Хейне Баккейд

Встретимся в раю

В Центральном управлении уголовной полиции Норвегии есть объединенный реестр без вести пропавших. Каждый год туда поступает около тысячи восьмисот новых дел. Иными словами, пять сообщений о пропаже ежедневно. В таких делах розыск всегда ведется исходя из четырех сценариев. Самоубийство. Внезапный отъезд. Несчастный случай. И похищение…

Часть I

Последний рабочий день Роберта Риверхольта

– Ну как? Что думаешь? – Милла Линд сидела, плотно сжав ноги. Она была в брючном костюме и с прической, знакомой Роберту Риверхольту по обложкам. Ее голос всегда звучал мягко и приятно, она не была напористой и болтливой, как большинство из его клиентов. Никогда не задавала вопросов для галочки, для заполнения пауз в разговоре. Милла спрашивала только о том, что действительно хотела узнать. И это ему больше всего в ней нравилось. Это, и ее глаза.

– Хорошо.

Он вернул ей страницы рукописи и откинулся на спинку кресла. Провел рукой по волосам и улыбнулся:

– С нетерпением жду продолжения.

– Гениально!

Литературный агент Миллы в Швеции, Пелле Раск, с энтузиазмом закивал с дивана, стоявшего в глубине квартиры Миллы на последнем этаже. Произнеся это, он, наконец, оторвался от своего айпада. Роберт безошибочно определил, что Пелле, со своими блестящими волосами средней длины, зачесанными назад, и плотно облегающей рубашкой с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, точно копировал стиль продавцов таймшера[1] на Гран-Канарии.

Милла повернулась к дивану и, ничего не говоря, снова взглянула на Роберта.

– Я хочу закончить серию тем, что Йертруд вернется в жизнь Августа Мугабе. – Она взяла несколько прядей волос и стала накручивать их на пальцы. – И с этого момента все изменится.

Когда Роберт впервые встретился с Миллой, он принял эту ее привычку за признак неуверенности в себе. Подумал, что она страдает от низкой самооценки, и это заставляет ее кончиками пальцев искать локоны, поправлять и укладывать их. Но теперь он знал, как все обстоит на самом деле.

– Ведь пропала его дочь?

– Да, – ответила Милла.

Взгляд Роберта скользнул сквозь одно из окон в крыше, на безоблачное небо Осло. – Я думаю, это действительно будет конец проекта.

– Август напоминает мне тебя, – Милла выпустила из рук волосы и прикусила позолоченную ручку. Подержала ее в зубах несколько секунд, затем вынула и застучала концом ручки о ногу, все так же уставившись на Роберта. – Все больше и больше.

– Уфф, – Роберт выдавил добродушный смешок. «Я позволил всему этому зайти слишком далеко», – подумал он и заставил мышцы лица повиноваться, чтобы не моргнуть. Слишком, слишком далеко.

– Ну, только не говори об этом никому.

Роберт подмигнул и хлопнул себя по коленям, прежде чем встать. Он кивнул в сторону Пелле на диване и направился в коридор, где остановился и обернулся. – Увидимся в Тьёме сегодня вечером. Ты собрала команду?

– Да. – Милла подошла к нему, держа страницы рукописи. – Они придут. Она остановилась и вздохнула. – Ты что-нибудь нашел? Что-нибудь новое?

– Вечером, Милла. Все вечером.

На улице все небо залило солнечными лучами. Солнце пробивалось меж домов, делая столичные улочки такими красивыми. Роберт Риверхольт оказался окончательно и бесповоротно поглощен городом после того, как вылез из беличьего колеса и начал работать на себя. Он был так очарован его архитектурой и шумом, что не заметил ни звук целенаправленно движущихся в его сторону шагов, ни тень, протянувшуюся к нему, когда завернул за угол в переулок, окруженный почтенными старыми городскими деревьями. Все, что он успел ощутить, – дуло на затылке да металлический клик бойка, выбившего кольцо пламени. И солнце исчезло.

Глава 1

Я никогда не любил переход от зимы к весне. Скрючившиеся голые деревья напоминают дикую мутировавшую поросль, пробившуюся из земли после атомной войны. Весь Ставангер утопает в нескончаемых ливнях, из-за которых город становится одновременно зеленым, как водоросль, и серым.

В отделении НАВ[2] на Клуббгата в самом центре Ставангера больше посетителей, чем в прошлый раз. Диван в комнате ожидания заполнен, на лицах людей застыло выражение крайнего скепсиса.

– Торкильд Аске.

Рукопожатие Ильяны не изменилось с нашей последней встречи. Такое же вялое и холодное, словно здороваешься за руку с трупом в морозилке.

– Очень приятно, – абсолютно неубедительно сказала она и опустилась в новое синее офисное кресло с промаркированной спинкой.

– Нет, невероятно приятно, – отвечаю я и тоже сажусь.

– Вы помните ваши дату рождения и персональный номер?

– Само собой.

Между нами стоит миска с пластиковыми бананами, такая же унылая, как и прежде. Я вижу, что им в компанию добавились гроздь красного пластикового винограда и искусственная груша, однако и с этим пополнением более фруктовой атмосфера в комнате не стала.

– Можете назвать?

Чуть раздраженная, она раскачивается на кресле вперед-назад.

Я сообщаю ей последовательность цифр, так что Ильяна, наконец, может отвернуться от моего искалеченного лица к монитору компьютера.

– Значит, вы больше не хотите запрашивать выплаты на время восстановления трудоспособности, но хотите получить пособие по инвалидности?

– Да. – Я протягиваю конверт, который принес с собой. – Посоветовавшись с ответственными лицами, я пришел к выводу, что это единственно правильный путь.

Она приподняла очки с переносицы.

– После того, что случилось, когда вы…

– Навещал сестру в Северной Норвегии прошлой осенью, да.

– Вы пытались… – Ильяна, замявшись, посмотрела на меня, – покончить жизнь самоубийством?

– Даже дважды, – киваю я. – Вы найдете отчеты в конверте.

Ильяна покашливает и листает бумажки.

– Да. Один раз при помощи… – она отрывает взгляд от папки, – гарпуна?

– Давление было слишком сильным.

– Давление с… нашей стороны? Со стороны НАВ?

Я снова киваю.

Ульф, мой друг и психиатр, решил, что пришло время замахнуться на большее. Полное пособие по инвалидности. Ульф и мой терапевт даже вместе написали письмо, где утверждают, что именно давление НАВ заставило меня пойти на работу телефонным оператором в «Форусе», и это привело к двум неудавшимся попыткам суицида, когда в первый раз я прыгнул в море, а во второй – насквозь проткнул гарпуном руку и грудь. Мы ничего не упомянули о деле, в котором я копался там, на севере. Ульф даже пригрозил пустить это в газетные заголовки, если НАВ продолжит напор на его пациента с повреждениями мозга, имеющего высокую степень склонности к самоубийству и нуждающегося в уходе.

– Ну, что же, – Ильяна листает бумаги. – В таком случае, я думаю, у нас есть все необходимое, чтобы двигаться дальше по этой части.

Она собирает бумаги, запихивает их обратно в конверт и складывает руки на коленях.

– А что дальше? – Я потер пальцами шрам на ладони. Место ранения все еще болело, особенно в дождливые дни. А в Ставангере таких много.

– Ну, – вздыхает она и сжимает кончики больших пальцев вместе. – Следующий шаг – заключение нейропсихолога.

– Что именно от меня требуется?

Она немного поворачивает ко мне голову, но так, чтобы наши взгляды не встретились.

– Это серия когнитивных тестов. Вам пришлют вызов в течение весны.

– Спасибо, – говорю я и поднимаюсь.

Ильяна улыбается отработанной улыбкой, такой, когда глаза не участвуют, и наклоняется над миской с пластиковыми фруктами.

– Создайте себе спокойную атмосферу. Уважайте свои ограничения. Больше никаких поездок, пока проходите комиссию.

– Больше никогда, – говорю я. Буду проводить исключительно тихие вечера дома, предаваясь глубокому созерцанию коварств жизни и службы занятости.

Ильяна слегка качает головой и поворачивается к монитору, пока я иду к выходу.

Телефон зазвонил, как только я покинул здание НАВ.

– Закончил? – голос Ульфа был напряжен, в трубке фоном слышны гул мотора и песня Арьи Сайонмаа «Jeg vil tacka livet»[3].

– Закончил.

– И?

– Меня вызовут на нейропсихологическую комиссию в течение весны.

– Хорошо, хорошо, – нараспев отвечает Ульф. – Значит, дело пошло. Отлично, отлично.

Возникает пауза, и я слышу, как Ульф включает поворотник, начав жевать от тяжелой жизни еще одну никотиновую жвачку, и подпевает: – Det har gitt mig smärtan så att jeg kan skilja lyckan ifrån sorgen[4]

Когда я приехал домой из Трумсё, Ульф забрал мои лекарства, и, чтобы подать пример, решил отказаться от своих «Мальборо». Это привело к страшному злоупотреблению никотиновым пластырем и никотиновой жвачкой. Вскоре нам обоим стало ясно, что Ульф поставил себя в очень трудное положение. Теперь он не может предаться затяжке, не пересмотрев вместе с тем мою новую лекарственную парадигму. Все это переросло в безмолвную позиционную войну, когда я жду, а Ульф жует.

– Кстати, ты собрал вещи на завтра? – спрашивает Ульф, пока я не положил трубку.

– Да. Готов как штык.

– Никаких кофеварок и прочей ненужной ерунды, как в последний раз? Не надо опять заниматься этой фигней, Торкильд.

– Только одежда и благие намерения. На этот раз никакой ерунды.

– Эта возможность, появившаяся с Миллой Линд, может оказаться для тебя последней…

– Обещаю.

– Кстати, Дорис ждет не дождется встречи с тобой. Она никогда раньше не видела исландцев.

– Наполовину, – отвечаю я. – Я только наполовину исландец, ты же знаешь это, и я там не был больше двадцати лет.

– Одна фигня. Главное, что она ждет.

– Ульф, – начинаю я, зажмуриваясь от резкого весеннего солнца, пробивающегося сквозь дождевые тучи над зданием НАВ в центре Ставангера – насчет того ужина…

– Даже не думай. Я приглашаю, ты приходишь. На этот раз никаких отговорок… Och alla sångar som är samma sångar[5]… Ой, чуть не забыл, – продолжает Ульф, прервав свой дуэт с Арьей, – купи кервель.

– Что?

– Кервель. Купи кервель.

– Что такое кервель?

– Кервель, – рявкает он, работая челюстями на высокой скорости. – Это такая петрушка. Забеги в супермаркет перед приездом. Там он есть.

– А это обязательно?

– Och alla sångar som är samma sångar… – Да, – отрезает Ульф и кладет трубку.

Глава 2

– Ульф говорит, ты импотент? – Дорис вопросительно смотрит на меня. Мы сидели за кухонным столом на вилле Ульфа Эйгана. Его новая пассия – пятидесятисемилетняя немка, сексолог и обозреватель с собственным блогом. Ульф познакомился с ней на конференции в Бергене.

– Нет! Мне так кажется! – Ульф изо всех сил рубит кервель на кухонной столешнице рядом. Он одет в широкую рубаху без рукавов, и мне виден никотиновый пластырь на его плече.

Дорис руками рвет булочку и кладет кусочки на блюдце рядом с миской. Вскоре подходит Ульф с горстью кервеля и посыпает им суп. Она берет кусочек хлеба и с его помощью утапливает листочки в мутной жидкости, затем кладет его в рот и с жадностью жует.

– Скажи, ты онанируешь?

Я устремляю взгляд вниз на миску с супом и притворяюсь, будто не расслышал вопроса.

– Торкильд не онанирует, – приходит на помощь Ульф, наливая вино в бокалы и садясь между нами.

Дорис утапливает новую порцию кервеля, рассматривая меня прищуренными глазами.

– Так откуда ты знаешь?

– В этом и смысл. – Ульф слизывает зелень с кончиков пальцев. – Он не знает. Он создает себе эти препятствия, непреодолимые барьеры, чтобы не вовлекаться в жизнь за пределами квартиры. Аске бежит от всего, что зовется межчеловеческим взаимодействием.

– Современный отшельник, – говорю я в отчаянной попытке казаться веселым в этом кошмаре социального сборища. Я придвигаю к себе бокал и опустошаю его. Дорис складывает руки под подбородком. Ее волосы коротко стрижены, выкрашены в рыжий цвет и торчат во все стороны. Современная прическа, напоминающая букет цветов, сотворенный страдающим маниакальной депрессией флористом. Темно-красные узкие губы, обвисшие складки светлой кожи, хотя Дорис не кажется полной или рыхлой, скорее как будто она только что похудела и кожа не успела приспособиться к новому телу. Женщина выглядит довольной и собой и своим нарядом с глубоким декольте, выбранным для сегодняшнего допроса.

– А ты пытался представить себя в сексуальном сценарии? Воображал ситуации, людей, которые могли бы вызвать в тебе сексуальную реакцию с последующей эрекцией?

– Не знаю… – отвечаю я напряженно и снова потупившись в миску передо мной. Сладковатый запах и зеленая жирная жидкость наводят меня на мысль о полной водорослей солоноватой воде. – Что… я могу сказать…

Закончив есть, Дорис выуживает из сумки сигарету и зажигает ее, а Ульф тоскующим и свирепым взглядом смотрит на конец горящей палочки.

– Ты должен осмелиться на фантазию, – говорит Дорис. – Дать волю своим желаниям. – Она откидывается назад, выпуская облачко синего дыма в потолок. – Иногда мы гасим их, думаем, что они нам больше недоступны. Подавление сексуального влечения – не сугубо женский концепт. И необязательно принуждать к этому должен кто-то другой. – Она глубоко затягивается и с наслаждением выпускает дым. – Я могу дать тебе несколько упражнений. Опробуешь, когда будешь один.

– Спасибо, – бормочу я, бессмысленно ковыряясь ложкой в супе. – Это очень мило с твоей стороны.

Ульф недовольно отворачивается от Дорис с ее дымящейся сигаретой, поглаживая пластырь на плече, и обращает взгляд на меня. – Может быть, нам стоит еще раз пройтись по тому, что ждет тебя в Осло завтра?

– Ладно, – отвечаю я, обрадованный, что тема наконец-то сменилась и что Ульф страдает так же, как и я.

– Я обожаю ее произведения, – с довольным видом сообщает Дорис. – Немногим удалось создать лучшего антагониста, чем Йертруд, жена Августа Мугабе. Кстати, ты читал что-то из книг Миллы Линд?

Я качаю головой.

– Ну, – продолжает Дорис, используя миску из-под супа в качестве пепельницы, – Милла Линд не только неоспоримая королева детективного жанра на Севере, это большая величина и в Германии тоже.

Быстро поглощая суп, Ульф не желает отставать:

– Она написала серию из двенадцати книг о полицейском-меланхолике с приторным именем Август Мугабе, чья жена пыталась убить его как минимум дважды.

– Трижды, – парирует Дорис.

– Что? – Ульф выпускает из руки ложку и раздраженно смотрит на Дорис с сигаретой. – Нет, дважды. Первый раз…

– Жена Мугабе пыталась убить его три раза. – Дорис подливает себе вина. – В первой книге она его отравляет, в четвертой поджигает его дачу, пока он лежит в кровати, накачанный снотворным, и в восьмой…

– Нет-нет, – перебивает ее Ульф. – Киллер, пытавшийся убить его в восьмой части, совершенно очевидно был нанят коррумпированным начальником Мугабе, Брандтом. Он же сам говорит прямо перед выстрелом, что это привет от старого друга. Если бы его наняла Йертруд, она бы сказала, что привет от той, кого Август любил.

Ульф смотрит на меня и усиленно кивает, словно хочет, чтобы я подтвердил его тезис. Я отказываюсь признавать какие-либо теории, выдвинутые человеком, который встал между мной и моими таблетками, поэтому игнорирую его и оборачиваюсь к Дорис.

– Именно потому, что он говорит это, мы и понимаем, что убийцу подослала Йертруд, – возражает Дорис. – «Привет от старого друга» – это просто удар напоследок от женщины под семьдесят, которая до чертиков презирает мужчину, отказавшегося дать ей ребенка. Так же, как и холодная картошка, которую она всегда подавала ему на ужин. Яркая символика бездетной женщины, убитой горем и переполненной гневом.

Ульф причмокивает и жует. – Хм, да, может ты и права. – Он снова поворачивается ко мне. – Как ты уже знаешь, последний консультант Миллы был застрелен на людной улице своей бывшей женой полгода назад. Милла восприняла это очень тяжело и с тех пор не работает. На курсе терапии я познакомился с ее лечащим психиатром. Милла с ее консультантом едва начали работу с материалом, когда он погиб, и ей нужна помощь, чтобы закончить все перед тем, как она примется за последнюю и ключевую книгу об Августе Мугабе. Читатели всего мира ждут эту книгу, Аске.

– И тут вступаю я? – делаю я вывод. – В качестве детективного консультанта, или как там это называется.

– Десять дней с самым крупным детективистом страны, за три с половиной тысячи крон в день, – добавляет Ульф и поднимает бокал в немом тосте.

– Уж лучше так, чем отливать свечи на охраняемом предприятии на болоте Аугленд по направлению НАВ, – отвечаю я.

– В любом случае, пройдет несколько недель, прежде чем тебе нужно будет идти на нейропсихологическую комиссию, так что это настолько безопасно и спокойно, насколько только может быть. Ездить повсюду с самой Миллой Линд, это тебе не рецепт, который я могу выписать всем своим пациентам.

– Спасибо, – отвечаю я сухо и опустошаю бокал. – Мне нужны деньги.

– Черт возьми, мы это сделаем, – запевает Ульф и обращается к Дорис. – Кстати, думаю, Йертруд предпримет последнюю попытку убить Августа Мугабе в заключительной книге. И серия закончится ее победой. А что? Разве это не было бы отличным финалом?

– Без сомнений. – Дорис достает новую сигарету. – На меньшее я не согласна.

Ульф демонстративно откидывается на стуле с миской супа в руках и допивает остатки.

– Ты встречаешься с ними завтра в час в «Бристоле», – продолжает он, наконец допив суп. Он достает пачку никотиновой жвачки из кармана брюк, выдавливает штуки две или три и кладет в рот. – Самолет в Осло вылетает в полдевятого, так что будь молодцом, поставь будильник. Я в любом случае позвоню, чтобы убедиться, что ты готов. Кроме того, мы можем пройтись по твоему списку лекарств, если хочешь.

– Ты знаешь, чего я хочу, – холодно отвечаю я и отставляю бокал.

– То время прошло, – отвечает Ульф, прочищая рот языком и постукивая пальцами по подлокотнику. – Для нас обоих.

Затем он встает и начинает убирать со стола.

– Об этом ты позаботился в Трумсё. Но если ты к этому не готов, я уважаю твое мнение. Как-никак меньше полугода назад ты горел в огне, и мы вполне можем…

– Нет, я хочу, – отвечаю я. – Я просто подумал, что неплохо было бы иметь что-то в запасе, может хотя бы пачку «Оксинорма» или…

– Забудь. «Нейронтин», «Риспердал» и «Ципралекс» от страха. Никакого «Собрила», никаких окси. Мы договорились.

– «Ципралекс» только для котят.

Ульф делает гримасу и выплевывает жвачку в раковину, сразу же достает две новые.

– Твою мать, а как ты думаешь, для кого вот это? – Он показывает мне ладонь, на которой лежит жвачка. – Мы оба решились пожертвовать чем-то ради нашего здоровья. Я справляюсь, значит и ты справишься.

– А если я не смогу уснуть?

– Выпьешь чашку ромашки и напишешь об этом стихотворение.

– А это не опасно, Ульф, посылать его туда с одним только «Ципралексом»? – Дорис кладет тлеющую сигарету в миску.

– Отнюдь. Именно из-за того, что случилось в последний раз, я не даю ему таблетки, которые он хочет. – Ульф фыркает и бросает жвачку в рот.

Я удрученно качаю головой и поднимаюсь, чтобы уйти. Дорис подходит и кладет мне руку на плечо.

– Насчет того, о чем мы говорили. Может быть, ты найдешь время на поиск пути обратно к твоей сексуальности, пока будешь путешествовать. Проверь, осмелишься ли ты проявить любопытство, фантазируй и обдумывай это. – Она остановилась на мгновение, посмотрела на меня с полуулыбкой и спросила: – Как думаешь, тебе этого хочется?

– Ульф говорит, фантазировать опасно, – отвечаю я.

– Ну, – она растянула губы так, что складки в уголках рта слегка разгладились. – Нужно всегда обдумывать то, где фантазия застает тебя и, что не менее важно, какие именно фантазии ты себе позволяешь. Но их можно и держать в себе, знаешь ли. Пока ты чувствуешь, словно они дают тебе что-то и не вредят ни тебе, ни другим.

– Ты права. – Я выдаю ей подобие улыбки и короткое рукопожатие. – Пока они не навредят, да.

Глава 3

Автобус номер девять в Танангер пуст, кроме меня и водителя никого. На улице темно, желтые фонари быстро мелькают в окнах, а автобус слегка покачивается из стороны в сторону, будто корабль плывет сквозь мягкий весенний вечер. На деревьях появились листочки, мать-и-мачеха пробивается на границе асфальта и пешеходной тропинки, а мы выезжаем из города и едем на запад.

Я выхожу на остановке прямо около старой часовни. Парковка пуста. Маленькие огни светятся сквозь живую изгородь, идущую перед зданиями.

Как только выхожу на дорожку, ведущую к кладбищу, останавливаюсь. Передо мной свежие коричневые холмики земли с цветами, надгробными камнями с золотыми надписями, ангелами и птицами, слабо освещенные стеклянными фонарями и факелами. По безлунному небу с моря быстро плывут вереницы облаков. Я бывал здесь много раз с тех пор, как вернулся из Трумсё. Первый раз я остался стоять здесь, не заходя на само кладбище.

Я держусь края дорожки и иду между табличек, пока не подхожу к нужному месту. Слабое дуновение ветра заставляет меня остановиться, и я различаю ее надгробный камень. Номер четыре от тропинки, с фонариками с обеих сторон. Только один из них горит. Я стою неподвижно, устремив взгляд на черный камень.

– Лучше всего оно в темноте, – вдруг раздается голос сзади.

– Что? – я резко поворачиваюсь и смотрю в узкие глаза пожилого мужчины в коричневом пальто и шляпе. Он стоит на несколько шагов позади меня, держа на поводке лохматую собаку.

– Извините, что вы сказали?

– Кладбище, – мягко отвечает он. – Я тоже люблю ходить сюда по вечерам. Оно не выглядит таким оголенным в темноте. И еще мне кажется, фонари делают его таким красивым, даже во время дождя и ветра.

– Да. – Я плотнее прижимаю воротник к горлу. – Фонари красивые.

– У вас тут семья?

– Нет, она… – начинаю я, но останавливаюсь.

– Вон моя жена, – мужчина кивает в сторону одного из камней на другой стороне. – Скоро семь лет как я вдовец. Дочь предложила завести собаку, – он улыбнулся животному у своих ног. – Для компании. Хорошо, что кто-то заполняет пустое пространство, до того дня, когда мы снова встретимся. – Он смотрит на меня взглядом, полным святой убежденности в своей правоте. – В раю.

Я слабо киваю.

– А у вас есть собака?

– Что?

– Собака есть у вас?

– Нет, я предпочитаю таблетки.

– Вот как? Помогают?

– Я и сам не знаю, – бормочу, взглядом ища могилу Фрей.

– Ну что ж, – вздыхает мужчина, когда собака дергает и тащит его за собой на поводке. И они исчезают в темноте.

Жду некоторое время, затем делаю шаг на мягкую тропинку. Земля сразу кажется холоднее, словно ветер еще не ослабил свою хватку, и я тороплюсь вернуться на дорожку. Я выбегаю с кладбища и возвращаюсь к парковке.

Глава 4

В Осло сыро, весенний воздух холоднее, чем дома, в Ставангере, где уже начал витать над городом аромат коровьего навоза. В ресторане отеля «Бристоль» меня направляют в гардероб, там женщина забирает мою куртку и дает номерок. Я возвращаюсь обратно ко входу. В «Зимнем саду» и «Баре библиотеки» полным-полно людей, звучит пианино, сильно пахнет молотыми кофейными зернами и котлетами с жареным луком. Взгляд скользит по толпе, и наконец я замечаю женщину и двоих мужчин за столиком, частично скрытым за группой растений в больших горшках. Женщина улыбается и машет мне, а мужчины изучают меня с умеренным любопытством.

Я неловко машу в ответ и начинаю двигаться по направлению к ним.

– Вы, должно быть, Аске, – говорит женщина и поднимается, когда я подхожу к их столику. – Мы вас ждали.

Я киваю и жму ей руку.

– Эва, – представляется женщина. – Я редактор Миллы в издательстве.

– Торкильд Аске.

– Пелле Раск, – говорит более молодой из ее спутников, не вставая. – Я агент Миллы. Мы в «Густавссоне» занимаемся продажей прав за границей.

– Халвдан, – представляется второй мужчина и поднимается, чтобы поздороваться. – Директор издательства.

– После вы поедете дальше в Тьёме? – спрашивает Эва, когда все мы наконец усаживаемся.

– Да. Таков план.

– Хорошо, хорошо. – Халвдан берет вилку и набрасывается на двухэтажный кусок наполеона. – Вот увидите, все будет хорошо.

– Я думаю, она очень ждет встречи с вами, – говорит Эва. – Но мы все же подумали, что стоит сначала обсудить некоторые детали перед тем, как вы встретитесь.

Подходит официант с маленьким кофейником и чашкой и ставит их передо мной.

– Итак, – начинает Халвдан, уписывая торт. – Значит, вы бывший главный офицер по допросам в особом отделе полиции. – Он держит пустую вилку в воздухе и смотрит на меня из-под кустистых бровей, ожидая комментариев.

– Все верно. Но теперь уже нет, – добавляю я. – Все трое изучающе смотрят на меня и кивают. Они явно в курсе моей истории. – Суд лишил меня должности после одного эпизода несколько лет назад, и мне пришлось отсидеть чуть более трех лет в тюрьме Ставангера.

– А теперь вы фрилансер, – заключает директор издательства, снова отломив кусочек торта и взяв его в рот и направив вилку в сторону Эвы. – Помнишь, это же Викнес-Эйк написал эссе о том, каково быть осужденным за свои грехи.

– Да. Грехопадение. – отвечает Эва, пригубив вина из бокала. – Трогательно.

– Грехопадение, да. Душераздирающее произведение. – Халвдан размахивает перед нами вилкой, словно скипетром. – Вы его читали?

Я отрицательно качаю головой. Я мог бы сказать, что кое-что знаю о том, каково это – упасть лицом в грязь, разрушить карьеру и утратить душевный покой; что дома в Ставангере у меня есть психиатр, который полагает, что я продолжаю падение, но я не был настроен показаться жалким на первой же встрече, и уж тем более не считаю «Зимний сад» и «Бар библиотеки», где сама атмосфера предполагает сдержанно остроумную, вежливую болтовню подходящим местом для хирургической откровенности.

Директор издательства медленно вращает вилку вокруг своей оси и прикрывает глаза.

– Он демонстрирует основополагающее для него отрицание наказания и срока, романтизируя общество, в котором на самом деле понятие возмездия – в крови.

– В глазах моих вы увидите мои преграды, – добавляет Эва.

– Да, да, – поддакивает директор. – Точно, да.

– Вам придется подписать согласие о неразглашении, – начинает шведский агент Миллы. – Оно подразумевает не только полное молчание обо всем, что вы узнаете о следующей книге Миллы и ее содержании, но также и о том, что вы узнаете о самой Милле и ее личной жизни.

Я киваю.

– Расскажите мне о Роберте Риверхольте, – прошу я и делаю глоток кофе. – О предыдущем консультанте Миллы. Я так понимаю, что его…

– Застрелили, – вставляет директор. – Ужасное дело. Оно повергло в шок нас всех.

– Риверхольт был бывшим полицейским с проблемной личной жизнью. – Пелле оттопыривает палец над ручкой своей чашки. – Его жена была больна, она выстрелила в него на людной улице, уехала прочь и покончила жизнь самоубийством на парковке около озера Маридалсванне.

– Эта трагедия не имеет никакого отношения ни к издательству, ни к Милле. – Эва слегка накрывает мою руку своей. – Но я понимаю ваше беспокойство. Это очень отразилось и на Милле. Она не написала ни единой…

– Ну что же, – быстро кашляет Пелле и, взяв стопку бумаг, пододвигает ее через стол. – Вы могли бы просмотреть бумаги и подписать, прежде чем мы продолжим.

Я беру документы и начинаю читать, пока директор издательства кивает группе проходящих мимо мужчин.

– Для начала, речь идет о неделе, – говорит Пелле, когда я заканчиваю, и протягивает ручку. – Мы заплатим половину гонорара вперед, остальное по окончании времени действия контракта. Если возникнут какие-то промедления или вы понадобитесь Милле на более долгий срок, мы продолжим работу по тем же ставкам, если вас это устроит. Мы также покроем расходы на дорогу и позаботимся о ваших счетах.

– Итак, – директор откладывает вилку на блюдце после того, как я подписываю и возвращаю заявление о неразглашении. – Вы наверняка хотите узнать, о чем же здесь идет речь?

Я киваю. На самом деле я очень хочу узнать, какой именно помощи ждет эта Милла Линд от меня. Но больше всего мне интересно, на что надеюсь я сам. Что произойдет, когда работа будет выполнена? Неужели я правда думаю, что Ульф встретит меня в аэропорту с распростертыми объятиями и задним карманом, полным рецептов, и скажет: Вот и наш Торкильд, хороший мальчик, вот твои «Собрил» и «Окси», оторвись по полной, передай привет Фрей и своей комнате, увидимся на том свете. Потому что единственная причина, по которой я оставил дом, это ощущение того, что предстоящее дело что-то изменит во мне.

– Вы знакомы с книгами об Августе Мугабе?

– Нет, вообще нет.

– Ну что ж, Милла Линд – один из наших самых продаваемых авторов, ее книги изданы более чем в тридцати странах, и в мире их продано почти десять миллионов. В связи с выходом ее нового романа «Сердце ласточки», мы, издательство, сообщили прессе, что Милла начала работу над последней книгой серии об Августе Мугабе. Они едва взялись за проект, как Роберт погиб.

– С тех пор она ничего не писала, – говорит Эва. – Милла погрузилась в глубокую депрессию, и только совсем недавно почувствовала себя в силах вернуться к проекту.

– Милла и Роберт откопали реальное дело об исчезновении, – говорит Пелле. – И собирались использовать его как основу книги.

– Какое дело?

– Две пятнадцатилетние девочки осенью прошлого года пропали из детского дома недалеко от Хёнефосса. Они сели в машину около приюта утром, и с тех пор их никто не видел. Полиция думает, они собирались на Ибицу, в то же место, куда убегали годом ранее.

– Вообще это довольно хитро, – хмыкает издатель. – Оказывается, что дело в книге Миллы напрямую связано с отношениями между Августом Мугабе и его женой, которая как минимум дважды совершала на него покушения.

– Разве не трижды? – спрашиваю я.

– Так значит, вы все-таки читали, – громко смеется издатель. – Знаете, сама Милла не хочет ни отрицать, ни подтверждать, что за выстрелом из пистолета в «Постели из фиалок» стоит жена Августа Мугабе.

– С тех пор, как убили Роберта, все заморожено, – говорит Эва, чтобы вернуть разговор в нужное русло. – Важно, чтобы Милла начала работу.

– И тут вступаете вы, – добавляет Пелле. – Вы займете место Роберта. Работа заключается в расшифровке полицейских отчетов, помощи в технических вопросах и так далее. Важно подчеркнуть, что это не расследование, только исследовательская работа для книги Миллы.

– Звучит очень интересно, – лгу я.

– Да, само собой, – отвечают все трое хором, и директор поднимается. – Пелле, Эва, уладьте все с поездкой, у меня встреча в два. Он перегибается через стол. – Аске, удачи, – заканчивает разговор Халвдан, крепко жмет мне руку и уходит.

Глава 5

Поездка на автобусе до Тьёме заняла два с половиной часа. Мы договорились, что меня встретят и отвезут в летний дом Миллы Линд, который находится где-то между скал в островной коммуне на самом юге, с западной стороны Осло-фьорда. В автобусе я решил занять время чтением одной из книг Миллы Линд. Роман называется «Щупальца каракатицы» и рассказывает о находящемся на пенсии и пребывающем в глубокой меланхолии следователе Августе Мугабе и его жене, одержимой ненавистью к нему.

Я уже перевалил за середину книги, когда мы добрались до центра Тьёме, и даже успел привязаться к потрепанному жизнью следователю, удрученно бродившему по деревянным постройкам Сандефьорда в поисках человека, совратившего и похитившего единственную дочь судовладельца.

– Ну и ну, – говорит мужчина на смеси шведского и норвежского, как только я выхожу из автобуса. В одной руке он держит два полных пакета из винной монополии. Он обнажает два ряда белых как мел точеных коронок, и улыбка застывает на его загорелом, обколотом ботоксом лице. – Вы… Торкильд? Полицейский?

– Бывший полицейский. – Я беру его свободную руку и слабо пожимаю. – Рад знакомству.

– Йоаким, – с энтузиазмом произносит мужчина. – Йоаким Бёрлунд. Сожитель Миллы.

Несколько секунд мы стоим и смотрим друг на друга, он пышет энергией и вовсю улыбается, а я натянул доброжелательную полуулыбку, которую отрабатывал в последнее время.

– Ну что же, – начинает Йоаким и тут же останавливается, словно энергия вдруг покинула его. – Будем только мы с вами, – продолжает он, вновь воодушевляясь. – Еще рановато ставить вентери на крабов. До середины лета будет одна вода и мерзкая мешанина. Но мы достали несколько хороших мясистых тварюг из магазина, – говорит он, кивая на супермаркет «Спар» рядом. – Ведь нельзя же отдыхать за городом и не съесть свежего краба и не выпить белого вина, правда ведь?

– Это было бы неслыханно, – соглашаюсь я.

Йоаким поднимает пакеты и собирается сказать что-то смешное об алкоголе, но передумывает, натянуто улыбается и наконец разворачивается, указывая на машину, красную «Вольво» типа SUV[6], со сверкающе чистыми ободами и глянцевым лаковым покрытием.

– Тут всего ничего ехать до Верденсэнде[7], – говорит Йоаким, когда мы садимся в машину.

– Извините, – я поворачиваюсь к нему, – что вы сказали?

– Край света. – Йоаким нажимает кнопку зажигания двигателя. – Наша дача находится на южной окраине Тьёме. Место называется Верденсэнде.

– Вы шутите?

– Нет, – Йоаким как будто задерживает дыхание, преувеличенно улыбается, сжимая и отпуская руль. Кажется, ему постоянно некомфортно, или это так только в моем присутствии. – Место называется Верденсэнде, – продолжает он напряженно. – Клянусь вам.

– Странное название, – говорю я, поворачиваюсь и смотрю вперед.

– Да, наверное, так. – Йоаким тяжело выдыхает, снимает одну руку с руля и переключает скорость, осторожно выезжая с парковки.

– Кстати, а чем вы занимаетесь? – спрашиваю я, когда мы проезжаем мимо поля для гольфа справа от дороги. Трава на лужайках зеленая, деревья покрыты листвой. Кажется, словно лето пришло в эту часть страны уже давно.

– Я? – Он посылает мне короткий взгляд, прежде чем ответить. – Сейчас я в основном помогаю Милле строить карьеру. Интервью, пресс-туры, чтения, поездки, письма от фанатов со всего мира и целая куча другой дерьмовой работы. Раньше я управлял турфирмой в Стокгольме. Пакетные туры в Азию и Южную Африку. В таком туре я и познакомился с Миллой пять лет назад.

– Любовь с первого взгляда?

– Именно. Милла – лучшее, что случалось со мной. – Он с силой кивает самому себе, словно чтобы подчеркнуть только что сказанное.

– Расскажите о моем предшественнике, Роберте Риверхольте, – прошу я, пока Йоаким тормозит и включает поворотник. Он напоминает мне бабушку в слишком большой для нее машине, где приходится крепко держаться изо всех сил во время езды.

– Милла очень тяжело восприняла смерть Роберта, – начал Йоаким. – Машина делает рывок вперед, как только он нажимает на газ. – С тех пор она не писала и не делала вообще ничего, и именно мне пришлось позаботиться о том, чтобы удержать все на плаву. Он тяжело вздыхает. – И вот вы здесь. И мы снова готовы.

Дача оказалась гигантским швейцарским коттеджем, со всех сторон окруженным просторным садом с высокими деревьями. Сквозь листву виднелось море и отполированные им скалы.

– Идем, – говорит Йоаким, когда я останавливаюсь у каменной лестницы, ведущей к главному входу. – Посмотрим, найдем ли мы Миллу.

Пол выложен каменной плиткой, а стены обшиты деревянными панелями. Зайдя внутрь, я вижу несколько больших комнат, наполненных светом из швейцарских окон. Мебель или новая и белая, или старая и необработанная. Каждая комната являет собой идеальный образец стиля рустик[8], который возможно создать только за большие деньги и с помощью дизайнера интерьера.

Я следую за Йоакимом через гостиную с обеденным столом, камином и стеклянными дверями прямо в кухню, из которой есть отдельный выход наружу с задней стороны виллы. Йоаким кладет пакеты с покупками на столешницу и, вынимая из них бутылки с вином, ставит их одну к другой.

– Вот ты где, – раздается мягкий голос за моей спиной. Я поворачиваюсь к двери, ведущей на улицу, и вижу женщину моего возраста, стройную, красивую, со свежеокрашенными в разные оттенки блонда волосами. Что-то есть в ее глазах, во взгляде, не сочетающееся с остальной внешностью. Она смотрит на меня, но при этом словно не видит.

– Я тут. – Йоаким подходит к ней и берет за руку. – Это Торкильд Аске. – Он осторожно ведет ее ко мне.

– Здравствуйте, Торкильд. – Она поворачивается к бутылкам с белым вином, берет одну и читает этикетку. – Все ждут книгу, – начинает она, изучая бутылку, – но я уже очень долго в таком плохом состоянии, что не могу найти силы закончить хотя бы что-то.

– Я понимаю, о чем вы.

– Правда? – Милла с любопытством смотрит на меня.

Я киваю.

– Иногда случаются вещи, из-за которых время замедляется или вовсе останавливается, и оказывается сложно понять, что нужно сделать, чтобы заставить часы тикать снова.

Она слабо качает головой, продолжая смотреть на меня.

– И что же делать?

Я пожимаю плечами.

– Найти способ пережить время ожидания. – Я замечаю, как вкус желатина расползается по языку от одной только мысли о таблетках, которые я когда-то принимал. Я мог бы добавить, что мало что лучше, чем фармацевтика, подходит для того, чтобы сделать ожидание сносным, но эти маленькие зрачки, эти чуть замедленные движения мышц и ее тон говорят мне о том, что она уже весьма хорошо об этом осведомлена.

– Я так понимаю, вы были больны, – Милла отставляет от себя бутылку и опирается на кухонный островок. – Из-за погибшей женщины?

– Да.

– Может быть, они думают, что с вами будет по-другому. Two wrongs will make a right[9]? Как вы думаете?

Я собираюсь что-то сказать, но Милла Линд уже отвернулась. Указав на одну из бутылок вина, она говорит Йоакиму:

– Эту можешь сдать обратно. Она не годится.

Она снова поворачивается ко мне, берет за руку и ведет через стеклянную дверь на просторную террасу.

– Все эти люди, кружащие около меня в ожидании книги, жаждущие узнать, что же случится в конце с персонажем, которого я выдумала… А тем временем Роберт лежит на кладбище, не более чем в полуметре от убившей его женщины. Никто этого не понимает, – говорит она и отпускает мою руку. – Но я дам им то, чего они так ждут, – продолжает она. – Закончу работу, допишу эту книгу. А потом, после этого… – Она останавливается на секунду, а ее взгляд устремляется мимо высоких деревьев к неспокойной поверхности воды, – …с меня хватит.

Милла идет к пристройке, которая тянется стеной к стене с главным зданием. Ее глаза раскрываются шире. Словно эта небольшая прогулка окончательно ее разбудила.

– Пойдемте, – говорит она. – Я расскажу вам о том, над чем мы с Робертом работали.

Глава 6

Милла раздвигает стеклянные двери и проводит меня в свой кабинет в пристройке.

– Писательская гостиная – это мое место. – Она закрывает двери, садится за письменный стол и, поправляя одной рукой прическу, другой включает компьютер. – Мы с Робертом едва успели начать исследование для новой книги, – начинает она, наклоняется вперед и вводит пароль. Свет монитора замерцал на ее лице. – Обнаружили реальное дело об исчезновении, которое собирались использовать в качестве основы для книги.

– В этом деле есть что-то особенное?

Милла кратко качает головой, не отрываясь от монитора.

– Информация мелькала в СМИ, девочек до сих пор не нашли. Речь идет о двух юных девушках, сбежавших из детского дома неподалеку от Хёнефосса семь месяцев назад. Оно привлекло наше внимание, когда мы с Робертом просматривали актуальные дела на предмет исследования. Потому что девочки были совсем юные, им всего пятнадцать.

– А чем я могу помочь?

– Мы должны поговорить с их близкими и полицией, кроме того, вы поможете мне интерпретировать данные и понять ход этого дела. Я знаю, вы раньше работали главным дознавателем, и мне кажется, это может быть очень полезно в психологическом плане.

– Как близкие относятся к тому, чтобы поговорить с нами?

– Роберт встречался с родителями одной из пропавших девочек, они ценят любую помощь и рады, что о деле просто не забыли.

– А вторая девочка?

Милла качает головой. – У нее нет родственников.

– Никого?

– Совсем. Кстати, у меня есть для вас папка. Лицо Миллы исчезает за экраном, и я слышу, как она копается в одном из ящиков письменного стола, а затем появляется снова. Она медлит секунду и двигает папку ко мне.

– Почему она его убила? – спрашиваю я и беру в руки папку с пометкой Роберт Риверхольт. – Жена Роберта. Почему она застрелила его?

Милла собирается сказать что-то, но качает головой. Перебирает прядки волос между пальцами. – Камилла была больна, – наконец говорит она.

– Больна?

– Боковой амиотрофический склероз – дегенеративный синдром, парализующий нервы в позвоночнике и мозге. Ей поставили этот диагноз, когда Роберт еще работал в полиции. Он рассказывал, что они уже собирались расходиться, но он решил остаться с ней, насколько хватит сил. В конце концов он не выдержал.

– Значит она убила его потому, что он собирался оставить ее?

– Да, – коротко отвечает Милла и частично отворачивается от меня к книгам на стенной полке. – Она не могла жить без него.

– Почему полиция считает, что пропавшие девочки уехали на Ибицу? – спрашиваю я, листая папку Роберта по делу об исчезновении.

– Девочки и раньше убегали. – Милла кашляет, когда мы наконец встречаемся взглядами. – Тогда они поехали на Ибицу.

– Ладно, – я продолжаю листать папку. – Так какой у нас план?

– Завтра мы с вами едем в Хёнефосс навестить тот детский дом, а также мать Сив, одной из девочек. Они ждут нас.

– Зачем? – я кладу папку на стол между нами.

– Что зачем?

– Я хочу сказать, если мы не будем ничего расследовать, если все, что нам нужно сделать, – порыться в посмертной памяти об этих двух девочках, зачем тогда вам нужен я, или Роберт до меня? Разве это не то, что писатель может сделать сам, сидя здесь, в своем кабинете?

Милла долго смотрит на меня и наконец кивает в сторону моего шрама, начинающегося от глаза и бегущего по впадине между челюстью и скулой, где он прерывается, а затем дополняется рассеченной верхней губой, которая никогда не касается нижней, даже если рот закрыт.

– Откуда у вас это?

– Авария. – Я отворачиваю от нее изуродованную сторону лица. – Ульф говорит, мне больше не нужно об этом говорить.

– Болит?

– Только когда я один. Или вместе с другими.

Она наконец улыбается.

– Вы правы, – говорит она, откидываясь на кресле. – На самом деле я могла бы написать все сидя здесь. Прочитать в интернете о делах об исчезновении, потом выбрать несколько подходящих персонажей из бессознательного, дать им имена, лица и истории. Но это дело другое.

Она собирается сказать еще что-то, но вместо этого вздыхает и отворачивается к окну, за которым кроны деревьев слабо покачиваются на ветру, задувающем с моря.

– В каком плане другое?

– Просто оно другое, – повторяет Милла и несколько раз с усилием моргает. – Кстати, Йоаким вам все обустроил в лодочном домике, – продолжает она и указывает на лес, находящийся ниже ее писательской гостиной. Там я вижу контуры белого здания, прямо у прибрежных скал. – Начнем работать завтра утром.

Глава 7

Гостиная в лодочном домике обставлена комплектом плетеной мебели. Из огромного панорамного окна открывается вид на море. Единственное, что относится к морской атрибутике в комнате, – какие-то сокровища морей, висящие на белых стенах и на открытых балках потолка. Я усаживаюсь в одно из плетеных кресел и начинаю листать папку, которую дала мне Милла. В ней множество газетных вырезок, фотографии пропавших девочек и документы по делу.

Сив и Оливии было по пятнадцать, когда они исчезли из детского дома недалеко от Хёнефосса шестнадцатого сентября прошлого года. Последний раз их видели, когда они садились в неустановленную машину у автобусной остановки рядом с детским домом. Полиция полагала, что они уехали на Ибицу: девочки уже убегали туда однажды, и тогда их вернули домой с помощью полиции и организации по охране детства неделю спустя. Но на этот раз не было зарегистрировано ни единого следа с того самого утра, как они сели в машину и исчезли.

Я беру фотографии пропавших девочек. У Сив светлые волосы до плеч и узкое лицо с толстым слоем косметики, а у Оливии короткостриженые густые волосы цвета воронова крыла, резко выступающие скулы и красивые глаза, подчеркнутые широкими стрелками. Все снимки Сив и Оливии практически идентичны: две девочки-подростка с чрезмерным макияжем и выражением лица «да пошло оно все к черту» – статичная маска, как у модели в журнале, с обязательными губами уточкой и широко раскрытыми глазами куклы. Только взгляд каждой из девочек не вписывается в этот образ: слишком холодный и безжизненный. В таком взгляде читается, как много они видели, пережили и потеряли.

От осознания того, что мы даже не будем расследовать это дело, мне становится только хуже – я деградировал до того, что вынужден копаться в человеческих судьбах в поисках интересной истории. Мне вдруг пришло в голову: все, что принесет мне грядущая неделя с Миллой Линд, – лишь продолжение цепи неудач.

Я кладу фотографии на стол и откидываюсь на спинку кресла. Фрей так и не вернулась, даже после того, как меня выписали из больницы в Трумсё и я приехал домой в Ставангер. Ульф говорит, это знак того, что повреждения мозга в миндалевидном теле[10] не ухудшилось, и добавляет, что место Фрей в могиле и она не ледяной кусок плоти, который я мог бы вызвать на свет божий оксикодоном и бензодиазепинами. Он считает, что отсутствие таблеток и Фрей сделало меня одиноким, что я ржавею от недостатка общения. Я мог бы сказать про себя, что я один, а не одинок, и здесь есть разница, но мы оба знаем, что проблема на самом деле не в этом.

Меняя положение в кресле, я вновь бросаю взгляд на фотографии Сив и Оливии на столе.

– Куда же вы собирались в тот день? – бормочу я, затем отворачиваюсь и закрываю глаза.

Глава 8

Этого дня я ждала с тех пор, как мне исполнилось три года. Сив беспокоится, стоит рядом со мной, курит, сжимая пустую сигаретную пачку, и одновременно говорит. Солнце уже встало, от его тепла тает иней на замерзшей траве около автобусной остановки. Скоро его лучи достигнут парковки на другой стороне дороги, где под окнами общей комнаты стоит машина сторожа.

Я открываю рюкзак. Там практически ничего нет. Сив загрузила свой игрушками, косметикой и одеждой, а мой почти пуст, потому что я знаю – вечером, когда солнце сядет, все это старое барахло уже не будет абсолютно ничего значить. Этот осенний день – единственное, что имеет хоть какой-то смысл, потому что он первый и в то же время последний.

– Вон там, – Сив тушит окурок о перекрытие остановки.

Черная машина, выскользнув из-за угла, направляется к нам. Сив бросает пустую пачку и поднимает рюкзак.

– Ты готова?

– Да, – киваю я и кидаю последний взгляд на здание на противоположной стороне дороги. – Я готова.

Глава 9

Видимо, я уснул в кресле. Когда проснулся, солнце уже ушло. Поверхность моря покрыта волнистыми линиями, периодически подкатывающимися к скалам. Деревья скрипят, а ветви шелестят листвой. Мне холодно, я подавлен и скучаю по Ставангеру и своей комнате.

Надеваю ботинки и выхожу, направляясь в главное здание. Уже почти выйдя из-за деревьев, растущих между лодочным домиком и основным участком, я неожиданно вижу Миллу в ее кабинете. Она склонилась над столом, лицом вниз, руки вытянуты вперед. Глаза широко раскрыты, а рот открывается и закрывается, словно в припадке.

Я делаю шаг из тени деревьев и вижу человека, стоящего за Миллой. Он тянет ее за волосы, держит несколько секунд и отпускает, она падает на стол. Выражение лица Миллы меняется с внезапного страха на экстаз. Как только он снова поднимает ее, на ней рвется блузка, и одна грудь выпадает. Йоаким хватает ее свободной рукой и сжимает.

Вдруг Милла смотрит как будто прямо на меня. Йоаким выпускает грудь и хватает ее за горло. Милла широко раскрывает рот, тело напрягается. Прямо перед тем, как она уже вот-вот потеряет сознание, Йоаким отпускает ее горло. Он крепко держит ее за волосы другой рукой, так что Милла висит, склонившись над письменным столом.

Только теперь я понимаю, что она смотрит не на меня, а сквозь, в темноту за мной. Вскоре Йоаким разжимает руку, и Милла с тяжестью падает обратно на стол, а Йоаким отходит назад, в тень.

Я стою еще некоторое время, пока наконец не направляюсь к дому. Через стеклянную дверь в пристройку я снова вижу Миллу. Она занята, застегивая блузку, и отворачивается, увидев меня.

– Вам что-нибудь нужно? – Йоаким проводит рукой по тонким осветленным волосам, появившись в дверном проеме.

– Чемодан, – отвечаю я. – Я забыл его в коридоре.

– Подождите здесь. – Он исчезает за дверью в кухню.

Я делаю шаг в сторону пристройки, но останавливаюсь, увидев Миллу за стеклянной дверью. Она опускает шторы, и я слышу щелчок замка. Вскоре возвращается Йоаким с моим чемоданом.

– Извините, – начинаю я. – Я не хотел…

– Вы все не знаете, какая она. Что ей нужно.

– И что же ей нужно? – спрашиваю я, когда мы достигаем деревьев между главным зданием и лодочным домиком.

Йоаким останавливается передо мной и взбирается на пригорок, чтобы стать почти одного со мной роста. Он улыбается. Его зубы светятся в полумраке.

– Терять контроль.

Он качает головой, когда я ничего не говорю в ответ. Затем сходит с пригорка и продолжает. – Таким как Милла, требуется особый тип människa[11]. Особый тип мужчины, не…

– Да, я понял, – отвечаю я. – Не такой, как я.

Йоаким молча продолжает шагать между деревьями.

– Или Роберт, – заканчиваю я.

– Что?

Он останавливается. На этот раз не нашлось холмика, на который можно было бы встать, поэтому он отступает на шаг назад, как будто это поможет уменьшить разницу в росте.

– Vas sa du?[12]

– Вы сказали во множественном числе. «Вы все» не понимаете, какая она. Я предполагаю, что вы имели в виду таких, как я и Роберт?

– Я сразу же понял, что за тип был Роберт. Насквозь его разглядел.

– Выходит, вы неплохо разбираетесь в людях?

– Дружище, боюсь, вы пробудете здесь недостаточно долго, чтобы выяснить это. Вот. – Йоаким опускает чемодан на землю между нами. – Дальше доберетесь сами, – говорит он и направляется обратно к дому.

Глава 10

На следующее утро за завтраком мы с Йоакимом не обменялись ни словом, только краткими взглядами и рукопожатием в коридоре перед нашим с Миллой отъездом.

– Вот мы и остались вдвоем, – говорит Милла, когда мы садимся в ее машину, чтобы ехать в Хёнефосс.

– Да. – Я сжимаю руль. Я не водил машину с тех пор, как у меня отобрали права более трех лет назад, но не успел рассказать это Милле, когда она дала мне ключи после завтрака.

– Раньше я обожала путешествовать, – Милла поворачивается ко мне и улыбается. – По мировым книжным ярмаркам, на шоппинг и на выходные в большие города.

– Расскажите о вашей книге. – Я уже решил, что мне нравится голос Миллы. Мягкий и зрелый, он не заполняет все окружающее пространство. Мне показалось, что Милла не из тех людей, кто требует всеобъемлющего внимания во время своей речи. Достаточно того, что ты здесь, и слушаешь так, как удобно тебе.

– Речь пойдет о младшей дочери Августа Мугабе, – начинает Милла. Асфальтовая дорога змеей ползет через старый лес и голые злаковые поля под серой крышкой неба. – Я хочу показать читателям Мугабе, каким он был до встречи с Йертруд. Из тех времен, когда он был с женщиной, от которой у него ребенок. Но она не захотела быть с ним и забрала ребенка, бросив Мугабе до того, как он успел сделать ей предложение.

– Интересно, – бормочу я.

– Думаю, я бы хотела сделать его немного похожим на вас, – Милла поворачивается ко мне, и улыбка сползает с ее лица, когда она смотрит на изуродованную сторону моего лица в ожидании реакции.

– А? – спрашиваю я, не отрывая взгляд от дороги.

– Более молодую версию, конечно. – Милла слегка смеется. – Короткостриженый, с глазами серыми, как эти тучи. – Она хихикает. – Так я представляю ваши глаза. До того, как их поглотила серьезность.

– До шрамов?

Ее взгляд останавливается на рваных бороздах на моем лице.

– Мне нравятся шрамы, – говорит она и протягивает руку, так что кончики ее пальцев слегка касаются линии повреждения. – И те, которые могут увидеть все, и те, что внутри.

– Я бы с удовольствием избежал большинства из них, – сухо отвечаю я.

– О? – она отводит руку. – Каких?

– Камилла, жена Роберта, – начинаю я и вижу, как взгляд Миллы становится жестче, она как будто отдаляется. – Вы ее знали?

– Едва. – Милла отворачивается к окну. – Мы видели Камиллу несколько раз, Роберт привозил ее с собой в загородный дом в Тьёме, но я не могу сказать, что знала ее.

– Вы говорили, она жить без него не могла.

– Да. Роберт тогда только съехал. Нашел квартиру. Он был хорошим мужем, не из тех, кто просто сбегает, когда жена заболевает. Вы не должны так думать. Он старался изо всех сил. Но в конце концов не выдержал. Он сказал, что не может оставаться там в ожидании ее смерти. Это было бы несправедливо для них обоих. – она почти что прижимается к стеклу, словно пытается сфокусироваться на чем-то между деревьев.

– Она хотела забрать его с собой в потусторонний мир. Играть в карты и пить чай с духами? – хмыкаю я.

– Не говорите так. – Я вижу, как ее рот искривляется.

– Простите, – бормочу я, когда мы проезжаем мимо небольшой промышленной зоны с мокрыми краями обочин и травой, припудренной серым слоем асфальтовой пыли.

– У нас с Робертом была игра, – вдруг начинает Милла, слегка прислоняя голову к стеклу. Большие земельные угодья, только что засеянные поля появляются справа, в окружении отдельно стоящих ферм с сараями, постройками, агротехникой, силосными башнями и то тут, то там сложены по краям распоротые тракторные яйца[13]с торчащим нутром. – Игра «А что если?», так мы ее называли. Мы просматривали информацию и прокручивали в голове, искали, что можно было бы использовать для сюжета книги.

– Август Мугабе тоже ищет двух пропавших из детдома девочек?

– Нет. Он ищет свою дочь. Она исчезла, когда ей было семнадцать. В то время Август встретил Йертруд. Август не знал дочь, ее мать запретила ему общаться с ней, но Август следил за ней некоторое время, не осмеливаясь подойти. И когда он наконец был готов сделать шаг навстречу и познакомиться, она пропала. События последней книги будут происходить в двух временных отрезках, в одном Август моложе, тогда его дочка и исчезла, и второй сейчас, двадцать лет спустя, когда он возобновляет поиски.

– Он найдет ее? – Запах весны и свежевскопанной земли просачивается сквозь вентиляционные фильтры машины. Милла поворачивается ко мне и изображает подобие улыбки. – Я еще не решила, чем закончится книга.

– Значит, никто ничего не слышал о девочках уже почти семь месяцев, – я сменяю тему и убавляю кондиционер. – Малообещающе.

– Вы думаете, они мертвы? – В ее голосе тут же появляются резкие нотки.

– А это играет какую-то роль?

Она снова смотрит на меня.

– Да.

– Почему?

Она останавливает взгляд на изборожденной шрамами стороне моего лица.

– Расскажите мне о ней, о той женщине, которая по вашей вине погибла в автомобильной аварии. Вы ее любили?

Я качаю головой.

– Я больше о ней не думаю, – отвечаю я, хоть это и чудовищная ложь. Полгода назад я пытался переправиться к Фрей, но ничего не вышло. Шесть месяцев с тех пор, как я видел, касался или ощущал ее холод на своей коже, но это не значит, что я перестал о ней думать. Время идет, а тоска не ржавеет и не увядает. Стремление к смерти приносит боль, и нужны лекарства, чтобы ее унять, пока вы стремитесь все ниже и ниже по спирали. Бывали дни, когда в поздние ночные часы в моей комнате я представлял себе, пытался найти вход в спираль, но не успевал дойти туда до того, как утренний свет начинал пробиваться сквозь шерстяной плед на окнах гостиной. Ульф говорит, это знак того, что мне становится лучше, хотя я сам думаю, дело в нехватке правильной мотивации.

– Я так не думаю, – шепчет Милла и наклоняется ближе ко мне. – Я знаю, каково это, Роберт…

– Я не Роберт Риверхольт, – холодно отвечаю я и передвигаю руку выше на руль, чтобы плечо закрыло шрамы.

Милла долго на меня смотрит.

– Да, – шепчет она, снова отводя взгляд в окно. – Вы не он.

Часть II

Те, кто лгут

Глава 11

– Почему они вообще согласились поговорить с нами? – спрашиваю я и включаю поворотник, увидев вывеску «Окермюр» – название детского дома.

Мы почти ничего не сказали друг другу за всю оставшуюся дорогу. Милла кажется напряженной, беспокойной, но это не из-за нашего разговора, дело в чем-то другом. Я замечаю, что с каждым километром все больше и больше погружаюсь в уныние, не только из-за того, что она отвечает на все мои вопросы встречными вопросами обо мне, но и потому, что есть нечто в этом задании, в этой поездке, что мучает меня, что не сходится. Но я не понимаю, что именно, и меня это раздражает.

– Они думают, что смогут помочь, – отвечает она, пока я паркую машину у главного входа и выключаю двигатель. – Таким способом пытаются держать дело наплаву, не терять надежды.

– Что по этому поводу говорят следователи?

Милла отстегивает ремень безопасности и берется за ручку двери.

– Они считают, все в порядке.

– Вы уверены? Полицейские, насколько я знаю, обычно не особенно рады такому вмешательству.

– А эти не против.

Я печально качаю головой, видя нежелание Миллы рассказать хотя бы что-нибудь.

– Мы и с ними поговорим в этой поездке?

– Возможно, – говорит она, и мы выходим из машины.

Детский дом «Окермюр» – заурядное одноэтажное здание, расположенное в конце съезда примерно в пятнадцати метрах от шоссе 7 в сторону Веме и Сокна. На лестнице нас встречает высокая худая женщина лет пятидесяти. Лицо Карин, так ее зовут, покрытое заметными морщинами заядлой курильщицы, обрамляет желтая от никотина прическа-боб, из-за которой лицо кажется не в меру вытянутым, а глаза слишком близко расположенными.

– Вы… Милла Линд, верно? – спрашивает Карин и осторожно протягивает Милле руку.

Милла улыбается, и морщины на лице Карин слегка разглаживаются. Она тоже улыбается в ответ.

– Заходите, заходите, – говорит она, показывая дорогу. – Давайте пройдем в общую комнату, во время школьных занятий ею никто не пользуется.

– Здесь живет много подростков? – спрашиваю я, когда мы идем по широкому коридору и проходим мимо комнаты самодеятельности и музыкальной комнаты, судя по табличкам.

– У нас есть отделение опеки и интернат временного пребывания. – Карин останавливается у приоткрытой двери. – В данный момент заселены шесть комнат. – Она вдыхает через нос и открывает дверь до конца. – Вот наша общая комната. Проходите.

Внутри мини-кухня с журчащей кофе-машиной, а напротив комплект мебели из «ИКЕИ», состоящий из обеденного стола и окружающих его со всех сторон коричневых диванов. Общая комната современно обставлена, и тем не менее в ней витает какой-то своеобразный запах, напоминающий мне запах тюрьмы или психушки. Моя квартирка под городским мостом в Ставангере имеет тот же запах. Мне кажется, что отсутствие какой-то важной составляющей приводит к тому, что в подобных местах, где множество людей проходит через одни и те же двери, всегда пахнет одинаково.

– Вы работали здесь, когда пропали девочки? – спрашиваю я, когда мы устраиваемся за столом. Карин с одной стороны, мы с Миллой – с противоположной.

– Да. Я еще и дежурила, – отвечает Карин. – Кстати, вы хотите кофе? Мне кажется, он как раз готов.

Я киваю, а Милла вежливо отказывается. Карин встает и идет к мини-кухне, берет две ярко-желтых кружки и наливает кофе.

– Что вы можете рассказать о девочках? – спрашиваю я, улыбаясь, когда она протягивает мне одну из кружек и снова садится.

Взгляд Карин останавливается на Милле, она упирается локтями в колени и держит кружку так, что пар от кофе идет ей прямо в нос. – Сив и Оливия познакомились здесь и очень подружились. Сив приехала позже Оливии, она была тут на «разгрузке»[14] и время от времени жила у родителей в Хёнефоссе.

– Они уже убегали раньше, – продолжаю я, – на Ибицу?

– Да. Год назад. Но в тот раз они позвонили домой через неделю. Мне кажется, девочки немного испугались своей затеи. Во всяком случае, они обрадовались, когда мы приехали туда и забрали их.

– Вы могли бы рассказать, что помните из того дня, когда девочки исчезли? Я имею в виду, из последнего дня, который они провели здесь прошлой осенью.

– Мы заметили их отсутствие только после обеда, когда они не вернулись домой из школы, – начинает Карин. – Позже мы узнали, что один из наших мальчиков видел, как они садились в машину прямо здесь, у автобусной остановки.

– Они собирали вещи? Брали с собой то, что им не нужно для обычного дня в школе? – Я бросаю короткий взгляд на Миллу, кажется, она не слушает, молча и неподвижно сидя на диване рядом со мной и глядя в окно за спиной Карин на постепенно голубеющее и светлеющее небо.

– Всего несколько предметов одежды и личных вещей. Не так много, как в прошлый побег.

– Что вы сделали, когда поняли, что девочки пропали?

– Ну, конечно же я позвонила в полицию.

– Тот мальчик, который видел их, – продолжаю я. – Он все еще живет здесь? – Я замечаю, что задаю вопросы как попало, им не хватает последовательности, они слишком разбросаны. Я все время жду, что Милла вступит в игру, начнет спрашивать о том, что ей нужно для книги, но она ничего не говорит, только сидит с выражением лица, меняющимся от до смерти перепуганного до отсутствующего, она здесь и вместе с тем что-то удерживает ее вдалеке от нас.

– Да, – отвечает Карин. Она бросает взгляд на Миллу и ставит кружку на стол. – Но сейчас он в школе, – добавляет она. – Кажется, она замечает, что Милле несколько нездоровится.

Раз Милла не выказывает желания поучаствовать в разговоре, я решаю продолжать задавать вопросы, не имея другой цели, кроме как удовлетворить собственное любопытство.

– Вы говорили, что общались с предыдущим консультантом Миллы, Робертом Риверхольтом? – начинаю я. – Сразу после того, как пропали девочки.

– Да, прошло не больше пары дней. Он рассказал, что про них, возможно, снимут программу для телевидения, и что сама великая Милла Линд будет… – она покашливает и снова берет в руки кружку и поднимает ее к лицу. – Я хочу сказать, я была в ужасе, когда узнала, что с ним случилось. Я успела пообщаться с ним только раз…

– У вас сохранилось что-то из ее вещей? – Милла вдруг прерывает Карин. На ее лице пролегли борозды, похожие на русла высохших рек. Как будто ее коже перестало хватать влаги, и она иссушилась в считанные минуты.

– Чьих вещей? – удивленно спрашивает Карин.

– Оливии.

– Э-э, да. Думаю, да, но…

– Можно мне взглянуть на ее комнату?

– Я… – Карин делает вдох и немного наклоняет голову набок. – Зачем? По словам Кенни, у меня сложилось впечатление, что…

– Кто такой Кенни? – удивленно спрашиваю я и поворачиваюсь к Карин.

– Прошу прощения, – Милла шмыгает носом и резко встает с дивана. – Я этого не выдержу. – Она спешит к выходу и исчезает за дверью.

– Что происходит? – спрашиваю я, догнав ее у машины. – Мы все-таки ведем расследование?

– Нет. – Милла резко поворачивается ко мне. Ее лицо серое, глаза влажные, она вот-вот разразится слезами. – Но если бы мы сделали это. Если мы… – Милла с силой прикусывает нижнюю губу, а ее взгляд мечется между мной и автобусной остановкой.

– Тогда я бы сказал, что это странно, – наконец отвечаю я.

– Что? – Милла смотрит на остановку, прижав руки вплотную к груди, словно внизу притаилось что-то пугающее. – Что странно?

– Что две пятнадцатилетние девочки просто садятся в незнакомую машину и исчезают. Что все считают, будто девочки добрались до Испании, не оставив ни единого следа по пути. Что их телефоны не использовались с момента их исчезновения. – Чуть помедлив, я продолжаю. – И что это всего лишь исследование, которым вы с Робертом занимались ради книги.

Милла собирается что-то сказать, но передумывает.

– Пойдемте, – наконец бросает она. – Мы должны поговорить с матерью Сив, а то можем опоздать. – Затем она спешит к машине и садится на пассажирское место.

Весеннее солнце освещает ели и землю вдоль дороги. Я глубоко вдыхаю свежий воздух, ощущаю, как он проходит сквозь меня, не оставляя никаких впечатлений, иду к машине и сажусь. Милла явно что-то скрывает от меня, и я не знаю, как долго смогу участвовать в этом представлении прежде, чем сяду в самолет и улечу домой. Вместе с тем мне не нравится мысль о том, что я уеду, так и не узнав, что, собственно, покидаю.

Глава 12

Сив сидит в машине сзади меня, посередине сиденья. Я вижу ее в зеркале заднего вида. Она пристально уставилась в мобильный, пока автомобили, автобусы, трейлеры, машины доставки, наматывающие километры каждый день из области в город и обратно, раздраженные родители, которым надо успеть сдать своих детей, чтобы попасть наконец на работу, заполонили дорогу в обе стороны. Вообще-то я не люблю поездки на автомобиле. Это наводит меня на мысли о животных, которых перевозят в темных трейлерах, и они даже не знают, что их ждет по прибытии. Но на этот раз все по-другому. На этот раз я знаю, что меня ждет, когда мы доберемся до места.

– Ждешь не дождешься? – спрашивает Сив, подняв глаза от мобильного.

– Да, – отвечаю я, когда мы проезжаем мимо автобусного кармана, где шофер, сидя на корточках, заглядывает под колеса припаркованного трейлера.

Я до сих пор помню свою первую поездку, самую тяжелую из всех. Мы сидели за кухонным столом, солнце светило в окно, и во всей квартире было очень жарко. По ее виду я поняла – что-то не так. Она была так далеко отсюда, хоть и сидела рядом со мной. Она осталась на лестнице, когда мужчина повел меня к машине. Казалось, ее лицо, ее карие глаза и теплые руки утонули в солнечном свете. Мама, я никогда тебя не спрашивала. Ты улыбалась, потому что тебе было грустно, или ты была рада?

Глава 13

Родители Сив живут в красном доме, построенном еще в восьмидесятые, с вальмовой крышей и цокольным этажом, наполовину возвышающимся над землей. В дверях нас встречает мать Сив, у нее короткие прямые выкрашенные в черный цвет волосы. Она напоминает мне Лиз. Однако она не выказывает характерного для моей сестры страха при встрече с незнакомыми людьми в дверях.

– Здравствуйте, меня зовут Сюннёве. – Она трясет руку Миллы, а глаза ее сияют от радости узнавания и личного знакомства.

– Торкильд Аске, – представляюсь я, когда она наконец отрывает глаза от Миллы.

– Да, да, проходите, пожалуйста, – говорит Сюннёве и кивает. – Не обращайте внимания на беспорядок. Мой муж сейчас на работе. Кстати, кофе уже готов. И вода для чая, – добавляет она. – Муж настоял на том, что мы непременно должны подать чай, так как все художники, очевидно, предпочитают чай черному кофе. Я купила множество разных видов. – Она прижимает руки к груди, стоя в проеме между коридором и гостиной.

– Спасибо, звучит замечательно, – говорит Милла, когда ей наконец удадается повесить верхнюю одежду и проследовать за Сюннёве к накрытому столу, посреди которого стоит огромная стеклянная миска с чайными пакетиками всевозможных цветов. В центре комнаты на полу в корыте свалено грязное белье, и еще куча грязной одежды висит на спинках стульев, расставленных вокруг стола. Вся гостиная пропахла смесью свежего цитруса и сырой одежды.

– Сив же моя старшенькая, – произносит Сюннёве, наливая в чашки горячую воду и кивая в сторону тарелки с нарезанным лимоном. – Она была единственным ребенком до того, как пошла в школу. Тогда у нас родились близнецы. – На мгновение она медлит и опускает глаза, задумавшись. Затем снова поднимает взгляд на Миллу. – С тех пор она и начала меняться, стала озлобленным, трудным ребенком.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я. У Миллы в глазах снова появился тот тусклый блеск, словно она ищет, на чем сфокусироваться, как будто борется с собой, чтобы держать контроль над своими чувствами.

– Она терпеть не могла мальчиков. – продолжает Сюннёве. – Не хотела играть с ними, злилась и ревновала, когда я кормила их грудью. Позже все стало только хуже. Сив сделалась невыносимой, не только в общении с братьями, но и в школе, и в конце концов нам пришлось обратиться за помощью. В семь лет у нее признали расстройство поведения. Когда она пошла в третий класс, мы больше не могли справляться с этим. Организация по охране детства предоставила ей место в детском доме по разгрузке родителей в Окермюре. Она жила там всю неделю и приезжала домой на выходные. – Сюннёве тяжело вздыхает. – Лучше не становилось, но мы просто были не в силах жить с ней под одной крышей, мы просто не могли… Мальчики испытывали страх, когда она была дома… и… и…

Сюннёве еще раз вздыхает. Уголки ее губ грустно опускаются.

– Не так все должно быть, – говорит она. – С собственным ребенком. Вы, должно быть, считаете меня ужасной матерью, которая не может позаботиться о ребенке. Но… Мы с мужем никогда не понимали, откуда в ней берется этот гнев. Что мы такого сделали, что она постоянно злится на нас.

Милла качает головой.

– Должно быть, это было очень непросто.

– У вас есть дети? – Сюннёве склоняет голову набок.

– Нет, – чуть слышно шепчет Милла, и в ту же секунду я начинаю опасаться, что она снова выскочит отсюда и оставит меня одного сидеть тут дураком.

– Одну секунду.

Сюннёве встает и исчезает на кухне. Мы слышим, что там звонит телефон.

– Что с вами? – спрашиваю я, наклоняясь к Милле, пока Сюннёве говорит по телефону на кухне. Между делом она высовывает голову в дверной проем, словно чтобы убедиться – мы не сбежали.

Милла кладет руки на колени, делает глубокий вдох и поворачивается ко мне.

– Извините. Я возьму себя в руки.

– Возьмете себя в руки? Я не понимаю, что…

– Это мой муж звонил. Он только хотел удостовериться, что Милла и правда пришла. Я рассказала ему, что Милла сидит у нас в гостиной и пьет чай. Боже мой, – восклицает Сюннёве и выставляет телефон перед собой, словно трофей. – В это просто невозможно поверить.

Милла с силой моргает несколько раз и выдавливает кривую улыбку, поворачиваясь к Сюннёве.

– Надеюсь, вы передали ему привет от нас.

– Вы тоже думаете, что девочки в Испании? – спрашиваю я, когда Суннёве опускается в кресло.

Та энергично кивает и улыбается.

– Она позвонит, когда будет готова вернуться. Я знаю это. Она ведь уже делала так однажды. Тогда она испугалась и в слезах позвонила домой маме с папой, попросила забрать ее. – И вновь эта улыбка, наводящая меня на мысль о маске, которую надевают, чтобы скрыть то, что бушует прямо под кожей. – Тогда мы были нужны ей. Просто ей нужно время, и она позвонит. У нас с Йенсом всегда включены мобильные, круглосуточно. В конце концов она позвонит, вот увидите.

– Вы, вероятно, общались с бывшим консультантом Миллы, Робертом Риверхольтом, после исчезновения Сив, – начинаю я, когда вижу, что разговор заходит в тупик.

Сюннёве добавляет воды в чашку, шесть раз нажимает на диспенсер для сахара и помешивает чай.

– Он заходил. Приятный человек. Но с тех пор я ничего о нем не слышала.

– Роберт погиб, – говорит Милла. Она меняет позу, выпрямляется и тянется за чашкой, которая стоит на столе нетронутой. Я вижу, что ее пальцы и ногти белеют, так сильно она сжимает чашку.

– Ну и ну, – Сюннёве хватается за свою чашку, но отодвигает ее от себя и морщит нос. – Но я должна была догадаться, что с ним что-то случилось, когда тот полицейский позвонил мне в дверь.

– Полицейский? – спрашиваю я с любопытством.

– Мы тогда только вернулись из Болгарии. Отпуск был оплачен заранее, до исчезновения девочек, так что мы просто не могли… Но у нас с собой были мобильные, – добавляет она, словно это должно оправдать то, что они уехали отдыхать, пока их дочь числится пропавшей. – Как бы то ни было, – продолжает она, – полицейский оказался у нашего порога, он сказал, что знает, о нашем разговоре с Робертом после пропажи девочек, и хотел выяснить, о чем именно мы говорили.

– Вы помните, как его звали?

– Нет. Увы.

– А вы? – Я оборачиваюсь к Милле. – Вы знаете, кто этот полицейский?

Она качает головой, не глядя на меня.

– Наверняка из тех, кто проводил расследование в связи с его убийством. Роберта же застрелили в тот момент, когда мы заинтересовались этим делом.

– Его застрелили? – спрашивает Сюннёве с выпученными глазами. – Какой ужас!

– Да, – говорю я. – Его бывшая жена. Похоже на open and shut case[15]. – Я удрученно качаю головой, когда вижу, что Милла опять не хочет смотреть на меня, и снова обращаюсь к Сюннёве. – Что-нибудь особенное случалось перед тем, как пропали девочки? Что-то за рамками обычного?

– Мы решили, что снова попробуем забирать ее домой на выходные. Что Сив сможет жить здесь каждые вторые выходные, как мы делали раньше. Мы уже попробовали несколько раз, Сив была доброй, держалась молодцом, но ведь оставшуюся часть недели она была с этой Оливией. – Ее взгляд вдруг стал жестче. – Я сказала им, когда она приехала домой в первый раз, что моя Сив не должна проводить время с ней. Что от нее одни неприятности. Но они не хотели слушать.

– Вы с ней встречались? – вдруг с интересом спрашивает Милла. Словно что-то пробудило в ней любопытство. – С Оливией?

Сюннёве вздыхает.

– Сив рассказала, что мать отказалась от Оливии, когда та была совсем маленькой, бедняжка. У нее не было никого, кто бы мог направлять ее. Помогать ей, как делали мы для Сив, и по Оливии это было заметно. Я видела ее насквозь. Говорила Сив, что от этой девочки будут одни проблемы. Но Сив не слушала, не хотела прислушаться, а теперь, теперь… – Она хватает ртом воздух. – Я скажу ей это, когда она позвонит. На этот раз она действительно это услышит.

– Что услышит? – спрашиваю я с удивлением.

– Что она сможет вернуться домой, если перестанет общаться с этой девочкой.

Глава 14

– Я все решил, – говорю я, пока мы идем от дома матери Сив до машины. Холодный ветер с реки Одальсэльва дует поверх железнодорожных путей и поднимается к жилому массиву, где мы находимся. – Я возвращаюсь домой в Ставангер.

– Что? – Милла замедляется и плотнее укутывается в кардиган. – Мы же едва успели начать, мы…

– Как я могу помочь вам, если даже не знаю, чем мы занимаемся?

– Мы занимаемся сбором информации, – говорит она без особой убедительности, когда мы оказываемся у машины. – Для книги.

– Послушайте. Мой внутренний детектор лжи звонил и пищал с того самого момента, как я вас увидел. Эта поездка, Роберт Риверхольт, да все это дело. Вы чего-то мне недоговариваете.

Милла грустно качает головой.

– Не понимаю, почему вас так занимает Роберт. То, что с ним случилось, никак не связано с тем, чем мы заняты сейчас.

– Та игра, о которой вы рассказывали – «А что если?». Полицейские обычно так делают, пытаются выразить словами то, что их мучает, что не сходится. Если бы дух Роберта был с нами сейчас, и мы бы играли в эту игру… Как думаете, что бы он сказал о собственной смерти?

– Не надо, – шепчет Милла. Ее глаза блекнут, словно две лампочки, которые вот-вот перегорят. – Пожалуйста…

Но мне больше нет дела до ее возражений. Мне надоело чего-то ждать и копаться в чужих судьбах, не понимая причины, мне надоело, что меня держат за идиота.

– Я думаю, он бы удивился, почему это Камилла убила его, даже не взглянув в глаза. Он бы сказал, что выстрелить кому-то в затылок на оживленной улице – настолько не интимное преступление, насколько это только возможно. Хладнокровное, обезличенное действие.

– Ну что же, – Милла прислоняется к машине с пассажирской стороны и складывает руки на груди. – Что вы бы, как эксперт, сделали на месте Камиллы?

Я качаю головой, глядя на ее лицо, принявшее жесткое и крайне презрительное выражение.

– Я бы сцепился с ним, сказал, что он должен выслушать все, что я хочу сказать, в моей машине, в его квартире, в доме, где мы когда-то что-то делили, а потом прижался бы к ней так близко, как это возможно, приставил пистолет ко рту и выстрелил. Бам! Вместе навсегда.

– К ней?

– Что?

– Вы сказали «к ней»?

– Один черт. Если бы я должен был угадать, сказал бы, что это один из ваших агентов, Пелле, устроил эту поездку. Возможно, издательство тоже посодействовало. Они готовы на все, чтобы вы начали писать книгу. Но вы, Милла, я думаю, вы здесь по совсем другой причине.

– Все не так, как вы думаете. – Милла поворачивается ко мне спиной. Где-то за деревьями позади дома мы слышим, как голос в динамике сообщает о том, что поезд в Берген отправляется с пятой платформы через одну минуту.

– А что я думаю?

– Что мы ищем убийцу Роберта, – шепчет она.

– Кто «мы»?

– Я, Кенни и Ивер, мы…

– Они полицейские?

– Да.

– Это один из них был здесь после смерти Роберта?

– Да.

– Но не для того, чтобы расследовать гибель Роберта?

Она качает головой.

– Тогда почему? Чем вы занимаетесь?

Наконец она оборачивается.

– Поедем со мной в Драммен.

– А что там, в Драммене?

– Пожалуйста, просто поедем в Драммен, – шепчет она.

Что-то интригующее есть в ситуациях, когда люди из моего окружения настаивают, будто мы играем за одну команду, и тем не менее продолжают упорно скрывать внутри свои тайны. Где каждый разговор превращается в битву. Это провоцирует что-то во мне, пробуждает любопытство, и я непременно хочу узнать, почему это должно быть так. Раньше я обожал играть в эту игру – до того, как оказался в своей комнате под городским мостом в Ставангере. Я оглядываюсь на дом, из которого мы только что вышли, и тут же слышу скрежет железнодорожных путей с другой стороны рощи. У одного из окон стоит мать Сив и курит сигарету, держа пепельницу в руке.

– Ладно, Милла Линд, – вздыхаю я наконец и открываю перед ней дверь в машину. – Поехали в Драммен.

Глава 15

Мы паркуемся у полицейского участка в Драммене и проходим к главному входу, где замечаем снаружи, перед фойе, полицейского. Ростом около метра восьмидесяти, худой и двигается как вор-взломщик – машет руками, слоняется туда-сюда неестественно длинными шагами, пока не замечает нас и не подходит.

– Рад тебя видеть, Милла, – говорит он, открывая дверь и впуская нас. Волосы седые, пострижены каскадом и с одной стороны стоят торчком, чем-то походя на верхушку здания участка, лицо узкое, кожа светлая, почти розовая. Рот неестественно маленький, а губы полные, как у рыбы.

– Ивер Исаксен, – представляется он, протягивая руку. – Я тут замначальника, – продолжает он и с силой сжимает мою ладонь.

– Приятно познакомиться, – говорю я.

– На самом деле никакой я не замначальника, одно название. Теперь, когда Сёндре Бюскерюд стал частью большого округа Юго-восток с главным офисом в Тёнсберге, нам в управлении хотя бы удалось сохранить должности после реструктуризации.

Он широко улыбается собственным рассуждениям и крепче сжимает мою руку. Ивер Исаксен выделяется на фоне остальных. Он поражает меня – один из таких полицейских псов, которые покидают участок, только если начался пожар, он – полицейский-политик, писака, который назначает самому себе штрафы за парковку, а в выходные всегда отдыхает.

– Значит, вы теперь выполняете работу Роберта, – начинает Ивер, ведя нас к лифту.

– Вы были знакомы? – интересуюсь я.

– Да. Он же здесь работал.

– Вот как? Когда?

– Он перешел из Управления уголовной полиции и числился у нас вплоть до 2011-го, когда подал заявку на перевод в штат Грёнланда на время расследования.

Мы поднимаемся на несколько этажей вверх и следуем за Ивером в кабинет в конце просторного коридора.

– Когда вы последний раз с ним разговаривали? – спрашиваю я, когда мы усаживаемся в его кабинете. Книги на полках, канцелярские принадлежности на письменном столе, старые плакаты вместе с фотографиями коллег в форме на стенах – все в этой комнате на своих местах.

– Ну, – говорит Ивер, крутя большим пальцем, и, прищурившись, рассматривает меня. – Я думаю, незадолго до его гибели, но так сразу и не вспомню. Надо бы присесть, подумать…

– Вы уже не стоите.

– Прошу прощения? – переспрашивает он, остановив движение пальца. – Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, что не вспомните это, стоя на ногах. Вы не стоите. Полицейские, которые не помнят… – Я подвешиваю предложение в воздухе.

Ивер откидывается на спинку кресла и улыбается

– Что же они? – спрашивает он вызывающе.

Мне приходит в голову, что Ивер может оказаться чем-то большим, чем узколобый полицейский, как я сперва подумал.

– Их не существует, – отвечаю я и добавляю: – Кто такой Кенни?

– Э-э, – Ивер бросает краткий взгляд на Миллу, которая сидит рядом со мной. Она заметно нервничает. – Кенни скоро придет. Он проголодался и поехал в город съесть что-нибудь.

– Пончики?

– Что? Нет, я думаю…

– Просто скажи ему, – шепчет Милла, едва заметно дернув головой и не поднимая глаз от колен. – Расскажи ему все.

Ивер мнется в кресле.

– Но…

– Он знает, – отвечает Милла и снова делает это движение головой, не глядя на нас.

– Ладно, ладно, – Ивер выпрямляется в кресле и покашливает. – То, что я вам сейчас расскажу, строго конфиденциально. Вы ведь давали подписку о неразглашении, когда взялись за эту работу, так ведь?

– Да-да.

– Милла и Роберт работали не только с материалом для книги. Она наняла его не для этого.

– Я так и думал.

– Ему поручили найти кое-кого.

– Двух девочек из детдома, – заключаю я. – Зачем?

– Оливия, – коротко произносит Милла. – Она моя дочь. Роберт должен был найти ее для меня.

– Что?

– Она моя, – повторяет Милла, говоря это больше самой себе, чем недалекому провидцу, сидящему рядом. – У меня есть дочь, – шепчет она. – Нет. У меня была дочь. А потом мне пришлось отдать ее. – Что-то изменилось в ее лице, линии и борозды возникли вокруг глаз и губ, под тонким слоем макияжа. Может быть, они были там все время, просто я не заметил.

– Семнадцать лет назад меня изнасиловали. Я забеременела и пыталась стать матерью для нее, пыталась изо всех сил, но в конце концов… в конце концов я отказалась от нее.

– А изнасилование, что…

– Просто несчастный случай. – Милла сжимает руки. – Как-то вечером я с коллегами возвращалась домой с прогулки по городу. И вот прошлой осенью я решила наконец найти ее. Я, или, правильнее сказать, мы, наняли Роберта, и он ее отыскал, но до того, как мне удалось поговорить с ней и сказать, кто я, она исчезла.

– Значит Роберта подключили еще до ее пропажи? – удивленно спрашиваю я.

– Да. Ведь она моя дочь. Вообще у нас нет на это права, только сам ребенок может запросить сведения о том, кто его родители, когда достигнет восемнадцати лет. Но я больше не в силах была ждать, я рассказала об этом Иверу, и он связал меня с Робертом.

Я качаю головой и обращаю взгляд на Ивера.

– А вы откуда знаете Миллу?

– Я вел расследование по делу о ее изнасиловании… И я первый, кто прибыл на… место происшествия. Несколько лет спустя Милла связалась со мной, она переехала в Осло и рассказала, что начала писать. Спросила, могу ли я помочь ей с полицейскими вопросами, для ее книги. Годы шли, выходили новые и новые книги об Августе Мугабе… – он с теплом смотрит на Миллу, – мы по-настоящему узнали друг друга, правда, Милла?

Милла вознаграждает его нежным взглядом, улыбается и кивает.

– Вы знали, что изнасилование закончилось ребенком?

– Не сразу, – начинает Ивер. – А когда она рассказала об этом и сказала, что хочет найти Оливию и все ей объяснить… что ж, я попытался помочь ей чем мог, но, как вы знаете, те, кто в настоящее время состоят на службе, не имеют права…

– А последний из вашей троицы, Кенни, – спрашиваю я после долгой паузы, – как он вписывается в эту картину?

В этот момент в коридоре послышался шорох и дверь осторожно открывается.

– Вы сами можете поговорить с ним, – говорит Ивер, поднимаясь.

Глава 16

– Добрый день, – здоровается возникший в дверях мужчина и подходит к нам. – Кеннет Абрахамсен. Для друзей – Кенни.

Ему около пятидесяти пяти, кудрявые с проседью волосы, глубокие залысины и море волос на груди, торчащих из-под слишком тесного джемпера. Он напоминает греческого Адониса в полицейской форме спустя тридцать лет по окончании пляжной вечеринки.

– Торкильд Аске, – представляюсь я. – Перед тем как мы двинемся дальше, перед тем как я соглашусь на что бы то ни было, вернемся к началу. Ивер, как все это началось?

– Милла наняла Роберта, чтобы найти Оливию, в сентябре прошлого года, – говорит Ивер. – Это начало.

– Хорошо. – я поворачиваюсь к Милле. – Когда Роберт нашел, в какой точке мира находится ваша дочь?

– Десять дней спустя.

– Через неделю после того, как вы ее нашли, она исчезла?

– Да.

– Почему?

Милла качает головой.

– Мы не знаем.

– Она догадывалась, что вы ее ищете?

– Нет. Мы с Робертом посетили ее школу. Роберт указал на нее на перемене. Через несколько дней я вновь поехала в школу, одна. Я только хотела увидеть ее еще раз, пока мы планировали, как все ей рассказать. Но ее там не оказалось. И на следующий день тоже. Потом позвонил Ивер и сообщил… что она исчезла.

– Хорошо. И почему вы не могли рассказать мне все, как есть, с самого начала?

– Прости меня. – Кажется, будто она мерзнет, прижимая руки к груди. Глаза полны той же пустой тьмы, как и тогда, когда я стоял меж деревьев и смотрел на нее с Йоакимом в писательской гостиной.

– Ну, теперь ты все обо мне знаешь, Торкильд, – наконец тихо произносит она.

– Не все, – отвечаю я. – Но это уже лучше, чем ничего.

– Так вы в деле? – Ивер слабо улыбается. – Тоже клюнули?

По правде говоря, я решил, как закончится этот день, еще утром, проснувшись в лодочном домике Миллы. Исследования для книги и дела об исчезновении – не для меня. После посещения Окермюра и матери Сив все, что мне оставалось, – откланяться, вопреки угрозам Ульфа и фабрики по отливанию свечей НАВ на болоте Аугленд, и сесть на первый самолет до Ставангера.

Воздух в кабинете Ивера стал влажным, было трудно дышать. Я не привык находиться в одном кабинете с другими людьми, кроме как у терапевта, сотрудников НАВ или Ульфа. Внутри себя я пытаюсь облечь в слова, почему все же не сяду ни на какой самолет и не полечу домой. До меня вдруг доходит, что дело не в расследовании и не в поисках дочери Миллы – просто здесь по-прежнему что-то не сходится.

– Кое о чем мы еще не говорили, – начинаю я, закончив цепочку мыслей и придя к заключению, – Роберт Риверхольт. Его застрелили в публичном месте, на улице, в то время, когда он занимался этим делом.

– Его убила бывшая жена, – кратко отвечает Кенни и добавляет. – Она была больна.

– Как уже было сказано, Аске, – наконец берет слово Ивер, – ничто не указывает на то, что смерть Роберта как-то с этим связана. Мы опасались этого в один или пару моментов, но расследование полиции Осло и наши собственные поиски однозначно показали, что эту теорию можно исключить. Его убила жена, и это не подлежит сомнению.

– Понимаю, понимаю. – Я провожу рукой по шраму на лице, чтобы проверить, болит ли он еще. – Только в фильмах и книгах люди умирают, с головой погрузившись в дело. Вы ведь знаете, что случается с теми, кто занимается подобной работой – роется в чужом дерьме?

– Мы вообще-то тоже работаем над этим делом, – обиженно вставляет Кенни.

– Слабое утешение, – отвечаю я и сильнее давлю на бугристую кожу.

– Итак, – говорит Ивер, поднимаясь с кресла. – У вас есть еще вопросы?

– Полно, – хмыкаю я, убирая ладонь с лица и складывая руки на коленях. – Честно говоря, чертова туча. Чем вы занимались, когда был убит Роберт? Что выяснили об исчезновении? Есть ли кто-то еще, кроме присутствующих в этой комнате, кто знает о том, чем вы занимались? И последнее, но не менее важное: что такого, по вашему мнению, могу сделать я, чего вы не сделали за эти шесть месяцев?

Ивер делает глубокий вдох и опускается обратно в кресло.

– Что касается Роберта, я понимаю ваше беспокойство, учитывая то, что вы находитесь в его шкуре, если можно так выразиться.

– Можно.

– Но нет абсолютно никаких причин полагать, что его смерть как-то связана с этим делом. Его жена была тяжело больна. Проблемная личная жизнь с трагическим исходом. Мы все трое знали Роберта и нас всех одинаково затронуло то, что случилось между ним и его женой. Трагическое происшествие. Ни больше, ни меньше.

– Касательно того, чем мы занимались, – начинает Кенни. – Мы с Миллой и Робертом приехали из Испании за неделю до смерти Роберта. Там мы безуспешно искали Сив с Оливией. Мы все были довольно подавлены и решили взять перерыв на несколько дней, чтобы собрать волю в кулак и продолжить. В тот вечер, когда убили Роберта, мы должны были встретиться всей командой в Тьёме у Миллы, чтобы обсудить дальнейшие планы.

– А с тех пор? Что вы втроем выяснили или сделали с тех пор?

– Мы стоим на месте, – вздыхает Ивер.

Я обращаюсь к Кенни.

– Вы говорили с матерью Сив?

Кенни кивает.

– И?

– Мать, которая, взяв мужа и детей, едет в отпуск, пока ее дочь разыскивают, – говорит он едко, глядя на Миллу. – Извини, Милла. Я не имел в виду… – он крепко сжимает губы.

– Кто знает о том, что вы их ищете?

– Никто, – отвечает Кенни.

– Ну, – Ивер косится на Кенни. – Это не совсем так.

– О чем вы? – спрашиваю я.

– Милла же давала интервью на телевидении перед тем, как вы уехали в Испанию, – говорит Ивер. – Там она сказала, что в следующей книге об Августе Мугабе речь пойдет про так называемые дела об исчезновении, и что она использует дело Сив и Оливии в своей работе. Хорошее прикрытие для поисков собственной дочери.

– Так что конкретно я могу для вас сделать?

– Мы хотим, чтобы ты помог нам найти Оливию, – говорит Милла. – Выяснить, что с ней случилось, и вернуть домой.

– Домой? – я недоуменно смотрю на каждого из них. – Вы вообще себя слышите? Девочек нет уже полгода, и никаких признаков, что они живы. Вы не обнаружили вообще ничего.

– Торкильд, – шепчет Милла. – Пожалуйста. Мне нужна помощь. Она ведь не может просто исчезнуть навсегда. Это не может так закончиться.

Милла протирает глаза и протягивает мне руку, пока Ивер осторожно покачивается в кресле, а Кенни смотрит на меня исподлобья.

– Ладно, – вздыхаю я и беру ее руку. – Я в деле.

– Прекрасно! – Ивер поспешно встает. – Что если нам встретиться вчетвером завтра после работы, может быть, у тебя в квартире, Милла? И поговорим о дальнейших планах.

– Нет, – отвечаю я.

– Что? – Ивер уже вот-вот готов надеть куртку и выключить компьютер одним движением. Он с удивлением смотрит на меня.

– Нам нужно вернуться в детский дом. Я должен поговорить со свидетелем, с тем мальчиком, который видел девочек на автобусной остановке тем утром, когда они пропали. Мне понадобится полицейский со значком для сопровождения.

– Кенни? – Ивер вопросительно смотрит на своего подчиненного. – Сможешь?

– Я тоже останусь здесь, – вставляет Милла. – не хочу ехать обратно, я устала и…

Кенни вздыхает и всплескивает руками.

– Супер, – говорит он и выуживает ключи от машины. – Поехали.

Не только спазмы в диафрагме и нехватка свежего воздуха мучают меня, когда я наконец поднимаюсь, чтобы выйти. И Ивер, и Кенни – полицейские, расследовавшие дело вместе с матерью одной из пропавших девочек и ее личным частным детективом, и уж они-то должны были знать, что это приведет их в так называемые серые зоны, за гранью их официальных полномочий. Кроме того, что они действительно горят идеей помочь Милле исправить ее прошлое, мне в голову не приходит ни одной причины, почему они согласились на мое участие в этом деле, учитывая мое прошлое в Специальном отделе. И чем больше я думаю об этом, следуя за Кенни из кабинета к лифту, тем больше уверяюсь в том, что следовало откланяться и уехать домой, когда у меня еще был такой шанс.

Глава 17

На улице начинает смеркаться, горят фонари. Вместе с огнями города они придают горизонту беловато-голубой цвет, который растворяется затем в более насыщенном, поднимаясь вверх. Атмосфера в машине такая же веселая, как на встрече по урегулированию споров в конторе по охране семьи.

– А откуда вы знаете Миллу? – спрашиваю я, когда Кенни тормозит на светофоре.

– Мы с Ивером первыми оказались на месте происшествия, – отвечает Кенни, барабаня пальцами по рулю, пока мы ждем, когда загорится зеленый. – Когда ее изнасиловали.

– А после этого?

– Встретились с ней спустя несколько лет. Она начала писать.

– Вы когда-нибудь видели ее дочь? До того, как она отдала ее?

Он качает головой.

– Никогда?

– Нет. – Кенни давит на газ, когда можно ехать дальше. – Милла же переехала в Осло. Она не рассказывала, что забеременела и родила дочь вплоть до того момента через несколько лет.

– Почему вы сами ей не помогли в поиске дочери?

Он смотрит на меня с улыбкой.

– Мы не имеем права по закону.

– А она просила?

– О чем?

– О помощи?

– Да.

– И вместо этого вы познакомили ее с бывшим коллегой, работавшим частным детективом, он нашел Оливию, показал ее Милле в школьном дворе, а потом девочка просто исчезла.

Кенни раздраженно ерзает в кресле.

– Все верно.

Полицейские не любят отвечать на вопросы – они хотят сами их задавать, и Кенни не был исключением.

– Когда вы узнали, что Роберт нашел ее?

– За несколько дней до ее исчезновения.

– А потом? Что случилось потом?

– Я работаю в отделе по охране порядка, и как только поступило сообщение об исчезновении, мы поехали расспрашивать молодежь в Драммене и окрестностях.

– Что-нибудь нашли?

– Раньше девочки периодически мелькали в наркосреде Драммена, но никто уже давно не слышал и не видел их там.

– Окей. Кстати, а Роберта вы знали раньше?

– Лично – нет. Мы оба работали в Драммене в одно время, но Роберт стоял выше в системе, в другом отделе.

– Иными словами, вы один из пехотинцев? – Мы проезжаем заправку, где группа молодежи сидит на капотах машин, в футболках и джинсах, пуская сигаретный дым в холодеющее вечернее небо. – Из тех, кто делает грязную работу.

И снова Кенни пытается найти более удобное положение в кресле.

– Называйте как хотите, – буркает он.

– Почему отдел по охране порядка?

– Мне нравится быть среди людей.

– То есть вы – не охотник за карьерой?

Кенни улыбается самому себе.

– А вы разве не были одной из крупных рыб в прежние времена? Один из парней Особого отдела, в костюмных брюках, красивой рубашке и галстуке, снующий повсюду и портивший нам жизнь?

– Не вам, – говорю я и подмигиваю. Мы уже выехали из центра города, вокруг нас вереницы домов и предприятий сменились большими зелеными участками и свежевспаханными полями пыльно-серого цвета с небольшими жилыми застройками между ними. – Только зловредным полицейским. Мухам в полицейском супе.

– Мухи в полицейском супе. – Он смеется и включает дальний свет. – Так вы нас называете?

– Исключительно из отряда насекомых и пауков. – отвечаю я и добавляю. – Но как я уже сказал, только зловредных.

Он опять смотрит на меня.

– Вам это нравилось? Уничтожать карьеру коллег? Придираться и указывать на процедурные ошибки и служебные упущения, вместо того, чтобы делать полицейскую работу по совести?

– Я обожал это, – отвечаю я. – Мы могли бы вас взять хотя бы за день кремового торта в Особом отделе, отделение запад.

– Бог мой, – стонет Кенни, снова переключаясь на ближний, когда караван фур приближается по встречке. – Черт побери, вы похожи на Роберта больше, чем можете себе представить.

Глава 18

Мы снова встречаем Карин в дверях, припарковавшись у входа в детский дом.

– Здравствуйте, Кенни, – говорит она, широко улыбаясь. – Что вы здесь делаете?

– Аске очень хочет немного поговорить с Андре, – отвечает он. Мы следуем за Карин в ее кабинет.

– Он сейчас делает уроки. Но мы можем пойти и послушать, что он скажет.

– Отлично! – Кенни крутит ключи от машины на пальце. – Так и сделаем.

– Наедине, – говорю я. – Я могу поговорить с ним наедине?

– Ну, да. – Кенни смотрит на Карин. – Я не против. Карин?

– Я не знаю, – начинает Карин. – Я не совсем поняла в последний раз, когда вы здесь были, как вы вообще связаны со всем этим?

– Аске – главный дознаватель, – вставляет Кенни. – Он помогает нам.

– О. Ну, тогда да.

Кенни подмигивает мне, когда мы с Карин оставляем его в кабинете. Карин ведет меня по длинному коридору к двери с именной табличкой на стене рядом. Она осторожно стучит и приоткрывает дверь.

– Андре? – она просовывает голову в проем. – Тут к тебе пришел человек. Из полиции. Он хочет поговорить о Сив и Оливии. Ты не против?

Я слышу, как мальчик что-то бубнит в ответ. Карин отходит в сторону и делает знак, чтобы я заходил.

– Просто возвращайтесь в мой кабинет, когда закончите.

Я вхожу в комнату и жду в дверях, пока не смолкнут шаги Карин по коридору. Типичная комната подростка. У мальчика, сидящего за столом со стопкой книг перед собой, каштановые волосы средней длины. Узкое лицо с красивыми чертами. Он сидит, частично повернувшись ко мне спиной, теребя в руках карандаш и делая вид, что что-то читает.

– Какой предмет? – спрашиваю я, не покидая своего места у двери.

– Математика, – отвечает он, не сдвинувшись.

– О, – говорю я, озираясь. – Почему у тебя нет никаких плакатов на стенах? Рок-группы, девушки в бикини, математические формулы и другие веселые штуки?

Он едва улыбается.

– Нам не разрешают.

– Ну, моя спальня была увешана плакатами звездных певиц с мощными… – я делаю театральную паузу… – голосами. Саманта Фокс, Сабрина, Сандра, мне кажется, у большинства имя начиналось на «с».

И снова эта косая улыбка, всего на мгновение, и вновь исчезает.

– Когда-нибудь слышал, как они поют?

– Нет.

– Ну что же, жаль. Я только хочу сказать… мощней голосов еще поискать надо.

На этот раз он не смог сдержать улыбку, и она расцвела пышным цветом.

– Я знаю, кто они такие, – говорит он и качает головой. – Отец мне рассказывал о них.

– А фотографии-то видел?

– Нет, – отвечает он не очень убедительно.

– Божий дар, – говорю я. – Ну, в смысле, голоса, – смеюсь я, когда наши взгляды встречаются.

Он отворачивается обратно к учебнику математики, но я вижу, что улыбка по-прежнему на месте.

– Вы полицейский?

– Был раньше.

– Был?

– Меня уволили.

И снова мы смотрим друг на друга. На этот раз контакт чуть дольше.

– Почему?

– Я угробил женщину в аварии, был за рулем под приходом гамма-гидроксибутирата.

– Вы сидели в тюрьме?

– Три года шесть месяцев.

– Каково было… в тюрьме? – Андре наконец забывает про свой учебник и садится, повернувшись ко мне.

– Скучно. Каждый день одно и то же.

– Звучит как и то, что здесь, – замечает он и щелкает пальцем по ластику на обратной стороне карандаша.

– Ну, – я прислоняюсь спиной к двери. – В молодости все скучно.

– Что случилось с вашим лицом? – он указывает карандашом на шрам от глаза ко рту.

– Из-за той аварии.

– Было больно?

– Я не помню, – говорю я, подхожу к его кровати и сажусь на край.

– Кем она была? – спрашивает Андре, провожая меня взглядом и смотря мне прямо в глаза. – Та женщина, которую вы убили?

– Я ее любил.

– Вы по ней скучаете?

– Каждую секунду.

Андре сидит, наклонившись вперед, поставив локти на колени, перебирая карандаш между пальцами. Его комната наводит меня на мысли о другой комнате. Моей, в Особом отделе по делам полицейских в Бергене. В таком пространстве, как это, можно действительно услышать собственные мысли, все сжимается до нас двоих, до разговора как единственной движущей силы, все остальное выкипает, стирается с поверхности воды вокруг нас. Вдруг мне приходит в голову, как сильно я скучаю по той комнате, по той части самого себя.

– Ты хорошо их знал? – спрашиваю я наконец, опираясь на край его кровати.

– Вообще-то не очень, – отвечает он, на короткое мгновение переставая жонглировать карандашом и продолжает. – Мы учились в одном классе, но…

– Мужчины с Марса, а женщины с Венеры?

Он издает короткий нервный смешок.

– Что-то такое.

– Расскажи мне о том дне, когда они пропали, с твоей точки зрения. Что ты делал в тот день?

– Я встал, позавтракал и пошел обратно в комнату. В тот день у нас была контрольная. – Пока он говорит, я достаю маленький блокнотик и делаю заметки.

– По какому предмету?

– По математике.

– У Сив и Оливии тоже была контрольная в тот день?

– Да. Но они… не очень-то беспокоились о школе.

– А о чем они беспокоились?

Андре пожимает плечами.

– Не знаю.

– О мальчиках?

– Наверное.

– Каких-то конкретных?

– Не думаю.

– Ладно. Что случилось потом?

– Я предпочитаю приходить на автобус заранее. Остальные обычно приходят попозже, прямо перед отходом автобуса. Я сложил рюкзак и пошел в прачечную, чтобы взять спортивную форму. Вот тогда я и увидел их в окне.

– Где они были?

– Там, внизу, – он показывает. – У остановки. Они уже спустились.

– А Сив и Оливия часто приходили на автобус заранее?

– Нет. Они всегда были копушами, – смеется он. – Часто кому-то из персонала приходилось везти их в школу, потому что они опаздывали на автобус.

– Но в тот день они пришли рано?

– Да.

– Ты помнишь, что они делали там, внизу?

– Стояли рядом с машиной. Пассажирская дверь была открыта, они говорили с водителем. – Он тяжело вздыхает и сжимает карандаш. – Потом сели в машину и уехали.

– Какая это была машина?

Теперь он дышит тяжелее и опять начинает теребить в руках карандаш.

– Я не очень-то разбираюсь в машинах.

– Помнишь цвет?

– Черный.

– А что-то еще можешь рассказать о машине?

– Она выглядела новой. И была абсолютно чистой.

– А водителя ты видел?

Он покачал головой.

– Но ты уверен, что это были Сив с Оливией?

– Да.

– У тебя хорошая память, Андре. Кстати, одна из них села спереди?

– Да, Оливия. Сив села сзади.

– Значит машина четырехдверная?

– Да.

– Ты знаешь разницу между SUV и универсалом?

– Это был универсал.

– Уверен?

– Да. Полицейские показывали мне фотографии разных машин.

– Ага, – улыбаюсь я. – Что ты сделал после того, как они уехали?

– Сложил спортивную сумку и спустился к автобусу. Больше я их не видел.

– Ты не забеспокоился?

– Они часто ездят автостопом, когда нет денег на автобус.

– Хорошо. Случилось ли тем утром что-то еще необычное, кроме того, что они рано вышли?

Андре покачал головой.

– А накануне вечером?

– Мы смотрели фильм в гостиной.

– Кто?

– Я, Сив и Оливия.

– Припоминаешь что-то особенное?

– Не-е-а, – протягивает он.

– Все что угодно. Когда ты вспоминаешь тот вечер, что первым приходит в голову?

– Оливия была в хорошем настроении.

– Так. Лучше, чем обычно?

– Да.

– В чем это выражалось?

– Нет, просто… не знаю. Она не была такой стервой. – Он пожимает плечами и добавляет. – Смеялась.

– Почему ты думаешь, она была в хорошем настроении?

– Не знаю.

– Спасибо за помощь, Андре. – Я убираю блокнот и ручку обратно в карман куртки. – Кстати, – начинаю я, поднявшись. – Как думаешь, где они?

Андре смотрит на меня, крутясь на стуле.

– Наверное, в Испании, – говорит он наконец.

– На Ибице?

Он пожимает плечами.

– А где еще? – и отворачивается к столу.

По дороге назад к кабинету Карин я думаю о том, как хорошо говорить с кем-то о других людях и делать паузу от самого себя. Когда я еще был женат на Анн Мари, это тоже было исцелением для меня, когда она заболела, допросы были тем пространством, куда я мог убежать после утомительного вечера и ночи дома или дней, проведенных с ней в больнице. Опухоли в ее матке исчезали, когда хлопала дверь в комнату для допросов. После того как врачи сказали ей, что она никогда не сможет иметь детей, после операции и развода, я уехал на год в США, чтобы быть еще дальше, и когда я наконец вернулся, та же самая комната превратилась в тюрьму. Дойдя до двери в кабинет Карин, я решил, что помощь Милле в поиске Сив и Оливии может стать моим освобождением, пусть и на короткое время.

Всем нужно освобождение – бормочу я про себя, берусь за ручку двери, открываю и вхожу.

Глава 19

– У тебя круги под глазами, – говорит Сив, ковыряясь ложкой в мороженом. Мы сидим в кафе недалеко от реки Драмменсэльва. Снаружи проходит группка молодежи, явно направляются в высшую школу. Мне нравится это кафе, хотя я никогда раньше здесь не бывала. Думаю, это потому что я проходила мимо и видела лица людей по ту сторону стекла, видела, как они сидели близко друг к другу за маленькими столиками. – Круги, как у уставшей проститутки, – добавляет Сив и смеется.

– Спасибо, – отвечаю я и корчу гримасу. Она оглядывается и гримасничает в ответ.

– Думаешь, она богатая? – Сив посылает краткий взгляд по направлению к туалетам. – Как Ю Несбё?

Я пожимаю плечами и отодвигаю стаканчик с мороженым. Сив втыкает ложку и поднимает последнюю половину шарика мороженого из своего стаканчика.

– Я думаю, она сука, – говорит Сив. – Она же отказалась от тебя. Ну кто так делает?

– Она меня ищет.

– Ты уверена? – она снова смотрит на туалеты в углу кафе, слизывая мороженое с ложки. Одна из дверей открывается, и выходит мужчина. Он улыбается даме за стойкой и направляется к нашему столику.

– Да, – говорю я и двигаюсь ближе к окну. – Он же так сказал.

Глава 20

– Все нормально? – Карин встает, когда я возвращаюсь в кабинет, где они ждут меня вместе с Кенни.

– Хороший парень, – отвечаю я и делаю знак Кенни, что мы можем ехать.

Солнце исчезло, уступив место надвигающимся сумеркам, наступающим на землю и ели. Я останавливаюсь посреди площади и смотрю на автобусный карман, где Андре последний раз видел Оливию и Сив больше полугода назад.

– Они рано вышли в тот день, – начинаю я, когда Кенни подходит. – Сели в машину, поехали на Ибицу, и с тех пор никто о них не слышал. Значит, работаем исходя из этой версии?

– Да.

– В день, когда убили Роберта, – продолжаю я, – вы говорили с ним?

– Нет, днем раньше.

– Что он сказал?

– Предложил встретиться в Тьёме у Миллы следующим вечером.

– Зачем?

– Может быть, хотел, чтобы мы убрали версию об Ибице на полку и рассмотрели другие варианты.

Я киваю.

– В делах об исчезновении вы работаете исходя из четырех сценариев, так ведь? Те, кто просто уезжают по собственной воле, самоубийцы, пострадавшие от несчастного случая и пропавшие в результате уголовного преступления.

– Полагаю, что вы сейчас не собираетесь говорить о несчастном случае или самоубийстве, – фыркает Кенни, пиная гравий.

Я качаю головой.

– Значит, уголовное преступление.

– Вы сами сказали: Роберт, вероятно, хотел отложить на полку версию об Ибице. А в каждом уголовном преступлении участвует один или несколько преступников. В таких делах, как это, мы можем разделить их на две категории…

– Господи, Торкильд. Я знаю это, я понимаю…

– …либо мы говорим о случайной встрече, – продолжаю я, не обращая внимания на возражения Кенни, – либо о человеке, который знал их или с кем они раньше встречались. В случае с Оливией это определение необходимо расширить и до тех, кто знал ее мать, а также тех, кто был в курсе, что Милла наняла Роберта для поисков дочери.

– Вы действительно так думаете? – он стоит настолько близко, что я чувствую его горячее дыхание на щеке, но не хочу поворачиваться. – Вы по-прежнему так возбуждаетесь, когда портите карьеру полицейским, что действительно думаете, будто мы с Ивером не…

– Все, что я хочу сказать, – наконец поворачиваюсь я, и мы оказываемся лицом к лицу, – у меня создалось впечатление, что вы решили полностью игнорировать остальные варианты кроме того, где девочки по собственной воле уезжают на юг. Когда единственное, что мы вообще знаем, – они вышли из входной двери за нами, спустились по дорожке, на которой мы стоим сейчас, вон туда, – я показываю на автобусный карман перед нами, – и сели в машину. Мы не знаем, были ли они знакомы с водителем или поймали машину автостопом и их подобрал случайный человек. Но мы знаем, что меньше месяца спустя Роберт получил пулю в затылок в тот же день, когда созвал встречу со всеми вовлеченными в дело сторонами, чтобы обсудить возможное изменение курса расследования.

– Смерть Роберта не имеет к этому никакого отношения.

Я последний раз смотрю на дорогу и автобусный карман.

– Да, – вздыхаю я и иду к машине, – вы все как один повторяете это каждый раз, когда я спрашиваю.

Глава 21

Полтора часа спустя мы паркуемся у дома Ивера, вертикально разделенного на две семьи здания в жилом районе к юго-западу от Драммена, где нас ждут Милла с Ивером. Кенни заходит внутрь и сбрасывает ботинки в коридоре. Я следую за ним.

На кухне стоит Ивер, спиной опершись о холодильник, а Милла сидит за обеденным столом. Исполненные нетерпеливого ожидания, они смотрят на нас, когда мы входим.

– Торкильд хочет вам что-то сказать. – Кенни опускается в одно из кресел напротив Миллы.

– А? – Ивер с любопытством смотрит на меня. – Что-нибудь обнаружили? Что мы можем использовать в дальнейшей работе?

– Девочки планировали побег, – начинаю я и занимаю место у кухонного стола, пока Ивер продолжает стоять у холодильника. – В это я верю. Либо они ждали машину, либо поймали автостопом, но в тот день в школу они не собирались, думаю, это мы можем сказать с уверенностью. Мальчик, с которым я говорил, рассказал, что Оливия была в хорошем настроении накануне вечером, необычно хорошем. Это также вписывается в сценарий, над которым вы работали. Но… – добавляю я.

– Но? – напряженно спрашивает Милла и хватает меня за руку.

– Если они поймали машину, где тот водитель, который подобрал их? Почему он не заявил в полицию? Здесь мы вынуждены учесть все варианты, вплоть до того, что вышеупомянутый водитель может быть связан с их исчезновением. То есть, похищение, в худшем исходе окончившееся убийством. Второе, в чем я абсолютно уверен, – вы искали не с того конца.

– Что? – восклицает Ивер, сложив руки на груди и повысив тон до почти авторитарного. – Что вы хотите сказать?

– Все следы обрываются на том автобусном кармане. Хотя девочки и уезжали на Ибицу раньше, вы начали с предположения, а это не самое разумное решение.

– Мы начали не с Ибицы, – возражает Ивер, раздраженно постукивая ногой по напольному покрытию. – Мы двигались по следам и рассмотрели наиболее вероятный сценарий.

– Роберт сказал то же самое, когда мы вернулись домой, – вставляет Милла. – Что пора начать искать альтернативы. Думаю, поэтому он и созвал нас на ту встречу в день своей смерти. Чтобы начать заново.

– Он сказал, зачем? – спрашиваю я.

– Нет, – она сжимает мою руку. – Так и не успел.

– Думаю, Роберт что-то нашел, – начинаю я. – Сив с Оливией в лучшем случае собрались в краткосрочную поездку, может быть, на день, во всяком случае в поездку, из которой они планировали вернуться. Это разбивает теорию о том, что они поехали на Ибицу, чтобы остаться там навсегда.

– Так что вы хотите, чтобы мы сделали? – спрашивает Кенни, до этого молча следивший за разговором. – Каков наш план?

– Я хочу придерживаться этой нити, рассмотреть сценарий, по которому они не планировали всего этого. Чтобы выяснить, где они сейчас, сначала нам нужно понять, куда они ехали, что изменилось, и последнее, но не менее важное, – было ли это изменение планов добровольным или за этим стояли другие силы.

Ивер кивает и переводит взгляд на Миллу.

– Что если мы встретимся вчетвером завтра после работы и поговорим о дальнейшем пути?

– Приедете ко мне в квартиру в Осло? – спрашивает Милла. – У меня встреча с издательством и нет сил возвращаться домой в Тьёме сегодня.

Ивер снова кивает.

– Звучит как план?

– Хорошо, – я встаю и собираюсь уходить. – Так и поступим.

Я был разрушен, думаю я, пока мы с Миллой одеваемся в коридоре, абсолютно раздавлен, когда вернулся в Норвегию чуть больше четырех лет назад после времени, проведенного с доктором Оленборгом. С ним мы брали интервью у полицейских-уголовников в американских тюрьмах. И очень важно теперь, когда я чувствую, что мой мозг полицейского начал просыпаться, не забывать, что случилось, когда я вернулся домой, что происходит, когда я слишком сильно вовлекаюсь в дело, и какие последствия это приносит мне и моему окружению.

Глава 22

Уже наступил вечер, когда мы припарковались у квартиры Миллы в Санкт Хансхаугене, рядом с площадью Александра Кьелланда. Кажется, скоро пойдет дождь. Я вижу, как в ветвях нескольких деревьев в конце улицы шевелятся черные тени между только что распустившимися листочками и слышу хлопанье крыльев маленьких птичек, готовящихся уйти на ночной покой.

– Это случилось здесь? – спрашиваю я, когда мы достаем вещи из машины. – Здесь погиб Роберт?

– Вон там. – Милла ставит сумку на землю и идет к бордюру на углу улицы, где маленькие птички щебечут в полутьме. Останавливается и замирает, тяжело свесив руки по бокам и уставившись в землю.

Я подхожу к ней и встаю рядом.

– Это вы его нашли?

– Как только я услышала шум, то сразу подумала о Роберте. Не знаю почему, это был просто шум, это могло быть что угодно, и все же звук резанул по сердцу. Когда мы вышли, вокруг него уже начали собираться люди. Он лежал вниз лицом с руками под собой. – Она делает глубокий вдох через полураскрытые губы. – Все говорят, это похоже на то, словно человек спит. – Милла смотрит на меня. – Не похоже.

– Нет, – соглашаюсь я. – Не похоже.

– Роберт был другим, – она вдруг улыбается. – Тебе надо было с ним познакомиться. В нем было что-то мягкое, его дыхание всегда было таким спокойным, таким свободным, даже когда Камилла была плоха и нам приходилось помогать ей.

– Ты хорошо ее знал?

– Нет. Но он несколько раз брал ее с собой в Тьёме в самом начале. Мы вместе ели, немного разговаривали, но она стала быстро уставать, впадала в депрессию, и постепенно Роберт перестал привозить ее…

– Это было после того, как ты начала с ним спать?

Я вижу, как она переводит дух, чуть выпрямляется и собирается что-то сказать, но вдруг снова сникает.

– Это было не так, не за спиной Камиллы. Она съехала от него, он… Это случилось всего пару раз. Между нами сразу пробежала искра. И это случилось, и мы отнеслись к этому как взрослые. Ничего плохого в этом не было, и все же не следовало бы нам это делать.

– А Йоаким?

– Ему не нужно было знать об этом.

– Значит, теперь он знает?

– Да. Я ему рассказала позже. После похорон.

– И?

– И ничего. Он дулся несколько дней, и все. – Ее взгляд стал жестче. – Это не в первый раз. Йоаким знает, кто я, через что прошла, и нашел для себя способ справляться с этим.

– Ловля крабов?

Милла плотнее укутывается в пальто и поворачивается, чтобы идти.

– Пойдем, – говорит она.

Квартира Миллы располагается на последнем этаже. Обставлена в духе минимализма, чуть ли не аскетично. Над комплектом из дивана и кресел четыре больших окна, пропускающих воздух и свет и создающих ощущение, словно сидишь на крыше. Милла идет в кухню и возвращается с бутылкой вина и двумя бокалами. – Я подумала, нам стоит познакомиться поближе, – говорит она, наливая вино. – Теперь, когда ты знаешь, чем мы на самом деле занимаемся.

– Расскажи об изнасиловании.

– Значит, сразу к делу. – Милла поднимает бокал в молчаливом тосте. Я копирую ее жест и пробую вино.

– Тогда я только что устроилась работать парикмахером в Драммене. Мы с несколькими друзьями отмечали это событие в городе. Я не заметила, что кто-то следует за мной, и вдруг почувствовала удар в висок. Когда очнулась, лежала на земле в подворотне. На мне мужчина, а другой держит меня за руки. – Она опускает глаза, скользя взглядом по своему телу. – Я помню, что закрыла глаза и не открывала, пока не исчезло давление на руки, тело и пах. Когда я наконец открыла их, мужчин не было, а на улице почти рассвело. Скоро рядом со мной остановилась машина, потом еще одна. Вокруг меня появлялись лица, все больше и больше. Наконец ко мне подошел полицейский и сел на корточки рядом. Он о чем-то спросил, потом накрыл меня своей курткой и попросил остальных отойти, так, чтобы на месте остались только мы, когда приедет скорая. – Милла наконец поднимает глаза и смотрит на меня, наливает себе еще вина и отпивает. – Так я познакомилась с Ивером и Кенни.

– Они нашли насильников?

– А это бы что-то изменило? – мягко спрашивает Милла, рассматривая меня затуманенными глазами. – Я пыталась, Торкильд, – начинает она и наливает еще вина. – Пыталась быть ей матерью три года, прежде чем отказаться от нее. Ведь одна ее половина была моей, но в конце концов я не смогла жить с другой половиной рядом. После родов, нет, после изнасилования, во время беременности и после нее, я была совсем другим человеком, чем сейчас.

– Как это проявлялось?

Милла откидывает волосы и пьет вино.

– Таблетки, вино, одна или две, или, кажется, три неудачные попытки суицида. Только после того, как я отдала ее, начала писать и нашла Августа Мугабе и путь к выходу, или нет, путь через. – Она посылает мне краткий взгляд и снова берет бокал. – Ты сейчас думаешь о том, что увидел в первый день со мной и Йоакимом, правда? Думаешь, что нечто похожее на это ты видел из-за деревьев?

– А это так?

Милла криво улыбается, крутя в руках бокал, проводя пальцем по краю, и снова закрывает глаза.

– У нас с Оливией случился момент, когда я поняла, что если не отдам свою дочь, то это коснется и ее. – Она снова качает головой, словно чтобы прогнать картины прошлого обратно в темноту. – Может быть, я уже начала это делать, – шепчет она. – Может быть, поэтому. – Она кивает сама себе, продолжая водить пальцем вокруг края бокала. – Да, думаю так и было. – Наконец она открывает глаза. – Как думаешь, она помнит это? Помнит ли она сейчас, какой я была?

– Я не знаю, – отвечаю я.

Мне приходит в голову, что она мечется от обнаженной искренности до высоких стен, и часто в рамках одного предложения, а ее глаза – словно вращающиеся двери. Только одно я еще не решил точно – сама ли она управляет дверьми, или они управляют ею. Открывают и разоблачают изнутри против ее воли, как это делают мои.

– Потом стало легче, я переехала сюда в Осло, начала писать, нашла способы держать Оливию и случившееся на расстоянии вытянутой руки. В мою жизнь пришел Август Мугабе, стал неким субститутом, моим носителем боли, через которого и вместе с которым я могла существовать. До тех пор, пока этого не стало недостаточно, пока тоска по моей части в ней стала слишком сильной, и я поняла, что пришло время предстать перед тем, что случилось, лицом к лицу, и попросить прощения. Посмотреть, не получится ли из этого все же что-то хорошее.

– Почему я? – спрашиваю я после долгой паузы. – Из всех, кого ты могла нанять для помощи, почему ты выбрала именно меня?

Милла наливает себе еще вина.

– Мой психотерапевт упомянула о тебе, сказала, что знает психиатра в Ставангере, который работает с тобой. И я почувствовала что-то внутри, когда она говорила о тебе. Как будто поняла, что именно ты найдешь Оливию. Какой-то знак. – Милла издает короткий нервный смешок и опять запрокидывает голову. – Ты веришь в такое?

– Возможно, – говорю я и отвожу от нее взгляд. – А как отреагировали Ивер с Кенни, когда ты сказала, что наняла меня для помощи?

– Иверу это не понравилось. Он рассказал, что случилось с тобой и той девушкой в Ставангере. Сказал, что ты болен и тебе нельзя доверять, но я…

– Он прав, – перебиваю я. – Я болен.

– У тебя травмы, да? – ее глаза ищут мои, словно она пытается насильно вернуть интимность предыдущего момента. – После попытки самоубийства?

– Да, – отвечаю я наконец. – После первой.

– Что случилось?

– Нехватка кислорода в мозге. Когда вешаешься, перекрывается доступ кислорода. Я висел так долго, что в миндалевидном теле произошли необратимые изменения. Это та часть мозга, которая передает сигналы от органов чувств. Иногда я ощущаю, как вещь, люди, запах или даже целые события находятся здесь, прямо перед глазами, но они не настоящие, это только повреждение в мозге играет со мной злую шутку.

– Принимаешь лекарства?

– Много, но недостаточно.

– В каком смысле?

– Было сложно, – начинаю я, чувствуя дискомфорт, – найти правильный баланс.

– На чем сидишь?

– «Ципралекс».

– Таблетки счастья?

Я киваю.

– Ты прав, – кивает Милла. – Они не действуют. После того, как я отказалась от Оливии, начала ходить к психотерапевту. Она меня направила в клинику здесь, в столице, где мне наконец смогли помочь. – Милла поигрывает пальцами с бокалом, рассматривая меня. Улыбка появляется, только когда она опускает бокал на стол. – Тебе рассказывали о «Сомадриле»?

– Нет, – я слышу как спорадические капли дождя стучат о потолочные окна над нами.

– Он работает, Торкильд, – говорит Милла, берет пульт и приглушает потолочные лампы, так что темнота снаружи смешивается с темнотой внутри. – Вообще его сняли с рынка в 2008-м, но у нас сильная группа поддержки, и мой психотерапевт, доктор Ауне, помогает с рецептом. Может быть, попросить ее посоветовать Ульфу ту клинику?

– Сейчас Ульф не настроен обсуждать альтернативы таблеткам счастья.

– Ну что же. Возможно, я все же смогу тебе помочь, когда мы узнаем друг друга получше?

– Да. Может быть. – Я дотрагиваюсь до изуродованной стороны лица влажными кончиками пальцев. – Уже поздно, – добавляю я и поднимаюсь.

– Можешь остаться здесь, – предлагает Милла.

– Не думаю. Я забронировал комнату в отеле неподалеку.

– Ну, – начинает Милла, откидывая прядь волос, упавшую на лоб. – Я рада, что нам удалось немного пообщаться наедине и что ты будешь помогать нам дальше. – Она откидывается на спинку дивана и устало улыбается. – Рада, – повторяет она.

Я останавливаюсь в дверях между гостиной и коридором.

– Я отыщу твои тайны, Милла. Это моя работа. Твои, Йоакима, Кенни и Ивера, Сив и Оливии – всех вместе.

– Я знаю, – шепчет она.

– Ты будешь меня ненавидеть.

– Нет, – говорит Милла и наклоняется вперед. Ее лицо кажется серым в мрачной темноте.

– Будешь, – повторяю я и делаю знак, чтобы она осталась сидеть. – Рано или поздно вы все меня возненавидите.

– Почему?

– Потому что, – вздыхаю я и прислоняюсь изуродованной щекой к дверному косяку, – когда я начинаю, то не могу остановиться.

Последняя часть предложения была, скорее, предупреждением самому себе.

Глава 23

Его едва видно сквозь деревья. За ним в обе стороны со свистом пролетают машины. Рядом Сив сидит на корточках со спущенными штанами.

– У тебя есть бумага? – спрашивает она, закончив.

– Нет, – отвечаю я.

В ее взгляде отчаяние.

– Чего? – спрашиваю я, корча ей гримасу. – У меня нет. Подотрись мхом или еще чем-нибудь.

– Фу, – Сив осматривается вокруг и снова поднимает глаза. – Гадость какая.

– Тогда рукавом куртки.

– Нет! – протестует она.

– Рукой?

– Перестань, – огрызается Сив со смешком, изо всех сил стараясь не потерять равновесие и не упасть. – Не хочу, чтобы рука была в моче.

– Надо было подумать об этом до того, как идти сюда. Могла бы пописать в кафе в Драммене или подождать, пока доедем до Тёнсберга.

Сив прислоняется к стволу дерева и смотрит через кусты на заведенную машину, стоящую у дороги.

– Можешь спросить у него?

– Сама спроси.

– Нет! – Сив пытается схватить меня за свитер и не упасть. – Черт, я же без штанов.

– Бедняжка, – смеюсь я и отхожу назад, чтобы она до меня не достала.

– Оливия, – стонет Сив, цепляясь за штаны и ствол одновременно.

Вдруг я слышу, как открывается дверь машины, и водитель обходит ее спереди. Он останавливается у края дороги.

– У вас там все нормально? – кричит он сквозь шум дороги.

– Нет, – отвечаю я, и Сив наконец удается схватить меня за свитер и притянуть к себе. – Ей нужно чем-то подтереться.

Водитель кивает и исчезает в машине. Затем выходит с несколькими упаковками салфеток для очистки стекла. На мгновение поворачивается и смотрит на движение за своей спиной, затем идет к роще, где ждем мы.

Глава 24

Небо темное, слабое свечение пробивается сквозь стайки тончайших облаков и попадает на верхние окна домов на другой стороне улицы. Я медленно иду к месту, где Милла нашла Роберта, сажусь на корточки, проверяю, один ли я, и ложусь на землю.

Брусчатка холодная, словно я лежу на куске льда. Холод от поверхности щиплет щеку, пронизывает изуродованную плоть и заставляет мозжить носовые пазухи. Я лежу так, пока не слышу звук подъезжающей машины.

– Совсем недостойная смерть, – шепчу я себе, прежде чем встать.

Спешу свернуть в переулок и двигаюсь в сторону Грюннерлёкки. Что-то влечет меня к Милле, думаю я, следуя к отелю по маршруту, проложенному в мобильном. Мы оба видели дно, жили там, и нам пришлось оттуда выбраться. Поэтому мы слишком много знаем о самих себе. Единственное, в чем я пока не уверен, – только ли поэтому меня к ней тянет, или есть что-то еще.

Вдруг я слышу громкий звук впереди, поднимаю глаза и прямо перед собой вижу лобовое стекло машины. Бампер ударяет в бок, я перекатываюсь по капоту и крыше и падаю на асфальт.

Лежу, хватаю ртом воздух и жду, когда почувствую боль. Машина останавливается примерно в пятнадцати-двадцати метрах от меня, и водитель начинает разворот в мою сторону. Раздается рев мотора, и машина набирает скорость, несется прямо на меня.

Я понимаю, что не успею подняться до того, как машина окажется надо мной. Поэтому вытягиваюсь и перекатываюсь к бордюру и там прижимаю голову и тело к жесткому холодному асфальту. Машина поворачивает и целится в мою сторону, одно из передних колес ударяется о бордюр, и металл лязгает надо мной.

Я ничего не чувствую, только замечаю, что меня затащило на дорогу под машину. Закрываю голову руками в попытке защититься.

Машина резко останавливается, а я неподвижно лежу под ней. Мотор рычит прямо над головой, и я ощущаю запах масла и топлива. Водитель включает заднюю передачу и сдает так, что я опять оказываюсь посреди дороги. Зажмуриваюсь и жду нового наезда, но ничего не происходит. Машина стоит в нескольких метрах позади меня, пока наконец не отъезжает задом и не скрывается в одном из переулков.

Я лежу неподвижно, пока кто-то не подбегает ко мне и не пытается перевернуть мое тело набок.

– Все нормально? – слышу я голос, не смея открыть глаза или попытаться ответить. Скоро раздаются новые голоса, и я слышу вой сирен где-то в прохладном весеннем воздухе. Ледяной ветер обдает лицо, я съеживаюсь в позе эмбриона, чтобы закрыться от него.

– Что случилось? – спрашивает новый голос.

– Его сбила машина, – говорит другой.

– Они пытались убить его, – добавляет третий, и я ощущаю холодный палец, проверяющий пульс на вене шеи. Звук сирен уже звенит в ушах.

В следующее мгновение поблизости останавливается машина, открываются двери, и какие-то люди подходят и садятся рядом. Кто-то осторожно поднимает меня с холодной земли и кладет на носилки, которые закатывают в машину скорой помощи.

Глава 25

– Вам повезло, – говорит врач, войдя в палату, куда меня наконец поместили после необходимого обследования. – Кроме нескольких ссадин и разорванной одежды мы не нашли каких-либо признаков переломов или травм внутренних органов. Как вы себя чувствуете?

– Болит, – отвечаю я.

– Где?

– Во всем теле.

– Вы ударились головой, поэтому мы понаблюдаем вас до завтра, чтобы убедиться, что не разовьются какие-нибудь гематомы или что-то подобное.

– Отлично, но тогда мне понадобится что-то от боли. «Оксиконтин» или, может быть, лучше «Оксинорм»?

– Мы здесь не даем таких обезболивающих. Если возникнет необходимость, мы можем выписать «Парацет» или «Ибукс».

– А, забудьте, – кисло отвечаю я и ложусь обратно на кровать.

– Кстати, там двое полицейских хотят с вами поговорить, мне попросить их подождать, пока вам станет лучше, или…

– Зовите их сюда.

– Отлично. – Он поворачивается и машет кому-то за дверью. – После этого придет медбрат измерить давление и посмотреть, все ли в порядке. Я могу попросить его захватить пару таблеток на случай…

Я киваю, пытаясь надеть рубашку цвета асфальта. Куртка висит на стуле рядом, она сильно изорвана, а на полу я вижу только один ботинок.

– А где второй? – спрашиваю я.

Врач пожимает плечами.

– Мог он слететь во время аварии? – Он косо улыбается, и в палату входят мужчина и женщина в полицейской форме.

– Как вы? – спрашивает женщина, закрыв за собой дверь. Говорит она, а мужчина не выпускает из рук блокнот и ручку.

– Еще один солнечный день в раю, – хмыкаю я, наклоняюсь вперед и пытаюсь разглядеть, не закатился ли второй ботинок под кровать. Но ощущение, словно голова сейчас взорвется, заставляет бросить поиски.

– Торкильд Аске, – говорит женщина. – Это вы?

– Верно, – стону я.

– Что вы можете рассказать о случившемся?

– Я шел, потом упал, потом меня провезли по асфальту.

– Вы знаете, кто был за рулем?

Я пожимаю плечами.

– Никаких предположений?

– Ну почему, их много, но я не знаю, кто это был. Я не видел водителя. Черная «Ауди» универсал, номера не разглядел. Есть свидетели? – спрашиваю я, пока он записывает, а она наблюдает.

– Да, – отвечает женщина.

– И?

– Тип машины установлен.

– А водитель?

Они молчат.

– Над чем вы работаете, Аске? – наконец спрашивает полицейский с блокнотом и ручкой.

– Ага. Вы думаете, это может быть связано с моей работой?

– А вы как думаете? – спрашивает женщина.

– Я безработный.

– Женаты?

– В разводе.

– Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы…

– Желать мне смерти?

Оба кивают.

– Само собой, – отвечаю я. – Но я не знаю, кто и зачем.

– Хорошо. Если вы хотите что-то еще сообщить…

– Не сейчас, – шепчу я и полностью закрываю глаза. – Хватит. Я устал.

Я слышу, как дверь открывается и снова закрывается, как удаляются шаги и воцаряется тишина. Лежу еще несколько минут, прежде чем открыть глаза.

– Проснись и пой, лучик солнца, – шепчу я себе и поднимаюсь в постели. Стискиваю зубы, когда голова начинает болеть от движения. Наклоняюсь и заглядываю под кровать в поисках второго ботинка, но не нахожу его. Возвращаюсь в сидячее положение, притягиваю к себе куртку и достаю телефон.

– Привет, Торкильд, – кисло бурчит Ульф в трубке. – Ну, как жизнь с культурной элитой?

– О, замечательно! Мне действительно нужно было выбраться из своей каморки и вообще из Ставангера. Множество людей, яркие впечатления и плотное движение на улицах. Я думаю, Осло вот-вот станет моим вторым домом.

– Чего ты хочешь?

– Ты куришь, Ульф? Звучит как будто…

– Нет, черт тебя дери, я не курю. Ты знаешь, что…

– Ладно-ладно, я тебе верю.

Я знаю, что он держится. Слышу по беспокойству в его голосе. Но все же спрашиваю. Чтобы напомнить ему, что он не курит, и таким образом дать понять, что мне по-прежнему не хватает таблеток.

– Что делаешь?

– Лежу в кровати и думаю об исследовании для книги Миллы, – говорю я. – О том, стоит ли продолжать.

– Ты хочешь домой?

– Нет, но есть пара вещей…

– Мы не будем менять схему твоего лечения, – недовольно отвечает Ульф.

– Почему нет?

– Приезжай домой, и я с удовольствием расскажу тебе об этом по пути на фабрику по изготовлению свечей.

– Знаешь что? Хуже всего, что я даже не верю в существование какой-то свечной фабрики под патронажем НАВ. Ты просто используешь это назло мне, чтобы наказать за то, что больше не куришь…

– Приезжай домой, и посмотрим, – ершится Ульф. – Ты долго искал дно, Торкильд, и там ты найдешь его. На самой глубине бочек со стеорином, субсидированных НАВ, на болоте Ауглендсмюро.

– А что, если со мной что-то случится? Что, если я, например, попаду в аварию и умру…

– Умрешь? – голос Ульфа приобретает совсем другую интонацию. Более настороженную. – Что ты хочешь сказать?

– Люди же попадают в аварии, умирают.

– Люди умирают, да. Некоторые даже сами пытаются ускорить процесс. Что вообще тебя интересует?

– Если что-то когда-то случится со мной, мне просто интересно, что станет с моим телом? Где меня похоронят?

Этот разговор полностью вышел из-под контроля, и я изо всех сил стараюсь вернуть его в правильное русло.

– Ты спрашиваешь, где тебя похоронят, когда ты умрешь, Торкильд?

– Да.

– Зачем?

– Это никак не связано с тем, что ты думаешь. У меня все хорошо. Но работа у Миллы, пропадающие люди навели меня на такие мысли.

– Мысли о том, где тебя похоронят?

– Есть какое-то специальное кладбище, или оно привязано к округу, в котором я живу, ну, все такое.

– А ты где хочешь, чтобы тебя похоронили?

– Не знаю, в том-то и дело. Я не считаю какое бы то ни было место своим домом, и…

– Как насчет Танангера?

– Нет, Ульф. Речь не идет о Фрей.

– Речь всегда о Фрей, – парирует Ульф.

– Нет, нет, это…

– Ладно. Что, если я тебя кремирую, а урну с тобой, Аске[16], то есть, конечно, с твоим прахом, поставлю на каминную полку у себя дома как напоминание о моем самом крупном терапевтическом поражении, о пятне позора, в знак почтения памяти пациента, которому ничем нельзя было помочь, до которого, мать твою, невозможно достучаться, как до любого благоразумного человека.

– Знаешь что, Ульф? Я звоню тебе как другу. Если бы я решил покончить с собой, не звонил бы. Дело совсем в другом, и если ты собираешься оставаться таким говнюком и не желаешь помочь мне, то пусть так и будет. Поговорим, когда приеду домой. Пока.

Я кладу трубку. Ульф не готов. Если я вернусь в Ставангер сейчас, меня не ждет ничего, кроме бесполезных таблеток счастья и новых промежуточных целей на пути к полной независимости от препаратов. Все, на что я могу надеяться, – этот разговор еще на шаг приблизит его к пачке «Мальборо», к состоянию чистой и внезапной фрустрации, или хотя бы он поскорее захочет здраво обсудить ситуацию с препаратами, когда я закончу с этим делом.

Я делаю глубокий вдох и перезваниваю Ульфу.

– Это снова я, – говорю я, когда Ульф наконец берет трубку.

– Я знаю, – отвечает он. Звучит спокойнее. Даже слишком спокойно. Как после «Мальборо».

– Это дело, – начинаю я.

– Да?

– Это не такое дело, как мы предполагали.

– Что ты имеешь в виду?

– Это не исследование, Ульф. Это расследование. Мы ищем дочь Миллы.

– У Миллы Линд же нет никакой дочери?

– Есть. В молодости ее изнасиловали, позже ребенка забрали из-за ее психического состояния. Поэтому она наняла Риверхольта. Чтобы найти Оливию. Через неделю после того, как они нашли ее, Оливия с подругой сбежали из приюта. Милла и несколько ее друзей-полицейских сейчас занимаются поисками. Они хотят, чтобы я им помог.

Ульф молчит. Возникает долгая пауза, и я жду, неуверенный, будет ли сейчас взрыв или он просто скомандует мне ехать домой.

– У Мугабе тоже была дочь, – наконец произносит он.

– Что?

– У Августа Мугабе, главного героя серии книг Миллы. У него родилась дочь, когда он был молод, задолго до того, как встретил Йертруд. Мать ребенка не хотела иметь с Мугабе ничего общего, даже отказывала ему в посещении дочери, но Август следил за ней на расстоянии, мечтал о ней, представлял себя отцом. Девочка пропала примерно в то время, когда Август встретил Йертруд. Я все время думал, что она имеет какое-то отношение к исчезновению.

– Так мне продолжать?

И снова тишина.

Кажется, будто Ульф думает не о том, стоит ли мне продолжать, но о том, что означает эта информация для вселенной книг Миллы и ее персонажей.

– Значит, вы ищете дочь Миллы? – после долгой паузы говорит он. – Ты, Милла и несколько… полицейских, которые знают, кто ты такой. Или кем ты был. И они не против иметь тебя в команде?

– По крайней мере, один из них.

– Ну, тебя полюбить непросто. Один из двух – удивительно хороший результат, скажу я тебе. Особенно учитывая, что они полицейские.

– Значит, ты хочешь, чтобы я продолжил? – Я решил не рассказывать больше – обо всех неясностях вокруг смерти моего предшественника и о том, как меня сбили.

– А вот эти вопросы о том, где тебя похоронят, это откуда идет?

– Хоть я и болен, мне можно рефлексировать, когда выныриваю на поверхность. Я думал, такие вещи ты определял как прогресс?

– Да, продолжай, – соглашается Ульф. Звучит так, словно ответ удивляет его самого. – До тех пор, пока все не обострится. Тогда позвонишь мне. Так ведь?

– Конечно, – говорю я и кладу трубку. Натягиваю штаны и куртку, разорванную на спине практически пополам, затем надеваю один ботинок, провожу рукой по волосам и направляюсь из комнаты на поиски выхода.

Коридор пуст. Я слышу, как кто-то стонет в одной из палат, и тороплюсь к открытой двери. Внутри я вижу врача и медсестру, склонившихся над мужчиной. Кажется, они разрезают штанину на его ноге.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаюсь успокоить дыхание и сконцентрироваться. Следую по стене к указателю. В комнате ожидания сидят несколько понурых пациентов, чей вечер также принял неудачный оборот. Я появляюсь в дверном проеме, и все поднимают на меня глаза, и тут же отворачиваются к стене, возможно, от страха, когда понимают, что это не дежурный врач.

Женщина за стойкой успевает поднять глаза от монитора, когда я прохожу мимо.

– Эй! Это вам не музей Кон-тики, – говорю я и одариваю ее глуповатой улыбкой, затем вылетаю из двери и быстро шагаю до остановки такси.

На самом деле, никакого выбора у меня нет, думаю я, наконец сев в такси, и прошу водителя отвезти меня в отель. Пора собраться с духом и воспринять все всерьез. Я должен поговорить с кем-то, как только рассветет и до того, как снова встречусь с Миллой и командой. И есть всего один человек в этом мире, которому я могу рассказать об этом и который может помочь.

– Ему это не понравится. – Я откидываюсь на сиденье и прикрываю глаза. – Он придет в ярость.

Глава 26

Как только рассветает, я покидаю свой номер в отеле в Грюннерлёкке и иду на поиски аптеки, а также магазина, где можно купить новую куртку и ботинки. По причинам экономии выбор падает на магазин «Фретекс» поблизости. Женщина за прилавком заходится в экстазе, рассказывая, что мою покупку можно считать втройне выгодной: винтажная мужская куртка из овечьей кожи из семидесятых и подходящие к ней ботинки, которых нет больше ни у кого, почти даром. И кроме всего прочего, я только что помог защитить природу.

Вернувшись обратно в номер, я раздеваюсь, иду в душ и встаю перед зеркалом. Рубцы на изуродованной стороне лица с каждым днем бледнеют, волосы каштановые с сединой, секущиеся, как на обтрепанной зубной щетке. Я достаю из пакета новый пластырь и заклеиваю ссадины и царапины, оставшиеся после ночного нападения. Затем выхожу из ванной и сажусь на кровать. Холодные капли воды бегут с волос на голую спину.

Я дышу спокойно, мышцы шеи и груди слегка расслабляются, и боль в щеке чуть стихает. Массирую виски и осторожно надавливаю пальцами на нос и губы. Продолжаю давить, но возникающие болевые ощущения не несут с собой никакого ответа, никакого момента, полного ясности или знака, что мне стоит делать дальше. Наконец я сдаюсь, собираю вещи, спускаюсь к администратору и заказываю такси до Грёнландслейр, 44.

Здание полицейского управления вмещает несколько отделов полиции, среди прочих – руководство, операционный центр и отряд спецназа. По пути я прохожу мимо всякого рода полицейских и бойцов из «Дельты», все они с любопытством щурятся на меня, не обмениваясь при этом ни словом. На входе сообщаю, кто я и к кому пришел. Человек за стойкой отвечает мне полным подозрения взглядом, за которым следует долгое демонстративное молчание, пока меня, в конце концов не проводят в пустую комнату ожидания.

Сорок минут спустя дверь распахивается, резко и с силой, словно вся команда по боксу стоит снаружи и ждет, когда сможет унять зуд в бицепсах. Здоровенный наголо стриженный мускулистый мужчина заходит в комнату.

– Старый орел, – говорю я кротко и поднимаюсь, когда Гуннар Уре оказывается прямо передо мной, прижав руки к бедрам.

– Чем это ты занимаешься? – гаркает мой бывший начальник в Особом отделе. – Ты, должно быть, самое глупое существо на земле, если думаешь, что можешь прийти сюда и…

– Роберт Риверхольт, – начинаю я, прежде чем Гуннар успевает разойтись.

– Что? – Он делает шаг назад, словно услышанное имя выбивает его из равновесия.

– Ты его знал? Он ведь работал в этом здании.

– Я его не знал. Разве он не уволился и не ушел в частную практику? – Гуннар Уре стоит и смотрит на меня, размышляя. – Почему ты спрашиваешь? Нет, подожди-ка, – продолжает он прежде, чем я успеваю ответить. – Ты взялся за его сладкую работенку и только сейчас узнал, что тот получил пулю в затылок прошлой осенью, и ты здесь, потому что боишься, что это же случится с тобой? Ха-ха-ха. Не говори, что это так, Торкильд. – Гуннар разражается громким смехом. – Пожалуйста. О боже, Торкильд. Это самое смешное, что я слышал за день.

– Говорят, его застрелила жена, – произношу я, пока Гуннар продолжает смеяться.

– Да? – всхлипывает он от смеха. – Ну, может, он был мудак. Откуда ж мне знать? Как бы то ни было, спасибо за беседу, Торкильд. Это очень меня освежило. – Он поворачивается, чтобы уйти.

– Ты прав, – кричу я ему вслед.

Гуннар останавливается и медлит у открытой двери.

– Прав в чем?

– В том, что я взялся за его работу. Я консультант писательницы Миллы Линд, и мне нужно знать больше о Риверхольте.

Гуннар Уре разворачивается и идет обратно ко мне.

– Зачем? Ты же только что сказал, его застрелила жена.

– Ты мог бы добыть бумаги по делу?

– Зачем? – повторяет он. – Что ты ищешь?

– Я не знаю. Он работал с делом об исчезновении, когда его убили…

– Зачем? – жестче повторяет Уре.

– Я только хотел…

– Давай уже, Аске. – Уре вплотную придвигается к моему лицу. – Говори. Я знаю, что ты хочешь.

– Ладно, – вздыхаю я и тяжело выдыхаю. – Здесь кое-что не сходится.

– Ну вот, – улыбается Уре и становится у книжных полок, закрывающих половину стены в комнате. – Это было так сложно?

Я качаю головой.

– Ты сможешь помочь?

– Само собой, – кивает Гуннар. – Это самое малое, что я могу для тебя сделать.

– Ты сейчас шутишь со мной?

– Зачем мне это делать? Все же знают, что из нас двоих шутник ты.

– Хорошо, – поколебавшись, отвечаю я, – Спасибо.

– Что такое? Ты думал, я не захочу тебе помогать?

– Не знаю, – начинаю я, но Уре меня перебивает.

– Мне нравится помогать тебе, Торкильд. Несмотря на то, что ты выглядишь неудачником, на твое слабоволие и на то, что ты не в состоянии позаботиться о себе и своем теле, ты все-таки был отличным полицейским. Так что, если ты приходишь ко мне, вопреки множеству обещаний никогда не показываться на глаза и особенно здесь, где я работаю, чтобы поговорить о деле бывшего полицейского, коллеги, которого прилюдно застрелили, я хочу узнать больше. Узнать, что ты ищешь и что нашел.

Гуннар придвигает к себе стул, садится на него верхом и кивает на трехместный диван рядом.

– Итак. Теперь, когда дело было тобой изучено и подверглось анализу. На чем ты застрял?

– В том-то и проблема – я еще не видел дела, – говорю я и сажусь. – Я не знаю ничего, кроме того, что мне рассказали.

– Хорошо, – кивает Уре. – И что не сходится?

– Эмоциональная составляющая. Она не соответствует ходу событий. У жены Риверхольта было тяжелое заболевание, она знала, что умрет. Они с Робертом собирались развестись. Она не могла без него ни жить, ни умереть в одиночестве, поэтому взяла пистолет и выстрелила ему в затылок прямо на улице, затем покинула место преступления и оказалась на тихой парковке у Маридалсванне, где покончила с собой.

– Казнь и самоубийство, – бормочет Уре, прикусывая мешковатые щеки. – А что тебе подсказывает эмоциональная подоплека?

– Его убили выстрелом в затылок на оживленной улице. Это либо холодная профессиональная расправа, либо скрытное, трусливое нападение со спины.

– И?

– Она покидает его, садится в машину и кончает с собой.

– Она его ненавидит.

– Все говорят, что она любила его и не могла без него ни жить, ни умереть.

– Значит, они ошибаются.

– Ладно, давай пойдем по этой нити. Она его ненавидела. Он был мешком дерьма, бросившим ее, и она хотела забрать его с собой в могилу. Так где же тут конфронтация?

– Она действовала импульсивно?

– Единственное, что кажется здесь импульсивным, это то, как она покончила с собой на парковке.

Уре кивает.

– Это все?

– Риверхольт работал над одним делом об исчезновении…

– Каким делом?

– Две девочки пропали прошлой осенью. Писательница Милла Линд занимается исследованиями для своей последней книги об Августе…

– Мугабе, да. Ты знаешь, чем она закончится?

– Что? Нет.

– Ладно, продолжай.

– Кто-то в машине пытался сбить меня сегодня ночью. Дважды.

Уре изучает пластыри и ссадины на моем лице, а его челюсти молотят как жернова.

– Так, значит, обычно ты выглядишь не так? – произносит он язвительно и складывает руки на груди.

– Ну, – начинаю я, но не придумываю ничего смешного.

– Ладно, – говорит Уре и поднимается. – Давай я проверю все это, когда будет время. Бумаги по делу Риверхольта ты не получишь, полиция не раздает их всем, кому не попадя. – Он кивает в мою сторону, чтобы подчеркнуть, что я – классический пример «кого не попадя».

– Но я прочту, изучу, позвоню тебе и расскажу, что думаю, когда закончу.

– Спасибо, – я протягиваю руку. – Кстати, а как дела у…

Гуннар обдает меня ледяным взглядом, не подав руки. Затем разворачивается и выходит, не произнеся ни слова.

Глава 27

У входа в полицейский участок стоит красивая стройная женщина. Она так же элегантно одета, как и в первый раз, когда я увидел ее, будучи призванным в Вооруженные силы Хокона больше двадцати лет назад. Анн Мари, моя бывшая жена, всегда предпочитала образ госпожи из предместья. Одежда, прическа, ногти, макияж – все подобрано как нельзя лучше. Не хватало только соответствующего мужчины, который дополнил бы ее идеальную внешность. У меня такое ощущение, что Гуннар Уре много лучше меня подходит на эту роль.

– Привет, – здороваюсь я, когда она подходит ко мне. Анн Мари останавливается прямо передо мной, и мы оказываемся слишком близко друг к другу. От нее пахнет свежестью, манго или чем-то похожим. Она моложе меня на два года, но выглядит так, словно между нами несколько десятилетий. И только по глазам видно все, что она старается спрятать под одеждой или скрыть макияжем. Это будто прилипло к радужной оболочке, отчего глаза приобрели металлический блеск, и я чувствую его, когда мы встречаемся взглядами.

– Ты что тут делаешь? – спрашивает она, ища пачку сигарет в сумочке. Наконец находит и закуривает, немного отвернувшись в сторону.

– О, ты не знала, что я в городе?

– Откуда мне знать?

– Ладно, без разницы, – говорю я. – Мне нужно было обсудить одно дело с Гуннаром.

– Дело? Ты что, вернулся в полицию?

– Нет. Ты же знаешь, что нет.

Она кивает, выдыхая сигаретный дым в сторону.

– А ты? – спрашиваю я.

– Мы с Гуннаром собираемся пожениться. – она вдруг замирает, переставая беспокойно покачивать бедрами. – Летом, в Париже.

– О, поздравляю, – отвечаю я, пытаясь одновременно выказать удивление и радость. – Ты это заслужила.

– Заслужила? – она чуть склоняет голову набок. – Почему это я заслужила?

– Я только хотел сказать, что ты заслуживаешь быть…

– Счастливой? – она ухмыляется.

– Перестань, – шепчу я, пока она не продолжила дальше.

– Но я же перестала, – спокойно парирует Анн Мари. – Перестала упрекать тебя и саму себя, перестала горевать, даже когда слышу от других, как ты носишься по северной Норвегии в поисках новых способов умереть сразу же после того, как предыдущий не удался. Я перестала все это делать, Торкильд. Кроме одной вещи. Одной-единственной. Так что не надо приходить сюда и просить меня перестать, потому что ты не знаешь, понятия не имеешь, сколько мне пришлось пережить за годы после твоего ухода.

Анн Мари сделала затяжку.

– Ты постарел, – говорит она, а ее глаза скользят по пластырю на носу и останавливаются на обезображенной щеке. – Шрам тебе не идет.

– Я и есть старый. Просто ты так хорошо выглядишь, что это усиливает контраст.

– Что? – переспрашивает Анн Мари с косой ухмылкой. – Ты считаешь меня красивой?

– Ну, ты и есть красивая, – говорю я, но тут же жалею о ничтожном комплименте, ведь мы оба знаем, что я сделал его только чтобы увести разговор обратно на поверхностные темы.

– Такая же красивая, как она? – Анн Мари продолжает улыбаться. – Как Фрей?

– Не надо…

– Нет, Торкильд. Я уже говорила, что не перестану. Я люблю тебя, и этого тебе у меня не отобрать. Я заслуживаю любить именно тебя, того, кто не любит меня, кто причиняет мне адскую боль даже за много миль отсюда. Кто хочет быть скорее с трупом, чем со мной. Ты моя Фрей, Торкильд. Мое наказание.

Я не знаю, что сказать, и мы просто стоим и ждем, когда она докурит сигарету. Анн Мари кидает тлеющий фильтр на землю, придвигается и целует меня в щеку, туда, где шрам собрался в твердый комок в форме камня.

– Тебе просто придется жить с этим, – говорит она и легонько хлопает меня по груди перед тем, как войти в дверь полицейского участка.

Глава 28

Мне открывает дверь Милла. Она одета в черные брюки и бежевую шифоновую блузку. – Что у тебя с лицом? – Сегодня она выглядит более теплой и мягкой. И из-за этого кажется скорее стройной, чем худой.

– Упал, – отвечаю я и провожу рукой по пластырю на носу. – Когда брился.

Милла широко улыбается.

– Вот недотепа. – Она впускает меня в квартиру, внимательно наблюдает, как я снимаю новые старые ботинки и винтажную куртку из овечьей кожи, от которой все чешется, хотя она и надета поверх других вещей. – Йоаким с Ивером ждут в гостиной. Кенни придет позже, он уехал на вызов.

Ивер сидит в кресле с чашкой в руке, а Йоаким стоит у кухонного островка и читает газету. Заметив меня, Ивер ставит чашку на стол.

– Что случилось? – спрашивает он, поднимаясь.

– Торкильд говорит, он упал, – отвечает Милла. – Когда брился.

– Серьезно? – Ивер оказывается прямо передо мной, а Йоаким с любопытством смотрит прямо на нас, стоя у кухонного островка.

– Меня переехала машина. Вчера ночью, после того, как я вышел из квартиры Миллы.

– Что-о? – вздрагивает Милла. – Это был несчастный случай…? Или…?

– Сложно сказать, – начинаю я и сажусь. – Меня переехали на пешеходном переходе в нескольких кварталах отсюда, затем водитель остановился, развернулся и наехал на меня еще раз.

– Н-но… – запинается Милла.

Йоаким откладывает газету и смотрит на нас.

– Еще я говорил с одним другом, – продолжаю я.

– О чем? – спрашивает Милла. – О нас?

– Нет, не о нас. О Роберте.

– С кем? – с любопытством спрашивает Ивер.

– С Гуннаром Уре.

– Уре? – Ивер удрученно качает головой. – Он же из отряда быстрого реагирования? Какое отношение он…

– Уре был моим начальником в Специальном отделе. Он может помочь.

– Чем? – продолжает Ивер. – Что, по-вашему, может…

– По-моему, – спокойно перебиваю его я, пока Йоаким обнимает Миллу за талию и притягивает к себе, – нужно проверить данные из мобильного Роберта Риверхольта и все электронные письма, которые он получил перед убийством. Кроме того, я хочу услышать точно, чем именно он занимался в последние дни перед смертью. И, кажется, мне нужен кофе. Черный, – переводя дух, добавляю я.

Ивер некоторое время смотрит на меня, покачивает головой и идет к кухонному островку. Наливает кофе себе в чашку и опускается в кресло рядом со мной.

– Торкильд, – начинает он. – Насчет Роберта. – Он наклоняется ко мне. – Списки телефонов, электронная почта, как вы собираетесь заполучить их? Мы же не можем просто…

– Предполагаю, что вы отслеживаете телефоны Оливии и Сив.

– Да, но…

– Значит, у вас есть друг в «Теленоре», который помогает в таких штуках, да?

Ивер не отвечает. Йоаким отпускает Миллу, подходит к кухонному островку, достает чистую чашку из шкафа, наливает кофе и подносит мне.

– Вот, – шепчет он и снова устраивается рядом с Миллой.

– Кто предоставляет доступ? – спрашиваю я, поблагодарив Йоакима за кофе.

– Руна, – нехотя отвечает Ивер. Он знает, что бы сказали мои бывшие коллеги из Специального отдела про то, чем они тут занимаются. – Это контактное лицо для полиции. Ее зовут Руна.

– Позвоните ей?

– Да.

– Сейчас?

Ивер смотрит на меня, затем кивает и поднимается. Берет телефон и выходит в коридор.

– Что это ты делаешь? – шепчет Милла, пока Ивер говорит по телефону.

– Играю в «А что если», – отвечаю я, выдавливая улыбку.

– Что это? – спрашивает Йоаким.

– Что, если случившееся со мной сегодня ночью связано с тем, что я взял на себя работу Роберта? – начинаю я. – Что, если Роберт обнаружил нечто, о чем не рассказал вам? Что, если его не застрелила бывшая жена, а кто-то убил потому, что он искал Оливию? И, что немаловажно: что, если Оливия с Сив не поехали на Ибицу, как в прошлом году, а с ними что-то случилось, не по их воле?

Йоаким поглядывает то на меня, то на коридор, где разговаривает Ивер. Милла ничего не говорит, только смотрит на меня.

– Расскажи мне свой идеальный сценарий. – я вижу, что напугал ее, и решаю попробовать заставить ее сосредоточиться на Оливии. – Лучший исход всего этого.

На мгновение Милла медлит, раздумывая.

– Я найду ее, Оливию, живой. Расскажу ей, кто я и почему сделала то, что сделала. – Я вижу, как замедляется ее пульс, пока она говорит. Йоаким снова обхватывает рукой ее талию и убирает волосы с ее глаз. – Со временем мы сблизимся, может быть, даже станем матерью и дочерью…

– А в худшем случае?

– Вот это, – отвечает она. Краска схлынула с ее лица, и взгляд ее становится таким же, как и тогда, когда я увидел их с Йоакимом в кабинете из-за деревьев.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты только что описал это в своем сценарии, – хрипло отвечает Милла и крепко сжимает руку Йоакима. Из коридора возвращается Ивер с телефоном в руке.

– Есть что-нибудь? – спрашиваю я, собираясь встать с кресла.

– Номер, – говорит Ивер, делая мне знак, чтобы я оставался сидеть. – Есть один номер, по которому Роберт звонил перед смертью, он выделяется.

– И что это?

– Номер кабинета участкового в Оркдале. Сейчас участковый на встрече, но ему передали, чтобы он перезвонил как можно скорее. Тот, с кем я говорил, смог подтвердить, что у них было одно дело в тот момент. – Он переводит дух и продолжает. – Был обнаружен труп во время земляных работ по постройке зарядной станции для электромобилей. Ивер медлит и добавляет. – Труп молодой женщины.

– Нет, – Милла отворачивается от нас, зарывается лицом в ямку на шее Йоакима и шепчет одно и то же слово, снова и снова. – Нет, нет, нет.

Глава 29

Я вижу последние лучи осеннего солнца между ветками. Я замерзла, ветер обжигает лицо. Сив лежит прямо передо мной на холодной земле. Рот приоткрыт, губы неподвижны, на них спадает несколько прядок светлых волос. Ее волосы и холодные глаза наводят на мысль об одной из женщин, ведущих мое дело, той, что всегда задавала эти глупые вопросы во время наших бесед, изучающе уставившись на меня, словно пытаясь заглянуть в душу.

– Ты все еще думаешь о ней, Оливия? Хочешь рассказать ей о себе?

Я никогда не отвечала, только пожимала плечами и взглядом следила за электрическими проводами в ее кабинете. Как, черт возьми, я должна объяснить ей, каково это – терять человека, исчезающего в лучах солнца и улетающего за облака? Она ни за что не поняла бы, расскажи я ей, что ты стала призраком, тающим и бледнеющим все больше и больше с каждым разом, как я достаю тебя из памяти. И что если я не найду тебя как можно скорее, ты полностью исчезнешь и из моей памяти.

– Сив, – шепчу я, протягивая руку к ее лицу, проводя кончиками пальцев по губам. Кажется, будто она уснула с открытыми глазами, беспробудным сном без сновидений. – Пожалуйста, Сив. Проснись.

Я продолжаю гладить лицо Сив кончиками пальцев, закрываю глаза и пытаюсь воскресить тебя в памяти в последний раз. Мама, не так все должно было закончиться.

Часть III

Те, кто никогда не вернутся

Глава 30

В гостиной в квартире Миллы все молча сидят за столом и ждут. Когда телефон Ивера наконец звонит, все встают. Ивер покашливает и подносит телефон к уху. – У вас было одно дело, – начинает он, представившись и рассказав, по какому поводу звонит, – прошлой осенью. Я так понимаю, речь идет о найденном трупе женщины.

– Что там? – нетерпеливо спрашивает Йоаким и сжимает руку Миллы.

– Так вы помните разговор с Робертом Риверхольтом? – Ивер слегка отворачивается от нас. – И вы уверены, что речь идет об этом деле?

– Это Оливия? – шепчет Милла. Йоаким перехватывает другой рукой ее талию, словно боится, что она упадет.

– Ладно, – говорит Ивер, взволнованно смотря на Миллу с Йоакимом. – Вы знаете, кто она?

– Ивер, – повторяет Милла. Ее голос стал резче, на грани надрыва. – Это Оливия?

Ивер закрывает рукой динамик мобильного.

– Нет, не она, – шепчет он и продолжает разговор.

– Так кто же тогда? – Милла высвобождается из объятий Йоакима и полными слез глазами смотрит на Ивера. – Сив?

– Нет. Местная девушка. – Ивер продолжает разговор и наконец благодарит за помощь. Положив трубку, он делает шаг вперед и оказывается между нами. – Лив Дагни Волд, – начинает он, покашливая, – ушла из дома утром 20 сентября прошлого года и была найдена мертвой три недели спустя. Она страдала от депрессии и была психически нестабильна. Перед исчезновением она рассказывала сестре, что хочет покончить с собой, потому что организация по охране детства забрала у нее дочь, и девочку отдали в приемную семью из-за психического состояния матери. Труп нашли во время земляных работ при строительстве зарядной станции для моторных транспортных средств около палаточного лагеря. Это дело о самоубийстве.

– О самоубийстве? – спрашиваю я удивленно. – Зачем Роберту было звонить и узнавать про самоубийство?

Ивер пожимает плечами.

– Не знаю.

– Вы проверяли другие дела об исчезновении в тот временной отрезок, когда пропали Сив и Оливия? – Я слежу взглядом за Ивером, в то время как он с чашкой в руке идет к креслу.

– Мы проверили все дела об исчезновении за прошлый год и до момента смерти Роберта. – Он делает глоток холодного кофе, корчит гримасу и тяжело сглатывает. – Но ничего, абсолютно ничего примечательного. Я хочу сказать, что это, черт возьми, действительно дело о самоубийстве. Какое оно, вашу мать, может иметь к этому отношение? Нам что, проверять каждую трагедию, происходящую в этой стране?

– Ладно, ладно, – говорю я. – Когда Роберт звонил, труп в Оркдале уже идентифицировали?

– Да.

Я развожу руками.

– Так зачем же он туда звонил?

– Ложный след. – Ивер снова встает, идет к кухонному островку и включает чайник. – Это ложный след, уводящий нас в сторону от дела. Это же совершенно…

– А что, если нет? – встреваю я.

Ивер удивленно смотрит на меня.

– Так вы хотите поехать в Оркдал?

– Да.

– Такой же отчаянный, как Роберт, – недовольно рычит он, крепко сжимая свою чашку. – А ты? – он оборачивается к Милле, которая по-прежнему стоит вплотную к Йоакиму и смотрит на меня, ее взгляд блуждает по моему лицу, по глазам, шраму на щеке и губам, словно она ищет путь, как пробраться ко мне в голову, в мои мысли.

Наконец она поворачивается к Иверу и говорит:

– Что, если?

– Господи, – стонет Ивер и достает мобильный. – Куда подевался Кенни? – Он пролистывает список контактов и прикладывает мобильный к уху.

– Мы хватаемся за соломинку, Милла, – начинаю я, пока Ивер говорит по телефону.

– Это уже что-то. – Она поворачивается к Йоакиму. – Ты так не думаешь?

– Конечно, – помедлив, отвечает Йоаким. – Была же какая-то причина, по которой Роберт обратился к ним насчет этого дела.

– Уверены? – спрашиваю я. – Отныне все будет намного сложнее. Это реальные люди, мы говорим о реальных мертвых людях. Когда вы подпускаете мертвых близко к себе, это меняет вас.

– Йоаким прав, – отвечает Милла и с трудом изображает то, что в других обстоятельствах сошло бы за улыбку. – Мы должны.

– Самоубийство, – стону я и тру руками лицо, пока Йоаким следует за Миллой в ванную. – Почему это должно было быть самоубийство?

Глава 31

Огонь в глазах Сив – теперь всего лишь неясный отсвет внутри зрачков. Макияж потек, образовав очертания в форме капелек на переносице и скулах. Даже волосы потеряли блеск и казались теперь почти белыми.

Я слышу, как он копает где-то поблизости, тяжело выдыхая каждый раз, когда вонзает лопату в холодную землю. Не осмеливаюсь смотреть, только лежу и слушаю, не отводя взгляд от лица Сив. Вдруг он отбрасывает лопату, стряхивает землю с одежды и подходит к нам. Он даже не смотрит на меня, только садится на корточки у наших ног, глубоко вздыхает и хватает Сив за ноги.

Тело резко дергается, когда он начинает тащить ее, и лицо Сив ускользает от меня.

Глава 32

Я думаю о Роберте, сидя на кровати в номере отеля и принимая вечерние таблетки. На вкус они отвратительны, а желатин прилипает к языку, отчего проглотить их трудно. Не таким должно быть на вкус счастье.

Судя по всему, перед смертью Роберт был в отчаянии. Неистово пытался найти что-то, что продвинет дело дальше. Зачем еще ему узнавать про дело о самоубийстве на другом конце страны? Я ложусь в кровать и отворачиваюсь к стене.

Вообще я собирался позвонить Ульфу и рассказать о том, как меня пытались убить. Еще я мог бы рассказать, что жажда обезболивающих стала сильнее, она уже давно росла внутри меня, и теперь я снова чувствую, как ломается защитный панцирь. Я уже начинаю представлять себе наш разговор, когда звонит телефон. Номер неизвестный.

– Торкильд, это я. – Ее дыхание тяжелое, словно речь дается ей с трудом. – Анн Мари.

– Чего ты хочешь?

– Поговорить, – она издает наигранный, нервный смешок.

– Не звони мне, Анн Мари.

– Почему?

– Ты знаешь.

– Тогда давай встретимся?

– Нет.

– Почему ты такой холодный? Мы провели с тобой больше двадцати лет, в одной постели, неужели это не дает мне права на встречу с тобой? Можешь хотя бы рассказать, почему? Что я такого сделала, что не заслуживаю этого?

– Ты ничего не сделала, ты же знаешь.

– И тем не менее, ты даже не хочешь увидеть меня? Поговорить?

– Тебе не следовало звонить, – повторяю я и кладу трубку. Анн Мари перезванивает почти сразу же. Когда она звонит уже в третий раз, отключаю мобильный. Один только звук ее голоса щекочет панцирь, который я старался держать нетронутым с тех самых пор, как вернулся домой в Ставангер из северной Норвегии, и я больше не в силах терпеть это. Я не могу говорить о том, что было, мне и так достаточно трудно жить с тем, что есть сейчас.

Когда я поворачиваюсь лицом к стене и накрываюсь одеялом с головой, мне приходит в голову, что эта особенность у нас с Робертом тоже общая. Нездоровые отношения с женщинами в наших жизнях. Я замечаю, что каждый раз, когда думаю о Роберте Риверхольте, мной овладевает желание узнать о нем все больше и больше: чем он занимался перед тем, как его убили, был ли он в лучшей форме или достиг дна. Неизбежно ли было случившееся с ним? Как усилившийся во времени шторм, который в какой-то момент непременно должен был рассвирепеть и отправить Роберта кувырком по асфальту. Мне нужно знать, нашла ли его та пуля потому, что он искал что-то, или потому, что убегал от чего-то.

Когда мне удается положить конец играм разума, я замечаю, что весь дрожу.

Глава 33

В полете до Тронхейма, аэропорта Вернес, я визуализирую различные сценарии, в которых металлическая птица или взрывается, или, словно искра пламени, обрушивается на землю. Время течет медленно, когда ненавидишь летать, но в конце концов мы все-таки приземляемся и выходим в холодный весенний воздух Трёнделага, где нас уже ждет арендованная машина.

Офис участкового в Оркдале делит здание с зубной клиникой. Женщина-участковый встречает нас с чашкой дымящегося кофе и провожает в свой кабинет. Единственное украшение – пробковая доска у письменного стола, остальные стены покрыты обоями из стекловолокна.

– Ингеборг Ларсен, – представляется женщина, глядя на Миллу, и они пожимают друг другу руки. Потом женщина коротко кивает мне и протягивает руку, ставя чашку на заваленный стол, где клавиатура и монитор компьютера обклеены стикерами.

Милла кладет сумочку на колени и садится напротив за стол, а я вынужден отойти к столу поменьше и взять себе стул.

Ингеборг смотрит на Миллу.

– Должна признаться, я рассказала дочери, что вы сегодня приедете к нам. И первое, что она попросила меня сделать, – спросить, когда выйдет следующая книга.

– О, – дружелюбно говорит Милла. – Она читает мои книги?

– Конечно. Мы все втроем читаем. Мой муж тоже совершенно помешан на серии об Августе Мугабе, и мы с нетерпением ждем следующей книги.

Милла хватается за прядь своих волос.

– Мы так не хотим, чтобы серия закончилась, – продолжает Ингеборг. – Ведь так хочется узнать, что стало с его женой, Йертруд. – Она крепче сжимает чашку. – Удастся ли ей на этот раз, или, может быть, они все-таки снова будут вместе, Август и Йертруд, вопреки всему случившемуся? Вы, наверно, думаете, что мы это обсуждали дома. – Вдруг она громко смеется. – Да, я сказала мужу, что еще до того, как он обо всем узнает, возможно, я тоже окажусь в книге.

– Что вы можете рассказать нам о том деле? – спрашиваю я в попытке дать встрече ход, чтобы мы могли двигаться дальше. Одна только мысль, что я так далеко на севере, приносит беспокойство и сосущее желание как можно скорее вернуться на юг. – Если можно, с того момента, как вы его получили и до сегодняшнего статуса.

Ингеборг отставляет чашку и берет папку. Она достает оттуда листочек с таблицами и протягивает мне. Там написаны имя, номер дела и несколько ключевых слов.

– О пропаже заявила ее сестра. Как только мы получили заявление, тут же организовали поиски. Еще у нас была группа на «Фейсбуке», но результатов она не принесла. Тело нашли позднее во время перемещения зарядной станции для электромобилей. – Она наклоняется к нам и показывает красный круг на карте поисков. – Вот тут.

– Причина смерти?

– Передоз. В ее куртке было найдено несколько блистеров с таблетками.

– Расскажите о месте, где ее нашли.

– В то время, когда она пропала, была построена новая зарядная станция для моторных транспортных средств, и мы полагаем, что она свалилась в котлован и не смогла выбраться. Шел сильный дождь, и мы исходим из того, что именно поэтому рабочие не заметили тело, когда засыпали яму. Так скоро ее нашли по чистой случайности. Прорвало один из водопроводов, его следовало заменить. И тогда решили, что нужно переместить всю станцию.

– У вас есть… фотографии?

Ингеборг смотрит на меня, затем на Миллу, та кажется отстраненной, как будто ей нездоровится, она сидит и смотрит на карту поисков и лист с ключевыми словами о погибшей.

– Да, конечно, но не знаю, стоит ли Милле видеть их. Время, тепло, влага – они, знаете ли, воздействуют на человеческое тело.

– Аске – бывший полицейский, – говорит Милла, не отрывая взгляда от карты. – Покажите ему фотографии.

Ингеборг кивает, открывает коричневый конверт и протягивает фотографии с места происшествия. На первой я вижу только котлован и стрелу экскаватора, кучу земли и несколько техников, стоящих в кругу вокруг котлована. На следующей откопана верхняя часть тела и виден затылок человека, одетого в выцветшую джинсовую куртку, на дне котлована. Девушка лежит на животе, одну руку приложив к уху. Номерная табличка расположена прямо у руки, и под списком я вижу, что она держит в руке мобильный, словно лежит и говорит с кем-то по телефону.

– Как вы знаете, – начинаю я, – мы здесь потому, что вам звонил друг Миллы, Роберт Риверхольт.

Ингеборг кивает.

– Мы видели в новостях, что его убила бывшая жена. Ужасно.

– Что он хотел?

– Лив тогда только нашли, и он сказал, что увидел это по телевизору. Рассказал, что сам занимается делами об исчезновении того же временного периода и хотел бы побольше узнать об обнаруженном теле Лив.

– Делами? – спрашиваю я. – Не одним делом?

Ингеборг складывает руки на столе.

– Он сказал, делами. Как бы то ни было, я рассказала, что только что пришел окончательный отчет о вскрытии и в заключении говорится, что эта смерть – личная трагедия, самоубийство.

– Но он позвонил снова два дня спустя?

– Верно.

– Зачем? Если дело уже квалифицировали как самоубийство?

– Я не знаю, меня не было на месте. Он сказал секретарю, что перезвонит. – Она качает головой. – Какой ужас.

– Спасибо, – говорю я и встаю, готовясь уходить. Эта встреча закончилась не так, как я предполагал.

Ингеборг крепко пожимает мне руку и поворачивается к Милле.

– Извините, – говорит она и достает книгу из ящика. – Перед тем как уехать, не могли бы вы подписать вот это?

Глава 34

– Одного не могу понять – чего же хотел Роберт? – говорю я, пока самолет наполняется людьми. – Почему из всех дел его так заинтересовало именно это? И, что немаловажно, – зачем он позвонил снова, когда ему уже подтвердили, что причина смерти – самоубийство?

– А я вот не понимаю, – начинает Милла, когда самолет дергается перед началом движения, – почему никто не заметил ее перед тем, как засыпать яму?

– Ингеборг сказала, шел сильный дождь, должно быть, вода собралась на дне, – отвечаю я, в то время как голос в динамике сообщает, что стюардессы готовы показать нам, как надевать спасательный жилет. – Не так уж и странно.

– А еще этот телефон, – нетерпеливо продолжает Милла. – Горько думать, что последнее, что она сделала, – попыталась позвонить кому-то, там, в яме. Может быть, она пожалела о содеянном и хотела позвать на помощь?

– Я не понимаю другого, – задумчиво бормочу я, зафиксировав взгляд на стюардессе, показывающей аварийные выходы перед нами, – почему Роберт сказал участковой, что звонит, так как занимается несколькими делами об исчезновении, а не одним.

– Сив и Оливия, – отвечает Милла.

– Но это одно дело.

– Может, она неправильно запомнила?

– Может.

Милла наклоняется ко мне и иронично улыбается.

– Что, если? – спрашивает она.

Я улыбаюсь в ответ.

– Ага! – смеюсь я. – Хочешь сказать, что, если он что-то нашел?

– Да. – Милла наклоняется ближе. – Такое чувство, что мы наконец-то делаем настоящую полицейскую работу. – Она моргает. – Как тогда, с Робертом. – Она опускает глаза и отворачивается от меня в окно иллюминатора. – На этот раз мы не сдадимся, пока не найдем ее, – шепчет она серым облакам. – На этот раз не сдадимся…

Милла сидит, щекой прислонившись к спинке кресла, мечтательно уставившись в иллюминатор. Время от времени она бросает взгляд на меня. Есть что-то в ее глазах, я еще не подобрал формулировку, но, когда она долго смотрит на меня, цвет ее зрачков словно начинает растворяться, превращаясь в бездонную темную нефть. Нефть извивается в воздухе, устремляясь к моему лицу, ложится на шрамы и, размягчая огрубелую ткань, исправляет асимметрию.

– Что такое? – Милла снова смотрит прямо на меня.

– Я просто думал. – Я с силой моргаю и откидываюсь на кресле. Мне приходит в голову, что то ли это травма мозга играет со мной очередную злую шутку, или так просто случается с теми, кто подбирается к Милле настолько близко, как я сейчас.

Милла кладет руку на подлокотник между нами.

– О чем?

– Предположим, Роберт действительно что-то нашел, – начинаю я. – Лив же обнаружена прямо рядом с лагерем, с мобильным у уха. Выглядит так, словно она кому-то звонила.

– И?

– Ну, если бы я был Робертом и у меня был бы друг в «Теленоре», думаю, я бы очень хотел узнать, кому же она пыталась дозвониться.

Милла отпускает подлокотник и выпрямляется, когда самолет достигает взлетной полосы.

– Нужно рассказать это Иверу с Кенни, когда прилетим.

– Кстати, есть еще кое-что, – начинаю я и проверяю ремень безопасности еще раз, пока двигатели начинают реветь, а снег с дождем решетит самолет. – Она лежала на животе.

– О чем ты?

– Когда ты падаешь или бросаешься вниз, срабатывает естественный рефлекс позвоночника – перевернуться на спину при приземлении. Конечно если падение было не смертельным. Я хочу сказать, если она собиралась кому-то звонить, разве сперва не перевернулась бы на спину?

Милла отклоняет голову в сторону.

– Ты так и сделал? – шепчет она. – Перевернулся на спину?

– Да, – отвечаю я, и наши тела прижимает к креслам, когда самолет дает полный газ. – Оба раза.

Глава 35

Он останавливается у края могилы, отпускает ступни Сив и спрыгивает вниз. Я вижу, как он хватает безжизненное тело и тащит за собой в яму. Держу глаза почти закрытыми, так что едва вижу, как он снова поднимается из ямы.

Когда он выпрямляется и идет ко мне, задерживаю дыхание. Он садится на корточки и поднимает телефон, лежащий на земле у моих ног, смотрит на него, проводит пальцами по экрану и убирает в карман рубашки. Я полностью закрываю глаза и в следующее мгновение чувствую его пальцы на своих лодыжках. Он начинает тащить меня.

Все стихло, звуки и запахи, я не чувствую даже жесткости земли – ничто не разрушит тот уголок моей души, который я отыскала тогда на заднем сиденье машины, увезшей меня от тебя, мама. Вообще я думаю, что нахожусь там все время с тех самых пор. Без тебя я съеживаюсь, становлюсь меньше и меньше, черной, почти незаметной точкой, заключенной в тюрьму из плоти, костей и тканей.

Глава 36

Как только самолет приземляется в Гардермуене, мы связываемся с Ивером, рассказываем о встрече с участковым в Оркдале и просим его позвонить Руне из «Теленора» и запросить телефонные логи Лив Дагни Волд. Затем садимся в аэроэкспресс до Осло и едем в квартиру Миллы на Сент Хансхауген, где нас ждет Йоаким.

– Как прошла поездка? – спрашивает Йоаким, ставя на стол чашки с кофе и намазывая маслом булочки.

Милла качает головой и относит дорожную сумку в спальню.

– Приму душ, – говорит она, выходя к нам. – Позже можем сходить поесть.

Я сажусь в одно из кресел с чашкой кофе. Последние дни научили меня, что изматывают не сами путешествия, а паузы между ними. Такие моменты, как этот, лишают меня покоя, делая раздражительным, потому что у меня нет того, что уймет это противное посасывание под ложечкой.

– Выяснили что-нибудь новое? Про Оливию? – спрашивает Йоаким, когда Милла уходит в душ.

– Нет.

Йоаким наливает себе кофе и садится в кресло рядом.

– Еще один ложный след?

– Может быть и нет.

– Правда?

– Нужно подождать, что найдет Ивер.

– Милла не особенно рассказывает мне, чем вы занимаетесь. – Йоаким наклоняется вперед, берет поднос с булочками и подносит к моему лицу.

– Как ты знаешь, мы идем по следу, который проложил Роберт перед тем, как его убили, – говорю я и беру булочку. – Йоаким довольно улыбается и ставит поднос на стол. – Самоубийство в Оркдале.

– Какое это имеет отношение к Сив с Оливией? Я думал, они убежали в Испанию.

Я бросаю короткий взгляд в сторону ванной, затем подаюсь к Йоакиму, так близко, что провоцирую его маскулинный страх прикосновения, но он все же не осмеливается отодвинуться или поменять позу.

– Нет, – шепчу я. – Оливия и Сив сели в неизвестную машину. С тех пор о них никто ничего не слышал. Как думаешь, что это значит? – Я моргаю и опускаюсь обратно в кресло.

– Они мертвы, – запинаясь, бормочет Йоаким. – Ты думаешь, они мертвы?

Я киваю.

– Так же думал Роберт, – добавляю я. – Поэтому и начал рыться в других делах об исчезновении.

– Н-н-но я не понимаю…

– Я думаю, их похитил серийный убийца. Роберта убили, когда маньяк понял, что кто-то напал на его след. А теперь он ищет нас.

– Что?! – Йоаким смотрит на меня, открыв рот.

– Торкильд, это не смешно. – Милла стоит на пороге ванной в халате и с полотенцем на голове.

– Что? – повторяет Йоаким и смотрит попеременно то на меня, то на Миллу.

– Он тебя подкалывает, – говорит Милла. – Ты что, не понимаешь?

– Зачем? – спрашивает Йоаким после того, как Милла исчезает в спальне. – Ты считаешь, это смешно?

– Да, – отвечаю я. – Это смешно – как ты бегаешь вокруг, словно домохозяйка из пятидесятых, печешь булочки, мелешь кофе и чуть не душишь свою девушку, когда вы трахаетесь. Я думаю, так же считал и Роберт.

– Следи за языком, – начинает Йоаким, собираясь встать.

– Когда мышка собирается идти, – напеваю я, глядя на него. Он приподнимается на руках на спинке кресла. Его щеки горят огнем, что совсем не сочетается с белыми волосами. Он как будто еще не решил, стоит ли встать полностью, но и садиться обратно тоже не хочет.

– Ты больной на всю голову, – говорит он по-шведски и снова опускается в кресло.

– Да, это точно, – шепчу я, когда Милла выходит из спальни. – А ты не тот, за кого себя выдаешь.

– Вы все еще подкалываете друг друга? – Милла подходит к холодильнику и достает бутылку «Фарриса».

– Нет-нет, – говорю я и встаю. – Мы только чуть ближе знакомимся. – Затем я снова смотрю на Йоакима, все еще вцепившегося в подлокотники. – Спасибо за булочки, друг, – я протягиваю ему руку.

Йоаким смотрит на протянутую руку и наконец сглатывает, встает и пожимает ее.

– Не за что, – произносит он и исчезает в спальне.

– Зачем ты его дразнишь? – спрашивает Милла, подходя и садясь рядом со мной.

– Считай это естественным следствием той версии, которую мы избрали, связывая смерть Роберта с делом об исчезновении Сив и Оливии. Это заставляет меня поближе рассмотреть твоих мужчин, круг общения Роберта и Оливии.

– И ты решил начать с Йоакима? – Милла издает краткий смешок. – Господи, да ты же видел его, он и мухи не обидит. Кроме того, он один поддерживает меня во всем этом. Йоаким был на седьмом небе от счастья, так же, как и я, когда Роберт рассказал, что нашел Оливию, и полностью раздавлен, когда она пропала.

– Я только хочу сказать, что между домохозяйкой и человеком, который хватал тебя за горло в первый вечер в Тьёме, лежит пропасть. И я просто хотел посмотреть, что находится в этом пространстве, вакууме, бреши.

Милла откручивает пробку бутылки и пьет.

– А ты знаешь, что это я прошу Йоакима о таком? – Она ставит бутылку на стол и берет булочку. – Если бы выбирал он, мы бы делали это в миссионерской позе с выключенным светом, – смеется она и проводит пальцем по губам. – Ты считаешь это странным?

– Нет.

– А ты как этим занимаешься? С женщиной. – Она снова улыбается, окидывая меня взглядом. – Как тебе нравится?

– Я импотент.

– Уверен? – дразнит она.

– Вполне.

– Давно был последний раз?

– Когда Иисус лежал на соломе в яслях.

– Почему?

– Потому что, – отвечаю я и меняю позу, когда Милла наклоняется ближе.

– Что? – она смеется и осторожно кладет руку мне на бедро. – Я доставляю тебе неудобство, дискомфорт?

– Мне всегда дискомфортно.

– Нет, – говорит она, слегка сжимая мышцу моего бедра. – Врешь.

Я собираюсь что-то сказать, когда из спальни выходит Йоаким. Он переоделся и в одной руке держит чемодан.

– Я еду в Тьёме, – говорит он, останавливаясь перед нами.

– Разве ты не сходишь поесть с нами? – спрашивает Милла, не убирая руки с моего бедра.

– Нет, – отвечает он угрюмо. – Я хочу домой.

– Йоаким, – начинаю я и встаю, так что Милле приходится отпустить меня. – Слушай, я не хотел обидеть тебя. – Я протягиваю руку. – Извини, друг. Ладно?

Йоаким смотрит на руку и наконец пожимает ее.

– Ладно, – говорит он и слегка облегченно выдыхает.

– Ты позвонишь? – Милла встает и смотрит на Йоакима, отпивая «Фаррис».

– Что?

– Когда доберешься. На виллу.

– Да, да… я…

– Супер. – Милла идет к холодильнику и убирает воду. – Не забудь полить цветы. В прошлый раз, когда меня не было, ты забыл.

Йоаким награждает меня холодным взглядом, берет чемодан и уходит.

Глава 37

Мы с Миллой приезжаем в ресторан с ярким освещением и жесткими скользкими стульями недалеко от ее квартиры. Пока мы сидим друг напротив друга и пьем пиво в ожидании еды, мне приходит в голову, что не исследовательское дело явилось настоящей причиной, по которой я согласился на встречу с Миллой, когда Ульф впервые назвал ее имя. И не угрозы, что мне придется делать стеариновые свечи на заводе по направлению НАВ. Причиной было желание поменять привычный порядок вещей, покончить с безвременьем, с вакуумом, в который я заключен. Это желание не унял бы никакой психотерапевтический разбор моего состояния и никакие горы «Ципралекса».

– Кто ты на самом деле, Торкильд? – Милла заказывает еще пива. – Кто ты, в свободное время от беготни за писателями-детективистами и исправления старых ошибок?

– Я сижу в своей квартирке и грежу обо всем, чего не случится, – отвечаю я и трогаю щеку. – Каждый день – праздник.

– Ты всегда такой циник? – смеется Милла, поднеся запотевшую бутылку к губам. Ее взгляд приобрел слегка замутненный блеск, который ее красит. Черты лица смягчились, и она стала привлекательной, но не в сексуальном смысле.

– На последней встрече отец назвал меня саркастичным циником, – говорю я, когда приходит официант с едой. Милла заказала салат. Я – рыбу, хоть не выношу и мысли о твердой пище. Разговор не течет, как хотелось бы, но мы все же стараемся. Надо найти тему для беседы, не связанную с мертвыми или пропавшими людьми. Мы останавливаемся на следующем отличном варианте: семья и прошлое.

– Когда это было?

– Двадцать семь лет назад.

– Значит, он был прав.

– Да. – Я ковыряю рыбу, отделяю мякоть от костей и макаю в соус, пытаясь спрятать ее между ломтиком лимона и листьями салата. – Один-единственный раз. Ни в чем другом он прав не был.

– Он жив?

– Думаю, да. У себя в Исландии он морской биолог и активный защитник окружающей среды.

– Иногда бывало, – она нанизывает листья салата на вилку и отправляет в рот, жует и глотает, запивая пивом, – я не осмеливалась даже войти туда. Слышала, как она хнычет или плачет в своей кроватке с решеткой, но была не в силах заставить себя встать с дивана. Одна только мысль, что нужно взять ее на руки и прижать к себе, наполняла меня страхом и отвращением. Я ненавидела себя за то, что испытываю такие чувства, и в то же время до смерти боялась, что увижу в ней его или почувствую его запах, когда прижму ее к себе. Иногда я сидела на полу и изучала каждое ее малейшее движение, выражение лица, пока она играла в своем собственном мирке, только чтобы узнать в них свои черты, а не его.

– Думаю, ты правильно поступила тогда, – говорю я и кладу приборы на стол.

– А теперь? – В ее голосе появилась нотка, приглушающая слова, делающая их хрупкими.

– Ты снова поступаешь правильно, Милла. – повторяю я.

– Спасибо. – Она вздыхает и возвращается к еде.

– Что сказал Йоаким, когда ты рассказала ему, что хочешь попытаться найти ее?

– Обрадовался. Сказал, что всегда хотел дочь. Вначале он хотел взять приемного ребенка, но я даже слышать об этом не могла. Не сейчас, когда у меня уже есть Оливия. Поэтому, когда я рассказала ему, что хочу найти Оливию, он меня поддержал. Даже начал планировать ей комнату, гостиную с телевизором и семейные поездки на запад и восток.

– А Ивер и Кенни?

– Для них все несколько сложнее, – начинает Милла, и я замечаю фигуру женщины под дождем у ресторана.

– Что ты имеешь в виду? – Женщина стоит на другой стороне улицы, машины и люди проносятся мимо. В ее фигуре, в том, как она стоит, есть что-то знакомое. Я видел ее раньше.

– Из-за их работы, – продолжает Милла. – Как ты знаешь, только сам ребенок может взять на себя инициативу в поиске родителей, после того, как ему исполнится восемнадцать. Оливии еще не было шестнадцати. Ивер считал, что я должна подождать, посмотреть, но я не хотела. Это он связал меня с Робертом, когда он ушел из полиции и начал работать на себя.

И снова мой взгляд скользит мимо лица Миллы в окно. Ее больше нет. Женщина под дождем исчезла.

– Я думала о том, о чем мы говорили в первый вечер у меня в квартире.

– Да? – бормочу я, теребя этикетку на своей бутылке пива.

– Ты сказал, что таблетки счастья не работают и твой психиатр не настроен обсуждать альтернативы. Я рассказывала тебе о времени после Оливии, о клинике доктора Анне и о «Сомадриле».

– Да. – Я отпускаю этикету и ставлю бутылку на стол. – Ты сказала, что его сняли с продажи в 2008-м.

– Есть группа поддержки. Для старых пациентов и медицинского персонала. Ей заведует доктор Анне. – Милла откладывает вилку и протягивает руку. – Ты такой добрый. И я хочу помочь тебе, как ты помогаешь мне.

– О чем это ты?

– Пойдем со мной домой, – говорит она и сильнее сжимает мою руку. – Хочешь?

Я снова выглядываю в окно. Может, ее все-таки не было. Может, это просто травма головы решила снова сыграть с Аске злую шутку. Или же это было предупреждение – скоро нечто положит конец безвременью и выведет меня из вакуума раз и навсегда.

– Да, Милла, – отвечаю я и снова беру пиво. – Я хочу.

Глава 38

В девять часов мы возвращаемся домой к Милле. Она идет на кухню и приносит бутылку вина и два бокала. Покачиваясь, ставит бокалы на стол и опускается в кресло рядом со мной, с бутылкой на коленях.

– Фух, бр-р, – выдыхает она и машет рукой перед лицом. – Я уже плохо переношу алкоголь. Пара бутылок пива, и все, полный хаос. – Она закрывает лицо рукой и рассматривает меня сквозь пальцы. – У меня есть еще кое-что для тебя.

– Что?

– Мистер Синий, – она раскрывает ладонь и протягивает ее мне.

– Что это такое? – спрашиваю я, беря синюю ромбовидную таблетку.

Милла закрывает глаза и отворачивается в сторону, склоняя голову к плечу.

Я же только что сказала. – Она хлопает глазами, словно вот-вот уснет. – Это мистер Синий.

– «Виагра»?

Она тяжело кивает.

– Что? – Я смотрю то на синюю таблетку, то на Миллу, которая почти лежит в кресле рядом с закрытыми глазами и сложенным, на животе руками.

– Сначала ее, а потом получишь другие.

– Другие? У тебя есть еще что-то, кроме «Сомадрила»?

– «Сомадрил» и «Оксиконтин». По отдельности они не работают. – Милла хлопает себя по груди и интенсивно моргает. – Ну что, выпил?

Я набираю полный рот слюны и глотаю таблетку.

– Да.

– Хорошо, – отзывается Милла. – Остается только ждать.

– Как долго?

– Минут двадцать-тридцать, примерно.

– Это таблетки Йоакима? – спрашиваю я, глубже опускаясь в кресло.

– Нет, – хихикает Милла, качая головой. – У Йоакима и так стоит колом. – Она протягивает руку, берет мою и прикладывает к своей груди. – Пойдем, – говорит она, притягивая меня к себе. – Обыщи меня, друг мой. Полный обыск. Или как там это называется.

– Пока ничего не чувствую, не думаю…

– Давай, Торкильд. Я хочу, чтобы ты меня трогал. Не отступай. Если тебе нужно разорвать одежду, то сделай это. Будь мужчиной.

Я осторожно встаю с кресла, делаю шаг вперед и прижимаюсь к ней. Движения кажутся механическими, словно у робота в момент осознания себя. Волнение в паху говорит о том, что там все же есть признаки жизни, а слюнная секреция во рту напоминает мне, что я не был так близок к «Оксикодону» вот уже полгода. Не знаю, эффект ли от «Виагры» или жажда болеутоляющего движет мной. Наверное, сочетание того и другого заставляет меня протянуть руки и сжать ее тело, неловко и осторожно, через карманы кардигана. Милла открывает глаза.

– Нет, – говорит она. – У нее влажное дыхание, пахнущее алкоголем. – Не там. – Она поднимает руки вверх и выпячивает грудь.

Я провожу пальцами по ее руке, слегка сжимая мягкую ткань кардигана от запястья до подмышечной впадины.

– Теплее, – бормочет Милла, снова закрывая глаза.

Я повторяю процедуру на другой руке и сажусь на корточки перед ней, осторожно поглаживая бока, от подмышек к талии и ниже к бедрам. Теперь уже нет сомнений, что мистер Синий что-то сделал внизу. Вдруг у меня кружится голова, словно вся кровь в теле перенаправилась в одно место.

– Не останавливайся, – шепчет она, когда я на мгновение замираю в страхе, стоит ли продолжать или в противном случае я рискую потерять то, что мне необходимо.

Я снова сажусь на корточки и прижимаюсь к ней. Милла опускает руки, и я осторожно развожу полы кардигана в стороны, так что показывается платье. Ее грудь вздымается, когда я расстегиваю верхнюю пуговицу.

– Теплее, – смеется она.

Я расстегиваю еще одну, и еще одну.

– У него застежка сзади, – говорит Милла и поворачивается так, чтобы я мог расстегнуть лифчик.

Маленький прозрачный пакетик на зиплоке выпадает из одной чашки бюстгальтера и исчезает в платье. Я расстегиваю на нем еще две пуговицы и нахожу пакетик у пупка. Внутри лежат четыре таблетки лимонного цвета.

– А где «Окси»? – спрашиваю я, беру пакетик, достаю две таблетки и проглатываю. Мое дыхание становится неровным, учащенным, я охотник, идущий по следу добычи, добычи с бьющимся сердцем в виде капсулы.

– А ты как думаешь? – Милла медленно раздвигает ноги, кладет на грудь руку, затем спускает ее, проводя по пупку к паху.

Следующий пакетик падает на пол, когда я снимаю с Миллы трусы. Я спешно открываю его, заглатываю «Окси» и убираю оба пакетика к оставшимся таблеткам в карман рубашки.

Милла поднимает подол платья и протягивает ко мне руки.

– А теперь ты закончишь начатое, Торкильд.

У меня такое чувство, как будто все тело кипит. Я вытираю пот со лба, расстегиваю ремень, вынимаю его из брюк, поднимаю ее ноги и кладу себе на плечи. Снимаю оставшуюся одежду, беру ее за бедра и вхожу в нее.

Глава 39

«Оксикодон» – как река. А если наполнить эту реку «Карисопродолом», она превратится в поток чистого, лишенного боли счастья. Под водой все иначе. Первое, что приходит мне в голову, – в этом слое геосферы нет любви к ближнему. Рыба не любит себе подобных. Родительская любовь у рыб постепенно угасает, когда дети растут и учатся справляться сами. И однажды все заканчивается, нить обрывается, несмотря на все, что было. Они становятся чужими, всего лишь одними из множества рыб. Может, так должно было быть и со мной и Фрей. Чувствам давно следовало угаснуть, а нам – ускользнуть друг от друга.

Я вижу свое отражение в блестящей, как зеркало, поверхности: я бесцветный и эфемерный. Собираюсь протянуть руку и потрогать отражение, как вдруг замечаю перед собой какую-то фигуру, одетую в темный дождевик, плывущую посередине моей реки.

– Фрей? – Я вижу, как потоки воды несут наши тела друг к другу. – Это тебя я видел под дождем?

Под нами нет дна, далеко в вышине я вижу небо, ярко-голубое, как вода, все сливается, все стало небом. Меня быстро затягивает в водоворот, он окутывает мое тело, и я оказываюсь ближе к ней. Протягиваю руку, чтобы коснуться ее лица в капюшоне, пока мы вращаемся вокруг друг друга.

– Фрей, – я хватаю ртом воздух. Изо рта выстреливают пузырьки воздуха, и я замечаю, что течение вот-вот отнесет нас друг от друга. – Подожди, я только хочу увидеть тебя, твое лицо в последний раз. – И тут же ее волосы откидываются с лица, и капюшон исчезает. Передо мной не Фрей. Фигура безжизненно парит с широко раскрытыми глазами, со стекающими по щекам, как черный деготь, слезами, растворяющимися в речной воде.

– Оливия? – я машу руками и ногами, пытаясь увернуться. В следующее мгновение я открываю глаза. – Черт побери, – вздыхаю я и натягиваю одеяло на лицо. Принял слишком много таблеток, перевозбудился и уснул. Это был сон, чертов сон.

Я лежу под одеялом, прокручиваю в голове вчерашний вечер, пока мой телефон не издает два коротких писка. Стягиваю одеяло с лица и вижу, что рядом спит Милла. Не то чтобы я сожалею о совершенном или мне стыдно за то, что я переспал со своим работодателем в обмен на таблетки. Поезд стыда давно покинул эту станцию. Но мне все-таки стоило думать головой. Я поворачиваюсь и беру телефон с ночного столика.

Сообщение пришло с неизвестного номера: Надо было еще раз переехать тебя.

Используй пистолет, пишу я в ответ и сажусь в постели.

Он знал это, написано в следующем сообщении, пришедшем до того, как я успел положить телефон на столик. Целую секунду до того, как я нажму на курок, он знал, что сейчас произойдет.

Я звоню на этот номер, но абонент недоступен.

Глава 40

После этих сообщений заснуть не получается. Милла лежит на животе рядом со мной, лицо повернуто ко мне. Ее одеяло сползло к пояснице, я поворачиваюсь на бок, к ней, и провожу рукой над ее спиной, паря прямо над кожей, пока рука не начинает трястись от напряжения.

Я смотрю на свою руку, спокойно лежащую на ее спине, ощущаю покалывание в кончиках пальцев и тепло, проникающее через поры и поднимающееся вверх по руке. Скоро пальцы начинают дрожать, и я вижу, как они двигаются, ласкают гладкую спину, сначала робкими неуклюжими движениями, затем волнами, вверх и вниз по позвоночнику, до лопаток, к волосам и снова вниз, по бокам, к пояснице и опять наверх.

Глаза следят за ходом пальцев, кажется, что тело парализовало, словно пальцы трогают незнакомое, экзотическое существо, которое я никогда раньше не видел. Дорис говорила, что фантазировать не опасно, если фантазия что-то дает и не вредит ни мне, ни другим. Так почему же мне так страшно? Потому что я не выношу даже мысли о том, чтобы близко подпустить к себе кого-то после Фрей, в страхе раскрыть свою ущербность, налитыми кровью чумными блохами жгущую мое изуродованное лицо.

– Ты никогда не поймешь, Милла, – шепчу я и останавливаю танец пальцев на ее спине, – кто я такой.

– М-м-м, – бормочет Милла и открывает глаза, смотрит на меня и улыбается. Она поворачивается на бок, зевает и натягивает одеяло до подбородка. – Все нормально?

– Странный сон, – отвечаю я и ложусь на спину, здоровой стороной лица к Милле.

– Да? Расскажи!

Я качаю головой и тянусь к ночному столику, где лежит телефон.

– Ночью кто-то отправил мне сообщения.

– Кто? – Она садится в постели.

Я открываю переписку и протягиваю ей мобильный.

– Н-но, – Милла тяжело дышит и закрывает рот рукой. – Это же… Номер Оливии! – Она как завороженная смотрит на мой телефон. – Сообщения отправлены с номера Оливии. – Она на секунду замирает и глядит на меня. – Я не понимаю, Торкильд… что это значит? Зачем Оливии отправлять тебе СМС и говорить, что она убила Роберта, что она…

– Это скверно, Милла, – произношу и качаю головой. – Очень скверно.

– Но, значит, она жива! Это же ее номер, слышишь? – Милла округляет глаза, словно я с другой планеты. – Она жива, Торкильд, она…

– Не думаю, что это Оливия отправила сообщения, – говорю я, садясь в постели.

– Что? Это она, это же ее телефон. – Она бешено тычет в экран моего мобильного. – Это номер Оливии, Торкильд. Она… она, – Милла с силой давит кончиками пальцев на экран, пытаясь побороть слезы.

– Милла, прочти сами сообщения, – шепчу я. – Тот, кто прислал это, хочет, чтобы я знал – это он убил Роберта, и пытался убить меня. Есть всего две причины отправлять мне это. Либо это действительно он, и он говорит правду, либо это отправил кто-то, кто хочет, чтобы я думал, что это правда. Как бы то ни было, мы не можем отрицать того факта, что у него телефон Оливии. Он или она знает о моем существовании и о том, что я продолжаю работу Роберта Риверхольта. В то же время он говорит нам кое-что еще, а именно, что мы напали на какой-то след. Наверное, он не подумал об этом, отправляя СМС, но этим только что сообщил нам: то, чем мы занимаемся, работает, и след Оливии не такой холодный, как мы думали вначале.

Милла сидит и еще долго смотрит на телефон после того, как экран погас.

– Что нам делать? – наконец шепчет она.

– Пока что ждем, – отвечаю я, выбираясь из постели. – Надеюсь, узнаем больше, когда он свяжется с нами в следующий раз.

Милла хватается за одеяло и провожает меня взглядом.

– Думаешь, он опять это сделает?

– Непременно. Пока мы будем продолжать то, чем занимаемся, будут поступать и новые сообщения. Но нужно быть осторожными, Милла. Очень осторожными, черт побери.

– Я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с тобой. – В ее глазах снова появляется тот теплый коричневый блеск, который мне начинает нравиться. Милла тянется ко мне, хватает за руку и пытается притянуть к себе. – Торкильд, я…

– Я уже говорил тебе. – Я освобождаюсь от ее захвата. – Я не Роберт.

Глава 41

Ивер с Кенни приходят в квартиру Миллы в половине пятого. Оба выглядят утомленными, словно устали разговаривать в поездке из Драммена. Йоаким тоже здесь. Он появился за час до них с кипой журналов, которые хотел доставить Милле.

– Лив Дагни Волд. – Ивер мешкает, прежде чем продолжить. – Несколько входящих пропущенных звонков от друзей и родственников, пытавшихся связаться с ней на протяжении пары недель после ее исчезновения. Но постепенно звонки прекратились, их было все меньше, и они стали более спорадическими с течением времени и угасанием надежды. Так всегда бывает, – спокойно продолжает он.

– Значит, исходящих не было? – спрашиваю я разочарованно.

– Нет. После исчезновения Лив ее мобильный не использовался. Но я решил тщательно проверить все входящие. – Он улыбается и делает глоток кофе, поданного Кенни. – Четыре входящих с одного номера выделяются на фоне других. Они были перенаправлены на автоответчик, потому что телефон уже давно разрядился. Но ни одного сообщения не было оставлено.

– Кто владелец номера? – спрашиваю я.

– Номер уже не используется. Договор закрыли в середине прошлого октября. Владельцем был Юнас Эклунд, двадцатичетырехлетний парень из Стокгольма. – Ивер шумно дышит через нос. Его взгляд становится жестче. Мрачнее. Глаза полицейского делаются такими, когда он знает, что ничего хорошего ждать не приходится. – Я говорил с матерью Эклунда и с сестрой Лив в Оркдале.

– И?

– Между ними нет никакой связи. Семья Эклунда никого не знает в Норвегии, а сестра Лив из Оркдала никогда не слышала об Эклундах.

– Значит, звонки были ошибочные?

Ивер делает театральную паузу.

– Родители Юнаса никого не знают в Норвегии…

– А Юнас? – Я уже начинаю злиться от нетерпения. – Он знал Лив?

– Вот это сказать сложно.

– Ты не говорил с ним?

– Нет. Никто не говорил с ним с прошлой осени.

– В смысле?

– Он мертв, – сообщает Ивер.

– Мертв?

– Юнас со своей девушкой покинули Стокгольм в конце прошлого лета и поехали на север. Их тела нашли в роще около кемпинга недалеко от Умео в октябре несколько недель спустя. Газеты назвали это самоубийством по сговору.

– По сговору?

– Именно, – кивает Ивер и добавляет. – А Лив ведь тоже нашли рядом с кемпингом?

– Да. Значит, этот парень несколько раз звонил Лив в Оркдал, чтобы затем покончить с собой вместе со своей девушкой. Зачем?

– Вот тут и начинается все самое интересное, – продолжает Ивер. – Все четыре вызова с номера Юнаса Эклунда совершались уже после смерти его и его девушки.

– Что? – стону я. – Как это?

– Кенни поговорил с матерью парня. Она рассказала, что сын с девушкой сбежали на север, чтобы выбраться из плохой среды. Первое время мать с сыном поддерживали связь по телефону, пока вдруг он не перестал звонить. Теперь известно почему.

– Значит, это был не он, – говорит Милла. – Кто-то другой использовал его телефон.

– Да! – хором отвечают Ивер и Кенни. – Но есть еще кое-что. – Ивер открывает пакет, который он держал между ног, и достает оттуда папку. – Мне переслали бумаги по делу из участка в Умео. – Он передает папку мне. – Посмотри.

– Что мне искать? – спрашиваю я, листая бумаги.

– Ты быстро обнаружишь это, – говорит Ивер. Я вижу, как у него трясутся руки, когда он опять берет чашку.

– Да, – угрюмо подтверждает Кенни и кивает на фотографии с места происшествия. – Такое не пропустишь.

Я беру стопку фотографий и начинаю просматривать их. На первых двух снимках едва различимы два тела под тонким слоем листвы и травы. Юнас Эклунд лежит на спине, лицом вверх и с руками вдоль тела. Он голый выше пояса, на обеих руках вскрыты вены. Они похожи на борозды на усохшей коже. Желтая кожа на лице так обтянула череп, что Эклунд напоминает мумию из раскопок Древнего Египта.

– Личные вещи? – я обращаюсь к Кенни.

– Нет, – отвечает он.

– Никаких?

Я перехожу к следующей фотографии: на ней девушка лежит на животе, лицо закрыто волосами, одну руку она держит под спутанными прядями, а вторая вытянута вдоль тела, так что кончики пальцев едва касаются руки парня рядом.

– Нашел? – спрашивает Кенни, наклоняясь ко мне. Я смотрю на снимок, где девушку перевернули на спину и уложили на белый пластик.

– Это? – я указываю на руку, частично спрятанную в волосах.

– Следствие сочло, что она пожалела о сделанном и пыталась позвонить и позвать на помощь, – объясняет Кенни, сжимая в руке чашку кофе и бросая взгляд на Миллу. – Но было слишком поздно.

– Точно так же, – говорю я, уставившись на Кенни. – Да? Так же, как Лив в Оркдале?

– Что? – теперь уже подходит Милла и садится на корточки около меня. – Торкильд? – тихо спрашивает она, осторожно кладя руку мне на бедро. – Что точно так же?

Я кладу фотографию на стол и показываю.

– Посмотри, как она лежит. С телефоном у уха, словно набрала номер и ждет, когда кто-то в трубке ответит.

– Вот-вот, – говорит Кенни, качая головой. – Самоубийства. Это все усложняет.

– Никакое это не самоубийство по сговору, – шепчу я, смотря на фотографии. – Такой же бред, как и Лив, упавшая в котлован, перебрав с таблетками. Инсценировка. Их так специально положили. Кто-то положил их так уже после смерти. Боже мой, – стону я, хватаясь за голову. – Мы были правы. Перед смертью Роберт докопался не до случайного дела о самоубийстве, он напал на след серии. Серии убийств.

Глава 42

Он подтаскивает меня прямо к краю могилы, останавливается и обходит. Садится на корточки, хватает за плечо и бедро, переворачивает набок и толкает в яму в земле, где лежит Сив. Я приземляюсь лицом ей на грудь.

Я едва различаю, как он стоит над нами с моим телефоном в руке, осматриваясь вокруг и прислушиваясь. Стараюсь дышать через одежду Сив, не двигая ни одним мускулом. В следующее мгновение он прыгает в могилу и проверяет наши карманы курток и штанов, затем вылезает обратно.

Он берет лопату, стоящую посреди кучи свежей земли, вытаскивает ее и втыкает в кучу. Тело напрягается и мне приходится закрыть глаза и плотнее прижаться лицом к груди Сив, чтобы не закричать, когда на нас начинает сыпаться земля.

Глава 43

– С мобильного Эклунда звонили на разные номера в нескольких странах, пока трупы его и его девушки не нашли и номер не закрыли, – начинает Ивер. Йоаким сидит, прижавшись к Милле, и с ужасом на лице медленно просматривает фотографии с места происшествия по делу Эклунда, а Кенни беспокойно ходит взад-вперед по комнате. – Руна сейчас проверяет их и составляет схему передвижений того, кто владел мобильным Эклунда. Но в этом списке был еще один, норвежский номер, на который звонили несколько раз.

– Дайте угадаю, – начинаю я. – Еще одно самоубийство?

– Нет, – Ивер качает головой. – Кто-нибудь слышал о Сольвейг Борг?

Тишина.

– Сольвейг Борг была исполнительницей норвежских баллад. – продолжает Ивер. – Кажется, я видел ее по телевизору. Она умерла дома, в своей постели, 12 августа прошлого года, после длительной болезни. Была довольно известна. Вообще-то она с юга Норвегии, но жила с сыном в Молде.

– Естественная смерть, – говорю я. – Так где связь?

– Ее сын, – говорит Ивер. – Свейн Борг. Две недели спустя его коллеги заявили о его исчезновении, почти за месяц до того, как пропала Лив в Оркдале. От Молде до Оркдала всего три часа на машине. Предположили, что Борг поехал в Санкт-Петербург после смерти матери, чтобы найти отца. С тех пор никто о нем ничего не слышал.

– Значит, у нас еще один, – вздыхаю я. – Во что такое, мать вашу, мы влезли?

Кенни ходит взад-вперед в лучах солнца, пронзающих потолочные окна в квартире Миллы.

– Аске прав. Это все больше и больше начинает смахивать на серийные убийства, но эти дела по-прежнему ничто не связывает с исчезновением Сив и Оливии.

– Почему же, – отвечаю я и достаю из кармана телефон. Открываю сообщения, которые получил прошлой ночью, и показываю Иверу с Кенни.

– Что? – Ивер смотрит на экран и переводит взгляд на меня. – Я не понимаю…

– Это пришло с номера Оливии, – говорю я. – Отправитель берет на себя вину за убийство Риверхольта и нападение на меня, и у него телефон Оливии.

– Не может быть, – начинает Кенни. – Кто-то шутит с нами. Это единственное объяснение.

– Но мы в любом случае не можем опустить тот факт, что у него телефон Оливии, – добавляю я. – А также теперь мы знаем, что кто-то пользовался телефоном Эклунда после смерти его и его девушки. Мне же не нужно говорить, к чему ведет это рассуждение?

– Ладно, – кивает Кенни, почесав в затылке. – Давайте попробуем изучить вопрос в полном объеме. Поискать конкретные доказательства нашей версии, прежде чем решим, куда двигаться дальше.

– Согласен, – говорю я.

– Так что ты предлагаешь? – спрашивает Кенни.

– Нужно найти еще больше сходств между делами, – отвечаю я. – Но прежде всего мы должны доказать, что это дела об убийствах, а не самоубийствах.

– Отчеты о вскрытии? – Ивер разминает пальцы, откинувшись в кресле. – Должно же быть что-то, что поможет подтвердить это.

Я киваю.

Кенни устало кивает головой.

– Чертова неразбериха.

– Нужно попросить Руну в «Теленоре» отслеживать трафик телефона Оливии, – говорит Ивер. – Если опять придут сообщения, может быть, сможем определить местоположение номера.

– Нет, – возражаю я. – Об этом я сам позабочусь.

– Это как?

– Эти сообщения прислали лично мне. И на данный момент я намереваюсь разобраться с ними сам. Между тем я предлагаю продолжить разрабатывать эту версию и посмотреть, куда она нас приведет. Вы займитесь отчетами о вскрытии трупов, и проверьте все до единого номера, на которые звонили с телефона Эклунда.

– А ты? – спрашивает Кенни. – Что ты собираешься делать?

– Мы. – Я поворачиваюсь к Милле. – Нам с Миллой нужно в Молде, чтобы найти кого-нибудь, кто сможет рассказать нам больше об исчезновении Свейна Борга. Если оно связано с другими, то он первый из пропавших. Это может натолкнуть нас на мысль, где лежит начало серии убийств.

Глава 44

Молде находится на берегу огромной морской акватории. Море слишком открытое, голое, и холодный воздух с легкостью проникает между зданиями. Ивер устроил нам встречу в кафе в центре с начальником полиции Эйвиндом Страндом, который должен рассказать нам о деле Свейна Борга.

– Свейн Борг, – начинает Эйвинд Странд. Моего возраста, тонкие, короткостриженые волосы, седые на висках и ржаво-коричневые на макушке. Он заказал кусок торта. – На самом деле, мне было очень жаль его, – рассказывает он, набрасываясь на торт.

– О чем вы? – Сам я купил рогалик с сыром и ветчиной, чтобы было что пожевать между глотками кофе. Милла сидит рядом, хмуро уставившись в чашку, пока Эйвинд ведет рассказ. Кажется, она уже начала ощущать бремя нового направления, в которое нас завело расследование. По опыту я знаю, что безопаснее оставаться на месте, где возможности продолжают быть открытыми, где можно тешить себя ложными надеждами и мечтать, как это делает мать Сив. Для нее дочь навсегда останется на Ибице, всего лишь на расстоянии телефонного звонка.

– Ну, – Эйвинд Странд соскребает остатки крема с тарелки и слизывает с ложки. – Этот конфликт между ним и семьей матери на юге страны, после того как Сольвейг Борг умерла. Спор о правах на дело ее жизни, в итоге все кончилось судом. Борг проиграл, собрал вещи и уехал. Он был приятным парнем, если чуть лучше с ним познакомиться.

– Вы знали его?

– Да. – Он поворачивается и с тоской смотрит на витрину с тортами, опускает ложку и берет чашку. – В связи с заявлением. – Он снова ставит чашку на стол и почесывает виски, рассматривая Миллу, но она не поднимает головы от своей чашки.

– Каким заявлением?

– Ах да. Они заявили на него. – Он запускает ногти глубже в виски, так что несколько хлопьев перхоти падают на тарелку. – Семья матери. Кажется, за осквернение могилы. Они считали, что он разворошил ее могилу, что-то испортил там. Пришлось поговорить с ним, и тогда он рассказал про конфликт, и что мать вообще-то не хотела, чтобы ее хоронили, и что он просил развеять ее прах, но семья, как я понял, глубоко религиозная, они заартачились и сделали так, что Сольвейг Борг доставили домой в Сёрландет и похоронили рядом с ее родителями. Родственники также отказали Боргу, когда он и звукозаписывающая компания хотели выпустить мини-альбом с хитами матери. В общем, подняли шум. Так что я понимаю, почему он уехал.

– Указывало ли что-нибудь на то, что его исчезновение не было добровольным?

– Нет, скорее наоборот. Мы говорили с некоторыми из его коллег, и они думали, что Борг поехал в Россию на поиски отца. Перед отъездом он даже собрал вещи и разорвал договор с телефонным оператором, отключил электричество, воду и все такое. Позже это подтвердилось.

– Что именно?

И снова Странд поворачивается к витрине с тортами, нетерпеливо стуча ногами, так что колени задевают столешницу.

– Что он уехал в Россию, – говорит он наконец.

– И?

– Он отбывает срок в исправительной колонии в Архангельске, кажется, натворил что-то по пьяни в Санкт-Петербурге, я не помню. Из норвежского посольства в Москве туда послали парня, чтобы подтвердить это. Сам Борг не просил помощи, и тем не менее. По крайней мере, с нашей стороны дело было закрыто. Борг жив, может и не благоденствует, мы же все слышали про условия содержания заключенных в других странах, но все-таки. Он жив.

– Когда вы узнали об этом?

– В прошлом году перед Рождеством.

– Вы уверены, что это он? – спрашиваю я. – Что в той тюрьме сидит именно Борг?

– В смысле?

– Что это он, а не кто-то другой, выдавший себя за Борга?

– Я не понимаю. – Эйвинд Странд неуверенно улыбается и смотрит на Миллу, но она не выдает никакой реакции. – Что вы имеете в виду?

Вдруг у меня в кармане вибрирует телефон.

– Извините. Сейчас вернусь.

Я беру телефон и выхожу на улицу.

– Это я, – говорит Ивер, когда я вышел. – Выяснили что-нибудь?

– Да, – отвечаю я. – Это уже не дело об исчезновении. Борг жив.

– Жив? Значит…

– А у тебя? – перебиваю его я. – Есть что-то на твоем фронте?

– Я получил отчеты о вскрытии.

– И?

– Слышали что-нибудь про калия хлорид?

– Нет.

– Это раствор для инвазивных процедур. Используется для восполнения дефицита калия в организме и вводится через шприц или капельницу, откуда раствор медленно поступает внутривенно. Часто назначается пожилым пациентам, страдающим от обезвоживания.

– Вот как?

– Передозировка калия хлоридом Б повышает уровень калия, что может привести к нарушениям сердечного ритма или остановке сердца. Также это вызывает нарушение чувствительности и спутанность сознания.

– Можете просто сказать, что узнали? – спрашиваю я раздраженно, пытаясь закрыть лицо от ветра.

– У Лив из Оркдала в крови были обнаружены высокие значения калия хлорида Б, согласно токсикологическому отчету. – Он делает паузу. – То же самое у тех трупов из Швеции, и здесь-то вся загвоздка. Они, конечно, могли сделать это независимо друг от друга, покончить с собой, как и написано в отчетах. Но калия хлорид Б – это не то, что валяется у каждого дома. Ни у кого нет к нему свободного доступа. Чаще самоубийцы умирают от передоза таблеток. Кроме того, это внутривенный раствор, а никаких шприцев на месте происшествия найдено не было, значит…

– Кто-то другой сделал уколы.

– Похоже на то.

– Эти дела, – вздыхаю я. – Именно этого мы и боялись.

– Да, – соглашается Ивер и добавляет. – Поговорите с ней об этом? Видимо, пора рассказать Милле, что мы больше не можем надеяться найти Оливию живой. Теперь мы ищем тело.

Через окно кафе я вижу, как начальник полиции Странд стоит у витрины с тортами с подносом наготове, а Милла одиноко сидит за столиком и теребит волосы.

– Думаю, она уже знает, – шепчу я и кладу трубку.

Глава 45

Несколько взмахов лопатой, и он прерывает работу. Я не вижу его, так как лежу, прижавшись лицом к груди Сив. Но я чувствую его, каждое движение, слышу его дыхание. По мере работы оно становится тяжелее и резче, пока не стихает, когда он наконец останавливается и прислушивается.

Под его ногами трещат ветки на земле, когда он, обходя могилу, удаляется за деревья. Если бы у меня были силы, я бы выбралась из этой ямы, взяла с собой Сив и убежала, но тело меня не слушается, и вместо этого я просовываю руку под куртку Сив и крепче прижимаю ее безжизненное тело к себе. В следующее мгновение тень над ямой возвращается, словно солнце зашло за склон горы.

И он продолжает закапывать нас.

Глава 46

Я еще долго стою на улице после того, как закончил разговор. Пытаюсь найти море и холодный воздух между домами. Пусть ветер обдувает тело. Я в недоумении, словно в какой-то момент за последние несколько дней наступил хаос, из которого я теперь не могу найти выход.

– Аске, – раздается голос рядом со мной. Я оборачиваюсь и вижу, что это глава полиции Странд. В руке он держит бумажный пакет, полагаю, там торт. – Было приятно с вами познакомиться, – говорит он, протягивая руку. – Если я вам больше не нужен…

– Взаимно, – отвечаю я отстраненно, не выпуская море из виду. – Спасибо за помощь.

Эйвинд Странд поворачивается и машет Милле, она выдавливает улыбку и снова опускает взгляд на стол. И он уходит.

Я стою еще несколько минут, делаю глубокий вдох и возвращаюсь к Милле.

– Я только что говорил с Ивером, – сообщаю я Милле, усаживаясь за стол. Она не притронулась ни к кофе с пенкой, ни к круассану. Отщипывает от него хлопья, крошит и кидает на поднос.

– Что он сказал? – мягко спрашивает она, поднимая на меня глаза.

– Думаю, уже сейчас можно сказать с большой долей уверенности, что мы расследуем серию убийств при весьма особых обстоятельствах. Это значит, что…

– Не надо… – Милла зажмуривается и слабо улыбается. – Не говори этого, – шепчет она. – Не сейчас. Ее образ со мной как фотография все время с того дня, как мы с Робертом съездили в ее школу. И так ясно я не видела ее давно. Тогда я сразу узнала ее. – Милла продолжает крошить круассан. – Было что-то в ее походке, в том, как она прикладывала пальцы к лицу и к волосам, когда говорила, она стояла так далеко, и все-таки я сразу поняла, что это она.

– Думаешь, она тоже могла тебя увидеть?

– Нет. Мы сидели в машине у Роберта.

– Может быть, кто-то другой?

– О чем ты? Думаешь, Оливия убежала, узнав, что ее ищет мать? Что она так сильно ненавидит меня за то, что я сделала?

– Нет, я этого не говорил. Я только хочу сказать, что мне не нравятся такие случайные совпадения. Еще я скажу, что за то, чем мы сейчас занимаемся, придется платить, Милла. Я пытаюсь выяснить, что могло заставить Оливию и Сив уехать через неделю после того, как вы с Робертом нашли ее, и здесь мы опять не можем уклониться от вопроса о ком-то другом.

– Господи. – Ее глаза вдруг широко распахиваются. – Что я сделала?

– Милла, – я беру ее за руку.

– Нет, нет. – Она отдергивает руку, не отрывая от меня взгляда, словно я призрак из прошлого. – Что я сделала, Торкильд? – восклицает она. – Что я такого сделала?

Глава 47

– Ну, сомнений больше нет, – начинаю я, когда мы возвращаемся в Осло и встречаемся с Ивером и Кенни у дома Миллы на Сент-Хансхаугене. В ожидании нас они стоят, опершись о служебную машину, с кофе из «Дели де Лука» в руках. Кенни все еще в форме, Ивер – в гражданском. – Мы имеем дело с серийными убийствами.

– Аске прав, – говорит Ивер, пока мы идем к воротам. Кажется, Милле полегчало по возвращении в Осло, хоть у нее все еще отсутствующий вид, она мало говорит и держится позади. – Причина смерти в обоих делах – инъекция вещества, калия хлорида Б. Шприцев найдено не было, и это, само собой, указывает на то, что эти дела никак не об исчезновении, а об убийствах, совершенных одним и тем же преступником. Серийным убийцей. Лив в Оркдале, так же, как и девушка Эклунда, держали телефон у уха, словно сожалели о сделанном и пытались позвать на помощь, что укрепляет эту теорию.

– Я думаю, их положили так не для того, чтобы позвонили они, – встреваю я. – А для того, чтобы кто-то мог позвонить им.

– Но зачем? Они же мертвы.

– И тем не менее, – отвечаю я, когда мы останавливаемся у двери подъезда. – Серийный убийца, формируя картину места происшествия определенным образом, делает это, чтобы воплотить в жизнь фантазию, воссоздать сцену из прошлого или сделать то, что раньше не получалось. Тела – всего лишь реквизит в его собственных иллюзиях.

– Так он звонит… чтобы поговорить с ними?

– Не знаю.

– Серийные убийства, – вздыхает Ивер и поворачивается к углу улицы, где убили Роберта. – Во что, черт побери, ты ввязался, Роберт?

– Я встречал таких раньше, – начинаю я, пока мы стоим и смотрим на одну и ту же точку на тротуаре. – Когда ездил по американским тюрьмам и опрашивал преступников-полицейских. Эти люди, они такие…

Ивер опирается на дверь.

– Какие? – спрашивает он с любопытством.

– Большинство серийных преступников стремятся удовлетворить свою потребность в контроле и власти, компенсируя тем самым чувство бессилия. Мы, остальные люди, с раннего возраста вырабатываем механизмы, позволяющие справляться с такими чувствами как гнев и боль и, что не менее важно, находить выход из состояния фрустрации. Но у некоторых не получается, и для них единственный способ решения этого – манипулировать, контролировать и доминировать над другими. Мы исходим из того, что преступник не был знаком с жертвами, он обездвиживает их уколом, не в одном эпизоде, а сразу в двух, и использует тела, чтобы удовлетворить ту или иную фантазию. К тому же, ничто не указывает на имеющийся у преступника мотив личной мести этим конкретным людям, они, скорее, случайные жертвы, и это развивает фантазию преступника. После того как наступает смерть, он инсценирует самоубийство, а так могут делать только серийные убийцы. В крови новых жертв мы также найдем калия хлорид Б. Но тут возникает проблема.

– Какая?

– Что-то изменилось в поведении убийцы в случае с Риверхольтом и его бывшей женой. Преступник становится смелее и безрассуднее. Не то чтобы серийные убийцы вовсе не могут развиваться, но здесь очевиден полный разрыв шаблона.

– Серийный убийца, господи, – стонет Кенни, удрученно качая головой. – Вы что, не слышите, как безумно это звучит? Неужели только я…

– Серия убийств с одним преступником, Кенни, – говорю я. – Вот и все. И если следовать хронологии, то все началось с пропажи Свейна Борга в конце августа. Борг первый, далее Сив с Оливией три недели спустя, затем Лив из Оркдала четыре дня спустя, через два дня Эклунд и его девушка в Швеции. Шесть исчезновений и три трупа за месяц. А если считать Роберта с Камиллой, то целых…

– Зачем считать Борга? – вставляет Кенни. – Мы же знаем, что он сидит в тюрьме в России. Разве не лучше нам сконцентрироваться на делах, которые…

– Потому что номер телефона его матери в списке, и еще было заявление об исчезновении Свейна Борга, хоть теперь мы и полагаем, что он жив.

– Полагаем?

– Нам пока не удалось подтвердить, что это действительно Борг сидит в колонии. Надо поговорить с ним, спросить, почему номер его матери оказался в списке.

– Значит, ты хочешь поехать в Архангельск, – заключает Ивер.

– Да, – отвечаю я и улыбаюсь. Не уверен, улыбаюсь ли я из-за взгляда, посланного мне Миллой, или от осознания, что изменения, которых я так долго ждал, уже начались.

Глава 48

Я оставляю группу у дома Миллы и беру такси до своего отеля в Грюннерлёкке. Там я нахожу номер доктора Оленборга, который вел курс в Майами в то время, когда я еще работал в Особом отделе. Оленборг – эксперт по протоколам допроса и специализируется на серийных убийцах. Мы вместе почти целый год ездили по американским тюрьмам, пока он не заболел. Последний раз я видел его лет пять назад, и уже тогда ему было под девяносто. Я даже не знаю, жив ли он, но практически никто из моих знакомых не сможет помочь мне с тем, с чем я столкнулся.

– Mr. Aske. It’s been a while, – голос доктора Оленборга звучит мягко, почти женственно, он чуть шепелявит. – I heard that you weren’t doing so well?[17]

– Я болел, – говорю я, меря шагами свой номер.

– И сидел в тюрьме, – добавляет он. – Что случилось?

– Встретил девушку, – отвечаю я. Я задвинул все шторы и включил свет. У двери в холодном отблеске зеркала я вижу свое лицо. Шрамы исчезли, волосы более гладкие, без седины. Глаза светятся в темноте звериным пламенем, и это заставляет меня с ненавистью отвернуться. Я сажусь на край постели спиной к зеркалу, пальцы скользят по рту к шраму на щеке. – Я сделал глупость, – шепчу я.

Доктор чуть мешкает, и только когда я слышу его дыхание, вспоминаю о его возрасте и о том, как плох он был, когда мы расставались в частной клинике Майами. Как плохи были мы оба после девяти месяцев, проведенных вместе с серийными убийцами за закрытыми дверями. – Ты мне не казался способным на это, – говорит он наконец.

– Мне нужна помощь, – начинаю я. – С одним делом.

– Что за дело?

– Неизвестный подозреваемый. Серийный преступник. Несколько жертв. – Я рассказываю доктору о Борге, Сив и Оливии, а также о смерти Лив в Оркдале и молодой пары в Умео, о женских трупах, найденных с телефоном у уха, словно они собирались позвонить перед смертью. Добавляю, что мы предполагаем – все они жертвы серийного убийцы. Рассказываю о хлориде калия Б, о своем предшественнике Роберте, его бывшей жене и их предполагаемом убийстве.

– Звучит все это, – говорит доктор Оленборг, – невероятно.

– Вы нам поможете?

– Of course[18]. Но мне нужны документы по делам, протоколы допросов свидетелей, фотографии мест преступлений, полный набор. Напиши все, что знаешь, или выясни сам. Карты мест происшествий, нет, забудь, лучше координаты, я сам посмотрю. И будь добр, переведи все.

– Само собой. – Вдруг я замечаю, что все мое тело дрожит и по нему струйками бежит холодный пот. – Но это займет некоторое время, у нас даже нет списка всех…

– Перешли мне бумаги, Аске. Как можно скорее.

– Есть еще кое-что, – говорю я, когда он собирается положить трубку.

– Что?

Я рассказываю о том, как меня переехала машина.

– После этого я получил СМС с номера одной из пропавших девочек. Отправитель написал, что это сделал он, а также указал, что ответственен за убийство моего предшественника.

– Ну, – говорит Оленборг. – Ты же знаешь, как говорят. Убийцы не звонят, а те, кто звонят, не убивают.

– Я знаю. Но шлют ли они СМС?

– Ладно. Перешли мне и сообщения тоже, я посмотрю и дам тебе описание отправителя, если смогу. И напиши о твоем участии в этом деле, с первого дня. И о твоем предшественнике, мистере Риверхольте.

Я кладу трубку и падаю на постель, сворачиваюсь в клубок, закрываю глаза в попытке захлопнуть дверь в воспоминания, снова начавшие всплывать в голове. Воспоминания обо мне прошлом, не выдерживающем жизни в этой коже, с этими суставами и этим лицом. Время с доктором Оленборгом разрушило меня, и я забрал это разрушение с собой в Норвегию и заразил им тех, кто был вокруг. Я не могу позволить этому случиться снова.

Глава 49

На следующий день наш самолет в половине четвертого приземляется в аэропорту Талаги в одиннадцати километрах от Архангельска. На улице дождь. Мы с Миллой садимся в поезд, который доставляет нас на безжизненную маленькую станцию, где мы показываем специальный пропуск, который раздобыл для нас Ивер. Этот пропуск позволяет нам находиться вблизи российской базы атомных подводных лодок.

Охранник, одетый в арктическую камуфляжную форму и меховую шапку, помогает Милле выйти из поезда. Здесь еще лежит снег, отчего ветви елей гнутся к земле. Охранник проводит нас к чему-то среднему между такси и мини-автобусом и говорит, что машина доставит нас в колонию.

ИК-28 федерального казенного учреждения расположена в Коношском районе северной части Архангельской области. Эта колония находится в одном из бывших лагерей ГУЛАГа, созданных в 1930-х годах. Она стоит на плоскогорье, обнесенная тройным забором из бревен и колючей проволоки. Внутри мы видим бараки, отгороженные от административных бревенчатых зданий несколькими заборами из колючей проволоки.

Охранник перед будкой у ворот проверяет наше специальное разрешение, затем заходит в арку, звонит по телефону и снова выходит.

– Идем, – говорит он, когда другой охранник изнутри открывает ворота.

Зона кажется пустой. Людей не видно, кроме чьего-то любопытного лица в окне самого большого центрального здания.

– Где заключенные? – спрашиваю я, пока охранник отряхивает снег с ботинок и стучит в дверь еще одной будки охраны, которая, судя по всему, пристроена к главному корпусу.

– Лесная бригада, – отвечает он.

– Что?

– Работают. В лесу. С бревнами. Сейчас внутри только больные и те, кто работает на кухне.

Тучный мужчина за пятьдесят высовывает голову из будки и изучающе смотрит на нас с Миллой. На нем одна майка и на голове – меховая шапка.

– Ждите, – говорит он и закрывает дверь. Когда он наконец выходит, то уже одет в такую же арктическую форму, что и предыдущий охранник.

– Посещение? – спрашивает он, застегивая молнию на куртке.

– Свейн Борг, – отвечаю я. – Норвежец.

– А-а, – кивает комендант, протягивая сухощавую руку. – Специальное разрешение?

Мы показываем разрешение, он пристально изучает его, перебрасываясь односложными фразами на русском с первым охранником.

– Ладно, – говорит он. – Идем со мной.

Охранник, проводивший нас сюда, отдает честь коменданту и возвращается на пост. Мы следуем за комендантом к главному входу.

– Подождите в столовой, пока заключенные придут на обед. Есть хотите?

– Я нет, – отвечает Милла. Ее губы посерели, словно она вот-вот замерзнет насмерть, хотя на улице не холоднее, чем плюс два-три градуса.

– Кофе? – спрашиваю я, когда мы заходим в столовую – продолговатую комнату с холодного оттенка голубыми и белыми бетонными стенами, обставленную несколькими деревянными лавками и длинными коричневыми столами.

Комендант кивает и выкрикивает что-то по-русски. Вскоре из помещения, видимо, являющегося кухней, выходит молодой наголо постриженный мужчина с голым торсом, держа в руках две кружки. В комнату просачивается запах свежего хлеба.

Комендант подвигает мне одну из кружек, снимает шапку и кладет ее на стол рядом.

– Хорошая погода, – говорит он, кивая на крошечное грязное окошко.

– Точно, – отвечаю я и смотрю на Миллу, которая по-прежнему молчит. У нее отрешенный вид, она сама не своя. Думаю, ощущение, что все закончится не так, как она себе представляла, начало сильнее укрепляться в ней.

– Не так часто к нам приезжают иностранцы навестить заключенных, – замечает комендант и дует на кофе.

– А иностранных заключенных много? – спрашиваю я, чтобы поддержать разговор.

– Четыре скандинава, но норвежец всего один. Хорошо работают, с ними проблем нет. Отлично переносят холод.

– Сколько Борг уже сидит здесь?

Комендант пожимает плечами.

– Месяца три-четыре. Его этапировали сюда в прошлом году перед Новым годом.

– За что он сидит?

– Семь лет исправительно-трудовых работ за нападение на полицейского в Санкт-Петербурге. Перебрал с выпивкой и решил пошалить. – Он смеется и отпивает кофе. – Русская водка, понимаете. Не все после нее могут держать себя в руках.

– Его кто-нибудь навещал за это время?

Комендант качает головой.

– Норвежец держится сам по себе. Прекрасно работает. В камере чисто. Хорошая личная гигиена. Мы перевели его в лесозаготавливающую бригаду в январе. Большинство хнычет и ноет чуть только замерзнут, но он не такой. Говорит, это напоминает ему о доме. – Комендант качает головой. – Норвежцы чокнутые. Им лучше всего на природе.

Он отпивает еще кофе. Между делом посылает короткие любопытные взгляды Милле.

– А что вы вообще от него хотите?

– Коллега Борга заявил о его исчезновении, когда тот уехал из Норвегии прошлой осенью, – говорит Милла, наконец готовая к разговору. – Мы исследуем несколько дел об исчезновении того года, в связи с детективным романом, над которым я работаю, и…

Комендант ставит кружку на стол, выпучив глаза.

– Карин Фоссум?

– Нет, – краснеет Милла. – Милла Линд.

– А, – сникает комендант, снова хватаясь за кружку. – Не слышал о вас.

– Я больше не хочу здесь находиться, – шепчет Милла, когда комендант встает и подходит к окну.

– Короткая беседа, и мы закончим. – отвечаю я. – Если это окажется действительно Борг, думаю, можем вычеркнуть его из списка.

– Идем, – комендант машет нам, подзывая к окну и показывает. – Вон они идут.

Мы прислоняемся к грязному стеклу и видим колонну из четырех рядов, приближающуюся к воротам. Все заключенные одеты в теплые куртки и меховые шапки. Никто ничего не говорит, только смотрят в спину впереди идущему, пока охранник открывает ворота.

Приближаясь к столовой, группа постепенно распадается, кто-то снимает шапки и растирает пальцы, другие останавливаются у входа и закуривают. Дверь в кухню открывается, и тот же молодой заключенный с голым торсом и в белом колпаке выносит алюминиевые котлы различных размеров и форм и ставит на столы.

Комендант подходит к столу, берет свою шапку и надевает.

– Пойдем, – говорит он. – Лучше всего уйти. Тут может быть шумно, пока они не поедят. У них не так много времени на обед, потом опять нужно работать. Пойдем в библиотеку. Я приведу норвежца туда, когда он подзаправится.

По пути мы проходим мимо группы мужчин, направляющихся в столовую. Они шагают в ряд, держа шапки в руках. Все с любопытством смотрят на Миллу, поравнявшись с ней. В дверях комендант останавливается перед дюжим мужчиной, на целую голову выше него. Тот неподвижно стоит, опустив глаза.

– Вот, – говорит комендант, показывая на нас. – К тебе пришли.

Мужчина поднимает глаза, быстро смотрит на нас с Миллой, и его взгляд снова опускается в пол. Он говорит что-то по-русски, и комендант кивает. Затем хлопает мужчину по плечу и отходит в сторону, чтобы заключенные продолжили путь. Когда он проходит мимо, я снова на короткое мгновение встречаюсь с ним взглядом. Тот же человек, что на фото, без сомнений.

Свейн Борг улыбается детской неловкой улыбкой и идет дальше.

Глава 50

Библиотека ИК-28 – самая серая и печальная из всех, что я видел. Как будто дом десятилетиями стоял открытым, и погода, ветер и голодные волки беспрепятственно опустошали его.

На первый взгляд Свейн Борг кажется мне красивым мужчиной, когда входит и садится напротив нас с Миллой между полок с коричневыми папками. Но при ближайшем рассмотрении я вижу – глаза у него не такие уж мягкие, а зубы желтее, чем я разглядел при первой встрече.

– Здравствуйте, – говорит Свейн Борг, протягивая руку Милле, она пожимает ее. Затем коротко пожимает руку мне и складывает ладони перед собой на столе. – Вы из Норвегии?

– Да, – говорит Милла. – Я писательница и занимаюсь исследованием для новой книги. Детектива о пропавших людях.

– А вы? – он смотрит на меня.

– Я помогаю Милле с книгой.

Свейн Борг снова направляет взгляд на Миллу.

– Август Мугабе, – начинает он с улыбкой. – Так же зовут вашего героя, да?

– Да, – сияет Милла. – Вы читали мои книги?

– Моя мама любила ваши книги, я часто читал ей после того, как она заболела. Я помню их. У Мугабе же была жена, которая пыталась убить его?

– Сейчас я работаю над последней книгой. Поэтому…

– Больше не будете писать?

– Буду, но не про Августа.

– Почему нет? – его тон спокойный, расслабленный, но без традиционных западных фонетических особенностей, которые я ожидаю услышать от жителя Молде.

– Все когда-нибудь кончается, так ведь говорят? – Милла поправляет пряди волос и наклоняется ближе к столу.

– Откуда вы родом? – спрашиваю я.

– Из Молде.

– Жили там всю жизнь?

– Нет, какое-то время мы жили на юге страны у семьи матери, а родился я вообще на севере, хоть и не помню…

– На севере? – вырывается у меня.

Борг и Милла удивленно смотрят на меня.

– Что? – говорит Борг. – Что-то не так с севером?

– Да, – отвечаю я и чувствую боль в пробитой ладони. – Проклятый север Норвегии.

– Проклятый?

– У Торкильда было там одно дело, – быстро вставляет Милла, не отрывая глаз от Борга. – Все не очень хорошо закончилось.

– Дело? Вы следователь?

– Своего рода. Разыскиваю людей. Мертвых людей.

Свейн Борг изучает меня, не говоря ни слова, и наконец поворачивается к Милле.

– Значит, вы проделали такой путь, чтобы спросить меня, как я сюда попал?

– Если вы не против, – говорит Милла.

– По словам российского историка и писателя Александра Солженицына, арест – это «мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое»[19], – начинает Свейн Борг.

Милла оживленно кивает.

– И у вас так было?

– Нет. У меня было ожидаемо. После смерти матери я потерял над собой контроль. – Он смущенно улыбается и продолжает: – Она тоже была известной личностью, как вы.

– Сольвейг Борг. Она была певицей, да?

Борг кивает.

– Ее звали «Малышка», потому что она была маленькой и нежной, как куколка. А голос при этом мощный. – Он нервно смеется. – Маме никогда не нравились прозвища.

– У вас были близкие отношения?

– Да. Когда я рос, кроме нее у меня никого не было. Она часто брала меня в свои турне, даже когда я был еще совсем маленьким.

– Я слушала один из ее альбомов.

– И как вам? – И снова сдержанная улыбка, словно он не смеет улыбнуться в полную силу, то ли оттого, что его расстраивает состояние зубов, то ли просто не хочет.

– Красиво, – отвечает Милла. – Кажется, тот диск был одним из ее последних, она пела про рай.

– Мама болела, когда записывала его. Нам пришлось переоборудовать квартиру в студию, потому что она уже не могла ходить. Знала, что это будет ее последний альбом.

– Она была религиозна? – спрашиваю я.

– Религиозна, – Борг пробует слово на вкус, продолжая смотреть на Миллу. – Не верующая в Бога, как все ее родственники, но религиозна, да. Религиозна в своем восхищении норвежской природой, горами, фьордами, а также людьми. Но, мне кажется, в конце жизни она все чаще и чаще думала о том, что ее ждет после.

– Вы уехали из дома после ее смерти? – осторожно спрашивает Милла.

– Да, – вдруг улыбка пропадает. – Семья ее сестры настояла на том, чтобы маму похоронили на юге Норвегии, хотя они прекрасно знали, что она видеть не могла и само место, и родню после того, как они с ней обошлись, когда она забеременела и родила вне брака.

– Что случилось? – спрашивает Милла.

– Они наняли адвоката, чтобы завладеть всеми правами на ее творчество, и в конце концов я сдался и уехал.

– Чтобы найти вашего отца? В России?

– Во время своего первого турне в Петербурге мама встретила мужчину, юного русского студента-медика, пришедшего на ее концерт. – Борг снова смеется. – Они провели горячую ночку, как она говорила, и она уехала из России со мной в животе. В семье хотели, чтобы мама отказалась от меня, но она настояла на своем.

– Сильная женщина, – говорит Милла и кивает, словно чтобы подчеркнуть только что сказанное.

– Да, она была сильной. А мне не стоило уезжать. Я не нашел в России следов отца. Все, что у меня было, – его имя и специальность, мать говорила, больше мне знать незачем. Достаточно и нас двоих. Когда ее не стало, я подумал, мне нужно что-то кроме этого, но, ничего не найдя, я просто остался здесь, ждал, вдруг что-нибудь произойдет, пил и бродил по городу. Ничего не происходило, я пил больше, и однажды, провоцируя полицейского, напросился на неприятности. Решил, что нужны какие-то изменения в жизни. Может быть, хотел, чтобы он застрелил меня и мы с матерью могли бы встретиться снова.

– Как грустно, – вздыхает Милла.

– У вас есть дети? – спрашивает Борг.

– Дочь.

– Вы близки?

– Нет, – шепчет она, не отрывая глаз от Борга. – Я даже не знаю, где она.

– Она пропала, – говорю я. – Примерно в то же время, что и вы. Милла не только пишет книги о пропавших людях. Она ищет свою дочь.

– Прошу прощения, – говорит Свейн Борг, протягивая руку Милле. – Мне очень жаль.

Милла берет его руку и сжимает.

– Когда вас выпустят? – спрашиваю я, пока Милла с Боргом молча смотрят друг на друга.

– Через шесть лет, четыре месяца и семь, нет, шесть дней.

– И что будете делать?

– Поеду домой в Норвегию. В России мне больше делать нечего.

– После отъезда из Норвегии вы сразу отправились в Россию?

– Да. Сразу же.

– Мы думали, вы мертвы, – говорю я.

Свейн Борг криво ухмыляется.

– Правда?

– Поэтому и приехали, – продолжаю я. – Чтобы убедиться, что это вы. И это действительно вы, – добавляю я.

– Я не понимаю, – начинает Свейн Борг, глядя на Миллу.

– У вас есть мобильный телефон?

– Нет, нам не разрешено. Я закрыл договор перед отъездом. Хотел распрощаться с прошлым и начать все заново.

– Как умерла ваша мать, Свейн? – спрашиваю я.

– Что?

– Извините, – я выставляю руки вперед и улыбаюсь. – Не хочу показаться любопытным, но…

– Ну, – Борг покашливает. – Она болела. Буквально таяла на глазах, день за днем, час за часом. Уснула в своей постели.

– Вы были там? – спрашивает Милла. – Вместе с ней?

– Да. Все время. До самого конца. Только мы вдвоем.

– Вы когда-нибудь бывали в Оркдале? – спрашиваю я.

Борг кашляет.

– Нет. К сожалению.

– Или к счастью?

– Э, да, да. – Он снова натягивает улыбку.

– И еще раз, не хочу показаться вам излишне любопытным. Просто люблю спрашивать всякое. Извините, если мои вопросы были слишком личными.

– Да нет. Вовсе нет. Мне только интересно…

– Спасибо, – говорю я, поднимаясь. – За то, что согласились поговорить со мной.

– Почему ты был так невежлив? – спрашивает Милла, когда мы выходим за ворота и направляемся к ожидающему нас такси.

– Меня утомила его ложь.

– Ложь?

– Все люди лгут. – Я застегиваю молнию на куртке, ощущая холодный весенний воздух за бревенчатым забором. – Таким как я интересно не то, что они говорят, а как они лгут, и, что немаловажно, что недоговаривают.

– И что недоговаривает Свейн Борг?

– Много чего. Но самое интересное – про мобильный.

– Мобильный?

– Он сказал, что закрыл договор, хотел распрощаться с прошлым. Почему он не рассказал, что сохранил номер матери?

– Откуда ты знаешь?

– Она умерла 12 августа. А с ее телефона звонили до октября.

– Может быть, кто-то еще забрал ее договор? Член семьи?

– Он же сам сказал, они были с ней вдвоем, одни.

– Так что ты хочешь сказать?

– Мы должны выяснить это, – отвечаю я.

Глава 51

– Мне он понравился. – Поезд только отправился. Милла расстегивает пуговицы на блузке, сидя на нижней полке тесного купе. Я все еще чувствую на языке вкус мистера Синего. – Хоть тебе и нет. Он такой прямодушный, это притягивает.

– Тюрьмы всего мира полны людьми, которые способны заставить тебя поверить, что они сидят под замком исключительно из-за нескончаемого потока неудач и случайностей.

– Мне кажется, ты ревнуешь. – Милла слегка наклоняется вперед и расстегивает лифчик.

– Агрессивность, враждебность и неприязнь к людям – те характерные черты, которые легко принять у заключенного. Я не говорю, что все, кто сидят, виновны. Я только хочу сказать, что преступники, умеющие лгать, очаровывать и манипулировать, опаснее тех, кого переполняют тестостерон и агрессия. Они…

– Ты будешь раздеваться? – Милла кладет лифчик на полку и откидывается назад, положив руки на грудь.

За окном снег. Поезд с грохотом несется через голый равнинный зимний пейзаж, почему-то наводя на мысли об оленях, Рождестве и разноцветной подарочной бумаге.

– Все, что я хочу сказать, – Свейн Борг сидит там не потому, что ему просто не повезло, как бы он там ни говорил. Но, по крайней мере, мы убедились, что Борг – это Борг, и он находился в Санкт-Петербурге в то время, когда убили Роберта с Камиллой.

Милла вновь принимает сидячее положение, когда я не подаю признаков, что собираюсь раздеться. Она хватается за ремень моих брюк и притягивает меня к себе.

– Его истории место в книге, – говорит она, вытаскивая ремень и расстегивая ширинку. – Жестокая и горькая, думаю, многие читатели узнали бы в ней себя.

– Но в одном ты права, – бормочу я. Милла кивает на рубашку, делая знак, что ее тоже нужно снять.

– В чем?

– Свейн Борг интересный.

– В каком плане?

– Я хочу узнать о нем побольше.

– Например?

– О нем и его матери, о том, что он делал после отъезда из Норвегии. – Я снимаю рубашку и футболку, стоя перед Миллой, которая в нетерпении скрещивает руки на груди.

– Я все же думаю, ты ревнуешь. – Милла взбирается на меня, как только я ложусь на полку. – Ты когда-нибудь занимался профилированием? Составлял психологические портреты преступников?

– Нет, – стону я, пока Милла старательно массирует мой член так сильно, чтобы сесть на него. – Я просто любопытен по своей природе. – Я смотрю на то, чем мы занимаемся, как на бартер – секс на близость. Как на временное решение более глубокой проблемы. На что-то, что не имеет развития, что я оставлю здесь, когда уеду домой, в Ставангер. Я не хочу больше оказаться в стрелковом окопе после Анн Мари, и я не могу из-за Фрей. У нас втроем бы ничего не вышло.

– Но ты же умеешь это? – Милла медленно проводит пальцами по моей груди, возвышаясь надо мной. – Профилирование?

– Да, – бормочу я и беру ее за запястья, глажу вверх и вниз от подмышек. – Немного научился, пока жил в Штатах.

И хоть я и сумел отпустить Фрей, вернуться к жизни, покинуть Ставангер и позволить ей остаться там, что теперь? Ульф назвал бы это прогрессом, значительным прогрессом. Я способен теперь проигрывать в голове различные сценарии с живой, дышащей женщиной, которая сидит прямо на мне. Возможно, он бы даже пошел дальше и предложил мне завести хомячка, маленькое животное, которое я бы мог кормить и гулять с ним, выстроил бы десятиступенчатую лестницу терапии, где конечной целью было бы дать Торкильду Аске понять, как здоровые люди существуют в отношениях с обязательствами.

– И если бы ты применил метод профилирования, – продолжает Милла, возвращая меня в купе и к половому акту. – Что бы ты сказал о человеке, которого мы ищем?

– UNS… – задыхаюсь я, открывая глаза. – UNSUB.

– Что?

– Мы называем их Unknown Subject Of An Investigation[20]. UNSUB.

– Расскажи. – Она двигается быстрее. – Я хочу знать больше.

Кажется, словно вены в члене сейчас лопнут.

– Наш друг, – стону я и с силой моргаю, пытаясь отогнать картину Ульфа с воображаемым терапевтическим хомячком. – У него есть некоторое понимание, как нужно действовать, чтобы подобраться к людям, которых он убивает. Нельзя просто так взять и вколоть незнакомцу шприц хлорида калия Б. Значит, преступник в состоянии добиваться этого либо с помощью привлекательной внешности, либо надетой маски, пробуждающей симпатию или эмпатию у тех, кого он встречает. Мы не можем полностью исключить того, что он был знаком с ними раньше, но я думаю, это маловероятно, учитывая географические расстояния между жертвами.

– Значит, это мужчина? – Милла прижимает руки к мышцам моего живота.

– Определенно мужчина.

– Что еще?

– Постановочное расположение трупов указывает на то, что жертвы – безличные, бесполые кирпичики для более масштабного плана в его фантазии, во всяком случае, до убийства Роберта с женой и нападения на меня. Там мотивация совсем иная. Там нет ни инсценировки, ни намерения совершать преступления тайно. Скорее наоборот.

– Что-нибудь еще? – Темп и интенсивность движения ее бедер нарастают.

– Раз действия в двух конкретных делах не имеют сексуальной подоплеки, профилирование здесь более сложное, чем, к примеру, в случае чистого изнасилования или убийства с ограблением.

– Расскажи еще, – шипит Милла. – Еще!

Я беру ее за бедра, чтобы держаться крепче, пока гонка не закончится.

– Так как никаких признаков насилия нет и в случаях с Лив в Оркдале и пары в Умео, это значит… это значит, нападения были молниеносны, чтобы максимально быстро нейтрализовать жертв.

Милла впивается ногтями мне в живот, и в паху все сжимается.

– Я сейчас кончу. Кончаю…

Глава 52

Остается меньше часа до прибытия в Архангельск. За окном снежный покров сменился на слякоть, снег на дождь. Голые деревья перемежаются высокими многоэтажками и серыми складскими постройками. Милла спит, а я сижу у окна и наслаждаюсь эффектом таблеток, которые она дала мне после нашей постельной активности.

Иногда это заторможенное состояние, когда эффект лекарств вот-вот закончится, даже лучше, чем пиковое. Все вокруг движется на несколько миллисекунд медленнее, чем обычно, и у тебя больше времени переварить впечатления и порефлексировать над ними, а тело не кричит о грядущих изменениях. Ты знаешь, что они наступят, но еще есть время, время на каждое мгновение между прошлым и настоящим. Мне приходит в голову, что нужно не забыть эту цепочку рассуждений и пересказать ее Ульфу, когда вернусь в Ставангер.

Я собираюсь взять мобильный и записать пару ключевых слов, но вдруг раздается звонок.

– Слушаю, Ивер, – говорю я, когда поезд проезжает мимо нескольких многоэтажек, окруженных окрашенными в цвет выхлопов полянками снега и деревьями без листьев.

– Где вы?

– Едем в аэропорт Архангельска. Закончили с Боргом.

– И что он?

– Милле понравился.

– А тебе?

– Ничего особенного. Но мы с ним поговорили и удостоверились, что это действительно он.

– Я кое-что обнаружил, – начинает Ивер, и я не успеваю продолжить. По голосу он взволнован. – Нет, – наконец выдыхает он. – Нет, Аске, черт возьми, я думаю, мы нашли его!

– Его? Ты о ком?

– Пока вы в Архангельске навещали Борга, я проверил владельцев других номеров, на которые звонили с телефона Юнаса Эклунда после его смерти. Это заняло некоторое время, потому что номера оказались из разных стран – Финляндии, Эстонии и России, и большинство из них больше не используются. На данный момент нам удалось идентифицировать четырех владельцев из всех номеров, на которые звонили в тот промежуток времени. Они все либо мертвы, либо числятся пропавшими без вести в своих странах. В трех случаях расследование все еще идет, а в Санкт-Петербурге в деле уже есть труп.

– В Санкт-Петербурге? – пораженно переспрашиваю я.

– Мне прислали из России документы по этому делу. Ни о каком самоубийстве речи не идет, на женщину напали и убили в парке на окраине города в октябре прошлого года. Но самое главное, у них есть убийца. Его арестовали через несколько дней после совершения преступления. И он признался не только в этом убийстве, но и еще в четырех.

– Есть какие-то из наших?

– Нет, к сожалению, только на территории России, в Петербурге и области. Торкильд, мне кажется, мы стоим на пороге прорыва. Я рассказал им о нашем расследовании и о следах, приведших нас в Россию и Петербург.

– Это Борг? – спрашиваю я, глянув на Миллу, которая все еще спит.

– Нет. Русский. Михаил Ников.

– Где он?

Ивер рассказывает детали дела и куда нам нужно ехать. Я слышу, как за спиной, зевая, потягивается Милла.

– До скорого, Ивер, – прощаюсь я. – Позвоню, когда будем на месте.

Я кладу мобильный и оборачиваюсь к Милле, она моргает и протягивает мне руку. – Торкильд, – шепчет она. – Иди сюда.

Я кладу мобильный на ночной столик у постели и поднимаюсь. Поезд начал сбавлять скорость, впереди я различаю контуры большого города под серым куполом выхлопных газов и дождевых облаков.

– Мы скоро приедем?

– Скоро, – отвечаю я и начинаю одеваться. – Ивер звонил. Он кое-что нашел.

– Что?

– Один из номеров с мобильного Эклунда связан с еще одним убийством, и преступник арестован. Ивер перешлет бумаги по мейлу. Я замираю. Глаза уже начали заполняться той тьмой, тяжелыми тучами распространяющейся по радужной оболочке и душащей игру красок внутри.

– Милла, я думаю, мы нашли его.

– Где он? – ее пальцы бегают по щеке и ушам в поисках локона, за который можно схватиться.

Я сажусь на край постели.

– Ты когда-нибудь слышала о «Черном дельфине»?

Глава 53

Самолет приземляется в Международном аэропорту Шереметьево в половине восьмого вечера. Аэропорт – современной постройки конструкция из стекла и бетона, напоминающая бесцветные квадратные здания коммунистических времен. Мы какое-то время пробудем в Москве, пока Ивер не получит для нас разрешение, и сразу после этого отправимся в долгий путь в Оренбургскую область, в колонию «Черный дельфин».

На улице идет дождь. Мы берем такси до отеля в центре. Серая пелена дождя и тумана накрывает город, повиснув между крышами высоток.

– Что касается завтрашнего дня, – начинаю я, подходя к окну и раздвигая шторы. Милла лежит на кровати и смотрит на меня. Наш номер будто парит высоко над центром Москвы, далеко внизу я вижу фонари и неоновые вывески, отражающиеся в реке. – Я думаю поделить разговор с Михаилом Никовым на две части. Сначала попытаюсь выяснить, был ли он вообще в Норвегии и имеет ли какое-либо отношение к исчезновению Сив с Оливией. Если окажется, что это так, я продолжу беседу один. Ладно?

– Иди сюда, – шепчет Милла, проводя рукой по пушистому покрывалу. Рядом с ней лежат два блистера «Оксиконтина» и «Сомадрила». Я наконец уяснил причину, почему больше не наблюдаю ее уныние так же явно. Не потому, что она смирилась с тем, что наиболее вероятно ожидает нас в конце выбранного нами пути, а потому, что увеличила дозу таблеток с тех пор, как мы покинули Молде. Я вижу это по ее глазам, когда подхожу достаточно близко, замечаю это, когда она сидит на мне верхом, поглаживает мое лицо и двигает бедрами. Она начала расплачиваться за то, что находится со мной достаточно долго.

Я отпускаю штору, подхожу к ней и сажусь на край кровати.

– Это мне?

Милла кивает.

– Спасибо, – говорю я, кладу руку на таблетки и слегка сжимаю их.

– Мугабе встретил женщину. – Милла берет меня за руку и придвигается ближе. – Я хочу дать Августу надежду. Пока он ищет дочь, а Йертруд на кухне готовит свой последний коварный план, я хочу, чтобы он увидел выход. Счастливый конец. – Она сильнее сжимает мне руку. – Ты веришь в счастливый конец?

– Милла. – Я хочу встать, но она крепче сжимает мою руку и притягивает меня к себе. Я не в силах сказать ей, что вся надежда на счастливый конец исчезла в ту самую секунду, когда я получил СМС с номера Оливии.

– Веришь? – Она наконец выпускает мою руку и начинает гладить меня по волосам.

– Что ты подразумеваешь под счастливым? – отвечаю я вопросом на вопрос, мысленно предпочитая сейчас вернуться в петлю веревки в тюремном душе, чем рассказать Милле, что я действительно обо всем этом думаю. Я уже чувствую капли воды на коже, ощущаю, как сжимается горло, сдавливаемое веревкой. Но только все крепче сжимаю таблетки в руке. – Для разных людей это обозначает разные вещи.

– Пожалуйста, – настаивает Милла, гладя мои волосы и лицо. – Ты можешь просто сказать, что думаешь?

– Вообще говоря, Ульф считает, что я не хочу умереть, это только фантазия. Я, вроде как, настолько сильно сузил границы собственного существования, что не вижу другого выхода. Фантазия заставляет меня запереться в таком месте, где существует одна-единственная точка опоры – искупление своей вины перед мертвым человеком.

Милла отпускает мои волосы и ложится на спину.

– Хочешь сказать, я как ты? Мы вдвоем, мы и Оливия, всего лишь иллюзия?

– Мы вдвоем? – удивленно спрашиваю я.

– Да.

– А Йоаким?

Милла качает головой. Она принимает сидячее положение, вылезает из кровати и подходит к окну.

– Посмотри на эти огни, – шепчет она, рассматривая город внизу. – Как красиво. – Она улыбается. – Тебе не кажется?

Я встаю и иду к ней.

– Милла. – Я аккуратно кладу руки ей на плечи. – Мы вдвоем, я не думаю, что…

– И вообще, ты ошибаешься. Я не такая, как ты, я себя не обманываю так, как ты. – Наконец она оборачивается. – Я даже рада.

– Рада?

– Возможно завтра мы увидим того, кто забрал Оливию. – Она слегка склоняется ко мне, но наши тела не касаются друг друга. – Что бы там ни случилось в этой тюрьме, я заберу Оливию с собой, когда мы уедем оттуда. Она больше не будет принадлежать ему, потому что я намереваюсь увезти ее домой. Я живу с этой мыслью с тех пор, как уехал Роберт. Я должна вернуть свое.

– Роберт не уехал, – шепчу я. – Его убили.

Милла отворачивается. Она прислоняется спиной ко мне, а ее взгляд блуждает по реке и большим снежинкам, принимающим цвет выхлопных газов, сталкиваясь друг с другом и падая вниз талой водой. Серость, желтые и пурпурные огни из окон, уличные фонари и неоновые вывески наводят меня на мысль о научно-популярных фильмах с бездушными гуманоидами, живущими в искусственном мире, который больше не вызывает никаких эмоций. И мы станем такими же, если я позволю себе продолжить. Милле нужно кого-то полюбить, пока и для нее не станет слишком поздно.

Глава 54

Земля давит на нас со всех сторон. Меня сильно прижимает к Сив, но лицо погружено в ее куртку, что позволяет мне дышать. Тело Сив такое же холодное, как и земля вокруг нас.

Я держу рот закрытым и дышу носом. Я знаю, что осталось недолго и воздух вот-вот закончится. И все-таки не сдаюсь. Что-то внутри меня кричит, будто эта тьма – ничто по сравнению с той, что я увидела в твоих глазах в тот день, когда они забрали меня от тебя. Что-то во мне настаивает, что холод, пронизывающий лицо, шею и руки, не сравнится с тем, который я почувствовала, когда они вывели меня из нашего дома. Что-то утверждает – боль и горечь, стучащие у меня в груди сейчас, – всего лишь бледные копии той боли, что уничтожила все внутри меня, когда я села на заднее сиденье машины и уехала от тебя.

Мама, это ты говоришь со мной?

Глава 55

Первое, что мы слышим, когда приближаемся, – лай собак. Надрывные звуки, отражающиеся от домов за воротами. На ярко-голубом небе темнеют, нависая над лесом, облака. «Черный дельфин» – одна из старейших тюрем России, построенная для пожизненно осужденных еще в XVIII веке. Свое название колония получила по сооруженному в ее дворе фонтану со скульптурой, изображающей черного дельфина, которую мы едва можем различить сквозь главные ворота. Все здания в зоне выглядят как одинакового цвета кирпичи, окруженные колючей проволокой.

– Михаилу Никову, – начинаю я, пока мы на заднем сиденье микроавтобуса ждем, когда нас выпустят, – пятьдесят семь лет, работал сварщиком, пока не потерял работу в начале двухтысячных. Родом из Петергофа, это южный берег Финского залива, недалеко от Санкт-Петербурга. Арестован в октябре прошлого года. Осужден за убийство четырех женщин и двоих мужчин. Я нетерпеливо смотрю на охранника, остановившегося чтобы поговорить с дежурным у ворот. – Все в окрестностях Санкт-Петербурга.

– Думаешь, он захочет говорить с нами? – спрашивает Милла. Кожа на ее лице опять застыла, скрывая чувства под ними. Только когда мы вдвоем, совсем одни, маска спадает.

– Да, – отвечаю я. – В таких местах народ обычно разговорчивый. К тому же тем, кто сидит здесь, терять уже нечего. Они знают, что никогда не выйдут из «Черного дельфина».

Когда дежурный наконец открывает ворота, нас ведут через открытую площадку к зданию администрации в центре зоны. Внутри ждет мужчина с густыми черными волосами, одетый в камуфляжную форму. Он представляется начальником охраны.

– Не трогайте собак, – инструктирует он нас по-английски. – Не прикасайтесь к заключенному. Не заходите за зеленую линию на полу, когда идете по коридорам. Не разговаривайте ни с кем, кроме того, к кому вы пришли. И помните, – повторяет он еще раз. – Не трогайте собак.

– Михаил сидит в одиночной камере, – говорит он, когда мы подходим к началу длинного коридора на втором этаже здания. Перед нами стоит нечто, похожее на телефонную будку из плексигласа и гофрированного железа с дверью с одной стороны и двумя стульями около нее. С железа свисает телефон из пятидесятых, и сквозь стекло мы видим, что с той стороны висит такой же. – Подождите здесь, пока охрана приведет его. Ничего не говорите и не делайте, пока Михаил не окажется в будке.

– Ну и местечко, – шепчу я и дую на руки. Температура внутри не более десяти градусов. Я выдвигаю один из стульев и сажусь. Вскоре возвращается начальник охраны. Вслед за ним появляются охранник с собакой вместе с конвоиром, держащим руки мужчины, шустро идущего по другую сторону зеленой линии на полу. Мужчина склонен вперед, с опущенной в пол головой, с закованными в наручники руками за спиной. На голове осужденного черный берет в белую полосу, тюремная форма той же расцветки, на ногах черные тапочки. Когда они подходят к нам, начальник делает знак, и заключенный поворачивается лицом к стене, пока конвоир возится с дверью в кабинку. Открыв, он проводит арестанта внутрь, усаживает на табуретку и закрывает дверь.

– Хорошо, – говорит начальник. – Он готов.

Михаил Ников – худой, жилистый, с впалыми щеками. Он сидит в будке и смотрит на нас через плексиглас полным ожидания взглядом, пока наконец не берет трубку.

– Михаил Ников? – спрашиваю я, взяв трубку и поднеся к уху.

Он смущенно улыбается беззубыми деснами и кратко кивает. У него серые любопытные глаза. Почти что детским взглядом он смотрит то на Миллу, то на меня. Ников напоминает мне ребенка с синдромом дефицита внимания.

– Вы говорите по-английски?

Михаил пожимает плечами.

– Немного.

– Мы здесь, чтобы задать вам пару вопросов. Мы приехали из Норвегии.

– А-а, – говорит он и улыбается. – Тогда я знаю, зачем вы здесь.

– Знаете?

Михаил снова улыбается беззубой улыбкой.

– Ну да.

– Вы там были?

Он опять улыбается, но ничего не говорит.

– Расскажите мне о той женщине в парке.

Михаил вяло кивает, облизывая тонкие губы.

– Спроси его про Оливию, – вмешивается Милла. – Я хочу знать, известно ли ему что-нибудь про Оливию. Сделал ли он что-то с ней.

Михаил с любопытством следит за нашим разговором, не шевеля ни единой мышцей на лице. Он наклоняется к плексигласу.

– Я стал пить после того, как потерял работу, – наконец начинает он. – Много водки, слишком много. Первую девушку, которую я убил, не очень хорошо помню, помню только, что нужны были деньги, и я зарезал ее. Потом убил двух братьев в драке у них дома. Не помню, в чем был спор, но я проснулся на полу весь в крови. Забрал микроволновку и убежал. Тех, кто был после, я помню еще меньше.

Я киваю, пока он рассказывает.

– Но та женщина в парке. Ее-то я помню, – в его глазах появляется блеск, которого не было раньше. Словно разговоры о прошлом перенесли его в какое-то другое место. – Мы крепко пили пару дней и решили поехать купить продукты, приготовить еды.

– Мы?

– У меня был друг, жил одно время у меня. Как-то мы с ним зависли в пивнушке, – продолжает он. – Пропили все деньги и решили ограбить кого-нибудь, чтобы купить еще водки и закуску. Ушли из бара и стали бродить по улицам в поисках, кого бы ограбить. Наконец увидели женщину, она шла одна в зону отдыха, и двинули за ней. Помню, было тепло, хоть и осень. С деревьев в парке еще не облетели листья.

Михаил говорит медленно, некоторые слова повторяя два-три раза и кивая следом, словно чтобы удостовериться, что мы понимаем его.

– Я схватил ее за руку. Друг стал искать деньги по карманам или что-нибудь, что мы могли бы продать. Я зажал ей рот, чтобы не кричала. Видимо, слишком крепко, потому что она вдруг перестала сопротивляться и обмякла. Мы взяли все, что нашли в карманах, всего-то несколько десятков рублей. И оттащили ее в канаву, там прикрыли тело ветками и листьями, которые удалось собрать.

– Расскажите мне про своего друга.

– Мы звали его Шкафом, из-за габаритов. Когда закончили и собирались уходить, я заметил, что он стоит у трупа и что-то с ним делает. Сначала подумал, что он решил повеселиться с ней или нашел что-то, что мы сможем продать, но подойдя ближе, увидел, как он взял ее мобильный и вписал ее номер в свой телефон. Затем вложил мобильный ей в руку и приложил к уху. Я сказал, что мы сможем продать мобильник, но он только отмахнулся. Он был крупным парнем, так что я не хотел поднимать шум, тем более когда мы уже раздобыли денег, так что оставил все как есть. Когда пришли домой со жратвой и водкой, я спросил его, зачем он так положил ее телефон, и зачем ему ее номер.

Вдруг глаза Михаила сузились, словно та ситуация снова его удивила.

– Он сказал, это чтобы они могли быть на связи.

– Откуда он был? – тихо спрашиваю я. Где-то между шеей и плечами закололо, зачесалось, так бывает, когда я чую связь происходящего с тем, над чем размышляю уже долгое время.

Михаил криво улыбается, откидываясь на стуле.

– Он был как ты, – спокойно говорит он и шумно выдыхает носом. – Norvezhskiy.

– О чем это он? – спрашивает Милла в нетерпении, переводя взгляд то на меня, то на начальника охраны.

– Он говорит, его друг – норвежец, – отвечаю я и снова обращаюсь к Михаилу. – Вы знаете, как его зовут?

Михаил улыбается и качает головой.

– Где он сейчас?

– Не знаю. Меня арестовали несколько дней спустя за убийство тех братьев, с тех пор я ничего о нем не слышал.

– Вы можете рассказать о нем что-нибудь еще?

Михаил пожимает плечами. Улыбка не сходит с его лица.

– Мы встретились в парке за неделю до этого. Ему было негде жить, и я пустил его к себе за несколько рублей. Я знаю, что он приехал в Питер искать отца…

– Твою мать, – ругнувшись, я вскакиваю прежде, чем Михаил успевает закончить предложение. Даю знак начальнику, что мы закончили.

– Нам нужно обратно в Архангельск, – говорю я Милле.

Глава 56

Ивер берет трубку после первого гудка.

– Ну что? – рычит он. – Как все прошло?

– Это Борг, – шиплю я, пока мы бежим по залу прилетов в международном аэропорту Шереметьево на следующий самолет, который вернет нас обратно в Архангельск.

– Что?

– Все это время мы искали Борга. Все сошлось. Господи, Ивер, – я останавливаюсь, а Милла проходит вперед и становится в очередь на стойку регистрации. – Мы нашли его.

– А как же Сив с Оливией? Они тоже вписываются…?

– Да. Борг был в Норвегии, когда они пропали. Нам нужно только заставить его заговорить. Мне показалось, он не из тех, кто любит рассказывать о себе. Но, может быть, все изменится, когда мы сообщим, что познакомились с его собутыльником Михаилом.

– Заставьте его говорить, Торкильд. Пусть расскажет все.

– Да, – начинаю я. Очередь чуть продвинулась, и пассажиры встали полукругом перед стойкой. – Но есть одна нестыковка, – наконец говорю я.

– Что еще?

– Роберт с Камиллой. И наехавшая на меня машина. Когда убили Роберта и Камиллу, Борг был в России, и к покушению на меня он тоже не может иметь отношения, если только у него нет друга-помощника.

Ивер мнется.

– А такое возможно?

– Что?

– Что у него есть такой друг?

– Я не знаю. У меня даже не было времени подумать об этом как следует.

– У нас есть время, Торкильд. Борг в тюрьме. Он никуда не денется. Кроме того, нам не стоит рассматривать это как шаг назад, если все же окажется, что смерть Роберта не имеет отношения к делу.

– Вы правы, – соглашаюсь я и оборачиваюсь. Миллы среди плотной толпы вокруг нашей стойки регистрации нет.

– Торкильд? – спрашивает Ивер в трубку. – Ты еще тут?

– Подожди-ка. – Я прикладываю телефон к груди и приближаюсь к веренице пассажиров.

Наконец я замечаю Миллу. Она стоит, склонившись вперед, и говорит с мужчиной за стойкой, тот жестикулирует, давая понять, что ответит всем по очереди и по порядку. Через некоторое время Милла выбирается из толпы и направляется ко мне.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Все вылеты в Архангельск для иностранцев временно отменены.

– Что? Почему?

– Там большая полицейская операция. – Она медлит, делает вдох и продолжает. – Ищут заключенного, сбежавшего из одного лагеря в области.

В эту секунду на всех мониторах вокруг появляется знакомое лицо. Внизу бегущая строка по-русски, следом – по-английски.

– Твою мать, – шепчу я и снова прислоняю телефон к уху. – Ивер? Ты тут?

– Да-да. Что-то случилось?

– Да, – стону я, опираясь спиной на колонну. – Свейн Борг сбежал.

Глава 57

Полет обратно в Норвегию проходит в тишине. Милла сидит у окна, уставившись в пустоту, а я пытаюсь держать свое чувство досады под контролем с помощью ее таблеток. В Гардермуэне после того, как мы получили багаж, ко мне подходит красивая молодая женщина. С холодной улыбкой она показывает на скамейку, где ждет молодой ухоженный мужчина, облаченный в такую же форму, как у нее.

– Добрый день, – говорит он, когда мы подходим к нему. – Вернулись из отпуска?

– Что?

– Вы были в отпуске? – повторяет он.

– Нет.

– А где вы были?

– В России, – отвечаю я.

– У вас есть с собой что-то, подлежащее декларированию?

– Декларированию?

– Мы можем заглянуть в ваш чемодан?

– Зачем?

Мужчина наклоняется, берет мой чемодан и кладет на стол. Расстегивает молнию.

– Это потому что я черный? – ехидно спрашиваю я, пока он роется в моей одежде.

Он улыбается и выкладывает мои вещи на стол.

– Вы надолго уезжали?

– Нет.

– Что это такое? – спрашивает он, найдя два блистера «Оксиконтина» и «Сомадрила», которые Милла дала мне в Москве.

– Таблетки.

– Откуда они у вас? – Он кладет их между моей одеждой и чемоданом. Потом он берет похожий на фаллос детектор и проводит им по моей одежде и по подкладке в чемодане.

– Мне дали, – отвечаю я, а мужчина отдает детектор женщине. Та относит его к аппарату и вставляет.

– Кто дал? – спрашивает он, когда женщина возвращается. Она слабо качает головой.

– Врач, – лгу я. Не знаю, есть ли у Миллы рецепт, и не хочу ставить моего нового поставщика таблеток в неловкое положение.

– Можно взглянуть на рецепт?

– Я не наркоман. Я болен.

– Я не говорил, что вы наркоман, – дружелюбно отвечает он. – И все-таки без действующего рецепта мы не можем…

– Торкильд? – слышу я голос Миллы за спиной.

– Послушайте, вы не можете просто взять и забрать жизненно важные препараты у человека! Что у вас тут за контора!

– Нет никаких причин…

– Никаких причин что? Возбуждаться? Раздувать? Что, черт возьми, вы хотите сказать? – Я чувствую, как в моем ноющем от боли теле сердце стучит все быстрее и учащается пульс. – Вы не можете забрать мои лекарства, понимаете? Я умру без них.

– Если вы нуждаетесь в лекарствах по рецепту, вам нужно просто пойти к своему терапевту и получить новый рецепт. Но мы не можем впустить в страну зарубежные препараты без действительного рецепта. Это…

– Да черт тебя побери, я не могу пойти к терапевту, дубина ты стоеросовая! Он же не знает, что я пью их!

– Ладно-ладно. – Таможенник поднимает руку, словно чтобы вручную отрегулировать мой настрой. И тут появляется пожилой мужчина в такой же форме с еще более холодной дружелюбной улыбкой. Он что-то шепчет таможеннику, затем становится рядом, положив руку на ремень и направив взгляд на меня.

– Как насчет проследовать за нами? – говорит он. – В более спокойной обстановке мы могли бы…

– Иди к черту, – шиплю я. – Я вижу, кто ты, братишка, ты местный пидор, да? Я отсюда чую вонь дерьма из-под твоих ногтей. Ничего лучше не мог придумать, чтобы залезть мне в жопу? Да знаешь что, катись-ка ты…

Большего сказать я не успеваю. Мужчина и женщина быстро подходят ко мне с обеих сторон. Дружно хватают под руки и ведут по направлению к двери. Боковым зрением я вижу Миллу. Она что-то говорит, кажется, плачет или спрашивает, снова и снова, но я не знаю, что ответить.

Часть IV

Те, кто любят

Глава 58

По окончании многоступенчатого таможенного осмотра изнутри и снаружи, я выхожу в зал прилетов в поисках Миллы. Пока я стою там, пищит мобильный – пришло сообщение, не оставляющее никаких сомнений в том, почему мне только что так повезло быть избранным. Сообщение было от моего бывшего начальника в Особом отделе, Гуннара Уре: «Когда закончишь на таможне, сразу же езжай в участок».

– Ах ты мстительный сраный…

– Не кипятись. – Гуннар впускает меня к себе в кабинет на Грёнландслейре, 4. Кивает на стул напротив стола, за который садится и сам. – Можешь постоять, – добавляет он с ухмылкой на тонких губах. – Если попка болит.

– Они забрали мои лекарства.

– Я хорошо тебя знаю, быстро достанешь новые.

– Почему ты не позвонил?

– Я же послал сообщение, разве нет? – Гуннар хлопает ладонью по стопке бумаг на столе. – Роберт Риверхольт. Ты знал, что Камилла, бывшая жена Роберта, следила за ним в один из вечеров за пару недель до его смерти?

– Нет. Но это уже не имеет значения. Мы больше не думаем, что его смерть имеет какое-то отношение к этому делу.

– Уверен?

– Ты о чем?

– Как я и сказал, – торжествующе продолжает Гуннар – он всегда так делает, когда что-то знает, а другие нет. – Роберт был почти у себя дома в квартире, когда заметил ее машину. Машина стояла и работала вхолостую неподалеку. Было темно, водителя он не увидел, но узнал машину. Вдруг водитель дал газу, и машина с бешеной скоростью направилась к Риверхольту, но потом водитель как будто передумал, машина резко остановилась и свернула в переулок.

– Значит, это она убила его, – заключаю я и подхожу к окну. Открываю занавеску и смотрю в окно. Над парком Бутспаркен светит солнце. Зеленые деревья словно хотят обмануть нас, что лето пришло, но стоит выйти на улицу и приблизиться к ним, увидишь, что зеленый цвет – не листва, а лишайник, пожирающий стволы и ветви.

– Он упоминал об этом в разговоре с бывшим коллегой здесь, в участке, и когда его убили, это стало еще одним подтверждением такого хода событий, – говорит Гуннар, когда я поворачиваюсь. – Но, – он плотно сжимает губы, и в его глазах загорается огонек, – никто не рискнул проверить это, просто записали как факт. А я, наоборот, люблю проверять факты, – продолжает Гуннар с торжествующим видом, когда я вновь отворачиваюсь. – И я выяснил, просто-напросто пролистав бумаги по делу и сделав пару звонков, что Камилла Риверхольт не могла быть за рулем машины в тот вечер.

Я смотрю на парк лишайников и здания за ними.

– Она была в больнице, – добавляет Гуннар. – Ей было плохо весь день, мутило, тошнило и было трудно ходить без помощи. Утром она позвонила терапевту и прибыла к нему в 11:30 того же дня, тот направил ее в больницу сдать анализы, и ее оставили там на ночь.

Я крепче сжимаю веревку на занавеске, затягиваю ее словно петлю и отпускаю. Занавеска обрушивается на подоконник и закрывает свет снаружи.

– А ты планируешь рассказать мне, как она так быстро доехала до врача? – наконец поворачиваюсь к нему я.

– Ее отвезли. Врач заявляет, что помнит, как спросил ее, не нужно ли вызвать скорую, но Камилла ответила, мол, приедет с водителем. Далее я переговорил со всеми ее друзьями, никто из них ее не вез. Ее соседка рассказала, что у Камиллы появился друг, забиравший ее почту и возивший ее в последнее время.

– Мужчина или женщина.

– Я думаю, мужчина. Та соседка – пожилая, она назвала его кавалером Камиллы, но не смогла подтвердить, мужчину ли видела.

– Она же могла видеть Роберта.

– Да. Однако это не объясняет, кто сидел в машине Камиллы у дома Роберта и пытался сбить его. Кстати, а тебя прикончить кто хотел – мужчина или женщина?

– Я не видел, кто за рулем. Я получил несколько эсэмэсок от человека, утверждающего, что это он меня сбил. – Достав мобильный, я подхожу к Гуннару и показываю ему сообщения.

– О, – говорит Гуннар, читая. – Еще один член фан-клуба.

– У жены Роберта взяли анализ на токсикологию? – спрашиваю я, когда он заканчивает читать и отклоняется на спинку кресла.

– Зачем? – он сцепляет руки в замок на затылке, выпячивает вперед грудь и улыбается. – У нее же в голове была большая дырка.

– Да? – Гуннар может играть эту роль, пока солнце не сгорит и время не остановится. Все разговоры с Гуннаром Уре протекают как стандартный допрос подозреваемого. Вначале он дает вам что-то – информацию, поднимающую настроение, чтобы вы думали, будто он на вашей стороне. И только в конце разговора вы понимаете, что это его умелая рука ведет вас сквозь лабиринт чувств и впечатлений. И когда уже слишком поздно, как я почувствовал, например, несколько часов ранее на таможне в Гардермуене, все что вам остается – наклониться, спустить штаны, схватиться за ягодицы и осознать, что гонка окончена.

Он продолжает улыбаться, смакуя ожидание.

– Нет, – наконец произносит он, снова склоняясь над письменным столом. – К сожалению.

– Думаешь провести эксгумацию?

– Вряд ли.

– Почему нет?

– Да ладно тебе, Торкильд. У нас по-прежнему нет ни одного связующего звена между смертью Риверхольта и делами об исчезновении, в которых вы копаетесь. Вы же даже не нашли связи между дочерью Миллы и Свейном Боргом.

– Значит, ты и про Борга знаешь. – Я тяжело киваю и сажусь на стул напротив. Это не кончится, пока Гуннар не расскажет все, что считает нужным. – Скажи, давно ты знаешь Кенни? Ведь это он держит тебя в курсе, да?

– Кеннет Абрахамсен, хм, нет, его я вообще не знаю. Но Ивер говорит, он хороший мужик.

– Значит, ты говорил с Ивером. Отлично.

– А теперь Борг в бегах, а Торкильд Аске и команда добрых помощников решили пуститься по его следам?

Я пожимаю плечами.

– Я бы очень хотел поговорить с ним еще раз. Пока русские его не пристрелили.

– Ну, тут есть небольшая трудность. Тебе ведь нельзя разыскивать убийц, правда?

– Нельзя. – Я знаю, что сейчас последует, эту часть беседы я зову «взвешиванием». Тут Гуннар берет всего тебя, сумму твоих поступков и ставит на невидимые весы перед тобой, взвешивает и рассказывает, что видит. В былые времена, в комнате для допросов, забавно было наблюдать, как он проделывал это с другими. С годами я понял, что это не так забавно, особенно когда ты сам стоишь на весах.

– Убийц ищет полиция.

– Да, – вздыхаю я.

Он кивает.

– А ты больше не полицейский, так ведь? – Гуннар по-настоящему наслаждается, пригвождая меня.

Я качаю головой.

– Нет.

– Нет. Поэтому я предупредил участкового в Оркдале и наших коллег в Швеции о встрече. Новые сведения по делу Риверхольта я отослал обратно тем, кто получил их первыми. Они решат, что делать с делом, открывать заново или нет. Возможно, они свяжутся с тобой, если выяснят что-нибудь новое, возможно, захотят узнать твои соображения о том, есть ли у кого-нибудь причины желать тебе зла, и так далее. Ты дашь им список, каким бы длинным он ни был, расскажешь о сообщениях, а там этим уже займутся профессионалы. Ладно?

– Какая у тебя сейчас машина? – спрашиваю я, больше чтобы взбесить его, чем прервать словесный поток.

– Ауди. – Гуннар смотрит на меня с любопытством. – А что? Думаешь, я тебя сбил? О, как мило.

– Кстати, я видел Анн Мари. На улице, внизу, – я привстаю со стула и показываю в окно, чтобы подчеркнуть свои слова, а потом снова опускаюсь на стул. – В тот же день, когда меня сбили. Еще она мне звонила, и мне кажется, я видел, как она стояла у ресторана под дождем, в плаще, и пристально на меня смотрела. – Я вижу, как под кожей Гуннара ходят желваки. На лбу стучит вена. – Она случайно не получила права? Я помню, когда мы были женаты, прав у нее не было, но теперь, если мы с достаточной уверенностью можем сказать, что сбил меня не Борг…

– Нет, – раздраженно отвечает Гуннар. Он не любит вопросы и ненавидит, когда чувствует, что должен на них отвечать. – У нее нет прав.

– И ты уверен, что она не водит машину?

– А ты спроси ее.

– Нет-нет-нет. Я больше не полицейский, я только упомянул ее в связи с тем списком, который хотят твои дружки. Тогда они узнают и о письмах, которые она посылала мне в тюрьму.

– Она перестала это делать.

– Я только упомяну это. Раз уж ты начал.

– Слушай. – Гуннар Уре наклоняется вперед и кладет руки на стопки бумаг на столе. Он закончил отвечать на вопросы, пора и мне заканчивать. – Ищи потерянную дочь своей королевы детективов, ради бога, пиши книгу и играй в полицейского, если она за это тебе платит. Я только хочу сказать, что тебе не стоит забывать, на чьей ты стороне. – Он сильнее вжимает руки в бумаги и наклоняется ко мне еще ближе. – Я имею в виду, тебе не следует думать, что ты снова стал полицейским, как было в Трумсё в прошлом году.

– Окей, начальник, – отвечаю я с вызовом. – Я буду осторожен.

– Я тебе больше не начальник. – Он отпускает стопку бумаг и папок, отклоняется на спинку, кладет руки на колени и слабо покачивается в кресле. – Это бы значило, что ты все еще полицейский, а я говорю тебе, это не так. Тебе повезло, что остался в живых после того дела на севере, и вот опять увяз, тебя чуть не убили, накачался всякой наркотой, – он кивает на пиджак из кожи ягненка, – одеваешься как хиппи, воняешь и, черт возьми, на вид ты скорее мертв, чем жив. Ты больше не создан для такой жизни, мать твою. Мужик, посмотри на себя в зеркало и садись на первый самолет до Ставангера. Ты снова тонешь, это видят все, кроме тебя. Я лично присмотрю за расследованием по делу Риверхольта. Полиция возьмет на себя эти дела об исчезновении и пойдет по следу. Если, вопреки всем ожиданиям, где-то по пути возникнет дочь Миллы, я тебе сообщу, и ты сможешь приехать и узнать, где можно забрать ее труп. Хорошо?

– Ты прав, – говорю я, отряхивая рукава пиджака. Провожу рукой по волосам, пытаюсь пригладить их, чтобы не торчали в стороны. – Конечно ты прав. – Я встаю, опираюсь о стол и протягиваю ему руку. – Спасибо за беседу, друг. Мне это было нужно. Правда. От всего сердца. Спасибо.

Гуннар Уре неподвижно сидит в кресле, не подавая знака, что примет мое рукопожатие.

– Ну, пока-пока, – продолжаю я, отступая к двери. – Прекрасный новый день ожидает меня снаружи, шеф. Радуги, детские песни и херувимы за рулем такси. Спасибо, мастер. Спасибо за все, что ты мне дал.

Я тороплюсь на выход из кабинета, прежде чем он поймет, что именно это и нужно бедному Аске – урок хороших манер.

Глава 59

Ведущий допрос должен быть наблюдателем в беседе, которую диктует сам, как говорил доктор Оленборг. Он называл это «быть водой в аквариуме». Ты невидим, но заполняешь пространство, а рыбки плавают вокруг и занимаются привычными делами. У Гуннара Уре не получается быть водой, ему этого недостаточно. Альфа-самец внутри не позволяет. Он стремится показать, что ему уже все известно и рано или поздно он намеревается выколотить это из тебя. Опасность заключается в том, что ты рискуешь рассказать сидящему напротив что-нибудь ему неизвестное. В жажде доминировать и блистать иногда ты можешь просто разболтать информацию вместо того, чтобы собрать. Со всеми такое случается, но Гуннару Уре как никому другому стоило бы знать.

В то же время я не исключаю такой возможности, что Гуннар раскрывает мне карты и давит так сильно, чтобы я сдался и уехал домой – он ведь понимает, что я никогда этого не сделаю, – именно потому, что знает – я буду продолжать, и это его способ сказать мне, что я должен найти верную перспективу, посмотреть на дела по отдельности, пока не найду связующее звено. Поэтому я решаю начать с одного из концов, чтобы исключить возможные ложные следы. Начну с того, что ударю и скроюсь.

Дом, который Гуннар делит с моей бывшей женой Анн Мари, – белый особняк на Гильденлёвенсгате во Фрогнере. Я догадывался, что родители Гуннара купались в деньгах, не знал только, что в таких. Особняк передо мной – не из тех, что можно купить на зарплату полицейского.

Я следую по гравиевой дорожке к воротам и звоню в дверь.

– Торкильд? – Анн Мари одета в белую блузку с V-образным вырезом. Накрашена почти незаметно, этому искусству она училась целую вечность.

– Проходи. – Она поворачивается и босиком идет по светлому коридору.

Я вхожу и закрываю дверь. Коридор и гостиная обставлены светлой мебелью, каждый предмет которой очевидно выбран визуально, а не по степени удобства. Анн Мари садится на серый дугообразный диван с глубоко утопленными декоративными пуговицами. Поджимает ноги под себя, в руках – дымящаяся чашка. У меня такое ощущение, будто она ждала меня.

– У тебя нездоровый вид, – говорит она, осторожно дуя на чашку.

– Плохо себя чувствую. Твой будущий муж позаботился, чтобы таможенники в Гардермуэне забрали мои таблетки и хорошенько проверили мое здоровье.

– Тебе что-нибудь нужно? – Она ставит чашку обратно на стол.

– А что у тебя есть?

– «Валиум». И «Имован», если нужно поспать. Могу застелить постель в гостевой.

– Нет необходимости… – Я не успеваю закончить, как она уже возвращается с наполовину полным блистером и высоким стаканом воды с кубиками льда. Ставит стакан и кладет таблетки на стол рядом со мной.

– Я включила воду. Тебе бы принять душ. – Она кивает на дверь, из которой только что вышла. – Дам тебе какую-нибудь одежду Гуннара, пока твоя будет в стирке. Его бритвенные принадлежности в шкафчике под раковиной слева.

– Он знает, что я здесь? – спрашиваю я, выдавливая таблетки из блистера и запивая ледяной водой.

– Конечно. – Анн Мари опять берет чашку в руки. – Звонил недавно.

– Что сказал?

– Что ты зайдешь. – Она слегка пожимает плечами. – Чтобы о чем-то меня спросить.

– Кто-то пытался убить меня, – начинаю я, но сразу же понимаю, что допустил ошибку.

– И ты пришел сюда спросить, я ли это?

– Я видел тебя, Анн Мари. У ресторана.

– Кто она?

– Милла Линд. Я работаю на нее.

– Спишь с ней?

– Нет, – лгу я.

Анн Мари складывает руки на груди.

– Значит, ты пришел сюда спросить меня о чем-то? Так не сдавайся. Ты почти у цели. – Ее взгляд нейтрален, голос мягок, сдержан, она почти шепчет, будто только так может сказать то, что должна, чтобы не сорвать маску. – Спрашивай. Я хочу, чтобы ты спросил о том, ради чего пришел.

– Это ты сделала? – шепчу я.

– Сволочь! – Она кидает диванную подушку через стол. Подушка попадает по стакану, и тот опрокидывается. Вода брызгает мне на брюки и образует лужу между моих ног на полу.

– Извини меня, – начинаю я и встаю, чтобы уйти.

– Нет! – Анн Мари вскакивает с дивана и подходит ко мне. – Не уходи. Останься. – Она кладет руку мне на грудь. – Можешь принять еще, – она бросает взгляд на блистер на столе. – У меня еще полно. Можешь выпить их все.

– А «Окси» есть? – я утратил остатки совести, вот в чем проблема. Жизнь проста у тех, кто пользуется другими.

Она качает головой и подходит на полшага ближе.

– Но я могу достать. Останься, поспишь в гостевой, а утром я все достану.

«Валиум» начал действовать, я уже чувствую себя спокойнее, меня клонит в сон, но этого недостаточно. Без «Окси» я лишь получеловек. А я снова хочу стать целым.

– Ладно. Я останусь до прихода Гуннара.

– Прими душ, – просит Анн Мари, косо улыбаясь и отступая на шаг назад. – Она указывает на дверь на другом конце гостиной. – Я принесу полотенце и одежду.

Ванная белоснежная. Двойная раковина, белая плитка на стенах и тяжелый мрамор на полу. Я жду Анн Мари с одеждой и полотенцем, принимаю еще две таблетки «Валиума», раздеваюсь и встаю под душ. Я понимаю, что надо было развернуться в дверях и не оглядываться. Анн Мари сделает все, чтобы я остался, и я останусь, ради ее таблеток. Не знаю, откуда у нее столько, но и спрашивать не собираюсь. Вдруг мне приходит в голову, что Ульф прав, я не умею дозировать злоупотребление и сохранять баланс. Злоупотребление. Боже, я даже перенял у него это слово. Злоупотребление таблетками. Как бесконечно трагично. Нет, трагикомично. Я трагикомический герой, злоупотребляющий таблетками. Я даю этим словам слиться с равномерным потоком из душевой лейки и унестись через вытяжку в стене, прежде чем снова нахожу равновесие. Видимо, все дело в «Валиуме», сам по себе он недостаточен, дело не в таблетках, а в балансе, как я уже много раз говорил. Бензодиазепин без опиатов – яд, бессмысленное притупление остроты чувств и боли в теле. Вот почему я должен остаться здесь, пока бывшая жена не принесет «Оксикодон». Она поможет, а мне нужна максимальная помощь, которую я могу получить. Да, это так. Это правда.

Я выключаю воду, вытираюсь, обматываю полотенце вокруг талии и сажусь на корточки в поисках бритвы Гуннара.

– Все нормально? – вдруг Анн Мари появляется в дверях. Ее взгляд скользит по моему лицу и спускается вниз по плечам и груди. – Что это? – она указывает на шрам от гарпуна Харви.

– Еще парочка царапин. Где бритва?

– Он не пользуется электрической. – Анн Мари закрывает за собой дверь и подходит ко мне. Качает головой и выдавливает улыбку. – У него станки.

– Конечно. – Я отхожу в сторону, и Анн Мари садится на корточки передо мной. Естественно, Гуннар Уре – из тех стальных мужчин, считающих бритье станком утраченной формой искусства, в противоположность электрической кастрации, которой общество подвергает альфа-самцов.

– Вот. – Она встает с новым станком и флаконом синего геля. – Садись.

– Я сам справлюсь, – возражаю я и протягиваю руку, чтобы забрать у нее станок.

– Нет, – она прижимает его к себе. – Я хочу.

– Ладно. – Я сажусь на стул и выдвигаю подбородок вперед. – Будь осторожна вокруг шрама.

– Да, Торкильд. – Глаза Анн Мари следуют за движениями руки, пока она размазывает ею голубую пену по моему лицу. Только теперь я вижу, что Анн Мари сняла бюстгальтер перед тем, как войти, чтобы грудь обнажилась, когда она ко мне наклонится.

– Когда придет Гуннар? – спрашиваю я, протягивая руку проверить время на часах, которые лежат на раковине. Не хочу, чтобы он заглянул в ванную, пока я тут сижу в его голубой пене для бритья с полотенцем на талии, его свежевыстиранная одежда красиво сложена на полу, а его будущая жена склонилась надо мной без бюстгальтера.

– Он вернется только завтра.

– Что?

– Я ему позвонила, пока ты был в душе, и сказала, что ты переночуешь. Он поедет в родительский дом на Несоддене. – Она открывает пачку и мочит станок под струей воды. Затем начинает брить со здоровой части лица.

– Зачем?

Она садится на корточки, вторую руку опустив мне на бедро.

– Ты знаешь зачем, – говорит она и продолжает сбривать подернутую сединой щетину с моего изуродованного лица. Лезвие скользит вверх-вниз по подбородку и шее, медленно, почти автоматически, пока ее вторая рука покоится у меня на бедре. – Чтобы нам с тобой поговорить.

Я качаю головой и собираюсь что-то сказать, когда Анн Мари хватает меня за подбородок.

– Не вертись, – говорит она, снова ополаскивая лезвие. – Почти закончили.

Я отрешенно развожу руками.

– Ну ладно.

– Хорошо. – Она издает короткий смешок, останавливается, промывает лезвие и продолжает медленно водить им вокруг шрама, по линии раны до верхней губы, сначала с одной стороны, затем с другой.

– Тогда решено. Ты остаешься.

Глава 60

– Думаешь, я бы стала хорошей матерью? – Анн Мари сидит на краю постели, а я стою у окна и вглядываюсь в темноту. Деревья в саду раскачиваются от ветра, кусты роз зацвели, трава зазеленела. В саду Анн Мари и Гуннара уже наступило лето. – Если бы у нас с тобой были дети?

– Конечно, – отвечаю я, не желая начинать ссору, которая испортит эффект от «Валиума».

– Расскажи мне о Фрей. – В отражении окна я вижу, что Анн Мари знаком подзывает меня к себе.

– Нет, – отвечаю я, не оборачиваясь.

– Почему нет?

– Потому что.

– Ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Но ты больше меня не любишь?

Я не отвечаю.

– А любил когда-нибудь?

– Ты же знаешь, что да.

– Но не теперь.

– Нет.

– Когда ты перестал? Когда узнал, что я не могу иметь детей?

Наконец она получает то, чего хочет, и я поворачиваюсь к ней. Она лежит в постели, накрывшись одеялом.

– Я не хочу ругаться.

– Но и спать со мной ты не хочешь? – Она приподнимает одеяло, приглашая меня к себе.

– Нет.

– Я для тебя слишком старая? Поэтому, да? У тебя встает только на молодых девочек вроде Фрей?

– Господи, – стону я и сажусь на край постели. – Фрей мертва. И дело было не в этом, там было другое. Я…

– Любовь? – сорвавшись с ее губ, слово превращается в удар хлыста. Анн Мари хватает ртом воздух, ее грудь вздымается. – Ради которой стоит умереть? Хотела бы я с ней познакомиться, понять, что в ней было такого, что сделало это с тобой. Гуннар говорил, ты превратился в настоящую развалину. Это было, когда он навещал тебя в больнице после того, как ты убил ее.

– Я ее не убивал. Это был несчастный случай.

– Значит, ты повесился в тюремном душе, потому что жить без нее не мог?

– Я не знаю.

– Но когда узнал, что я не могу иметь детей, ты просто уехал. И неважно, что твоей жене, прожившей с тобой большую часть жизни, любившей тебя больше жизни, вырезали половину женских органов и забрали… – Она не в силах завершить предложение. Вместо этого она натягивает одеяло до подбородка и прижимает его к себе.

Она делает это, потому что хочет наказания, хочет, чтобы я сказал что-то, что разрежет ее так, как сделали хирурги, удалив матку и опухоли. Но я не могу. Вместо этого я забираюсь в постель и прижимаюсь к ней.

– Знаешь, почему я все еще люблю тебя? – спрашивает Анн Мари, прижимаясь своей головой к моей.

– Нанесение себе повреждений? – Ее лицо так близко ко мне, что я ощущаю ее дыхание на своей переносице.

– Ты не мог ничего поделать с тем, что случилось со мной. С тем, что меня вычистили и я не могла иметь детей. И все же ты чувствовал вину. А я даже играла на этом, помогала тебе усилить ее, чтобы ты никогда от нее не избавился, потому что так было проще. А ты просто все принимал и носил эту чертовщину в себе за нас обоих. Такой уж ты человек.

– Я просто ушел.

– Тебе пришлось уйти. Мы больше не могли жить вместе. Я не сразу это приняла. Но когда наконец это осознала, я поняла, что должна любить тебя, потому что однажды ты вернешься.

– Анн Мари, – шепчу я. – Я не вернулся.

– Вернулся, – настаивает она. – Ты сейчас здесь. Именно сейчас. В это мгновенье. Ты же лежишь со мной в постели, разве не так? Я знаю это, потому что во снах ты всегда моложе, не такой потасканный и без седины в волосах.

Мы смеемся, и она приближается вплотную к моему лицу.

– Не стоило мне приходить, – говорю я и пытаюсь отстраниться.

Анн Мари хватает меня за руку и кладет ее себе на живот, прямо над своим шрамом.

– Но ты пришел.

Она переворачивается на бок, берет меня за талию и прижимается ближе. Ее губы, будто теплые капли дождя, что покалывают и впиваются, едва попав на лицо. Усиливающийся дождь заключает тебя в блестящую светящуюся решетку из воды. Обжигающий дождь.

Глава 61

Когда я просыпаюсь, на улице уже светло. Солнце светит в окна спальни, попадая мне на затылок и на изувеченную сторону лица. Я осторожно выскальзываю из-под одеяла и встаю на ноги, оглядываясь по сторонам. И только тогда ощущаю боль.

Я поднимаю и протягиваю вперед руку. Порез начинается от запястья и идет вверх к локтю. Вся грудь в крови. Постельное белье в запекшейся крови. Теперь я чувствую ее запах. Он напоминает мне о хлеве наших соседей в Исландии, осенью, когда они резали овец, в воздухе витал сладковатый металлический запах, надолго прилипающий к языку.

Я хватаю свою подушку. Она тоже пропиталась кровью. Вынимаю наполнитель и рву вдоль швов, затем осторожно обматываю порез на руке, который уже начал кровоточить.

Анн Мари лежит на животе, рука протянута туда, где я только что лежал. Лицом ко мне. Глаза открыты, солнце освещает ей волосы, придавая им странный оттенок.

– Анн Мари? – Ее запястье холодное, с глубоким поперечным порезом. – Что ты наделала?

Я обхожу кровать с другой стороны, но поскальзываюсь в луже крови и падаю. Поднявшись на ноги, бегу в ванную. Порез на моей руке стал кровоточить сильнее. Я срываю наволочку, ополаскиваю руку в раковине и оборачиваю полотенцем. Затем достаю мобильный и звоню в скорую и полицию. Возвращаюсь в спальню и сажусь на край кровати рядом с безжизненным телом Анн Мари.

И набираю номер Гуннара Уре.

Глава 62

Есть люди, обреченные на неудачу. Что бы они ни делали, в каком направлении ни пошли бы, они всегда смотрят адскому пламени прямо в глаза. Выигрывают в лотерею, а на следующий день судьба бросает им в лицо рак. Таким людям просто суждено жить вот так, никто не знает почему, но это факт. Нас нужно обязать ходить с предупреждающим знаком.

Я сижу в гостиной Гуннара и Анн Мари, накрывшись пледом, люди ходят туда-сюда в спальню и из нее, в дом и из дома. Один из сотрудников скорой помощи промыл мою рану на руке и наложил повязку. Говорит, надо зашивать.

Пока полиция и медики работают, Гуннар молчит. Он стоит на заднем плане, скрестив руки на груди, и кусает щеки. Когда они собираются выносить тело Анн Мари из постели, Гуннар отворачивается. Вскоре ко мне подходит полицейский и просит следовать за ним.

Они отвозят меня в травмпункт, и мне зашивают рану, пока двое полицейских ждут в дверях.

– Это не так просто, как кажется, – замечает врач, зашивая мне руку. – Попасть в вену, даже если режешь глубоко. Поначалу перерезаются мелкие артерии руки, от них много крови, но вскоре она вытекает и образует корочку на ране. Мы часто такое видим. – Он откладывает инструменты и отворачивается в поисках бинта.

– Это не я сделал, – говорю я.

– Вот как, – отзывается он без любопытства. Открывает упаковку с бинтом и накладывает на рану повязку. Закончив, встает и кивает полицейским, словно хочет сказать: «Ну все. Он готов». И уходит.

Обезьянник в полицейском участке Майорстуа такой же, как и везде. Бетонный гроб, бесцветный и холодный, как и я внутри. Даже пахнет здесь тяготами и потом, отчего начинаешь думать обо всех превратностях жизни разом. Не знаю, зачем Анн Мари это сделала, планировала ли, или это был импульсивный поступок. Предполагалось ли это в качестве наказания, или она поняла, что в данный момент жизнь оказалась такой прекрасной или ужасной, какой никогда уже не будет. Просто бывают такие дни, и сложно удержаться на ногах, когда тебя сбивает ветер.

Я отмечаю, что злюсь на Анн Мари, лежа на нарах и уставившись в потолок гроба. Неправедная, эгоистичная ярость разливается по телу. Я злюсь, потому что она украла мой прием и снова нашла способ влезть мне в голову. В то место, куда имеем доступ только мы с Фрей. Так я лежу, перебирая свои чувства, пока кто-то не подходит и не отпирает дверь.

– Пошли, – говорит полицейский и жестом подзывает меня к себе.

– Куда мы идем?

За его спиной показывается еще один. Он молчит, только смотрит сквозь меня.

– Пошли, – повторяет первый.

Они сопровождают меня, шагая с обеих сторон, через коридор и в фойе.

– Нет, – останавливает меня один из них, когда я направляюсь наверх к кабинетам и комнатам для допроса. – Нам вниз.

– Вниз?

– В гараж. – Я останавливаюсь, собираясь развернуться, но меня аккуратно, но решительно подталкивают дальше. – Мы везем вас в Гренланд. Там кое-кто хочет с вами поговорить.

Я снова останавливаюсь. На этот раз им не удается подтолкнуть меня дальше. Я разворачиваюсь.

– Вы знаете, что он убьет меня?

Полицейские улыбаются, не очень-то убедительно, но с некоторым сопереживанием. Или потому, что они знают – я говорю правду, и им нравится эта мысль, или же им все равно, главное – доставить Гуннару Уре посылку, с которой он сорвет бумагу и будет терзать, пока гнев не отпустит его.

Глава 63

Когда мы подъезжаем к Гренланду, на улице уже темно. Гуннар ждет в дверях.

– Идем, – говорит он, жестом отпуская полицейских, и проводит меня наверх в свой кабинет, где указывает на стул. – Садись.

Гуннар сжимает зубы и прислоняется к стене.

– Ты с ней спал? – Глаза сузились, взгляд пристальный, словно он изо всех сил старается не взорваться раньше времени.

– Нет, – лгу я.

– Правда? – он делает вдох и складывает руки на груди.

– Гуннар, – начинаю я. – Я не знал, что она могла так…

– Заткнись, идиот. Это сделала не она.

– Как же не она. Она дала мне таблетки…

Я съеживаюсь, когда Гуннар подходит ко мне.

Он наклоняется над столом.

– Ты видел телефон? – спрашивает он.

– Что?

– Ее телефон, ты видел его?

– Какой телефон? – запинаюсь я. – Ты о чем?

– Она держала в руке телефон.

– Ч-ч-чего?

– Может быть, это поможет. – Гуннар открывает ноутбук и снова опирается о стену.

– Что это?

На экране главный вход в их дом. На лестнице стоит какой-то человек, а в дверях я едва различаю лицо Анн Мари. В левом верхнем углу я вижу электронные часы, которые показывают 16:23 предыдущего дня.

– Это ты. Когда пришел вчера. – Гуннар сжимает зубы. – Нажми на «воспроизведение».

Картинка поделена на две части, одна с той же камеры над входной дверью, вторая – сзади. На улице темно, время 02:16 той же ночью.

Спустя примерно тридцать секунд на краю экрана появляется темный силуэт человека. Он останавливается в нескольких метрах от заднего входа, затем подходит к двери и ощупывает ее. Подходит к ближайшему окну, прикладывает к стеклу ладони и заглядывает внутрь. И исчезает из кадра. Примерно через минуту он снова появляется в кадре, на этот раз у главного входа спереди дома.

Как парализованный, я смотрю на Гуннара и на экран, когда человек направляется к главному входу. Там он снова останавливается почти на целую минуту, прямо под камерой, так что его видно сверху вниз. Наконец он открывает входную дверь и проскальзывает внутрь.

Гуннар подходит к экрану и перематывает почти на 40 минут вперед, затем отходит обратно к стене.

– Следи, – предупреждает он.

Человек тут же выходит из дома. Дверь закрывается, он на секунду останавливается на ступеньках, затем убегает по гравиевой дорожке и исчезает из кадра.

– Н-но как? – наконец вырывается у меня.

– Как кто-то мог зайти в дом и убить женщину, лежавшую рядом с тобой, и сделать десятисантиметровый надрез на твой руке так, что ты даже этого не заметил?

Я обеими руками хватаюсь за лицо и вонзаю ногти в щеки с такой силой, что из глаз текут слезы.

– Это невозможно. – говорю я. – Так не бывает. Я думал, я думал, она…

– Сделала это сама?

– Почему ты не пришел домой! – кричу я. – Да что с тобой не так, Гуннар? Если бы ты просто пришел домой и вышвырнул меня, как сделал бы любой мужик, то… то…

– Не смей! – Гуннар поднимает руку и сжимает ее в кулак, она дрожит. – Не смей. Прикуси язык, Торкильд. Или я тебя убью. Слышишь меня?

Наконец его мышцы расслабляются. Словно все лицо опускается, он поворачивается ко мне спиной, лицом прислоняется к стене и с силой бьется лбом о штукатурку.

Я не смею подойти к нему. Только сижу на стуле не шелохнувшись и беспомощно смотрю, как он бьется головой и руками об стену. Вскоре удары становятся реже, он устал, и вот наконец он просто стоит ко мне спиной и царапает лицо о разбитую штукатурку, рыдая и хватая ртом воздух.

– Мы должны держаться вместе, – шепчет он в стену. – Пока не найдем этого подонка…

Его голова медленно качается из стороны в сторону.

– Она была сама не своя, Торкильд. Когда ты собрал вещи и уехал на Шпицберген. Я должен был держаться от нее подальше, она ведь как-никак бывшая жена коллеги, но это произошло. Поэтому мне было стыдно, и я позволял тебе слишком многое, когда ты вернулся… Я видел, что ты не в себе. Я знаю, чем ты занимался там, все эти допросы, разговоры с серийными убийцами, насильниками и остальным отребьем. Мне не следовало отправлять тебя в Ставангер. Наверное, я сделал это из эгоистических побуждений, чтобы держать тебя подальше от нас с Анн Мари и тех отношений, которые у нас получились. Но мы собирались пожениться летом. И перед тем как это случится, я хотел проверить, кто вы друг для друга. – Он снова прижимается лицом к стене, поглаживая крупными руками раздробленное покрытие стены.

Долгое время мы оба молчим. Я сижу и смотрю на кадры с камеры наблюдения. Видео все еще проигрывается, хотя там ничего не происходит. Только колышутся листья на деревьях с задней стороны виллы. Время на часах перевалило за три. К этому времени Анн Мари уже была мертва, а я лежал рядом и видел сон о Фрей. Я всегда оказываюсь рядом, когда умирают женщины из моей жизни. Птица несчастья, взмахнув крыльями, врывается в их существование в решающий момент.

Гуннар поворачивается, вытирает лицо рубашкой, подходит и садится в кресло передо мной.

– Что ты хочешь от меня? – спрашиваю я. – Мне уехать домой в Ставангер? Если попросишь, я уеду. Просто скажи, что мне сделать. Я…

– Уходи, – говорит он. – Сейчас я не хочу тебя больше видеть. Я позвоню, когда буду готов.

– Значит, ты не хочешь, чтобы я уехал в Става…

– Нет. Теперь мы будем работать вместе, – произносит он. – Бывшую жену Риверхольта нужно эксгумировать, Борг и все дела об исчезновении… нужно пересмотреть с лупой все это дерьмо. А когда мы найдем его… – Он сжимает кулаки с такой силой, что мышцы руки напрягаются и сосуды на висках набухают… – Но не сейчас. Я еще не готов. Сначала нужно подавить в себе ненависть, а то я буду срываться на тебе.

– Я…

– Иди, – шипит Гуннар. – Вставай и уходи, Аске. Пока я не вышел из себя.

Глава 64

Я выхожу из кабинета Гуннара и иду вдоль участка Гренланд по направлению к Платусгате и Нурбюгате. Я не могу собраться с мыслями, взгляд перебегает с каменных и железных зданий на голые городские деревья, посаженные в газоны, окруженные твердым асфальтом, и на автомобильные огни, перерезающие пространство холодным белым светом, когда я смотрю на них слишком долго. Я мерзну – то ли от пронизывающего вечернего воздуха, то ли от холода внутри меня. Швы на предплечье покалывают, рана болит, а повязка натирает сильнее, чем куртка из овечьей кожи.

Я продолжаю движение вверх по Нюландсвейен, перехожу реку Акерсэльва по мосту Хауссмана и дальше к Санкт Хансхаугену и квартире Миллы. Мне нужна Милла, нет, мне нужны ее таблетки, и я не хочу быть один, когда они начнут действовать.

Мне приходит в голову, что я совершил ту же ошибку, что и Роберт. Я позволил ослепить себя тоской по Милле и не заметил сигналов опасности. Как и Роберт, решил принести все в дом той, что была мне близка. В дом Анн Мари. С одним только отличием – я по-прежнему здесь, отделался очередным шрамом, который заживет, в то время как Роберт лежит в земле с пулей в затылке. Эгоист в шрамах, прикрытых кожей мертвой овцы, и обутый в чужие ботинки. Так больше продолжаться не может.

Через сорок пять минут, когда я дохожу до места, мне открывает Кенни. Я весь липкий от пота и измотанный ураганом мыслей, который следовал за мной по пятам весь путь. Мне нужно сойти с этого судна как можно скорее, пока оно не затонуло.

– Торкильд? – его лицо вдруг застывает, прежде чем у него получается придать ему любезное выражение, но глаза не успевают за жестом. – Вот вы где! – Он кладет руку мне на плечо и затаскивает в квартиру. – Милла! – кричит он. – Можешь прекращать поиски! Вот он.

– Торкильд? – Милла появляется в коридоре с бокалом вина в одной руке и сигаретой в другой. Ее глаза поблескивают, и она, слегка пошатываясь, опирается о дверной проем. – Где ты был? Мы тебя ждали.

– В полицейском участке и в обезьяннике, – отвечаю я, стараясь вернуть контроль над дыханием. Тело кричит, требуя стимуляторов, а голова кипит. Я не планировал рассказывать им об Анн Мари. Пусть подождут. Пока все не закончится и пока я еще раз не поговорю с Гуннаром.

– Да, я слышал, тебя взяли таможенники в Гардермуэне, – посмеивается Кенни, плюхаясь на диван. Милла усаживается на подлокотник рядом с ним. В комнате спертый запах табачного дыма и алкоголя. Лампы приглушены, только луна светит в потолочных окнах.

– Вина? – спрашивает Милла, наливая мне бокал.

– И еще кое-чего, – киваю я.

Вновь затягиваясь, она показывает.

– На кухонном столе.

– Что с рукой? – спрашивает Кенни, пока я иду к кухонному островку и беру то, за чем пришел.

– Позже, – отвечаю я и глотаю таблетки Миллы. – Есть новости по Боргу?

– Ивер общается с русскими, – говорит Кенни. – Он нашел еще одно дело об исчезновении в Норвегии, которое может быть нам интересно.

– Женщина или пара? – Я втягиваю щеки, чтобы собрать достаточно слюны и проглотить таблетки.

– Ни то, ни другое. Улаф Лунд, ректор на пенсии, восемьдесят семь лет, ушел из дома престарелых в Свольвере 18 сентября прошлого года. Предполагают, что у него закружилась голова и он упал в море. Тело так и не нашли.

– Север Норвегии? – спрашиваю я и смотрю на Кенни. От одного только упоминания об этом месте начинают болеть грудь и рука.

– Верно. Что не так с севером Норвегии?

Я качаю головой, сжимая кулак и выдыхая через нос.

– Где тут связь?

– Телефон матери Борга, – объясняет Кенни. Похоже, что он был подключен к той же вышке тогда, когда исчез ректор. Когда ты собираешься рассказать нам о руке?

– Позже, – вяло отвечаю я. Я уже чувствую, как страх просачивается в уши, ноздри и глазницы. Страх, грозящий парализовать волю, если только я поддамся ему.

– Ладно, – кивает Милла. – Давайте на один вечер забудем обо всем и просто повеселимся.

– Давайте, – соглашаюсь я.

Я замечаю, что язык уже начинает заплетаться. Гул моего голоса напоминает звук двигателя машины, работающего летом на улице, или подвесного мотора на лодке, выплывающей ранним утром, чтобы расставить сети, пока не взошло солнце. В опьянении память наполняется ложными воспоминаниями о детстве, тихом голубом океане и пастбищах с животными, яркими звуками лета в Исландии. На трезвую голову тот пейзаж помнится пустынным, серым и охристым, с лавовыми камнями и темными бочагами, и лица тех, кого больше нет с нами, встают перед глазами.

Надо было и Ульфу рассказать об этом. Сказать, что травма головы уничтожила код доступа в память, и только идеально подобранное сочетание бензодиазепинов и опиатов может взломать его.

Время от времени перед глазами возникает лицо Анн Мари, иногда сливаясь с кем-то еще, иногда они с Фрей превращаются в совсем новое лицо с чертами их обеих. Бывает, Анн Мари так близко, что я чувствую, как дождь бьет по щекам, а ее дыхание холодным огнем обдувает мое лицо.

Милла что-то говорит Кенни, пока я сижу в кресле и смотрю на них полуоткрытыми глазами. Я не слышу ее слов, но вижу, как Кенни идет к кухонному уголку и начинает рыться в ящиках. Наконец он возвращается с сигаретой, зажигает ее, делает сильную и долгую затяжку и протягивает мне.

Я беру ее, смотрю на окна в потолке, затягиваюсь, кашляю и снова затягиваюсь. Если я только смогу задержать взгляд на потолке, сфокусироваться на одной незначительной лампочке, думаю я…

– Невинная затяжка, – говорит Кенни, когда снова наступает его очередь. – За это надо выпить, да? – Он затягивается и передает сигарету Милле.

– Да. Выпьем, – отвечаю я мечтательно. – За Франн-Мари.

– За кого?

– Фрей и Анн Мари. Франн-Мари.

– Боже мой, – всхлипывает Кенни. – Да, выпьем и за них.

– За Оливию, – шепчет Милла. Она все глубже тонет в диване, схватившись за плед, в который замоталась.

– За Роберта, – добавляю я и поднимаю руку к звездам.

– Да, выпьем за черт его побери Роберта Риверхольта, – поет Кенни, покачиваясь из стороны в сторону. – Лучшего из лучших.

Милла берет бутылку вина, которую Кенни держит между колен, и пьет прямо из нее.

– За Августа Мугабе. Я бы никогда не справилась без тебя, – говорит она и передает бутылку дальше.

Кенни берет бутылку и собирается поднести горлышко ко рту, но роняет ее, и вино разливается ему в пах.

– Нет, – гундосит он, наконец ухватив бутылку за горлышко и подняв ее. – За начальника полиции, – восклицает Кенни. – Выпьем за эту крысу. – Он засовывает в рот горлышко и пьет. Его тело накреняется вбок, и он падает на Миллу. Он вынимает бутылку изо рта и протягивает ее мне, пока Милла пытается поднять его.

– За Франн-Мари, – повторяю я.

– Ты уже пил за них, – бормочет Кенни.

– Я знаю, – отвечаю я и подношу бутылку ко рту.

– Нельзя пить дважды за одних людей. У нас не хватит вина на эту чепуху. – Он тянется к столу и берет одну из стоящих там бутылок. – За короля, – мычит он. Собирается выпить, но обнаруживает, что бутылка пуста. – Твою мать, – ворчит он, ставит бутылку обратно на стол и начинает поднимать и проверять все стоящие там бутылки.

– Я знаю, – шепчу я.

Кенни наклонятся вперед и толкает меня.

– За короля, черт возьми! – ликует он, когда наконец находит бутылку с содержимым. Там только осадок и окурки Миллы, которые он выливает себе в рот и на лицо, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я начинаю смеяться в момент, когда Кенни поворачивается, плюется и кашляет. Я замечаю, что не могу остановиться, смеюсь и смеюсь, смех заполняет диафрагму с такой силой, что становится трудно дышать. Я так ржу, что глаза наполняются слезами, и кажется, я сейчас выкиплю. Свет за окном в потолке начинает мигать, луна качается на небесной глади, выныривает и снова погружается в темноту, словно там сидит кто-то с фонариком и пытается что-то мне сообщить.

– За кронпринца, – потешается Кенни, вытирая лицо пледом Миллы.

Я всхлипываю, пытаясь сконцентрироваться на световых сигналах вверху. Рот наполняется вязкой белой пеной, а судороги из живота поднимаются к груди и горлу. Вдруг я замечаю, что меня трясет, меня сотрясают спазмы, и я хватаюсь за ткань кресла в поисках чего-то, за что можно держаться.

– Ты в говно, мужик. – Кенни с трудом держится на ногах. – Кажется, тебе пора поспать. – Он встает и пытается за руку вытащить меня из кресла.

– Вы что, не видите? – говорю я, указывая на небо. – Вон там? Это же они?

– Кто – они? – спрашивает Милла, наклоняет голову и поднимает глаза в потолок.

– Они, – повторяю я. – Мертвые. Фрей, Анн Мари, Роберт или Оливия, я не знаю, не получается расшифровать их сигнал.

– Ладно, ладно. – Кенни сжимает мою руку и делает глубокий вдох. – Довольно, Торкильд. Хватит болтать ерунду.

– Нет, подожди, – говорю я, сопротивляясь хватке Кенни.

Он собирается с силами и наконец ему удается вытащить меня из кресла, после чего он отводит меня в одну из спален и опускает на кровать.

– Поспи, дружище, – бормочет он и хватается за дверную раму, чтобы не упасть по пути назад.

Глава 65

Я лежу в кровати, в которую уложил меня Кенни, и закрываю глаза в попытке восстановить световой сигнал в небе внутри себя. У меня не получается. Я решаю позвонить Гуннару, попросить у него прощения и рассказать о сигнале. Может быть, он поможет расшифровать его.

Пока я лежу и думаю об этом, у меня вдруг звонит мобильный. Как только я начинаю возиться под одеялом в поисках телефона, замечаю, что комната начинает пульсировать. Я опускаюсь на кровать, стараясь держаться крепче, но чем больше я напрягаюсь, тем труднее дышать. Наконец я нахожу телефон и подношу его близко к лицу. На дисплее неизвестный номер.

– Да? – говорю я в нос. – С кем я говорю?

На другом конце тишина, слышно только грохот автобуса и чье-то напряженное дыхание в трубке.

– Кто вы? – вдруг шепчет робкий голос, как только шум автобуса становится громче.

– Торкильд, – отвечаю я, пытаясь выбраться из одеяла. – Торкильд Аске. Вы не знаете, кому звоните?

– Вы хороший?

– Хороший? – Я замолкаю и делаю вдох. – Отнюдь, – смеюсь я. – Я хуже всех. Я бы вам не понравился.

Возникает долгая пауза, и я слышу, как хлопает дверь автобуса, а двигатель продолжает реветь. И снова дыхание в трубке.

– Прекратите, – говорит моя собеседница.

– Прекратить что? – спрашиваю я. Что-то есть в ее голосе, тоне и страхе, который они несут за собой, и я неподвижно лежу под одеялом и слушаю. Похоже, мобильный трется о какую-то ткань, пока фоном звучит мужской голос, за ним опять следует звук трения, и ее голос возвращается: – Перестаньте искать меня.

– Оливия? – в изумлении спрашиваю я из-под одеяла. – Но ты же мертва?

– Прекратите, – повторяет она.

– Что ты имеешь в виду?

– Пообещайте мне. Если вы действительно хороший, то пообещайте мне, что не будете больше искать меня.

– Но почему?

Снова возникает длинная пауза, и я опять слышу в трубке ее дыхание и шум автобуса.

– Потому что, – шепчет она, – он меня найдет.

После того, как она кладет трубку, я долго лежу и смотрю на экран мобильного. Неизвестный номер. Даже когда я выключил телефон и снова включил, этот звонок остался в истории вызовов.

– Милла! – я срываю с себя одеяло, чтобы выбраться из кровати. – Милла! Кенни! Помогите! – кричу я, наконец вырвавшись. Я частично вылезаю из кровати, удерживаю баланс несколько секунд, затем заваливаюсь и ударяюсь о стену головой.

– Милла! – кричу я во всю глотку, и мое тело начинает биться в конвульсиях. Я хватаю ртом воздух, и меня рвет между приступами.

Вдруг дверь резко открывается, и в комнату вбегает Кенни. Он обнажен, его волосатый пивной живот над половыми органами натянут, как кожа на барабан, а лицо красное от пота. Он падает на колени передо мной, так что его наполовину эрегированный член болтается перед моим лицом.

– Это была она, – стону я, заметив Миллу в дверях. Она завернута в плед. Лицо белое, кудри торчат во все стороны. – Это была…

– Кто? – спрашивает она, держась за плед.

– Она, – стону я, пытаясь высвободиться из рук Кенни, чтобы взять телефон и показать ей.

– Звони в скорую, – командует запыхавшийся Кенни, поворачиваясь к Милле. – Он задыхается.

Кенни перекатывает меня на бок, так что я лежу лицом к лицу с его членом. Он сжался и вот-вот исчезнет в дебрях черных с сединой лобковых волос. Я в последний раз пытаюсь сделать вдох, набрать в легкие воздуха, чтобы все рассказать, но горло перекрыто. Воздух останавливается в глотке, и в следующую секунду все вокруг становится серым и черным.

Глава 66

Он останавливается, немного не дойдя до нас. Сив все еще сидит на корточках после того, как пописала, и крепко держит штаны и рукав куртки, вся сжавшись.

– Ты сказала, ей нужна туалетная бумага? – спрашивает он. – Подтереться?

– Да, – отвечаю я и становлюсь между ним и Сив.

Он криво улыбается и качает головой.

– Лови. – Он кидает мне пачку салфеток. Затем разворачивается и идет обратно к машине, стоящей на шоссе. Я слышу, как он говорит: – Скоро будем в Тёнсберге. Оттуда уже недалеко.

– Мы идем! – кричу я ему вслед, беру салфетки и даю одну Сив.

– Мучиииительно.

Сив разрывает упаковку, подтирается и выбрасывает бумагу и остатки пачки на землю. Она одевается и подталкивает меня в спину, поравнявшись со мной.

– Ты не такая, – говорю я и иду за ней.

– Как думаешь, они уже знают, что мы свалили? – спрашивает она, пока мы поднимаемся по склону к его машине.

Я смотрю на часы. Прошло всего несколько часов с тех пор, как мы уехали с автобусного кармана, с тех пор, как начался первый и последний день.

– Нет, – качаю головой я. – Пока не позвонят из школы и не расскажут, что мы сегодня там не появлялись, никто и не подумает нас искать.

– Ты уже решила, что скажешь, когда увидишь ее?

– Да, – отвечаю я и останавливаюсь у двери в машину.

– И что?

– Мама, это я. Это я, Оливия.

Глава 67

Все больницы одинаковые. После попытки самоубийства в Ставангерской тюрьме первое, что я почувствовал, когда пришел в себя: – ничего не изменилось. Даже на миллисекунду тело и душа не дают тебе поверить, будто что-то стало иначе. Ты все тот же, только трещины в черепе стали больше, а нежеланный багаж в мозгу вырос.

– Мы дали ему «Анексат». Он нейтрализует эффект таблеток. – Врач приподнимает одно из моих век и ослепляет резким светом карманного фонарика. – Вот видите. Он пришел в себя.

– Торкильд. – Милла становится рядом с врачом и берет меня за руку. – Зачем?

– Что зачем? – говорю я, пытаясь сглотнуть, но во рту сухо как в пустыне.

Я отпускаю руку Миллы и принимаю сидячее положение. Все тело болит, но не сильнее, чем оно обычно болит в неудачные дни.

– Ты напугал нас. – Из-за спины врача появляется Кенни.

Врач оборачивается к нему.

– Он может побыть здесь еще некоторое время, но эффект препарата быстрый, так что скоро он придет в норму. – Она снова переводит взгляд на меня и кивает с плохо скрытой улыбкой: – Я так понимаю, что вы, – она обращается к Кенни, – сообщите куда следует? Думаю, ему не стоит оставаться одному сейчас.

– Мне кое-что нужно, – шепчу я и протягиваю руку к ней, как только воспоминания, которые мне удалось так хорошо упаковать обратно, снова наваливаются и начинают заявлять о своем правомерном господстве в моей памяти. – От боли.

– Мы можем дать вам «Нозинан», он должен…

– Нет, – парирую я, – «Нозинан» мне не помогает. «Диазепам» или «Собрил». Или хотя бы «Оксинорм». Дайте мне что-нибудь. Что-нибудь действующее.

Она задумчиво смотрит на меня.

– Мне нужны таблетки, – умоляю я.

– Прошу прощения, – говорит она и уходит.

– Отравление бензодиазепином. – Кенни качает головой. – Твою мать, я думал, у тебя инфаркт.

– Сколько времени? – спрашиваю я.

– Два часа ночи, – говорит Кенни. – Ты был в отключке всего час. Невероятно, насколько быстро действуют те вещества, что тебе дали.

Я взглядом ищу свои ботинки около кровати. В больницах всегда забирают ботинки, не понимаю, зачем они это делают.

– Слушай, – Кенни делает шаг к моей кровати. – Торкильд, я думаю лучше всего нам сделать перерыв. Это многого нам стоило, мы далеко зашли, но от лица всех я говорю, что теперь все может пойти по наклонной.

– Мне позвонили вчера, – начинаю я и достаю телефон, там я вижу новое сообщение от Гуннара Уре, пролистываю его и открываю историю звонков. – Пока вы были… в другой комнате.

– Кто? – Милла подходит на шаг ближе.

– Думаю, это была Оливия.

– Что? – Милла застывает на месте. Видимо, она нашла время накраситься и уложить волосы, пока они ждали скорую.

– Ты шутишь? – Кенни выглядит таким же растрепанным, как и когда он выбежал в костюме Адама.

– Нет, – говорю я и показываю им телефон. – Звонок с неизвестного номера, две минуты восемнадцать секунд. Сначала я думал, это таблетки, травма головы сыграли со мной шутку, но…

– Что она сказала? – Милла сделала еще шаг ко мне.

– Она просила меня прекратить.

– Прекратить? – Кенни качает головой, его темные кудри слегка колышутся над ушами. – Что прекратить?

– Искать ее.

– Почему? Почему она не хочет меня видеть? Она так сильно меня ненавидит, что…

– Нет. Нет, Милла. – начинаю я и выше сажусь в кровати. – Все намного сложнее, она сказала, что в опасности…

– Опасности? Какой?

– Я не знаю. Она не сказала…

– Это как-то связано с тем, что с тобой случилось? – Милла трясущимся пальцем указывает на повязку на моей руке. – Я хочу знать, что произошло, Торкильд, ты тоже в опасности? Кто-то… кто-то…

– Нет, Милла. Я расскажу и об этом, только позже. Сначала мне нужно немного побыть одному. Я позвоню тебе, когда буду готов.

– Нет! – Милла хватает меня за руку и тянет, словно хочет вытащить меня из кровати. – Нет, ты должен идти с нами сейчас. Мы позвоним Иверу, чтобы он отследил номер… Мне нужно поговорить с ней, рассказать ей…

Я пытаюсь вырваться из ее хватки.

– Я приду завтра, – говорю я, – как только смогу.

Она мигом останавливается, бросает борьбу и сдается.

– Роберт тоже так сказал, – всхлипывает она, и слезы текут по ее щекам, рту и вниз по шее.

– Я не Роберт, – шепчу я. – Я тебе уже говорил.

– Нет, нет, нет. – Милла снова бросается и цепляется за мою руку. – Ты лжешь, – хнычет она. – Ты не говорил с ней.

– Милла, – вмешивается Кенни и кладет ей руку на плечо. – Прошу тебя. Это зашло слишком далеко.

– Нет, нет! – всхлипывает Милла, пока Кенни тащит ее к двери.

Как только они выходят за дверь, я достаю мобильный и читаю сообщение от Гуннара. Пора.

Я вылезаю из-под одеяла и сажусь в кровати. Затем встаю и беру телефон с собой в ванную. Он прав, думаю я, срывая повязку с руки. Пора.

Часть V

Те, кто играют

Глава 68

– Вы получили мое вчерашнее письмо? – спрашиваю я, рассматривая незатянувшуюся красную рану на предплечье в больничной ванной. Я ставлю звонок на громкую связь и включаю воду.

– Соболезную, Торкильд, – начинает доктор Оленборг. Он шепелявит, но когда понижает голос, это особенно заметно. – Твой друг, Гуннар Уре, рассказал, что и тебе там досталось.

– Когда вы говорили с Гуннаром? – Я опускаю руку под воду и стискиваю зубы, как только вода попадает в рану.

– Совсем недавно. У тебя был выключен телефон, а мне нужны были фотографии с места преступления, с нападения на тебя и Анн Мари. Слушай, Торкильд, ты мог бы и рассказать мне, что твоя бывшая жена – теперь жена Уре.

– Извините, – стону я, пока вода промывает рану. – Что-нибудь выяснили?

– Кое-что, – начинает он. – Это не так легко, когда не можешь поехать туда сам. Но как бы то ни было, первые убийства имеют подоплеку, близкую к религиозной, такое часто можно встретить у серийных убийц, орудующих в больницах или других учреждениях, где убивают пожилых пациентов. У таких преступников комплекс бога. Они взяли на себя право управлять жизнью и смертью и часто предпочитают в качестве способа убийства яд.

– Что вы можете рассказать о Борге, чтобы я мог это использовать?

– Я составил список. Про них.

– Про них?

– Мы уверены, что здесь участвуют два персонажа, Аске. Не только потому, что Борг сидел в российской тюрьме, когда тебя пытались переехать. Это становится очевидным, когда вникаешь в дела одно за другим и смотришь на модус операнди[21], виктимологию[22], изучаешь места преступления и так далее. На самом деле я надеялся, что ты заметишь это раньше меня.

Я выключаю воду и аккуратно протираю полотенцем рану, пока на другом конце доктор Оленборг шуршит бумагами.

– Давай начнем с этого Борга, – вскоре продолжает доктор Оленборг. – Мы знаем его в лицо и в курсе его истории. Борг обладает некоторым пониманием, как нужно действовать со своими жертвами, чтобы не спугнуть их, что указывает на интеллект, хотя расположение трупов, телефон, приложенный к уху, и звонки свидетельствуют о том, что он воплощает фантазию, которую другие сочли бы за поступок сумасшедшего. Борга легко недооценить, и он умело этим пользуется. Из твоего письма я понял, что ты и сам в той или иной мере попался в эту ловушку при встрече с ним.

– Расскажите о нем, – прошу я, ища, куда выбросить окровавленное полотенце.

– Метод нападения с помощью укола, который мгновенно парализует жертву, может говорить о том, что он боится прямого столкновения. Сексуального фактора тут нет. Тот факт, что среди жертв есть и мужчины, и женщины, также указывает на то, что они всего лишь безликие, бесполые кирпичики в его большом плане, что следует из расположения тел. Убийства – часть его фантазии, у него есть проект, и пока мы до конца не поймем, на чем этот проект основан и что будет в конце, мы не сможем с уверенностью сказать, что он сделает. Но мы знаем, что потеря работы или близкого – фактор, запускающий механизм для таких людей, как Борг. Кроме того, частота совершения преступлений указывает на то, что по какой-то причине он торопится выполнить свой проект, хотя я и не могу сказать почему. Возможно, Борг просто запланировал, чем все должно закончиться. Кстати, меня бы не удивило, если бы Борг оказался причастен к смерти своей матери. И я хочу больше знать о том, что он сделал с ее могилой.

– Вы можете сказать, что он будет делать теперь, в бегах?

– С большой долей уверенности могу предположить, что его проект начинается и заканчивается на матери.

Я открываю новую повязку, аккуратно накладываю ее на раны и бинтую руку.

– А друг Борга?

– Вот здесь уже мутно. Преступники вроде Борга обычно действуют в одиночку, но в крайнем случае прибегают к сотрудничеству с кем-то еще, если это может принести обоюдную выгоду и успех проекту. Мы знаем, что Борг так взаимодействовал с Михаилом Никовым в России. В делах с двумя убийцами один из них всегда доминирующий, организатор преступления, спланировавший его и оставляющий минимум следов. Он всегда подготовлен и выбирает жертв по четким критериям. На примере Борга мы понимаем, что речь здесь идет о так называемых индивидах высокого риска, людях в бегах. Ников – типичный партнер в таких преступлениях, низкоорганизованный оппортунист, о чем свидетельствует место преступления в Санкт-Петербурге. Но преступник, стоящий за первым нападением на тебя и убивший Риверхольтов, не подходит под это описание.

– Что скажете о нем?

– У него совершенно иной стиль. Умный, импульсивный. Он планирует преступления, но и обладает способностью менять планы на ходу. Идет на риск. Убивает исключительно ради победы над собой, у него личные счеты с жертвами. Он динамичен и прогрессирует с каждым разом, становясь увереннее и опытнее.

– Мужчина или женщина?

– Наиболее вероятно, мужчина. Я набросал пару ключевых слов для его описания: взрослый, женат, в гражданском браке с проблемами, или в разводе. Интеллект выше среднего, работа, на которой он привык к ответственности. Уверенный в себе, прямолинейный. Хорошо знаком с полицейскими порядками. Может быть, он и сам полицейский, или был им.

– Что? – Я опускаюсь на сиденье унитаза. – Что вы сказали?

– Боюсь, я не могу исключить такой вероятности, учитывая обстоятельства.

Я поворачиваю голову к телефону, лежащему на раковине.

– Так кто из них двоих напал на меня и убил Анн Мари?

– Ну, я бы сказал, что Борг – из-за расположения телефона у уха Анн Мари, даже если вы и не найдете следов калия хлорида Б при вскрытии. Но место преступления – ее дом, это высокий риск, тут многое может пойти не так, и это больше походит на модус операнди друга Борга.

– Она звонила мне, – говорю я и добавляю: – Оливия. Вчера вечером. Ну или я думаю, что это была она. Она просила прекратить искать ее, сказала, что она в опасности.

– Хм, очень интересно. – Оленборг задумчиво причмокивает губами. – Здесь напрашивается вопрос – что такого она видела, что те, кто ищет ее, должны умереть? Я бы пошел по этому следу, но это вызывает у меня определенное беспокойство.

– То есть?

– СМС.

– Я думал, вы сказали, что…

– Я ошибся. Аске, я пытаюсь сказать, что преступник должен находиться поблизости, это единственное объяснение. И надеюсь, мне не нужно предупреждать, что это означает для твоей безопасности. Больше всего мне хочется сказать, чтобы ты бросил это дело, отдал его полиции, а сам уехал как можно дальше, но я не могу.

– Боже мой, – стону я. – Тогда что я могу сделать?

– Это, Торкильд, самый простой вопрос из всех. Останься в живых, отыщи Оливию и распутай дело. – Доктор Оленборг смеется светлым, почти детским смехом, который заканчивается приступом кашля. – И позвони мне, когда будешь знать больше.

Глава 69

Я выхожу из больницы и беру такси до отеля в Грюннерлёкке. Только оказавшись в номере, звоню Гуннару Уре.

– Гуннар, – быстро говорю я, пока он не успел ничего сказать. – Оливия жива, она звонила мне вчера ночью. – Я уверен, что это она.

– Что?

– Еще я говорил с Оленборгом. Их двое, Гуннар. Мы ищем двух преступников, работающих вместе. Оленборг говорит, нельзя исключать, что второй убийца среди тех, с кем я близко общаюсь, возможно даже полицейский. – Гуннар, – шепчу я, когда не слышу ответа. – Я устал. Мне нужны…

– Что? – холодно спрашивает он. – Таблетки?

– …Да.

– А что потом? Что будет потом? Ты съешь еще таблеток, зальешь в себя стакан за стаканом, пока наконец не совершишь то, о чем мечтаешь?

– Нет. Я не буду этого делать. Я не убегу… Не так…

– Я тебе не верю.

– Брось, Гуннар. Пожалуйста. Я знаю, что у Анн Мари были таблетки. Много таблеток.

– Похороны через два дня. Ты явишься на них, а до этого момента будешь помогать мне ловить этих двоих. В обмен на это я дам тебе то, о чем ты просишь. Согласен?

– Через два дня? – вырывается у меня. – Ты хочешь, чтобы я помер? Мне нужно всего чуть-чуть, всего немножко, чтобы протянуть эти дни. Может быть, я одолжу…

– Нет.

– Нет? Как это нет? Ты же только что сказал…

– Так какой у нас план? – спокойно спрашивает он. – Что будем делать? С тем, что знаем на данный момент. Со всем этим дерьмом, которое ты притащил в город и в мой дом.

– Я… – я оглядываю стерильный номер отеля в поисках чего-то, на чем могу сфокусироваться, что поможет убрать мерзкое тянущее чувство из диафрагмы и подавить ощущение полной беспомощности. – Я не знаю.

– Так подумай, мужик. Примени остатки смекалки, которые ты еще не утопил в жалости к себе и в наркотиках, и придумай стратегию. Уж раз в жизни-то можно напрячься.

– Я ничего не могу найти. В номере только я. Я не могу, мне нужно…

– Нет, Торкильд. Нет плана – нет таблеток.

Я сжимаю руку в кулак и кусаю его, кусаю и зажмуриваюсь.

– Нужно начать заново, – говорю я, наконец разжимая кулак. – С Борга, ведь о нем мы знаем больше всего. Мне нужно на юг.

– Зачем?

– Хронология.

– И что с ней?

– Мать умирает в прошлом августе. Думаю, это стало пусковым механизмом для Борга. Еще мы знаем, что он ввязывается в чудовищную судебную тяжбу с семьей за наследство и за то, где и как похоронить мать. Кульминация всего – поездка Борга на юг, где он разграбляет могилу матери. Затем он возвращается домой, полиция обвиняет его в вандализме и сообщает, что родственники заявили на него. Борг убегает, хотя нет, сначала прячется где-то в Норвегии почти целый месяц, прежде чем отправиться в турне убийств до Санкт-Петербурга, где пытается отыскать своего отца.

– Ладно. Это начало. А дружок Борга?

Я начинаю ходить кругами, толкаю жажду побега обратно в диафрагму, вытягиваю остатки смекалки, что-то, за что можно ухватиться и сложить в систему, чтобы Гуннар впустил меня в медицинский шкафчик моей умершей бывшей жены. У меня не осталось чести, уважения к себе, я научился стоять и ходить без позвоночника.

– Он допустил ошибку, нет, даже одну ошибку дважды. Я все еще жив. И он захочет это исправить как можно скорее.

– Тогда нам нужно изменить правила игры, – говорит Гуннар. – Дать ему почувствовать, что мы работаем против него, натянуть сети со всех сторон. Это заставит его выйти из зоны комфорта на открытую местность. Там мы его и увидим.

– Согласен.

– Но как? – додавливает Гуннар.

– Нужно создать впечатление, что у нас есть команда способных следователей, охотящихся только за ним. Он напуган, возможно даже в панике, потому что я выжил. И нам это на руку. Это заставит его снова связаться со мной, или подобраться ближе ко мне. Это хорошо, это то, что нам нужно. Но тут есть риск. Наш друг слишком близок к нам, он знает то, что знаем мы, и я не понимаю, как. Нам нужно отследить его мобильный, пока он снова со мной не свяжется.

– Хорошо, – говорит Гуннар, пока я стараюсь контролировать дыхание, думать и отключить чувства. – Но ты нужен мне на протяжении всего пути, Торкильд. Слышишь?

– Но не без таблеток. Это невозможно.

– После. Я все устрою. Просто сохраняй трезвую голову. Так что нам сейчас делать?

– Ладно. Ладно. Я позову команду на встречу в Тьёме сегодня, – говорю я. – Хочу посмотреть, как они отреагируют на давление, каждый из них. – Но тебе нужно поставить людей на остальные дела. На все дела об исчезновении, дело Риверхольта – все. Нужно прошерстить каждое вдоль и поперек. И не бойся рассказывать всем о том, чем вы занимаетесь, – обо всех делах, кроме одного.

– Анн Мари?

– Да. Ее держи за закрытой дверью.

Гуннар дышит спокойнее. Он видит мою стратегию.

– Но как?

– Потяни за нужные ниточки, у тебя их много, и требуй полной секретности от тех, кто занимается этим делом. В том числе внутри полиции.

– Информация и манипуляция. Разделить силы. Хорошая мысль. Тебе нужно что-нибудь перед тем, как мы начнем?

– Да. – Я останавливаюсь посреди комнаты. – Свяжись кое с кем для меня.

– С кем?

– С Ульфом. Это мой психиатр в Ставангере.

– Зачем?

– Он узнает, захочет узнать, чем я занимаюсь, и когда узнает, будет настаивать на моем возвращении домой. А как мы оба знаем, это больше не вариант.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Позвони ему и скажи, что я тебе помогаю. Скажи, что я здоров, выгляжу хорошо и что тебе еще некоторое время понадобится моя помощь.

– А ты здоров? – спрашивает Гуннар.

– Здоров? Нет. У меня травма головы и я мечтаю умереть.

– Хорошо. Я подъеду к тебе. Где ты?

Я даю ему адрес отеля.

– И не забудь, – начинаю я, когда он собирается положить трубку. – Мне нужны…

– Таблетки Анн Мари? – его тон меняется. В нем снова появляется презрение, холодное, жесткое презрение, которое он демонстрировал в камере на следующий день после смерти Фрей.

– Да. Я помню, у нее было…

– Видишь, что ты творишь с людьми? – спокойно спрашивает Гуннар. – Я, пообещав себе, что никогда не дам тебе ни паршивой таблетки от кариеса, возьму лекарства моей умершей невесты, чтобы отдать их человеку, делившему с ней постель в ее последнюю ночь на земле. Этим ты решил меня шантажировать? Вот как низко ты пал? Скажи мне, что это не так, что это просто шутка, прошу тебя.

– Нет, – холодно отвечаю я, снова начиная беспокойно ходить по номеру. – Мне нужны таблетки.

– Господи, – я слышу, как Гуннар что-то шепчет самому себе.

– Гуннар? Мне нужны они, ты ведь понимаешь?

* * *

Гуннар появляется спустя час. У него нет с собой никаких таблеток, и он грубо смеется, когда я о них спрашиваю, качает головой, когда мне больно, складывает руки на груди и наблюдает, как я беспокойно хожу туда-сюда по комнате. Однако мы остаемся в номере и проводим вместе столько времени, сколько не проводили уже целую вечность.

Иногда в ходе обсуждения нам почти удается забыться – дело, планирование стирает все остальное – и Анн Мари еще жива, и в нашей квартире в Бергене, и в их с Гуннаром доме на Гилденлёвесгате одновременно. В другие моменты все намного хуже, обсуждение стопорится, каждый настаивает на своем, мы ругаемся, бросаем обвинения и клянемся задушить друг друга. Затем мы начинаем заново, снова идем по этому кругу, пока не находим точку опоры.

– Когда все закончится, Торкильд, – говорит Гуннар в дверях, собираясь уходить. Я уже пообещал следовать плану и не поддаваться опустошающей меня слабости, пока Гуннар и преступник, вошедший в дом Гуннара и убивший Анн Мари, не столкнутся лицом к лицу, – ты получишь ее коллекцию. Каждую упаковку, каждую сраную таблетку. Всю чертову аптеку. Окей?

– Обещаешь? – спрашиваю я, вонзаясь ногтями в щеки, чтобы ощутить боль.

Он слабо качает головой, подавляет поток ругательств, поднимающийся внутри него, и кратко кивает:

– Да. Ты наконец получишь тот праздник, о котором так мечтаешь. За мой счет. Это я тебе обещаю.

Затем он закрывает дверь и уходит.

Глава 70

Сив засыпает на заднем сиденье машины, до того, как мы добираемся до Тёнсберга. В зеркало заднего вида я вижу, как она лежит в обнимку с мобильным, и до меня доносится ее тихое сопение. Солнечный свет здесь кажется ярче, и я замечаю, что когда слишком долго смотрю на него, на глазах выступают слезы.

– Эта дорога ведет к Верденс Энде. – Он указывает прямо, когда мы подъезжаем к развилке.

– Верденс Энде? – я протираю глаза и оборачиваюсь к нему.

Водитель смотрит на меня, пальцами барабаня по рулю.

– Ты была там? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я и качаю головой. – Никогда там не была.

– Мы скоро доедем? – Сив вертится на сиденье, зевает и принимает сидячее положение.

– Осталось недолго, – говорит водитель и смотрит на нее в зеркало заднего вида. – Почти на месте.

Пейзаж вокруг равнинный, зеленые и желтые поля под белыми, как вата, облаками. Можно даже подумать, что осень еще не наступила. Кое-где между выкрашенными в белую краску домиками мелькает море, окруженное деревьями и холмами. Сив на заднем сиденье выпрямляется и приникает лицом к окну, когда водитель включает поворотник и сворачивает на съезд к огромному белому дому, окруженному садом и высокими деревьями.

– Она реально тут живет? – открывает от удивления рот Сив и фотографирует дом на мобильный.

– Да, – отвечает водитель, паркуясь у ворот. – Добро пожаловать в Верденс Энде.

Глава 71

На скамейке около автобусной остановки центра Тьёме сидят Милла, Йоаким, Ивер и Кенни. Все четверо едят мороженое. Они машут, заметив меня.

– Вот ты где, – говорит Милла и обнимает меня после того, как я пожимаю руки всем мужчинам. Она кладет мне ладони на плечи и смотрит в глаза: – Как ты себя чувствуешь, лучше?

– Да.

– Точно?

Я киваю.

– Абсолютно.

– Отлично. – Она оборачивается к Йоакиму, который еще не доел свое мороженое. Он выбрасывает остатки в мусорное ведро и достает ключи от машины.

– Что случилось с твоей рукой? – спрашивает Йоаким, пока мы идем к машине. Я подвернул рукава рубашки так, что было видно повязку.

– Упал, – отвечаю я, садясь в машину. – На рыбалке.

– О, так ты рыбачишь? У нас на даче есть лодка, может быть, ты захочешь…

– Он лжет, – вмешивается Милла, смотря на меня взглядом, полным разочарования и любопытства. – Торкильд не рыбачит.

Йоаким вопросительно смотрит на нас обоих в зеркало заднего вида.

– Она права – говорю я, – Извини.

– Так…

– Он тебе не расскажет об этом, – продолжает Милла. – Или расскажешь?

– Нет, – отвечаю я и поворачиваюсь к Кенни. Он смотрит в боковое окно. Пора воплощать в жизнь наш с Гуннаром план. – Когда ты приехал?

– Час назад.

– Надо было сначала позвонить мне, – говорю я.

– Что? – Кенни поворачивается ко мне.

– Двое – это компания, а трое – уже толпа, и все такое.

– Ты о чем?

– Тебе стоило остаться в Драммене. Ты нужен мне там.

– Нужен тебе? – Я вижу, как у Кенни вспыхивают щеки. – О чем, черт возьми, ты говоришь? – выпаливает он, переводя взгляд с меня на Миллу.

– Слушай, дружище, Оливия жива, а Роберта убили. Это уже не игра, все по-серьезному.

– Что?! – открывает рот удивленный Йоаким и чуть не сворачивает в канаву.

– Она жива, – повторяю я. – Они тебе не рассказали?

Йоаким пристально смотрит на Миллу.

– Что?

– Торкильд говорит, она звонила ему вчера, – уныло отвечает Кенни.

– Не понимаю, – стонет Йоаким. – О чем ты говоришь?

– Она жива, – спокойно отвечает Милла, хотя по ее тону я слышу, что она какая угодно, только не спокойная. – Оливия жива, и Торкильд ее найдет.

– Как… – запинается Йоаким, не в силах сформулировать предложение. – Где…

Мы с Гуннаром решили, что единственный верный метод – разделяй и властвуй: отодвинуть всех от меня и фрагментировать поток информации, чтобы заставить нашего друга выйти на свет.

– Милла? – Кенни все еще смотрит на Миллу. – Тебе нечего сказать на это?

Милла ждет, что я добавлю что-то еще. Наконец она кивает и обращается к Кенни:

– Думаю, мы должны делать так, как говорит Торкильд. Ведь это ему она позвонила.

– Итак, – начинаю я. – Речь идет о серийных убийствах. Их начинает Свейн Борг, двигаясь на север в Южный Трёнделаг, через Умео в Швеции и далее в Россию. Их кульминацией стало убийство Роберта и его бывшей жены прошлой осенью. После этого не происходит ничего, пока я не появляюсь на горизонте всего неделю назад.

– Ничего, – фыркает Кенни, раздраженно стуча ногтями по стеклу.

– Милла нанимает Роберта Риверхольта, чтобы помочь ей найти дочь, Оливию. Спустя неделю после того, как ее нашли, она пропадает. Полиция думает, что она с подругой сбежала из детского дома и уехала на Ибицу. Утром в день исчезновения их видели садящимися в неизвестную машину около автобусной остановки рядом с детским домом, где они жили. С тех пор никто ничего не видел и не слышал о них.

– Это мы знаем, – говорит Кенни.

– Верно, – отвечаю я.

– Но не знаем почему.

– Все будет.

– Ладно, – Кенни выставляет вперед руки.

– Роберт, Кенни и Милла едут в Испанию искать Оливию, но ничего не находят. Через неделю после вашего возвращения Роберта убивает его бывшая жена рядом с квартирой Миллы в Осло. Жена Роберта якобы уехала с места преступления и застрелилась в машине. Теперь мы знаем, что жена Роберта была не в состоянии водить машину в то время, более того, возможно ее болезнь настолько прогрессировала, что она бы и на курок нажать не смогла. Еще мы знаем, что в последнее время перед смертью ее на ее же машине возил в больницу неизвестный человек. Та же машина была припаркована около дома Роберта за несколько недель до его убийства и пыталась его переехать, как Роберт сам сообщил в полицию. Изначально этот эпизод зачли в пользу теории о том, что Роберта застрелила бывшая жена, так как не могла жить без него. Что она следила за ним перед убийством.

Пока я говорю, все в машине молчат.

– Меня наняли, чтобы передать по наследству работу Роберта по поиску Оливии. Я выше закатываю рукав на перевязанной руке, чтобы повязку было лучше видно. – Сразу после того, как я нанялся на эту работу, меня дважды переехали рядом с квартирой Миллы, и когда мы вернулись из Архангельска, кто-то вновь сделал попытку отправить меня к праотцам. Этот кто-то вломился в дом моей бывшей жены, перерезал ей вены на обеих руках, приложил телефон ей к уху и рассек мне руку от запястья до локтя.

– Что? – в изумлении открывает рот Ивер. Кенни смотрит на мою руку, на которой я ослабляю повязку, чтобы было видно свежие порезы и швы.

– Если бы все пошло по плану, это снова выглядело бы как самоубийство по сговору, или же как убийство плюс самоубийство. – Так что, – продолжаю я, заматывая повязку обратно, исчезновение Борга – начало одного дела, расследование Миллы и Роберта – начало другого дела. Похоже на то, что Борг, который сейчас в бегах, работает не в одиночку. Когда убили супругов Риверхольтов, Борг находился в России, а когда меня переехала машина – в тюрьме.

– Нужно заканчивать с этим расследованием, – говорит Кенни. – Это уже слишком. Боже, да ты посмотри на себя, мы не можем так рисковать…

– Гуннар Уре созвал группу следователей. Нам нельзя касаться убийства Риверхольтов. Нам нельзя трогать ту часть дела, которая связана со мной и моей бывшей женой. Мне ясно дали понять, что туда соваться нельзя. Кроме того, меня обязали держать Уре в курсе всего, что мы предпринимаем, и мы должны быть готовы к этому. Но мы по-прежнему можем искать Оливию, ведь это дело все еще на тебе, так ведь, Ивер?

– Да, это наше дело, – отвечает Ивер.

– Хорошо. Поэтому, как только закончится эта встреча, мы с Миллой поедем на юг Норвегии, поговорить с родственниками Борга. Ивер, будьте на связи с русскими на случай, если появятся новости о Борге.

– А я? – спрашивает Кенни. – А мне что делать?

– А ты езжай домой, – говорю я, когда Йоаким включает поворотник, сворачивает и паркуется у каменных ступенек швейцарской виллы около Верденс Энде.

Глава 72

Мамин сад зеленый, уютный и теплый, прямо как я себе и представляла. Только со стороны, обращенной к морю, листья на деревьях начали менять цвет на оранжевый и красный.

– Кто-нибудь есть дома? – спрашиваю я и выхожу из машины. Останавливаюсь у каменных ступенек, ведущих к входной двери. Сив все еще стоит около машины и смотрит на небо, где разлетаются облака.

– Нет, – отвечает он. – Она скоро приедет. – Он делает шаг вперед и наступает на нижнюю ступеньку. – Пойдем, – говорит он. – Хотите посмотреть дом?

Я оборачиваюсь к Сив. Она кивает, и мы вслед за ним поднимаемся по ступеням, пока он набирает код от замка.

– Снимите обувь и возьмите с собой, – просит он и открывает дверь. С того места, где мы стоим, дом выглядит таким светлым и уютным. В коридоре висят куртки, а мамина обувь стоит в ряд внизу.

– Она живет тут одна? – спрашивает Сив, осторожно ступая по коридору к столовой с белыми шторами и окнами, заставленными цветами и предметами интерьера, купающимися в солнечном свете.

– Нет, – отвечает он, аккуратно закрывая за собой дверь.

– У нее есть дети? – спрашиваю я, с любопытством смотря на него. – Ну, кроме меня?

Он улыбается и качает головой.

– Нет.

– А почему нет? – Сив стоит посреди гостиной и смотрит по сторонам, крепко держа в руках обувь и мобильный.

– У нее ведь есть ты, – говорит он.

– Она ведь не хотела меня, – вырывается у меня.

– Все допускают ошибки, – отвечает он, указывая на кухню. – Пойдем, я покажу вам ее кабинет.

Я иду за Сив сквозь гостиную к кухне, где множество бутылок вина стоит на столе около стеклянной двери, ведущей на огромную террасу. Я останавливаюсь возле кухонной столешницы и поворачиваюсь к нему.

– Она действительно ищет меня?

– Да, – отвечает он.

– И она правда хочет, чтобы я переехала сюда?

Он кивает.

– И жила с ней?

– С нами, – шепчет он и кладет руку мне на плечо.

Глава 73

Ивер с Йоакимом сидят на террасе под весенним солнцем и разговаривают, а Кенни исчез в глубине сада. Через открытую дверь в кабинет я вижу, как Милла в одиночестве сидит за компьютером. Я достаю из холодильника пиво и иду через сад в лодочный домик. Кенни сидит на скале у воды и смотрит вдаль.

– Привет, – говорю я и сажусь рядом.

Кенни кивает и слегка хрюкает.

– Ждешь лета?

Он слабо качает головой и берет бутылку пива, которую я принес.

– Итак? – Кенни делает глоток пива и смотрит на меня. – Что ты задумал?

– В каком плане?

– Езжай домой, ты нам больше не нужен, вот это все? Я знаю Миллу уже двадцать лет и…

– Я разделяю нас на группы, – отвечаю я, смотря на морскую гладь. Я закатываю рукава до самого верха, повязка все еще белая, значит, рана уже не течет.

– Я понимаю. Но зачем?

– Если отвлечься от Оливии и дел об исчезновении? Что у нас остается?

– Милла, – отвечает Кенни, снова прикладываясь к бутылке.

– Да. Как будто мы работаем над двумя разными делами. Одно из них – дела об исчезновении, а второе касается мужчин, помогающих Милле найти Оливию. Они умирают.

– Так ты отправляешь меня в Драммен, чтобы защитить? Боже, как благородно. – Он поворачивается ко мне вполоборота и поднимает указательный палец. – Давай-ка я тебе кое-что расскажу, Аске. Я работаю в полиции уже тридцать лет, и я…

– Ты не поедешь домой в Драммен, – говорю я и беру у него пиво.

– Что-что?

– Ты поедешь на север Норвегии.

– Что?

– Север. Арктическая пустошь, горы в форме топоров, фьорды, населенные исключительно чайками и овцами и вызывающие клаустрофобию. Ты бывал там?

– Что? – повторяет Кенни. – Да, я там был. А что…

– Мы с Миллой поедем на юг, а Ивер останется в Драммене и добудет новую информацию про жизнь Свейна Борга в России. Остается только одно дело.

– Старик с Лофотен?

– Верно.

– Но почему?

– Борг рассказал мне, что родился там, на севере. Кроме того, в нашей хронологии кое-что не сходится. До того, как начать свое турне, Борг прячется где-то целый месяц. Нужно выяснить, зачем он это делал и где прятался. Мы знаем, что Борг забрал телефон Эклунда, убив его и его девушку в Швеции. С этого телефона он звонил Лив в Оркдал и последующим жертвам, пока тела Эклунда и девушки не были найдены и родители не заблокировали этот номер. Но ведь Ивер также рассказал, что с этого телефона звонили на телефон матери Борга. Значит, телефон матери был не у самого Борга. Звонок отследили около станции в Свольвере. Так кому же Борг там звонил?

– Ага, теперь понимаю. – Кенни допивает остатки пива и выбрасывает бутылку в воду, она исчезает в солнечном свете до тех пор, пока горлышко не всплывает. Оно качается на воде, медленно уплывая все дальше. – Ты разделяешь нас не для того, чтобы защитить, ты делишь поток информации. Ха-ха-ха. Ты думаешь, один из нас кормит убийцу информацией. Нет-нет. – Он останавливается и смотрит на меня. – Все еще хуже, да? Боже, какой я идиот, – он хватается за голову. – Ты думаешь, он среди нас, да?

– Нет, – отвечаю я.

– Как это нет, когда именно так ты и думаешь. Твою мать, ты думаешь он один из нас.

– Вы с Ивером были в Драммене, Милла с Йоакимом здесь, в доме, когда убили Анн Мари.

– Так ты всех нас проверил?

– Конечно. Гуннар Уре проверил ваши мобильные данные. Так что, – я развожу руками.

– Ах ты циничный маленький дьявол, – смеется он и всплескивает руками.

– Естественно, это не означает ничего, кроме того, что трафик мобильного показывает, где находились сами аппараты, но не их владельцы.

– Само собой, – присоединяется Кенни. – Но вы с этим Уре готовитесь расставить ловушки, правда?

– Ага. – Я кладу руку на повязку и прижимаю ее. Это не так больно, как сжимать изуродованную щеку, но боль все же помогает подавить жажду таблеток. Уже почти сутки, как я ничего не принимал, и тело дает об этом знать. – Вы все можете соскочить, когда захотите, – говорю я. – Только мы с Миллой не можем сдаться.

– Черт, – вздыхает Кенни. – Черт, черт, черт.

– Так ты в деле?

– Я не был на севере со времен армии.

– Ненавижу это место, – говорю я.

Кенни качает головой.

– Ты отличный полицейский, Кенни. Может быть, тебе удастся что-нибудь там раздобыть.

– И никто не будет ничего знать?

– Только я. И выключи телефон, не включай его, пользуйся отельным или купи карточку.

– А, понял. У всех есть друг в «Теленоре»?

Я киваю.

– Ты в деле?

Он выставляет руки перед собой.

– Мне нужно еще пиво.

Затем он встает и направляется к дому.

Глава 74

Сив останавливается около рощи между садом и лодочным домиком. Она бросает краткий взгляд в сторону террасы, где стоит он и смотрит на нас, затем снова поворачивается ко мне, раскрывает куртку и широко улыбается.

– Хочешь?

– Где ты это взяла? – спрашиваю я, когда она достает бутылку вина.

– На кухне, – говорит она, продолжая идти.

– Не надо было. – Я смотрю на море за скалами, штиль, солнце сверкает на водной глади, и так и манит нырнуть, несмотря на позднюю осень.

– У них полно. Твоя мама, должно быть, сказочно богата. Она даже не заметит. – Она откусывает пластик на пробке и выплевывает. – Крышка отвинчивается, – улыбается она. – Классно.

Мы проходим лодочный домик и садимся на камни у самой воды. Сив откручивает пробку и делает глоток вина, после чего протягивает бутылку мне.

– Держи, – говорит она и морщится, спешно вытирая рот рукой.

У вина отвратительный вкус. Я делаю глоток и возвращаю бутылку Сив.

– Думаешь, ты будешь тут жить? – спрашивает Сив и пьет еще.

– Я могла бы остаться тут навеки, – отвечаю я и откидываюсь назад. – Здесь так хорошо.

– Ты, должно быть, так рада, – Сив ставит бутылку между ног и снимает куртку. – У тебя есть мама, которая живет в таком месте. Посмотри, черт возьми, – она закрывает глаза и вытягивает руки в стороны. – Только представь, какие вечеринки мы могли бы тут закатывать.

– Да, – бормочу я самой себе и переворачиваюсь на живот, чтобы смотреть на дом между деревьев. – Повезло. – Слово застревает в горле. Не помню, чтобы я когда-нибудь употребляла его по отношению к себе. Повезло – неведомое для меня понятие, я всегда говорила так о других, от этого слова всегда щемит внутри, когда я прохожу мимо взрослых с детьми, семей на веранде ресторана, или когда заглядываю в окна машин, припаркованных в ряд около нашей школы и ожидающих детей после последнего урока.

– Пойдем, – Сив ставит бутылку на камень передо мной. Она стаскивает с себя блузку и расстегивает штаны. – Хочу искупаться. – Она останавливается и, смеясь, смотрит на меня. – Нет, мы должны искупаться.

Я снова смотрю на лес и дом на другой его стороне.

– Повезло, – шепчу я, прижавшись подбородком к рукам на теплом камне. – Да, мне и правда повезло.

Глава 75

После ухода Кенни я остаюсь сидеть на камне. Море передо мной мерцает серебристо-синими оттенками, деревья на ветру скрипят.

– Вот ты где, – у камня показывается Йоаким. – Не замерз?

– Замерз, – отвечаю я.

– Тогда пойдем в дом.

– Сейчас. – Я провожаю взглядом солнечный свет. Оттолкнувшись от скал, он скользит по поверхности воды, там, где она становится более неспокойной и темной.

Йоаким продолжает стоять у меня за спиной.

– Ты правда говорил с ней? С Оливией?

– Да.

– Где она?

Я пожимаю плечами.

– Ты уверен, что это была она?

– Нет.

– А что она сказала?

– Просила меня прекратить искать ее.

Йоаким подходит ближе, его тень скользит по моей руке, пока он не останавливается.

– Почему?

– Она боится, боится, что кто-то найдет ее.

– Кто?

– Не знаю, – вздыхаю я и поднимаю на него взгляд. – А ты как думаешь?

– Милла, – начинает он и садится на камне рядом. – Я думал, она обрадуется, узнав, что Оливия жива, но она словно…

– У тебя есть дети, Йоаким? От прошлых отношений или…

– Нет. Я был бы не прочь стать отцом, – говорит он, ковыряя камень руками. – Мальчика или девочки, я бы водил его или ее на море в такие дни, как сегодня. Я обрадовался, когда Милла рассказала, что у нее есть дочь, и обрадовался еще больше, когда она сказала, что попытается найти ее и мы станем одной семьей.

– А если она не вернется?

Он качает головой и отворачивается, его взгляд устремляется к островкам вдалеке.

– Вы ведь могли усыновить ребенка?

– Да, – начинает он. – Могли.

– Но?

– Я даже не знаю. – Йоаким отряхивается и встает.

– Мне придется снова увезти Миллу, – говорю я. – На юг страны. Скорее всего, сегодня же. Сможешь это организовать?

Он кивает.

– Это все этот Свейн Борг? Все из-за него?

– Да. Надо поговорить с его родственниками. Они живут рядом с Кристиансанном.

– Думаешь, это он забрал Оливию?

Я смотрю на него, не отвечая.

– Я помогу вам, – говорит он. – Но сначала пойдем в дом. Я напек свежих булочек. По бабушкиному рецепту.

– Я приду. Только посижу тут еще немного.

Глава 76

Вода кажется теплой, хоть солнце и ушло с камней у берега и стоит низко к линии горизонта.

– Замерзла? – Сив выныривает в нескольких метрах от меня, солнце светит ей в затылок, оставляя в тени лицо.

– Нет, – отвечаю я, покачиваясь на воде и касаясь ее кончиками пальцев. – Нет, не замерзла.

– Меня тошнит, – говорит Сив, подплывая ко мне.

– Ты ведь выпила почти всю бутылку, – замечаю я, когда она подплывает ко мне вплотную и обнимает. Я опускаю руки в воду и дотрагиваюсь до ее спины. Ее кожа холодная и в пупырышках.

– Пойдем, – говорю я, отпуская ее. – Поплыли обратно.

– Нет, – бросает она, кривит нижнюю губу, крепко обхватив мою шею руками. – Не хочу.

Хочу остаться здесь.

Из леса на берег выходит человек и идет к камням. Сив крепко целует меня в лоб, хватает за плечи и с силой толкает под воду. Когда я выныриваю, она уже впереди меня подплывает к берегу. Человек стоит у самого края воды с двумя полотенцами в руке. Сив встает в воде, как только становится достаточно мелко, обхватывает себя руками и оборачивается ко мне. Что-то шепчет сквозь сжатые зубы и машет мне рукой, стоя спиной к человеку на берегу.

– Идем, – говорит он и кладет полотенца на камень за спиной Сив. – Нам пора идти в дом.

Глава 77

Когда я возвращаюсь в дом, Милла в одиночестве сидит за компьютером на кухне и пишет.

– Йоаким закажет нам билеты, – говорю я и сажусь напротив. – Рассчитываем на отъезд уже сегодня, если у него все получится.

– Хорошо, – Милла закрывает ноутбук и немного наклоняет голову вбок, глядя на меня. – Хорошо.

Йоаким ставит на стол корзинку с булочками. Он уже собирается взять одну специальными щипцами и положить Милле на блюдечко, но она слабо качает головой.

– Она всегда такая, когда у нее стресс, – говорит Йоаким и протягивает булочку мне. Мне хочется отказаться, но вместо этого я подношу ему свое блюдце и выдавливаю улыбку, от которой Йоаким тут же сияет.

– Превосходно, – отвечаю я, пытаясь собрать достаточно слюны во рту, чтобы проглотить хоть кусочек.

– Изначально моя прапрабабушка, Альва Мария…

– Йоаким, – перебивает его Милла, хватаясь за висок. – Пожалуйста, пойди и закажи нам билеты.

– Но…

– Ну пожалуйста. – Она поворачивается к нему и кладет свою руку на его. – Чтобы я была уверена, что все в порядке.

– Ладно. Ладно. – Йоаким улыбается, снимает фартук и уходит.

– Я слышала эту историю про сраные булочки уже сто раз, – говорит Милла, когда Йоаким уходит.

– Ты уверена, что готова ехать? – спрашиваю я. – После всего, что случилось, может быть, мне стоит поехать одному? А вам с Йоакимом…

– Я не могу здесь оставаться.

– Милла? – Йоаким вдруг появляется в дверях. – Что значит, ты не можешь здесь оставаться? Мне нужно о чем-то…

– Не о чем, – вздыхает Милла. – Тебе не о чем беспокоиться.

– Н-но…

Милла холодно улыбается.

– Расслабься, дружище. Я скоро вернусь. А пока Торкильд за мной присмотрит.

– Присмотрит? – у Йоакима вытягивается лицо. Щеки краснеют, рот сужается. – Так же, как присматривал Роберт?

– Остынь.

– Остыть? Как ты можешь…

– У тебя ведь нет детей, Йоаким? – бьет по больному Милла. – Нет. А у меня есть дочка, ее забрали у меня, и она где-то там совсем одна, напуганная до смерти, а я даже не знаю, как…

– Извини, Милла, – начинает Йоаким. – Я не имел в виду, что…

– Я прекрасно понимаю, что ты имел в виду. И никому из нас не интересно сейчас это слушать. Ты разве не собирался идти заказывать билеты?

– Да, но…

– Так пойди и сделай это. Хорошо?

Йоаким разворачивается и пришибленно спешит в кабинет, а Милла снова поворачивается ко мне.

– Не понимаю, что со мной, Торкильд, – вздыхает она и рвет одну из булочек Йоакима, не собираясь ее есть.

Я протягиваю свою руку к ее руке.

– Уверена, что не хочешь остаться здесь? Тот звонок от Оливии и все остальное, я пойму, если для тебя это чересчур.

– Дело не в этом. – Она выпускает булочку из рук и сжимает мою ладонь. – Это все этот дом, – шепчет она. – С ним что-то не так, мне тут нехорошо, внутри все переворачивается, и я хочу уехать отсюда, как только переступаю порог. Понимаешь? – Она крепче сжимает мою руку. – С этим домом что-то странное, и это началось с исчезновения Оливии. Я убеждала себя, что дело во мне, что это я была так близка и снова потеряла ее, но теперь я знаю, наконец я знаю, что дело не во мне. – Она не выпускает мою ладонь и оглядывается по сторонам. – Все дело в этом месте.

Глава 78

Мы с Миллой оказываемся в Кристиансанне поздно вечером. Тетя Свейна Борга с семьей живет в часе езды на запад по трассе E39, недалеко от главного центра известной норвежской миссионерской организации.

– Я в душ, – говорит Милла, когда мы входим в номер отеля.

– У тебя есть что-нибудь для меня? – интересуюсь я, расстегивая рубашку. – Я…

– Я ничего не взяла.

– Что? – Я чувствую, как внутри разливается холод. – Как так?

– Нельзя, теперь, когда я знаю, что она где-то там. Я должна быть готова к ее возвращению домой. Так будет лучше для нас обоих, Торкильд. Милла продолжает раздеваться, пока не оказывается передо мной абсолютно голой. Она проскальзывает мимо меня, в дверях останавливается и спрашивает: – Ты идешь?

– Скоро, – говорю я, подхожу к окну и открываю его. Милла изменилась после того, как я рассказал ей об Оливии и звонке. Йоаким прав, она теперь другая. Думаю, и Кенни это заметил. Она не так беспомощна и зависима от других, как обычно, и это начало проступать наружу. Ей, конечно, еще нужна наша помощь в поисках Оливии, но исходящие от Миллы сила и целеустремленность говорят о том, что по окончании этой работы никто из нас ей более не понадобится. Я раздвигаю пыльные шторы и смотрю на город. Внизу около причала плавает пара морских гаг. Мне приходит в голову, что они должны были почувствовать это раньше, все мужчины в жизни Миллы, еще тогда, когда возникший из ниоткуда Роберт нашел Оливию прямо у них под носом.

Я стою у окна и смотрю на собравшихся на островке морских птиц. Время от времени оттуда доносится крик свободы, некоторые из них поднимаются в небо по спирали, гордо бьют крыльями, поднимаясь выше и выше в светлом вечернем небе. Пока я стою и смотрю на птиц и море, голубеющее в последних лучах заходящего солнца, у меня звонит мобильный. Это Кенни.

– Где ты?

– В отеле в Свольвере. Блин, здесь ужасно дорогие номера.

– Получишь зарплату на небесах, – говорю я.

Кенни бормочет что-то невразумительное, затем прочищает горло и продолжает.

– Я был в местном полицейском участке и говорил с Юханне Рикардсен, ведущей дело о пропавшем ректоре. Еще я заходил в дом престарелых, где жил Лунд перед исчезновением.

– Что ты выяснил?

– Улаф Лунд был ректором на пенсии, восемьдесят семь лет. Он вышел из дома престарелых 18 сентября прошлого года. Предполагают, что у него закружилась голова и он упал в море. Тело так и не нашли.

– Это мы и так знали.

– Да.

– Что-то еще?

– Нет. Можно я поеду домой? Скучаю по Драммену.

– Никто не скучает по Драммену.

– А я скучаю.

– Ты нашел что-то еще?

– Есть кое-что. Ты говорил, Борг рассказал тебе, что родился где-то здесь.

– Точно.

– Пока сидел тут и скучал, я загуглил его мать – Сольвейг Борг.

– И?

– О ней немного написано в Википедии. В том числе, перечислены все ее пластинки, цены и так далее. В свое время она была довольно известна.

– Скажи, когда планируешь подобраться к сути. Не торопись.

– В основном в ее репертуаре народные песни о природе: «Море синее», «Лилии», «Смотри, как солнце заходит за Гротинден» и тому подобное. Только последняя пластинка отличается – там больше про бога. «Встретимся в раю»…

– Это я знаю. К концу жизни она пришла к богу. Ничего необычного.

– Да, но есть кое-что на одной из старых пластинок. Оказалось, тут есть гора под названием Гротинден. Неподалеку от меня.

– Значит, у Борга есть связь с этим местом. Хорошо, Кенни. Но нам нужно кое-что еще. Он должен кого-то знать там, и нам нужен этот кто-то.

– Окей, босс. – Кенни секунду мешкает и снова берет слово. – Как у вас дела?

– У Миллы?

– Да.

– Я сплю с ней за таблетки. Или нет, так было раньше. Теперь я просто сплю с ней.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Чтобы ты знал.

Кенни снова делает паузу.

– Сволочь, – шепчет он и кладет трубку.

Я еще долго стою у окна, после того как Кенни положил трубку. Наконец я закрываю его и зашториваю. Подхожу к двери в ванную, оттуда слышно шипение душа. Кажется, Милла плачет. Я медлю, затем открываю дверь и вхожу.

– Зачем ты вообще наняла Роберта, чтобы найти ее? – тут же спрашиваю я. Милла поворачивается ко мне спиной и прячет лицо в струях воды. – Спустя столько времени?

– Потому что она нужна мне.

– Для чего?

Она поворачивается ко мне. Вода стекает по волосам, лицу и груди. Она делает шаг к стеклу.

– Я хочу иметь ребенка.

– Оливия уже не ребенок.

– Но она моя. Я хочу вернуть ее.

– А потом? Что было бы потом?

– О чем ты?

– Были бы ты, Оливия и Йоаким? Или ты, Оливия и Роберт?

Она ничего не говорит, молча смотрит на меня сквозь пар.

– Что? Кенни? Ивер?

Милла проводит пальцами по стеклу в душевой.

– Я и Оливия, – наконец шепчет она.

– А сейчас?

Она еле заметно улыбается, и я вижу, как струйка воды разделяется, попадая на ее губы, и находит новые пути вниз по коже лица. Милла делает шаг назад, под напор воды, и отворачивается.

Глава 79

– Пора, – шепчу я, когда на следующее утро мне приходит сообщение. Милла еще спит рядом со мной. За окном светло, я почти не спал ночью – ломка без таблеток становится невыносимой, и с меня льет пот, даже если мне холодно. Она даже не плакала, – вот какое сообщение мне пришло.

Я вылезаю из постели и иду в ванную звонить Гуннару Уре.

– Он только что мне написал, – говорю я. – Можете отследить его?

Гуннар, судя по всему, только проснулся.

– Что? – Он наполняет легкие воздухом и тяжело выдыхает. – Что ты сказал?

– Наш друг объявился. Ты готов?

– Да, да. Подожди немного.

– Ты где?

– Дома. Уснул в кресле в нашей спальне. Не могу заставить себя лечь в кровать.

– Так вы готовы?

– Да, да. Дай мне пару секунд. Он сейчас на связи?

– Не знаю, я только что собирался отправить ему сообщение. Будем надеяться, он ответит.

– Окей. До связи.

Я сажусь на унитаз и открываю СМС.

Кто? Пишу я и отправляю.

Через несколько минут мобильный снова пищит: Я сидел на краю кровати и смотрел на тебя. Еще долго после того, как она истекла кровью. Зачем ты там лежал?

О чем ты думал? Я пишу в надежде, что смогу поддержать разговор как можно дольше, чтобы парни Гуннара смогли отследить, где находится телефон. Когда делал это?

Тебе лучше не знать.

Но я хочу знать, пишу я и добавляю: Ты интересен мне.

Проходит почти полминуты, и телефон снова пищит. В каком плане?

Интересно, как ты снова облажался. Уже в третий раз.

Я снова набираю номер Гуннара.

– Вы нашли его?

– Да. Наши ребята уже едут прочесывать территорию. Это район здесь, в столице. На западе. Придется ходить по домам, это займет время.

– Хорошо, позвони мне, когда что-нибудь выясните.

* * *

Положив трубку, я выхожу из ванной. Милла проснулась. Она поворачивается ко мне и моргает.

– Ты мне приснился, – говорит она. Она еще не до конца открыла глаза и лежит на боку, натянув одеяло почти до подбородка.

– О чем был сон?

– Ты был другим. Каким-то существом, ты хотел убить меня, – она крепче вцепляется в одеяло и дрожит. – Боже, как ты меня напугал.

– Такова цена за то, что ты бросила таблетки, – отвечаю я, садясь рядом с ней на край кровати и застегивая рубашку. – Телу не нравится ломка.

– Мы справимся, Торкильд. – Она накрывает мою руку своей. – Вместе. – Милла притягивает руку к себе, и я падаю назад, оказываясь с ней лицом к лицу. Кровать холодная, твердая и холодная, как брусчатка на улице около квартиры Миллы, как нары в тюремной камере, как гроб изнутри.

– Пойдем, – говорю я. – Пора ехать. Путь неблизкий.

Глава 80

– Вы верите в бога? – спрашивает тетя Свейна Борга, впустив нас в дом, который стоит вплотную к дороге, ведущей в церковь. Гунхильд Борг похожа на серую мышь с проседью в волосах, собранных в пучок, тяжелыми веками и тонкими сухими губами.

– Я верю в ад на земле, – отвечаю я, когда мы садимся на веранде с видом на церковь и ряды надгробий в непосредственной близости от жилого района. Поселок окружен лесистыми возвышенностями, с небольшим центром в виде коммуны посередине. На юге лето. Зеленые деревья, свежая трава, наполненный красками растений и цветов сад.

Гунхильд долго смотрит на Миллу, затем разворачивается и уходит в кухню. Возвращается с кувшином лимонада и тремя пластиковыми стаканчиками.

– Так вы из полиции? – спрашивает она, наливая нам лимонад.

– Да, – лгу я. Нам видно, как ее муж сидит в кресле-качалке в гостиной, читая газету под работающее радио. – Расскажите мне о вашей сестре, Сольвейг. Она ведь была народной певицей?

– Она избрала иной путь, – отвечает Гунхильд и садится.

– Забеременела, – продолжаю я. – Вне брака?

– Да.

– А отец мальчика? Я правильно понимаю, что он русский?

Она закатывает глаза и качает головой.

– Так говорят, да.

– В каком смысле?

– Ходили слухи, что она жила с женатым мужчиной на севере, и он держал ее как конкубину[23], на горе. Думаю, история про прекрасного врача из Санкт-Петербурга – это выдумка, чтобы подольститься к родителям и вытребовать денег на так называемую музыкальную карьеру дочери.

– И они пошли на это?

– Нет, конечно.

– Где именно на севере она жила?

– Она работала на временной ставке учителя на Лофотенах.

– Когда?

– В конце шестидесятых.

– А с ее сыном, Свейном, вы когда-нибудь виделись?

– Она же притащила его сюда, когда он был еще маленьким, после того как сказка с женатым закончилась.

– И они жили здесь?

– Да. В родительском доме они жили полтора года, до самой смерти отца. И тут она вдруг собрала вещи, оставила маму, свалила всю работу на меня. После всего, что они для нее сделали!

– Какой он был? Свейн, будучи малышом?

– С утра до вечера держался за ее юбку. Не мог даже спать в своей комнате. Постоянно вис на ней. Он не выносил, когда кто-то еще привлекал внимание матери, а она была слабой, не умела его воспитывать.

– Вы со Свейном вели тяжбу по поводу раздела имущества вашей сестры?

– Мы просто посчитали, что музыка сестры умерла вместе с ней, и ее следовало похоронить навеки. Но даже для этого ее сын не смог найти места в своем сердце.

– Он приезжал сюда, помнишь? – доносится голос ее мужа из гостиной.

Тетка Борга резко начинает тяжело дышать и креститься.

– Да, подумать только. Даже могила матери не была святыней для этого человека.

– О чем вы?

– Да он же украл ее надгробный камень.

– Прошу прощения?

– Наш пастор пришел к нам и рассказал, что надгробие Сольвейг пропало, кто-то приходил и рылся в ее могиле. Все цветы и… и… – она глотает ртом воздух и с грустью смотрит в безоблачное небо над нашими головами.

– Откуда вы знаете, что это он?

– А кто это еще мог быть? – возмущенно спрашивает тетка Борга. Я спешу сделать глоток кислого лимонада и выдавливаю улыбку.

– Ммм, – говорю я и делаю еще глоток. – Я имел в виду, что с точки зрения полиции всегда важны точные наблюдения, пусть мы и знаем наверняка, – я кладу руку себе на грудь, – в сердце, где добро, а где зло.

Гунхильд делает глубокий вдох.

– Да, да, – кивает она.

– Он же хотел, чтобы ее кремировали, – слышим мы голос ее мужа из гостиной. По радио доносится проповедь, где говорят о связи между спасением и денежными подарками.

– Да, подумать только, – говорит она и расстроенно качает головой. – Чтобы его родную мать сожгли, а прах развеяли у подножья какой-то там горы. И что самое ужасное, он еще смеет сюда звонить – после всего, через что мы прошли. О, боже милостивый, – ахает она.

– Он вам звонил? – ошарашенно спрашиваю я.

– Вчера. Я думала, вы поэтому приехали. Чтобы…

– Вчера? Откуда он звонил?

– Не знаю. Он сказал, что хочет поговорить с Одд…

Наконец ее муж складывает газету и приглушает звук радио.

– Он хотел поговорить о своей матери, – объясняет он. – О небесах и рае.

– А это не одно и то же? – Я кошусь на Миллу, и она слегка пожимает плечами.

– Я скажу вам честно, – начинает дядя Борга и раскачивает кресло-качалку. – Сегодня ты попадешь ко мне в рай, обещал Иисус раскаявшемуся преступнику, распятому на кресте рядом с ним. – Он раскачивается еще быстрее, вцепившись руками в подлокотники. – Но рай, который упоминал Иисус, не на небе, – говорит Гунхильд и кивает мужу. – Господь желает, чтобы его дети отправились в Новый Иерусалим – туда, где находится божий трон, Господь хотел бы жить там с нами вечно, – добавляет он. – Но только нам решать, только сила нашей веры определяет, где находится наш дом.

– Значит, Свейн хотел узнать, где его мать – на небесах или в раю, – заключаю я и обращаюсь к дяде Борга, сидящему в гостиной. – И что вы ответили?

Он долго смотрит на меня, раскачиваясь в кресле вперед-назад.

– Что Сольвейг умерла до того, как получила избавление от грехов. Поэтому Господь решает, будет ли она жить на небе или в раю.

– Он боится, – вставляет тетя Борга.

– Боится чего? – с любопытством спрашиваю я.

– Остаться один, – продолжает дядя Борга. – Свейн знает, что его никогда не пустят на небо, потому что люди, которые не взрастили своей веры больше, чем с горчичное семечко, при жизни, в лучшем случае проведут загробную жизнь в раю, не попав на небо.

– Сольвейг рассказывала, что он изменился после того, как опять заболел. – Гунхильд складывает руки на столе и переводит взгляд с меня на стаканчик с лимонадом передо мной.

– Заболел? – я сжимаю зубы и делаю еще глоток горького лимонада. – Он болел?

– Да. В молодости у Свейна была опухоль мозга. – Она спешит долить лимонада в мой стакан и продолжает. – Ее удалили, и он выздоровел. Когда Сольвейг звонила, она рассказала, что Свейну опять стало хуже, и она отвела его к врачу, который нашел новые опухоли. Рак распространился.

– Когда он позвонил, я сказал, что ему нужно попросить об избавлении, и он исцелится в царстве Божьем, как только подтвердит свою преданность Богу, – говорит дядя из гостиной.

– Исцелится?

– Пламя святого духа божьего может выжечь рак, так же, как оно выжигает вирусы и бактерии. Даже если нервы, клетки или плоть мертвы, их можно исцелить, если они находятся в божьем месте.

– И что он на это ответил?

– Он сказал, что сначала ему нужно знать, где находится мать. – говорит Гунхильд, вздыхая. – Наверное, это лучшее, на что можно надеяться, учитывая обстоятельства.

– На что?

Она благоговейно улыбается.

– На то, что ему разрешат снова с ней встретиться.

– В раю? – спрашиваю я.

Она складывает руки и кивает.

– Но не на небесах?

Гунхильд Борг продолжает улыбаться, сильнее сжимая руки.

– Нет. Не на небесах.

В гостиной ее муж возвращается к чтению газеты, прибавляя звук радио и снова толкая кресло-качалку.

Глава 81

Когда мы с Миллой сидим в аэропорту Кристиансанна, звонит Кенни. У него такой голос, словно он только проснулся, хотя уже вечер.

– Выяснил что-нибудь еще?

– Ага, – довольно отвечает Кенни.

– И что же?

– Мать Борга в молодости жила на севере Норвегии. Там у нее был молодой человек, говорят, именно там она и забеременела.

– Я знаю, – отвечаю я. – Мы только что общались с сестрой матери Борга. Теперь я понял, почему он так торопится завершить свой проект. Борг болен, и жить ему осталось недолго. Возвращайся домой. Нужно все обсудить. Думаю, Боргу удалось вернуться в Норвегию, нам нужно…

– Я не в Свольвере, – говорит Кенни. Милла сидит неподалеку от меня и работает на ноутбуке. Наши взгляды встречаются, пока я говорю с Кенни. Она криво улыбается, склоняет голову на плечо и смотрит в ожидании моей реакции. – Я в Осло, – продолжает Кенни, а я отворачиваюсь от Миллы и иду к окнам, выходящим на промзону.

– Что? Почему?

– Я подумал, что должен встретить вас с Миллой. Мне нужно поговорить с ней, а трубку она не берет, ну и…

– Идиот, – шиплю я. – Где?

– В мрачном кантри-баре. В самом мрачном.

– Так ты ждешь Миллу? Чтобы поговорить о ваших отношениях? Чтобы рассказать, что вы с Ивером знали об Оливии задолго до ее исчезновения, задолго до того, как Милла снова решилась найти ее?

– Как…

– Это ведь вы с Карин забирали ее с Ибицы в первый раз?

– Я не знал, что это она, – вздыхает Кенни. – Им нужны были люди. В Хёнефоссе маленькое отделение.

– Значит, ты мне солгал. Получается, ты знал об Оливии целый год до того, как она пропала? Ты одна из тех мух в полицейском супе, Кенни? Один из тех, к кому мне нужно пристальнее присмотреться?

– Нет. Я не знал, что это дочь Миллы, когда мы с Карин ездили на Ибицу забирать их, это были просто два сбежавших из детдома ребенка, такое постоянно случается.

– Ты рассказал об этом Роберту?

– Да, – говорит он.

– Когда?

– Когда мы с ним и Миллой были на Ибице в поисках Сив и Оливии, за неделю до его смерти.

– То есть не сразу?

– Нет, – отвечает он после долгой паузы.

– А сейчас ты решил все рассказать Милле. Открыться ей и попросить прощения. Я прав?

– Да, – вздыхает он. – Ты прав.

– Что сказал Роберт, когда узнал?

– Ивер считал, что говорить не нужно, это только усилит боль, и Роберту даже лучше было бы начать с чистого листа. – Он тяжело дышит в трубку. – Посмотри, что с ним стало.

Кенни снова замолкает, и я только слышу его дыхание в трубке, тяжелое и сбивчивое, вместе с голосами посетителей бара вокруг.

– Но я не все ему рассказал.

– Что ты имеешь в виду?

– Что?

– Чего ты не рассказал Роберту?

– А, это, да, – вдруг он смеется самому себе. – Я сказал, что мы присматривали за ней, проверяли, все ли у нее в порядке, но не вмешивались напрямую. Однако Ивер пошел дальше. Когда пришло сообщение об исчезновении и мы поняли, что это Оливия, мы запаниковали. Ивер поручил всему отделу искать ее – мы были ответственны за поиск девочек в наиболее очевидных кругах: среди проституток, наркоманов, бомжей, алкоголиков и проблемной молодежи. Мы знали, что у подружки Оливии были друзья в этой среде.

– И что вы нашли?

– Одна из девочек, с кем я разговаривал, рассказала, что часто видела Оливию и Сив в торговом центре после школы. У них вдруг оказалась куча денег. Она спрашивала их, откуда, и Оливия отвечала, что у нее объявился дядя.

– Дядя? Не понимаю.

– Ивер давал ей деньги.

Я встаю.

– Ты уверен?

– А кто еще? Только мы двое знали об Оливии.

– Вы говорили с ним об этом?

– Да. Но он отрицал все. Конечно, он отрицал. – Кенни вздыхает. – Теперь это уже неважно. Единственное, что остается, это расплата. Выложить все дерьмо на стол и пожинать плоды. Кто знает, может Милла все поймет? – последнее предложение он формулирует как вопрос. – Что мы сделали это ради нее. Что мы присматривали за Оливией.

– Поезжай к Милле в квартиру, Кенни.

– Зачем?

– Поезжай туда. Я буду вечером. Сможешь?

– Куда ты собираешься?

– Поговорить с Ивером. Мне нужна будет помощь вас обоих, чтобы выяснить, что Роберт сделал с информацией, которую ты дал ему в Испании.

– Ладно, – Кенни икает, и я слышу звук отодвигаемого стула. – Все равно пора сдаваться.

– У тебя есть ключи?

– Да, Милла дала мне свои в последний раз, когда мы тут были.

Закончив разговор с Кенни, я возвращаюсь к Милле.

– Это Кенни звонил? – она отрывается от ноутбука и смотрит на меня.

– Да, – отвечаю я, садясь рядом с ней.

– Где он?

– Ждет тебя в Осло.

– Ждет меня? О чем ты?

– Кенни хочет поговорить с тобой. Я рассказал ему о нас.

– О нас? О чем ты говоришь?

– Что мы спим.

– Зачем?

– Подумал, ему следует знать.

– Почему?

– Из-за того, как он на тебя смотрит.

– А он на меня смотрит? – ее уголки рта поднимаются в легкой улыбке.

– Да. Он сказал, будет ждать тебя, чтобы поговорить. Но я не хочу, чтобы это случилось до нашей с ним беседы.

Милла складывает руки над ноутбуком.

– Это была ошибка. То, что произошло между мной и Кенни.

– Мы все допускаем ошибки, – отзываюсь я.

Милла не отводит взгляд от моего лица.

– Ты думаешь, это тоже ошибка?

– Ты же знаешь, что да.

– Как ты можешь быть таким хладнокровным?

– Мы приближаемся к финалу, Милла. Пора уже заканчивать. Я ждал этого еще с того времени, когда мы были в Москве. Неужели ты не заметила?

– Значит, ты готовишься к концу? К тому, чтобы уехать?

– На самом деле меня здесь и не было, Милла.

– Скотина, – шмыгает носом Милла, встает и идет к выходу на посадку.

Глава 82

В самолете мы с Миллой не перекидываемся ни словом. Наверное, это неплохо – мы вступаем в ту фазу и расследования, и отношений, где все тайны нужно выложить на стол. Я вижу, как Йоаким стоит под табло прилетов и высматривает нас среди потока пассажиров, идущих к багажным лентам. Заметив нас, он машет и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, в ожидании, когда Милла увидит его. Милла не подает виду, что заметила его, резко останавливается перед багажной лентой и хватает меня за руку.

– Поехали со мной в Тьёме, – просит она, пока Йоаким идет к нам.

– Нет.

– Я дам тебе таблетки, – шепчет она. – Обещаю. Нам не нужно…

– Мне нужно в Драммен, поговорить с Ивером.

– Нет, – она крепче сжимает мою руку и пытается притянуть к себе. – Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я все расскажу Йоакиму. Я хочу, чтобы мы с тобой…

Я останавливаюсь.

– Не выдумывай, Милла. Мы…

– Нет-нет, я не шучу! – кричит она так, что люди вокруг останавливаются и бросают на нас краткие любопытные взгляды. – Я хочу, чтобы ты остался со мной. Я заплатила тебе, чтобы ты был со мной. Ты не уедешь, пока Оливия…

– Я вернусь, – наконец шепчу я, прямо перед тем, как к нам подходит Йоаким.

– Когда? – Милла поворачивается спиной к Йоакиму, который так и остается стоять с раскрытыми объятиями.

– Скоро.

– Нет, – не унимается Милла. – Мне нужно знать, когда ты приедешь.

– Ладно. Завтра. Кенни у тебя в квартире, я встречусь с ним там, если ты не против. И мы оба приедем завтра утром. Хорошо?

– Обещаешь?

– Да.

Я киваю Йоакиму, который снова делает попытку обнять Миллу, и опять безуспешно, и держу курс к эскалатору до аэроэкспресса в Драммен.

Глава 83

Я сижу в полупустом вагоне. Гуннар Уре отвечает после первого гудка.

– Что? – рявкает он.

Я отворачиваюсь от остальных пассажиров и рассматриваю дождливый пейзаж, мелькающий в окне.

– Удалось отследить мобильный?

– Ну, это превратилось в жуткую суету невиданных масштабов. Мы целый день ходили от двери к двери, и когда уже почти закончили и собирались сдаться, до меня дошло.

– Что?

– Что я знаю эту местность.

Капли дождя, ударяясь о стекло, оставляют длинные следы, когда поезд набирает скорость.

– И? – спрашиваю я, проводя пальцами по стеклу.

– Это квартира на Эйлерт Сундтсгате. Мы и телефон нашли. На кухонном столе.

– Кто там живет?

– А ты не помнишь?

– Нет.

– Квартира пуста. Хозяева умерли прошлой осенью, во время тяжелого бракоразводного процесса, ничего не напоминает?

– Ты можешь просто сказать? – говорю я нетерпеливо. Я не готов к еще одному ответвлению лабиринта Гуннара.

– Камилла и Роберт Риверхольты. Это их квартира.

– Не понимаю. А кто живет там сейчас?

– Никто. Квартира в том же виде, какой была в день их смерти. Как сообщил адвокат по бракоразводному процессу, наследники еще не завершили раздел имущества.

– И вы нашли телефон там?

– Да, черт побери. На кухне! Мы забрали его с собой посмотреть, есть ли в нем что-нибудь полезное. И кстати, похороны завтра. Ты придешь?

– Да, я буду. Вернусь, как только закончу в Драммене. Сначала мне нужно с глазу на глаз поговорить с Ивером.

– А это точно хорошая идея? Мы ведь не знаем…

– Ивер – заместитель начальника участка в Драммене. Если я окажусь в мусорном контейнере или на дне фьорда в Драммене, он знает, кто придет за ним.

– Ладно, только будь осторожен.

– Слушай, – начинаю я, когда он собирается положить трубку. Я отворачиваюсь от дождя и зданий на улице, когда поезд сбавляет скорость, и перевожу взгляд на людей в вагоне. Все они похожи на спящих манекенов, все. Вдруг я чувствую, как устал, как бесконечно вымотан. – Я…

– Потерпи, – говорит Гуннар, его голос становится тише. – Просто потерпи. Сожми волю в кулак. Мы не сможем отдохнуть, пока не найдем их и пока я не выжму из них последний кислород.

– Ты не можешь убить…

– Правда? – он вдруг смеется. – Ты что, меня остановишь?

Я не хочу завершать разговор ложью и кладу трубку.

Глава 84

Я останавливаюсь у дивана в гостиной. Окно открыто, и я слышу, как качаются деревья и Сив смеется на террасе. Я всегда любила ветер, как он проносится по верхушкам деревьев, заставляя ветки колыхаться и трещать, превращая деревья в танцующих зеленых великанов. Не знаю, откуда у меня это, – не помню, чтобы когда-то была в таком месте.

Я беру одну из подушек с дивана и осторожно прижимаю к лицу. В глубине ткани она пахнет чем-то знакомым. Я учуяла этот запах, как только вошла в дом, но здесь он сильнее. Мама, мне кажется, это твой запах.

– Чем это ты занимаешься? – смеется Сив. У нее всегда меняется голос, когда выпьет. Ее бедра раскачиваются, словно она не может стоять спокойно.

– Ничем, – я убираю подушку от лица и кладу обратно на диван.

– Ты ее нюхала.

– Нет.

– Нюхала! – взвизгивает она, покачивая бедрами.

– Ну и ладно, – отвечаю я, собираясь уйти.

– Эй, – Сив подходит и хватает меня за плечо. – Ты куда?

– В туалет. У меня живот болит.

– Ты напилась?

– Я нет, а вот ты – да.

– Хорошо, – Сив икает, шатаясь и крепко держась за мое плечо. Глаза с поволокой, передние зубы окрасились вином или помадой. – Тогда я пойду на улицу и спрошу старика, хочет ли он потанцевать. – Она слегка покачивается, наконец отпускает меня, со смехом крутится вокруг своей оси и выбегает через кухню назад на террасу.

Глава 85

– Заходи, – говорит Ивер, когда я наконец оказываюсь около его дома в Аустаде, в Драммене. – Я приготовил мясной суп, наверняка вы проголодались после всех своих путешествий.

По пути на кухню я замечаю серию фотографий с Ивером и женщиной, сделанных на протяжении нескольких десятков лет. На последнем фото они в отпуске где-то за границей.

– Это ваша жена? – спрашиваю я, садясь за обеденный стол.

– Бывшая, – отвечает Ивер, наливая мне в бокал пиво. – Мы развелись в 2006-м. Она не вытерпела моей работы.

– Так обычно и бывает, – говорю я, не спрашивая, зачем он оставил снимки на стене.

– Где Милла? – он снимает с кастрюли крышку и наливает суп. На Ивере голубая рубашка и джинсы, в которых он был на одной из фотографий.

– Уехала в Тьёме с Йоакимом.

– Ну что ж, – начинает Ивер, дуя на ложку с овощами, мясом и бульоном. – Наверное, сейчас так будет лучше всего.

– Да.

– Как вы уже знаете, – говорит он, смешно глотая суп и запивая его пивом, – мы с Миллой давно знакомы. – Он натягивает улыбку. – Она даже намекала, что образ Мугабе частично списан с меня, хоть мне и сложно увидеть сходство.

– В книге, над которой она работает сейчас, видимо я занял это место, – отвечаю я.

– Да? – Ивер поднимает взгляд. В его глазах вспыхивает искра. В следующую секунду она исчезает, мышцы вокруг глаз расслабляются. Есть те, у кого лучше других получается скрывать свою нежелательную реакцию.

– Мне кажется, это часть ее писательской работы, – продолжаю я. – Списывать главного героя книги с того, с кем она спит в данный момент. Думаю, в нем есть черты и Кенни, и Роберта.

– Всего пару раз, много лет назад, – отвечает Ивер, – но все закончилось так же быстро, как началось.

– Закончилось тем, что твоя жена обо всем узнала и настояла на разводе?

– Ну ты и циничная сволочь, Аске, – он кладет ложку в миску и берет бокал с пивом. – Я уже сказал, это было давно и не имеет отношения к делу.

– Поговорим об Оливии? – спрашиваю я, чтобы запустить процесс.

Ивер делает вдох и медленно кивает, поглаживая бокал.

– Я тут подумал, – произносит он.

– Да, это обычно помогает, – замечаю я.

– Если у Борга действительно есть подельник…

– То все мы в опасности?

Он с серьезным видом кивает.

– Я кое-что не рассказал, – говорит он, тяжело выдыхая. – Хотя, наверное, стоило.

– Да, пора бы.

– Надо было сразу же рассказать…

– Что вы с Кенни знали про Оливию задолго до того, как Милла наняла Роберта, чтобы найти свою дочь? Да, стоило сразу мне рассказать. И Милле тоже.

– Это Кенни разболтал?

– Я думаю, вы знали, что придет тот день, – продолжаю я, не отвечая на вопрос, – когда Милла попросит вас помочь в поисках дочери. И поэтому и предложили ей нанять Роберта, чтобы не пришлось рассказывать, что вы давно знали про Оливию.

– А что мы могли сделать? – вздыхает Ивер, крепче хватаясь за бокал. – Ведь мы не должны были знать.

– Нет, не должны были.

– Кенни сейчас нелегко, – говорит Ивер. – Не знаю, сможет ли он держать это в себе теперь.

– Вы когда-нибудь встречались с ней?

– Что?

– С Оливией, до ее исчезновения?

– Нет, я… – он делает вдох и снова хватается за бокал с пивом, словно это кислородный баллон. – Мы случайно ее нашли. Кенни же ездил на Ибицу вместе с Карин, когда девочки сбежали туда, и как раз тогда Милла стала вести разговоры о том, чтобы найти дочь… После этого мы немного присматривали за ней, следили, чтобы у нее было все хорошо, если ты это хочешь знать. Но мы держались на расстоянии, никогда не говорили с ней.

– Вы с Кенни?

– Да. Но последние полгода мы ее не видели, так как все вроде бы наладилось после их возвращения с Ибицы, и мы не хотели вмешиваться. Слушай, к чему ты вообще клонишь?

– Я только говорю, что мне трудно представить, как две девочки-подростка садятся в машину к Боргу. Скорее всего, такая девочка как Оливия села бы в машину того, кто знал ее мать, ее биологическую мать. К тому, с кем она уже общалась, кто сказал, что может представить ее маме, если она хочет. Или к полицейскому?

– Так ты думаешь, это я сделал с ней что-то? Зачем мне это? Господи, мужик. Да ты не в своем уме!

– Кенни сказал, ты давал ей деньги.

– Он лжет! – рявкает Ивер и хватает куртку, висящую на спинке стула. – Чертов идиот, – рычит он и берет ключ от машины. – Мы проясним это раз и навсегда. Садись в машину, я за рулем.

Глава 86

Ванная тут больше моей комнаты. В ней две раковины, душевая кабина с одной стороны и ванна с другой. Я закрываю дверь, подхожу к зеркалу и убираю волосы с лица. Включаю воду, жду, когда нагреется, и подставляю пальцы под струю. Вода стекает по ладоням до предплечий, после чего я умываю лицо.

За дверью я слышу, как Сив то ли поет, то ли смеется. Выключаю воду и вытираю лицо и руки полотенцем. Подхожу к унитазу и сажусь. И снова слышен голос Сив. Она что-то громко кричит. Я слушаю, взглядом скользя по полу, стенам, красивой ванне. В зеркале вижу только свою макушку, волосы и кусочек лба, я кажусь такой маленькой, как будто я ребенок, который еще не дотягивается до раковины. Вдруг в животе закрутило, я чувствую, как слюна заполняет рот, бросаюсь на колени и еле успеваю открыть крышку унитаза за миг до того, как меня выворачивает наизнанку.

Унитаз наполняется водой винного цвета, я хватаю ртом воздух и снова блюю. Когда желудок наконец очищается, я встаю и возвращаюсь к раковине, снова включаю воду и полощу рот. Мое тело застывает, когда я слышу крик Сив в третий раз. С ней что-то не так. Это не ее обычные пьяные вопли – так кричат от испуга.

Глава 87

– У вас есть ключи? – спрашивает Ивер, паркуясь около квартиры Миллы на Св. Хансхауген.

Я качаю головой.

– Кенни сказал, у него есть.

– Поднимемся в квартиру. – Ивер бросает быстрый взгляд на угол улицы, выше поднимает воротник куртки и идет к лифту.

– Заперто, – говорит Ивер, когда мы оказываемся у двери в квартиру. Он звонит в дверь, но ответа нет.

Я достаю телефон и звоню Милле. Трубку берет Йоаким.

– Что случилось? – спрашивает он. – Милла спит.

– Кенни с тобой не связывался?

– Звонил недавно. Я сказал ему, что Милла спит. Она вымоталась в дороге. Он был в нашей квартире в Осло.

– Мы сейчас тут. Заперто.

– А ты ему звонил?

– Его телефон отключен.

– Он наверняка уснул в квартире. У него был пьяный голос, и я сказал ему…

– Разбуди ее.

– А это не может подождать, я…

– Разбуди ее!

– Ну хорошо. – Я слышу, как Йоаким открывает и закрывает дверь за собой. – Милая, – шепчет он. – Милая, они хотят поговорить с тобой.

Из постели раздается уставшее бормотание, и снова доносится голос Йоакима.

– Она приняла таблетки, я…

– Черт побери, мужик. Ты можешь просто разбудить ее?

– Милла? Милла, пожалуйста. Им нужно с тобой поговорить.

И снова слышны стон и бурчание Миллы, и опять тишина.

– Ничего не выйдет, – шепчет Йоаким после долгой паузы. – Я не могу.

Ивер берет у меня телефон и подносит к уху.

– Это Ивер, – резко говорит он. – У тебя есть ключи от квартиры?

Он ждет несколько секунд и кивает.

– Хорошо! Сейчас же вези ключи сюда. Окей?

Он отключается и отдает мне телефон.

– Эта размазня привезет ключи. Пока подождем здесь.

Глава 88

Два часа спустя приезжает Йоаким. Мы слышим, как он бежит по лестнице.

– Тут есть лифт, – кисло замечает Ивер, когда Йоаким наконец поднимается.

– Не люблю замкнутые пространства, – отвечает Йоаким, звеня связкой ключей. – Мы собирались поставить сюда кодовый замок, чтобы ключи были не нужны, но после того, что случилось с Робертом, не так часто тут бываем.

Он отпирает дверь и делает шаг в сторону, пропуская меня с Ивером.

– Можно я поеду? – спрашивает Йоаким. – Не хочу оставлять Миллу одну так надолго, и…

– Ты остаешься здесь, – бормочет Ивер, когда мы заходим в гостиную. Над головой у нас луна цвета ржавчины, будто укутанная вуалью, она светит через окна в крыше. Вся квартира сильно пропахла средствами для уборки, и еще чем-то, слабым запахом алкоголя, перегаром, спрятанным в полутьме. Я чувствую, как в диафрагме нарастает дискомфорт, так обычно бывает, когда я готовлюсь испытать сильное зрительное впечатление.

– Там есть кто-нибудь? – спрашивает Йоаким, частично скрывшись у меня за спиной.

– Не знаю, – отвечает Ивер и включает верхний свет. Он входит и останавливается посреди комнаты, взволнованно осматривается и проходит дальше в квартиру.

Тонкая пленка воды со средством для мытья виднеется на полу в гостиной, отчего он поблескивает.

– Кто тут убирал? – Я оборачиваюсь к Йоакиму, по-прежнему стоящему в дверях и сжимающему связку ключей.

Он пожимает плечами.

– К нам приходят из клининговой компании.

– По вечерам?

– Нет, – он немного медлит. – Не думаю.

– Здесь никого, – констатирует Ивер. Он садится на диван, зевает и трет лицо руками. – Что думаете, Торкильд? Подождем здесь?

– Нет, – отвечаю я, подавая знак Йоакиму, чтобы он отдал мне ключи. – Езжайте домой, я останусь здесь на ночь. Сообщу, если он объявится.

Мужчины вздыхают, кратко кивают и уходят. Я провожаю их до лестничной клетки и жду наверху лестницы, пока они исчезнут за дверью в подъезд и сядут в машины. Затем достаю телефон и звоню Гуннару Уре.

– Что? – устало бурчит он. – Уже почти полночь.

– Я в квартире Миллы. Мне нужна помощь.

– С чем?

Мой взгляд снова скользит по окнам в крыше и ржавой луне высоко над городом.

– Экспертиза места преступления.

Глава 89

– Что вы наделали? – кричу я, выбегая на террасу. Сив лежит между краем террасы и клумбой, рука и нога свисают. Красная жидкость, похожая на вино, вытекает из-под волос, окрашивая доски и камни в клумбе в красный цвет, словно Сив упала на разбитую бутылку.

– Это несчастный случай, – говорит он, горестно свесив руки вдоль по бокам. Лицо Сив исказилось, извернулось под странным углом в одну сторону, а глаза стали блестящими и холодными, словно стекло в зеркале. – Мы танцевали, – хлюпает он носом, раскачиваясь из стороны в сторону. – Просто дурачились, и она поскользнулась. – Он смотрит на меня. – Она поскользнулась, я… я…

Я сажусь на корточки перед Сив, беру ее за плечи и пытаюсь перевернуть. Как только я сдвигаю ее с места, лужа крови начинает расти.

– Мы должны ей помочь, – всхлипываю я, щупая ее голову в поисках раны, откуда течет кровь.

– Да, да, – кивает он, не двигаясь с места.

– Так звоните в скорую!

Он ничего не говорит, только смотрит перед собой пустым взглядом.

Глава 90

– Думаю, пора сворачиваться.

Ребята Гуннара Уре работали всю ночь. Квартира прочесана, но ничего примечательного они не обнаружили, кроме того, что здесь кто-то был и тщательно все вычистил. Когда откроется офис клининговой компании, мы, по крайней мере, узнаем, они ли ответственны за эту уборку.

На часах почти полседьмого утра, и тело буквально кричит о сне и болеутоляющих. Гуннар дает мне ключ от квартиры, кивает остальным ребятам из группы экспертов и снова поворачивается ко мне.

– Ты останешься со мной. Нужно подготовиться к похоронам. Если нам повезет, у тебя пара часов до выезда. Видит бог, как тебе нужны эти часы.

Мы выходим из квартиры Миллы в холодный утренний свет.

– Нужно проверить квартиру Борга в Молде, – говорит Гуннар, пока мы идем к его машине.

– Она продана.

– Продана?

– Ушла с молотка как имущество несостоятельного должника. Кстати, Борг звонил дяде и тете в южную Норвегию, хотел выяснить, где мать ждет его – в раю или на небе.

– А что, есть разница?

– Судя по всему, есть.

– А он интересный тип, да? Жду не дождусь встречи с ним.

Мне приходит в голову, что сложно определить, где у Гуннара заканчивается гнев и начинается горе.

– Борг болен, – продолжаю я. – Все эти убийства, его проекты, я все больше начинаю понимать, в чем тут суть. А вот его друга наоборот…

– А что с ним?

– Я никак не могу понять, что стоит на кону его игры, почему он хочет убрать нас с дороги. Я также не могу понять, что связывает его с Боргом. Я пытался снова и снова, но ничего. Как будто они абсолютно разделены, но все же следуют параллельно друг другу, куда ни посмотри.

– Один приведет нас к другому, – хмыкает Гуннар, а я нахожу номер Кенни и вновь звоню ему. Его телефон по-прежнему выключен.

Глава 91

Гостиная Гуннара вся заставлена коробками.

– Собираешься отдать их? – Я опускаюсь на диван, где сидел в последний раз, когда был здесь.

– Отнесу на чердак, – отвечает Гуннар. – Это ее вещи, я не знаю, что с ними делать. – Он снимает рубашку и кидает на пол.

– У тебя есть, – начинаю я и осматриваюсь в опустевшей комнате, – то, что ты обещал мне?

– Что? – он складывает руки на груди. – Что у меня есть?

– Таблетки. Которые ты отдашь мне после…

– Конечно, – отвечает он, не отводя от меня взгляд.

– Можно… посмотреть?

Гуннар насмешливо смотрит на меня и сжимает губы. Вскоре он исчезает в спальне.

– Вот, – говорит он, вернувшись с сумкой для покупок и кидает ее на стол передо мной. – Таблетки Анн Мари. Все до единой.

Я берусь за дно сумки и вытряхиваю содержимое. Коробочки с таблетками заполняют стол – словно ребенок так торопился поиграть, что рассыпал все кубики лего. «Имован», «Аподорм», «Стесолид», «Ксанор», «Собрил», «Паралгин форте», кодеин, «Трамадол» и «Окси», целая куча «Окси».

– Значит, тебе не нужно было идти к врачу, – шепчу я и беру пачку «ОксиКонтина».

– Этот приз ждет тебя в конце гонки, – язвит Гуннар, пока я с вожделением смотрю на гору таблеток перед собой.

– Зачем ей было нужно так много? – я взвешиваю не начатую пачку «ОксиНорма» в руке, глажу бумажный клапан большим пальцем.

– Она все время ездила к новым врачам, они выписывали таблетки снова и снова, всех форм и цветов, но она не принимала их. Просто складировала, а затем шла и получала новые.

– Зачем?

– Может, она всегда знала, что однажды ты завалишься к ней в дом, и хотела быть готовой?

– Гуннар, – начинаю я. – Не надо…

– Можешь взять одну, – холодно говорит он. – Но только одну.

– Что? – Я смотрю на пачку в руке, чувствуя, как во рту начинают работать слюнные железы.

– Ну давай, – подстрекает он меня. – Я же знаю, ты хочешь. Я же чувствую, как у тебя все болит. Возьми одну.

– Я не слабак, – шепчу я и кладу пачку обратно на стол.

– А кто ты?

Мой взгляд задерживается на куче таблеток.

– Я больной человек, – говорю я.

– А есть разница?

Гуннар стоит и смотрит на меня в ожидании, что я поддамся соблазну. Я вижу, как у него руки чешутся разорвать упаковки таблеток, забрать их в туалет и заставить меня смотреть, как он спускает каждый блистер и каждую капсулу в унитаз, глумливо спрашивая, хочу ли я их все еще. Он ждет, что я покажу ему дно, а он в ответ продемонстрирует свою ярость. Я не могу позволить этому случиться. Не здесь. Не сейчас.

– Да. – Я кладу таблетки обратно в сумку. – Разница есть.

– Ладно, – говорит Гуннар. – Значит, разница есть. – Он разворачивается и уходит. – Прими душ. До похорон всего пара часов. Пойду лягу.

Глава 92

Видимо, приняв душ, я уснул в кресле. Открыв глаза, я не вижу сумки с таблетками на столе.

– Ты готов? – Гуннар выходит из одной комнаты и скрывается в другой. Он уже надел костюм и держит в руках ботинки.

– Да, – отвечаю я и встаю. – Готов.

– Так ты не принял ни одной? – спрашивает он, выдавливая нечто похожее на улыбку.

– А ты что, пересчитал их?

– Можешь взять мой костюм, – отвечает Гуннар. – И ботинки. Они лежат в гостевой. – Он указывает на дверь в комнату, соседнюю с той, где я последний раз видел Анн Мари.

– Хорошо, – я встаю, зеваю и массирую щеку и нижнюю челюсть, пытаясь вспомнить, что мне снилось. – Дай мне пять минут.

– Думаешь, он смог вернуться в Норвегию? – спрашивает Гуннар, когда я возвращаюсь. – Свейн Борг, думаешь, он может быть в городе?

– Думаю, он едет домой завершить свой проект, да. Но проблема в том, что я по-прежнему не знаю, где его дом.

– А твой друг, Кенни? От него есть новости?

Я смотрю на мобильный. Новых сообщений нет.

– Нет.

– Может, нам стоит поставить кого-то следить за квартирой Миллы, на случай, если он объявится?

– Не думаю, что это поможет, – говорю я и набираю номер Кенни. Его телефон по-прежнему отключен.

– Да? Почему нет?

– Потому что, – продолжаю я, убирая телефон в карман пиджака, – я думаю, Кенни в беде…

Глава 93

Он просто стоит посреди террасы и смотрит на лес.

– Вы что, не слышите меня? – шмыгаю носом я, прижимаю руку к ране на голове Сив, откуда продолжает течь кровь. – Нужно что-то делать!

– Да, – бормочет он, и пальцы на его руке дергаются, словно тело внезапно пробуждается к жизни после транса. Наконец он на меня смотрит. – Да, нужно, – и он неуверенно шагает ко мне.

Я вижу в его глазах, что он не собирается делать то, о чем я его прошу. Он решил сделать что-то другое. Что-то совсем другое.

Я хочу выпустить Сив, встать и убежать, но ноги одеревенели. Он подходит и встает вплотную ко мне.

– Пожалуйста, – шепчу я.

Он улыбается, видя мои слезы, которые я больше не в силах держать в себе. Берет меня за плечи, осторожно оттаскивает от Сив и кладет на спину на пол террасы. Затем он садится на меня сверху и убирает с лица прилипшие к щекам волосы.

– Не плачь, – шмыгает он носом, пока его руки скользят по моим губам. – Не плачь, Оливия. – Я чувствую, как его руки гладят подбородок и спускаются на шею. – Пожалуйста. Это был просто несчастный случай.

Глава 94

– Слушай, – начинает Гуннар после того, как мы выезжаем из его виллы и направляемся в церковь, где будут проходить похороны, – на похоронах давай просто пройдем через это, и… – он закусывает нижнюю губу в поисках подходящих слов, – будем вести себя, как подобает мужчинам?

– Большие мальчики не плачут, и вот это все?

Гуннар с силой кивает.

– Да, да, именно это я и имею в виду. Не то чтобы в этом было что-то плохое, но… – Он смотрит на меня, всего мгновение, и снова отворачивается. – Ты ведь понимаешь, о чем я?

– Да, шеф, – отвечаю я. – Горевать с достоинством.

Он еще раз кивает, щурясь на дорогу.

– Да, именно так, я не выдержу, если ты сломаешься, когда… – он сильнее закусывает нижнюю губу, – когда они опустят ее гроб в… в… – он не заканчивает предложение, с силой моргает и крепче сжимает кожаный руль.

– Я буду вести себя хорошо, шеф, – говорю я, когда Гуннар сворачивает на парковку у церкви.

Он останавливает машину и выключает двигатель.

– И еще кое-что, – в его голосе внезапно опять появляется тот самый авторитарный тон, он поворачивается и поднимает палец. – Сколько раз я должен повторить, что я больше не твой шеф? Не понимаю, что тут, черт побери, такого сложного…

– Какого хрена он тут делает? – вырывается у меня, когда я замечаю высокого человека, смакующего сигарету на церковной лестнице и щурящегося на весеннем солнце.

– Кто? – Гуннар опускает указательный палец и прислоняется к лобовому стеклу, чтобы лучше разглядеть.

– Ульф, – отвечаю я, и из-за его спины появляется рыжеволосая женщина с шалью, накинутой на голые плечи. – И его новая пассия, Дорис.

Гуннар смотрит на меня.

– Дорис?

– Она немка.

– Боже, – говорит Гуннар и открывает дверь. Он рукой проводит по коротко остриженным волосам, и мы оба выходим из машины и движемся к лестнице в церковь. Дойдя до места, останавливаемся перед Ульфом и Дорис. Гуннар здоровается с ними, затем извиняется и идет к священнику.

– Торкильд Аске. – Ульф выпускает сигаретный дым прямо мне в лицо, смотря на меня со смесью разочарования и презрения, словно он только что поймал меня за неприемлемым обращением с уточкой для ванны. – Ты думал, я об этом не узнаю?

– Нет, я так не думал, – отвечаю я, кивая Дорис и выдавливая улыбку.

– Что случилось? – Дорис с теплотой пожимает мне руку.

– Мы еще не знаем.

– Ты поразительно хорошо выглядишь, – язвит Ульф. – Значит, лекарства, которые я тебе прописал, работают.

– Да. Так же эффективно, как никотиновый пластырь.

– Что? – Ульф выбрасывает сигарету. – Я же не курю, правда?

Я качаю головой.

– Ты поедешь с нами домой после похорон? – спрашивает Дорис, пока Ульф достает новую сигарету из пачки и зажигает ее. Он щурится на меня сквозь сигаретный дым, коршун, кружащий над добычей.

– Извини, Дорис, – говорю я и делаю шаг назад, в то же время Ульф вырывает тлеющую сигарету изо рта и резко приближается ко мне.

– Слушай сюда, ты…

– Ульф, Ульф, – шепчет Дорис и кладет ладонь на его руку.

Ульф делает глубокую затяжку, смотрит на сигарету, выругивается и выбрасывает ее.

– Потом разберемся, Торкильд. – Он убирает зажигалку в карман пиджака, затем оборачивается и марширует в церковь.

– Как вы узнали? – спрашиваю я после ухода Ульфа.

– Позвонил Гуннар Уре, – отвечает Дорис. – Он не хотел ничего говорить, но Ульф все понял. Они оба беспокоятся о тебе, Торкильд.

– Я пока не могу уехать, – говорю я, блуждающим взглядом смотря на входящих в церковь людей. – Мы еще не закончили с делом.

– Вы тут поженились? – Дорис смотрит на меня. – Вы с Анн Мари?

– Нет. Ее мать похоронена на этом кладбище. Она умерла, когда Анн Мари была молодой. Рак.

– Это хорошо, – кивает Дорис.

– Что? – спрашиваю я. – Что хорошо?

Она несколько секунд рассматривает меня.

– Вернуться домой, к маме.

Я собираюсь что-то сказать, когда мне в голову приходит мысль.

– Черт, – бормочу я и поворачиваюсь к двери в церковь.

Гуннар сидит на передней скамейке. Между ним и родителями пустое место, и они оба, прищурившись, смотрят на меня со смесью признания и недоверия. Одно несомненно связано с другим.

– Садись, – шепчет он, когда я наконец подхожу к нему. – Церемония вот-вот начнется.

– То заявление в полицию, – начинаю я. – Когда на Свейна Борга заявила тетка со своей семьей за вандализм на могиле и кражу памятника.

– Да, – шепчет он, и на подиуме у кафедры за гробом Анн Мари появляется священник.

– И после смерти матери его втянули в судебное разбирательство. Он подавал прошение губернатору, чтобы ее кремировали, но ему отказали.

– Да, – Гуннар взглядом следит за священником. – Умерший сам должен был указать кремацию в завещании, и что прах следует развеять по ветру, или как это называется. И насколько я помню, в случае Сольвейг Борг этого не было. Поэтому прошение отклонили.

– А помнишь, где он хотел развеять прах?

Гуннар кивает. Священник поднимается на кафедру и благоговейно смотрит на собравшихся.

– У подножья горы, – шепчет Гуннар.

– Какой горы? – нетерпеливо спрашиваю я.

Он раздраженно пожимает плечами, и священник начинает свою речь.

– Не помню, – говорит Гуннар. – Позже разберемся.

– Гротинден? Название горы – Гротинден?

– Да, кажется так. А что?

Я делаю глубокий вдох, начинается органная музыка, и собравшиеся запевают первую песнь.

– Думаю, я знаю, куда Свейн Борг держит путь.

Глава 95

– Что именно мы ищем? – Мы с Гуннаром стоим перед компьютером в его домашнем кабинете. В гостиной сидят те, кто пришел со службы на поминки, ждут, когда он выйдет. После этого подадут кофе с пирожными.

– Гору, – говорю я и смотрю в окно. Внизу на лестнице курят Ульф и Дорис, готовясь рассказать мне, что я еду с ними в Ставангер. – И домик.

– Гротинден?

Я приближаю карту, и Гуннар наклоняется над столом.

– Вон там. – Я указываю на очертания крутой горы, окруженной другими горами и морем.

Гуннар тычет в область около небольшого озера у подножия горы.

– А это что?

– Необработанный участок земли, – я приближаю еще. – Гротьённ.

– Подвинься. – Гуннар садится в кресло. Он копирует номер участка и открывает новую программу.

– Это его участок? – спрашиваю я, когда поиск завершен и Гуннар откидывается на спинку кресла.

– Нет, пропавшего ректора.

– На участке есть домик. – Гуннар поднимает глаза от экрана. Его лицо приобретает еле заметный блеск в свете лампы над нами.

– Тетка Борга сказала, Сольвейг была любовницей женатого мужчины, когда работала на Лофотенах в молодости, и он поселил ее в доме в горах.

Гуннар выпрямляется и сильнее приближает карту на участке под изогнутым горным хребтом, кусая щеки.

– Это темное место, словно гора мешает свету проникнуть в долину. – Место посреди пустоши, – бормочет он самому себе.

– Море и крутые горы. – говорю я. – Боже, как я ненавижу море и горы.

Гуннар снова откидывается на спинку кресла и кладет руку за голову.

– Напомни, зачем нам туда ехать?

– Проект Борга. Его мать умерла прошлым летом. Борг просит губернатора разрешить ему развеять ее прах у подножия этой горы, но получает отказ. Все выливается в судебное разбирательство с семьей не только на тему похорон, но и завещания. Борг снова проигрывает. Позже тем же летом тетка Борга заявляет на племянника за разграбление могилы. Борг знает, что скоро умрет. У него в мозге неизлечимая опухоль, и все же он боится. Боится того, что ждет его по ту сторону. Не думаю, что Борг ездил на юг только чтобы украсть надгробный камень и уничтожить цветы. Он поехал туда, чтобы забрать ее домой.

Гуннар наклоняет голову вбок и рукой поглаживает подбородок.

– Что ты хочешь сказать?

– Сольвейг Борг обрела Бога на смертном одре. Ее семья глубоко религиозна, они верят в небеса и рай.

– А это не одно и то же?

– Нет. Существует классовое различие. Небеса для первого класса, а рай – некая версия-эконом. Борг знает, что никогда не попадет на небеса, тетка говорила ему это с самого детства, но, наверное, он надеялся, что они с матерью смогут встретиться в раю.

– Ты говоришь о том, о чем я думаю? – Гуннар перестает поглаживать подбородок и скрещивает руки на груди. – Что Борг…

– Да. Думаю, да.

– Хорошо, – кивает Гуннар и выключает компьютер. – Давай сначала закончим здесь.

– Боже, – стону я, хватаясь за голову, пока Гуннар встает и выходит к гостям. – Ну почему это должно было случиться на севере Норвегии?

Часть VI

Те, кто убивают

Глава 96

Север Норвегии. Открытый океан, темные рукава фьордов окружены холодными зубчатыми вершинами гор, растущих из земной коры, пронзающих небо и преграждающих путь солнцу. Здесь так темно и холодно, даже в такой светлый весенний день, как сегодня, что у меня мурашки по телу, как только бортпроводник открывает дверь самолета авиакомпании «Видерёэ» и впускает запах Лофотен в салон.

– Наконец-то, – бурчит Гуннар, расстегивает ремень безопасности и встает, чтобы надеть куртку, в то время как нетерпеливые северяне проталкиваются по салону, чтобы поскорее выбраться из самолета.

Аэропорт в Свольвере – это короткая взлетно-посадочная полоса, практически на побережье океана, в окружении темных контуров гор и горизонта глубокого синего цвета. При заходе на посадку создается впечатление, что мы садимся на авианосце на чужой не населенной планете с океаном и горами где-то на другом краю солнечной системы. На такой маленькой планете, что можно невооруженным глазом окинуть ее от одного конца до другого.

Как только мы выходим из самолета, начинается дождь, и мы мелкими шажками бежим к бараку, который очевидно является главным зданием местного аэропорта.

– Возьми машину в аренду! – приказывает Гуннар, когда мы идем к траволатору в зале прилетов.

– Я не могу. У меня нет прав. Кроме того, кажется, так поздно уже все закрыто, – говорю я, показывая на несколько темных кабинок с вывесками знакомых мне фирм проката.

– Ну конечно же, у тебя нет прав, – хмыкает он и раздраженно смотрит на часы. Уже половина восьмого. – Ну, тогда закажи нам такси, на это ты способен?

– Мы будем искать дом сегодня?

– Конечно нет. Я, черт побери, не планировал бродить по неизвестной горной местности посреди ночи.

– Окей, – отвечаю я и держу курс к двери. – Как скажешь.

Мы заселяемся в отель с видом на океан и маленькие островки вокруг. Я включаю телевизор и нахожу передачу о нищих. Как только ее перебивает реклама, в дверь стучат.

– Я кое с кем поговорил о том месте, куда мы собираемся. – говорит Гуннар после того, как я открываю дверь и впускаю его. – Дом находится на северной стороне Аувогёя, мы сейчас здесь. Поедем в место под названием Сюдален, оттуда пешком до какого-то рыбацкого озера.

– У тебя есть служебное оружие?

– Я не на службе.

– А что, если…

– Он что, такой великан? – лицо Гуннара напрягается. – Мы не справимся с ним вдвоем?

– Нет.

– Ну что ж, тогда возьмем с собой еще людей. Если хочешь, я позвоню завтра в участок перед отъездом.

– Хочу.

– Хорошо. – Гуннар сцепляет руки, в нетерпении шагая по комнате. – Хорошо, хорошо, хорошо.

– Я думал уже пойти спать.

– Хорошая идея, – говорит он, продолжая мерить шагами комнату и смотреть на голые стены в поисках чего-то, за что можно зацепиться взглядом. – Я все еще не могу поверить, – продолжает Гуннар, пока я достаю из своей аптечки жалкий «Ципралекс».

Я останавливаюсь и смотрю на него.

– Во что?

– Да во все. Что мы тут, на севере, а она там, в земле. Мертва. Я даже не знаю, что должен чувствовать и правильно ли то, что я чувствую. Я просто хожу и жду, когда меня накроет. Когда меня захлестнет… – он останавливается у окна и отодвигает шторы, так что свет фонарей, отражающийся в воде, просачивается в комнату. – Как было с тобой, когда умерла Фрей.

– Все мы разные, – отвечаю я.

– Думаешь? – он стоит ко мне спиной и смотрит в темноту океана. – Или это только я… – Наконец он поворачивается. Его лицо стало серым, челюстные мышцы напряглись, почти замерли под кожей, а зубы крепко сжались. – Может, я просто не любил ее так сильно, как ты любил Фрей, может…

– Гуннар, – перебиваю я. – У меня поехала крыша еще до смерти Фрей. Кроме того, я вообще едва ее знал, я был влюблен в сам факт ее существования, что, в свою очередь, позволяло мне быть другой версией себя. Это совсем иное. Вот это, – я показываю Гуннару таблетку «Ципралекса», – это тоже иллюзия, затуманивающая действительность и сменяющая дни на ночи и ночи на дни. Вот и все.

– Тогда зачем ты их принимаешь? Чем они так чертовски важны?

– Чтобы я мог быть наполовину собой, а наполовину не собой. Но это не жизнь, это комната ожидания.

Гуннар складывает руки на груди.

– И чего ты ждешь?

– Ты же знаешь, – спокойно отвечаю я и кидаю одинокую капсулу в рот.

Он качает головой.

– Твою мать, нет ничего более удручающего, чем разговор с тобой. – Затем снова отворачивается к окну. – Не понимаю, что она в тебе нашла.

– Кто?

– Анн Мари.

– Полагаю, она нашла то же самое, что нахожу я, окружив себя правильными таблетками, теми, которые ты мне обещал.

– И что это?

– Путь побега.

Я вижу, как гигантское тело Гуннара, стоящего ко мне спиной, пошатывается. Он ждет, что я помогу ему свалиться в какую-нибудь пропасть, где он сможет валяться в ненависти к себе, упиваясь своим убожеством, так, чтобы доказать себе, будто он любил, как любил я.

– От чего? – шепчет он. – От меня?

Гуннару не идет ненависть к себе. Он не сможет управлять ею должным образом, а я не планирую помогать ему и в этом тоже.

– Нет. От себя, – отвечаю я.

– Но зачем? – Гуннар снова поворачивается ко мне. – Зачем ей понадобилось снова тебя видеть после того, как она встретила меня, после того, как ты вернулся в Норвегию, после того, как убил ту девушку в Ставангере, после попыток самоубийства и злоупотребления таблетками? Почему она хотела видеть такого как ты, а не меня? Пожалуйста, объясни мне, я не понимаю. Анн Мари, Фрей, Милла, что в тебе находят такие женщины?

– Они знают, что получат.

– И что же? – нетерпеливо спрашивает он, стоя и смотря на меня полным презрения и вместе с тем искреннего недоумения взглядом.

– Того, кто будет ранить их снова и снова, и предаст их, когда они будут больше всего в нем нуждаться. И в таком осознании есть надежность. Знать это сразу. Я суррогат боли. Для них, как и для тебя.

– Я больше не могу тебя слушать, – он идет к двери. – Черт подери, ты не здоров.

– Скажи это Ульфу, – кричу я ему вслед. – Скажи, что я болен, что это ясно как день.

Ничего не говоря, Гуннар хлопает дверью. Я сижу на кровати и жду, когда услышу, как он запрется в своем номере, затем встаю, подхожу к окну и закрываю шторы. Возвращаюсь в кровать, прибавляю звук телевизора и жду. Жду снов и лиц, которые в них прячутся.

Глава 97

Я сижу в арендованной машине рядом со зданием полиции Свольвера. Гуннар пошел внутрь встретить нашего гида, Юханне, местную полицейскую, которая нам поможет. В горах лежит свежий слой снега, а здесь внизу влажная охристо-желтая прошлогодняя трава мерцает в лучах серого утреннего солнца. Пока я жду, набираю номер Ивера.

– Слышно что-нибудь от Кенни?

– Ничего, – говорит Ивер. – Телефон по-прежнему выключен. Не нравится мне это, – добавляет он. – Кенни не из тех, кто просто сбегает. – Ивер вздыхает. – А ты где?

– Мы с Уре уехали на север. Идем по следу Борга. Судя по всему, он приведет нас на гору.

– Я могу чем-то помочь?

– Да. Я хочу, чтобы ты отследил один номер, с того дня, когда исчезли Сив с Оливией, до сегодняшнего. Сможешь?

– Какой?

– Самого номера у меня нет, – говорю я и замечаю Гуннара с женщиной, выходящих из здания полиции и идущих к машине. – Только имя.

– Хорошо, – говорит Ивер после того, как я диктую ему имя. – Сделаю.

– И никому не рассказывайте об этом, Ивер. Слышишь меня?

– Обещаю. А ты будь там осторожнее.

– Всегда, – отвечаю я и кладу трубку.

– Тебе понадобится походная одежда, – говорит Гуннар, когда они с женщиной подходят к машине.

– У меня только это, – пожимаю плечами я и смотрю на свою куртку из овечьей кожи и винтажные ботинки.

Гуннар качает головой, исчезает за машиной и открывает багажник. Быстро переодевшись, возвращается и садится в водительское кресло.

– Кратчайший путь отсюда – едем до Гимсёйстраумен, а оттуда пешком в Сюдален. Там прилично идти, – рассказывает Юханне, садясь на заднее сиденье. – Но как только мы доберемся туда, откроются отличные охотничьи угодья.

– Мать того человека, которого мы ищем, очевидно некоторое время жила здесь в шестидесятых и могла иметь отношение к пропавшему ректору, – начинает Гуннар, когда мы выезжаем из центра Свольвера.

– Улаф Лунд, – кивает Юханне сзади. Ей около тридцати, широкоплечая и мускулистая, с гладкими светлыми волосами, собранными в хвост, ясными голубыми глазами и тяжелым подбородком. Она напоминает мне версию сержанта Лизы Лугг на двадцать лет моложе из комикса Билли, она могла бы сойти за дочь Гуннара, если бы избавилась от местного диалекта и пару раз посидела на гауптвахте. – У нас даже водолазы ныряли в океан в поисках ректора, но безрезультатно.

– Почему вы решили, что он утонул в море?

– Ну, – Юханне смотрит в окно. – Сами посмотрите вокруг. Тут не так уж много мест, где может пропасть старик. Или в море, или в горах. Эти старички бодрые и шустрые, но местные горы… – последнее предложение повисает в воздухе, и она качает головой.

– Он мог добраться до дома в горах? – спрашиваю я.

– Честно говоря, – начинает Юханне, – мы даже не знали, что у него есть дом. Улаф Лунд страдал серьезной деменцией, нуждался в постоянном уходе и восемь лет жил в доме престарелых. И как я уже сказала вашему коллеге, который был тут в начале недели, Кеннет или как-то так, маловероятно, что Улаф Лунд уехал из центра Свольвера, только если сел на автобус или его подобрала машина.

– Так вы виделись с Кенни? – спрашиваю я и поворачиваюсь к ней.

Она кивает.

– Он сказал, вы работаете на известную норвежскую писательницу, которая ищет свою дочь, и напали на след чего-то важного, что и привело вас к нам, на север. Звучит захватывающе, – смеется она. – У нас тут не так много крупных дел, так что это вызвало резонанс в участке. Я так поняла, что все это расследование немного… – Юханне откидывается на спинку кресла, – off the record[24], как у нас говорят.

– Он сказал что-нибудь еще? – спрашиваю я.

– Рассказал про женщину, на которую вы работаете, про эту писательницу. Мне показалось, между ними что-то есть.

Гуннар бросает на меня взгляд с водительского места.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Нет, просто дело в том, как он отзывался о ней, он сказал, она слегка… – Юханне покашливает и продолжает, – распущена, если выражаться на нашем северном диалекте.

– А какую именно формулировку употребил он? – интересуюсь я.

Юханне мешкает секунду.

– Шлюха, – наконец говорит она.

– Когда это было?

– В понедельник вроде, или нет, во вторник. Да, во вторник. Вечером накануне его отъезда. Вообще мы собирались встретиться и на следующий день тоже, но, когда я приехала в отель, мне сказали, что он выехал из номера.

– Он пропал, – говорю я.

– Что?

– Он пропал после того, как вернулся в Осло.

– Думаете, с ним что-то случилось?

Я пожимаю плечами.

Юханне снова наклоняется вперед.

– Это как-то связано с тем делом, которое вы сейчас расследуете?

– Мы предполагаем, что да, – отвечаю я.

– Ого, – говорит Юханне. – Когда он был тут, не делал ничего особенного, в основном сидел в номере или в баре. Я не думала, что дело, которым он занимается, настолько…

– Опасно? – спрашиваю я. – Мы ищем серийного убийцу, сбежавшего из лагеря в России. Думаю, он едет сюда, в горный дом, куда мы сейчас собираемся.

– Вашу мать, – вздыхает Юханне. – Наверное, мне стоило запросить у начальника полиции разрешение на оружие?

– Ну, – говорит Гуннар с едва заметной улыбкой на тонких губах. – Теперь уже слишком поздно.

– А у вас есть? – Лицо Юханне появляется в зеркале заднего вида. – Разрешение на оружие?

– Не-а. – Гуннар качает головой. – Я тут в отпуске.

– А я вообще больше не работаю в полиции, – добавляю я.

Долгое время мы едем молча, и вдруг Юханне приподнимается, хватается за подголовник кресла и машет рукой.

– Остановитесь, – говорит она. На улице идет дождь, и облака, за которыми я слежу с самого Свольвера, кажется, движутся с нами в одном направлении.

– Что такое? – насмешливо спрашивает Гуннар в зеркало. – Хотите развернуться?

– Нет, – отвечает Юханне, широко улыбаясь. – Мы на месте.

Глава 98

Здесь каменистая местность, открытая большой воде северного моря. Над нашими головами острая гора делит пейзаж надвое.

– Поднимемся здесь, – говорит Юханне. – Следуем по горному склону, пока не поднимемся на плато с видом на Сюнндалсфьорд. Оттуда уже начнем поиски. Тут много озер, но не так много домов.

– Сколько это займет времени? – спрашивает Гуннар.

– Максимум час на подъем, – она ухмыляется. – Если вы сможете держать темп.

Я в последний раз оглядываюсь перед тем, как начать путь. Море спокойное, но все же мелкая рябь бежит по его поверхности.

– Лучше уж гора, чем фьорд, – шепчу я себе и начинаю путь к тропинке, идущей от парковки между галькой и березняком.

Еще до того, как мы добираемся до подножья горы, меня тошнит три раза. Я замерз, винтажные ботинки насквозь промокли, а куртка из овечьей кожи съежилась от дождя. Гуннар и Юханне стоят на груде камней выше и ждут меня.

– Я же говорил, тебе нужно походное снаряжение, – уныло произносит Гуннар, когда я наконец забираюсь к ним. Его мокрое от дождя лицо приобрело здоровый розовый оттенок. Я же ощущаю себя ближе к смерти, чем когда-либо. Я не чувствую своего лица и замерз, как мокрая собака.

– Вот, держи, мужик. – Гуннар снимает походный рюкзак, достает оттуда всепогодную куртку и кидает ее мне. – Надень что-нибудь, пока не замерз до смерти. Наверху будет еще холоднее.

– У меня только лицо мерзнет, – ворчу я, нехотя беря куртку, и снимаю свою промокшую из овечьей кожи.

– А от этого у тебя нет таблетки? – спрашивает он, возвышаясь передо мной на камне, уперев руки в бока.

– Нет, – бормочу я и надеваю куртку. – У меня вообще нет таблеток, и ты это знаешь.

– Идем дальше? – Юханне хлопает в ладоши и с вожделением смотрит на гору.

– Да, – киваю я и прижимаю руки к лицу, чтобы убедиться, что оно все еще на месте. – Само собой. Только давайте не будем дышать так много.

– Перебрали свежего воздуха? – спрашивает Юханне, когда мы поднимаемся на плато. Она стоит, неестественно широко расставив ноги и положив руки на бедра, видимо, изображая мэнспрединг[25] посреди гор. Плато протянулось всего на несколько сотен метров вперед. Почва здесь неглубокая, каменистая и неплодородная. Я прислоняюсь к одному из камней, достаточно большому, чтобы укрыться под ним, и накидываю куртку из овечьей кожи поверх всепогодной. Тело ломит, и не только от отсутствия таблеток, но и от болезненных мурашек, пробирающих каждую мышцу.

– Мне надо передохнуть, – скулю я, притягивая ноги ближе к телу, чтобы защитить их от дождя. Ветер дует прямо с моря, отчего мох на склоне топорщится.

– Пусть лежит, – фыркает Гуннар, стоя с картой в руках и изучая плато. – Нынче Аске бесполезен во всех сферах, кроме одной.

– А? – Юханне поднимает одну бровь, склоняясь к Гуннару. – И что же это?

Гуннар ухмыляется.

– Расскажи ей, Торкильд. Где бы ей не понравилась встреча с тобой? Ты еще помнишь?

– В комнате для допросов, – стону я. – Вы бы не хотели встретить меня в комнате для допросов.

– Хороший мальчик, – улыбается Гуннар и возвращается к карте. – По крайней мере, хоть помнишь, кто ты такой.

Гуннар и Юханне стоят и смотрят то на карту, то на местность, и наконец решают, куда идти дальше.

– Пошли, – кричит Гуннар, начиная путь. – Тут осталось чуть-чуть. Когда найдем дом, сварим там кофе.

Мы идем по плато до обзорной площадки, где я снова отдыхаю, пока Гуннар и Юханне справляются с картой.

– Вон там видны острова Лаувикёйене. – Юханне показывает на крошечные холмы и скалы в устье фьорда. Между фьордом и нами лежит другое плато, ниже по уровню, покрытое лесом и множеством озер разных размеров. Прямо перед нами – устье реки. – Сейчас это природный заповедник для болотных куликов, – она переводит взгляд влево от нас, на маленькое озерцо, почти скрытое березняком с задней стороны горы. – Дом должен быть где-то там, в лесу.

– Как мы туда спустимся? – спрашиваю я.

– Нужно идти осторожно. – Юханне проводит рукой по подбородку, осматривая осыпь гальки вниз по склону.

– Зачем кому-то строить дом в таком месте? – с любопытством спрашивает Гуннар.

– Охота, морская рыбалка, птицы на холмах. Там внизу и севернее, на полуострове между Нурдпуллен и Сюнндалсфьордом, есть несколько ферм, но никто уже не хочет жить в таких условиях. Раньше вместо машин были лодки, а вместо шоссе – море. Теперь все ездят по горам на квадроциклах.

– Вот как, – Гуннар задумчиво кивает, прослушав мини-лекцию по истории края.

– Да что вы говорите, – уныло шепчу я про себя, идя за ними вниз по склону к осыпи. – Невероятно. У них были лодки. Я вообще-то из Исландии, дуреха. Как по-твоему мы туда добирались? На бумажных самолетиках прилетали?

Я продолжаю насмехаться, ковыляя к груде камней, и вдруг резко останавливаюсь. – Вы сказали, на квадроциклах?

– Что? – Юханне останавливается и оборачивается ко мне. – Что вы сказали?

– Квадроциклы. Вы сказали, все ездят по горам на них.

– Верно.

– Так мы и сюда могли заехать на квадроцикле?

Она улыбается и качает головой.

– Это запрещено.

– Но мы могли?

– Это запрещено, – она продолжает шагать и обращается к Гуннару, дойдя до места, где он стоит. – Природа северной Норвегии в опасности. Добыча нефти, жилые фургоны и водные скутеры. Если мы не примем меры, нашим внукам достанутся черное море и пляжи, заваленные скелетами фургонов с номерными знаками Евросоюза.

– Кстати, я говорил вам, что ненавижу северную Норвегию? – начинаю я, следуя за ними. – Сильно и мучительно ненавижу. Час здесь – словно год. Я так сильно ненавижу это место, что… – в конце концов моя вспышка гнева заходит слишком далеко – я спотыкаюсь о камень, скольжу и сваливаюсь на спину им обоим, и мы втроем чуть не улетаем кубарем по гальке к верной смерти. Гуннар смачно обругивает меня и заставляет заткнуться, поэтому остаток пути я молча иду между ними.

Наконец мы выбираемся из гальки и входим в лес, где ветер не так задувает, а дождь не раздражает настолько сильно, не так щиплет. Сквозь ветви мы видим маленький темный водоем, больше всего напоминающий лесное озеро, окруженное гнилыми пнями и мертвым камышом. У горного склона виднеется маленький красный домик с торчащими из крыши ветками поваленного дерева.

Глава 99

Внезапно вокруг воцаряется полная тишина, словно горный склон за домиком защищает нас от ветра. Земля покрыта слоем крупнозернистого мокрого снега. Участок окружен елями, укрывающими его от порывов ветра с фьорда.

– Думаю, это он, – говорит Юханне. Мы все вместе движемся ко входу в дом. Несколько веток поваленного дерева свисают на дверь.

– Похоже, тут давно никого не было, – разочарованно добавляю я.

В доме два маленьких фронтальных окна, по одному с обеих сторон от двери. У входа прибиты в ряд несколько рыбьих хвостов, а справа, в глубине елей, стоит древний туалет-скворечник с приоткрытой дверью. Я замечаю кое-что за дверью и отделяюсь от нашей троицы, чтобы поближе рассмотреть.

– Что-нибудь видишь? – кричит Гуннар за спиной, пока я пытаюсь открыть дверь.

– Да, – отвечаю я, справившись с дверью. – Надгробие, – говорю я, делая шаг назад и смотря на каменную плиту, стоящую за дверью.

– Какое надгробие? – спрашивает Юханне, когда они с Гуннаром подходят ко мне.

– Сольвейг Борг, – читаю я. – Родилась 06.07.1939, умерла 12.08.2016.

– Встретимся в раю, – дочитывает Гуннар Уре.

Я отпускаю дверь туалета и иду к хижине. Вдруг ветки на деревьях поднимаются и впускают ветер с моря. Холод пробирает сквозь одежду и оседает на лице.

– Пора посмотреть, что еще он тут спрятал.

Два окна на фасаде закрыты плотными шторами. Мы обходим дом, сзади – еще одно окно, меньше, чем те два. Тоже занавешено. Мы возвращаемся ко входу и дергаем дверь. Заперто.

– Взломаем ее? – Юханне смотрит на Гуннара. – У нас веская причина?

– Подождите, – я делаю шаг назад, чтобы еще раз как следует рассмотреть хижину и поваленное дерево, торчащее между стропил крыши. – У меня есть идея.

Я подхожу к ближайшей к дому елке и начинаю карабкаться по ней. Я забыл о холоде, о мокрых ботинках, что-то меня пересилило. Сильное беспокойство по поводу того, что ждет нас внутри, вместе с нездоровой дозой любопытства движут меня вперед. Забравшись достаточно высоко, я скольжу по толстой ветке, отталкиваюсь и спрыгиваю на крышу.

– Ствол пробил крышу, – кричу я и смотрю на ждущих у входа Гуннара и Юханне. – Попробую попасть внутрь сверху.

Гуннар оборачивается и недоверчиво поглядывает на болотистое озеро и далее на горный хребет.

– Кажется, туман подбирается ближе, – замечает он и застегивает молнию куртки доверху.

Я усаживаюсь на ствол дерева, протискиваю голову между веток, заглядывая внутрь, и начинаю отрывать рубероид, чтобы пробраться между стропил. Через несколько минут проковыриваю достаточное отверстие и пролезаю под крышу.

Я чувствую запах изнутри хижины, смесь гнилого дерева, ткани, остатков еды и еще чего-то, слабый, но все же знакомый мне со времен работы в полиции запах. Этот запах невозможно забыть, он прилипает, словно мокрая зола к коже и одежде, оседает на позвоночнике и остается там много дней. Запах смерти.

Я ищу в изоляции крыши люк вниз, но не нахожу. В конце концов наваливаюсь спиной на одну из балок и упираюсь ногами в пол чердака, пока он не поддается. Я осторожно сдираю изоляцию, несколько раз пинаю лист фанеры, пока он не отрывается и не обрушивается на пол.

– Я внутри! – Я встаю на колени и просовываю голову, чтобы осмотреть комнату. Внизу темнота.

Я вишу головой вниз между листов фанеры, пока не слышу шаги Гуннара и Юханне за входной дверью. Спертый воздух, смешанный со сладковатым запахом кого-то или чего-то, что здесь умерло, теперь усиливается, становится почти всеобъемлющим, таким сильным, что на мгновение я сомневаюсь, не заткнуть ли нос. Наконец я решаюсь приземлиться. Разворачиваюсь, чтобы крепко схватиться за одну из балок, и прыгаю.

Глава 100

Я с грохотом приземляюсь на пол. Внутри хижина погружена в глубокий красноватый мрак. Я различаю контуры камина, мебели и каких-то украшений на стенах.

– Эй, – я слышу, как Юханне кричит снаружи, стуча в дверь. – Там у вас все нормально?

– Да, – тихо отвечаю я. – Я вас слышу. – Я не могу кричать, почти шепчу и встаю на колени, обратив взгляд на трехместный диван. Возможно, это просто тьма создает причудливые формы, но кажется, будто на диване кто-то сидит, чья-то голова, обрамленная кудрявыми волосами до шеи, словно я только что ворвался в гостиную к кому-то, кто предпочитает дачный отдых в полной темноте.

– Мне кажется, тут кто-то есть, – шепчу я, подползая ближе.

– Что?

Я прочищаю горло, встаю на ноги и осторожно подхожу к спинке дивана.

– Я сказал, тут кто-то есть.

В дверь снова стучат.

– Торкильд, открывай! – На этот раз кричит Гуннар.

– Подожди, – шепчу я. – Я должен посмотреть.

Я застываю на месте и смотрю на затылок фигуры. Через некоторое время делаю шаг в сторону, чтобы поравняться с диваном.

– Господи, – я хватаю ртом воздух, наконец обойдя диван и увидев ее спереди. Она похожа на куклу, нет, не на куклу, на что-то другое – на мумию. Рот открыт, кожа на челюсти полностью высохла и треснула посреди подбородка, так что нижняя челюсть свисает на впалую грудь. Женщина одета в платье непонятного цвета, ее руки сложены на коленях. Я стою в тишине, отдающей в уши, и смотрю, словно сквозь стекло, на околдовывающую картину, испытывая отвращение и завороженность одновременно.

Я вздрагиваю, когда в дверь снова стучат. С трудом отведя взгляд от трупа на диване, осторожно подхожу к двери между диваном с креслами и небольшой кухонькой и ощупываю дверь, пока не нахожу замок и не открываю его.

– Осторожно, – говорю я, впуская Гуннара с Юханне. Оба морщат нос, задерживают дыхание и входят в дом. Они останавливаются в дверях и смотрят на затылок женщины на диване. Входная дверь полностью открывается, и в комнату врывается свет.

– Их двое? – спрашивает Юханне, когда мы замечаем второе тело, скрючившееся в кресле напротив трупа на диване. Я снова подхожу ближе. Мужчина в кресле завернут в плед, а голова свисает так низко, что видно только темя. Посреди головы я вижу продолговатый кратер, окруженный торчащими белыми волосами.

– Полагаю, это пропавший ректор, – говорю я.

– Значит, ты был прав, – произносит Гуннар, подходя на шаг ближе. – Он выкопал ее из могилы. При свете тело женщины потеряло всю мистическую ауру, это просто сухая кожа, хрящи и кости, одетые в одежду.

– Нужно вызвать сюда наряд, – Юханне качает головой, прикрывая рот рукой.

– До того, как придет он, – добавляю я.

Юханне смотрит на трупы и приоткрывает рот.

– Вы правда думаете, что он едет сюда?

– Да, – я киваю на тела перед нами. – Они же его ждут, вы разве не видите?

– Торкильд, – начинает Гуннар. – Не…

– Нет, – перебиваю его я, указывая на стол между диваном и креслом. – Да посмотрите же, черт побери. – Посреди стола под тонким слоем пыли лежит колода карт. Три карты лежат на столе перед трупом женщины на диване, три карты перед трупом мужчины в кресле и три перед пустым креслом. – Он даже раздал карты для нового кона, – продолжаю я. – К своему возвращению.

– Нужно вызвать наряд, – повторяет Юханне.

– Юханне права. – говорит Гуннар, когда мы втроем выходим на улицу и переводим дух. – Все может плохо закончиться, если не вызвать подмогу в форме. – Он переводит взгляд на небо – туман спустился еще ниже к земле.

– Если они вообще найдут дорогу сюда, – замечаю я. Полгоры исчезло в серых и белых тучах.

– Мы можем затребовать вертолет, – предлагает Юханне.

– Вертолет? – устало переспрашиваю я. – И где ему тут садиться? Посмотрите вокруг. В таком тумане…

Гуннар сжимает губы.

– Вы сможете спуститься к дороге?

– Да, – кивает Юханне. – Пойду по галечной тропе на север вдоль моря.

– Окей. Позвоните им, затем спуститесь и встретьте в подходящем месте, и позаботьтесь о том, чтобы найти дорогу назад, пешком, если погода не изменится. Мы с Торкильдом останемся тут.

– Уверены? – Юханне крепко держит телефон, набирая номер, и прижимает его к уху.

Гуннар кивает и обращается ко мне.

– Торкильд, я передумал, – говорит он угрюмо, пока Юханне разговаривает по телефону. – Не хочу я встречаться со Свейном Боргом в горах. – Затем он снова обращается к Юханне. – Как можно скорее отправляйте сюда патруль. И попросите их получить разрешение на оружие. Всех.

Глава 101

– Мы не можем ждать их снаружи, – говорит Гуннар, когда Юханне исчезает между елей, спускаясь по северному склону. – Если ты, конечно, не хочешь сидеть и мерзнуть в уличном туалете.

– Пойдем в дом, – нехотя отзываюсь я.

– Ты не видел тут провода или генератор? – спрашивает Гуннар, когда мы входим и закрываем за собой дверь. Он раздвигает шторы и свет врывается в комнату.

Я качаю головой.

– Поищи, есть ли тут рабочие выключатели. Правда мы не можем включать отопление, пока не приедут судмедэксперты. – Гуннар бросает взгляд на затылок Сольвейг Борг на диване и вздрагивает. – Скоро стемнеет, и у меня нет особого желания провести остаток вечера в кромешной тьме с тобой и этими двумя.

Я подхожу к кухоньке, там есть мини-плитка, у меня дома в Ставангере стоит похожая. На ней две конфорки, а рядом кофейник и несколько запечатанных пачек кофе для варки. Я наклоняюсь ближе и нахожу вилку, вставляю ее в розетку и включаю одну из конфорок.

– Нашел что-нибудь? – Гуннар подходит и светит на плитку фонариком.

– Электричество тут точно есть, – отвечаю я, показывая на красный свет конфорки.

– Мы можем хотя бы сварить кофе? – Гуннар светит фонариком на стены.

– Если ты принесешь воды из болота, – отвечаю я и протягиваю ему кофейник.

Гуннар недовольно хмыкает, хватает кофейник и исчезает за дверью.

Я иду за ним, чтобы подождать в дверях, где обращаю внимание на два выключателя за шторами одного из окон. Я нажимаю на них, и вскоре надо мной начинает мерцать газосветная трубка.

В ожидании Гуннара я стою и осматриваю комнату. На стене над диваном и креслами висит стеллаж, полки заполнены пластинками и различными журналами кроссвордов. Сверху стоит проигрыватель с одной колонкой рядом. За кухней есть дверь. Я открываю ее и вижу крошечную спальню с двуспальной кроватью, занимающей все пространство, и окно, занавешенное красными шторами. Кровать не убрана, словно последний, кто тут был, оставил ее так, потому что собирался вскоре вернуться. В комнате кисловатый спертый воздух.

Я слышу, как заходит Гуннар, и подхожу к полке с проигрывателем, пока он ставит кофейник.

Я сажусь на корточки и вставляю вилку в розетку внизу. В динамике раздается слабый звук. Поднимаю иглу и ставлю ее в начало пластинки, лежащей на шпинделе.

– Что ты творишь? – спрашивает Гуннар, когда в динамике снова раздается треск. Вскоре слышится высокий женский голос в сопровождении приглушенных звуков флейты и гитары.

– Это она, – шепчу я, держа в руке пустой конверт от пластинки, и рассматриваю детский рисунок на обложке. – Сольвейг Борг.

Мы спокойно стоим и слушаем музыку и ее голос, пока я вдруг опять не замечаю волосы женской фигуры, сидящей на диване.

– Не стоило нам, наверное, – говорю я и поднимаю иглу.

– Да, – подтверждает Гуннар, отвернувшись от умерших. – Не стоило.

– Мне нужно подышать свежим воздухом, – говорю я и кладу обложку на место. Гуннар снимает кофейник с плиты.

– Хорошая идея, – соглашается он и насыпает кофе в кофейник.

Мы берем кофейник и две кружки и садимся на ступеньках. Снег идет все сильнее. Гора над хижиной затянута серым туманом, а земля вокруг болота покрыта тонким слоем свежевыпавшего мокрого снега.

– Хотя бы ветер стих, – замечает Гуннар.

– Сколько времени? – я дую на кофе, и пар попадает в лицо. Я почти забыл, как тут холодно.

– Скоро четыре, – отвечает Гуннар.

– Может быть, позвонить ей? Узнать, спустилась ли она?

– Еще рано.

Я обвожу взглядом двор и рассматриваю черную поверхность болота между хижиной и подножием горы. Болотная вода как будто проглатывает все оттенки цветов вокруг, так что все – домик, гора, деревья, снег и туман – погружается в бесконечную темноту.

– И все-таки, – говорю я, сжимая кружку. – Хорошо быть в курсе.

Гуннар ставит свою кружку на ступеньку и достает из кармана куртки телефон.

– Автоответчик, – наконец говорит он и отключается. – Наверняка внизу, на каменистой дороге, связь плохая. Я удивлен, что нам вообще удалось куда-то позвонить отсюда.

– Да, – я кошусь на покрытую снегом землю и на болото. – Наверняка.

– Что такое?

– Я замерз, – отвечаю я.

– Пойдем в дом?

– Нет, мерзну не в этом смысле. Я встаю и делаю несколько шагов от ступенек и смотрю на тяжелую завесу туч над нами.

– А? А есть еще и другой смысл?

– Есть, – бормочу я и топаю ногами, чтобы согреться. – Есть и другой смысл.

Гуннар коротко и неубедительно смеется и затихает.

– Расскажи.

– Сложно объяснить, – говорю я.

– Попробуй. Времени у нас более чем достаточно.

– Как будто тело пытается разбудить тебя, подготовить к чему-то. Такое же предчувствие было у меня в последний вечер с Фрей, перед аварией, и в последний раз, когда я был тут, на севере. Словно я вот-вот во что-то вступлю с закрытыми глазами и…

Где-то недалеко раздался слабый гул – низкий металлический звук, которому не место здесь, в горах. Я останавливаюсь, пытаясь определить направление, откуда он идет.

– Ты планируешь отвечать?

– Ты о чем? – спрашиваю я.

– У тебя телефон звонит. Будешь отвечать?

Я открываю карман куртки и ощупываю его в поисках телефона.

– Это не у меня, – говорю я.

– Точно?

– Да, черт, сам посмотри! – говорю я, достаю телефон и показываю Гуннару черный дисплей.

Несколько секунд мы стоим и смотрим друг на друга, прежде чем перевести взгляд на полуоткрытую дверь.

Глава 102

Мы спешим в дом и останавливаемся посреди комнаты в поисках источника звука.

– Где он?

– Кажется, звук идет от дивана, – отвечаю я.

– Ищи, – командует Гуннар, отступая на шаг назад.

Я наклоняюсь над диваном к трупу Сольвейг Борг. Наконец я обнаруживаю черный провод, торчащий у нее в руке, который идет вниз по платью к полу и заходит за шторы. Монотонный механический звонок вонзается в уши.

– Это он, – говорит Гуннар. – Возьми телефон.

Я аккуратно берусь за провод у костяшек пальцев и слегка тяну, но ничего не получается. Только тело движется ко мне, слегка накреняясь в бок, словно труп сделан из картона. Затем я пытаюсь крепко держать провод одной рукой, разжимая ее пальцы второй. Рука холодная и твердая, как будто берешься за ветку в лесу. Я продолжаю как можно осторожнее вращать запястьем, отвернувшись от высушенной кожи лица перед моим носом, и дергаю провод второй рукой, чтобы освободить телефон.

Раздается глухой щелчок – мне наконец удается разжать пальцы, но в этот момент звонок прекращается, и между нами снова воцаряется тишина. Я вижу черный телефон для пенсионеров «Доро» на коленях у трупа, покрытый тонким слоем пыли, присохшей тканью и отслоившейся кожей. Наконец мне удается высвободить телефон, после чего я складываю ее руку как прежде и отступаю назад с телефоном в руке.

Там более сорока входящих вызовов. Первый еще прошлым летом, после чего пауза с октября до недавних дней, где звонки возобновляются.

– Это Борг, – говорю я. Последние три звонка с одного мобильного номера. «Инопланетянин звонить домой»[26].

– Что ты делаешь? – спрашивает Гуннар, когда я собираюсь нажать на кнопку «вызов».

– Только одно, – говорю я и поднимаю телефон вверх. Я держу большой палец на кнопке и криво улыбаюсь. – Посмотрим, сколько он сможет ждать и как перезвонит сюда.

– Он на это не купится.

– Если бы ты только знал, – продолжаю я, – как у человека иногда сильно желание поверить. Как глубоко искажены могут быть его представления, и как ему хочется вдохнуть в них жизнь. Фрей мертва, и тем не менее не проходит ни дня, чтобы я не просыпался в ожидании встречи с ней. Люди хотят верить.

Снова поднимается ветер, от его порыва шелестят ветви деревьев, кончиками касающиеся стен хижины.

– Ладно. Набирай.

Мы приковываем взгляд к дисплею телефона. Я нажимаю кнопку вызова. Вскоре на дисплее появляется значок, показывающий, что телефон ищет связь. Спустя полсекунды раздается длинный гудок.

Когда я кладу трубку, Гуннар облегченно вздыхает.

– Боже, – стонет он. – Какое напряжение. – Он кратко и глухо смеется. – Хотел бы я посмотреть на лицо Борга, когда он увидел звонок. – Он снова смеется, на этот раз более открыто и убедительно. – Этот парень, наверное…

Он резко останавливается и отходит на два шага назад, глядя на вибрирующий на кухонном столе мобильный.

Глава 103

– Не подходи, – говорит Гуннар. – Я передумал. Не отвечай.

– Да не парься, – шепчу я. – Мы же хотели, чтобы он перезвонил. Ты лучше пошагай здесь, ничего не говори, только шагай, нам нужна акустика. Хорошо?

Гуннар кивает.

– И еще, – добавляю я. – Включи проигрыватель.

– Что? – Гуннар в недоумении смотрит на меня.

– Включи его, – повторяю я и жестикулирую, показывая на проигрыватель. – Акустика, Гуннар, акустика. Затем я беру телефон и нажимаю на кнопку ответить. Боковым зрением я вижу, как Гуннар медленно идет к проигрывателю.

– Мама?

Я держу мобильный у уха, смотря на затылок Сольвейг Борг на диване. В полумраке она похожа на несуразный манекен, подсвеченный газосветной трубкой на потолке. В следующее мгновение из динамика доносится голос Сольвейг Борг.

Уставшими ногами по голому полу. Беспокойными шагами к последней двери. Я шла так долго, я устала и хочу домой.

– Мама? – его голос дрожит, кажется, его душат слезы приближающейся эйфории и облегчения. – Мама. Я совершил кое-что ужасное.

В припеве подключаются орган, флейта и виолончель.

Встретимся в раю. Там никто не роняет слез, а тоска превращается в лед…

– Мама, – шепчет Свейн Борг в третий раз. – Пожалуйста.

Орган и пение Сольвейг Борг медленно затихают, и вскоре звучат только флейта и виолончель, пока наконец не воцаряется полная тишина. А на другом конце слышно тяжелое дыхание Свейна Борга.

Он кладет трубку.

Глава 104

– Он что-нибудь сказал? – спрашивает Гуннар.

Я оглядываюсь по сторонам, взгляд скользит по стенам и углам, пока я пытаюсь проанализировать свои впечатления от разговора с Боргом.

– Боже, – дрожу я. – У меня мурашки по телу от этого парня.

– Как думаешь, сколько времени он провел с этими двумя до отъезда? – спрашивает Гуннар. – Здесь ведь остались еда, мусор, пустые коробки и газеты, это указывает на то, что он может…

– И не только это. Ты видел кровать в спальне? Ее застелили для двоих. Я думаю, они «жили» здесь вместе.

– Ради всего святого, – выдыхает Гуннар и обреченно качает головой. – Как можно «жить» с трупом собственной матери?

– Они были снова вместе, – спокойно отвечаю я. – Как было всегда. – Еще на полу лежит куча пустых инфузионных мешков и использованных шприцев с калия хлоридом Б. Думаю, он продолжал ухаживать за ней и выкопал ее, чтобы быть вместе с ней. Так же точно он поехал искать своего отца, ему нужно было к кому-то присосаться, чтобы было, с кем разделить ужас своего существования.

– Но зачем он убил тех невинных людей?

– Может, он звонил им и надеялся, что кто-нибудь возьмет трубку и даст на его вопрос ответ, который он так ждал?

– И что это за вопрос?

– Действительно ли мать попала в рай или существует ли он вообще. Думаю, Борг запаниковал, когда тетя с дядей решили послать его больной матери библейского проповедника и дать ей веру в Святого Духа и Иисуса Христа. В детстве тетка рассказывала Боргу, что такие дети, как он, не попадают на небеса. Он не хотел, чтобы мать попала на небеса, ведь тогда он не сможет встретиться с ней в раю. Поэтому он убил ее инъекцией калия хлорида Б до того, как они обратили ее в свою веру. Затем запросил разрешения развеять ее прах здесь, а когда ему отказали, он выкопал ее из могилы и привез сюда, чтобы быть уверенным, что они будут вместе.

– А старик в кресле? Улаф Лунд? Он что?

– Думаю, это его отец.

– Боже, – стонет Гуннар. – Почему он выбрал жертвами именно их?

– Может, он что-то увидел в них, горе, похожее на свое, и думал, что поможет им в раю, как в песне матери: Рай… там никто не роняет слез, и тоска превращается в лед.

Гуннар криво улыбается, изучая меня взглядом.

– Она так поет? Рай… там никто не роняет слез, и тоска превращается в лед?

– Да. Мы же уже два раза ставили эту песню с тех пор, как сюда пришли.

Гуннар продолжает смотреть на меня, сжав губы, не крепко, как он обычно делает, а слегка, словно пытается не засмеяться.

– Что такое? – спрашиваю я. – Ты мне не веришь? Включить?

– Может, лучше споешь ее мне? – насмешливо спрашивает Гуннар.

– Кретин, – говорю я.

– Ну давай, Торкильд. Спой уже, черт возьми. А то обстановка совсем унылая. – Он делает жест в сторону трупов на диване и кресле. – Вон, люди уже засыпают.

Я устало качаю головой и оборачиваюсь к сидящим трупам.

– Да, – говорю я. – Тут мертвая скука.

И вот мы оба смеемся. Раскатистым взрывным смехом, от которого болят щеки и текут слезы. Весь страх, беспокойство от нахождения в этом открытом гробу у горы, жажда таблеток и покоя, все это наконец находит выход.

Пошатываясь, мы идем к входной двери и смеемся как два пьяных подростка, одновременно протискиваясь в дверь, и выбегаем в холодную вечернюю темноту.

– О господи, – всхлипывает Гуннар, наклонившись и держась руками за колени, хватая ртом воздух. – Что мы, черт возьми, тут делаем? Что? – он выпрямляется и смотрит в небо, которое почти почернело. – Это безумие, Торкильд. Мы больше не можем тут находиться, в этом месте, это хреново для нас.

– Знаю, – отвечаю я, вытирая слезы. Случайные снежинки падают с темного неба и ложатся на землю рядом с другими.

– Представь себе, каково жить тут с мертвой матерью. – Гуннар стоит и рассматривает небо. – Что это сделает с тобой? С твоей головой?

– Насколько мы знаем, для него это был лучший месяц за долгое время. Гуннар, Борг – паразит, и он не собирается отказываться от матери ни в этой жизни, ни в следующей.

– Мне будет нужен перерыв, – голос Гуннара смягчается, тон становится ниже, словно ему нужно заглянуть глубже, чтобы достать нужные слова. – Когда все закончится.

– Да, – шепчу я и закрываю глаза. Я поднимаю лицо к небу и чувствую, как мягкие снежинки касаются щек, лба и губ. Крепче зажмуриваюсь и пытаюсь представить, что снежинки – это влажные прикосновения, ласка привидения.

– Ну наконец-то, – вдруг говорит Гуннар где-то за пределами того пространства, которое я построил вокруг себя.

– Что там? – спрашиваю я, не открывая глаз.

Прежде чем он успевает ответить, я тоже слышу это – слабый рокот внизу склона. Звук моторного транспортного средства, которое на всех цилиндрах пересекает сложный рельеф. В следующую секунду звонит телефон. Я открываю глаза и вижу, как Гуннар достает мобильный.

– Это Юханне, – произносит он и прикладывает телефон к уху. – Наконец-то, – говорит он в трубку. – Мы начали беспокоиться, что вы заблудились. Слушайте, я думал, вы не ездите тут на вездеходах, это же разрушает приро… – с его лица сползает улыбка. Оно мрачнеет и Гуннар сильнее прижимает трубку к уху.

– Что такое? – шепчу я.

– Н-но? Где вы?!

Я делаю шаг к нему.

– Гуннар?

– И сколько это займет времени? – Гуннар посылает взволнованный взгляд в направлении ельника, где звук вездехода все громче и громче.

– Что такое? – я подхожу к Гуннару и становлюсь перед ним.

– Ладно. Поторопитесь. – Гуннар кладет трубку. – Торкильд, – говорит он хрипло. – Кажется, к нам сейчас придут гости…

Глава 105

Вездеход останавливается где-то в ельнике, и мотор замолкает. На улице сразу наступает полная тишина, даже ветер затихает. Мы с Гуннаром все еще сидим на улице и прислушиваемся.

Гуннар убирает мобильный в карман куртки. Я вижу, как напрягаются мышцы его лица, плечи и грудная клетка. – В дом, быстро, – говорит он и бежит внутрь.

Я бегу вслед за ним.

– Запри дверь, – командует Гуннар, когда мы заходим. Он снимает куртку и закатывает рукава рубашки по пути на кухню. Открывает ящики и роется в них, пока не находит то, что ищет. – Возьми это, – говорит он и дает мне маленький нож для филе.

– А ты?

Он сжимает зубы.

– Я справлюсь.

Затем он задвигает шторы и выключает свет на потолке.

– Здесь только два входа, – продолжает он в темноте. – Входная дверь и дыра в крыше. В любом случае мы услышим его заранее. Не забывай, Торкильд. Преимущество у нас. Это ему стоит нас бояться, а не наоборот.

– Понял, – киваю я не очень уверенно. – У нас преимущество.

– Ты следи за дверью, а я за дырой в крыше. Ладно?

Я сглатываю и киваю.

– И ни слова, пока он не окажется в комнате. Если придется, используй нож. Хорошо?

– Да, – шепчу я, протягиваю руку, нащупываю дверь и встаю рядом с ней, прислонившись спиной к стене.

Вначале мы слышим только ветер, дующий между деревьев, и ветки, царапающие крышу. Холодный горный воздух вползает через дыру, и лицо с руками становятся такими же холодными, как я чувствую себя и внутри. Вскоре появляется новый звук, осторожные шаги по тонкому слою снега, движущиеся в направлении хижины.

Звук становится громче, когда человек ступает на крыльцо. Доски слабо трещат под весом его тяжелого тела, пока он не останавливается. Мне кажется, я слышу его дыхание через стену, он стоит совсем рядом, готовый выбить дверь и вытащить меня на улицу, но я сохраняю спокойствие и заставляю страх спуститься в диафрагму.

Борг стоит за дверью некоторое время, которое кажется минутами. Глаза понемногу привыкают к темноте, так что я вижу дверную ручку рядом с собой и силуэты мертвецов на диване и кресле. Я не хочу смотреть на них, но взгляд притягивает туда против моей воли. Иногда мне кажется, что они шевелятся, слегка поворачивают головы или хотят жестом предупредить того, кто за дверью, о том, что ждет его здесь. Я быстро моргаю, снова и снова, прогоняя иллюзию, и стараюсь вновь сфокусироваться на дверной ручке.

Гуннар стоит всего в нескольких метрах от меня, у двери в спальню, и в полуметре от дырки в крыше. Вдруг я слышу слабый звук рядом и вижу, что дверная ручка пришла в движение. Я крепче сжимаю нож, закрываю и открываю глаза, чтобы еще раз проверить зрение. Когда ручка почти полностью опустилась, она замирает и снова движется, на этот раз вверх. Вскоре я слышу шаги, медленно удаляющиеся от входа обратно во двор.

Я хочу подойти к Гуннару и рассказать, что Борг только что был у двери, но боюсь издать шум и остаюсь на месте. Проходит несколько минут, и мы снова его слышим. На этот раз за окном прямо над диваном и креслами. Темная фигура прислоняется к стеклу, пытаясь разглядеть, что внутри.

Я вижу, как Гуннар садится на корточки и вжимается в стеллаж, где стоит проигрыватель, чтобы скрыть свой силуэт, на случай если через плотные шторы будет что-то видно.

Снаружи снова задувает ветер. Холодный воздух в хижине моментально становится сырым, и мы слышим, как мокрый снег или дождь бьет по крыше. Тень у окна исчезла, никаких шагов, ничего, кроме нас, ветра и непогоды. И все же я знаю, он где-то там, снаружи. Либо знает, что мы здесь, либо не уверен и ведет себя осторожно. Одно только то, что он не врывается в дверь с топором или косой в руке, но вместо этого изучает, просчитывает, говорит о том, что Борг намного более тщателен, чем я полагал вначале.

Я вздрагиваю от какого-то движения и вдруг вижу, что Гуннар сидит на корточках прямо около меня. Его лицо едва различимо в темноте, виден только блеск в глазах.

– Где он? – шепчет Гуннар. – Я больше его не слышу.

– Я тоже.

– Может, он уехал?

– Разве мы бы не услышали звук мотора?

– Ладно. – Гуннар разворачивается и осторожно переползает на свое место.

Он уже на месте и собирается встать, когда я замечаю движение рядом с ним. Сначала я думаю, что это Борг лезет в дыру в крыше, пока не вижу открывающуюся дверь в спальню.

– Гуннар! – кричу я, когда дверь внезапно распахивается и бьет его со всей силы.

Голова Гуннара с силой ударяется о стену, он падает на пол и остается недвижим. В следующее мгновение в дверях появляется гигантская фигура. Борг медлит секунду, входит в комнату и направляется ко мне. Я собираюсь что-то сказать, но не успеваю – Свейн Борг хватает меня за горло, поднимает и прижимает к стене. В следующую секунду он бьет лбом прямо мне в лицо, я чувствую, как оно мгновенно теряет форму и немеет, вместе с этим на языке и в горле появляется привкус крови. Вслед за этим лоб Борга снова встречается с моим лицом. На этот раз я ничего не чувствую, вижу только резкий свет в глазах перед тем, как потерять сознание.

Глава 106

Я медленно прихожу в себя, не резко и не рывком, а постепенно, мышцы сокращаются во всем теле, и этот процесс становится все более и более интенсивным, пока наконец не вытягивает меня из коматозного состояния, в котором я только что находился, возвращая обратно в холод, темноту и запах давней смерти.

Я лежу лицом в пол. Дышу ртом, дыхание отрывистое. Нос чем-то забит или перебит, так что каждый раз, когда я пробую вдохнуть через него, у меня сильный позыв к рвоте.

Я неподвижно лежу на полу и жду. Пробую шевелить пальцами на руках, проверяю, могу ли двигать пальцами на ногах и шеей. Все болит, и что-то подсказывает мне, что это хороший знак. Наконец я открываю глаза и оглядываюсь. В хижине стало светлее, входная дверь открыта нараспашку. Снаружи идет снег, а туман добрался до самой земли и висит тяжелой пеленой, словно небо и земная кора слились воедино.

Вокруг меня тишина. Я сразу же вспоминаю, что случилось перед тем, как меня вырубило, и вытягиваю голову вверх, чтобы проверить, тут ли Гуннар. Его здесь нет. Я с трудом поднимаю голову еще выше и вижу филейный нож на полу передо мной. Стиснув зубы, пытаюсь дотянуться до него, когда вдруг слышу шаги снаружи.

Я снова опускаюсь на пол и задерживаю дыхание. Борг останавливается, отряхивает снег с ботинок перед тем, как войти в дом, и встает прямо рядом со мной. Я слышу его тяжелое дыхание, чувствую его самого, нависающего тенью надо мной.

Он долгое время стоит так, не издавая звуков, кроме напряженного дыхания. Вдруг я чувствую что-то мокрое и тяжелое на затылке, и голову прижимает вниз и вбок. Я моргаю. Борг поставил мне на голову ногу и медленно давит, сильнее и сильнее.

Зубы ломит и кажется, что щека сейчас лопнет, когда Борг все сильнее давит мне на затылок. Однако я не издаю ни звука, позволив боли взять контроль над телом, наполнить ею каждую клеточку. Мне так больно – кажется, что зубы сейчас сломаются и выскочат из челюсти. Щеку разрывает от боли, и мне кажется, что череп треснет в следующее мгновение. Не знаю, смогу ли я дольше терпеть, все тело кричит, желая вырваться из этих тисков.

И в то мгновение, когда я собираюсь закричать, Борг перестает давить и убирает ногу с моей головы. Он еще долго стоит надо мной, не издавая ни звука. Наконец оборачивается и уходит. Я слышу, как он останавливается неподалеку, в динамике раздается треск, и голос Сольвейг Борг заполняет комнату.

Я неподвижно лежу на полу, пытаясь унять свой пульс. Затем начинаю двигать пальцами рук и ног и шеей, проверяя, все ли работает.

Я слышу, как Борг тасует карты, лежавшие на столе, и раздает их по кругу. Когда в дверь влетает новый порыв холода, я решаюсь открыть глаза. Нож пропал, а Борг сидит в кресле в компании двух трупов. Он склонился над столом, уперев локти в бедра и держит перед собой несколько карт. Кажется, он размышляет, пока наконец не делает ход и не берет новую.

– Твоя очередь, мама, – говорит Свейн Борг, наклоняется над столом к трупу матери и берет ее карты.

Я подтягиваю руку к лицу, ни на секунду не спуская глаз с дивана. Осторожно провожу ладонью, стирая кровь с глаз.

Вторую руку я также подтягиваю и кладу ладонью вниз рядом с лицом. Я вижу, как Борг выкладывает карту и откидывается на спинку кресла.

Когда начинается припев, я ставлю обе ладони на пол и аккуратно переворачиваюсь на бок, к открытой двери, останавливаюсь и снова лежу неподвижно.

– Тебе нужно принять карты, Улаф, – бормочет Борг. Он снова наклоняется над столом, собирает карты по центру и кидает их скрюченному телу справа. Пока он сидит так, я делаю новое движение, так что оказываюсь головой по направлению к выходу.

Когда Борг вновь встает, чтобы раздать карты матери, я подтягиваюсь на руках к двери. Если он сейчас повернется, то увидит, что я передвинулся.

Теперь мне не видно его, обзор загораживает спина на диване, и все же я жду начала следующей песни. Как только песня звучит, я делаю последнее движение к порогу. Встаю на четвереньки, поднимаю голову к свежему холодному воздуху, переваливаюсь через порог и выползаю на снег.

Глава 107

На улице все серо. Даже деревья и горы утопают в тумане. Я вижу следы Борга на земле у ступенек. Рядом с ними тянется след в виде желоба, ведущий из домика в лес.

Миновав последнее окно, я встаю на ноги, но тут же сажусь на корточки – от боли в лице темнеет в глазах. Я заставляю себя открыть глаза и, стиснув зубы, снова поднимаюсь и иду по следу на свежевыпавшем снегу.

Удалившись от хижины, я вдруг замечаю посреди болота то, что заставляет меня хватать ртом воздух и ускориться.

В центре болота стоит Гуннар по грудь в воде. Кажется, словно что-то под водой пытается затащить его в глубину, отчего мышцы лица и шеи вздулись, а кожа на них красная и в то же время белая от холода.

– Помоги мне, – сипит он в ужасе, заметив меня. Изо рта идет морозный пар, он смотрит почерневшим взглядом. – Я больше не могу.

– В чем ты застрял? – я снимаю куртку и захожу в ледяную воду. Холод обжигает кожу.

– Н-не знаю, – стонет он, и зубы стучат друг об друга. – Я пришел в себя, когда упал в воду. Поторопись, – Гуннар вглядывается в туман между озером и хижиной. – Ради бога, поторопись.

Меня уже начинает трясти от холода, так что зуб на зуб не попадает. Я делаю вдох и обхватываю обеими руками холодное как лед тело Гуннара, покрытое гусиной кожей, я как будто трусь о гору льда, пытаясь нащупать в воде его руки. Они связаны за спиной концом веревки, и я чувствую, как что-то тянет ее с другого конца.

– Как, черт возьми, тебе удается держаться над водой? – стону я, развязывая узел.

– У меня уже не получается, – хватает ртом воздух Гуннар. – Развяжи меня, черт возьми.

– Узел слишком тугой, я… – Я задерживаю дыхание, ныряю под воду, берусь за веревку и иду вдоль нее. Через пару метров я подхожу к подводному камню, или же это первичная горная порода, на которой я стою. Веревка исчезает за краем камня, где вода совсем черная и непроницаемая. Я сажусь на корточки, держа веревку, и тяну ее на себя, и сразу же нащупываю что-то похожее на металлическую раму. Я пробую выволочь раму через край камня, но быстро сдаюсь. Она слишком тяжелая.

– Рама тянет веревку на глубину, – говорю я, выныривая. – Я ни за что ее не вытяну.

– Черт, – шипит Гуннар, с силой наклоняясь к берегу. – Я больше не могу, я…

– Я попробую ослабить узел на раме, – говорю я, держа веревку вместе с ним. – Отпусти немного веревку, когда почувствуешь, что я тяну ее, чуть-чуть.

– Я утону, – хватает он ртом воздух.

– Да ни за что, – говорю я и снова ныряю. Я нахожу веревку, дохожу до узла и начинаю действовать. Кажется, легкие сейчас взорвутся, пока я развязываю, лицо онемело от холода, но наконец у меня получается развязать первый узел. Я сразу же начинаю следующий. Вскоре и он готов, и я чувствую, как натяжение веревки ослабевает, и рама исчезает в глубине. Я плыву обратно к Гуннару, беру его за руку и тащу за собой к берегу, где мы оба падаем в снег.

Я заставляю себя встать. Только сейчас я вижу, что Гуннар абсолютно голый, а его одежда плавает в камышах поблизости. Я развязываю ему руки, сажаю Гуннара и одеваю его в свою сухую верхнюю одежду. Закончив, поднимаю его за руку и волоку к деревьям.

Как только мы оказываемся под елями, я останавливаюсь и укладываю Гуннара на землю. Здесь снега нет, и земля устлана иголками и замерзшим овечьим пометом. Прищурившись, я смотрю на озеро и хижину, едва заметную в тумане. Вдруг я вижу фигуру высокого человека, выплывающую из тумана и направляющуюся в сторону озера.

Глава 108

Свейн Борг не более чем в тридцати метрах от нас. Он останавливается у края воды, приседает на корточки, смотря в воду, словно пытается что-то разглядеть в глубине. Гуннар лежит лицом вниз. Он дышит отрывисто, с хрипами, словно организм все еще пребывает в шоке после переохлаждения. Я осторожно прикрываю его рот рукой, когда дыхание становится слишком шумным.

Вдруг Борг встает, разворачивается и идет к горе.

– Твою мать, – шепчу я. – Снег. Он идет по нашим следам. В следующее мгновение Борг уже взошел на гору прямо напротив того места, где находимся мы.

Я хватаю Гуннара и тащу его дальше в лес. Тропа идет под уклон, что помогает мне тянуть его за собой.

Мы продолжаем двигаться вниз по склону к серому туннелю из плотно лежащего тумана. Я слышу, как трещат ветки за нами. Я собираюсь повернуться, как вдруг поскальзываюсь. Гуннар издает стон, когда его тело касается земли всем весом, переворачивается на бок и начинает катиться. Я цепляюсь за него, и мы бьемся друг об друга, скользя вниз. Наконец мы тормозим о тяжелый камень, покрытый мхом и снегом.

Я сажаю Гуннара спиной к камню. Лес закончился, и ветер задувает по склону под завесой тумана. Передо мной тянется широкий желоб из камней.

Я не в силах тащить Гуннара дальше по каменной осыпи, и идти обратно в гору – тоже не вариант. Я ухожу прочь от камня и от Гуннара к груде камней, где туман наиболее плотный.

– Твой отец не был русским, да? – кричу я. – На самом деле Улаф – твой отец?

– Он сам рассказал, – голос Борга звучит глухо откуда-то из леса надо мной. – В тот день, когда поднимался сюда, в хижину. Я встретил его по дороге и подобрал. Он думал, что я по-прежнему ребенок, и стал рассказывать о том, как мы жили тут, когда я был маленьким. Он сказал, нужно держать это в тайне, потому что у него уже есть жена.

– Я говорил с твоими тетей и дядей. – Я продолжаю пробираться через камни, удаляясь от Гуннара. – Ты им не нравишься.

– Ты забыл своего друга? – спрашивает Борг. Его голос звучит громче, и я понимаю, что Борг спускается ниже. Он уже рядом.

– Нет. Он здесь, со мной, – отвечаю я, пролезая между камней к подножию горы, где ветер сильнее. – Мы играем в карты. Я только что раздал на новый кон. Давай с нами, дружище.

– Думаю, ему недолго осталось. – говорит Борг. – Может, нам стоит вызвать врача?

– Они уже едут. Вертолет и целая бригада.

– В такую погоду? – он смеется. – Сомневаюсь.

– Ну, тогда останемся втроем.

– Ты правда не думаешь пойти помочь ему? – кричит Борг с того же места, что и раньше.

– Нет. Мне он даже не нравится. Это мой бывший начальник.

– Ха-ха. Тогда будем в одной команде? Раз-два-три – и я разобью ему череп камнем?

Игра проиграна. Он не пойдет за мной по камням.

– Нет, – наконец отвечаю я, стоя между двух больших камней и прислушиваясь. – Я иду.

– Хороший мальчик.

– Они отправят ее обратно на кладбище, где ей и место, – начинаю я и ползу обратно – туда, откуда пришел. – Откуда прямой путь на землю обетованную в облаках. Все будут помнить ее только за то, что ее сумасшедший сын выкопал из места последнего упокоения мумию, найденную потом в хижине в горах. Ее песни, ее голос – все будет забыто.

– Они не сделают этого.

– Еще как сделают, я их знаю.

– Они не могут.

Я приближаюсь к Боргу. Скоро мы опять окажемся лицом к лицу. Сомневаюсь, что моя голова сможет выдержать еще одну встречу с его ногой.

– Им наплевать.

Из тумана возникает камень, у которого я оставил Гуннара.

– Уходи, дай моему другу поспать, ему нужен отдых. Иди. Я не пойду за тобой.

– Вы ее видели, вы не должны были…

– Я никому ничего не скажу, – говорю я и останавливаюсь, вглядываясь в туман. – Уезжай! – кричу я как можно громче. – Уходи, спаси ее, пока не слишком поздно.

Ответа нет. Я стою и жду, через несколько минут я наконец преодолеваю последние метры. Гуннар там, где я его оставил. Все его тело белое от снега, кожа синюшная. Он неподвижно лежит лицом вниз рядом с камнем.

– Гуннар, ты меня слышишь?

Он не отвечает. Я счищаю снег с его запястья и щупаю пульс. Кожа такая холодная, что я ничего не чувствую. Я поворачиваю его на бок и прикладываюсь ухом к его рту. Слабое влажное дыхание касается моей щеки. Я прижимаю голову к его груди и чувствую, как во мне поднимается тепло, когда я слышу стук сердца – медленно, тихо, но оно бьется.

Я обхожу камень и исследую другую сторону.

– Свейн! – кричу я хрипло, но мне отвечает только ветер, дующий внизу по склону. Я начинаю обрывать ветки с ближайших елей и клоки высокого мха с камней, приношу и обкладываю ими тело Гуннара. – Мы должны подождать здесь, – шепчу я, крепко сжимая его руку своей. – Потерпи, пока я немного отдохну. И мы пойдем дальше, когда туман рассеется. – Ладно?

Гуннар едва шевелит головой, словно пытаясь что-то сказать, но голова с тяжестью падает набок. В следующее мгновение я слышу слабый треск сухого мха с другой стороны камня. Я встаю и вижу Свейна Борга, вышедшего из тумана прямо передо мной.

Глава 109

– Вот вы где, – довольно говорит Свейн Борг, заметив нас. Кажется, он вырос еще на голову с нашей последней встречи.

– Ты не уехал, – вздыхаю я и качаю головой.

– Нет.

– Ну ладно, – я хлопаю Гуннара по плечу и сажусь, прислонившись спиной к камню. – Должен признаться, – начинаю я. – Я кое в чем ошибся. – Я счищаю мох, снег и сухую траву с промокшей одежды.

– В чем? – Свейн Борг стоит всего в нескольких шагах от меня, спокойно свесив массивные руки.

– Я говорил, что ты квашня, не физически, а в способе убийств. Но ты, черт побери, вырос. Во многих отношениях.

– Ну, – уголки его рта поднимаются. – В колонии приходилось приспосабливаться. Они там считают, что у норвежцев можно просто так отобрать все, что хочется.

– Должен тебя предупредить. Я неплохо дерусь.

Свейн Борг подходит на шаг ближе.

– Вы не должны были сюда приходить.

– Мы и фото сделали, – говорю я, когда он собирается еще приблизиться.

– Что? – он останавливается, его глаза поблескивают в мокром тумане. – Что ты сейчас сказал?

– Фотографии. Для расследования. Для газет. Полный набор. Ты ведь серийный убийца, Свейн. Безумец с полной раковых опухолей головой, нападающий на невинных людей и убивающий их. У нас в стране таких немного. Кто знает, вдруг Милла напишет о тебе книгу после твоей смерти? Нет, не о тебе, а обо мне. О герое, поймавшем на Лофотенской горе самого опасного преступника Норвегии и вернувшем тело его бедной матери в землю, где ей, как христианке, и место. Ворота в рай, может, назовем книгу так? Как тебе?

Дыхание Свейна Борга стало глубоким, все тело поднимается и опускается, когда он набирает в грудь воздух и готовится к рывку. Он поднимает ногу для последнего шага в мою сторону, чтобы кулаками размозжить мне череп, но перед тем, как он это сделает, я со всей силы бью по колену его опорной ноги.

При ударе раздается неприятный хруст. Свейн, с черным как озеро взглядом, протягивает руки, чтобы схватить меня, но я ускользаю. Он пытается восстановить равновесие, но шатается, колено, по которому я ударил, вихляет, как будто его связки порвались. Я наваливаюсь спиной на камень и снова бью по тому же месту. На этот раз я попадаю в точку, колено выгибается назад и в сторону, а Свейн Борг вскидывает руки перед собой, словно пытается удержаться за окутывающий нас туман.

– Ты не должен был приходить, – говорю я и наношу третий удар, на этот раз в область живота. Свейн издает сдавленный звук. Я упираюсь в камень, чтобы оттолкнуться, и со всей силы бросаюсь на Борга, он, размахивая руками, падает на спину на каменную осыпь. Поворачивается вполоборота, пытаясь сбавить скорость разбитой ногой, но она выгибается назад, и Борг только ускоряется. Он что-то кричит и исчезает в тумане. Я слышу, как его тело падает на землю внизу, отхожу к камню и откидываюсь на него.

Я стою, хватая ртом воздух, и чувствую, как болит тело и как бешено скачет адреналин. Я не решаюсь покинуть камень и Гуннара. И я стою, слушаю и дышу, слушаю и дышу.

Наконец я обретаю контроль над телом. Дышу спокойнее, но все еще не осмеливаюсь сесть или сдвинуться с места. На осыпи становится тихо. Только дуновение ветра и неровное дыхание Гуннара, лежащего у моих ног. Время идет, ветер усиливается, его порывы разрывают плотный туман. В кратких просветах открываются фрагменты пейзажа. Вскоре я уже вижу море и вершины гор, прежде скрытые от глаз. Туман постепенно рассеивается.

Я дожидаюсь, когда он полностью исчезнет и откроется обзор во все стороны. Я осторожно ступаю по осыпи передо мной. После каждого шага останавливаюсь, прислушиваюсь и оглядываюсь. И еще один шаг, и я оказываюсь на том месте, где, как я предполагаю, приземлился Борг. Становлюсь на самый высокий камень и осматриваюсь.

Никого.

Я скольжу вперед, осматриваю каждый камень и каждую впадину, но никого не вижу. Сползаю ниже, прохожу по разным сторонам несколько метров – по-прежнему никого.

Свейна Борга нет.

Я стою посреди каменной осыпи, пока в конце концов не разворачиваюсь и не поднимаюсь назад к Гуннару, сажусь рядом с ним.

– Еще немного, Гуннар. – шепчу я. – Они скоро придут.

Глава 110

Я вздрагиваю от внезапного звука и вижу, что Гуннар открыл глаза.

– Ты слышал? – шепчу я, когда наши взгляды встречаются.

Гуннар слабо кивает и медленно двигает челюстью, подносит руку к лицу и проводит по нему пальцами. Останавливается на шишке на виске.

– Где мы? – хрипло спрашивает он, ощупывая шишку.

– Внизу по склону от хижины Свейна Борга, – отвечаю я, высовывая голову из-за камня и оглядываясь.

– А Борг?

– Не знаю.

– Что вообще произошло?

– Борг неожиданно вышел из спальни, ударил дверью тебе по голове, и меня сбил с ног ударом головы в лицо.

– Как мы спаслись?

– Сбежали. – Я встаю на ноги, опять услышав тот же звук. Он доносится из леса над нами. Бросив взгляд поверх камня, я вижу три фигуры между деревьев. – Сюда! – кричу я, поднимаю руку, чтобы помахать им, и задеваю ей лицо. Нос скривился и похож на картофелину, кожа под глазами шершавая и липкая. Ощупав языком рот, я констатирую, что потерял часть переднего зуба.

Женский голос кричит что-то остальным, и все трое направляются к нам.

– Наконец-то, – стону я, держась рукой за лицо.

– Выглядишь паршиво, – говорит Гуннар, когда я опускаюсь рядом с ним, ощупывая рукой лицо. Когда мы слышим приближающиеся шаги, Гуннар меняет позу на сидячую.

Вокруг по-прежнему серо, но туман висит высоко, и можно идти по осыпи вниз к фьорду и смотреть, как вдалеке волны белой пеной бьются о берег. Снег растаял, и где-то за исчезающим туманом проглядывает солнце. Его лучи попадают на камни, придавая им блеск.

– Боже, – восклицает знакомый голос. Это Юханне. Она одета в красный анорак и в шапку-ушанку и похожа на лыжника из старых черно-белых норвежских фильмов. – Вы живы! – Она подходит и садится перед нами на корточки.

– Где Борг? – спрашиваю я, пока Юханне и другой полицейский помогают мне встать.

– Судя по всему, он попытался съехать с горы в тумане и сбился с пути. Он с его вездеходом лежали посреди каменной осыпи. Нам пришлось вчетвером нести их вниз к дороге. Он едва жив.

– Их? – переспрашивает Гуннар, встав самостоятельно.

– Кажется он… – Юханне медлит мгновение, прежде чем продолжить, – взял с собой мать.

Гуннар издает стон, вытягивая руки и выпрямляясь. Он крутит шеей, сжав зубы. Затем оглядывается вокруг, сначала на полицейских, затем на меня и на свою грудь и ноги.

– Где мои ботинки? – спрашивает он, переводя взгляд то на меня, то на свои ноги. – И почему ты без одежды?

– То, что случилось на горе, дружище, – шепчу я, трогая свой разбитый кривой нос, – остается на горе.

– Ох, заткнись. – Он откидывается на камень и поднимает голову к горной стене, где туман все еще окружает вершины.

Глава 111

– Снимки КТ показывают, что у вас фрактура назальной кости.

– У меня что? – когда я дышу, звук такой, словно кто-то набил мне нос бумагой или изюмом.

– У вас сломан нос, – говорит врач и подносит к моему лицу карманное зеркальце.

Нос опух, перекосился и посинел. Под глазами два синих полукруга. Дополненное цветом и без того изуродованное лицо делает меня похожим на больного бешенством пещерного человека.

– Уберите это, – говорю я и уворачиваюсь от зеркала.

– Нужно будет провести так называемую септопластику, это операция по восстановлению носовой перегородки. Здесь такие не делают. И вам в любом случае придется ждать до десяти дней, пока спадет опухоль, прежде чем вас можно будет оперировать. А пока что поставим шину на спинку носа и наложим марлевую повязку. Важно, чтобы в ближайшие дни вы соблюдали покой насколько возможно и были осторожны, чтобы не осложнить травму. Если начнется кровотечение, сядьте, наклонитесь вперед и дышите ртом, чтобы кровь не попадала в горло. Я бы также рекомендовала вам посетить стоматолога в ближайшие дни, по поводу отбитого переднего зуба.

– У меня все лицо болит, – говорю я.

– Вместе с выпиской вы получите рецепт на «Тиленол», – продолжает врач, отложив зеркало и вернувшись за стол. – Затем я сразу же наложу шину. Операцию вы сможете сделать в Трумсё, если живете в этом регионе, вас вызовут в тече…

– Не в Трумсё. В Ставангере. Я уеду отсюда, как только к этому будет готов мой товарищ.

Врач кивает, печатая на компьютере.

– Отлично. Как только я наложу шину, вы можете ехать. Тем не менее, я хочу обратить ваше внимание на полеты в ближайшие дни. В полете у вас могут усилиться боли, возможны кровотечения в какие-то фазы, возможно…

– Ничего страшного, я не останусь здесь дольше, чем нужно.

– Все в порядке, – она быстро выписывает рецепт. – Пойду найду шину и чем перевязать. Если вы немного подождете… – она встает и выходит. Пока ее нет, я хватаю зеркало и еще раз смотрюсь в него.

– Черт возьми, – стону я в ужасе от увиденного. Спешу положить зеркало обратно на стол. – Гуннар прав, выгляжу я неважно.

– Ха-ха-ха! – Гуннар смеется и кашляет попеременно, когда я поднимаюсь в его палату в больнице Свольвера, где он находится под наблюдением врачей в связи с сотрясением мозга. – Это что у тебя такое? – всхлипывает он, приподнимаясь на койке.

– Шина, – кисло отвечаю я и сажусь в кресло рядом с его кроватью. – Когда тебя выпустят?

– Сегодня, если не найдут еще чего-нибудь, кроме сотрясения в башке, – отвечает Гуннар. Он достает руки из-под одеяла и подносит к глазам, сжимает и разжимает кулаки, тщательно рассматривая каждую костяшку пальцев. – Пока тебе на морду накладывали гипс, заходила Юханне.

– Что сказала?

– Сегодня Борга отправят на вертолете в Трумсё. Судя по всему, у него сломана спина и раздроблено колено.

– И?

– Она сказала, все в порядке. Мы сможем сперва поговорить с ним.

– Когда?

– Она придет за нами.

– Значит, мы остаемся сидеть тут и ждем?

– Именно. – Гуннар снова смотрит на меня и смеется. – Ты себя в зеркало видел?

– Да.

– И?

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В следующую секунду в дверях появляется Юханне вместе с коллегой в полной полицейской амуниции, с топорщащимся на бедре служебным пистолем.

– Он готов, – говорит Юханне. – А вы?

Я открываю глаза и встаю с кресла.

– Да, – киваю я. – Давайте покончим с этим.

Гуннар собирается стащить с себя одеяло, но Юханне делает жест, дающий понять, что это не обязательно.

– Извините, коллега, – говорит она. – Врач не допустил вас.

– Какого х… – начинает Гуннар и собирается встать. Почти поднявшись, он сразу же шатается. Падает набок обратно на кровать. – Сука! – шипит он, уткнувшись лицом в одеяло. – Сука, сука, с…

– Я разберусь, – говорю я и подхожу, чтобы помочь ему подняться. – Расслабься, я сразу же вернусь.

Гуннар откидывает мою руку и сам приподнимается в кровати, не глядя на меня. Натягивает одеяло до подбородка и закрывает глаза. Я оборачиваюсь к Юханне и второму полицейскому, киваю Гуннару и иду за ними по коридору к лифту, который доставит нас в отделение, где находится Свейн Борг.

Глава 112

Свейн Борг лежит в кровати посреди палаты, окруженный пищащими аппаратами и проводками. Все его тело в гипсе, застывшее лицо обращено вверх к световым трубкам на потолке. У двери сидит полицейский в полной форме с выпирающим оружием. Он кивает Юханне и впускает нас.

– Где мама? – спрашивает Борг, когда я подхожу к кровати.

– В морге, в подвале, – отвечаю я и ставлю стул у его кровати, а Юханне с полицейскими остаются в дверях наблюдать за нами. – Думаю, ее отправят обратно на то кладбище, откуда ты ее выкопал.

– Она ненавидела это место. А перед смертью она боялась того, что случится.

– Что ты вообще планировал делать с ней там, в хижине? Сжечь тело и развеять пепел?

– В конечном итоге, да, – отвечает Борг, когда мы наконец встречаемся взглядами. – А тот, второй, выжил? Твой друг?

– Да.

Свейн Борг облизывает губы, переводя взгляд на световые трубки.

– Мне надо было убить вас в хижине, – говорит он.

– Да.

– Нечего было вам там делать. Это место было только наше.

– Твое, матери и отца?

– А он правда был моим отцом?

Я пожимаю плечами.

– А ты как думаешь?

– Я пробил ему череп обратной стороной топора.

– Отцы и сыновья, – говорю я.

– Она не должна была врать, она должна была мне все рассказать.

– Матери и сыновья, – говорю я.

Свейн Борг молчит. Его взгляд пляшет на световых трубках на потолке, кончик языка торчит изо рта. Борг по-прежнему выглядит гигантом, даже в таком жалком состоянии.

– Они говорят, меня парализовало с середины спины и ниже, – начинает он. – Но, по-моему, они лгут. Я ничего не чувствую ниже горла.

Он быстро моргает, когда я встаю со стула. Я наклоняюсь над ним, чтобы поймать его взгляд.

– Роберт Риверхольт, – говорю я. – Его бывшая жена, дочь Миллы Оливия, ее подруга Сив, моя бывшая жена Анн Мари, Кеннет Абрахамсен. Тебе ведь неизвестны эти имена?

Он долго смотрит на меня, не изучающе, как тогда, когда мы встретились на зоне под Архангельском, и не мрачно и решительно, как в хижине и затем в тумане на каменной осыпи. Скорее, его глаза были как стеклянные сферы, на которых рисуют радужку и зрачки и вставляют в лицо куклы.

– Нет, – наконец отвечает Борг.

– Ты не знал, что Милла с Риверхольтом стали изучать старые дела об исчезновении, пока мы не приехали к тебе в Россию и не рассказали об этом?

– Нет.

– Ты даже не знаешь, кто моя бывшая жена или откуда у меня свежий красивый шрам на руке?

– Нет.

– Ты не планировал свои убийства, не выбирал жертвы заранее, не преследовал, не знакомился, перед тем как убить их, правда?

– Я могу рассказать тебе о них, если хочешь.

– В другой раз. – Я отстраняюсь от его лица и странного взгляда и сажусь обратно на стул. Осторожно поглаживаю рукой повязку, фиксирующую шину на носу. Я обдумываю разговор.

– Я умер, – начинает Борг, когда я делаю знак, что собираюсь уходить. – Когда лежал на операционном столе, и мне удаляли опухоль в мозге. Я очнулся во время операции, у меня было странное ощущение, будто плыву по течению. Я отчетливо все понимал. Что делают с моим телом, видел, как работают врачи. Никакого белого света, как рассказывала тетя, никаких умерших предков, стоящих в ожидании меня. Только красный огонь давил в окна операционной. Я помню, что закричал, разозлился, что никто не хочет ответить мне или помочь. – Он смотрит на меня. – Когда я очнулся от наркоза, рассказал об этом маме. Что я видел языки пламени. Она сказала, мне это просто приснилось, но я-то знал. А когда я почувствовал, что опухоль в мозге опять растет, понял, что мое время скоро придет.

– Ты убил ее?

– Мама боялась смерти.

– А остальные?

– Они боялись. Я им помог. Помог с самым трудным. – Его голос становится тише, а глаза следят за моими, как два магнита. – Ты ведь тоже это знаешь. Разве нет?

– Знаю что?

– Что эта жизнь не для тебя. Я вижу это по твоим глазам, в них жажда чего-то иного. Я бы и тебе помог, – шепчет он в конце, когда я не подаю признаков, что собираюсь отвечать. – Даже после того, что вы сделали с моей матерью. Даже тебе. – Он моргает подернутыми пеленой глазами. – Как думаешь, он увидел все, что я сделал для него, для них, и впустит меня?

– Он?

– Бог. Думаешь, он действительно видит все, даже то, что спрятано в сердце, все понимает?

Свейн Борг пытается повернуть голову так, чтобы видеть меня, когда я встаю со стула и оказываюсь вне поля его зрения.

– Нет, – отвечаю я. Разворачиваюсь и выхожу.

Глава 113

Когда я возвращаюсь, Гуннар одевается, сидя на краю кровати.

– Что он сказал?

– Он хотел говорить, – отвечаю я, садясь в кресло. – Но я решил предоставить ему возможность рассказать все на допросе у следователя. У нас с Боргом установилась достаточно прочная связь на случай, если нужно будет побеседовать еще раз.

– Хорошо. – Лицо Гуннара искажает гримаса, когда он вытягивает руку, чтобы надеть рубашку. – Что теперь?

Я смотрю на него и улыбаюсь. От этого болит все лицо.

– Второе дело. Теперь, когда мы знаем список жертв Борга, пора вернуться туда, где все началось. К истокам.

– А что было там? – Гуннар стаскивает одеяло, и наклоняется к стулу, стоящему рядом, берет висящие на нем брюки и надевает их. Закончив, заправляет в брюки рубашку, разглаживая ее со всех сторон, после чего затягивает ремень.

– Когда я говорил с доктором Оленборгом, – начинаю я, пока Гуннар аккуратно садится на корточки в поисках ботинок, – он дал мне свое толкование личности Свейна Борга и его проекта, и мы исходили из того, что Борг работал на пару с тем, кто убил Роберта и напал на меня. Что у них был общий интерес. Но мы ошиблись, мы пошли тем же путем, что и Роберт, – начали расширять сеть и в результате напали на след Борга. Вместо этого надо было сузить ее, поближе присмотреться к тому, что у нас уже имелось, к тому, что мы уже знали.

– И что это? – спрашивает Гуннар, наконец найдя ботинки. Он встает и обувается.

– Сив и Оливия сели в машину к кому-то знакомому, или, по крайней мере, они думали, что знают его. Роберта убили, когда он искал дочь Миллы. Доктор Оленборг рассказал, что преступник совершал то, что совершал, исключительно в целях самосохранения. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о том, что он сделал. Еще Оленборг сказал, что убийство Роберта и Камиллы было не первым его преступлением, что вероятно он начал с чего-то другого, где что-то пошло не по плану, и у него была возможность обдумать это. Я попросил Ивера раздобыть трафик номера одного мобильного и одного мейла, пока мы тут. Теперь, получив их, мне нужно кое с кем переговорить как можно скорее.

– Зачем? – Гуннар подходит к раковине и смотрится в зеркало.

– Я совершил огромную ошибку, когда позвонила Оливия, – продолжаю я, пока он изучает свое лицо. – Я рассказал о разговоре команде. Думаю, что тот, кого мы ищем, не знал, что Оливия жива, до того, как она позвонила мне. И он захочет это исправить.

Наконец Гуннар отворачивается от зеркала и смотрит на меня.

– Как это возможно? Как он мог этого не знать?

– Об этом я и хочу спросить того, с кем встречусь.

– Итак. – Он делает глубокий вдох, и рубашка будто приклеивается к его плечам и груди. – Куда мы вообще едем? С кем мы должны поговорить?

– Не мы, а я. Ты едешь домой и ждешь моего звонка. Будь наготове.

– А ты?

– Я вернусь туда, где все началось.

Глава 114

Я резко вырываюсь из сна, словно кто-то включил свет. Открыв глаза, я смотрю прямо в глаза Сив. Ее рот полуоткрыт, на неподвижных губах лежат светлые волосы. Мне так больно дышать, горло и шея саднят, и воздух кажется песком, проходя через дыхательные пути.

Я заглатываю побольше воздуха и протягиваю руку к ее лицу, в поисках того же выключателя, который только что разбудил меня.

– Сив, – шепчу я. – Сив, пожалуйста. Ты должна проснуться.

Я поглаживаю ее лицо кончиками пальцев, пока рядом не раздается какой-то звук, и я резко останавливаюсь и замираю. Я лежу и не шевелюсь, смотря в глаза Сив, пока он копает, на маленький огонек в них, который все еще противостоит тьме.

Я слышу, как за телом Сив шумит море, и едва различаю сквозь деревья лодочный домик и солнце. Я продолжаю лежать, запертая в собственном теле, пока взмахи лопатой не прекращаются и воздух не наполняется запахом холодной влажной земли.

Он даже не смотрит на меня, подходя и садясь на корточки у ног Сив. Тело дергается, когда он начинает ее волочить, и ее лицо ускользает от моего. Я лежу и смотрю опустошенным взглядом на море и скалы между деревьев, смотрю, как ветер раскачивает ветви над нами. Я не шевелю ни единой мышцей, даже когда он заканчивает с Сив и приходит за мной. Не издав ни звука, позволяю грубым рукам схватить меня за плечи и бросить в могилу. Я прижимаюсь лицом к груди Сив, когда на нас начинает сыпаться земля.

Глава 115

Карин покидает меня у двери в комнату Андре после краткой беседы с ней. Я попросил ее разрешения на разговор наедине и в этот раз, и она нехотя позволила дать мне пообщаться с Андре без согласования с Кенни или Ивером, когда я рассказал, в чем дело.

– Привет, Андре, – говорю я, постучав в дверь и открыв ее.

Андре, как и в прошлый раз, сидит за письменным столом. Он настороженно смотрит на меня и возвращается к учебникам.

– Здравствуйте, – бормочет он.

– Ты помнишь меня? – Я подхожу к его кровати и сажусь на край, за его спиной.

– Что у вас с носом? – спрашивает он.

Я провожу рукой по шине на носу.

– Лицом к лицу столкнулся с серийным убийцей, – отвечаю я. – Ему это не понравилось, и он решил разукрасить меня.

– Серийный убийца? – он наконец оборачивается. – Как он выглядел?

– Здоровый как бык и злой как черт. Но я тоже владею парой трюков…

– Какими?

– Я умею притворяться мертвым. И бить по яйцам.

– Вы его ударили по…

Я киваю.

– Прямо по его достоинству.

– Зачем он убивал?

– Он думал, что помогает им и себе.

– Это тот…

– Нет, Андре. Мы взяли одного преступника. Но есть еще один. Поэтому я здесь.

– Я ничего не знаю, – говорит он и поворачивается обратно к книгам.

– Когда мы в полиции первый раз опрашиваем свидетеля, – начинаю я, – мы делаем это, чтобы получить его показания, узнать, как он причастен к данному делу. А вот что мы делаем дальше – проверяем, есть ли в его показаниях что-то, что не сходится. Если мы это находим, задаем себе вопрос – почему свидетель рассказал то, но не это? В чем его мотив? И на следующей встрече, когда мы уже узнали, почему, можем надавить на свидетеля и предоставить ему возможность самому рассказать то, что уже известно. Мы с тобой встречаемся во второй раз, Андре. Я пришел, потому что знаю, почему ты дал такие показания в прошлый раз. Я добыл выписку с логов твоего мобильного и с почты. Также я знаю, что ты хороший парень и делал это, чтобы защитить подругу. Которая совсем одна.

– Он сказал, что отвезет ее к матери.

– Он солгал, – говорю я. – А я не лгу.

– Он убил Сив, – шепчет Андре.

– Где Оливия?

Он снова поворачивается ко мне.

– Где-то в Осло. Мне кажется, она снимает квартиру с друзьями. Мы созваниваемся по скайпу.

– Она рассказывала, что случилось в день их исчезновения?

– Да.

– Ты сможешь рассказать это мне?

Андре сжимает руки, потупив взгляд.

– Да.

Глава 116

Я чувствую, что от груди Сив все еще исходит тепло, пока холодная земля давит со всех сторон. Зажмуриваюсь и пытаюсь дышать через ее одежду. Может быть, отсутствие звуков подсказывает мне, что я готова, я больше не буду ждать, или судороги, сильно сводящие ноги, вместе с нарастающей паникой заставляют меня начать двигаться. Сначала я шевелю пальцами и начинаю пинаться ногами, пытаясь ползти в холодной земле, трамбуя ее между мной и Сив.

Меня мутит, я, насколько возможно, дышу носом. Наконец я больше не могу держаться без воздуха, будто тону, я гребу и раздвигаю землю руками, плыву сквозь холод наверх, к свету.

Я чувствую, что хочу закричать, как только прорываюсь наружу, хочу опустошить легкие и набрать свежего, чистого воздуха, но я не произношу ни единого звука, увидев сквозь деревья его, стоящего у дома.

Он замер на террасе и качает головой, глядя на доски, где лежала Сив. Наконец он берется за ручку двери и исчезает в кухне. Меня рвет, снова и снова, пока желудок полностью не опустошается. Я вылезаю из могилы, руками зарываю рвотную массу в землю. В последний раз смотрю на твой дом, встаю и бегу.

Глава 117

– Он отвез их в дом ее матери в Тьёме. Сказал, что покажет им, где она живет и познакомит их. Оливия рассказала, что была в туалете, когда что-то произошло с Сив. Когда Оливия вышла, Сив лежала на земле у террасы. Из ее головы текла кровь. Он сказал, что это несчастный случай, и стал душить Оливию, всхлипывая и плача. Когда Оливия очнулась, она лежала на земле рядом с Сив недалеко от дома, в лесу, пока он копал могилу рядом. Он бросил их в яму и закопал. Но Оливия выбралась. Несколько дней спустя она позвонила мне по скайпу и сказала, что ей нужны деньги и ее одежда. Я зашел в ее комнату, забрал кое-какие вещи и отвез их на встречу с ней. Там она рассказала, что случилось и что мы не должны никому доверять, не говорить с полицией. Ни с кем.

– А сейчас? Что она делает сейчас?

– Говорит, что работает. Я думаю…

– Понимаю. Ты за нее переживаешь и защищаешь ее. Но мне нужно найти ее, и в этом мне понадобится твоя помощь.

– Я рассказал ей о вас. Сказал, что вы ищете ее и что вы вроде нормальный.

– Да, она мне звонила. Когда ты в последний раз с ней разговаривал?

– Вчера. Она так радовалась. Сказала, мы сможем скоро увидеться.

– Как думаешь, что она имела в виду?

– Она только что получила мейл от мамы, они должны были сегодня встретиться.

Глава 118

Листья на самых больших деревьях были красными и оранжевыми, когда мы с Сив приехали сюда почти шесть месяцев назад. Теперь на тех же деревьях появились новые листья, уже весна. В горле сжимается, когда я вижу твой дом в конце съезда. Сив все еще здесь, в лесу по другую сторону от твоего дома, мама.

Я иду к каменным ступенькам перед входной дверью. Мне кажется, что его пальцы снова смыкаются на моем горле. Но я продолжаю идти, потому что верю тебе, мама. Последние шесть месяцев были самыми трудными в моей жизни, я так боялась, что он будет там, когда я выйду с тобой на связь. Вдруг он и с тобой что-нибудь сделает, если узнает, что я не лежу в могиле вместе с Сив, что я выбралась.

Но получив от тебя письмо, я отбросила страхи. Я так устала бояться, так устала быть одна. А ты написала, что никогда не перестанешь искать меня, пока мы снова не будем вместе. А я ответила, что покажу тебе, где он спрятал Сив, и что мы вместе позвоним в полицию, чтобы Сив тоже смогла вернуться домой.

На мгновение я останавливаюсь на нижней ступеньке – от ветра, дующего с моря и колышущего деревья вокруг дома, мне вдруг становится дурно. И снова трудно дышать, и снова его пальцы на горле. Стиснув зубы, я заставляю себя позвонить в дверь. Вскоре я слышу твои шаги за дверью и вижу твою тень за цветным стеклом.

Мама, ты так же ждешь этого, как и я?

Глава 119

Я паркуюсь у съезда и иду к дому пешком. Останавливаюсь на ступеньках и прислушиваюсь, но ничего не слышу. Постояв так несколько секунд, я кладу руку на ручку двери и вхожу.

Коридор и гостиная утопают в солнечном свете. Все, что я слышу, – доносящийся из кухни слабый гул холодильника. Посреди гостиной лежит красная девичья куртка.

Я поднимаю куртку и несу на кухню. Духовка включена, какая-то дрожжевая выпечка подходит на столе. В остальном кажется, что дом пуст.

Я открываю дверь на террасу и выхожу, смотрю сквозь стекло на кабинет Миллы, останавливаюсь и обращаю взгляд на лес, на лодочный домик и скалы внизу, где я замечаю фигуру мужчины.

Я бегу по ступенькам террасы в лес. Кажется, он спускает на воду лодку. Вдруг я теряю равновесие и падаю на землю так, что из меня вышибает дух. Открываю глаза и вижу, что приземлился в свежевыкопанную яму посреди леса.

Запах в могиле гнилостный и горький, и я зажимаю нос, стараясь вылезти. Подтянувшись на край ямы, я замечаю рулон черных мешков для мусора и серебристую тейп-ленту. Обернувшись, я заглядываю в могилу и вижу частично откопанное тело молодой девушки. Она лежит на боку. Время сделало свое дело и стерло ту, которой она когда-то была, однако я все равно узнал Сив по очертаниям лица, запомнившимся по фотографиям.

Я встаю в полный рост, прислоняюсь к стволу дерева и наблюдаю за лодочным домиком и скалами. Человек уже практически стащил лодку в море. Несколькими метрами выше лежит мужчина, уткнувшись лицом в прибрежные камни.

Я выхожу на окраину леса, огибаю лодочный домик сквозь густой кустарник и забираюсь на скалы с другой стороны.

– Привет, дружище, – говорю я, стоя на самой высокой точке скалы, прямо над лодочным причалом. – Собираешься на рыбалку?

Глава 120

Он замирает и, щурясь в холодном весеннем вечере, смотрит на скалу, где стою я.

– Что? – вырывается у него, и он делает пару шагов назад к лодке, прокашливается, собираясь с силами. – Что ты сказал?

– Я спросил, собираешься ли ты на рыбалку? – повторяю я. – Или будешь ставить сети на крабов?

– Мне кажется, для крабов еще рановато, – говорит он, беспокойно стуча пальцами по планширу.

– А Йоакима ты решил взять с собой? – я киваю на тело, лежащее перед ним. – Сбросить трупы девочек у сетей и туда же Йоакима, чтобы все выглядело так, будто он упал и утонул, избавляясь от трупов. Хитрый план, и почти идеальный козел отпущения. За исключением одного.

– А?

– Ресурсы, мотив и возможность, – отвечаю я. – Ты ведь в этом разбираешься, так? У Йоакима есть мотив – да, бесспорно, возможность – вероятно тоже. Но ресурсы, чтобы реализовать то, что сделал ты? Брось, Кенни. Никто в это не поверит. Ты был давно знаком с Оливией, еще с того раза, когда вы с Карин ездили на Ибицу забрать девочек во время их первого побега. Они тебе доверяли, и однажды ты пришел к ним и рассказал Оливии, что нашел ее мать.

Мышцы его лица дернулись.

– Это был несчастный случай, – начинает Кенни, – сжимая и разжимая пальцы на планшире. – Все должно было быть по-другому. Сив напилась, они стащили бутылку вина с кухни, пока я показывал им дом, и взяли с собой сюда, к морю. Я решил привезти их на виллу снова, в другой день, но Сив упала, – он показывает – вон там, на краю террасы, танцуя и дурачась, и расшибла голову о камень. Что еще я мог сделать?

– Зачем ты вообще привез их сюда? Какой у тебя был план?

– Почему именно Роберту должны были достаться все почести и похвалы за то, что он вернет дочь Милле? Я был рядом с Миллой задолго до того, как он вообще появился на горизонте. С какой стати он… – он прерывается и делает вдох. – Я тысячу раз говорил Иверу, когда Милла завела речь о том, как хочет найти Оливию, что нужно ей все рассказать, что мы уже знаем, где она, но он и слушать меня не желал, и тут Милла появляется с Робертом в участке и сообщает, что наняла его для поиска Оливии.

– Значит, было слишком поздно. Ты упустил свой шанс.

– Да.

– А теперь мы стоим тут. Ты и я.

– Ты и я.

– Где она?

Он бросает взгляд в сторону леса и лодочного домика.

– Не стоило тебе доверять мне, когда мы сидели здесь несколько дней назад. Помнишь? Я был единственным, кому ты мог доверить поездку на север, чтобы пойти по следам Свейна Борга.

– Нет, Кенни. Я отправил тебя туда, чтобы держать подальше от остальных. И потому что я знал, что ты сделаешь все, чтобы мы продолжили идти по следу Борга, чем ты и занимался все время. Но должен признаться, когда ты инсценировал свое таинственное исчезновение из квартиры Миллы, оставив место происшествия без единого следа, я начал сомневаться, тот ли человек у меня под прицелом. Полагаю, ты запаниковал, когда позвонила Оливия, решил, что игра окончена, вот почему ты должен был исчезнуть?

– Я был в шоке, когда ты сказал, что она звонила тебе. Я ведь думал, что она лежит там, где я ее оставил, с того самого дня. Сколько раз я перешагивал через могилу с тех пор, и никогда мне не приходило в голову, что она могла… Мне пришлось приехать сюда, раскопать могилу и увидеть самому, и – боже мой – она действительно жива. Кто бы мог подумать…

– Почему ты передумал? Почему изменил план?

– Оливия. Ты прав, я хотел сбежать, другого выхода не было. Но тут включился мой полицейский мозг. Если она действительно жива, где бы она могла находиться? Я понимал, она знала, что я полицейский, она боялась, и у нее не было выбора, кроме как спрятаться, но в то же время, она должна была общаться с кем-то, ей должен был кто-то помогать скрываться так долго. И тут вариантов было не много – Андре, ботан из детского дома, где она жила, который неумело скрывал, что влюблен в нее. Именно такому человеку я бы и сам позвонил, будь я в ее ситуации.

– Значит, ты попросил Руну достать логи его мобильного и данные электронной почты, так же как и я.

– Они общались. По скайпу. Адрес ее почты было легко найти у него в переписках, друзей у него не то чтобы навалом. Затем я создал новый ящик и отправил Оливии письмо, сказал, что ищу ее, что знаю о случившемся, просил вернуться домой и обещал помочь забыть весь ужас, через который она прошла, и отправить того злодея в тюрьму. Ха-ха, господи, она ответила через пару минут.

– И ты договорился о встрече с ней.

– Я был поблизости от виллы и ждал, когда Милла уедет в квартиру, она обычно не выдерживает больше пары дней подряд с Йоакимом и уезжает в город. Я написал Оливии, что все безопасно и попросил приехать как можно скорее.

– Но чтобы твой план сработал, тебе нужен был Йоаким.

– Когда я вошел, он пек булочки. В фартуке с цветочками и вот это все. Ты бы слышал, как эта сраная шведская домохозяйка визжала, когда услышала, что сейчас произойдет. Я затащил его сюда и приложил башкой по планширу.

– Да ты по-настоящему предан своему делу. Исполняя роль Борга, отправлял мне те жалкие сообщения, даже оставил телефон в квартире Риверхольта, чтобы свалить на Борга и эти убийства. И несмотря на весь твой тяжкий труд, Милла не хотела тебя. Она бы никогда не ушла от Йоакима. Ты, я, Ивер, даже Роберт – все мы для нее лишь попутчики, вошедшие на одной остановке и вышедшие на другой. Единственный мужчина, у которого было место на весь маршрут, – тот, что лежит мертвый у твоих ног. И даже Роберт со временем понял бы это, если бы ты не всадил пулю ему в затылок.

– Роберт Риверхольт, – фыркает Кенни. – Ты не знал его. Он был такой же как ты, ни за что не хотел прекращать поиски девочек. Он был из тех, кому всегда нужна была роль героя, и солнце должно было светить только на него и ни на кого больше.

– Значит, ты убил его, потому что он перестал вестись на твою историю о том, что Сив с Оливией уехали в Испанию. И потому что думал, что он отнимет у тебя Миллу. Что битва идет между вами с Робертом, а не между тобой и Йоакимом.

– Роберт был полный ноль.

– Ты не спешил и спланировал каждый шаг. Ты набился в друзья к Камилле, бывшей жене Роберта, забирал ее почту, был ее водителем и всюду возил, пока обдумывал, как убить Роберта и свалить вину на нее. Должно быть, все произошло быстро, когда вы сидели в ее машине, и она поняла, что ты собираешься с ней сделать.

Кенни закрывает глаза и качает головой.

– Она была смертельно больна, – говорит он, снова открывая их. – Я оказал ей услугу.

– Так же, как оказывал услугу своим жертвам Борг?

– Нет, – фыркает Кенни. – Я не как Свейн Борг.

– А Анн Мари? Ей ты какую услугу оказал?

Кенни издает короткий смешок.

– Твоей бывшей?

– Да.

– Аске и его женщины, – фыркает Кенни с презрением, косясь на гарпун с металлическим крюком на конце, лежащий прямо перед ним в лодке. – Как у тебя вообще получается заставлять этих женщин делать для тебя все? Я приехал туда убить тебя. Долго стоял и смотрел на вас, как она лежит и прижимается к тебе, пока у тебя из открытого рта текли слюни, как у душевнобольного. А потом она проснулась. – Кенни резко смеется сам себе, хватает гарпун и крепко сжимает в руке. – Я зажал ей рот рукой и прошептал, что пришел убить тебя. Поэтому или ты, или она. Она подняла руки и позволила порезать себя, не издав ни единого писка. Я долго раздумывал, сдержать ли свое обещание, данное ей, и в конце концов понял, что не получится.

Когда Кенни заканчивает свой рассказ, я бросаю взгляд на море, на поплавки крабовых сетей, виднеющихся в полутьме.

– Где она? – спрашиваю я.

Кенни кивает в сторону лодочного домика.

– Там.

– Она мертва?

– Пойди да посмотри, – отвечает он и опирается о планшир с гарпуном в руке, глазами следя за мной. Он ждет, прикидывает расстояние между нами, рассчитывает время следующего шага.

– Я скоро, – говорю я, заметив появившуюся фигуру среди деревьев за спиной Кенни.

Кенни отпускает планшир. Он смотрит, как я двигаюсь от скалы к лодочному домику. Я останавливаюсь, не доходя несколько метров до него, и бросаю взгляд на воду, а потом на Кенни. – Кстати, я хочу тебя кое с кем познакомить, – говорю я и киваю на человека за его спиной.

Кенни резко оборачивается и смотрит на высокого мужчину, крадущегося из подлеска.

– Это Гуннар Уре, мой бывший начальник в Особом отделе, – говорю я и спешу к лодочному домику. – Жених Анн Мари. Он хочет с тобой поговорить.

Глава 121

– Отвернись, – шипит Гуннар, поравнявшись со мной.

Я хватаю его за рукав куртки, чтобы удержать.

– Сначала я должен посмотреть, там ли она.

Гуннар вырывается и идет к Кенни. Я спешу к открытой двери лодочного домика. Посреди комнаты лежит скатанный в рулон брезент, перевязанный веревкой. Похоже, в него что-то упаковали.

Я опускаюсь на колено и начинаю распутывать узлы.

Развязывая веревку, я вижу, как Кенни переходит на другую сторону лодки, и кажется, будто они играют в пятнашки с мячом. Мяч у Гуннара, и он медленно идет за Кенни, которому собирается его передать.

Закончив с брезентом, полностью развернув рулон, я обнаруживаю девушку, лежащую на спине передо мной. У нее связаны руки и рот заклеен липкой лентой. Глаза Оливии округляются от страха, встретившись с моими.

Гуннар оборачивается ко мне.

– Ну как? – спрашивает он.

– Все окей, – отвечаю я и придаю Оливии сидячее положение. – Она жива.

Гуннар поворачивает голову к Кенни, который прерывает бег по кругу. Я вижу, как Кенни крепче сжимает гарпун и замахивается на Гуннара.

Гуннар слегка отклоняется назад, открытой ладонью принимает удар, вырывает гарпун из рук Кенни и выбрасывает его на прибрежные камни. И тут же наносит удар кулаком в лицо Кенни, хватает его за руку, дергает к себе и применяет удушающий прием, пока тот еще даже не успел опомниться от удара в лицо. Гуннар начинает тащить его.

– Нет, – хватает ртом воздух Кенни и цепляется за планшир обеими руками. – Нет, нет, нет.

Я слышу его хриплое дыхание даже здесь, у лодочного домика. Через мгновение Гуннар отпускает шею Кенни, набирает в легкие воздух и хватает его за ноги.

Тело Кенни повисает в воздухе, он изо всех сил держится за планшир и зовет на помощь. В конце концов его руки слабеют, Гуннар стаскивает его вниз от причала к воде, и Кенни судорожно ищет, за что ухватиться.

– Гуннар, – кричу я, когда он уже у воды. – Ты же не…

– Отвернитесь! – рявкает Гуннар, не отрывая взгляда от Кенни. Он останавливается у края воды и, широко расставив ноги, перехватывает Кенни, поворачиваю его лицом вниз, и продолжает тащить в воду. Гуннар заходит в воду, волоча за собой Кенни, пока вода не достает ему чуть выше колен. – Отвернись, Торкильд, – повторяет он, когда я делаю шаг вперед. – Тебе лучше этого не видеть.

Зайдя достаточно глубоко, он погружает тело Кенни под воду, садясь ему на спину.

– Помогите, – захлебывается Кенни, пытаясь поднять голову над водой.

Я хватаю Оливию и прижимаю ее голову к своей груди, руками закрыв ей уши, и сам отвожу взгляд.

– Не смотри, Торкильд. Это не для тебя. – нараспев повторяет Гуннар где-то у меня за спиной, снова и снова.

Глава 122

Убрав руки от лица, я открываю глаза. Он спрашивает, можно ли ему унести меня отсюда. Я киваю, и он осторожно поднимает меня и несет через лес, мимо ямы в земле, к дому. Он идет к фасаду дома, где на секунду останавливается, чтобы показать полиции, куда им идти. Он не отпускает меня с рук, даже когда мы уже выходим на дорогу. Он спрашивает, хочу ли я подождать в его машине, я качаю головой и крепче прижимаюсь к нему, я боюсь ощутить землю под ногами.

Вскоре приезжает еще одна машина и останавливается около нас. На переднем сиденье мужчина, он выходит, что-то говорит, затем обходит машину и открывает пассажирскую дверь.

Я сразу же узнаю твои глаза, они не изменились с последнего раза, как я тебя видела. Они совершенно такие же. Ты выглядишь испуганной, потерянной, прямо как я.

Я выскальзываю из его рук и бросаюсь к тебе. Я крепко обнимаю тебя и не отпускаю, поворачивая голову, чтобы наконец увидеть твое лицо.

– Мама, это я. Это я, Оливия.

Эпилог

Я считаю, что все кладбища наиболее живописны под покровом серой дымки, когда туман еще не поднялся с земли и не вернул естественные цвета растениям, траве и строениям. В этот день асфальт начисто вымыли от пыли, оставшейся после зимы, и вынесли на веранды ящики с цветами. Молодые побеги в садах заставляют чувствовать наступление весны, даже когда льет дождь и серость не торопится уходить.

Я останавливаюсь перед временным могильным крестом. Слышу, как за моей спиной паркуется машина, открывается и закрывается дверь, и уверенные шаги по гравию между церковью и кладбищем приближаются к тому месту, где стою я.

– Давно ждешь?

– Только пришел, – отвечаю я. – Когда тебя отпустили?

– Как только закончили допрашивать тебя, – отвечает Гуннар Уре и встает рядом со мной. – Ты явно им не нравишься. Дознаватель был, мягко говоря, зол, думаю, у тебя появился еще один недруг.

– Попроси его встать в очередь.

– Спасибо, – говорит Гуннар и кладет тяжелую руку мне на плечо. – За то, что ничего не выдал им.

– А зачем мне это делать?

Мы молча стоим и смотрим на свежий холмик земли.

– В течение недели поставят памятник, – начинает Гуннар, садится на корточки и ищет подходящее место, куда положить цветы, которые он принес.

– Хорошо, – отвечаю я. – Как там дела у Ивера? С ним тоже закончили?

– Ивер неплохо справился, – Гуннар кивает, вставая и отряхивая колени. – Пойдем ко мне? Выпьем кофе и…

– Они у тебя с собой?

– Что? – мрачно спрашивает Гуннар.

– Ты знаешь, что.

– Точно? Я думал, они тебе больше не нужны.

– Нет. Ты так не думал.

– Ладно, – вздыхает Гуннар. – Он бросает пакет на землю у могилы Анн Мари. Я наклоняюсь, открываю его и смотрю внутрь.

– Помнишь, я думал, что она сделала это? – начинаю я, взглядом скользя по упаковкам и блистерам в них. – Что Анн Мари перерезала вены себе и мне?

– Да.

– В одном я все-таки был прав, Гуннар, – говорю я, закрывая пакет и поворачиваясь к нему, и смотрю ему прямо в глаза.

Гуннар складывает руки на груди.

– В чем? – интересуется он.

– Это было прощание. Анн Мари хотела, чтобы я остался, потому что знала, что это будет в последний раз. Перед вашей свадьбой.

Гуннар коротко кивает и смотрит на мыски своих ботинок.

– Что теперь?

– Пора домой, в Ставангер. Меня ждут.

Он поднимает взгляд, сначала на пакет, затем на меня.

– Фрей?

– Фрей мертва.

– А Милла? Ты говорил с ней после…

– У Миллы теперь есть все, что ей нужно.

– Ты справишься?

Я пожимаю плечами.

– У меня полная сумка таблеток и море обаяния. Что может пойти не так?

Гуннар дует на ладони и смотрит в небо.

– Когда уезжаешь?

– Сегодня вечером.

– Успеешь на кофе до отъезда?

– Да, – отвечаю я.

Мы разворачиваемся, покидаем могилу Анн Мари и идем к машине Гуннара. Все небо залито солнцем. Оно пробивается меж домов, преображая столичные улочки до неузнаваемости.

1

Букв. «разделение времени» (англ.), особая форма владения собственностью на территории курортного отеля клубного типа на контрактной основе, которая дает право на ее использование ежегодно в течение определенного периода времени. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Норвежская служба занятости и благосостояния.

3

Спасибо за жизнь (шв.).

4

Мне причинили боль, чтобы я смог отличить счастье от горя (шв.).

5

И все песни одинаковы (шв.).

6

«Спортивно-утилитарный автомобиль» (англ.), тип внедорожников, используемый в основном в городе и на асфальтированной дороге.

7

Край света (норв.).

8

Разновидность деревенского стиля.

9

Минус на минус даст плюс? (англ.)

10

Область мозга, играющая ключевую роль в формировании эмоций.

11

Человек (шв.).

12

Что вы сказали? (шв.)

13

Тракторные яйца – рулоны сена, упакованные в белый пластик.

14

Круглосуточный присмотр с целью разгрузки семьи.

15

Очевидный случай (англ.).

16

Aske – прах (норв.).

17

Мистер Аске. Давно не слышал вас. Слышал, ваши дела идут не очень? (англ.)

18

Конечно (англ.).

19

А. И. Солженицын, «Архипелаг Гулаг».

20

Неизвестный субъект исследования (англ.).

21

Образ действия (лат.).

22

Изучение жертв преступления.

23

В Древнем Риме незамужняя женщина, находившаяся в сожительстве с мужчиной.

24

Не для протокола (англ.).

25

Мэнспрединг (англ. manspreading) – привычка некоторых мужчин сидеть в общественном транспорте, широко раздвинув ноги, тем самым занимая больше одного места.

26

Реплика из фильма «Инопланетянин» Стивена Спилберга 1982 года.

Content

Хейне Баккейд
Встретимся в раю

Часть I Последний рабочий день Роберта Риверхольта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II Те, кто лгут

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть III Те, кто никогда не вернутся

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Часть IV Те, кто любят

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Часть V Те, кто играют

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Часть VI Те, кто убивают

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Глава 121

Глава 122

Эпилог

1