошедшем дне, о прошедших месяцах, о всей карьере. Случившееся с Изабель заслонило все, или, лучше сказать, прожекторы теперь сместились со всего, что происходило со мной, на нее, и держали ее в своих лучах невыносимо долго. Я хотел только того, чтобы с ней все было хорошо, я просил только об этом, и когда Илари прислала СМС, что Изабель лечат, мой выдох облегчения слышен был, наверное, во всей Италии. Затем Илари прислала еще два СМС, картина прояснилась: врачи сказали, что это ларингоспазм, сужение голосовой щели, затрудняющее дыхание, из-за аллергии или вируса. Когда они узнали, что она моя дочь и весь вечер провела на поле «Олимпико», сказали, что, вероятно, там и подхватила что-то. Ничего такого, что не поддавалось бы лечению антибиотиками.

Я НАПОМНИЛ ВСЕМ, ЧТО БЫТЬ РИМЛЯНИНОМ И «РОМАНИСТОЙ» – ЭТО ПОЧЕТНО И ЧТО БЫТЬ КАПИТАНОМ МОЕГО НАРОДА СТОЛЬКО ЛЕТ – ЭТО ОГРОМНАЯ ЧЕСТЬ.

Конечно, никакой взаимосвязи – если не брать в расчет ее присутствие на поле – с завершением моей карьеры в этом не было. Однако когда я успокоился, то думал лишь о том, что настоящая жизнь подала мне сигнал: праздник закончился, Франческо, ты достаточно поразвлекался. В семь утра Илари вернулась с Изабель – дочка тихо спала. Самый длинный день в моей жизни наконец-то закончился.

Потом был трехмесячный отпуск, во время которого я встретился в Лондоне с Паллоттой и Бальдини, о чем я вам уже рассказал. Затем я вернулся, пытаясь «отнять работу» у нового спортивного директора Мончи – испанца, который потрясающе проявил себя в «Севилье» и с первых дней показал себя вежливым и готовым разделить со мной свой труд. «Рома» в эти годы стала очень солидной командой, не подверженной финансовой турбулентности, и, когда я езжу по миру, представляя клуб – например, на жеребьевке Лиги чемпионов, – к нему чувствуется всеобщее уважение. К клубу и, конечно, ко мне. Когда я закончу учиться, думаю, что лучшей должностью для меня будет работа в тренерском штабе, в контакте с командой и тренером, потому что я отлично знаю, что им нужно, чтобы работать на максимуме. И еще позволю себе сказать, что я вижу в игроках будущих мастеров сразу или, по крайней мере, раньше других. Мне достаточно увидеть остановку мяча, удар или дриблинг, чтобы понять, сколько места занимает футбол внутри паренька. Если его талант выше определенного порога, то он в каком-то смысле общается с моим талантом. Это такая особенная магия.

Я полон решимости проявить себя на новом этапе своей карьеры, но тот старый этап никогда не будет забыт еще и потому, что он по большей части запечатлен на пленке, и мне достаточно пульта, чтобы совершить прекрасное путешествие в прошлое. Но надо бы отвести Кристиана к хорошему окулисту: вечером он застал меня на диване, когда я смотрел подборку старых голов, еще времен Земана, и спросил, почему я плачу. Чудак. Это у меня аллергия. Насморк. Да еще и какая-то мошка в глаз попала.

Благодарности

Когда Паоло Кондо предложил мне написать вместе историю моей жизни, я тут же согласился, потому что в тех интервью, которые он брал, я увидел и полюбил то, как глубоко он раскрывает личность. Однако я должен был предоставить ему «сырье», которое у меня есть – сорок лет воспоминаний, – плюс то, что сохранилось в памяти тех, кто был рядом со мной в этом долгом путешествии. Я попросил помощи у мамы, Фьореллы, и папы, Энцо, чтобы реконструировать мое детство. Мой брат Риккардо и мой кузен Анджело были неоценимы для воспоминаний о самых смешных случаях из моего подросткового возраста. Бесценные друзья, такие как оба Джанкарло – Пантано и Чиккаччи, – вынули из памяти те эпизоды, которые я не забыл, но которые располагались в моей голове под тонким слоем пыли. Я не раз улыбался, слушая вновь эти истории; я сопоставил мои юные годы с нынешними, годами отцовства. Думаю, что Кристиан и Шанель – а однажды и Изабель – изрядно посмеются над кое-чем из того, чем занимался их папа в детстве.

Проще и приятнее всего было, конечно, работать над воспоминаниями в той главе, где я встречаю Илари, женщину, которая изменила мою жизнь, даже при том, что она не слишком большой специалист в футболе. Напротив, именно поэтому. Ее любовь и ее невероятная чувствительность всегда позволяли ей легко считывать состояния моей души как личности, а не как персонажа и давать мне важные и правильные советы в самых непростых ситуациях. Без ее поддержки я не выдержал бы долгого прощания с карьерой игрока, и было невероятно, как она смогла объяснить детям (и сделала это так, что они не переживали за меня), почему их отец после многих лет радости и безмятежности часто возвращается домой понурым. Илари – мой настоящий секрет, и я благодарю ее сестру Сильвию за то, что она устроила когда-то нашу первую встречу, и за заботу, с которой она направляла меня в то время, когда я должен был работать над книгой, имея при этом немало обязанностей в «Роме».

Вито Скала давно уже вышел за пределы только спортивной моей жизни: это друг, которого я желал бы каждому – верный, бесценный, способный скорее опустить тебя на землю своим «нет», чем подставить тебя под удар своим удобным «да». Мы встретились, когда я едва вышел из детского возраста, прошли вместе всю мою карьеру в «Роме» и сборной. Некоторые «полевые» воспоминания – его: когда я слушал их, меня охватывало волнение. А еще – фотографии: Лучано Росси и его сын Фабио сделали их тысячи, и с материалом такого качества дело выбора было долгим и непростым.

Паоло Кондо хорошо знает Рим, но он не римлянин, и, следовательно, ему нужна была помощь для того, чтобы полностью уловить все особенности моего мира. Алессио Наннини, журналист, который родился и вырос в римских кварталах Куадраро и Капаннелле, давно работает с Паоло, и он досконально объяснил ему обстановку в юношеском футболе и те ожидания, которые были у людей по отношению ко мне с моих детских лет. Они были и его ожиданиями, поскольку он болеет за «Рому». Я также дал наводку Паоло и Алессио на разных «хранителей» моих секретов, от Клаудио – хозяина ресторана «Ла Виллетта» – до Венсана Кандела, от Даниэле Праде до Джорджо Перинетти, от Розеллы Сенси до Марчелло Липпи. Я благодарю каждого из них за то, что они вспомнили, и еще за то, что делали это с радостью.

Я чувствую себя очень польщенным той настойчивостью, с которой издательство «Риццоли» хотело напечатать мою историю. Оно дало мне почувствовать себя действительно важным и приложило гигантские усилия своей команды, чтобы эта книга появилась на свет. Массимо Туркетта, директор, который «опекал» меня до тех пор, пока я не подписал контракт. Андреа Кандзанелла, редактор, основательно поработал над текстом, улучшая его в бесчисленных местах (с которыми Паоло, хотя и скрепя сердце, но все же соглашался). Луиза Коликкио – пиар-менеджер – позаботилась о доведении до ума презентации книги. Я говорил с ними много раз и понял одну вещь: это была не просто работа. Достаточно сказать, что, когда книга была закончена, они благодарили меня…

Жизнь капитана

В возрасте шести лет, в объятиях моей матери, я получаю благословение от папы Иоанна Павла II в зале Нерви.

На снегу в Роккаразо в детстве и на велосипеде по Виа Ветулония, недалеко от дома.

С моими родителями и братом Риккардо на отдыхе в Порто Санто Стефано.

Первые удары на футбольном поле. Сверху в низ: я в футболке с номером 4 на летнем турнире в Торваянике; с товарищами по команде «Смит Трастевере» в Тестаччо; хороший удар по мячу во времена «Лодиджани».

Один из моих первых индивидуальных трофеев, лучший игрок на турнире Cetorelli в Фьюмичино.

1989. Мое первое дерби на поле Руджери ди Монтесакро. Позади меня капитан Лацио: Алессандро Неста. Друзья и соперники навсегда.

В классе в средней школе (в куртке, потому что были сломаны радиаторы);

и курсант во время военной службы в Чечиньоле в июне 1998 года.

Рождество 1990 года. «Франческо… Тотти, верно? Браво, браво. Рим будет нуждаться в тебе». Дино Виола, мой первый президент.

Карты всегда были моей страстью: вот я с Франческо Мориеро в Лавароне, первый летний отдых в моей карьере, в 1994 году.

Мои два мастера: Карло Маццоне и Зденек Земан, при которых я стал капитаном команды.

Празднование в честь скудетто: в раздевалке после матча Рома – Парма с товарищами и Фабио Капелло; и в Большом цирке с президентом клуба Франко Сенси и Винченцо Монтеллой перед миллионом болельщиков.

Четыре Кубка: Суперкубок 2001 года, отмечаемый вместе с Зебиной, Батистутой и Ассунсао, и Кубок Италии, завоеванный в матче против «Интера» на «Сан-Сиро» в мае 2007 года.

Несколько месяцев спустя мы возвращаемся на Сан-Сиро, чтобы снова одержать победу в Суперкубке Италии, а в 2008 году мы выигрываем второй Кубок Италии подряд, который я поднимаю вместе с Розеллой Сенси.

Мой путь на мундиаль 2006 года: травма в матче Рома – Эмполи, который поставил под сомнение мой вызов в сборную Италии на Чемпионат мира, разговор с главным тренером сборной Марчелло Липпи, пенальти против Австралии, победная ночь в Берлине.

10 марта 2002 года. Я только что забил гол Лацио и бегу к трибуне Монте-Марио в знаменитой футболке, посвященной Илари, которая сидит на трибунах в своем первом дерби. Это начало истории, которая изменит мою жизнь навсегда.

Моменты со свадьбы: на лестнице Аракоэли, в Кампидоглио, и на приеме между Анджело и Джанкарло, друзьями на всю жизнь.

Вито Скала – мой незаменимый оруженосец. Здесь он заботится о моих мышцах в перерыве тренировки.

Даниеле. Брат, которому я оставил капитанскую повязку.

В центре поля вместе с Джиджи Буффоном. Вечные соперники в лиге, товарищи со времён сборной Италии до 17 лет в Берлине, 2006.

Антонио Кассано, самый сильный игрок, с которым я играл.

С Клаудио Раньери, Луисом Энрике, Руди Гарсией.

Мы были так любимы. С Лучано Спаллетти во время его первого пришествия в Рому, и несколько лет спустя во время моего последнего сезона.

Гол против Манчестер Сити, который сделал меня самым возрастным автором гола в Лиге чемпионов. Несколько недель спустя в матче с московским ЦСКА я обновляю рекорд (на этот момент мне было 38 лет и 59 дней).

Июнь 2007. С моим сыном Кристианом и президентом Сенси на церемонии вручения «Золотой бутсы» как лучшему бомбардиру европейского сезона.

Эмоции дерби: мой последний гол, который сделал меня лучшим бомбардиром в римском дерби, и селфи, которое завершает ликование с трибуной Curva Sud.

28 мая 2017 года, последнее воскресенье в качестве игрока. Утром я возвращаюсь с Илари к прощальному письму, которое я прочитаю несколько часов спустя на Олимпико, а Изабель приносит мне бутсы перед тем, как я присоединюсь к команде в Тригории. Приветствие Curva Sud. Вито в раздевалке вручает мне мою последнюю майку «джаллоросси».

Мой стадион, объятия с женой и детьми, болельщиками, прощание с мячом.

Первый выход в качестве менеджера на Олимпико. По случаю я даже надел галстук и встал, чтобы поприветствовать публику, которая ликует меня, увидев на большом экране.

Что значит быть капитаном? Взять на себя ответственность, быть в центре внимания, помогать своим товарищам, быть готовым отдать последнюю рубашку за них, радуясь победам и принимая поражения. Но также и находить время, чтобы шутить с детьми во время тренировки, тем самым оставляя наследие.

* * *

Примечания

1

Тюрьма в Риме. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Некоторые диалоги (преимущественно – между римлянами) Тотти передает с помощью романеско-римского диалекта.

3

Один из самых дешевых резиновых мячей.

4

Вирджинио «Джерри» Скотти – итальянский актер и ведущий телевикторины «Кто хочет стать миллионером?».

5

В футболе Италии (а также некоторых других стран) десятый номер традиционно носит лучший игрок атаки команды, ее лидер на поле и вне его пределов.

6

Карточные игры.

7

Школы в Италии делятся на начальные, средние и старшие. После окончания каждой из них ученик переходит не в другой класс той же школы, а в другую школу.

8

Игроки, занимавшиеся «внутриклубной дипломатией» – обсуждением с руководством улучшения условий оплаты и т. п. Со временем при развитии института спортивных агентов необходимость в таких «дипломатах» во многом отпала.

9

Под местоимением «мы» Тотти здесь имеет в виду команду с ним в составе. До начала карьеры Тотти «Рома» неоднократно побеждала в гостях и «Милан», и «Интер».

10

Франческо «Франко» Манчини скончался от инфаркта в 2012 году в возрасте 43 лет.

11

Матч, результат которого (часто – ничейный) устраивает обоих соперников.

12

Жест в виде выставленных вперед мизинца и указательного пальца. В Италии имеет широкое значение – от суеверного или одобрительного до оскорбительного или угрожающего.

13

Центральная трибуна «Олимпико».

14

Музыкальное шоу-конкурс для девушек, придуманное телеведущим Джанни Бонкомпаньи.

15

Громкое расследование о случаях вымогательства и других преступлений, которое затронуло политиков, спортсменов и звезд шоу-бизнеса.

16

Спасибо, нет (исп.).

17

Район во Флоренции, где располагается база сборных Италии.

18

Алессио Пирри на протяжении всей своей карьеры выступал за команды второго и третьего дивизионов.

19

Аттик – верхняя часть сооружения (например, триумфальной арки), на которую обычно наносятся памятные надписи.

20

Джулио Андреотти – итальянский политик, был обвинен в связях с мафией. Джулия Бонджорно – адвокат, с начала 2000-х занимается в том числе защитой спортсменов в судах. С 2012 по 2018 год входила в состав совета директоров «Ювентуса».

21

Двухнедельный период праздников в середине августа.

22

Коррупционный скандал в итальянском клубном футболе. Расследование широко освещалось в прессе с мая по август 2006 года.

23

Президент ФИФА Йозеф Блаттер отсутствовал на церемонии награждения. Позже он извинился и объяснил это сложной ситуацией, которая сложилась в то время в ФИФА, и опасением, что его участие в награждении итальянцев могло повысить градус дискуссии вокруг руководства федерации.

24

Строка из гимна «Ромы».

25

Знаменитый итальянский актер-комик и режиссер.

26

Итальянский певец и музыкант.

27

Бывший игрок в мини-футбол, ныне – президент Национального олимпийского комитета Италии.

28

Острова в Тирренском море.

29

В январе 1989 года Паоло Ди Канио, отличившись в дерби, праздновал гол около Южной трибуны, где традиционно располагаются поклонники «Ромы». В 1990-м Ди Канио покинул «Лацио», но вернулся в клуб на закате карьеры, забил в первом же дерби, в январе 2005-го (Тотти здесь упоминает именно этот матч), и вновь отмечал забитый мяч у Южной трибуны.

30

Специальное подразделение МВД Италии, контролирующее в том числе деятельность фанатских группировок.

31

В русскоязычной спортивной литературе и периодике за Тотти закрепилось прозвище Император Рима. Однако здесь речь идет о другом его известном в Италии прозвище, Il Re di Roma, Король Рима (в русскоязычной исторической литературе – «Древнеримский царь»), это отсылка к доимператорскому периоду римской истории.

32

Американская разновидность популярной итальянской карточной игры «Буррако».

Content

Франческо Тотти
Тотти. Император Рима

Предисловие

1 Избранный

2 Слишком хорош

3 «Осторожно, двери закрываются!»

4 Звезда

5 Долгий путь

6 «Победитель – Рим!»

7 Бэтмен и Робин

8 Ты – единственная!

9 No, gracias

10 Серебряный черпачок

11 Большой страх

12 Игольное ушко

13 «Идите. Забивайте. Побеждайте»

14 Финальная бессонница

15 Сердц’ эт’ города

16 Спаллетти первый. Волшебный

17 Портреты скудетто-мечтателей

18 Спаллетти второй. Трагический

19 Н’деялся, что не доживу

Благодарности

Жизнь капитана

Примечания