Максим Траньков, Татьяна Волосожар

Две стороны одной медали

Серия «Иконы спорта»

Фото на переплете: © Валерий Мельников / РИА Новости

Во внутреннем оформлении использованы фотографии: © Владимир Вяткин, Александр Вильф / РИА Новости; © Ivan Sekretarev / AP Photo / AP Images / EAST NEWS; © Kiyoshi Ota, Oleg Nikishin, Matthew Stockman / Stringer / GettyImages.ru; © Feng Li / Staff / GettyImages.ru; © Christina Pahnke / Sampics / Corbis via Getty Images / GettyImages.ru; © Christof Koepsel – ISU / ISU / GettyImages.ru; © Dennis Grombkowski / Bongarts / GettyImages.ru

© Траньков М. Л.; Волосожар Т. А., текст и фото, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Моему главному болельщику, отцу – Леониду Транькову. Все мои победы – твои.

Максим Траньков

Пролог

Татьяна

Когда нам предложили написать книгу о нашем с Максимом пути в спорте, я не знала, что ответить. «О чем писать? Что мы можем рассказать о нашей жизни? Будет ли это кому-то интересно?» – мысли роились в голове, и я не знала, что могу, а главное, что я хочу сказать тем, кто будет читать эту книгу. Через некоторое время жизнь все расставила по своим местам: мы с Максимом стали родителями, и, честно говоря, мне стало некогда даже думать о книге. Мы решили, что Максим будет рассказывать историю за нас обоих. Я смотрела на процесс со стороны: воспоминания, дополнения, переосмысление каких-то поступков.

Еще через пару месяцев мы вернулись на лед и уехали на шоу. В перерывах я читала то, что уже было написано. И мы вдвоем вспоминали, а точно ли все было так, или память услужливо подсказывает свою версию событий? Но главное, я поняла, что хочу именно прочесть эту книгу, а не писать ее, что мне интересны события с точки зрения Макса, пусть мы и тысячу раз это проговаривали. Мне интересно посмотреть на все со стороны и просто сказать о чем-то своем в прологе и эпилоге. Книгу продолжил писать Максим. Я же думала, что именно могу сказать – то свое, что он не может или даже не знает. И продолжала задавать себе вопрос: «Что рассказать о своей жизни?» – снова и снова возвращаясь в детство. И вдруг в какой-то момент поняла, что мне есть что сказать.

Не читателям – себе.

Оглядываясь назад, мне есть что сказать себе 4-летней, или 7-летней, или 15-летней, а значит, и сегодняшним 4-летним, и 7-летним, и 15-летним – тем, кто идет в спорт, кто только начинает. Не только в фигурном катании. С высоты олимпийского пьедестала мне есть что им объяснить. Ведь это сегодня все хорошо, можно сказать, что спортивная жизнь и карьера сложились, получилось все задуманное и даже больше. Но когда я начинала, то понятия об этом не имела.

Для меня лед и вся связанная с ним жизнь начались в Днепропетровске. Как и Максима, меня поставили на коньки родители, когда мне было 4 годика. Моя мама – огромная поклонница фигурного катания, и зимой раз в неделю мы всей семьей обязательно ходили на каток – просто для души. С ее слов, мама в детстве сама расчищала лед, потом возвращалась, надевала коньки, спускалась с третьего этажа и выходила под открытое небо, чтобы покататься, насладиться звуком лезвий по льду, ощущением свободы. Мама мечтала о том, чтобы одна из ее дочерей так же страстно полюбила фигурное катание, как и она сама. И сегодня я – ее реализованная мечта.

Фигурное катание было очень популярно, особенно в Днепропетровске. Тогда как раз была очень известна фигуристка Оксана Баюл, в 1994 году стала олимпийской чемпионкой в одиночном катании. И многие девочки вдохновлялись, глядя на нее, и шли на каток. В моем плюс-минус поколении, например, были Юлия Обертас, Алена Савченко и Татьяна Навка. Последняя, кстати, тоже из Днепропетровска – мы с ней земляки.

Когда меня отвели на каток, то там нам с мамой сказали, что я пухленькая, маленькая и не очень подхожу в абонементную группу. «Группа здоровья» – так называлась наша секция для совсем маленьких детей. Помню, как я сдавала какой-то тест, который проходил на полу. Нужно было прыгнуть то ли с тумбочки, то ли со скамейки, в общем, выполнить некий элемент – он у меня не получился, и решили, что я не подхожу. Мама упросила дать мне испытательный срок, и всего за месяц мнение обо мне изменилось. Да я и сама загорелась, как и мама, фигурным катанием – мне нравилось все.

Помню, когда мы начали уже кататься с Максимом и я узнала, как он не любил каток, то была очень удивлена. У меня абсолютно обратная ситуация: я обожала и обожаю фигурное катание. Наверно, мне передалось это по наследству от мамы. Мне очень нравится кататься, нравится этот свист в ушах, причем с детства, музыка, которая подталкивает меня к новым идеям, то, как в какой-то момент начинают получаться элементы. Сохранилось видео, где я, совсем маленькая, вытанцовываю на льду, явно наслаждаясь моментом.

До 14 лет я выступала в одиночном разряде, тренируясь у Антонины Васильевны Пашковской. Я очень хорошо шла, выиграв свои первые соревнования в 7 лет. В качестве награды, как сейчас помню, мне подарили вымпел, и на нем папа сделал гравировку: число, месяц, год выигранных соревнований и мои фамилию и имя. Вымпел был у меня в комнате, и я, глядя на него, хотела идти еще дальше, завоевывать еще больше наград.

Сейчас забавно все это вспоминать – мы все катали одинаковые программы, практически в одинаковых костюмах… Но это было неважно. Я смотрела фигурное катание по телевизору и была уверена, что буду еще лучше.

Я привыкла занимать первые места, но однажды мы приехали на соревнования в Киев – мне было 14 лет, мы все выступили, и вдруг, несмотря на чистое катание, на первом месте оказалась не я. Мне это объяснили тем, что девочка собиралась уйти в парное катание и ей нужно сделать это красиво. Меня, подростка-максималиста, шокировали эти игры. Тогда я впервые столкнулась с несправедливостью, поняла, что спорт – не всегда честная история побед. Научило ли меня это чему-то? Да, не опускать рук и не сдаваться, несмотря ни на что. Я вернулась в Днепропетровск и начала заниматься еще усерднее. Парадоксально, но именно я и ушла в парное катание через некоторое время после этой отобранной у меня победы. У нас был потрясающий директор Валерий Борисович Долгов, у него был наметанный глаз, и он всегда точно понимал, что лучше для молодых спортсменов. Он сидел на втором этаже спорткомплекса «Метеор» и часто спускался посмотреть на тренировки к нам вниз, на лед. Он знал всех своих спортсменов и мог вдруг подойти и сказать, что кому нужно сделать. Однажды, когда я каталась, он показал на меня и произнес: «Ей нужно в парное катание, посмотрите, какое у нее телосложение, и невысокого роста! Тем более у нас есть хороший партнер».

Речь шла о Петро Харченко – он стал моим первым партнером, как и я, перейдя из одиночного. Мы оба были неопытными, но хорошо подходили друг другу по антропометрическим данным. И смотрелись на льду так мило – прямо Ромео и Джульетта. Тренировал нас Вячеслав Ткаченко. Вначале, как и многие другие пары, мы притирались на льду. Нам нужно было понять, как работать в паре. К сожалению, из-за тренировок поздно вечером, уже после хоккея, иногда даже без заливки, мы недорабатывали. Исполнение сложных элементов просто было опасно делать.

Несмотря на все это, нас приметили в Киеве, и через два года меня и Петю позвала к себе тренер Галина Владиславовна Кухар, в девичестве Гржибовская – известная советская фигуристка. Она стала нам второй мамой на долгое время – мы даже жили у нее в доме. Я вспоминаю ее с теплотой – Галина Владиславовна всегда была к нам добра, и такие люди на жизненном пути очень важны для молодых спортсменов…

Нам с Петей льстило такое внимание, ведь у нее уже были чемпионы мира среди юниоров. В частности, Алена Савченко – та самая, которая через несколько лет станет нашим с Максом главным противником на льду. Она каталась в паре со Станиславом Морозовым. Выиграв свой чемпионат, Алена и Стас разошлись. Савченко приняла судьбоносное решение и уехала из Украины – после старта в немецком Оберсдорфе она поняла, что хочет жить и работать в Германии. Стас же остался в Киеве – вторым тренером у Галины Владиславовны. Так и прошел еще год, для меня – без особых успехов.

Однажды подошел Стас: «Я еще могу что-то сделать не только как тренер, но и как спортсмен. Давай встанем в пару!» Честно говоря, для меня это было неожиданно – Стас был старше, отношения с Петей у меня были отличные, мы вместе приехали в новый город к новому тренеру, даже стали чемпионами Украины, нужно ли что-то менять? Правда, высоких результатов на международной арене не было, за исключением призовых мест на этапах юниорской премии Гран-при.

Помню, я советовалась с мамой, взвешивала все за и против, и в результате согласилась. Стаса я знала как человека опытного, все-таки чемпион мира среди юниоров, и мы могли сделать куда больше вместе. Мы прокатались 5 лет, и за это время никаких особых результатов так и не достигли. Четыре раза мы были чемпионами Украины, и максимум 4-е место на чемпионате мира – в Японии. Лидировали в основном российские пары. 4-х мест вообще было много: тогда было очень обидно, это потом мы уже смеялись, что я могла бы построить дом из своих деревянных медалей.

В 2007 году, как раз после 4-го места в Японии, мы со Стасом начали тренироваться не только с Кухар. Я познакомилась с очень важным для меня человеком – Николаем Морозовым, о котором так много рассказывает Максим. Он нам со Стасом ставил программу перед Олимпиадой в Турине 2006 года. Он предложил просто потренироваться у него и одновременно у Галины Владиславовны. Морозов жил в США, и на лето мы перебрались к нему. Думали остаться надолго, но уже через полгода вынуждены были вернуться в Киев на родной каток «Льдинка». У Морозова была интернациональная команда, и его частые переезды никак не совпадали с графиком наших тренировок, смысла сидеть в Америке не было.

Честно говоря, хотелось большего. Я следила за успехами Алены Савченко. В тот момент она каталась в паре с Робином Шолковы в Германии у тренера Инго Штойера. Он пригласил нас тренироваться у него – ему нужна была вторая пара для здоровой конкуренции с Аленой и Робином. Для нас в этом тоже был плюс – перестать вариться в собственном соку, узнать больше, научиться новому, зарекомендовать себя на международной арене с международным тренером.

С Галиной Владиславовной мы расстались хорошо, как мудрая женщина, она взвесила все факты и сама сказала, что в Германии нам будет лучше. Мы хотели медалей, и немецкий тренер мог нам в этом помочь. К сожалению, нашим мечтам не суждено было осуществиться – в Ванкувере мы заняли 8-е место. И после Олимпиады, где мы выступали с немецким тренером и под украинским флагом, Стас надумал заканчивать. Но перед этим сам решил найти мне новую пару. Он поговорил с Максом и выяснил, что Траньков хочет со мной кататься. Он так и сказал Стасу, что перед ним стоит достаточно простой выбор – либо уходить из спорта совсем, либо оставаться, но только со мной.

Было несколько вариантов, с кем бы я еще могла встать в пару, но Максим мне был очень симпатичен. К тому моменту мы были знакомы, но и только, однако интуиция подсказывала – надо ехать в Россию к Максиму.

15 мая 2010 года мы с Максимом Траньковым встали в пару, и я начала выступать за Россию. Судьбоносный день! Меня всегда это одновременно и подстегивало, и страшило – надо было доказать, что мне не просто так дали возможность кататься за эту страну.

Наши успехи говорили сами за себя. Мы брали медаль за медалью, старт за стартом. И чуть ли не с первого сезона стало понятно, что на нас делают ставку в соревнованиях: мы можем занимать высокие места, мы действительно пара топового уровня и готовы бороться за медали в Сочи…

У нас были очень разные пути к той самой Олимпиаде, мы встали в пару взрослыми людьми, но быстро доказали, что мы можем многое, просто не надо бояться что-то менять.

Максим

Книга 1

Пермь

Глава 1

Не знаю, были ли это рассказы родителей, отложившиеся в моей памяти и причудливым образом трансформировавшиеся в мои воспоминания, или я и правда помню, как мой старший брат Алексей вошел в дверь и сказал, что, возвращаясь из кино, увидел объявление у Дворца спорта о наборе детей в секцию фигурного катания. Детей обычно отдают в зимние виды спорта из-за слабого здоровья по совету врачей, но это была не моя история. Мне было как раз 3 или 4 года, и Алексея регулярно заставляли нянчиться со мной, так что с его стороны это наверняка была попытка освободиться. У него не всегда получалось за мной уследить – мы были полными противоположностями. Брат с ранних-ранних лет очень любил читать и в свои в тот момент 10 или 11 буквально поглощал том за томом – причем очень серьезную литературу. Иной раз он погружался в книгу, а я куда-то уползал и мог что-то натворить, так что ему из-за меня еще и прилетало. И вот это объявление…

«Нужно отвести Максима в секцию», – сказал он родителям и привел неоспоримые доводы: каток очень близко к дому, вся семья спортивная, меня надо было тоже чем-то занять, чтобы я не мотался один на улице. Помню, мы пришли на каток, сели с родителями на трибуну и смотрели, как катаются старшие ребята.

– Хочешь так же? – спросили меня. С равным успехом я ответил бы утвердительно, если бы меня спросили о том, хочу ли я кататься на велосипеде или карусели. Я мало что понимал. Катаются, значит, им весело.

– Хочу! – ответил я.

– Ну все, будешь кататься!

Так состоялся судьбоносный диалог, задавший направление моей жизни. Небеса не раскрылись, никаких особых запоминающихся моментов или знаков. Меня просто отвели на каток Дворца спорта «Орленок», тогда на улице Карла Маркса, сегодня Сибирской, чтобы я был «при деле». И там я остался на многие годы.

Я уже упомянул, что семья у меня была спортивной, так что какие-то секции или занятия не считались чем-то из ряда вон выходящим. Брата с детства отправили на лыжи, хотя душа у него к этому не лежала, да и ехать надо было очень далеко на базу. Какое-то время он туда поездил, а потом с головой ушел в учебу. Мама Валентина Ивановна – спортсменка, легкоатлетка, с педагогическим образованием в училище, как это сейчас называется, олимпийского резерва. В тот момент она работала воспитателем в детском саду. А вот отец Леонид Степанович Траньков – мастер спорта СССР по конному спорту, первым среди конников получил это звание на Урале, легенда в Пермском крае, победитель Спартакиады народов РСФСР в 1983 году, в год моего рождения. Он получил шанс поехать на Олимпийские игры в 1984-м. Это было большое достижение в спорте. Но совпало оно с бойкотом нашей страной Игр в Лос-Анджелесе. Отец поехать не смог. А на следующие Игры в Сеуле его не пустили, решив омолодить сборную. В результате, пропустив две Олимпиады не по своей воле, он сломался – для спортсмена нет ничего важнее, чем участие в Играх. Вся твоя жизнь – подготовка к Олимпиаде, все трудности, через которые ты проходишь, все лишения, вся боль – для того, чтобы поехать туда, и моего отца этого лишили. Я понимаю, почему он не смог это преодолеть. Он был в одном шаге от самого важного турнира, и…

Мои родители поженились в 1977 году, и вскоре родился мой брат Алексей. Через несколько лет я. И, несмотря на то, что в конном спорте можно оставаться хоть до 80 лет – пока сидишь в седле, – отец был вынужден уйти: надо было содержать двоих детей, а времена начались непростые. С какой-то периодичностью он возвращался в спорт, работал тренером. Даже когда я уже хорошо себя помню, он регулярно успешно выступал, но потом что-то снова происходило…

Отец работал автослесарем: у него был свой гараж, где он ремонтировал машины. Работал папа хорошо, у него была большая клиентура и, денег ему это приносило достаточно. Он и в этом достиг успеха. Было только одно но – неудача в спорте, да еще и не по своей вине, стала для него тяжелой психологической травмой, и, чтобы заглушить эту боль, он начал выпивать и периодически просто уходил в загулы.

Папа был звездой на городском уровне, всегда ходил со значком мастера спорта, был узнаваем, красив, заметен, и, конечно, его постоянно приглашали выпить, а он не отказывался.

Мама его не бросала, хотя и скандалила, переживала, была вынуждена поднимать двух детей одна на свою зарплату, так как папа мог после гулянок прийти без денег. Они прожили вместе до самой папиной смерти в 2013 году. Между родителями было разное, но они всегда преодолевали все вместе. Папа никогда не обижал ни нас, ни маму, периодически кодировался, но снова срывался. Он мог быть строгим и наказывал нас с братом за серьезные проступки, но всегда был человеком справедливым.

Надо сказать: когда потом у меня начало получаться в спорте, отец будто нашел во мне отдушину. Он знал о правилах в фигурном катании больше, чем я, всегда поддерживал, приходил на мои тренировки, когда я был подростком, иногда, конечно, навеселе, но чем дальше, тем больше он вдохновлялся и тем реже он пил. Он будто видел в моих достижениях себя, он как бы через меня реализовался. Ему было очень важно, чтобы я сделал в спорте то, чего он не смог. Он жил этим. Отец сидел в Интернете, изучал фигурное катание, общался на всех форумах, был моим главным фанатом. Он знал все. Звонил мне и рассказывал какие-то сплетни, которые даже мы, фигуристы, не знали. Сидел за компьютером днями и ночами, приходил с работы и погружался в мир фигурного катания, общался с тренерами. Когда у меня все получалось, то и у папы было в жизни все нормально. Это стало одним из моих стимулов: чтобы у меня дома было все хорошо, мне надо было кататься, надо было показывать результат.

У отца могло быть большое будущее в спорте. До сих пор проводится в Перми Всероссийский турнир памяти моего папы. Наверно, и я мог бы пойти в конный спорт – я с детства сидел в седле. К катку в Перми примыкает стадион «Юность», парк культуры и отдыха имени Горького, – и там, как везде в то время, катались на пони и на лошадях. Естественно, там был конь, которого когда-то списали с ипподрома, – папа знал не только этого коня, но и всех, кто там в конюшне работал. Меня с самого детства уже учили ездить и галопом, и рысью. Девчонки от этого млели и, конечно, просились покататься, когда я уже стал старше. Я их отводил на ипподром, который мне был как родной.

Я умею держаться в седле до сих пор, но в целом, как тогда, так и сейчас, никакой любви к лошадям у меня нет, да и мама была категорически против – далеко ездить, дорого заниматься, да и в конном спорте начался полный развал, а вот каток был рядом. Так и определилось будущее – исключительно вопросом географии.

В общем, я начал заниматься фигурным катанием. Сложности со мной начались практически сразу же – от меня отказалась тренер. Я, честно говоря, даже не помню почему. Кажется, ей не понравилось, как я на что-то реагирую: у меня с детства были огромные глаза и выразительная мимика, нравилось мне что-то или нет – все тут же отражалось на лице. Я помню, что у нас начались занятия в зале для хореографии, и там были огромные зеркала от пола до потолка, и, видимо, я как-то кривлялся перед ними, строил рожи и не слушался, когда мне говорили прекратить баловаться. Я был ребенком, нет ничего более естественного, чем озорничать, но для тренера это стало поводом отказаться от работы со мной. Моим родителям она сказала, что я неуправляемый и мне нужен тренер-мужчина. Наверно, сейчас мне стоит сказать ей за это спасибо, ведь именно попадание к Валерию Вениаминовичу Домрачеву сыграло большую роль в моей жизни.

С Валерием Вениаминовичем мы сразу нашли общий язык, ну как общий – я выговорить его имя не мог и называл Варений Витаминович, над этим смеялись все вахтерши, заставляя меня раз за разом повторять его имя-отчество. Сам Домрачев принимал это с улыбкой – он вообще очень любил детей. Он тоже был бывший спортсмен и, как и мой отец, после развала СССР, когда начался полный хаос в спорте и секции закрывались одна за одной, запил. Эта проблема в провинции существует до сих пор, тогда же пьянство было просто бедствием. Но увлечь он умел. Даже меня, хотя в какой-то момент мне перестало нравиться фигурное катание.

Дело в том, что после нескольких месяцев работы в зале – все эти растяжки, работа на координацию, упражнения, где мне, ребенку, было страшно весело, пришло время выходить на лед, и мне сразу не понравилось. Тут же. Это перестало быть веселым. В тот день, когда нашу группу выпускали на лед, я так и не вышел, устроив дикую истерику маме. Я орал на весь каток, вырывался – дико боялся выйти на лед, боялся, что я упаду, ударюсь головой, что-то сломаю. Мне так не хотелось заниматься этим тогда, что сейчас даже забавно понимать, что фигурное катание стало делом моей жизни.

В итоге маме пришлось мне сшить спецодежду: в шапочку был вшит тонкий поролон, на локтях и коленях были мягкие вставки – только тогда я согласился выйти на лед. И… не упал. Но само занятие – катание – мне показалось дико скучным, а скучные занятия мне не нравились, так что я тут же выдал: «Ну и что? Что дальше? Ходим мы по кругу и ходим, зачем это?» Так что, начиная лет с 5 и, наверное, до 8, я каждую тренировку пытался придумать, как бы туда не пойти. Даже залезал под кровать… Не помогало – меня доставали за ноги и тащили на каток.

ЭТО СТАЛО ОДНИМ ИЗ МОИХ СТИМУЛОВ: ЧТОБЫ У МЕНЯ ДОМА БЫЛО ВСЕ ХОРОШО, МНЕ НАДО БЫЛО КАТАТЬСЯ, НАДО БЫЛО ПОКАЗЫВАТЬ РЕЗУЛЬТАТ.

На самом деле сейчас я понимаю родителей. Времена были тогда непростые, а улица – местом опасным, так что мальчишка должен был чем-то заниматься, чтобы не пойти по наклонной. Был расцвет бандитизма, а Пермь и сегодня не самый спокойный город, скажем так. Да, там прекрасный театр оперы и балета, в который в войну эвакуировали Мариинку, но при этом в Пермском крае огромное количество колоний, и люди, которые выходили оттуда, зачастую оставались в городе. Когда я позже ездил по соревнованиям, то видел города и похлеще, но и Пермь была местом непростым. И, конечно, мама не хотела, чтобы со мной что-то случилось, а постоянные тренировки сводили на нет возможность найти неприятности на улице. Но тогда я этого не понимал и ненавидел лед. Было только одно, что мне нравилось, – красоваться перед семьей, когда мы все вместе ходили по выходным кататься на коньках. Помню, это был открытый каток стадиона «Юность», там был весь город. И мы – в раздобытых тренером по великому блату для всей семьи коньках. Я показывал маме, папе, брату, насколько классно я катаюсь в отличие от них. Это было здорово: вечер, темно, только фонари освещали каток, падал снег, мороз, шерстяные носки и вот эти семейные катания. Мне очень запомнились эти моменты, хотя они не были частыми.

Глава 2

В Перми мы жили все вместе в одной квартире с родителями и бабушкой и дедушкой по отцу – Ольгой Федоровной и Степаном Дмитриевичем.

Большая четырехкомнатная квартира почти в центре города нам досталась благодаря бабушке – директору клуба УВД. Для Перми это было важное место. Там были свои кинотеатр, секция танцев, там проводились елки, торжества, свадьбы, всякие милицейские чины отмечали свои юбилеи. Несмотря на должность и твердость характера на работе, дома бабушка была бабушкой, и я вил из нее веревки. Мне больше всего нравилось ходить с ней на занятия: я мог убежать от бабушки в сугроб, сесть посреди и не вылезать. Меня даже не пугало, что потом я заработаю трепку от отца – настолько я не хотел идти на каток. Она не могла даже зашнуровать мне коньки, потому что я говорил то туго, то слабо, и на это уходило полтора часа – все, лишь бы не выходить на лед.

В свое время бабушка была солисткой Уральского хора, известного на весь Союз, потом стала его художественным руководителем. В Перми есть даже мемориальная доска в ее честь как раз на клубе УВД, где она работала. Моя тетя, младшая сестра отца, мастер спорта по гимнастике и заслуженная артистка Украины, очень долго была солисткой ансамбля «Таврия», часто ездила на гастроли и всегда привозила нам гостинцы из ГДР и других стран, куда тогда позволялось выезжать. Она до сих пор работает в Симферополе в драматическом театре вместе с мужем и сыном.

Огромное влияние на мое воспитание оказал дед со стороны отца. Он был подполковником, служил под началом маршала Жукова. Очень гордился тем, что служил в Свердловске. Дед привил мне привычку к порядку. Я очень хорошо его помню, он умер не так давно, в 2010 году, и до последних дней отличался железной волей. Он никогда не ругал ни меня, ни брата, но ослушаться его никто не решался.

– Внучуля, иди-ка сюда. – Я подходил. – Вот смотри, какая у меня обувь – чистая, и вот у тебя обувь грязная, почему?

– Ну, дед, грязно, там лужи, осень…

– А почему же у меня чистая? Я старенький, я с палочкой хожу, а обувь чистая…

У деда Степана была фронтовая травма, и сколько я его помню, он передвигался с тростью. При этом на лестничной клетке всегда стоял ящик, где были кремы для чистки обуви, щетки. И он по армейской привычке никогда не выходил в грязной обуви, надраивал ее до блеска, и приучал к этому нас. И прежде чем зайти в дом, тоже нужно было всегда обувь помыть. На всю жизнь это отложилось, так что коньки у меня всегда блестели – как бы я ни ненавидел фигурное катание, на лед выходил в надраенной экипировке, пусть старой, но идеально выглядящей. То же самое касалось одежды.

Дед всегда меня учил, что если ты что-то берешься делать, то делать это надо хорошо, и спуску мне не давал. Отец, бывало, порол, иногда, наверно, заслуженно. Но именно дед оказал куда большее влияние. Мы с братом видели и впитывали его пример – он не пил, не курил, до самой смерти делал зарядку. Об его силу воли можно было затачивать мои коньки. Этот пример в жизни мне очень пригодился. Даже когда я уехал из дома, то никогда не пил и не курил – пробовал, конечно, но в привычку это не вошло. Да и слава богу, мне просто не понравилось: ни ощущение, когда кружится голова, ни неприятный вкус во рту, ни последствия. Если дед за что-то принимался, то всегда доводил до конца. Неважно, сколько ему было лет, неважно, что это было – постройка парника или просто рама на стену. Он выверял все до миллиметра и делал четко и аккуратно. У отца были золотые руки, но он никогда ничего не доделывал. Мог сделать тяп-ляп – держится, и нормально. Если отец что-то разбирал, то оставалась куча деталей: «Работает? Работает! Отстаньте, не нужны, значит, эти детали». Папа мог собрать из чего угодно все что угодно, и всегда это выглядело не очень красиво, хоть и работало. Дед Степан был аккуратным до педантизма. И воспитал это во мне. До сих пор, если я что-то делаю, то буду сидеть до конца – пока не доделаю, не успокоюсь. В тот период времени наука от деда – идти до конца – куда больше, чем наставления и ремень, помогла мне удержаться в спорте. А потом у меня просто не осталось выбора – в моей жизни осталось только фигурное катание.

ЕСЛИ Я ЗАИКАЛСЯ О ТОМ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ В ДРУГОЙ ВИД СПОРТА, МАМА ПЕРВАЯ БЫЛА ПРОТИВ. КАТЕГОРИЧЕСКИ.

Папа часто приезжал на мои тренировки, сидел на трибуне, смотрел, как я катаюсь. Иногда мне было стыдно – все уже самостоятельные, едут потом домой сами, а мне тут два двора идти, а со мной папа. А еще он мог дать втык, если я плохо тренировался… Но все-таки с отцом мы были близки. Иногда мама даже говорила обо мне ему «твой сын», а он отвечал ей о Леше, а «это твой». Он и правда на нее похож, пошел в мамину породу Горбуновых, а я в Траньковых, плюс, если так разобраться, я – спортсмен, а Леха – гуманитарий. Правда, несмотря на это разделение, именно мама и привела меня в свое время на каток.

Я помню, как в начальных классах я заходил к ней в детский сад, где она работала, по пути из школы на каток, до тренировки делал там домашнее задание и обедал. Ее коллеги рассказывают, что с характером у меня беда была уже тогда: когда мы делали уроки, я постоянно спорил с мамой, доказывал, что она неправильно решает, а я как раз все делаю верно. Я вообще много спорил – с учителями в том числе, – мне было важно доказать свою точку зрения. Мама терпела все и всегда меня поддерживала в моих решениях, подбадривала, никогда не ругала за плохие прокаты, а пока я был в Перми, почти все мои выступления были такими. «Ты лучший! У тебя все получится!» – говорила она мне перед каждым выходом на лед.

Когда папы по разным причинам не было дома, именно мама помогала мне в моих важных мальчишеских делах. Мы с ней даже велосипед вместе чинили. Конечно, у меня был старший брат, но отношения между нами дружескими не были никогда, так что мама со мной то гайки крутила, то цепи надевала. Вообще довольно долго первое, что я делал, проснувшись, – это звал маму. Помню, как мы приезжали к кому-то в гости, и мое: «Ма-а-ам!» – вызывало смех у друзей и родственников. Никто не понимал, зачем я ее зову, да я и сам не понимал. Может быть, мне надо было удостовериться, что она рядом? Не знаю.

Маме регулярно доставалось из-за меня. Все-таки я был тем еще хулиганом, когда подрос, то ее вызывали за мои проделки в школу, то к ней прибегали со скандалом соседи. Был забавный случай. К нам домой пришла какая-то соседка и минут 10 орала на мою маму, какой у нее плохой сын и как он куда-то увел ее отпрыска и там что-то случилось. Мама ее слушала выдержанно и спокойно и, когда в крике появилась пауза, сказала, что вообще ее сын Максим уже недели две как в спортивном лагере, так что стоит извиниться за обвинения.

Тогда я и правда был не виноват, но соседка прибежала к моей маме не просто так, я не был идеальным подростком, и априори любое из ряда вон выходящее происшествие во дворе и школе связывали со мной. Иногда, как в этом случае, совершенно напрасно, чаще всего я и правда был виноват. Мама ругала, но только один на один.

Несмотря на то, что жили мы не богато и еды в то время у нас было не так много, если я заваливался с катка в перерыве между тренировками домой с приятелями – теми, кто жил в общагах, – она умудрялась накормить нас всех. Голодных парней после бесконечных прокатов! Я только сейчас могу представить, как сложно это было в то время. До сих пор не понимаю, из какого топора она делала те каши, но парни ее обожали.

По ночам она шила для меня костюмы для выступлений – их тоже невозможно было нигде купить. Она искала материал, ездила за ним даже в соседние города, если вдруг там что-то «выбрасывали» на прилавки, заказывала знакомым, которые ехали за границу, потом сама кроила и шила. Мой первый и непревзойденный дизайнер! Экипировку тоже искала она. В стране ничего не было, и даже коньки приходилось слезно просить привезти знакомых из-за границы.

Правда, если я заикался о том, чтобы перейти в другой вид спорта, мама первая была против. Категорически. Особенно против командных. Я недавно спросил ее почему. Она объяснила это тем, что я любил компании, собирал их вокруг себя все время, а в Перми это было чревато последствиями. В компаниях всегда находился кто-то, из-за кого они превращались в шайку. Мама очень боялась, что с моим характером я попаду в куда более неприятные ситуации, чем вызов в школу и скандал соседей.

Родители мамы жили недалеко. В отличие от папиных, они были обычными рабочими – Анна Александровна и Иван Андреевич. Мама выросла в частном доме, в очень большой семье, в микрорайоне Южный в Перми. Южный и Южный-2 – это частные одноэтажные дома. Дедушка по маминой линии умер рано, мне было лет 6, я только пошел в школу. Бабушка Аня запомнилась мне хорошо: мы играли в ее яблоневом саду, бабуля делала вкуснейшие пирожки с мясом – посекунчики. Это знаменитейшие пермские пирожки, сочные, которые кусаешь, и из них льется сок. Как-то в Пермь приезжал футболист Саша Кержаков, я его спрашиваю: «На поле-то выйдешь?» – «Нет, посекунчиков прилетел поесть». Посмеялись.

У бабушки было 5 детей, и, естественно, у всех жены, мужья, дети. Вот, помню, все мы собирались, макали эти посекунчики в разведенный уксус и ели. Одно из самых приятных воспоминаний… У бабушки Ани был сахарный диабет. Однажды я случайно к ней приехал один – просто подвез приятель. Зашел в дом, а она лежит бледная, почти не дышит. Я страшно перепугался и побежал домой. Расстояние было очень большим для ребенка: я кое-как напросился в автобус – денег у меня не было, пробежал огромную дамбу, лог, запыхавшись, влетел домой и начал звонить матери. «Скорая» успела вовремя. Бабушку спасли, но ногу ей пришлось отнять. Эта же болезнь и забрала ее позже.

Бабушка ушла, когда я был уже в Питере, в 2000 году. Мы не попрощались: самолет был для меня очень дорог, а на поезде ехать двое суток. Это было вообще страшно: близкие мне люди уходили, а я не мог их проводить. В 2007 году не стало бабушки Оли. В 2010 году, как раз перед тем, как я встал в пару с Таней, умер дед Степан, а в 2013 году со страшной закономерностью для Траньковых в три года умер мой отец Леонид… Я никого из них не похоронил, кроме отца, и очень переживал, что не попрощался, не сказал каких-то последних слов. Ни одной из бабушек, ни дедушке. Фигурное катание, которому я столько отдал и которому столько отдали они, не отпустило меня к ним.

Глава 3

До 8 лет я ходил на каток из-под палки: то бабушке голову морочил, то прятался, и в 8 не выдержал и уже взмолился, чтобы от меня отстали. Наконец я был услышан.

Я заранее спланировал речь, позвал родителей и начал: «Папа, мама, нам надо поговорить! Скажите, что мне нужно сделать, чтобы я больше не ходил на каток? Каким видом спорта надо заняться или куда пойти учиться?» Видимо, по тому, как я это сказал, стало понятно, что фигурное катание у меня уже поперек горла и дальше я просто не могу им заниматься. К сожалению, те виды спорта, где я бы хотел что-то делать, прошли мимо меня. Я почему-то ни разу не прошел медкомиссию в бассейн – то цеплял какую-то болячку в подвале, куда лазил за кошками и собаками, то еще что-то, хотя мне нравилось плавать, и я думал о прыжках в воду. А потом и вовсе закрылся бассейн. В командные виды спорта меня категорически не хотела отдавать мама. В общем, я был готов на все – только бы избавиться от льда.

Конечно, мне хотелось гонять с пацанами по улице – было просто невероятно несправедливо, когда ты играешь в прятки, а тебе мама с балкона кричит: «Максим, домой, нам уже выходить на каток». Да я готов был на что угодно, лишь бы быть как все – бегать, хулиганить, играть в футбол.

До этого знаменательного разговора я неоднократно заводил речь, как мне надоел этот каток, и каждый раз получил ответ: «Что ты будешь делать? Собакам во дворе хвосты крутить?» Мне это выражение запомнилось на всю жизнь. Да хотя бы и это, что угодно, но только не катание, которое я ненавидел. Моему детскому разуму было непонятно, почему я должен заниматься этим непонятным видом спорта, когда других отдают в бокс или на карате… Кто-то смотрел фильмы с Чаком Норрисом, Ван Даммом и шел в кикбоксинг, кто-то ходил на футбол, баскетбол или плавание, вдохновляясь Марадоной, Скотти Пиппеном и Александром Поповым, а у меня – фигурное катание. Это было дико-дико стыдно – все эти блестящие костюмы, все эти вещи, которые я вынужден был на себя напяливать. А еще и Пермь! Ну представьте себе, вот тебя гопники останавливают:

– Ты че, спортсмен?

– Да, спортсмен.

– И че за спорт? – Смотрят так, прищурившись, и плюют с оттяжечкой.

Сказать фигурное катание – это 100-процентный вариант быть избитым. Впрочем, как я сейчас думаю, сказать бокс или карате – это такой же шанс, ведь наверняка пацанве захотелось бы испытать тебя. Но тогда я об этом не думал, казалось, что сразу бы всех победил. Я выработал универсальный ответ – коньки. Это такое общее и размытое понятие, что прокатывало: ведь можно быть и конькобежцем, и хоккеистом, а это уже круто. В общем, каждый раз проносило, хорошо, что у пермских гопников не хватило мозгов спросить, какие именно коньки.

Надо сказать, что мои родители никогда не зацикливались на хороших оценках – все-таки оба были спортсмены, и для них не играли большой роли пятерки. Но при этом у меня перед глазами был пример старшего брата – он забросил спорт, и ему это позволили. Но на спорт и шатания во дворе, от которых спорт должен был отвлечь, у него не было времени, да это и не было ему нужно. Алексей фанатично поглощал знания. Он читал и учился, учился и читал. И вот я решил – а почему бы не сделать и мне так же?

В общем, после разговора с родителями, на совете было решено, что на каток я больше не хожу, но должен принести дневник без троек. Не то чтобы я до этого был разгильдяем, но времени на тренировки уходило достаточно много. Плюс всегда был стереотип: спортсмен – значит, не до учебы, – так что можно было филонить.

Все, кроме математики, давалось мне легко. Я успевал при этом и с друзьями «собакам хвосты крутить» во дворе, и по крышам лазить. Хотя последнее я успевал делать всегда. И если бы только это. Сейчас я понимаю, почему мои родители пытались сделать так, чтобы я был при деле.

Мое детство, мой город Пермь – это пятиэтажка, а под окном – сад и огород. У меня окна выходили на частный сектор. Неподалеку река Егашиха, лог и мичуринские заброшенные сады, и мы, естественно, воровали яблоки. Чего только не было! В нас стреляли солью и попадали. Однажды меня избил мужик. Мы с другом полезли за яблоками, и я не увидел, что там дядька. Друг начал звать меня, но было уже поздно, мужик схватил меня и начал избивать, пинать ногами, а потом просто выкинул через забор на дорогу. Я до сих пор не могу понять, насколько же он был злым и насколько мы, пацаны, его тогда достали своим воровством, что он избил подростка с таким остервенением. Впрочем, мы и правда много чего делали. Город, как я уже говорил, был криминальным, нам было у кого учиться.

Мои сверстники тырили не только яблоки, но и угоняли велики. В Перми до сих пор есть велосипедный завод. Тогда велик был больше чем средством передвижения. Это была религия. Их украшали, таскали латунные стружки, какую-то ерунду, даже по кладбищам цветы воровали, чтобы привинтить к велику и выделиться. Выглядело это, конечно, чудовищно.

Велосипед был моей огромной мечтой: учитывая достаток моей семьи, он появился у меня поздно. У всех были велики, а у меня нет, точнее, был, но детский, из которого я давно вырос, и я все время клянчил у друзей покататься. «Дай прокатиться, жопа не годится», – была у нас такая фраза в ответ. До сих пор ее помню. Я мечтал о «Каме», со складной рамой. Однажды мама с папой днем куда-то пошли, и вдруг я сижу во дворе и вижу, что отец несет на плече сложенную «Каму». Мне кажется, это был первый и последний раз, когда я днем сам побежал домой. Я до сих пор помню, как мы его собирали, накачивали шины, как я потом лелеял эту «Каму», мыл на колонке каждый вечер. Колонка – это железная труба, и из нее качаешь воду, – да, я жил в такое время, когда это еще было. Отец периодически у себя в мастерской перекрашивал мой велик в разные цвета, и я был самым модным.

Еще одной мечтой была собака. Я всегда больше всего любил возиться со зверушками. Таскал во дворе котят, щенят кормил, и мы с братом долго упрашивали родителей завести собаку. Когда мы поняли, что щенка мы не получим, потому что «он стоит дорого», то начали с Лехой откладывать карманные деньги сами.

С другой стороны, деньги и не на что было тратить – ничего не было. Помню, что я попросил у бабушки на день рождения пасту Blend-a-Med – из рекламы с двумя половинками яичной скорлупы – и зубную щетку. Последнюю я так долго использовал, что даже в Питер с ней уехал. Уникальные времена были, мечта ребенка – зубная паста!

И вот мы с братом накопили денег на собаку и пришли к родителям. Те впечатлились нашей решимостью и все-таки купили нам щенка немецкой овчарки.

Помню, как он пах – такой особенный у щенят запах, и весь он был такой милый, мягкий, пухлый. Мы его назвали Шейх, потому что тогда была модной песня «Звездный шейк», но мне казалось, что там произносят слово «шейх», и оно мне страшно нравилось. Я даже нацарапал имя собаки над его подстилкой. Правда, Шейхом щенок был всего два дня, а потом его торжественно переименовали в Рема. Ромул и Рем – основатели Рима. Звучало гордо. Зимой он катал меня на санках, на маленьких лыжах. Летом мы гоняли наперегонки. Рем меня защищал, считая младше себя. Собаку приходилось крепко держать на любое «привет» на улице – он каждого воспринимал как угрозу мне.

Рем умер, когда я был в Питере. Мне не говорили об этом, и я понял, что что-то случилось, когда приехал к родителям и увидел железную дверь. Ее упорно не ставили, так как в доме есть собака, которая всех охраняет. От железной двери у меня сжалось сердце – без слов стало все понятно. Я не разговаривал ни с кем из семьи 3 дня, для меня это была потеря друга. И то, что мне не сказали о его смерти, я воспринимал как предательство.

Я сейчас, когда вспоминаю свое детство, понимаю, что это был другой мир. Не только по сравнению с сегодняшним. Даже тогда в Москве и Питере дети уже знали какую-то другую жизнь. У нас же не было ничего. Сникерсы и те как мечта. Жвачку турецкую у спекулянтов выманивали и жевали неделями. Стояли в очереди за едой по талонам. Мама шла утром в детский сад на работу и записывалась по времени, чтобы после смены забрать продукты. И, слава богу, что я хоть мог поесть у нее в саду иногда перед тренировкой, там все-таки было обеспечение.

Для меня какие-то обычные вещи были экзотикой. Однажды нас вывезли на показательные выступления во Францию. Для моих родителей это были бешеные деньги. Чуть-чуть дали с собой, и я в первый же день все потратил. Причем не на жвачки и конфеты, как другие. Я зашел в какой-то супермаркет – чуть ли не «Ашан» – и обалдел от изобилия, набрал тут же вещей: мяч футбольный дерматиновый, флисовую кофту и коробку ручек – я ими потом еще лет 10 писал. И все – деньги закончились. Я был счастлив. Мне казалось, что обычный простой отель чуть ли не в деревне – рай. А когда нас отвезли в Диснейленд, то это стало настоящим приключением. Я фотографировался с Тигрой – моим любимым диснеевским персонажем – и сходил с ума от счастья. Потом с ребятами зашли в сувенирный магазин, и это был какой-то праздник – такого изобилия мы никогда не видели, но вот денег уже ни на что не было. Ребята подбили меня снять пищалки и стырить, что плохо лежало. Конечно, мы попались и оказались в полиции. Нам влепили штраф, так что родители еще года два отдавали деньги за тот выезд. Мы же детьми не осознавали, что творим – бедные были, голодранцы.

Одежду я донашивал за братом. Помню, Павел Воля сказал что-то вроде: «Единственный кутюрье, которого мы знали, – это старший брат». Шила нам и вязала моя мама, потому что одежды тоже не было. А если что-то было, то не было денег. Кстати, вот тогда в детстве я возненавидел вязаные вещи: колется, чешется, мешает. Кажется, я передал эту нелюбовь дочери – она тоже не любит вязаное, сразу начинает пищать.

Мы все так жили по большому счету. Правда, когда я подрос, у нас уже хотя бы не дрались район на район, как делало старшее поколение. Но мелкими мы бегали смотреть на потасовки. На старом кладбище, которое уходило до лога, стояли трамплины – зимой мы катались там на санках, прыгали лыжники: как я не попал туда в секцию, не понимаю до сих пор, трамплин был виден из окна. В общем, трамплины были межой между районами – Свердловским и Мотовилихинским, и мы в детстве смотрели со старого кладбища на побоища, как ребята бились в кровь арматурой, трубами…

ПОМНЮ, ЧТО Я ПОПРОСИЛ У БАБУШКИ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПАСТУ BLEND-A-MED – ИЗ РЕКЛАМЫ С ДВУМЯ ПОЛОВИНКАМИ ЯИЧНОЙ СКОРЛУПЫ – И ЗУБНУЮ ЩЕТКУ.

Или еще случай, мне было лет 6, и мы с братом были на даче у бабушки и дедушки. Кажется, стояла ранняя весна, было довольно холодно, река сильно разлилась, и мы с пацанами стояли на мосточках над рекой. Ребята постарше развлекались тем, что кидали в бурное и быстрое течение какие-то коряги. Я тоже решил так сделать, но не заметил, что уже начался мелкий дождик, и я остался один на этом мостике. Я потянул к себе корягу, а она потянула меня за собой в поток воды – плавать я не умел, да и одежды было много, так что я начал тонуть. До сих пор помню, что вода была желтой, грязной, глинистой, я в ней барахтался, как мог, чтобы продержаться подольше. Хорошо, что мой двоюродный брат Сережа все-таки ушел недалеко и стоял на обрыве. Он меня и вытащил, прыгнув метров, наверно, с семи в реку. Но с тех пор у меня гидрофобия: плавать я не люблю.

Много было случаев в детстве, в которых я выжил чудом. Как-то зимой мы шастали, как обычно, по крышам, и была в компании одна девочка – весь двор за ней бегал, и я, конечно, в первых рядах. Чтобы произвести на нее впечатление, я обычно садился на край крыши на 5-м этаже, пропустив между ног поручень железный, чтобы не соскользнуть. Крыша была неровная, разноуровневая, и чтобы добраться до края, надо было спрыгнуть. Кругом лед, опасно, но мне же надо произвести впечатление, пока два моих друга стоят и трусят. Я прыгнул быстренько, пробежал, сел и не понял, что забыл зацепиться за ограду, а сидел я при этом на льду. Я моментально начал съезжать, испугался, зацепился за какую-то арматуру и повис на уровне 5-го этажа. Было холодно, я был в ватных штанах и теплом пальто, и они волокли меня вниз – еще 10–15 секунд, и я бы сорвался, руки буквально трещали от напряжения, пальцы закоченели из-за ледяного железа, за которое я уцепился. Спасли меня друзья: подбежали и затащили обратно на крышу. Думаете, меня чему-то научил этот случай? Нет. Уже летом, снова гуляя по крышам, я схватился за высоковольтные провода. Все знают, что за два провода браться нельзя, но я шел и колотил по ним железной палкой, замыкая их, и меня током не било.

– Да не бьют они током!

– А ты возьмись за два сразу, – подначили меня приятели.

У меня хватило ума так и сделать. Меня било так, что зубы крошились, при этом я не мог разжать руки, меня продолжало удерживать на проводах. Честно говоря, я простился с жизнью, и не знаю, что меня спасло. В какой-то момент мышцы обмякли, и я просто упал. В то время, конечно, родители ничего из этого не знали, но подозревали, что я парень беспокойный. Я вообще все время сбегал со двора, ходил на Каму купаться – километров за 10 от дома. Так что коньки не мешали мне попадать в неприятности – я мог просто не дожить до своей олимпийской медали. И можно только представить себе, насколько бы было больше неприятностей, не займи меня родители спортом.

Глава 4

Результатом договора, что я больше не хожу на каток, стало… мое возвращение в спорт. Нет, не потому, что я налажал в учебе, просто так сложились обстоятельства – тренер сделал предложение, от которого мы не смогли отказаться.

Мне было 9 лет. Мой тренер Валерий Домрачев позвонил отцу и предложил мне снова начать заниматься фигурным катанием. Но не у себя, а у очень крутых тренеров в парном катании Валентины и Валерия Тюковых, потому что им нужны были высокие ребята для парного катания, а на тот момент я вырос. Надо сказать, что все ребята в юношеских сборных ездят на чемпионаты мира, на Гран-при за границу, и меня начали уговаривать вернуться, предлагая все это. Я честно отказался – я настолько не хотел на каток, что даже это меня не соблазнило. Правда, когда мне сказали, что у ребят есть свой бассейн и сауна… Я уже говорил, что очень хотел заниматься в бассейне, даже несмотря на мою боязнь воды. Бассейном меня и «купили». Конечно, это был обман. До бассейна и сауны надо было еще дослужиться. Это во-первых. А во-вторых, попал я, конечно, в непростую ситуацию. Мне было 9 лет, а остальные в группе были уже юниоры – от 14 до 18 лет. Для меня это были прямо взрослые дядьки и тетки. Мне что-то разрешали делать в уголочке катка, но и только.

Нас, таких детей, было двое, я и Наташа Локтионова, моя подруга и одноклассница. Мы всегда вместе ходили на каток. Очень хорошая была девочка, милая, дружелюбная. Сейчас она живет в Америке, замужем, двое детей. Вот с ней мы что-то и изображали на льду, но в паре никогда не катались. Да я ничего и не умел – до этого филонил и еще и год пропустил.

Помню, Валерий Николаевич спросил меня, какие прыжки я знаю.

– Перекидной.

– Ну, перекидной – это не прыжок, а так… упражнение.

– Сальхов.

– А еще хотя бы три прыжка?

В фигурном катании всего 6 разных прыжков: аксель, сальхов, ритбергер, тулуп, флип и лутц, но я их не знал. Не знал даже то, что знали люди, далекие от фигурного катания, – тот же тулуп. Флип запомнил, потому что мне нравилось слово. А сальхов называл так и вовсе сариков. Я, конечно, начал тренироваться, но ничего у меня особо не получалось – я был хуже всех. У меня на тот момент даже не было никакого разряда – того же юного фигуриста, что сдается лет в 6. С шестилетками я, 9-летний, и пошел получать разряд – дылда среди маленьких детей.

Я очень хорошо помню тот момент, потому что началась моя взрослая жизнь. Со мной пошел сам Тюков, он тренировал старших ребят, сборников, и на меня до этого момента даже не смотрел. Я тогда понял, насколько он крут: после каждого выполненного элемента он сажал меня на скамейку и давал советы и рекомендации, помогал, не орал, как другие тренеры. В итоге я сдал на свой первый разряд, получив того самого «юного фигуриста» в таком позднем для фигурного катания возрасте. Для всех детей это было игрой, а для меня уже соревнованием. И то, что лучший тренер, работающий со взрослыми, пришел и помогал мне, даже то, что он просто пришел к, казалось бы, бесперспективному мальчишке, многое для меня значило.

Дело в том, что только ленивый не сказал ему, что меня надо отчислить: я занимал место в бесплатной группе, явно не дотягивая до уровня остальных. Для меня загадка, почему меня держали, почему тренер всегда заступался за меня, что он во мне видел. Тем более что я сам не проявлял никакой любви к этому виду спорта, хотя уже и относился к нему спокойнее. Иногда мне вроде как что-то нравилось. Конечно, тот факт, что можно было забить на учебу, значительно облегчал жизнь. Родители перестали требовать оценок, учителя традиционно относились к спортсменам снисходительно – дескать, что с них взять. Да и в бытовом плане жить стало проще – мне многое сходило с рук из-за того, что я ходил на тренировки.

Примерно лет в 10 я поехал на свои первые соревнования. Я точно помню, это был город Березники, примерно в 200 километрах от Перми. Естественно, я очень хотел поехать на поезде с ребятами и уговаривал родителей. «Может быть, это мой единственный шанс в жизни, когда я смогу съездить на соревнования!» – говорил я им, когда они предлагали вместе доехать на машине. В итоге уговорил, хотя папа просил прислушаться к здравому смыслу и поехать с ними: по железной дороге надо было ехать всю ночь, на 100 километров дальше, чем на автомобиле, но я бы непреклонен. Мне купили плацкартный билет, как и всем другим ребятам.

Я помню, как первый раз зашел в поезд. Для меня все было ново и незабываемо: плацкарт, запах угля, которым топили, жар титана, пыльные матрасы, белье, которое нам выдали, куча людей с едой в узелках. Тогда все это было дико круто! В какой-то момент мне захотелось в туалет. Я стал спрашивать ребят, куда идти, – я был единственным, кто еще ни разу никуда не выезжал, и для меня они были опытными товарищами. «Чувак, тебе придется терпеть до Березников», – решили они надо мной подшутить. Конечно, я им не верил до конца, но в то же время задумался, а вдруг правда, так что я сидел и терпел. Видимо, в какой-то момент мои глаза стали совсем печальными, так что кто-то из ребят сжалился надо мной и показал, где туалет.

Мы приехали в Березники утром, там меня уже ждали родители, и мы отправились в гостиницу. Это было еще одно потрясение. Я, как взрослый, живу в гостинице! Целый день! Все было впервые в моей жизни, и все производило неизгладимое впечатление.

Березники – это довольно большой город, центр химической промышленности, вот только крытого катка там не было. До сих пор это единственный раз в моей жизни, когда я принимал участие в соревнованиях на открытом льду. Была расчищена площадка на каком-то стадионе, залит лед, вместо бортиков – сугробы. Помню, была уральская зима, то есть стоял приличный минус. Под костюмами – куча кальсон. Хорошо еще, был солнечный день, без метелей и снегопада, так что мы просто откатались в свое удовольствие.

Я до сих пор горжусь этим фактом своей биографии! Круто себя причислять к тому поколению, которое еще успело покататься на соревнованиях на открытом льду.

ОДНАЖДЫ ОДИН ИЗ МАЛЬЧИШЕК В ГРУППЕ НАСТУПИЛ МНЕ КОНЬКОМ НА ПАЛЕЦ, ЗУБЦОМ. ОН СТОЯЛ И БУКВАЛЬНО ОТРЕЗАЛ МНЕ ПАЛЕЦ, СПРАШИВАЯ: «А ТЫ ЧЕГО ОРЕШЬ?»

Неприятности, правда, не заставили себя долго ждать. Одна из тренеров – Корчагина Александра Ильинична ушла в декрет, ее группу подхватила супруга Валерия Тюкова – Валентина Федоровна, и меня перевели к сверстникам. Они уже прыгали двойные прыжки, занимали хорошие места на городских соревнованиях, а я был отстающим – хуже всех. Старшие ребята просто считали меня ребенком, маленьким мальчиком – ну катается там какой-то клоп под ногами и пусть катается, главное, чтобы не мешался. Это были взрослые по спортивным меркам люди, и маленьких детей они не обижали. Тут же я попал к своим сверстникам, в состоявшийся коллектив, при этом по их меркам я был ничего не умеющий делать чмошник. И реакция была вполне ожидаемая – меня начали травить. Мои вещи регулярно смывали в унитаз, и я оставался в одном тренировочном костюме, когда на улице был мороз –30. Конечно, бывало, что и пинали в раздевалке. Девочки оставались в стороне, я всегда ладил с ними, но и вмешиваться, и рассказывать, что происходит, они не собирались. Начались серьезные проблемы. Я не жаловался – такое тоже не прощалось, это означало стать «крысой». Понятно, что родителям сказал один раз, но отец отрезал: «Ты – пацан, разбирайся сам, дай в глаз». Я попытался дать в глаз, но их было намного больше, а драться я не то чтобы умел.

Для меня, ребенка, это были тяжелые времена. И продолжались они довольно долго – года 2. Однажды один из мальчишек в группе наступил мне коньком на палец, зубцом. Он стоял и буквально отрезал мне палец, спрашивая: «А ты чего орешь?» Дети не всегда контролируют себя и понимают, что делают.

Я продолжал молчать и ничего никому не рассказывал, но что-то всплывало само собой. Однажды в очередной раз мою одежду смыли в унитаз. Я сидел в раздевалке, было обидно до слез. Тренер была очень строгой и опозданий не спускала. Она зашла в раздевалку и начала меня допрашивать, почему я сижу тут, вместо того чтобы выйти, и увидела мою одежду в унитазе. Достала ее, прополоскала, повесила сушиться, а когда ребята вернулись в раздевалку, наорала на них, обо всем догадавшись. Я все-таки стал стукачом, хотя и ничего не говорил, и стало только хуже.

Закончились издевательства только тогда, когда меня поставили в пару. Все парни катались только с этой целью. Пара – это элита, у нас в городе почти не было сильных одиночников. У нас воспитывали именно парников. В парное катание попал – значит, поедешь на Гран-при, поедешь за границу. Это было нечто невероятное – огромное везение! Я стал кататься с Алесей – дочкой тренера Александры Корчагиной. Выбрали меня только за рост: в свои 11 лет я был самым высоким. Я начал заниматься в паре раньше, чем это происходит обычно.

Я перешел уже совсем в другую категорию – мы тренировались вдвоем, и это был шанс идти дальше. Алеся стала моей первой партнершей, мы прокатались с ней три года.

Глава 5

В возрасте 11 лет с девчонками как-то не очень еще принято дружить и проводить хоть как-то с ними время, а тут мне, мальчишке, надо было кататься с девочкой, держать ее за руку. С одной стороны, я понимал, что именно к этому вроде бы и шел, с другой – это было прямо «фу».

Когда мне объявили, что я буду кататься с Корчагиной, я сразу ответил, что не буду. «Взялись за руку и поехали», – ответил тренер. И мы поехали. На следующий день в пару поставили еще одного мальчика, которому взяли девочку из другой группы – мы стали первым столь молодым проектом. Обычно все-таки в пару ставят лет в 15, нам было по 11, партнершам – и того меньше, по 10. Мы перешли на другой лед, стали кататься со взрослыми ребятами, и я перестал пересекаться с теми, кто меня обижал, – это был плюс. В какой-то момент появилась и гордость за то, что я стал первым в группе, кого перевели во взрослое катание. Тем более что в парное уже приходят кандидатами в мастера спорта, а я даже без первого разряда был.

Правда, были и свои минусы в столь раннем парном катании. Из-за того, что я делал поддержки, у меня неправильно развились мышцы спины. Второму мальчишке тоже не повезло – у него были проблемы с поясницей. У меня же во время занятий в зале дико защемило под лопаткой нерв. Было так больно, что я даже не мог вдохнуть, не то что шевелиться. Еле-еле дошел до дома, лег и старался не дышать. Меня почти парализовало.

Эта проблема беспокоила меня почти всю мою карьеру – мышечный валик под лопаткой выскакивал и защемлял нерв. Потом я научился примерно за три дня выходить из этого состояния – поддержки делать в это время не мог, но знал, как греть, что растирать, чтобы боль быстрее ушла. Но тогда я просто лежал и боялся пошевелиться – помню, как брат сидел со мной всю ночь. У нас были не самые лучшие отношения, но в критические моменты он был всегда рядом. Зачем ходить к родителям и говорить о насущном, если есть он. Мы дрались, конечно, иногда, но какие бы сложные отношения у нас ни были, мы всегда друг другу помогали. Нельзя сказать, что сегодня мы каждый день созваниваемся, ходим пиво вместе попить или еще что-то, но друг для друга сделаем все.

Конечно, мы сильно отличались друг от друга. Разница в возрасте. Я был спортсмен, а он читал книжки и играл на гитаре. Я его постоянно всем раздражал. Плюс это на катке меня сделали козлом отпущения, а во дворе я был в авторитете – уважаемым пацаном, был знаком с крутыми парнями, всячески хулиганил. В моей 93-й школе учился в одном классе и дружил с компанией сына одного из пермских авторитетов. Ребята курили первые сигареты, пили первое пиво, хамили учителям, срывали уроки. Кстати, тогда же у меня появилась первая девочка. Маша. Хотя даже вспоминать смешно – все было так невинно. Ходили, держались за ручку, даже не целовались.

Многие мои одноклассники позже сели, меня же спасло фигурное катание. Если бы я не уехал в 15 лет из дома, то точно через год попал бы в тюрьму или детскую колонию, как попала за разные преступления та вся моя детская шайка.

В общем, я учился на тройки, разговаривал по-блатному, что дико корежило моего брата с его любовью к книгам. Он меня тоже раздражал. У всех были старшие братья как братья – в футбол погонять, защитить, а мой… читал. Он и сейчас по три книги одновременно читает.

Кстати, это брат меня научил читать. Мне было года три, и я его раздражал тем, что постоянно приставал к нему со своими книжками с картинками. В какой-то момент он сказал: «Иди, научу!» Так, года в три я и начал, даже был чемпионом по скоростному чтению классе в первом. В 6 уже прочел «Робинзона Крузо». А во вкус не только читать, но и учиться вошел, пожалуй, в классе 10-м. Я тогда поменял школу. Из моей ушел после 9-го с тройками, которые с натяжкой поставили учителя, и перешел в вечернюю – Открытую сменную среднюю школу. Мы учились три раза в неделю, в классе были очень разные ученики, к каждому из которых учителя искали и находили подход. Если честно, там было очень интересно. Настолько, что я ни разу не прогулял ее. Помню, что нас в классе было немного, и учителя всегда сидели между партами, установленными буквой П, общаясь с каждым из нас, донося информацию, спрашивая нашего мнения. Педагоги так с нами общались, что оказалось, что учиться может быть интересно. Я начал получать пятерки.

В фигурном катании все шло своим чередом: в Перми было две маленькие парочки – Ира Богомолова – Стас Евдокимов и Алеся Корчагина – Максим Траньков. Мы соревновались друг с другом, и наша пара постоянно была второй на всех окрестных соревнованиях. Как и ранее, когда только начал соревноваться, будучи еще одиночником, я ни разу не поднимался на первое место.

Мы прокатались три года – я выполнил первый спортивный разряд, потом КМС. С Алесей мы дружили, но за пределами катка, а вот на катке мне казалось, что я из-за нее проигрываю. Это сейчас понимаешь, что в парном катании проигрывает пара, но с детским максимализмом у тебя другое отношение ко всему. Она, в свою очередь, винила меня. Мы не то чтобы ссорились, но постоянно пререкались по-детски на льду. Плюс девочки взрослеют раньше, и она начала уже формироваться, и я был всего на 5 килограммов ее тяжелее, что при поддержках не помогало. В результате нас расставили, и надо было искать другую партнершу. Решение нашел Валерий Николаевич Тюков, предложив забрать из одиночного катания звезду в своем возрасте Ксению Васильеву.

МНОГИЕ МОИ ОДНОКЛАССНИКИ ПОЗЖЕ СЕЛИ, МЕНЯ ЖЕ СПАСЛО ФИГУРНОЕ КАТАНИЕ.

Ксюша была девочкой-мечтой. Она каталась в ледовом театре «Колибри», который организовали очень сильные тренеры – супружеская пара Лутковых. Считалось, что кататься там очень круто, и мы все ходили смотреть их выступления. Ребята оттуда ездили на чемпионаты мира среди театральных ледовых коллективов, часто выигрывали и были звездами. Плюс сам Лутков занимался тхэквондо, а вместе с ним и дети из театра. У той же Ксюши в 12 лет был уже черный пояс. И в отличие от меня, троечника, она хорошо училась, и не в обычной школе, а самой крутой в Перми – 22-й французской. Одна проблема: Ксюша хотела быть одиночницей, ей не нравилось парное катание. Совсем. Валерий Николаевич посоветовал все-таки попробовать изменить ее мнение, и мы с мамой начали осторожно говорить с ней и с ее мамой. Убеждали, что у парников больше шансов, в том числе ездить на международные соревнования, куда радужнее перспективы. В итоге Ксюша сдалась: «Я еду сейчас на гастроли в Корею. Приеду, может быть, встану с тобой в пару».

Не обманула. Ксюша была уникальна – она схватывала все на лету. Мы начали кататься и буквально за две недели выучили основные элементы. Плюс она была невероятно артистичной, гибкой, сильной, отжималась на кулаках 100 раз для разминки, качала пресс – у всех глаза на лоб лезли. Для тхэквондистки все наши элементы выучить было легче, чем конфеты развернуть.

В тот же момент случилось событие, в корне изменившее мое отношение к катанию, давшее толчок всему, что произошло со мной потом: в Пермь приехала с показательными выступлениями сборная России по фигурному катанию. Я увидел катание Елены Бережной и Антона Сихарулидзе, и у меня будто тумблер в голове переключился – я захотел кататься, как он. Меня поразило все: его манера, программа. Это была магия…

Мне кажется, тогда я первый раз увидел настоящее фигурное катание. Конечно, я занимался, и много занимался, и ездил по соревнованиям, и видел каких-то местных звезд. Конечно, я что-то смотрел и по телевизору. И тут катание Бережной и Сихарулидзе вживую. Я стал их фанатом, года два вырезал плакаты из журналов и вешал на стены – они как раз тогда были на пике, начинали выигрывать, шли к Олимпиаде. И если раньше меня скорее заставляли смотреть фигурное катание по телевизору, хотя я с большей радостью разглядывал обои, чем то, что было на экране, то теперь все изменилось.

Я стал копировать стиль Сихарулидзе: всматривался, как он держит партнершу, руки, какая осанка. Прямо сдирал и начал очень похоже кататься. Меня даже называли пермский Сих. Плюс Ксюха была очень красивой и артистичной – идеальная партнерша, и у нас начало весьма неплохо получаться. Да так, что Валерий Николаевич стал лично нами заниматься, не его жена или помощники, а он сам – тренер взрослых спортсменов. Это нам льстило. Естественно, мы стали лучше выступать и даже попали на юниорское первенство России, где неплохо выступили. И хотя мы заняли там, кажется, место 7, но при этом были самыми младшими, и это был неплохой результат. Тем более что мы обыграли ребят постарше. Я впервые по-настоящему горел фигурным катанием, обрел вкус к победам.

Глава 6

Тогда было модно уезжать тренироваться из Перми в Санкт-Петербург. Первой уехала Таня Тотьмянина, будущая олимпийская чемпионка – мы катались на одном катке, учились в одной школе. В тот момент она была уже очень сильной одиночницей, мастером спорта, и поехала в Питер в парное катание. Это было «вау», воспринималось исключительно как то, что она вырвалась из Перми.

Питер – родина фигурного катания, считалось, что там была лучшая школа: тренеры Мишин, Москвина, все чемпионы были питерские. Бережная – Сихарулидзе, Казакова – Дмитриев, Шишкова – Наумов – фамилия на фамилии, имя на имени. Еще и Тотьмянина уехала. После нее сбежал еще один одиночник Андрей Грязев, к Мишину. Это был скандал: всех бросил и уехал. Но попасть в Питер было пределом мечтаний. И он не ошибся – стал чемпионом мира среди юниоров, выступал на чемпионатах Европы и мира. Этого бы он не смог достичь, оставаясь в Перми.

Мы к этому времени уже очень хорошо катались, ездили на чемпионаты, неплохо выступали на этапах Кубка России, как раз соревновались с питерской парой Рассказова – Моргунцов, которые тренировались у Игоря Борисовича Москвина. Это была хорошая пара, кандидаты в сборную. Где-то они нас обыгрывали, где-то мы их. Мы знали, что Игорю Борисовичу нравилось, как мы катались, он дал понять, что хотел бы нас видеть у себя. Каким-то образом об этом узнала мама партнерши, она очень близко общалась с мамой Тани Тотьмяниной, Натальей Васильевной, – видимо, та закинула удочку, и он дал добро. Тетя Маша, мама Ксюши, пришла к нам поговорить, что есть вариант поехать в Питер к Москвину. Мы, конечно, обрадовались – такой шанс!

– Ты сможешь вот так бросить Тюкова? – спросил отец.

– Не знаю.

– Надо все делать порядочно, мы должны поговорить с ним сначала. Убегать нельзя, я думаю, он поймет, но даже если не поймет – ты все равно поедешь, но не тайно. Мы должны ему сказать. Он столько тебя вел, он тобой занимался, он в тебя верил.

Тюков расстроился, но отпустил, понимая, что возможностей в Питере у нас явно будет больше.

НИКОГДА НЕ СТОИТ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ ЗА СПИНОЙ, НЕЛЬЗЯ ПРЕДАВАТЬ, ТОЛЬКО ЧЕСТНО ИДТИ ВПЕРЕД.

Я пришел на каток счастливый, как никогда, и тут же увидел тетю Машу – маму Ксении.

– Тюков нас отпускает! – с улыбкой сказал я ей, пока Ксюша переодевалась. – Мы с ним поговорили, и он все понял…

И вдруг понимаю, что пока я это говорил, тетя Маша бледнеет, у нее меняется выражение лица. Я удивился, ведь все же хорошо, но значения не придал столь странной реакции, мало ли что случилось, да и тренироваться надо было.

А потом наступило 12 апреля. Я навсегда запомнил эту дату – День космонавтики и день рождения Ксюши. Помню, я пришел на каток, это было воскресенье – день тренировки, принес подарок, а ее нет. Опять же я сначала не придал этому значения: ну, может, день рождения, опаздывает… хотя очень странно.

В общем, Ксюша на тренировку так и не пришла. Оказалось, что она сбежала в Питер, хотя нас отпустили и так. И почему-то уехала одна. Она не поговорила ни со мной, ни с тренером, ничего не объяснила, даже записки не оставила. Решила все сделать сама, не оглядываясь ни на кого.

Как потом выяснилось, мой тренер Валерий Николаевич позвонил Москвину, сказал, что его пара собирается к нему ехать, но тот отказался – подготовка к Олимпиаде 2002 года, и он не понимал, как совместить нас с работой со своими парами. Так что Ксюша, может быть, зная эту ситуацию, поехала к другому тренеру, Наталье Евгеньевне Павловой, и, что самое обидное для нее, та Ксюшу не взяла. Я остался один, без партнерши, несмотря на то, что у нас хорошо все шло, несмотря на возможность выступать на международных соревнованиях. Мы выступали на первенстве России, попали в резерв сборной и должны были в следующем сезоне ехать во Францию, на юниорский этап. Все это осталось лишь мечтами.

Ксюша вернулась в Пермь, забросила катание, да ее, как сбежавшую, и не подпускали к катку, а я начал искать новую партнершу.

Эта история меня многому научила. Никогда не стоит что-то делать за спиной, нельзя предавать, только честно идти вперед.

Глава 7

Примерно в то время, как я остался один, своего партнера переросла Ира Богомолова – она каталась во второй маленькой парочке, когда-то отобранной нашим тренером, тоже была одной из «ранних», кто встал в пару. Вариантом для нас обоих было начать кататься вдвоем – без особых надежд на победы или чей бы то ни было спортивный интерес к нам, просто чтобы мы хотя бы не теряли форму. Мы должны были подтягивать друг друга, пока нам искали пару. Естественно, у нас не было выбора, и мы согласились.

Ира была спортсменкой до мозга костей, этим ее качеством мы подходили друг другу – мы оба хотели побеждать. В результате выиграли на итоговых соревнованиях в Перми. Нонсенс: пара, в которую никто не верил, которая каталась вместе лишь для того, чтобы не растерять навык, – обыграла тех, на кого делали ставки. Самое смешное, что мы катали чьи-то старые программы, потому что нам никто не ставил своих, в костюмах с чужого плеча.

Проигравшая сторона была очень недовольна, оскорблена в своих лучших чувствах. Мы же произвели впечатление. И, как это уже стало традицией, реальность снова опустила меня с небес на землю – Ире нашли нового партнера из Екатеринбурга, а я опять оставался один. Наступило лето, и что делать дальше – совершенно неясно. Именно в это время нас с отцом позвала к себе в гости Валентина Федоровна Тюкова. Мы с родителями зашли в квартиру моих тренеров, а там тетя Маша. Оказалось, что Ксюша очень хотела продолжать кататься, она бредила льдом до такой степени, что даже видела сны, как снова катается. Впрочем, на Тюкова это не произвело ни малейшего впечатления, на все разговоры о ее возвращении он отвечал, что не собирается снова тренировать ее. Для меня же это был шанс вернуться на лед с партнершей, с которой у нас все получалось.

– Подумай, она предала тебя уже один раз, – говорил мне Тюков. – Человек, предавший один раз, сделает это снова. Даже не сомневайся!

Я же решил дать ей еще один шанс, но с условием. Дело в том, что Ксюша училась в одной из лучших школ, где были либо блатные, либо очень умные. Она была из вторых – шла на золотую медаль, изучала французский язык, много времени занималась. Это было хорошо, но мешало тренировкам.

– Если Ксюша возвращается и я даю ей еще один шанс, – сказал я, – то она должна быть на катке больше времени. Она учится в первую смену и после этого сразу идет на каток. Без всяких факультативных занятий. Так согласны?

И Ксюша, и ее мама были согласны.

Начался сезон. Мы заняли первое место на первых же соревнованиях, обыграв мою теперь уже бывшую партнершу Иру. Но одновременно с сезоном начался учебный год, и Ксюша стала опаздывать и даже прогуливать тренировки. Я напомнил о ее обещании – у нас были грандиозные планы, надо было попадать в сборную, – начал давить, когда она продолжила опаздывать. И… это привело нас к тому, что мы расстались второй раз: Ксюша выбрала учебу, а не фигурное катание. Тюков был прав.

Совершенно идиотская детская ситуация. В ответ на мои обвинения в пропуске тренировок Ксюша говорила, что ее мама считает школу важнее, а я, все еще будучи обиженным за побег, к которому уж точно приложила руку ее мать, просто ляпнул глупую фразу, что «такой матери и врагу не пожелаешь». Глупость, которую мне не простили. Ксюша заплакала, ушла с катка, бросив через плечо, что никому не позволит так говорить о своей матери, и больше не вернулась. За нашей болтовней тогда пристально наблюдал Тюков, обычно любые беседы он пресекал, а тут нет. Посмотрел, как она ушла, подозвал меня к себе.

– Что это было?

– Ну вот, ляпнул… Но она же обещала, а сейчас снова прогуливает.

– Понятно, кататься она больше не будет.

Тренер был прав, на каток она не вернулась.

Плохое расставание, глупое. Спустя многие годы мы, конечно, помирились: Ксюша каталась во Франции, у нее все хорошо, я за нее рад, но тогда я снова остался один. За короткий срок в третий раз.

Это был 10-й класс, и вставать уже надо было с кем-то сильным. Начали искать. В Перми не было. В Казани, в Кирове – нет. Перерыли все Поволжье – нет. Если кто-то был, то не отпускали из семьи – с девочками это сложнее, чем с мальчиками: переезд в другой город, где она будет жить не совсем понятно как и с кем, – не каждый родитель такое разрешит.

Что делать? Я начал подумывать – не устроиться ли мне в ледовое шоу в Европе или Америке. Мне казалось, что меня уж точно возьмут – высокий, парник, катаюсь хорошо, начал подтягивать прыжки. Слава богу, их и одному можно тренировать, а у меня тут был полный провал, так что я наверстывал упущенное. Признаюсь, что первый двойной аксель я прыгнул в 15 лет. Это очень поздно. Особенно сейчас, когда та же Женя Медведева в 16 лет выиграла чемпионат мира со сложнейшим набором тройных прыжков.

Но с другой стороны, просто поймите – нет ничего невозможного при стремлении и желании – я прыгнул двойной аксель впервые в 15, и я олимпийский чемпион. Всего можно добиться. И то, что детей отчисляют за неумение что-то (для кого-то элементарное) сделать – неправильно. Я знаю это на собственном примере: научившись лишь в 15 лет прыгать двойной аксель, тулуп, сальхов – то, что в парном катании необходимо, – причем научившись в одиночку, без партнерши, я вышел на достойный уровень катания.

Итак, за год я подтянул прыжки. Оставшись один, я прыгал. Прыгал и прыгал. Меня озлобила история с партнершами, их смена, предательство, но при этом спортивная злость не давала мне шанса расслабиться и махнуть рукой. У меня была цель – научиться прыгать как следует. И при этом уже была хорошая пермская школа катания, помноженная на мое увлечение стилем катания Сихарулидзе. Оставалось только решить, что делать дальше. Понятно было, что скоро я окончу школу, и никакой университет мне не грозит, не так уж я хорошо учился. Вернее, вообще не учился. Становилось понятно, что с большим спортом можно было заканчивать и уходить в ледовое шоу – это был единственный шанс вырваться из Перми.

И снова все изменил Валерий Николаевич Тюков. Помню, я играл в стритбол во дворе. Надо сказать, неплохо играл на городском уровне, мне очень нравилось. Приходит отец, что было необычно, – спустился ко мне специально средь бела дня во двор, – я сразу подумал: что-то случилось. Оказалось, что Тюков снова зовет к себе.

– Что делать собираешься?

– Наверно, уеду пробоваться в ледовое шоу. Вариантов нет.

– Для тебя есть партнерша – дочь тренера Людмилы Смирновой и олимпийского чемпиона Алексея Уланова. Он был партнером Ирины Родниной. Девочка хорошая, опять же олимпийская династия, ростом примерно как Ксюша Васильева. Но надо ехать в Питер. Так что думай: шоу или еще в спорте покатаешься?

Конечно, хотелось еще попытаться что-то сделать в спорте, но денег на то, чтобы я жил в Питере, не было, плюс брат поступал в институт. Собрали семейный совет, позвонили тренеру Людмиле Смирновой, объяснили ситуацию.

– Пусть все равно приезжает, посмотрим его с Ириной – его партнершей. Если подойдет, будет жить у меня, устроим его в 11-й класс – окончит тут.

Решили попробовать. Мама в слезы, для нее это было сложно – я уезжал непонятно куда, один, в таком сложном возрасте, и что там будет? Отец встал на мою сторону. Ему тоже было непросто, но он понимал, что я должен сам сделать выбор и пройти свой путь в спорте. Он верил в меня, наверно, больше, чем я сам.

ЕМУ ТОЖЕ БЫЛО НЕПРОСТО, НО ОН ПОНИМАЛ, ЧТО Я ДОЛЖЕН САМ СДЕЛАТЬ ВЫБОР И ПРОЙТИ СВОЙ ПУТЬ В СПОРТЕ.

Мы с дедом, решившим проведать сестру-блокадницу, с которой давно не виделся, сели в поезд. Я тогда не знал, что этот момент изменит всю мою жизнь, я не знал, как трудно будет и через какие испытания придется пройти. Я не был бы так уверен в своем решении поехать, если бы знал. Тогда я хотел только одного – остаться в Питере. И этот шанс мне дали, его нельзя было упустить.

Мы сели с дедушкой в поезд и поехали. Он остановился у семьи, а меня встретила тренер с сыном Николаем. Коля тоже занимался фигурным катанием, выступал в шоу в Америке и позже привозил мне классные вещи оттуда, так что, возвращаясь в Пермь, я выглядел самым крутым. Они жили на Суворовском проспекте, в центре, около Смольного собора и Таврического сада. После Перми ободранный в тот момент Питер, с обваливающейся штукатуркой, казался мне раем. Мы ехали от Московского вокзала, и я открывал для себя город.

Все было потрясением.

Оказалось, что дома бывают невероятной красоты, с разным окнами, а не только прямоугольными, как я привык. Огромные широкие проспекты, барельефы, памятники… Сейчас я понимаю, насколько Питер тогда был мрачным местом – 1990-е годы, время «Улиц разбитых фонарей», наркотиков и разгула преступности, страшные дворы-колодцы, безумные объявления везде расклеены, но для меня это была сказка. Еще и с погодой повезло – солнечно и сухо.

Неужели я буду жить в этом городе? Получится ли у меня? Это стало идеей фикс.

Мы приехали домой к тренеру. У них была очень красивая, как мне казалось, квартира, и мне отвели комнату с французским окном. Поезд был ранний, и меня положили еще поспать. Заснуть я не мог: волновался и, видимо, еще и от этого страшно хотел в туалет, но стеснялся. И вот я лежал и терпел, ждал, пока все проснутся, чтобы не ходить по чужой квартире одному. Вышел, только когда услышал, что кто-то уже встал и шебуршится на кухне.

Сразу после завтрака поехали на каток. Мы встали в пару с Улановой, и моментально стало понятно, что я лучше предыдущего партнера Иры. Тренер явно это заметила, а Ирина вдруг решила покапризничать: «Я с этой деревней кататься не буду!» – «Замолчи. Смотри, как катается!» – прицыкнула на нее мать.

Я понимал Иру. Конечно, для нее, выросшей в Америке девчонки, я был деревней, еще и со своим пермским говором.

Для меня же все было странно. И она в том числе. Я был страшно поражен тем, как Ира говорит – без акцента, но как-то по-другому.

Потом уже у нас сложились очень хорошие отношения – наверно, ни с кем таких не было, кроме самой последней моей партнерши – Тани Волосожар.

С Ирой же мы были чем-то большим, чем друзьями, – братом и сестрой. Буквально через пару недель на сборах, когда она увидела, чего я стою на катке, что со мной все хотят общаться, что я душа компании, ее отношение ко мне изменилось. Ей было лет 12, а мне на 3–4 года больше, и лишь один раз мы поругались за все время нашего катания из-за ерунды, тут же помирившись.

На катке я показал все, на что был способен. И у меня получилось. Я вернулся в Пермь только для того, чтобы собрать вещи. Людмила Смирнова сразу сказала: «Возвращайся быстро, едем на сборы». Они начиналась 20 мая. Надо было задуматься, наверно, зачем мне ехать за 10 дней до сборов, это был первый звоночек, но я так рвался в Питер, что не задавал вопросов, – простой пацан, который увидел другую жизнь. Собрался и побежал в новый мир, мне не было страшно, я был уверен, что всех порву, был очень высокого мнения о себе и с радостью прыгнул в неизвестность.

Так началась новая глава моей истории.

Книга 2

Санкт-Петербург

Глава 1

Как и любая мама, моя очень волновалась, где я буду жить, с кем, как, куда буду ходить в школу, как буду без присмотра за тысячу километров, не ввяжусь ли в плохую компанию, не случится ли что-то со мной, что буду есть. Людмила Смирнова убеждала нас, что все будет хорошо. Мама в разговоре с тренером успокоилась, Смирнова просто взяла ее авторитетом – все-таки известная спортсменка в прошлом, призер Олимпийских игр. Людмила Станиславовна обещала поселить меня у себя дома и полностью обеспечивать, устроить в школу – впереди был 11-й класс.

В итоге ни одно из обещаний Смирнова не выполнила. В школу, конечно, устроила, но я ее практически не посещал из-за странного расписания тренировок и неинтересного мне подхода к обучению. Я там только числился, а сдавать экзамены поехал в свою любимую школу в Перми.

Хуже дело обстояло с жильем. Когда я переезжал, то ожидал, что, как и было сказано, меня поселят у Смирновой. Но отвезли меня совсем в другое место, на окраину. Объяснили, что мне просто пока негде будет там жить, так как приехал Алексей Николаевич Уланов – папа Иры и бывший муж Людмилы Станиславовны.

С Улановым, кстати, отношения у нас не задались. Я ему не нравился, может, я его не устраивал как партнер Иры, не знаю, но гнобил он меня постоянно. Если честно, он вообще был человек со странностями – те, кто его знает, не дадут соврать. Мог прийти на каток и зачем-то играть на льду на баяне. Но, главное, у него был культ самого себя. Однажды я приехал в гости к Ире, и он мне дал стопку кассет – старые записи своих выступлений, исторические, 1970-х годов. Это было интересно смотреть как научно-популярный фильм, но не как пособие для обучения – фигурное катание к этому времени уже изменилось. Меня оставили в квартире часа на 4 одного, я с часок посмотрел и выключил. Возвратился Уланов.

– Ты посмотрел кассеты?

– Посмотрел половину.

– А я тебе что сказал? Чтобы ты все посмотрел!

Я удивился.

– Ты что, устал? Если устал, то собирай свои манатки и езжай обратно.

Помню, я хлопнул дверью и убежал.

Но это позже. В тот момент меня поселили в однокомнатную квартиру, где жила пожилая женщина – какая-то родственница Смирновой. Абсолютно чужой мне человек, пусть и добрый, но приятного было мало – жить в одной комнате с незнакомой взрослой женщиной. При этом до сборов еще было время, и мы не тренировались по каким-то надуманным причинам – то у Иры болит нога, то еще что-то, так что я вынужден был целый день сидеть дома. «Ладно, перекантоваться неделю можно», – подумал я, хотя уже и начал жалеть, что так рано сорвался из Перми. Мне кажется, Смирнова специально не давала Ире ходить на тренировки, чтобы я не увидел раньше времени, что она практически не умеет прыгать, хотя мне и рассказывали обратное.

Сборы стали отдушиной. Мы уехали под Питер, на базу СКА. Там было очень красиво: озеро Хепоярви, трамплины… Без шикарных условий, но группе подростков много не надо.

Вообще первые сборы для многих как обряд посвящения. У кого-то там первый секс, кто-то пробует курить, кто-то заводит друзей, – я впервые там напился. Это был мой способ утвердиться среди ребят, что я такой бывалый, тертый калач из хулиганского района, которого лучше не задирать, – и заодно произвести впечатление на девочку, которая мне понравилась.

С УЛАНОВЫМ, КСТАТИ, ОТНОШЕНИЯ У НАС НЕ ЗАДАЛИСЬ. Я ЕМУ НЕ НРАВИЛСЯ, МОЖЕТ, Я ЕГО НЕ УСТРАИВАЛ КАК ПАРТНЕР ИРЫ, НЕ ЗНАЮ, НО ГНОБИЛ ОН МЕНЯ ПОСТОЯННО.

Я помню, мы сидели в комнате для мальчиков, а она встала у окна на ступеньку и позвала нас всех купаться. Она была необычной – смелой, дерзкой, уверенной в себе. В Перми девочки так себя не вели, и я тут же влюбился, даже не зная имени.

– Ты что, запал на Сашку?

– Что? Какого Сашку? – Я очень удивился. Для меня имя Сашка было мужским.

– Ну, Сашку Нозик. Даже не надейся, первая девчонка на районе, я ее знаю, она с самым крутым парнем тусуется.

– Спорим? – Вызовы я любил.

Парни заржали, а мне надо было как-то произвести впечатление. И что для этого может быть лучше, чем принести алкоголь? Мы сходили в магазин и купили самого дешевого пойла, какого-то ужасного портвейна – на что хватило денег. Спрятали его около базы, в кустах где-то, набрали на ужине хлеба и пошли вечером на костер, сбежав через окно. Конечно, каждый, попробовав этот портвейн, сказал, что это жуткое дерьмо и пить его нельзя, но у меня была цель, так что я справился за всех.

На следующий день меня тошнило, как никогда в жизни. Естественно, тренер узнала, и как мы ни доказывали, что виноваты котлеты, нам не поверили. Сашку чуть не выгнали со сборов, потому что решили, что все из-за нее. Мой тренер настаивала на ее отчислении, Смирнова не хотела, чтобы я отвлекался на девочек. Я пошел за нее заступаться. Надо сразу сказать, что победа осталась за мной: Сашка осталась в лагере.

Мы с Сашей продолжительное время встречались, я долго и терпеливо ухаживал за ней, и в результате мы прожили вместе больше 10 лет.

Сборы прошли, и я вернулся в Питер, но надо было найти, где жить: с бабулей на окраине я больше оставаться не мог, как и она со мной. Я был подростком, спорил с ней, надоедал, и она сказала, что мне надо съехать. Однако и в квартиру к тренеру я переехать не смог.

– Тебе временно придется пожить на катке, в моей тренерской, – сказала мне Людмила Станиславовна.

Маме она говорила, что все будет в порядке, но, несмотря на ее обещания, в порядке не было ничего. Началась моя «временная» жизнь на катке СКА, и нет ничего более постоянного, чем временное.

Глава 2

Отгороженная гипсокартоновой стеной комнатка со старым диваном стала моим домом. Я оказался заложником ситуации. Возвращаться домой не хотелось, денег снимать квартиру в Питере не было, родителям я врал, что все хорошо, мне очень удобно жить именно так, и только брат знал правду – я посылал ему письма о том, что со мной происходило.

Конечно, раз в год либо я летал в Пермь, либо родители или брат приезжали ко мне, но большую часть времени я был страшно одинок – без нормального человеческого общения. На ночь каток закрывался, и я оставался один. Вся моя жизнь проходила в этой каморке. Душ и туалет общего пользования при катке. Дико холодно. Всегда. В тренерской стояла электрическая печка, но она не спасала. При этом постоянно страшно тарахтела. У меня в комнате не было окон, и когда я выключал свет, создавалось ощущение, что находишься в погребе. Но все-таки самым страшным было одиночество. Я уходил в книги, перечитал тогда все, что мог достать, и хотя и раньше любил это делать, тут просто читал запоем, но обычного человеческого общения не хватало. Не хватало даже обычных глупых разговоров сверстников. Когда каток закрывался, я оставался наедине с собой. Кругом стены, и только стеклянные кубы как украшение на крыше – в них можно было подняться по лестнице и смотреть на звезды. Так я и делал. Сидел там и скучал по дому. Иногда я приходил к вахтерше Галине – ее сын занимался хоккеем, – чтобы просто поговорить. Бывало, мы засиживались допоздна за разговорами – одни во всем Дворце спорта.

Еще я был постоянно голоден. Сначала Людмила Станиславовна давала деньги буфету на катке, чтобы меня там кормили. Это выходило дорого, так что я предложил, чтобы она давала деньги мне, а я уже буду сам покупать еду. Буфет катка стал для меня важным местом. Там я мог поговорить, там у меня появились первые приятели. А уже благодаря им я вообще понял, кто такие питерцы. Это, можно сказать, были мои первые друзья. Мне и раньше брат рассказывал о том, что такое вписки, о питерских рок-концертах, тусовках, чувстве плеча. Тогда я убедился в этом на собственном опыте.

ОДНАЖДЫ Я ПРИЕХАЛ В ГОСТИ К ИРЕ, И ОН МНЕ ДАЛ СТОПКУ КАССЕТ – СТАРЫЕ ЗАПИСИ СВОИХ ВЫСТУПЛЕНИЙ, ИСТОРИЧЕСКИЕ, 1970-Х ГОДОВ.

В Питере такие люди… Это нельзя назвать гостеприимством, это нечто другое. Они всегда готовы поучаствовать в жизни другого человека.

Все эти молодые продавщицы, буфетчицы, повара меня подкармливали и оберегали. Я стал сыном буфета, а через некоторое время и катка. Мне вечером оставляли поесть то, что не было распродано – те же салаты, которые стояли в витрине, оставляли картошку и разрешали сделать себе фри, морковку, чтобы потереть ее в салат. Это спасало.

Чуть позже, благодаря тому же буфету, я стал общаться с солдатами, ротой обслуги – они делали всю грязную работу на стадионе. С ними встречались девочки, которые меня подкармливали. Антон Юрченко был из Череповца, а Леша Головин из Москвы. Его отец был хоккейным тренером, а он сам в прошлом хоккеистом. Мы начали дружить, и они меня пригласили жить в казарму. Впрочем, это сложно назвать казармой, это была трибуна стадиона, который находился рядом с катком. Под сиденьями были помещения – стекло с одной стороны, стекло с другой и сверху козырек. Вот там внутри мы и жили, как в аквариуме, душ через улицу, туалет общий стадионный.

При стадионе должна была быть вахтерша, но она жила напротив, так что ей было лень сидеть всю ночь – она закрывала дверь на висячий замок и уходила, и чтобы выбраться на улицу, приходилось вылезать через форточку, а потом еще лезть по карнизу.

Но все равно жизнь в Питере была намного интереснее просто потому, что это был Питер. Помню, когда я только впервые ехал в Санкт-Петербург, то читал книгу Алексея Толстого «Аэлита». Мы уже подъезжали к катку, и вдруг я вижу табличку с адресом на доме, и понимаю, что это именно тот самый дом на Ждановской набережной, где начинаются события книги. Такие вещи не могли не впечатлять…

Однако только питерским воздухом и морковкой по ночам в буфете не прокормишься. Денег, которые у меня были, не хватало ни на что. Даже на проезд в метро, так что я научился ездить зайцем. Часто до дома Саши я ходил пешком. От станции метро «Спортивная» до стации «Старая деревня». 45 минут в одну сторону: через Невку на Крестовский остров, потом на Елагин в ЦПКиО им. Кирова и уже через парк до Приморского района. Особенно экстремальным было мое возвращение на стадион ночью по такому же маршруту.

Как мог заработать мальчишка, запертый на катке в чужом городе? Пришлось изворачиваться. Когда были вечерние катания и люди пили пиво, я собирал бутылки и сдавал их – это помогало хоть как-то заработать денег. Я знал все выходы и входы на каток, так что нелегально проводил туда людей, само собой, тоже за деньги. А тем, кто приходил официально, продавал пакеты, потому что обувь в гардероб принимали только в них, а люди, естественно, либо не знали об этом, либо просто забывали. Меня называли барыгой, говорили, что я совсем охренел, что продаю пакеты по 20 рублей штука, но, когда в кармане пусто, неважно, как тебя называют, главное – заработать.

Еще одним способом не сойти с ума стало общение с Сашкой. Я продолжал настойчиво за ней ухаживать. Сашка была, как я уже говорил, девушкой, ни на кого не похожей. Своей манерой поведения, тем, как она подавала себя, как красилась и одевалась. Она была хулиганкой, яркой и интересной. Я таких не встречал. Она была неформальной, я тоже в тот момент самоутверждался как мог. Переезд в Питер, прикосновение к свободе, которая там царила, подтолкнули меня к тому, чтобы изменить себя. Проколол уши: сначала одно, потом в этом ухе у меня появилось еще две дырки, потом правое ухо, потом язык, красил волосы в разные цвета. Мы выделялись из толпы, и в этом нашли друг друга.

Мы долгое время были друзьями с Сашкой. Однажды я уехал на соревнования и, когда вернулся, понял, что она скучала, что это уже нечто большее, чем дружба.

Как я это понял? Мы впервые поцеловались.

Глава 3

Я ехал с прицелом кататься в «Юбилейном» – средоточии всех знаменитых фигуристов, а приехал в СКА – другое место, другое отношение. Льда было мало, и тренироваться приходилось в те редкие часы, когда там не было хоккея или когда оттуда уходили дети, чьи родители оставались на катке периодически на ночь, лишь бы их дети позанимались – бывают такие фанатики, которые готовы заставлять заниматься в 5 утра и потом еще отправлять в школу своих чад.

У нас не было никакого графика: мы выходили на лед в 7 утра, а на следующий день это могло быть 9 вечера. При этом Людмила Станиславовна поняла, что неприхотливых парней из регионов набирать куда удобнее. Некоторые из них составили мне компанию в аквариуме. Так что нас было уже несколько человек и у нас было свободное время, а нам по 16 лет… В какой-то момент большую часть времени мы тратили на гулянки. Особенно когда в моем окружении появился москвич Вова Сапрыкин – компанейский парень с большой любовью к алкоголю и вечеринкам. Естественно, я в свои 16 лет попал под его влияние и начал периодически уходить в загулы – я «заблудился». Соревнования были редко, раза два в год – нам надо было отобраться на юниорское первенство России, а это можно было сделать по тем правилам за одни соревнования. Я быстро смекнул, что это можно легко организовать, если ездить туда, где не очень много пар, ведь достаточно было попасть в тройку лучших. Так что тренировались мы не часто, кое-как катались и шли к Вове на квартиру, в отличие от нас у него водились деньги и было где жить. Компании каждый раз менялись, и только мы были константой. Они пили водку, курили. Я – максимум пиво, так как брат мне один раз сказал, что водку можно пить только после 18. Именно так я и сделал: напился на 18-летие, закусив яблоками, и больше таких подвигов не повторял.

Спасла меня Саша – ей не нравился мой образ жизни, и она говорила об этом постоянно. Дело было даже не в тренировках, ей не нравилось, что я тусуюсь на каких-то непонятных кухнях с непонятными людьми. Людмила Станиславовна не имела на меня никакого влияния. Она не была маститым тренером, как бы ей не было обидно сейчас это читать. По большому счету, будучи известной фигуристкой, как тренер она не состоялась. Только двое из ее учеников: я и Саша Смирнов, которого она привезла из Твери, – чего-то добились, и то – в будущем у других тренеров. Саня – трижды чемпион России, дважды выигрывал чемпионат Европы и на чемпионате мира два раза был третьим. И все же я хочу сказать ей спасибо: если бы она не нашла нас и не привезла в Питер, то мы бы, скорее всего, ничего не добились.

Чуть позже к нам присоединился парень из Кирова Данил Ведерников, кто-то еще появлялся, но долго не задерживался. Мы стали жить уже не с солдатами, а отдельно – кто-то из ребят, с кем я дружил, демобилизовался, а с другими начались проблемы. Плюс Вову призвали в армию, и благодаря папе он попал в эту роту, что соседствовала с нами, там все так же безбожно пил, периодически по ночам устраивая дебоши. Он постоянно докапывался, мог выбить дверь и вломиться в комнату. В итоге он побил кого-то из солдат, и у него начались проблемы.

Наша жизнь с парнями была в таком же аквариуме, в каком я жил с солдатами. В соседней комнате, которую нам выделили, не было ничего. Мы продолжали промышлять сдаванием бутылок и продажей пакетов. Сами собрали себе кровати, сколотили из чего было. Из окон зимой нещадно дуло, а летом там было жарко, как в парнике. Мы выставляли стекла, чтобы было хоть чуть-чуть попрохладнее, прибивали марли, чтобы ничто не залетало, а зимой, наоборот, всячески утепляли фрамуги.

Мы жили как бомжи. В ход шло все, что попадалось под руку – находили матрасы и закидывали их между рамами, ставили трамвайные печки. Тащили все, что плохо лежало. Видели стул – тырили стул, пока грузчики смотрели в другую сторону.

ЛЬДА БЫЛО МАЛО, И ТРЕНИРОВАТЬСЯ ПРИХОДИЛОСЬ В ТЕ РЕДКИЕ ЧАСЫ, КОГДА ТАМ НЕ БЫЛО ХОККЕЯ ИЛИ КОГДА ОТТУДА УХОДИЛИ ДЕТИ, ЧЬИ РОДИТЕЛИ ОСТАВАЛИСЬ НА КАТКЕ ПЕРИОДИЧЕСКИ НА НОЧЬ, ЛИШЬ БЫ ИХ ДЕТИ ПОЗАНИМАЛИСЬ

Летом недалеко от общаги стояла клетка с арбузами, и там всегда был жутко пьяный сторож или продавец. Однажды с голодухи мы решили порезать клетку и своровать арбузы. Так и сделали: подошли глубокой ночью, разрезали кусачками сетку и стащили каждый, сколько мог. Нас было четверо, и, конечно, с нашим везением нас остановил патруль ППС. И вот вместо того, чтобы сказать, что мы идем на вечеринку или еще что-то, один из парней паникует, бросает арбузы и дает деру. Конечно, нас тут же вяжут. У меня в рюкзаке арбуз и инструменты для перекусывания проволоки. Признались, что сперли арбузы. Думали, арестуют, но милиционеры поржали, отобрали добычу, положили их себе в багажник и уехали, а мы остались ни с чем…

Мало того, что у нас ничего не было, так и жили мы без регистрации – никто же не пропишет на стадионе между стекол. Весной и летом, когда был призыв в армию и молодых людей шерстили особенно сильно, мы бегали от милиции или делали липовые студенческие.

Впрочем, меня, надо признаться, все устраивало: никто не смотрит, маме я безбожно врал, что учусь в школе и тренируюсь.

В школу меня, конечно, зачислили – там было много фигуристов, так как рядом был «Юбилейный», и со мной на потоке учились многие известные сегодня спортсмены, в том числе и Женя Плющенко. Занятия я особо не посещал – у меня и без них была насыщенная жизнь, однако в какой-то момент вопрос, куда идти дальше и куда поступать, все-таки встал. Сдавать экзамены экстерном я вернулся в свою любимую школу в Перми. Они разрешили, при условии удачного тестирования. Ок, тестирование я кое-как прошел. Допустили к экзаменам – надо сдавать физику и астрономию, а я ничего не знал ни по одному из предметов. Четверку мне натянули чудом, просто потому, что преподавателю я нравился. Следующей надо было сдать историю – написать реферат. Тут было проще. Мой дед, как ветеран войны, много и часто говорил о Жукове, под началом которого служил, так что именно эту тему я и выбрал. Написал работу на основании литературы и воспоминаний деда – получилось так круто, что реферат хотели брать на всероссийскую олимпиаду. В общем, сдал обязательные предметы и, чуть не завалив математику, все-таки вытянул средний балл 4, так что мой аттестат был при поступлении одним из самых лучших.

А вот во время поступления в Академию физкультуры и спорта им. Лесгафта меня выгнали с экзамена по биологии. Я выбрал тренерский факультет, и вроде бы все шло неплохо, пока мне не достался вопрос по ботанике 5–6-го класса. Я у кого-то спросил шпору, и тут меня преподаватель и заметил. До этого списывали все, но именно мне «повезло» – выгнали «для профилактики». Честно говоря, это было несправедливо – на остальные вопросы, кроме этих зерновых, я ответил.

Стою за дверью, мимо идет женщина – главная в экзаменационной комиссии. Спросила, что случилось, я рассказал. Отвела меня в кабинет, позадавала вопросы, поставила пятерку. Я выбежал счастливый из кабинета, стоит Таня Капустина – мы вместе катались в СКА. Ревет. Она умная, с золотой медалью школу окончила, а ее тоже завалили на биологии. Мне так стало стыдно, что я поступил в институт…

Все спортсмены идут в спортивный вуз – вариантов особенно нет. Плюс если ты уже занимал какие-то места, то тебе пишут ходатайство, а если ты мастер спорта, то, считай, одной ногой в вузе. У меня было ходатайство, хороший аттестат, я был кандидат в мастера спорта. В моем потоке поступали человек 15 из «Юбилейного», тот же Плющенко, Меньшов. Я поступил на льготное, но в первые же месяцы понял, что вряд ли окончу академию. Весь процесс обучения был построен на взятках: не простимулируешь преподавателя – не сдашь. А я жил в аквариуме, тырил табуретки и продавал пакеты, чтобы худо-бедно выжить. Откуда у меня деньги на взятки? Я помню, как некоторые студенты просто заходили с конвертами в отдельные кабинеты и, хоть были дубы дубами, учились на отлично. Я же ходил месяц за преподавателем по плаванью, и у него не было для меня времени принять экзамен. По истории был профессор Завацкий, до сих пор помню. Его жена работала в Эрмитаже, и, кажется, там была целая история с музейными экспонатами, и он чуть ли не в тюрьме оказался. Профессор чувствовал себя очень крутым: по тем временам ездил на новенькой «Ауди», брал взятки и всегда занижал оценки, если ты приходил без денег.

Плюс преподавание фигурного катания в этом вузе отстало на многие годы от современного. Мы изучали теорию чуть ли не по дореволюционной книге. Так просто уже не катались. Это была бесполезная информация, но по ней ставили незачет, и это было проблемой, так как дальше – только отчисление.

Да и заниматься я не успевал, у нас были утренние тренировки с Ириной, обычно в таких случаях шли навстречу – делали свободный график посещения, но нет – опять начали требовать то коньяк, то деньги. Самый забавный, почти анекдотичный случай был, когда я сдавал теорию баскетбола – зачем она мне вообще была бы нужна? Я в школе отлично играл и, в общем, мог ответить на многие вопросы. Преподаватель задавал их 45 минут, это был нонсенс, за мной уже очередь выстроилась, и я на все ответил. Кроме последнего вопроса – как звали преподавателя. Если честно, я не знал – так уж получилось, его имя вылетело из головы. «Иди, спроси у одногруппников», – сказал он мне. Оказалось, что надо было просто положить 50 рублей в зачетку. Я положил, мне нарисовали «сдал», но я запомнил на всю жизнь, как его зовут – Александр Владимирович. Или еще один случай – преподаватель по истории постоянно говорил, что не поставит мне зачет, потому что я выгляжу, как Найк Борзов. Ему было неважно, что я знаю, только как я выгляжу.

В какой-то момент меня все-таки отчислили – это был удар. Для восстановления нужно было 16 тысяч, по тем временам для моей семьи неподъемные деньги. Я не хотел возвращаться в этот вуз с его коррумпированной системой обучения, но родители приняли решение о восстановлении. Помню, мы с отцом шли по Мойке, где Мариинка, мне 17 лет, было страшно стыдно перед папой. «Прости, я больше никогда не возьму у вас денег», – говорил я. И обещание сдержал. Но из вуза я все-таки ушел: забрал оттуда документы и отвез в училище олимпийского резерва.

Глава 4

К началу моих институтских приключений мы с Сашкой встречались уже год, и вместе поступали: она на педагогический, а я на тренерский факультеты. Семья Сашки стала для меня родной. Ее родители сразу приняли меня и тоже подкармливали. Помню, она брала какие-то бутерброды и выносила их на лестницу. Они относились ко мне как к сыну, и в какой-то момент я начал периодически у них ночевать, а спустя года два с половиной уже переехал и жил постоянно. И вот мне пришло в голову, что нам с Сашей надо расстаться. Мне показалось, что молодость как-то проходит зря. Вот все гуляют, а я будто женат. Мне хотелось проводить время с ребятами, только мужской компанией, а мы с Сашей были постоянно вместе, и я принял решение, что мы должны пожить отдельно друг от друга, тем более что рядом был пример ловеласа Смирнова. Он был красив, загорел, накачан и из ночных клубов постоянно уезжал не в наш аквариум, а с какими-то девушками. Мне же постоянно говорил, что я маюсь ерундой: «Все это фигня, у тебя, считай, никого не было, одна – первая и последняя, тебе надо развеяться», – я его слушал как аса и решил, что пора уйти от Саши, вкусить новой свободной жизни.

Правда, на загулы и частые романы меня не хватило, я, не успев расстаться с Сашкой, снова начал встречаться – с одноклассницей Саши Смирнова Наташей. У нее был парень, причем из ее же класса. И мы часто тогда гуляли все вместе по Питеру. Она со своим парнем, я с девчонками флиртую. Я до сих пор помню, как отлично нам было тогда. Все были разные: кто-то жил хорошо, кто-то в коммуналке, но мы отлично проводили время. Сидели на кухнях, орали песни под гитару, гуляли… С Наташей у нас было много общего. Мы совпадали на 100 % во всем. У нее старшая сестра, у меня брат, она на 5-м этаже, я в Перми тоже на 5-м, у нее дверь направо, у меня тоже. Мелочи, но тогда казалось, что это что-то значит. И вот однажды нас накрыло. Мы сидели в общей компании и просто встретились взглядами. Мы сидели и смотрели друг на друга, не отрываясь, и с того вечера начали переписываться, перезваниваться. Не спали ночами, гуляли, говорили. Фигурное катание шло вообще какой-то параллельной жизнью – я хочу быть в Питере, поэтому надо кататься, потому что необходимо оставаться в Питере. Замкнутый круг. Да и никаких особых амбиций у меня в тот момент не было.

Периодически я оставался ночевать у Наташи. Надо понимать, что Питер в тот момент был наркоманским городом – на протяжении всего моего становления и взросления. Бесконечные музыкальные фестивали, куда съезжаются все «кислотники» из Финляндии, Эстонии, Латвии, наркотики продают чуть ли не легально. Стадион «Юбилейный» в этот момент становился рассадником порока – люди бились в экстазе под чем-то, запотевшие окна. Улица Большая Пушкарская была всегда забита проститутками, почти все они наркоманили и за дозу готовы были на многое – огромное количество из них были соседками Наташи и других знакомых девочек.

90 % подростков тогда что-либо пробовали, я не исключение. Тем более что в то время меня трудно было назвать спортсменом и ни на какие сборы и соревнования не ездил, да и что будет дальше – не понимал. Однажды, еще когда мы встречались с Сашкой, помню, пошли с ней и ее друзьями в клуб «Классик» – рассадник наркоманов, где нюхали прямо со столов. Там же и я попробовал «спиды». Честно признаться, эта химия не произвела на меня никакого впечатления, так что первый раз стал и последним, чему я очень рад. А если уж совсем честно, мне и в клубы-то не нравилось ходить, но Саша любила потанцевать под все это «унц-унц», так что я сидел в углу и ждал, когда она уже закончит.

Но уж точно все желание даже подумать принять что бы то ни было у меня отбила сестра Наташи, сидевшая на героине. Она изменила полностью мое представление о наркоманах. Раньше я думал, что это грязные и вонючие существа, которых нельзя уже назвать людьми, и тут попал в семью, где есть такое несчастье.

Мама Наташи была врачом, так что ее старшая дочь кололась под присмотром – было понятно, что вытащить ее невозможно, по крайней мере, в данный момент. Иногда ее «чистили», но она снова возвращалась к героину. От нее закрывали на замки все двери, потому что из дома она выносила все, и помочь ей было практически нереально. Помню, мы смотрели какое-то кино, и Наташа заснула, вдруг зашла ее сестра, спросила, можно ли с нами. Легла. И я понял, что ее трясет – у нее была ломка. Словами не описать, что происходит в этот момент с человеком: я ее успокаивал, гладил по голове, убаюкивал до самого утра, пока ей не стало легче. После той ночи мое отношение к наркоманам изменилось раз и навсегда. Я увидел, как она страдает, понял, что это страшная болезнь… Знаю, что сейчас у нее все хорошо, и очень этому рад.

Питер удивительным образом не затащил меня в мир наркотиков, это был город, где каждый второй либо нюхал, либо был на таблетках. В лучшем случае грибы. Хорошо, что я не подсел, хорошо, что дальше в моей жизни появился серьезный спорт, я попал в сборную, и у меня появился свой наркотик – желание выигрывать.

С Наташей мы провстречались полгода – было все хорошо и спокойно, мы идеально подходили друг другу, но в какой-то момент я вдруг понял, что перестал быть собой, что стал овощем, что в этих отношениях я – не я. Я сбежал, а через некоторое время снова начал встречаться с Сашей. Она приняла мое «давай попробуем еще раз», и мы «пробовали» еще много лет. Бывало всякое, но даже долгие разлуки не мешали нам быть вместе. Помню, через год нашего воссоединения Саша уехала по контракту работать в мексиканский цирк на льду. Контракт был на два года, но она продержалась всего один и вернулась домой, ко мне. Все это время я жил в ее семье, и мы постоянно пытались общаться по очень медленному Интернету с разницей во времени. Кто помнит эти интернет-карточки, работающие через телефонию, тот поймет, что это само по себе было подвигом.

При этом хотя фигурное катание и шло параллельно всем рассказанным событиям, но мне дико нравилось работать с Ирой Улановой. Она была хорошей партнершей, артистичной, раскованной на льду. У нее была американская школа фигурного катания, и она показала мне много нового в плане движений, хореографии даже музыку другую предлагала. Для своего возраста она была очень взрослой. Даже когда мы расставались, она поняла меня, сказав на прощание: «Я, может, не буду олимпийской чемпионкой, а ты сможешь добиться».

Расстались мы потому, что у Иры была проблема: она сильно выросла и, может быть, из-за этого часто «ломалась» – у нее были хрупкие кости. Заживет – и сразу новая травма, постоянно. Я очень переживал, на руках носил ее по больницам в гипсе. Я правда любил ее как младшую сестру. До сих пор всегда очень тепло о ней вспоминаю. Ира была прекрасной девочкой, и, может быть, мы бы прокатались куда дольше, не будь таких проблем. Но однажды я все-таки решил: надо что-то менять.

Мы приехали на какие-то соревнования в Казань, очень плохо откатали короткую программу, собирались отыграться. Я настраивался на произвольную программу, чтобы показать все, на что мы способны, но Людмила Станиславовна решила по-другому и сняла нас с соревнований. Это стало последней каплей. Я сказал, что если она так сделает, я больше не буду у нее кататься, объяснял, что это не по-спортивному, это трусость. Но Смирнова была непреклонна: призовое место мы бы уже не заняли, и выше 7-го не поднялись. По той системе судейства прыгнуть с 9-го места на 1-е было невозможно. Я пошел на принцип и объявил Смирновой об уходе. У нас не было результатов три года, Ира постоянно травмирована, шансов что-то показать в спорте не представлялось. Позвонил домой родителям, рассказал им о своем решении. Они согласились со мной, а мама, как когда-то в детстве перед выходом на лед, сказала: «Ты лучший! У тебя все получится!»

ДАЖЕ КОГДА МЫ РАССТАВАЛИСЬ, ОНА ПОНЯЛА МЕНЯ, СКАЗАВ НА ПРОЩАНИЕ: «Я, МОЖЕТ, НЕ БУДУ ОЛИМПИЙСКОЙ ЧЕМПИОНКОЙ, А ТЫ СМОЖЕШЬ ДОБИТЬСЯ»

В Питер из Казани мы ехали через Москву, я даже не пошел к тренеру и Ире в купе – ехал с ребятами из ЦСКА. Мне было неудобно, вроде бы объявил об уходе, и лишний раз пересекаться стало неловко. Приехали на Казанский вокзал, переходим на Ленинградский, и тут ко мне подходит Людмила Станиславовна:

– Максим, отдавай коньки!

– Зачем? – удивился я.

– Если ты не отдашь коньки, я не отдам тебе билет до Питера.

Я вытащил коньки из сумки и швырнул ей, она забрала их, выдала билет и ушла. Как она потом говорила всем – это были ее коньки, так как она мне их купила. На самом деле, когда я только приехал из Перми, мои коньки действительно были изношены, и новые мне купил Уланов. Но с тех пор коньки по мере надобности мне выдавала Федерация фигурного катания, однако Смирнова решила меня наказать таким нелепым способом.

Людмила Станиславовна даже не вернула мне кассеты с записями моих детских выступлений и соревнований, квалификационную книжку спортсмена и мои детские дипломы и грамоты. У меня до сих пор нет ни одной детской записи. Она говорила, что отдала все в клуб, но там их нет и сегодня.

Дальше – больше. Я вернулся в наш аквариум – то, что они называли общежитием, и вдруг прибегает администратор, Людмила Михайловна Козловская, – сердобольная женщина, которая нам всегда помогала, даже стирала наши вещи, и неожиданно объявляет, что я должен в течение суток уйти. Меня практически выкинули на улицу. Хорошо, что семья Сашки всегда хорошо ко мне относилась и в этот раз снова помогла – они приютили меня у себя. У них была трехкомнатная квартира, где жили еще ее родители, бабушка и брат. Меня поселили к нему в комнату. К тому моменту мы уже довольно давно встречались с Сашей, и было понятно, что мы не только за ручку держимся. Ее родители хоть и не акцентировали на этом внимание, мы все-таки старались лишний раз не афишировать наши личные отношения: то брата просили чуть дольше задержаться, то сами уходили в душ, пока никто не видит. Все всё понимали, мы с Сашей были уже семьей, да и ее родители относились ко мне с любовью, а я к ним. К тому времени я уже довольно долго не жил с семьей, и они, можно сказать, заменили мне ее.

Я встал на перепутье. Уже было понятно, что с институтом не получилось, в спорте не сложилось. Возник вопрос, что делать и как дальше жить.

Глава 5

От Смирновой я ушел зимой, в середине сезона, и задумался, что делать дальше. Мой бывший тренер Валерий Тюков, видя мои выступления, каждый раз спрашивал, что происходит, почему я стал так плохо кататься, почему я деградирую. Плюс, конечно, его приводил в недоумение мой внешний вид: то красные волосы, то синие, весь в пирсинге. Ко всему этому я начал набивать татуировки.

И вот Тюков снова принял живейшее участие в моей жизни. Его бывший ученик, ныне директор катка в США, искал партнера для одной девочки. Тюков предложил меня, но я отказался. Уехать к партнерше в Америку было шансом свалить, им пользовались, я же этого не хотел. Советская школа ценилась, но те, кто уезжал в Америку кататься к богатым девочкам, все равно ничего особенного не добивались. Я знал, что участвовал бы в куче американских соревнований, может, даже попал бы в юниорскую сборную – это уже было престижно. Но в США главное – пробиться на национальный чемпионат, а это очень сложно, потому что детей занимается невероятное количество в каждом штате, и проходят по 2–3 пары. Предел мечтаний – это именно Nationals. Потом можешь спокойно тренировать. Я не знаю ни одного русского паренька в Америке, который чего-то добился. Только двух танцоров. Петр Чернышов, который был 5-кратным чемпионом США и участником Олимпийских игр, это уже нереально круто в Америке. Еще один – Денис Петухов. Он катался с Мелиссой Грегори – чемпионом не был, звезд с неба не хватал, ездил на Гран-при и в итоге женился на партнерше и остался там.

У меня же тут была Саша – любовь всей жизни. Опять переезжать, устраиваться, быть одному, жить непонятно на что…

Меж тем мне прислали приглашение. Тренер меня ждал, и надо было идти в консульство. Родители одобряли предложение Тюкова, тем более что возраст приближался к 18, и если бы я не был в спорте или не уехал, меня бы забрали в армию, так как училище олимпийского резерва, в которое я перешел, отсрочки не давало.

Посмотреть на меня из Америки приехал тренер, бывший советский парник Рашид Кадыркаев – тот самый ученик Тюкова. Надо было выйти на лед. И тут другая проблема – у меня нет коньков. В это время как раз шло первенство России среди юниоров, и мой отец подошел напрямую к старшему тренеру юниорской сборной Галине Голубковой, рассказал, что Смирнова отобрала у меня коньки, а скоро просмотр. Та удивилась, позвонила Людмиле Станиславовне, и вопрос быстро решился. Я вышел на лед с улыбкой до ушей, с удовольствием потренировался, буквально летал. И черт дернул меня поехать к Саше Смирнову – спускаясь по очень крутой лестнице, я подвернул ногу. Через два дня просмотр у Кадыркаева, а у меня так опух голеностоп, что я его засунуть в ботинок не могу. Просмотр был в ледовом дворце «Обуховец»: я еле прыгал с больной ногой, стою кое-как, но Кадыркаев решил, что заберет меня. Надо собирать документы на визу. Пока этим занимался, чтобы не терять кондиций, попросился на каток, где тренировалась Саша, к тренеру Светлане Михайловне Дербиной. Она всегда мне помогала, до последних дней жизни – светлый человек, спасибо ей за все. Ехать в США страшно не хотелось, я ловил эти моменты в Питере, как последние, наслаждался ими.

Пришел час икс. Надо было идти за визой. На ногах будто чугунные гири, захожу, получаю документы – отказ. Еще раз посмотрел – точно отказ. Если честно, я обрадовался. Тут же позвонил родителям и сказал, что раз не получилось, как хотели они, теперь я буду действовать сам. «Дайте мне год, и я буду в сборной», – объявил я им. Пришел к Светлане Михайловне и попросил свести меня с тренером Николаем Великовым из «Юбилейного». Она ему позвонила, и оказалось, что меня ждут уже завтра на тренировку.

– Что так поздно пришел? – чуть ли не вместо приветствия спросил Великов.

– В Америку собирался.

– Жаль. Пришел бы раньше, у тебя была бы возможность кататься с Юлией Обертас. Она как раз приехала из Украины, отличная партнерша для тебя была бы, а сейчас других партнерш для тебя нет. Если только одна одиночница – Наташа Шестакова. Как раз тоже из Перми.

Наташе было лет 13 или 14, мне 18, она была намного ниже предыдущей партнерши, и это доставляло нам обоим неудобство. Но выбора у меня не было. Я начал кататься с новой партнершей.

Глава 6

Когда я пришел в «Юбилейный» к Великову, который, мягко говоря, не был самым лучшим другом моего пермского тренера, последний на меня страшно обиделся и некоторое время здоровался сквозь зубы. Но выбора у меня не было. Не могу сказать, что мы с Наташей составляли идеальную пару. По отдельности мы оба были неплохи, но вместе почему-то не могли даже прыгать. Плюс началась обычная травля новичков, будто я вернулся в свое детство. Меня называли деревней, оскорбляли, писали гнусные записки, бывало и такое, что могли испортить экипировку – например, налить шампунь в ботинки. Выхожу на лед и совсем не могу кататься. Тренер недоумевал, а я опять молчал. Законы я знал: скажешь, что случилось, и все – стукач, а это уже никаким шампунем не смоешь. Отношение ко мне изменилось только после сборов в Швеции, куда нас с Наташей сразу забрал тренер – кстати, это была моя первая осознанная поездка за границу.

Мы жили в городке Виндельн, ну как городке – деревня из трех улиц и университетский кампус с катком, но для неизбалованного человека – целый новый мир. Самой запоминающейся была горная река, где мы ловили форель. Огромная, с порогами – грохот стоял на километры. Вокруг лес, где вдоволь грибов, черники и голубики. Мы собирали и потом относили на кухню. Наверно, мы были первыми, кто вообще этим занимался – шведы были равнодушны к своим лесным богатствам. По ночам вокруг кампуса постоянно бегали ежики, и мы их прикармливали молоком.

В Виндельн мы возвращались каждый год на протяжении 4 лет – к следующей поездке у меня как раз сменилась партнерша.

Мы с Наташей катались почти год вместе. Нашими сильными сторонами были прыжковые элементы, и это, пожалуй, все. В остальном – только проблемы: играла свою роль разница в росте и парной подготовке. Мы выступили на нескольких внутрироссийских соревнованиях, занимали призовые места, но больших побед не было. На Первенстве России могли бы бороться за попадание в сборную, но Наташа во время исполнения короткой программы пробила себе ногу коньком. Мы снялись не докатавшись.

Однажды, когда мы тренировались с Наташей, меня отозвал Великов.

– Хочешь кататься с хорошей партнершей? Я вижу, что вы с Наташей не подходите друг другу и долго не протянете.

– Конечно, хочу.

– Присмотрись к Маше Мухортовой, она с Пашей Лебедевым катается, у них сложные отношения, но я пары разбивать не буду. Если она сама согласится к тебе перейти, то не возражаю.

Мухортова и Лебедев были как кошка с собакой – постоянно ссорились, доходило чуть не до драк, ни одной спокойной тренировки. Ничего не выходило и у нас: Наташа была еще ребенком, а я нарцисс на льду, никакого взаимодействия, никакого понимания друг друга. Я начал обхаживать Машу. Причем исключительно с рабочими намерениями, но в силу возраста, и ее, и моего, наверно, ей показалось, что с какими-то бо́льшими целями, нежели катание. В общем, мы подружились. И в конце сезона я не выдержал и позвонил ей с предложением кататься вместе: «Вы с Пашкой друг другу не подходите, мы с Наташей тоже, но вместе с тобой у нас есть шанс». Она согласилась.

И вот произошла рокировка: Шестакова с Лебедевым, а я с Мухортовой. У первых сразу взаимодействие на льду, все получается, а у нас – нет. Снова-здорово: практически заново учимся кататься, по тысяче раз повторяем одни и те же элементы. Но меж тем попадаем в сборную.

Мы достойно выступили на предсезонных контрольных прокатах сборной, и нас отправили на этапы юниорского Гран-при – в чешскую Остраву и польский Гданьск.

По короткой программе в Остраве мы заняли, кажется, второе место, катаясь под «Звезды белых ночей» Шварца, и вышли на произвольную. Волнение такое, что словами не передать. Это был все-таки мой первый опыт выступления на таком уровне. Надо сказать, Маша была опытной, она не раз уже ездила на соревнования такого уровня, у нее было понимание, что и как, это я был необкатанный, меня трясло.

И вот произвольная программа – под Рауля ди Бласио «The Day when Loving You». Мы вышли на лед как на войну… и упали с верхней поддержки. Маша в крови, у нее шок, ее трясет. Надо сказать, что Великов – невероятный психолог. Точно знал, что, начни он тогда ее жалеть и успокаивать, страх упасть остался бы у нее навсегда. Маша открывает калитку со льда, подходит Великов и спокойно отталкивает ее обратно на лед: мол, иди, катайся.

Нам дали 2 минуты на проверку, все ли хорошо, обработку ссадин, и мы должны были продолжить кататься с того места, на котором остановились. Надо себя было как-то собрать. И я вдруг начал вспоминать всех, кто надо мной издевался: в Перми, в Питере, – где они все? Я тут, на льду, на Гран-при. А что с ними? Честно говоря, стоит сказать всем этим людям спасибо, именно они закалили мой характер, я стал по-спортивному злее и напористее. И каждый раз в юности именно мысли о них заставляли меня побеждать на льду. Я выходил на лед убивать. Я был гладиатором.

Мы чисто все сделали, и судьи за то, что мы такие герои, точнее, Маша – герой, нас оценили. Мы заняли первое место.

Наверно, надо объяснить. Падение не значит, что ты проиграл. Упасть может любой, даже чемпион. Но вот твоя собранность и способность вернуться в игру – это имеет значение.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить, чем для меня было то первое место, но не могу. Мысли прыгали: как обрадуются родители, что скажет отец, как это круто в первый же год у Великова так взлететь, тем более доказать, что это было не зря, тому же Тюкову.

Но не только тем знаменателен был тот турнир. Именно там и тогда, в 2003 году, мы познакомились с Таней. Она заняла второе место со своим партнером Петро Харченко, выступая за Украину. Кто бы мог сказать тогда, что это была встреча с моей будущей женой. Наше знакомство не было каким-то особенным, мы даже не могли предположить, как все сложится дальше, вокруг не зазвенели фанфары и не случилось озарения, что это нечто эпохальное – мы просто пожали друг другу руки. Кстати, познакомила нас именно Маша: они приятельствовали и регулярно посылали друг другу какие-то посылки, подарки… Но до того, как мы начнем кататься вместе, нам обоим предстояло пройти многое.

Меж тем следующий этап – Польша. Там мы тоже занимаем первое место. Дальше – финал Гран-при среди юниоров – предел мечтаний для пермского парня.

И Я ВДРУГ НАЧАЛ ВСПОМИНАТЬ ВСЕХ, КТО НАДО МНОЙ ИЗДЕВАЛСЯ: В ПЕРМИ, В ПИТЕРЕ, – ГДЕ ОНИ ВСЕ? Я ТУТ, НА ЛЬДУ, НА ГРАН-ПРИ.

В перерыве еще участвовали в соревнованиях в Ницце. Море, Лазурный Берег, пальмы, апельсины растут: когда я это увидел, то понял, что такое настоящая спортивная жизнь и как долго я валял дурака, насколько раньше стоило начать стремиться к этому. И это тоже мотивация! Как итог, первое место. До этого момента я вообще ни разу не занимал первые места, а тут три подряд.

Финал Гран-при в Швеции, в Мальме. Соперники уже намного сильнее: четверо русских, американцы и канадцы, всего – 8 пар.

Мы откатались нормально, но, несмотря на это, канадцы, которые выступили хуже нас, – занимают первое место. Второе место – пара Шестакова – Лебедев, мы – третьи. Я был очень рад за Пашу с Наташей, они отлично выступили, и я думал, что именно они займут первое место, даже болел за них. Сам я был рад взять бронзу на своем первом финале Гран-при, тем более что судьи явно тянули канадцев Джессику Дюбэ и Брайса Девисона.

Чемпионат России среди юниоров, первое место у нас. У меня грудь колесом, для меня невероятный успех! До тех пор мне и 5-е место казалось недосягаемым! А главное – мы с Машей обыграли наших бывших партнеров Наташу и Павла. Впервые.

Дальше чемпионат мира среди юниоров. В Перми на тот момент вообще была только одна пара чемпионами среди юниоров – в 1994 году Коршунова – Савельев. И все, с тех пор четвертое место было успехом. Я, конечно, уже был скорее питерский, но все равно рос с мыслью, что чемпионат мира – это предел мечтаний. И, став чемпионом России, я начал хотеть большего.

Гаага. Чемпионат мира среди юниоров. Мы откатались неплохо. И хотя у нас были хорошие поддержки, в той системе судейства они не оценивались. Я зря на них рассчитывал. Мы стали третьими, вторые были канадцы, первое место у Шестаковой и Лебедева, моя бывшая партнерша стала чемпионкой в первый же сезон. Впрочем, это был последний юниорский сезон для Паши, потому что ему был уже 21 год. Для меня же оставался следующий сезон, чтобы занять первое место на чемпионате мира среди юниоров. Это было стимулом идти дальше, стараться, работать над собой.

Третье место на чемпионате мира дало мне и кое-какую финансовую свободу. Мы получили президентскую стипендию – 15 тысяч рублей в месяц в течение двух лет. По тем временам это было хорошо. Я наконец не нищий. Плюс призовые деньги, которые делились между мной, Машей и тренером, но я все равно чувствовал себя богачом. И еще я сэкономил 100 долларов суточных в Чехии, уже умея жить, не тратя денег, и купил себе свой первый телефон. Это был «Сони Эрикссон», до сих пор его помню.

Главный мой бонус был в том, что для себя самого я наконец стал спортсменом. Понял, к чему надо стремиться, понял, что третье место меня расстраивает и я хочу больше.

Помню свой разговор со старшим тренером юниорской сборной Галиной Петровной Голубковой.

– Ты чего такой расстроенный?

– У меня была мечта выиграть чемпионат среди юниоров, а теперь не выиграю.

– У тебя еще следующий год!

– Канадцы! А следующий чемпионат мира в Канаде. Их и так любят судьи, а там тем более они будут дома.

При той системе судейства юниорские финал Гран-при и чемпионат мира были двумя главными стартами сезона, если две пары идут ноздря в ноздрю, то давали одним выиграть одно, другим – другое. Это было важно для рейтинга, когда юниоры переходят во взрослый статус. Первый мой сезон за сборную получился довольно успешным, и мне оставался еще один в юниорах, а там будут канадцы, которых наверняка канадская федерация будет двигать именно на чемпионат, готовя к взрослому сезону.

Между тем в личной жизни у меня тоже произошли изменения, потому что мы жили вшестером в трешке, в хрущевке, с Сашкой, и тут возник из прошлого Коля Васильев, который работал в баре СКА администратором. Он долго до того был на флоте коком и сказал, что уходит в рейс на полгода-год, а у него кошка Муся, за которой надо смотреть, так что он предложил мне у него пожить. Он оставлял целую двухкомнатную квартиру в моем распоряжении!

Некоторое время мы пожили вдвоем с Колей, перед тем как он ушел в рейс. Оказалось, что Коля – очень верующий человек, который каждое утро начинал с молитвы. Он даже жил какое-то время в монастыре. При этом Коля был настоящим питерским парнем – пил джин, курил «Беломор» так, что в комнате стоял туман, бородатый, рыжий – до сих пор его вспоминаю добрым словом. Он был очень умным: влегкую перед телевизором отвечал на вопросы «Что? Где? Когда?», – начитанный, образованный, порядочный. Жаль, что позже мы потерялись с Колей, как-то разошлись наши пути, и здорово было недавно снова с ним пересечься.

Он многому меня научил, воспитывал как дядька. Наверно, я даже хотел быть на него чуть похожим. Он же познакомил меня с религией – научил верить. Потом Коля ушел в рейс, а ко мне переехала Саша. Это был хороший год – на улице Пражской в Купчино. У нас началась взрослая жизнь – мы остались одни и сами о себе должны были заботиться. В результате повзрослели и стали ближе. Саша работала, я тренировался и выступал, и, каждый раз возвращаясь домой, чувствовал, что мы семья и рядом мой самый близкий человек.

А вот с Машей, наоборот, начались проблемы – флирт с ней мне аукнулся, когда она поняла, что я живу с девушкой. Может быть, для нее это было чем-то серьезным, а не просто попыткой стать вместе в пару. Наверно, я сам виноват в этом – мне надо было думать, что и как я делаю, но, надо признать, что я сам еще был почти подростком – глупым, действующим бездумно и эгоистично. С Машей начались конфликты на льду. Я начал осознавать, откуда ноги росли у бесконечных разборок между Машей и Лебедевым, а до того между ней и ее предыдущим партнером Егором, и начал понимать их обоих.

РОМАНОВ НА СТОРОНЕ У МЕНЯ НЕ БЫЛО, НО ВСЕ-ТАКИ МЫ С САШЕЙ СТАЛИ ОТДАЛЯТЬСЯ, ЭТО БЫЛО ДВИЖЕНИЕ ВНИЗ, МЫ СТАНОВИЛИСЬ ЧУЖИМИ ЛЮДЬМИ.

Она была по своей натуре неплохим человеком. Но мы, конечно, катастрофически не совпадали по темпераменту. Маша была флегматична до невозможности. Даже говорила, растягивая слова, – медленная, периодически до одури ленивая. И если еще несколько лет назад я сам к фигурному катанию был холоден и выбирал соревнования попроще, то тут у меня появилось дикое желание выигрывать. Закончились времена загулов, походов в клуб и на концерты – семья и тренировки, и только на выходных мог себе позволить расслабиться. А Маша, наоборот, была тусовщицей – могла пойти в клуб с подругами в любой момент. Так, вдруг где-то повредила себе руку перед финалом Гран-при, а я об этом даже не знал, не понимал, почему она отказывается тренировать некоторые элементы. Оказалось, что у нее поврежден локоть: выпила коктейль, поехала с горочки и упала. Она часто нарушала режим, а мы вошли в ту стадию, когда этого позволить себе было нельзя. Меня она, естественно, не слушала: «Кто ты такой, чтобы что-то мне говорить?» Мне обратно прилетала раз за разом изначально неправильно поставленная с ней линия поведения. Мы стали хуже общаться, прежде всего на льду. Маша и так была не самая стабильная в плане катания, а тут хотелось быстрее что-то новое освоить, а мы один прыжок по 40 минут разминаем. Для меня это было невыносимо.

И вот наступил второй, для меня финальный, сезон юниоров. В отношениях с Сашей тоже начались проблемы после моих сборов в Швеции. У каждого свое понимание измены, для меня – главное не лечь в постель. И каждый из нас понимал, что я уезжаю надолго. Никаких договоренностей не было, и я знал, что многое может случиться, главное было – не изменять, но когда я вернулся домой, то поймал ее на вранье. Это отключило и мои тормоза: почему мне нельзя пообниматься с кем-то на соревнованиях, если она себе это позволяла… Но мир фигурного катания очень узкий, и до нее начали долетать сплетни. Романов на стороне у меня не было, но все-таки мы с Сашей стали отдаляться, это было движение вниз, мы становились чужими людьми. Наша агония длилась долго – чувства между нами были сильны, и это не позволяло нам расстаться.

Глава 7

В наш второй год с Машей мы должны были поехать на Гран-при в Китай, где нас ждали уже знакомые соперники – канадцы. В нашу первую встречу в сезоне было важно им не проиграть.

В тот же год была введена новая система судейства, в которой толком никто не разобрался. Это была чистая математика, нужно было просто считать баллы, понимать, где проиграли и как догонять. Система изменилась кардинально, стала близка к гимнастике, где каждый элемент имеет свою стоимость. Правила были в общем доступе, но только на английском языке, и те страны, где английский не был в широком употреблении, начали допускать ошибки. Я переводил правила со словарем, спрашивал у знакомых, что и как может быть оценено и как не допустить промах. И в какой-то момент стал знать правила лучше тренеров.

Кроме изменения правил, были и другие проблемы. Перед первым этапом юниорской серии Гран-при в Китае у меня было кошмарное состояние: нет ботинок нужного размера, не могут найти моей марки, в старых невозможно кататься. Мне предложили другой марки – «Джексон», мол, всем нравится. Я вышел на лед – мягкие, как тапочки, не надо раскатывать, но мне неудобно. Нужны были жесткие, чтобы фиксировать мою узкую стопу. В итоге мы снова упали с поддержки – в этот раз на тренировке. Маша ударилась головой, у нее сотрясение – 10 дней мимо льда. Стало понятно, что в этих ботинках я кататься не могу. Тогда старший товарищ Алексей Тихонов, чемпион мира в паре с Марией Петровой, с которыми мы катались у одних и тех же тренеров, отдал мне свои старые коньки – очень жесткие. Они были мне велики, но выбора не было – я начал кататься в них.

Через неделю в Москве соревнования – открытое первенство Москвы. Готовимся, Маша после удара, я в новых «старых» коньках. Короткую программу первенства мы выиграли, но в произвольной пропустили несколько элементов, докатав только макет, и проиграли. Заняли 6-е место. Старт закончился, через три дня – Китай, а у нас форма – хуже некуда.

Галина Петровна Голубкова была обеспокоена, предложила даже заменить этап: «Скоро Китай, победить канадцев – это самое главное. Сконцентрируйтесь на этом». И я ей уверенно: «Нормально, мы выиграем».

Почему я так решил? Не знаю. Мы не тренированные, Маша только с головой пришла в себя, я катался один, мы не в кондиции, но зато поняли, как разложить программу, что делать по новой системе судейства. Голубкова было предложила перекинуть нас на другое Гран-при, но я хотел именно в Китай. Начались соревнования. Мы откатали короткую программу с маленькой ошибкой, а канадцы с падением, и набирают на 6–7 баллов меньше, чем мы. Тренер говорит, что можем спокойно откатать произвольную с двойными прыжками. Хорошо, так и сделали. 1-е место.

Едем в Германию, на этап Гран-при. Машу трясет от волнения, она бледная, ее тошнит перед стартом. Помню, у нас была классная короткая программа – «Петрушка», артистичная, веселая. И Маша с прыжка падает, катаем без двух элементов, а там всего 6 пар. Мы третьи после разминки, а от нас зависела еще одна пара – Татьяна Кокорева и Егор Головкин, которые тренировались с нами на одном льду в «Юбилейном», но у другого тренера – у Павловой. Они занимали 4-е место, и им нужно было, чтобы мы выиграли, и тогда они по сетке попадали на финал. Головкин мне пишет: «Ну как?» – «Мы после разминки третьи…» – «Ну все». Я-то понимаю, что мы, может, в финал и попадем, потому что первый этап выиграли, только произвольную откатать надо хорошо, а они могут пролететь. И хоть всего и 6 пар, но все сильные: шведы, китайцы, американцы… Выходим, катаем чисто произвольную программу. Первое место – мы в финале Гран-при, и Кокорева – Головкин тоже.

Мы едем на финал Гран-при и понимаем, что точно его выиграем – канадцы снялись из-за какой-то травмы. Мы и правда выиграли. До сих пор помню: мы с Машей стоим на пьедестале. Наверху наш флаг, пониже – 2 американских. После невыданной мне когда-то визы – это был приятный момент: где родился, там и пригодился. Мы с Машей крутые, гордые, счастливые.

Одно сомнение только сидело во мне и постоянно свербило – я боялся, что чемпионат мира отдадут другой сильной паре – канадцам. Так обычно бывает – чемпионат должен был быть в Канаде, а, как я уже говорил, финалы пытались распределять между сильными парами, тут же еще и домашний каток. Может быть, канадцы специально не поехали на финал?

Я постарался об этом не думать. У нас был успех за успехом. Мы выиграли кубок Ниццы – уже взрослое катание, и тоже 1-е место. Нам дали один взрослый Гран-при в Москве, где мы были даже близки к медалям. У нас всегда придерживали 3-ю пару в резерв, чтобы попробовать со взрослыми, обкатать, и мы стали как раз 3-й резервной парой в 2004 году.

Следом была зимняя универсиада, и мы там заняли 3-е место, проиграв Волосожар – она уже перешла во взрослые и стала кататься первый сезон со Станиславом Морозовым. Они очень хорошо выступали, но первое место заняли китайцы Чжан Дань – Чжан Хао – те самые, которые потом на Олимпийских играх взяли серебро со своим знаменитым кошмарным выбросом в бортик. Но, хотя мы и заняли третье место, это было круто – ведь мы были еще юниорами и катались наравне со взрослыми. Причем короткую мы у Волосожар – Морозова выиграли и проиграли только произвольную.

Голубкова сказала, что у нас хорошие результаты и мы можем вне конкурса отправиться на юниорский чемпионат мира, но мы решили поехать на первенство России – нам очень хотелось стать двукратными чемпионами России. Жаль, но не получилось – мы еле-еле откатали на 3-е место, ошибки в 7 из 12 элементов. Скорее всего, это был недонастрой после таких удачных выступлений. Я-то думал, что мы сейчас всех на лопатки положим, звезды же приехали, но нет, никто сам сдаваться не собирался… Теперь я знаю, не бывает слабых стартов, нельзя недооценивать соперников, более того, соперников всегда нужно уважать! Любых! И быть готовым ко всему – спорт не любит расслабленности.

ВЫИГРАТЬ ЧЕМПИОНАТ МИРА СРЕДИ ЮНИОРОВ БЫЛО МОЕЙ МЕЧТОЙ. Я НЕ ДУМАЛ, ЧТО СМОГУ ЭТОГО ДОБИТЬСЯ. И ВОТ МЫ НА ПЬЕДЕСТАЛЕ ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧТО НАМ ПРИШЛОСЬ ПРЕОДОЛЕТЬ.

Ладно, главное – чемпионат мира. Канада. Мы прилетели, очень долгая дорога, и вся команда слегла. Маша тоже. У нее температура, гнойная ангина, она не может встать, и я ношу еду ей в номер. Я один хожу на тренировки – нонсенс: музыку включают, я покатаюсь один и домой. Перед короткой программой Маша не тренировалась вообще, только 6 минут разминки перед стартом. На соревнования вышла с температурой 38, бледная, ее шатало на каждом шагу, но она справилась – у нас 3-е место, малая бронза чемпионата. Канадцы были вторыми, первые как раз Кокорева – Головкин.

Впереди – произвольная программа. Пресс-конференция после короткой программы, я иду один, потому что Машу сразу забирают врачи. Оставался один день до произвольной. Вопрос – снимаемся ли мы с соревнований? Маша: «Выйду!»

В чем Маше не откажешь – это в спортивном характере. Она сказала, что на лед выйдет, и она вышла. Для этого ей пришлось пройти через ужасающую процедуру. Врач сказал, что был только один способ ее поставить на ноги – выдавить гнойники в горле. В кабинете ор, стоны, я стою за дверью, меня трясет, внутрь не пускают – Маша в карантине, чтобы никого не заразить.

После процедуры Маше и правда стало лучше, и она вышла на произвольную. Мы должны были кататься последними. На льду Кокорева – Головкин, и после их выступления стало ясно, что они проиграли канадцам, и те уже ликуют – точно обыграли фаворитов, их родители с трибун целуют, нас никто в расчет не берет, а мы даже еще не катались. От всего происходящего нас с Машей взяла такая злость, что мы, не сговариваясь, решили, что должны показать все, на что способны. И это был наш лучший прокат за все 7 лет, что мы были на льду вместе. Мы все сделали идеально. Это было безоговорочное первое место. До сих пор мурашки по телу, когда я об этом говорю. Выиграть чемпионат мира среди юниоров было моей мечтой. Я не думал, что смогу этого добиться. И вот мы на пьедестале после всего, что нам пришлось преодолеть.

Я стою на пьедестале, и у меня улыбка до ушей. Мне вешают медаль на шею, а я думаю, что сейчас в Перми глубокая ночь, и первое, что увидят родители, когда проснутся и отец полезет в Интернет, – это наша победа на чемпионате мира. И я заплакал. Прямо на подиуме. Впервые в жизни. И в последний.

У меня много медалей теперь, но той я горжусь чуть ли не больше, чем остальными. Больше, чем чемпионствами в Европе. Для меня эта медаль была и остается одной из главных в жизни.

МНЕ ВЕШАЮТ МЕДАЛЬ НА ШЕЮ, А Я ДУМАЮ, ЧТО СЕЙЧАС В ПЕРМИ ГЛУБОКАЯ НОЧЬ, И ПЕРВОЕ, ЧТО УВИДЯТ РОДИТЕЛИ, КОГДА ПРОСНУТСЯ И ОТЕЦ ПОЛЕЗЕТ В ИНТЕРНЕТ, – ЭТО НАША ПОБЕДА НА ЧЕМПИОНАТЕ МИРА. И Я ЗАПЛАКАЛ. ПРЯМО НА ПОДИУМЕ. ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ. И В ПОСЛЕДНИЙ.

Помню, наш тренер Великов, у которого это была 7-я победа на чемпионате, нам сказал: «Какие вы молодцы, но иногда вы такие суки!» Я это запомнил на всю жизнь. Он с нами страшно намаялся, с нашими скандалами. И вот Великов там стоял, и у него глаза на мокром месте, потому что и он не думал, что в таких кондициях мы сможем занять самую верхнюю строчку пьедестала. Кстати, Великов рекордсмен среди тренеров – его пары 7 раз выигрывали чемпионат мира среди юниоров, и никто до сих пор этого не повторил.

Со мной же была связана одна курьезная история. Побеждая на чемпионате среди юниоров, я еще имел разряд кандидата в мастера спорта, а победив, автоматически стал мастером спорта международного класса. Но присвоить его мне не могли, так как по правилам я не мог перепрыгнуть ступень мастера спорта. Пришлось срочно выступать в Петербурге на школьных соревнованиях по разряду мастера спорта. А весной меня забрали в армию – в спортивную роту СКА ЛенВО. Это не сильно изменило мою жизнь, но добавило в нее дисциплины, ведь нужно было отчитываться о местонахождении, а отпускали нас только в случае тренировок, сборов и соревнований.

Книга 3

Васильев

Глава 1

В нашем спорте переход из юниоров во взрослые очень болезненный. Если ты чемпион в юниорах, у тебя все в порядке, но когда переходишь во взрослые, тебя судят строже, хотя катаешься ты ничуть не хуже. В результате ты можешь занимать последние места, и психологически это очень давит. Это не самый легкий момент. Нужно перестроиться. В юниорах ты какая-никакая, но звезда, а во взрослых ты сразу никто.

Нам тоже пришлось трудно. На свой первый взрослый Гран-при мы приехали в Канаду, где выступали три российские пары. Они катались довольно плохо, а мы хорошо, но на своем уровне. Откатали чисто произвольную программу, а заняли предпоследнее место. Это стало ударом. Нас очень строго судили, и мы получили низкие оценки. Мы и так постоянно ссорились с партнершей, а тут еще и это. Проблемы стали расти, как снежный ком, и это привело к тому, что выступать мы стали еще хуже. Маша постоянно падала с прыжков в короткой программе. В юниорах прыгают двойной прыжок, а во взрослых – тройной. И почему-то в произвольной она это делала, а в короткой – никак.

У меня взыграл юношеский максимализм, и я начал обижаться, что мы постоянно из-за нее отлетаем в таблице довольно далеко сразу после короткой программы: нам нужно авторитет зарабатывать, для этого надо технически чисто кататься. Отношения между нами стали портиться еще больше.

При этом на чемпионате России мы выступили очень хорошо – это был предолимпийский чемпионат 2006 года перед Турином. Мы заняли третье место, обогнав даже мою предыдущую партнершу Наташу Шестакову, которая уже не первый год каталась во взрослых. Получив бронзу России, мы попали в олимпийскую команду. Но при этом на Олимпиаду нас не отправили – это было решение совета тренеров, которые послали туда более опытную пару Тамары Николаевны Москвиной, имевшей больше веса. Третьей парой в Турин поехали Юлия Обертас и Сергей Славнов.

Казалось бы, должно быть все хорошо: мы третьи, в резерве олимпийской команды – первые запасные, нас это должно подстегнуть. Однако все три российские пары в составе олимпийской сборной были из Питера, и это сыграло с нами плохую шутку. Мы вернулись в город, и оказалось, что тренироваться мы будем все вместе, а значит, лед постоянно занят основным составом сборной, нашу музыку во время тренировки ставят последней, мы должны всем уступать. Мы просто стояли у бортика, и так продолжалось почти полтора месяца. Тогда же мы узнали, что на чемпионат мира этого сезона Тотьмянина – Маринин не поедут, – конечно, только в случае выигрыша Олимпийских игр в Турине. Но шансы были велики – они шли на первое место, были фаворитами. Медалей чемпионатов мира может быть сколько угодно, а олимпиады – одна, ну две. И естественно, что предолимпийский сезон очень тяжелый: старты насыщенные, эмоционально готовиться приходится серьезно. Чемпионат мира становится утешительным для тех, кто не попал на Олимпиаду или не занял там мест. И поскольку мы были запасными в сборной, то должны были ехать на первый взрослый чемпионат мира. Здорово, что сразу после юниорского чемпионата, где мы победили, нам дают возможность поехать на взрослые соревнования, но к ним же надо готовиться!

Это был бы неплохой прорыв. Мы сделали на него ставку. И проиграли. В короткой программе нам не засчитали правильное вращение, поставили за него ноль, и виновата была наша тренер. Великов передал нашу пару своей супруге Людмиле Георгиевне, которая готовила именно взрослых. Она не до конца разобралась в новой системе судейства. Как я уже говорил, правила были на английском, переводы неточные, и тренер просто не понимала, сколько баллов за что дается. Мы улетели на 12-е место: Маша снова упала с тулупа в короткой программе, плюс незасчитанное вращение.

В произвольной мы тоже выступили не в свою силу – там допустил ошибку на акселе я, прыгнув вместо двух с половиной одинарный. Да и Маша опять упала. Итог: 12-е место на дебютном взрослом чемпионате! Обидно, амбиции-то были куда больше.

Я разозлился на тренера. Дело в том, что я предупреждал, что такая смена ноги при вращении считается ошибкой, но Людмила Георгиевна заметила, что другие так делают – и ничего. Им – «ничего», нам – ноль очков. Тогда я сделал вывод, что не надо смотреть на соперников, а следить только за своим исполнением элементов. После чемпионата я высказал все, что накипело. Тем более изначально было ясно, что мы едем третьей парой в роли пушечного мяса, чтобы две первые пары могли бороться за более высокие места.

Еще обиднее было то, что якобы за низкие результаты нас лишили олимпийской стипендии, которую мы заслужили, выиграв юниорский чемпионат мира. Хотя попасть в основной состав сборной в первый же взрослый сезон – уже само по себе было большим достижением. Мы остались без денег…

Между тем на чемпионате к нам подошла Тамара Николаевна Москвина и предложила свою помощь, «если что». Это был намек, что она не против с нами поработать. Мы задумались. В мире фигурного катания роль тренера очень важна. Есть величины, с которыми считаются, подопечных которых при равных шансах скорее выберут на престижные соревнования, на недочеты которых на льду не обратят внимания. Есть тренеры, которые не хватают звезд с неба. И у них могут быть величайшие из талантов, но на соревнованиях их будут судить строже и придираться сильнее при отборе. Просто потому, что авторитет и вес в спортивном мире – важнейшая составляющая. Москвина была в фигурном катании звездой среди тренеров.

Это же был и возможно последний чемпионат Петровой – Тихонова, чемпионов мира и чемпионов Европы, которые тоже были у Великовой. Их очень любил зал, но всегда недооценивали судьи и не ставили на высокие места. Мы тренировались с ними бок о бок, у одних тренеров, я очень многому учился у Леши. И вот ребята там показали свой лучший прокат. Они взяли свою лучшую программу «Времена года» Вивальди, с которой выиграли в 2000 году чемпионат мира. Отработали чисто, очень хорошо, а две китайские пары, которые допустили грубейшие ошибки, падали с прыжков, откатали ниже своих возможностей раза в два, почему-то заняли 1-е и 2-е места Петрова – Тихонов – третьи.

Мне стало настолько обидно за Лешу с Машей, что на меня снизошло понимание, что наш тренер, хотя и была очень сильной в плане технической базы и обучала хорошо, являлась не самым сильным игроком на высоком уровне. В силу своего мягкого характера она не могла продавить федерацию. Мне стало ясно, с нами будет то же самое, что с Петровой и Тихоновым. Нас все будут любить, а вот выигрывать мы вряд ли будем, по крайней мере, на постоянном уровне. Маша была согласна и неоднократно подчеркивала, что нам надо уходить от тренера, раз нас пригласила Москвина: «Надо поговорить с ней, зачем нам такие результаты, так кататься нет смысла».

Мы пошли к Москвиной, и после был очень тяжелый разговор с Людмилой Георгиевной Великовой. Она на эмоциях не хотела слышать наших доводов, говорила, что воспитала чемпионов Шишкову – Наумова и Петрову – Тихонова, я объяснял, что это чемпионства скорее вопреки, чем закономерность.

Самое сложное было сказать все Николаю Матвеевичу. Он был в отпуске, и когда приехал и узнал о нашем решении, то говорил с нами только на повышенных тонах, не сдерживаясь. Осложнялось все тем, что Москвина – вечный раздражитель для тренеров: лучшие уходили к ней, и это не могло не бесить. Великов выговаривал мне, что такого от меня не ожидал. Мне было обидно, что он не понимает, почему мы приняли такое решение. Я воспринимал его чуть ли не как второго отца: он очень многому меня научил с мужской точки зрения, мне нравилось его отношение к жизни, он всегда давал мудрые советы. И именно он осуществил мою мечту – я выиграл чемпионат мира среди юниоров. Потом мы, конечно, помирились и даже сейчас, когда его ученики выигрывают, я стараюсь обязательно позвонить, чтобы поздравить. Но тогда психологически решиться на уход было сложно.

В этот же момент начали происходить странные вещи вокруг фигурного катания в России – образовалась первая в истории интернациональная пара. Фигурное катание – элитный вид спорта, мы всегда выигрываем, и тут пара японка – русский, Кавагути – Смирнов. Саша Смирнов – тот самый, с которым я как раз жил в общаге. Его долго уговаривали кататься с японкой, а пока он думал, даже мне предлагали встать в пару с Юко. Мне на тот момент показалось это странным: сложности с российским паспортом будут очевидны, плюс языковой барьер. В общем, я отказался, и не жалею об этом. Произошла рокировка: Москвина отдала Юко Великову, куда перешел и Смирнов, а нас забрала себе. Так мы начали тренироваться в команде Москвиной.

Великов за лето проделал очень хорошую работу: скатал японку с Сашей, и они поехали на контрольный прокат, где сразу же произвели фурор. И хотя разговоров было много о том, как японка будет кататься за Россию, многие относились к этому скептически, они заткнули всех, начав выигрывать.

Но Москвина победила и в этот раз. Юко захотела вернуться к ней – у Великова ей категорически не нравилось, так что у Москвиной образовались две пары, на что, думаю, у нее и был расчет. Хитрый ход – Юко ей была как родная и явно должна была вернуться домой.

Мы с Машей продолжали скандалить. Она могла меня поцарапать, я тоже был не подарок – все как в юниорах. Наверно, если бы мы встали в пару, когда мне было бы года 23, тогда я бы по-другому реагировал, чем в 18–19. При этом за пределами льда мы общались нормально, а как выходим – все…

У нас были ежегодные летние сборы по ОФП на юге России, в поселке Бетта под Геленджиком. Ранняя зарядка, мы пришли на стадион, вся группа в сборе, а Маши нет. Она тогда начала встречаться с Ильей Ткаченко, танцором, сейчас он выступает за сборную Израиля. Я знал, где ее искать, пошел к нему в номер – они там.

– Маш, а ничего, что у нас тренировка и мы тебя ждем?

– Да пошел ты! Илья сегодня уезжает, мне важнее быть с ним, а не с вами.

Я ее хватаю за шкирку и тащу на стадион. Это видела вся команда – стыдно, нормальными такие отношения назвать было нельзя.

Мне, конечно, стоило задуматься о смене партнерши, и волей-неволей я думал об этом, но других кандидатур просто не было. Только Татьяна Волосожар. Правда, была одна проблема – она выступала за Украину. Еще в 2006 году я просил тренеров поговорить с Таней, вдруг она согласится вместе кататься, но мне тогда сказали, что Таня не поедет – она встречалась в то время со своим партнером Станиславом Морозовым и якобы менять ничего не хотела. Позже выяснилось, что это неправда, и она готова была бы подумать над моим предложением, но это я узнаю только потом. Других подходящих партнерш, подготовленных, чтобы быстро сделать результат, не было. И при отказе встать с Юко у меня был только один выход – оставаться с Машей.

Москвина перестала видеть в нас возможность создать хоть что-то и пригрозила отказаться работать с нами, если мы не прекратим скандалы: мы плохо тренировались, а у нее не было времени нас воспитывать. «У меня катаются чемпионы», – говорила она. Москвина вообще любила кичиться своими учениками, знакомствами, тем, что она – почетный гражданин Питера. Для нее всякие высокопоставленные знакомства и приемы были теми благами, к которым надо стремиться, для меня – нет. В общем, в тот момент мой голос для нее не имел веса, да и результат мы с Машей показывали плохой.

Сборы в Швеции – снова скандалы. И именно воспитание и твердая рука – это то, что было нам нужно в то время: мне – 21, Маше – 19. В какой-то момент ситуация совсем вышла из-под контроля. Склоки перерастали в потасовки, мы срывали тренировку за тренировкой, интерес и желание Москвиной работать с нами таяли на глазах. Однажды я просто ушел посреди тренировки со льда после отвратительной сцены между нами. Я принял решение, что с меня Маши хватит, пошел к директору нашей СДЮШОР Татьяне Анатольевне Меньшиковой, и попросил отправить меня домой. Она, конечно, отказала – у нас сборы, и никуда уезжать я не имею права, так что я тренировался, но отдельно и у Великова на льду. Маша занималась сама по себе. Сборы закончились, к сезону мы не готовы, да я и не хочу с ней больше кататься.

В Питере я катался снова один – у Алексея Николаевича Мишина на льду, работал над прыжками. Тогда мне очень помогла супруга Мишина Татьяна Николаевна: я даже начал выезжать тройной аксель. Свободных партнерш, правда, так и не было, и у меня остро встал вопрос – что делать дальше. У Маши тоже.

Не помню, кто был инициатором, но мы с Мухортовой решили встретиться и поговорить. Конечно, когда мы вновь увиделись, оба остыли, поняли, что наломали дров. Мы распустились донельзя, не уважали не только друг друга, но и тренеров, и ребят вокруг. И это понимание было очень важным для нашей дальнейшей работы. Мы поняли, что варианта расстаться в тот период у нас нет, а значит, надо как-то взаимодействовать друг с другом и окружающими. Договорились работать снова вместе, но подход изменить. Помогло и то, что мы высказали друг другу свои накопившиеся обиды и претензии. Пообещали стараться максимально профессионально подойти к катанию.

Дальше надо было идти к Москвиной. Но она с нами работать отказалась, к ней уже вернулись Юко с Сашей. Они как раз произвели фурор на контрольных прокатах и первых всероссийских соревнованиях. Наша разобранная, с сомнительными обещаниями, пара ей была просто не нужна. На вопрос, что же нам делать, она ответила: «Ну, позвоните Артуру Дмитриеву».

Дмитриев был великим чемпионом – единственный, кто выиграл две золотые олимпийские медали с двумя разными партнершами. Он – невероятный парник, один из лучших в истории. Но у него были личные неприятности, которые мешали ему тогда полноценно посвятить себя тренерству, к тому же он участвовал в телепроекте на канале «Россия», то есть был постоянно на съемках.

Наш постоянный диалог с ним был примерно следующий:

– Артур, вы едете?

– Еду.

Час нет, два нет, три нет, вообще нет.

Тем не менее, когда он приезжал, его подсказки нам помогали и были уникальными в техническом плане.

Я рад, что сейчас его проблемы позади: он все еще тренирует, у него прекрасные пары, семья, дети, все хорошо. Да и тогда обид на него не было, он помогал нам, как мог. Нас подхватывала и его бывшая супруга Татьяна Дручинина – хореограф, чемпионка по художественной гимнастике.

Этап Гран-при в Америке. Артур полетел с нами, мы выступили – не супер, но в принципе заняли 5-е место, что неплохо для пары, пропустившей летнюю подготовку, сменившей тренера и испытывающей такие внутренние проблемы. Рейтинговые очки мы набрали.

Следующий этап – в России, во время подготовки к нему Артура на тренировках не было, и мы тренировались практически самостоятельно.

Прилетели в Москву, приехали на первую тренировку, тут сюрприз – стоит Артур с ведущей Ликой Кремер, его партнершей по проекту «Танцы со звездами».

– Давайте проедем произвольную программу без прыжков, – говорит.

Мы не тренированные, глаза выпучили, я подхожу к Москвиной:

– Вы же знаете, как мы тренировались, мы не готовы, а он нам говорит чуть ли не целиковый прокат сделать.

Москвина меня отфутболила:

– Вон ваш тренер стоит, ему и задавайте вопросы.

Что делать, пошли катать весь объем. После тренировки меня начала беспокоить боль в бедре, но я не обратил на это большого внимания – мало ли, просто гипертонус мышц. Однако во время исполнения произвольной программы у меня случился сильный спазм в бедре. Я просто не смог встать после исполнения параллельного вращения в положении сидя, то, что называется волчком. Пришлось остановиться посреди программы и позвать доктора. Со стороны зрителей и профессионалов – шквал негатива: мол, симулянт, меня просто смешали с грязью. Сейчас, спустя много лет, я могу подтвердить – никакой симуляции не было, я по медицинским показателям не мог докататься, да и зачем мне было останавливаться за 2 элемента до конца?

Мы заняли 7-е место, где-то в конце, проиграв даже каким-то юниорам. Я слушал обвинения в свой адрес и думал, что делать. Тренера у нас по большому счету нет, с партнершей – никакого взаимопонимания, только скандалы. И вдруг ясная мысль в голове – пора заканчивать с фигурным катанием.

Именно в этот момент в моей жизни появилась Татьяна Анатольевна Тарасова – женщина, которой я безмерно благодарен за многое, она всегда неизменно помогала мне. Тарасова очень бережно относится ко всем фигуристам, она всем пытается помочь, всегда остается профессионалом, и со мной ее советы и помощь сработали. Я ей бесконечно благодарен – в тот момент она изменила мою жизнь.

– Ну что, сынок, все? – спросила она меня.

– Все…

– Не все! Есть такой тренер Олег Васильев, но он в Америке.

– Да мы ему точно не нужны. Кто нас будет финансировать в Америке? – Надо признать, что в тот момент я был уверен, что мы полностью деградировали. Элементов никаких, выбросы все потеряли, в юниорах делали тройной подкрут, а сейчас не можем.

– Дай мне сутки и завтра позвони, – сказала Тарасова.

Васильев улетал в Чикаго, но встречу нам назначил и через какое-то время и правда прилетел поговорить. Он мне очень в тот момент понравился, показался человеком рассудительным, работающим на результат. Меня он сразу отправил к докторам. Мне сделали снимки, поставили диагноз, провели эндоскопическую операцию, спаяли мышечные волокна. Он навел порядок на тренировках. И мы начали работать с ним.

Глава 2

Олег Васильев был олимпийским чемпионом 1984 года в Сараево, в 2006 году воспитал чемпионов Турина Татьяну Тотьмянину – Максима Маринина. Выиграв Олимпийские игры, они закончили свою карьеру, так что Васильев был свободен. Он единственный олимпийский чемпион, воспитавший олимпийских чемпионов как тренер. Это Книга спортивных рекордов Гиннесса.

Мы начали с ним готовиться в кратчайшие сроки, чтобы успеть к чемпионату России. У нас для этого было меньше месяца. Олег приехал нас готовить. Это был наш шанс, по результатам он собирался принимать решение, оставлять нас или нет.

Надо сказать, что в наших отношениях с Машей на льду он моментально навел порядок. Быстро закрыл рот мне и Маше – не грубо, все по делу, надо поговорить – отзывает к себе и говорит с глазу на глаз, ввел систему штрафов – нагрузками или деньгами. Всем своим видом он внушал уверенность, в нем невозможно было даже усомниться. Выглядел прекрасно: высокий, статный, знающий себе цену. Поначалу мне дико нравилось с ним работать.

Мы с Машей перестали скандалить, подготовились, поехали на чемпионат России. В тот момент Юко сломала ногу, и основной пары нет. Если честно, это был вызов и для него, и для нас. Только Васильев мог бы рассказать, в каком плохом состоянии мы были тогда, но он в нас поверил. «Вы готовы, давай проверим», – сказал он мне.

2007 год, соревнования были в Мытищах. 2 января – день приезда. Мы 31 декабря откатали две тренировки. Вечером пришли домой, 1 января – тренировка произвольной программы. Охранники и администраторы смотрели на нас как на безумных, что мы тут делаем на Новый год одни. Но это принесло результаты. Мы сенсационно выиграли короткую программу. Вышли на произвольную. И выиграли чемпионат России – первое чемпионство во взрослых! А еще некоторое время назад мы считались лузерами и я собирался заканчивать!

ОН ЕДИНСТВЕННЫЙ ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН, ВОСПИТАВШИЙ ОЛИМПИЙСКИХ ЧЕМПИОНОВ КАК ТРЕНЕР. ЭТО КНИГА СПОРТИВНЫХ РЕКОРДОВ ГИННЕССА.

Тогда же выиграл мой пермский друг – одиночник Андрей Грязев, который когда-то уехал к Мишину из Перми, так что мы как следует напраздновались. На следующий день я пришел на тренировку – и от меня такой выхлоп! Я знал, что Олег должен был уехать в Америку, а он возьми и приди на тренировку. Я старался держаться подальше: вдруг он подошел и дает мне жвачку – все понял, втык не сделал. «Классный мужик», – подумал я тогда.

Впереди подготовка к чемпионату Европы, телевидение приехало нас снимать, как готовимся. Мы с Машей были очень уставшими в этот момент, но понимали, к чему идем, выкладывались. Заходим на тулуп, и я еле-еле дотянул прыжок, а Маша падает. Олег не обратил внимания, предложил дальше катать. Там – выброс. Маша снова падает. А нас же снимают! Я никогда не жаловался, но все – край. Олег предложил еще последний раз попробовать. Потом я только узнал, что он не привык идти на попятную, сказал, значит так и будет. Даже если твои доводы логичные, даже если обстоятельства объективные, от своего не отступится. Но тогда стоило отступиться. Маша снова упала, да так, что пробила коньком себе сухожилие, и на чемпионат Европы поехала запасная пара, а мы остались дома – Маша в гипсе на 6 недель. Как взлетели, так и упали опять в грязь.

Это был первый звоночек. Стоило задуматься, почему Олег не остановился, хоть и видел, что мы устали? Я многому сам научился в фигурном катании, старался все анализировать, понять каждый элемент, учился по видео, чтобы физически понять, как этот прыжок делается. Люди по сезону учат, а я мог с 3-го раза сделать. Так и Олега я начал анализировать, но, как ни думал, не смог объяснить себе, зачем он нам сказал этот выброс сделать, когда это явно могло привести к плачевным последствиям, что и случилось. Потом только до меня дошло, что он не мог сказать: «Устали, ладно». Ему надо было быть всегда правым.

Глава 3

В итоге, пропустив Европу, мы поехали на чемпионат мира. Маша залечила ногу, и за 2 недели мы начали быстро готовиться. Пока она была в гипсе, Олег дрючил меня одного – я катал программы без остановки. В целом объяснял он все логично – Маша выйдет растренированная, но если один партнер будет готов, откатаем проще.

На чемпионат мира в Токио мы ехали снова третьей парой. В то время вернулись в спорт Петрова – Тихонов. Алексей в свое время выступал за Японию и хотел на этот чемпионат, чтобы попрощаться с местными болельщиками. Юко залечила травму, так что они со Смирновым тоже к миру вернулись. Итог: две пары после травм, одна – после долгого перерыва.

Началась борьба. Короткая программа. Юко с Сашей катают чисто и получают хорошие оценки и место вверху таблицы. Выходим на лед мы с Машей: тоже чистый прокат, – сидим, ждем оценок, надеемся на хорошее место. Но нам дают низкие баллы, как результат – середина таблицы. Не можем понять почему.

С произвольной снялись из-за травмы польский дуэт Загорска – Сюдек и Петрова – Тихонов – это были их последние чемпионаты. Но одновременно с этим появились три новые сильные пары, в том числе Волосожар – Морозов, занявшие итоговое 4-е место.

У нас с Машей только 11-е место. Нас не ругали, все-таки мы после травмы, готовились всего 2 недели.

После небольшого отпуска мы должны были отправиться в Чикаго, где жил и работал Олег, – готовиться к новому сезону. Мы в спорте уже давно не зарабатывали хороших призовых, а зарплата от федерации всегда была невысокой, так что ехать было не на что. Финансирование нашел Васильев. Хватило оплатить билеты и лед, а проживание было практически бесплатным. Вот только надо было на что-то питаться, а я приехал с 25 долларами в кармане на 7 недель.

Вместе с нами приехала еще одна пара, Валерия Воробьева – Жером Бланшар, которая захотела кататься у Олега. Французский парень и русская девочка. Все вместе мы жили в русскоязычной семье эмигрантов. В Чикаго есть адронный коллайдер – рядом лес с озером для охлаждения, бегают койоты, олени. Там на территории жили ученые, среди которых было много выходцев из СССР. У одного из физиков дочка каталась у Олега, и он помог найти нам большой дом, где мы могли все разместиться. Хозяева как раз уехали отдыхать, и весь дом остался в нашем распоряжении. Мы следили за их кошкой и собакой, смотрели за хозяйством. Все жили в комнатах наверху, а мне отдали подвал – цокольный этаж с библиотекой, баней и зоной отдыха. Я мог вообще никуда не выходить – у меня были телевизор, видак, стол. Правда, возник языковой барьер. Я не говорил по-английски и по-французски. Девчонки между собой общаются, мы с Жеромом не можем. Денег нет, знакомых нет, водительских прав, а в Америке сложно без машины, – нет. Спасибо Жерому, он очень мне помог. Мы с ним общались в прямом смысле на пальцах, параллельно потихоньку я начал учить английский.

Началось все с того, что я купил себе 6 банок пива на 3–4 доллара из своих невероятных сбережений. Мы как-то ехали и Жеромом с тренировки, впереди – выходной. Проезжаем мимо магазина, и он жестами показывает – остановить? Остановились, все купили, что хотели, а у меня денег нет, я решил взять пива. Он увидел, как я ставлю их в багажник, и пошел обратно в магазин. Выходит с вином. Как потом оказалось, мы оба боялись, что второй стукнет тренеру, но когда я решил наплевать на это опасение, он понял, что я свой и можно доверять.

Одному пить скучно, он спустился ко мне. И каждый раз перед выходными мы с ним сидели у меня в подвале и общались. Сначала жестами, потом потихоньку я учил его русскому, он меня английскому. Жером периодически готовил, у него получалось очень вкусно – мы ужинали и говорили. Потом он начал меня учить вождению. За рулем был один он – всех надо возить туда и обратно с тренировки, когда и так сил нет, а ехать далеко. К концу сборов я уже водил машину сам. Понятно, что прав у меня не было, но если ехать осторожно, то полиции до тебя и дела нет. Даже уже с катка потом сам ездил, правда, Жером всегда рядом сидел, контролировал, а я надевал кепку, если надо было бы показать его французские права. По типажу мы были похожи.

Жером помогал и финансово. Не впрямую, конечно. Но он мог увидеть, как я что-то рассматриваю – шорты, например, и покупал это. Я первый раз удивился – вот думаю, ну надо же, взял и купил то, что мне понравилось. А он спустился вниз и отдал – вроде как не подошло. Ему, наверно, было жалко меня… Кстати, спасибо ему еще и за то, что научил меня одеваться.

Меж тем Маша перестала ночевать дома, и у нас с ребятами возникло подозрение, что у нее роман с Олегом. До этого он встречался с другой своей ученицей, Татьяной Тотьмяниной, которая впоследствии стала олимпийской чемпионкой. В тот момент они уже расстались, и Маша, кажется, заняла ее место. Она перестала общаться с нами, если не ночевала дома, то говорила, что осталась у какой-то родственницы Олега, и я знал – это неправда. Я понимал, насколько Маше некомфортно с чужими людьми, и чтобы она ездила к какой-то там сестре Олега, которую в глаза до того не видела? Да быть не может!

На следующих сборах она всегда заселялась с нами в семью, но точно так же не ночевала дома. Пару раз я нечаянно видел СМС от Олега. Да и видно всегда, когда между людьми отношения – по общению, разговору, каким-то жестам. Маша изменилась, классно выглядела: отрастила волосы, стала эффектной блондинкой, начала по-другому одеваться. Это сказалось и на том, как она выходила на лед. Да и скандалить мы стали меньше, что хорошо.

Но при этом все наши тренировки опять превратились в ад, потому что серьезной субординации между тренером и спортсменкой больше не было. Хоть она и слушалась его, но это все равно был ее мужчина. Она не смогла разделить эти две категории. Разговоры вокруг нас были мне неприятны. А Олег начал постоянно обвинять меня во лжи. Непонятно зачем.

Олег постоянно упрекал меня в том, что я тусовался в клубах. Я не мог понять, с чего бы это, – в клубы я не ходил с подросткового периода, да и не любил их. Я жил своей жизнью, Маша своей, нас с ней это устраивало, но Олега постоянно что-то раздражало во мне. Прежде всего моя общительность. У нас были совершенно разные жизненные принципы. У него – заработать много денег, купить супермашину. Для меня это было не главное. Отношения, честность, семья – вот были мои приоритеты. Я жил спокойной жизнью, и меня это устраивало.

У НЕГО – ЗАРАБОТАТЬ МНОГО ДЕНЕГ, КУПИТЬ СУПЕРМАШИНУ. ДЛЯ МЕНЯ ЭТО БЫЛО НЕ ГЛАВНОЕ. ОТНОШЕНИЯ, ЧЕСТНОСТЬ, СЕМЬЯ – ВОТ БЫЛИ МОИ ПРИОРИТЕТЫ.

У него было мало друзей, я со всеми общался и легко заводил знакомства. Его и это бесило, и он меня попрекал – дескать, я на соревнованиях со всеми разговариваю, трачу энергию. Он никак не мог понять, что я, наоборот, таким образом подзаряжаюсь, что мы дружим с этими людьми с юниоров, что каждый к старту подходит по-своему и для меня дико важно было общение. Всю свою нервозность я выплескиваю в разговорах с людьми, так я отвлекаюсь. Я не могу ходить и вариться в этой каше сам. Все люди разные: кто-то ни с кем не здоровается, весь в себе, а кто-то, как я, – фонтанирует в день старта. Олег это не принимал категорически.

Были моменты просто смешные. Например, нельзя было, чтобы в автобусе сзади нас сидели китайцы. Почему? «У них энергетика, с ними экстрасенс, он вас заколдует, и вы не сможете выступать», – объяснял Олег. Для меня, как верующего человека, это было бредом. Я ходил в храм перед соревнованиями, потом мы ходили уже с Таней – какие колдуны?

Если что-то шло не так, Олег объявлял виноватым меня, что я не слушал его, что вокруг меня плохая энергия. При этом в силу наших технических способностей мы с Машей показывали нормальный результат: занимали призовые места на Гран-при, трижды на чемпионате Европы были на подиуме – один раз вторыми и два раза третьими.

Когда мы начали только работать с Олегом в 2007 году, то сразу подписали договор до 2010 года, где было прописано все – сколько денег с призовых мы должны отдавать, как тренироваться, у кого какие права и обязанности. Потихоньку этот договор стал меня тяготить. Я не мог уйти и, видимо, должен был подстроиться под Олега, потому что слышать меня он не хотел или не мог.

Были моменты, когда он меня просто уничтожал. Однажды, когда я был на льду, сказал: «Ты будешь таким же неудачником, как твой отец». Меня удержала Маша, зная, что я готов ударить за такое, а это был бы конец.

Разговоры о том, что я плохой партнер для Маши и она бы достигла большего без меня, не прекращались. Это было странно, нам всегда говорили ровно обратное.

Мне помог Максим Маринин. Мы жили на одной станции метро и как-то вместе поехали. Неожиданно он предложил зайти к нему в гости. Для меня это был человек из другого мира – олимпийский чемпион.

– У меня тоже были конфликты с Олегом, но я ему благодарен. Я стал олимпийским чемпионом, так что все было не зря.

Как доказала жизнь, олимпийским чемпионом можно стать с другим тренерским подходом, это не требовало стольких психологических жертв. Но тогда я послушал Максима, у нас было много общего, учитывая, что его партнерша тоже встречалась с Олегом.

– Я не могу так тренироваться, – возразил я ему. – Меня постоянно трясет, я не могу сдерживаться, у меня другой характер – взрывной.

– Каждый раз, идя на тренировку, думай, ради какой цели ты это делаешь – Олимпийские игры. Ты хочешь на Олимпиаду? Для этого ты должен быть просто роботом – без эмоций. Отработал, план выполнил – идешь домой, не обращая ни на что внимания.

Мне так это помогло. Я так просуществовал все оставшееся время. «Я робот, я сделаю». – Катался так два сезона, чтобы стать участником Олимпийских игр.

Но это все было в будущем, в тот момент, во время подготовки к сезону 2007/08, я все еще верил в Васильева и его методы.

Глава 4

Мы поставили новую короткую программу – «Otonal» Рауля ди Бласио. Этого композитора мы полюбили давно. Под его музыку мы выиграли еще юниорский чемпионат мира. А вот произвольную оставили ту же, что и в прошлом сезоне. Это была прелюдия Рахманинова, мы доработали нашу программу технически и хореографически. Нельзя сказать, что она нам так нравилась, что из-за этого мы решили ее оставить, нет. Просто музыку, которую мы хотели, взяли первыми Кавагути – Смирнов.

Сезон для нас начался в финском Эспоо. Турнир «Финляндия Трофи» обычно проводится среди одиночников и танцоров на льду. Но в 2007 году добавилось и парное катание. Так как Финляндия находится недалеко от Санкт-Петербурга, было принято решение начать сезон именно там. Откатались мы средне, но выиграли прежде всего потому, что у нас в соперниках было всего две пары, из Германии и США.

И все равно это было приятно – все-таки мы столько всего прошли за прошлый год, так что позитивные эмоции и победа были хорошим стимулом работать дальше.

Пришло время этапов Гран-при. Первым нас ждало путешествие в Париж. Мы чисто откатали короткую программу, удивив многих выбросом тройной сальхов на последних минутах программы. Как результат – третье место после короткой. На произвольную выходили с мыслями о медалях, но старались их отгонять, ведь думать нужно не о местах, а о своем катании. Хотя, конечно, очень хотелось занять место в тройке – это была бы наша первая медаль в серии этапов Гран-при.

Так и получилось – бронза в копилку. Мы с Машей были счастливы. Общение наладилось, начались медали, а с ними пришла и уверенность в собственных силах.

Окрыленные первыми успехами, мы приехали на московский этап уже с большими ожиданиями и надеждами. Во-первых, именно там впервые в сезоне должно было начаться наше противостояние с Кавагути – Смирновым. Во-вторых, шла борьба за возможное попадание в финал Гран-при.

Не самый приятный опыт выступлений на домашнем этапе в прошлых сезонах, конечно, заставлял чуть-чуть нервничать, но мы были хорошо готовы, и тренер внушал уверенность. В короткой программе, правда, не обошлось без ошибок, но мелких. Тем не менее по итогам мы обошли Кавагути – Смирнова, заняв третье место. Произвольная. Ошибка на каскаде, у Кавагути – Смирнова тоже недочеты, но эмоционально мы были лучше. Навсегда запомню зал в «Мегаспорте», свист в сторону судей и крик Татьяны Тарасовой, которая комментировала выступления. «Несправедливо!» – кричала она. Нас выкинули из призовой тройки и лишили шансов на финал. И правда, совершенно несправедливо!

А самое главное, появилось чувство, что федерация делает ставку на других спортсменов – какие уж тут амбиции…

К слову, Кавагути – Смирнов на финал Гран-при попали, но с треском провалились, заняв последнее место.

Мы стали готовиться к чемпионату России. Проходил он в тот год в Питере. Все ждали нашего противостояния с Кавагути – Смирновым, и в то же время Васильева с Москвиной на тренерском мостике.

Короткую наши соперники провалили, и мы вышли на первое место, обыграв их второй раз за сезон в этом виде программы. Произвольную же мы с Машей начали с серьезной ошибки на параллельном прыжке, но справились с эмоциями и закончили в целом удачно. Юко и Саша же решили попробовать четверной выброс, с которого Юко сильно упала, выбив плечо. Ребята вынуждены были остановиться, взять медицинскую паузу, но все же вернулись на лед и завершили выступление. Мы уже практически праздновали победу, и каково было наше удивление, когда мы увидели, что они получили выше баллы и мы остались позади. Обидно было ужасно. От истерик нас удержало только спокойствие Васильева. Он как-то умел внушить нам желание работать дальше, несмотря ни на что, за что я ему благодарен.

Чемпионат Европы в Загребе стал нашим триумфом. На тот момент фаворитами были наши будущие с Таней постоянные соперники – немцы Алена Савченко – Робин Шолковы. А вот за второе-третье место была борьба между двумя российскими парами – нами и Юко и Сашей – и украинским дуэтом Волосожар – Морозов.

Международные судьи отдали предпочтение нам с Машей, показав, насколько субъективным было судейство в России. А для нас дебютный чемпионат Европы стал счастливым. Мало того, что мы взяли медали, так еще и наконец обошли Кавагути – Смирнова. Они стали третьими.

По окончании чемпионата Европы пришла еще одна новость, от которой мы были в восторге. Нас позвали на самое крутое ледовое шоу в мире Art on Ice, которое проходит в Швейцарии. Мы с Машей – молодая, делающая первые успехи пара, и уже такое признание, можно сказать, авансом. Конечно, подфартило. Выбыли по болезни олимпийские чемпионы Солт-Лейк-Сити 2002 года Джеми Сале – Дэвид Пелетье. Срочно на замену вызвали нас. Приехав в Цюрих, мы чувствовали себя на седьмом небе от счастья, что можем кататься и перенимать опыт у лучших из лучших из мира фигурного катания и увидеть и услышать вживую мировых звезд шоу-бизнеса. В тот год хедлайнерами шоу были Sugababes. И пусть мы не катались под живое исполнение, а служили прикрытием для установки рояля Дэниела Паутера, все равно это был успех! Как мы думали, начало признания.

К сожалению, на этом везение закончилось. Дело в том, что еще при подготовке к первому этапу Гран-при во Франции на льду был инцидент: Маша не докрутила элемент и заехала мне локтем в лоб, я ее поймал и тут же свалился на лед в легком обмороке. Встал на колени, смотрю на руки, а у меня кровь капает со лба. Начал вставать и не могу, будто в тарелке с супом крутит. Олег меня поднял, врач посмотрела рану, подлатала, вроде бы все хорошо. Мы прошли все элементы еще раза три. На следующий день выходной, а в понедельник я проснулся от того, что болит шея. Думал, что отлежал или продуло. Приехал на тренировку, пытаюсь кататься и не могу. А в среду нам улетать на Гран-при. Я грею, мажу, делаю массаж – ничего не помогает. Сделали блокаду, чтобы в среду я смог полететь. Надели ошейник, в котором надо было постоянно ходить, снимая только на льду.

Об ударе я благополучно забыл, как и о том, что меня «продуло», но после Европы вдруг при любой нагрузке начала отекать рука. Провели множество обследований. Я полтренировки прокатываю, и все, локоть не сгибается. О выступлении на чемпионате мира принимали решение вместе с Федерацией фигурного катания. Решили, что обязательно нужно ехать, ведь нельзя было потерять квоту для российских пар. В случае, если рука опухнет, мне было разрешено остановиться для медицинской помощи. Вдобавок мне поменяли костюм – сделали более широкий рукав.

На произвольной я все-таки вынужден был остановиться, понимая, что рука опухла. Елена Чайковская, комментируя, сказала, что я не спортсмен, другие говорили, что я слабак, не могу докатать программу, а я лишь был заложником ситуации. Мне разрезали рукав, и в таком виде я завершил программу.

Мы с Машей заняли 7-е место, конечно же проиграв Кавагути – Смирнову. Это означало, что на следующий сезон борьба за первое место в сборной будет еще более сложной для нас.

Впрочем, о следующем сезоне я пока не думал, потому что надо было понять, что происходит с рукой. Мне сделали полностью МРТ, стало понятно, что когда Маша локтем попала мне в лоб, у меня образовался обратный хлыстовой перелом. Есть такая травма, обычно ее получают в машинах при резком ударе, когда сильно дергается шея. У меня обратный перелом, потому что голова резко откинулась назад и сломался позвонок. Мне поставили позвонок на место, опять надели ошейник, и была одна надежда, что образуется костный блок. И в этот момент, как я потом узнал, Олег искал на мое место другого партнера… В пару к Маше приезжал пробоваться мой друг Жером, пока я был в больнице.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СУДЬИ ОТДАЛИ ПРЕДПОЧТЕНИЕ НАМ С МАШЕЙ, ПОКАЗАВ, НАСКОЛЬКО СУБЪЕКТИВНЫМ БЫЛО СУДЕЙСТВО В РОССИИ.

Глава 5

К предсезонке в Чикаго я полностью восстановился. Правда, голова влево поворачивалась с трудом, но работать это не мешало, болей не было. Можно было тренироваться.

Нас поселили уже у другой семьи, тоже у выходцев из СССР. Я снова жил в подвале, с той разницей, что теперь я был совершенно один. Я, конечно, уже сам водил машину и сносно говорил по-английски, но общения не хватало. Все-таки в прошлый раз мы много времени проводили с Жеромом, а сейчас на выходных было тоскливо. Маша постоянно проводила время с Олегом, общаться по большому счету было не с кем.

Когда становилось совсем скучно, я брал машину и ехал куда глаза глядят. Мог кататься по нескольку часов. Останавливался в каком-нибудь маленьком городке, ужинал и возвращался домой с помощью навигатора. Так себе развлечение…

Иногда звонил по скайпу в Детройт своему другу Дейвидасу Стагниунасу, выступающему в танцах на льду за Литву. Мы болтали часами, и иногда я уговаривал приехать в Чикаго, потому что тут жили его родители. Между тем отношения Маши и Олега перешли в то русло, когда окончательно пропала субординация, что мешало работе.

К новому сезону в этот раз мы поменяли обе программы. Короткая – «Nobody Home» Pink Floyd в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Мне очень нравилась постановка, потому что в ней была определенная идея, и я всегда любил программы, где есть сюжет. Маша была бабочкой-однодневкой, а я был птицей, которая охотится за ней. Но когда в конце я ее ловил, то понимал, что бабочка живет один день, и мне становилось ее жаль.

Для произвольной выбрали тоже характерную музыку – «Барышня и хулиган» Шостаковича. Тема хулигана была мне близка, так что я получал удовольствие от этой программы. Да и костюмы, к слову, вышли тоже очень удачными.

В этом сезоне Олег решил попробовать усложнить нашу техническую базу. За координационные элементы, выполненные во второй половине произвольной программы, предусматривался бонус, так что мы максимально сдвинули эти элементы ближе к финалу.

Первым турниром, на котором мы выступили, стал «Нибельхорн Трофи» в Оберсдорфе. В соперниках Савченко – Шолковы, уже чемпионы мира, и Волосожар – Морозов, начавшие тренироваться в Германии у того же тренера, что и Алена и Робин. К слову, последние откатались крайне неудачно, но победили. Мы показали себя достойно, заняв вторую строчку, навязав борьбу лидерам. Третьими были Таня со Стасом.

Первым этапом Гран-при был Skate America в городе Эверетт. Мы жили в индейской резервации в штате Вашингтон, в огромном отеле с казино. Можно было доехать до мыса, уходящего в океан, и увидеть, как внизу прыгают косатки.

Мы выиграли короткую программу у немцев, заняв первое место. На произволку выходили окрыленными, но откатались ужасно. Первым допустил ошибку я, и после нее все рассыпалось. Мы отлетели на 4-е место, в сумме заняв третье и взяв бронзу.

В тот момент я ждал анализа от тренера, что было не так, разбора полетов или слов поддержки, а получил серьезную критику и обвинения в свой адрес. Олег говорил, что я выходил расхлябанным, что было видно мое волнение, и он предполагал, что все так и будет. Я понимаю, что он тоже очень хотел победить как тренер, и я его в чем-то подвел, но именно Олег всегда вбивал нам в голову, что мы команда и проигрывает пара, а не один человек. Все его слова были сказаны при Маше, и тогда, наверно, началось напряжение в команде. Я точно знаю, что не был расхлябанным, у меня был кураж, с которым я просто не справился.

Второй этап Гран-при был снова во Франции, где мы катались не в пример лучше и остановились в шаге от золотой медали. Мы стали серебряными призерами, уступив Алене и Робину. Снова.

Тем не менее наше участие в финале было под очень большим вопросом, так как сумма баллов, набранная в США, была ничтожно мала. Нам было нужно дожидаться окончания всей серии. Основными претендентами на путевку в финал были мы и наши соперники еще с юниорства – канадцы Джессика Дюбэ – Брайс Девисон. Но у них был очень простой этап в Японии, где им достаточно было занять третье место, и они были бы в финале.

Однажды я проснулся и увидел множество СМС с поздравлениями. Из-за разницы во времени соревнования в Японии для нас были ночью, и оказалось, что канадцы провалились, а значит, на финал едем мы с Машей. Это был наш первый финал Гран-при.

В тот год он проходил в Южной Корее. Мы очень хотели хотя бы откататься достойно, но не получилось. Началась эпидемия, и вирус многих вывел из строя – не только спортсменов, но и судей, технических специалистов, комментаторов. Добрался он и до меня.

После чисто выполненной короткой программы мы занимали пятое место, опережая Юко и Сашу. Готовились к произвольной. Между программами был один выходной день, в который мой сосед по комнате Сергей Новицкий снялся с соревнований из-за желудочного гриппа. Но заразить меня он успел. На следующее утро я проснулся с тошнотой и слабостью. Тренировку еще кое-как отработал, но к ее концу стало понятно, что мне нужна помощь.

Меня отправили вместе с одним из судей в госпиталь: взяли анализы и положили под капельницу. Мне стало чуть лучше, я вернулся в отель, поспал, и мы выехали на произвольную программу. Во время разминки вирус дал о себе знать, Олег начал думать, что нас надо снимать с турнира, но я дал себе слово еще на прошлом чемпионате мира, что больше никогда не снимусь с турнира и не остановлюсь в середине программы. Мне хватило грязи в мою сторону и сплетен за спиной, что я слабак.

К слову, в этом сезоне произвольная программа из-за своего высокого темпа и усложнения давалась мне очень тяжело. Я редко мог ее докатать легко, что называется, умирал к концу программы. Меня даже тошнило после стартов, а тут еще и вирус…

Тем не менее я вышел на произвольную программу и докатал ее, по пути упав в легкий обморок. Даже в зону kiss and cry не смог выйти, меня стошнило прямо по дороге. Олег с Машей отдувались одни, я же был срочно отправлен обратно в госпиталь, где провел всю ночь.

Так я запомнил свой первый финал Гран-при: вирус, госпиталь и последнее место.

С тех пор я начал думать, что не очень удачлив, и везет мне регулярно, как утопленнику.

За время болезни я похудел на 7 с половиной килограмм и при моем и так не очень крепком телосложении выглядел как скелет – бледный и тощий. Таким меня увидела Казань, где в тот год проводился чемпионат России. Мы выиграли короткую программу, а в произвольной сказалась дискоординация – я был легче и привык по-другому управлять своим телом во время исполнения элементов. На тот момент стабильно прыгающий всегда, я неожиданно сорвал оба прыжка, и мы опять стали вторыми после Кавагути – Смирнова.

Я был очень расстроен и переживал. Неожиданно меня поддержала Маша. Для меня это было большим сюрпризом, приятным. В тот момент она поняла, что мы заложники обстоятельств, и она знала, как важно для меня побеждать.

К чемпионату Европы я уже восстановился, и все вошло в привычное русло. Проводился в тот год он в Хельсинки, и там случилась небольшая сенсация. Мы выиграли короткую программу на чемпионате Европы. Мы выступали последними и откатали так, как даже сами от себя не ожидали. Как сказала бы Тарасова: «На разрыв аорты».

Мы получили малую золотую медаль чемпионата Европы, но традиционно провалили произвольную и замкнули тройку призеров. Тем не менее медаль мы завоевали и снова были приглашены на Art on Ice. Но то ли из-за напряженного сезона, то ли не лучших результатов на льду снова начались проблемы. Психологические. Мы с Олегом разругались: в этот раз он позволил себе лишние высказывания в адрес моей семьи. О себе я еще мог стерпеть, но не о родителях. Я впервые ушел с тренировки, катаясь под его руководством. В первый раз, но не в последний… В наказание, встав в позу, Олег снял нас с Art on Ice. Это, несомненно, стало ударом: мы лишились и денег, которые были очень нужны, и эмоционального заряда на будущее. Тем более что это ледовое шоу еще и отличная площадка для поддержания формы в длинный перерыв между чемпионатами Европы и мира.

В общем, мы готовились к чемпионату мира в Америке, так как проходил он в Лос-Анджелесе. Мы с нетерпением ждали поездки туда, ведь это Голливуд, город ангелов и звезды на каждом шагу – хотелось все это увидеть своими глазами. И, конечно, по прилете туда настроение взлетело. Прекрасная погода, солнце, пальмы, океан – и все это в марте!

Кататься было тоже в удовольствие из-за атмосферы вечного праздника. Мы хорошо откатали короткую, а произвольную к чемпионату мира немного облегчили, изменив расстановку элементов. Так что и откатали с меньшим напряжением, достойно, а я впервые в сезоне полностью справился со своей задачей как партнер. Ошибки допускала в основном Маша. Но досталось от Васильева снова мне, что было неожиданно и очень обидно.

Кстати, помню, как в Лос-Анджелесе надо мной все смеялись, потому что там можно было пешком дойти до отеля: тепло, минут 15 прогулки. И вот сижу в раздевалке, переодеваюсь, заходит Олег.

– Мальчик, мы идем пешком. – Именно «мальчик», всегда этот «мальчик», никогда Максим.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ Я ВЫШЕЛ НА ПРОИЗВОЛЬНУЮ ПРОГРАММУ И ДОКАТАЛ ЕЕ, ПО ПУТИ УПАВ В ЛЕГКИЙ ОБМОРОК. ДАЖЕ В ЗОНУ KISS AND CRY НЕ СМОГ ВЫЙТИ, МЕНЯ СТОШНИЛО ПРЯМО ПО ДОРОГЕ.

Я ворчал и тащил чемоданы с экипировкой, тогда поняв, какое мы все производим впечатление на окружающих. Я всегда носил Машин чемодан, сколько мы катались. Конечно, на них колесики, но по жаре 15 минут неудобно, пятки отбиваю, а команда в автобусе мимо едет. Эти двое впереди прогулочным шагом, наслаждаются окрестностями, под руку, а я как навьюченный мул под солнцем.

Как мы всегда выходили на лед – это отдельная история. Маша и Олег держались за руки, шептались, а я стоял в стороне. Люди это все наблюдали, судьи, понимая, что у нас нет команды. Они милуются, а я один в тени.

Там же, в Лос-Анджелесе, случился судьбоносный момент, который дал мне надежду, что все еще может получиться. Ко мне в раздевалке подошел Стас Морозов: «Я собираюсь заканчивать, Таня остается одна. Если что, я пока не понимаю, кто будет у нее партнер». У меня появилась мечта, что вдруг именно мне позвонят, вдруг они захотят кататься за Россию.

Глава 6

Предсезонку мы снова провели в США, но в этот раз она была необычной. Начинался олимпийский сезон, и Олег принял решение, что нам нужно быть готовыми гораздо раньше, чем остальным.

В США в отличие от Европы сезон не заканчивается весной. Летом тоже есть соревнования, и в них могут принимать участие все. Даже пары из других стран. Причем соревноваться можно в программах по отдельности – то есть не обязательно откатывать обе, зато и медалей может быть две.

Мы поставили короткую программу на музыку Secret Garden «Аппассионата» – Маша любила такие слезливые «розовые сопли», как я их постоянно называл в интервью. Особенностью этой программы стало то, что Олег решил поставить нам первым элементом дорожку шагов. По его мнению, мы бы сразу этим выделились из общей массы, но дорожка шагов, хоть и выглядит не очень сложным элементом, на самом деле самый энергозатратный элемент программы. И с самых первых соревнований с программой начались сложности. Первым стартом, где мы показали эту короткую, для нас стал турнир «Скейт Детройт» – один из самых популярных турниров в США. Мы откатались с ошибками, но золотые медали взяли, что было приятно.

Проанализировав прокат, мы с Машей поняли, что не дотягиваем. К тулупу мы выдыхались, и если я с трудом, но хотя бы справлялся с прыжком, то Маша уже не могла. Я ее понимал. Посовещавшись, мы решили поговорить с Олегом, тот нас не услышал: «Это только июль, накатаете еще!»

Через две недели мы уже выступали на Indi Challenge в Индианаполисе. Опять невнятный прокат короткой, но первое место.

Параллельно с соревнованиями мы искали идеи для произвольной программы. «Love Story» Франсиса Лея была основным приоритетом. Изначально Олег скептически отнесся к выбору музыки, но Маша мечтала кататься под нее, а на Олимпиаде важно, чтобы спортсмену нравилось то, что он делает. Я голоса не имел, и выбор остался за Машей.

Мы вернулись в Питер с готовой короткой программой, на которой мы выдыхались, и не поставленной произвольной. Олег снова уехал в США на несколько дней, дав возможность нам поработать самостоятельно над постановкой, накидать идей.

Для меня это была отдушина. Я очень любил участвовать в постановках своих программ, а последнее время мне этого делать не давали. Для начала я скомпановал трек с музыкальным режиссером. Сложность была в том, что Олег выбрал оригинальное звучание с винила, с шипением и интершумом – все это нужно было чистить. Зато и получилось отлично – глубокий красивый звук старого исполнения. За два дня мы сделали связки, которые просил Олег, и поняли, что у нас есть время, пока он не видит, переработать и короткую программу, переставив местами элементы – вдруг он ее примет. Олег вернулся. Посмотрел наработки произвольной, похвалил нас, и мы решили рискнуть и показать заодно короткую, откатав ее чисто, как ни разу до того. Реакция Олега была неожиданной. Мы ждали чего угодно – простого нет, сложного нет, надеялись, конечно, на да, но он просто рассвирепел.

«Вы не доверяете своему тренеру, – говорил он нам. – Я вам тогда просто буду писать план, работайте самостоятельно. Я вам не нужен, вы же умнее!»

Мы так и не поняли, что же мы такого сделали…

Олег меж тем исполнил обещанное и дистанцировался от нас. Он присутствовал на тренировках, работал с учениками, присылал нам планы, а мы сами готовились к Гран-при. Помогал нам наш хореограф Александр Васильевич Матвеев.

Первый этап Гран-при – Париж. Чисто катаем короткую программу. Свою версию. Идем вторыми после Савченко – Шолковы. Третьи – канадцы Дюбе – Дэвисон. А в произвольной случается сенсация – немцы проваливают полностью программу, а мы катаем на одном дыхании. Чисто. Выигрываем свой первый Гран-при в жизни, да еще и у действующих чемпионов мира. Мне трудно описать, что я чувствовал. Это была и гордость, и триумф, что я был прав, а Олег – нет, и удовлетворение, и счастье. Все одновременно. Ведь не только изменение в программе, но и техническая часть стала намного сильнее. В частности, проблемы с тройной подкруткой ушли, потому что мы стали делать по-своему, а не как требовал Олег. На радостях Маша с ним помирилась, и он вновь вступил в права – начал указывать и распоряжаться нами. Мне было жаль – без него нам явно было легче, да и работали мы слаженнее. Наверно, можно сказать, что дружили против тренера, и нам это помогало в катании.

Второй этап Гран-при был в Канаде, в Китченере – в том же городе, где мы выиграли чемпионат мира среди юниоров. В соперниках опять оказались Савченко – Шолковы и Дюбе – Дэвисон. С последними мы как раз соревновались на том самом, для нас золотом, первенстве. Не заострил на этом внимания только самый ленивый журналист, да и таких, наверно, не оказалось.

Мы заняли второе место после немцев, откатав отлично обе программы, несмотря на казус в произвольной. Дело в том, что рефери остановил музыку, так как у меня оторвалась штрипка у брюк, и он посчитал это опасным, тем не менее мы быстро устранили погрешность в костюме и закончили программу без ошибок. Жаль, но баллов нам эта остановка стоила… Но самое важное, что мы уверенно пробились в финал Гран-при третьей парой. Кстати, там же мы отпраздновали юбилей Олега – ему исполнилось 50 лет. Ну как отпраздновали – они с Машей, видимо, праздновали, а я в этот момент был на катке и сухо сказал ему, когда он наконец пришел: «С днем рождения!» На том и закончили.

Финал Гран-при в том году был в Японии. Опять наше стабильное катание, но куда более серьезная борьба за тройку призеров. После короткой программы мы занимали третью строчку, обыграв китайский дуэт Квин Панг – Джиан Тонг, но уступив тоже китайцам – будущим олимпийским чемпионам Ксю Шень – Хонгбо Джао – и немцам Савченко – Шолковы. В произвольной мы тоже стали третьими, но уже после двух китайских пар, обыграв немцев – второй раз в сезоне. В сумме, правда, баллов нам не хватило – мы стали четвертыми. Обидно. Хотелось, конечно, большего, но мы хотя бы поняли, что можем в этом сезоне конкурировать на самом высоком уровне.

Маша и Олег снова стали командой, а я опять стал играть роль вечной проблемы в коллективе. Конфликт с Олегом продолжал только усугубляться. Он постоянно говорил, что найдет после Олимпийских игр Маше партнера лучше и сильнее, что я «якорь, который тянет Машу вниз». Я внутренне понимал, что мы катаемся с Машей только до 2010 года и дальше меня заменят.

Мы начали готовиться к чемпионату России. Нужна предельная концентрация и отдача, а Олега будто покусали, он окончательно потерял контроль над собой. В какой-то момент он меня так достал, что я не выдержал, вышел из себя и послал его. Решил, что с меня хватит, я ухожу из фигурного катания. Естественно, тут же звонит директор СДЮШОР фигурного катания Санкт-Петербурга Татьяна Меньшикова, спрашивает, что случилось. Объясняю, что этот человек у меня в печенках уже, видеть не могу, работать не могу.

– Неужели ты готов пожертвовать своей мечтой?

– Да, готов, не поеду на Олимпийские игры.

Звонят из федерации, повторяю, что да – с меня хватит. Психологически мы были готовы бороться за олимпийские медали, но тут эта ситуация, которая вывела меня из себя. Директор стала убеждать, что осталось месяц всего потерпеть, Олимпиада важнее. Столько лет терпел, что такое месяц? И уговорила. Приходим к ней – я и Васильев. Тот надулся: «Если он хочет вернуться, то должен при тренерах и спортсменах на льду в микрофон передо мной извиниться». Чуть ли не на колени предложил встать. И уходит. Директор смотрит на меня, я на нее. Для меня, как парня из Перми, такое доказательство своего превосходства – это нонсенс, да и просто мерзко. Дешевое самоутверждение.

Я подумал и пошел на это. Решил для себя: все равно после Олимпиады мы расстаемся и осталось недолго мучиться под его руководством, а на Олимпиаду мне есть ради кого поехать – это мечта моего отца.

Я извинился в микрофон. Мы с Олегом продолжили работать.

Глава 7

На чемпионате России из-за скандалов и выяснения отношений мы выступили плохо. Но даже так заняли второе место после Юко Кавагути – Александра Смирнова. Этого хватило, чтобы попасть в олимпийскую команду.

После чемпионата России к Васильеву подошел президент федерации Валентин Николаевич Писеев, поговорить.

– Что происходит? Почему у вашей пары такие психологические перепады? Почему катание неровное?

– Траньков виноват, он все время врет, не тренируется, нарушает режим.

Писеев вызвал меня.

– Почему Васильев так говорит о тебе?

– А вы помните сбор летний?

– Помню.

– Помните, что я один был?

– Помню.

– Почему Маша не была?

– У нее бабушка заболела, у меня письмо есть.

– Да? А теперь возьмите загранпаспорта – ее и Васильева – и посмотрите штампы. Они оба были в Доминикане. Так кто врет? Я был на сборе. Эта бумага даже составлена явно не Машей, вы же знаете, как она пишет…

История, о которой мы говорили, произошла перед нашими традиционными сборами в Америке. Федерация тогда объявила, что всему резерву надо прибыть в Сочи. Олег тут же возмутился: «У меня лед в Чикаго оплачен». Ему пошли навстречу: мы должны были приехать раньше, а потом уже отправиться в Чикаго на свои сборы, но в Сочи так или иначе должны быть все.

Они тогда очень странно с Машей начали переглядываться прямо в процессе утверждения этих планов. И вот подошло время Сочи, и Маша внезапно объявляет, что не сможет поехать, так как у нее заболела бабушка и она должна за ней ухаживать. Даже бумаги принесла, написала какое-то заявление. Я удивился, какая бабушка могла появиться у Маши, она же у нее умерла. Мне в ответ – другая бабушка. Ну хорошо, другая, значит, другая.

Я поехал один: Олег в Чикаго, Маша с бабушкой. Сижу на базе, дожди постоянно льют, хожу на какие-то процедуры, никого нет еще – мне же надо было раньше приехать. Обидно страшно – Сашку постоянно не вижу и после сборов придется ехать в Чикаго – никак не побыть вдвоем. Звоню Олегу – не берет трубку, звоню Маше – не берет трубку, присылают оба СМС только по ночам. Я не могу понять, почему не днем.

Меня отпустили со сборов на три дня раньше, я чуть побыл с семьей и сразу должен был улететь в Чикаго. Мы встречались с Олегом и Машей сразу в аэропорту, смотрю на них и понимаю, что они оба одинаково загорели. Ежу понятно, они просто уехали отдыхать вместе.

– Хорошо, Маш, выглядишь, такая загорелая, – подколол я ее.

– Да, в Липецке солнце было. – А сама ржет, и Олег рядом с отсутствующим видом.

Прилетели в США, надо заполнять документы на таможне – я всегда это делал за нас обоих, Маша никогда не могла заполнить ни одного бланка. Она привычно дает мне паспорт, а там штамп приезда в Доминикану ровно на числа сборов в Сочи. Честно говоря, я промолчал, ну а что тут уже сделаешь?

И вот снова всплывает эта же история. Тут уже пришлось расставить точки над и. Мне до чертиков надоело, что Васильев постоянно всем говорил, что я лжец, что я шастаю по клубам и пью. Это было неправдой. Еще Великов меня научил никогда не врать, если выпил – скажи, здоровье дороже, слишком велика нагрузка. Это было бы хуже только для меня, поэтому в этом отношении я был кристально честен. Травмы не входили в мои планы. Наверно, на воре шапка и правда горит – они с Машей скрывали свои отношения и поэтому подозревали весь мир.

Разговор с Писеевым изменил отношение федерации ко мне в лучшую сторону, чего не скажешь о Васильеве. Он свою репутацию враньем подпортил. А письмо Маши к Писееву впоследствии висело у него в кабинете в рамке как напоминание о человеческой глупости.

Глава 8

Предолимпийский чемпионат Европы проходил в Таллине. В короткой программе нам с Машей достался последний стартовый номер – нервно, хотя в своих силах мы были уверены. Надеялись, что хорошо себя покажем. Так и получилось. По крайней мере, так казалось нам до выставления оценок. Мы оказались лишь третьими после Алены и Робина и Юко и Саши.

Помню, захожу в раздевалку после проката расстроенный, там сидит Стас Морозов, спрашивает:

– Ну как?

– Чисто, но проигрываем три балла первой паре.

– Ну и что ты расстраиваешься? Мы тоже чисто, а проигрываем 7 баллов. Вам с Машей.

Это было странно, потому что при чистом прокате техническая оценка украинцев должна была стать самой высокой среди нас всех, потому что у них был коронный элемент – шикарный подкрут.

Произвольную мы снова откатали уверенно, но проиграли Юко и Саше, которые стали чемпионами. На втором месте были немцы.

Тогда стало понятно, кому Федерация фигурного катания России отдает предпочтение в борьбе за олимпийские медали, ведь прокаты на чемпионате Европы мы показали равные, но Юко и Сашу явно лоббировали. Хотя у них был космический прокат на чемпионате, тут ничего не скажешь. Весь сезон мы шли более-менее наравне, могли оказаться на их месте, ставку могли сделать на нас, но наши постоянные скандалы привели к тому, что из двух пар выбрали не нас, а тех, кто помимо стабильного катания показывал и стабильное эмоциональное состояние.

Олимпиада.

Напомню, что Ванкувер – это были самые провальные Олимпийские игры для России за всю историю, мы не попали даже в десятку в медальном зачете. Тогда мы этого еще не знали и были полны надежд.

Вся команда фигуристов приехала в Канаду заранее. Федерация фигурного катания организовала сбор в городке Абботсфорд, неподалеку от Ванкувера. Мы тренировались вместе с Юко Кавагути – Александром Смирновым и с третьей парой Верой Базаровой – Юрием Ларионовым.

Меня по приезде в Канаду начало отпускать – я понимал, что мы с Машей выступаем и явно расстаемся, учитывая, что мне неоднократно говорили об этом. И на олимпийских сборах я уже был психологически наполовину свободен, главное – показать себя. Тренировки для меня уже не были стрессом, Олег никак эмоционально не затрагивал меня. Я понимал, что через две недели – все! И какая тогда разница, что там говорит этот человек? Его скоро не будет в моей жизни.

Так прошел наш акклиматизационный сбор, и чем ближе были Игры, тем более воодушевленным я был. К пониманию, что скоро свобода, примешивалось волнение в ожидании одного из главных событий в моей жизни.

Для спортсмена Олимпийские игры значат много, это самое важное, что можно выиграть, и даже участие в Олимпиаде – уже огромная честь. Я впервые на Играх и полон надежд. У меня море ожиданий. Но организация стала для меня шоком. Чемпионаты мира намного круче. Тогда я этого не знал.

НАПОМНЮ, ЧТО ВАНКУВЕР – ЭТО БЫЛИ САМЫЕ ПРОВАЛЬНЫЕ ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ ДЛЯ РОССИИ ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ, МЫ НЕ ПОПАЛИ ДАЖЕ В ДЕСЯТКУ В МЕДАЛЬНОМ ЗАЧЕТЕ. ТОГДА МЫ ЭТОГО ЕЩЕ НЕ ЗНАЛИ И БЫЛИ ПОЛНЫ НАДЕЖД.

Я приехал на Олимпийские впервые, и у меня в голове рисовались какие-то деревянные домики, где мы живем, безупречная организация. Тем более что я привык уже ездить по соревнованиям, и это всегда был хороший отель, все запросы моментально выполнялись, тебя хорошо кормят. Ну, почти всегда. Американцы из рук вон плохо подходили к организации международных соревнований. Но Ванкувер опередил в плохом смысле даже их. Нас завели за железный забор, лагерь, с досмотром при входе и выходе, жили мы в новостройках, где нет мебели – кровать и стул. Еда в столовой ужасная – там представлены все кухни мира, но есть невозможно, все без вкуса, если мясо, то как подошва. При этом спонсор Олимпийских игр – Макдоналдс, и все спортсмены ходят туда, потому что там кормят бесплатно, и это хотя бы можно есть. Для меня было откровением, что Олимпиада – не лакшери мероприятие, а спартанское выживание.

Но атмосфера…

Это невероятно – общество спортсменов, которые живут вместе. Я будто окунулся в квинтэссенцию спорта. У меня как нового человека это вызывало восторг. Ты знакомишься со спортсменами не только из других стран, но и из других видов спорта. Ты видишь легенд, ты можешь с ними пообщаться в неформальной обстановке – и это тоже вызывает какое-то особое ощущение. Это праздник каждый день. Праздник, где ты вкалываешь, конечно, но даже работать тут куда интереснее и приятнее.

Ванкувер – сам по себе город очень красивый, приятный. Но постоянно шел дождь. Лыжники живут где-то в горах, где хотя бы снег, а у нас непогода – вечно сырые ноги, одежда – но мы все равно постоянно гуляли. Тем более что как раз с Олимпиадой совпал китайский Новый год, а в Ванкувере большая китайская диаспора, и Новый год там отмечается с большим размахом. Кругом были фонарики, драконы, гирлянды, стоял дразнящий запах китайской еды – учитывая, как кормили в Олимпийской деревне, это был манящий аромат. И мы обходили сувенирные лавочки, покупали какие-то безделушки, бродили по улицам. Это было приятно и до сих пор вспоминается с теплом.

Фигурное катание – один из первых видов на соревнованиях. Все начали проигрывать. Где-то наверху в горах только лыжники и биатлон что-то выигрывают, у нас пусто с медалями. У меня Ваня Скобрев жил за стенкой, конькобежец, вот он выиграл серебро и бронзу. Это стало глотком воздуха для всех нас.

Что касается меня, то для меня самым светлым моментом был день, когда катали короткую программу. Я стоял на остановке, чтобы поехать на каток – нас развозили специальные автобусы, – и испытывал дикое нетерпение, потому что я понимал, что вот я сейчас выйду на лед и стану участником Олимпийских игр.

Я был таким счастливым. В душе я всегда чувствовал себя немного неудачником, мне казалось, что я могу достичь большего, но ничего не выходило, я знал, что папа мой хотел на Олимпийские игры, но не смог. И вот все изменилось – я на Олимпийских играх. Это увидит он, это увидят все.

На разминке я летал, я не мог дотерпеть до выхода на лед. Даже не знаю, с чем сравнить… Ты очень чего-то хочешь и ждешь, и вот ты знаешь, что сегодня это произойдет. Какое ощущение? Фантастическое.

Мы вышли на старт, и вдруг я понимаю, что на трибунах не так уж много зрителей. Я в соревнованиях участвовал тысячу раз. Где дух соперничества? Где ожидание? Где поддержка?

Начала играть «Appassionata» от Secret Garden. Я в своих мыслях, сумбур в голове, не сосредоточен – мы делаем подкрутку. Неплохо. Идем дальше – неплохо. Прыгаем тулуп, и я падаю прямо на пузо. За всю мою карьеру я ни разу не срывал прыжок в короткой программе, и тут такое…

Упал и не могу даже встать, не знаю, как дальше катать, опыта падений же нет. Смотрю краем глаза, Маша тоже чуть не упала, я вообще лежу. Встал наконец. Мы докатали программу, я в непонятном состоянии, но понимаю, что это все, и начинаю чуть ли не плакать. Мне дико стыдно, наверно, в жизни я не испытывал никогда такого стыда перед всеми людьми, перед всем миром… Может быть, если бы мы по-другому общались с Олегом, я перенял бы его опыт побед и проигрышей, он же и сам выступал, и олимпийцев тренировал. А тут непонятно все, настроя нет, я просто потерялся на Олимпиаде.

Сказка Игр была разрушена, и я не был готов к этому морально.

Произвольная программа. Мы на 7-м месте, Стас с Таней – восьмые, сразу за нами.

Да, я стал участником Олимпийских игр, этим стоило наслаждаться, а я психологически опустошен, мне было очень плохо. Для меня все закончилось, и свой главный старт в жизни провалил именно я – драма. В голове: «Не судьба, не дано, я неудачник».

Уже потом начинаешь оправдывать себя, уже потом осознаешь, когда видишь, как вручают медали, что ты и не претендовал на них, а место – что 7-е, что 27-е – никакой разницы. Начал наблюдать за другими спортсменами – они наслаждаются каждым моментом. Они приехали на Олимпийские игры, и это уже для них победа, радость, счастье, они выступают за страну, у них и нет замаха на большее. И вот я постепенно проникся этим состоянием, даже татуировку набил – кольца Олимпийские. Это как ВДВ: все бьют, и я бью.

Постепенно я понял, что все равно круто, что я участник Олимпийских игр. Я помню, как убивалась Юко, которая была третьей в короткой, а в сумме стала 4-я, ужасно откатав произвольную. Вот она боролась за медаль, она отказалась от своего гражданства, она сменила культуру, родители остались в Японии, а она должна визу делать, чтобы домой поехать… Для нее это была спортивная драма, а мне хотя и было стыдно за падение, но все-таки острое чувство неудовлетворенности прошло. Было только обидно, что упал с элемента, который щелкал как орехи.

Забегая вперед, хочется сказать, что потом в Сочи мне тренер сказала: «Может, поставим другой тройной прыжок, вдруг в голове будет, что ты тогда не сделал тулуп». Я ответил отказом, понимал, что должен победить свой страх, что выйду с тулупом, и тогда в Сочи на следующих Играх я сделал с Таней лучший тулуп в своей жизни – его можно вносить в любой учебник, он был выполнен без малейшей ошибки.

Так прошли мои первые Олимпийские игры. Нам не разрешили быть ни на открытии, ни на закрытии. Впрочем, фигуристы не часто идут на открытие, это долго – часов 10, а нам выступать на следующий день. Я и в Сочи смотрел его по телевизору в деревне, как и салют потом. Но до этого момента было еще 4 года, и за это время произошло очень много всего. Тогда я даже представить себе не мог, как изменится моя жизнь.

Глава 9

Я вернулся с Олимпийских игр с четким пониманием, что заканчиваю кататься, хотя надежда быть в паре с Татьяной еще теплилась. В Ванкувере у меня состоялся еще один разговор со Стасом Морозовым, и он сказал, что они не едут на чемпионат мира в Турин. Есть такое правило: если спортсмен меняет страну, то у него год карантина, он не может выступать на международных соревнованиях. Главное, чтобы в федерации, в Танином случае украинской, дали открепление, что они не против, чтобы спортсмен выступал за другую страну. Если федерация не против, карантин – год, если против – два. И вот Стас признался, что они надеются в следующем году выступать за другую страну, и хотя за какую, он пока не знает, меня как партнера рассматривают.

Для меня было все очевидно: я катаюсь только с Волосожар, второй вариант – заканчивать спортивную карьеру. Таня была лучшей партнершей в мире на протяжении 7 лет – умеющая работать в паре, артистичная, яркая, прыгучая, но у нее был партнер – Стас. Он отлично выполнял свои функции как ее партнер, но после того, как сломал ногу и не смог восстановиться, – плохо прыгал, а Таня всегда была стабильна на льду. В какой-то момент на Украине родились лучшие партнерши – Обертас, которая, к сожалению, не достигла высот, Алена Савченко, которая до сих пор катается и выигрывает, и Волосожар. Плюс мы идеально друг другу подходили, это говорили все. Многие комментаторы и критики сожалели, что Таня не катается со мной, о том же писали болельщики на форумах. Я просто мечтал о Тане с 2006 года, вызывая язвительные комментарии Маши, которая догадывалась об этом и регулярно мне заявляла: «Иди к своей Волосожар, все о ней мечтаешь!»

Уже некоторое время у меня теплилась надежда, что, может быть, удастся поработать с Таней после разговора со Стасом в Лос-Анджелесе… И для меня вариантов не было: с ней или не кататься!

Мы вернулись в Питер после Олимпийских игр, начались отставки разных спортивных чиновников из-за того, что все проиграли, даже те, кто должен был выиграть. Я на этом фоне закончил с тренировками и ждал, что будет.

Позвонили из федерации:

– Ты знаешь, что к нам стучится Волосожар?

– Знаю, что она искала партнера, рассматривала Францию, Канаду и Россию.

– Если хочешь с ней кататься, то надо выступить на чемпионате мира с Машей, чтобы сохранить квоты, ехать больше некому.

Мы опять начинаем готовиться вместе, при этом делаем это из рук вон плохо, как обязаловку, я собираюсь уходить, Маша это подозревает. При этом я считаю, что все обязательства перед ней и Олегом выполнил. У нас был контракт до Олимпийских игр, они прошли. Но все-таки мечта уйти с медалью чемпионата мира была, и Маша ее давно заслужила.

Мы заняли четвертое место, очень обидное, тем более что откатались неплохо и должны были быть третьими. На самом деле, у нас было развитие – мы были 12-ми в Калгари, 11-е место в Токио, 7-е в Гетеборге, 5-е в Лос-Анджелесе и 4-е в Турине.

Перед показательными выступлениями к нам подошел Васильев, чтобы обсудить дальнейшие действия. Я подумал: вот и все, сейчас мне скажут, чтобы я уходил, потому что Маше нашли нового партнера, как давно обещали. Несмотря на то, что я не был на 100 процентов уверен, что Волосожар выберет меня – я знал уже свою фартовость, на разговор я шел счастливый. Эмоционально 3 года таких отношений меня высушили, и уйти было избавлением. Мы сели на скамейку, я навсегда запомнил, где она, и даже потом специально показал ее Тане – место, где я попрощался с Машей и где, можно сказать, началась наша с Таней история.

Внезапно Олег говорит: «Я составляю планы на следующий сезон, мне надо понимать, катаемся или нет». Я, честно говоря, опешил, потому что был готов к чему угодно, к каким угодно обвинениям, но точно не к этому. И без раздумий выдал, что не планировал кататься дальше с Машей. Тут уже шок у них обоих. Маша изменилась в лице, и мне стало тяжело, я понял, насколько сильно она это переживает. Оба не понимали, почему я ухожу. Я начал объяснять, что меня не устраивает, как наша работа движется, что не вижу смысла в таких отношениях, что с меня хватит. Позже, уже в Петербурге, Олег как-то сказал, что просто хотел меня мотивировать таким способом. «У вас не вышло, вы мотивировали, но на другое», – ответил я.

Для меня слова Васильева о совместной работе были тем более удивительны, что я знал, что замену мне искали, когда я лечил руку.

Разговор на той скамейке после чемпионата мира хотя и потряс меня, но не изменил моего решения. Для меня нашей пары уже не было – оставалось выступление вечером на показательных, и потом два шоу – уже подписан контракт с Евгением Плющенко, с «Королями льда», в Москве и в Питере, и это все. В этом же шоу должны были принимать участие и Таня со Стасом. Потом я узнал, как нелегко Тане пришлось в одной раздевалке с Машей, которая не смогла обойтись без колкостей в ее адрес в нарочито громком разговоре с подругами.

Последнее наше выступление с Машей – диктор начинает нагнетать, что, мол, вы видите эту пару последний раз. Помню, мы катали с Машей ее любимый Secret Garden, и после выступления я встал на одно колено, поцеловал Маше руку, сказал спасибо за все победы, и все обиды отступили. Я понял, насколько много мы прошли вместе в спорте, и я по сей день ей благодарен, особенно за мировое чемпионство среди юниоров.

Я во многом перед Машей виноват, и потом это осознал – готов извиниться прямо сейчас, – за то, что обзывал, за ссоры, за то, каким способом я встал с ней в пару. За многое. Тогда я ей сказал, что наше расставание каждому пойдет на пользу, и потом выяснилось, что это правда. Маша поняла, что не совсем верны ее отношения с Олегом, они расстались. Я его романы не осуждаю, но не хотел бы в 50 лет быть таким… И он, видимо, тоже понимал, насколько мы разные, отсюда наши ссоры. Олег сейчас воспитывает вторую дочку, она родилась совсем недавно, у него молодая жена, он остепенился. Я всегда считал, что семья, дети – это важнее всего. И рад за него. Маша сегодня солистка в ледовом театре в Англии. Я думаю, она там счастлива, нашла себя.

Книга 4

Таня

Глава 1

Мы с Машей попрощались на шоу так трогательно, что расчувствовались все ребята из команды выступающих. Я и сам переживал – все-таки 7 лет моей жизни были связаны с ней, я каждый день держал этого человека за руку, и вот все закончилось. В пару Маше взяли Жерома – моего друга. Он со мной говорил, советовался. Я ответил, что он мою историю знает, но в итоге Жером приехал в Россию, хотя тоже уже планировал завершить карьеру.

Я уже знал, что буду кататься с Таней. Она же и выбрала для нас тренера, рассказав мне про Нину Мозер. У Нины Михайловны были рычаги давления для получения Таней гражданства, что необходимо для участия в Олимпийских играх. Я же знал Мозер как человека, который тренирует юниоров, причем не самых лучших в России, и какой смысл ехать с олимпийскими амбициями к тренеру, который не сможет их реализовать? Таня попросила меня поверить ей, и была права. Впервые втроем мы встретились как раз на шоу в «Мегаспорте». Нина Михайловна сразу показалась мне организованным человеком. К нашей встрече она подготовилась: принесла планы на сборы, на подготовку, записала, что нам нужно для тренировок и комфортной работы и жизни. А проблем должно было возникнуть много: я переезжал из Питера, Таня – из Германии. Можно сказать, надо было заново собирать всю жизнь. И все это ложилось на плечи тренера.

Честно говоря, мне было все равно, куда ехать – лишь бы кататься с Таней. После шоу я вернулся в Питер, сказал в спортшколе, что еду в столицу. Снова начались разговоры – с директором школы, с Васильевым, – но я уже знал, что мне нужно. Мы с Таней договорились попробоваться и, встав в пару, сразу поняли, что подходим друг другу. Нам было удобно вместе на льду, мы смотрелись идеально и знали, что сможем отработать какие-то первые несостыковки.

К 15 мая Таня и Стас заканчивали участие в шоу, и я должен был к этому же числу переехать из любимого Питера в нелюбимую Москву. Стоит отметить, что чемпионат мира заканчивается в марте, и где-то уже в начале апреля всем стало известно, что нашей с Машей пары не существует. Учитывая, что в этом чемпионате мира Волосожар – Морозов не принимали участия, все заподозрили, что Волосожар переезжает в другую страну и планирует выступать за нее на следующем чемпионате мира по окончании карантина, связанного со сменой гражданства.

Для меня этот период был непростым еще по одной причине. У нас с Машей были свои болельщики, и на меня обрушился шквал негатива. Психологически на меня давил тот факт, что на всех форумах наши поклонники обрушились на меня с критикой, восприняв мой уход от Маши как предательство. Начались интервью тренера и Маши на тему, какая я сволочь, как неправильно я поступил.

Слава богу, я хотя бы сам этого не читал, но мир не без добрых людей – мне регулярно доносили, что обо мне пишут. Я закрылся дома до момента отъезда. Мы тогда снимали с Сашей квартиру на Комендантском проспекте. Я жил практически в зверинце. За год до этих событий мы с Сашей завели хорька Бутча, потом кота-сфинкса Яшу и йоркширского терьера Майкла – я оторвался по полной, реализовав все свои детские мечты о домашних питомцах. Мы с Сашей долго спорили, кот или собака, и вот таким неожиданным способом нашли компромисс. Однажды я не выдержал споров и сказал: «Давай уже заведем обоих», – так в квартире появились йорк и сфинкс. Неожиданная компания очень выручила меня в период, когда мне перемывали кости в прессе и Интернете, – я проводил все свое время дома с животными, стараясь не выходить ни в Сеть, ни на улицу. Только по вечерам бегал по району, чтобы поддерживать форму.

В Москве на Сеть времени уже не оставалось: мы начали скатываться с Таней, после чего я просто без ног приезжал в квартиру. Мы с Таней друг друга на тот момент почти не знали – только по соревнованиям, даже общих компаний не было. Единственный наш разговор произошел в 2006 году, около лифта в коридоре, когда я сказал, что в России ей всегда рады и что я ее жду. Потом Таня признавалась, что поехала бы, но не расценила разговор у лифта как серьезное предложение.

Начался непростой период поиска квартиры и мне, и ей. Я Тане во многом помогал. Она жила в Германии, для нее переезд был сложным шагом, а Москва – огромным непонятным городом. За эти месяц-два, что мы что-то оформляли и гоняли по инстанциям, мы стали близкими друзьями, рассказывали друг другу о жизни, свои проблемы и истории, начали доверять друг другу. Мне было 27, ей 24, и то, что мы были взрослыми людьми, ставшими в пару, помогало преодолеть барьер и найти компромиссы.

Сразу скататься у нас не получилось, у нас была разная техника: у нее украино-немецкая, у меня русская. Стас у нее был здоровый, мощный, он ее тягал и одной рукой мог поднять и бросить высоко. Я был другого склада, нам пришлось многие элементы учить заново. Спасибо Тане, она не зря лучшая партнерша в мире – в основном она под меня подстраивалась, а не я под нее. Когда начинал подстраиваться я, был полный ад, потому что ничего не получалось.

Мы сняли квартиры через дорогу от катка, в одном доме, но в разных подъездах. Она жила со Стасом. Я – с Сашей, с нами переехали наши питомцы.

Глядя на наш зоопарк, Таня постоянно повторяла, что тоже очень хочет завести питомца. Она очень любит собак, несколько фанатично, наверно. До отъезда в Германию у нее была собака, но ее пришлось отвезти родителям, так ее питомец и остался с ними жить. И вот в Москве Таня решила, что ей нужна собака. Я уговаривал ее завести себе йорка. «Бери себе девочку, и мы создадим из них семью», – смеялся я. Но Таня к йоркам была равнодушна, и после тщательного изучения пород остановилась на шпице – ей очень нравились эти маленькие медвежата.

Однажды Таня подошла ко мне и сказала: «Макс, я нашла, кажется, кого хотела, давай вместе посмотрим щенят». Конечно, я сразу согласился, и мы поехали на проспект Мира, где жили заводчики. Помню, шли дворами, поднялись в какую-то квартиру на втором этаже, где дико пахло собачатиной, потому что заводчица разводила сразу несколько пород собак.

Мы подошли к загону: два белых шарика безостановочно носились, постоянно пищали, лаяли, дрались, а в уголочке сидел бежевый маленький шпиц – очень грустный и одинокий. Иногда к нему подбегали другие щенки, сбивали с ног, тормошили. Он так же грустно и безучастно поднимался и снова садился в углу. Я некоторое время наблюдал эту картину, потом повернулся к Тане и сказал: «Его надо брать!» В тот момент, когда я это произнес, уже было понятно, что Таня и сама так решила – она глядела на него влюбленными глазами и мысленно, кажется, везла его к себе.

ДЕКСТЕР – НЕ КАРМАННЫЙ ВАРИАНТ СОБАЧКИ, А НАСТОЯЩАЯ СОБАКА. СЕГОДНЯ ЕМУ УЖЕ 7 ЛЕТ, И ОН ПОЛНОПРАВНЫЙ ЧЛЕН НАШЕЙ СЕМЬИ, У НЕГО ДАЖЕ ЕСТЬ СОБСТВЕННЫЙ АККАУНТ В «ИНСТАГРАМЕ».

Домой мы поехали со щенком – он сидел у Тани на руках и молчал, терпеливо ждал, куда его тащат. Таня сразу отправилась в магазин покупать ему все необходимое, а меня со щенком отправила в их со Стасом квартиру. Кажется, он даже не догадывался, что Таня поехала покупать собаку, и подозреваю, именно поэтому Таня отправила меня одного, чтобы я принял на себя первый удар, если вдруг Стас будет недоволен. Он был скорее удивлен.

С первых же дней жизни с Таней проявилась вся суть пса. Оказалось, что вот эта грустная одинокая собачка в углу – лишь маска. Обосновавшись в квартире, он сразу же начал устанавливать свои порядки, носиться, грызть провода, тапки, двери, особенно когда Таня уходила. Он разодрал внутреннюю обивку входной двери, причем не один и не два раза. И каждый раз Тане приходилось перетягивать дверь в ее съемной квартире. Однажды он так прыгал на дверь, когда никого не было, что защелкнул щеколду, и в дом стало невозможно попасть. Пришлось вызывать слесаря и вскрывать дверь. Короче, собака оказалась совсем не такой, как мы думали, и за хитрость и одержимость Таней мы его назвали Декстером. В этот момент был очень популярен сериал «Декстер» с весьма неоднозначным главным героем. Понаблюдав за парнем, мы решили, что имя ему очень подходит.

Меня Декс побаивается, признает за старшего в стае, а Таней он просто одержим, как настоящий маньяк. Декса невозможно вывести погулять, если Таня остается дома, только вынести сопротивляющееся тельце на руках. Он не отходит от нее ни на шаг. Спит рядом с ней. Если Таня готовит, он сидит около ее ноги. Куда бы она ни пошла, он бежит за ней как на веревочке.

И вырос он не в карливового померанского шпица, как хотела Таня, а в среднего. Хотя так даже лучше. Декстер – не карманный вариант собачки, а настоящая собака. Сегодня ему уже 7 лет, и он полноправный член нашей семьи, у него даже есть собственный аккаунт в «Инстаграме».

Глава 2

Стас приехал с целью стать нашим тренером в команде Мозер. Она – старший тренер на катке, он отвечает за наш результат. Но прежде всего нам нужен был летний сбор, безо льда, чтобы отработать все на полу. Стас предложил совместить поездку куда-то на юг, поближе к морю или океану, с работой. Сказал, что Тане необходим отдых, но так как на него нет времени, то, может быть, удастся совместить. Мозер согласилась и отправила нас в Португалию, на хорошую легкоатлетическую базу. Я был с Сашей, Таня со Стасом, кроме того, с нами тренировалась молодая пара, с которой работал Стас, – Екатерина Крутских – Владимир Морозов, сегодня он в паре с Женей Тарасовой – наша надежда в парном катании. Мы с Вовой как раз тогда подружились: я хоть и был старше, но возраст для меня никогда не играл большой роли. Надо сказать, что у Мозер всегда была отличная атмосфера в команде – все, кто у нее катался, до сих пор общаются или близкие друзья.

Мы с Таней в Португалии проделали отличную работу. Во-первых, мы набрали огромное количество вариаций оригинальных поддержек, во-вторых, мы доработали подкрут – фирменный элемент Стаса и Тани, который им всегда удавался и по праву считался лучшим в мире. На полу мы отработали этот подкрут так, что в будущем он стал уже нашей визитной карточкой.

Одно но – в планах у Стаса стоял пункт накачать меня. Он буквально заставлял меня есть, работать со штангой и снова есть. Хлеб, макароны, хлеб… Бесполезно. Со сборов я приехал всего лишь на 1 килограмм больше, чем уехал туда. Не сработало.

Надо ставить программу, выбирать музыку. Тут я оторвался: с Машей мы всегда катались под «сопли», а я изображал страдающего героя. И вдруг мы обсуждаем номера, и спрашивают моего мнения. Я с радостью включился в выбор музыки.

На короткую я предложил взять Карла Орфа – часть «Carmina Burana» «О, фортуна». Музыка забирала нас, вела за собой, мы катались на такой скорости, что судьи говорили потом, что они чувствуют ветер после нашего проезда. Скорость катания стала еще одной нашей визитной карточкой.

На произвольную Таня очень хотела взять главную мелодию из фильма «Ромео и Джульетта» – Нино Рота, я было расстроился – снова лирические страдания. Вмешался наш постановщик Николай Морозов – если «Ромео и Джульетта, то только Прокофьев. Я был за.

Это была моя первая работа с Николаем Морозовым. Он многим делал шикарные программы, но в то же время о нем была молва, что он не самый положительный персонаж. Таня же имела опыт работы с ним, и именно она предложила Морозова. На короткую Нина Михайловна настояла взять своего друга – постановщика Игоря Чиняева из Канады. Ему досталось самое сложное – поставить программу для еще нескатанной пары, которая всего две недели как вышла вместе на лед. Короткая получилась интересной, а после того, как Николай Морозов эту программу доработал, она стала еще и куда более выигрышной.

Морозов сразу произвел на меня впечатление трудоголика. На первой же тренировке мы отработали 5 часов без перерыва, с учетом того, что он сам с 7 утра уже тренировал и остался после нас. Для меня это было шоком: как человек на кофе и сигаретах может весь день так, с горящими глазами, работать.

Как только мы начали вместе ставить программу, Морозов объявил, что кататься я не умею, даже обычную елочку не могу нормально сделать – это простейший шаг в фигурном катании. Конечно, кататься я умел, но это беда многих российских школ – мы катаемся тяжело, и это неправильно. Есть отдельные трудные элементы, а само катание должно быть легким, так что он начал убирать русскую классическую школу, начал расслаблять меня, и где-то недели через две я понял, что кататься – это кайф, а не тяжелый труд. К постановке программы он тоже подошел неординарно. Мы могли отрабатывать нашу программу под какую угодно музыку, меняли темп, чтобы потом нам было легче кататься, чтобы не надоедала музыка, тема, и мы развивались в плане хореографии. Другой ритм все равно диктует свои нюансы в движении.

Питерская школа катания – это серьезная база, и убрать совсем ее сложно, поэтому моя техника эволюционировала в некую современную историю. Остались плавные линии, катание стало более легким, на нас было приятно смотреть. Начались разговоры, как мощно и легко мы работаем на льду. Конечно, хватало скептиков, которые кривили нос: утверждали, что я горбатый, что Таня – украинская деревня, что мы никогда не станем чемпионами. Даже забавно, что эти же люди после наших побед подходили к нам, обнимали и целовали, поздравляли, рассказывали нам, какие мы молодцы.

В этот же момент мы попали в мясорубку: федерация придумала, что контрольные прокаты надо изменить. Обычно мы приезжали, показывали федерации программу, и те решали, что плохо, а что хорошо. В этот раз объявили, что прокаты будут в течение недели перед зрителями, каждый день. Это было нелегко: мы только встали в пару, разучиваем элементы, а надо уже что-то показывать на льду перед зрителями. И система Стаса по накачке меня в этот момент дала сбой. Мы поняли, что она категорически мне не подходит, может быть, если бы мы с Таней были скатанной парой, это было бы действенно, но нам в процессе пришлось еще и разучивать элементы. На одной из тренировок у нас обоих случился эмоциональный срыв. Нина Михайловна Мозер не вмешивалась в процесс и молча наблюдала за нами. Увидев наше с Таней недовольство, она пригласила обоих на разговор.

– Ребят, вы понимаете, что в вас вложены неплохие средства, что есть люди, которые в вас поверили, и есть уже обязательства, а у вас ничего нет. Давайте возьмем мой опыт, и я с вами лично поработаю. А Стас будет корректировать технику. Я напишу вам тренировочный план на две недели, посмотрим.

Еще в нашу первую встречу с Ниной Михайловной мы договорились, что работать будем вместе всего год, а дальше без обид – остаемся или нет по результату. Всем выгодно было как можно скорее его показать.

Программы поставили Чиняев и Морозов, но дальше ее надо доводить до ума, откатывать, а для этого нужен хореограф рядом постоянно. Надо признать, что в Москве было куда сложнее найти хореографа. В Питере хорошая школа, еще и Мариинка под боком – мощные хореографы-постановщики в том числе оттуда. Мозер нам нашла Аллу Викторовну Капранову – невероятную экстравагантную женщину, жену прославленного баскетбольного тренера. Она уже успела поработать до нас с Кирой Ивановой, Владимиром Ковалевым, Еленой Соколовой и Ильей Куликом и другими спортивными звездами.

Капранова создавала нереальную, потрясающую атмосферу на тренировках. Все было легко, весело. Она, как никто другой, понимала мои настроения и умела совладать с ними, если что: где-то выслушивала и шла навстречу, где-то умела найти убедительные доводы и доказать свою правоту. Причем Алла Викторовна еще и невероятной скромности человек, но каким-то образом оказывала влияние на всех, изменив даже наших с Таней мам. Они начали перенимать ее стиль в одежде, внешнем виде. Алла Викторовна всегда прекрасно одета, ходит в солярий, делает интересные прически, и люди, общаясь с ней, это немного копируют. За короткое время мы с ней сроднились, она нам и сейчас – близкий человек.

ПИТЕРСКАЯ ШКОЛА КАТАНИЯ – ЭТО СЕРЬЕЗНАЯ БАЗА, И УБРАТЬ СОВСЕМ ЕЕ СЛОЖНО, ПОЭТОМУ МОЯ ТЕХНИКА ЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛА В НЕКУЮ СОВРЕМЕННУЮ ИСТОРИЮ.

На предсезонке на нас с Таней полилась критика. Мы понимали, что выступления пропускать нельзя, но при этом оба еще меняли технику, так что вышли на лед абсолютно сырыми, когда многие ожидали фурора. Мы оба приняли решение, что не будем ничего читать и слушать, мы верили в себя и сами знали, что нужно поправить. Саша, которая всегда меня поддерживала, приняла это решение – ничего не читать и не комментировать прочитанное, она вообще никогда не лезла в спорт. Стас слушал шептунов, злился, но верил, что нужно время и все будет.

Мы могли участвовать только в российских соревнованиях, потому что у Тани продолжался карантин на международные соревнования. Нам надо был проверить свою готовность, и мы поехали на первый этап Кубка России. В Пермь, мой родной город. Собралась целая арена, невероятная поддержка: мои родители, родственники, друзья. Мы с Таней уверенно победили. У нас первое место, можно двигаться дальше. На следующих соревнованиях – Открытом чемпионате Москвы – состав соревнующихся посерьезнее: мы встречались с ребятами, которые входили в состав сборной. Снова победа, мы стали чемпионами. Дальше – четвертый этап Кубка России – в Москву приезжают Маша и Жером. И это уже сенсация. Пришли посмотреть все: бывшие фанаты, специалисты, критики, журналисты – такие вещи всегда привлекают внимание. У нас с Таней, конечно, была цель обыграть Машу и Жерома – адреналин захлестывает, надо доказать всем, что мы это можем, дело принципа. На тренировках понятно, что у Маши и Жерома шикарные выбросы, у нас – так себе, но при этом у нас классные подкрут и поддержки. И вот мы начали друг с другом соперничать уже на тренировках, даже наши тренеры стали себя по-другому вести. Тане хочется показать всем, что она лучше Маши, а Жерому, что он круче меня, Мозер доказывает Васильеву, что хоть он и тренер олимпийских чемпионов в прошлом, за ней будущие олимпийские чемпионы. Все в напряжении. У меня был такой завод, что я, когда закончил, будто Олимпийские игры выиграл – удовлетворение, что я сделал все правильно, что обыграл Машу и Жерома с Васильевым. Произвольную мы тоже выиграли. Три старта подряд – победа, и это честный отбор на чемпионат России. Нам не нужен был вайлд кард – это когда тебя допускают без отбора, за какие-то заслуги. Мы честно прошли все контрольные прокаты сезона и отобрались по спортивному принципу через соревнования.

Приехали в Саранск на чемпионат России. В этот момент за Россию каталось много иностранных спортсменов – Жером, Юко, Волосожар, Федор Андреев – а там, в гостинице, ничего не отремонтировано, душ с поддоном без занавески, вода льется на пол. Для них всех – это культурный шок. При этом каток – отличный, всегда полный зал, и люди там действительно любят спорт, а что нам еще нужно?

Мы с Таней вышли на короткую, у нас была задача – быть как можно ближе к Юко и Саше – чемпионам России, Европы, двукратным бронзовым призерам мира. Мы откатали хорошо, за нами вышли Кавагути – Смирнов и провалились в короткой. Мы – первые, Юко и Саша – вторые. Маша и Жером не попадают даже в тройку. У нас пресс-конференция – мы счастливы, что выиграли вид.

ЮКО С САШЕЙ ОТКАТАЛИ СВОЮ С ОШИБКАМИ, И МЫ С ТАНЕЙ В СВОЙ ПЕРВЫЙ ЖЕ СЕЗОН ЗАВОЕВАЛИ ТИТУЛ ЧЕМПИОНОВ РОССИИ.

На следующий день мы впервые чисто откатали произвольную – за полгода мы уже поняли, какие элементы для нас реальны, а какие нет, изменили программу, где-то сделали ее попроще. Юко с Сашей откатали свою с ошибками, и мы с Таней в свой первый же сезон завоевали титул чемпионов России. Таня с Ниной Михайловной плакали: Таня говорила, что для нее всегда российские пары казались недосягаемыми, а тут победа, для Нины Михайловны – это первая победа среди взрослых, она к ней шла очень долго. Я был доволен – очередное доказательство, что все идет как надо. Помню, как Татьяна Анатольевна Тарасова прокомментировала наше выступление, будто предвидя будущее: «Я вас поздравляю, друзья, с рождением новой пары, которая будет бороться за самые высокие места». Как в воду глядела, спасибо ей за веру в нас.

Праздновали мы всем отелем. Причем не столько из-за нас, сколько из-за одиночника Кости Меньшова. Он наконец занял первое место. Долгие годы он был близок к пьедесталу, на четвертом месте, и вот победа! Костя – отличный парень, которого любили все в команде, так что радость за него была более чем искренней. Он не успевал выйти в коридор, как все сразу начинали орать: «Костя – чемпион!» Меньшов страшно смущался, краснел, а мы все никак не могли успокоиться. Наш с Таней триумф даже для нас самих ушел на второй план.

Глава 3

Мы вернулись в Москву, показав всем свой уровень. Надо было готовиться к чемпионату мира, на Европу мы не попадали из-за карантина. Но наш успех в России все равно привлек внимание на международной арене, хотя мы пока соревновались только в России – нам пришло приглашение участвовать в Art on Ice, где катаются только лучшие фигуристы. Катание под оркестр, выступление невероятных певцов – Монтсеррат Кабалье, Анастейша, «Скорпионс». Шоу проходит в Швейцарии: в Цюрихе, потом все едут в Лозанну и Давос.

Для нас – это вызов, и, конечно, мы соглашаемся, ставим программу, нам выбрали «L’Amore Sei Tu» в живом исполнении Кэтрин Дженкинс, великолепной валлийской оперной певицы. Это было невероятно красиво – кавер песни Уитни Хьюстон к «Телохранителю». Коля Морозов поставил очень трудную, красивую программу, много элементов из танцев на льду – то, что парники обычно не делают. Ставить программу мы начали сразу после Нового года в Новогорске, и Коля снова нас гонял так, что болело все, особенно у меня руки от танцевальных поддержек – с непривычки. Мы, парники, всегда считали, что танцы – это просто. Тогда я понял, как ошибался. Зато на шоу мы произвели такой фурор, что нам предложили контракт на 5 лет. Для нас это было еще одним толчком – мы катаемся всего ничего, а нас уже так оценили.

Перед чемпионатом мира нам, как новой паре, надо было набрать необходимый технический минимум. Мы поехали на наши первые международные соревнования – Mont Blanc Trophy в Италии, в горной деревушке Курмайор. Карантин у нас заканчивался, кажется, 16 февраля, и мы не могли даже на тренировки официальных соревнований выходить, пока он действовал.

Когда мы приехали туда – у нас был рейтинг ноль. Тогда он сгорал, если образовывалась новая пара, пусть даже до этого оба в ней были чемпионами. И хотя пара с нулевым рейтингом могла участвовать в чемпионате мира, технический минимум надо было набрать. Для этого существуют соревнования категории Б. Забегая вперед, скажу, что на чемпионат мира мы приехали 72-ми, а уехали 2-ми в рейтинге. После нас правила было решено поменять на те, которые существуют сегодня, то есть присваивают рейтинг того из пары, у кого он меньше.

Естественно, мы легко набрали минимум в Курмайоре. Это стало нашей 5-й победой в сезоне и первой международной. Сами соревнования, конечно, запомнились. Итальянцы – народ очень расслабленный. И у них есть четкое представление о том, как должна протекать жизнь. Соревнования какого угодного уровня на это не влияют: сиеста, значит, сиеста. Мы даже не могли еду найти, потому что у них рестораны открываются только в 5 вечера, а что нам нужно перед соревнованиями поесть – никого не трогает. При этом наш отель был далеко от катка, и нас возил шаттл. Помню, нам надо на лед, мы выходим на остановку, по расписанию должен прийти автобус, а его нет. Второго тоже нет. Соревнования уже через 40 минут. Начинаем звонить в организационный комитет, а в ответ – манджаре, в смысле водитель обедает. Еле успели. Слово манджаре я запомнил навсегда.

На этих соревнованиях у меня случилось еще одно важное событие – я перестал бояться произвольной программы благодаря Мозер. За годы работы с Васильевым я привык, что произвольная выматывала меня дико, до такой степени, что я уже задолго до выхода на лед начинал паниковать. Я вкалывал на тренировках один и приезжал на соревнования уже загнанным и уставшим. К стартам Маша приходила свежая, а я выдохшийся. Произвольная программа была всегда особенно выматывающей: и физически, и психологически. От усталости сразу после отката я часто бежал в туалет – меня страшно тошнило от напряжения. Стою перед журналистами в пресс-зоне, а сам только об одном думаю – как бы успеть добежать. Постепенно тошнить меня начинало уже заранее, развилась боязнь произвольной программы, на старт приходил выжатым, не на пике формы. Ко всему прочему мы и приехали после Art on Ice, потренировавшись всего 5 дней, да еще и в среднегорье, а высота – это всегда дополнительная нагрузка.

Мозер заметила, как я меняюсь в лице, каждый раз выходя на лед на произвольную. Даже несмотря на то, что она по-другому подходила к тренировкам, объясняла, что, как и почему надо делать, и я не был уставшим на соревнованиях, фобия осталась. В Курмайоре Мозер не выдержала и подошла поговорить: «Что случилось?» Я сказал, что не доеду до конца программы. Мозер взяла меня за руку и повела со льда в раздевалку: «Ну, раз так, давай уедем, я снимаю вас с соревнований». Для меня это стало шоковой терапией, я вырвал руку и вышел на лед, будто впереди не выступление, а тренировка. Мы сделали отличный прокат. Я спокойно после этого вышел на награждение, и понял, что паники больше нет, нет этой зеленой тошноты. Я был готов к чемпионату мира физически и психологически. Это была наша пятая подряд победа!

Глава 4

Итак, впереди чемпионат мира 2011 года в Японии. Нина Михайловна решила, что нам надо поехать на акклиматизацию заранее. Мы прилетели в Японию ровно в день одного из самых разрушительных землетрясений в истории страны.

Утром мы прибыли в Токио, нас встретили и посадили в поезд. Едем, остановка в Шин-Йокогама. Все спят, я смотрю в окно. И вдруг поезд начинает качаться, народ просыпается, наши шутят. Смотрим в окно, а там ад. Люди держатся за столбы, потому что трясет так, что идти невозможно, выбегают из зданий, все ходит ходуном. При этом в поезде спокойно – японцы что-то говорят, читают газеты. Час стоим, два стоим, три… 5 часов, темнеет. Никаких объявлений, мы вышли за едой. Вернулись. Телефоны не работают вообще. В какой-то момент поезд поехал, ну мы и решили, что все успокоилось. Потом оказалось, что все поезда управляются автоматически, и если что-то случается, они блокируются и едут, только когда поступает сигнал, что пути свободны. Мы знали, что до нашей станции нам ехать часов 8, но поезд снова останавливается через три часа, и все выходят на станции в Осаке. Телефоны по-прежнему не работают, по-английски никто не говорит, на вокзале люди спят на картонках, при этом никакой паники. Для японцев землетрясение привычное явление, и несмотря на то, что в этот раз оно было особенно страшным, люди все равно старались держать себя в руках. А может, это просто свойство характера. Мы же просто не понимали вообще, что происходит, кроме того, что случилось нечто страшное.

Ладно, переночуем в отеле и разберемся – решили мы. Дошли до ближайшего, нам говорят – нет, у нас уже по 15 человек в номерах. Что делать? И тут у Нины Михайловны начала работать старая «Нокиа», которую она взяла на всякий случай. Там куча сообщений, вызовов. Нина Михайловна дозвонилась до знакомой японки Мики Андо, которая тоже работала с Морозовым, двукратной чемпионки мира. Спасибо ей, она по телефону поговорила с таксистом, нашла нам какой-то отель, куда тот нас отвез, и наконец мы заселились – все четверо в один номер. Мы голодные, пошли со Стасом за едой, все купили, вернулись и находим в отеле двух бледных женщин. Оказалось, Таня и Нина Михайловна включили телевизор. И тут до нас наконец дошло, что произошло… Землетрясение, цунами, мы видим съемку, как смыло целый поезд, разрушена часть Токио, причем через 20 минут после того, как мы от него отъехали. И что делать? Возвращаться в Москву? Но как?! А будет ли чемпионат мира при таком масштабе бедствия?

Решили пока действовать по плану – ехать на базу, куда и направлялись, и начинать тренировки. Утром поменяли билеты и отправились в место назначения.

На следующий день наконец заработали телефоны, и я набрал родителям, сказать, что все в порядке. У мамы почти истерика, она рыдает, ругается. Что случилось, не понимаю. «Ты что, не мог позвонить раньше? Ты видел, что пишут, выйди в Интернет!» Успокоил ее, сказал, что у нас все в порядке, просто не было связи. Потом залез в Сеть, а там – ад: «Российские спортсмены пропали в Японии», «Волосожар – Траньков могли бы быть чемпионами» и так далее и так далее. То есть пока мы двое суток были не на связи, до нас попытались дозвониться, и когда не смогли, можно сказать, нас просто похоронили, быстро состряпав новости о том, что нас смыло цунами. Кому какое дело до чувств близких, если можно первым напечатать сенсацию. За эти два дня наших родных просто достали звонками и довели до предынфарктного состояния…

В Фукуоке, где мы тренировались, было спокойно – эту часть не задело землетрясением. Но что происходит вокруг, мы не знали. Жили в спартанских условиях. В Японии так принято: базы для спортсменов без особых изысков. Кровати, душ, туалет, и все. Даже вай-фая и телевизора нет. Ничто не должно отвлекать тебя от тренировок и отдыха после. Из окон нашего спортивного комплекса мы видели взлетные полосы аэропорта – приземлялись только военные и спасатели. В какой-то момент мы узнали, что говорят, что чемпионат мира перенесут в Москву, а мы при этом в Японии, и что делать – не понятно. Спортсменов МИДы их стран начали эвакуировать. Мы сидим, тренируемся – тишина, никакой эвакуации для россиян. Стало понятно, что надо уезжать, и спасибо «Аэрофлоту» – вывезли нас через Корею в Москву. Прилетев, мы узнали, что чемпионат – все-таки домашний. И пока его готовят, у нас было время дополнительно подготовиться. Перед нами стояла задача – не подкачать. Перед своей публикой надо было брать медали. И никак иначе. Между тем в Москве, надо отдать должное, очень быстро организовали чемпионат и провели его на хорошем уровне, учитывая сжатые сроки.

Жеребьевка зависит от рейтинга: первыми в разминке катаются те, у кого рейтинга нет, потом, кто выше и так далее. Рейтинг нужно заслуживать соревнованиями, а у нас за спиной только Курмайор, и мы в 8-м десятке, так что выступали в первых разминках, среди самых слабых пар. Выступили, набрали по сумме баллов 1-е место и до выхода на лед сильных пар оставались первыми. По итогу короткой – малая бронза, вслед за немцами и китайцами. Пришли на пресс-конференцию радостные: ни у меня, ни у Тани не было еще медалей чемпионата мира, и после всех волнений мы рассчитывали максимум на пятерку лучших. Произвольная программа – нам «везет» со стартовым номером, мы последние, это ужасно, потому что нервно сидишь и ждешь, пока откатаются все. К выходу на лед я был уже в предобморочном состоянии, поддержка трибун при этом великолепная, все кричат «Россия», но мне это редко помогает, наоборот, мешает сосредоточиться. Все откатали, и наш выход, последний. Надо показывать все, что можем. Мы выступили всего с одной помаркой – с моей стороны на прыжке – и заняли второе место, проиграв 7 баллов немцам Алене Савченко – Робину Шолковы. Я помню, что на трибунах собрался весь бомонд фигурного катания, и я вижу, как стоя аплодируют Роднина, Мишин, Тарасова, Водорезова. Это было самое запоминающееся для нас с Таней. Мы стали второй парой в мире, стояли на подиуме между бронзовыми и серебряными призерами Олимпийских игр Ванкувера. Для нас с Таней – это было чем-то фантастическим. Про нас заговорили, мы стали звездами, нас начали узнавать на улицах, мы вошли в элиту фигурного катания. А в Японии нам предложили приехать на шоу – они оценили то, что мы были с ними в самый трагический час в их стране. Конечно, мы поехали.

Глава 5

Сезон 2011/12 стал нашим вторым совместным с Таней. Мы оказались под пристальным вниманием – на нас обрушилась небольшая, но слава. Перенесенный в Москву чемпионат мира, Россия давно без медалей, и тут мы встаем на пьедестал между китайской и немецкой парой, уверенно занимаем 2-е место. При этом мы новая пара. Конечно, это вызвало небольшой ажиотаж.

Виталий Мутко, министр спорта на тот момент, специальным указом присвоил нам высшее спортивное звание заслуженных мастеров спорта. Значки и удостоверения, свидетельствующие о званиях, получили лично из рук Мутко на пресс-конференции – круто, почетно! Конечно, я сразу позвонил папе – своему главному болельщику, который был в свое время первым мастером спорта на Урале, чем он всегда гордился. И тут я – заслуженный! Папа был горд невероятно – для спортсменов советского поколения это звание значит очень много, гораздо больше, чем сейчас. Но для меня, как и для отца, это тоже гордость и почет.

МНЕ КАЖЕТСЯ, В ТОТ ГОД БЫЛ НАСТОЛЬКО НАСЫЩЕННЫЙ ГРАФИК, ЧТО МЫ С ТАНЕЙ ДАЖЕ НЕ ОТДЫХАЛИ – ПРОСТО ПЕРЕЕЗЖАЛИ С КАТКА НА КАТОК

Перед тем как ехать ставить программу, у нас было несколько выступлений. Почивать на лаврах было некогда – надо было ехать на шоу. Их в тот год у нас было запланировано очень много. Сначала в Москве показательные выступления сразу после чемпионата мира, куда обычно приглашается первая пятерка и специальные гости – любимцы публики. Потом всех нас пригласили в Питер на шоу памяти жертв землетрясения в Японии Pray for Japan. Это тоже было сразу после чемпионата мира. Буквально после банкета мы сели в поезд и отправились большой компанией в Питер. И уже оттуда, после шоу, все разлетелись по своим странам. У нас с Таней было в планах еще несколько выступлений.

В апреле мы отправились выступать на шоу Stockholm Ice от продакшена Art on Ice. Оно должно было стать традиционным, ежегодным, но почему-то в Швеции не прижилось, хотя его пытались там провести несколько раз с разными программами. Видимо, все-таки Швеция – хоккейная страна, и зал, огромный и прекрасный, не собирал зрителей даже наполовину. Впрочем, мы с Таней выступили в Стокгольме с удовольствием – шоу всегда было качественным, интересным, и выступать там было приятно.

Мне кажется, в тот год был настолько насыщенный график, что мы с Таней даже не отдыхали – просто переезжали с катка на каток. Из Стокгольма в Москву тренироваться и оттуда уже снова на шоу – в Турин. Оно не самое большое по сравнению с другими, но традиционное и ожидаемое публикой. На нем награждались разные фигуристы, которые так или иначе внесли свой вклад в развитие фигурного катания. Мы просто выступали со своим номером «Супер Марио». Номер был поставлен специально для показательной программы чемпионата в Японии, где живут, кажется, самые большие фанаты фигурного катания и «Супер Марио» – самой известной в мире японской игры для Нинтендо и самой популярной в Японии. И, чтобы закрепиться в бизнесе шоу-программ там, нам надо было чем-то их зацепить. Мы решили сделать то, что они любят. Но из-за землетрясения мы катали наш номер в Москве, где программу встретили довольно прохладно, зато благодаря трансляции она и правда вызвала восторг в Японии. Таня была Марио, а я очкастый геймер, который играл, как бы управляя Таней, потом игра начинала глючить, и я выбрасывал джойстик и начинал двигать Марио сам, а потом уже Марио играл мной – Таня срывала с меня пижаму, и там оказывался костюм Луиджи.

В Турин мы приехали с «L’Amore Sei Tu» и тем самым номером «Супер Марио». Честно говоря, сначала мы не поняли, что произошло. Первый такт музыки, и вдруг зал взрывается, танцует, аплодирует. Потом друзья-итальянцы объяснили, что водопроводчики – братья Марио – самые известные итальянцы. Ими гордится вся страна. Куда там Адриано Челентано или Марчелло Мастроянни! И мы со своей программой пусть и случайно, но попали в точку.

Правда, мы и предположить не могли, какой будет бум в Азии – нас закидывали игрушками из игры «Супер Марио»: цветочки, грибочки, даже подарили картину, где нарисованы братья Марио, а написано Татьяна и Максим.

Все выступления в туре по Азии прошли на ура. Япония нас так и вовсе свела с ума. Мы влюбились в эту страну. Там самые крутые болельщики, для которых фигурное катание – спорт номер один. Там самая вкусная еда. Самая сумасшедшая мода. Самый удобный транспорт. И там просто очень красиво. Судьба подарила нам шанс кататься в Японии не один раз, и каждый раз мы возвращались с удовольствием, тем более что мы выходили на один лед с чемпионами, которых я помнил с детства. Знакомство для меня было честью: Филипп Конделоро, Курт Браунинг, Лоран Тобель, Мидори Ито.

Глава 6

Для постановки программы мы отправились в США, в Нью-Джерси. На сборы приехало много спортсменов, так как в тот момент привлекли разных успешных тренеров, уехавших из России, – стояла задача от федерации подтянуть сборную перед скорой домашней Олимпиадой. Каток Ice House в городе Хакенсак практически весь говорил по-русски. И тут началось самое интересное. Первый наш сбор в США, а у хореографа Николая Морозова набралась огромная команда, где катались Алена Леонова, Максим Ковтун, Флоран Амодио, Хавьер Фернандес, Елена Ильиных – Никита Кацолапов… Времени на всех просто не хватало, Николай постоянно находился на льду, все время что-то придумывал, приглашал каких-то хореографов, чтобы разнообразить программы.

Мы готовились. Я мало об этом говорил до этого, но на самом деле выбор музыки – это один из самых сложных моментов для фигуристов. Всегда хочется что-то оригинальное, запоминающееся. Примерно с февраля у нас уже был план, что мы будем катать. Катаясь на Art on Ice, я услышал «Bring Me to Life» группы Evanescence – ее исполняла Кэтрин Дженкинс с симфоническим оркестром. Катался под нее Стефан Ламбьель, и вот мы как-то пришли на лед разминаться, а оркестр репетировал эту песню, без вокала – только музыка. Она меня зацепила настолько, что все время до постановки программы я думал о том, что это должно стать нашей короткой программой.

Когда я озвучил Николаю свою тщательно вынашиваемую идею с «Bring Me to Life», он послушал музыку и сразу согласился, что надо делать.

Для начала он нас отправил на Манхэттен, в Broadway Dance Center – студию, где ставят бродвейские танцы. Встреча была назначена на вторую половину дня, и перед этим надо было получить визы – нам предстояла поездка на ледовое шоу в Шанхай, а в России сделать их мы никак не успевали с нашими бесконечными перелетами. Сделали приглашение в консульство на раннее утро, сходили, а что делать дальше? Как обычно – изучать город. Погода была классная, так что мы посидели в кафе, на набережной Гудзона, повалялись в парке, сходили в музей – на авианосец «Неустрашимый». Если кто-то смотрел фильм «Я – легенда» с Уиллом Смитом и помнит сцену, где он играет в гольф на корабле, – это и есть музей, стоит на Гудзоне.

Я помню, что нам с Таней было так комфортно и легко. Мы разговаривали, могли молча сидеть на скамейке, или Таня лежала у меня на коленях. Со стороны мы, наверно, смотрелись влюбленной парочкой… Мы и сами уже понимали, насколько нам хорошо друг с другом. Даже молча сидеть на скамейке.

Во второй половине дня мы отправились на запланированную встречу с хореографом. Мы зашли и обалдели – Джермейн Браун, невероятно красивый, огромный, будто выточенный из камня афроамериканец. Он был постановщиком хореографии в клипах многих звезд шоу-бизнеса, например Кристины Агилеры, а на следующий год стал хореографом открытия Олимпийских игр в Лондоне. Из фигуристов он работал с Дайсуке Такахаси над его «Лебединым озером» в стиле хип-хоп, а после нас с Флораном Амодио. И тут именно он ставит программу нам. Честно говоря, мы не могли поверить, что именно он с нами работает.

Мы начали учиться хип-хопу, пропадая с ним в зале, изучая все движения на полу, чтобы потом наработанные комбинации перенести на лед. Часами занимались, снимали на видео, потом это все смотрели, учились двигаться заново. Это было очень сложно, но интересно, и мы понимали, что если мы это сделаем, то опять все скажут: «Они крутые, они творят что-то невероятное!»

Помню, он пришел к нам на каток, где были только русскоговорящие тренеры и хореографы. Я подарил ему белую олимпийку из экипировки сборной России. И он вошел в этой олимпийке на лед – высокий, темнокожий, красивый, подтянутый, – и все чуть ли не рты пооткрывали от неожиданности, что именно он ставит нам программу. Короткая получилась крутая, драйвовая, с интересными новыми элементами, сложной дорожкой шагов и оригинальной хореографией.

Произвольная. Как раз в минувшем феврале вышел фильм «Черный лебедь», а я очень люблю балет, и мы с Таней буквально побежали в кино. Я давно мечтал поставить «Лебединое озеро», но в фигурном катании это делал чуть ли не каждый второй – заезжены и музыка, и образы. Пары всегда брали дуэт, и повторяться после Бережной – Сихарулидзе… Нет! И тут я услышал Клинта Мэнселла, его невероятную аранжировку Чайковского. Мы полгода катались во время разминок под саундтрек, и я точно знал, где и что встанет в программу, что сделаем, как будем катать. Тем более что я знаю «Лебединое озеро» очень хорошо. Я объяснил, что конкретно я хочу: мне не интересна роль принца, хочу сыграть именно злодея Ротбарта – это куда круче. Постановщик с нами согласился – сделаем из меня злодея, являющегося Тане во снах. Наша бессменная Лена Фарино, которая нам делала все наши костюмы на протяжении всех лет, придумала очень интересные образы. Номер начинался с того, что Таня как бы спала на моих ногах, а я начинал колдовать, и из белого лебедя она превращалась постепенно в черного. Мы готовились, обсуждали, и вдруг Таня говорит, что ей будет сложно – милая, улыбчивая Таня не могла никак представить себя злодейкой.

«Таня, если ты это сделаешь, ты вообще будешь недосягаемой фигуристкой», – сказал Николай, и был прав. Таня всегда была хорошей спортсменкой, и вот, наконец, именно у нее главная роль, где все катание строится вокруг нее, все внимание к ней – я где-то позади. Конечно, Таня в этой программе раскрылась. И это помогло в дальнейшем. А я научился не перетягивать одеяло на себя, что было характерно для моего катания раньше.

После Нью-Джерси мы должны были отправиться в Шанхай – швейцарское шоу Art on Ice решило вывести мероприятие на азиатский рынок. Летели через Лос-Анджелес какими-то китайскими авиалиниями. Наверно, этот полет я не забуду никогда. Невыносимо долгий – мне кажется, часов 15 или 16. Из европейцев только мы двое в самолете – на нас все смотрят. Маленькие кресла, узкие проходы – Таня помещалась, а я вот уже еле-еле. И, конечно, культура поведения китайцев сильно отличается от нашей, так что для неподготовленного человека – это было испытание… Но зато сам Шанхай произвел впечатление – невероятный город, прекрасный, футуристичный.

К этому моменту у нас с Таней уже появились свои традиции. Одна из них – отправлять родителям открытки из каждого города, где мы бывали. Еще в начале нашего совместного пути, когда мы поехали в Португалию, возникла идея отправить почтой послание маме. Мне всегда хотелось, чтобы родители посмотрели мир вместе со мной, увидели другие страны и города, но в какой-то период времени это было для нас недоступно. И вот в Португалии я увидел открытку с видами и подумал, что, наверно, родителям было бы приятно открыть почтовый ящик и увидеть этот привет из другой страны. В первое время это было для них неожиданным сюрпризом, а теперь мама всегда ждет, откуда и какая открытка придет, и сохраняет их. Таня тогда прониклась этой идеей, и мы пошли вместе искать почту. С тех пор из каждого города мы отправляли свои послания. В экзотических странах это становится настоящим приключением. Другой язык, другой менталитет, другие указатели – и почту не всегда найдешь. Из Шанхая мы отправили свои открытки, поднявшись на башню Перл-Тауэр, где на самом верху есть маленькое почтовое отделение. Оттуда, с высоты 468 метров, и улетел наш привет в Пермь и Днепропетровск.

На Art on Ice в Китае мы катались под Шопена в живом исполнении великого китайского пианиста Ланг Ланга. Вторая программа – «Супер Марио», и мы снова произвели фурор. Впрочем, это вообще было запоминающееся шоу по многим параметрам. Серебряные призеры Олимпийских игр, двукратные чемпионы мира, которых как раз мы обыграли на чемпионате мира, Кинг Панг – Джан Тонг обручились прямо на ледовом шоу. Нам всем раздали лепестки роз, и после того, как они откатали свою программу – «Ромео и Джульетту», – он встал на колено, снял с цепочки кольцо и подарил ей, а мы все выбежали на лед и засыпали их лепестками роз. Трогательный, красивый момент.

Япония была сразу после Китая. У нас был всего один день, чтобы прямо в Шанхае сделать визу и улететь. Мы еле успели – попробуй еще найди в Китае японское консульство, помню, бегали под дождем, нервничали, но документы подали, а паспорта нам доставили прямо к автобусу, который ехал в аэропорт.

Шоу Dreams on Ice в Японии проходит на небольшом катке, где полностью запрещена фото- и видеосъемка. Мероприятие почти секретное, только для японской публики. Делается это для того, чтобы элементы, которые готовятся для международной программы японской сборной, раньше времени не вышли наружу. Это своего рода контрольные прокаты, и только один иностранный фигурист удостаивается чести выступить там. Часто это Стефан Ламбьель, серебряный призер Олимпийских игр в Турине, которого очень любит публика. И тут вместе с ним пригласили и нас. То ли это была дань уважения за то, что мы в самый сложный период для страны и людей были в Японии, то ли сыграли свою роль братья Марио.

Я уже говорил, что в Японии фигурное катание – это спорт номер 1. Каждый месяц – шоу, всегда полные залы, куча болельщиков – и это невероятно крутые болельщики! И мы, видимо, произвели впечатление, потому что нам предложили поучаствовать еще в одном шоу – Fantasy on Ice. Мы и Стефан остались.

Прожив месяц в Японии, мы с Таней еще больше подружились. В рестораны – Стефан Ламбьель и мы с Таней. Если Стефан занят, то вдвоем. Погулять – вдвоем. Что-то посмотреть – вдвоем. Мы много говорили и все больше сближались – не в романтическом смысле, нет. Мы становились настоящими друзьями. К моменту отъезда из Японии мы стали родными людьми: я доверял ей, рассказывал все, она знала мои сильные и слабые стороны и то, где я могу накосячить. И это было очень круто для пары! Я же просто открывал для себя новый мир – таких партнерш у меня еще не было, чтобы было настолько легко и здорово и работать, и общаться, чтобы без попыток показать, кто лидер, без скандалов. Я столько лет был в этом спорте и только в тот момент узнал, что значит работать в команде.

Глава 7

Мы радовались свалившейся на нас популярности, но из-за большого количества шоу загнали сами себя. Для нас это было в новинку, и мы соглашались на все. И вот надо ехать готовиться к сезону в Италию, а мы еле дышим.

Нина Михайловна любит готовить своих спортсменов к сезону в Италии, потому что в среднегорье очень хорошо нарабатывается выносливость. Местечко называется Базель де Депино, находится недалеко от Вероны.

Я ненавидел этот сбор – сколько мы туда ездили, столько и ненавидел. Психологически он был для меня тяжелым. Мало того, что надо было накатывать программу, заниматься общей физической подготовкой, хореографией и так далее, плюс на меня давила деревенская обстановка и постоянная плохая погода. Холодно, лил дождь. Многие ребята приехали без теплой одежды, вроде как летний сбор в Италии, а оказалось, что в куртках надо ходить. Вся эта атмосфера, а может, насыщенный период сказались – мне было трудно, я стал срываться, сходил там с ума, что со спортивной точки зрения было очень плохо.

Видимо, мы «переели» путешествий и катаний в тот год. Из середнячковых спортсменов попасть в тройку, потом в лучшие шоу, ездить из страны в страну. Мы явно вымотались. Так как я перфекционист, мне казалось, что Таня невнимательна, отвлечена, что тренеры просто стоят у бортика, никто не говорит нам об ошибках: вроде все получилось, и все успокоились. Может, так и было, а может, сказывалось мое настроение. В результате я устроил скандал, и все и правда проснулись. Я тогда не мог понять, что Таня ведь тоже устала. Невнимательность была вызвана не расслабленностью, а тем, что мы опять пахали после насыщенного сезона. Мы оказались в ситуации, когда хватались за все, брали любую работу, и не зря, ведь зрители тоже не приходят из ниоткуда и их симпатию и любовь надо завоевывать. И тут после бесконечных переездов это среднегорье и дождь, после выступлений с лучшими фигуристами мы вернулись на каток к рутинной работе. Опять приходилось вариться в этом котле. Все это угнетало.

Мои порывы гасила Саша, которая поехала со мной, – мы вообще приехали все вместе, давно не виделись, и это была возможность побыть вместе. Таня со Стасом, я с Сашей, наши собаки. Саша там занималась растяжкой, воздушной акробатикой и каталась с молодыми ребятами.

Иногда Саша ревновала. Причем ревновала еще до этой поездки, все-таки мы с Таней проводили очень много времени вместе, гуляли, ходили, накапливали впечатления. А когда я возвращался, то был под колпаком. Я не мог один пойти с друзьями выпить пива. Я должен был ждать Сашу. Сейчас понимаю, что мы подстраивались друг под друга, но так невозможно жить постоянно. Это не есть путь к счастью. Конечно, Саша была самым близким мне человеком, мы были вместе, вместе переехали. Я всем делился с ней. Она понимала, какие надежды у меня связаны с Таней. Но ей было, наверно, тяжело меня слушать – столько лестных слов о другой женщине. Для меня это было нормально, так как мы партнеры, а Саша меня не понимала, потому что никогда не каталась в паре. В тот момент у нас уже был затяжной кризис отношений. Мы очень долго пытались спасти их, и счастливыми нас можно было назвать с натяжкой, хоть мы и работали над собой.

Стас, который был не только нашим тренером, но и молодым человеком Тани, вел себя крайне странно с самых первых дней в Москве. Его поведение мне казалось не подходящим под описание отношений между мужчиной и женщиной. По ним с Таней вообще нельзя было сказать, что они вместе. Когда я приезжал еще только пробоваться, мы пошли в кино. С нами был еще Владислав Жовнирский, лучший друг Стаса, бывший ученик Мозер, ныне тренер Ксении Столбовой – Федора Климова. Мы у него первое время жили. В Питере я привык брать билеты на последний ряд, потому что сидишь, сзади никого нет, не мешает никто, ногами не толкает. Стас берет предпоследний. Ну, я думал, с расчетом на то, что мы туда с Владом сядем, а они вдвоем на места для поцелуев. Они взяли по пиву, мы с Таней поп-корн. И вдруг Стас говорит, чтобы мы с Таней садились сзади, а они с Владом вместе впереди и пива попьют. Для меня это было удивительно. Позже мне казалось, что я больший парень Тане, чем Стас. Не знаю, в чем было дело, может быть, разница в возрасте, – не совпадали в интересах…

Помимо всего, мы подписались на еще одно шоу в Корее, куда надо было лететь прямо из Италии, перед возвращением в Москву. Корейцы боролись за право проведения следующей Олимпиады и пригласили всех олимпийских боссов, которые потом будут голосовать за страну. Российская сборная приехала с выступлением. Лететь мы должны были из Рима в Сеул, а в Рим из Базельги – на поезде. Приехали мы утром, а улетать надо было вечером. Как обычно, я проложил маршрут, и мы отлично провели время, хотя и передвигались перебежками по жаре. Помню, мы оставили вещи в камере хранения аэропорта, доехали до центра и вышли прямо у Колизея. Так начался экспресс-тур по вечном городу. Мы увидели все основные достопримечательности. Правда, времени хватило только на внешний осмотр, зато успели зайти в Ватикан в составе последней группы. Мы поднялись на купол собора Святого Петра и отправили оттуда наши традиционные послания родителям. У нас даже поесть не было времени – мы носились так, что в аэропорт приползли без сил. На самом деле это дало некоторую разрядку, учитывая накопившиеся конфликты.

Весь полет мы спокойно проспали и, довольные, вышли в Сеуле. Шоу было небольшим и закрытым, и запомнилась только вечеринка по окончании. Мы танцевали с участниками шоу, веселились перед началом сезона – будто в последний день каникул.

После возвращения в Москву встал вопрос: будут ли проводиться контрольные прокаты? Мы должны был представить короткую программу на катке «Мечта», но в этот же день пришло известие о трагедии с хоккейной командой «Локомотив», – вся команда и экипаж тогда погибли в авиакатастрофе. Молодые здоровые парни, спортсмены, у которых вся жизнь была впереди. Мы ждали решения – катаемся сегодня или нет. Но настроя нет, шок. Через некоторое время сообщение – все-таки катаемся. У нас – «Bring Me to Life». На тот момент аранжировка у нас была не готова, и мы катались под музыку с вокалом. Это, конечно, вызвало много вопросов – околоспортивное сообщество посчитало, что мы решили устроить провокацию. Не понятно, зачем бы нам это было нужно. Мы объясняли, что нет, просто пока не готова до конца музыка.

МЫ ОКАЗАЛИСЬ В СИТУАЦИИ, КОГДА ХВАТАЛИСЬ ЗА ВСЕ, БРАЛИ ЛЮБУЮ РАБОТУ, И НЕ ЗРЯ, ВЕДЬ ЗРИТЕЛИ ТОЖЕ НЕ ПРИХОДЯТ ИЗ НИОТКУДА И ИХ СИМПАТИЮ И ЛЮБОВЬ НАДО ЗАВОЕВЫВАТЬ.

Впрочем, разборы судей и критиков показали, что мы сделали правильный выбор – программа понравилась даже тем, кто не очень любит рок. Она была хореографически хорошо поставлена, драйвовая, с новыми элементами – выучили выбросы флип, которые до этого не исполнялись, в поддержке я делал смену направления вращения. Впервые в жизни. И после этого сезона никогда не возвращался к этому.

Спустя день или два, в Балашихе на катке, мы уже представили «Черного лебедя». Ехали часа четыре туда, прибыли вообще не в состоянии кататься. Тем более что произвольная в начале сезона – это очень тяжело. Но нам настолько нравился наш номер, что мы не удержались и проехали все целиком, не безошибочно, но эффектно. Костюм идеально подходил под программу – очень близкий по стилистике к фильму: будто перья из-под кожи, у меня на груди маска, жаль, впоследствии пришлось отказаться Тане от пачки. Красиво, но при исполнении парных элементов, поддержек неудобно. В общем, на льду мы были яркими, запоминающимися, и с предвкушением побед входили в сезон. Ждали, как мы будем всех удивлять, обгонять немцев.

Глава 8

Итак, сезон 2011/12 у нас начался с соревнований Nebelhorn Trophy, которые проходят в немецкой горной деревушке уже 50 лет и считаются самыми престижными в категории B.

Объясню. Самые главные старты у фигуристов – это этапы Гран-при, финал Гран-при, национальный чемпионат, чемпионат Европы (или чемпионат четырех континентов), чемпионат мира. Но помимо этого еще есть старты, где ты можешь получить рейтинговые очки. Одни из первых – как раз эти соревнования. Они отличаются еще и тем, что все судьи там сдают экзамены, и там всегда очень много специалистов, журналистов, критиков. И, конечно, нет дефицита участников, потому что все хотят показать свои программы, посоревноваться в предсезонке со своими соперниками, увидеть друг друга, приглядеться. Так что состав каждый год довольно сильный. Мы, конечно, ожидали встретиться там со своими принципиальными противниками – немецкой парой, чемпионами мира Аленой Савченко и Робином Шолковы, но по какой-то причине, чуть ли не впервые, немцы не стали участвовать.

В тот момент мы, конечно, с Таней катались еще сыровато. Допустили ряд ошибок в короткой программе, не настроились, технически были так себе, и хотя лидировали, получили немного баллов. А вот в произвольной уверенно одержали победу и в результате выиграли. На тот момент у нас было только одно серебро на чемпионате мира среди постоянного золота на всех наших соревнованиях. Это не могло не радовать, мы были вдохновлены и ждали следующих успехов.

Сделав шаг в сезон и набрав первые рейтинговые баллы, мы решили, что этого будет недостаточно. И практически сразу из Германии переехали в Братиславу, на турнир «Ондрей Непела Мемориал».

В этом двухнедельном путешествии Германия – Словакия нас сопровождал Декстер. Его не с кем было оставить, так что решили взять с собой. Таня выбирала гостиницы, куда можно селиться с животными, но при бронировании отеля в Братиславе мы так и не поняли, можно или нет. Решили ехать на свой страх и риск, пронести Декса тайком в сумке – благо его размеры позволяют. И вот зарегистрировались, ждем лифт, прижимая к себе сумку с Дексом, открываются двери, а там тренер Ростислав Синицин с бернским зенненхундом, который занимает всю кабину.

– Так тут можно с животными? – спрашивает Таня.

– Скорее животным тут можно с людьми.

Возвращаясь к соревнованиям, не могу не сказать, что календарь получился очень сложным. Сбился режим и график тренировок, встык соревнования. Плюс не самая простая дорога, холод, ранние подъемы, чтобы успеть на лед. И вот я, видимо, недостаточно размялся и сделал так называемую бабочку – это когда прыгаешь, но что-то мешает крутить, получается недоделанный прыжок… Я потянул внутреннюю мышцу бедра. Место от колена до паха обожгло таким огнем, что, еще не приземлившись, я понял – дело серьезное. Доктор команды попытался оказать первую помощь, но за считаные часы до старта сделать что-то кардинальное было невозможно – сделали просто обезболивание. Так и вышел на старт. Тане, видимо, тоже было непросто – все-таки я выступаю не в полную силу, а еще и второй старт подряд. Она упала с выброса ритбергер – и это стало нашим первым падением на официальных соревнованиях. Кое-как докатали. Хотя мы выиграли и набрали рейтинговые очки, но были расстроены – оба перфекционисты и не любили ошибок в своих выступлениях.

После Словакии и перед тем, как вернуться в Москву, мы решили съездить на один день в Вену. Погулять, выдохнуть перед подготовкой к Skate Canada. Поехали снова вдвоем с Таней. Стас не хотел, он решил остаться в Братиславе и отметить победу, что, конечно, не очень радовало Таню. Тогда я понял, что Таня недовольна отношениями со Стасом. Она была очарована возможностью проводить свободное время так, как это делали мы, а не просто сидеть в номере и ждать, когда можно выехать в аэропорт. Для нее это было ново. Для нас обоих. Столько путешествий и постоянные прогулки вместе. И, конечно, образ и стиль жизни Стаса не совсем Таню устраивали. Иногда были моменты, когда Таня к нам приходила на тренировки невыспавшаяся, расстроенная. Видно было, что за пределами катка у нее есть какие-то проблемы…

Эмоционально она была подавлена, к тому же моя травма, которая влияла на тренировки. Бедро продолжало болеть. Обследования показали частичный разрыв мышцы, сильное воспаление, а нам надо готовиться к этапу Гран-при в Канаде.

Однажды на тренировку пришел Юрий Нагорных. Увидел, что я еле волоку левую ногу, спросил, как идет восстановление. «Да никак, – в сердцах ответил я. – Ни массаж, ни процедуры не помогают. Вообще не легче». Он посоветовал Иваныча – Александра Ивановича Клюйкова, который не так давно ушел из жизни, светлая ему память. Он был всегда незаменимым членом команды, всех нас ставил на ноги. Иваныч был первым, кто освоил в России науку кинезио-тейпирования. Он прошел со сборными командами двенадцать Олимпийских игр, включая Сочи. Благодаря ему мне стало легче, и хоть и не в полную силу, но я начал тренироваться куда эффективнее. Спасибо ему за все! С ним всегда можно было поговорить, посоветоваться. Если я что-то обещал Иванычу, то точно это исполнял. Помню, как пообещал ему не срываться ни на кого до конца сезона, и только начинал закипать, как краем глаза видел хитрый прищур Иваныча и его улыбку в усы, и тут же отпускало. Когда тренерам запретили заходить в раздевалку во время соревнований, Иваныч был тем человеком, который сидел со мной перед стартами и отвлекал разговорами или, наоборот, не лез лишний раз. В какой-то момент он стал мне вторым отцом, на которого я всегда мог положиться.

Тогда благодаря ему на Гран-при в Миссиссогу я приехал в состоянии хотя бы докатать программу.

Канада – знаковая для меня страна. Она очень похожа на Россию: природа, атмосфера, вот только чище и у них куда лучше заботятся о дикой природе. Ходят олени, бегают белки – прямо по городу, очень чистый воздух. Я много раз был в Канаде. Свой юниорский чемпионат выиграл там, первый этап Гран-при был в Канаде – на острове Ньюфаундленд. Вообще край земли. Мои первые Олимпийские игры были в Ванкувере. Мой первый взрослый чемпионат мира был в Калгари. И я люблю возвращаться в Канаду – многонациональная, красивая страна.

В этот раз мы приехали в Миссиссогу, которую даже сложно назвать городом. Жили в маленьком трехэтажном отеле, вокруг только парковка, где с утра гуляли все спортсмены – больше пойти было некуда. До Торонто где-то полчаса. Чтобы не сидеть в отеле, мы отправились в Торонто. Вместе с Таней и молодой российской парой, чемпионами мира среди юниоров, Любовью Илюшечкиной и Нодари Майсурадзе, кстати, сейчас Люба выступает за Канаду. Ехать нужно было около 30 минут, но это того стоило. Мы поднялись на телевизионную башню в Торонто, на обзорную площадку со стеклянным полом. Я тогда впервые увидел такое: смотришь и видишь внизу дорогу, людей, огни. Невероятно красиво. Мы погуляли по улицам. Поели в кафе. Немного разгрузили голову. И вышли спокойные, отдохнувшие на лед, чтобы выиграть наш первый этап Гран-при.

После соревнований мы собрались небольшой компанией, арендовали мини-вэн и во главе с доктором нашей команды Ярославом Бугаевым отправились смотреть на Ниагарский водопад. Это одно из самых впечатляющих зрелищ для меня до сих пор. Невероятная мощь воды, безумно красиво – радуга, брызги на солнце. Меня захватило это зрелище, несмотря на мою боязнь воды. Это было не просто красиво – слишком красиво. Огромный поток воды, который в двух метрах от тебя извергается вниз, и оттуда брызги взлетают обратно на сотни метров, образуя несчетное количество радуг, переливающихся на солнце.

Стас с нами снова не поехал… Мы были с Таней. Опять. И вот, глядя на это великолепное зрелище, мы как-то вдруг поняли, что самые сильные эмоции у нас связаны друг с другом. Все самое знаковое случается, когда мы рядом. Все самое крутое стало происходить, когда Таня приехала в Россию. Она сидела на Украине в маленьком городке, потом в Германии в маленьком городке. Ничего не видела, кроме дома, льда, дома, льда. А тут у нас масса путешествий, шоу, знакомство с чемпионами, олимпийские перспективы, мы открываем все время для себя что-то новое. Возможно, именно тогда она начала в меня влюбляться, а я, дурак, этого не видел. Но я точно начал сам испытывать к ней очень сильные чувства – не как к женщине, а как к человеку, другу, партнеру, с которым всегда легко общаться, с которым у тебя масса совместных впечатлений, с которым легко и просто. У меня такого еще не было, у нее – тоже.

Так что мы привезли оттуда не столько медали, сколько понимание, что нас с Таней связывает огромное чувство взаимного уважения и дружбы.

Глава 9

После Канады был Париж – Grand Prix Trophee Eric Bompard. Остановлюсь чуть подробнее на самой атмосфере. Арена Берси удобна тем, что каток через 30 метров от отеля. А вот система питания – так себе. Чтобы поесть, надо выйти на улицу и по талонам есть в кафе на катке – никакого тебе шведского стола: что дали, то и ешь. Еда для французов – событие, поэтому в соревнованиях всегда устраивали перерыв, чтобы зрители смогли перекусить – никто не придет на каток во время ужина. Так что потом соревнования приходилось заканчивать в полночь. И чаще всего последними выступали пары.

После соревнований на всех Гран-при обычно проходит банкет. Надо везти костюм, туфли, одеваться… Я не очень любил эти мероприятия. Если на банкете была официальная часть, то я старался сбегать по возможности сразу после нее, а если не было, то вообще не приходил, предпочитая погулять с Таней по городу или сходить в ресторан своей компанией. Так вот в Париже никогда не было такого банкета, и можно было просто посвятить время себе и прогулкам.

Для нас с Таней это был первый совместный Гран-при во Франции. Я уже выигрывал этот этап с Машей и очень хотел снова победить. Среди наших прямых соперников была китайская пара, которую надо было побеждать. Злую шутку сыграл костюм Тани. При исполнении первого элемента – подкрутки, а он был нашим коронным, у Тани застряла рука в разрезе на спине, и во время группировки она не смогла вовремя раскрыться, и подать мне руку, когда я ее ставил на лед. Было так обидно – элемент получился восхитительно. Я помню, что когда подбросил Таню, то даже сам испугался, как высоко получилось. «Как ловить-то», – пронеслось у меня в голове. Падение было нестрашным, дальше мы откатали без ошибок и получили неплохие оценки. Мы стали первыми в короткой, несмотря на этот досадный инцидент.

В произвольной мы выходили на лед в качестве лидеров. Давление было невероятным, нам очень хотелось выиграть, плюс сказывалось, что у нас не получилась подкрутка. И, конечно, мы опять сорвали именно этот элемент. Такие вещи всегда давят, ты начинаешь осторожничать и постоянно думать об этом, – и вместо трех оборотов мы сделали один. Ладно, проехали, катаем дальше, главное было чисто закончить. Мы взяли себя в руки и откатали чисто до конца. Ставят оценки, и… мы побеждаем. Это наш курьезный рекорд – мы стали первой парой, которая выиграла Гран-при без подкрута, а это обязательный элемент в парном катании.

Надо сказать, что первую медаль Гран-при я выиграл в Париже – это была бронза, которую мы завоевали с Мухортовой в 2007 году. На следующий год мы завоевали серебро, потом с Машей опередили непобедимых немцев. У меня была уже вся коллекция этого турнира: бронза, серебро и золото. Теперь прибавилось золото с Татьяной. Это было приятно. Еще приятнее было просто гулять по Парижу. При этом я Париж не то чтобы очень люблю – грязно, шумно, но все равно он исхожен вдоль и поперек. Я хорошо знаю его. Всегда устраивал экскурсии новичкам, ходил с ними пешком по много часов. Они даже жаловались, что из-за меня не смогут кататься. А я отвечал, что это только поможет. Это и правда помогало, все занимали неплохие места. В этот раз мы гуляли с Таней, много говорили. Оказалось, что решение расстаться со Стасом созрело в ней окончательно именно в Париже. Мне было его жаль, мы работали вместе, он оставался нашим тренером, но я понимал, что и Таня так больше не могла. В последнее время между ними со Стасом часто были размолвки из-за того, что Тане не нравился его образ жизни. Ей было тяжело эмоционально, и ссоры влияли на работу. Они поговорили и наконец приняли решение расстаться. Конечно, Таня переживала их расставание и уходила в работу, чтобы меньше об этом думать.

На финал Гран-при в Квебек она приехала уже свободной.

Квебек – невероятной красоты город, французская часть страны. Мы жили в центре, в отеле, который выглядел как старинный замок, что добавляло какой-то сказочности нашей поездке. Мы провели в Квебеке очень много времени из-за того, что второй год подряд юниорский финал Гран-при проходил одновременно со взрослым. Соревнования получились насыщенными, долгими, интересными. Мы были уверены в себе, считали, что финал будет точно нашим. По сумме баллов мы – лидеры сезона.

Как обычно, первые катаются последними – такой спортивный каламбур. Вышли на короткую программу – откатали хорошо, хотя и не блестяще, и встали на первое место. Зародилась надежда, что будем бороться за золото. Однако в произвольной нам понизили уровни нескольких элементов, и по итогу мы заняли второе место, проиграв золото всего на каких-то 18 сотых! Но немцы действительно были хороши – у них была одна из лучших программ на музыку к фильму «Пина». С другой стороны, на чемпионате мира у нас был разрыв в 7 баллов, а тут сотые, мы поняли, что дышим им в спину.

Финал мне дался сложно – травма продолжала беспокоить, состояние ухудшилось, и уже стало ясно, что дальше оттягивать лечение нельзя. Чемпионат России придется пропустить. Я бы не смог выйти на лед. Я уже был не в состоянии даже просто подняться по лестнице, делать простейшие элементы. Мы тренировались из-за этого вполсилы, и только на соревнования я выходил, переставая беречь ногу, выступая на адреналине. Наконец запас прочности кончился.

У Тани тоже начались проблемы – с бедром. Нужно было выяснить, почему оно болит. Во время выбросов она все время стала касаться льда второй ногой. Многие говорили, что мы выбросы делаем с касанием, но на самом деле это была не техническая ошибка, а физиология. Мы поняли, что надо отправиться на лечение, и решили поехать в одну из клиник в Нью-Йорке, чтобы пройти обследование. Федерация пошла нам навстречу, было решено, что мы не едем на чемпионат России, только на Европу и мир с wild card как лидеры.

Глава 10

С выбором клиники нам помогла Рина Кларксон, чья дочь Ола каталась у Морозова какое-то время. Рина взяла над нами шефство, помогла устроиться в гостиницу при лечебнице – огромный небоскреб, наверху апартаменты, внизу врачи, то есть не надо было лишний раз напрягаться и куда-то ехать. Мы просто спускались на лифте на свои процедуры. Если честно, меня потрясло в этой клинике все – я даже не знал, что существуют такие технологии и такой уровень обследования…

У Татьяны оказались врожденная проблема сустава. Подобное было у Алексея Ягудина, ему в свое время пришлось даже заменить сустав. У Тани тоже была маленькая суставная впадина, и кость стиралась – помочь можно было упражнениями, гимнастикой, расслаблением, вытягиванием. Американцы любят лечить все кортизоном, но он запрещен допинговыми правилами. При острой необходимости надо уведомить Всемирное антидопинговое агентство и только с их разрешения использовать. Вариантов не было – пришлось начать лечение после разрешения ВАДА. Плюс разные упражнения – не самые важные и нужные, но за 2 недели все-таки стало полегче. Мы начали снова тренироваться, и довольно неплохо. Пора было возвращаться и готовиться к чемпионату Европы в Шеффилде.

Это было наше первое путешествие в Англию. Мы были полны надежд победить вечных соперников. Но в день короткой программы пришло неприятное известие – Алена Савченко не сможет кататься из-за травмы, полученной на тренировке. Это была официальная версия. Мы расстроились, конечно, хотели побороться ведь именно с ними.

Мы с Таней неплохо откатали короткую программу, но несколько раз ошиблись в произвольной. Заодно поняли, насколько восстановились после лечения. Конечно, не хватало соревновательного духа из-за отсутствия немцев. Зато мы одержали победу, стали чемпионами Европы в сложных условиях – травмы, скомканный график подготовки… Да неважно! Это был наш первый большой титул с Таней – первый из последующих четырех титулов чемпионов Европы. Особенно счастлива была Таня, потому что, многократно катаясь за Украину, она останавливалась в шаге от подиума. И вдруг сразу золото – в первый же год под российским флагом на Европе.

В тот год весь подиум заняли российские пары: мы, Базарова – Ларионов, Столбова – Климов. Я затащил всех на первую ступеньку, и мы подняли флаг над головой. Это было нарушением регламента награждения, и ISU даже хотели нас оштрафовать, но за нас заступилась федерация. Это была невероятная знаковая победа – весь подиум российский! Триумфаторы! После стольких лет проигрышей!

Когда все вышли на поклоны, я не поехал в середину, а отправился к трибуне болельщиков и взял у них флаг. Операторы растерялись: кого снимать, что делать. Мне потом говорили, что это мальчишество. Но черт побери – мы выиграли Европу! Российская команда на пьедестале. Нам было чем гордиться! Так почему бы нет?!

У ТАТЬЯНЫ ОКАЗАЛИСЬ ВРОЖДЕННАЯ ПРОБЛЕМА СУСТАВА. ПОДОБНОЕ БЫЛО У АЛЕКСЕЯ ЯГУДИНА, ЕМУ В СВОЕ ВРЕМЯ ПРИШЛОСЬ ДАЖЕ ЗАМЕНИТЬ СУСТАВ.

Шеффилд – старый город, знаковый для фигуристов. Лезвия Джон Уилсон, на которых катается весь мир – из Шеффилда. А для меня как для фаната футбола – это вообще Мекка. В Шеффилде родился футбол. Мы так хотели с Федором Климовым попасть на матч, но в день игры «Шеффилд Юнайтед» у нас были соревнования. Расстроились, зато выполнили остальную программу. Мы взяли с Федором и Таней билеты и рванули в Лондон на поезде, устроили себе отпуск. В Лондоне у нас жили знакомые – Фиона Залдуа – Дмитрий Суханов. Дима был из Питера, они катались с Фионой в стиле адажио – это когда делают трюки, поддержки. Мы с радостью пересеклись с ребятами, и они показали нам город. Один день в Лондоне мы с Таней записали только себе в актив – вместе прогулялись и отправили мамам открытки. Именно эта поездка стала для нас с Федором началом дружбы, сегодня он крестный нашей с Таней дочери.

А еще я выпил самого вкусного в мире «Гиннесса», мой любимый сорт, после соревнований – прямо на дискотеке, пока остальные отплясывали, я сидел в углу и потягивал пиво. Если честно, такого вкуса я больше никогда не пробовал.

Тот чемпионат оставил в памяти самые крутые эмоции: чемпионство, родина футбола, Лондон, старые друзья.

Глава 11

После чемпионата мы с Таней сразу отправлялись на очередной Art on Ice в Швейцарию. Мы катались под Дион Бромфильд «Yeah Right». Поставили яркий номер с красным чемоданом. Таня – ослепительная кокетка в лобби, я – повеса, городской мажор, который за ней ухлестывает. Получилось очень красиво. Вторым номером откатали снова братьев Марио.

В этот год после Art on Ice было еще одно шоу, сразу через 5 дней – в Сент-Морице. Его особенность была в том, что проводилось оно на открытом воздухе на льду озера. Оно настолько промерзает, что там проводятся скачки.

Шоу называлось Opera on Ice – катались мы среди гор под оперное исполнение в ночи. Это непередаваемо прекрасно, и, конечно, согласились мы моментально. У нас была ария из «Турандот» «Nessun dorma».

В Москву возвращаться смысла не было – лучше было 4 дня провести в Швейцарии, немного передохнуть. Мы очень устали, а надо было готовиться к шоу.

Мы остановились в местечке Куштнах – переводится как «поцелуй ночи», в очаровательном отеле на озере, где на берегу был залит каток. В один из дней к нам приехал наш друг Стефан Ламбьель, увидел его и предложил покататься. Я, честно говоря, сначала решил, что это ерунда, мы и так все время на катке, но потом все-таки решился, и хорошо, что Стефан убедил меня в этом. На открытом катке было прекрасно – горели рождественские лампочки, мы катались среди деревьев, вокруг собрались люди – Стефана знает вся Швейцария, и все хотели увидеть его на льду. Я, наверно, впервые с детства вышел на лед под открытым небом. И оказалось, что это совершенно другие ощущения, что это просто весело и клево проводить время именно так, катаясь для себя. Я много лет выходил на лед только ради работы, спорта, и вдруг оказалось, что это может быть развлечением – как поход в кино или прогулка, просто доставлять удовольствие!

Мы хорошо отдохнули перед шоу. Снова гуляли, кормили лебедей, радовались спокойствию. Наверно, это было очень романтично, но я этого не осознавал. Уже потом мы с Таней разговаривали на эту тему, и я понял, каким я был дураком, что не видел ее ко мне отношения. Впрочем, я был поглощен Сашей и нашими проблемами. Она говорила, что ей не хватает внимания, а я не мог понять, что же ей нужно: да, я постоянно в разъездах, но при этом мы переписываемся, созваниваемся, я бегаю по магазинам и покупаю ей подарки. Я купил для нас квартиру в Питере, так как я все еще не представлял себе, что останусь в Москве навсегда. А мне при этом постоянный упрек про отсутствие внимание. Меня тогда перед Швейцарией все так достало, что я решил не писать ей сообщений. Вот напишет сама – отвечу. Она тоже не писала, и мы оба уперлись. Я постоянно думал об этом, может, поэтому не замечал романтических настроений, витавших вокруг меня, – я все время переживал из-за молчания Саши, при этом характер не позволял мне самому выйти на связь, а совесть мучила и требовала, чтобы я наконец позвонил.

На интуитивном уровне я от себя любые мысли о Тане отгонял. Может быть, сказывалось то, что в нашем виде спорта есть убеждение, что между партнерами не должно быть ничего больше дружбы, личные отношения, выходящие за эти границы, мешают. А Таня между тем была уже свободна…

Разрыв был близок и у нас с Сашей. Отношения между нами умирали долго и мучительно, но я не признавал этого. Я сидел в Швейцарии и занимался самоедством, ждал сообщения от Саши. Она не писала. Мы оба встали в позу. Я злился. Саша, видимо, тоже и, наверно, ревновала. Помню, на Новый год Таня была уже одна, без Стаса, и я пригласил ее отметить праздник у нас дома. Были мои родители и Саша – теплый семейный вечер. Посидели чуть-чуть, и наши друзья позвали нас потусоваться. Я хотел веселиться, Саша решила, что не поедет, но при этом, как я уже говорил, у нее была плохая привычка – она начинала обижаться, если я куда-то шел без нее. В этот раз я решил, что с меня хватит и поехал к друзьям с Таней. Когда мы возвращались, я понял, что Саша не спит – стоит у окна и смотрит, как мы идем. Наверно, со стороны мы выглядели как влюбленные – мы толкались, смеялись, я ставил Тане подножки, и она падала в снег, я ее вытаскивал, – Новый год, нам было весело после вечеринки. Ничего криминального. Но как только зашел в дом – скандал, Саша не верила, что мы с Таней просто друзья.

Чемпионат Европы тоже прошел на фоне скандалов. И вот в Сент-Морице я понял, что мне надоело выяснять отношения и доказывать, что я не верблюд…

О том, что шоу в Сент-Морице проходит на льду прямо на озере я до момента приезда на это самое озеро даже не знал. Мы приехали на машине и прямо на ней же и поехали по льду. Я уже говорил о том, что у меня страшная фобия воды, когда подо мной нет дна. Я некомфортно чувствую себя, даже просто стоя в реке или море, а тут лед и под ним озеро. Когда понял, что мы едем по льду, у меня начался приступ паники: «Я не выйду. Я не могу кататься». Наш менеджер Марк просто отмахнулся, подумал, что я шучу. И тут дверь открывается, а я не могу выйти. Кое-как заставил себя и стою, вцепившись в него, белый, ноги дрожат, какое тут катание. Тут он понял, что дело плохо. Кое-как я доковылял до шатра для артистов. Он тоже на льду, но при этом там стоят печки, не видно, где мы, я кое-как попытался прийти в себя. Мне налили чай, успокаивают, а у меня в голове только один вопрос – как кататься-то?

Я буквально заставил себя выйти из шатра, огляделся – небольшой посадочный зал, где-то на 200 человек, тоже на льду, ресторан, где традиционно собирается очень богатая публика. Начинаю кататься, понимаю, что вокруг все как на обычном шоу – привычная атмосфера меня как-то успокоила. И, конечно, помогло мое начальное психологическое образование, я как раз учился на факультете психологии и педагогики: занимался самовнушением, и к концу дня уже прыгал, не боясь провалиться. Ночью вышли катать программу и, сами не ожидая того, получили невероятное удовольствие. Живое оперное пение, вокруг огни, горы, близко-близко звезды, чистый свежий воздух – ледяная сказка. Наверно, это шоу останется со мной как одно из самых красивых воспоминаний.

НА ИНТУИТИВНОМ УРОВНЕ Я ОТ СЕБЯ ЛЮБЫЕ МЫСЛИ О ТАНЕ ОТГОНЯЛ. МОЖЕТ БЫТЬ, СКАЗЫВАЛОСЬ ТО, ЧТО В НАШЕМ ВИДЕ СПОРТА ЕСТЬ УБЕЖДЕНИЕ, ЧТО МЕЖДУ ПАРТНЕРАМИ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НИЧЕГО БОЛЬШЕ ДРУЖБЫ, ЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ, ВЫХОДЯЩИЕ ЗА ЭТИ ГРАНИЦЫ, МЕШАЮТ.

В Москве меня не было 3 недели. Было много ярких впечатлений, которыми не терпелось поделиться с Сашей. В нашей маленькой съемной квартирке на площади Ильича, помню, стоял шкаф и коробка из «Икеи» с вещами. Захожу: вкусно пахнет, значит, Саша что-то приготовила к моему приезду, но при этом коробки в прихожей почему-то нет, и собака не выбегает навстречу. Я прошел в комнату: открываю шкафы и вижу, что все пусто. Саша приготовила ужин, оставила его и ушла. Конечно, я сразу позвонил, но она сказала, что все кончено, потому что я ей не писал, никаких слов слышать не хотела, никаких объяснений. Никаких компромиссов. Все должно было быть только так, как хочет она. Я решил, что с меня хватит условий.

Впереди была подготовка к чемпионату мира, а у меня такая ситуация – тяжело, я переживаю, меня ломает, не могу спать. Я не могу понять, правильно ли я все сделал, или стоило все-таки найти пути к примирению… Настроения нет никакого, и как себя собирать, совершенно не ясно. Тане было чуть легче, она уже пережила момент расставания, а мне еще это предстояло.

Глава 12

Ницца, где в тот год проходил чемпионат мира, была еще одним городом, который я знал вдоль и поперек. Мы там выигрывали с Машей два раза. И вот мое возвращение туда – уже с Таней.

Лазурный Берег, чудная погода. Март, на дорогах уже лежат созревшие апельсины, упавшие с веток. Я всех повел есть свежайших морских гадов в любимый ресторанчик. К этому моменту, уйдя с головой в работу, я уже пришел в себя, впереди был важный старт, и надо было максимально сконцентрироваться на нем. Тем более что мы с Таней наконец набрали форму – лучшую за сезон.

Все три наших пары: Кавагути – Смирнов, Базарова – Ларионов, мы – оказались в одной разминке. Кавагути – Смирнов были первые. Мы – последние. И вот выходят на лед Кавагути – Смирнов и нелепо падают после поддержки. Все расстроились. Базарова – Ларионов катают хорошо и уже в финале… падают вдвоем с заключительной позе. Выбегает физиотерапевт нашей команды Тамара Григорьевна Гвоздетская: «Да что это такое, все падают сегодня!» Мы с Таней переглядываемся, начинают закрадываться ненужные мысли, потихоньку уходит боевой настрой, и так еле наработанный, появляется неуверенность в себе. И вот наш выход…

Прыжок. Все хорошо. Выброс – не на 100 %. В общем, в первой половине программы мы зажаты. Смена ритма. Дорожка. Мы начали кататься, как у нас говорят, на разрыв аорты. И вот заходим на предпоследний очень красивый тодес. Если честно – это не самый сложный элемент, на нем обычно отдыхают. Мы делаем оборот, смена руки и в какой-то момент у меня вылетает зубец… и мы на льду. Упали вдвоем – третья пара, и опять падение. Мы остались без элемента. 8-е место по короткой. Если бы было 9-е, то в произвольной катались бы уже в начале, в другой разминке.

Потом мы много думали, что же случилось. Почему такое падение? То ли из-за тепла в Ницце был очень тяжелый лед – его постоянно намораживали, но он все равно крошился, и при переносе веса просто откололся. То ли из-за морского воздуха соль разъедала лед. То ли из-за того, что соревнования проводились не на катке, а в неприспособленном для этого выставочном центре. Но это все отговорки…

Между короткой и произвольной был небольшой перерыв. Выйдя на тренировку, мы оба были разбиты морально, и, конечно, в таком настроении у нас не получалось ничего – мы просто развалились эмоционально: все выигрывали, даже с травмами, и тут такая подстава.

Сейчас я думаю, что в каком-то смысле это было даже хорошо. Такой психологический стресс – это большая школа, перед Олимпиадой мы все должны были испытать. И удачи, и неудачи. Мы должны были стать закаленными бойцами.

Помню момент: Таня плачет после тренировки, я ее успокаиваю, мы должны кататься в произвольной, должны как-то прийти в себя. И вдруг я в задумчивости подхожу к информационному стенду, смотрю на список парников и понимаю, что нам с 8-го места до 3-го не хватает всего 3–4 баллов, и их точно можно отыграть. Я срываю этот листок и бегу к Тане: «Если чисто откатаемся – точно в призах», – тычу я в листок. Она смотрит на список, потом на меня, прекращает плакать. Это стало своего рода поворотным моментом для нас обоих. Это завело нас и настроило на борьбу.

Интересно, что перед тем, как поехать на чемпионат, мы с Таней пошли в Большой театр на «Лебединое озеро». Для меня это был любимый балет, а вот Таня увидела его впервые. И она тогда решила, что ей надо поставить руки, чтобы двигаться так, как увидела это на сцене, чтобы было похоже на взмах крыла. Она много работала в зале, постоянно тренировалась, и получилось очень красиво, – номер был сформирован, наконец, на 100 процентов. И мы его очень любили.

ОНА СМОТРИТ НА СПИСОК, ПОТОМ НА МЕНЯ, ПРЕКРАЩАЕТ ПЛАКАТЬ. ЭТО СТАЛО СВОЕГО РОДА ПОВОРОТНЫМ МОМЕНТОМ ДЛЯ НАС ОБОИХ. ЭТО ЗАВЕЛО НАС И НАСТРОИЛО НА БОРЬБУ.

НА ПРОИЗВОЛЬНУЮ МЫ ВЫШЛИ НЕ ПРОСТО ЗЛЫМИ, МЫ БЫЛИ НАСТРОЕНЫ УБИВАТЬ – НИКОГДА ТАКОГО НАСТРОЕНИЯ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО.

На произвольную мы вышли не просто злыми, мы были настроены убивать – никогда такого настроения больше не было. И это было очень правильно для «Черного лебедя» – мы откатали его, вложив все наши эмоции, все накопленное, все пережитое. Мы выиграли произвольную: немцы уже выходили под давлением и волновались, видя нашу сумму баллов. Тут уже с ними нервы сыграли плохую шутку – откатали они неважно. У них второе место в произвольной. У меня появляется надежда – мы еще можем побороться с ними, непобедимыми. И тут загорается общее место, и по сумме баллов они первые… Конечно, нереально прыгнуть с 8-го места на 1-е. Я иду в раздевалку и вдруг понимаю, что мы проигрываем 11 сотых балла… 11 сотых, это даже не 18 сотых, как в прошлый раз… То есть когда мы катались на равных, то проиграли 18, а тут с провалом мы проигрываем всего 11 сотых. Конечно, они заняли первое место, но мы заняли второе, отыграв провальную короткую программу! А самое главное, мы их достали, догнали, дышали им в спину. И если на следующий год мы поставим хорошую программу и будем хорошо кататься, то сможем побороться!

Мы почувствовали «запах крови», это был даже не спортивный азарт, это был охотничий азарт. Мы с Таней знали, что да, мы будем не просто пытаться, мы будем им портить кровь! И это придало нам настроения, вдохновило, никакой грусти – только желание снова соревноваться! Так закончился этот сезон.

В его финале мы умудрились снова приковать внимание к нашей паре. После того как мы откатали ярко свою произвольную программу, так получилось, что мы с Таней на эмоциях поцеловались. Прямо на льду. Это было неожиданно для обоих, хотели, как обычно, в щечку, но как-то получилось, как в романтических комедиях, что поцеловались мы в губы – при всем стадионе, на глазах всех телезрителей…

Что началось! Слух, что мы пара не только на льду, пошел в мир. Все спрашивали, писали, домысливали, мы отмалчивались, да и нечего было сказать. В тот момент мы были все еще только партнеры на льду и друзья.

Хотя буду честным, был момент, когда грань между дружбой и отношениями начала стираться. После окончания чемпионата мира мы с Таней сбежали с банкета, взяли розовое вино, сыр и ушли на море. Смотрели на закат, молчали, а когда похолодало, Таня облокотилась на меня, и я ее приобнял…

Глава 13

Как обычно, после чемпионата начинается сезон ледовых шоу. Нина Михайловна попросила нас сократить их количество: надо было избежать проблем прошедшего года, когда уже к предсезонке мы были страшно уставшими. Плюс проблемы со здоровьем никуда не делись. У меня настал период улучшения, а вот Таня постоянно чувствовала боль, еще и вывихнула себе плечо на тренировке. Надо было поберечься.

Мы поехали в Корею на шоу единственной в истории корейской чемпионки Юны Ким. Она – бог в Корее, выиграла в Ванкувере с мировым рекордом, который недавно побила Женя Медведева. Мы привезли «Bring Me to Life» и решили сделать второй номер в честь Уитни Хьюстон, которая скончалась в тот год. Мы взяли ее «I Will Always Love You», тем более что до этого уже выступали под «L’Amore Sei Tu» – версию этой песни, только нужно было добавить новые части. Сделали красивое трогательное посвящение великой певице.

Следующее шоу было в Шанхае. Вышли с «Bring Me to Life» и «Nessun dorma». Зал был очень странный – Art on Ice снова привезли свое шоу в Китай, но складывалось ощущение, что мы все там были не нужны. Выступала какая-то китайская звезда, и все пришли на нее – зал буквально взорвался при ее появлении, а мы были как реквизит, для антуража. Это, конечно, не могло радовать, но в целом эта поездка запомнилась совсем иными событиями.

После выступления нас отвезли в клуб на вечеринку. Естественно, мы отмечали окончание шоу, и я познакомился с девушкой – организатором шоу из Швейцарии. Мы с ней как-то очень быстро нашли общий язык, и я назначил ей свидание. Она согласилась, но сказала, что ей надо всех гостей посадить в такси до гостиницы и потом она мне позвонит. На все это смотрела Татьяна. Мы отлично повеселились, сели с Таней в такси, и вдруг она мне говорит: «Поцелуй меня». Я удивился. Я уже говорил, что во мне всегда существовало табу на отношения внутри пары. И через призму этого я не видел ни изменившегося отношения Тани ко мне, ни моего отношения к ней – куда более романтичного, чем я об этом думал. Я начал объяснять, что мы друзья, партнеры, и этого делать нельзя, что это просто эмоции после сложного года, когда мы оба пережили разрыв.

Таня сильно расстроилась. Я проводил ее до номера, успокаивал, обнимал и уложил спать, а сам сел рядом и нечаянно задремал. Когда я проснулся, Таня спала под одеялом, а я полусидя поверх покрывала. И пока она спала, я смотрел на нее и думал. А что, собственно, за глупые запреты у меня? Почему нет? Кто сказал, что это неправильно? И не влюблен ли я на самом деле в Таню? Нам так хорошо вместе, нам всегда есть о чем говорить и молчать, мы всегда круто проводим время вместе. Мы знаем друг друга. Она красивая, умная, обаятельная, добрая, милая. Да я просто не могу представить себя без нее! И пока я думал, то понял, что и правда испытываю куда большие чувства, чем сам себе признавался. Что делать? И надо ли что-то делать или, может быть, пусть все будет, как будет?

Из Шанхая мы отправились в Японию на Fantasy Show. Мы поехали туда в статусе пары на льду и именно там стали парой в жизни. Позже, разговаривая с Таней, я узнал, что всегда нравился ей как человек, как мужчина. Но поначалу это не было влюбленностью, так же как и она для меня, я для нее был другом и партнером. Постепенно все изменилось. Когда? Она и сама не знала.

Наши отношения мы не афишировали. Мы просто решили не говорить прессе на личные темы – вопрос о фигурном катании? Нет? Тогда следующий вопрос. Наверно, нам просто нравилась эта интрига. Мы были счастливы и не хотели этим делиться ни с кем.

При этом проблемы со здоровьем надо было как-то решать – приближалось время ежегодной поездки в Америку на постановку программы. После чемпионата мира нас отправили лечиться на Алтай. Мы всегда хорошо общались с Юрием Дмитриевичем Нагорных, на тот момент замминистра спорта. Он сыграл огромную роль в нашей карьере с Таней, всегда был другом нашей пары, помогал нам находить средства для сборов, для постановок программ, для работы со специалистами. У нас была традиция встречаться на нейтральной территории и пить вместе чай, делиться ожиданиями. И вот, узнав, что нам ничего не помогло, он посоветовал отправиться на Алтай: мараловые ванны, процедуры, массажи. Мы поехали.

Нас отвезли в глухую деревню на базу отдыха, где мы были чуть ли не единственные постояльцы. Большое спасибо персоналу, приняли как своих: лечили, возили на экскурсии, показывали окрестности. На горных реках тронулся лед, уже кони пасутся, барашки. Буквально 200 метров поднимаешься – лежит снег, еще выше – там вообще зима. Спускаешься – опять весна. Нам был предоставлен целый сруб, 2-этажный, с камином, пахло вкусно деревом, а за окном всегда сидела сова. Но вот после лечения все оказалось еще хуже. Мышечный каркас был полностью расслаблен, нас как бы обнулили, и организм перестал прикрывать проблемные зоны.

Мы пришли к Нине Михайловне и Нагорных – что делать? Нам же ехать в Америку, к Коле Морозову, а мы ничего не можем. Отправились так.

Морозов, увидев меня, сказал, что ничего не удастся со мной ставить, потому что я не могу кататься. Мне ничего не помогало. Я отчаялся – впереди было столько планов, все так хорошо шло, а собственное тело меня подводит!

Нам снова помогла Рина, которая до этого нашла клинику для меня и Тани, и вот она рассказала нам, что на Манхэттене есть один врач Хорхе – слепой, при этом лечит многих спортсменов и, что хорошо для нас, говорит по-русски. Я могу сказать точно: в нашей с Таней олимпийской медали на Олимпиаде его заслуга – это половина. Не появись Хорхе в нашей жизни, в тот год мы, скорее всего, ушли бы из спорта – просто не смогли бы кататься из-за постоянной боли.

И вот мы приехали к Хорхе. Он спросил, что беспокоит, а сам нас прощупывает, и кажется, что все видит, будто в глаза смотрит. Нам с Таней немного не по себе, да и не верили мы, что именно он поможет, когда никто не смог. А Хорхе при этом утверждает, что сможет нас за 10 сеансов на ноги поставить. Меня точно, потому что у меня просто сильное воспаление мышцы, запущенное. С Таней сложнее ситуация, так как у нее хронический недуг тазобедренного сустава. Я только посмеялся над его прогнозами, но решил, что хуже уже не станет, и согласился.

В процессе лечения мы познакомились с Хорхе ближе. Отец у него был дипломатом, они жили на Кубе, и когда выяснилось, что у сына проблемы со зрением, он попросил назначения в Советский Союз. Врачи обещали помочь сыну, но обманули, оказалось, что у Хорхе неизлечимое заболевание, очень редкое, генетическое.

Хорхе с детства рос в Москве. Получил музыкальное образование, потом психологическое, женился и в 1990-х переехал в Испанию, где открыл свою практику. Но если у испанца есть проблема, он пьет вино или идет в церковь, а не к психологу. Кормить семью при этом было нужно. Хорхе начал думать, что может делать, будучи слепым, и начал изучать терапию разных мастеров, чтобы помогать людям.

Когда мы начали ходить на курс из 10 занятий, он сразу предупредил, что будет дико больно. Мы будем рыдать, кричать, но он сможет поставить нас на ноги. У нас не было вариантов. И да, я не просто кричал, я рвал простыни под собой, а после сеансов не мог прийти в себя и долго еще сидел в машине на паркинге. Я потерял 5 кг, у меня болели все мышцы. Но Хорхе сделал невероятные вещи. Он настолько глубоко проникал в мышцу, что мне казалось, что он ковыряется у меня в костях, и он и правда массажем, постепенно разминая, добирался до самой кости бедра. У меня были кальциевые наросты на кости, остеофиты, и мне все говорили, что их можно убрать только хирургическим путем, но Хорхе как-то это сделал пальцами. До сих пор надо мной смеются все врачи, если я им об этом говорю, но когда я показываю снимки, вздыхают, качают головой и не понимают, как это могло произойти.

После 7-го занятия я уже мог кататься. На каких-то элементах остались фантомные боли, но через это тоже надо было пройти – аутотренингом и настроем. Еще три занятия я прибегал к нему с радостью. Он всегда мог дать совет, оказывал нам с Таней психологическую поддержку. К слову, ей тоже стало намного лучше. Вообще, больше половины олимпийских медалей в Сочи принадлежат Хорхе. Вик Вайлд – сноубордист, Алена Заварзина – сноуборд, Липницкая Юлия, мы… С нашими биатлонистами он просто ездил на сборы, готовил их к сезону, работал в команде у Пихлера. Все обращались к Хорхе, и сегодня все его любят и верят ему. Федор Климов тоже у него лечился. Он вообще приехал на инвалидном кресле, а уехал олимпийским чемпионом. Мы потом всегда ездили к Хорхе – раз в 3–4 месяца.

Я считал и считаю остеопатию почти шарлатанством, пусть уж на меня не обижаются, но она никогда не помогала мне. До Хорхе. Хорхе сотворил чудо.

Хорхе был и остается человеком с русской душой. Он всегда пел во время сеансов, рассказывал про Россию, как он скучает. Он принял православие и назвал детей так, чтобы можно было их звать и по-русски, и по-испански. Сын Эстебан – Степан. Дочь – Кристина. Внук – Лукас. Он мечтал вернуться в Россию. И, забегая вперед, благодаря нам это случилось, потому что без него мы кататься не могли. Он даже на Олимпиаде в Сочи был с нами.

Мы вернулись на лед и начали ставить программу, но вдруг у меня никаких мыслей. Всегда было полно идей в голове, а тут спрашиваю Колю, что для нас есть. Он предложил «Призрак оперы», я отказался. Классная музыка, сильная, но ее катали Таня со Стасом. И она слишком часто используется на льду. Обсуждаем дальше, и тут я вспомнил, что он как-то на тренировку ставил нам скрипичную музыку невероятной красоты. У Коли миллионы подборок, попробуй найди. Оказалось, что это японская скрипачка Икуко Каваи с вариацией Чикконы Баха «Violin Muse». Что мы под нее сделаем? У нас уже сформировался свой принцип работы. Мы – пара, которая не просто катается, а пара, которая всегда рассказывает историю на льду. Решили посвятить номер погибшим в Японии при землетрясении – как раз было два года трагедии. Япония всегда была очень близкой нам страной, и нам хотелось показать это.

Сложность нашей программы была в том, что нужно было продумать не только историю, но и наши эмоции, ведь когда ты берешь музыку с определенной историей и героями, то там все понятнее. Тут все зависело от нас.

Мы сделали программу, где рассказывалась история двух молодых людей, которые теряют друг друга в стихии, находят, и над ними восходит солнце. Костюмы сделали в японском стиле – все розово-серое, будто засыпанное пеплом.

С короткой программой было еще сложнее – мне ничего не нравилось. В какой-то момент Коля не выдержал и зазвал нас в гости. Открыл вино, поставил какие-то закуски и предложил всю его музыку. Он высыпал все свои диски, и мы начали слушать, часами прогоняя трек за треком.

В какой-то момент начал играть блюз – тема из «Крестного отца». Я узнаю эту музыку, но интересная аранжировка – круто сыграно, непривычно. Я понимаю, что есть история: я гангстер, она леди, и я к ней пристаю. Коля все понял без слов.

С утра приезжаю на каток. Подходит Морозов и внезапно говорит, что мы едем в Коннектикут к Ли Энн Миллер – очень сильному известному хореографу. Она редко ставит номера: очень богатая женщина, живет с мужем на яхте и работает только для удовольствия. Я спросил, почему Николай не может сам поставить номер. «Вы видели, как американцы катают «Калинку», русские народные мелодии? – спрашивает Морозов. – Мы, русские, ржем над этим. Они не понимают эти мелодии, так же и мы не почувствуем их историю. Я не могу это поставить, а она может».

Если честно, это был гениальный ход Морозова: он не стал делать то, что не умеет, он нашел человека, который знал, как это сделать. В этом его крутость. Есть гениальные постановщики, есть не очень, но Коля такой один. Суперкреативный, умеющий найти путь. Мы с Таней вошли в историю спорта в том числе благодаря ему. Именно он сделал нам все программы, и они все шикарны.

Ли Энн сразу к делу: «Ну давай, покажи мне себя на льду, какой из тебя гангстер». Я начинаю – причем опыт у меня был, нам в свое время еще с Машей постановщик из Мариинки ставил «Барышню и хулигана». Ли Энн чуть не за голову хватается – все не то. Я завожусь, понимаю, что так дело не пойдет, мне надо чуть-чуть остыть от ее претензий ко мне. Предложил, чтобы Ли Энн поработала с Таней. И тут уже ее начинают учить двигаться, дескать, не надо быть хорошей, такого не бывает. Она должна быть сексуальная, ослепительная, в красном платье. Мы должны быть раскрепощенными, яркими. Таня сначала со скрипом входила – она же хорошая, девочка-солнышко, а тут надо было роковую женщину катать. Я начинаю включать в себе клубного мачо, входить в образ. Сам уже понимаю, что надо, – беру Таню за колено, за бедро подтягиваю к себе.

ЛИ ЭНН СРАЗУ К ДЕЛУ: «НУ ДАВАЙ, ПОКАЖИ МНЕ СЕБЯ НА ЛЬДУ, КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ ГАНГСТЕР».

– А положи ей руку прямо на задницу! – внезапно говорит Ли Энн.

– Как?!

– А вот так прямо! Чтобы не пошло, но на грани, – показывает Ли Энн.

Я понимаю, что мы снова разорвем все привычные каноны, что снова породим массу слухов, волнений и критики, а у нас только отношения развиваться начинают ко всему прочему, и сейчас начнется новая волна публикаций.

Уже после того, как мы откатали эту программу на прокатах, оказалось, что пара Столбова – Климов хотели поставить под эту же музыку номер у Жулина. Но они так и не смогли ее почувствовать, и поменяли. И тут Коля был прав: не может русский хореограф поставить такую программу. Мы смогли, потому что ставила женщина, которая это все умеет чувствовать и объяснить. У нас были и стрельба из автомата наложена, и суперклассная дорожка шагов, и сексуальность, и класс.

Поставили программу – надо шить костюмы с Леной Фарино. Какая идея? Брюки, лампасы, рубашка, рукав закатан, жилет – молодой Брандо. А Таня? Начали смотреть журналы. Ничего нет. Вспомнили программу в Art on Ice, там у Тани было шикарное платье – яркое, с подвесками впереди. Я предложил сделать такое же, но красное.

Предвкушение от сезона нас захлестывало. Но пришлось подождать с получением заслуженных оваций. На прокатах в России отреагировали как просто на хорошую программу, а вот когда мы приехали в Оберстдорф, то взорвали зал.

Nebelhorn Trophy мы выиграли, но при просмотре видео поняли – что-то не так. Платье! Слишком красное, не такое, не попадает в настроение – мы были перфекционистами. Решили попробовать то, которое было на Art on Ice. Судьи все равно не смотрели это шоу, да и зрители в большинстве своем не видели. Красное легло в чулан и пригодилось потом. А платье из показательного переехало в соревновательное. Номер заиграл куда интереснее, и если до того, кроме музыки, мне казалось, что в нем ничего нет, то при изменении, казалось бы, столь незначительной детали, номер заиграл совсем иначе.

Глава 14

Перед поездкой на Nebelhorn Trophy у нас был отпуск и традиционный сбор в Италии. Две недели мы отдыхали в Доминикане. Купили путевки, будучи в Америке – и лететь ближе, и дешевле. Таня впервые съездила на море не на сборы, а в отпуск. Мы жили в бунгало, загорали и купались. Перед отлетом в Доминикану мы решили остановиться на одну ночь у друзей, на их яхте, – сборы уже закончились, и мы навестили крестницу Тани. Чтобы не поднимать чемодан на лодку, я аккуратно засунул его под трап на пирсе и спокойно ушел спать. Утром приезжает такси, звонит, мы спускаемся, а чемодан в форме бабочки. Прилив поднял пирс, и чемодан просто зажало между ним и трапом. Достать невозможно, его прижало, внизу давит вода на пирс, пирс поднимает чемодан. Невозможно. Таксист звонит, скоро самолет, а мы чемодан не можем вытащить. Кое-как уже титаническим усилием я вытащил злосчастный чемодан. С такими приключениями и отправились отдыхать. Как обычно, после таких происшествий все было идеально – океан, солнце, рядом любимая женщина и только счастье. И резкая смена… Оттуда мы поехали на ежегодную обязаловку в итальянское горное захолустье.

Непросто нам было еще и потому, что мы начинали с Таней сезон уже как пара в жизни. Мы все еще это скрывали, но Нина Михайловна – человек умный, она видела, что между нами что-то есть. Мы стали чаще ругаться на льду, вели себя иначе. Самый большой минус в личных отношениях в паре то, что начинаешь по-другому вести себя на льду, сокращается дистанция, меняется друг к другу отношение, и то, что раньше сдерживалось, – прорывается. Тренер это замечала.

Меня снова как подменили: я опять психовал, орал на тренера, сидел на матах и ничего не делал. Мне казалось, что все плохо. Нина Михайловна, поняв, что нужна разрядка, предложила поехать во Флоренцию, прогуляться.

Мы поехали втроем, сняли квартиру на главной площади, где всегда играла живая музыка. Однажды, когда мы ужинали дома, внизу, под окнами, оркестр начал исполнять тему из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Я повернулся к Мозер:

– Это знак!

Она задумалась:

– Ладно, обсудим.

Дело в том, что когда мы ставили программы в Америке, то всегда старались пойти в театр, на бродвейские постановки, набираться впечатлений. Сначала нас водил Николай, а потом мы втянулись и уже сами не представляли, как можно по-другому. Моей давней мечтой было попасть именно на «Иисус Христос – суперзвезда». Я люблю эту рок-оперу с детства, – брат любит до сих пор рок, – и дома было нереальное количество кассет с разными версиями мюзикла. Конечно, был засмотрен до дыр и фильм. И вот с тех пор я мечтал попасть именно на этот мюзикл на Бродвей. Именно в тот год я наконец смог это сделать! Я вышел из театра под неимоверным впечатлением, никак не мог отойти и просто умолял Нину Михайловну заменить нашу произвольную. Но было уже поздно, да и Нина Михайловна никогда не была любительницей хоть что-то менять, уж тем более целую программу.

И вот проходит буквально месяц, мы во Флоренции, играет оркестр, и звучит не привычный Вивальди, а «Суперзвезда». Я воспринял это исключительно как знак свыше.

У НАС С МОЗЕР БЫЛИ ВСЕГДА ОТЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. Я ДО СИХ ПОР ПО НЕЙ СКУЧАЮ. МЫ ХОДИЛИ С НЕЙ НА ФУТБОЛ, МОГЛИ ВЫПИТЬ ПИВА В ВЫХОДНОЙ.

Если честно, произвольная у нас была хоть и красивая, но мне не нравилась. Я хотел уже следующий год, и поставить задуманную мной программу. У меня была готова идея – моя рок-мечта, я хочу так, и мы так сделаем. В этом году оставалось только смириться и продумывать детали для следующего номера.

То, что мы поехали во Флоренцию, спасло наш сбор. Мозер – мудрая женщина, умело переключила нас на другое настроение. Я, как обычно, составил маршрут, и мы пошли исследовать город и окрестности. Я заставлял с нами ходить и тренера. Два дня шастали везде, и это стало отличной психологической разгрузкой, позволило нам выдохнуть, так что дальше мы уже с легкостью выходили на тренировки.

У нас с Мозер были всегда отличные отношения. Я до сих пор по ней скучаю. Мы ходили с ней на футбол, могли выпить пива в выходной. Она мне говорила, что если любишь пиво, то выпей: «Какая разница, будешь ты от меня прятаться, или мы вместе посидим, и ты за ужином закажешь себе бокал». Мы дружили. И для нашей работы это тоже было хорошо, еще и потому, что предсезонка – это самый тяжелый сбор из-за нагрузок, среднегорья и разреженного воздуха.

Глава 15

После Nebelhorn Trophy был Grand Prix Skate America. Выиграли короткую. Произвольную откатали немного с ошибками, мы ее усложнили – справились с прыжками, но накосячили с поддержками. Зачем усложнили? За год до Олимпиады надо было уже четко понимать, на что мы способны, на чем акцентировать внимание в программе.

Этап в Америке мы выиграли, обошли китайцев Кинг Панг – Джан Тонг – серьезных соперников.

Вернулись в Россию и начали готовиться к домашнем этапу Гран-при, который проходил в Москве. Я уже говорил, что в России не люблю выступать. Есть спортсмены, которым родные стены помогают, а есть те, которым нет. С Машей Мухортовой мы каждый год катались в России, но так получилось, что с Таней в основном только за границей – за редким исключением. Например, таким.

Шум, гам, напряжение. Мы выходим на произвольную после удачного проката короткой. И снова проблемы: я упал с прыжка, потом Таня с выброса. Еле-еле поддержку вытащили. Программу усложнили, а справляться можем только на тренировке. Начали валиться на соревнованиях, хотя и выигрывали из-за того, что программа была насыщенная, технически сложная.

Мы удержались на 1-м месте, но остались собой недовольны. Все должно быть идеально!

Начинаем пахать перед финалом Гран-при, надо доставать немцев, которые выиграли два своих этапа. Финал в тот год был в Сочи – тестировали перед Олимпиадой объекты: вокруг разруха, дорог нет, невероятные пробки, добираться неудобно. Мы приехали и начали пахать, готовиться, знали, что будем в одной разминке. И вдруг приходит известие – немцы снимаются. Мы подумали, что это тактический ход – дескать, все равно перед Олимпиадой в Сочи российской паре там же уж точно дадут выиграть, а им нет смысла проигрывать перед чемпионатом мира и Европы, куда они приедут в ранге лидеров, чемпионов мира.

До сих пор думаю, что это была их ошибка. Мы откатали так, что они бы выиграли. Даже попали в подборки курьезных моментов Watts на ЕвроСпорт. Я умудрился упасть с захода на выброс! Мы проиграли произвольную третьей российской паре, откатав ее отвратительно, и выиграли по баллам только потому, что хорошо показали короткую программу. Финал Гран-при выиграли, а осадок остался, стало понятно, что надо менять произвольную программу – мы так нашпиговали ее технически, что просто не выкатывали.

Как я уже говорил, Нина Михайловна не любит ничего менять, даже один шаг в сторону – для нее проблема. Но делать нечего. Ей пришлось согласиться, что так дело не пойдет.

У нас после финала Гран-при всего 10 дней до последнего старта в календарном году чемпионата России. Он тоже был в Сочи. За 10 дней мы срочно переделали программу: чуть упростили, переставив местами элементы. Тренировки показали, что программа стала интереснее, элементы легли на музыку идеально, и даже Мозер согласилась, что так лучше. Все-таки мы были парой, которая делала упор не столько на технику, сколько на артистизм.

На чемпионате России в Сочи откатали программу: сыровато, где-то медленно, не блестяще, но смотрелось неплохо. Специалисты нас похвалили, будем готовиться к Европе.

Мы встретили Новый год с моими родителями. Еще летом я решил сделать родителям подарок и купить дом – накопилось небольшое количество денег после шоу, и мне хотелось порадовать их. Мне, конечно, хотелось, чтобы они были поближе, могли приезжать к нам, но папа сказал, что его тянет на Псковщину. Он там вырос, места там классные, природа красивая. Купил им с мамой дом как бы между Питером и Москвой. Тем более что я все еще думал, что вернусь в Питер – мои планы были связаны с этим городом.

Летом и осенью папа ездил в этот дом – постоянно его ремонтировал, что-то доделывал, что-то устанавливал. Дом стал его страстью. И вот после Нового года мама вернулась в Пермь, а папа решил, что хочет навестить свое гнездо. Мы его отговаривали – у него уже был один инфаркт, он пил таблетки, следил за здоровьем. Дорога была сложной, все замело, шел сильный снег, и мама волновалась, что он будет без присмотра. Папа уперся – убеждал, что ему туда надо. В понедельник нам уезжать на Европу, а перед этим 17 января, в пятницу, отец решил ехать на Псковщину. К нам из Перми он приехал на своей машине – «Тойоте Кариб», любил ее, считал самой надежной машиной, но в тот день она не завелась. Он попросил мою. У меня был старый заднеприводный «Мерседес» – по снегу вообще ездить на нем нельзя. Я снова начинаю уговаривать, что не надо ехать туда одному. Ни в какую. Перегрузили все в мою машину…

В субботу утром отец уехал. Звоню – доехал, все там растопил, почистил снег, сказал, что в воскресенье поедет в магазин. Утром в воскресенье снова звоню папе, он быстро отвечает, что перезвонит, как-то невнятно. Хорошо. У нас с Таней – восстановительный день перед отъездом. Сходили на фитнес, в сауну. Потом решили поехать в магазин, докупить какие-то мелочи перед поездкой. На улице холодно, машины нет, едем в маршрутке. Я жду звонка от отца, решаю набрать сам, когда доеду до тепла. Только собрался это сделать, вдруг Таня выбегает из магазина, белая, говорит, что Нина Михайловна звонила и что-то случилось – она заедет к нам на серьезный разговор.

Мы срочно поехали домой. Я, честно говоря, думал, что-то случилось с ее сыном – на Нине Михайловне не было лица. Таня при этом молчит. В какой-то момент я начал паниковать, почему никто ничего не говорит?!

Когда Нина Михайловна позвонила моей маме, еще не разговаривая с ней, я уже понял, что отец умер.

Глава 16

Мама сказала, что папы больше нет. Сердце. В магазине стало плохо, вызвали «Скорую», но не спасли. У меня шок. Нина Михайловна и Таня пытаются успокаивать, но мне только хуже. Я выхожу на лестницу и сажусь. Отец в 500 километрах от Москвы, в морге, машины нет, что делать? Звоню брату, он в Перми по делам. Говорю, что отменю поездку на чемпионат Европы, но вдруг Леша мне отвечает, что я должен ехать, потому что отец этим жил, потому что он был моим самым большим фанатом. Отец даже больше меня хотел нашей победы над немецкой парой, заранее просчитал по программам, у кого контент сложнее. Я должен исполнить мечту отца. Я должен ехать!

Я поплакал на лестнице, отдышался, захожу домой и говорю, что мы поедем. Нина Михайловна в этот момент уже связалась с Министерством спорта, и там всю организацию перевозки папы взяли на себя. И, конечно, спасибо нашему клубу фигурного катания. У нас на катке работают водителями ребята – Саша и Анатолий Васильевич. Они поехали на Псковщину – надо было еще и мою машину забрать. Мама с братом срочно прилетели в Москву и отправились туда с ними. В доме холод, они вместе все у камина кое-как переночевали. Настояли, чтобы отца забальзамировали дважды, чтобы довезти, и с гробом медленно кортежем поехали до Перми почти от границы с Беларусью.

А мы с Таней поехали в Хорватию. Мне было очень сложно. Все ко мне подходят, приносят соболезнования, кто-то уже подзаправился при этом. Мне это было не нужно, никто из них не понимал, что я чувствовал в тот момент. Отец умер за год до Олимпийских игр, это была его мечта, его, даже не моя, и он не дожил… Я сидел и не понимал, ради кого мне теперь кататься, ведь я всегда выходил на лед ради него. Я мечтал выиграть Олимпийские игры, чтобы мой отец самореализовался, чтобы понял, что прожил не зря. Для меня самого – да, было бы круто, но не цель жизни. Я не видел себя выше чем просто участником. Мою победу должен был увидеть папа! Именно ради него я старался побеждать.

ОТЕЦ ДАЖЕ БОЛЬШЕ МЕНЯ ХОТЕЛ НАШЕЙ ПОБЕДЫ НАД НЕМЕЦКОЙ ПАРОЙ, ЗАРАНЕЕ ПРОСЧИТАЛ ПО ПРОГРАММАМ, У КОГО КОНТЕНТ СЛОЖНЕЕ. Я ДОЛЖЕН ИСПОЛНИТЬ МЕЧТУ ОТЦА. Я ДОЛЖЕН ЕХАТЬ!

В самолете мы с Таней сели назад одни, я надел очки и старался ни с кем не разговаривать. Подошел Александр Георгиевич Горшков, президент Федерации фигурного катания, олимпийский чемпион с Людмилой Пахомовой в танцах на льду: «Максим, соболезную, и я тебя очень понимаю, я тоже рано потерял отца». Это было так искренне, у него дрожал голос, и меня отпустила злость. Было видно, что он переживает со мной свою, много лет назад случившуюся, трагедию. Он был искренен, и это чуть-чуть, но помогло.

Спасибо федерации, меня оградили от пресс-конференций и интервью – обязательной составляющей соревнований. Нужно было сходить только на итоговую, да и на лед надо было выходить, а я не спал уже несколько дней. Переживал за семью, как они там едут по зимней дороге с гробом. И как там мама рядом с отцом… Я не знал, как они себя чувствуют. Думал – правильно ли я поступил. И был благодарен брату за поддержку, за то, что он так твердо сказал, что я должен ехать.

Как же было сложно катать нашу развязную программу из «Крестного отца» – тяжело было играть эмоции, которых я просто не мог в этот момент испытывать. Папа еще не упокоенный. Хоронили на 5-й день, чтобы дождаться меня – я сразу после произвольной должен был прилететь, не выступая на показательных. Ну какой из меня мачо в такой момент?

Выходя на лед, я посмотрел наверх, надеясь, что папа видит, и вдруг почувствовал, что он сидит в зале и смотрит. Я, как верующий человек, всегда относился скептически к таким рассказам до этого момента, но тут сам почувствовал. Это помогло, как-то меня подстегнуло.

На произвольной я ехал просто на автопилоте, Тане приходилось работать за двоих. Помню, что, заходя на последнюю поддержку, я подумал, что не подниму ее. Руки опускались, сил не было. Я пустой. В голове только – откатаем как откатаем. Но при этом я выходил на старт и чувствовал, что он в зале, что он рядом, следит и поддерживает нас. На сальхове чуть не упал – практически вниз головой летел, но удержался и каким-то невероятным образом выехал. Я точно знаю, что мне помог отец.

Мы выиграли тогда у немцев, заняли первое место. На подиуме никакой радости – всего пара дней прошла с момента смерти отца. Помню, меня спросили на пресс-конференции, посвящаю ли я свою победу отцу. «Нет, ему я посвящу другую», – ответил я.

Как-то отец мне отдал иконку своего покровителя Леонида, ему кто-то подарил, и она стояла у меня дома. Я еще, помню, спрашивал, зачем он мне своего святого-то дарит. Он ответил, что его святой будет за мной присматривать. И вот на все выступления я стал брать иконку с собой, клал в олимпийку, в которой раскатывался. Сожму иконку, если волнуюсь, и всегда приходило это ощущение – он сидит и смотрит, я даже знал примерно место, где именно. Это всегда успокаивало. Даже с улыбкой начал встречать это чувство.

После чемпионата сразу полетели в Пермь на похороны. Собрались его друзья, наша семья. Проводили. Но отец навсегда остался рядом со мной. Мне за многое надо сказать ему спасибо. Я не успел поблагодарить его за постоянную поддержку, за любовь, за то, что он вообще воспитал меня спортсменом и бойцом. Не было человека, который бы понимал меня больше, чем он. И я всегда буду ему благодарен. Сегодня, когда у меня самого есть дочь, я буду стараться и учиться у своего отца той поддержке и той вере в своего ребенка, даже в самые непростые периоды, которые дарил мне он.

Глава 16

Art on Ice в Швейцарии хотели было пропустить, но решили с Таней все-таки лететь. Работа отключала меня, помогала собраться, не расклеиваться, концентрировала на других вещах.

В Швейцарии мы выступали под 2Cellos («Benedictus») и Леону Льюис («Better in Time»). Композиция «Benedictus» мне поначалу категорически не нравилась. Я говорил, что она годится только для того, чтобы усыпить аудиторию. Однажды она фоном играла на тренировке, мы готовились как раз к чемпионату Европы и катали кусок произвольной программы, и неосознанно подстроились под «Бенедиктус». Подъехали к тренеру. Нина Михайловна смотрела на нас, как зачарованная: «Вам вообще не надо ставить номер на шоу, он у вас уже есть!» Мы решили, что как раз накатаем еще чуть сырую нашу произвольную во время шоу.

С номером под Льюис тоже связана история. Мы искали оригинальные элементы для постановки шоу-программ, и в этом нам помогла наша болельщица из Перми. Она прислала видеонарезку с красивыми элементами других пар прошлых лет, и мы с Таней увидели интересную поддержку. Доработали ее, и так у нас появился наш главный трюк в этой программе.

После тура вся труппа переезжала в Хельсинки, потом в Стокгольм. И буквально за день до этого, когда формировались номера, нас спросили – сможем ли мы там откатать программу под другую песню Льюис, «Bleeding Love». Мы тогда решили, что все переложим.

У нас был чартер: много декораций, людей, свет. Мы должны были прилететь, успеть порепетировать, плюс саунд-чек и шоу вечером. Приехали в аэропорт, садимся в автобус, и тут нам говорят, что самолет не допускают к взлету – перевес из-за декораций. Стали думать, от чего можно отказаться, убирать одно, второе, третье… Мы уставшие, все затягивается, музыканты с инструментами, фигуристы на полу спят. Пока загрузились, пока долетели…

И вот два часа до шоу, а мы только приземлились, и началась разгрузка. Куча техники, тросов, декораций. Мы снова ждем. Как репетировать-то?

Это надо было видеть. Гимнасты расстелили коврики и растягиваются, фигуристы прыгают – разминаются, мы с Таней в наушниках раскладываем новую программу – нам катать номер вот уже, а мы только услышали музыку. Так и сделали номер – на полу в аэропорту.

Надо признать, что нас всех это только объединило. Уже после шоу, которое собиралось чуть ли не на глазах у изумленной публики, организатор благодарил всех, говорил, что мы сделали что-то невероятное. Надо было его видеть перед началом – белый как снег, руки трясутся, не дай бог что случится. И его можно было понять.

Для нас с Таней это был интересный опыт, хотя и стрессовый. Такое у нас было впервые – готовить номер в аэропорту на полу. С другой стороны, на шоу мы отполировали нашу программу к чемпионату мира и приехали туда в хорошей форме, как никогда.

В тот год чемпионат был в Лондоне, который в Канаде, а не Британии. Мы с Таней всегда катали последними, даже когда в 12-м году занимали 8-е место и не попали в сильнейшую разминку, все равно катали последними в предпоследней разминке. Последними катались и в 2013-м на чемпионате мира. После короткой программы мы были лидерами, но, катая произвольную, я не знал, сколько баллов у немцев. Мы были безупречны и, заходя на выброс в конце программы, отгоняли мысли, что все хорошо. Главное – не перестараться. Таня сделала очень хорошо выезд. Мне надо было догонять ее. Это вообще у парников самое нелюбимое, когда делают большие выбросы. В погоне за Таней я сделал детскую ошибку – споткнулся о зубец. Я так расстроился: напортачил. Нам вычли 1 балл за падение.

Мне показалось, что все было так близко, мы можем быть чемпионами мира, а тут падение и лишение чемпионства из-за такой ерунды. В голове только одна мысль крутится, как когда-то на Олимпиаде: «Неудачник». И вот я стою и повторяю Тане: «Я упал, я упал», а она прыгает и кричит мне в ответ, что мы чемпионы, зная в отличие от меня результат немцев.

Мы сидели в kiss and cry на диванчиках. 149 баллов – жаль, что не красивое число 150, – но смогли сделать мировой рекорд.

Мы обыграли немцев с огромным преимуществом. И опять у меня было ощущение, что отец был там, где-то среди зрителей. Самое интересное, что я перестал его чувствовать перед Олимпиадой. Будто, как когда-то в детстве с велосипедом, он отпустил меня – теперь, сынок, ты сам…

Это был наш золотой сезон. Мы как пара везде стали первыми, будто ни с кем не соревновались. Ушли в огромный отрыв. Про нас заговорили. Русские выиграли чемпионат мира спустя 8 лет. Помню, нам подарили «Макбук» за это – даже забавно. На следующий год хоккеисты, провалившись на Олимпиаде, выиграли чемпионат мира и получили за это «Мерседесы». Ну ладно хоть так. Другим видам спорта и ноутбуков не достается.

После чемпионата мы поехали на World Team Trophy в Японию на командный чемпионат. Выиграли там свою категорию парников, но команда заняла 4-е место. И все равно сезон мы завершили на мажорной ноте.

Мы с Таней стали очень востребованными. Олимпиаду в Сочи раскручивали, и нас стали узнавать. Было очень заметно, насколько стали по-другому к нам относиться. Мы стали лидерами сборной, и нам нужно было только оставаться в хорошей форме и готовиться к олимпийскому сезону. А для него еще нужно было подобрать правильную программу – яркую и выигрышную, сильную и полностью отражающую нас. И у меня уже были свои мысли на этот счет. Я знал, что должно быть и с чем мы победим.

Книга 5

Олимпиада

Глава 1

Несмотря на то, что мы с Таней уже были вместе, мы продолжали жить в разных номерах, не мешая друг другу настраиваться и встречаясь только на тренировках. К Тане в номер я приходил, только если надо было сделать макияж перед выходом на лед. После этого в автобусе мы уже вместе ехали на арену и там разминались. Мы даже не разговаривали особо перед стартами, ведь у каждого из нас был свой ритуал подготовки к выходу на лед. Мы всегда находили закутки для себя: Стас оставался секундантом Татьяны, а Нина Михайловна – моим. Помню, все спрашивали, почему Мозер всегда с пончо, зачем оно. Спортсмены – люди суеверные, и это пончо было для нас счастливым, причем заметил это мой отец. Мы как-то один раз плохо откатали, и папа сказал Нине Михайловне: «Почему вы не брали пончо?» И это стало бзиком – пончо всегда должно быть. Помню, у Исинбаевой был знаменитый плед, в котором она сидела и ждала своей очереди, у меня таким одеялом было пончо Нины Михайловны. Я всегда накрывался им с головой или просто на себя накидывал, чтобы сохранить тепло. Я мог даже иногда уснуть в нем в промежутке между разминкой и выступлением – уходил в астрал. Иногда мне нужно было говорить, Мозер слушала. Мог начать рассказывать истории. Это то, что я не мог делать с Васильевым. Он говорил, что надо молчать, разговоры – просто трата сил, но я думаю, что перед смертью не надышишься, какой уже смысл экономить силы. Мне помогало общение. Иногда бывает, я приходил на обед к ребятам, подсаживался и разговаривал, это отвлекало от предстоящего сражения. Иногда, наоборот, гулял один. Я старался спать после тренировки, если было возможно, шел в душ или в ванну, мог в сауну сходить, чтобы расслабить зажатые мышцы. Даже на чемпионате мира перед произвольной, когда у нас был выходной, мы вечер провели в сауне с Таней – и выиграли.

Ритуалы неукоснительно соблюдались. В день соревнований я вставал за час до выхода на автобус, шел в душ, потом я гулял один, чтобы привести мысли в порядок. Все равно ты проигрываешь в голове программу, пытаешься вспомнить, что тебе говорили тренеры, какие элементы во время предстарта были не очень, какие ошибки. От этого надо избавляться, чтобы не перегореть. И обычная прогулка, даже по парковке, позволяет отвлечься. Сидя в номере, ты раз за разом будешь возвращаться к мыслям о предстоящем катании.

У нас было много традиций. Еще одна – на нее тоже указал папа, мы не обращали внимания на такие вещи: после того, как нас вызывали на лед, я всегда протирал лезвие руками, счищал то, что может прилипнуть, пока ты находишься за льдом, а Таня всегда поправляла прическу.

Я не просто так об этом говорю, у каждого из спортсменов есть свои ритуалы, и именно в олимпийский сезон стало понятно, насколько пристально за нами следят…

Между тем началось лето. Чтобы не устать, мы решили отказаться от многочисленных шоу, концентрируясь на главном соревновании сезона.

В любимую нами Японию мы все-таки выехали. В тот год туда приехал Art on Ice. Мы выступали под известного в Японии исполнителя и снова встретились с Кэтрин Дженкинс, нам было очень приятно с ней пересечься, да еще и в обожаемой Японии, но все мысли были об олимпийском сезоне, о программе. Я хотел только одного – поставить номер на рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда».

Приехали к Морозову в Америку, я первым делом заявил Мозер: «Вы мне обещали на эту тему поговорить! Это моя мечта, я хотел сделать именно то, что мне так нравится». Нина Михайловна не согласна: «Олимпиада в России, надо ставить что-то свое, родное, понятное публике, а не американскую рок-оперу». Я смотрю на Колю, и тот меня вдруг поддержал. Он начал объяснять Нине Михайловне, что это может быть выигрышной программой – все приедут с русской классикой, и то, что мы привлечем к себе внимание – это хорошо. Оказалось, что Николай уже как-то хотел ставить этот номер одной израильской танцевальной паре Галит Чайт – Сергей Сахновски, но у них что-то случилось, и они закончили свою карьеру. У Коли была идея, как поставить, и музыка – дисков 15 разных исполнений, разных оркестров.

Одно я знал точно – мы не будем идти по стопам Авербуха с Лобачевой, у которых в свое время была очень странно скомпанована музыка. В моей голове я уже точно знал, как надо: Иисус и Магдалена, все очень понятно по музыке, без лишнего нагромождения.

Я начал пересматривать все постановки: в театре Моссовета, бродвейские, фильм. Я списал с Теда Нили свою позу вначале, когда Таня за мной прячется. Мы продумали все. Но что делать с костюмами? Я же не могу выйти просто в белой длинной рубахе с разрезами, мне надо кататься, прыгать. Предложил отдать дань времени, когда вышел этот мюзикл и сделать хиповые костюмы, вернуть людям эти ощущения свободы, протеста против войны, любви, прощения.

Признаюсь: мой костюм стоил примерно 75 долларов, – один из самых дешевых, наверно, за всю историю моих выступлений. Мы с Таней ездили по моллам, покупая одежду себе, родственникам и друзьям и тут я увидела в одном из стоков футболки Armani очень большого размера. Чуть ли не XXXL. При этом отличного качества и из хорошей ткани. Я решил взять их и показать Лене, вдруг она сможет скроить из этого робу. Пара таких футболок обошлась мне в 45 долларов. Лена сказала, что ткань подойдет. Из одной футболки сделала рукава, обрезала криво подол и ворот, поддула краской, чтобы сделать как бы грязными некоторые места – все-таки наш герой ходит по пустыне.

Нужно делать брюки. Стали искать среди тканей, которые используются в фигурном катании и которые хорошо тянутся. Одни сшила – они прозрачные, сделали второй слой – елозят. Штанов нет…

Нашли уже после американского сбора. Мы опять поехали в Италию и там решили доехать до Вероны – отдохнуть. Я зашел в Zara и вдруг увидел штаны. То, что надо! Желтые, хиповые, узкие и при этом тянутся. Лена где-то расшила швы, что-то с ними сделала, должна была еще состарить, чтобы они не были столь яркими, но это было уже в последний момент перед началом сезона. На голову я надевал Танину плетенку.

Чтобы сшить платье для Тани, мы перебрали картины и фото всех Магдален по запросу в Google’е, и нам понравилось одно белое платье со шнуровкой, как туника. Ей быстро сшили костюм, но у Тани не лежала к нему душа. Она хотела желтое платье, как в бродвейском мюзикле, но оно не подходило кроем. Таня выступала в белом платье весь сезон и только на Олимпиаду вышла в желтом после того, как мы неудачно откатались на Европе и мире. У нас тогда началась паника, надо что-то делать, думали уже о смене программы, что не одобряла Мозер, и в какой-то момент Таня проявила женскую мудрость, предложив поменять белое платье на желтое. Это стало будто психологической разгрузкой.

Мы начали ставить первой произвольную программу. Я буквально летал на крыльях, готов был кататься по 12 часов в день, постоянно что-то придумывал. Таня в шоке, но тоже не отстает. Основная драматургическая нагрузка в этом номере ложилась на меня, Таня могла сделать акцент на технические элементы. Нина Михайловна же на каждой тренировке стояла чернее тучи, сомневаясь в моем выборе. Решили, что если не пойдет – поменяем музыку.

НАШЛИ НЕПЛОХУЮ МУЗЫКУ, НО В ТО ЖЕ ВРЕМЯ КОРОТКОЙ МЫ ВСЕГДА ВЫДЕЛЯЛИСЬ, ОНИ У НАС БЫЛИ РАЗНОПЛАНОВЫЕ. НАМ ОПЯТЬ ХОТЕЛОСЬ УДИВЛЯТЬ.

Надо делать короткую программу. Нашли неплохую музыку, но в то же время короткой мы всегда выделялись, они у нас были разноплановые. Нам опять хотелось удивлять. Мы нашли хорошую обработку «Сарабанды» Генделя и снова полезли в трагедию. Начали ставить, но что-то не срасталось. А у меня была когда-то идея сделать вальс из балета «Маскарад» Арама Хачатуряна на тему пьесы Лермонтова. Мне нравилась эта сильная музыка – победная, русская, и одновременно армянская – все-таки Хачатурян, – что для Сочи неплохо из-за большой армянской диаспоры, которой будет приятно прийти на Олимпиаду и услышать музыку своего великого соотечественника. Помню, я в какой-то момент поставил всем вальс и попросил просто послушать.

Пока играла музыка, Коля нас попросил прокатать уже поставленные на Генделя куски. Мы с Таней начали танцевать. Коля посмотрел на нас и сказал – берем. Нина Михайловна снова с сомнением – в фигурном катании пары не катают вальс, только в танцах, – но согласилась. Опять же не хотелось уходить в драму на льду. Мы решили, что это будет история не Арбениных, а знакомства Звездича и баронессы Штраль. У нас князь Звездич приглашает баронессу Штраль, и она дарит ему браслет. На «Маскарад» Лена сделала лучшие костюмы – недаром они стоят в олимпийском музее в Швейцарии. Это был шедевр. Она приехала к нам в Америку, мы съездили на Манхэттен в квартал дизайнеров, где Лена купила рулон синей плотной хорошо тянущейся ткани. Ткань была блестящей, и Лена вывернула ее наизнанку. Сшила китель, где были настоящие аксельбанты с железными набалдашниками. Лена умело их пришила, чтобы не поранить во время катания Таню. Из коробки из-под кроссовок сделали эполеты. К брюкам пришила майку, а сверху пристегивался китель, тоже к брюкам, чтобы ничего не сползало во время катания.

Когда я появился после примерки на льду, то было ощущение, что вышел настоящий офицер. Все ахнули, как мне идет форма. У меня перекачанная спина, и мне трудно развернуть лопатки, так что я всегда чуть сутулился, но не в этот раз. Форма будто держала меня – я все-таки внук офицера и сын наездника, у меня есть выправка.

Тане сшили голубое платье с ожерельем: открытые плечи, белые аппликации. Каждый камень и бисеринку пришивали вручную. Тане специально сделали браслет, который она мне отдавала в конце вальса.

При этом наши костюмы были на грани: в фигурном катании запрещена излишняя театральность в выборе одежды. Катая розовую пантеру, ты не можешь выйти с хвостом, можешь быть просто в розовом. К нам были у некоторых вопросы, но мы доказали, что у нас спортивные костюмы – все тянется, все пришито.

Мы начали накатывать номер: где-то что-то меняли, потому что переоценили свои возможности и не могли разогнаться, изменили дорожку – она была по прямой, а мы сделали по кругу, все-таки у нас вальс. Нина Михайловна не хотела, как обычно, ничего менять, я с ней спорил – в процессе родилась программа.

Глава 2

Как обычно, сбор в Италии был тяжелый, но мы знали, к чему идем. Оставалось чуть до самого важного старта. Впрочем, свою истерику в среднегорье я все-таки устроил – что никуда не поеду, что ненавижу фигурное катание, что мне ничего не надо. Это было очередным душевным переливом с моей стороны. Но в это раз его свидетелями стали наши с Таней мамы, которые в этом году поехали с нами и в Америку, и в Италию, – оставшись равнодушными к США, они влюбились в эту ненавидимую мной глушь, собирая там ягоды и гуляя по горам. Я старался, чтобы маме было проще. Папа умер, и я хотел, чтобы она развеялась. Ей надо было это пережить, привыкнуть быть одной.

И вот я и при ней отличился. Меня бесило все. Что Интернет плохой: ни фильм посмотреть, ни звонки сделать. Что церковь рядом и бил колокол каждые полчаса. Что собаки лаяли. Я плохо спал, засыпая под утро и отключаясь днем под шум воды, когда в бассейне включали водный каскад. Я просился в другой отель, но мне говорили, что тут выгодные условия и хорошие владельцы, которые всегда шли нам навстречу. Каждый год я ехал туда, как на каторгу.

В Италии люди начали замечать, что у нас с Таней отношения. Даже наши друзья, тогда юниоры Женя Тарасова и Володя Морозов, до этого ничего не видели. Женя призналась, что именно там начала что-то подозревать: однажды мы идем, как она рассказывала, и вдруг Таня за руку меня взяла, секунда, и все как обычно, но сомнения у нее закрались. Нина Михайловна все понимала. Хотя я и делал вид, когда мы останавливались в одной квартире, что сплю на диване. Даже специально его разбирал, накидывая подушек и пледов. Но мы с Таней продолжали скрываться, избегая ненужных разговоров, особенно в олимпийский сезон.

За итальянским сбором сразу был сбор в Сочи на свежих олимпийских объектах. Все судьи приехали, технические специалисты. Мы, как нам казалось, уже были в форме. У нас в Италии была открытая тренировка: приходили все бабушки, дедушки окрестные. Мы доработали там нашу короткую программу целиком – сыро, но собрали. Нам все очень нравилось. Зрителям тоже.

Мы знали, что у нас крутая программа и костюмы, так что, выйдя на лед на контрольном прокате, ожидали услышать с трибун «вау» и, конечно, услышали. Это и правда было красиво. Стас купил в военторге белые парадные перчатки, и я в них выходил на разминку. Все равно я всегда надевал перчатки – так зачем мне спортивные, когда можно сделать шоу. Потом я их снимал красиво и оставлял за бортиком. Таня в своем невероятном платье просто расцвела. Мы себе нравились, и мы нравились зрителям. Всех соперников убирали уже внешним видом.

Такого же «вау» мы ждали и на разборе катания. Они проходят сразу после вида. Собрался круг критиков – старшие тренеры, твой тренер, хореографы, почти всегда Татьяна Анатольевна Тарасова, председатель технического комитета танцев на льду Алла Шеховцова, жена Писеева, почетного президента фигурного катания, генеральный директор федерации Коган Александр Ильич и президент Федерации фигурного катания Горшков Александр Георгиевич, как я уже говорил, чемпион в танцах на льду, который катал с Пахомовой «Маскарад». Плюс технические специалисты во главе с председателем Техкома ИСУ Александром Рафаэловичем Лакерником. Мы приходим с Таней в предвкушении, как нас сейчас похвалят.

Нам пошагово на видео показывают наш прокат, и вдруг начинается тотальная критика. «Маскарад» ужасен. Тарасова говорит, что нет трагизма. Я отвечаю, что мы играем других персонажей. Она: я знаю, как писалась музыка, она трагична. Я всегда прислушивался к Тарасовой, но тут был категорически не согласен и начал заводиться. После вступила Шеховцова и подсказала весьма правильную вещь: в парном катании «Маскарад» не идет, потому что дуэт делает все под счет 1–2–3–4, а вальс – это 3 счета, поэтому вальс катают только танцоры. И что наше 1–2–3–4 режет глаз.

Программе – крах. Мы выходим полностью разбитые. Так много работали. Соревнования через неделю в Германии, а нам надо что-то менять. Что делать? Надо найти танцоров, чтобы исправить катание. Где-то внутри я настраиваюсь, что после произвольной нас совсем размажут – с нашим американским мюзиклом. Неоднозначный выбор музыки, и тут я еще в желтых свежекупленных и еще недоделанных и недосостаренных штанах.

И вдруг наоборот – произвольная никаких особенных эмоций не вызывает. Более того, Горшкову очень понравилось. Вот только со штанами и правда проблема – на них категорическое нет. Объяснил, что они еще не готовы. Надо сказать, эти брюки вообще жили своей жизнью, так они всех поразили, что им даже свой «Твиттер» завели @trankovspants.

В общем, надо исправлять ситуацию с «Маскарадом». Мы начали звонить всем тренерам по танцам. Мы шли на золото Олимпийских игр и думали, что любой согласится. Мы готовы были привезти тренеров в Сочи за свой счет, потому что не могли никуда уехать, но нам шел отказ за отказом. «Вот если бы в Москве…» – слышали мы стандартный ответ. В редком случае у кого-то и правда была веская причина – подготовка к соревнованиям. Пришлось самим – перекладывали все под счет 3. Катали макетами и с элементами. Музыка на повторе.

Так прошла неделя, надо ехать на соревнования Nebelhorn Trophy. На них проходит еще добор на Олимпиаду – можно добрать квоту тем, кто не прошел. Плюс опять был экзамен у судей. Собралось какое-то невероятное количество людей. Мы выходим катать короткую, понимая, что все опять будет плохо. И вдруг набираем больше 80! Как это возможно? Первые соревнования, все же сыро, нам только что объяснили, что мы все делаем не так. Честно говоря, мы думали, что ошибка. А нас поздравляют, говорят, что только что был совет ISU, и так как это олимпийский турнир, то было решено засчитать мировой рекорд нашей паре действительным. У нас – ступор. И вдруг все, кто до этого ругал нашу программу в России, увидев этот триумф, начали нас хвалить.

«Маскарадом» мы в том сезоне постоянно били свой же мировой рекорд, добравшись в результате до феноменальных вершин.

Произвольная программа. Зависла система, и нас долго не вызывают. Все ждут – пришли, чтобы нас посмотреть. Мой друг Женя Краснопольский, который выступает сейчас за Израиль, как раз получил там квоту, к моей радости, сидит на трибуне и орет мне: «Макс, ты кататься собираешься? Или так дадут медаль?»

Наконец вышли. Ровно откатали. Набрали 150 баллов. Мы уже понимаем, что мы крутые, будем уделывать немцев.

Мы выиграли турнир по-чемпионски и со спокойной душой вернулись домой для дальнейшей подготовки.

Глава 3

Дальше – Гран-при Skate America в Детройте, городе-банкроте. Даже не погуляешь особо, просто негде. Город наполовину разрушен, заброшен. В некоторые районы вообще лучше не соваться. Мы гуляли по променаду на берегу реки и смотрели на Канаду, которая видна буквально невооруженным глазом. Погуляли у башен «Дженерал моторс». Посмотрели еще пару достопримечательностей, да и все. Вот и вся досуговая программа.

В Америку мы приехали заранее, в Нью-Джерси, – потренировались, привыкли к площадке. Дело в том, что у нас катки 60 на 30, а у них энхаэловский стандарт – 60,96 × 25,90, то есть они у́же. Оттуда двинулись в Детройт. Это было ужасающее мероприятие и по выбору места, и по организации.

Я знаю точно, что в Америке очень хорошо проходят национальные соревнования, но организация международных у них просто ужасающая. Гран-при для них – никому не нужное мероприятие. Расписание настолько плохое, что на одном Гран-при мы там спали на катке, потому что перерыв между ранней тренировкой и стартом был таким коротким, что мы просто не успевали в отель. В лаундже из еды – чипсы, попкорн или крекеры. Вода только в кулерах, то есть пить ее мы опасаемся, мало ли что можно подмешать. Помню, в Детройте приехали на тренировку, а там случилась авария и была огромная дыра во льду. Нам еще и задержали тренировку, потому что дыру заделывали, потом приходилось ее объезжать, чтобы лед замерз как следует. Или еще в Америке – ты можешь выступать, а на 1-м ряду сидит человек и ест гамбургер или чипсы и запивает шумно колой. На катке всегда запах попкорна и картошки фри. Воняет до тошноты. Гран-при – это высокий уровень соревнований везде, кроме США, хотя это странно, учитывая, как там любят спорт. Я был на соревнованиях по хоккею в Америке, по бейсболу, и это всегда было круто. Но именно на международных соревнованиях по фигурному катанию они устраивают бардак.

Мы откатали короткую, обновили мировой рекорд – выше 83, откатали произвольную – тоже мировой, больше 154. Восторг! Так мы еще не начинали сезон никогда!

Это был стимул, и мы стали тренироваться еще усерднее. С нами почти везде катались Мэрил Дэвис и Чарли Уайт, они потом стали олимпийскими чемпионами в танцах на льду. Так вот они тоже постоянно обновляли свой мировой рекорд. Мы уже начали потом даже смеяться над этим.

– Ну что, как у вас?

– Рекорд.

– И у нас.

Следующий этап – Япония. Могу только повторить – это самая прекрасная страна для фигурного катания. Там его ценят, любят и понимают, а фигуристов практически боготворят. Билетов на Гран-при просто не найти за год до соревнований. Хорошая еда, все продумано до мелочей, невероятное отношение к спортсменам, прекрасные болельщики, идеальное расписание. Всегда все рассчитано. Но! Нет больших катков. Приходится выступать на привозном льду, а он не всегда качественный, плюс большая влажность. Но это компенсируется всем остальным.

Мне очень хотелось обновить рекорд в произвольной программе – я разрывался на льду, но не получилось. Мы выиграли этап, а я сижу и психую, что рекорда нет. Снова проклятый максимализм.

Нам давалось все легко. Нас хвалили. Немцы выступали при этом не очень хорошо, поставив «Щелкунчика» (как же был прав Коля Морозов!), и переделали свою же любимую «Розовую пантеру». Нам казалось, что это не круто.

Первая наша очная встреча с немцами произошла на финале Гран-при, опять в Японии. В тот момент мои желтые штаны уже стали суперпопулярны. Выходим на старт, а там полно людей, и добрая треть поднимает желтые флаги. Нас любят в Японии, особенно Таню – она открытая и искренняя, а японцы это чувствуют. И вот наш фан-клуб заказал желтую ткань, пошил флаги и раздал людям, которые шли на соревнования, с просьбой поднять, когда мы появимся на льду. Это было невероятно!

Короткую мы привычно выиграли, оторвавшись от немцев. И в этот же момент мы заметили, что они начали на нас психологически давить. Я уже говорил, что у каждого спортсмена есть свои ритуалы и традиции. Алена Савченко всегда первая выходит на разминку – растолкает всех, но выйдет первая. Я же уходил с разминки последним. Не люблю скопления людей и выходить в толпе. Еще я всегда сижу на одном и том же месте в раздевалке. Я мог прийти и даже подвинуть какого-то новичка. Впрочем, я катался всегда на босу ногу, и чтобы сильно не потели ноги, посыпал их тальком, так что мое место было белое. Никто туда даже не хотел садиться – я специально еще и подсыпал для уверенности. Вдруг прихожу, а Робин сидит на моем месте. Ок. Я сажусь рядом.

На разминке начинается объявление, чтобы покинули лед – они не уходят. Мы катаемся, и они. Мы с Таней переглянулись, поняли, что-то назревает. Ладно, ушли первыми, потому что уже поджимает время.

Выходим на произвольную. Я уверен в себе, мы выиграем. Таня – всегда техника, я – артистизм и образ. И тут мы выходим, и она падает с первого же прыжка. А прыжки Таня, как орехи, щелкает. Заходим на каскад из двух прыжков. Она первый делает так плохо, что не может выполнить второй. Докатали чисто, но нашего опережения в короткой может не хватить. Сижу, молюсь в kiss and cry, чтобы хватило баллов…

Не хватило, немцы на первом месте.

Конечно, причина была не в том, что нам не дали исполнить наш ритуал, и это прямая связь с нашим выступлением. Дело в том, что у спортсменов всегда все зыбко. По большому счету ты не знаешь – получится или нет, и прессинг, даже такой, может где-то тебя просто психологически поколебать.

Я разозлился! Мы поняли, что нас хотят выбить из нашего идеального привычного мира. Для Тани это был удар. Я решаю, что мы не должны показывать нашего разочарования. Мы идем на награждение, а это всегда происходит под музыку, под которую ты катался, и вместо «Суперстар» пустили вальс – так он всем нравился. И мы с Таней начинаем вальсировать к подиуму, с улыбкой – ведь когда ты улыбаешься, у победителя теряется вкус победы, когда ты плачешь, победителю вдвойне приятно.

И МЫ С ТАНЕЙ НАЧИНАЕМ ВАЛЬСИРОВАТЬ К ПОДИУМУ, С УЛЫБКОЙ – ВЕДЬ КОГДА ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ, У ПОБЕДИТЕЛЯ ТЕРЯЕТСЯ ВКУС ПОБЕДЫ, КОГДА ТЫ ПЛАЧЕШЬ, ПОБЕДИТЕЛЮ ВДВОЙНЕ ПРИЯТНО.

Мы вальсируем, полностью выключен свет, только на нас направлен луч, и вдруг я заблудился в вальсе, где какая сторона. Слышу вздох всего зала – я наехал на красную дорожку, запнулся, упал, успев только перебросить Таню. Слава богу, ничего не повредили, но снова попали во все смешные подборки. Неловко получилось, при этом все ржут, а немцы стоят с кислыми лицами – мы украли у них внимание, украли победу, потому что зал аплодирует нам, говорят и пишут только о нас.

Мы вернулись домой, нас освободили от чемпионата России, и мы с головой ушли в подготовку к Европе. Сначала готовились в Сочи, чтобы потом нас ничего не могло там сбить, а после того как Олимпийские объекты закрылись на карантин перед Олимпиадой, уехали в Краснодар. Встал вопрос – что делать с произвольной? Посовещались и решили ничего не менять – падение Тани все-таки было случайным. Акклиматизация, много длинных перелетов. Просто осечка.

Глава 4

Чемпионат Европы проходил в Будапеште. Мы начали отслеживать, что и как делают немцы, где вставляют нам палки в колеса, какие привычки у них самих. Специально ушли с разминки первыми – вроде как мы настолько уверены в себе, что нам даже не надо докатывать, нам все равно. И немцы как раз в коронном элементе ошиблись. Мы их опередили на 7 баллов по короткой. Снова установили мировой рекорд – почти 84 балла.

Произвольная программа. Надо сказать, что расписание на Европе в последние годы такое, будто наш вид фигурного катания просто уничтожают. Произвольная очень сложная сама по себе, а тут стали делать соревнования в 11 утра, то есть в 5 утра тренировки. А еще с учетом, что почти все парники плюс-минус 30 – у нас поздний вид, то совсем тяжело восстанавливаться. График на этом чемпионате был таков, что когда мы, сильнейшие, заканчивали тренировку, то в раздевалке уже переодевалась первая группа на старт.

В 10 утра произвольную катать сложно, и вот перед выступлением нам говорят, что немцы снялись после короткой. Они явно не хотели проигрывать: мы могли хорошо откатать и ехали бы лидерами на Олимпиаду. Мы расстроились, но еще больше расстроились немцы. Мы ужасно выступили: я упал с прыжка, а Таня с выброса. В kiss and cry чуть не плачем сидим. Выиграли, конечно, благодаря короткой, но настроения нет совсем, хоть весь подиум и российский – все три пары Мозер. У нее тоже никакой радости, несмотря на то, что она – первый тренер, которая привела на подиум три пары на Европе. Мы с Таней, Ксения Столбова с Федором Климовым и Вера Базарова – Юрий Ларионов. В Шеффилде мы все катались еще у разных тренеров, а теперь это был единоличный триумф Мозер.

Стало понятно, что с произвольной надо что-то делать. Я подошел к Нине Михайловне: «Вы правы были, нельзя было Иисуса Христа брать, видимо, меня Бог наказывает, что я не послушался». Я решил, что пора вспоминать прошлогоднюю программу. Где-то переставим, где-то изменим.

Нас удержало только вечное нежелание Мозер что-то менять. Она предложила успокоиться и выдохнуть, при этом сама не понимала, что происходит, призналась, что постоянно думала над этой ситуацией, почему мы проваливаем второй старт подряд перед Олимпиадой.

Начинаем готовиться снова. Я сходил с ума сам, сводил с ума Мозер и Таню. Работой. Все три пары катались, моделируя соревнования. И вот я, если мы делали маленькую совсем ошибку, чиркнули лед где-то, снова заставлял нас делать полный прокат.

Я срывал Мозер все планы, потому что катал по несколько раз программу, не давая другим работать. Нина Михайловна уже начала меня упрашивать остановиться, объясняла, что я сейчас просто загоню Таню. Если честно, попробовав теперь тренировать самостоятельно, я понимаю, каково было Нине Михайловне. Ее спортсмен никого не слушает и загоняет себя и партнершу.

Она очень умно поступила, когда мы приехали на Олимпийские игры. Заставила нас выйти на тренировку на целиковый прокат произвольной программы сразу после командного выступления, когда смотрели судьи. Мы все сорвали, и только тогда я понял, как я нас загнал, что надо давать себе передышку.

Глава 5

Олимпиада. Организацию ее я всегда буду вспоминать как высший пилотаж подготовки соревнований. Говорили, что это лучшие игры в истории. И это правда. Все новое и удобное. Система пропуска крутая, нет бесконечных зон досмотра, потому что ты всего один раз входишь в деревню и все, дальше на объект по штрихкоду. Кормили отлично в отличие от того, что было в Ванкувере. Таня была на трех Олимпиадах, и она признавалась, что никогда такого отношения к спортсменам не видела. Внутри можно передвигаться на велосипедах. Логистика удобная. Комната отдыха, концерты проводят, так что спортсмены могут разгрузиться. В горах новый город, очень европейский, отели классные. Плюс хорошая погода, плюс 20, то есть Олимпиада зимняя, а на воздух выходишь и так приятно, тепло, рядом море, горы. Настроение было праздничное для всех стран. Все говорили, как круто, а у нас – гордость, как наши сделали Олимпиаду, в которую никто не верил. Праздник!

Мы заселились в Олимпийскую деревню. Покатались. Открытие посмотрели по телевизору, потому что уже наутро у нас начинались командные соревнования. Сначала – одиночники, после них в командном мы – парники. С утра – нервяк нереальный, еще и добавляется ответственность перед командой.

Мы сидим в номере. Начинается турнир, я смотрю по телевизору, как выходит Женя Плющенко и понимаю, что меня начинает колотить. Каток забит до отказа, зал скандирует: «Россия. Россия. Россия», будто это не фигурное катание, а хоккей. Я вижу, что Женя волнуется, но собирается и отрабатывает, как 4 года назад в Ванкувере, выигрывая у всех. Я забегаю к Тане в комнату: «Ты видишь, что происходит? Какая там атмосфера?» Она спокойно красится, смотрит без звука, не понимает, о чем я говорю. Я просто включаю звук на телевизоре…

Я уже говорил, мне поддержка с трибун не помогает: кому-то да, но не мне. А в Сочи творилось что-то особенно невероятное. Футбольный матч в Турции, а не фигурное катание. Барабаны, пищалки, крики. Я люблю побеждать для России, мне нравится слышать гимн нашей страны и видеть флаг на вручении наград, но такое поведение было скорее деморализующим, чем поддерживающим для меня.

КАТОК ЗАБИТ ДО ОТКАЗА, ЗАЛ СКАНДИРУЕТ: «РОССИЯ. РОССИЯ. РОССИЯ», БУДТО ЭТО НЕ ФИГУРНОЕ КАТАНИЕ, А ХОККЕЙ.

Выходим мы с «Маскарадом». Перед стартом тренер сказала, чтобы мы воспринимали это катание как тренировку – вышли на лед, поболели за своих, и все. Мы собрались, ровно проехали, выиграли свой вид, хотя тулуп я прыгнул не четко. Нас с Таней даже назвали ПАРАвозом, поскольку вслед за Плющенко мы тащили команду. Женя своим прокатом меня успокоил. Его потом много ругали после игр, но для нас он свою миссию выполнил, за что ему большое спасибо. Он, может, не поборолся за личную медаль, но это его дело. Команде Женя набрал максимум очков, мы выиграли первую золотую медаль. Самое главное, что он мне, а может, и нам всем помог морально, потому что я безумно нервничал перед командным турниром. Он был в роли вожака, ветеран, не дал нам потеряться, создал нужный настрой своим спокойствием. Я не знаю, смог бы я так же, если бы на мне лежала такая ответственность – первый выход.

Когда перед играми говорили, что командная медаль у нас в кармане, я всегда удивлялся. Мы же не знали, как кто откатает. Например, на произвольной нас заменили Столбова – Климов, мы сами с Таней за них проголосовали, осознавая, что это риск. У них впервые были настолько большие соревнования. Да, они были призерами Европы, но даже не выступали на чемпионате мира, могли откатать или очень хорошо, или очень плохо: молодые, наглые, либо все, либо ничего. Юля Липницкая – совсем девочка, 15 лет, ребенок еще. А в танцах мы вообще рассчитывали максимум на третье место, это был в тот момент самый слабый вид катания для сборной.

На катание Столбовой – Климова в командном я не пошел, не мог смотреть даже по телевизору. Вышел на балкон и метался там, как лев в клетке. Оттуда спрашивал Таню, что там, ориентируясь по музыке, какой ребята исполняют элемент. Но они – молодцы, справились!

За Юлю мы пришли болеть на каток, и это было невероятно – так выступать в 15 лет! «Россия, Россия» в какой-то момент сменилось на «Юля, Юля» – зал орал ее имя. Юля была великолепна! Танцорам оставалось просто кататься в свое удовольствие, первая золотая медаль была у нас в кармане.

Болели за нас все, даже хоккеисты были в зале, и мы смогли оправдать все надежды.

Награждения были на следующий день на площади, когда мы уже чуть успокоились. На церемонию пришли тысячи людей, шел моросящий дождь, играл гимн, и все собравшиеся начали петь. Это было до мурашек – незабываемо. Помню, я наклоняюсь к Тане и тихо на ушко ей говорю: «Хочу еще одну медаль», – и она так легонько мне улыбнулась в ответ.

Мы вернулись домой и подальше спрятали медали, чтобы они не мозолили нам глаза, чтобы не радоваться им, а работать так, будто ничего и не произошло.

Глава 6

Нам нужно было собраться к короткой программе. Помню, что мы обсуждали, оставить ли тулуп или все-таки поставить сальхов, учитывая, что где-то глубоко во мне осталось, что однажды я тулуп не прыгнул. Для меня было принципиально ничего не менять – это был мой должок перед судьбой, мой вызов, да и командный турнир стал хорошей тренировкой. Я уже был спокоен, катал как обычно, и знал, что мы должны быть первыми по короткой.

Так и было. Мы набрали под 85 баллов, очередной рекорд, хотя и начали нервно – на одном из переходов я Таню «потерял». Неважно! Подкрут – шикарно, заходим на тулуп… Что-то в голове, конечно, у меня промелькнуло, но я отогнал все мысли и… сделал лучший тулуп в своей жизни. И если до него я еще о чем-то думал, сопоставлял, размышлял, то тут просто отпустило. Мы докатали программу идеально.

Забавно, что немцы пожаловались на то, что мы нарушаем правила. Это было еще до Олимпийских игр, после Европы. Дело в том, что в костюме не может быть отделяемых частей, а Таня мне отдавала браслет в конце. И если до того нас баллов не лишали, то тут мы решили перестраховаться, и Таня мне не отдала браслет, как бы передумав и оставив себе.

Но зато «отделилась» часть моего костюма, причем еще во время командных выступлений. Во время катания у меня отвалилась пуговица. Мне казалось, что она упала на лед с таким звуком, что замер весь стадион. Думал, снимут балл, в голове только одно – как бы со своей фартовостью просто не наехать на нее и не упасть. Но, слава богу, никто не увидел, и уже после окончания, кланяясь в пояс, я ее поднял. Так что в личном турнире мы проверили все пуговицы и элементы. На всякий случай.

Кстати, о немцах. Уже понимая, что на Олимпиаде они будут нас прессовать снова, мы заранее договорились с нашей сборной по шорт-треку, что будем переодеваться в их раздевалке. У нас все равно были соревнования в разное время, так что ребята нам разрешили. Немцы, узнав об этом, тут же начали требовать себе отдельную раздевалку. Им сказали, что если их шорт-трекисты разрешат им переодеваться у себя, то ради бога. В результате они остались в общей.

С выходом на лед и его очередностью мы тоже их поставили на место. Наши противники не катались в командном турнире – может быть, экономили силы, не знаю. Но мы уже знали, поскольку начали свои выступления раньше, что из-за ТВ-трансляций была введена система, чтобы все на разминку выходили по своим стартовым номерам. Я отдельно подошел к распорядителю на катке Оле Кожемякиной и спросил, касается ли это всех? И если да, то, может быть, тогда на наших соревнованиях Алена Савченко не будет выходить на разминку первой, расталкивая всех локтями. Если для телевидения это важно, то пусть правило применяется для всех. На весь прессинг ранее мы ответили своим. Алена, конечно, все равно пыталась первой встать, но ее осадили.

По короткой немцы были 2-е, Столбова – Климов на 3-й позиции, китайцы 4-е. Мы выходили на произвольную спокойными, знали каток, знали, что можем сделать. У нас был шанс взять олимпийское золото в личном зачете. Я никогда не хотел стать олимпийским чемпионом для себя. Впервые приехав на Олимпиаду, я мечтал, чтобы отец через меня получил свою медаль. В этот раз я хотел сделать это для Тани, зная, что человек, которого я люблю, мечтает победить.

Мы вышли. Начали свой прокат. Спокойно, сдержанно, почти без эмоций. Все жесты отработаны, все элементы на автопилоте, один за другим – нам просто нужно сохранить преимущество, которое у нас есть после короткой. И тут у Тани разваливается прическа. Я не отвлекаюсь: главное, чтобы не упало ничего на лед. Таня, вроде так и задумано, трогает себя за волосы прямо во время катания, пытается что-то сделать, закрепить шпильки, я – спокойный как мамонт. Из координационных элементов в программе остается 2 выброса, мы их не срывали, но тут Таня немного задевает лед рукой, меня и это не выключает. В голове – математические подсчеты. Тут минус, тут плюс. Дышим, спокойно заканчиваем.

Сальхов – только не падение, тогда чемпионы. Таня летит хорошо, приземляется и выезжает. У меня в голове – мои кумиры, вспоминаю, как Елена Бережная так же выезжала с сальхова, как Таня сейчас.

Остается полторы минуты до конца программы. Ощущение, что вечность. Казалось, что мы катаем уже минут 25, и уже хочется закончить быстрее. Понимаю, что спешить нельзя. В голове четко – подъем, обороты, осталось столько, теперь вот столько. Обычно, находясь в образе, я могу потеряться, выпасть из программы, а тут чистая арифметика. И вот финал. До этого мы с Таней на тренировках делали подъем – я держу ее на одной руке и еду на одной ноге, но на стартах мы никогда так не рисковали. И тут я еду, хорошо идет, чувствую, Таня потихоньку руку высвобождает, и мы делаем эффектное завершение программы. Все. Мы олимпийские чемпионы.

И тут я делаю то, за что мне и сегодня неудобно – я начал праздновать раньше, чем откатались другие спортсмены. Мы же всегда до этого момента катали последними, а в этот раз неожиданно нет. Нас, когда мы должны были тянуть жребий после короткой программы, задержали в микс-зоне, и мы опоздали на жеребьевку. За нас тянул жребий Федя Климов. Вытянул для нас второй номер. Помню, Таня пришла, увидела цифру 2 и спрашивает грозно: «Кто за нас тянул?» Федя стушевался, растерянно так: «Я». «Молодец, отлично вытянул!»

И вот соревнование еще продолжается, а я прямо на льду ору, на коленях еду – мы чемпионы. Таня рыдает. Потом увидел на повторе: так, конечно, нельзя, надо дождаться баллов и проката соперников. Оправдывает меня только то, что в этот момент у тебя немного истеричное состояние, неконтролируемое. Я знал, мы точно олимпийские чемпионы!

Когда уходишь со льда, хочется просто плакать, ты пустой. В голове пытаются состыковаться две картинки: вот ты простой парень из Перми, ты тырил яблоки, тебя сосед бил, тебе на катке в унитаз спортивную форму запихивали, и вот ты олимпийский чемпион. Да ты вообще не хотел быть фигуристом, а становишься на какой-то момент героем своей страны! Мы выиграли две первые золотые медали в копилку сборной. ПАРАвоз в действии.

После нас катались еще китайцы и немцы, но мы знали уже, что Столбова – Климов откатали великолепно!

Конечно, нас долго держала пресса, но мы видели, что выиграли у китайцев. Немцы: Робин спокоен, Алена настроена на борьбу. И вдруг падение Робина с первого прыжка, для них это конец, мы выиграли. И все-таки мы ждали их оценки, потому что все может произойти.

Мы бежим по коридору из пресс-зоны, и слышим, как Нина Михайловна кричит:

– Вторые! Вторые!

– Как вторые?!

– Столбова и Климов – вторые!

Она так радовалась, что две ее пары на пьедестале! Тем более что от них вообще не ожидала призового места. Ксения и Федор пришли к ней перед олимпийским сезоном, после того как умер мой отец. Я их просто познакомил, нам же тоже нужны были спарринг-партнеры. И вот такой успех! Мы первые, Столбова – Климов вторые.

ПОМНЮ, СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ ПРИШЛО ПОСМОТРЕТЬ НАШЕ НАГРАЖДЕНИЕ НА ПЛОЩАДИ, КАКАЯ ГОРДОСТЬ БЫЛА, КОГДА ИГРАЛ ГИМН.

Мы оставались в раздевалке очень долго. Меня отправили на допинг-контроль, а потом мы праздновали в раздевалке, где уже к нашему приходу были Хорхе, поставивший нас на ноги, и заместитель министра Нагорных с шампанским, несмотря на запрет алкоголя в олимпийском парке. Мы отметили чуть-чуть свою победу и поехали в ресторан, до сих пор помню название – «Баден-Баден». Когда приехали туда, он уже закрывался, было поздно. И тут мы входим, и ребята видят, что это те, кто завоевал золотые медали только что, нам открыли, встретили как родных. Начались звонки с поздравлениями. Мама звонила, плакала, говорила, что ее поздравляли даже те, кого она не видела десятилетиями. Брат набрал: «Макс, я был в баре, все за вас болели, я очень горд. На Тверской бибикали в честь того, что у нас золотые медали». Наверно, только в этот момент я понял, что мы сделали нечто крутое. Причем не на своем уровне. Что-то настолько крутое, что сейчас переживает вся страна.

От эмоций у меня заболела голова. И продолжала крутиться одна и та же мысль. Если бы я катался не в Перми, меня бы отчислили сразу, настолько я был поначалу слаб. Только в 15 лет я прыгнул аксель, на меня не делали никаких особых ставок. Советская система устарела, и я хотел своим примером доказать, что можно сменить обстановку и всего добиться. И вот я здесь и сейчас на высочайшем уровне, выше просто некуда.

Никогда не поздно взять себя в руки, никогда не поздно начать. Можно стать чемпионом мира даже в 30. Никогда не надо заканчивать мечтать и бояться менять что-то в жизни. Не стоит заканчивать спорт, если в 15 ты не прыгаешь. Можно пробовать что-то изменить и завоевать свою олимпийскую медаль.

Я всегда называл себя чемпионом вопреки. Я никогда не любил фигурное катание, и переломным, наверно, стал тот момент, когда я увидел Бережную – Сихарулидзе. Я много поначалу халявил, но четко отдавал себе отчет потом, что если начинать что-то делать, то надо делать до конца. Я не образцово-показательный спортсмен, но для того, чтобы завоевать олимпийское золото, как оказалось, этого и не нужно. А нужны люди, которые в тебя поверят, нужен партнер – друг и соратник, а главное, нужно самому поверить в себя, пусть даже позже, чем принято в спорте!

Помню, сколько людей пришло посмотреть наше награждение на площади, какая гордость была, когда играл гимн. Жаль все-таки, что обычная традиция награждения на льду была заменена цветочной церемонией – это другие эмоции. Странно плакать, когда тебе дарят цветы… Вручали бы медали, точно бы не сдержался.

ДЛЯ МЕНЯ САМЫМ ВАЖНЫМ БЫЛО, КОГДА ПО ОЛИМПИЙСКОМУ РАДИО ОБЪЯВИЛИ, ЧТО Я НЕСУ РОССИЙСКИЙ ФЛАГ ПЕРЕД СБОРНОЙ НА ЗАКРЫТИИ.

Но самым важным были не олимпийская медаль. Не то, что меня наградил президент. Не то, что узнала вся страна, а это было в какие-то моменты даже страшно – нас готовы были разорвать, как «Битлз», и мы передвигались по олимпийскому парку только в капюшонах, потому что пару раз попадали в экстремальные ситуации. Но и такая известность и обожание неважны.

Для меня самым важным было, когда по олимпийскому радио объявили, что я несу российский флаг перед сборной на закрытии. Это было даже круче, чем выиграть медаль. Я очень хотел этого и был горд оказанной честью, и вдруг организаторы говорят, что я не успею добежать. Ведь в самом начале чемпионы должны были нести флаг России и прикрепить его к флагштоку. Это все на другой стороне стадиона, так что я должен был очень быстро обежать стадион, чтобы успеть к выходу нашей сборной. Я был как Усейн Болт, и я успел.

Меня воспитывали патриотом, и до сих пор это одно из лучших воспоминаний в моей жизни и один из самых главных ее моментов. Это честь – представлять свою страну, честь – выигрывать за свою страну, и это огромная честь – что именно я нес флаг своей страны на закрытии!

В моей жизни после было много замечательных воспоминаний, но и по сей день этот момент наполняет меня гордостью.

Эпилог

Татьяна

Чем хороша книга? Почему книги – это волшебство? Потому что они погружают тебя в твои собственные фантазии, мечты, воспоминания. Это будто фильм у тебя в голове. Читая эту книгу, я видела картины прошлого. Иногда далекого. Иногда недавнего. Иногда не очень счастливого, иногда – невероятно счастливого. Из этих картин складывается наша жизнь.

Трудно поверить, но после Олимпиады прошло уже 4 года… А события перед глазами стоят так, будто были вчера. Я помню эти моменты. Помню, как Максим наклонился после получения командных медалей и тихо сказал мне: «Я хочу еще». Помню, что я тоже хотела выиграть Олимпиаду, как ничего в своей жизни. Это было самым важным на тот момент. И это останется со мной навсегда.

Я помню, сколько нервов было во время катания на Олимпиаде и какое счастье нахлынуло, когда мы завершили произвольную, поставили точку, до невозможности сдержать слезы. Олимпиада – это высшая цель в нашем виде спорта. Выше – некуда! Тем обиднее все, что происходит в спорте сейчас. Очень хочется, чтобы и другие наши спортсмены пережили ту эйфорию, что была у нас.

Мы надеемся только, что рано или поздно, но все закулисные интриги закончатся, что спорт снова станет спортом. Мы же с Максимом закончили – передаем палочку эстафеты молодым фигуристам, идем своей дорогой. Что будет в будущем – покажет только время.

В 2015 году мы с Максимом поженились. Это была прекрасная церемония, мы были полны надежд, и они оправдались. Наш брак – прекрасный союз двух партнеров, друзей, любовь и уважение которых друг к другу невероятно велики. Через год родилась Анжелика, и это изменило вообще все в нашей жизни.

Когда ты впервые берешь своего ребенка на руки, то это невозможно ни с чем сравнить. Это чудо. Будто весь мир переворачивается с ног на голову, и тебе открывается какая-то высшая истина. Все, что было до, становится куда менее важным. В твоей жизни появляется новый смысл. И это правильно. Когда ты лежишь и слышишь, как дышит твой ребенок, когда видишь улыбку дочери, когда с утра слышишь ее голосок, самые светлые и радостные чувства заполняют тебя целиком.

Помню, как меня отвезли в роддом, и Максим остался за дверью, по моей просьбе. Анжелика родилась, и ему вынесли ребенка. По его словам, он, заглянув дочери в глаза, впервые осознал, что только что произошло! Он – отец, и это с ним навсегда. В его жизни есть только одна важная цель – заботиться об этом крошечном существе. Максим – прекрасный отец, и я с удовольствием и радостью наблюдаю, как он возится с Анжеликой – Анжелялькой, как ее метко назвала наша подруга Настя Задорожная. Мы оба изменились сейчас. Стали терпеливее в первую очередь.

Мы не знаем, что выберет Лика в будущем. Пойдет ли она по нашим стопам или выберет свою дорогу. Одно точно – мы всегда ее поддержим. И если она станет спортсменкой, то я надеюсь, что ей удастся пройти свой путь. Мы же просто можем пожелать ей счастья. И идти все вместе в наше будущее.

Фотографии

Олимпиада. Церемония награждения, круг почета

Шоу Magic on Ice. Москва, Лужники, 2016 год

Подиум Олимпийских игр

Максим Траньков. 1-й класс

Санкт-Петербург, каток СКА. Максим с Ириной Улановой, 2000 год

Дворец спорта «Орленок», город Пермь. Максим с Алексеем Меньшиковым

Сборы в Кавголово, 2001 год. В поддержке с Ириной Улановой и Екатериной Лобановой. Слева Александр Смирнов, справа – Андрей Москвин

Дворец спорта СКА, Санкт-Петербург, раздевалка. 2001 год

Дома в Перми. Конец 1990-х годов

С Марией Мухортовой, Марией Петровой и Алексеем Тихоновым в Швеции, 2004 год

С тренером Николаем Матвеевичем Великовым. На юниорском Гран-при в Китае, Харбин, 2004 год

Татьяна Волосожар с Марией Мухортовой в 2003 году на юниорском Гран-при в Чехии, город Острава

Таня на соревнованиях в Киеве

Подиум Гран-при в Остраве, 2003 год

Семья Татьяны Волосожар

Тренировка на Гран-при во Франции. Париж. 2011 год. «Черный лебедь»

С Марией Мухортовой на Чемпионате Европы, 2010 год. Таллин

Олимпийские игры, показательные выступления. Номер «Опять метель»

Art on Ice

Олимпийские игры, короткая программа, вальс из «Маскарада»

Олимпийские игры, показательные выступления

Гран-при во Франции, 2015 год. Короткая программа «Болливуд»

«Ромео и Джульетта», 2011 год. Чемпионат мира, Москва

Content

Максим Траньков, Татьяна Волосожар
Две стороны одной медали

Пролог Татьяна

Максим Книга 1 Пермь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Книга 2 Санкт-Петербург

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Книга 3 Васильев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Книга 4 Таня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 16

Книга 5 Олимпиада

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог Татьяна

Фотографии