София Сеговия

Пение пчел

Посвящаю моему мужу Хосе,

нашим детям Софии, Давиду и Кристине.

Моим родителям Энрике и Сусане. А так же

Соледад Бетанкур, перевернувшей

всю мою жизнь своими сказками.

Хочу упомянуть так же Франциско и Лидию,

Артура и Марию-Луису, Чело, Марию-Терезу и еще

одного Франциско, а так же еще одну Лидию,

Анхелику, Чину, Энрике и Марию-Элену.

Эту историю я услышала не от них, но именно

они вдохновили меня на ее создание.

Text Copyright © 2015 by Sofía Segovia

Cover Design by David Drummond

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

1

На заре того октябрьского утра плач младенца смешивался с воем холодного ветра в ветках деревьев, криками птиц и прощальным стрекотом ночных насекомых. Плач доносился из густого темного леса, взбиравшегося по склону, но на расстоянии нескольких метров до человеческого уха обрывался, словно неведомое заклятие мешало ему.

Даже спустя годы местные пересказывали историю о том, как дон Теодосио, отправившись на работу в соседнее поместье, прошел мимо брошенного младенца, не услышав ни звука, или как Лупита, прачка Моралесов, пересекла мост по пути в Петаку, куда ходила за приворотным зельем, не заметив ничего особенного. «Ах, если бы я его услышала, я бы непременно его подобрала. Представить себе не могу, кто мог бросить новорожденного малютку на произвол судьбы, обрекая на смерть», – поведает она вечером каждому готовому ее выслушать.

Да, загадка, ничего не скажешь. Кого в округе в последнее время видели с животом? Кому принадлежит несчастное дитя? В сельской местности известия о подобном бесстыдстве распространяются быстрее кори, и, если бы кто-то один про такое знал, знали бы и остальные. Но нет, никто ни о чем подобном не слыхивал. Чего только потом не говорили! Более всего общественное сознание будоражила версия, что младенец принадлежал одной из живших в Петаке ведьм, которые, как известно, не слишком ограничивали себя в радостях плоти, – якобы ведьмы бросили под мост это безобразное и странное дитя – дар Всевышнего или дьявола, кто знает? – чтобы препоручить его милости Божьей.

Никто не мог сказать, как долго лежал брошенный ребенок под мостом, голый и голодный. Никто не мог объяснить, как он выжил в осеннюю стужу, как не истек кровью через незавязанную пуповину, не стал жертвой крыс или хищных птиц, медведей или ягуаров, которых полным-полно в тамошних местах. Все недоумевали, каким образом старая няня Реха обнаружила его под живым покрывалом жужжащих пчел.

Остаток своих дней Реха решила провести под навесом сарая, который в асьенде[1] Амистад использовали в качестве хранилища для разного скарба, – в незамысловатом строении без окон, в точности таком же, как прочие хозяйственные постройки позади главного дома, подальше от глаз именитых гостей.

Единственным, что отличало этот сарай от других, была навесная крыша, позволявшая старухе зимой и летом оставаться на свежем воздухе. Навес был не более чем счастливым совпадением – Реха выбрала его не для защиты от непогоды, а ради вида, открывавшегося с этой точки, а еще ради ветра, который прилетал с горных склонов к ней и только к ней.

Прошло столько лет с тех пор, как старуха заняла свой наблюдательный пост, что никто уже не помнил, когда это случилось и как ее кресло-качалка прибыло в сарай. Все думали, что она уже не встает: в таком возрасте (сколько старухе лет, никто точно не знал) кости не держат, а мышцы не отзываются на приказы. Когда поднималось солнце, Реха уже сидела в кресле-качалке, движимой скорее ветром, нежели ее старыми ногами. Вечером тоже никто не видел, как она поднимается и уходит: все были заняты собственными приготовлениями ко сну.

Много лет провела старуха на одном месте, так что люди позабыли и про историю ее жизни, и про нее саму: она стала частью пейзажа, пустив корни в землю, на которой покачивалась в своем кресле. Ее тело окостенело, а кожа превратилась в темную заскорузлую кору.

Проходя мимо Рехи, никто с ней не здоровался, как не здороваются с сухим умирающим деревом. Дети рассматривали ее издалека, прибегая из поселка поглазеть на живую легенду; лишь изредка кто-то из них отваживался подойти ближе и убедиться в том, что она и вправду живая, а не деревянная. Вскоре они удостоверились, что под корой действительно теплится жизнь: даже не открыв сомкнутых глаз, старуха ловко ударила одного дерзкого смельчака своей палкой.

Реха не выносила чужого любопытства, предпочитая притворяться, будто сделана из дерева. Она не любила, когда ее замечали. Ее глаза столько всего повидали, уши услыхали, рот произнес, кожа прочувствовала, а сердце выстрадало, что любой бы утомился. Она дивилась, почему вообще до сих пор жива, чего она ждет, чтобы покинуть наконец этот мир. А поскольку она больше никому не нужна и ее тело высохло, она не желала ни видеть других, ни чтобы другие видели ее, не хотела ни слышать, ни говорить, ни даже чувствовать.

Некоторых людей подле себя старуха все же терпела – например, другую няньку, Полу, которая так же, как и сама Реха, помнила лучшие времена, оставшиеся в далеком прошлом. Терпела она и Франсиско, которого когда-то, еще в ту пору, когда позволяла себе что-то чувствовать, очень любила, но с трудом выносила его супругу Беатрис и двух дочерей. Первую потому, что не желала впускать в свою жизнь кого-то нового, а двух других по той причине, что они казались ей несносными.

Их семейству не было от нее нужно ровным счетом ничего, да и сама она ничего не предлагала, ибо с годами была освобождена от обязанностей служанки. Она уже давно не участвовала в ведении домашнего хозяйства – тогда-то и слилась Реха со своим креслом-качалкой, так что уже было не отличить, где кончается дерево и начинается человек.

С первыми лучами солнца она перемещалась из спальни в свой сарай, где ее ожидало кресло, и закрывала глаза, чтобы ничего не видеть, и уши, чтобы не слышать. Пола приносила ей завтрак, обед и ужин, к которым она едва притрагивалась, потому что тело уже не нуждалось в питании. Вставала же с него Реха затемно, когда мерцающие за ее закрытыми веками светлячки сообщали о наступлении ночи, а в бедрах отзывались тесные объятия кресла-качалки, много раньше нее самой уставшего от столь продолжительного соседства.

На обратном пути к кровати она открывала глаза, хотя видела и с закрытыми. Ложилась поверх одеяла, потому что не мерзла: кожа не пропускала даже холод. Но Реха не спала. Тело больше не нуждалось во сне. Наверное, она исчерпала время, отведенное человеку на сон, или же боялась провалиться в сон вечный. Она давно уже не думала об этом. После нескольких часов, проведенных на мягкой постели, она чувствовала томление и тесноту, которые говорили ей, что настало время вернуться к своему верному другу – креслу-качалке.

Няня Реха не знала точно, как долго она живет на этом свете. Не знала, где родилась, не помнила своего полного имени, – никому и в голову не приходило называть ее как-то иначе, нежели няня Реха. Она не помнила ни своего детства, ни родителей, если они когда-либо у нее были. И если бы кто-то ей сказал, что она появилась на свет прямо из земли, как ореховое дерево, она бы поверила. А еще она не помнила лица человека, с которым когда-то зачала свое дитя, зато точно помнила его спину, когда он уходил прочь, оставив ее в лачуге из веток и глины, брошенную на произвол судьбы в незнакомом городе.

Сколько бы времени ни минуло с той поры, она помнила толчки у себя в животе, покалывание в грудях и сладкую желтоватую жидкость, которая начинала сочиться из них еще до того, как родился ее единственный сын. Она сомневалась, хорошо ли помнит лицо ее мальчика; возможно, воображение сыграло с ней злую шутку, смешав его черты с чертами множества других младенцев, белых и темнокожих, вскормленных ею в юности.

Она отчетливо помнила день, когда впервые попала в Линарес, полумертвая от голода и холода, и все еще чувствовала ребенка на руках, которого крепко прижимала к груди, чтобы укрыть от ледяного январского ветра. Прежде она ни разу не спускалась с гор, а потому ни разу не видела столько домов, не ходила по улицам, не пересекала площадь; ни разу не садилась на городскую скамейку, как села в тот день, когда усталость подкосила ее колени.

Она понимала, что ей нужно кого-то попросить о помощи, хотя не знает, как это сделать, и никогда не попросила бы ни о чем для себя лично. Она попросит помощи ради ребенка, которого держит на руках, потому что уже два дня он не сосет грудь и не подает голос. Это и вынудило ее покинуть сьерру[2] и отправиться в город, который она иногда рассматривала издалека, из окна своей лачуги в горах.

Она была уверена, что никогда прежде не чувствовала такого холода. Наверное, местные жители тоже редко сталкивались с подобным явлением, потому что на улицах не было ни души, всех распугал ледяной воздух. Дома выглядели неприступно. Двери заперты на засовы, ставни на окнах плотно закрыты. Она сидела на своей скамейке посреди площади, растерянная, испуганная, продрогшая до костей, с каждой минутой все больше страшась за ребенка. Она не знала, сколько времени провела на этой скамейке, и, возможно, так бы на ней и осталась, превратившись в городскую статую, если бы не местный врач, который оказался добрым человеком и встревожился, увидев женщину в столь бедственном положении.

Доктор Дория покинул свой дом, невзирая на стужу, потому что сеньора Моралес умирала. Два дня назад она произвела на свет первенца, заботы о котором взяла на себя акушерка. На рассвете муж отправил акушерку к доктору, обеспокоенный лихорадкой, терзавшей его супругу. Пришлось долго упрашивать роженицу объяснить толком, что именно у нее болит: оказывается, болела грудь. Стоило ребенку прикоснуться губами к соску, инфекция отзывалась резкой болью. Мастит.

– Почему вы не сказали мне раньше, сеньора?

– Мне было стыдно, доктор.

Сейчас инфекция распространилась. Ребенок плакал без умолку – он не ел больше двенадцати часов, потому что мать не могла дать ему грудь. Доктор ни разу не видел и не слышал, чтобы кто-то умер от мастита, и все же сомнений не было: сеньора Моралес умирала. Пепельный цвет глаз, их болезненный блеск указывали доктору на то, что скоро она отдаст Богу душу. Встревоженный, он позвал сеньора Моралеса в коридор.

– Вы должны позволить мне осмотреть вашу супругу.

– Нет, доктор. Пропишите лекарство, этого достаточно.

– Какое лекарство? Ваша супруга умирает, сеньор Моралес. Вы должны позволить мне разобраться, от чего именно.

– Думаю, из-за молока.

– А может, от чего-то еще?

Доктор сделал все возможное, чтобы его убедить, – сказал, что ощупает, но смотреть не станет или, наоборот, осмотрит, но не прикоснется. В конце концов муж уступил и убедил умирающую позволить доктору пощупать ее грудь и дать исследовать низ живота и пах. Прикасаться к чему-либо надобности не возникло: сильнейшая боль внизу живота и сгустки гноя предвещали смерть.

Когда-нибудь ученые выяснят причины смерти рожениц, равно как и способы их предотвратить, но для сеньоры Моралес этот день был слишком далеким. Доктору ничего не оставалось, кроме как обеспечить больной возможный комфорт, пока Богу не будет угодно призвать ее душу.

Чтобы спасти младенца, доктор Дория отправил юного слугу Моралесов на поиски дойной козы. Сам же тем временем накормил его наскоро смешанным раствором воды с сахаром. Когда принесли козье молоко, выяснилось, что новорожденный его не переносит. Он был обречен на ужасную медленную смерть.

По дороге домой Дория не мог отделаться от печальных мыслей. Он простился с мужем и отцом, пояснив, что больше ничего не может сделать.

– Мужайтесь, сеньор Моралес. Бог знает, почему все складывается так или иначе.

– Спасибо, доктор.

Пересекая площадь, он увидел женщину из черного льда, что само по себе было маленьким чудом, потому что он так замерз и был так измучен, что шел по улице, опустив голову. Женщина сидела на скамейке с бронзовой табличкой, оповещавшей, что данная скамейка подарена городу семьей Моралес. Жалость победила усталость, и доктор подошел к женщине спросить, что она здесь делает и нужна ли ей помощь.

Человек говорил слишком быстро, чтобы Реха поняла его, но она прочитала что-то в его глазах и доверилась ему настолько, что последовала с ним до самого дома. Лишь оказавшись в тепле, она осмелела и приоткрыла личико ребенка. Оно было синеватым и безжизненным. Реха не выдержала и застонала. Человек, оказавшийся местным доктором, сделал все возможное, чтобы как-то его оживить. Если бы онемевшая от холода Реха могла говорить, она бы спросила, какой в этом толк. Но она лишь стонала и охала, потрясенная видом своего посиневшего сына.

Она не помнила, как доктор ее раздел, и не подумала о том, что впервые мужчина снимает с нее одежду, не набрасываясь на нее в следующий миг. Как тряпичная кукла, она позволяла прикасаться к себе и себя осматривать, отозвавшись лишь в тот момент, когда врач коснулся грудей – горячих, огромных и болезненных из-за скопившегося внутри молока. Затем позволила надеть на себя теплую чистую одежду, даже не спросив, кому она принадлежит.

Когда доктор вывел ее на улицу, она лишь подумала, что теперь ей не будет так холодно, когда он снова усадит ее на ту же скамейку, и была немало удивлена, когда они миновали площадь и дорога привела их к дверям самого нарядного дома на улице.

Внутри было темно. Как и у нее на душе. Реха ни разу не видела таких белых людей, как та женщина, что встретила их в прихожей. Ее проводили в кухню, где она уселась на краешек стула, потупившись. Ей не хотелось видеть ни лиц, ни глаз. Хотелось одного – вновь оказаться в лачуге из веток и глины, пусть даже она замерзнет наедине со своей тоской, потому что чужая тоска была еще невыносимее.

Она услышала плач новорожденного, сначала на него откликнулись соски юной матери и только затем ее уши. Так тело реагировало всякий раз, когда ее ребенок плакал от голода, даже если находился вне пределов слышимости. Но ведь ее ребенок посинел, так? Или врач спас его?

Груди распирало все сильнее. Пора было что-то делать. Ей был нужен ребенок.

– Мне нужен мой мальчик, – тихо сказала она.

Никто из тех, кто был в кухне, ее не услышал, а потому она осмелилась произнести громче:

– Мне нужен мой мальчик.

– О чем она говорит?

– Мне нужен мальчик.

– Не пойму, что ей нужно?

– Ей нужен ее сын. – Доктор принес на руках туго стянутый сверток и протянул Рехе. – Он слабенький. Вряд ли сможет нормально поесть.

– Это мой сын?

– Нет, но вы ему очень нужны.

Что верно, то верно: они оба были нужны друг другу. Реха расстегнула блузку, достала грудь, и ребенок перестал плакать. Опустошив одну за другой обе груди и почувствовав облегчение, она присмотрелась к ребенку: это был не ее сын. Она поняла это сразу, потому что звуки, которые он издавал во время плача и еды, манера вздыхать и урчать были другие. Он и пах по-другому. Рехе страстно захотелось понюхать его шейку, но она усомнилась, что ей позволят это сделать, ведь, кроме прочего, главным отличием этого ребенка был цвет кожи. Если кожа ее сына из оливково-смуглой становилась синеватой, этот ребенок из белого превращался в насыщенно-розового. Все молча наблюдали за Рехой. Единственным звуком, нарушавшим тишину кухни, было чмоканье сосущего младенца.

Альберто Моралес прикорнул возле жены. После нескольких дней ее стонов и пронзительного плача новорожденного он свыкся с мыслью, что, пока они шумят, они живы. Оглушительная тишина разбудила его: он не слышал ни стонов жены, ни плача ребенка. Не смея прикоснуться к жене, он в отчаянии помчался на поиски сына. На кухне он обнаружил прислугу и доктора Дорию, стоявших, как он предполагал, возле тельца его сына. Заметив его появление, все расступились, позволив ему пройти.

Перед ним был его младенец, сосущий самую смуглую грудь, какую ему когда-либо доводилось видеть.

– Мы нашли кормилицу для вашего сына.

– Она такая черная…

– Молоко-то у нее белое, как и должно быть.

– Значит, с ребенком все будет в порядке?

– С ним все будет хорошо. Он всего лишь хотел есть. Взгляните на него сейчас.

– Доктор, когда я проснулся, моя жена не шелохнулась, – сказал Моралес.

Такова была кончина сеньоры Моралес.

Реха держалась подальше от поминок, погребения и плача. Для нее этой сеньоры будто и не существовало, и иногда, когда ребенок засыпал и она слышала тихий зов гор, ей казалось, что ребенок, вышедший не из ее тела, пророс из земли. Как и она сама, чьим единственным воспоминанием были горы.

Рехой владело что-то более сильное, чем материнский инстинкт, и в течение последующих лет единственным, что заполняло ее жизнь, был ребенок. Она верила, что выкармливает его ради самой земли, неспособной помочь, поэтому ей не приходило в голову перестать кормить его после первого зубика и даже в ту пору, когда все зубы были на месте. Она лишь шептала: «Не кусайся, малыш». Ее молоко было пищей, утешением, лаской. Если ребенок плакал – она давала ему грудь; если злился, шумел, ворчал, грустил, скучал, простужался или плохо спал – она снова и снова давала ему грудь.

Шесть лет маленький Гильермо Моралес наслаждался грудью няни Рехи. Всех преследовала мысль, что бедный ребенок может умереть с голоду, и никто не осмеливался в чем-то ему отказать. Но как-то раз тетушки Бенитес зашли проведать безутешного вдовца и, придя в ужас оттого, что мальчик школьного возраста сосет черную грудь служанки, потребовали у сеньора Моралеса немедленно прекратить это.

– Разве так можно?! – воскликнула одна. – Ему что, голодная смерть грозит?

– Просто скандал! – заголосила другая. – Это неприлично, Альберто!

Чтобы как-то помочь смущенному отцу, парочка старых дев забрала ребенка с собой в Монтеррей. Обе понимали: не существует иного средства, чтобы ребенок послушался или уснул, – мальчик не делал ни того ни другого вдали от груди своей няни Рехи.

Так Реха осталась не у дел, а молоко у нее по-прежнему прибывало, так что повсюду, где бы она ни прошла, за ней вился белый ручеек.

– Что же нам теперь делать, Реха? – спрашивали ее другие слуги, уставшие ходить следом и подтирать капли.

Реха не знала, что ответить. Знала лишь одно: у нее отняли ребенка.

– Ох, Реха, – вздыхали они. – Если так пойдет и дальше, негоже молоку пропадать даром.

И ей начали приносить для вскармливания истощенных младенцев и сирот или же просто стеклянные бутылочки, которые она наполняла молоком. Но чем больше она кормила, тем больше прибывало молока. Вскоре вдовец Моралес заключил еще один брак – с Марией, младшей сестрой покойной супруги, и они подарили няне Рехе еще двадцать два младенца.

В течение последующих лет никто не видел Реху без ребенка у груди, однако с особой нежностью она вспоминала Гильермо Моралеса – первого малыша, которого она выкормила и который спас ее от ужасного одиночества, направив по пути, сделавшему ее счастливой на многие годы.

Через какое-то время Гильермо вернулся, но не в старый дом на площади. Его отец, устав от жизни в шумном центре, принял экстравагантное решение покинуть фамильный особняк и перебраться на асьенду Амистад, расположенную в стороне от городской застройки. Именно там Гильермо возмужал и обзавелся собственной семьей. Унаследовав поместье после смерти родителя – тот скончался от старости, – он унаследовал также и няню Реху, которая отныне вскармливала его детей, не замедливших появиться на свет.

Удивительный случай: отца вскормила та же грудь, что и его отпрысков. Но когда он предложил поискать новую кормилицу и дать Рехе передохнуть, его супруга отказалась наотрез: может ли чье-то молоко быть лучше, чем у их кормилицы? Не может. Пришлось Гильермо уступить, и вообще он не слишком задумывался об этом, делая вид, что не помнит, как долго сосал грудь.

Именно в поместье Амистад состарилась Реха, как и он сам, скончавшись от какой-то заразы. И, как было заведено в их семействе, завещав поместье Франсиско, единственному сыну, выжившему после двух эпидемий – дизентерии и желтой лихорадки, – он завещал ему также и старую няню Реху вместе с ее креслом-качалкой.

Реха не кормила дочерей Франсиско и его жены Беатрис. Время безжалостно высушило женщину, которая уже и не помнила, скольких выкормила окрестных детей благодаря своему изобилию. Не помнила она и того, как выжала последнюю белую каплю из своих грудей и их трепет еще до того, как она слышала плач голодного младенца.

В то октябрьское утро 1910 года жители поместья встали на рассвете, как вставали ежедневно, готовые приступить к обычным делам. Пола открыла глаза, даже не взглянув на кровать соседки по комнате. После десятилетий, прожитых бок о бок с Рехой, она знала, что старуха приходила и уходила неслышно. Таков был ее обычай. Поместье меж тем оживало: пришли пеоны[3] со своими инструментами, чтобы отправиться в поля обрабатывать сахарный тростник, а домашняя челядь стряхивала с себя последние остатки сна, готовясь к работе. Пола умылась и оделась, собираясь выпить на кухне кофе, а затем отправиться в город, в пекарню на площади, за свежим хлебом. Прикончив свой кофе с молоком, она взяла деньги, которые сеньора Беатрис оставляла для нее в жестянке на кухне.

День обещал быть солнечным, однако Пола все равно прихватила шаль: по утрам в это время года воздух после ночи оставался холодным. Она направилась по самой короткой дороге, что вела из поместья в город.

– Идете в город, донья Пола? – спросил Мартин, садовник, – этот вопрос он также задавал ежедневно.

– Да, Мартин. Я ненадолго.

Пола любила эти маленькие обычаи. Ей нравилось ежедневно ходить за хлебом. Ведь так она могла узнать новости со всего Линареса и увидеть издали парня, теперь уже старика, который так нравился ей в юности. Она покидала поместье, провожаемая размеренным поскрипыванием креслакачалки, в котором сидела Реха. Тихо радуясь, брела по обсаженной с обеих сторон высоченными деревьями дороге, которая вела в город.

Когда няня Реха еще говорила, она рассказывала, как вдовец Альберто Моралес сажал эти деревья – в ту пору жалкие прутики. Вернувшись, она, как всегда, отнесет Рехе завтрак. Внезапно няня Пола остановилась и напрягла память. А где же Реха? Пола каждый день проходила мимо ее черного кресла-качалки. Много лет она безуспешно пыталась завязать с ней разговор, наконец сдавшись, но ее утешала мысль, что, подобно старым деревьям, няня Реха жива и, возможно, будет существовать вечно. «А сегодня? Видела ли я ее кресло сегодня?»

Она обернулась.

– Что-то забыли, донья Пола?

– Ты видел няню Реху, Мартин?

– Конечно. Она в своем кресле.

– Ты уверен?

– А где ей еще быть? – удивился Мартин, поспешно зашагав за Полой.

Они обнаружили, что кресло тихонько покачивалось, хотя няни Рехи в нем нет. Обеспокоенные, они вернулись в комнату, которую няни делили друг с другом. Но Рехи не оказалось и там.

– Мартин, сбегай спроси у батраков, не видели ли они няню Реху. И по дороге тоже посматривай по сторонам. А я предупрежу сеньору.

Беатрис всегда вставала поздно. Она просыпалась в уверенности, что дела уже идут полным ходом: хлеб и кофе ждут на столе, сады поливаются, выстиранное белье гладится. Она любила начинать свой день, нежась в постели и смутно различая сквозь сон, как муж умывается, а затем, проснувшись и все еще кутаясь в простыни, брать четки и спокойно молиться. Но в тот день в доме Моралесов не было ни омовений, ни четок, ни молитв.

2

Я родился среди каменной кладки, деревянных балок и беленых стен много лет назад – не важно, когда именно. Важно то, что, покинув утробу Беатрис Моралес-Кортес, первое, с чем я столкнулся, были чистые простыни на ее постели, потому что мне посчастливилось родиться во вторник вечером, а не в понедельник. С незапамятных времен женщины ее семейства меняли простыни именно во вторник, как делают все приличные люди. В тот вторник простыни благоухали лавандой и солнцем.

Неужели я все это помню? Нет, вряд ли, но отлично себе представляю. За годы, прожитые в нашем доме, мама никогда не меняла распорядок и обычаи, она все делала как заведено: по вторникам застилали льняные простыни, которые днем раньше стирали с отбеливателем, сбрызгивали лавандовой водой, высушивали на солнце и, наконец, гладили.

Так было каждый вторник, за исключением того странного и непростого дня, которому вот-вот предстоит настать. Это был день моего появления на свет. Мой день рождения ничем не отличался от любого другого вторника, поэтому я твердо знаю, чем пахли простыни в ту ночь и как ощущались на коже.

Пусть я этого и не помню, но в день, когда я родился, дом наверняка пах тем, чем ему предстояло пахнуть вечно. Его пористые кирпичи, подобно губке, впитали славные запахи трех поколений трудолюбивых мужчин и чистоплотных женщин с их маслами и мылом; он пропитался запахом семейных рецептов и бельем, прокипяченным в мыльном растворе. В воздухе неизменно витали ароматы сладостей из молока и ореха пекан, которые готовила бабушка, ее варенья и мармелада, тимьяна и душистой мари, что росли в выставленных в сад горшках, а также апельсинов, цветов и меда.

Также частью дома были смех и детские игры, ругань и удары дверей, которыми хлопали как сейчас, так и раньше. Расшатанная плитка, на которую ступали босые ноги моего деда и его двадцати двух сестер и братьев, затем моего отца, когда тот был ребенком, и, наконец, мои собственные, когда я был ребенком. Эта плитка выдавала нас с головой, потому что раскрывала матери все наши хитроумные ночные планы. Балки дома кряхтели без какой-либо видимой причины, двери скрипели, ставни ритмично бились о стену, даже если ветра не было. Снаружи гудели пчелы, а цикады в летние вечера оглушали нас своим неумолчным безумным стрекотанием незадолго до наступления сумерек, как раз когда я был увлечен последним своим приключением дня. Стоило солнцу скрыться за горизонт, сперва заводила одна, ей вторили остальные, а затем все внезапно умолкали, видимо испугавшись надвигающейся темноты.

Дом, где я родился, был живым. Когда посреди зимы он вдруг начинал благоухать флердоранжем или глухой ночью в нем слышалось хихиканье, неизвестно кому принадлежащее, никто не пугался и не удивлялся: они были частью дома. «В нашем доме нет призраков, – повторял мне отец, – это лишь отголоски прошлого, которые хранит дом, чтобы напомнить нам о тех, кто жил здесь до нас». Я его понимал. Мне представлялись двадцать два брата и сестры моего деда, шум, производимый ими, и казалось вполне логичным, что годы спустя в уголках дома нет-нет да и слышался их смех.

Полагаю, годы, проведенные мной в этом доме, оставили мое эхо – не зря же мама порой просила: «Тсс, малыш, ты как цикада». Да и дом оставил во мне свои отголоски. Я все еще их различаю. Уверен, что в глубине моих клеток обитают мама и папа, а также лаванда, цветы апельсиновых деревьев, материнские простыни, осторожные шажки бабушки, запах жареных орехов пекан, предательская плитка, загустевающая карамель, убежавшее молоко, безумные цикады, запах старого дерева и полированные глиняные полы. Частью меня стали апельсины – зеленые, сладкие и гнилые, апельсиновый мед и маточное молочко. Частью меня стало все, что вызывало во мне чувства, и я до сих пор бережно храню эти воспоминания.

Если бы я только мог вернуться, чтобы увидеть дом и почувствовать его вновь, я бы непременно это сделал. Но я стар, и поэтому мне нужны вы, молодой человек. Дети, а сейчас и мои внуки принимают решения за меня. Вот уже год мне не позволяют водить машину и платить по счетам. Со мной говорят так, словно я плохо слышу или ничего не понимаю. Я все отлично слышу, но, если честно, не слушаю. Просто потому, что не хочу. Да, мои глаза видят хуже, чем прежде, руки дрожат, ноги устают, а терпение быстро иссякает, когда меня навещают внуки и правнуки, но, хотя я стар, я все еще в здравом уме. Я знаю, какой сейчас день на дворе, и представляю возмутительную стоимость той или иной вещи; мне это не нравится, но нельзя сказать, что я не знаю об этом. Я прекрасно осознаю, во сколько мне обойдется подобное путешествие.

Я не болтаю сам с собой, как другие старики, и не вижу ничего такого, чего на самом деле не существует. По крайней мере, пока. Отличаю воспоминания от реальности, несмотря на то что с каждым днем воспоминания мне становятся куда милее, чем реальность. Я перебираю в памяти, кто что сказал, кто на ком женился или вышел замуж, что происходило раньше, а что позже. Я вновь и вновь переживаю сладкое чувство, охватывавшее меня всякий раз, когда я прятался в высоких ветвях ореха пекан, протягивал руку, срывал орех и вскрывал его лучшими щипцами, какие только могут быть, – собственными зубами. Я слышу, вдыхаю и чувствую вещи, которые, пробиваясь из глубины памяти, живы во мне сегодня, как и вчера.

Если кто-то чистит апельсин рядом со мной, его аромат тотчас переносит меня в мамину кухню или папин сад. Магазинные бутылки из-под кахеты[4] напоминают мне неутомимые руки моей бабушки, которая часами мешала сахар в молоке, булькающем на плите, чтобы оно загустело, но не подгорело.

Стрекот цикад и жужжание пчел, которых редко теперь услышишь в городе, переносят меня в детство, хотя бегать я уже не могу. Обоняние все еще ищет запах лаванды и даже улавливает его, пусть и иллюзорный. Закрывая ночью глаза, я слышу стук предательской плитки, скрип балок и грохот ставней, несмотря на то что в моем нынешнем доме нет ни расшатанных плиток, ни балок, ни ставней. Я будто снова в доме своего детства. В доме, который я покинул слишком рано. Я чувствую, что он навеки со мной, и это приятно.

Итак, юноша, я должен о многом вам рассказать, включая то, что случилось еще до моего появления в этом доме.

3

Беатрис Кортес-Моралес навсегда запомнила то октябрьское утро 1910 года. Кто-то настойчиво забарабанил в дверь, и, решив, что горит одно из полей сахарного тростника, Беатрис покинула теплую постель и спешно открыла. Перед ней стояла плачущая Пола: няня Реха пропала. А в постели ее нет? Нет. А в кресле-качалке? Тоже нет. Куда же могла запропаститься старушка – божий одуванчик? Скорее всего, умерла и лежит где-нибудь в кустах.

Беатрис знала няню Реху всю свою жизнь: будучи соседями в течение нескольких поколений, Моралесы и Кортесы наведывались друг к другу в гости из асьенды в асьенду. Несмотря на то что они были знакомы всю жизнь, влюбилась она в того, кто впоследствии стал ее мужем, в шестнадцать лет, когда Франсиско Моралес вернулся из университета Нотр-Дама, где изучал жилищное строительство, и пригласил ее на медленный танец во время празднования Великой субботы. Когда свекор скончался и Франсиско унаследовал всю его собственность, Беатрис разделила вместе с ним ответственность за поместье и его обитателей, включая исчезнувшую старуху.

Моралесы привлекли всех батраков: одни на всякий случай отправились в город, другие принялись обшаривать окрестные заросли.

– А что, если ее унес медведь?

– Тогда мы бы нашли хоть какие-то следы.

– Куда она могла отправиться, если уже тридцать лет сидит на одном месте?

На этот вопрос ответа не было. Они должны были ее разыскать, живую или мертвую. Пока Франсиско организовывал поиски верхом на коне, Беатрис уселась в осиротевшее кресло кормилицы, которое жалобно скрипнуло под тяжестью ее тела. Ей показалось, что это лучшее место, чтобы дожидаться новостей, однако вскоре попросила Лупиту, прачку, принести ей стул. Но, как она ни старалась, ей не удалось удобно устроиться в кресле, которому были чужды контуры ее тела.

На этом стуле она провела бесконечные часы рядом с креслом няни Рехи, что качалось само по себе, побуждаемое ветром, дувшим с гор, а может быть, по привычке. Мати, кухарка, принесла завтрак, но аппетита у Беатрис не было. Она напряженно всматривалась в даль, пытаясь различить какое-нибудь движение. Некое волнение на полях или в дикой, нетронутой красоте гор.

С этого места открывался живописный вид на горы и тростниковые поля. Беатрис ни разу не видела сьерру с этой точки и теперь поняла, почему пейзаж так очаровал няню Реху. Но что она хотела увидеть в этих горных склонах? Кого высматривала на грунтовой дороге, петлявшей среди них? Да и зачем туда смотреть, если глаза ее были закрыты? Чего ждала няня Реха?

Ожидая новостей, Беатрис, женщина практического ума, постепенно пришла к выводу, что няньку вряд ли найдут живой. А раз так, она принялась обдумывать поминки: старуху укутают в белый льняной саван и похоронят в дорогом деревянном гробу, за которым она уже послала. Мессу отслужит отец Педро, на похороны соберется весь город – как-никак скончалась самая старая женщина в здешних краях. Конечно же, все это случится лишь в том случае, если тело найдут. Разве возможно погребение усопшего без усопшего?

Она задумалась, как поступить с кресломкачалкой, но в голову не приходило ничего дельного. Можно сжечь его или измельчить в опилки и раскидать их по саду. Или положить эти опилки в гроб вместе с умершей. Или оставить кресло на прежнем месте в память о теле, которое занимало его столь долго. Было бы кощунством отдать этот предмет, служивший продолжением няни Рехи, кому-то другому.

Беатрис внимательно оглядела старинное кресло, которое прежде никогда не видела пустым. Его ни разу не чинили и не делали ничего, чтобы оно служило подольше, но оно до сих пор было целехонько. Качаясь, кресло чуть слышно поскрипывало, но казалось, время и непогода над ним не властны, как и над его владелицей. Словно был некий симбиоз между хозяйкой и ее креслом, и сеньора Моралес подумала, что, пока существует одна, будет существовать и другое.

С тревогой Беатрис заметила, что кто-то бежит по дороге через плантацию сахарного тростника.

– Что случилось, Мартин? Нашли?

– Да, сеньора. Сеньор Франсиско отправил меня за повозкой.

Беатрис наблюдала, как он спешно удаляется на поиски повозки. «Значит, тело нашли», – подумала она и, несмотря на практический ум, ощутила глубокую печаль. Няня Реха была очень стара, и было ясно, что она скоро умрет. Но Беатрис хотелось, чтобы старуха отошла как-то иначе: в мире, в собственной постели или, покачиваемая ветерком, в любимом кресле-качалке. А не одна-одинешенька, возможно пострадав от зубов дикого зверя, и, очевидно, испуганная, на дороге, терявшейся среди гор. Какая несправедливость – прожить такую долгую жизнь, чтобы закончить ее так печально. Наконец, прогнав грустные мысли, Беатрис поднялась: предстояло многое сделать, пока батраки не вернулись с телом.

Когда же вдали показалась повозка, стало очевидно: все ее планы и печальные приготовления были напрасны: вопреки опасениям, няня вернулась живой.

4

Чуть позже Франсиско, ее супруг, расскажет, как пеоны нашли старуху в полутора лигах от дома и вернулись к нему расстроенные: та отказалась отвечать на их вопросы и двигаться с места. Тогда-то Франсиско и послал за повозкой, а чуть позже лично отправился к месту, где нашли няню Реху. Старуха с закрытыми глазами сидела на камне в тени оливы, легонько покачиваясь из стороны в сторону. В руках она держала два свертка: один предмет был укутан в передник, другой в шаль. Франсиско приблизился к ней осторожно, чтобы не испугать.

– Няня Реха, это я, Франсиско, – ласково произнес он, когда старуха открыла глаза. – Что ты делаешь так далеко от дома? – спросил он, не надеясь на ответ, потому что старуха вот уже много лет не разговаривала.

– Я пошла за ним, – тихо ответила она хриплым с непривычки голосом.

– За кем?

– За плакавшим ребенком.

– Няня, здесь нет детей, – ответил он.

Вместо ответа Реха протянула Франсиско оба свертка.

– Что это?

Первым Франсиско взял предмет, завязанный в фартук. Развернув его, он испуганно отшатнулся. Внутри был улей диких пчел.

– Где ты это взяла? Они тебя не укусили?

Он выронил сверток. Рассерженные пчелы тотчас вылезли из сот в поисках нарушителя их спокойствия. Пеоны отбежали подальше, насекомые метнулись за ними, но через несколько метров внезапно отстали и, обиженно жужжа, вернулись к улью, словно тот неслышно позвал их назад. Второй сверток, который няня Реха все еще держала в руках, заворочался. Франсиско и работники, поборовшие искушение броситься врассыпную после нападения пчел, ошеломленно застыли. Старуха прижимала сверток к груди и легонько покачивала.

– Няня, что там еще у тебя?

В этот миг то, что находилось в свертке, запищало и стало яростно извиваться в руках старой няни.

– Он проголодался, – объявила она.

– Покажи мне его.

Она развернула шаль, и Франсиско и его люди наконец увидели, что держала в руках няня, – младенца. Ужас заставил их отпрянуть. Некоторые перекрестились.

5

Я никогда не тешил себя наивными иллюзиями насчет того, откуда берутся дети. Всегда знал, что сказочка про аиста, приносящего младенцев, была не более чем выдумкой для слишком любопытных детей. Мама никогда меня не обманывала, как это делали множество сеньор ее эпохи. Если я закатывал истерику, она говорила, как долго и мучительно меня рожала; если не слушался, упрекала родовыми муками. Казалось, каждая моя шалость оценивалась в одну из ее схваток.

Мама была доброй женщиной. Честное слово. Иначе не объяснишь, как я получился. Я не имею в виду мое появление в физическом смысле: она была умной и, несмотря на то что жила во времена всеобщей сдержанности и скромности, понимала, что итогом супружеской близости являются дети. Проблема состояла в другом: она была уверена, что ее детородный возраст закончился, ведь обе мои сестры к тому времени были замужем и успели осчастливить ее внуками. Мое позднее появление застало ее врасплох.

Учитывая это, несложно понять, почему мама так всполошилась, узнав в свои почтенные тридцать девять о беременности. Могу себе представить ее мучительную неловкость, когда она призналась в своем положении двум моим старшим сестрам. Тем более своим подружкам из линаресского казино[5]. Представляю себе ее отчаяние, когда вслед за двумя барышнями в лентах и кружевах в доме появился сорванец, вечно покрытый грязью и нередко вшивый, к тому же обожающий бурых жаб.

Так что родился я у мамы в то время, когда она уже чувствовала призвание нянчить внуков. Она очень меня любила, и я ее очень любил, тем не менее у нас не все было гладко. Помню, отказавшись от идеи прикрыть мою наготу воланами и бантами, она приняла решение одевать меня как испанского графа, в костюмчики, которые мастерила сама, а подобному образу я не соответствовал ни в коей мере. Да и испанского во мне ровным счетом ничего не было, как ни старалась мама наряжать меня в вышитые костюмчики, заимствованные из последних журналов мадридской моды.

К ее ужасу, я вечно ходил перепачканный какой-нибудь едой, глиной, собачьим, коровьим или лошадиным дерьмом. Коленки вечно покрыты ссадинами, светлые волосы свалялись в колтун и потемнели от грязи. Меня нисколько не смущали сопли, вытекающие из носа. Носовой платок с вышитыми инициалами, который мама ежедневно клала мне в карман, служил для чего угодно, только не для вытирания соплей. Я такого не помню, но рассказывали, что вместо говяжьей и куриной печени, которую по распоряжению мамы, убежденной, что от печени розовеют щеки, готовили мне няньки, я предпочитал есть жуков.

Сейчас, будучи отцом, дедушкой и прадедушкой, я признаю, что был не самым простым в обращении ребенком. Повлиять на меня было невозможно. Мама всю жизнь жаловалась, что с тех пор, как я научился говорить, моими излюбленными словами были «нет», «я сам» и «это нечестно»; что, едва научившись ходить, я уже бегал; что, наловчившись ускользать от внимания взрослых, взбирался на каждое дерево, попадавшееся мне на глаза. Коротко говоря, она со мной не справлялась. Мама чувствовала себя слишком старой и полагала, что полностью выложилась с двумя старшими дочерьми, которые получились практически идеальными.

Она утверждала, что отрада для глаз у нее уже есть, поскольку моя старшая сестра Кармен – следует это признать – была красавицей. Когда она была маленькая, мама завивала ее светлые волосы и радовалась, когда люди говорили, что ее дочь ангел, куколка и просто прелесть. Повзрослев, Кармен разбила сердца половине города – когда отправилась учиться в Монтеррей, а затем когда вышла замуж. Сестра стыдилась легенд о своей красоте, до сих пор сохранившихся в переулках Линареса. Моя мама долгие годы хранила бесчисленные письма с обещаниями вечной любви и стихами от всех безответных поклонников, которые Кармен получила до и после замужества. Можно было подумать, что стихи предназначались маме – столь бережно хранила она эту кипу бумаги, словно боевые трофеи, к тому же хвасталась ими при первой возможности.

Говорила мама и о том, что у нее есть отрада для ушей, потому что вторая моя сестра, также красавица, отличалась замечательным голосом. Мама заставляла Консуэло петь каждому, кто являлся в наш дом, и ее нежный голос неизменно получал комплименты. «Ангельский голосок!» – восхищались гости. Ни разу не слышал, как поют ангелы, но полагаю, они были правы: у моей сестры в самом деле был ангельский голос. Мало кто знал, что за этим голосом скрывается дьявольский характер. Даже в моменты злости голос был мелодичным и сладким и в каждой фразе звучала чистейшая поэзия. Она говорила: «Не подходи ко мне, вшивый сопляк, ты отвратителен», но для мамы ее голос все равно оставался ангельским. Всякий раз, когда мама спрашивала, что такое Консуэло шепчет мне на ушко, та отвечала: «Я рассказываю ему сказки».

Я был одним из немногих, кто оставался невосприимчивым к ее чарам. Мама не понимала, почему я не бежал к сестре сломя голову, когда она приезжала нас навестить. Не понимала, почему держусь от нее подальше, а когда меня отправляют в Монтеррей, предпочитаю останавливаться у Кармен, старшей сестры. «Консуэло такая добрая, такая очаровательная, такая славная», – говорила мне мама, стараясь хоть как-то смягчить или улучшить наши отношения.

Таким образом, в семье было два ангела и мальчик, то есть я. Когда мама обо мне рассказывала, она повторяла, будто оправдываясь: «Что делать, мальчишка есть мальчишка». Или: «Ведь он еще маленький». И никогда не говорила, что я ребенок ее мечты. Она не осмеливалась сказать такое, или же эта мысль попросту не приходила ей в голову. «О господи!» – повторяла она все время. Не помню, сталкивался ли я с мамой в коридорах нашего дома, во дворе, столовой или на кухне, чтобы она тяжко не вздохнула в ответ. «О господи! – причитала она, глубоко вздохнув. – Только посмотрите на эти лохмы, эти сопли, эту одежду. До чего он чумазый, грубый, шумный. Я уже слишком стара для такого, о господи!» Со временем ее причитания становились более краткими. Сперва она говорила: «О господи!», потом отделывалась одним лишь «Ох!», а в итоге остался лишь тяжелый вздох.

Да, я все время шумел, и голос у меня был грубым и пронзительным. Мое тело служило надежным прибежищем для всякого клеща, блохи или вши, нуждавшихся в приюте и пропитании, поэтому мамина попытка отрастить мне светлые локоны закончилась провалом. Я ходил стриженный под ноль. Как в детском доме. «О господи!» – вздыхала мама.

Если бы она занималась лишь мной одним, ей бы, вероятно, удалось отрастить мне локоны шелковистее, чем у сестер. Обстоятельства спасли меня от этой сомнительной затеи: отец, который к моменту моего появления на свет должен был стать дедом и смирился с тем, что обрабатываемые им земли в итоге достанутся зятьям, не позволил, чтобы его единственный, хоть и поздний сын превратился в ханжу и белоручку. Он не занимался воспитанием старших дочерей, но когда в семье родился сын, принялся возражать матери по поводу всего, что касалось моего воспитания. Он видел, что в наших краях и в наше время нет места неженкам. Так или иначе, кругом шла война, иной раз заглядывая и к нам.

Споры с отцом испугали мою маму. Она боготворила его, что было весьма странным для женщины – бабушки! – сорока лет, поэтому приняла решение ради мира в семье уступить отцу мое воспитание. Отец же, всецело настроенный воспитать сына настоящим мужчиной, не имел для этого ни времени, ни сноровки – сначала потому, что не знал, что делать с младенцем, затем потому, что целыми днями присматривал за пастбищами в Тамаулипасе и защищал плантации в Нуэво-Леоне.

Несмотря на все это, в доме было множество надежных рук, чтобы обо мне позаботиться. Моя няня Пола оставляла меня с кухаркой Мати, которая препоручала меня кухарке Лупите, та просила присмотреть за мной садовника Мартина, который вскоре оставлял меня на попечение Симонопио, который ухаживал за мной, а заодно, как мог, развлекал. Последнему некому было меня подкинуть, и он оставался со мной, пока не стемнеет и кто-нибудь не выйдет из дома и не окликнет меня.

6

В ту пору я еще не родился, но поверьте, молодой человек, приход в нашу семью Симонопио стал судьбоносным событием. Позже он превратился в стража на границе между жизнью и смертью, но мы это поняли лишь со временем, оглянувшись назад, в далекое прошлое.

Всю оставшуюся жизнь отец укорял себя за то, как он отреагировал, впервые увидев Симонопио. Думаю, хоть он был очень образованным и много путешествовал, ему так и не удалось до конца избавиться от суеверий, гулявших по городу, неподалеку от которого располагался целый поселок ведьм. К тому же происшествия того дня выбили его из колеи: пустое кресло-качалка, пропавшая нянька, уверенность, что она умерла, поиски в окрестных кустах, уводящие все дальше от дома. Затем неожиданная находка, внезапно заговорившая няня, воинственный рой пчел из улья, завернутого в передник; новорожденный ребенок с изуродованным лицом, завернутый в нянину шаль и укрытый живым одеялом пчел.

Что же касается первых впечатлений, чаще всего самых точных и важных, Симонопио, которого со временем окрестили так по настоянию няни и вопреки возражениям родителей и священника, производил не самое лучшее впечатление. Батраки умоляли хозяина оставить чудище под оливой, на обочине дороги.

– Это Божья воля, сеньор, потому что ребенок этот – дитя дьявола, – настаивал Ансельмо Эспирикуэта.

К этому времени отец уже пришел в себя. Вспомнив, что он светский человек, повидавший мир, образованный и просвещенный, он отринул суеверия и сосредоточился на загадке.

– Досужие вымыслы. Мы в такое не верим, Эспирикуэта, – сказал он и продолжил мягко допрашивать няньку.

Из немногих слов, произнесенных старухой, Франсиско выяснил, где именно она нашла ребенка и при каких обстоятельствах. С какой же целью старуха отправилась в горы, дойдя до самого моста, под которым обнаружила младенца, – так никто никогда и не узнал. «Я его услышала, – только и сказала она. – Я услышала». Суеверные или просвещенные, все понимали, что невозможно услышать плач ребенка, брошенного под мостом, когда тебя отделяет от него такое расстояние.

Это была так никем и не разгаданная тайна, которая сделалась еще более удивительной после того, как дон Теодосио и Лупита, молоденькая прачка, проходившие по тому же пути, горячо уверяли, что никакого младенца не видели. Каким образом няня Реха могла его услышать? Ответа на этот вопрос – убедительного, достоверного – не было ни у кого.

– Лично я не слышу, даже когда жена из соседней комнаты зовет меня обедать, – говорил Леокадио, их пеон, каждому, кто готов был его выслушать.

Но факт остается фактом: недвижная старуха, этот всеми забытый обрубок дерева, покинула свой крошечный мир, отправившись на помощь младенцу, а затем несла его со всем скарбом, включая крылатых друзей.

Когда отец собирался стряхнуть пчел, полностью покрывавших тело новорожденного, Реха не позволила ему этого сделать.

– Оставь их в покое, мальчик, – сказала она, вновь закутывая ребенка.

– Но няня, пчелы его ужалят!

– Они бы это уже сделали.

В досаде отец приказал пеонам усадить няню Реху в повозку, но та крепко вцепилась в свою ношу, испугавшись, что у нее отнимут младенца и исполнят свои угрозы – оставят сверток там, где она его подобрала.

– Он мой.

– Он твой, няня, – заверил его отец. – И он поедет с нами.

– И пчелы тоже.

Отец неохотно, с большой осторожностью завернул улей в передник и положил на повозку. И лишь затем они отправились к дому и пустому креслу-качалке.

7

На самом деле Франсиско Моралес отнюдь не испытывал той уверенности, с которой ответил няне. Ребенок поедет с нами, заявил он. Да, но зачем? Что будет он делать с младенцем, который появился на свет со зловещей печатью? Оставить его под мостом тоже не выход, про это он даже не думал, однако до него доносились тихие разговоры пеонов, в первую очередь Ансельмо Эспирикуэты, нового работника, наотрез отказавшегося сесть в повозку вместе с новорожденным. «А что, если его поцеловал дьявол? А что, если кто-то заключил уговор с нечистой силой? А что, если это демон во плоти или кара небесная?» Одним словом, дикие суеверия. И все же он плохо себе представлял, как ребенок, у которого вместо рта – безобразная дыра, проживет хотя бы день, и не знал, что противопоставить невежественному суеверию пеонов, которые так или иначе будут окружать малыша всю его жизнь.

Он приказал Эспирикуэте свернуть на дорогу, ведущую к городу. С одной стороны, кто-то должен был добраться до доктора Канту и попросить, чтобы тот заехал осмотреть старую няню и несчастного младенца. С другой – ему хотелось, чтобы этот батрак находился подальше от ребенка и остальной, и без того нервной, свиты. Не хватало еще, чтобы этот южанин вкладывал в головы других свои апокалиптические пророчества.

– И хватит уже сплетен про поцелуи дьявола, слышишь ты меня? Бросай свои сказки про ведьм. Нянька нашла младенца, которому нужна помощь, вот и все. Понял, Ансельмо?

– Да, хозяин, – ответил Ансельмо Эспирикуэта, поспешно удаляясь в город.

Добравшись дотуда и повстречав Хуана, точильщика ножей, Ансельмо не удержался от искушения рассказать ему под большим секретом, как он испуган, что старая нянька, да пчелы, да ведьминское отродье – да так и болтал, пересыпая свою речь всевозможными преувеличениями и пророчествами, которые приходили ему в голову.

– Вот увидите, все это плохо кончится.

И как это частенько случается, не успел Ансельмо разыскать врача, а весь Линарес уже знал о несчастном Симонопио и неминуемом проклятии семейства Моралес и всех его потомков.

Доктор Канту, человек серьезный и основательный, немедленно последовал на зов Моралеса, по пути отвечая на вопросы суеверных невежд. К его немалому удивлению, в асьенду он въехал вслед за повозкой, везущей гроб. Досадно – он-то думал, что старуха и младенец еще живы.

Дойдя до дома, он обнаружил старуху на обычном месте – в кресле-качалке, в окружении членов семьи и домашней челяди. Удивительным было одно то, что старуха покинула свой насест. Невозможно было представить, что кто-то в столь преклонном возрасте отправился куда глаза глядят по крутой дороге и тем более вернулся назад как ни в чем не бывало. Да еще с младенцем, подобранным где-то в горах.

Как бы нелепо все это ни звучало, так рассказывал сам Франсиско Моралес, а значит, доктору ничего не оставалось, кроме как поверить ему.

– А кто умер? – спросил он.

– Да никто, – ответил Франсиско.

– Тогда для кого гроб?

Обернувшись, они увидели Мартина и Леокадио: те снимали тяжеленный гроб с повозки в ожидании дальнейших распоряжений. Доктор был заинтригован, Франсиско остолбенел, а Беатрис засуетилась: надо же, гроб! Она совершенно забыла о приготовлениях к похоронам, начавшихся после исчезновения няньки, когда она приказала Леокадио отправиться в город за гробом. Франсиско взглянул на нее с удивлением.

– Это… – начала она и осеклась. – Это так, на случай необходимости.

Приблизившись к Мартину, Беатрис велела ему укрыть гроб толстым брезентом и спрятать его в сарае, подальше от чужих глаз. Когда она вернулась, доктор Канту попросил позволения осмотреть ребенка.

Прежде чем он приблизился к свертку, который старуха держала на руках, ему протянули кожаные перчатки, принадлежавшие одному из пеонов: «Пчелы, доктор, кружат повсюду». Отодвинув шаль, доктор наконец понял, о чем толковали пеоны: сотни пчел облепили крошечное тельце ребенка. Он замер, не зная, как прогнать насекомых, не разозлив их, но тут на помощь пришла няня Реха. Канту не понимал, почему она их не боится: может, смуглая кожа старухи огрубела от старости и пчелиное жало не могло ее проткнуть, или же она знала, что пчелы не осмелятся ее укусить. Так или иначе, старуха отважно стряхнула пчел, и те нисколько не возмущались.

Ребенок смотрел, насторожившись. Доктор с удивлением наблюдал, как он проводил взглядом последних пчел, которые вились вокруг него и старухи, а затем послушно залезли обратно в улей, подвешенный кем-то за проволоку к свесу крыши. Он заметил, что незавязанный пупок кровоточит, и поспешно завязал его шовной нитью.

– Этого парня бросили на верную смерть, Моралес. Ему даже не дали шанса выжить – он мог истечь кровью. Мало того, он должен был умереть от кровотечения…

Тем не менее младенец остался жив, несмотря на пупок, из которого сочилась кровь, как из дырявого шланга. Вопреки логике, пчелиных укусов на его тельце видно не было. Дикие звери его не тронули, не умер он и от непогоды. Подобная совокупность факторов лишь усугубляла тайну, которая окружала Симонопио всю его жизнь.

– Мальчик на удивление здоров.

– Но, доктор, взгляните на его рот, – не выдержала Беатрис.

Нижняя челюсть младенца была идеальна, но верхняя расходилась от основания носа к уголкам рта. По сути, у него не было ни верхней губы, ни десны, ни верхнего неба.

– Поцелуй дьявола, – пробормотал один из слуг: это снова был Эспирикуэта.

– Ничего подобного, – энергично возразил доктор. – Просто врожденное уродство. Такое иногда случается, как нехватка пальцев или, наоборот, лишние. Печально, но так бывает. Ни разу не встречал подобных случаев на практике, зато читал о них в книгах.

– Это лечится?

– Я читал, что можно сделать операцию, но это сложно и болезненно, лучше оставить как есть.

Значит, мальчик будет уродом.

– Как правило, такие дети долго не живут – не могут сосать грудь и умирают от голода. А если даже каким-то чудом им это удается, молоко попадает в дыхательные пути, и они захлебываются. Мне жаль. Сомневаюсь, что он протянет больше трех дней.

Прежде чем послать на поиски дойной козы или кормилицы, готовой поделиться своим молоком, Франсиско распорядился позвать отца Педро: если мальчику вскоре суждено умереть, его следовало крестить, чтобы все было по-божески. Козу привели раньше, чем пришел священник, так что няня налила в чашку немного теплого молока и добавила чуточку меда, потихоньку вытекавшего из улья. Этой смесью она смочила краешек шали и, выжимая по капле, больше часа кормила младенца, пока тот не уснул.

К тому времени, когда явился священник, вооружившись елеем и святой водой, чтобы крестить и помазать брошенное дитя, мальчик уже проснулся и старательно ловил падавшие в его обезображенный рот сладчайшие белые капли, размазывая их языком по деснам. Его уже помыли, обмотали тонкой пеленкой и одели в белую рубашонку, в которой некогда крестили дочек Моралесов, – Беатрис приказала достать ее из сундука.

Поскольку все торопились, боясь, что ребенок вот-вот умрет, церемония началась до окончания кормления, белые капли, стекавшие изо рта, сменились каплями святой воды, и, поддерживаемый с одной стороны старой няней, с другой – Франсиско и Беатрис, Симонопио удостоился таинства во имя спасения души и тела.

8

В тот день он потерял весь урожай маиса. Тот и так не обещал быть чересчур обильным, но о нем заботились, несмотря на нашествие вредителей. Ради его спасения все забыли про отдых и сон, словно речь шла о здоровье еще одной хозяйской дочки. Франсиско казалось, что он собственными руками огладил каждый початок.

Но все было тщетно. Маис у него отняли, когда миновало нашествие вредителей, когда он был полит как должно, успел созреть и, нежный и сочный, был собран под палящим апрельским солнцем, которое временами жгло хуже июльского. Маис отняли, когда все до последнего початка было сложено в деревянные ящики и ожидало своего отправления на ближние и дальние рынки.

«Это для армии», – бросили ему на прощание.

Франсиско Моралес молча смотрел, как повозки, груженные ящиками с маисом, исчезают вдали, и молча прощался с надеждами на урожай целого сезона, добытый с таким трудом. «Но ведь это для армии», – с сарказмом нашептывал он про себя, подливая в стакан виски. И не важно, что им на ужин не оставили ни единого початка. Ни единого песо для предстоящих посевов. Да, это для армии. Узнать бы еще, для которой из них.

В этой войне армия на самом деле одна, размышлял он, просто то и дело появляются разные ее части, как в той русской деревянной кукле, формой напоминающей кеглю, которую приятель показывал ему еще в университете. «Это матрешка, – сказал тот русский. – Открой крышку». Франсиско обратил внимание, что поперек туловища матрешки виднеется едва заметная щель. Он подцепил ее ногтем и открыл. Внутри, к его удивлению, обнаружилась еще одна матрешка, точно такая же. Внутри второй помещались другие, все меньше и меньше, – всего он насчитал десять.

Так же и с армией – армиями – этой революции: после одной появлялась другая, затем еще одна и еще, все были одинаковыми, все были равно убеждены, что именно они и есть национальная армия, а значит, имеют полное право забирать себе все что заблагорассудится. Кого угодно убивать. Объявлять предателями родины. И всякий раз, когда очередная армия проходила по его землям, Франсиско казалось, что, подобно той русской матрешке, они мельчают, не столько числом, сколько верой, идеалами и чувством справедливости. А заодно и гуманностью.

Этот урожай был меньшим из того, что у них украла война. Главное, они потеряли отца Беатрис. Один из этих отрядов застиг его на дороге в Монтеррей и обвинил в предательстве за то, что он накормил ужином генерала Фелипе Анхелеса, своего друга юности, с некоторых пор нового – правда, довольно недолговечного – губернатора провинции, а заодно врага свергнутого президента Каррансы.

Война отняла у них мир, спокойствие, уверенность в завтрашнем дне и чувство безопасности. По Линаресу разгуливали разбойники, которые убивали и грабили. А заодно утаскивали с собой каждую юбку, встреченную на пути. Дурнушки и красавицы, старухи и молодые, богачки и нищие – этим негодяям было все равно. У Франсиско не укладывалось в голове, как возможны подобные вещи в современном мире. Он пришел к выводу, что в войне испаряется даже сама современность.

Его дочери выросли: они были юными, красивыми и богатыми. Опасаясь, что в один прекрасный день очередь дойдет и до них, Франсиско и его жена решили отдать их на попечение монахиням. Дочерей отправили в Монтеррей, но родителям казалось, что они потеряны для них навсегда.

Исчезали мужчины, которым не удавалось укрыться от очередной проходящей мимо армии: не давая никаких объяснений и ни о чем не спрашивая, их уводили на войну. Так Франсиско потерял двух своих пеонов; забыть это было непросто, потому что каждого из них он знал с детства.

Его – точнее, таких, как он, – призыв не касался. Известность и богатство в 1917 году по-прежнему что-то значили. Война не нуждалась в его плоти в качестве еще одного щита, но она все время была рядом, подмигивала ему и грозила не только потерей всего маиса – в конце концов, надолго бы маиса все равно не хватило, он бы не удовлетворил ненасытный голод, сметающий все на своем пути.

Теперь этим армиям требовалась земля – такая, как его асьенда и плантации. Земля и свобода. Все боролись за одно и то же, и ему – таким, как он, – негде было укрыться от перекрестного огня. Единственное, что сулила ему аграрная реформа, за которую ратовали все армии, была потеря земли; декрет означал изъятие земель в пользу кого-то, кто их возжелал, но ни разу на них не потел и ничего про них не знал. От земли придется смиренно отказаться, когда неизвестный постучит в дверь, – так же как в тот день он отказался от урожая маиса: молча, без лишних слов. В противном случае его ожидала смерть. Вот почему он не возражал, когда забирали маис. Даже его имя не помогло бы ему избежать пули в лоб. Не имело смысла умирать ради маиса. Он любил землю, унаследованную от предков, но кое-что он любил больше: свою жизнь и свою семью. В отчаянии он спрашивал себя: позволит ли он отобрать у себя землю с такой же готовностью, с какой разрешил забрать урожай?

Единственное, что он успел сделать для своей земли, – распорядиться ею по своему усмотрению, а именно – переписать часть наделов на доверенных друзей. Но этих мер было недостаточно. Не существовало законного способа зарегистрировать оставшиеся земли на имя Беатрис или дочек, поэтому крупным наделам все еще грозила экспроприация. Теперь он сидел у себя в кабинете, потягивая виски, – он позволял себе обычно не больше рюмки, однако в тот день взялся за него раньше, чем всегда.

– Франсиско?

Вряд ли Беатрис пришлись бы по душе его оправдания – мол, я решил напиться, потому что все потерял или скоро потеряю, если немедленно не найду выхода. Есть ли способ защититься от узаконенного ограбления?

– …Так вот, Ансельмо хочет вылить мыло…

А он продолжит пить свой виски. Всего одну рюмку. Как привык. Он насладится им сполна, пусть и понимает, что виски вряд ли даст ответ. Затем встанет и отправится на прогулку по сахарным плантациям. Каждый шаг будет даваться ему с трудом. Если бы он мог, он погладил бы каждый стебель: тростник был единственным средством, чтобы не разориться.

– …В соты Симонопио.

– Чего?

– Ты хотел сказать, «повтори, пожалуйста, я не расслышал»? Разве не так воспитывала тебя мама? О чем ты думаешь?

Устав от груза ответственности и неуверенности во всем и услышав упрек в голосе жены, Франсиско тоже спросил себя: о чем он думает? Почему истратил столько времени, сидя за столом? Почему в этот вечер ему хватает сил только на виски. И вообще, не лучше ли отправиться в Монтеррей и купить там недвижимость? Наслаждаться общением с дочерьми, пока они еще юны. Помимо урожая, война украла у него время. Он хотел бы куда больше заниматься женой и дочерьми, больше времени посвящать Симонопио, этому мальчику, который появился в их жизни.

С удивлением он понял, что сегодня время есть. В этот день война, содрав с него стопроцентный налог в виде маиса, лишила его всех запланированных дел. Взамен же оставила время. Она подарила ему странный день, когда он впервые ничем не был занят. У него не было ни маиса, который надо было защищать, ни товара, который следовало получать и отправлять. Значит, ему не на что жаловаться. Сегодня он не станет тратить время ни на войну, ни на реформу. Ни на отнятый у него маис. Пусть виски дожидается привычного часа. А тростник подождет, когда у него появится желание погулять по плантациям. Он использует время иначе.

– Франсиско, я с тобой разговариваю!

– Прости меня, – сказал он, поставив на стол недопитый виски, а потом улыбнулся и обнял жену так, как позволял себе лишь наедине.

– Франсиско…

– К вашим услугам, мэм.

– Хватит дурачиться! Я говорю, Ансельмо хочет вылить мыло в соты, чтобы убить пчел. Говорит, это посланницы дьявола, и прочие глупости. Болтает и болтает разную чепуху.

– Скажи ему, что ты не разрешаешь.

– Сказала! Думаешь, он меня слушает? Нет конечно! Иди к нему сам. Няне Рехе пришлось пригрозить ему палкой. Она в бешенстве. Даже глаза открыла!

– А Симонопио?

– Симонопио всегда исчезает, когда является Ансельмо. Ума не приложу, где он прячется.

Ни годы, ни бесконечные разговоры не заставили Ансельмо Эспирикуэту отказаться от своих суеверий, огорченно подумал Франсиско. Он покосился на виски. Затем посмотрел на жену, с сожалением подумав про возню, которую они прервали, едва начав. Война и земля не оставили ему времени для Симонопио, но сегодня он наконец им займется. Он защитит пчел ради него, потому что это пчелы Симонопио, они пришли в этот дом вместе с ним. И хотя в доме всегда находились руки, чтобы ухаживать за Симонопио, к тому же за ним присматривали крестные, во время бесконечных разъездов верхом с ранчо на ранчо Франсиско преследовала мысль, что пчелы – главные опекуны мальчика. Убить пчел означало убить часть его самого. Все равно что сделать его сиротой.

Несмотря на то что пчелы постепенно освоили потолок нянькиного сарая, так что никто уже не осмеливался туда войти, чтобы по привычке бросить какой-нибудь скарб, – они ни разу никого не укусили. Большинство обитателей усадьбы давно привыкли к тому, что вокруг ребенка вьются пчелы. Казалось, их занимает только Симонопио, а его занимают только они. Наверное, жизнь бок о бок с пчелами была по-своему сложна. Но что бы он делал без них? Они прибыли вместе с мальчиком. Значит, на то были причины. Их надо оставить в покое.

– Идем.

Итак, сегодняшний день следовало посвятить Симонопио. Ему и его пчелам. А в другой день он найдет способ защитить свои земли.

9

У ног няни Рехи, под пчелиными ульями, облепившими потолок, Симонопио научился фокусировать зрение и следить за ними взглядом. Даже когда они сбивались в рой, он еще в раннем детстве знал каждую по отдельности. Рано утром провожал их в путь и весь день до вечера ждал, пока они не вернутся. Он научился выстраивать свою жизнь с учетом пчелиного расписания и очень рано стал покидать матрас, куда его укладывали в дневное время, – чтобы выйти из сарая и побродить по саду в поисках своих неутомимых компаньонок.

Реха, вернувшаяся к своей деревянной неподвижности, молча, но зорко присматривала за ребенком. Она больше не кормила Симонопио, но всем дала понять, что пчелиного мальчика следует вскармливать козьим молоком и медом сначала с помощью тряпки, затем из ложки и, наконец, из чашки. С первых же дней она не позволяла никому приближаться к ребенку, опасаясь, что имеющий злые намерения причинит ему вред, а добрые – может залить его, вскармливая, как обычное дитя. Приближаться к ребенку разрешалось только Беатрис, няне Поле и прачке Лупите.

Первой няня ни за что бы не позволила его кормить. Беатрис вечно торопилась, чтобы поспеть сразу во все места: если она не присматривала за домом и дочерьми, значит, принимала участие в светских мероприятиях в своем казино. Кроме того, Реха понимала, что стоит дать слабину, как Беатрис примется делать из Симонопио книжного ребенка. Симонопио не годился для этой роли: он был дитя земли, дитя гор. Ему предназначалось читать страницы самой жизни, нежели книги. Когда Беатрис желала взглянуть на ребенка или взять его на руки, она отправлялась прямиком к няниному креслу-качалке.

Пола была стара и терпелива, а в Лупите, еще юной, Реха прозревала доброту, позволявшую девушке не замечать безобразную дыру на лице Симонопио. Они вдвоем кормили ребенка, неспешно вливая ему в рот все до последней капли. Так или иначе, няня Пола и Лупита ни за что не обидели бы Симонопио ни из добрых, ни из злых побуждений.

Но никто не чувствовал особого желания к нему приближаться, в то время как сам Симонопио, обретя подвижность, свойственную обычному ребенку, с готовностью и подобием улыбки устремлялся навстречу нечастым посетителям. Домашние слуги Моралесов со временем перестали пугаться, увидев обезображенное лицо ребенка, и все чаще проявляли нежность и участие, так что уже и не замечали уродства, отметившего детское личико. Слуги подзывали мальчика к себе и с восторгом подхватывали на руки, потому что его кроткое общество как нельзя больше подходило для повседневных домашних хлопот.

С течением лет стало очевидно: несмотря на то что Симонопио выжил и с успехом освоил искусство приема пищи, с общением у него дела обстояли куда сложнее. Согласным, произносимым с помощью кончика языка, которых в речи великое множество, не удавалось пробиться на волю из черной пещеры его рта. И хотя он кое-как научился произносить отдельные звуки, для которых был необходим корень языка, – мягкую «эне», «ка», «хе», «хота» и «ку», помимо «аче», которая вообще не произносится, а также все гласные звуки, – терпение его собеседников имело пределы. Сами-то они могли говорить обо всем на свете, однако им было сложно выслушивать шум и бульканье, издаваемые маленьким Симонопио, пытавшимся воспроизвести речь взрослых, и подобие слов, которые он безуспешно из себя выдавливал. Ничего не разобрав, некоторые приходили к мысли, что, к величайшему сожалению, ребенок не только обезображен физически, но и слабоумен, а значит, обращенную к нему речь не понимает. Как же они ошибались!

Симонопио очень хотелось бы повторить скороговорку, которой его тщетно пыталась обучить Лупита, хотя «Белые бараны били в барабаны, без разбора били – лбы себе разбили» была за пределами его возможностей. Прочесть наизусть стишок о траве, на которой рубят дрова, и о Кларе, у которой Карл украл кораллы. А еще ему хотелось поговорить о пчелах и спросить у потенциального собеседника: почему ты не слышишь их, говорят ли они с тобой так же, как и со мной? Если бы он только мог, то рассказал бы о пчелиной песне, о горных цветах, о неведомых тропинках и тех пчелах, которые не вынесли долгого обратного пути; о солнце, сегодня жарившем в полную силу, а на другой день укрывшемся за низкими грозовыми тучами. Спросил бы Лупиту: зачем ты развешиваешь выстиранную одежду, если очень скоро хлынет дождь и тебе придется бежать снимать ее? Зачем поливать посевы, если завтра будет дождливый день? Он бы с удовольствием спросил своего крестного, почему тот ничего не сделал, чтобы предотвратить гибель урожая в морозную ночь прошлой зимой. Разве он не знал, что наступят холода?

Как рассказать о постоянно преследовавших его образах, проплывавших на внутренней стороне его закрытых век, или о грядущих событиях, которые он во всех подробностях видел до, в течение и после их свершения? Как ему узнать, что видят другие люди, когда закрывают глаза? Почему взрослые закрывают уши, нос и глаза, когда вокруг можно столько всего услышать, унюхать и увидеть? А может, только он один слушает и слышит, а остальные просто не умеют этого делать?

Как обсудить эти вопросы, если рот не подчиняется сигналам его разума и из него не вылетает ничего путного, кроме гнусавого бульканья и утиного кряканья? И, поскольку у него ничего не получалось, он ничего и не делал. Симонопио понял: чтобы произнести простейшие вещи, требовались титанические усилия. Разве стоили они труда, если никто его не понимал?

И вот, сидя возле неподвижных ног няни Рехи, которая, не покидая кресло-качалку, всем своим существом устремлялась к дороге, где однажды они встретились, Симонопио погрузился в молчание.

10

Беатрис Кортес сидела там, где приличествовало сидеть председателю оргкомитета бала Великой субботы, который ежегодно устраивали в казино Линареса. Она много месяцев хлопотала о возобновлении этой замечательной традиции, столь любимой в отрочестве и юности. Этот бал, оставшийся в прошлом, не ведавшем войны, был местом неизбежной встречи знатных семей из Сальтильо, Монтеррея, Монтеморелоса и Уалауисеса, которые ежегодно проделывали неблизкий путь, чтобы туда попасть. Помимо основного бала, в эти дни устраивались также небольшие вечеринки в асьендах и на ранчо гостеприимных жителей Линареса. Гуляли все: супружеские пары, женатые давным-давно, навещали друзей юности, молодежь знакомилась между собой, а кто-то, если повезет, встречал любовь всей жизни.

Дамы из высшего общества сперва отказались от участия в организации бала, однако Беатрис убедила их в том, как важно вернуться к обычаям прошлого. На бал никто не приедет, твердили дамы. Все боятся, что по пути на них нападут. Да и с какой стати устраивать пир во время чумы? Вероятно, они были правы, и все же Беатрис решила попробовать. Сколько времени требуется, чтобы традиция умерла безвозвратно? Последний раз бал устраивали лет восемь назад. Кто знает, быть может, еще не поздно возродить то, что кажется умершим.

Она сделает все возможное, чтобы традиция балов в Великую субботу вновь обрела жизнь. Хотя бы попытается. Ради юных дочерей. Иначе как одно поколение посмотрит в глаза следующему и скажет: «Я позволила умереть одной из немногих вещей, которую ты должна была унаследовать»?

Беатрис отнюдь не была женщиной легкомысленной. Не танцы и не изящные платья она хотела спасти, но чувство сопричастности к следующему поколению, к поколению своих дочерей, которых недавно пришлось отправить в Монтеррей, где они продолжили свое обучение в монастыре Святого Сердца Иисусова. Она хотела спасти воспоминания, на которые Кармен и Консуэло имели полное право, спасти связи, которые им предстояло наладить, проводя дни своей юности в доме предков.

Она вовсю занималась балом, хотя лучше других знала, что едва ли дело выгорит: людям не хватало еды, не было и денег. Но иной раз случается так, что женщина вынуждена сама себя спасать, а для Беатрис Кортес-Моралес организация этого бала, присоединение к новому благотворительному обществу, задумки и осуществление разных видов общественной и благотворительной деятельности в их городе означали одно: спасение. Она все равно не могла насытить нуждающихся или остановить войну и убийства. Единственное, что было в ее силах, – это не потерять здравый смысл, а единственный известный ей способ этого достичь – продолжать вести дела семьи, помогать городской бедноте, заниматься шитьем и, да, организовать ежегодный бал.

Занятая спасительными хлопотами, Беатрис вдруг задумалась об иронии человеческой жизни: бал называется ежегодным, хотя не проводился с 1911 года, последний состоялся через несколько месяцев после того, как началась война. Кроме того, его организовывало казино – общественный клуб Линареса, хотя он даже не имел собственного здания. Сейчас, в октябре 1918-го, Беатрис казалось, что казино Линареса в том же положении, что и она сама: большой потенциал, скромные достижения и огромное количество неисполненных обещаний.

Некогда жизнь обещала Беатрис Кортес слишком многое. Она с колыбели понимала, что принадлежит к знатной и уважаемой семье, живущей на доходы от земель. Понимала, что ей в этой семье уготовано особое место. Отец по отношению к ней был неизменно предупредителен и нежен, а мать, может быть и не слишком нежная, служила примером мудрости и силы. Знала она также и то, что, если на ее семью не обрушится смертельная зараза типа дизентерии, ее ожидает долгая и счастливая жизнь. Эти обстоятельства Беатрис считала неизменными и водила дружбу с самыми видными людьми Линареса и окрестностей. Дочери лучших семей будут сидеть с ее девочками за одной партой, затем одновременно с ними обзаведутся детьми. Эти женщины всегда будут ее задушевными приятельницами, затем они состарятся и будут наслаждаться почтенной старостью в окружении внуков. У ее дочерей, разумеется, будет много детей. А до появления детей их ожидает счастливое замужество с идеальными мужчинами. А прежде будет пора юности с толпами поклонников, каждый из которых будет мечтать о том, чтобы попасть на вечеринку, где будет царить она, Беатрис Кортес.

Она рано узнала, что выйдет замуж за сына некоего аболенго[6] с соседней асьенды. В ту пору она еще была слишком юна, чтобы узнать имя и увидеть лицо своего избранника. У них будет много сыновей и дочерей, и большинство из них, разумеется, выживет. В жизни ее супруга будет немало успехов и неизбежные, но редкие поражения – разумеется, не смертельные. Ну и, конечно, им суждено пережить морозы, засухи и наводнения, которые испокон веков переживали их предки.

Она всецело верила, что обещания, которые давала ей жизнь, рано или поздно исполнятся – все зависит от ее труда и затраченных усилий. Лишь потенциал был в ее жизни неоспоримой и бесплатной данностью. Конечный результат – иначе говоря, успех, достигнутая цель – имел немалую цену, которую она готова была заплатить, уж на это Беатрис Кортес никогда не жалела сил, будучи хорошей дочерью, верной подругой, прилежной ученицей, добродетельной супругой, нежной матерью и милосердной христианкой.

Но может ли убедить одна слабая женщина целую неразумную нацию сложить оружие и вернуться к труду и производству? Может ли притвориться женщина, что происходящие вокруг события нисколько ее не касаются? Что может она сделать, чтобы изменить траекторию пули? А десяти или тысячи пуль?

В этот миг она обнаружила себя сидящей за столом в окружении женщин, изображавших интерес к давним традициям устройства балов, один из которых если и состоится, то лишь через полгода, хотя ни одна из этих дам не была уверена, что доживет до бала. Обсуждали цветы, объявления, приглашения, визиты и вечерники, а про себя думали о несобранном или сгнившем из-за нехватки транспорта или покупателей урожае. О внезапном появлении противоборствующих войск и незамедлительно последовавших за этим смертях. О своих подрастающих сыновьях, которых в случае продолжения вооруженного конфликта неизбежно отнимет у них бесконечная война. Они думали о дочерях, которым не суждено познакомиться с избранником, назначенным им судьбой, потому что сейчас или чуть позже пуля настигнет его и пронзит ему сердце, голову или, еще хуже, живот. Молодой мужчина, с которым они могли бы познакомиться где-нибудь на балу через пять или десять лет, к тому времени будет прахом, кишащей червями пищей для зарослей нопаля[7] и не сможет напитать жизнью женское лоно.

Ее дочкам нравилась глупая игра. «Мам, а за кого я выйду замуж?» – по очереди вопрошали они. Разумеется, Беатрис все понимала – она тоже играла в эту игру со своей матерью и кузенами, когда была девочкой. Есть ли в жизни молодой женщины более манящая и волнующая тайна? «За кого я выйду замуж?» – «За красивого мужчину. И не только красивого, а еще и работящего, смелого, из хорошей семьи». Но больше Беатрис не играла в эту игру со своими дочерьми-подростками, детьми революции. Она не станет ничего им обещать и помогать им лелеять мечты о свадьбе, потому что не знает, доживут ли они до дня знакомства со своим суженым.

Ей самой несказанно повезло: она верила, что Франсиско Моралес был мужчиной, предназначенным ей судьбой, тем самым, которого в детстве и юности рисовало ее воображение. Он был именно тем, кого она себе представляла: красивый, из хорошей семьи, работящий, отважный, культурный и владеющий землей. В то время не было войн, никакое обстоятельство не могло бы омрачить или отсрочить их помолвку. Их женитьбу сопровождали визиты, балы, ярмарки и пикники. Они были довольны друг другом, в их распоряжении имелось все необходимое, и будущая жизнь казалась безоблачной. До сих пор именно так все и складывалось: первая дочь, Кармен, родилась годом позже, вторая, Консуэло, три года спустя. Целые годы мира и иллюзий.

Однажды, еще до войны, когда все возможные обещания, данные жизнью, уже сбылись, Беатрис внезапно почувствовала себя несказанно счастливой: она была женщиной своей эпохи, девочки же ее были дочерьми нового века. В ту эпоху чудес возможности были безграничны: современные железные дороги сокращали расстояние и перевозили людей и грузы в неограниченных количествах. Пароходы пересекали Атлантику и достигали Европы за считаные недели. Телеграф позволял человеку даже на самом большом расстоянии узнавать новости о рождении или кончине того или иного родственника или же договариваться о сделке, на осуществление которой раньше уходили месяцы. Электрическое освещение открывало целую гамму ночных развлечений, а телефон, пусть даже бывший пока еще роскошью, сближал людей.

Однако вместо того, чтобы чудесным образом сближаться, люди делали все возможное для своего разобщения. Первая революция разразилась в Мексике. Затем в остальном мире вспыхнула большая война, которая продолжалась до сих пор. Русские же развязали войну прямо у себя дома, и брат пошел на брата, а подданный – на царя. В июле, после нескольких месяцев в плену, царь, царица, четыре их дочери и маленький наследник престола были тайно убиты, а тела их надежно спрятаны, чтобы никто никогда их не нашел.

В собственной стране Беатрис распространялись леденящие кровь истории о целых исчезнувших семьях, похищенных женщинах, о домах, сожженных вместе с хозяевами. Война между враждующими мексиканскими солдатами стала трагедией, но худшим было то, что касалась она и мирных жителей, поглощенных работой, семьей, воспитанием сыновей и дочерей, мечтающих видеть их отроками, а остальное как Бог даст.

Когда война только началась, Беатрис чувствовала себя в безопасности в своем маленьком мирке, в своей нехитрой жизни, твердо уверенная в том, что, если человек никому не мешает, никто не помешает и ему. С этой точки зрения война казалась чем-то нереальным. Достойным внимания, но далеким.

В конце прошлого века, после сурового наказания со стороны государства, последовавшего за попытками губернатора Видаурри добиться независимости, жители штата Нуэво-Леона предпочитали держаться подальше от тягот войны. «Дурной ветер добра не принесет», – рассуждала Беатрис. Сейчас она поняла, что ошибалась, убедив себя, что, если не нарываться, война не коснется ни ее, ни близких.

Поначалу, будучи слишком молодой и склонной к идеализму, она была против перевыборов и ратовала за действительное право голоса. «Эффективное избирательное право, а не перевыборы» – этот лозунг казался ей элегантным и достойным того, чтобы войти в историю. Конечно, это единственное, что было нужно стране для обновления и торжественного вступления в ХХ век. Здравый смысл неизбежно восторжествует, война закончится долгожданным уходом бессменного и обрыдшего всем президента Диаса, после чего вновь воцарится мир. В итоге единственным благоразумным человеком во всей этой истории оказался Порфирио Диас, который выпустил власть из рук, поняв, что не стоит защищать то, что в защите не нуждается, упаковал свои чемоданы и после недолгих месяцев столкновений покинул страну. Это была развязка, которую ждали все. Долгожданная победа. Точка. Его бегство означало конец драмы. Как же все ошибались!

Очень скоро главные действующие лица фарса под названием «Революция» забыли о согласованном сценарии, воспрянули духом и принялись вставлять в него собственные диалоги и монологи, состоящие из предательств и расстрелов. Либретто первых дней кануло в Лету. Кое-кто решил обогатиться за счет свинца, земель и чужого богатства, другие мечтали усесться на трон. Никому не приходило в голову – а может, не было желания – поставить друг напротив друга два трона, чтобы поговорить без пуль и не вставать с места, пока не будет достигнут мир. Они ревностно принялись вооружать послушный народ и поставили его под командование безумцев, убивавших всех без разбору и чуждых каких-либо представлений о военной этике и чести.

Несколько лет назад эта война перестала быть далекой и диковинной и превратилась во всюду проникающий яд. Самообман у Беатрис закончился в январе 1915 года, в день, когда война добралась до ее дома и даже до ее жизни, да так и осталась в ней, как непрошеный гость – агрессивный, нахальный, бесцеремонный. Она постучалась в дверь, которую отец по наивности открыл, чего Беатрис никогда ему не простила.

Согласно свидетельствам других пассажиров, Мариано Кортес вскочил в поезд в последний момент, когда тот начал движение. Торопливо и взволнованно простившись со своим зятем, он поздоровался с другими пассажирами первого класса и занял свое место. Он уже погрузился в чтение, когда батальон перекрыл пути, чтобы остановить поезд на склонах Альты. Все вздохнули с облегчением, узнав, что речь не идет о захвате всех пассажиров: они искали Мариано Кортеса, чтобы его убить.

Затем они рассказали, как он вышел посреди полей, где его уже поджидали. По показаниям одного из свидетелей, находившегося достаточно близко, чтобы все слышать, его обвинили в сношениях с врагом, объявили изменником родины и приговорили к смертной казни. Приговор привели к исполнению немедленно.

«Я никого не предавал, да и кто вы такие, чтобы меня судить? Но если уж вы решите меня убить, – повторил свидетель слова обвиненного, – стреляйте в грудь, а не в лицо, чтобы жена меня узнала». И чуть в стороне от поезда, на глазах остальных пассажиров, его расстреляли, выпустив шесть пуль в грудь и живот. Так была исполнена последняя просьба казненного – Мариано Кортес вернулся домой мертвым, зато хоронили его с открытым лицом.

В городе романтизировали смерть ее отца. «Представьте только, – говорили все, – умер, стоя один напротив целого батальона. Какая доблесть! А какая любовь к супруге звучала в его прощальных словах!» Тем не менее никто из жителей не присутствовал, когда повозка доставила тело ее отца – недвижного, с равнодушным лицом, изрешеченного пулями, истекшего кровью. Есть в этом хоть какой-то романтизм? А человеческое достоинство? Единственное, что осталось от погибшего Мариано Кортеса, – зияющая пустота.

Отныне им следовало терпеть слова скорби, делая вид, что принимают их. Именно так и вела себя Беатрис, но в моменты самоанализа, подобные этому, она различала в себе такие ярость и ненависть, что ей становилось не по себе. Если она любила отца, то как могла винить его в смерти? И будучи доброй католичкой, почему не решалась взглянуть в лицо епископу с тех пор, как во время отпевания покойного тот сказал, что смерть ее отца – воля Бога, который посылает тяжкие испытания в качестве благословения людям, которые наиболее их заслуживают и непременно вынесут? И почему сейчас с гневом и подозрением смотрит на людей высшего общества, путешествующих исключительно первым классом, с которыми, согласно правилам, должна общаться? Возможно, потому, что кто-то из них был предателем, донесшим на отца.

Соседи шептались: «Он умер из-за одногоединственного ужина». Сочувствующие, обнимая ее по очереди во время похорон, говорили: «Бог забрал его, потому что это святой человек, Богу понадобился на небе еще один ангел, и как повезло семье Моралесов, ведь теперь у них есть собственный ангел, который о них позаботится». «Его убила пуля на войне, – бормотала про себя Беатрис. – Не ужин и не Бог. Убил предатель, который донес про тот ужин в честь генерала Анхелеса. Убил человек, который сообщил, что он сел в этот поезд, который вытащил его из поезда и заставил послушно принять дозу свинца в грудь и живот. Его убил из мести подлый и ничтожный человек, не заслуживающий того, чтобы сидеть в кресле, которое отец отказался освободить. Убили жалкие безвестные солдатишки, а в конечном итоге – его наивность и покорность».

Войну придумали мужчины. Что может сделать Бог против чужого произвола? Выиграл ли кто-нибудь благодаря этой бессмысленной смерти? Никто. Война не закончится со смертью предполагаемого предателя. Шести метких выстрелов оказалось недостаточно: солдаты-каррансисты – а все указывало на то, что это были именно сторонники Каррансы, – пнули труп, словно желая удостовериться, что душа отыскала выход через многочисленные отверстия, проделанные ими. А затем бросили тело посреди поля и отправились восвояси, чтобы продолжать свой повседневный террор, не делая ни единого шага в сторону мира.

Так или иначе, но и для Кортесов, и для Моралесов-Кортесов жизнь с тех пор безвозвратно изменилась, как это случается у великих проигравших: четыре года спустя Синфороса, мать Беатрис, выглядела жалкой тенью той женщины, какой была когда-то. Страх боли, потерь и новых репрессий сломил ее. Теперь донья Синфороса жила с единственной дочерью; потеряв мужа, она утратила стойкость, мужество и даже желание присматривать за домом и следить за собой. Сыновья Эмилио и Карлос отказались от обещаний, которые сулила им жизнь, и взялись исполнять обязанности убитого отца. Беатрис проигрывала в своих попытках придерживаться жизненных обещаний и подозревала, что выполнить их не удастся. Дочь скрывала боль, пытаясь поддерживать мать и мужа. Вместо того чтобы вынашивать во чреве детей, она вынашивала в душе страх, подозрения и сомнения. А самое страшное, полностью утратила веру в себя, наполнявшую ее в продолжение всей жизни.

Та жизнь, которую она вела сейчас, не была похожа на ту, которую, по идее, надлежало вести Беатрис Кортес. К ее удивлению, солнце ежедневно вставало и садилось, как и прежде. Жизнь продолжалась. Времена года сменяли друг друга в вечном круговороте, который не нарушало ничто, даже душевные муки Беатрис Кортес вместе с ее несбывшимися надеждами.

Спустя четыре года после той казни в городе все еще восхищались достойным поведением Мариано Кортеса. Вряд ли это служило утешением для дочери, трагически утратившей отца. Беатрис все понимала и каждый день твердила: «Я взрослая женщина, жена, мать. Я ни в чем не завишу от отца, у меня своя семья, мы справляемся». Но одно дело понимать головой, а другое – убедить сердце не сжиматься от боли.

Чаще всего, слившись с плотью мужа, дочь покидает родительский дом окончательно, и как бы Беатрис ни любила Франсиско – а она очень любила Франсиско, ведь он того заслуживал, – ничего подобного с ней не случилось. Мысли о родительском доме следовали за ней повсюду, где бы она ни оказалась: в школе, в поездке за границу, в свадебном путешествии, в постели с мужем, во время родов, во время ежедневных уроков хороших манер и правильной осанки, которым она обучала дочерей, и даже, как ей казалось, будут преследовать ее на смертном одре. В ее мире человек не забывал о родителях, даже если родители забывали о нем.

И вот в один из этих вечеров в темноте супружеской спальни Франсиско впервые заговорил о том, чтобы все бросить – плантации, семейные традиции, друзей – и куда-нибудь уехать. Купить земли, начать с нуля в другом месте. К слову, Монтеррей сейчас видится перспективным местом. Но даже в интимнейшей близости, какую обеспечивает людям сон в объятиях друг друга, Беатрис лишь шептала: «Франсиско, спи, пожалуйста».

11

– Беатрис, о чем ты задумалась? Тебе что, не нравятся цветы, которые мы выбрали? – Голос тетушки Рефухио Моралес прервал ее размышления.

– Что? Ах, да… Нет, очень нравятся. Гвоздики всегда прекрасны, – ответила она, хотя и сомневалась, что они вообще в конце концов что-нибудь выберут.

– Времени достаточно. Сейчас только октябрь. Думаю, можно дождаться февраля и тогда уже приказать, чтобы их доставили в назначенный час, – продолжила Мерседес Гарса; от постоянного кашля голос ее звучал слабо, прерывисто и сипло.

– А если они не приедут? – Рефухио Моралес была женщиной прямолинейной и любила ясность.

– Не приедут так не приедут, – сказала Луча Дория. – Какого цвета выберем?

– Может, красные? – предложила Мерседес Гарса и снова закашлялась.

– Нет, только не красные. Любой другой цвет, но не этот, – упрямо возразила Беатрис. Она бы предпочла, чтобы цветы не напоминали о крови. Заметив, что кашель Мерседес не прекращается, спросила: – Ты в порядке? Выглядишь неважно.

– В порядке? Ну уж нет. Утром проснулась будто вся избитая. Кажется, я простудилась или просто устала ездить туда-сюда беременная. А может, что-нибудь посерьезнее. Думаю, лучше мне вернуться домой. И лечь в кровать.

Собравшиеся пришли к выводу, что это хорошая мысль, и поспешили выйти вслед за Мерседес. Оказавшись на улице, Беатрис с удивлением обнаружила поджидающего ее на лавочке Симонопио. Все уже привыкли, что мальчик уходит из дома, никого не предупредив, не уточнив, куда направляется и когда вернется, и все же странно было видеть его в городе. Тем более здесь, посреди площади. Беатрис знала, что Симонопио не любит незнакомых людей, особенно когда их много, ему это не по душе. Он боялся, что они за спиной обсуждают его физический недостаток, а может, даже смеются над ним. И как он узнал, где она?

Симонопио встал со скамейки, подошел к Беатрис и схватил ее за руку, словно указывая, чтобы она шла за ним.

– Ты горячий, – сказала Беатрис, потрогав ему лоб. – У тебя жар.

На ее спутниц мальчик даже не взглянул. Все его внимание занимала только Беатрис.

– Ты плохо себя чувствуешь? – обеспокоенно спросила она.

– Ах, Беатрис! Ты настоящая христианка. Сколько в тебе терпения и сострадания, – сказала Мерседес, давясь приступами кашля, но Беатрис не обратила на нее внимания, так же как и на других дам, которые толпились вокруг Симонопио, причитая: бедный ребенок, какой ужасный рот, зато какие чудесные глаза.

Когда одна из них вознамерилась его погладить, как домашнюю зверюшку, Симонопио ей не позволил. Он еще более настойчиво дернул Беатрис за руку и отвел на несколько шагов в сторону, подальше от причитающих дам.

– Этот ребенок никогда не болеет, – заметила она, когда Симонопио потянул ее вслед за собой. – Ладно, сейчас вернусь.

Они уже удалялись, когда Беатрис обернулась и пожелала школьной подруге Мерседес Гарса скорейшего выздоровления, но та не расслышала, потому что как раз в этот миг свернула за угол.

12

Кто-то непременно должен был умереть первым – или первой – в тот далекий октябрь 1918 года. А раз так, почему, собственно, не Мерседес Гарса?

После встречи с дамами из казино она вернулась домой, попросила чаю с корицей и объявила, что приляжет отдохнуть. В полдень не встала к обеду, но никто не встревожился. Вечером с ранчо вернулся голодный супруг, ожидая, что жена встретит его и накормит ужином.

– Она неважно себя чувствует, сеньор, – сообщила кухарка. – Я уже звала ее несколько раз, но она не выходит.

Дверь в спальню была заперта на ключ. Мерседес не отзывалась. В конце концов Серхио Гарса влез в окошко, выходящее во двор. Его супруга лежала на боку. На столике стоял нетронутый чай с корицей. Чемоданы, с которыми они ездили в Игл-Пасс, штат Техас, были разобраны лишь наполовину, что само по себе было странно, потому что Мерседес была женщиной щепетильной и аккуратной. К тому же Серхио знал, что жене очень нравились купленные ткани и она собиралась в тот же день заехать к модистке, чтобы заказать новые платья с широкой талией для беременных. Все вышеперечисленное и так представляло собой достаточно красноречивую картину, но ужасные подозрения Серхио Гарсы подтвердились лишь в то мгновение, когда он подошел к своей жене и коснулся ее холодного лба.

Явившийся через полчаса доктор Канту подтвердил то, что Гарса понял и без его слов.

– Отчего она умерла, доктор?

– Видимо, остановка сердца, – с уверенностью констатировал врач, хотя на самом деле собирался ответить, что толком и сам не знает.

Он не любил врать. Он понимал, что Мерседес Гарса не была отравлена, укушена каким-либо насекомым или зарезана злодеем. Но как, каким образом женщина, которая еще утром была жива и здорова, днем умерла? Единственное, что приходило в голову, – это смерть от остановки сердца; так или иначе люди не умирают прежде, чем их сердце не остановится, и совесть доктора была спокойна, он сказал чистую правду.

– Что же теперь делать? – растерянно спросил вдовец.

Что ж, перво-наперво следовало отпеть и похоронить так и не состоявшуюся мать.

Последовало всеобщее потрясение – все-таки не каждый день молодая беременная женщина умирала при таинственных обстоятельствах. Во время похорон все проливали слезы и как могли утешали безутешного вдовца. Поскольку никто не мог объяснить эту внезапную смерть, все лишь обнимали Серхио и повторяли то, что принято в подобных случаях: она была ангелом, святой, Бог возжелал видеть ее на небе, потому что он всегда забирает лучших, а она была лучше всех. Никто, включая самого вдовца, не мог толком объяснить, чем именно Мерседес Гарса была лучше других, но Богу угодно, чтобы об умерших говорили лишь самое хорошее. Все знали, что усопшая была букой, с детства отличалась спесивым нравом и скверно обращалась с домашней прислугой. Иначе говоря, все понимали, что святой или тем, что подразумевается под этим словом, усопшая не была, еще сложнее было назвать ее ангелом, однако в тот день покойнице прощались все прегрешения, ведь она умерла, а они были живы. Так было положено, и все. Завтра будет новый день. А пока – какие чудесные поминки, какие трогательные похороны, как прекрасна усопшая, как славно ее обрядили, причитали дамы высшего света.

В тот год это были самые многолюдные похороны. Любой, кто хоть мельком знал покойницу и ее супруга, счел своим долгом посетить их дом. Присутствовал на похоронах и точильщик ножей, хотя покойница ему задолжала. Таинственные обстоятельства кончины Мерседес Гарсы пробудили во всех болезненное любопытство: отчего она умерла? Никто не умирает от простуды, или это исключение? Кто последним видел ее живой? Кто помог, когда она жаловалась на плохое самочувствие? Кто был ее лучшей подругой? Кто виноват, что в тот день ее не проводили до дома, не предложили ей самый лучший целебный чай? Достаточно ли скорбит вдовец? Кто позаботится о бедных крошках? Как скоро вступит Серхио в новый брак? Все это обсуждалось среди прочих сплетен, тайком, шепотом, но непременно между двух молитв, иначе было бы дурным вкусом и недостатком манер.

По окончании похорон рыдания безутешного вдовца и бедных сироток Мерседес Гарсы так потрясли публику, что все глаза и все платки стали насквозь мокрыми. В тот день было заключено рекордное число объятий и пролито величайшее количество слез. От бесчисленных рукопожатий правая рука Серхио Гарсы болезненно ныла. И не только рука: по неизвестной причине болели ноги и все тело. Быть может, сердечная недостаточность сделалась внезапно всеобщим недугом? В тот октябрь 1918 года Мерседес стала первой, кого унесла смерть, но, к сожалению, далеко не последней.

На другой день доктора Канту вновь срочно вызвали в дом Гарса: на сей раз плохо себя почувствовал Серхио Гарса. Доктор осмотрел больного. Гарса, едва в сознании, пылал от жара, бредил и с усилием хватал ртом воздух. В его легких скопилась вода, губы и ноги стали фиолетового цвета. Острая пневмония, объявил врач. На этот раз он был спокоен: сомнений не оставалось. Но Гарса был молод, здоров, крепок, и доктор не мог объяснить столь стремительного развития болезни, которая обычно начинается с легких симптомов и усиливается лишь с течением времени.

Он все еще хлопотал возле Гарсы, сознавая, что бедняге мало чем можно помочь, как за ним снова пришли: требовалось осмотреть еще одного больного. В тот день и на следующий, равно как во все остальные дни бесконечных трех месяцев, доктор Канту не ведал покоя. Ни покоя, ни утешения. Ему самому отчаянно требовалась помощь, чтобы успеть помочь всем.

Лишь через пару дней он осознал, что скорость, с которой распространяется неведомая зараза, напоминающая грипп, весьма далека от обычной. Течение странной болезни приводило его в тупик. Лишь через пару дней он начал слать телеграммы, чтобы оповестить губернатора Нисефоро Самбрано о неслыханно выросшей смертности в окрестностях Линареса.

Монтеррей постигла та же напасть, и губернатор ответил не сразу, дожидаясь инструкций из столицы государства, чтобы узнать, как справиться с напастью, которая обрушилась не только на Нуэво-Леон, но и на другие штаты, расположенные на границе с США. Чума получила имя не сразу, ни у кого не хватало энергии и креативности, чтобы самостоятельно придумать название, а потому новую болезнь окрестили так же, как и в остальном мире, терзаемом страшной болезнью: испанка.

В некотором смысле Мерседес Гарсе, умершей первой, повезло: ее провожали сотни скорбящих, а похороны были торжественны и элегантны. Эта изысканная церемония на долгие годы осталась бы в памяти людей, если бы не прочие беды, которые повлекла за собой ее смерть. К тому времени как скончался вдовец, а именно через три дня после Мерседес, ни у кого недоставало вдохновения, решимости, энергии и здоровья присутствовать на его погребении, тем более устраивать продолжительное отпевание. Как минимум треть присутствовавших на похоронах сеньоры Гарсы были прикованы к постели.

Когда Серхио Гарсу терзала агония, прибыл отец Педро, чтобы помазать его и причастить. Затем у подножия гроба он произнес несколько прощальных слов, лишь самых необходимых, после чего несчастного вдовца положили в ту же могилу, что и его покойную супругу. Единственным свидетелем погребения был могильщик Висенте Лопес. Священник, спешивший на двенадцатичасовую мессу, отправился восвояси, не преминув взглянуть, как засыпают могилу. Висенте Лопес покинул кладбище, так и не сделав этого – зачем, если не сегодня-завтра хоронить детей семейства?

Предав земле тело хозяина, слуги решили, что с верностью этой семье пора кончать. Они разбежались, спасая свою шкуру. Кое-кто полагал, что семью Гарса сглазили ведьмы из Петаки, и, опасаясь, что сила проклятия коснется и их, не пожелали находиться под этой кровлей ни минуты более. Единственной прислугой, оставшейся до конца, да и то в основном потому, что бежать было некуда, а преданность семье пересиливала суеверия, была няня оставшихся сирот. Их бабушка с дедушкой и другие родственники не имели ни сил, ни решимости перешагнуть порог зараженного дома.

В те дни могильщик Висенте Лопес был даже более ангажирован, чем сам доктор Канту. Сперва доктор пообещал, что лично займется каждым случаем возникновения болезни, как того требует Бог и верность обычаям, но реальное положение дел превзошло все его ожидания. Реальность превзошла ожидания всех. Был ли тому виной сглаз, о котором твердили суеверные пеоны, или вспышка болезни, масштабы которой застали врасплох даже доктора, но народу ежедневно умирало так много, что пришлось задуматься о системе эвакуации трупов. Каждый день рано утром в сопровождении одного из своих сыновей Висенте Лопес объезжал с повозкой весь Линарес, улицу за улицей, собирая запеленатые в простыню тела умерших. Их выкладывали возле домов: не имело смысла таскаться на кладбище всякий раз, когда кто-то испускал дух.

Сначала знатные семьи требовали полноценного обслуживания, к которому привыкли, однако вскоре и они утратили интерес и верность традициям и ограничивались кратким сообщением о кончине: усопший такой-то, набожный католик, Господь да упокоит его душу. И в конце: большая просьба похоронить усопшего в часовне или склепе, принадлежащих такой-то семье. Через несколько дней после начала эпидемии никто уже не выходил на улицу проститься с телом, благословить его в последний путь или поплакать над ним. В доме и без того хватало забот. Вот почему каждое утро Висенте Лопес собирал трупы, чтобы оставшееся время раскапывать фамильные склепы богачей, а бедняков сваливал в общую могилу, которая с каждым ударом лопаты становилась все больше.

Тех, кто умирал ночью или утром, доставляли на кладбище свеженькими. Тому, кто умирал днем, приходилось дожидаться следующего утра, а значит, на глазах у всей семьи претерпевать естественные, но неприятные изменения, которые приносит с собой смерть, не делающая различий между богатыми и бедными, потому что, умирая, все мы становимся равны, рассуждал Висенте Лопес в моменты философских прозрений.

Сиротам Гарса повезло: они умерли ночью. Один по естественным причинам – из-за болезни. Другого задушила подушка, прижатая к лицу со всей любовью и заботой. Признание в совершенном преступлении няне суждено было унести с собой в могилу, но в последнем порыве, оставшемся в ее измученной душе, она молила, чтобы Бог не судил ее слишком строго и понял, что она всего лишь не вынесла непомерных страданий в таком крошечном и нежно любимом теле.

Могильщик нашел ее на улице. Она лежала ничком, кое-как завернутая в белый саван, справа и слева от нее лежали двое детей, которым она была предана до последнего вздоха. Он принялся закидывать их в повозку одного за другим. Когда настал черед няни, Лопес, ожидавший почувствовать под руками привычный холод бездыханного тела, с удивлением обнаружил, что тело пылает жаром.

– Я не могу тебя забрать! – воскликнул он.

Она приоткрыла погасшие глаза.

– Заберите, – прошептала она.

– Но, сеньора, вы ведь живы… Зачем вы тут улеглись?

– Чтобы умереть. Если не выползу, умру в доме, и кто меня потом вытащит на улицу? Никого не осталось…

Нянька была первой, кого Лопес обнаружил живым в ожидании погребения, но не последней. Матери, которые долгие часы напролет в ужасе наблюдали агонию своих умирающих детей – знали, что повозка вот-вот прибудет, а ребенок все еще жив, выносили их на улицу и заворачивали в саван, хотя в теле еще теплилась ниточка жизни. Для умирающих детей ничего нельзя было сделать, разве что постараться, чтобы они прибыли на кладбище свежими. Не многие догадывались послать им вослед благословение или прицепить к савану табличку с именем.

Висенте Лопес ни о чем не спрашивал и ничем не интересовался. Подобное решение он считал практичным и забирал всех, и живых и мертвых, потому что по опыту знал, что живые, добравшись до места назначения, окажутся мертвыми. Некоторые еще какое-то время цеплялись за жизнь. Этих он клал рядом с могилой, чтобы время и болезнь сделали свое дело. Он мог бы приблизить их к вечному покою, но вмешиваться в течение угасающей жизни было бы неправильно, совсем неправильно: он позволял им умереть самостоятельно, по воле Божьей.

Несколько раз в день он проверял, живы ли они и не пора ли их скинуть в общую яму. «Эй, как дела?» – кричал он издалека, орудуя лопатой, чтобы расширить могилу, или вываливая на дно дневной урожай мертвецов. Не было случая, чтобы кто-то ему ответил. Все постепенно сдавались. За единственным исключением: один мужской голос неизменно отвечал, что пока жив.

Этот умирающий то и дело жадно вслушивался, ловя мгновение, когда его вновь окликнут или за ним прилетит наконец ангел-хранитель. Долгие часы проходили в ожидании, когда душа покинет тело. Уставший терпеливо ждать, как день проходит за днем, утомленный бесконечной надеждой, что Божественное провидение наконец смилостивится и посетит его, измученный видом могильщика, кидавшего в яму одно тело за другим, он стал скучать. Постепенно он все острее чувствовал, как в задницу ему вонзается камень. Затем проголодался и с тоской вспомнил вкуснейшее жаркое из фасоли и жареного мяса, чуть позже возненавидел насекомых, которые, садясь на него, разгуливали по телу и жалили. Он развлекал себя, наблюдая за однообразными движениями могильщика, попытался вести счет мертвецам, которых тот швырял в яму, хотя всякий раз забывал предыдущую цифру. Ворочался в саване, в который его завернула мать, последний раз поцеловав в лоб и прошептав: «Видит Бог, сыночек, скоро мы снова будем вместе». Если собственная мать объявила его мертвецом, он также должен смириться с этим статусом, иного выхода не оставалось.

Он помнил жар и дурноту первых дней. А в моменты здравомыслия, каждый раз все более продолжительные, когда жар ослаблял свою хватку, вспоминал о вещах, на которые ему не хватило времени. Жалел, что так и не вернул приятелю одолженные сапоги и не послал признание в любви соседке по имени Лус, получив от нее украдкой поцелуй. Когда он оказался на улице, завернутый в простыню и усыпанный материнскими поцелуями, а рядом стояла повозка с горой трупов, готовая принять его тело, он понял, что прошлое осталось позади.

Он прибыл на кладбище, источенный смертельной болезнью, не в силах вспомнить, по какому пути следовала повозка. Через три дня, когда жар начал спадать, он, лежа на краю ямы, весь превратился в бдительность. Бдительность и усталость.

Собрав силы, он потихоньку отодвигался от края ямы, опасаясь, что во сне подкатится ближе и случайно упадет вниз или будет принят за мертвеца. Упадет, сломает себе шею и умрет по-настоящему. Каждый раз, когда могильщик интересовался, не умер ли он, он отвечал отрицательно, сначала чуть слышно, затем все громче и отчетливее. Нет, он пока жив. На третий день он крикнул что было сил, что он жив, с ним все в порядке и не найдется ли для него глотка воды.

Он был свидетелем смерти всех своих соседей. Каждый умирал на свой манер: одни молча, другие разыгрывали вокруг своей смерти целый спектакль, кашляли, задыхались, выкрикивали жалобы и проклятия, но никто из них – в этом он был уверен – ни секунды не голодал и не скучал. Он знал, что, даже если бы у них было время и силы подумать о каком-либо желании, это было бы нечто самое простое – чтобы мучения закончились как можно скорее. Так он пришел к выводу, что ни в быстрой, ни в медленной смерти у людей не оставалось сил на скуку, которая его одолевала, а посему пришел к выводу, что нет смысла тратить драгоценное время на попытки поскорее умереть.

У мамы была пословица: не чеши – само отвалится. Теперь он придумывал, как бы ее разнообразить: не скучай – само пройдет. Не ворочайся – само заживет. По правде сказать, собственную задницу он чувствовал. Да еще как! Чесалось все, что только могло чесаться. Пока мертвецов поедали жуки-могильщики, его живьем пожирали другие насекомые – те, кто ищет теплую плоть и свежую кровь. Живое мясо, а не мертвечину.

Он поднялся на ноги, снял и аккуратно сложил саван. Ноги дрожали, но он сделал несколько шагов – впервые за много дней. Шел медленно, преодолевая слабость и боясь напугать могильщика, но Лопес бровью не повел, увидев его в вертикальном положении.

– Меня уже ничем не проймешь, дружище, – только и пробормотал тот.

Могильщик помог ему взгромоздиться на повозку – на сей раз предстояло проделать обратный путь в город и вернуться домой, не заходя в трактир, о котором он тоже мечтал накануне, потому что больше всего ему хотелось одного – обрадовать мать новостью о своем внезапном исцелении, чтобы та все узнала от него лично, а не от кого-то еще.

– Вы же представляете ее изумление, дон Висенте?

– Представляю.

На самом деле представлять себе чье-либо удивление у него времени не было. Открыв дверь и увидев на пороге сына, мать, которая в своем бесконечном отчаянии представляла, как черви пожирают тело, лежащее на простыне, в которую она завернула его перед смертью, пронзительно вскрикнула и упала замертво на глазах остальных членов семьи и соседей, выглядывающих из окон.

Неизменно практичный Висенте Лопес подумал лишь об обратном пути, вскорости предстоявшем его скромным похоронным дрогам.

– Поможешь положить ее на повозку? – сказал он своему единственному пассажиру, который умудрился проделать путь туда и обратно.

Ставший не менее практичным, как всякий человек, вернувшийся на землю из небесных врат, тот ответил, что да, конечно, и лишь подумал: бедная мама, вот и настал твой черед. А поскольку зеленая простыня, лишь недавно служившая ему саваном, по-прежнему была у него в руках, он завернул в нее тело матери, посетовав на грязь, которая налипла на ткань за последние три дня, – впрочем, мама была в это время уже достаточно далеко, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи. Соседи, которые много дней подряд не осмеливались высунуть нос из дома, потихоньку выходили наружу и с изумлением взирали на чудо, а затем передавали новость друг другу.

В те дни двери собора были закрыты. По приказу федерального правительства закрылись все общественные места: театры, кино, бары и, разумеется, церкви. Отец Педро нарушил приказ, возражая, что никто не имеет права закрывать Божий дом, а главное, отказывать в причастии верующим, даже если тех приходит на мессу все меньше и меньше. Заболев, но не сдаваясь, он умер внезапно тремя днями ранее прямо во время первой утренней мессы, читая «Символ веры». Его немногочисленная паства разбежалась без оглядки. Телу суждено было пролежать в храме день и ночь, прежде чем могильщик забрал его, сопровождаемый молодым помощником священника, отцом Эмигдио. Знакомый звук приближающейся повозки, груженной мертвецами, заставил его проснуться. С тех пор отец Эмигдио держал двери закрытыми. Он не осмеливался даже открыть глазок, когда кто-то стучался, прося впустить его внутрь, чтобы помолиться.

Отец Эмигдио был единственным, кто молился в храме в те дни. Именно этим он и занимался, когда раздался настойчивый стук в дверь. Удивленный и встревоженный упрямыми, нестихающими ударами, он решил сделать исключение и открыл глазок.

– Чудо, святой отец! Чудо!

– Что за чудо? – Воодушевленный надеждой, что ему вот-вот сообщат об окончании эпидемии, пастырь распахнул двери.

– Он воскрес! Лазарь воскрес!

13

Новость о воскрешении Лазаря Хесуса Гарсии – а именно так назвали при крещении этого счастливца, вернувшегося домой, – за считаные минуты облетела весь Линарес. Некоторые отнеслись к этой новости спокойно, приняв ее скорее за анекдот. Другие, цепляясь за последнюю надежду, которую сулила благая весть в окружавшем их беспросветном аду, готовы были заклевать любого, кто осмелился бы усомниться в чуде. А кто-то по сей день рассказывает легенду, мол, личное свидетельство двоюродного деда или прадеда, что в разгар эпидемии некто по имени Лазарь действительно воскрес по воле Божьей.

Известие мигом разлетелось по городу, слава о Лазаре росла так стремительно, что вскоре достигла апогея. Молоденький отец Эмигдио, решившийся по такому случаю выйти из заточения в соборе, пришел к выводу, что возвращение к жизни прихожанина из Линареса не что иное, как свидетельство Божьего прощения, которого наконец-то удостоилась бедная община. Бог наказал праведников, заставив расплачиваться за грешников, ведь даже название болезни – испанка – указывало на то, что эпидемия разразилась по вине испанцев-социалистов, этих отступников, которые все больше и больше удалялись от церкви.

Не теряя времени, он отправился к последнему оставшемуся в живых почтмейстеру:

– Альваро! Срочно открывай почту. Надо отправить телеграмму.

Несмотря на ворчание почтмейстера, усомнившегося, что на почте в Монтеррее найдется хоть кто-то, способный ее получить, святой отец настоял на своем, посулив ему спасение души. И отправил архиепископу первую в своей жизни телеграмму: «СРОЧНО точка БОЖЬЕ ЧУДО В ЛИНАРЕСЕ точка ЛАЗАРЬ ВОСКРЕС точка СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ ЛИЧНО точка СРОЧНЫЙ ОТВЕТ точка».

Отец Эмигдио не знал, дойдет ли телеграмма до получателя, тем не менее в тот же день по стечению обстоятельств – счастливому или не очень, это выяснится позже – губернатор Самбрано в Монтеррее также обратился за помощью к телеграфисту, едва переводящему дух из-за обрушившегося на него недуга. Отправляя официальную телеграмму с отчетом о количестве смертей на текущую дату, он внезапно получил новость – наконец-то добрую новость! – и немедленно переслал ее церковному адресату.

Получив послание, архиепископ Монтеррея Франсиско Планкарте-и-Наваррете принял решение, не теряя времени, созвать прихожан на благодарственную мессу, которую решено было устроить на другой день. Темой проповеди было воскрешение Лазаря. В 1920 году, через два года после смерти преподобного, среди его вещей была обнаружена вдохновенная рукопись той так и несостоявшейся проповеди, а заодно и письмо, написанное его рукой, – незаконченное письмо, в котором он официально запрашивал Рим выслать эмиссара, чтобы засвидетельствовать чудо.

А в Линаресе в тот невероятный день люди выходили на улицы, надеясь своими глазами узреть чудо и коснуться воскресшего мертвеца. Многие соседи видели Лазаря мертвым и закутанным в саван. Из безопасных убежищ своих окон они стали свидетелями последнего благословения, произнесенного его покойной ныне матерью. По традиции, накрепко въевшейся в человеческое нутро, они знали, как знал это и сам Лазарь, что нет ничего более убедительного, чем посмертное материнское благословение. Затем видели, как Висенте Лопес укладывал тело поверх остальных тел, которые к тому времени успел собрать по дороге в свою повозку, снаряжая в последнее невозвратное путешествие. Сеньора Гарсия, как положено, облачилась в траур по сыну: зажгла большую свечу, которую обычно зажигала на Пасху, и заперла ставни. Соседи знали, что Лазарь умер, и подтвердили это. Но затем усопший вернулся из могилы – дышал, ходил и говорил. Если даже столь очевидные доказательства не были убедительными, тот факт, что от Лазаря несло мертвечиной, как от трехдневного трупа, убеждал даже последнего скептика.

Лазарь был счастлив, что его выздоровление вызывало столь бурное ликование соседей, а заодно и незнакомцев, являвшихся издалека. Ни разу в жизни он не был объектом столь пристального внимания. Однако он не понимал главного: называя его «Лазарь» и с восторгом к нему прикасаясь, люди думали не о нем, а о знаменитом друге Мессии. Когда же они восклицали «Ты вернулся!» и он отвечал, что да, вернулся, имелось в виду возвращение с того света, а не с кладбища.

Но вот паломники расступились, и вперед вышел сосед, отец девушки, которой Лазарь написал так и не отправленное любовное письмо, обнял его, воспользовавшись всеобщей заминкой, и расплакался. Зная, что тот прежде не питал к нему теплых чувств, Лазарь никогда бы не осмелился сообщить ему о любви к его дочери, но тут решил воспользоваться внезапной близостью.

– Дон Луис, прежде чем отправиться на кладбище, я написал вашей дочери Лус любовное письмо.

Услышав эти слова, сосед расплакался еще горше. Не понимая причины слез, Лазарь обернулся к своему брату Мигелю, требуя объяснений. Мигель Гарсия сделал знак, проведя по шее взад-вперед указательным пальцем. Значит, Лус умерла. Человек, который мог бы стать его тестем в том случае, если бы Лазарь набрался смелости и отправил письмо, а Лус бы это письмо получила и ответила согласием, если бы он не заболел, если бы не поцеловал Лус и не заразил бы ее и если бы она не умерла, – пристально смотрел ему в глаза.

– Ты ее видел?

– Э-э-э… Гм… – Конечно, он наверняка видел обезображенное смертью тело девушки в общей могиле. – Вроде бы видел.

– Как тебе показалось, у нее все хорошо?

Что за дикий вопрос? Лазарю хотелось спрятаться в доме и запереть за собой дверь.

– Честно говоря, не знаю. Там было полно мертвецов, и все они лежали в общей куче, – ответил он, взглядом умоляя брата избавить его от ополоумевшего соседа.

Как было бы здорово принять ванну, чтобы смыть с себя запах мочи и кое-чего похуже. А еще ему хотелось присесть, а лучше прилечь: мышцы в ногах отказывались держать тяжесть тела. Хотелось чего-нибудь поесть – чего угодно, пусть даже холодных объедков. Тогда ему, возможно, удастся понять, что происходит с людьми. Такое впечатление, будто за те три дня, что он отсутствовал, они с ума посходили.

Толпа настаивала, что нужно дождаться возвращения с телеграфа отца Эмигдио, чтобы тот руководил общей молитвой, но Мигель Гарсия заявил, что они с Лазарем уйдут в дом: возвращение к жизни – дело непростое, требует больших усилий, поэтому лучше бы отпустить Лазаря, чтобы тот передохнул. Они скрылись в доме, но, не успев запереть дверь, услышали дона Луиса, так и не состоявшегося тестя, который в отчаянии прорыдал:

– Почему ты не взял ее с собой?

14

Доктор Канту, находившийся в нескольких кварталах, еще не слышал новости о воскресшем Лазаре. В тот день он проснулся с тяжелым чувством, которое с недавних пор не давало ему покоя. Его мучила мысль, что болезнь не отступит, пока не покончит со всеми оставшимися в живых. Такова ситуация в их городе, в стране, во всем мире: никто из заболевших не выжил. И хотя он цеплялся за жизнь наравне с остальными, его ужасала мысль о том, что он останется последним человеком, держащимся на ногах.

В современные чудеса он не верил. Близкие друзья повторяли, что верят только в те чудеса, которые упомянуты в Ветхом и Новом Завете. В конце концов, невозможно называть себя мексиканцем, не веря в явление Пресвятой Девы на холме Тепейак, которая проявила особую милость к таким маловерам, как он, оставив доказательства своего посещения. По его мнению, Пресвятая Дева Гваделупская положила конец земным чудесам.

Он полагал, что житейский опыт, наука и знание о пытливой природе человеческого ума давно превратили его в Фому неверующего. Явления, которые в последнее время он называл чудом, не имели отношения к катехизису и были прямым следствием новейших открытий медицины. Он был уверен, что благодаря современным сывороткам и лекарствам человек рано или поздно победит смерть. Для него это было бы самым большим чудом.

В эти дни повсеместного торжества смерти его вера в науку и медицину была также подвергнута серьезному испытанию. Высокомерие, которое он испытывал, будучи частью мирового медицинского сообщества, разбилось вдребезги всего за считаные дни. Он был измотан телесно, а главное – душевно, устав видеть, как умирают люди. Он чувствовал, что вот-вот снова поверит в чудо, если только Господу угодно будет явить ему подобную милость.

В молодости, приняв решение стать врачом, он сознавал, что будет постоянно видеть смерть людей, близких и дальних, что в жизни существует единственная гарантия, одинаковая для всех: рано или поздно мы умрем. Постепенно или внезапно, но умрет каждый. Он смирился с этим и был готов ко всему: видеть смерть детей, юношей, стариков. Он будет рядом с ними в последние мгновения их жизни, пока не придет время другим наблюдать, как умирает он сам.

Но болезнь проникала в жизнь незаметно, коварно и разрушительно. Доктор ходил по городу в плотной одежде, маске, защитных перчатках, с покрытой головой. Он посещал огромное количество безнадежно больных, к которым не осмеливался прикасаться без перчаток, – тех, к кому было бессмысленно обращаться со словами утешения и надежды, присутствуя при их агонии. Плотно укрытый защитным костюмом, он не имел возможности подарить им даже единственную последнюю радость – сочувствие на дружеском лице в последние моменты жизни. Все равно больные знали, что появление доктора Канту в их доме означало смертный приговор.

Как бы хотелось ему прописать этим несчастным новый аспирин, изобретенный немцами, но это было редкое и дорогое лекарство, к тому же в связи с большой войной цена его подскочила. До начала военного конфликта его можно было достать в Соединенных Штатах, но сейчас, в разгар слухов о том, что немцы готовят бактериологическую атаку, подмешивая что-то в аспирин «Байер», его не продавали даже по ту сторону границы.

По правде сказать, он не слишком надеялся, что эти лекарства спасут чью-то жизнь. Больше всего угнетала неспособность людей следовать врачебным указаниям, благодаря которым скорость распространения инфекции значительно снижалась. Даже отец Педро отказывался признать, что эпидемия способна проникнуть в церковь и уж тем более распространяться от прихожанина к прихожанину во время божественной литургии. Тем не менее зараза с презрением отнеслась к церквям, ритуалам и фигуркам святых, как теперь наверняка уже понимает невежественный отец Педро, в каком бы из миров он ни находился.

Бродя по городу от одной семейной трагедии к другой, доктор впервые осмелился молить о чуде, убежденный: только нечто из ряда вон выходящее спасет жителей Линареса. Он не слишком надеялся на ответ, тем более на ответ незамедлительный, как вдруг увидел группу людей, бежавших по улице. «Мы хотим своими глазами взглянуть на чудо воскресшего Лазаря, – ответили ему. – Чистейшая правда, доктор. Он помер, а потом встал из могилы, чтобы доставить живым весточку от мертвых», – говорили они.

Доктор уже привык к нелепым бредням простых людей. Случалось, и даже довольно часто, они принимали заурядное за нечто необычайное и давали наивные объяснения, которые больше запутывали, нежели проясняли ситуацию; позднее он признавался жене, что у него голова лопается от этих новостей. Желая собственными глазами увидеть чудесное явление, доктор примкнул к толпе. Он понятия не имел, что его ждет, и все же хотел верить, что существует нечто помимо трагедии, которую приносил каждый долгий день этих бесконечных недель. Одно это его бы вполне удовлетворило.

Прибыв на место, зеваки обнаружили, что тот, кого успели прозвать Воскресшим Лазарем из Линареса, скрылся в доме.

– Мы прикасались к нему, доктор. Мы видели его так же, как вас сейчас. Мы его понюхали, а пахнет от него, доктор, чисто мертвецом, трупятиной от него несет, вот что. А разве можно такое подделать? Он тяжело болел, донья Чела только и бегала туда-сюда со своими склянками и припарками. Помогут они, как же! А как она, бедненькая, голосила, когда он ее покинул, лежал тут весь замотанный посреди улицы. А потом могильщик подобрал его да свеженького отвез на кладбище, и три дня его не было. В точности как тот самый Лазарь. Но тот когда был, а этот вон чего – наш! Наш Лазарь Линаресский! Ну и вот, доктор, воротился он сегодня, а мама его, бедняжка, как увидела, так сразу и померла. Даже не сомневайтесь, доктор, Боженька поменял их на небесах одного на другого. Донья-то Чела у нас была прямо святая, отдала душу за сына… Настоящая святая! А бедному дону Луису Воскресший сказал, что видел его дочь Луситу на том свете, что Господь хранит ее в своей славе, да-да, сеньор, именно так и есть, потому что наш Лазарь видел ее счастливой перед тем, как вернулся. Вон люди в очереди теперь стоят, каждый хочет спросить про своих мертвецов, как они там устроились, а эти, видите, не хотят открывать, чтобы с народом пообщаться.

Будучи врачом, он имел полное право постучать в дверь и потребовать, чтобы Гарсия ему открыли. Лазарь, только что вымытый, лежал в постели, и его рвало. Поскольку матери больше не было, его брат Мигель погрел ему остатки козлятины в соусе, приготовленные накануне. Одного запаха было достаточно, чтобы вызвать у несчастного рвотные спазмы. Однако он знал, что должен поесть, и проглотил пару кусочков. И при втором укусе желудок его взбунтовался.

– Сколько дней вы не ели, сеньор Лазарь?

– Не помню, доктор. Три дня пролежал на кладбище, но сколько прошло с тех пор, как я заболел, не помню. Наверное, много, одежда на мне мешком весит, так я исхудал.

– После стольких дней голодовки нельзя есть тяжелую пищу. Начинай с гренок и чая с ромашкой, да и то потихоньку: маленькими кусочками, крошечными глотками, всего по чуть-чуть, чтобы желудок привыкал к пище.

Мигель унес обратно на кухню блюдо с козлятиной, взамен принес хлеб и чай. В дверь застучали так настойчиво, что Мигель открыл. Это был отец Эмигдио. Доктор Канту приветственно кивнул.

– Только что отправил телеграмму архиепископу, чтобы сообщить о чудесном воскрешении нашего Лазаря, – сообщил святой отец.

Доктор Канту предпочел увести разговор в другое русло. Ему хотелось услышать историю из уст самого воскресшего.

– Что с тобой случилось, Лазарь? Люди говорят, что ты вернулся с того света.

– Так и есть, доктор. По правде сказать, там было ужасно скучно, вот я и вернулся.

– Что значит скучно? – уточнил растерявшийся отец Эмигдио.

– Представьте себе, ничего не происходит, только привозят мертвецов: одну телегу, за ней другую. Потом я подумал, как обрадуется мама, увидев меня живым, а потом сами знаете что случилось: дождалась меня мама, да тут же сама и померла. Теперь я здесь, а мама там.

– Ты сам решил вернуться?

– С Божьей помощью, да и ангелы ему помогали, – перебил его святой отец.

– Я очень внимательно смотрел, святой отец, все ждал, что прилетят ангелы и скажут, что делать, а они так и не прилетели. Так что да, сам решил, а кому за меня еще решать? Ну и могильщик мне помог, привез обратно в город.

– Он вытащил тебя из могилы?

– Да нет же, доктор. Никто меня ни в какую могилу не бросал. Он же не зверь и никогда бы такого не сделал. Даже и не думайте про такое. Положил меня на краешек вместе с остальными, готовенькими.

– Готовенькими?

– Готовенькими для могилы. Все потихоньку отходили себе, а я, видите, так и не отошел. Все ждал и ждал, когда же меня позовут, а все из-за мамы, и вон оно как. Я так старался, все терпел, а потом устал, встал да и пошел себе, пока не разыскал дона Висенте. Он меня посадил на повозку и привез сюда.

– Говорят, ты видел дочку дона Луиса…

– Ох уж этот дон Луис! А что я мог сделать, когда он обнял меня и вцепился изо всех сил? Говорю же вам, доктор, мертвецов я за это время изрядно навидался, и почем я знаю, была среди них его дочка или не была? Честно сказать, мне было неловко допрашивать дона Луиса, в котором часу она померла, в какой день или какого цвета на ней была простыня. И чего он меня теперь допрашивает, видел я ее или нет? Вот я и сказал, что видел. А он возьми да спроси, почему я ее сюда не привел. А я разве полезу в могилу? Я с ума не сошел. И шарить в яме среди гнилья и червяков, чтобы отыскать соседку, пусть даже она мне когда-то и нравилась, я тоже не большой охотник. А еще я думаю, что, раз уж Лус умерла, пусть лежит себе где лежит, верно, доктор? А вы что думаете, святой отец? Правда же, что мертвецы не должны расхаживать по улицам и навещать родителей?

– Но сам-то ты вернулся. Припомни-ка, Лазарь.

– Я вернулся, святой отец, а Лус не вернется.

– А не видел ли ты великий свет, пока был на кладбище?

– Днем точно видел, а ночью ничего не видел. Потому и знаю, что прошло три дня, святой отец. Хотел бы я вернуться пораньше, но не получилось, потому что сначала я очень худо себя чувствовал, а потом, когда соскучился, то понял, что мне уже получше, встал да и пошел.

– В точности как Лазарь!

– Да ни в коем случае, святой отец. Какой из меня Лазарь?

– Лазарь Гарсия. Поясни-ка нам вот что, – вмешался доктор Канту, сообразив, что, продолжая в этом духе, они так и будут ходить кругами. – Ты заразился испанкой или не заразился?

– А то как же, доктор, еще как заразился – чуть не задохнулся.

– У тебя был жар, тело ломило?

– Все в точности как у мамы, да покоится душа ее с миром, жар начался да так и не прекращался. Я уж ни думать не мог, ни ворочаться – так у меня все болело, а главное, дышать было очень трудно. А уж голова как трещала, череп и мозги, что мне их оторвать хотелось, даже компрессы мамины не помогали. Вот мама и говорит: сыночек, ничего не поделаешь, пора тебя собирать, а то скоро приедет дон Висенте. По правде говоря, мне и самому больше всего помереть хотелось.

– Так, значит, ты умер.

– Нет, святой отец! Говорю же вам, скучно мне стало.

– Так когда же ты умер, чтобы воскреснуть?

– А кто говорил, что я умер? Я и не говорил, что умер.

– Но ты же вернулся!

– А, ну так я же сам оттуда ушел. Мама мне сказала, поезжай с Висенте, я и поехал. Завернулся в простыню и старался поменьше ворочаться. А на третий день ждать мне надоело, вот я и вернулся.

– Итак, еще раз: ты заболел?

– Да, доктор.

– Тебя отвезли в повозке на кладбище?

– Да, доктор. Меня могильщик подобрал.

– Но ты отправился туда живой.

– Ага.

– Неужели мама отправила тебя хоронить живого?

– А дон Висенте меня и не хоронил, падре. Он все время спрашивал: «Эй, ты еще жив?» И я отвечал, что жив. А остальные бедняги вскорости умолкали. Смотришь – а они уже хорошенькие.

– Хорошенькие – в смысле для могилы? То есть мертвые?

– Да, доктор. А я так и не помер, как ни старался, вот и пошел себе домой, как только сумел подняться. Что случилось, святой отец? Почему у вас такое лицо?

Когда отец Эмигдио услышал, обдумал и осознал наконец его слова, ему как будто ушат холодной воды за шиворот вылили.

– Так, значит, нет никакого чуда! Что я теперь скажу епископу? А людям, которые толпятся снаружи?

– Скажите им, святой отец, – начал доктор, желая как-то его утешить, – что никто не воскрес, потому что никто и не умирал. Зато у нас есть первый случай, когда заболевший испанкой выздоровел, а это, отец Эмигдио, и есть самое настоящее чудо. И добавьте, чтобы они расходились по домам, потому что эпидемия пока не кончилась.

Визит незваных гостей подошел к концу, когда чай и поджаренный хлеб были съедены и немедленно проделали обратный путь к воздуху и свету, с силой выплеснувшись из утробы больного прямиком на сутану священника. На самом деле было произведено больше шума, нежели количества, но есть вещи, который не выдержит даже святой: уловив запах рвоты и почувствовав отвращение, отец Эмигдио вскочил и бросился на улицу, решив, что ему стоит немедленно поговорить с людьми.

Доктор Канту воспрянул духом. Значит, он прав: чудо воскресшего Лазаря не означает окончание эпидемии и смертей, особенно если учитывать, что люди столько времени провели перед его домом, разговаривая между собой и стоя вплотную. Он понятия не имел, как долго продлится эпидемия, но теперь он хотя бы знал, что есть люди, которые выжили, – в их городе, в штате, в стране, в мире.

Для отца же Эмигдио этот день был худшим в жизни. Утром он сидел взаперти за дверями собора, в ужасе ожидая дальнейших событий. Теперь он понимал, что ему нельзя было отпирать двери, и все же он позволил себе поддаться возбуждению прихожан и с восторгом уверовать в чудо. Он сомневался, что удостоится увидеть чудо лично, но сегодня внезапно уверовал, что разделил ликование почтенных персонажей из Библии, засвидетельствовавших Божественное величие. Стал участником и даже вдохновителем восторга, захватившего в этот день горожан, лично видевших воскрешение Лазаря из Линареса. А затем, преисполненный честолюбия, ощутил себя обязанным сообщить обо всем в телеграмме, отправленной архиепископу Линареса, и теперь придется ее униженно опровергнуть во второй, и последней, телеграмме, какую ему суждено отправить в своей жизни.

Когда же он вышел на улицу, чтобы объявить собравшимся, что произошла ошибка, поскольку никто не умирал, а следовательно, и не воскресал, толпа, позабыв о священническом сане, принялась осыпать его проклятиями. Одни кричали, что он дурит им голову, другие объявляли иудой-предателем, отбирающим веру в чудо Воскресшего Лазаря. Был среди возмущенной толпы и почтмейстер Альваро, которого священнику предстояло просить еще об одном одолжении.

– Ладно, идемте, – раздосадованно пробурчал Альваро. – Отправим вашу телеграмму.

Священник поспешно удалился, преодолевая тошноту, ужас перед разъяренной толпой и отвращение к себе, и вскоре составил телеграмму следующего содержания: «СРОЧНО точка В ЛИНАРЕСЕ ПРОИЗОШЛА ОШИБКА точка ЛАЗАРЬ НЕ УМИРАЛ точка И НЕ ВОСКРЕСАЛ точка ОН ПРОСТО ВЫЗДОРОВЕЛ точка ПРОСТИТЕ МЕНЯ».

Ответ из столицы, которого ждал губернатор Нуэво-Леона, еще не пришел, и новая телеграмма удивила терпеливого телеграфиста. Между двумя телеграммами отца Эмигдио он пережил сильнейший упадок сил, размышляя о воскресшем. Он не торопился отправлять архиепископу новую телеграмму, переживая еще один упадок сил и размышляя о том, что с дурными вестями спешить не стоит и лучше дождаться следующего дня.

В не менее мрачном состоянии духа отец Эмигдио завершил свои обязанности по расследованию дела и вернулся в собор. Плотно закрыл за собой дверь и, чувствуя чудовищную усталость, прилег, чтобы скоротать последнюю ночь своей жизни. Выйдя из затвора узреть несостоявшееся чудо, он заразился не только неистовством прихожан, но и кое-чем похуже. К счастью, агония его была столь же стремительной, как у Мерседес Гарса.

Тем временем Воскресший Лазарь ел, отдыхал и набирался сил, поэтому для него этот день был вовсе не плох. Со временем он превратился в единственного в мире человека – поскольку о подробностях его воскрешения так никто и не узнал, – который получил в качестве прозвища собственное имя, данное при крещении. Это прозвище укоренилось так прочно, что очень скоро все – за исключением его брата – забыли, каким было настоящее имя Лазаря из Линареса.

Известность сопровождала его остаток жизни – он так и не нашел женщину, которая согласилась бы разделить с ним судьбу или хотя бы одну ночь. Слава несостоявшегося святого сама по себе не препятствовала поиску партнерши – неизменно находятся женщины, охочие до подобного типа мужчин, несмотря на уговоры родителей, мол, не следует с такими связываться, добра от них не жди. Пустые слова, которые никого никогда не убеждали. Но ни одна женщина оказалась не в силах принять образ того самого Лазаря – мертвого, разложившегося, воняющего мертвечиной. Несмотря на то что Лазарь вернулся к жизни, а вскоре и окончательно выздоровел, обретя вполне нормальный внешний вид, все женщины, даже Каледония Грахеда, местная дурнушка, ни за что на свете не согласились бы сблизиться с тем, кто разлагался в общей могиле и кишел червями.

Осознавая свое несчастье и дурную славу, но по-прежнему мечтая жениться, Лазарь мог бы подыскать себе невесту в окрестных деревнях, но, как известно, в таких местах новости разлетаются стремительно, а известия, подобные воскрешению Лазаря, тем более. Ни в одной деревне не было женщины, готовой ему принадлежать или хотя бы почувствовать тепло его тела в мимолетном и ни к чему не обязывающем сближении, какое случается во время танцев.

15

В продолжение многих лет после воскрешения и, полагаю, до самого дня его смерти, завидев Лазаря на улице, жители Линареса – как верующие, так и неверующие – радостно кричали ему вслед: «Эй, Воскресший Лазарь из Линареса!» – одновременно злословя или что-то благоговейно шепча в зависимости от степени религиозности того или иного горожанина. Совпадение его собственного имени с именем знаменитого новозаветного персонажа потрясло людей, большинство которых до знаменитого инцидента с чудесным возвращением даже не смотрели в его сторону, лишь вскользь замечая, что Лазарь – никчемный бездельник и пустой человек.

Я помню этого Лазаря. Разумеется, я не присутствовал при его чудесном воскрешении, потому что родился гораздо позже, зато видел его много лет спустя, когда от того человека, которым он мог бы стать, оставалось уже очень мало и единственное, что он собой представлял, была легенда.

Внешне ничего выдающегося в нем не было. Помню его как молчаливого старичка, медленно бредущего по улице. Очень высокого роста. Впрочем, в детстве многие кажутся очень высокими. Но какие у него были глаза – карие, черные или зеленые, – этого я сказать не могу. Какой у него был нос – курносый или с горбинкой? Понятия не имею. Я смотрел на него с восхищением, потому что в детстве очень любил всякие истории и приключения, и одна из самых чудесных и загадочных была евангельская притча о смерти и воскрешении Лазаря. По крайней мере для меня.

Честно сказать, я не знал, может ли быть более захватывающим какое-либо иное приключение, нежели путешествие в иной мир и возвращение из него. Лично я не бывал дальше семейных плантаций и Монтеррея и был уверен, что такому человеку, как Лазарь, уж точно найдется о чем рассказать. Мне хотелось знать все. Пересек ли он реку? Видел ли Харона? Боролся ли с душами из чистилища? Как выглядит лицо Бога? Но мама, вздохнув, повторяла, чтобы я и думать не смел о разговоре с Лазарем, что я несносный ребенок, которому не следует быть таким безрассудным. Настанет день, опять же годы спустя, когда я попрошу маму, чтобы она его позвала, пригласила пообщаться со мной, раз уж мне не разрешают навестить его, раз уж я не имею возможности сделать это с разрешением или без. В ту пору меня уже не слишком интересовали приключения, я лишь хотел расспросить у него, что должен сделать человек, чтобы вернуться оттуда, откуда не возвращаются.

Мать очень редко мне лгала, но тут внезапно заявила, что заходила к Лазарю, но тот на некоторое время куда-то уехал из Линареса.

– Когда он вернется, – сказала мать, – мы обязательно его навестим, хорошо?

Со временем мама подробно рассказала мне историю нашего Лазаря, и голос ее звучал насмешливо и одновременно печально. Возможно, точно так же ей в свое время пересказал ее доктор Канту. Непросто было побороть мою детскую одержимость этим персонажем, но подозреваю, что, вновь возвращаясь к истории Лазаря, она параллельно вспоминала всех тех людей, которые внезапно и навсегда исчезли из ее жизни в те последние месяцы 1918 года и позже – исчезли, как ей показалось, в мгновение ока.

Мама рассказывала, как в детстве они с Мерседес прятались в дупле огромного ореха пекан и как ее сестра Луиса не могла найти их, однако она отказывалась говорить, когда последний раз видела Мерседес живой, или о том, что не смогла присутствовать на ее похоронах – а вся семья Мерседес исчезла меньше чем за три дня. Она говорила о тетушке Рефухио, о том, какая она была мудрая и практичная, – и ни слова про то, что в один прекрасный день благоразумие изменило тетушке и она пригласила своих неразлучных подруг Ремедиос, Ампаро и Консепсьон провести вынужденное заключение вместе: мол, зачем терять время даром, лучше поиграть в канасту, которая продлится столько же, сколько карантин.

Старые девы преклонного возраста с удовольствием приняли приглашение побыть в обществе друг друга и продолжить свое соперничество, начатое давным-давно, когда им стало ясно, что замуж они не выйдут, а карточные игры – дело азартное. С тех пор они стяжали славу заядлых картежниц и проводили дни напролет, не высовывая носа на улицу, захваченные партиями в канасту, которые устраивали в доме то одной, то другой дамы. Испанка мало что для них значила, послужив лишним поводом заняться тем, что им по душе. Ни к чему делать глупые перерывы.

К тому времени все уже знали о смертельной болезни, выкосившей семью Гарса, которая, как было известно, только что вернулась из Техаса. «Кто знает, с какими людьми и с какой гадостью столкнулись они в этом городишке, где живут лишь коровы да ковбои?» – судачили дамы между партиями в канасту. Возможно, поэтому тетушке Рефухио не пришло в голову, что ее приятельницы, светские дамы с идеальной репутацией и изысканными манерами, принесут на встречу не только чемоданы, но и невидимую и нежеланную пассажирку, прибывшую вместе с семьей Гарса из Техаса. Тем более она не представляла, что эти дамы беззаботно передавали ее друг другу с каждой картой, кочевавшей из рук в руки, будь то туз, джокер или тройка.

Четырех подруг обнаружили два дня спустя: недвижные, они все так же сидели на своих местах, сжимая карты в руках. Так они и умерли все вместе, не покинув свою затянувшуюся партию. Нашедший их рассказывал каждому, кто пожелал его выслушать, что, хотя по числу баллов с большим преимуществом лидировала пара Рефухио и Ремедиос, в последней партии победителей не было – все одновременно сыграли в могилу.

За три месяца, в течение которых продолжалась эпидемия, испанка нанесла жителям Линареса, а заодно и всего мира незаживающие раны, оставив после себя пустоту, которую невозможно было заполнить. Сейчас говорят, что чудовищная эпидемия не была связана ни с испанками, ни с испанцами, однако именно Испания, не участвовавшая в Первой мировой, впервые сообщила о болезни миру. Отсюда и название. Зародилась она в военных казармах Канзаса, Чикаго или Бостона, откуда весной 1918 года была завезена в охваченную войной Европу, а осенью на север Мексики. Такова последовательность событий, которую позже воссоздали ученые. Кое-кто утверждает, что погибло двадцать, а может быть, даже пятьдесят миллионов человек и что триста, а по другим источникам, пятьсот тысяч жертв зараза унесла в одной только Мексике. Однако в 1919 году в Линаресе мало кого интересовали эти сводки, невосполнимые потери не измерялись ни объяснениями, ни статистикой – они измерялись болью.

Когда люди потихоньку приходили в себя, возвращаясь к нормальной жизни, к распорядку, установленному поколениями, им все время кого-то не хватало – то почтмейстера, то мясника, то точильщика ножей вместе со всей его семьей. На улицах не было видно уборщиков мусора или разносчиков молока. Исчез могильщик Висенте Лопес и двое его сыновей. Юная дочка владельца бакалейной и табачной лавки встала за прилавок, заняв место погибшего отца и троих братьев, и теперь не знала, за что хвататься. Пропали бесчисленные пеоны, владельцы ранчо и поместий. Знатные дамы больше не беспокоились о цветах или музыке на светских мероприятиях, а многие партнеры-основатели, подписавшие учредительный акт Линаресского казино-клуба, так и не увидели строительства здания, о котором они мечтали. Место приходского священника оставалось вакантным, так же как и место директрисы начальной школы для девочек. Лучший плотник не успел обучить своего сына и по совместительству подмастерье. На партах в колледжах для мальчиков и девочек так и остались лежать нераскрытые учебники и тетрадки с чистыми листами. Уроки так и не были выучены, дружбы так и не состоялась. По всей деревне мыкались осиротевшие приятели. Откуда ни возьмись появилось множество вдовцов, которым предстояло научиться жить без жен, и множество вдов, чей образ жизни и воспитание не подготовили их к тому, чтобы прокормить семью и стать опорой для домочадцев. Там и сям было вдоволь родителей без детей и детей без родителей.

Полагаю, что для живых, ставших свидетелями каждой смерти и постепенно привыкших к страшной повозке, груженной трупами, которая что ни день объезжала весь город, улицу за улицей, а также к виду любимых или просто знакомых людей, сегодня еще живых, а завтра безжизненно лежащих на повозке, было легче выносить сокрушительные удары судьбы и проще смириться с неизбежным.

Мои родители не стали свидетелями ничьей смерти. Они не сидели в Линаресе, ожидая, когда смерть доберется до соседей или до них самих, поражая неизлечимой заразой одного за другим. Их спас Симонопио. «Он спас нас с помощью лихорадки, которую сам же на себя навел», – говорила мама в те считаные разы, когда в семье заходила речь об эпидемии.

Симонопио никогда не болел. Даже не кашлянул ни разу. Но в тот день, когда он побежал за мамой после ее встречи со светскими дамами, у него подскочила температура, да так сильно, что начались судороги и он потерял сознание. Доктор Канту не обнаружил никаких симптомов: в тот день мальчик проснулся, как всегда, бодрый и энергичный. Не выявили у него и воспаления дыхательных путей: легкие были чистые, а почки и печень не прощупывались. Ни тошноты, ни рвоты, ни поноса. Ни воспаления суставов. Доктор подумал было о полиомиелите, однако мама не замечала в его походке ничего странного. Оставалось множество других возможных диагнозов: латентная лихорадка, перитонит или менингит.

«Я мог бы сделать у мальчика разрез справа в животе, – сказал доктор родителям, – но, если это перитонит, в любом случае едва ли что-то можно будет предпринять». Получается, он разрежет ребенку живот только для того, чтобы неизбежно констатировать смерть. Если же речь идет о менингите, прогноз еще менее обнадеживающий. «Ждать, наблюдать, давать больше жидкости и сделать все возможное, чтобы сбить температуру; обтирание спиртом или тряпками, смоченными колодезной водой, – вот что советовал доктор. – Можно дать аспирин “Байер”», – добавил он, помня о том, что родители приобрели это лекарство во время поездки в Соединенные Штаты, когда его еще не изъяли из продажи. – Лучшее средство против лихорадки, боли и воспаления, главное – измельчить таблетки, растворить в воде и заставить Симонопио проглотить полученный раствор. Хорошо бы избежать нового приступа судорог, – заметил доктор. – И следует помнить, что жар не бывает сам по себе – это признак другой болезни, которая может его убить».

Когда доктор Канту вернулся в тот вечер домой, его ожидало срочное сообщение. Именно тогда была найдена мертвой Мерседес Гарса. Первыми о кончине Мерседес узнали родители покойной, а также братья и сестры, явившиеся к ней домой. В два часа дня, когда тело было омыто, одето и готово к поминкам и отпеванию в открытом гробу, прибыли остальные родственники, друзья и знакомые, готовые утешать и поддерживать вдовца во время всенощного бдения. На рассвете одни уехали отдыхать, завтракать и приводить себя в порядок, чтобы вернуться позже, другие же, наоборот, прибывали, чтобы проститься с покойной.

Пока люди приезжали и уезжали, выражали соболезнования вдовцу, молились и сплетничали в ожидании погребения и заупокойной мессы, мои родители были дома. Они тоже провели бессонную ночь и тоже молились, но не за упокой души усопшей, а о здравии ребенка, посланного им сьеррой. Температура немного спадала, и они вздыхали с облегчением, как вдруг лихорадка начиналась вновь, сопровождаясь судорогами, которые ужасали родителей. Узнав о смерти Мерседес, они послали и ей несколько скорбных молитв, но им в голову не приходило бросить ребенка, усыновленного малыша, дитя без родителей, принадлежавшее всему их дому, которое принесло в этот дом столько радости.

Они беспокоились не только о Симонопио, но и о няне Рехе, которая также не отходила от ребенка. Распорядились принести ее кресло, чтобы она чувствовала себя комфортно, но их тревожило, что вид умирающего ребенка, которого старуха любила, причиняет ей такую ужасную боль. Они как могли пытались ей объяснить, что с ним происходит, и предупредить о том, что вот-вот произойдет, однако если кто и держал себя в руках, так это няня Реха. Спокойная, но впервые за много лет деятельная, она хлопотала вокруг него, обтирала его водой и, как в ту пору, когда Симонопио был еще крошеным комочком у нее на руках, вливала ему в рот капельки молока, подслащенного медом, который взяли у пчел, сопровождавших его с рождения. В ту пору уход за больными был в первую очередь женским делом, однако отец так переволновался, что ни на шаг не отходил от больного. Дела в поместье требовали его присутствия, но, отдав необходимые распоряжения, он вскоре возвращался. Со свойственным ей участием мама придумывала ему дела, чтобы он чувствовал себя спокойнее и ощущал, что хоть как-то помогает. Если заканчивалось козье молоко или холодная вода, обращалась к нему и отправляла восполнить запасы. Когда требовалась новая доза лекарства, отец тщательно измельчал аспирин, стараясь не потерять ни одного бесценного грамма.

На другой день после похорон Мерседес, узнав о том, что Линарес и Монтеррей поразила необъяснимая смертельная болезнь, разносящаяся с невиданной скоростью, они было решили, что Симонопио тоже заразился, как и многие из тех, кто присутствовал на отпевании и похоронах.

– Да, но где он мог ее подцепить? – недоумевал отец.

– В тот день, когда он меня ждал, а я была в обществе дам. Его могла заразить Мерседес.

– Но у него уже был жар, вспомни. К тому же нас он бы тоже заразил.

Отец отдал строжайший приказ, чтобы никто из пеонов, работающих на плантации, а также членов их семей ни под каким предлогом не ездил в Линарес.

– Если нарушите приказ, лучше не возвращайтесь.

Ансельмо Эспирикуэте он поручил установить охрану при въезде в поместье. Приказ суровый, но в сложившихся обстоятельствах необходимый: любой, кто хочет покинуть поместье, имеет право его покинуть, но вернуться ему мы не позволим, а также не пустим никого, кто к нам придет. Даже доктора Канту. В случае необходимости Эспирикуэте дали разрешение стрелять из винтовки.

Лихорадка Симонопио так и осталась загадкой, хотя было очевидно, что это не та болезнь, которая поражала и убивала жителей Линареса. Отец же решил расширить арсенал средств, брошенных на лечение Симонопио, вспомнив одно лекарство, которое, по словам бабушки по материнской линии, было незаменимым против любых легочных хворей от кашля до пневмонии. Взял кусок парусины, обмазал его с двух сторон толстым слоем горчицы и прилепил на грудь Симонопио.

– Что ты делаешь, Франсиско? – удивилась мать.

– Это горчичник. Он вылечит Симонопио.

Он помнил бабушкины горчичники. Это была до ужаса неприятная процедура, но каждый раз, когда бабушка приклеивала их во время того или иного недуга, он исцелялся. Иной раз его лечила сама мысль о том, что ему поставят горчичники. Он надеялся, что жар, который выделяет горчица при соединении с кожей, вытянет любую болезнь, засевшую в груди Симонопио.

– Не снимайте их, пока не вернусь, – приказал он.

Отец собирался забрать моих сестер из Монтеррея, куда нужно было ехать поездом, когда получил новость о том, что по приказу губернатора Самбрано и представителей здравоохранения на севере страны установлен карантин, в связи с чем все общественные места, включая школы, закрываются. Железнодорожное сообщение также было приостановлено.

– Поеду на автомобиле, пока не перекрыли дороги. И чтобы никто не покидал поместье, – повторил он.

В то время, молодой человек, не существовало таких автобанов, как нынешние, – широких, гладких, без выбоин, и из-за скверного состояния сельских дорог поездка в автомобиле занимала гораздо больше времени, нежели на поезде. Но поездов больше не было, а отговорить отца было невозможно: он твердо решил забрать Кармен и Консуэло из Монтеррея.

Впоследствии он рассказывал маме, как кружил по улицам Линареса с наглухо закрытыми окошками и казалось, что вокруг город-призрак, что жизнь ушла из него навсегда. На улицах – ни единой живой души, повсюду завернутые в простыни трупы, которые выносили из домов. Некоторые принадлежали его друзьям. Он видел, как уличные собаки, наученные осторожности из-за воспитания в виде палок и пинков, постепенно теряли бдительность: обнюхивали продолговатые тюки, лежавшие на земле, прислушиваясь к запаху смерти. Еще немного – и, окончательно обнаглев, они приступят к пиршеству, приготовленному для них испанкой.

И тогда отец сделал единственную остановку за все путешествие. Впоследствии он признался, что, собираясь с духом, чтобы открыть дверцу, глубоко вдохнул и задержал дыхание. На то было две причины: во-первых, он опасался, что воздух в Линаресе кишит микробами, ищущими новых жертв, во-вторых, боялся уловить запах мертвечины. Ему не хотелось прожить остаток жизни с этим воспоминанием.

Наполнив легкие чистым воздухом своего автомобиля, он взял винтовку двадцать второго калибра, которая всегда лежала под сиденьем, и сделал три метких выстрела. Пять собак бросились наутек, испугавшись выстрелов или не желая разделить судьбу троих своих сородичей. Он дал им время отбежать подальше и крепко сжал челюсти: воздух в легких заканчивался. Он был доволен тем, что отогнал собак. Но знал, что они вернутся. Сладковатый запах гниющего мяса придаст им решимости.

Вернувшись к автомобилю, он увидел Висенте Лопеса – единственного живого линаресца, который попался ему по пути. Тот показался из-за угла, управляя своей повозкой, наполовину заполненной трупами. Они приветственно махнули друг другу рукой. Могильщик подобрал трупы, которые папа защитил от собак, а заодно и застреленных псов. Только тогда отец продолжил свой путь. Поспешно удаляясь, папа думал об одном: чтобы собаки не попали в ту же могилу, что и люди.

Ни разу еще дорога в Монтеррей, сама по себе долгая и непростая, не казалась ему такой тяжелой. Он думал только о здоровье Симонопио и моих сестер. Он понимал, что они могли заразиться в стенах монастыря, но его это не волновало. Если кому-то из членов семьи суждено умереть, если даже умрут все – они сделают это вместе. В эти сложные времена семья должна держаться друг друга.

В монастыре Святого Сердца, оставалось всего несколько учениц. Он не позволил дочерям собрать вещи и попрощаться. Не успев даже переодеть форму, они уселись в машину, и отец пустился в обратный путь.

Несложно представить, что Кармен ехала тихо, смирившись с решением отца, Консуэло же наверняка всю дорогу мучила его своим нытьем. Что именно ее не устраивало? Не знаю. Все. Она всегда находила повод для ворчания и немедленно сообщала о нем окружающим, а запертому в кабине автомобиля отцу некуда было деваться. Однако все происходило совсем не так: Консуэло осталась верна себе, а вот Кармен всех удивила. По обмолвкам, которые я услышал многие годы спустя из надежных источников, Консуэло прибыла домой в дурном настроении, тогда как Кармен, вопреки присущей ей невозмутимости, пребывала в гневе, наказав отца ледяным молчанием. Более того, к немалому его удивлению, именно она больше всех упрекала отца в том, что он велел обеим дочкам отправиться в Линарес, будто они маленькие несмышленые девочки.

В довершение ко всем бедам, прибыв в город, отец сообщил им еще одно свое решение: они не останутся рядом с умирающим Линаресом. Избегая центральных улиц, чтобы дочек не испугал лик смерти, он объяснил, что, как только они вернутся домой, вся семья соберет самое необходимое и отправится в их асьенду Флорида в надежде, что болезнь хотя бы там их не настигнет.

– Сколько времени мы там проведем?

– Сколько надо. Пока все не перестанут умирать. Или болеть.

Мои сестры привыкли жить от одной катастрофы до другой, но чтобы жизнь остановилась совсем? Война не прекращалась ни на день, тем не менее ежегодные обычаи не менялись, на плантациях собирали урожай – если было что собирать и он не становился добычей голодных батальонов. Да и жители по-прежнему строили планы на будущее. Несмотря на войну – а родители то и дело повторяли, что нет ничего ужаснее войны, – люди продолжали играть свадьбы, рожали детей, проводили крестины. Устраивали вечеринки и пикники. Если становилось известно, что в окрестностях мародерствуют солдаты, люди держались поближе к дому, но выезжали за покупками. Молоко доставлялось бесперебойно, а по вечерам к сестрам заходили приятельницы, чтобы вместе пополдничать. Такова была жизнь, к которой они привыкли, – жизнь, которую ничто не могло остановить. Даже смерть любимого дедушки.

В свои годы они еще не ведали боли и необратимости смерти. Видели похороны дедушки Мариано Кортеса, однако взрослые поберегли их невинность и не рассказали о зверствах, которые сопровождали его гибель четыре года назад. В их юном сознании – как и в любом другом юном сознании – дедушка умер потому, что он старый, а старики умирают: природа устроена так, что старые уходят, в то время как молодые живут вечно.

Сейчас им казалось, что со дня смерти дедушки Мариано прошла целая вечность, а теперь им предстоит провести еще одну вечность вдали от подружек из Монтеррея и Линареса – а все из-за отца и его бессмысленного каприза. Сестры возмущенно шептали друг другу, что отцу вечно мерещатся напасти и бедствия там, где их нет. Не он ли предсказывал, что симпатичных молоденьких женщин похищают шайки разбойников, почему и отправил их в Монтеррей к монахиням? Или что в один прекрасный день законным путем или силой у них отнимут земли. Шло время, но ничего похожего до сих пор не случилось. А что, если эта испанка – тоже лишь его чудовищное преувеличение?

Отец был непоколебим: никаких подружек. Никаких прогулок до площади. Никаких вечеринок. Он понимал, что больше всего сестры боятся умереть от скуки, вынужденные прозябать в уединении далекого поместья, где раньше гостили только проездом, да и то не более одного-двух дней. Зато, несмотря на смертельную скуку, они останутся целы и невредимы и с Божьей помощью переживут эпидемию.

Стараясь быть терпеливым и доброжелательным и хоть как-то утешить дочерей, он пообещал, высаживаясь из автомобиля, что во Флориде они смогут читать сколько вздумается.

– Даже роман, который так вам понравился, – кротко добавил он. – Про перевал.

Его дружелюбное замечание не вызвало восторга ни у одной, ни у другой: поскольку он не дал им толком времени упаковать вещи, им пришлось оставить в монастыре не только «Грозовой перевал», но и другой взволновавший их роман – «Эмма». И нет, не стоит предлагать им его собственные книги. Кому охота читать его «Историю двух городов»?

Мама рассказывала: как только Симонопио услышал, что папа вошел в дом, угрюмо убеждая дочерей, что у Диккенса есть и про любовь, а не только про убийства, он сорвался с постели без единого признака температуры или слабости. Но факты таковы: только что он был охвачен жаром, а через минуту вскочил как ни в чем не бывало, слово не лежал последние несколько дней в беспамятстве.

Отец несказанно обрадовался, увидев, что ребенок поправился благодаря мудрости его бабушки, однако велел не снимать горчичный пластырь еще несколько часов, чтобы болезнь не вернулась. Затем ушел, чтобы отдать распоряжения насчет переезда и поговорить с работниками, которые вместе с семьями жили в поместье Амистад. Он ничем не мог помочь жителям Линареса, но мог спасти хотя бы своих людей. Всех домочадцев, не ездивших последние два дня в Линарес, он пригласил отправиться вместе с нами. Он найдет способ разместить их всех во Флориде, где семьи будут далеко от зараженного воздуха Линареса. Мужчины будут ежедневно совершать небольшое путешествие с асьенды в асьенду, чтобы ухаживать за сахарным тростником и другими растениями, не заезжая при этом в Линарес и не поддерживая контакты ни с кем из его обитателей.

Когда он прекратил говорить, к нему подошла Лупита:

– Донья Реха боится, что Симонопио не выдержит переезда: грудка, мол, у него еще слабая.

– Выдержит, куда денется.

Семья перебралась во Флориду на следующий день. Работники отца сопровождали нас.

Сейчас всем известно, что эпидемия длилась три месяца, но в тот день, когда мебель укрывали чехлами, а ставни и двери закрывали на ключ, моя семья не знала, когда вернется и вернется ли вообще. Дом еще ни разу не оставался пустым, даже когда мы отправлялись пожить в другое поместье. Впервые его покидали разом все жители.

Годы спустя мама призналась, что, когда лязгнул последний засов, сердце ее так сжалось, что на глазах выступили слезы – незаметные, но горючие. Я ее понимал. Вместе с домом пришлось отказаться и от воспоминаний, таких как фотографии, детские платьица моих сестер, чайный сервиз, который мама унаследовала от бабушки, английская посуда, а также купленная во время единственного их с отцом путешествия в Европу швейная машинка «Зингер».

Но оплакивала мама не дом и не вещи. Разлука была горькой, но она знала, что дом и вещи останутся на своем месте до тех пор, пока они не вернутся. Последний поворот ключа означал куда более тяжелую утрату – утрату жителей города, двоих ее братьев, всех кузенов, дядюшек и тетушек как с маминой стороны, так и с папиной, приятельниц по казино-клубу, друзей семьи. Они теряли всех, кто окружал их в Линаресе. Кто из них будет на месте, когда они наконец вернутся?

Спрятав ключи, они повернулись к дому спиной и больше не оглядывались. Сестры ждали в автомобиле. Разумеется, взяли с собой и старую няню, а в других экипажах ехала домашняя прислуга и почти все работники с семьями. В караване, состоявшем из одной машины, четырех повозок и грузовика, не было только Ансельмо Эспирикуэты и его домочадцев.

К собственному недовольству, отец услышал из уст другого крестьянина, что Эспирикуэта исполнил приказ хозяина сторожить вход в поместье, но, будучи заядлым курильщиком, накануне отправил жену в бакалейную лавку, расположенную в центре Линареса, чтобы та купила табак и бумагу для самокруток. Поскольку Франсиско знал, что семья Эспирикуэты, нелюдимая и хмурая, всегда сторонилась семей прочих работников, он не боялся, что зараза успела распространиться среди остальных, но счел неразумным везти их с собой, учитывая тесноту, которая ожидала всех во Флориде. Они останутся в Амистад. Отец пожелал им удачи и доброго здравия, но по физиономии Эспирикуэты было заметно, что тот не принял этих пожеланий.

– Нас вы с собой не берете, а Симонопио – пожалуйста, – ворчал Эспирикуэта. – Вот уж кто болен. Он-то и накликал на нас беду.

– Снова ты за свое? Симонопио болел чем-то другим и уже поправился. Ты знал про опасность, слышал мой приказ и не имел права выпускать жену за пределы асьенды, тем более отправлять в город. Если бы ты следовал инструкциям, тебе бы пришлось застрелить ее, как только она вернется.

– Получается, я и вас должен был пристрелить, когда вы вернулись со своими дочками.

Всю жизнь потом мама сожалела, что папа недостаточно жестко отреагировал на этот дерзкий комментарий, приняв его за вспышку гнева.

– Дальше будет еще хуже, Ансельмо. Здесь, в асьенде, достаточно провизии. Ради твоего же блага, а также ради блага семьи забудь ты о курении, иначе это всех убьет.

После этой отповеди он развернулся и сел в автомобиль, возглавлявший караван.

Впервые за много дней Симонопио оказался на свежем воздухе. Он ехал в повозке позади автомобиля, в котором сидела моя семья. В конце концов отец уступил и позволил ему снять горчичный пластырь, однако велел лежать в продолжение всего путешествия. Повозкой управлял Мартин, один из крестьян, рядом ехала Тринидад. Возле Симонопио сидела няня Реха, как обычно безмолвная, с закрытыми глазами. Отправились с нами также Пола, Лупита и, разумеется, кресло-качалка.

Всю дорогу родители только и делали, что обсуждали болезнь и внезапное выздоровление Симонопио. Беседа растянулась на годы, но их сомнениям так и не суждено было разрешиться, и тайна осталась тайной. Мама всю жизнь верила, что неспроста необъяснимая лихорадка поразила мальчика именно в тот день, когда на Линарес обрушилась испанка и Беатрис пришлось покинуть город, пропустив отпевание и похороны Мерседес, и отсиживаться в Амистад первые дни эпидемии. Выздоровление ребенка также казалось ей подозрительным. «Странно, – рассуждала она, – не успел ты войти и объявить, что мы уезжаем из Линареса, и пожалуйста – ни тебе жара, ни плохого самочувствия, ни слабости… Это было чудо», – утверждала мама.

Бабушка Синфороса, убежденная в том, что подобные заявления могут являться только из Рима, то и дело ворчала: «Ах, дочка! С чего ты взяла? Как такое возможно?» А Консуэло: «Хватит уже спорить! Какая, в конце концов, разница?»

Отец не находил аргументов, чтобы опровергнуть мамины доводы, но соглашаться с ней тоже не спешил, потому что это повлекло бы новые споры и вопросы, которые было бы еще сложнее объяснить или понять. Этим он открыто признал бы, что, не считая странных обстоятельств рождения и появления Симонопио в их доме, а также того факта, что за ним повсюду следовали пчелы, мальчик не был обычным ребенком. Вот почему отец настаивал всю дорогу и продолжит настаивать всю жизнь, что он спас Симонопио с помощью горчичников.

16

В тот день, когда в Линарес пришла чума, Симонопио рано встал. Он был совершенно спокоен. Ничто не предупредило его о предстоящем: ни мирно жужжащие пчелы, ни сверкающее солнце, ни облака. Был чудесный осенний день, самое обычное октябрьское утро. Симонопио проснулся в уверенности, что скоро с долгим визитом приедут дочки Моралесов, и это было здорово. Затем он вдруг забеспокоился, что рыжая лошадь подвернет ногу, наступив в выбоину, и побежал ее засыпать. Он всегда радовался, когда поспевал вовремя: поранив ногу, лошадь уже не поправилась бы.

Довольный собой и добрым поступком, он готов был отправиться в сьерру вслед за пчелами – так далеко, насколько хватило бы духу, но, испытывая привязанность к Лупите, остался: ему не хотелось, чтобы она дважды перестирывала белье, тем самым испортив себе день, и, пока Лупита стирала, что-то напевая, держался неподалеку. Закончив свое занятие, она засмотрится на Мартина, и корзина с мокрым бельем грохнется в грязь.

К тому же Симонопио знал, что Мартин не подходит Лупите – не потому, что он был негодяем. Но, как бы Лупита ни старалась, она ничего с ним не добьется. Чтобы настроение девушки ничем не омрачилось, Симонопио предложит отнести корзину, зная, что та не разрешит, мол, подобная тяжесть ему не по силам. Но Симонопио будет настаивать и тем самым отвлечет Лупиту от того, кто заставлял ее грезить наяву. Не заметив Мартина, она не споткнется и ей не придется перестирывать белье.

Вдруг без единого предупреждения между выстиранной рубашкой и грязной нижней юбкой, лежавшими в корзине, он кое-что увидел, нечто нехорошее, что надвигалось на них. Он тут же бросил Лупиту, закричавшую ему вслед удивленно: «Ты куда, Симонопио?» – и стремглав понесся по дороге, по которой раньше почти не ходил, к центральной площади города. Именно там сейчас была его крестная, в большом доме, где обычно собирались ее светские приятельницы. Люди смотрели ему вслед, но ему было наплевать: он должен был срочно вытащить ее оттуда, увести как можно дальше. Чтобы спасти ей жизнь, ему нужно всеми правдами и неправдами вызволить крестную из города.

Он чувствовал, что нужно спешить. Иногда видения прояснялись не сразу, но терпение и время раскладывали все по полочкам. Поджидая крестную на улице, он не знал, что случится – вспыхнет пожар или, может, их ожидает нашествие очередной армии, беспорядочно палящей по сторонам, но, рассматривая беспечно прогуливающихся по площади людей, Симонопио не мог отделаться от чувства, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Когда дамы вышли на улицу, он сразу все понял: смерть несет в себе красивая беременная сеньора. Она была подобна яду, который убьет каждого, кого коснется. Этот яд продолжит убивать даже после ее смерти, причем в тот же день. Он видел. Видел смерть, заполняющую собой площадь, улицы, город. Видел мертвецов, лежащих один поверх другого на повозке. Мертвецов возле дверей домов. Пирующих бродячих собак. Видел, как один за другим умирают Моралесы, а вместе с ними покуда не родившиеся новые члены семьи. И он не знал, как этого избежать.

Вскоре Симонопио нашел крестную. Он был весь мокрый, разгоряченный от бега и треволнений. Ощупав его, Беатрис решила, что у него лихорадка, и встревожилась. Тогда-то он и понял: его жар спасет множество жизней. И вот на что он решился: он позволил себе заболеть. И теперь все пассажиры их каравана, направлявшегося во Флориду, выжили. Симонопио ничего не мог сделать для людей, оставшихся позади, но крестные и их дочки, бабушка, няня Реха и няня Пола, Мари и Мартин, а также остальные слуги и пеоны были спасены.

Будь его воля, он бы уже поджидал всю семью во Флориде. Он отлично знал все кратчайшие пути через холмы – их ему показали пчелы. Но никто не собирался давать ему свободу – в его-то состоянии. Он знал, что миновало четыре дня с тех пор, как он был вынужден заболеть, и что он стал причиной беспокойства. Теперь ему приходится за это платить – безропотно лежать, предаваясь ненужном у отдыху.

Проснувшись, он поймал на себе довольный взгляд Франсиско, крестного, наблюдавшего за ним. Тот с гордостью заявил, что вылечил мальчика горчичным пластырем, и Симонопио никогда не разуверял его в этом, ибо не стоит возражать людям, действующим во имя любви. После долгих часов лечения Симонопио знаками попросил снять с него обжигающий пластырь, однако понял, что лишь еще несколько часов терпения подарят Франсиско душевное спокойствие, и смирился.

Лечение предназначалось для Симонопио, хотя он понимал, что в первую очередь оно в чем-то помогало крестному. Возможно, оно облегчало его тоску и сердечные муки. Ведь караван двигался в сторону новой жизни, хотя вряд ли жизнь станет проще.

17

В дни, когда Франсиско Моралес не уезжал на свои животноводческие ранчо в Тамаулипасе, он отправлялся следить за работой в другие асьенды. Прошло уже несколько недель, но до Флориды зараза так и не добралась, и постепенно Франсиско наполняла уверенность, что, покинув Линарес, он принял единственно правильное решение. Однако он понимал, что всем сложно жить вдали от дома.

Чтобы не думать о двух взрослых сыновьях, оставленных в Линаресе, его свекровь не выходила из кухни. Она проводила там дни напролет, совершенствуя свой рецепт кахеты и без устали помешивая ложкой в кастрюле. Когда правая рука уставала, она перекладывала деревянную ложку в левую, но ни на минуту не соглашалась бросить это занятие, хотя постоянные круговые движения утомляли ее до такой степени, что руки, плечи и шею по ночам сводил спазм.

Она трудилась не покладая рук, отказываясь от помощи. «Я со всем справлюсь сама, – говорила она, – потому что работа гипнотизирует». Пока ее разум пребывал под этим наркотическим воздействием, она забывала обо всем. О сыновьях, о погибшем муже. О том, что случилось и что могло случиться в будущем. От работы у нее уставали руки, но успокаивалась душа.

Понимая это, Франсиско позаботился о том, чтобы у нее было вдоволь козьего молока и тростникового сахара. Ежедневно свекровь производила литры кахеты. Донья Синфороса раздавала его во время полдника детям батраков, лица которых благодаря ее щедрости потихоньку округлялись.

Настроение Кармен и Консуэло менялось день ото дня. То они радовались, то грустили. Иногда плакали без всякого повода. В другой раз находили предлог для обиды, реальный или воображаемый, и принимались кричать друг на друга, но затем мирились и снова шептались по углам, давясь от смеха. Хуже всего было, когда подобные перепады настроения случались в один день. Франсиско предпочел бы клеймить коров, вдыхая вонь горелой шкуры, нежели наблюдать за сменами настроения своих дочерей.

В те дни он передвигался по дому осторожно, стараясь не быть втянутым в их ссоры и разбирательства и восхищаясь Беатрис, которую как будто вовсе не беспокоили и не удивляли выкрутасы дочек-подростков. Чтобы как-то их отвлечь, она давала им поручения: учить крестьянских детей чтению, а тем, кто постарше и уже умел читать, преподавать арифметику. Выполнив одни поручения, они получили следующие – учить детей музыке. Как и ожидалось, Кармен относилась к урокам более терпеливо и сознательно. Стоило ей отвлечься, Консуэло исчезала: она так и не научилась управляться с чужими детьми.

Франсиско пытался как мог понять своих девочек. Дело было не только в скуке: они не привыкли к столь примитивным условиям жизни. Без электричества все дела заканчивались рано. Читать перед сном они любили при свете лампы, а не масляного светильника. Дома стоял холодильник, и даже зимой они обычно добавляли в напитки лед. В деревне не было ни электричества – этой роскоши, которая постепенно проникала в дом в усадьбе Амистад: сначала общественные комнаты, затем и личные. Последней электрифицировали кухню, хотя Франсиско со временем мечтал провести электричество и в комнаты домашних слуг, а затем в дома батраков, но стоило это недешево. В его планы не входила электрификация дома во Флориде, хотя каждый раз, когда он возражал против того, чтобы вернуться к современным удобствам Линареса, дочери просили его об этом.

Беатрис оставалась невозмутимой, хотя Франсиско знал, что это лишь маска, которую она надевает каждое утро с восходом солнца. По ночам он чувствовал, как она беспокойно ворочается в постели. Затем слышал, как она встает, чтобы взглянуть на спящих девочек. Проверяла она и засовы на дверях и не осталось ли с вечера зажженных свечей или масляных ламп, полностью ли погасли дрова в печке.

Утром Беатрис вела себя так, словно безмятежно проспала всю ночь. Присоединялась к нему за завтраком. Будила Кармен и Консуэло, которым пора было приступать к дневным обязанностям. Руководила домашними делами, отдавала распоряжения, когда делать небольшую уборку, а когда генеральную. На кухне следила, чтобы ничего не пропадало, ни единой крошки. Иногда выходила на улицу посидеть с няней Рехой: старуха не жаловалась, но и она сама, и ее кресло-качалка не могли привыкнуть к новому месту и к новому пейзажу – одна почти не ела, другая почти не качалась. Беатрис не знала, кому из них приходится хуже, и переживала за обеих.

Но она не унывала. Не унывала, потому что это был ее долг. Покончив с одним делом, переходила к другому, пока не переделывала все дела и больше ничего не оставалось, кроме как сидеть с вышиванием при свете масляной лампы. Она постоянно занимала руки, чтобы у разума не оставалось времени блуждать где вздумается, утомлять себя досужими мыслями, а то и взорваться.

Франсиско был благодарен ей за выдержку, которая и ему давала силы каждое утро надевать маску, с улыбкой прощаться и оставлять ее на хозяйстве во Флориде, пока сам он занимается своими делами поблизости или где-нибудь дальше, в Тамаулипасе. Подобно свекрови, которая целыми днями мешала молоко, он с утра до вечера занимался ранчо и плантациями, которые изнуряли тело, но давали передышку уму.

У Беатрис не было ничего, что помогло бы ей отвести душу. Она хлопотала весь день, но ни одно занятие не приносило ей радости. Она знала, что батраки тоже скучают по своим домам, бесхитростным, зато родным. У всех них во Флориде была крыша над головой, но не хватало уединенности. В этой асьенде, в старом здании с двенадцатью комнатами, обитала лишь одна семья слуг, хотя оно было построено для большего числа людей, чем в нем проживало последнее время. После внезапного наплыва новых жильцов дом заполнился целиком: в каждой комнате обосновалось по семье.

Во Флориде, как и в Амистад, пеоны в течение дня делали вид, что жизнь идет своим чередом. Обливаясь потом и изнуряя себя тяжелым трудом, они забывали о том, что их семьи вынуждены жить в изгнании в милях езды от города. Возвращаясь с заходом солнца домой, они удивлялись, обнаруживая жен в дурном расположении духа.

Настоящие тяготы жизни на чужбине легли на женские плечи. Женщины были лишены не только отдыха, но и возможности уединиться в течение дня: и кухню, и прачечную приходилось делить с другими женщинами. А заодно терпеть постоянное присутствие целой толпы ничем не занятых детей. Готовили по очереди на общей кухне, по мере сил экономя продукты: соль, перец, белую муку, рис, фасоль и картошку – все, что не росло во Флориде и что они успели купить до изгнания в лавке братьев Чанг.

Франсиско закупил этой снеди в большом объеме, но, поскольку никто не знал, как долго придется жить в изгнании, продукты приходилось расходовать осторожно. Голода он не боялся, но Беатрис заметила, что батраки припрятывают часть экстракта сахарного тростника, чтобы затем ферментировать и гнать самогон в перегонном кубе, изготовленном из старых медных ковшей.

– Женщины жалуются, Франсиско. Особенно на холостяков, которым нечего делать. Говорят, они им проходу не дают. Особенно Леокадио. Мол, он пьет, но пить-то не умеет.

По ночам женщины боялись выйти в туалет, опасаясь нападения со стороны какого-нибудь пьяного сластолюбца, женатого или холостого.

Франсиско не был трезвенником – время от времени он любил выпить пива. Его излюбленным сортом была «Карта Бланка» из пивоварни Монтеррея, а с тех пор, как в Линаресе построили фабрику льда, пиво он предпочитал пить холодным. Также он ежедневно позволял себе стаканчик шотландского виски, который привозил из Техаса. Но самогон, который гнали пеоны, обжигал горло и разъедал желудок. От нескольких глотков этого пойла у любого отказали бы тормоза, а сочетание крепчайшего напитка с вынужденной теснотой неминуемо грозило катастрофой.

По размышлении он отобрал у пеонов хитроумное приспособление для перегонки, справедливо опасаясь, что оно лишь обострит ситуацию. Решив, что средством от хандры и морального упадка служит в первую очередь труд, он все время занимал их работой в том или ином поместье. Они к этому привыкли. Это стало частью их ежедневного распорядка, но жизнь без помощи женщин, вдали от дома, изнуряла их. Возвращаясь во Флориду, они хотели одного – поужинать и улечься спать, избегая лишних проблем и сознавая, что назавтра их ожидает еще больше работы.

Единственным, кто был освобожден от повседневных трудов, был Ансельмо Эспирикуэта. Ему позволили оставаться дома, поскольку через неделю после отбытия каравана его жена заболела и в тот же день умерла. Но это еще не все: четверо его детей умерли или находились при смерти. Выжили только отец, старший сын и младшая дочурка.

Франсиско дивился, каким образом одна и та же болезнь поражала одних и обходила других, зато точно знал, что этой трагедии можно было избежать. Женщина заболела через неделю после того, как он строго-настрого запретил своему батраку покидать поместье, но тот, очевидно, не послушался и вновь отправил беременную жену в город, чтобы купить табака.

Франсиско Моралес был не из тех людей, которые только и делают, что попрекают других, мол, видишь, я тебя предупреждал. Он терпеть не мог подобных разговоров, толку в них было мало. Пустая трата слов, особенно когда дело не исправишь. Но тут ему впервые захотелось схватить батрака за шиворот и рявкнуть: «Я же говорил тебе, чтобы никто из твоих не совался в город и что твоя привычка всех убьет!» У него едва хватило сил, чтобы сдержаться, потому что Франсиско представить себе не мог, какую тоску и боль может причинить подобная потеря человеку, терзаемому чувством вины из-за того, что навлек болезнь на членов собственной семьи.

В подобных обстоятельствах помочь можно было только одним способом – оставлять сумки с едой поблизости от их дома. В первый раз он привез аспирин «Байер», однако на следующий день нашел россыпь размокших таблеток на земле. Ему стало жалко столь ценного и дорогого лекарства, и больше он аспирин не привозил: он не мог оставить собственную семью без лекарств, которые могли понадобиться в любой момент.

То, что поначалу казалось Франсиско актом благотворительности и помощи пострадавшей семье, превратилось в проклятие. Неясно, в чем было дело – в том, что Эспирикуэта недостаточно привержен работе, в нехватке усидчивости или же в тяжести его взгляда, в котором проскальзывало что-то такое, чего хозяин никак не мог понять. Ни хорошее обращение, ни дом, ни продукты, ни школа, ни добрая компания не смогли смягчить этот взгляд. Возможно, Франсиско подозревал, что Эспирикуэта тайком поколачивал жену, или заметил, как избегает его дружелюбный Симонопио, или что Беатрис находит его крайне неприятным типом.

Сейчас, когда семья батрака пострадала от испанки, Франсиско едва мог признаться самому себе, что еще недавно вынашивал идею прогнать Ансельмо Эспирикуэту. Но всякий раз, когда он собирался принять решение, жалость побеждала гнев. Если он прогонит отца семейства, его жена и дети останутся без дома, работы и дохода. И без надежды. Он знал, что, если прогонит Ансельмо, никто в их краях не даст ему работы. И поделом.

И все-таки прогнать его он не мог. Особенно сейчас. Он не хотел добивать павшего, а пасть ниже Эспирикуэты было просто немыслимо. Франсиско не мог вернуть ему детей и жену. Единственное, что можно было для него сделать, – это обеспечить постоянной занятостью, которая хотя бы отчасти вернула бы ему покой.

Вдруг он почувствовал, что рядом кто-то есть.

– Симонопио, а ты что здесь делаешь?

В тот день Франсиско покинул Флориду, отправившись в Амистад в обществе своих батраков, которых вез в грузовике. Каждый день он находил им все новую и новую работу. Да, в Линаресе жизнь остановилась, однако работу в полях не в силах были прервать ни смерть, ни траур. Коровы и козы ежедневно ожидали дойки, а плантации – поливки или сбора урожая. Можно было бы отправить пеонов пешком – Флориду и Амистад разделяло не такое уж большое расстояние, но Франсиско полагал, что энергию лучше вкладывать в работу, а не в пешую ходьбу. Дорога, соединяющая два поместья, была относительной ровной, однако проходила под открытым солнцем, которое нещадно палило даже в осенние дни. Раз уж от жары все равно никуда не деться, пусть лучше люди сосредоточатся на работе. А он позаботится об их транспортировке туда и обратно. Бензин достать было непросто, даже за большие деньги, но лучше истратить топливо, чем человеческие силы.

И вдруг откуда ни возьмись появляется этот мальчишка, который едва поправился и сам отыскал Франсиско. При этом он не выглядел запыхавшимся или изнуренным. Франсиско знал, что Симонопио любит прогулки, но даже вообразить не мог, что мальчик забирается на столь дальние расстояния. Ему хотелось сказать ему: «Не уходи так далеко, ты заблудишься в горах, Симонопио, тебя съедят медведи, малыш», но он сдержался. Франсиско не любил наставлений, к тому же ему показалось, что Симонопио в них не нуждается. Он разгуливал там, где хотел, ни у кого не спрашивая разрешения. В этот миг Франсиско понял со всей очевидностью, что опасность быть съеденным не грозила Симонопио с первых же минут его жизни, а отправляясь в любой дальний путь, этот ребенок никогда бы не сбился с дороги. И еще кое-что: Франсиско понял, что с Симонопио ничто не бывает случайным. И если он здесь, значит, на то есть веские причины.

– Ты искал меня?

Знаками Симонопио попросил следовать за собой к покинутому семейному дому. Франсиско ни разу не был внутри с тех пор, как вышел оттуда вместе с семьей и запер засовы. Он не чувствовал ни малейшего желания возвращаться в одиночестве. Его одолевали одновременно нежелание и любопытство, к тому же он точно знал, что у Симонопио имеется веская причина вести его в дом.

Франсиско отпер дверь и вошел вслед за мальчиком. Он предчувствовал острейшую тоску, которая охватит его в молчаливом брошенном доме, и заранее решил, что не переступит его порог до тех пор, пока рядом не будет Беатрис и дочек. Однако вопреки ожиданиям сердце его не дрогнуло и не остановилось. Он не ощутил приступа острой тоски, которой так боялся: возвращение в покинутый дом нисколько его не расстроило.

Он осмотрелся. Какие-то четыре недели отсутствия – и все покрылось толстым слоем пыли. Ему пришла в голову мысль, что дома умирают, переставая подпитываться энергией своих хозяев. Наверняка нечто подобное переживали древние: племена майя, римляне, египтяне. Когда катастрофы вынуждали их покинуть навсегда жилища и даже целые города, с их уходом на улицах, в домах и храмах неизбежно воцарялись смерть и запустение.

Нечто подобное случилось с Линаресом: люди ушли, их место заняла чума. Пройдут годы, на смену нынешнему поколению придет следующее, и никто уже не вспомнит место первоначального поселения, которое без человеческого присутствия постепенно, пылинка за пылинкой, вновь вернется в лоно матери-земли. Прахом был, в прах обратишься – эти слова одинаково верны как для живых существ, так и для груды камней, будь то Рим, города майя или Линарес. Так и здесь: груда кирпичей, медленно покрывающаяся пылью, еще недавно была оплотом и надеждой нескольких поколений Моралесов. И Франсиско не позволит всему этому умереть.

– Помоги мне, Симонопио, – обратился он к мальчику.

Он никогда, даже в детстве, не занимался уборкой, стиркой или вытиранием пыли, однако теперь чувствовал своим долгом приняться за эти незнакомые ему дела, хотя не знал, с чего начать и где слуги хранят принадлежности для уборки. В доме пахло забвением – он различал этот едва уловимый и прежде неведомый запах, подумав: «Наверно, так пахнут умирающие кирпичи, подобно мертвой плоти, источающей сладковатый запах разложения». Он обошел дом. Пыль действительно покрывала все, что только можно: пол, перила, занавески, ламбрекены, двери и окна. На мебель были накинуты простыни, но и на них осели тончайшие частицы сухой земли, умудрявшиеся проникнуть сквозь щели, незаметные человеческому глазу, и скрывающие следы и воспоминания целых цивилизаций.

Симонопио знал, где хранятся мыло, масла, тряпки и метелки, а также для чего служит каждая из этих принадлежностей. Он выдал Франсиско тряпку. Крестному предстояло стать первым мужчиной в семье Моралесов, который взял на себя эту доныне сугубо женскую домашнюю обязанность. Теперь единожды в неделю Франсиско находил в этом нехитром занятии покой, утешение и поддержку. Во время поездок в родовое гнездо его неизменно сопровождал Симонопио, который ни разу не отказался участвовать в этом нелегком деле, требовавшем почти железной дисциплины, чтобы одолеть непобедимого и неутомимого врага. И не важно, сколько стараний и усилий тратили Франсиско и его армия, состоявшая из одного солдата, чтобы отбросить неприятеля, – тот возвращался, незаметно, неслышно, с единственным намерением уничтожить надежды Франсиско Моралеса на будущее.

18

Вообще говоря, Симонопио отвел моего отца в дом вовсе не для того, чтобы он поразился плачевному состоянию, в котором пребывало семейное гнездо. Хотя, полагаю, он не имел ничего против уборки и с удовольствием помогал бы крестному и в любой работе. Цель у Симонопио была иная – намекнуть отцу, чтобы тот забрал во Флориду любимую мамину швейную машинку «Зингер», совершенно неподъемную.

Позже отец признался: идея того широкого жеста, что он совершил, дабы мама не потеряла в изгнании рассудок, принадлежала Симонопио, хотя он не сразу понял, что именно пытается донести до него крестник. Во время первого визита в дом, когда Симонопио решительно подвел его в швейной машинке, он набросился на нее с тряпкой. Во второй раз Симонопио пришлось достать обрезки тканей, нитки и пуговицы, сложить все это в коробку и отнести в грузовик, давая понять, что швейную машинку тоже необходимо доставить во Флориду.

Это была одна из первых домашних швейных машинок, она сильно отличалась от нынешних легких и практичных, и признаюсь тебе – прости, что все время обращаюсь к тебе на ты, но мы провели вместе достаточно времени и мне это кажется вполне естественным, – что вот уже много лет я не видел ни одной похожей. В ту пору тяжелые железные машинки ставили на массивное деревянное основание, что делало их более устойчивыми. Расположив такую махину в одном из углов дома, ее, как правило, больше не трогали. Весила она под тонну. Лично я не проверял, но готов поклясться, что она весила больше, чем мог бы поднять один человек, а то и четверо.

Вероятно, отец доверял интуиции крестника и, обеспокоенный душевным здоровьем мамы, решил сделать усилие и перевезти механизм. Возможно, он полагал, что мама воспользуется избытком свободного времени и обучит Кармен и Консуэло шитью, о чем давно мечтала, а заодно сошьет себе сезонную одежду. Не у каждой светской дамы имелась подобная машинка, и мама своей очень дорожила. Папа решил, что подобный сюрприз ее обрадует.

Не знаю, как у тебя, но мне пришлось дожить до глубоких седин, чтобы постичь прописную истину: женщину невозможно понять. Их мозг – это лабиринт, на который разрешается взглянуть только со стороны, и то лишь когда они сами вас пригласят. До тех же пор лабиринт остается загадкой.

Когда отец вернулся, мама была занята изготовлением свечей, вылепливая их из пчелиного воска, который приносил Симонопио. Отец проводил ее до грузовика, где поджидали крестник и батраки, помогавшие водрузить механизм в кузов. Все ждали, когда ее лицо озарится от изумления, радости и благодарности. Вопреки ожиданиям, увидев предмет, стоявший в кузове грузовика, мама, ни слова не говоря, развернулась и решительным шагом зашагала прочь. Со слезами на глазах.

Годы спустя она сказала, что даже не догадывалась, откуда у нее взялось столько слез. Тот день она впоследствии всегда называла «день, когда я расплакалась из-за сущего пустяка». Конечно, она оплакивала смерть дедушки, но то были сдержанные слезы, преисполненные гордости и достоинства, без истерики или излишнего драматизма, хотя очень горькие. Зная маму, можно предположить, что в руках она комкала вышитый платок: она не любила предъявлять публике лицо, залитое слезами. Вот почему я уверен, что ее скорбь была элегантной и даже изысканной. Да, представь себе, скорбеть – тоже дело непростое.

Женщина, которая разрыдалась при виде собственной швейной машинки, агрегата из железа и дерева, не могла быть моей мамой. Она и сама себя не узнавала. Внутренний голос удивленно шептал у нее в голове: «Эй, да ты ли это? Зачем ты разыгрываешь эту трагедию?»

Мама удалилась, бросив мальчика и онемевших мужчин, растерянно топтавшихся возле грузовика в раздумьях, что же предпринять дальше. Чуть ранее они с нечеловеческим усилием вытащили машинку из привычного угла и аккуратно перетащили в грузовик, чтобы ни одна из частей не отвалилась. Затем одни возвратились во Флориду пешком, а другие присматривали за машинкой в дороге, следили, чтобы она не слишком подскакивала на ухабах. Они знали, что им предстояло еще выгрузить махину и установить на новом месте, к чему внутренне были готовы. Чего они хотели меньше всего, так это возвращать ее обратно в Амистад.

– Что делать, хозяин?

– Ступайте отдыхать. А завтра посмотрим. И ты иди отдыхать, Симонопио. Ни о чем не беспокойся и иди перекуси.

Отец не сразу отправился на поиски мамы. Следуя инстинкту самосохранения, он решил дождаться, когда его позовут ужинать, и лишь потом пойти взглянуть, не успокоилась ли его жена. Нашел он ее в их общей спальне, где она обычно сидела в кресле, занятая шитьем или вышивкой. Стемнело, но она не пыталась осветить комнату. Папа зажег ближайшую масляную лампу. Так они и сидели вдвоем, забыв, что ужин стынет.

Время от времени доктор Канту писал им коротенькие письма и оставлял их у входа в Амистад, чтобы отец обнаружил их во время наездов в Линарес. Всего они получили три письма: первые два совсем короткие и не слишком обнадеживающие, третье чуть длиннее, но очень сумбурное. В спешке доктор не объяснил ничего толком, когда писал о загруженности кладбищ, о неудавшемся воскрешении и выжившем счастливчике.

Поскольку общение было односторонним, отец не мог раздобыть более подробную информацию, задать интересующие вопросы и получить на них исчерпывающие ответы. Хорошо еще, что Канту вообще передавал им свои послания. Вероятно, отец с этим смирился. Он был уверен, что у доктора, занятого больными и умирающими, не хватает времени писать пространные сообщения, составлять подробные списки, детально перечисляя, кто умер, а кто выжил, или же держать в памяти, упоминал ли он прежде о смерти того или иного знакомого, а потому порой в записках мелькали одни и те же имена. Эти письма служили лишь напоминанием: цивилизация по-прежнему существует, и нужны они были не для того, чтобы узнавать в подробностях о судьбе друзей и родственников.

Несмотря на досаду из-за скудости этих посланий, изобилующих неточностями и недостатком информации, отец был благодарен Марио Канту. Благодарен за то, что многого так и не узнал. Он чувствовал некоторое облегчение, заключив при отсутствии информации, которая свидетельствовала бы об обратном, что братья жены по-прежнему живы, хотя было очевидно, что между одним письмом и другим обстоятельства могли существенно перемениться.

Мама тоже не знала, что лучше – получать горькие новости или похоронить в себе тяжелые мысли. Однако, увидев стоявшую в грузовике швейную машинку «Зингер» – ту, что подарила ей столько размеренных часов за работой и которую она поставила в самый светлый уголок своей комнаты, будучи уверенной, что машинка не сдвинется с места даже после ее смерти, – мама дала выход всей накопившейся, тщательно скрываемой тоске, потому что решила, что настал конец света. Что выжили только они. Что прежняя, прекрасно налаженная жизнь уже не вернется. Что остаток своих дней они проведут в изгнании. Что она так и не закажет цветы для весеннего бала. Что ткани, которые она выписала на бал своим девочкам, так и не прибудут. А без цветов, тканей и молодых людей девочки никогда не выйдут замуж. Что за неимением тканей она все равно не сможет шить на своей машинке, а ткацкого станка у нее нет, к тому же она не умеет им пользоваться. Придется распарывать старые вещи, чтобы шить из них новые, и так раз за разом, пока от бесконечного использования ткань не потускнеет. Нет даже цветов, чтобы отнести их на кладбище. Но если кладбище переполнено, если все умерли, кто похоронил ее братьев? И кто похоронит последнего человека на Земле? Может, тот самый воскресший, о котором писал доктор Канту?

Все эти мысли пришли ей одновременно в ту секунду, когда она стояла в тени пикапа. И это был тот крошечный проблеск в лабиринте ее сознания, куда мама позволила папе заглянуть. Она поверила отцу, когда он принялся убеждать ее, что нет никакого конца света, и успокоилась. Отец оставил ее одну, чтобы заняться каким-то неотложным делом, явно надуманным, как утверждала потом мама. Надуманным, потому что ему было тяжело видеть ее в таком состоянии. Наверняка папа так и не понял до конца тот маленький эпизод – взрыв эмоций своей жены, однако жена отлично поняла его. Сейчас, когда она удобно устроилась в кресле, успокоившись в полумраке спальни, вновь обретя надежду на жизнь и размышляя о новой одежде, будущих зятьях и внуках, – остатки здравого смысла, сохранявшиеся в ней во время приступа, свидетелем которого стали ее муж, батраки и крестник, вернулись к ней, дабы занять свое законное место в ее обычно уравновешенном сознании. Вернулись окрепшими. Вернулись обиженными на нее, упрекая в этой вспышке эмоций. «Тебе не стыдно?» – допытывались они.

Однако мама, успевшая к тому времени понять, что ни боль, ни стыд ее не остановят, поднялась, сняла фартук, побрызгала в лицо холодной водой из умывальника и, посмотрев в зеркало, проигнорировала вопрос. А потом пошла искать папу.

– Идем. Скажем, чтоб разогрели ужин еще раз.

19

На следующий день «Зингер» занял почетное, хотя, к большому облегчению мамы, временное пристанище в комнате, которую сестры облюбовали для чтения своих романов. Но тканей, годившихся для шитья, действительно не было. Мой бедный отец неплохо разбирался в посевах, но ровным счетом ничего не смыслил в шитье, оставив все ткани в поместье Амистад. На исходе следующего дня отец явился к маме с новым подношением.

– Привез мне все, что сумел найти в швейной комнате, – рассказывала мама. – Сундуки с летними и зимними тканями. Все мои нитки. Перья, бисер и блестки. Привез даже сундук со старыми пожелтевшими шторами, которые я собиралась отправить в монастырь! Пришлось все это сложить в одной из спален, потому что в швейной комнате не поместилось.

Но даже получи она в свое распоряжение все ткани мира, ей не удалось бы превратить моих сестер в швей. Они и раньше не увлекались шитьем, как ни старалась она приохотить их к этому делу. Мама надеялась, что современная швейная машинка заинтересует их, но вскоре поняла: максимум, на что способны сестры, – это штопка носков и пришивание пуговиц. Сейчас, когда девочки, по словам отца, были у нее в плену, мама предприняла новую попытку, которая также закончилась провалом. Но на этот раз проблема была не в сестрах. Мама пришла к выводу, что, несмотря на присущее ей мастерство швеи, учительница из нее никудышная. Ей попросту не хватало терпения. Вид любого человека, сидящего за ее драгоценным «Зингером», – будь то собственные дочери или ученица, которую нашел ей отец, – портил маме настроение. Начинала она с того, что они неправильно, на ее взгляд, крутили педали, затем тщетно пыталась научить их сметывать детали или менять иголки, но, видя нерасторопность учениц, рано или поздно заявляла: «Давай я покажу». В итоге она все делала сама со словами: «Молодец, отличная работа!»

Мама не раз признавала, что швейная машинка спасала ей если не жизнь, то душевный покой. И заслуга в этом была не столько отца, сколько Симонопио. Они ни разу не обсуждали это, хотя оба знали: именно крестнику пришло в голову занять маму шитьем, потому что он понимал, что это примирит ее с действительностью.

Как он был прав! Если бабушка нашла покой в том, чтобы постоянно помешивать кахету, меняя руку каждый раз, когда проговаривала про себя молитву, маме необходимо было слышать успокаивающий стрекот машинки. Трак-трак-трак, трак-трак-трак – и так часами. Если кто-то другой садился за машинку, смена привычного ритма действовала ей на нервы. Машинка принадлежала ей и должна была стрекотать так, как она привыкла. Трак-трак-трак, трак-трак-трак, а не та-та-та-та-та-та.

Я не застал швейную машинку на ее новом – временном – месте во Флориде, но иногда мне кажется, что ритм всей моей жизни – это ее нескончаемое трак-трак-трак, сопровождавшее меня многие годы, начиная с дней, проведенных в мамином чреве, и заканчивая взрослой жизнью и обеспечивавшее мамино спокойствие. Мое сердце, твой автомобиль, время… Все движется и стареет в этом ритме. Трак-трак-трак.

Под неутомимое трак-трак-трак своей машинки мама в те дни шила бальные платья для моих сестер и удобную повседневную одежду для своих товарищей по изгнанию. Помимо двух юбок и подходящих по фактуре и цвету блузок она изготовила воскресное платье для Маргариты Эспирикуэты, единственной выжившей дочери Ансельмо. Из лоскутков смастерила тряпичную куклу, такую хорошенькую, что вскоре ей пришлось сшить дюжину таких же кукол для дочерей батраков. Поскольку времени и щемящей тоски у нее было по-прежнему в избытке, она шила и шила, прикидывая на память размеры дочерей своих подруг в надежде на то, что даже спустя время сшитые ею блузки-испанки из органзы все еще будут им впору и не покажутся вышедшими из моды или чересчур детскими. Из более практичной ткани шила юбки и блузки разных размеров для повседневной носки девочкам из благотворительной школы, когда они возобновят занятия.

Впоследствии мама признавалась, что, если бы ссылка продлилась дольше, она продолжала бы шить, пока не кончатся ткани, имевшиеся в запасе. Шила бы даже в том случае, если бы нитки и ткани не подходили по цвету и отдавали дурновкусием.

В случае крайней необходимости распорола бы старые вещи и шила новые, перекраивая каждую деталь.

Главное – все время быть при деле, чтобы не оставалось времени тосковать. Отдавшись творческому пылу, мама не думала – старалась не думать – о том, что многим из тех, кому она с таким рвением и старанием шила одежду, эти вещи уже никогда не понадобятся.

20

Со своего поста на вершине одного из холмов Ансельмо Эспирикуэта наблюдал за вереницей автомобилей и повозок. Его предупредили заранее, что хозяева вернутся в этот день, но поскольку точного времени никто не назвал, он скрылся заблаговременно, чтобы не присутствовать при их возвращении.

Ансельмо наблюдал за дорогой, привалившись спиной к дереву и дрожа от холода, потому что одежда не спасала от ледяного утреннего ветра. И все же он упорно торчал там, пыхтя от обиды и злости и больше всего на свете мечтая оказаться дома под одеялом. Там, где он родился, люди, конечно, утеплялись в сезон дождей, но, помимо ураганов, никаких климатических сюрпризов им не выпадало, а потому не было нужды иметь много вещей, чтобы противостоять стихии. На севере же приходилось запасаться всем подряд – легкой одеждой с короткими рукавами, с длинными рукавами, одеждой из хлопка, из шерсти, вещами поплотнее и даже совсем уж плотными и теплыми, а затем приходилось гадать, что именно надеть в тот или иной день, потому что утро могло выдаться теплым, а в полдень вдруг похолодать, как зимой.

Это была не первая зима Ансельмо в этих краях. На север он перебрался восемь лет назад, но так и не разгадал его загадку. Откуда он берется? Кто и зачем его насылает? А когда отступает, куда движется дальше? Где живет? А главное, как удается холоду пробраться в его мышцы и кости? Как бы Ансельмо ни кутался, холод все равно умудрялся проникнуть ему под одежду, и иногда ему казалось, что, зарождаясь где-то в лесах сьерры, этот холод только и думает, как бы просочиться в его тело, поработить все его существо, чтобы с еще большей силой атаковать уже изнутри, заставить дрожать каждую мышцу, сокрушить кости, расчленить, разбросать его части по этой земле, которая держала его в плену.

Даже не ведая о его существовании, Ансельмо прибыл в эти края в поисках таинственного севера. Конечно, здесь это место называли севером, но теперь он был уверен, что есть места еще севернее. Это был не тот север, которого он ждал и ради которого оставил прежнюю жизнь. Это явно было не то место, о котором он мечтал: все, что могли ему здесь предложить, – это работа от зари до зари, палящее солнце, сухой воздух, редкие облака, ледяной холод, а теперь еще болезни и смерть.

Они осели здесь случайно, собираясь двигаться дальше, но что-то с силой сдавило утробу его жены, заставив раньше времени появиться на свет девочку. Перед ними простиралась пустынная равнина, и они приютились на клочке земли, который Ансельмо объявил своей собственностью, призвав в свидетели членов своей семьи. Из палок и веток вместе со старшими сыновьями он построил первое собственное жилище семьи Эспирикуэта. И здесь было все, что им нужно, – земля и свобода.

– Скоро у нас будет кирпичный дом, – пообещал Ансельмо. – Вот увидите.

Они посеют табак и заведут скотину, уверял он. На этом клочке земли Ансельмо Эспирикуэта впервые почувствовал, что значит быть хозяином своего времени, своей воли и своей судьбы. Прежде он знал только тяжелую работу, плохо оплачиваемую и еще менее благодарную. Его пьянил революционный дух, которым он надышался на юге. Однажды он решил, что милости ждать неоткуда и пора отправляться на поиски земли и свободы. Ходили слухи, что где-то на севере народ богатеет и там есть много свободной земли. О другом он и не мечтал. Он больше не будет зависеть от милости других. Движимый решимостью, Эспирикуэта не мог больше ждать.

Риск, что хозяин догонит их и поймает, был очень велик. Шансы на то, что они проникнут на поезд и незаметно исчезнут, минимальны. И все же он готов был рискнуть, погибнуть, увидеть собственными глазами смерть детей и жены, чем допустить еще хотя бы один день рабства, терпеливого ожидания очередных побоев, которые раньше или позже его убьют.

Тот далекий север, куда они прибыли через несколько недель пути, показался ему в первый миг тем самым севером, встречи с которым он так жаждал; он почувствовал себя сеньором, хозяином, важным человеком. Его дети никогда больше не увидят, как он унижается и пресмыкается перед бригадиром. Им не придется ни перед кем заискивать, никого сторониться, пропуская вперед, стараться быть незаметными. Пытаться быть меньше других, иметь меньше других, ежедневно пересчитывая фасолины у себя в миске. На севере не будет ни голода, ни нищеты.

Но одно дело – рассуждать и планировать, а другое – довести до ума. Через несколько дней жизни на новом месте его семейство действительно перестало считать фасолины: они закончились. Все голодали пуще прежнего, голод буквально терзал его самого, жену и детей, жажда донимала. Никогда прежде они не видали такой жары, но, как ни рыскали Ансельмо и его сыновья по окрестностям, воды они не находили.

Люди, с рождения привыкшие к тому, что щедрое небо неизменно посылает воду, чтобы смочить землю, не приучены искать эту воду в глубинных слоях почвы. Если дождя нет сегодня, размышляют они, он обязательно будет завтра, однако день проходил за днем, а вожделенный дождь так и не начинался. Вокруг хижины росли незнакомые чужие растения, и они быстро поняли, что не сумеют использовать их для еды или питья.

С помощью силков и копий удавалось добывать кроликов и опоссумов, однако мяса в этих животных было недостаточно, чтобы накормить семью Эспирикуэта, и утолить жажду они не могли. Новые хозяева – голод и жажда – укротили Ансельмо и его домочадцев быстрее, чем любой кнут.

Грохот приближающейся повозки Ансельмо Эспирикуэта услышал в тот день, когда жена пожаловалась, что из ее груди больше не течет молоко и уж лучше задушить девочку, чем дать ей умереть от голода. Но Ансельмо гордился тем, чем не могли похвастаться многие другие: все его дети рождались живыми и никто из них не умер. Членов его семьи не уносили болезни и прочие напасти. И от голода он тоже никому не даст умереть, пообещал он себе. Топот конских копыт и грохот колес раздавались все ближе. Он приказал сыновьям и дочерям встать по обе стороны дороги, покрытой тонкой желтой пылью, которая с недавних пор покрывала кожу и одежду всех его домочадцев.

Теперь, спустя годы, он не мог толком объяснить причину, по которой они вышли навстречу повозке. Он чего-то хотел. Спасти семью. Помешать самовольному проезду через свою собственность, что-нибудь отнять у сидящих в повозке людей, как минимум чувство безнаказанности. И если людьми, на которых они собирались напасть, действия его были истолкованы как просьба о помощи, то единственной причиной тому было высокомерие возничего.

Франсиско взглянул на жалкий отряд, преградивший им путь, и ему даже в голову не пришло, что его жизни угрожает опасность, что перед ним утратившие надежду, преисполненные отчаяния существа, готовые убить за глоток воды. Отряд выглядел потрепанным, все были припорошены сухой бесплодной землей, скулы выпирали, смуглая кожа посерела, губы растрескались от жажды и покрылись беловатым налетом, вытаращенные глаза смотрели с тоской и отчаянием. Для Франсиско они выглядели хуже, чем жалкие оборванцы. Они показались ему такими несчастными, что при виде построенной ими лачуги ему и в голову не пришло, что речь идет о вторжении и попытке захвата его земли.

Ансельмо быстро сообразил, что статный светловолосый человек и есть настоящий хозяин этой земли и владелец каждой палки и каждого камня, которые семейство Эспирикуэта пользовало, считая, что им наконец-то достались земля и свобода. Он быстро забыл свои агрессивные замыслы. Рабская часть его натуры, этот позвоночный столб духа, привыкший кланяться, вновь взялась за старое, раздавленная присутствием важного господина, готового помочь, а заодно унизительным сознанием того, что он лишился всего в один миг, но главное – желанием выжить во что бы то ни стало.

– Вы заблудились?

– Да, – ответил Ансельмо, делая большой глоток воды.

– Остановились из-за ребенка?

– Из-за малышки, – подтвердил Ансельмо, поглядывая на сыновей, которые тоже припали к флягам.

– Умеешь возделывать землю?

– Да, немного.

– Ты с юга?

– Да, сеньор, южнее некуда.

– Вам есть где жить?

Он чувствовал благодарность увлажненного языка и, покосившись на убогую хижину, которую они построили за то время, когда у них еще оставались какие-то силы, ответил:

– Нет.

– Нужна работа?

– Да, хозяин, нужна. Да, хозяин. Конечно, хозяин.

Так они и остались на севере, то изнывая от жары, то замерзая от холода, заложники собственной воли к жизни и неожиданной и жестокой милости тех, кто предлагал лишь ложную надежду, отняв при этом землю, которую они уже считали своей, и предостерегал от дальнейшего движения на север, мол, не лучшая идея и какой смысл идти туда, если они даже не знают языка?

Самой большой жестокостью было предложение надела земли и дома, что вновь пробудило в Ансельмо Эспирикуэте надежду на независимость. Испанский не был родным языком Ансельмо, к тому же прежде ему не приходилось общаться с землевладельцами, только с бригадирами, без труда переходившими с родного местного наречия, на котором обычно разговаривали с Ансельмо, на испанский. Быстрые, без пауз, испанские слова этого землевладельца, северянина Франсиско Моралеса, врывались в одно его ухо, проникали в разум, поднимая внутри вихрь, а затем вылетали из другого уха с той же скоростью, с какой влетели. Удержать удавалось лишь те слова, которые проникали в сердце. Хотелось бы ему иметь собственную плантацию, собственный дом? Да, хозяин, конечно, хозяин.

Моралес велел, чтобы семейство Ансельмо отвели к двухкомнатному домишке в отдалении. По дороге двое людей, сопровождавших его, извинились:

– Домишко так себе, приятель, в нем давно никто не живет. К тому же далековато. Но это лучше чем ничего.

Дома других батраков были гораздо современнее. Возле каждого располагался небольшой участок земли. Они образовывали нечто вроде поселка. Хижина, назначенная Ансельмо, стояла на отшибе. Эспирикуэту это нисколько не волновало: увидев жилище, он подумал, что этот дом куда лучше и больше любого, какой только он мог себе вообразить.

Дом с его прохладной темнотой давно стал приютом для диких животных, но его легко можно было привести в порядок и вновь сделать пригодным для жизни. Ставен ни на одном из окон не было, и Ансельмо решил, что срубит дерево и при первой же возможности сделает из него ставни. Расстояние тоже не беда: Эспирикуэта не имел ни малейшего желания жить у кого-то под боком, чтобы соседи за ним подсматривали или сплетничали про детей и жену. Они достаточно пожили среди скученности юга, а этот дом давал им возможность пожить свободно. Располагался он на поле, которое также выделили ему новые хозяева, – это были его дом и его поле, где ему предстоит трудиться плечом к плечу с сыновьями.

Когда сопровождающие велели ему на следующий день выйти на работу пораньше, он понял, что хозяин – человек справедливый и хорошо платит. Что на первое жалованье он купит семена для посевов на участке, выделенном его семье, кто-нибудь одолжит ему инструменты, необходимые для приведения в порядок дома и подготовки поля.

Однако вскоре он понял, в чем подвох. Моралес пообещал, что земля будет принадлежать Ансельмо, но это не так, и дом вроде тоже будет принадлежать Ансельмо, но и это неправда. Ему пришлось бы вкалывать вдвойне: сперва обрабатывать землю хозяина, затем свою, чтобы выплачивать арендную плату за каждый урожай, и так постепенно, экономя на всем, выкупить ее, чтобы передать в конце жизни детям.

У Ансельмо Эспирикуэты не было охоты ни экономить, ни ждать. С какой стати он должен ждать, чтобы стать хозяином собственной земли, если к старости спина у него сгорбится от непосильной работы? С какой стати гнуть спину перед хозяином – любым хозяином, хорошим или плохим? И какая разница, кто этот хозяин – южанин или северянин. Он покинул юг, рискуя собственной шкурой, и отправился на чужбину подальше от унижений и нищеты. Движимый страстным желанием обрести новые возможности, оставил позади язык своего детства и влажную землю, на которой вырос. И все для того, чтобы терпеливо дожидаться смерти в этом краю жгучего холода и изнуряющей жары?

В первые же дни сеньора Беатрис приказала доставить им продовольствие на несколько недель и ношеную одежду для всех членов семьи. Они приняли этот дар: единственной их одеждой было тряпье, в котором они в полной темноте покинули табачную плантацию, где им суждено было провести всю жизнь. Прислала она также мыло и средство против вшей, блох и клещей, которые они также вынуждены были принять. «Господа не хотят, чтобы поблизости жили вшивые и грязные люди», – подумал Ансельмо. Не по этой ли причине их отправили жить так далеко от господского дома?

Однако впереди ждало самое страшное оскорбление – им предложили оплатить обучение детей Эспирикуэты в школе. Дочек – записать в школу для девочек, сыновей – в школу для мальчиков. Им дадут хорошее образование, заверила его хозяйка. Дочки Моралесов тоже посещали школу, которую, правда, называли колледжем, потому что они были элегантными барышнями и заходили в нее с другой стороны – со стороны тех, чьи родители могли оплачивать их образование. Затем хозяйка обмолвилась, что они и сами могут освоить буквы и цифры. Поскольку мой отец при этом не присутствовал, Ансельмо отбросил свой обычно почтительный тон и завершил диалог, выдав:

– Нет уж, донья. Мои дети туда не пойдут. С какой стати? На что им это? Парни нужны для посева и сбора урожая. И что хорошего в том, что дочки будут учиться в этой вашей школе? Чтобы научиться получше прислуживать? По мне, лучше уж пусть сидят здесь – больше пользы принесут.

Донья Беатрис смутилась и поспешно ушла.

Шли годы, но Ансельмо Эспирикуэта не бросил свои мысли о земле и свободе. Его идея начала блуждать по окрестностям, но батраки асьенды и рабочие из города, похоже, не разделяли ее: «С какой стати им отдавать землю бесплатно, если мы ее не выкупили?»

Пеоны полагали, что жизнь и без того складывается неплохо, ведь у них есть работа, а вместе с ней возможность обрабатывать свою землю и учить детей. По мнению Ансельмо, господская снисходительность, доброе отношение и отсутствие кнута приручили их, как домашних животных, заставив смириться с несправедливостью. Ему лично пошли впрок каждая затрещина и пинок, которые он получал в продолжение всей жизни, и теперь хорошее отношение не могло сбить его с толку: это всего лишь более изощренная форма контроля.

Срезая от зари до зари сахарный тростник, что требовало многих сил и усердия, сажая семена или погружая в повозку урожай, он обещал себе, что работает на кого-то последний день, что уйдет из поместья, с семьей или без семьи, в поисках своей земли, которая где-то его ждет. Он не знает, где именно, ему еще предстоит ее найти, а затем защищать более самоотверженно, чем их семейный участок между Амистад и Флоридой. Он будет выращивать на нем табак – в этом он разбирался лучше всего. Однако предательское брюхо, сытое и довольное, подчиняло себе волю, а потому казалось невозможным развернуться и уйти с детьми или одному.

Годы шли, а Ансельмо, лелея старую мечту, по-прежнему был здесь, на этом холодом севере, похитившем его время, богатство, отнявшем все силы и семью: жена и почти все дети нашли в ледяном аду свою смерть, заразившись болезнью, которая никого не щадила. Отныне у него не оставалось почти ничего, и если раньше Симонопио его просто раздражал, сейчас Ансельмо был уверен: роковые предчувствия, овладевшее им в тот день, когда подобрали ребенка, наконец сбылись. Через несколько дней после появления мальчика разразилась война, однако на этом беды не кончились: болезнь и гибель стольких людей, а главное – членов его семьи, были также проявлениями зла, на которое обрек их всех Симонопио. А ведь он предупреждал хозяина: «Этот ребенок – дьяволово отродье, он навлечет беду, вот увидите».

Но разве хозяин, этот самодовольный индюк, его послушает? Конечно, нет. Кто станет слушать Ансельмо Эспирикуэту, который и читать-то не умеет? Все, что он усвоил, – это уроки, которые преподнесла ему жизнь. А знания получал в полночь возле костра, слушая старых шаманов.

Поднимаясь с земли и потирая спину, онемевшую после долгого сидения под деревом, и не сводя глаз с дороги, по которой ехал караван, Ансельмо Эспирикуэта дал себе зарок: он никогда не забудет, что они забрали проклятого мальчишку с собой.

– А нас бросили подыхать, как паршивых псов, – бормотал он.

21

Три месяца, проведенные в добровольном изгнании, навсегда изменили характер Беатрис Кортес-Моралес. Она стала другой. Иногда ей казалось, что лучшие годы жизни она провела в роли немого зрителя, наблюдающего за драмой, главным героем которой был ее двойник: то же имя, те же черты лица, однако совсем иной темперамент. Кем была женщина, не способная наладить контакт с собственными дочерьми? Отдавшая их на воспитание монашкам, а потом целыми днями терзавшаяся угрызениями совести, потому что потеряла своих девочек, потому что те взрослели вдали от нее и теперь вместо разговора по душам они могут лишь обмениваться любезностями, будто едва знакомы?

Когда она входила в швейную комнату, которую теперь делила с дочерьми, облюбовавшими ее как салон для чтения, нередко заставала девочек сплетничающими. Но стоило ей войти, как они сразу умолкали. Они никогда не посвящали ее в свои дела, как было заведено прежде, и с появлением матери поспешно удалялись, хихикая и гримасничая.

Беатрис не узнавала девочек и не знала, как исправить отношения. Она не имела ни малейшего представления о том, как затеять с ними самый простой разговор. Дочери избегали ее присутствия. Они не желали с ней общаться. Ей хотелось взаимообогащающего проживания бок о бок, пусть и невольного, но оно превратилось в испытание терпимости. Шить они не хотели, но к этому она была готова: шитье им никогда не нравилось. Не желали помогать с детьми, чьи семьи разделяли с ними изгнание, учить их музыке, чтению или просто играть. Вечером, закончив дневные хлопоты и поужинав, они не хотели ни петь, ни читать в семейном кругу. Все, чего им хотелось, – проводить время в обществе друг друга, что также не гарантировало мира: постоянное и столь тесное общение неминуемо утомляло обеих, и периодически они взрывались, ополчаясь друг на друга или же на всех остальных.

Когда Беатрис наконец придумывала, что бы такое им сказать, чтобы вернуть былую гармонию, Кармен и Консуэло взирали на нее удивленно, словно вопрошая: о чем ты? То, что произошло час или два назад, для них уже было историей, у девочек не возникало желания возвращаться к этому и об этом вспоминать. Их интересы, настроение и темы для разговоров менялись с головокружительной скоростью. У нее не хватало ни желания, ни сил угнаться за их ритмом. Ритмом, который заставлял ее чувствовать себя старой, – а может, ей это только казалось.

Однако она винила в своих переживаниях не только дочерей. Беспокойство о людях, оставшихся в Линаресе лицом к лицу со смертью, мешало ей спать по ночам, и, поскольку забыться глубоким сном не удавалось, звуки в доме вызывали в ней тревогу и страх. Дом поскрипывал, как любое старое жилище, но не мирно и убаюкивающе, как случалось по ночам в Амистад. Да и прочее – запахи, размер дома, коридоры, расцветки – все было чужим. Днем это не слишком ее волновало, но по ночам, несмотря на дневное утомление, ее одолевало безумное желание сбежать в Линарес, мчаться всю дорогу, не останавливаясь, пока не упадет в постель, где некогда началась ее супружеская жизнь.

Но вместо того чтобы бежать не оглядываясь, вспугивая по пути диких животных, которые в изобилии бродили ночами по тамошним землям, Беатрис неслышно бродила по коридорам Флориды. Шить в такое время тут было не принято, как бы ей того ни хотелось. Поэтому она лишь осматривала засовы, которые сама же запирала. Множество раз в кромешной темноте проверяла, не осталось ли зажженной лампы, особенно в комнате у дочерей. Спящих девочек укрывала одеялом, хотя было не холодно, гладила их щеки и убирала волосы со лба. Затем усаживалась у изножья кроватей и смотрела.

Если днем Беатрис казалось, что она их больше не узнает, ночью она снова видела перед собой своих дорогих девочек. Они дышали тем же воздухом, что и она, без жалоб и сбеганий. В сумерках, озаряемые лишь подслеповатой луной, они сжались под простынями и как будто занимали меньше места, напоминая привычные Беатрис очертания и размеры. Иногда она могла прилечь на кровать к одной или к другой. Или даже задремать под их дыхание. Эти приоткрытые рты, нежные вздохи и похрапывания были такими родными. Ночью, объятые сном, они никуда от нее не убегали и ничто не препятствовало их близости: это снова были ее дочки.

Рассвет заставал Беатрис с ножницами в руках. Ей не хотелось будить весь дом стрекотанием «Зингера», однако ничто не мешало размышлять над новым фасоном, новыми выкройками, кроить ткань. Она зажигала одну из ламп, на которые тратила большую часть ночной энергии, чтобы убедиться, что они погашены, и начинала новый день. Мужа она, как обычно, встречала улыбкой. Затем они вместе завтракали, а после завтрака прощались в дверях. Она желала ему хорошего дня и втайне благословляла. Все ее обеты и просьбы, обращенные к Богу ради блага семьи, она повторяла лишь в глубине своих мыслей. Если бы Франсиско узнал, сколь многого она просит, он бы сразу понял, что жена его вовсе не опора семьи, какой она старалась казаться.

Симонопио про это знал. Он всегда был рядом, когда утро стучалось в дверь. Он пристально наблюдал, как она прощалась с мужем. А потом дарил ей какой-нибудь пустячок – немного воска или баночку меда. Благодаря ему Беатрис привыкла ко вкусу меда, которым по утрам подслащивала кофе. Это стало своего рода ритуалом: тонкая, медленно вливающаяся в чашку струйка приносила ей умиротворение, бодрость и силы вновь приняться за дела в этом чужом доме, взаимодействовать с двумя незнакомками, в которых она едва узнавала своих дочерей, с женой пеона, обиженной на товарку, или другой крестьянкой, обеспокоенной сыпью на животе одного из детей. Симонопио наблюдал за ней, и Беатрис казалось, что мальчик знает про нее даже то, в чем она сама не готова себе признаться. Именно он придумал спасение от бури, приближение которой заранее почувствовал. И это он намекнул, что было бы здорово привезти во Флориду «Зингер». Он угадал, что швейная машинка сделает ее счастливой, по крайней мере утешит тревогу и прибавит душевных сил.

Иногда ей хотелось сказать: «Расскажи, Симонопио, что ты видишь. Куда способны заглядывать твои глаза, которые так внимательно меня изучают. В какую глубину моего тела и души способен проникнуть твой взгляд». По какой-то причине – вероятно, потому, что глаза эти принадлежали Симонопио, – ее не пугало их пристальное внимание. Постоянное присутствие Симонопио казалось ей чем-то естественным. В его глазах никогда не было ни упрека, ни осуждения. Симонопио был тем, кем он был, таким, каким был, нужно было всего лишь принять его так, как он принимал ее.

Через несколько недель погода изменилась. Похолодало, и с падением температуры Симонопио все реже дарил Беатрис подарки. Она не слишком разбиралась в пчелах, но полагала, что на зиму они прячутся и мед нужен им самим. Каждый день Симонопио жалобно смотрел на нее, словно прося прощения, но Беатрис его уверяла, что ничего страшного нет: излишки меда она хранила в стеклянных банках, его хватит на два или три месяца. «Кто знает, Симонопио, может быть, к тому времени твои пчелы снова начнут давать тебе мед».

Хотя погода менялась и черты Симонопио вырисовывались более отчетливо из-за отсутствия его вечных спутниц, он все равно ежедневно уходил из дома побродить по горным дорогам. В одну из бессонных ночей Беатрис поняла, что пчелы были для Симонопио не просто совпадением или предметом любопытства. Они всюду его сопровождали, заботились о нем, следили за ним. С некоторых пор ей не хотелось отпускать его в дикие горы без сопровождения ангелов-хранителей. Она чувствовала, что без них он беззащитен, однако удержать его было невозможно. Он не умел сидеть сложа руки. Если Беатрис приходило в голову какое-нибудь дело, способное удержать его дома, она немедленно этим пользовалась, но, наблюдая за ним украдкой, замечала в его глазах тоску. Она следила, чтобы он хорошо питался и тепло одевался. Чтобы в сумке у него всегда была какая-нибудь еда. Единственное, что она могла для него сделать, – это отпустить его, и всякий раз, когда он уходил, теряясь среди холмов, посылала ему вдогонку тайные благословения.

Так, от благословения к благословению, проходили дни, ночи, месяцы. Миновало три месяца. Если отъезд из Линареса был делом непростым, возвращение оказалось для Беатрис еще более сложным. Оно обрушилось на нее как гром среди ясного неба. Она так торопила его целых девяносто дней, периодически сомневаясь, что оно вообще когда-нибудь состоится, что, когда Франсиско сообщил о снижении количества заражений и смертей от испанки, даже утратила желание шить. Он сказал, что они повременят с решением еще одну-две недели, хотя ему не терпелось как можно скорее вернуться в Амистад и Линарес. Пришла пора вернуться в ту реальность, откуда они бежали, сосчитать мертвецов и оплакать их. Вновь отвезти дочерей в монастырь, чтобы ими занимались чужие люди, раздать одежду, скопившуюся в углу ее швейной комнаты, тем, кто остался жив.

За два дня до отъезда она застала Кармен одну, в слезах. Встревоженная тем, что ее более спокойная и уравновешенная дочь горюет, Беатрис уселась рядом с ней, чтобы выведать, что случилось. Ей едва удалось связать воедино отдельные слова, расслышанные сквозь рыдания: кузен ее подруги Марикеты Домингес, тот самый красавчик. Дебютный бал в Монтеррее в начале сентября. Ее заполненная бальная книжка. Два вальса и лимонад с Антонио Домингесом. Любовные письма, которые он писал ей, а она ему, хотя виделись они всего единожды.

Беатрис стойко выслушала признания, сорвавшиеся с губ рыдающей Кармен. Она не перебила ее словами вроде: «Ты еще совсем юна и лишь недавно играла в куклы», хотя именно это приходило ей на ум, пока дочь захлебывалась слезами в ее объятиях. Как ни хотелось ей сказать, мол, видишь, к чему приводит чтение любовных романов, она сдержалась.

Беатрис и Франсиско знали семью того парня через общих знакомых. Несмотря на то что семья Марии Энрикеты жила в Монтеррее, девушку также поместили в школу при монастыре Святого Сердца. Беатрис не понимала, как можно при отсутствии особой надобности жить отдельно от своих детей, однако была рада, что девочки подружились. На выходные Марию Энрикету, или Марикету, забирали домой, и она частенько приглашала к себе Кармен и Консуэло погостить, пообедать в кругу семьи или отметить какое-нибудь торжество, как, например, дебют ее кузены в казино Монтеррея.

– Ах, ты же не знакома с Антонио Домингесом!

Антонио Домингес только что окончил инженерный факультет Массачусетского технологического института и последние два года не был в Монтеррее. Этот юноша – добрый, красивый, трудолюбивый, из хорошей семьи – предложил Кармен стать его женой.

При этих словах у Беатрис перехватило дыхание, но Кармен не дала ей времени прийти в себя.

– А сейчас он мертв!

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю, но чувствую. Три месяца я не получала от него ни единого письма!

– Никто не получает и не отправляет писем, дорогая: почта не работает. Разве ты не знаешь?

– Знаю. Но они остались в Монтеррее. Им некуда было переехать. Что, если он заболел? Если умер? Или разлюбил меня?

– Послушай, Кармен, я не могу тебе обещать, что он в порядке. Но уверяю тебя, если он жив и здоров, он тебя не разлюбил. Как только появится возможность, мы отправим весточку Марикете, чтобы она знала, что с тобой все в порядке. А насчет остального посмотрим.

После разговора с матерью Кармен немного успокоилась. Беатрис же выбежала из комнаты и заперлась в спальне, чтобы перевести дыхание. Она долго смотрела на себя в зеркало, как будто в отражении могла прочитать ответы на свои вопросы. Разговор прояснил, в чем кроется причина перемен в настроении и бесконечных перешептываний ее дочек, их желание побыть вместе, хотя в глубине души она была бы благодарна, если бы Кармен, которая три месяца молчала, что тоскует из-за разлуки с возлюбленным, хранила свою тайну еще несколько дней. Хотя бы до возвращения в Линарес. Зеркало молчало. Не обнадеживало и ничего не сулило.

Беатрис пришлось пообещать Кармен, что она не скажет отцу ни слова. Это обещание Беатрис дала неохотно, но одновременно с облегчением. Она не любила хранить секреты, тем более от Франсиско. Но зачем беспокоить мужа прежде времени? Тем более если тот Ромео из Монтеррея умер от испанки? Разумеется, будущая свекровь не желала смерти потенциальному зятю, и все же существовала вероятность того, что планы Кармен рухнут в одно мгновение. Да и у мужа хватало забот. По возвращении в Линарес она нашла бы слова и выбрала нужный момент, чтобы как можно деликатнее сообщить ему новость, а пока лучше поберечь его от лишних волнений.

Так Беатрис стала новой, правда вынужденной, поверенной в любовных делах своей дочери. Усаживаясь за стол с заговорщической улыбкой, та бросала на нее выразительные взгляды, на которые надо было как-то отвечать. Проблема в том, что Беатрис их не понимала, иной раз ей даже хотелось признаться, что она, к сожалению, не говорит на этом языке. Больше не говорит. Ей хотелось сказать, что когда-то она знала этот язык, понимала его и даже использовала, но потом забыла. Наверное, ей просто не с кем было на нем говорить, а может, говорить на этом языке могут лишь юные девушки.

Она ничего не сказала Кармен, боясь разорвать хрупкие нити, которые вновь протянулись между ней и дочерью. Будучи все еще женщиной относительно молодой, Беатрис нет-нет да и задавалась вопросом, как она будет ощущать себя в старости. Она смотрела на свою мать, старомодную, высохшую и робкую, и спрашивала себя, как это происходит, неужели в один прекрасный день человек просыпается утром и думает: «Вот и наступила моя старость. Отныне мой мозг больше не станет принимать новые идеи, одежда всегда будет выглядеть одинаково, прическа тоже. Только и останется с ностальгией читать и перечитывать романы, которые любила в юности. Я позволю новому поколению – которое больше не понимаю, поскольку говорю на “старомодном” языке, – принимать решения за себя, потому что мне уже нечему научить их. Я буду отличной компанией для всех, но не для кого-то конкретно».

Беатрис была слишком молода, чтобы чувствовать себя старой. Но любая женщина, у которой есть взрослая дочь, мечтающая выйти замуж, чувствует: годы уходят. «В тридцать три года началась моя старость» – это еще одна неприятная новость, которой ей предстояло поделиться с мужем. «Франсиско, должна тебе сообщить, что с этого дня мы с тобой начинаем стареть». Нет. Очень непросто говорить с мужем об этом.

В свете новой ответственности последние два дня показались Беатрис вечностью. Перед отъездом в Амистад нужно было переделать кучу дел. Да, они возвращались в поместье, но по дороге она думала лишь о том, что привычный распорядок, какой у них был до октября, не вернется, что все изменилось, что надо будет заново приспосабливаться ко всему, будто к неизведанной реальности. А все ее смутные тревоги и печали обретут плоть. Она так взволновалась, что чуть не потребовала развернуть караван назад во Флориду, ведь там им удастся еще какое-то время продлить иллюзию жизни, какую они вели до эпидемии и детской влюбленности ее дочери.

Разумеется, она не осмелилась развернуть караван, потому что прежняя Беатрис никогда не избегала проблем и ответственности. Перед ней встала новая задача – найти в себе ту Беатрис, вызволить ее из болота нахлынувших мыслей. Что касается новых причесок и моды – тут все зависит от того, как будут выглядеть эти прически и мода. Ностальгия по романам юности была роскошью, которую время от времени можно себе позволить. Однако даже в старости Беатрис не превратится в чужую тень и не будет зависеть от чужих решений. Нет, она никогда не позволит себе пробуксовки. И ни за что на свете не позволит внукам называть себя иначе, нежели «бабушка Беатрис». Никаких «бабуля», «ба» или «нана». Это решение она приняла давно. А еще ей предстоит постепенно соединить две части, на которые распалось ее сознание, – прежнюю и новую. Она обретет единство и бросит двойника, в какого превратилась за последнее время.

Вопрос: которая из двух – прежняя или новая – вступит в битву за пробуждение Беатрис Кортес? Новая Беатрис была признательна прежней: в ее характере обнаружились качества, которые ее спасали, однако она опасалась, что прежняя возродится с такой силой, что в конце концов уничтожит достоинства новой.

Первое, что сделала мама по прибытии в Амистад, – спокойно вошла в дом, не уронив ни единой слезинки. Заметив, что все пребывает в весьма запущенном состоянии, мама, сестры и служанки немедленно взялись за дело: сняли простыни, вытряхнули их возле дома, переставили мебель, вытерли пыль. «Не вздумай ныть, Консуэло. Перемойте посуду и сковородки, поменяйте постельное белье, кругом сплошная грязь, а пыль такая, что того и гляди задохнемся».

Франсиско вместе с ней осматривал дом, то и дело повторяя, что все выглядит вполне сносно, пыли почти нет. Беатрис удивленно отметила, что на поверхности мебели и на полу пыли действительно до странности мало, но видел ли он, что творится под креслами и кроватями? А в каком состоянии тарелки и прочая утварь! Она лишь пожала плечами, когда Франсиско с досадой махнул рукой и исчез. Прежде она ни разу не рассуждала при нем о пыли и грязи – видимо, это его и раздосадовало. Правильно сказала бабушка, когда Беатрис выходила замуж: не следует говорить с мужем о повседневной работе по дому – мужчинам это совсем неинтересно. Беатрис всегда помнила ее совет, будучи уверенной, что Франсиско понятия не имеет, где хранятся веники, швабры и тряпки.

Распорядившись насчет генеральной уборки, она открыла сундук с вещами, сшитыми за время изгнания, в надежде, что юбка и блузка подойдут по размеру; если же это не так, ничего страшного: их всегда можно подогнать по фигуре. Она сложила вещи в сумку, туда же сунула куклу, сшитую из лоскутков.

22

Ее удивило, что Ансельмо Эспирикуэта не встретил их процессию. Придется отправиться к нему самой, чтобы выразить соболезнования. Было холодно, Ансельмо жил на отшибе, но дорога была сухой, поэтому она оделась потеплее и решила навестить семейство Эспирикуэта пешком. Отойдя от дома, заметила, что Симонопио идет за ней следом.

– Ты ведь знаешь, что я иду навестить семью Эспирикуэта. Если хочешь, оставайся дома.

Симонопио не послушался, и удивленная Беатрис обрадовалась: ей не хотелось общаться с вдовцом один на один.

Уже издалека было видно, что хозяйство запущено в отсутствие супруги Ансельмо – Хасинты Эспирикуэты, хоть она и не была слишком взыскательной. Дом выглядел еще более печальным и заброшенным. За все это время Ансельмо и его сыновья мало что сделали, дабы придать ему ухоженный вид. Ставни на окнах сколочены кое-как, щели такие, что не защищают ни от солнца, ни от ветра, всюду грязная посуда и мусор, вокруг все заросло сорняками. Казалось, трава растет прямо из фундамента.

Беатрис жалела сеньору Хасинту с первого дня их знакомства, увидев ее умирающей от голода, пугливой, увешанной детьми и лишенной надежды. Она полагала, что, когда ее муж получит работу, а семья дом, ее гнет станет менее тяжким, но вскоре убедилась в том, что ни постоянная работа, ни собственный надел, ни хорошее обращение не смягчают норов сеньоры Эспирикуэты. Несмотря на то что подобные чувства претили ее христианскому милосердию и она с трудом себе в них признавалась, ей не нравилось присутствие в Амистад семьи Эспирикуэта. Ее раздражали дерзость мужа, угрюмая неприязнь жены и вороватые взгляды обоих супругов. Беатрис не ждала ни похвалы, ни благодарности, и все же ее поражало полное отсутствие признательности со стороны обоих за предоставленную им новую жизнь, новые знакомства и новые возможности.

Франсиско с удивлением замечал: стоило ему заикнуться о том, чтобы позвать кого-то из семьи Эспирикуэта сделать какую-нибудь работу по дому, Беатрис категорически отказывалась. «Я подожду, когда освободятся Габино или Тринидад. Никакой спешки нет», – отвечала она ему. Она не хотела ловить на себе их тяжелые взгляды. Не хотела, чтобы они приближались к ее дочерям или к Симонопио. Не хотела, чтобы кто-то из них входил в ее дом и прикасался к вещам.

Ее смущало, что этот человек остался в Амистад без присмотра, когда все переехали во Флориду, пусть даже речь шла о чрезвычайной ситуации. Днем она понимала, что невозможно войти в дом без ключа, но во время бессонных ночей представляла, как Эспирикуэта осматривает и ощупывает вещи, как его голые ступни топчут ее полы. Она представляла, как он открывает ее ящики или спит в их супружеской постели. Несколько раз она собиралась сказать Франсиско, чтобы тот его уволил, но так и не решилась. Ей не хотелось увольнять кого-то лишь потому, что человек ей не нравится. Но сейчас, направляясь к их дому, она окончательно смирилась с их присутствием: после всех бед, которые выпали на долю этой семьи, после всех потерь невозможно даже думать об увольнении.

Симонопио предпочел не приближаться к дому и подождать на камне за кустом. Беатрис не удивилась. Она давно заметила, что всякий раз, когда Ансельмо Эспирикуэта бродил неподалеку от усадьбы, Симонопио исчезал. Казалось, мальчик помнит, что говорил этот человек в тот день, когда его нашли под мостом, и чувствует злобу, до сих пор клокочущую в сердце батрака, как будто он знал о его суевериях и не доверял ему.

– Я скоро вернусь, – сказала Беатрис Симонопио.

В сумерках зимнего вечера дом напоминал черно-белую фотографию: ни единое яркое пятнышко не нарушало его серого однообразия. По мере приближения к дому тишина и темнота сгущались, и она подумала, что дом пуст, будто Эспирикуэта уловил издалека ее тайные желания и вместе с остатками семейства ушел дальше на север, как ему всегда хотелось. Ни с кем не попрощавшись. Никого не предупредив.

В этом случае тайна исчезновения семейства Эспирикуэта навсегда осталась бы в памяти жителей поместья Амистад, да и всего Линареса. Тайна мигом превратилась бы в легенду: остатки большой семьи исчезли по воле отчаявшегося отца, который, повредившись рассудком после смерти жены и стольких детей, решил уничтожить оставшихся, а может, похоронить их живьем, заполнив все выкопанные им могилы. Со временем свидетели – невеста друга кузена, сестра подруги, бабушка учительницы – станут уверять, что этот человек, несчастный убийца, одержимый дух или неприкаянная душа, скитается по окрестностям в неуемном поиске тех, в ком течет его кровь. Он будет бродить там и сям, обвиняя в своей невозвратной потере всякое живое существо, какое попадется ему на пути, не в силах – а может быть, не желая – вспомнить, что он сам обрек себя на несчастье.

Эта легенда, подобно многим другим, будет передаваться из уст в уста, преодолевая пространство и время. Люди будут рассказывать все более устрашающие подробности о кровавых видениях и протяжных стонах, пока коллективный разум не забудет место возникновения этой истории и имя главного действующего лица и каждый, от Чиапаса до Техаса, а заодно и в Гуанахуато, будет утверждать, что это легенда их и только их.

Мурашки пробежали по телу Беатрис. У нее было не слишком богатое воображение, и она понимала, что придуманная ею легенда как две капли воды похожа на легенду о Плакальщице, так пугавшей ее в детстве. История о женщине, потерявшей детей и обреченной на бесцельные скитания и бесконечные поиски, ужасала ее до сих пор, она этого и не отрицала. Но сама мысль о встрече с человеком, способным породить подобную легенду, как бы она ни была нелепа и приукрашена разыгравшейся не к месту фантазией, пробирала ее до костей.

Она постучала в дверь в надежде, что ей не ответят.

23

Симонопио знал наизусть все дороги: короткие, длинные, широкие, узкие. Знал тропинки, протоптанные лапами животных и ногами людей. Некоторые протаптывал сам, следуя за пчелами, которые редко летали известными тропами. Были и такие дороги, которых он не ведал вовсе, не исследовал до конца или доходил лишь до их середины, когда пчелы решали, что день завершен, и возвращались домой. Лишь один путь был для него неизведанным. Он сам не понимал, почему так вышло, но подчинялся вслепую этому закону и никогда до сего дня не ходил по тропинке, что вела прямиком к дому Ансельмо Эспирикуэты.

Как только этот кипевший от обиды человек приближался к Симонопио, пчелы начинали встревоженно гудеть. Так они предупреждали мальчика, чтобы он уходил, чтобы не столкнулся с ним на дороге, где их пути могли пересечься. И все же случалось, что Симонопио останавливался на перекрестке неподалеку от дома Эспирикуэты, понимая, что дорога слева приведет его прямиком к его дому. Его манило нечто запретное, неизвестное. Но поскольку ту часть гор избегали даже пчелы, он неизбежно им подчинялся. «Не ходи туда, там нет ничего путного», – будто напоминали ему они.

Он знал о ненависти, которую этот человек испытывал к нему с тех пор, как они встретились впервые: новорожденный Симонопио и чужак, прибывший в эти места издалека. Как он мог о ней знать? Видимо, запомнил. А возможно, была другая причина: как старая пчела рассказывает юной о былых удачах и неприятностях, чтобы та могла повторить ее опыт и избежать ошибок, так же верные пчелы обучали Симонопио, напоминая о первой встрече. А может, ему поведали о ней взгляды, которые всякий раз бросал на него Эспирикуэта, – взгляды тяжелые, мрачные, зловещие.

У них с Эспирикуэтой была своя история, о которой не ведал никто, даже ветер. Эта история началась в тот день, когда Симонопио родился, однако до сих пор не ознаменовалась ни единым событием: неторопливая, смутная, лишенная происшествий благодаря пчелам, но не завершенная и по-прежнему живая. Эта история терпеливо ждала своего часа. Ждала происшествий. Он это знал наверняка. Знал всегда, так же, как знал чужие истории, потому что ему было достаточно всмотреться в темные уголки своего разума, чтобы увидеть истории, свои или чужие. Одни – как свои, так и чужие – он видел ясно от начала до конца, другие имели предысторию, а развязка была до поры до времени скрыта. Третьи возникали из ниоткуда, являлись внезапно, без предупреждения, заставая врасплох.

Различаемые полностью или частично, но всегда заблаговременно, некоторые события в будущем были настолько желанны, что он ждал их с нетерпением, от других шел мороз по коже, стоило ему только подумать про них, и было бы лучше, чтобы они никогда не происходили. Истории рассказывал ему и Франсиско Моралес, когда они по секрету от всей семьи приводили в порядок дом. Симонопио слушал его очень внимательно – только так он мог принять участие в одностороннем разговоре, поскольку любой разговор, в котором он участвовал, заканчивался его молчанием. Слушал он крестного еще и потому, что чувствовал, как тому хочется оживить свои воспоминания, пусть даже это всего лишь сказки, которые ему самому рассказывали в детстве. Но главная причина этого трепетного внимания к чужим рассказам заключалась в том, что для Симонопио не было ничего более притягательного историй, рассказанных ему другими людьми через песни и сказки. «Это легенда, – объяснял ему Франсиско. – А это миф».

А еще он любил слушать легенды и мифы Соледад Бетанкур, рассказчицы с ярмарки в Вильясеке. Она рассказывала их по памяти. Каждый год он слушал ее в шатрах, которые устанавливали на окраине Линареса. Не то чтобы она каждый раз поражала воображение новыми историями, но Симонопио и не нужно было того – его завораживали старые сказки, рассказанные с новыми поворотами, которые она добавляла, чтобы освежить сюжет, сделав его более драматичным или пугающим. Крестный, вооружившись тряпкой, рассказывал похожие истории, однако в его устах они обретали новое звучание.

Симонопио знал, что есть истории, написанные в книгах черными буквами на белых листах. Такие его не интересовали, потому что, раз напечатанные, они становились неизменными. Каждый читатель следовал заданному порядку слов, расставленных на страницах, и неизменно приходил к одной и той же развязке. Сравнивая же истории двух разных рассказчиков, он замечал, что с той же свободой, что и слова в переданной устно истории, могли свободно меняться и герои, и препятствия, которые встречались у них на пути, и даже развязка.

Его любимой историей была сказка Франсиско про льва и койота в стране огней. Симонопио хотелось быть доблестным львом, как предлагал ему крестный. «В сказке животные наделены человеческими чертами, достоинствами и недостатками. Слушатель может выбрать, быть ему газелью или мышью, но ты, Симонопио, конечно же, должен быть львом, не меньше. Главное, остерегайся койота». Довольный тем, что крестный сравнил его с таким достойным персонажем, Симонопио все время думал о том, как поступить подобно сказочному льву, чтобы не разочаровать крестного. Его радовало, что эта история не была написана.

Ощущая себя владетелем этой сказки, Симонопио мог бесконечно ее менять, добавлять или устранять каких угодно персонажей, придавая им черты окружающих его людей. Сам же он был львом. Пускаясь на сотни воображаемых приключений, он всегда оставался львом. Койот тоже всегда был одним и тем же, и, как Симонопио ни старался, даже в своих самых хитро выстроенных сюжетах ему не удавалось исключить из истории этого персонажа. Он пришел к выводу, что, пока существует лев, должен существовать и койот.

В то время как история про льва и койота была всего лишь сказкой, выдумкой, те истории, что Симонопио знал и видел, были реальны. Легенды, услышанные в Вильясеке или от крестного, научили его, что, если у человека есть история и он не спешит ее записывать, можно сколько угодно ее изменять и переделывать, а раз так, Симонопио решил, что может поступать как вздумается и с историями из реальной жизни, которые хранились в глубине своего разума. Поскольку эти истории не были записаны, он старался быть хорошим, пусть и бессловесным рассказчиком, изменяя их на свой лад, как делала Соледад в Вильясеке. Если заделать выбоину означало спасти лошадь, он бежал и заделывал ее. Если его добровольная болезнь в течение нескольких дней изменит судьбу многих действующих лиц, он без сомнений поступит именно так. Он не мог отменить истории, ожидающие в будущем, не мог выбирать, какие именно стоит перекроить, изменив сюжет, как делали Соледад и Франсиско Моралес, но кое-что все-таки мог исправить, пусть даже самую малость. Однако с собственной историей, события которой, он знал, ждали его впереди, – с тайной историей про льва и койота – он до сих пор не знал, что делать.

Симонопио не принадлежал к тем детям, что позволяют страху манипулировать собой. Во время своих прогулок в горах он ежедневно сталкивался с медведями и пумами, пристально смотрел им в глаза, повторяя: «Я лев, ступай своей дорогой, а я пойду своей». Но ни разу до этого дня Симонопио не ходил по запретной тропинке, понимая, что лучше случайно встретиться с хищником в горах, чем столкнуться с человеком, который проложил этот путь, приминая землю тяжестью шагов, зависти и горя.

В каком-то смысле он даже был рад, что у него появился шанс вторгнуться на территорию Эспирикуэты, сопровождая крестную и находясь вдалеке от пчел, которые непременно запретили бы ему приближаться к дому. Наконец-то он удовлетворит свое любопытство: что именно было или чего, наоборот, не было в этом доме? Почему пчелы так настойчиво отваживают его от этого места? С каждым шагом, приближающим Симонопио к эпицентру этого клочка обитаемой земли, он все сильнее испытывал чувство, что отражалось в глазах батрака: разочарование и несчастье. Что земля плодородна, но с неохотой позволяет урожаю вырасти. Что воздух насыщает кислородом, но отравляет что-то в глубине клеток. Жизнь на этом клочке земли тяжела, опасна, темна и зловеща. Удовлетворив свое любопытство, он решил, что, подобно пчелам, с этого дня никогда более не ступит на землю, которую занимает Эспирикуэта.

Он с трудом свернул на том повороте, чего прежде ни разу не осмеливался сделать, отчасти потому, что боялся нарушить запрет. У него сразу заболело в груди. Легкие инстинктивного отказывались дышать этим воздухом, или же дело было в пчелах с их предостережениями. Но главное, конечно же, он постоянно осознавал грозящую опасность.

Несмотря на парализовавший его ужас, который приходилось скрывать, чтобы не напугать крестную, Симонопио уверенно шел вперед, осторожно посматривая на Беатрис в течение всего пути: интересно, ей тоже не хватает воздуха? Не мешает ли ей почти физическое давление этого места? Не побледнела ли она? Неужели не замедлит шаг по мере того, как они подходят к дому все ближе? «Если так, – размышлял Симонопио, – остановимся и повернем назад». Но ничего подобного он не замечал. У Беатрис Кортес была четкая цель, и ничто не могло заставить ее отказаться от исполнения миссии. Ее не одолевали никакие предчувствия и ничто не пугало. Поэтому, несмотря на свое недомогание, Симонопио двигался дальше с твердым намерением не входить в логово койота, спрятаться и переждать. Он дал себе слово, что этот день не перечеркнет его будущее.

Он пожалел, что рядом нет пчел: без них он чувствовал себя слепым, довольствуясь лишь тем, что видят глаза, да скудной информацией о мире вокруг, которую он получал сейчас лишь с помощью чувств. То, что было в порядке вещей для обычного человека, для Симонопио означало близорукость и ужасающую глухоту – в отсутствие пчел его взгляд проникал не дальше ближайших холмов. Без пчел он не видел, что происходит позади, если взгляд его был устремлен вперед, и не мог видеть мир сверху, если ему этого хотелось. Вместе с ними исчез тончайший аромат пыльцы, который издавали пчелы.

Без гудящих пчел, которые кружили возле него, то удаляясь, то приближаясь, доносящаяся до него информация о мире была линейной, благодаря же пчелам с самого первого дня жизни он воспринимал мир таким, каков он есть, а именно как сферу. Но как он ни старался, ему не удавалось их призвать. Пчелы не засыпали с наступлением холодов, но прятались в ульях, согреваясь теплом своих тел, особенно в такую суровую зиму, как выдалась в тот год. Они сидели в улье, с каждым годом занимавшем все больше места под крышей сарая, ставшего их надежным пристанищем, и строили из воска все новые и новые шестиугольники, возле которых проводили месяцы, питаясь плодами своих трудов.

Симонопио частенько их навещал. Прикладывал ладони к твердым стенкам живого улья, гудящего множеством голосов. Не покидая сот, пчелы отзывались на его зов, утешали в одиночестве и спрашивали: «Мы тебе нужны?» Одно лишь осознание того, что пчелы откликнутся и покинут улей, готовые ради него на все, утешало Симонопио. Если он их позовет, они без раздумий отправятся куда угодно, даже в это страшное место, пусть это будет стоить им больших потерь: при низкой температуре большинство погибнет. В тот день неподалеку от дома Эспирикуэты он чувствовал страх, но этого было недостаточно, чтобы принести в жертву своих пчел: день, когда он их призовет, еще не настал. Сидя на камне за кустом и поджидая, когда крестная покончит со своими обязанностями, глядя на нее издалека, Симонопио без стыда признавал, что сильнее всего боится того момента, когда однажды столкнется с Эспирикуэтой лицом к лицу. Он не знал, когда, как и где произойдет столкновение, и это его угнетало.

«Похоже, хозяина нет дома», – с облегчением подумал Симонопио, когда дверь робко приоткрыла младшая дочь. Значит, день льва и койота еще не настал. Оставалось ждать, пока его история станет реальностью. Одно он знал точно: этот день наступит, избежать его невозможно, а потери будут огромными и непоправимыми. Не зная истории заранее, он был уверен, что исход ее изменит жизнь каждого.

Уклоняясь от встреч с койотом, всеми силами его избегая, Симонопио словно отодвигал наступление этого дня, чтобы стать сильнее, избавиться от страха, выучиться всему необходимому, чтобы изменить слова и сюжет их неизбежной истории. Если бы только он выиграл время, чтобы вырасти физически, ментально и духовно, и если бы успел превратиться в могучего льва, каким он себя представлял, то он был готов избегать его сколько нужно. Симонопио не сомневался, что легенда, которую пчелы, ветер и деревья когда-нибудь расскажут о нем и об Эспирикуэте, будет одной из тех историй, которые лучше бы никогда не случались.

– Ты что тут делаешь, чертенок?

Удивленный яростью, звучавшей в этом голосе, Симонопио обернулся и увидел Эспирикуэту, готового броситься на него и сжимавшего в руке палку.

24

Иногда, не наблюдая кого-то в поле зрения, не находясь в прямом контакте, но зная при этом, что человек не перестал существовать, нам так же кажется, что кто-то не может продолжать свое существование без нас, без нашего непосредственного участия. Не знаю, случалось ли подобное с тобой, а в моей жизни происходит до сих пор.

Например, сейчас, когда наше такси удаляется от моей городской квартиры и близится обеденный час, а в кухне готовится обед, мне трудно принять, что, пусть даже меня там нет, бульон или жаркое все равно кипят на плите, по дому плавают запахи и еда в мое отсутствие имеет прежний вкус.

Разумеется, я не имею в виду непродолжительное отсутствие, когда человек выходит из дома купить молока в лавке на углу. Я говорю о тех случаях, когда кто-то исчезает надолго, попрощавшись навсегда или на время. Когда я учился вдали от дома и возвращался на каникулы, мне казалось очень странным, что в мое отсутствие мама сменила чехол на кресле или отдала книги моего детства и отрочества в более юные руки. Затем, когда уехали на учебу мои собственные дети, я часто звонил им, чтобы они не теряли ощущения моего присутствия в повседневном мире с его привычным распорядком, где хотят есть и утоляют голод, где начинают гнить зубы и приходится их лечить, где урчит живот и заваривают чай со щепоткой полыни, которую дети посадили в уголке сада как раз для таких случаев. Где гаснут лампы и приходится их менять, где счет за электричество приходит вдвое больше обычного и мы просто оплачиваем его; где мы иногда ссоримся, но почти всегда миримся, где собираемся за столом со старыми друзьями и даже заводим новых. И все это несмотря на наше отсутствие.

Конечно, я понимаю, что это не совсем так, что мы бы не забыли друг друга – ни они меня, ни я их, но мне впервые хочется с кем-то обсудить эту мысль. Надеюсь, я понятно выражаюсь. Нет, я не более безумен, чем час назад, когда мы садились в машину. Маразма у меня нет, но в таком возрасте я имею право говорить все, что взбредет в голову. Я хочу сказать, что мои воспоминания, впечатления – все это часть меня. Не знаю, как у тебя, но моя реальность сопровождает меня повсюду, куда бы я ни направился, отказывая прошлому в способности обновляться и развиваться.

Думаю, мои родители точно так же полагали, что вернутся в город, замерший во времени, окаменевший. Как бы не так. Жизнь – и смерть – продолжались без них. Только вернувшись в Линарес, папа рассказал маме про ужас и тоску, которые он пережил, проезжая по городу в тот день, когда отправился за дочерьми в Монтеррей. В продолжение трех месяцев изгнания он держал эти воспоминания при себе, чтобы не расстраивать маму, но по возвращении, когда вокруг была уже другая жизнь, нашел в себе силы признаться, что эта поездка его напугала, лишала сна в течение многих ночей подряд, потому что, закрывая глаза, он снова видел пустые улицы, псов, жаждущих человечины, топот конских копыт и похоронную повозку, грохочущую по мощеной мостовой. Даже получая время от времени письма от доктора Канту и зная, что жизнь в Линаресе продолжается, он с трудом мог вообразить улицы, заполненные живыми людьми, как было в прежней жизни.

Размышляя об этом многие годы, я пришел к выводу, что, бросив последний взгляд на город своих предков, отец собственной шкурой ощутил то, что я пытаюсь объяснить: ты покидаешь какое-то место, прощаешься с кем-то, и вот уже тебе кажется, что оставленная тобой жизнь замирает, немыслимая без твоего присутствия. Проехав по улицам Линареса в последний раз, он пришел к выводу, что это и есть конец света. По крайней мере, конец знакомого ему мира. Все привычные звуки, запахи и образы исчезли. Наверняка у него сложилось впечатление (чему виной, возможно, первобытный инстинкт), что все тела, лежавшие по обочинам улиц, – это люди, что шли по своим делам, но внезапно упали замертво.

Пожалуй, его первым впечатлением после возвращения в Линарес был серый город. Нас встречал декабрь 1918 года, пасмурный и холодный, а люди на улицах были в черной траурной одежде. Обстоятельства, скорее всего, не дали им проститься с покойными и проводить их до могилы, но в ту пору, как говорила моя бабушка, порядочные люди умели скорбеть – носили траур целый год.

Папа и мама впервые столкнулись с таким видом траура, понять который было непросто. Люди потеряли мужей, жен, родителей, детей или друзей и переоделись в черное, но занимались повседневными делами, как будто ничего не произошло. Они были счастливы, что выжили. По правде сказать, и я бы на их месте был счастлив. В новой реальности, которую принесла с собой испанка, человек, честный перед самим собой, ужасался смерти собственной сестры, но одновременно радовался тому, что жив сам, хотя проявлять подобную радость на глазах у других было дурным тоном.

Не хочу недооценивать боль, которую каждый испытывал, прощаясь с любимым существом. Все мы, терявшие близких, знаем: чтобы оправиться от потери, должно пройти какое-то время. Представь: многие из твоего окружения опомниться не успели, как попадали на асфальт. Как будто неведомый гигант распылил смертоносный яд. И люди стали гибнуть, как мухи. Легко вообразить, что в итоге выжили те мухи, что держались подальше, скрывались или кому просто повезло. Но когда опасность миновала, что оставалось делать выжившим? Вернуться к обычной жизни. Ведь жизнь никого не ждет.

Будучи мухой, ты продолжаешь кружиться и жужжать. Если бы ты в то время жил в Линаресе, ты по-прежнему был бы обязан ездить за город или на ранчо, присматривать за посевом, ухаживать за животными. Возможно, от отчаяния ты закрыл бы магазин на несколько дней, но вскоре вновь открыл бы его. Даже болезнь или смерть твоих родственников не отменяют обычных ежедневных потребностей, как твоих собственных, так и окружающих: одним нужно продавать товар, другим покупать. Если бы тебе довелось жить в ту пору, ты бы преспокойно выходил на улицу за провизией, ежедневно стирал пеленки и подштанники, даже если двумя часами раньше отправил бы на кладбище собственную мать. В пик эпидемии у тебя мог разболеться зуб, загноиться ноготь или же могло прихватить живот, и ты пытался бы справиться с этими неприятностями сам, но в итоге обратился бы к врачу – если смог бы его разыскать. Рано или поздно соседи тоже выходили на улицу – продавать козье молоко или свистульки на площади, йо-йо или волчки – в надежде, что в городе не перевелись дети, которым могли бы их купить. Узнав об окончании эпидемии, новый могильщик с радостью шагал на похороны какого-нибудь доброго христианина, потому что знал, что его ожидает самый обычный мертвец, благополучно скончавшийся от инфаркта или другой естественной причины – от самой обычной. Если мать или отец теряли ребенка, их ожидали другие дети, которые тоже хотели есть, поэтому безутешные родители быстро возвращались к повседневным делам. Без лишней суеты, без ожиданий понимания со стороны других и даже от себя.

После кончины Мерседес Гарсы и ее семьи за последующие три месяца ничья больше болезнь или смерть не встретила ни такого сострадания, ни внимания. Добродетельные матроны не относили еду товаркам, потерявшим мужа, никто не утирал слезы сиротам, утратившим родителей. К тому времени, когда испанка наконец улеглась, в городе не осталось никого, кто не потерял бы близкого человека, а потому никто своим сочувствием не разжигал в других пламя страдания.

Когда родители прибыли в город, готовые принести соболезнования всем и каждому, никто не желал их слушать. Все уже перевернули эту страницу. Иначе говоря, пережили это. И если не хватало привычного почтальона, знакомого лавочника или отца Педро, крестившего моих сестер и Симонопио, не оставалось и тех, с кем можно было это обсудить. Им отвечали одно: «Да, прежний был лучше» или: «У нового священника отличные проповеди». Оставшиеся в Линаресе видели смерть одного, десятерых, двадцатерых таких же, как они сами, жителей города. Безусловно, их было жаль, но желание заполнить пустоту, образовавшуюся после смертей, вынуждало их быть практичными, приговаривая: «Умер дон Атенохенес, мясник, да упокоит Господь его душу и да пошлет нам нового мясника. Аминь». Помимо сожалений и соболезнований, людям нужно было мясо, бакалейные товары, мессы и острые ножи. Такова жизнь.

Родителям, не ожидавшим, что столкнутся с подобным, потребовалось время, чтобы принять сложившуюся ситуацию и тоже сделаться практичными. Например, маме непросто было выражать соболезнования подруге моложе ее самой, менее трех месяцев назад похоронившей дочь; сейчас подруга снова была беременна и ожидала двойню. Моя мама, которая – хотя я не хочу хвастаться – была образцом деликатности и хорошего вкуса, не знала, как правильно вести себя в подобных случаях.

Помимо прочего, родители столкнулись с исчезновением близких друзей. Из кратких посланий доктора Канту они узнавали о смерти этого или той, однако они-то уехали, а значит, их реальность уехала вместе с ними. Умом они понимали, что означает кончина того или иного знакомого, но в далеком и обособленном мирке Флориды жизнь не претерпела ни малейших изменений. Обнаружив отсутствие друзей, родственников и приятелей, они пережили ту же боль, что и остававшиеся в Линаресе, но если последние переживали эту боль по капле, на родителей она обрушилась разом, как обжигающий ливень.

Вдали от дома они воображали, что в их отсутствие война завершилась. Куда там! Сколько бы жизней ни унесла испанка, даже ей не удалось остановить насилие. За три месяца погибло множество жителей, на численность же населения эти потери в итоге не повлияли, потому что в город ежедневно прибывало множество семей из окрестных деревень в поисках спасения от грабежей, похищения женщин и рекрутских наборов. По возвращении к прошлой жизни они обнаружили в ней немало пробелов, оставленных исчезнувшими друзьями и близкими, но вместе с тем вокруг мелькало множество незнакомых лиц, взявшихся из ниоткуда как по волшебству.

Бабушка же столкнулась с тем, что двое ее сыновей, которых она, уезжая во Флориду, покинула с такой болью, не только выжили, но и жили, как будто ничего не произошло. По изредка приходящим сообщениям она знала, что оба сына живы. Их спасение она объясняла горячими молитвами, которые ежедневно возносила, помешивая кахету. Во время ее отсутствия, несмотря на царившую вокруг эпидемию, они не только заботились о своих землях, но и нашли в себе силы, энергию и настроение влюбиться и ухаживать за возлюбленными. К возвращению бабушки Эмилио был помолвлен. А Карлос не только женат, но вот-вот готов был подарить ей новых внуков – первых внуков, носящих семейную фамилию. Подобные вещи не всегда происходят по заведенным правилам.

Останься бабушка той женщиной, какой была в прежние времена, до того, как расстреляли ее супруга, сломив характер, она бы надрала уши Карлосу, младшему сыну, за распутство и похотливость. Спешно потребовала бы, чтобы тот как порядочный человек женился на девушке. Затем отправила бы новоявленных супругов с глаз долой, подальше от Линареса и людей света, чтобы никто не заявлял о преждевременно родившемся внуке.

В свете новых обстоятельств бабушка Синфороса, тяжело вздохнув, поблагодарила Карлоса за то, что тот поступил правильно – отцу Марии де ла Лус Гарсы не пришлось требовать от него обещания жениться на своей дочери. Как порядочный человек, Карлос сам отправился к ее родителям, попросил руки их дочери и написал священнику, который быстренько обвенчал их на скромной церемонии, где присутствовал только Эмилио, его старший брат.

Поспешная свадьба вызвала небольшой скандал. Добропорядочные горожане заявляли, что жениться в отсутствие матери жениха, да еще в разгар эпидемии, унесшей столько жизней, – дурной тон, следовало бы, как принято, выждать год траура и отменить все общественные мероприятия. Тем более такие шумные и веселые, как свадьба. Злые языки отметили дерзость новоявленной пары, отправившейся после воскресной мессы под венец, и усомнились, не в положении ли невеста, и вообще, когда они успели?

Бабушка обратила внимание, что, спрашивая о рождении очередного внука, знакомые производят мысленные подсчеты, однако ее это мало волновало. Она была рада, что в сложившихся обстоятельствах не требуется скрывать рано наступившую беременность, отсылать куда-либо сына и его супругу вплоть до рождения ребенка. Семьям надлежало держаться поближе друг к другу: человек никогда не знает, что ждет его в будущем. Новый внук заставил ее понять, что, какие трагедии ни происходили бы с ними, жизнь продолжается.

В первый день по возвращении, когда мама отправилась к Эспирикуэте выразить соболезнования, отец поехал в центр города. Он надеялся, что Линарес изменился с того дня, когда он проезжал по его улицам, чтобы забрать дочерей, но даже его поразила царившая там суета. С Карлосом Тамесом, мэром города, они пересеклись возле почтового отделения, в двери которого то и дело входили и выходили люди. Они торопливо поприветствовали друг друга, чтобы следовать дальше каждый своей дорогой. Отец спросил его вслед, работает ли почта.

– Частично, – ответил мэр.

Сотрудников набрали, но, поскольку работа только налаживалась, людям приходилось самостоятельно забирать письма и телеграммы.

– Тебе понадобится повозка, – сказал мэр и удалился.

Смысл его зловещего и таинственного предупреждения отец понял, оказавшись в помещении почты и увидев, что там его ожидает. Возвращаясь домой, он пережил один из худших моментов своей жизни.

К ночи он немного успокоился благодаря маминой поддержке. Внезапный взрыв отцовского гнева, несвойственного ему обычно, отвлек ее от собственной, не менее неожиданной ярости, вызванной визитом к Эспирикуэте и нараставшей постепенно. Весь остаток жизни она укоряла себя за это: как могла она допустить подобное? Почему ничего не сказала ему, когда еще можно было все исправить? Почему важные вещи мы понимаем, лишь оглядываясь назад, а затем наполняем свою жизнь сослагательным наклонением. Из-за слепоты, что бывает, когда живешь настоящим, в тот момент победил отец: его праведный гнев был сильнее маминого.

25

В тесноте почтового отделения Франсиско Моралес подивился как общей неразберихе, так и обилию новых лиц. Прежних почтмейстеров видно не было, однако новый администратор показался ему знакомым; чуть позже он сообразил, что это бывший начальник бригады мусорщиков. Для растущего города вполне естественно назначить шефом человека, который знает все улицы и районы и с успехом заменит того, кто, исправно проработав двадцать лет, сгорел, зараженный отравленным письмом или смертоносным кашлем, которым на почте зашлась донья Грасиэла, не успев достать вышитый платок. Вслед за ним в могилу отправились его подчиненные; один из них, Альваро, – герой или идиот, в зависимости от того, кто пересказывал эту историю, – вышел из затвора, вняв призыву отца Эмигдио отправить две телеграммы, ставшие для него смертельными.

Теперь среди сотрудников на почте были одни новички в непростом деле приема, доставки и сортировки писем. Они знали улицы, но сначала им следовало понять почерк отправителя, аккуратный или не очень. Из-за лавины писем, которые поступали или требовали отправления после того, как почта возобновила работу, им казалось, что они того и гляди захлебнутся в море бумаги. Никто не знал, с чего начать, их ожидали скопившиеся за три месяца поздравления, соболезнования, известия о кончине, прерванные деловые переговоры, признания в последнюю минуту жизни и прочее.

В дополнение к замешательству новоявленных сотрудников почты нужно добавить отчаянное желание жителей Линареса получить новости от родственников и друзей, ведь с помощью писем они надеялись закончить опись выживших. Толпясь в тесном пространстве почты, клиенты требовали, чтобы именно их обслужили в первую очередь.

Франсиско решил, что вернется через день-два. Он не полезет в эту человеческую кашу, которую представляло собой почтовое отделение. Повернувшись, чтобы уйти, он услышал почтмейстера:

– Дон Франсиско, не уходите! У нас есть для вас письма. Ну, часть писем. Может, когда мы разберем всю эту кучу, найдутся еще. Но эти письма у нас уже давно. Заберите их поскорее. Освободите нам хоть немного места. Эй, сынок, а ну-ка неси сюда письма для дона Франсиско! – крикнул Хоакин Боланьос помощнику и вновь повернулся к Франсиско. – Их прислали из Монтеррея.

Юноша вернулся с мешком из белой ткани, похожим на наволочку, но внутри оказалась не подушка, а прямоугольники тонкой бумаги, крепко перевязанные, чтобы никто не мог прочитать их содержание. Присутствующие, которые с нетерпением ожидали свои четыре или пять писем, недоуменно переглянулись: кому и о чем понадобилось столько писать?

– Это все мне?

– Видите ли, не совсем вам. Но для одной из ваших.

– Что значит – одной из моих?

– Одной из ваших дочерей.

– Не может быть. Здесь какая-то ошибка.

– Никаких ошибок. Мы их перебрали одно за другим. Все точно. Восемьдесят девять писем для сеньориты Кармен Моралес Кортес…

Франсиско взял мешок и прислушался к тому, о чем перешептываются люди. Впрочем, слушать было необязательно, он и сам догадывался, о чем речь: «Любовные письма для Кармен Моралес. Интересно, от кого? Ответит ли она на них?»

Машину он оставил рядом с площадью, собираясь продолжить путь и навестить тех, кого планировал повидать в тот день. Потому, выйдя с почты, он направился к машине, кинул на сиденье мешок с письмами и уселся за руль. В нос ударил запах бумаги и чернил. Вне себя от ярости, он забыл о предстоящих визитах и поехал домой, сгорая от желания узнать, что за человек посвятил ей столько строк и какого черта имя его дочери теперь перелетает из уст в уста.

Когда Франсиско вернулся, ни Кармен, ни Консуэло не было дома. Няня Пола сообщила, что они отправились с визитом к близняшкам Ардинес, а Беатрис еще не вернулась от Эспирикуэты. Оставшись в одиночестве, он просмотрел письмо за письмом, убедившись, что они действительно адресованы Кармен и отправитель один и тот же – Антонио Домингес Гарса. Целое состояние было потрачено на почтовые марки для писем, которые Франсиско не терпелось сейчас сжечь, не вдаваясь в подробности.

Он затопил камин. Было бы очень легко сжечь их все сразу, наблюдая, как они пылают в камине. Так же просто было бы открыть их одно за другим и выяснить, что именно пишет этот Антонио его дочери. Но делать он этого не стал, как бы ему ни хотелось. Нельзя ни открывать, ни читать чужие письма без спроса, напомнил он себе. Распечатать конверты Франсиско помешало воспитание, однако ему страстно захотелось что-нибудь пнуть. Вот бы найти что-нибудь твердое, например Антонио Домингеса, но за неимением последнего он принялся за груду писем, образовавшуюся на полу после того, как он одно за другим вытаскивал их из мешка. От яростных пинков конверты полетели во все стороны, усеяв собой пол в кабинете.

В этот момент к его комнате с чашкой горячего шоколада подошла няня Пола – хозяин пил его зимними вечерами, если проводил их дома. Она остановилась в дверях, не решаясь пройти внутрь кабинета. Пола, привыкшая, что при любых обстоятельствах хозяин сохранял невозмутимость, не посмела даже заговорить с ним. Поспешно, однако не пролив ни капли шоколада, который готовила с таким тщанием, она прикрыла дверь и вернулась на кухню, молясь, чтобы сеньора Беатрис поскорее вернулась домой и успокоила супруга. Вид багрового Франсиско Моралеса, пыхтевшего от напряжения и метавшегося по комнате в бешеном танце, невозможно было ни забыть, ни истолковать. Надо было срочно отправить кого-то за сеньорой.

– Мартин! – крикнула она.

Мартин бегом помчался по дороге, ведущей к дому Ансельмо. Если повезет, он столкнется с возвращающейся по той же дороге доньей Беатрис и ему не придется бежать дальше.

Встревоженный срочной просьбой няни Полы, Мартин надеялся, что Беатрис не отправится от Эспирикуэты куда-нибудь еще по другой тропинке. Но не пройдя и половины пути, он заметил сеньору: та шла навстречу в сопровождении Симонопио. В ранних зимних сумерках он видел издалека, как они шагают друг подле друга, взявшись за руки. Симонопио не отставал от крестной. Он казался встревоженным, будто чем-то напуганным. За минуту, остававшуюся до их встречи, Мартин попытался угадать, что стряслось: лицо доньи Беатрис было мрачным, левой рукой она сжимала руку Симонопио, в правой держала палку. Мартин не мог поверить, что мальчик сделал нечто, расстроившее или разозлившее сеньору, которая обычно была терпеливой и спокойной. Что случилось? Они вернулись в поместье несколько часов назад, и уже все вверх дном. Никто не успел даже порадоваться встрече с городом и домом.

– Сеньора Беатрис! – издали крикнул Мартин. – Пола говорит, что у дона Франсиско приступ!

Расспрашивать его Беатрис не стала – отшвырнула палку, выпустила руку Симонопио, схватила с обеих сторон нижние юбки и ускорила шаг. Ее не беспокоило, не увидит ли Мартин ее лодыжки. Ей нужно было лишь одно – как можно быстрее вернуться домой. Дома ее встретила Пола с тем же заявлением: у Франсиско случился приступ. Прямо в кабинете.

– Сейчас будто бы все тихо, сеньора…

– И ты оставила его одного?

– Он напугал меня своим сопением и пыхтением, я захлопнула дверь и побежала за вами, сеньора.

– Немедленно пошли кого-нибудь за доктором, Пола. Давай, быстро.

Перед закрытой дверью кабинета Беатрис остановилась, не решаясь войти и со страхом ожидая, что ждет ее внутри. Жив ли он? Если жив, но потерял сознание, что она может сделать? Глаза наполнились слезами, но она взяла себя в руки и вошла. Она воображала, что он лежит ничком на полу, но Франсиско сидел в своем кресле к ней спиной. Она осторожно подошла сзади, пока не увидела его лицо. Глаза были закрыты, брови нахмурены. На лбу блестели капельки пота, но он дышал. Лицо было багровым.

Беатрис прежде не сталкивалась с людьми, пережившими инсульт, и у нее не было ни малейшего представления, как вести себя в таких случаях. Нужно ли уложить его или лучше оставить в кресле? Не знала, нужно ли его разговорить или иначе вывести из ступора, или он сам придет в себя через какое-то время. Напоить водой или не надо? Дать нашатырного спирта? Она осторожно коснулась его лица. Почувствовав прикосновение, Франсиско внезапно открыл глаза, и Беатрис вздрогнула.

– Что?

Испуг сменился негодованием.

– Я думала, ты умер, вот что!

– С какой стати? Кто тебе это сказал? – спросил он, не покидая кресла.

– Ладно, забудь, ясно, что это не так. А что здесь за беспорядок? Что случилось? – Обнаружив мужа живым и здоровым и вздохнув с облегчением, Беатрис вдруг заметила конверты, разбросанные по кабинету.

– Все в Линаресе уверены, что это любовные письма для Кармен.

– Ах вот как! Неужели весь Линарес в курсе?

– А ты как думала? Восемьдесят девять любовных писем не могут остаться незамеченными!

– Неужели так много?

Она принялась собирать конверты и складывать в аккуратную стопку. Франсиско неподвижно смотрел на нее. Конверты были измяты, некоторые хранили следы подошв, но ни одно из писем не было вскрыто и прочитано. Отправитель всюду один и тот же – Антонио Домингес. Франсиско заметил, что Беатрис не выглядит удивленной.

– Ты знала, что у Кармен возлюбленный в Монтеррее?

– Да, она мне рассказала пару дней назад.

Беатрис передала Франсиско все, что знала про роман их дочери, а также про семью и социальное положение влюбленного отправителя.

– Вовсе это не секрет. Я хотела вскоре тебе рассказать, просто откладывала. Ждала подходящего момента. Теперь нужно обсудить с Кармен помолвку.

– Пусть он даже не мечтает! Да и Кармен мала еще для замужества. И вообще, может, он охотник за состоянием, развратник, соблазнитель юных девушек…

– Да нет же! Он юноша из хорошей семьи, я ведь тебе все рассказала. Не думаю, что он отважится водить такую девушку, как Кармен, за нос. Одно плохо: он не из Линареса. Если она за него выйдет, они будут жить в Монтеррее. Только представь себе. Что мы будем делать? Как часто сможем ее видеть? Разумеется, пожениться немедленно они не смогут: Кармен должна окончить школу и как минимум год соблюдать траур.

– Лучше по году за каждого мертвеца.

– Нет, не стоит. В таком случае мы никогда не станем бабушкой и дедушкой. А я хочу ей стать, даже если молодые будут жить далеко. Главное, не стоит чересчур спешить. Нам нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, что мы станем бабушкой и дедушкой, что мы уже старые, не думаешь? Честно говоря, на меня новость, что дочь собирается замуж, подействовала как ледяной душ. Кто бы мог подумать… Только я привыкла к этому этапу жизни, а уже пора вступать в новый – тот же, в котором живет моя мать. Ей это далось нелегко. Стареть вообще непросто.

– Перед тем как говорить о свадьбе, сначала посмотрим, хорош ли жених. А до внуков еще далеко.

– Если я постарею, то и тебе придется, так и знай.

– Я никогда не постарею, а значит, и тебе не дам, – сказал он, усаживая жену себе на колени.

Такими их и застала Кармен, сама не своя от радости.

– Мне что, правда пришло много писем?

– Кто тебе сказал?

– В городе сказали, когда я возвращалась домой. Донья Эуфемия видела, как ты выносишь с почты три полных мешка. Затем и другие. Все спрашивали, от кого они.

– Донья Эуфемия, значит… Я же сказал тебе, Беатрис, что весь Линарес знает об этих письмах. Мешок один. На почте я получил только один мешок. И передай этому своему Антонио: мне не нравится, что из-за него все кругом тебя обсуждают. Когда прочитаешь письма, отдай их маме, пусть просмотрит каждое. Надеюсь, намерения этого юноши чисты. А если соберешься ему отвечать, не забудь сперва показать ответ маме, чтобы избежать двусмысленностей и сплетен. Если не согласна, мы сожжем эти письма прямо сейчас и забудем обо всем.

Кармен поспешила выразить свое согласие. Вместо того чтобы распечатать первый попавшийся конверт, она принялась неторопливо раскладывать письма по датам. Тут осторожно вошла няня Пола: приехал врач.

– Стыд-то какой, напрасно побеспокоили человека. Я ведь подумала, ты умер. Скажу ему, что вышло недоразумение, пусть возвращается домой.

– Нет, передай ему, чтоб вошел. Со всей этой суетой я, похоже, повредил себе спину. Не могу сдвинуться с места, – признался отец.

Беатрис посмотрела на него лукаво:

– Разве не ты мне обещал, что никогда не состаришься?

26

Пока отец приходил в себя с помощью аспирина и горячих припарок, Кармен в присутствии мамы читала вслух свои письма. И та вынуждена была в итоге признать, что Антонио не только проявлял уважение, какое и следовало проявлять к сеньорите из хорошей семьи, но и действительно был искренне влюблен и хорошо воспитан. В первых письмах он открылся ей в своих чувствах и просил ответа. Заручился согласием написать ее родителям, чтобы получить их разрешение и устроить помолвку. В последующих письмах продолжал признаваться в чувствах, но из-за долгой разлуки и молчания возлюбленной переходил от надежды на совместное будущее к тревоге, украшает ли еще Кармен своим присутствием мир живых.

Он писал ей песни и стихи английских поэтовклассиков, которые неуклюже переводил на испанский. Он даже отважился послать стихи собственного сочинения, простенькие, но страстные. Беатрис не знала, заметила ли Кармен разницу, но лично ей больше понравились творения самого Антонио – благодаря не столько мастерству, сколько искренности. Несмотря на растерянность, вызванную романом Кармен, а также твердую уверенность в том, что девочка еще не созрела для брака, Беатрис тронули чувства, которые ее дочь вызывала у этого юноши. Если кому-то и было суждено любить Кармен, то пусть ее полюбят по-настоящему и на всю жизнь. Стихами и признаниями Антонио Домингес навсегда завоевал сердце той, кому было суждено стать его свекровью. С каждой страницей Беатрис все больше забывала о своих опасениях. Она не знала будущего зятя лично, но была бы рада познакомиться с ним, чтобы узнать его получше. Мечтала прочесть в его взгляде любовь и восхищение дочерью. Война закончится, и, когда дети поженятся, с каждым днем будет все проще навещать их в Монтеррее. Они с мужем отыщут способ сделать так, чтобы внуки не скучали по бабушке и дедушке по материнской линии, – будут почаще приглашать их погостить у себя в Линаресе.

В письмах не назывались конкретные даты и говорилось лишь о чувствах, и, хотя не было причин опасаться, что Кармен соберется замуж до наступления шестнадцати лет – сначала Беатрис была твердо уверена, что следует дождаться семнадцати, – она уже подумывала, что не будет противиться и более скорой свадьбе влюбленных.

Годы войны, месяцы болезни и смертей научили Беатрис главным образом тому, что в жизни нет никаких гарантий. Что бы человек ни планировал, неожиданное вмешательство фортуны способно разрушить все его планы. С того момента, как Кармен прочитала ей первую строчку признаний из письма Антонио Домингеса, непрошибаемый панцирь ее цинизма начал смягчаться. Ничто не заставило бы ее изменить мнение: она по-прежнему думала, что жизнь не делает авансов и не дает гарантий. Для нее это был неопровержимый факт. Но теперь ей хотелось верить: иногда в жизни все-таки случаются чудеса. Беатрис признавала, что Кармен получила отличный шанс жить и дарить жизнь, начать сначала, со свежим энтузиазмом и верой в будущее.

Поразмыслив, она пришла к выводу, что не важно, в каком возрасте молодые заключат брак – в шестнадцать или в семнадцать. Важно, чтобы дочь воспользовалась своим шансом, не упустила его. Как жаль, думала она с грустью, что остались позади ребяческие игры мамы и дочки «За кого я выйду замуж?». Ответа на этот вопрос не было до сих пор, и вот он появился. «Вот он, вот то, что предлагает тебе жизнь, – хотела она сказать дочери. – Не упускай». С каждой строчкой тревоги, опасения и страхи Беатрис Кортес-Моралес таяли, и она гораздо увереннее смотрела в будущее. Такое будущее выгодно всем. Для Кармен, подумала она, в нем больше радости, чем боли. Чего еще могла пожелать мать для своей дочери? Впервые за долгое время она думала о том, что ни смерть, ни эпидемия, ни война не отменяют течения жизни, жизнь продолжается, а в моменты, подобные этому, даже радует.

Конечно, восемьдесят девять писем невозможно внимательно прочесть за один раз. Они поужинали, затем выпили кофе. Беатрис настояла, чтобы Кармен подождала с ответом до завтра – кто знает, какие глупости можно сморозить в это время суток.

– То же касается и меня. Пойдем спать.

Наутро Мартин отправился на почту – доставить ответ Кармен. В ее письме с надлежащей осмотрительностью сообщалось: я жива, письма твои получила; когда приеду в Монтеррей, не знаю, зато родители разрешили мне стать твоей невестой. Обратно Мартин доставил еще девять конвертов, притом что лишь один был от Антонио Домингеса. Остальные были написаны другими юношами из Линареса и, к немалому удивлению семьи Моралес, тоже содержали признания в любви. Узнав накануне о ворохе любовных посланий из Монтеррея, они тоже поспешили признаться Кармен.

Сестра ответила им вежливо, но решительно: «Спасибо, но у меня уже есть жених». Впрочем, не все отказались от своих намерений: даже спустя годы продолжали приходить письма, так и не получившие ответа, и Беатрис бережно их хранила. Ее дочь была помолвлена, но в мире, где так мало хороших новостей, как не оценить любовь, от кого бы она ни исходила?

27

Моя сестра Кармен не вышла замуж сразу. После бесконечных споров и обсуждений родители решили, что сестры должны вернуться в монастырь Святого Сердца. Войны и грабежи не прекратились даже после трех месяцев испанки. Для мужчин по-прежнему существовал риск загреметь в одну из многочисленных армий, да и женщин могли похитить в любой момент. В других штатах дела обстояли еще хуже, но и в Нуэво-Леоне приходилось несладко. Родители считали, что в Линаресе Кармен и Консуэло подвержены большей опасности, чем под крылышком у монахинь.

Им было непросто поддерживать Кармен в ее влюбленности. Они решили, что ни одна из дочерей не выйдет замуж, пока они хорошенько не познакомятся с женихом. Надлежало продумать, как возлюбленные смогут видеться с соблюдением всех приличий. Им не хотелось, чтобы Кармен время от времени покидала интернат со своей подругой, кузиной жениха. Девушке из хорошей семьи не пристало видеться с женихом без присмотра родителей.

Отец, который давно уже подумывал о Монтеррее как о месте, где можно отдохнуть от перекрестного огня войны, неудач и неопределенности сельского быта, через несколько дней после того, как он узнал об ухаживаниях, заявил маме, не принимая возражений, что пришла пора купить или построить в Монтеррее собственный дом.

– Не для того, чтобы в него переехать. Я знаю, ты этого не хочешь. Но так мы будем ближе к девочкам. Кармен и Антонио будут у тебя под присмотром, нельзя же выдавать замуж дочь вслепую. К тому же это отличное вложение средств.

Последнее он добавил, чтобы порадовать уши покойных предков.

– А как же новый трактор, дома для пеонов, электричество? – возразила Беатрис.

– У нас есть сбережения. Если их вкладывать не сюда, то куда еще? Землю я уже купил, так что нет в этом ничего страшного.

Мама была обеспокоена в связи с предстоящими переменами, так что отец воспользовался этим, чтобы сообщить ей о покупке участка. И поскольку мама не взорвалась в ответ, он – дабы не искушать судьбу и отвлечь ее – принялся излагать свой план. Во время маминых наездов в Монтеррей сестры будут останавливаться в их доме, к тому же родители быстрее примкнут к светскому обществу Монтеррея и дочки смогут посещать местные балы.

Сестрам идея понравилась. Проблема была в том, что мама ни разу не отважилась съездить в Монтеррей с тех пор, как расстреляли моего деда. Дело не в самом городе, а в дороге туда. Она боялась ехать на поезде; когда папа заявил, что отправит ее на машине, пусть даже дорога займет больше времени, она испугалась не меньше. Какая разница, поезд или машина? Отец ничего не мог ей возразить. Так или иначе, ее опасения были обоснованны: никто не мог гарантировать маме, что в пути ничего не случится, как никто не мог гарантировать ей полной безопасности в случае, если она останется в Линаресе.

Обе сестры мои были красавицы, особенно Кармен. И не случайно: красоту они унаследовали от мамы, которая, несмотря на взрослых дочерей, отлично сохранилась. Отец знал, что маме угрожает не меньшая опасность, чем сестрам: ее тоже могут похитить в любой момент. Таким образом, влюбленность Кармен дарила ему возможность, поселив их в новом доме в Монтеррее, обезопасить всю семью, по крайней мере в те дни, когда сам он отправится на дальние ранчо.

Несмотря на грозные мамины предупреждения – и я знал, что она непременно исполнит клятву, – не жить дольше недели вдали от папы, вскоре они приобрели дом на улице Сарагоса, в ту пору наиболее подходившем месте для состоятельных людей. Это был дом скромных размеров, однако со всеми современными удобствами: полностью электрифицированный, с проточной водой на кухне и внутренней ванной комнатой. Поначалу маме все это показалось чересчур экстравагантным, но она быстро привыкла.

Вот так Антонио и ухаживал за Кармен: когда мама бывала в Монтеррее, они танцевали на местных балах или ужинали дома под маминым присмотром. Если же приезжал отец, семья жениха приглашала их на семейные вечеринки. Когда мама уезжала в Линарес и сестра возвращалась в интернат, они писали друг другу чуть ли не дважды в день, с нетерпением дожидаясь момента, когда их жизни окончательно соединятся. Свадьба планировалась на весну 1920 года.

Но вышло так, что поженились они лишь в 1921 году, хотя все было готово к свадьбе еще год назад. Сеньора Домингес, мама Антонио, умерла от острого гепатита в мае 1920-го, вскоре после того, как молодых обручили, и Антонио пришлось, как того требовал обычай, соблюдать траур не менее года, отложив свадьбу.

– Послушай, Франсиско, – сказала как-то мама, пока зять соблюдал траур, – ты должен пообещать мне одну вещь. Если я в этом году умру, не вздумай снова откладывать свадьбу. Если так пойдет, Кармен и Антонио так и не женятся. Жизнь никого не ждет, смерть все равно унесет нас всех. Пусть они поженятся. Пусть скромно, без церемоний. Я бы огорчилась, будь свадьба чересчур скромной, но еще сильнее я бы расстроилась, если бы из-за моей неосмотрительной смерти дети так никогда и не поженились.

– Не говори ерунды, ты не бываешь неосмотрительной. И давай не будем об этом.

28

В тот день, когда Симонопио отправился вместе с Беатрис Моралес выразить соболезнования семейству Эспирикуэта, он снова прятался в постели своей кормилицы. Когда-то Симонопио спокойно спал в каморке няни Рехи и няни Полы, сначала в корзине, затем в детской кроватке, но в четыре года ему наскоро соорудили обычную кровать. Как-то ночью к ним вошла крестная, искавшая няню Полу, и увидела, как он спит, свернувшись комочком. Она погладила его лоб и только хотела подоткнуть одеяло, как вдруг остановилась.

– Ничего себе, Симонопио! Когда ты успел так вырасти? – воскликнула Беатрис, но мальчик, конечно же, не ответил. – Ты уже не умещаешься здесь. Если так пойдет и дальше, тебе придется скручиваться, как улитке.

Два дня спустя, укладываясь спать, Симонопио обнаружил, что на месте его детской кроватки стоит самая обыкновенная широкая кровать без перил. Превращаться в улитку ему не хотелось. Ему нравилось вытягивать ноги, но все равно он скучал по деревянным решеткам, которые защищали колыбель. Он знал, что во сне не сможет контролировать свое тело и держаться подальше от края. В первую ночь он едва уснул, но то и дело просыпался, чувствуя в желудке тоскливую пустоту, какая бывает во время падения в пропасть. Симонопио не боялся упасть на пол – его пугала пропасть. Падать и падать, не достигая дна. В продолжение нескольких месяцев в полночь, захватив с собой одеяло и подушку, он потихоньку перебирался в постель к няне Рехе, где крепко засыпал, примостившись между стеной и теплым телом своей покровительницы.

Няня Реха, давно утратившая привычку спать по ночам, чувствовала, как мальчик ложится к ней под бочок, стараясь не потревожить или опасаясь, что она рассердится и отправит его обратно в кровать. Но этого не случалось. Ее не беспокоило, что по утрам приходится вставать раньше обычного, к тому же от соседства со спящим Симонопио тело немело больше прежнего, а вставая, она кряхтела, чего не случалось прежде. Няня Реха не привыкла к тому, что кто-то находится так близко к ней, ни днем ни ночью, но если не быть рядом, чтобы утешить малыша, зачем тогда вообще жить?

Симонопио был подвижным ребенком, даже когда спал. Иногда старухе казалось, что он и во сне гоняется за пчелами, как при свете дня: перебирает ногами, размахивает руками, словно вот-вот взлетит. Он больше любил крепко прижиматься к высохшему телу и деревянной коже своей няни, чем к твердой холодной стене. В течение ночи он постепенно отвоевывал все больше и больше пространства их совместного ложа, оставляя ей место на самом краю. Падение Реху не пугало – она боялась приземления. Грохнувшись на пол, она переломает себе все кости и разлетится вдребезги, как стек ло.

Разумеется, няня Пола все замечала. Прошли месяцы, а ночная суета не исчезла. Как-то вечером, укладывая Симонопио в его кровать, она сказала:

– Не знаю, чего ты боишься, Симонопио, но ты уже большой мальчик, ничего с тобой не случится. Я благословляю эту комнату каждый вечер. Сюда не явятся ни ведьмы, ни привидения. Чудовищам не спрятаться под кроватью – она слишком низкая, им там не поместиться. Кукол, которые просыпаются и ходят по ночам, тоже тут нет – мы отправили их в амбар. А теперь спи спокойно.

Симонопио не приходили в голову ужасы, которые упомянула няня Пола, но если она благословляет комнату каждый вечер, он решил, что может спать спокойно. Их он не боялся. Его пугало лишь падение в пропасть – упасть во сне и не долететь до пола. Все падать и падать, не просыпаясь. Он сомневался, что от этого поможет благословение, и все же няня Пола права: он должен быть храбрым.

Он был не только храбрым, но и изобретательным: лишившись няниной защиты, он придумал поставить вплотную к кровати стул. Ограждение получилось неполным, как в детской кроватке, но высокая спинка обманывала глаз, спросонок всматривающийся в темноту комнаты. Потребовалось еще несколько недель, чтобы Симонопио снова научился безмятежно спать, но с тех пор он ни разу не досаждал няне Рехе. Как-то он забыл пододвинуть перед сном к кровати стул, а вместе со стулом забыл и страх, не дававший ему как следует отдохнуть. Отныне он даже не вспоминал, что когда-то засыпал только с няней Рехой.

Однако в тот день, когда Беатрис выпустила его руку, чтобы побежать к дому вслед за Мартином, Симонопио, парализованный ужасом, остался посреди дороги один. Он не опасался за здоровье крестного – знал, что случилось нечто такое, что очень расстроило Франсиско, но не более. Симонопио встал как вкопанный, боясь, что будет падать, падать без конца, не достигая земли. Из-за собственного безрассудства, из-за того что отправился туда, куда ходить не следовало, он был уверен, что запустил свою историю про койота и теперь не знал, как все исправить.

Сидя за кустом на камне и терпеливо дожидаясь возвращения крестной, он услышал шум и вовремя успел обернуться – человек подкрадывался с палкой в руке, явно намереваясь его ударить. От первого удара он увернулся, но знал, что рано или поздно ловкость его не спасет: во взгляде Эспирикуэты он прочитал, что тот не отступит, пока не убьет его.

Спас его крик Беатрис. Она налетела в ярости на пеона, вооруженная тряпичной куклой. Симонопио ее узнал: это была та самая кукла, которую крестная сшила для маленькой девочки с печальными глазами, также носившей фамилию Эспирикуэта. Она набросилась на Эспирикуэту с видом пчелы, защищающей рой. Увидев ее рядом, Симонопио несказанно обрадовался.

– Что вы делаете? Да как вы смеете?

Но ее вмешательство не остановило Эспирикуэту: злоба его не утихла, и палку он не опустил. Беатрис встала между Симонопио и нападающим.

– Зачем этот чертенок явился ко мне домой? – заявил Эспирикуэта. – Сколько еще бед он нам принесет?

– Что вы такое говорите?

– Вначале у меня умерла жена. Потом умерли дети.

– Вот я и пришла выразить соболезнования, – сказала Беатрис, попытавшись найти в себе прежнее сочувствие к этому человеку, но к этому времени оно совершенно испарилось.

– На что мне соболезнования? Выражайте их тем, кто в них нуждается. По мне, он убил мою семью. Не нужны мне ни соболезнования, ни жалость. Мне нужно, чтобы те, кто остался, были живы. Чтобы вернулись те, кого он у меня забрал. Как тот парень, что восстал из могилы.

– Послушайте, Ансельмо, я понимаю вашу печаль и отчаяние, но с чего вы взяли, что Симонопио в чем-то виноват? Эта болезнь поразила весь мир!

– Говорил я, беда будет от этого парня. Только он появился, мои поля стали приносить куда меньше, чем у других, а потом семья померла, хотя у других все живы. Почему на меня одного все сыплется?

– Умерло очень много людей, Ансельмо. По всему миру, не только в вашем доме.

– Ага, но у вас-то никто.

– А тети, другие родственники, друзья? Вот и твоя семья, Ансельмо.

– У вас никто.

Разговор зашел в тупик, и Беатрис сменила тем у.

– Я принесла кое-что для вашей дочки. – Тон ее смягчился. – Если вам нужно что-то еще, скажите нам. Если хотите, мы можем отдать девочку в нашу школу, чтобы…

– Нет уж. У вас там только и учат, как прислуживать. А моя дочка никому прислуживать не станет. Знаете, чего мне нужно? Чтобы вы эти свои соболезнования отнесли туда, где они пригодятся. А нам от вас ничего не нужно. Или вы думаете, что кукла заменит ребенку маму? А мальчишку своего забирайте и скажите ему, чтобы ноги его не было на моей земле. В следующий раз я его убью.

У Беатрис перехватило дыхание, лицо побледнело. Она медленно выдохнула воздух. Симонопио заметил, что рука, сжимавшая его ладонь, дрожит.

– Предупреждаю вас, Ансельмо: если вы приблизитесь к этому ребенку, для вас это плохо кончится. Даже не смотрите в его сторону. Вы меня поняли? И еще кое-что: знайте, эта земля никогда не была вашей. И не будет.

Не дожидаясь ответа, Беатрис схватила Симонопио и поспешила прочь не оглядываясь. Одной рукой она тащила мальчика за собой, так что ему казалось, он летит по воздуху, будто тряпичная кукла, которую она все еще машинально сжимала в правой руке. Дышала она по-прежнему часто и глубоко, и Симонопио подумал, что даже койот Эспирикуэта струхнул – такая решимость отразилась у нее на лице. Когда тропинка стала пошире, Беатрис вспомнила про куклу, которую мастерила так старательно, думая о Маргарите Эспирикуэте. Недолго думая, она зашвырнула ее подальше в подлесок, где отныне кукле суждено было медленно гнить, как и всем остальным животным и растениям, что населяли эту скудную землю. Затем подобрала палку и крепко сжала ее свободной рукой.

– Не волнуйся, Симонопио. Все в порядке. Он не осмелится, – повторяла она, чтобы успокоить мальчика, но шага не замедляла и палку не выбрасывала.

Ничего примечательного им по дороге не встретилось, за исключением Мартина, сообщившего, что у Франсиско Моралеса припадок. Крестная побежала за слугой, а Симонопио так и остался посреди пронизывающих дебрей, без крестной и без пчел. В руках он сжимал бесполезную палку, отлично понимая, что никакая палка не защитит его в истории, которая началась в тот день.

Он тоже тяжело дышал, но не из-за быстрой ходьбы, а от страха. Его история не разрешится палочным ударом. И ни в этот день, ни завтра. Симонопио не знал, когда именно она закончится, и это пугало еще сильнее: он чувствовал, что наяву падает в пропасть, не может остановить падения и вновь обрести равновесие, уверенность, твердую почву под ногами. Тут-то он и вспомнил про няню, некогда оберегавшую его от падения, и бросился ее искать.

29

Не твоя земля. Никогда не будет твоей. Никогда. Не будет твоей. Не твоя.

Внезапному решению Ансельмо Эспирикуэты прибить чертенка помешала фурия. Что было ему делать? Не обращать внимания на жену хозяина? Забить ребенка насмерть у нее на глазах? Как бы ни хотелось ему это сделать, он был не настолько глуп. Иначе что дальше? Ансельмо сдержался, хотя желание никуда не исчезло. Так он и стоял, не двигаясь, защищая свою территорию, пока фурия с чертенком не исчезли из виду. Охваченный яростью, он забыл, что рука все еще поднята и в ней палка, но тут из дома вышла дочка. Девочка высматривала свою исчезнувшую благодетельницу, глаза у нее блестели, как никогда прежде, – должно быть, из-за юбки и блузки, подаренных женой Моралеса, – и он вновь почувствовал вес палки, а сухие острые сучья вонзились в мозоли.

Он кинулся к дочке с прежним желанием побить, наказать ее за то, что та приняла соболезнования и подарки – плоды раскаяния тех, кто владеет всем. Он ударил ее, заставив прямо на месте снять новую одежду, затем велел зайти в дом и разогреть комаль[8]. Когда тот нагрелся, приказал жарить чили.

Прежде чем едкий запах жгучего жареного перца коснулся его легких и глаз, Ансельмо Эспирикуэта вышел, удостоверившись в том, что до девочки не доносится ни единого дуновения чистого воздуха. Он оставил ее в доме задыхаться и стенать, сжигая себя изнутри жгучим дымом – такому наказанию его самого подвергали родители за проступки.

Эспирикуэта вышел наружу, на холод, уверенный, что наказание сотрет из сердца дочери склонность к унижениям. Юбка и блузка валялись там же, где девочка их уронила, и он их поднял. Направился в горы по тропинке, по которой удалилась надоедливая фурия. Дошел до места, где тропинка расширялась, превращаясь в дорогу, и, удостоверившись, что дом достаточно далеко, зашвырнул подарки подальше на склон горы, где отныне им суждено было медленно гнить, как и всем остальным животным и растениям, что населяли эту скудную землю.

– Моя земля, – прошептал он.

Его земля.

30

В ту студеную зиму после встречи с койотом Симонопио каждую ночь проводил в теплой постели няни Рехи. Заслышав, как поздним вечером она укладывается спать, он шмыгал к ней в постель, применяя хитроумную технику, в совершенстве разработанную, когда ему было четыре года: приходил с подушкой и одеялом, двигаясь ловко и почти бесшумно, чтобы его не прогнали. Он долго не мог уснуть, ворочаясь в тесной кровати, а мысли ходили по кругу в поисках выхода из тупика. Наконец засыпал, потому что детское тело уставало за день и разум уступал его требованиям.

Няня Реха, молчаливая, как и прежде, ничего не спрашивала и ничего не говорила – ни что случилось, ни кто тебя так напугал – и тем более не призывала Симонопио не бояться. Мальчик подозревал, что она и без слов понимает: с ним произошло нечто серьезное – и не станет уверять в обратном. Она лежала все так же – недвижно, без сна, как в те ночи, когда ее бок не подпирал маленький живой кулек, имя которому было Симонопио. Когда в рассветных сумерках он открывал глаза, постель была холодна. Няни уже не было: она уходила на свой пост в кресло-качалку под скошенную крышу навеса.

Симонопио слышал, как крестная сетовала, что в холодную погоду не следует разрешать няне Рехе сидеть долго на свежем воздухе. Что пожилой человек ее возраста может умереть от сырости и холода. Однако не существовало способа отвадить деревянную старуху от ее кресла. Ее не волновали ни перемена погоды, ни ветер. Ей было важно одно – не покидать кресла, в котором она несла свое дежурство, глухая, немая, слепая. Когда Беатрис попросила Мартина и няню Полу поднять старуху и отнести в теплую кухню, няня отреагировала недвусмысленно: ловко замахнулась палкой и попала Мартину по коленям. Няню Полу Реха никогда не стала бы бить, но ничто не мешало ей размахивать в воздухе палкой, чтобы отучить от покушений на заветное кресло.

Никто и ничто не заставит ее отказаться от многолетней привычки. Даже Симонопио, который тоже за нее переживал. Вскоре ему должно было исполниться десять: он уже был взрослый. Он знал, что мешает ей по ночам, но происшествие с Эспирикуэтой потрясло его настолько, что он нуждался в защите, по крайней мере на время глубокого сна.

Потребовалось немало дней, чтобы восстановить былую решимость. Поскольку холод не уходил, пчелы едва вылетали из улья; если же все-таки это случалось, держались поближе к большому дому, стоявшему неподалеку от сарая. Они разминали крылья, а может, их выгонял инстинкт, но даже в этом случае улей они покидали по очереди и не вылетали одновременно всем роем. Симонопио не хотелось покидать дом без пчел. По крайней мере сейчас. Целыми днями он слонялся по асьенде, удивляя домочадцев своим присутствием, поскольку раньше из-за постоянных прогулок в горах появлялся дома не часто.

До того как домочадцы забеспокоились, все ли с ним в порядке, Симонопио, зная, что он не сможет дать им ответ, придумал новое дело – как помочь няне, чтобы ей перестали досаждать своим вниманием и чтобы она не мерзла. Симонопио подозревал, что смуглая высохшая кожа давно не чувствует холода, но внутри ее тело мерзнет, хотя она не обращает на это внимание. Он знал, что время умирать няне Рехе еще не пришло, но знал также и то, что вечное упрямство и нежелание себя защитить могут ускорить ее уход.

Чтобы прожить столько, сколько отведено, няне Рехе нельзя было мерзнуть в течение дня, и Симонопио разжигал возле нее небольшой костер. Его новое занятие утишило всеобщее беспокойство за старуху и за него самого. Поддерживать огонь в костре, одновременно заботясь о том, чтобы дым не потревожил пчел в улье, стало его постоянной заботой. Целыми днями с утра до вечера Симонопио подбрасывал в костер хворост и дрова, пока холод не переместился в другие широты, пчелы не вышли на волю из уютного улья, а сам он не почувствовал в себе силы вновь надолго уходить из дома.

В первую же ночь, когда Симонопио вернулся в постель к няне, – а может быть, в первый день, когда сидел у ее ног, оберегая ее тепло, – он знал, что эта передышка временная. Скоро придется снова уходить в горы, чтобы подготовиться к тому моменту, когда жестокий мир вновь придет за ним. В те дни, когда все наперебой хвалили его за заботу о няне, не подозревая, что заботится он также и о себе самом, он втайне от себя желал, чтобы холода постояли подольше. Чтобы передышка продлилась еще немного. Он понимал, что в таких делах его желания недостаточно, холод уйдет, когда должен будет уйти, спокойная пора также завершится, и он неминуемо столкнется с последствиями своей серьезной ошибки.

Когда он размышлял об этом, сидя возле неподвижной няни Рехи, ужас охватывал его, как дым от костра, который он жег в течение дня. Окончание зимы было сроком, который он дал своему страху и своему оцепенению. Конец ночам в тепле и безопасному сну под боком у няни. Бесконечному подбрасыванию дров в костер, который мог бы поддерживать каждый. Симонопио решил, что, до того как первая пчела вылетит из улья на весенний простор, он заберет свою подушку, сложит одеяло и покинет уютную кровать няни. А вместе с ними ежевечерние молитвы от чудовищ, зверей, оживающих кукол и прочих персонажей из списка няни Полы. С чьей-либо помощью или самостоятельно он перенесет свою кровать. Приведет в порядок сарай няни Рехи, который из-за пчел никто уже не использовал для хранения скарба, и поселится в нем, там будет спать, просыпаться, расти и набираться сил.

Вначале Франсиско Моралес и Беатрис были против того, чтобы Симонопио спал так далеко от дома, к тому же в таком неприспособленном для жизни помещении. Они утверждали, что сарай был построен в качестве склада и не предназначен быть чьей-то спальней, тем более комнатой обожаемого всеми ребенка, которого, позволь им няня Реха, в первый же день его появления с удовольствием забрали бы в дом, не обращая внимания на истерики Консуэло из-за неизвестно откуда взявшегося безобразного младенца.

Когда Симонопио переставлял кровать в сарай, Беатрис или Франсиско сразу приказывали вернуть ее на место.

– Нет, Симонопио, тебе нельзя жить в сарае. Если тебе не нравится спать с нянями в одной комнате, живи с нами в доме.

Они объясняли, что пчелы постепенно заняли все пространство под крышей сарая, где обычно сидела няня Реха, потому что никто не занялся вовремя этой проблемой, добавляли они, а теперь слишком поздно: вот уже который год люди боятся туда заходить, чтобы сложить инструменты или материалы.

– Как ты будешь там спать, Симонопио?

Лишь задав этот вопрос, они тотчас поняли ответ на него – однозначный, ясный и логичный. Помещение никому не подходило лучше, чем Симонопио, которого редко можно было увидеть без сопровождавших его повсюду пчел. Чтобы убедить родителей, даже няня Реха, ни разу не менявшая своего места, ни с кем не говорившая и ничем не интересовавшаяся, попыталась вытащить кровать своего любимца из комнаты, в которой они жили с самого первого дня его появления.

Крестные смирились, но поставили два условия: во-первых, прежде всего Симонопио должен привести сарай в порядок; во-вторых, к каморке сарая пристроят туалет и прорубят окно, чтобы обеспечить циркуляцию воздуха и естественное освещение. Все это надлежало сделать срочно.

Симонопио охотно согласился: ему не хотелось спать в одном помещении со всеми забытыми ночными куклами, которых няня Реха перенесла некогда в сарай. Уборкой он займется сам. Окно пусть прорубают когда хотят, главное – переехать немедленно. Не давая решимости ослабеть, он направился прямиком к сараю и попытался открыть дверь. Туда не входили столько лет, что дверь заржавела и разбухла, справиться с ней самостоятельно Симонопио не сумел и уговорил Мартина, чтобы тот ему помог.

– Ладно, – проворчал Мартин. – Раз ты рядом, пчелы на меня, наверно, не бросятся.

Пчелы еще ни разу ни на кого не бросились – не важно, был рядом Симонопио или нет, но объяснить это Мартину мальчик не мог. В каком-то смысле это было не так уж плохо, пусть все зарубят себе на носу: не приближайтесь к жилищу Симонопио, не то умрете от укуса – или тысячи укусов.

Большую часть своей жизни Симонопио провел в тени навеса рядом с няней Рехой, постигая уроки, которые давали ему ветер и пчелы. В тот день, когда дверь наконец открыли, он впервые вошел внутрь этого сарая. Окно действительно требовалось, и не только из-за царящих тут сумерек, но и для того, чтобы избавиться от запаха затхлости и многолетнего запустения. Пол был крепкий, его покрывал толстый слой пыли, от которой не спасла даже накрепко запертая рассохшаяся дверь. В двух местах возвышались наросты меда, который вытекал из пчелиных сот и за долгие годы превратился в камень.

Ничего такого, что показалось бы Симонопио страшным или зловещим. Дверь он на день оставлял открытой, чтобы свежий ветер, приносящий аромат горных трав, очищал воздух, пахнувший людьми, что вернулись с работы, маслом, которыми смазывали плуг, пролитым керосином, битыми горшками, сгнившими бечевками, пустыми старыми мешками и старыми мешками с землей, досками и ржавыми железяками. Под скрип кресла-качалки, в котором покачивалась няня Реха, безмолвно сидевшая снаружи, как всегда глядя на дорогу и горы, он вытащил наружу весь хлам. Сталактиты и сталагмиты из медового янтаря, натекшие в углах сарая, он не тронул.

На последней полке стояло то, что показалось Симонопио куском брезента. При ближайшем рассмотрении он заметил в полумраке очертания некоего предмета, покрытого брезентом, – силуэт огромного ящика. Сдвинуть его самостоятельно ему не удалось. Когда после долгих уговоров Мартин вернулся, в его глазах Симонопио с удивлением заметил страх. Он не сразу понял, чем вызван этот страх. На вид стенки ящика казались тонкими. А что, если именно здесь няня Пола хранила ночных кукол? За окном был день, но в сарае, как обычно, царил полумрак. Мальчик вдруг подумал, что в такой обстановке куклы проснутся и вылезут из ящика, чтобы напугать его.

Симонопио выбежал вслед за Мартином, испуганный картинами собственного воображения. Восстановив дыхание и кое-как успокоившись, он снова потянул Мартина за рукав, чтобы закончить работу. Наконец обоюдными усилиями они призвали на помощь Леокадио и втроем вынесли тяжелый ящик, десять лет простоявший в темноте, на дневной свет. Леокадио и Мартин вспомнили день, когда сами же под неусыпным присмотром хозяйки заносили ящик в сарай. По спине у них пробежали мурашки. Симонопио же ящик показался симпатичным. Он подумал, что, если ящик никому не нужен, ему разрешат хранить в нем вещи, конечно, при условии, что внутри нет кукол. Если куклы там, первым делом им надо найти другую темницу.

Это было первое испытание на храбрость – открыть ящик и изгнать возможных обитателей. Однако стоило Симонопио решительно взяться за крышку ящика, как Мартин остановил его:

– Не открывай. Это для мертвецов. Кто его откроет, сам может сыграть в ящик.

Больше Мартин ничего не сказал: каким-то образом он связывал появление мальчика в их доме с этим ящиком, и ему показалось, что шутки не ко времени. Он снова укрыл ящик брезентом и попросил Леокадио помочь отнести его в другой сарай, где его никто не увидит.

Симонопио знал, что такое смерть. Он встречал ее в своих историях про то, что случится или уже произошло. Но он ни разу не видел гроб. Так что ящику здесь не место. Мартин тоже так считает: этот ящик не предназначался ни для кого из них двоих.

Остаток дня Симонопио посвятил уборке. Вечером, когда он, усталый, но довольный, наконец привел в порядок свое жилище, а кровать уже стояла на своем месте и была застелена, пришла крестная, чтобы проверить результаты его труда.

– Тебе понадобятся как минимум шкаф и стул, Симонопио. Но в первую очередь – окно. Какой ужасный запах! Ты уверен, что не хочешь спать в доме хотя бы до тех пор, пока мы не вырубим тут окно и не построим туалет?

Предложение было вполне разумным, но Симонопио его не принял. Он твердо решил, что с этой ночи будет спать в новой комнате. Тем не менее крестная была права: как только дверь закрылась, многолетний спертый запах вернулся.

В течение дня в комнату поступал свежий воздух, который смешивался с ароматами мыла и масла, применявшихся во время уборки, и Симонопио думал, что неприятный запах ушел насовсем, однако с наступлением ночи держать дверь распахнутой настежь ему показалось неправильным. Он впервые ложился спать в полном одиночестве, хотя неподалеку все еще покачивалась в своем кресле няня Реха. Ему стало страшно. Поскольку благословений няни Полы он не знал, пришлось выдумать свое собственное, однако он не был уверен, убедят ли придуманные им слова ведьм, разных зверей, чудовищ и кукол перебраться в какое-нибудь другое место. И спасут ли они от койота.

Итак, едва он боязливо закрыл дверь, запахи ударили в нос с прежней силой. Заполняя сарай в течение стольких лет, они неохотно покидали облюбованное место, избегая открытого пространства, в котором теряли свою сущность. Упорствовали, цепляясь за пористые стены, за старые деревянные балки под потолком, и, если Симонопио не справится с ними в ближайшее время, они пропитают собой простыни, подушку и матрас, обретя в них новые сосуды для жизни.

Лежа в кровати, все еще благоухавшей чистотой, но не в силах уснуть, потому что в темноте обоняние обостряется и то, что пахнет скверно днем, ночью пахнет еще хуже, Симонопио сосредоточился на запахе. Постепенно он начал улавливать отдельные его нотки и принюхиваться к ним, пока не уловил сладкий аромат огромного улья, который под стропилами крыши построили его пчелы. И он мигом успокоился, потому что это был его собственный запах. Так пахла его кожа. Пчелы обрадовались появлению Симонопио и приветствовали его, он был частью сарая, так же как и украшавшие его медовые сталактиты и сталагмиты.

На мгновение отступил даже страх, владевший им все последнее время. Когда Симонопио закрыл глаза и обострил не только обоняние, но и слух, он различил чуть слышное гудение своих пчел, которое проникало через защищавший их потолок, и окончательно пришел к выводу, что правильно сделал, поселившись в этом месте.

Рядом с пчелами он отдыхал от преследовавших его воспоминаний об Эспирикуэте, койоте из своей истории. Эспирикуэте с палкой в руке, с застарелыми и нелепыми обидами, с его угрозами, с его бесплодной умирающей землей. Симонопио знал, что должен вырасти и стать сильным для того, что между ними произойдет. Переезд был хорошим началом. На следующий день он с новыми силами начнет сопровождать своих пчел в их дневных полетах к неведомой цели, потому что обязан понять наконец, что именно они ищут и что находят перед тем, как вернуться домой до наступления темноты. Он не знал, когда ему это удастся, но дал себе слово с каждым днем забираться все дальше в горы. Преследуя пчел, он в конце концов достигнет их цели.

Он уже верил в действенность своих благословений. Да и что благословляет лучше, чем сон вблизи пчел? Так он спал и одновременно взрослел под этим живым потолком, который все больше входил с ним в резонанс, вторя его сердцебиению и дыханию, пока окончательно не сделался с ним единым целым, победив страх.

31

Свои скитания Симонопио возобновил на следующий день, наконец выспавшись после долгих месяцев треволнений, – он устремился на поиски сокровища, что ожидали его пчел все весенние дни.

Отправляясь на первую вылазку, он заранее знал, что сокровище достанется ему не сразу, потребуется много времени и усилий. Сила и сноровка, необходимые для такого путешествия, не достигаются за пару дней, как бы он того ни желал. Прежде пчелы водили его по ближайшим дорогам, которые он более-менее освоил, однако теперь предстояло забраться подальше на поиски новых тропинок и новых мест. А если что, прокладывать эти тропинки самому.

Он не был в горах целых три месяца и утратил прежние навыки. Легкомысленно потерянное время обошлось ему дорого. Потому что пчелиные тропы отличаются от человеческих: пока он неуверенно пробивался сквозь заросли и колючки, они летели по воздуху, не заботясь о том, что внизу дороги нет.

Ущелья между горами нисколько их не смущали, перевалы не утомляли, а каньоны, непреодолимые для двуногого животного, были им нипочем. Если их заставал дождь, они стряхивали с крылышек воду и летели дальше. Если вдали от дома их заставал холод, они знали, что к концу дня вернутся в тепло своего улья, и, полные энергии, несли домой весенний мед. Они не ведали страха, и ничто не могло задержать их в пути. Пчел могла бы остановить только смерть, но даже она не могла помешать им исполнить ежедневный долг. Свое путешествие туда и обратно они совершали всегда в один день, и у них не было времени кого-то ждать.

Симонопио, ограниченному своей человеческой природой и возрастом, приходилось отыскивать или прокладывать все новые и новые тропинки, что затрудняло и замедляло его продвижение. Он уставал, спотыкался и падал, царапал коленки и ладони. Дождь пропитывал его насквозь. Летний зной и жажда делали менее ловким. Шипы и колючки цеплялись за одежду, а камни то и дело подворачивались под ноги.

Когда вечерние сумерки заставали его вдали от дома, мальчика охватывал страх, не раз вынуждая повернуть назад, и, измученный, сломленный, он возвращался домой, объясняя взглядом няне Рехе: сегодня не нашел, пока еще не нашел. Она смотрела на него, и ее внезапно приоткрывшиеся глаза отвечали: продолжай поиски. Затем она снова их закрывала. А на следующее утро вновь провожала его неустанным поскрипыванием своего кресла-качалки.

С каждой прогулкой, ежедневной в те весну, лето и осень, ногам его возвращалась ловкость, скорость передвижений увеличивалась, чувство направления обострялось, а уверенность в себе крепла. Кроме того, ежедневные упражнения укрепили его контакт с пчелами, и так, шаг за шагом, час за часом, день за днем, он чувствовал себя сильнее и стряхивал с себя страх, как пчелы стряхивают капли дождя со своих крылышек.

Он знал, что время есть и это время работает в его пользу: если этой весной или летом он не найдет того, что ищет, свои поиски он продолжит следующей весной или через весну, но рано или поздно обязательно достигнет своей цели. Пчелы были терпеливы: они годами ждали, чтобы он подрос и смог путешествовать вместе с ними. В конце пути его ожидает что-то очень важное, чем они мечтали с ним поделиться, сделав его сообщником. Скоро он это увидит. Скоро все узнает.

32

Мама быстро раскаялась в том, что позволила Симонопио перебраться в собственную комнату: его прогулки в горах с каждым днем становились все более продолжительными, пока однажды вечером он не вернулся ни к своему ужину, ни к кровати, ни к туалету. Встревоженные родители собрали пеонов, чтобы те устроили ночные поиски, которые в итоге ни к чему не привели: пеоны обшарили все подступы к Флориде в надежде на то, что, застигнутый ночью в горах, Симонопио отправился туда.

Отец вернулся усталый и расстроенный: нигде ни следа Симонопио.

– Как сквозь землю провалился.

В ту ночь родители не спали. Они ничего не могли делать, кроме как следовать ежедневному распорядку: умыться, переодеться ко сну, выключить свет.

– Завтра мы обязательно его найдем, вот увидишь, – сказал отец маме, чтобы ее утешить.

Мама, впавшая в отчаяние, как это часто случается с приходом ночи, уверенная, что ночь никогда не кончится, представляла себе Симонопио, лежащего на дне каньона не в силах пошевелиться, со сломанными ногами, испуганного, окруженного пумами и медведями. Закрывая глаза, она видела этого нежно любимого всеми ребенка беспомощным посреди непроглядной ночи, которая кажется ему еще длиннее, чем ей. Она перестала притворяться спящей, поднялась и побрела на кухню варить кофе, затем зажгла весь свет, который был в доме, и открыла ставни и шторы: если Симонопио заблудился, он увидит вдали огни и найдет дорогу домой.

Отец тоже встал, чтобы не оставлять маму одну, заявив, что и ему захотелось выпить кофе, – чистейшая ложь, потому что никто лучше него не знал, как плохо мама готовит кофе. Он был уверен, что Симонопио не пропал. Симонопио никогда не пропадет. Это он знал точно. Мальчику всегда удавалось добраться без проводника и посторонней помощи туда, где был он сам: если отец работал в маисовых полях, значит, в маисовые поля; если на плантации сахарного тростника, значит, он находил его среди плантаций сахарного тростника.

Незадолго до той бессонной ночи папа посетовал маме, что скучает по Симонопио с тех пор, как тот стал реже появляться в доме, ухаживая за няней Рехой. Вначале, когда он еще не привык видеть мальчика то там, то тут или сталкиваться с ним нос к носу, когда тот внезапно выныривал из непролазных зарослей, он удивлялся: «Симонопио, что ты здесь делаешь? Как сюда добрался? Откуда ты знаешь, что я здесь?» Но вскоре прекратил задавать глупые вопросы, понимая, что Симонопио никогда ему не ответит. Внезапные появления Симонопио стали частью его рабочего дня, возможно самой приятной его частью. Но с тех пор, как мальчик перестал его посещать, решив держаться поближе к дому, а затем возобновил свои прогулки по горам вслед за пчелами, Франсиско не мог привыкнуть к его отсутствию. Отец не понимал, почему, завершив свое затворничество, Симонопио не возобновил визиты к нему.

В тот день Франсиско уже не искал любимое дитя – он искал лишь безжизненное тело. Напрасно мама зажигала в ту ночь свет. Отец ничего не сказал, не желая отнимать у нее последнюю надежду. Через несколько дней он признался, что, когда Симонопио не вернулся, его охватила уверенность, что мальчик мертв. В противном случае что помешало бы ему вернуться домой ужинать и лечь спать?

Папа напился маминого кофе, собираясь на рассвете после тревожной и бессонной ночи созвать всех дееспособных работников и продолжить поиски. Вернулся в комнату и умылся холодной водой. Мама дремала в гостиной, даже из притворства она не смогла допить остатки дрянного кофе, который сварила ночью. Думаю, ей было бы лучше провести ночь за шитьем, и будь я рядом, непременно предложил бы ей заняться этим. Всю ночь она то нервничала из-за Симонопио, то удивлялась папе, который беспрерывно подливал себе кофе и пил чашку за чашкой, причем на лице его не было гримасы отвращения. Потихоньку, чтобы не разбудить маму, отец открыл входную дверь, и первое, что он увидел на крыльце в утренних сумерках, был Симонопио.

У тебя есть дети? Нет? Когда появятся, ты поймешь, что движет родителями, чей ребенок теряется или уходит на поиски приключений. Разыскивая его, они приговаривают: «Когда найду – повешу» или: «Когда он слезет с верхушки дерева, убью сорванца». Я никогда этого не понимал, хотя много раз слышал подобные проклятия от моей невозмутимой обычно матери в свой адрес.

Надо стать родителем, чтобы понять, каким образом из величайшей любви рождаются столь зверские намерения. Надо как следует испугаться за собственного ребенка, чтобы понять чувства человека, решившего, что его ребенок погиб, а затем вдруг обнаружившего, что тот веселится, играет у соседей или потирает больные ягодицы после падения в опунцию. Или же, как в этом случае, обнаруживает на крыльце Симонопио, который возвратился с прогулки жив и здоров и без единой царапины. Если бы у тебя были дети, ты бы понял, почему первым желанием моего отца было схватить Симонопио за руки и трясти до тех пор, пока тот не развалится на части, или орать на него, пока он не оглохнет. Но, встряхнув его пару раз, отец обнял мальчика. Крепко обнял и прижал к себе.

Такими их застала мама. Ей хотелось тоже встряхнуть Симонопио, но она сдержалась, потому что дело было сделано, а бесчисленные чашки кофе настойчиво призывали ее бежать в туалет.

33

Как я уже говорил, мама раскаивалась в том, что разрешила крестнику перебраться в сарай. Думаю, папа тоже. Как они ни старались, они не могли понять, почему Симонопио отказался от роли папиного спутника и без спросу исчезал, иной раз на три ночи подряд. В тот же день, когда папа и Симонопио обнялись на крыльце, тот вновь покинул дом, чтобы бродить по горам неведомыми тропами. Вскоре родители заметили, что на его кровати нет одеяла, однако няня Реха на своем посту под навесом сарая, с некоторых пор превратившегося в спальню Симонопио, выслушав их, не открыла глаз, даже чтобы моргнуть в ответ. Ее молчание родители сочли признаком того, что старуха не беспокоится за ребенка и тот знает, что делает. Как-то мама ему сказала: «Завтра в 12 дня мы уезжаем в Монтеррей проведать девочек». Утром следующего дня Симонопио на месте не оказалось.

Чтобы не волноваться за мальчика, пока сама она была в Монтеррее, а отец на ранчо, мама каждый раз звала его с собой, но тот наотрез отказывался, сообщая об отказе своим исчезновением. Собираясь в Монтеррей в очередной раз, мама сказала:

– Давай же, Симонопио, поехали с нами. Там есть настоящий цирк со слонами, клоунами и львами. Сходим все вместе!

Это был единственный случай, когда Симонопио принял приглашение. Искушение было слишком велико. Но вернуться ему захотелось раньше запланированного, потому что он терпеть не мог спать в незнакомом месте, вдали от гор и своих пчел. Подозреваю, что сестры этому способствовали: у Кармен голова была занята любовью и ничем больше, а Консуэло… Консуэло оставалась Консуэло и наверняка тоже была в кого-нибудь влюблена. Она ни разу не обратила внимания на Симонопио, не сказала ему ни единого доброго слова и ни секунды не посвятила ребенку, оглушенному суетой нового города.

Два дня Симонопио с нетерпением ждал, пока наконец-то его не повели в цирк. Первым вышел слон. Мама заметила, что, пока публика хлопала, Симонопио помрачнел и ушел в себя. Вид огромного животного нисколько его не обрадовал, ему явно не терпелось уйти.

Это действительно было самое крупное животное, которое Симонопио доводилось видеть в жизни, однако, несмотря на свой внушительный размер, слон был на последнем издыхании и едва передвигал ноги. Цвет его был вовсе не таким, каким представлял себе мальчик, из боков выпирали ребра. Слон умирал от тоски и прозябания в темнице. И что самое ужасное, никто этого не замечал. Его заставляли поднимать сначала одну ногу, потом другую. Ходить по кругу, пока на его костлявой спине кувыркалась женщина, затем вставать на задние ноги, а хоботом ловить мяч и снова бросать его дрессировщику.

Следом за слоном появился лев с укротителем; в руках у последнего был хлыст и факел, с помощью которого он заставлял льва прыгать через горящие обручи. Затем лев перескакивал с табуретки на табуретку и время от времени ревел, но все это был фарс, потому что в глазах животного не было ни следа присущей ему кровожадности. Он двигался, изредка ревел, кнут заставлял его проделывать всякие потешные трюки, но внутри он словно умер. В какой-то момент на глаза Симонопио навернулись слезы. Чуть позже на арену выскочила стайка клоунов: если животных в цирке было только двое, слон да лев, клоунов выступала целая дюжина всех мастей и размеров, от гиганта до карлика.

Ты слышал когда-нибудь о коулрофобии, молодой человек? Это безумный иррациональный страх перед клоунами. На мгновение Симонопио захватила коулрофобия. Увидев размалеванных существ со странной физиономией, которые прохаживались неподалеку по арене и делали то, за что им платили, а именно – валяли дурака, Симонопио разразился рыданиями. Не хныкал, не ныл, куда там! Это был отчаянный громкий рев.

Надо заметить, бедная мама ни разу не видела, чтобы Симонопио уронил хотя бы слезинку, так что можешь представить, как напугал ее этот приступ коулрофобии, хоть она и не подозревала, что такая болезнь существует. И если сейчас мы знаем, что есть специальный термин, обозначающий тех, кто боится клоунов, наверняка есть название и для клоуна, который наслаждается страданиями подобного человека. Складывалось впечатление, что у кривляк имелся специальный радар, чтобы определять возможную жертву этой пытки, тем более речь шла о богачах, заплативших круглую сумму, чтобы увидеть их выступление.

Вспоминая тот случай, мама утверждала, что клоун двинулся прямо на Симонопио. Мама не знала, что делать: успокаивать мальчика, извиняться перед зрителями за причиненные неудобства или зонтиком отбиваться от клоунов, чтобы те не лезли к ребенку. Она сделала выбор в пользу зонтика, после чего они все встали и поспешно покинули цирк, причем Симонопио прорыдал безутешно всю ночь и даже часть следующего дня, пока мама не сказала: «Хватит рыдать, Симонопио. Если мы выйдем прямо сейчас, то успеем на линаресский поезд».

На обратном пути, проезжая мимо Альты и начисто про это забыв, мама внезапно потеряла нить своего монолога, призванного утешить Симонопио, и притихла. Разумеется, она понимала, что от моего расстрелянного деда нет и следа, а если и есть – ни за что не стала бы искать это место. Да и вряд ли мой дед захотел бы там оставаться – зачем ему это, если на свете существовали его любимые места, например асьенда или кабинетбиблиотека?

Каждый раз, когда поезд, доставлявший Беатрис в Монтеррей, проходил мимо Альты, она припадала к окну, ожидая увидеть на горизонте армию, которая вот-вот нападет на поезд, что в прошлом случалось не раз. Годы спустя она признавалась, что чувствовала странное влечение к этому месту: будто желала вновь убедиться в том, не осталось ли каких-то свидетельств жизни и смерти ее отца, почувствовать озноб, вызванный царившими тогда ненавистью и ужасом, которым наверняка пропитались соседние деревья и даже сама земля, эти немые свидетели убийства.

Ничего особенного она не замечала и чувствовала облегчение: в те разы, когда ей доводилось проезжать через это место, никто ни разу их не задержал. Папа объяснял, что с точки зрения тактики Альта был идеальным местом для засады, вот почему то одна, то другая сторона использовала ее для нанесения максимального урона противнику. Несмотря на то что это было место множества столкновений, мама ни разу не заметила следов насилия, а деревья казались ей такими же сухими или такими же зелеными – в зависимости от времени года, – как в любом другом месте: их листья не изменили форму, их корни, скрытые под землей, не претерпели изменений после того, как их орошали кровью и прочими человеческими жидкостями.

Она знала, что так и будет приникать в этом месте к окну и ее никогда не покинет смутная тоска, вызванная утратой отца. Симонопио осторожно взял ее за руку, отвлекая от созерцания и печали.

Когда они ступили на линаресскую землю, им показалось, что никакой поездки в Монтеррей не было. Симонопио вернулся к своим путешествиям, и, сколько бы его ни просили никуда не уходить, потому что вдали от дома может произойти что угодно, мальчик снова исчезал в горах, никого не предупредив. Отец по-прежнему ждал, что тот, как и раньше, будет появляться перед ним в самый неожиданный момент, но, к его удивлению, проходили дни, а Симонопио так ни разу и не отыскал его на плантациях. Видя, что мамин план поездки в Монтеррей провалился, он решил пригласить его съездить вместе в Тамаулипас. Симонопио любил природу и приключения, а на далеких животноводческих ранчо того и другого было предостаточно.

Обрадовавшись поначалу папиному приглашению, в итоге Симонопио все-таки отказался. Родители ошибались, полагая, что он просто бродит по окрестностям, не имея ни плана, ни цели. Со временем они поняли, куда он ходил и чего искал, но до этого еще оставалось много месяцев. Они отправили Мартина в горы вместе с мальчиком, надеясь, что эта идея придется тому по вкусу, но каждый раз пеон возвращался ни с чем:

– Идем мы, идем, потом смотрю – а парнишку как ветром сдуло.

Тогда отец предложил Симонопио свою компанию, несмотря на то что занимался спасением земли, но взгляд Симонопио был красноречив: он этого не хотел. Мама рассказывала, что они даже обратились за помощью к няне Рехе, чтобы старуха отговорила мальчика от прогулок в одиночестве, однако переговоры не возымели успеха: няня так и не открыла сомкнутых век. Она не хотела ввязываться в это дело, и огорченные родители восприняли ее отказ как знак того, что Симонопио и его вылазки лучше оставить в покое.

Поскольку выхода не оставалось, отец подарил Симонопио легкий и простой в использовании спальный мешок. А еще складной нож, который подарил ему дед, когда отец был ребенком. Дал он ему также фляжку и кремень, чтобы в случае необходимости Симонопио развел костер и спасся от холода, темноты и диких животных. Если ребенок так упрямо стремился спать под открытым небом, единственное, что им оставалось, – это обеспечить его всем необходимым.

– И больше не таскай одеяло с кровати, договорились?

Шло время, к отлучкам Симонопио все привыкли, но родители так и не перестали за него беспокоиться. Однажды они заметили среди его снаряжения мачете, но промолчали. Даже не обсудили это друг с другом.

Когда мама отправилась в Монтеррей в следующий раз, проезжая мимо Альты, она вновь выглянула в окошко. Никаких следов деда видно не было. Не увидела она и солдат, сидящих в засаде. Единственным новшеством окружавшего ее пейзажа был стоявший вдалеке на камне Симонопио, который махал ей рукой, будто касаясь облаков. Отныне это случалось каждый раз, когда мама проезжала мимо этого места как туда, так и обратно.

Каким образом добирался Симонопио пешком так далеко? Как он узнавал, что именно в это время она проезжает мимо в поезде, если порой она и сама не была уверена, когда отправится в Монтеррей? Этого мама так и не узнала. Когда речь заходила о Симонопио, мало что поддавалось объяснению.

С того раза, как она впервые прильнула к окошку вагона и увидела, как он стоит на камне, она больше не искала следов деда или солдат. Глядя в окошко медленно движущегося поезда, она высматривала только Симонопио, и, когда неизменно находила его глазами, страх и тоска оставляли ее.

34

«Куда сбегает этот дьявол, так что никто не может его найти?» Ансельмо Эспирикуэте по-прежнему не давало покоя присутствие в поместье Симонопио. Его раздражало, что тот наслаждается благополучной жизнью, будучи баловнем обоих хозяев.

Мальчишка родился и появился в этих местах всего двумя месяцами позже его дочери, однако ей, бедняжке, ничего не предлагали: ни вкусной еды, ни теплой постели. Его девочке, у которой не было ничего, кроме милого детского личика, никто ничего не давал. А парню с физиономией, которую поцеловал сам дьявол, давали все, начиная с одежды и заканчивая свободным временем. Этот щенок не ведал нужды и лишений.

Стоило чертенку пожелать отдельную комнату, ему мигом ее обеспечили. Если щенок терялся, его искали всем миром, забыв про то, что дьявол никогда не пропадает – дьявол прячется. Демоненок планировал, выжидал, устраивал засаду и выскакивал из нее.

Ансельмо Эспирикуэта не понимал хозяина. «Такой начитанный, образованный, а что толку, если он даже не задается вопросом, куда исчезает этот подлый чертенок и что там делает?» С некоторых пор Симонопио пропадал в горах почти все время.

Кое-какие соображения у Ансельмо имелись: он полагал, что мальчик целыми днями бродит вокруг него, Эспирикуэты, а потом, когда тот с наступлением темноты возвращается домой, бредет за ним след в след. Этот дьяволенок в детском обличье очень хитер и подл, однако Ансельмо иногда удавалось расслышать его медленные или, наоборот, поспешные шаги – в зависимости от того, с какой скоростью двигался он сам. Когда же он останавливался, шаги, которые его постоянно преследовали, также замирали. «Выходи, демоненок!» – кричал Эспирикуэта, но тот носу не показывал, однако, стоило пеону вновь пуститься в путь, немедленно возобновлял свое преследование. Он шел за беднягой до самого дома, дожидался, пока тот уляжется спать, чтобы прерывать его сон и похищать покой. Демоненок ни разу не попался ему на глаза – таково одно из свойств нечистой силы, но Ансельмо чувствовал его в каждой качнувшейся ветке, росшей возле его дома, в каждом ударе ставен, в каждом стоне, срывавшемся с губ двоих оставшихся у него детей. Ансельмо знал, что, если он ослабит защиту, если забудет на ночь благословить дом, дьявол в обличье ребенка явится к нему, чтобы украсть все до последнего вздоха, как он уже это сделал с его женой и остальными детьми.

Ансельмо Эспирикуэта днем и ночью чувствовал рядом с собой приемного ребенка Моралесов, ведь, как известно, дьявол не дремлет. Он осторожно высматривал его, выходя утром из дома, обрабатывая поля, срезая тростник. Он чувствовал его зловещее присутствие даже в ту ночь, когда Моралесы искали его в горах.

Получив приказ выходить на поиски, Ансельмо торжествовал: если демон пропал, так ему и надо, он не потратит ни секунды этой ночи на его поиски. Однако затем передумал: чем дольше демоненка нет дома, тем выше вероятность того, что он пойдет к Эспирикуэте, и тем легче будет застать его врасплох. Да, он передумал, потому что ему выпал шанс расправиться с мальчишкой.

Прибыв на место сбора, он заметил, что все боятся блуждать в горах в такую темную ночь. «Зачем это надо? – ворчали пеоны. – Неужели не ясно, что его уже задрали дикие звери?» Эспирикуэта тоже побаивался темных гор, но он взял себя в руки, потому что желание встретиться с мальчишкой наедине пересилило страх. Демоненок жив, он это чувствовал. Хищники не отважатся его тронуть, тем более проглотить: раз уж они не сделали этого в ту ночь под мостом, когда сам дьявол пометил младенца своим поцелуем, – ничего не сделают и в этот раз. Поборов страх, Ансельмо вошел в лесную чащу и позвал демона по имени:

– Эй, ты! Выходи, Симонопио!

Но дьявольский мальчишка не появлялся. Ансельмо все понимал. Он знал, что мальчишка его слышит, что он где-то рядом, и у него мороз шел по коже. Но демон был хитер – все время от него ускользал. Потому что знал: если Ансельмо Эспирикуэта его встретит, он его убьет.

35

Франсиско подписал последний чек, который собирался отправить тем утром. У него дрожала рука, когда он делал это, хотя он и пытался убедить себя, будто причина в том, что он слишком крепко сжимал поводья: на обратном пути с ранчо в Тамаулипасе их застала ужасная буря, и ему приходилось сдерживать испуганную лошадь.

Он подписывал чек, вознося к небу молчаливые, но жаркие извинения, ведь именно на небе, как он надеялся, пребывали в вечной славе его отец и прочие известные ему предки, а также те, кому предстоит туда вознестись, – ожидая, что его также окликнут сверху в награду за то, что он чтит закон Божий. Однако в тот миг, когда он сыпал песок на влажные чернила, запечатлевшие его имя, он устрашился, что отец смотрит на него с недовольством, а может, даже проклинает.

«Из четверых моих сыновей в живых остался только ты, а ты, такой-сякой, даже слушать меня не желаешь!» – казалось, кричали ему с облака. Как следствие этого недовольства, разразилась гроза с громом и молниями. Погоняя лошадь, несколько раз он чувствовал, как волосы у него на голове встают дыбом, наэлектризованные молний, ударившей где-то поблизости. Но Франсиско не сдавался – мир принадлежит живым, и временами живые вынуждены принимать решения, руководствуясь новыми обстоятельствами, о которых мертвые, подобно его отцу, ничего не знали, потому что им посчастливилось покинуть эту землю раньше. Отца унесла желтая лихорадка, но он, Франсиско, был жив, даже испанка с ним не справилась. Отцу не хотелось впадать в грех гордыни, но невозможно жить, принимая решения по критериям тех, кто обитает в загробном мире. Мир изменился, и к его изменениям приходилось приспосабливаться.

В одном он был согласен: он не имел права использовать имеющиеся в его распоряжении средства (тем более зная, что средства эти – плоды самоотречения и самопожертвования нескольких поколений) на роскошь, на которую не смог заработать собственным повседневным трудом. Он твердо решил не снимать со своего счета ни песо, чтобы, например, оплатить свадьбу Кармен. Будут руководствоваться имеющимися возможностями и требованиями эпохи: свадьба – событие скромное и сугубо частное. Дисциплинированная Беатрис по-прежнему сама шила себе и девочкам платья, в то время как другие дамы покупали готовую одежду или заказывали у знакомой портнихи. Никто не видел, чтобы семья Моралес разъезжала на автомобиле последней модели, как это делали другие.

По его мнению, в последние месяцы он не вел себя расточительно. Да, верно, он частично потратил хранящееся в банке золото на дом и земли в Монтеррее, но это не означает, что отныне он руководствуется философией «живи одним днем». И если, обзаводясь новой собственностью, он обретал частичку душевного покоя, это уже стоило того. Расходы были оправданными. Он был первым из Моралесов, кто мог лишиться богатства, но он не потеряет ни гектара наследства предков. По крайней мере он не собирается сдаваться без боя.

Вот почему он наконец позволил себе купить новый трактор, о котором мечтал столько лет. Кроме того, поддавшись порыву, заказал четыре деревянных улья для пчел Симонопио. Потратит деньги из семейной казны. Средства, которые плодородная земля, обрабатываемая несколькими поколениями Моралесов, не могла бы обеспечить в последнее время. К тому же купит он все это в Соединенных Штатах. А где еще? Больше негде.

В «Альманахе фермера» среди новостей сельскохозяйственной жизни было упомянуто последнее достижение в этой сфере – семена маиса, выращенные в Оклахоме и способные переносить засуху и сильную жару. Эти селекционные семена он бы с удовольствием посеял на участках земли, которые прежде не использовались из-за отсутствия ирригационной системы. Попросту говоря, воды.

В этом же номере Джон Дир рекламировал трактор для плуга с более мощным двигателем, чем у предыдущей модели, которой Франсиско целый год любовался на вырезанной из журнала фотографии, мечтая его приобрести. С помощью нового трактора он бы обработал больше земли за вдвое меньшее количество времени, чем тем же плугом, но запряженным мулами. Благодаря средствам, которые ему предстоит вложить, он получит более богатый урожай. Никогда прежде ему не требовалось столь усиленно обрабатывать землю.

Франсиско Моралес не любил, когда земля простаивала. Такова традиция, унаследованная им от отца и деда: если ты не способен засевать, поливать, удобрять землю и снимать урожай, лучше продай эту землю. Будь это так просто, он бы уже продал большой надел, но кто станет покупать землю в разгар экономической депрессии и неопределенности войны, реформы и нового закона о пустующих землях? Последнее положение президент Карранса пытался как мог оттянуть. Однако, обвинив президента в защите интересов крупных землевладельцев, его же генералы де ла Уэрта, Обрегон и Кальес убили его в мае 1920 года. В одном из первых же актов де ла Уэрта как временный президент закон подписал. Отныне любая пустующая земля становилась свободной территорией, которую правительство могло экспроприировать и передать какому-нибудь жителю Линареса, чтобы тот обрабатывал ее в течение года, в завершение которого передавал законному владельцу процент от продажи урожая, согласно предварительно заключенному арендному договору.

Франсиско делал то же самое много лет подряд, и специальный закон ему не требовался. Наделы земли он передавал доверенным лицам и просто трудолюбивым крестьянам. Женатым людям, кому было ради кого стараться. Надежным, которых выбирал сам, и никто ему их не навязывал. Его не сильно беспокоило, что кто-то посторонний обрабатывает его землю, он видел реальную выгоду от сдачи ее в аренду, в противном случае земля считалась бы праздной. Помимо земли, в обмен на пятьдесят процентов от урожая он снабжал арендаторов семенами, водой и даже домом для проживания. Вне аренды этих процентов не получал бы никто – ни он, ни пеон. Тем не менее сам он никогда бы не согласился, чтобы арендатором его земли был человек с улицы, обманщик или любитель чужого добра, который благодаря новому закону завладеет землей и заключит контракт, присвоив себе участок без каких-либо личных заслуг.

Продумывая стратегию по охране своей земли, Франсиско давно уже пришел к выводу, что лучше распределять ее в удобное время и по своему усмотрению: несколько участков, принадлежащих семье, он зарегистрировал на имя близких друзей, не имевших сельскохозяйственной собственности. Отныне эти порядочные люди числились хозяевами небольших наделов в глазах закона. Как только Антонио и Кармен поженятся, он попросит зятя стать почетным владельцем такого надела. Благодаря устному соглашению, личной ответственности и узуфрукту[9] собственности земли по-прежнему будут принадлежать Франсиско и его семье. Эта хитрая, однако вполне законная мера поможет избежать опасности, что земли отберут по прихоти чиновников. Так Франсиско хоть как-то опережал действия правительства и прочих хищников и стяжателей. Однако доволен он был недолго.

С новым законом о пустующих землях было уже не важно, насколько мал надел: если земля не обработана, ее могли отобрать и передать любому человеку, даже если тот не владел необходимыми знаниями и запросто мог угробить участок. По мнению Франсиско, закон этот был самой настоящей замаскированной экспроприацией. Его положения гласили, что владение необработанной землей разрешается заинтересованному лицу только в течение одного года, однако, если тот стал ее собственником, кто заставит его покинуть землю? Правительство, которое само же ему и выделило эту землю в пользование? И кому в таком случае ее вернут – законному владельцу? По его мнению, закон был предвестником беспредела, который ждет их в случае принятия аграрной реформы.

Франсиско не нравилось действовать по велению правительства. Новый мэр Исаак Медина был завзятым аграрием и, как только новый закон вступил в силу, создал в Линаресе кооператив для контроля над частной собственностью. Проблема в том, что трое членов этой организации объявили себя судьями, тогда как весь Линарес знал, что они пристрастны. Франсиско опасался, что их решение, у каких владельцев отбирать землю, основывалось не на справедливости, а на корысти и личной выгоде, а также заинтересованности во влиятельных друзьях. Запросто может случиться так, что в соответствии с новым законом по распоряжению этих продажных судей лучшие участки земли ни за что ни про что отойдут какому-нибудь жулику, движимому исключительно алчностью. Они контролируют землю, но кто контролирует их? Может, мэр, который их назначил? Ну уж нет. Франсиско не хотел, чтобы судьба земли, которую он унаследовал от родителей и собирался передать дочерям, была в руках этих людей.

Франсиско считал, что подобные меры правительства могут привести к насилию – либо со стороны пеонов, желающих завладеть землей, либо со стороны аболенго, жаждущих защитить или вернуть свою собственность. В Линаресе возрастало напряжение: каждый визит инспекции из кооператива воспринимался владельцами сахарных плантаций как угроза. По окраинам, как стервятники, рыскали любители поживиться чужой собственностью, выбирая участки для захвата, разрешение на который подписывали они же сами или целая компания таких, как они. Землевладельцам приходилось объединяться и оплачивать отряды обороны, чтобы защитить свои интересы, особенно после насильственного и незаконного захвата земель, принадлежащих хозяину поместья Сан-Рафаэль.

Франсиско повезло: он доверял своим верным работникам, а значит, сдавал им в аренду землю как доверенным лицам и партнерам. Последний пеон – Эспирикуэта – нанялся к нему десять лет назад, Франсиско знал его не так хорошо, как прочих, но без колебаний предложил те же условия, что и остальным, потому что большая семья Эспирикуэты была лучшей гарантией благонадежности: по мнению Франсиско, человек, обремененный столь многочисленными домочадцами, не станет пренебрегать предоставленными ему благами. Он останется верен хозяину. Франсиско надеялся, что не ошибся: этот Эспирикуэта не был и никогда не станет способным фермером, к тому же и прежде – а сейчас, после смерти почти всей своей семьи, тем более – не находил общего языка с остальными работниками, однако безропотно выполнял то, что от него требовали, и исправно появлялся на работе.

Франсиско смирился: иногда это все, чего можно ждать от другого человека. Его мало волновало, что на выделенном ему участке Эспирикуэта по-прежнему получал плохой урожай и не мог выплачивать условленную арендную плату. Франсиско терпеливо выслушивал его жалобы и отговорки: что земля недостаточно плодородная, что воды не хватает, что семена низкого качества. Вздыхая, вспоминал: лучше отдать свою землю знакомому бездарю, чем алчному незнакомцу.

В других обстоятельствах Франсиско попросил бы Эспирикуэту освободить участок, но у него пустовали земли в Тамаулипасе, а также в Линаресе и окрестностях: одни участки были под паром, другие просто потому, что из-за царивших кругом беспорядков пришлось повременить с вложениями в ирригацию или новый трактор. Некоторые земли простаивали, потому что Франсиско приобрел их, едва женившись, – он надеялся обеспечить собственностью каждого из многочисленных потомков, которые родятся у них с Беатрис. Многочисленные потомки так и не появились, зато разразилась война, и пропадал всякий смысл осваивать эти участки. Кармен скоро выйдет замуж, Консуэло в Монтеррее тоже вот-вот станет невестой. Зачем взваливать такую обузу на двух дочерей, которые, возможно, не собираются жить в Линаресе? С новым аграрным кооперативом и его сомнительными решениями ему не хотелось освобождать еще один участок, поэтому, покорившись обстоятельствам, он решил оставить Ансельмо Эспирикуэту в покое: пусть живет там, где живет.

После войны и испанки, а кроме того, с открытием в Монтеррее заводов и фабрик, предлагавших работу, рук на плантациях не хватало, тем более таких рук, которым можно было еще и доверять. Пока Франсиско отсутствовал, за три месяца карантина Линарес наводнили беженцы из окрестных деревень, вынужденные покинуть свое и без того нищее хозяйство, еще больше пострадавшее из-за постоянных набегов грабителей, а заодно и собственной армии. Известно об этих людях было лишь то, что все они пребывали в отчаянии. Франсиско чувствовал бы себя точно так же, если бы кто-то присвоил его собственность или прогнал его с земли. Возможно, он мог бы время от времени давать этим людям работу, но он не хотел селить их на своей земле. Он знал, что постепенно, под прикрытием реформы, они попытаются ее присвоить.

Вот чем была занята его голова все последние дни. В итоге он нашел решение, показавшееся ему идеальным. Среди писем, которые предстояло отправить на следующий день, было письмо в Линарес, адресованное сеньору Чангу, китайцу, скупавшему овощи, а затем продававшему их на местном рынке: не желает ли сеньор Чанг выращивать на земле Моралесов свои собственные овощи? Франсиско ждал, что китаец согласится. Он следил за ним уже давно: работящий муж и отец, с виду человек порядочный и честный, с крепкой деловой хваткой. Франсиско надеялся, что сеньор Чанг оценит выгоду, которую сулит ему это предприятие, и с радостью ухватится за предложение. Будучи иностранцем, он не имел шансов получить выгоду от реформы.

Выращивание овощей не требовало ни обширных пахотных земель, ни крупных финансовых вложений. Франсиско должен сделать это, пусть даже отец проклял бы его за то, что он отдал землю китайцу. До чего же абсурдная, размышлял Франсиско, складывается ситуация: чтобы обезопасить земли, он должен дробить их, иначе правительство сделает это за него.

Бессонными ночами он рассуждал, что попытки правительства выжать максимум из земли, разорвав ее на небольшие наделы, в конце концов убьет эту землю хуже саранчи. Что будущее за городами типа Монтеррея, которые занимаются производством, не связанным с сельскохозяйственной деятельностью. Он не представлял себе, как встанет на ноги страна, если не возделывать землю. Несмотря на все перемены, на появление городов из железа и бетона, невиданный технологический прогресс и прочие современные чудеса, одно никогда не изменится: люди, как городские, так деревенские, ежедневно нуждаются в пище. А значит, необходимо, чтобы кто-то эту пищу производил. Эх, если бы только правительство и его бездельники не лезли не в свое дело…

Франсиско положил запечатанные конверты на стол. Он устал. Он собирался переодеть пижаму, но за окном по-прежнему бушевала буря. Он сомневался, что уснет под такие завывания, даже если попытается. Не так давно он получил письмо от хозяина «Банка Мильмо», в котором тот заявил, что встревожен необычной активностью на его банковском счету. Боится небось, подумал Франсиско, что Моралесы переводят деньги в другой банк. Несмотря на письмо, равно как и на все более робкие возражения Беатрис и непонимание многих друзей, а главное, на проклятия, которые отец этой ночью обрушивал на него с небес, Франсиско не раскаивался в том, что использовал сбережения, вложив их в землю и городской дом, а в дальнейшем собирался приобрести трактор и наладить систему орошения. По иронии судьбы вся земля, приобретенная им в Монтеррее, пустовала и не обрабатывалась, и никого из правительства это не волновало.

Настало время вновь заняться землей и купить уже наконец первый в их районе трактор. Если правительство мечтает о продуктивном сельском хозяйстве, он его обеспечит. Завтра же Франсиско отправится в Ларедо. Что бы там ни писал Патрисио Мильмо, как бы ни грохотало небо и ни сверкали молнии, настало время опустошить банковский счет, а уж он позаботится о том, чтобы вложения в трактор окупились как можно скорее. Этот трактор будут перевозить с плантации на плантацию, сбор урожая потребует меньше рабочих рук, а продукции будет больше. В свободные часы он будет сдавать его другим аболенго и так отчасти покроет расходы на необходимые для трактора керосин и бензин.

Он услышал последний удар грома.

– Занимайся своими делами, папа, – пробормотал Франсиско. – А мои предоставь мне. – И в наступившей тишине крепко уснул.

36

Вначале на отца все набросились, мол, зачем вкладывать деньги в дорогостоящую махину, которая делает то же самое, что и пара запряженных в плуг мулов, или в покупку дорогих семян, из которых вырастут те же культуры, что выращивались в наших краях всегда. Однако в итоге все признали его решение верным: трактор быстро пахал, сажал, а затем снимал урожай, который оказывался лучшим в районе, причем не только маиса, но и сахарного тростника, а кое-кто даже записался в очередь на аренду трактора в следующий сельскохозяйственный цикл.

Мама со смехом рассказывала, как папа, держа в руках инструкцию по эксплуатации, впервые запустил трактор, решив про себя, что в будущем обучит наиболее сообразительных пеонов и доверит трактор им. Однако в итоге это стальное чудище так ему полюбилось, что прошли месяцы, прежде чем он наконец согласился выпустить руль из рук, утверждая, что машина слишком дорогая и сложная, чтобы доверить ее кому-то другому, – они либо не справятся, либо угробят ее. Мама полагала, что для начала отец хочет набраться опыта, а потом передать этот опыт кому-то еще, однако замечала, что даже в этом случае не обязательно самому чистить весь трактор, от двигателя до последнего винтика, смазывать маслом и укутывать его, как младенца, каждый вечер после рабочего дня.

– У тебя полно других дел, – сказала как-то мама. – А ты только и знаешь, что обниматься с этим плугом. У тебя вон лошадь растолстела – так мало ты на ней ездишь.

Вняв словам жены, отец неохотно согласился доверить машину лучшему из его пеонов. Одновременно с этим он продвигал альтернативный план вложений в Монтеррей, делая вид, что поглощен предстоящей помолвкой Кармен, а эскапады Симонопио его не волнуют.

Той зимой отец решил было, что наконец добился своего и Симонопио забросит свои ежедневные вылазки в горы. Пару раз он предлагал ему съездить вместе на ранчо в Тамаулипасе на несколько дней. Там Симонопио превращался в прежнего неустанного спутника, веселого и жизнерадостного – такого, каким Франсиско не видел его уже целый год. Но едва вернувшись в Линарес, Симонопио снова исчез. Иногда он встречал отца на дороге, когда тот, проверив, как идут работы в полях, возвращался домой, но не более того. Он исчезал на долгие часы, хотя ночевал всегда дома. Отец не понимал причину его уныния, но всякий раз радовался, что крестник забыл свои длительные блуждания.

Мама рассказывала, как шокировала ее необъяснимая перемена, случившаяся с Симонопио с тех пор, как он переехал в сарай к пчелам и превратился в странствующего рыцаря. Он никогда не был игривым ребенком, но прежде его глаза по-детски блестели благодаря наивности и слепой вере всем и вся. Но если другие дети теряли этот блеск постепенно, по мере взросления, Симонопио утратил его внезапно, как будто кто-то нажал на выключатель и погасил свет, не давая возможности привыкнуть к новому человеку, возникшему в одночасье.

Честно говоря, если бы я однажды им сообщил – без слов, а то и вовсе не появляясь на глаза, как это делал Симонопио, или же с громким криком, как это обычно делал я сам, – что однажды уйду по своим делам и нет способа меня удержать, родители схватили бы меня за шиворот и осыпали угрозами. И я бы отказался от прогулок, потому что всегда был более-менее обычным ребенком. Сейчас мама, да покоится душа ее с миром, непременно возразила бы, если бы могла, что она сражалась со мной все мое детство. А я, как любой обычный ребенок, то и дело задумывал удивительные приключения, сочинял планы, как изменить мир к лучшему и навеки искоренить несправедливость, о которых начисто забывал при первых же признаках голода, при первом же приглашении поиграть у друга или уловив суровый взгляд родителей. Однако Симонопио, который и без того никогда не был обычным ребенком, стал совсем уж странным.

Мама полагала, что это жизнь вблизи пчелиных запахов и испарений изменила его характер. Она сочла своим долгом сказать отцу, чтобы тот убедил Симонопио вернуться в дом, поскольку няня Реха им помогать не желала. Отец выслушал маму, но просьбу не выполнил, понимая бессмысленность ее слов. Мама вела себя как всякая мать, не желающая понять, что дети выросли. Она продолжала воспитывать и пытаться изменить жизнь Симонопио, решив за него, что положено, а что нет. Но разве можно было изменить их крестника с телом десятилетнего мальчика и взглядом старца, в котором читались мудрость и непоколебимая решимость?

Им пришлось с уважением отнестись к происходившим в нем переменам: если соглашался ехать в Тамаулипас, тем лучше. Если же нет, некоторое время они его упрашивали, но затем оставляли в покое. Если он желает жить под одной крышей с пчелами, они не станут препятствовать. Как бы ни расхваливал отец преимущества ульев, которые доставили из Соединенных Штатов, ему не удалось убедить Симонопио, что в них пчелам будет лучше. Мальчик благодарно принял подарок, оценив папину щедрость, но в результате пчелы так и остались в тесной комнатушке шесть на шесть, которую делили с ребенком и которая прежде служила хранилищем для всяческой рухляди. Интересно, о чем думал отец? Неужели полагал, что, если ульи поставить рядом, пчелы немедленно в них переберутся, покинув старое жилье, в котором прожили десять лет? Тщетные надежды. Чтобы пчелам захотелось поселиться где-то в другом месте, их об этом должен попросить Симонопио, который никогда бы не сделал этого по собственной воле.

Как бы то ни было, родители неплохо пережили ту зиму, в целом благополучную и безбедную, чуть меньше беспокоясь за своего крестника, который держался в относительной близости к дому. Но, вообразив, что Симонопио навсегда отказался от блуждания по горным тропинкам, они ошибались: с первым весенним вылетом пчел Симонопио исчез.

37

Вот уже много дней подряд костями, мышцами и носом он чувствовал: зиме пришел конец. Днем раньше пчелы предупредили его своим суматошным жужжанием: завтра, завтра, завтра. Завтра они снова покинут свое убежище, как это случалось каждую весну. Завтра зима кончится. Завтра возобновится их жизненный цикл, а вместе с ним и странствия Симонопио.

Эта зима не была такой унылой, как предыдущая. Когда холода немного смягчились, пчелы начали вылетать почаще, без цели, без воодушевления, просто чтобы составить ему компанию. Словно забыв на несколько месяцев, что жизнь их сообщества зависит от ежедневных весенних вылетов. Они летали ради удовольствия, прерывали полет где придется и поворачивали домой. Они знали, что особых дел у них нет. Однако скоро их позовет работа, и они откликнутся с радостью. В тот временной промежуток между осенью и следующей весной единственной заботой пчел, помимо согревания своим телом сот, которые им предстояло передать следующему поколению, был Симонопио.

В ту зиму Симонопио не позволял себе слишком расслабиться. Он знал, что с течением времени опасность, которую представлял собой Эспирикуэта, не уменьшилась и было бы непростительной ошибкой махнуть на нее рукой. Странствуя по горам весь прошлый год, он не позволял себе забыть ужас, который вызывал в нем этот человек. Наоборот, он подкармливал этот ужас, он его взращивал. Как бы беспечно ни проходили дни, он не допускал самоуспокоения и не стремился избавиться от ответственности, которая легла на него как на первого и единственного человека, знавшего, что на самом деле Эспирикуэта – койот. Койот, которого Симонопио намеренно не видел с того дня, как в первый и последний раз ступил на его землю.

Симонопио сожалел о том, что расстраивает крестного, появляясь дома лишь изредка. Сожалел он и о прошлогодней весенней ночи, когда отсиживался в импровизированном лагере, а семья так всполошилась, что отправила на его поиски целый отряд. На самом же деле Симонопио никуда не уходил. Он всего лишь решил испытать свою храбрость, впервые проведя ночь в ближайшем лесу, и рассчитывал в любой момент вернуться домой, если недостанет отваги. Он ожидал, что ощутит ужас, однако вовсе не из-за него не мог уснуть: он скучал по своей постели, потому что ни разу в жизни не спал вдали от дома. Как вдруг, сидя без сна, услышал вдалеке шаги наскоро собранного отряда. Затем встревоженные речи. В голосе крестного звучало отчаяние: тот призывал спасателей разделиться на группы и разбрестись по лесу, призывая Симонопио.

Он уже готов был откликнуться, как вдруг среди остальных увидел молча бредущего Эспирикуэту. Он не хотел его видеть, не хотел чувствовать на себе при встрече его тяжелый взгляд. Симонопио спрятался в кустах, наспех разбросав и попрятав остатки своего крошечного лагеря. Из укрытия он видел, как спасатели удаляются. Эспирикуэта отстал от остальных, окликнул его по имени и замер. Он стоял всего в нескольких шагах от Симонопио. Мальчик закрыл глаза: он знал, как неумолимо притягивает сила взгляда. Мгновение, показавшееся ему нескончаемым, Эспирикуэта к чему-то прислушивался. Симонопио тоже замер, стараясь не дышать, наконец койот вслед за другими побрел назад к дому: крестный велел прекратить поиски в темноте, намереваясь продолжить их при свете дня.

Симонопио просидел в укрытии всю ночь. С первыми лучами рассвета, не дожидаясь, пока спасатели продолжат поиски, он возвратился. Ему хотелось зарыдать, чтобы выплакать слезы, которые не мог позволить себе крестный, но он сдержался, обнял его и так постоял некоторое время, пока не почувствовал, что мир возвращается в тело Франсиско Моралеса.

Симонопио хотелось объяснить причины своего исчезновения, но он знал, что, даже если правильно все сформулировать и подобрать нужные слова, его не поймут; он не мог объяснить, как важно для него преследовать пчел и добраться до конечной точки их пути. Даже зимой, когда вылеты пчел прекращались, он не мог позволить себе роскошь расслабиться и отдохнуть, а значит, утратить наработанное. Он надеялся, что к концу зимы ноги его не забудут каждую трещину и каждый камень на дорогах, а дороги не забудут его. Иногда он позволял себе и дни отдыха. В такие дни они с Франсиско Моралесом ездили на ранчо. Или же он один отправлялся в горы, стараясь вернуться вовремя, чтобы к вечеру встретить крестного на дороге. Случалось, забирался очень далеко и поджидал крестную в том месте, которое так ее опечалило и где земля до сих пор хранила следы давнишней междоусобицы. Но к вечеру всякий раз возвращался, чтобы переночевать с пчелами, чего почти не позволял себе в жаркие месяцы.

Благодаря проделанному в стене окошку, а заодно и терпению Симонопио в жаркие летние дни затхлый запах практически выветрился. Зимой, когда окно было накрепко заперто, в комнате ощущался лишь аромат пчелиных сот. Симонопио думал о том, что он и его пчелы дышат одним воздухом. Это утешало: он жил под защитой и покровительством нерушимого сообщества. Под пчелиным потолком спалось спокойно и крепко. Во сне его тело росло. Об этом сообщали брюки, которые будто бы уменьшались сами по себе, и нывшие в поношенных ботинках пальцы ног. Всякий раз, когда крестная заходила в сарай, чтобы занести новые ботинки или снять мерки для новых брюк, она говорила: «Ого, Симонопио, продолжай такими же темпами, и через месяц станешь выше меня!»

Расти ему нравилось. Было приятно, что другие замечают, как с возрастом меняется его тело. Но больше всего ему хотелось, чтобы об этом прослышал койот. Как только настала полноценная весна, он возобновил свои странствия по горам. Его возмужавшее и потяжелевшее тело преодолевало большее расстояние за меньшее количество времени. Добраться до точки, с которой он видел крестную, следовавшую в Монтеррей или обратно в Линарес, не требовало от него больше непомерных усилий, и останавливался он лишь затем, чтобы увидеть, как Беатрис проезжает на поезде. Он надеялся, что и она видит его.

В свободные дни он шел куда глаза глядят. С каждым разом забирался все дальше, подбадриваемый пчелами. «Еще немного, не останавливайся, уже близко», – жужжали они. Ночи проводил в полном одиночестве: пчелы не умели ночевать под открытым небом. Чтобы вылететь на другой день с первыми лучами солнца, им приходилось возвращаться в улей с вечера. Собираясь ночевать вдали от дома, Симонопио тщательно выбирал место для стоянки. С помощью кремня, подаренного крестным, разжигал костер, но не ради тепла, а чтобы предупреждать диких животных, в изобилии населявших окрестности: полянка занята. Ужинал смесью овса и меда. Запивал водой из фляжки, затем расстилал спальный мешок и залезал внутрь, представляя, что это его шкура, хранящая аромат тела. Рукой, покрытой мозолями от постоянного использования мачете, с помощью которого прокладывал себе дорогу в зарослях, он поглаживал, как талисман, рукоятку ножа, подаренного крестным. А потом засыпал, вспоминая истории, хранившиеся у него в памяти, особенно те, где главным героем был лев, а львом был он сам, Симонопио. Свирепым львом из собственных фантазий, а не тем, умершим еще при жизни, которого он видел в цирке Монтеррея.

Наутро он просыпался бодрым и готовым продолжить поиски. Однако именно в тот день его не разбудило, как обычно, затекшее во сне тело. Разбудил непонятный, притягательный и острый аромат, который плавал в воздухе, принесенный утренним ветерком, а может, крылышками пчел. И тут его осенило: это и есть то, что заставляло пчел ежедневно проделывать долгое путешествие. Это и было то самое сокровище: сейчас он его увидит и впервые к нему прикоснется.

Вопреки сложившейся привычке опытного путешественника снаряжение Симонопио оставил на месте ночевки, захватив с собой лишь мачете. Без него не обойтись. А теперь – как можно скорее добраться до конца странствий. Он прокладывал себе путь сквозь чащу кустарников. Острое мачете свистело из стороны в сторону как маятник, его ритм завораживал. Обзор загораживала одна колючая ветка, затем другая, затем еще одна, пока веток не осталось вовсе: перед ним было сокровище – место, куда стремились пчелы, место, где они его уже поджидали. «Любуйся. Касайся. Вдыхай. Бери. Забирай. Забирай. Быстро». И он послушался.

38

Шли последние дни ярмарки в Вильясеке, и Франсиско был благодарен за хорошую погоду, продержавшуюся всю праздничную неделю. Они воспользовались праздником, чтобы обручить Кармен и Антонио.

В тот день они устроили обед для семьи жениха и свидетелей, прибывших в Линарес из Монтеррея специально, чтобы присутствовать на законной церемонии, которая закончилась раньше запланированного часа и без каких-либо досадных сюрпризов. Новый отец Педро, не так давно покинувший Сальтильо, чтобы занять место старого – точнее, покойного – отца Педро, был очень доволен небольшой частной беседой с участием жениха, невесты и свидетелей, заявив, что не видит препятствий для того, чтобы свадьбу сыграли этим же летом. Когда формальности остались позади, Франсиско пригласил отца Педро на обед. Последний принял приглашение с превеликой радостью: он прибыл в Линарес недавно, но быстро смекнул, что мало чего добьется без поддержки семей аболенго и общества первого класса, как называли его в здешних местах, а потому не упускал возможности получше узнать людей, в особенности нужных людей. Помимо прочего, ему наскучила безвкусная еда, которую ежедневно стряпала донья Инес. Сегодня он отведает кухню доньи Матильды в доме Моралесов-Кортесов.

За месяцы помолвки их дочери Франсиско и Беатрис не раз наведывались в Монтеррей и установили с родителями жениха самые теплые отношения. Теперь, сидя за двумя сдвинутыми вплотную столами в тени огромного дерева пекан, росшего возле дома, общество наслаждалось погожим деньком, попивая кофе и закусывая томленой тыквой и шариками из кахеты с орехами, которые специально ради такого случая приготовила донья Синфороса. Беседа текла сама собой, и никто не спешил заканчивать приятнейший вечер. Молодежь за отдельным столом веселилась от души. Франсиско поглядывал на молодых с завистью, втайне желая пересесть за их столик, чтобы хоть на мгновение вспомнить, что значит жить безмятежно, и хоть на мгновение забыть, что, несмотря на всю прелесть настоящего – изысканная еда, холодное пиво, виски со льдом, отличная погода, душевная компания, – этой весной ему грозит неизбежная потеря значительной части своих земель.

Франсиско делал все возможное, чтобы проявить гостеприимство: участвовал в беседе, смеялся в нужный момент. Произнес прочувствованный тост за молодых. Выпил и за будущих сватов. Похвалил Беатрис за ужин, а свекровь за десерт и даже терпеливо выслушал нового отца Педро: тот просил его поддержки, чтобы расширить церковные школы для мальчиков и для девочек.

– Нельзя посылать детей учиться в обычные сельские школы, сеньор Моралес, правительство не учит в них ничему хорошему, кроме забвения Бога и его заповедей, – говорил священник, отлично зная, что детей своих батраков семья Кортес-Моралес отправляет в церковные школы.

– Да, святой отец, я подумаю… – отвечал Франсиско.

На самом деле Франсиско Моралес был пламенным сторонником образования. Он бы с радостью занялся этим делом лично, воодушевленный добрыми намерениями священника. Но позволить себе этого он не мог: неизвестно, найдется ли у него в обозримом будущем время заниматься новым проектом. К тому же он не знал, хватит ли денег. И сохранит ли он вообще землю. В тот день, сидя в тени ореха пекан, Франсиско Моралес не знал ровным счетом ничего.

Изредка отвлекаясь от светской беседы, Беатрис поглядывала на него, вопрошая взглядом: «Что случилось?» В его глазах Беатрис прочитала ответ: «Не беспокойся, все хорошо». А потом взгляд Франсиско снова и снова рассеянно блуждал, невольно, но с тоской возвращаясь к столу, за которым сидела молодежь.

Как и следовало ожидать, молодые находились в центре всеобщего внимания, лишь Консуэло и Мигель, младший брат Антонио, были заняты иным – их взгляды были обращены исключительно друг на друга. Да, Франсиско завидовал. Он помнил влюбленные взгляды, которыми они когда-то обменивались с Беатрис. Конечно, любовь никуда не делась, но взгляды они отложили до лучших времен, потому что жизнь берет свое, рутина занимает все помыслы, а война не оставляет ни сил, ни времени для любования друг другом. Он вновь перевел глаза на Беатрис, требуя повиноваться силе своего взгляда и посмотреть в ответ, но она не откликнулась, обсуждая со свекровью детали предстоящей свадьбы.

Тут Франсиско с удивлением заметил, что к ним приближается Симонопио. Вот уже несколько дней никто его не видел. Вокруг мальчика вились сотни пчел. Вид он имел потрепанный, весь в царапинах и ссадинах, чумазый, волосы взъерошенные и жесткие от грязи, однако походка его была решительной, а улыбка такой широкой, такой сияющей, что светилась даже в глазах. Во взгляде Франсиско Симонопио прочитал: «Ты пришел, ты здесь». – «Да, я вернулся», – словно ответил мальчик, глядя на крестного.

Когда монтеррейские дамы всмотрелись и поняли, что за облако окутывает бредущего в их сторону ребенка, они по очереди вскрикнули, вскочили с места и отбежали в сторону подальше от угрозы, размахивая веерами с такой силой, словно стали жертвами воздушного налета. Гости знали о крестнике Моралесов-Кортесов, однако никто не сообщил им о его причудах. Увидев, как Беатрис и Франсиско бросились навстречу мальчику, будто закутанному в одеяло из пчел, они чрезвычайно удивились.

– Осторожнее! – не удержавшись, воскликнули некоторые.

Беатрис оглянулась на дам, чтобы все объяснить, Франсиско же их даже не замечал. Все привыкли к тому, что пчелы вьются вокруг Симонопио, преспокойно садятся на лицо и ползают по щекам, однако никто прежде не видел, чтобы их было так много. В тот день Симонопио сопровождали все пчелы до единой. Будто целый рой вылетел ему навстречу, чтобы поприветствовать или просто быть рядом. Как будто был какой-то особенный повод. Подобное количество испугало бы кого угодно, однако Франсиско хорошо знал пчел Симонопио, а пчелы хорошо знали его. Они ни разу его не укусили. «Не ужалят и на этот раз», – подумал Франсиско и без колебаний двинулся навстречу крестнику. Издали до отца донеслись жалобы и извинения Консуэло, которые она обращала к своему жениху и прочим юным гостям, устыдившись внезапного появления подкидыша.

– Вы только посмотрите, в каком он виде! Стыд какой!

Франсиско понадеялся, что Беатрис все уладит, утихомирив возмущенную младшую дочь. Он не понял, что произошло дальше – подошел ли он слишком близко или Симонопио попросил пчел отступить, но внезапно, словно подчиняясь неведомой воле, дружно гудящий оркестр насекомых умчался прочь. Осталась одна пчела, сидящая на шее Симонопио.

– Хочешь поздороваться с гостями? – обратился к нему Франсиско.

Его не удивило, что Симонопио отрицательно покачал головой. Он и сам оторопел, увидев крестника в окружении тучи пчел, но не потому, что Симонопио исчезал на несколько дней, а потому, что обычно он всеми силами избегал чужаков и сторонился гостей. Однако сейчас он был здесь, и во взгляде его читалась улыбка.

– Вижу, ты в порядке, – продолжал Франсиско.

Это был не вопрос, а утверждение. Кивнув, Симонопио принялся вытаскивать из рюкзака пок ла ж у.

– Что там у тебя?

Мальчик достал сложенный спальный мешок, положил на землю и развернул. Внутри виднелся какой-то предмет, завернутый в тряпку. Симонопио поднял его и протянул крестному.

– Можно посмотреть?

Симонопио кивнул, пристально глядя ему в глаза. Внутри, по мнению крестника, было что-то очень важное. Затаив дыхание Франсиско осторожно развернул протянутый сверток, вспоминая день, когда увидел Симонопио впервые: тот был завернут в шаль, в другом свертке лежали пчелиные соты. Что ж, предосторожность не помешает и теперь, подумал Франсиско. Развернув сверток полностью, он резко выдохнул, с облегчением глядя на его содержимое: перед ним были две пустые половинки апельсина, высушенные и напоминавшие панцирь. Вместе они образовывали круглую коробочку. Симонопио разъединил половинки, и содержимое посыпалось на землю мелким белым дождем. Франсиско проводил подношение взглядом, не спеша наклоняться к нему. Изысканный аромат наполнил его ноздри.

– Это цветы для невесты? – воскликнула сеньора Домингес; когда пчелы улетели, она тоже с любопытством приблизилась, чтобы рассмотреть сверток, принесенный мальчиком в рюкзаке.

– Это ты Кармен принес подарок, Симонопио? Апельсиновый цвет? – Беатрис недоверчиво рассматривала белые цветки, которые в их окрестностях никто не видел. – Где ты их достал?

– Это не для Кармен. Это для меня, – ответил Франсиско, не поднимая взгляда от цветков, колыхаемых ветром.

Затем один за другим подобрал их, стараясь не помять лепестки. Все удивленно смотрели, как Франсиско складывает цветки обратно в коробочку из апельсиновых корок и заворачивает в тряпку, не говоря ни слова, направляется в дом, а за ним по пятам следует странный пчелиный мальчик.

39

Франсиско надеялся, что Беатрис вернулась к гостям, озадаченным необъяснимым поведением исчезнувшего хозяина. Он ценил хорошие манеры и прекрасно знал, что покидать стол и компанию – моветон. Но Симонопио принес ему цветы, чего никогда не делал прежде. Оказавшись в кабинете и усевшись за стол, он вновь осторожно развернул тряпку, с сожалением отметив, что несколько цветков помялись, упав на землю. К тому же сорваны они были довольно давно, их неминуемая гибель приближалась, но Франсиско не делал ничего, чтобы замедлить процесс: все живое умирает, увядают даже эти чудесные цветы, думал он. Поставить их в воду было бы всего лишь отсрочкой неизбежного. Однако его это не беспокоило.

Симонопио лишил их жизни не просто так. Увидев цветы, Франсиско все понял: мальчик наконец достиг своей цели. Мой отец молча смотрел на стоявшего перед ним крестника, который терпеливо дожидался, пока зубчики разума Франсиско отряхнут ржавчину и паутину, что покрыли их за годы войны, неопределенности, неукоснительного следования обычаям и традициям прошлого.

– Ты добрался до Монтеморелоса. Шел по горам?

Франсиско не нуждался в ответе: он знал его заранее. Эти деревья в конце прошлого века посадил некто мистер Джозеф Робертсон. Он появился в здешних местах, чтобы проложить железную дорогу, да так и осел тут со своими заграничными идеями. Однажды Робертсон отправился в Калифорнию и доставил оттуда вагоны апельсиновых деревьев, которые надеялся посадить в Монтеморелосе. Его не волновало, что местные смеются, называя его сумасшедшим гринго, потому что он не желал сажать сахарный тростник, маис и пшеницу, как с незапамятных времен поступали все нормальные люди.

– С тех пор в Монтеморелосе растут эти деревья, – продолжал Франсиско. – А мы сажаем то же самое и тем же способом, что и наши предки. И теперь того и гляди все потеряем. Робертсон уже стар, но деревья, которые он посадил тридцать лет назад, живы и будут расти, даже когда он умрет.

Дерево, с которого Симонопио сорвал цветы, чтобы подарить крестному, вот уже около тридцати лет плодоносит на одной и той же земле. Все это время хозяину не приходилось подготавливать землю, чтобы получить хороший урожай, или оставлять ее под пар; деревья росли как трава, предоставленные самим себе, но, начав плодоносить, уже не прекращали. Когда-то Франсиско пробовал те апельсины: они были превосходны.

В тот день он решил, что посадит свою собственную плантацию. Найдет рынок, чтобы сбывать урожай, когда деревья начнут плодоносить. Это решение он принял без колебаний: тридцать лет богатых урожаев, продемонстрированные в Монтеморелосе, рассеивали опасения, что здешняя земля не подходит для выращивания апельсинов. Воплотить идеи, которые постепенно заполняли его сознание, было недешево и непросто, однако он был уверен, что решение всех его проблем – белые цветочки, которые принес ему крестник.

– Завтра поеду в Калифорнию. Ты со мной, Симонопио?

40

Постукивание поезда убаюкивало, но она не спала: спать на публике – дурной вкус. Она пообещала себе, что просто закроет глаза и немного подремлет. Беатрис Моралес не понимала, почему в последнее время чувствует себя такой усталой. Возможно, постоянные поездки в Монтеррей начали тяготить новоявленную бабушку.

Обе дочери вышли замуж. Беатрис радовалась, что больше не обязана мотаться в Монтеррей, чтобы присматривать за ними, когда те ходили в невестах. Она понимала, что поездки не закончатся, что она и дальше будет ездить туда-сюда, чтобы побыть с внуками, но чувство, с которым она каждый раз садилась в монтеррейский поезд, раскаиваясь в душе, что покидает свое дежурство у родного очага, отличалось от того, с которым она возвращалась в Линарес и принадлежащий ей дом.

Дни мелькали быстро, как трепет ресниц: дочери выросли и зажили своей собственной жизнью. Да и в Линаресе все изменилось. Ничто не препятствовало свадьбе Кармен, а чуть позже и Консуэло, которая вышла замуж за Мигеля Домингеса, младшего брата Антонио. Жаль, что мать обоих женихов скончалась, так и не увидев сыновей женатыми, но ничего не поделаешь. Из-за кончины свекрови обе церемонии были сдержанны и строги, их отличали достоинство и изысканная простота. Беатрис была убеждена, что гости вернулись в Монтеррей с наилучшими впечатлениями от Линареса, тем более что обе свадьбы были организованы в период местных праздников: свадьба Кармен пришлась аккурат на августовскую ярмарку в Вильясеке, а свадьба Консуэло полутора годами позже – на Пасхальную неделю: ее сыграли после бала на Великую субботу.

Далеко в прошлом остались те времена, когда Беатрис казалось, что праздники уже не вернутся в Линарес, и она сочла своим долгом вернуть их, чтобы девочки застали традиции, обогащавшие жизнь многих поколений. Традиционные празднества вернулись в Линарес, но дочери к этому времени жили в Монтеррее. Иногда они приезжали погостить и поучаствовать в торжествах, когда-нибудь они привезут и детей, но праздники оставались им чуждыми: их девичество протекало без них. Для дочерей они были не более чем данью традиции, частью воспоминаний о родном городе и маме, которая вкладывала столько сил, чтобы любое торжество проходило по всем правилам. Дочерям казался провинциальным вздором обязательный траур с отменой мероприятий, который жители Линареса соблюдали в Великий пост, с нетерпением ожидая бала Великой субботы, когда высшее общество облачалось в одежды весенних расцветок и бальные туфельки.

Беатрис частенько охватывала тоска по девочкам, которыми они были когда-то и могли бы стать в будущем, если бы история повернулась иначе, однако Кармен и Консуэло были счастливы в Монтеррее с мужьями и детьми, которые уже родились или вскоре родятся: Кармен только что объявила, что ждет второго, а Консуэло была на четвертом месяце беременности первенцем.

Оставалось тайной, какая мать выйдет из Консуэло. Беатрис ни разу не замечала в дочери проявления материнского инстинкта или хотя бы нежности, которую всякая женщина испытывает к ребенку, пусть и к чужому. Даже ожидая ребенка и все время находясь вблизи маленького племянника, ее волновало исключительно то же, что раньше: подружки, книжки, ну и, разумеется, муж. Беатрис надеялась, что, когда Консуэло разрешится от бремени, все пойдет по-другому. Зато из Кармен получилась на удивление терпеливая мать: первый ребенок, мальчик, вокруг которого полностью сосредоточилась вся ее жизнь, в свои шесть месяцев был очень беспокойным и страдал коликами, отчего почти не спал.

Приезжая к ней погостить, Беатрис становилась свидетелем свистопляски, которую малыш устраивал нянькам, и втайне радовалась, что для нее это время осталось в прошлом. Она с досадой признавала, что ей не хватает энергии бегать за внуком, о чем она мечтала поначалу. В последнее же время она чувствовала себя настолько усталой, что, оказавшись в Монтеррее, просила, чтобы ей оставляли малыша только после ужина, выкупанного и усталого от дневной беготни. Тогда у них хватало взаимного терпения посидеть обнявшись в креслекачалке, пока оба не уснут от утомления.

Ее жизнь проходила в Линаресе рядом с Франсиско. С некоторых пор тот был настолько захвачен новой апельсиновой плантацией, не говоря уже о ранчо, что невозможно было вытащить его в Монтеррей, как прежде. Даже ради внуков он не желал ездить к дочерям слишком часто. «Это внуки должны приезжать в Линарес, чтобы навестить бабушку и дедушку», – отшучивался он. Странно, будучи в Линаресе, она скучала по дочкам и волновалась за внуков. Стоило же переместиться в Монтеррей, она принималась так же, если не больше, скучать по близким, оставшимся в Линаресе. Ей казалось, что она живет какой-то половинчатой жизнью: как ни старайся, всегда чего-то не хватает. Беатрис чувствовала себя скверно всякий раз, прощаясь с дочерьми, но еще хуже ей становилось, когда она уезжала от Франсиско.

Соглашаясь отправиться вместе с Беатрис в Монтеррей или же неохотно прощаясь с ней на вокзале, ее мать, донья Синфороса, повторяла одно и то же: «Дочка, твое место рядом с мужем». Как бы ни злилась Беатрис, слыша эти слова, приходилось признать, что так оно и есть: после трех месяцев изгнаний во времена испанки она поняла, что от жизни всего можно ждать. Садясь в поезд, который увозил ее прочь от Линареса и Франсиско, она испытывала горькое чувство, что в ее отсутствие обстоятельства изменятся и она останется снаружи, как чужак в собственном доме или побирушка, которая заглядывает в дом сквозь щелку в запертых ставнях. Она боялась, что вдали друг от друга оба изменятся, причем по-разному, и больше уже никогда не встретятся. Что в один прекрасный день посмотрят друг на друга и не узнают ни голоса, ни взгляда, ни мыслей, ни телесного тепла в постели.

Вот почему Беатрис не любила ездить в Монтеррей, а бывала там все реже и реже. Она знала, что ничем не поможет мужу в работе, которая в последнее время захватила его целиком. Она полагала, единственное, что она может для него сделать, – ждать дома и встречать по вечерам, вместе ужинать, ложиться в постель, прижавшись как можно крепче, чтобы он чувствовал ее тепло и вместе с ним забыл о дневных хлопотах и беспокойствах, которых на самом деле было куда больше, чем он ей рассказывал.

Перемены, которые за последнее время претерпела их жизнь, давались Франсиско непросто, хотя все они случились по его воле. Все началось в день помолвки Кармен и Антонио, когда Симонопио явился на празднество со своим загадочным подношением, а Беатрис осталась с гостями, ожидая, что Франсиско вскоре закончит свои дела и вернется к праздничному столу. Проходили минуты, но ни он, ни Симонопио не появлялись, так что Беатрис начала беспокоиться. А главное, ей было нечем оправдать странное и отчасти скандальное поведение супруга.

Проследовав в дом, она обнаружила Франсиско в кабинете: он писал деловые письма, которые Мартину предстояло отнести на почту, чтобы отправить телеграммой.

– Что ты делаешь, Франсиско? У нас же гости!

– Я знаю. Но они подождут, а я тороплюсь.

– И куда же ты торопишься?

– Одержать верх над реформой.

Ответ озадачил Беатрис еще больше: как могут обычные цветки так захватить ее мужа, да еще обхитрить федеральный закон? В тот момент у нее не было возможности вытянуть из него больше информации, потому что Франсиско вернулся к своим письмам и больше не обращал на нее внимания. Она ушла прочь, задыхаясь от гнева и недоумения.

Разумеется, выйдя к гостям, она пуще прежнего принялась извиняться.

– Франсиско просит прощения. Ему сообщили о несчастном случае на одном из его ранчо, но праздник продолжается.

После заочного прощания с хозяином вечеринка пошла своим ходом. Больше всего покидать гостеприимный дом не хотелось новому отцу Педро, который то и дело интересовался у Беатрис, когда же наконец вернется ее супруг.

– Не знаю, святой отец. Этого человека лучше лишний раз не трогать, – ответила она, внезапно дав волю досаде.

Часы тянулись бесконечно, обед плавно перешел в полдник, а затем и в импровизированный ужин – когда стемнело, компания переместилась в гостиную, после гостиной – в столовую, поскольку все вновь проголодались и с удовольствием поглощали разогретые остатки обеда. Им предстояло встретиться на следующий день: все получили приглашение на пикник во Флориде.

– Не знаю, поедет ли с нами Франсиско. Сельское хозяйство иногда захватывает его целиком.

Она как в воду смотрела, заранее принеся извинения: вечером Франсиско объявил, что на следующий день отправится в Ларедо, где проведет несколько дней, готовясь к поездке в Калифорнию, куда поедет поездом из Сан-Антонио, штат Техас.

– Зачем тебе туда? – спросила Беатрис мужа.

– За апельсиновыми деревьями, – ответил Франсиско.

Неожиданная активность мужа с его несвоевременными решениями и внезапными действиями, которая противоречила всему тому, чем Франсиско был раньше – последовательным, консервативным сторонником патриархальных законов, – сбила ее с толку, но в итоге она взяла себя в руки и внимательно его выслушала. Через некоторое время она признала, что муж в самом деле был прав, как прав он был, купив дом и вложив средства в землю в Монтеррее или в своем диковатом, но в итоге очень разумном решении приобрести трактор.

Беатрис выслушивала мужа, не выражая сомнений и задавая лишь точные и разумные вопросы, однако для этого ей требовалась недюжинная сила воли. Она старательно удерживала в себе то, о чем хотела спросить в лоб: на что мы будем жить, пока на твоих деревьях не созреют первые апельсины? Франсиско сообщил ей о поистине судьбоносном решении: апельсиновые деревья он собирается покупать в несколько этапов. Это серьезное вложение. Еще одно серьезное вложение. Постепенно он уничтожит на своих землях посадки сахарного тростника. Беатрис испуганно ахнула, но он спокойно продолжил:

– Не забывай, в этом году предстоит высаживать весь тростник заново. Но с меня довольно: больше я связываться с ним не желаю. Апельсины обеспечат нас плодами на десятилетия. Вот увидишь.

Действительно, сахарный тростник приходилось обновлять каждые три года, и в этом году его срок на плантациях истекал, больше семья Моралесов не будет заниматься его производством.

Беатрис покорно выслушала новость, но сердце ее сжалось от печали: всю свою жизнь она прожила в окружении сахарного тростника. Вся ее семья – отец, а теперь братья – выращивали его на своих плантациях. Она выросла среди его зеленых сочных стеблей, которые покрывали собой всю землю до горизонта. По ночам шелест тростника сливался с шепотом ветра, перебиравшего бесчисленные зеленые побеги. Просыпаясь в ветреные дни, она видела, как тростник волнуется, подобно бушующему зеленому морю, а когда ветер немного стихал, он был подобен озерной глади. Как засыпать без этого немолчного бормотания? Как выглядывать по утрам из окна и видеть, что пейзажа всей ее жизни больше не существует?

Франсиско не ограничивался уничтожением сахарных плантаций: он заявил, что в этом же году посадит на пустующих землях апельсиновые деревья. По крайней мере, попытается.

– В таком случае тебе придется закупить сотни деревьев, – сдержанно заметила Беатрис.

– Не сотни, а тысячи, причем прямо в этом году. Постепенно я буду покупать их все больше, пока не засажу все наши земли.

– А как же маис?

Плантации маиса Франсиско до появления первых апельсинов решил оставить: он не настолько безумен, чтобы полностью лишить себя средств к существованию.

– Но рано или поздно придется отказаться и от них, Беатрис. Наши поля постепенно изменятся, это займет примерно десять лет.

И хотя оставалось еще много нетронутой земли, привычный пейзаж действительно начал меняться, и у прежней Беатрис – той, которая боялась перемен, – кожа временами покрывалась мурашками. Зато новая Беатрис – современная модница, которая носила платья выше щиколотки (как говорится, меньше ткани, меньше расходов), – безоговорочно поддерживала мужа. Она пыталась увидеть светлую сторону перемен: по крайней мере, время от времени у них дома будет много ароматнейших цветов. Если все сложится благополучно.

Через месяц после помолвки Кармен Франсиско и Симонопио вернулись с двумя вагонами, груженными молоденькими апельсиновыми деревьями с комьями земли.

– Это безумие, – отговаривали его соседи. – Ты даже не знаешь, будут ли они плодоносить. Неужели ты и вправду собрался уничтожить весь тростник, а затем и маис? Что бы сказал твой отец, Франсиско?

– Что мир принадлежит живым – вот что он бы сказал.

Беатрис подозревала, что на самом деле Франсиско и сам опасался, не ворочается ли отец в могиле, узнав о таком скоропалительном решении, однако мысли не допускала, что это его остановит. Она признавала его правоту: не имеет смысла цепляться за старые обычаи, идущие вразрез с новым миром. Очередная революция – особенная, бескровная – обрушилась на его земли. Тем не менее уснуть по ночам Франсиско было непросто, потому что сон его напрямую зависел от убаюкивающего шепота отжившего прошлого.

Пути назад не было, апельсиновые деревья, как и предсказывал Франсиско, мигом укоренились на линаресской земле, и, хотя в первый год они не цвели, тем более не плодоносили и запросто могли не приносить урожай в течение трех лет, на следующий год многие, включая братьев Беатрис, поддавшись убедительным доводам Франсиско, подумывали, не заняться ли им тоже выращиванием апельсинов. Когда же Франсиско приказал закупить саженцы самых разных видов апельсиновых деревьев, многие последовали его примеру.

Оставались те, кто упорно держался за старое. Кому-то не хватало средств, кто-то отказывался принимать всерьез фруктовые деревья, которые прежде росли лишь в саду перед домом. Когда же в конституции опубликовали свежее приложение к аграрной реформе – любая земля, засаженная плодовыми деревьями, освобождается от принудительного отчуждения, – смирились даже самые недоверчивые. Но с какой стати плодовые деревья освобождают от отчуждения, а тростник нет? Об этом поправка умалчивала, впрочем, очень скоро все выяснилось само собой: генерал Плутарко Элиас Кальес не так давно приобрел имение Соледад де Мота неподалеку от города Хенераль-Теран и отныне целиком посвятил себя выращиванию апельсинов.

Франсиско отмечал про себя, но никому не жаловался на бесстыдство политиков, принимавших те или иные законы в свою пользу. Ему доставляла удовольствие мысль, что он на шаг впереди всех правительственных планов, и если кого-то в Линаресе этот закон спасал от потери имущества, тем лучше.

По-прежнему занимаясь скотоводческим ранчо и сожалея о том, что земля в Тамаулипасе непригодна для выращивания фруктов, Франсиско целиком отдался изучению всего связанного с апельсинами. Он с головой погрузился в книги, купленные в Калифорнии. Приказав уничтожить остатки сахарного тростника, он лично измерял расстояние между ямками, выкопанными для посадки апельсинов, а затем осматривал каждое дерево, посаженное его пеонами. Домой возвращался затемно, направлялся прямиком в ванную, чтобы смыть прилипшую к потному телу землю, а после ужина снова погружался в работу, изучая, как правильно прививать побеги сладкого апельсина, которые очень скоро должны были превратиться в полноценные деревья. Он не хотел покупать их у другого производителя.

Впервые за долгое время Беатрис видела Франсиско по-настоящему захваченным работой. Это были хорошие дни: муж верил в то, что избрал правильный путь для спасения своей собственности. Она бы хотела, чтобы так продолжалось и дальше, но мечты есть мечты. Франсиско не были свойственны высокомерие и самонадеянность, заставлявшие думать, что решение всех проблем заключается в резкой смене направления деятельности. Франсиско был реалистом. Случалось, им вновь овладевала печаль: сторонники аграрной реформы по-прежнему рыскали по округе, и за то время, пока он реализовывал свои дорогостояще проекты, ему так и не удалось обезопасить имущество семьи. Он знал, что на это уйдут годы.

Как-то ночью, лежа под простынями, он сказал:

– Такое впечатление, что я участвую в забеге, который пока выигрываю. Но путь неблизкий и очень тяжелый. Чувствую, как мне наступают на пятки. И, честно говоря, я устал.

– Раз устал, я буду тебе помогать.

41

Ритмичное постукивание колес по рельсам в конце концов усыпило Беатрис, утомленную обратной дорогой: впервые она уснула на пути между Линаресом и Монтерреем. Она не проснулась, когда мимо прошел контролер, решивший не тревожить знакомую пассажирку, постоянно ездившую этим поездом. Не проснулась она и в тот миг, когда поезд остановился в Монтеморелосе и в него сели новые пассажиры. Она спала так крепко, что не видела, как мимо проплывают склоны Альты, – не припала, как обычно, к окну, не заметила отсутствия Симонопио, а вместе с тем и легкого, но настойчивого шевеления у себя в животе. По прибытии в Линарес контролер осмелился ее разбудить.

– Прибыли, сеньора.

Ошарашенная, все еще сонная, смущенная тем, что уснула на людях, Беатрис открыла глаза и поняла, что она и вправду в Линаресе. Она взяла сумочку. Носильщик помог ей с багажом. Как хорошо, подумала она с благодарностью: если бы заниматься поклажей пришлось ей самой, она бы оставила ее в поезде – сил у нее не было. Хотелось одного: домой, в кровать, уснуть.

Все это беспокоило Беатрис. Сначала она надеялась, что подобная хроническая усталость – обычное следствие возраста, а утрата интереса к различным видам деятельности, которым еще в недавнем прошлом она с удовольствием и всецело предавалась, для бабушки в порядке вещей. Однако все ее подруги были приблизительно ее возраста – кто-то помладше, кто-то постарше, – но в них она такого упадка сил не замечала.

Она почувствовала комок в животе. Одна из ее бабушек умерла молодой от анемии, которая поначалу выражалась в упадке телесных и душевных сил. Она надеялась, что болезнь не перешла к ней по наследству, тем не менее так могли проявляться начальные симптомы. На следующей неделе она запишется к доктору. Беатрис не хотела расстраивать Франсиско, но невозможно было и дальше игнорировать скверное самочувствие. Если поставят плохой диагноз, надо будет действовать, не теряя времени.

Выйдя из поезда, она с удивлением увидела Симонопио, встречавшего ее широкой улыбкой. Ему не было и двенадцати, но, присмотревшись, Беатрис отметила, что за последнюю неделю он еще сильнее вытянулся.

– Что ты ел тут без меня? Растешь как на дрожжах!

Симонопио подошел ближе. Всего двенадцать лет, а ростом выше Беатрис! Она испытала гордость за мальчика, но одновременно почувствовала себя старой как никогда. Ей казалось, что он лишь вчера прибыл к ним новорожденным младенцем, завернутым в шаль и пчелиную мантию. А сейчас – только взгляните – настоящий мужчина!

Она удивилась, когда Симонопио принял приглашение Франсиско и они вместе отправились в Калифорнию. За сборами мужа и крестника Беатрис наблюдала недоверчиво, втайне опасаясь, что Симонопио не вынесет столь долгую поездку, но мальчик вернулся как ни в чем не бывало, как будто за месяц отсутствия, повсюду сопровождая крестного, сделался прежним Симонопио, каким был еще до странствий по горам. Правда, временами в глазах у него проскальзывал взгляд, не соответствующий ни возрасту, ни обстановке и так расстраивавший Беатрис. Казалось, на миг из Симонопио выглядывал пленник, который томится у него внутри, и весь облик его мгновенно и неумолимо менялся, а сам мальчик – тот, кем он все еще был, – брал себя в руки, чтобы загнать его обратно.

Франсиско слал Беатрис телеграммы и письма, стараясь держать в курсе своих дел, но не уточняя, когда вернется. Из этих писем она узнавала, что Симонопио с удовольствием знакомится с новыми местами, а чужой язык нисколько ему не мешает – он пытается понять незнакомую речь вовсе без языка. Он сопровождал Франсиско повсюду, блуждал по плантациям, засаженным молодыми деревьями ряд за рядом, выбирая от имени своих пчел и помечая красной лентой саженцы, которым вскоре предстояло совершить долгое путешествие в Линарес.

В первый день батраки удивлялись тому, что господин так почтительно относится к сопровождающему его ребенку.

– Неужели вы разрешите мальчику выбирать деревья?

– Если бы вы его знали, вам бы стало ясно, почему я так делаю.

Франсиско пустился в путешествие исходя из идеи, что деревья будут принадлежать тому, кто за них платит, – таковы условия любой сделки. И если платит он, то со временем деревья будут расти на его земле и выгоду от урожая также получит он. Но стоило ему отправиться в поездку и увидеть восторг Симонопио, которому страшно нравилось их путешествие на север, в другой конец континента, у него родилась новая идея, не казавшаяся ему такой уж странной, хотя он бы не стал делиться ею ни с кем, кроме жены: эти деревья будут принадлежать Симонопио и его пчелам. Никто лучше крестника не знал, какие деревья лучше перенесут путешествие и приспособятся к новой земле, чтобы приносить пчелам больше цветов, а Франсиско – больше плодов. Вот почему он разрешал Симонопио выбирать деревья, отказываясь от побегов, что выглядели вполне здоровыми и усыпанными листьями, и останавливаясь на других, которые на первый взгляд казались чахлыми и голыми. Симонопио знал, что делает, и Франсиско, доверившись его чутью, полностью положился на него, не обращая внимания на то, что говорят гринго.

Те ни разу в жизни не видели кого-то, похожего на его крестника: в первый же визит на плантацию апельсиновых деревьев Симонопио подружился с калифорнийскими пчелами, которые вели себя с ним как лучшие друзья. Вскоре у него появилось прозвище «заклинатель пчел». Франсиско знал, что пчелы с первого взгляда поняли: в Симонопио они встретили родственное, если не равное существо, и его не удивило, когда сотни пчел в мгновение ока бросили свои повседневные заботы, прилетели к крестнику и облепили с головы до ног, покрыв все его тело шевелящимся одеялом: они приветствовали его. Хозяина плантаций чуть не хватил удар – так испугала его эта внезапная, непредвиденная и ничем не мотивированная атака. Однако Франсиско утешил его, прежде чем тот приказал окатить мальчика и его жужжащее покрывало водой из шланга под высоким давлением.

– Подожди. Смотри.

Ко всеобщему изумлению, едва Симонопио поднял руку, пчелы мигом поднялись в воздух и умчались прочь, как одна, оставив мальчика живым и невредимым. С тех пор Симонопио ни разу не оставался в одиночестве: стоило ему прийти ранним утром на плантацию, чтобы продолжить кропотливый труд – выбирать деревья, которые будут окружать его до конца дней, – как навстречу ему устремлялись пчелы, пусть и не в таком количестве, как в первый день. Франсиско полагал, что у пчел, так же как и у работников плантации, была дневная норма, которую они обязаны были выполнить до конца рабочего дня. Нарушить эту квоту они не имели права даже ради общения с гостем, вот им и приходилось разрываться между долгом и желанием проводить время в обществе Симонопио.

Уж не пчелы ли указывали мальчику, какие деревья лучше? Или же ему хватало собственной интуиции? Задавшись этим вопросом, Франсиско осадил себя: в конце концов, причины не имели значения, к тому же Симонопио не способен был донести до него правду, а он эту правду понять. Важно было то, что он верил: Симонопио сделает правильный выбор, и время доказало эту правоту – из деревьев, проделавших долгий путь на юго-восток, по пути засохло только два, и ни единого дерева не погибло после посадки в черную мексиканскую землю, которая терпеливо их дожидалась. Все они успешно пустили корни, хотя плоды были пока лишь не более чем обещанием.

Спустя почти два года после той поездки в Калифорнию, в декабре 1922 года, пассажиры первого и второго класса, которые высаживались в Линаресе с приличным багажом, а также пассажиры третьего, груженные мешками и ящиками, удивленно поглядывали на мальчика, встречавшего Беатрис на вокзале. Она была уверена, что приближавшийся к ней с улыбкой Симонопио обнимет ее, однако ошиблась: подойдя ближе, он положил обе руки на ее живот. Она заглянула в его глаза, и его улыбка стала еще шире.

42

Мы почти доехали. Долго же я не приезжал сюда, хотя дорога еще никогда не казалась мне такой короткой. В моем возрасте каждый понимает, что время – штука упрямая и капризная, ибо чем больше нуждаешься в нем, тем быстрее оно движется, и наоборот: чем сильнее торопишь, тем медленнее тянется. Мы рабы времени, или, если хочешь, марионетки, и оно по своему усмотрению двигает нас вперед – или парализует. Например, я собирался сегодня закончить свою историю, поэтому мне бы хотелось иметь больше времени в запасе и чтобы оно тянулось еле-еле. Зато тебе, вероятно, не терпится, чтобы этот несносный старик, с которым ты только что познакомился, уже замолчал наконец и ты включил бы радио или просто подумал бы о чем-то своем – тебе мой рассказ кажется бесконечным.

Позволь поделиться собственным опытом: бежит ли оно быстро, тянется ли медленно – это не важно. Результат всегда один: хочется, чтобы времени было больше. Больше ленивых вечеров, когда ничего не происходит, несмотря на твое желание, чтобы что-то произошло. Больше рук, которые тебя удерживают, уберегая от ошибок и глупостей. Больше ворчания мамы, которая казалась тебе слишком придирчивой. Больше деловитой суеты вечно занятого отца. Больше нежных объятий женщины, которая любила тебя всю жизнь, и доверчивых взглядов твоих детей.

Думаю, моя мама тоже мечтала иметь в распоряжении больше времени для многих своих дел, однако в тот момент ей наверняка очень хотелось, чтобы время позволило ей переварить новость, которую она получила в тот день. Дало отсрочку спокойно подобрать правильные слова и надлежащий момент, чтобы сообщить мужу, дочерям и всем прочим, что, опасаясь скорой смерти, она в итоге обнаружила в себе куда больше жизни, чем думала.

Бедная мама! Только представь себе, ей снова предстояло стать матерью, хотя она уже полностью смирилась с тем, что уже бабушка. Судьба и время решили иначе. Отец, который узнал эту новость первым, став, таким образом, вторым посвященным в мамину тайну, страшно обрадовался. Родится мальчик, загадал он. Сестры не сказать чтобы обрадовались. Кармен смогла выдавить лишь: «Ах, мама!» Консуэло, менее сдержанная и более прямолинейная, поинтересовалась, как, почему и когда такое могло произойти, на что мама, потеряв терпение, ответила:

– Послушай, Консуэло, если ты и на четвертом месяце беременности не в курсе, как и каким образом это происходит, мне вряд ли удастся тебе это объяснить. Когда это случилось? Какая разница?

43

В эти весенние дни Симонопио старался не уходить далеко от дома. Несколько дней назад бутоны апельсиновых цветов появились на первом, с виду довольно чахлом деревце, и теперь, словно устроив состязание, все деревья наперегонки покрывались бутонами, которые вот-вот должны были раскрыться.

Симонопио с самого начала знал, что с юными деревцами потребуется немалое терпение: в прошлом году пчелы – а время от времени и он вместе с ними – уже совершали далекие путешествия к цветам, чтобы пополнить запасы меда. Их собственные апельсиновые цветы еще не могли послужить источником золотистого меда, но терпение пчел было безгранично: как и Симонопио, от дома они не удалялись. Они терпеливо ждали. Эти деревья пчелы ждали многие годы и наконец дождались. Затем они терпеливо ждали поры цветения, и вот наконец бутоны обещали вскоре раскрыться. Пчелы знали, что первый цветок может появиться в любой момент, щедро предоставив им всего себя, затем начнется цепная реакция, и в итоге весь сад наполнится ароматом, пыльцой и жидким золотом. Распустившись, первый цветок навсегда положит конец дальним странствиям и для пчел, и для Симонопио. А для Симонопио это будет сигналом чего-то не менее важного.

Настало время быть рядом с семьей. Время дожидаться ребенка, который вот-вот появится на свет, и именно сейчас терпение Симонопио достигло предела. Он всматривался в бутоны еще более жадно, чем пчелы. Он знал: первый лепесток, подставивший себя солнечному свету, будет для него означать нечто большее, чем цветение сада. Он тотчас кинется к дому, ведь придет пора бдений в ожидании появления на свет ребенка, который придет в их жизнь. Он изнемогал от нетерпения. Подолгу бродил по апельсиновым плантациям. Гладил осторожно, чтобы не повредить, то один бутон, то другой, уверяя: «Открывайся, уже пора. Открывайся, чтобы пришла новая жизнь».

Франсиско Моралес, который с первым апельсиновым бутоном окончательно поверил, что надежды его оправдаются, внимательно наблюдал за своим крестником. Как бы ни хотелось ему тоже один за другим гладить бутоны, сколько бы ни устремлял он к ним свой алчущий взгляд, с нетерпением ожидая начала цветения, он понимал, что усилия бесполезны: цветы появятся не раньше назначенного срока.

– Симонопио, иди поиграй. Нечего тебе здесь делать.

Но они не уходили – ни тот ни другой. Прохаживались там и сям. Слонялись вокруг деревьев. Проверяли систему полива, следили, чтобы корни были как следует присыпаны рыхлой землей, чтобы стволы росли прямо, чтобы по ним не ползали вредные насекомые. Они были полностью поглощены ожиданием, проверяя мелочи – уже в который раз, и не находили ни дефектов, ни повреждений. Пока в конце концов, обойдя один ряд деревьев и собираясь обойти следующий, не увидели первый цветок плантации Амистад. Симонопио не дал Франсиско времени даже понюхать его. Он дернул крестного за рукав рубашки и бросился прочь со всех ног.

Растерянный Франсиско мгновение колебался, бежать ли ему вслед за крестником, но лишь мгновение. Если Симонопио хочет, чтобы тот следовал за ним, он готов подчиниться, не спрашивая.

44

Я родился в апреле, хотя ждали меня только к июню. Недоношенным я не был, родился в положенный срок. Когда мама обнаружила, что в положении, она была уже на третьем месяце. Ошиблась на три месяца: беременность совпала со свадьбой моей сестры Кармен.

Лично меня эти подсчеты волновали мало. Зато Консуэло все время про них напоминала, сбивая меня с толку: пока я был маленький, я не понимал, в чем именно провинился; когда стал юношей, они унижали меня и смущали; во взрослом же возрасте я относился к ним как к доброй шутке, пока в конце концов сестрица нас не простила: меня – за то, что родился, родителей – за то, что меня зачали. И лишь когда Консуэло состарилась, мы оба научились радоваться нашему родству.

Трудно сказать, что именно так задевало Консуэло. У меня на этот счет была своя теория. Запоздалое рождение младшего брата унижало ее одновременно по нескольким причинам. Если бы мое появление на свет произошло гораздо раньше, для обеих сестер оно было бы полнейшим сюрпризом. Смотрите, кого нам аист принес, объявили бы наивным бедняжкам в надежде, а может и рассчитывая на то, что они не станут задавать вопросов. На другой день сестры отправились бы в школу и объявили подружкам, что аист принес им маленького мальчика. В ответ услышали бы поздравления, сочувствия и пожелания, а также просьбы, чтобы аист прилетал и ко всем остальным, но никаких вопросов со стороны подруг их новость бы не вызвала.

Однако родился я в то время, когда сестры были уже взрослыми замужними дамами и тайна деторождения давно не была для них тайной. Разумеется, они все знали. К своему вящему ужасу, они поняли, чем в их отсутствие занимаются родители, в ту пору уже бабушка и дедушка. Вдобавок им приходилось отвечать на глупые вопросы и безрассудные замечания подруг, случайно узнавших, что супружество наших родителей принесло плоды.

Но на этом причины сестринского гнева не исчерпывались: представь себе, какой разразился гром, когда мама, все еще заблуждаясь насчет сроков, сообщила Консуэло, что не сможет находиться при дочери ни на поздних сроках беременности, ни при родах, ни в послеродовые недели.

Мама не дожила до того дня, когда мы с Консуэло стали друзьями. Потому что сестрица знала, как сладка старая добрая обида, и растягивала их бесконечно. Думаю, в один прекрасный день она решила меня простить. Да, вот так просто. Лучше поздно, чем никогда. К тому времени она уже стала бабушкой. Возможно, пришло время понять, что даже у бабушек и дедушек есть своя жизнь, и, если посчастливится, их ждут супружеские радости, которые десятилетия назад так возмущали сестер в поведении наших родителей.

Даже когда мы помирились, для меня оставалось загадкой, каким образом она, имея такой характер, умудрялась сохранять хорошие отношения с мужем и детьми. Кажется, я тебе говорил, что из всех молодых людей Монтеррея она выбрала Мигеля, младшего брата Антонио, моего старшего зятя. Так и вышло: два брата, две сестры.

В ранние годы следствие этого двойного союза приводило меня в замешательство, поскольку лишь молодые родители да, может быть, бабушки и дедушки, и то не всегда, знали с абсолютной точностью, кому принадлежит тот или иной сын или дочка. Мало того что они носили одинаковую фамилию Домингес-Моралес, что влекло за собой определенные трудности, например в школе, – в генетическом хаосе семеро детей Кармен и шестеро Консуэло родились с одинаковым оттенком кожи, формой носа и даже рта. Одна и та же выкройка, да и только. Близнецов среди них не было, но выглядело все именно так: перед тобой кузены-близнецы.

Лично меня толпа одинаковых детей сбивала с толку еще и потому, что я, приехавший в Монтеррей погостить, был младше одних и ровесник другим. Все думали, что я тоже принадлежу к этому выводку и что одна из моих сестер – моя мама, поскольку дети и впрямь были на одно лицо. Я никогда не жил с сестрами под одним кровом и в конце концов утвердился в мысли, что сестры – мои монтеррейские мамы, а моя настоящая мама – в Линаресе. Знаю, что это нелогично, но мне было между тремя и пятью годами, а дети иногда нуждаются в более подробных разъяснениях, нежели те, которые дают им взрослые.

Например, как-то раз, когда мне едва исполнилось четыре года – а в этом возрасте дети особенно впечатлительны, – я услышал, как тетя Ремедиос сказала маме: «Ах, Беатрис, сегодня вечером Франсиско рухнет замертво, когда пойдет спать». Я испугался не на шутку. В прошлом месяце точно так же прямо посреди апельсиновой плантации рухнул замертво один поденщик, которого отец нанял на сезонные работы. Раз – и готово: только что протягивал руку, чтобы проверить зрелость плодов, а в следующее мгновение – рот разинут, глаза вытаращены: лежит на земле лицом кверху. Опомниться не успел, как рухнул замертво. Симонопио в тот день пригласил меня пойти вместе с ним на плантацию – посмотреть, как наливаются соком зрелые апельсины, хотя единственное, что я запомнил, – это тот мертвец: мы проходили рядом, и я его видел. К тому же его смерть на многие дни стала темой для пересудов, которые вели взрослые: надо же, взял и рухнул замертво.

Тот день всплыл в моей памяти, когда я, четырехлетний, услышал тетины слова о том, что папа тоже рухнет замертво, ложась спать. Откуда мог я знать, что у этого выражения есть несколько значений?

Если не ошибаюсь, в тот день отец отправился лично взглянуть на наш первый серьезный урожай апельсинов. Это означало, что вернется он затемно, а значит, у меня не было возможности предупредить его о неминуемой смерти. Симонопио ничем не мог мне помочь, его рядом не было – ушел куда-то по своим делам, а мне выходить не позволяли. Мне нельзя было одному разгуливать по плантациям, разыскивая папу: в четыре года любое расстояние кажется огромным, любая дорога – бесконечной, а каждый поворот похож на предыдущий. Нарушив запрет, я бы неминуемо потерялся и никого бы не нашел. Я не мог сделать ничего, только ждать.

Кажется, это был один из самых долгих дней моей жизни. Я все время молчал и не отходил от двери, откуда следил, не возвращается ли отец домой. Надо было предупредить его, чтобы он не ложился, чтобы поговорил с доктором, обнял меня или исповедовался. Я не знал, что делается в случаях, когда известен даже час смерти. С другой стороны, я доверял папе: уж он-то точно знает и непременно спасет если не тело, то хотя бы душу.

Почему я не обратился к маме, которая без труда развеяла бы мои страхи? Наверное, я считал ее сообщницей тети. Когда тетя предупредила маму о папиной смерти, та засмеялась, а потом как ни в чем не бывало заговорила о чем-то другом. Это показалось мне настоящим предательством или как минимум доказательством того, что маму нисколько не заботила печальная участь отца.

Когда отец наконец вернулся, измученный после работы, я уже спал у себя в кроватке. Сон сразил меня прямо на наблюдательном посту рядом с дверью, но, прежде чем закрыть глаза, у меня хватило сил добраться до папиной кровати, чтобы не позволить ему рухнуть замертво. Меня разбудило прикосновение руки ко лбу – родители всегда так делают, чтобы проверить, нет ли у ребенка температуры. Он удивился, обнаружив меня в своей кровати.

Я как будто язык проглотил, а из глаз, казалось, хлынули наружу все жидкости моего тела. Словарный запас четырехлетнего ребенка и ответственность момента никак мне не помогли, равно как и рыдания. Когда я наконец выдавил из себя слова, отчаянные и прерывистые, бедный папа поначалу ничего не мог разобрать и не сразу понял, что со мной приключилось. Я не умер, я здесь, уверял он меня. Но я вновь и вновь твердил срывающимся голосом: «Как только ты ляжешь, ты умрешь!»

Представляю, как ломал себе голову папа, пытаясь меня понять. Наконец они с мамой о чем-то посовещались и сообщили, что произошла ошибка, что я неправильно все понял, и я, разумеется, простил маму, однако на тетю с тех пор не мог смотреть спокойно: она навсегда потеряла мое доверие. Даже годы спустя, где бы мы с ней ни оказались, она не упускала возможности прилюдно поведать «старый анекдот». Надо заметить, сейчас тетя кажется мне вполне симпатичным человеком, но в ту пору я этого не понимал и мне не нравилось, что надо мной всякий раз смеются. Об остальном я расскажу тебе позже, если у нас хватит времени. Помедленнее, молодой человек. Слишком уж ты спешишь.

45

Итак, в тот далекий апрельский вторник 1923 года я родился весом четыре килограмма и орал во все горло. Рождение мое было преждевременным только относительно планов мамы, которая была одновременно испугана и удивлена. Когда начались схватки, она заволновалась, что недоношенный ребенок вряд ли выживет, а за недолгие месяцы, в продолжение которых мама знала о новом обитателе своей утробы, она успела нежно меня полюбить.

Когда вместо тощего заморыша, появления которого ожидали все, причем даже врач был уверен в том, что я обречен, родился полновесный крепыш, мама даже не успела почувствовать облегчение. Меня положили ей на руки, и начались хлопоты. Первым делом она сетовала, что не успела сшить и связать мне распашонки, а те, что заготовила, будут мне малы. Она помнила сестер – двух нежных миниатюрных крошек – и вовсе не ожидала увидеть такого упитанного малыша. Затем она вспомнила, что колыбель так и не покрыли свежей краской, а из матрасика пыль не вытрясали с тех пор, когда на нем спал Симонопио. Эту колыбель даже не достали из погреба, а пеленки и прочую утварь, необходимую для младенца, не разложили по полкам.

– Я хотела заняться всем этим лишь на следующей неделе!

Маме понадобилось время, чтобы свыкнуться с известием о том, что она ожидает еще одного ребенка. Затем она подумала, что с приготовлениями лучше не торопиться и подождать условленной даты: она не готова была вкладывать свои силы, а в особенности мечты, в беременность, которая могла окончиться неудачно, учитывая ее почтенный возраст.

– Не беспокойся, – сказал ей папа после родов. – Голым он не останется: Симонопио уже отыскал одежду, которую надевали на него, когда он родился. Малышу подойдет. Лупита уже принялась за стирку.

– Как? Ношеная одежда?!

Отец, который в тот день помчался вслед за Симонопио, не подозревая о скором рождении сына, взял на себя домашние хлопоты, пока мама рожала. Если ты помнишь, в то время рождение ребенка было делом исключительно женским, да таковым и осталось, несмотря на то что сейчас во время родов все чаще присутствует отец. В то время мужчины не становились свидетелями разрешения от бремени своих жен и не входили в комнату к роженице, хотя ожидание иногда становилось нестерпимым. Симонопио одним выстрелом убил двух зайцев: помог папе отвлечься на разные дела и, соответственно, успокоиться, а заняв его хлопотами о будущем ребенке, предупредил заботы роженицы. Что-то он знал.

– Мы достали колыбель, ее приводят в порядок. Пола занялась пеленками и убирает детскую. Мы все уладим, не переживай.

– Но мы не успели покрасить стены!

Вероятно, тогда впервые папа вмешался в мое воспитание.

– Нас, мужчин, такие вещи не волнуют, Беатрис.

Как он был прав! Меня действительно никогда в жизни не волновало, какие стены у меня в комнате – белые, красные или вообще без краски. Не трогали меня и рассказы о моем внезапном рождении, как и о том, что вначале на меня надевали чужие одежки, да и простыни в колыбели тоже были не новые. Меня все это не заботило. В сложном мире, где мне предстояло жить, ясно было одно (и Симонопио постоянно мне это повторял): он был моим братом.

46

Итак, сеньора разрешилась от бремени. Ансельмо Эспирикуэта не понимал, чему все радуются: дождавшись сына, Франсиско Моралес будет из кожи вон лезть, чтобы уберечь свою землю в целости и сохранности, не уступая никому ни кусочка. Все только для себя, и ничего другим.

Хозяин ни с кем не делился своими планами. Только приказывал: выращивай маис, убирай маис, режь тростник, выдирай тростник подчистую, копай ямки, сажай деревья. Что было делать Ансельмо? На его глазах хозяин губил землю, засадив ее деревьями и прекратив выращивать продовольственные культуры. Вот он и помалкивал.

Но Ансельмо не был ни слепым, ни глухим. Он ничего не спрашивал, делая вид, что ему безразлично, но люди вокруг шептались и без того – одни ругали, другие хвалили за дерзость тех, кто боролся за собственную землю. Земля должна принадлежать батракам, по-хорошему или по-плохому. Аболенго объединяли усилия, стараясь отпугнуть аграриев организованной ими сельской полицией, но те, кто жаждал земли, поговаривали, что скоро наступит черед закона, если же он промолчит, то оружия. Так нарождалась новая сила – безземельные крестьяне.

Как-то ночью выйдя из дома, когда сна не было ни в одном глазу, а немолчный гул ветра и дьявольских голосов терзал душу, Ансельмо обнаружил неподалеку от своего дома группу людей, которые тихонько грелись у костра. Он подошел на огонек. Сначала они испугались, решив, что их застукала полиция, но затем потеснились и пустили его к костру. Должно быть, в глазах Ансельмо – как и он в их глазах – они приметили знакомый беспокойный блеск и предложили ему еду, питье, а заодно и дружбу.

Они никогда не разбивали лагерь в одном и том же месте – боялись, что их обнаружат землевладельцы. Не в силах дать отпор полиции, незаметно перемещались по самым удаленным и неприглядным уголкам подальше от плантаций, большая часть которых в последние годы превратилась в апельсиновые сады. Они находили в горах пещеры, в которых, как им казалось, в далекие славные времена еще до расстрела прятался Агапито Тревиньо, скрываясь от правосудия. Ансельмо понятия не имел, кто такой этот Тревиньо, пещеры интересовали его мало, однако он навещал всякий раз своих мятежных друзей, когда оказывался непода лек у.

В этих людях он обрел товарищей, каких в здешних местах у него не было. Он рассказывал им о погибшей семье или часы напролет молча сидел рядом, глядя в костер, слушая их песни. Иногда они говорили о земле, которая когда-нибудь им достанется, которую они передадут своим сыновьям.

– У меня только один сын, – сказал Ансельмо в первый день, забыв о том, что у него еще и дочка.

– Так наделай себе побольше детей, компадре. Это несложно.

В его воображении тут же возник образ прачки Лупиты, окруженной их общими детьми. Давненько он ее не видел. Эта женщина всегда ему нравилась. В полях она не появлялась, а Эспирикуэту больше не звали на работу в хозяйский дом, но он все равно помнил, как она выходила с корзиной мокрого белья на бедре, шла к бельевой веревке, а затем развешивала белье, не замечая, что каждый раз, когда она поднимает руки, вешая какую-нибудь одежку, у нее приподнимается юбка, обнажая стройные лодыжки и полную грудь, обтянутую тесной блузкой. Он отыщет Лупиту, пообещал он себе. Заведет с ней новую семью, у них будет собственная земля, такая же плодородная, как лоно новой жены.

Но перед этим Ансельмо предстояло переделать массу дел. Он примечал все, что творится вокруг. Так, сейчас он отчетливо видел, что Франсиско Моралес что-то замышляет. Новорожденный сын и новый урожай, который понемногу вытеснял старый, не были простым совпадением, хотя Ансельмо не понимал, к чему бы это. Ему говорили: выкопай ямку для дерева, и он выполнял распоряжение, не поднимая глаз и тихо, сквозь зубы, напевая куплет, знакомый из детства: это была песня, которую он выучил у костра и которая преследовала его всю жизнь наяву и во сне.

Щегол прилетел, а орел улетел.

В небо нырнул, крылом махнул.

Значит, будет командовать мул.

Вместо погонщика – мул.

– Что ты там бормочешь? – спрашивал его Франсиско Моралес.

– Ничего, хозяин, – отвечал Ансельмо, смолкая.

Молчал закон, молчало оружие, молчал и Ансельмо Эспирикуэта. До поры до времени.

47

После длительного и терпеливого ожидания и стольких усилий жизнь наконец обрела долгожданную полноту: появились цветы, скоро должны были появиться и плоды. Появился и долгожданный ребенок. Тем не менее от Симонопио по-прежнему требовалось терпение: ему все еще не разрешали заниматься малышом, даже брать на руки. Он еще маленький, это женское дело, ты его уронишь, твердили ему. Симонопио разрешали посидеть рядом, когда ребенок засыпал. Его оставляли присматривать за ним, наблюдать, как он спит в своих пеленках, пропитавшихся запахом меда и детского тела Симонопио – их бывшего хозяина, а ныне – неутомимого стража.

Симонопио не давал малышу меда, как давали ему самому с первых же часов жизни, но ежедневно, пользуясь тем, что ребенок плачет и рот его широко открыт, осторожно клал под язык немного маточного молочка. Симонопио знал, что молочко нравится мальчику, помогает ему расти и крепнуть. Движения его рук и ног во время бодрствования становились более энергичными, дыхание во сне делалось более глубоким и спокойным, а когда малыш плакал, голос его звучал все громче. Симонопио не сводил глаз с лежащего в колыбели Франсиско-младшего – не хотел упустить ни одной минуты.

Он запоминал его лицо, его черты – от мягкой впадины на макушке до круговорота невесомых и нежных, как пушок на персике, волосков между едва наметившимися бровями, которые Симонопио иногда потихоньку поглаживал. Можно ли нарушить порядок этого идеального круга нежной силой чуть загрубевшего пальца? Оказывалось, что нет, порядок этот нарушить невозможно. А еще он узнал, какая песня успокаивала малыша, когда он просыпается в слезах, какие слова заставляют его открыть глаза, выйти из сонливого ступора, хотя все считали, что новорожденный не умеет сосредотачивать внимание и его не интересует окружающий мир. В этом крохотном личике он видел мальчика, в которого скоро превратится младенец, видел дороги, по которым они пройдут вместе, и новые истории, которые их ждут на пути.

С присущим ему терпением Симонопио наблюдал сквозь прутья свежеокрашенной колыбели за маленьким Франсиско, который даже во сне не лежал спокойно. Искушение было слишком велико: ему хотелось взять ребенка на руки. Он должен охранять его. Проблема в том, что понимал это только он один, только он знал, что именно на нем лежит ответственность за этого ребенка.

Этот день настанет, и он, Симонопио, терпеливо его дождется. Когда они оставались одни, он нашептывал малышу на ушко о сьерре, о горных цветах, о жужжащих за окном пчелах, которые требовали, чтобы их пустили в комнату познакомиться с новым существом. Он не спешил рассказывать ему о койоте. Не хотел, чтобы мальчик испугался. Эти истории он решил держать при себе, пока тот не подрастет и не поймет, что Симонопио защитит его и от койота, и от всего остального.

48

Однажды мама призналась, что после моего рождения долго считала меня неполноценным. То есть у меня все было в норме, все пальцы на месте, но она сомневалась в моих умственных способностях.

Услышав это, я не обиделся. При рождении ребенка такое случается со многими: все первым делом пересчитывают пальцы, проверяют уши, пупок, дыхание. Думают про себя: а он нормальный? Какой бы ни была радость от рождения ребенка, почти одновременно с ней, как ни странно, приходят печаль и неуверенность. Когда после рождения моего первенца мама увидела меня в похожем состоянии, она сочла своим долгом признаться в тогдашних сомнениях, чтобы хоть как-то меня утешить: «Поверь, сынок, не стоит волноваться. В первые годы твоей жизни мне тоже казалось, что ты умственно отсталый, а ты у нас вон какой».

Мне не приходило в голову, что у сына мог иметься какой-либо когнитивный изъян. Меня беспокоили исключительно физические недостатки вроде шестого пальца или чего-то в этом роде, а потому мамино замечание лишь добавило беспокойства в мое и без того взбаламученное сознание. Рассказать подробнее о моей предполагаемой умственной отсталости я попросил маму гораздо позже, полностью успокоившись и придя к выводу, что у моего ребенка всего хватает и нет ничего лишнего, а реакции у него, как объяснил мне врач, соответствуют реакциям любого другого новорожденного младенца.

Доктор Канту тоже уверял маму, что ее ребенок нормален и, несмотря на легкую недоношенность, никакой умственной отсталости у него не наблюдается. Странно, конечно, что десятимесячный младенец носится по всему дому, однако для ребенка этого возраста вполне нормально не воспринимать опасность и не внимать замечаниям, постоянно ввязываясь в неприятности. «Похоже, малыш растет настоящим сорвиголовой», – добавил доктор Канту. Позднее, года в два или три, когда от меня уже ждали определенных поведенческих реакций, доктор заверил, что нет ничего удивительного в том, что я до сих пор не говорю: многие мальчики начинают разговаривать позже. «Но, доктор, дело не в том, что он не хочет говорить. Наоборот, все время что-то бормочет на своем языке, но никто ничего не понимает!»

Мама призналась, что заставить меня замолчать было невозможно. Я рос таким разговорчивым и многословным, что папа предрекал мне будущее адвоката, в чем мама сомневалась: моих многословных рассуждений не понимали ни они с отцом, ни сестры, а значит, судья тоже вряд ли бы понял.

На самом деле я говорил на секретном языке, который не понимал никто, кроме меня и Симонопио. Симонопио молчал так долго, что никому в голову не приходило усомниться в том, что он нем. Но немым он не был, не был никогда: все эти годы, предшествовавшие моему рождению, он разговаривал сам с собой, рассказывал себе сказки, напевал песенки, но рассказывал и напевал только для себя в уединении гор. Это были те же сказки и песни, которые он слышал по-испански, но из-за его обезображенного рта они звучали иначе. Его тайный язык я изучил еще в колыбели, одновременно с родным испанским.

Со мной он никогда не молчал. Почему же испанскому я предпочитал секретный язык Симонопио? Не знаю. Возможно, истории, которые Симонопио нашептывал мне на ухо, нравились мне больше, чем сюсюканье мамы и сестер. Захватывающие приключения гораздо интереснее, чем бесконечные разговоры о том, что пора мыться, ложиться спать, чистить зубы или уши и прочие вещи, ненавистные для сметливого и подвижного ребенка.

Все это лишь предположения. Не помню, чтобы в какой-то день я принял сознательное решение: буду-ка говорить по-симонопски, а не по-испански. Зато помню свое удивление, когда обнаружил: никто не понимает того, что я говорю, в то время как сам я отлично понимал, что говорят другие. Не забывай, что я был еще маленький.

К тому времени как мне исполнилось три года, я по-прежнему упорно отказывался нормально говорить, и беспокоиться за меня начал даже папа. Так было до тех пор, пока кто-то не застал меня за увлеченной беседой с Симонопио. Тогда все поняли или же вспомнили, что тот тоже пытался говорить в детстве, но его никто не понимал, и теперь под его влиянием я воспроизвожу тот же самый речевой дефект.

Много лет спустя мама призналась, что в конце концов попросила Симонопио держаться от меня подальше, пока я не научусь нормально разговаривать. Он согласился. Я бродил за ним по пятам, требуя внимания. Я помню ощущение пустоты в продолжение многих дней – а может, месяцев или всего лишь часов? – когда я думал, что Симонопио на меня злится. Тот больше не ждал по утрам моего пробуждения, как раньше, и не сразу подхватывал меня на руки, когда я радостно бежал к нему навстречу.

Поскольку уже во младенчестве я был очень подвижным и мешался у всех под ногами, меня передавали с рук на руки, пока я не доставался Симонопио. Тот с нетерпением меня ждал, чтобы покачать, пока я не усну, а некоторое время спустя, когда я немного подрос, таскал меня на загривке по плантациям, рассказывая свои истории.

Симонопио был самым интересным явлением из всего, что меня окружало. Он научил меня лазать по деревьям и читать следы животных и насекомых; кидать камни в ручей, стоя по щиколотку в теплой прибрежной воде; держаться за него, подобно обезьяне, пока мы переходили вброд ручей или вплавь перебирались через реку; полностью сливаться с кустом или камнем, когда он подавал условный сигнал; с осторожностью ставить ногу во время прогулок в ближайших горах, чтобы не шуметь и не оступиться; обходить ядовитый плющ; стрелять из рогатки, которую он для меня смастерил, хотя у меня едва хватало сил натянуть резинку; не стрелять из рогатки по птицам и кроликам, несмотря на мое искреннее недоумение, для чего же в таком случае нужна рогатка; переносить на себе пчел, не пугая их движениями рук; наслаждаться вкусом их меда и использовать его как лекарство, сидя по вечерам у ног няни Рехи. Он научил меня любить барабан. Научил прятаться от чужих взглядов, которые так не любил, проникая в шатры для третьего класса на ярмарке в Вильясеке, где мы бывали, несмотря на запреты, – Симонопио утверждал, что в шатрах для второго и первого класса взгляд у публики еще тяжелее; в этих шатрах мы слушали удивительную Марилу` Тревиньо, исполнявшую его любимый «Вьюнок» или «Девушку, больную чахоткой», которую я полюбил сразу же, как услышал впервые, завороженный образом умирающей девушки и собаки, скулившей возле ее кровати.

Он научил меня помалкивать, пока Марилу рассказывает свои истории, не дергать ее и не требовать, чтобы она поскорее добралась до развязки. «Видишь ли, Франсиско, история заканчивается лишь тогда, когда должна закончиться, и никак не раньше, так что сиди и помалкивай, иначе мы не пойдем слушать истории Соледад Бетанкур, знаменитой рассказчицы, когда та приедет в Вильясеку». Это была серьезная угроза, и я слушался. Он научил меня лежать на крыше его сарая, любуясь звездами, когда в теплые дни мне разрешали оставаться вечером на улице вместе с Симонопио; различать в пении птиц приветствие новому дню или сигнал об опасности; следить за пчелами и угадывать, вылетели они за пыльцой или возвращаются назад; различать, какое дерево начнет плодоносить первым; с одного взгляда угадывать, что апельсины созрели и их можно пробовать и не срезать их незрелыми, годными лишь на то, чтобы ими кидаться.

И вдруг я всего этого лишился. Лишились мы оба: Симонопио, оставшийся в одиночестве, и я, обремененный учебой и прочими обязанностями, к которым меня принуждали дома. Симонопио готов был к этой жертве, убежденный в том, что все делается для моего же блага, но я, не понимая, что происходит, злился и протестовал.

Однажды, когда, по всеобщему мнению, настало время послеобеденного сна, я отправился на поиски и нашел Симонопио под орехом пекан, обозначавшим границы дома и прилегающей к нему территории. Как обычно, по его коже лениво ползли пчелы. Помню, как я на него напрыгнул, подобно еще одной пчеле, которых он вечно на себе катал. От неожиданности он вздрогнул, хотя удивления в его глазах я не заметил.

– Бежим к апельсинам, Симонопио!

– Нельзя. Возвращайся домой.

– Почему?

– Потому что сперва ты должен научиться говорить, как говорят все нормальные люди.

Я удивился, но послушно побрел назад. Неужели причина в этом? Я должен научиться нормально говорить?

Мама уверяла, что в тот день произошло чудо: якобы я проснулся после сиесты, которую, как предполагалось, крепко проспал, вышел из комнаты и, ко всеобщему изумлению, заявил: «Мама, я хочу пойти с Симонопио в апельсиновую рощу поискать папу». Все это я проговорил ясно и отчетливо, впервые правильно произнеся слова «папа» и «мама» на языке, который они понимали. В тот вечер, когда я научился различать испанский язык от симонопского, мы весело помчались разыскивать папу, причем Симонопио не пришлось возвращаться к молчанию, навязанному мамой, и таким образом прекращать уроки на симонопском языке.

Так я стал переводчиком. Впрочем, почти все, что говорил Симонопио, было адресовано лично мне и имело значение лишь в данный момент, для других же моментов предназначалось совсем другое.

– Папа, Симонопио говорит, что пчелы завтра обещают дождь.

Не важно, что небо безоблачно. Симонопио уверял, что засуха, продлившаяся несколько месяцев, на другой день кончится, и ему следовало верить, потому что так оно и случится. Действительно, на следующий день пошел дождь. Не помню, удивился отец моему сообщению, отнесся к нему скептически или сразу поверил: выпалив эту новость, я развернулся и убежал, убежденный в том, что завтра будет дождливый день.

Это был первый дождь на моей памяти. Такова прелесть возраста: любое событие можно пережить несколько раз так, будто оно происходит впервые. Наверняка за свои три года я был свидетелем многих дождей, которые пролились с небес на нашу землю, но в три года месяцы кажутся вечностью и разум не удерживает воспоминаний о чем-то столь заурядном, как дождь, во время которого мама все равно не выпускала меня на улицу, где я мог бы насладиться им сполна. Понимаю, главное, чтобы ребенок не промок, иначе заболеет. Удивительно, но иногда мы забываем простое и обыкновенное, например поход к дантисту или день рождения, но навсегда запоминаем что-то далекое, как, например, первая капля дождя, падающая на лоб и сбегающая по щеке.

За всю мою жизнь не было дождя, чтобы я не вспомнил тот день: напряженное ожидание и тишину. Крупные капли холодной воды мигом намочили мои ресницы и волосы. Ароматы земли, напитавшейся влагой не благодаря ирригационной системе, а из-за потоков дождя. Выйти из жаркой духоты дома и ощутить прохладу промокшей одежды. Видеть и слышать воду, целые потоки воды, которые сливаются в маленькие ручейки, впадающие во вздувшуюся от дождя реку. Убежать подальше, мгновенно забыв предостережения мамы: не промокни, не то заболеешь, испортишь ботинки и одежду. Чудесное осознание однойединственной цели: Симонопио обещал отвести меня туда, где из земли вылезают жабы, которые зарылись в нее месяцы назад, защищая свое нежное тело от засухи.

Вернулся я через несколько часов, мокрый и грязный. Выходить из дома мне больше не разрешили. Лупита раздела меня и вымыла в ванной. Не знаю, что сделали с одеждой, которая была на мне в тот день, но мама оказалась права: ботинки испортились напрочь, в таком виде их нельзя было отдать даже детишкам пеонов. Назвав меня невоспитанным ребенком, который никого не слушает, непременно заболеет и тогда уж точно пожалеет о содеянном, она тяжело вздохнула, так громко, что мне ее вздох показался скорее раздраженным фырканьем, и выбросила ботинки в мусорное ведро со словами: «Посмотри, ботинки теперь никуда не годятся, что ты наденешь завтра?» Мама умела придать своим проповедям драматический оттенок. До сих пор не знаю, что отзывается во мне сильнее: ее тяжелый вздох или обреченный звук удара, когда ботинки грохнулись на дно железного ведра.

Вопреки маминым ожиданиям в ту ночь я не заболел, зато рухнул спать как подкошенный. Спал я крепко, с удовольствием пересматривая во сне дневные впечатления. Уснул я под колыбельную: на моем ночном столике в коробке тихонько квакала пойманная нами жаба, испуганная внезапной свободой и обступившим ее со всех сторон огромным миром.

Поверни здесь, мы почти приехали.

49

Он желал ее больше пятнадцати лет. Больше пяти лет искал, ловил ее взгляд, ждал, когда она выйдет из дома, но эта женщина едва с ним здоровалась и ни разу не подарила ему даже мимолетной улыбки. Он подолгу за ней следил и не мог не заметить, что смотрит она в другую сторону, всегда в другую сторону. А ему – ни единого взгляда. Много лет он полагал, что во всем виноват демоненок, о котором она заботилась с первого же дня, как только тот появился в их доме.

Демоненок… Не так уж сложно подловить его и стереть в порошок. Эспирикуэта времени даром не терял: поджидал, караулил, строил коварные планы. Он знал, по какой дороге тот ходит встречать хозяина, где гуляет с ребенком, которого ему то и дело доверяли, и спешно устремлялся в их сторону. Но удобной возможности пока не представилось. Когда он появлялся, демоненок уже исчезал. Когда поджидал где-нибудь на дороге, по которой тот должен был пройти, он так и не появлялся. Ансельмо казалось, что всякий раз демоненок словно угадывает его присутствие и выбирает другой, неведомый путь.

Дьявол есть дьявол, но женщина есть женщина. Какие тут могут быть непонятки? Какие препятствия? Какие проблемы? И все-таки что-то все время ему мешало. Он это чувствовал. Эспирикуэта никогда не был бабником, но знал по опыту, что в этих делах ему достаточно одного лишь взгляда. А с этой по нулям, она даже не посмотрела на него ни разу. Почему? Что видела она, когда отводила глаза, в упор его не замечая?

Темный угол двора, куда Ансельмо забился в тот вечер, позволил ему хорошенько разглядеть, на кого она смотрит. Она не просто смотрела – силой взгляда, звенящего, как стрела, она стремилась передать своей цели любовное послание: «Вот она я, смотри на меня». А любовь-то безответная, с чувством удовлетворения смекнул Эспирикуэта; неуловимый мужчина явно ее не замечал, глядя в другую сторону, все время в другую сторону, куда угодно, только не на нее, она его внимание не притягивала, их взгляды не пересекались. Но женщина этого будто бы не замечала. Отказывалась замечать.

Ансельмо Эспирикуэта был терпелив с этой неблагодарной женщиной, смиренно сносил присутствие рядом с ней демоненка, не обращал внимания на рассеянность, но не прощал ей этого постоянства. Подумать только, ему не досталось ни единого взгляда ее больших глаз, все взгляды – случайному мужчине. Дьявол есть дьявол, но мужчина – это другое, мужчина может быть только один, и если ей нужен мужчина, то его, Ансельмо, было бы вполне достаточно, как достаточно было внимания, которое он проявлял к ней в течение слишком долгого времени: поджидал ее на дороге в деревню, откуда она возвращалась после выходного дня. Крался в потемках за ней по пятам, когда хозяева разрешали ей отлучиться в Вильясеку поплясать под тамбору[10]. Он тоже покупал билет, чтобы присматривать за ней издалека, пока она поджидала, чтобы кто-нибудь пригласил ее на танец. На танец ее приглашали все реже и реже и ни разу не пригласил тот, к кому она мечтала прильнуть своим телом в такт музыке, как бы ни старалась она передать ему взглядом любовное послание.

Его годы проходили, да и ее тоже, причем стремительно. Если он не поторопится, она ему просто станет ни к чему. Он хотел землю и хотел женщину, чтобы наводнить ее детьми. Он устал ждать, когда ему дадут землю и когда женщина посмотрит на него как на мужчину, а не как на тень, с которой изредка пересекается.

В тот вечер он наконец решился впервые пригласить ее на танец, хотя не знал, как танцуют чотис, который она так любила. Услышав его голос, она с усилием отвела взгляд и увидела его перед собой, но в глаза ему так и не посмотрела, не заметила нотки мольбы в его голосе и не обратила внимания на унижение, которому подвергла его, поспешно ответив, что нет, танцевать она не хочет, и снова бросила быстрый взгляд на цель, которая ее неустанно притягивала. Это быстрое равнодушное движение глаз заставило его почувствовать себя ничтожеством. Оно напомнило ему, что он ничто: ни земли, ни жены, ни возможностей добиться того и другого честным путем.

Кое-кто из его приятелей батраков, наиболее смирные и послушные, обремененные кучей детишек, уже получили участок в собственность: после многолетней обработки хороших, плодородных земель хозяева уступали, но не эти участки, а другие, в Уалауисесе, где меньше воды, а почва похуже. Теперь у них была своя земля, они довольствовались тем, что им досталось. Но Ансельмо Эспирикуэта на подачки не согласен. До поры до времени он молчал, но шли годы, и он больше не мог ждать своей земли, которую медленно, но неуклонно поджимали апельсиновые деревья. Эту вечную войну со временем он, похоже, проигрывает. Ансельмо знал, сколько стоит земля, которую он ежедневно обрабатывает. Но это была его земля, он на ней трудился, он ее заслужил. Как заслужил женщину, которую желал так сильно и так долго, слишком долго.

В тот вечер его терпение касательно этой женщины лопнуло, и, что уже вошло у него в привычку, он увязался за Лупитой по темной дороге в сторону Амистад.

50

Симонопио проснулся как от удара. Еще не рассвело, но ужасное чувство падения в бездну выдернуло его из глубин сна, куда он каждую ночь боялся упасть. Он знал, что, когда человек – точнее, он сам – проваливается в эту бездну, происходит что-то плохое, хотя и неясное в момент первой тревоги, когда открываешь глаза, стряхивая с себя дурной сон.

Сердце заколотилось. Франсиско-младший? Нет. Он глубоко, с облегчением вздохнул: Франсиско отправился погостить к кузенам, он в безопасности, Симонопио знал это наверняка. Возможно, именно поэтому в ту ночь он расслабился, почувствовав, что на нем нет постоянного бремени ответственности за мальчика. Что же тогда его разбудило?

Он уже не был ребенком. Скоро ему шестнадцать, но он по-прежнему боялся исчезнуть в этом падении, как в детстве, когда искал защиты возле теплого няниного тела. С некоторых пор ему негде было укрыться, он уже не мог спать возле няни. Потихоньку, тренируясь ночами, проведенными под открытым небом в поисках пчелиного сокровища, он дисциплинировал себя, не позволяя себе падать в пропасть, чтобы не погружаться слишком глубоко в собственный сон. И это ему почти всегда удавалось.

Много лет назад он понял, что страх провалиться в бездну, погрузившись слишком глубоко в сон, был небезоснователен. Он происходил из уверенности в том, что случится что-то плохое как раз тогда, когда он не контролирует свое сознание, ослабляет внутреннее зрение, становится уязвим, а значит, оставляет на произвол судьбы окружающий мир, о котором неустанно заботится. С самого раннего детства Симонопио понял, что, когда выключается свет, он закрывает глаза и крепко засыпает, мир не засыпает вместе с ним. Жизнь не прерывается: то, чему суждено случиться, случается внезапно и неизбежно. Не дожидаясь первого утреннего света, без свидетелей, без стража, который покинул свой пост, погрузившись в сон.

Несмотря на дисциплину, несмотря на все старания, иногда Симонопио давал осечку и засыпал, перемещаясь туда, где забывалось все, даже собственные чувства. Обычно ничего особенного не случалось, и, проснувшись Симонопио был благодарен сну, не испытывая угрызений совести за свою оплошность. Но бывало и по-другому.

Так было и в тот день, когда Симонопио лежал в серых сумерках между ночной тьмой и первым утренним светом. Он ненавидел, когда что-то ускользало от его внимания. Ненавидел, особенно сейчас, когда после внезапно и грубо прерванного сна его разум не подсоединялся с привычной легкостью к энергии мира. Он догадывался: что-то случилось, но что? Симонопио вскочил с кровати. Умылся из тазика холодной водой. Оделся на ощупь. Нашарил и зажег керосиновую лампу. Он знал, что должен идти, и знал куда: к истоку всего, по тропинке няни Рехи. Она приведет куда надо. Он был в этом уверен. Хотя и не знал, что его ждет.

51

Похороны Лупиты остались позади, но боль не отпускала. Вернется ли семья к обычной жизни после обрушившейся на всех них трагедии, спрашивала себя Беатрис. Уверенности у нее не было.

Из Монтеррея в сопровождении мужей приехали дочери, чтобы присутствовать на похоронах погибшей. Сами того не сознавая, они любили Лупиту. Сейчас, когда было уже поздно, они припоминали каждую из бесчисленных услуг, которую Лупита, будучи лишь немногим их старше, охотно им оказывала. Они никогда не слышали от нее слова «нет», и не было дня, чтобы вечно занятая Лупита, прервав свои дела, не пожелала им доброго утра и не спросила: «Вам ничего не нужно, девочки?»

Сейчас они раскаивались в том, что часто не обращали на нее внимания и не отвечали на добрые слова, думая о чем-то своем, пользовались ее услужливостью, даже не потрудившись поблагодарить. Они чувствовали в душе пустоту. Впервые собственными глазами они увидели, что такое смерть: смерть – это когда нет пути назад и то, что не было сказано вовремя, не будет сказано уже никогда.

Кармен и Консуэло не успели на прощание, очень краткое из-за состояния тела, однако прибыли на отпевание, а также похороны: простенький сосновый гроб, перехваченный с обеих сторон веревками, медленно погружался в глубокую яму, и у собравшихся перехватывало дыхание, когда неопытные могильщики неуклюже ослабляли веревки, так что временами рывком опускались ноги, а в другой момент – голова. Ужасный миг, и даже новому отцу Педро приходилось делать усилие, чтобы во время прощальной молитвы голос его звучал ровно, а голова работала ясно.

Собравшиеся молчали, но со всех сторон тишину нарушали скорбные приглушенные рыдания: все рыдали одновременно, на одной заунывной ноте, и никто не решался прервать гармонию этого жуткого хора. Возле могилы оставалось всего три пары сухих глаз. Не плакал Франсиско. Не плакала Беатрис. Не плакал и Симонопио: ему не хотелось прощаться с Лупитой в слезах. А потом он исчез, никому не сказав, куда идет и когда вернется.

Сидя в кресле у себя в швейной комнате, Беатрис Моралес слышала рыдания своих дочерей. Она устала от слез. Девочки чувствовали себя обязанными быть с ней рядом в этот скорбный час, ухаживать за ней, нашептывать слова утешения: по неопытности они старались излить свою боль в бесконечном слезливом словоблудии. Но Беатрис хотелось тишины, ей хотелось видеть рядом сухие глаза, до того сухие, что внутри тлели бы искорки пламени. Ей хотелось отмщения и, главное, стать свидетелем расправы над убийцей.

Она понимала, что так нельзя. Месть – не женское дело, твердила она, пытаясь себя убедить. Как женщине ей следует держаться вдали от подобного. Так она и поступит, ведь она женщина. Она не запятнает руки, хотя душу свою она уже запятнала, даже будучи женщиной. Свой грех она исповедовала новому отцу Педро. Исповедь состоялась дома, во время недолгого отдыха, который она позволила себе после прощания с телом, когда ей пришлось стоять возле закрытого гроба, водруженного на стол в гостиной. Она понимала, надлежит соблюдать спокойствие, смирение и абсолютную веру в Божественное провидение, в то время как душу разъедала жажда отмщения.

Она исповедовалась в полумраке швейной комнаты, усевшись рядом со святым отцом, они обошлись без защитного полумрака исповедальни. Без решетки, которая скрывала бы от прямого взгляда исповедника ее сухие блестящие глаза.

– Не смотрите на меня, падре, прошу вас…

Она не хотела, чтобы кто-то видел ее в момент слабости. Ей казалось, что исповедь поможет очистить тело от бурления крови, ранее ей незнакомого, которое мучило и пугало, обнажая примитивные инстинкты, свойственные, как выяснилось, ее душе и разуму. Прежде она тщательно их избегала, подчиняясь строгой внутренней дисциплине: светская дама, по ее мнению, обязана быть образцом христианской добродетели. Но у нее ничего не получалось.

– Помните, сеньора Моралес, что Христос заповедовал нам прощать врагов своих. В качестве наказания назначаю вам десять раз ежедневно читать «Отче наш». Да, именно за врагов. Попытайтесь таким образом их простить.

– Да, падре. Да, падре. Да.

Когда священник удалился, Беатрис посидела в тишине еще несколько минут, прежде чем заняться поминками. Ей надо было собраться с духом и только потом найти в себе силы вернуться к рыданиям, которыми наполнился весь ее дом. Исповедь не помогла: она не прочтет ни одного, ни десять «Отче наш» за убийц, потому что никогда не сможет простить их злодеяние. Такова была правда. И она ее приняла. Если бы она последовала наставлениям священника, притворяясь, что молится за убийц Лупиты, Христос первым узнал бы о ее лицемерии, а Беатрис Моралес не хотела пасть так низко, чтобы пытаться Его обмануть.

Потребуются годы, чтобы она отделалась от обнаруженного в себе желания мести. Но если она отказывается молиться за злодеев, она станет молиться о себе самой. Ее исповедником будет любимый «Зингер». Шитье – вот чем она хочет и может заниматься. Да, она будет молиться.

Непременно будет. Она будет молиться, стрекоча на машинке. Молиться во время шитья. Шить и молиться. Она будет шить и молиться под ритм своих ног, жмущих на педаль «Зингера», и шороха струящейся ткани.

52

Лупита появилась в их доме шестнадцать лет назад. Ее привела за руку тетя, бывшая батрачка, подыскивая надежное место для племянницы, в свои двенадцать уже выглядевшей как девушка. Вот-вот готова была разразиться война, безжалостная к мужчинам, а заодно и к женщинам.

– Мы здесь о ней позаботимся, Сокорро, не беспокойся.

«Мы здесь о ней позаботимся. Не беспокойся, мы о ней позаботимся. Здесь. Я позабочусь. Мы. Франсиско. Девочки». Но в эту одну ночь никто не позаботился. Никто не позаботился о ней в эту ночь. И она ушла. Ушла насильственно. Ее истязали при жизни. Вырвали не только глаза, но и мечты. Высосали смех из уст. Ее тело сжимали до тех пор, пока жизнь не выскользнула из него через поры. Из Лупиты выдавили жизнь.

Это сделал кто-то. Они не знали, кто это был. Это мог быть кто угодно. Кто угодно из тех, кто ошивался в окрестных горах, где могли убить по ничтожному поводу, а то и вовсе без него. Горы по-прежнему кишели бандами разбойников и мародеров без ремесла и царя в голове. Они блуждали тайком, не нуждаясь в разрешении хозяев этих земель, потому что не желали или же им было невыгодно его признавать.

Утром во вторник все было как обычно. Ничто не тревожило обитателей дома, ничто не говорило о произошедшей трагедии. Франсиско еще на рассвете отправился по делам. Беатрис, по своему обыкновению, не торопилась, наслаждаясь необычной тишиной этого утра: Франсиско-младший впервые в жизни отправился ночевать к кузенам Кортес. Будь он на месте, дом бы мигом наполнился шумом. Она разрешила ему уехать с условием, что он будет во всем слушаться тетушку Консепсьон.

– И не вздумай скатываться по перилам на лестнице, ты понял меня? – наставляла его Беатрис. – Помнишь же, что случилось в прошлый раз.

То ли Франсиско-младший подражал кузенам, то ли кузены Франсиско-младшему, но дело кончилось ссадиной на лбу, которую в итоге пришлось зашивать: мама его держала, а папа успокаивал и одновременно бранил. Пришлось извиняться перед доктором и медсестрой, а заодно и перед золовкой Консепсьон, беременной четвертым ребенком.

– Не переживай, – утешала ее Консепсьон. – Просто не повезло. Мои занимаются тем же самым.

Консепсьон не утратила терпения и самообладания. Беатрис вспоминала ее, окруженную скачущими детьми, вопящими, как маленькие повстанцы. «Консепсьон лучше, чем я», – подумала Беатрис и вздохнула.

Выйдя из спальни, она направилась на кухню, удивляясь отсутствию обычной суеты, свойственной этому времени дня. За столом няня Пола болтала с Мати, кухаркой.

– Что случилось?

– Это вы, сеньора, отправили Лупиту в город?

Нет. Беатрис не видела Лупиту с тех пор, как отпустила накануне вечером на пятнадцатилетие дочери ее кузины.

– Мати говорит, что ее с утра нигде нет.

– Наверное, ее похитили, сеньора. – Мати, которая жила с Лупитой в одной комнате, как правило ложилась спать, не дожидаясь ее прихода. – Она всегда ночует дома, и я ее слышу, потому что шуму от нее, как от поезда на железной дороге. А сегодня открыла глаза, вокруг день-деньской, а от Лупиты ни слуху ни духу.

Одежда, которую Лупита оставила с вечера на кровати, торопясь на праздник, так и лежала нетронутой: среди ночи девушка не возвращалась.

– Отправьте Мартина к ее кузене и подружкам. Может, она ночевала у них.

Вернулся Мартин без Лупиты. С праздника та ушла, когда не было еще и одиннадцати, как ни уговаривала ее кузена остаться потанцевать: она очень устала и хотела спать. Мартин тоже видел ее издалека на вечеринке, но, когда около полуночи отправился искать, чтобы вместе вернуться в Амистад, ее и след простыл. Не встретил он ее и по дороге. Никто ее больше не видел.

– Немедленно сообщи сеньору Франсиско, – велела Беатрис.

Все отправились в окрестности Вильясеки на поиски, обошли дом за домом, обшарили метр за метром всю дорогу между танцевальной площадкой и поместьем, где Лупиту с нетерпением дожидались.

– Ее похитили, – повторяла Мати, удивляясь, почему всякий раз, стоило ей открыть рот, как ее затыкали, если с каждым проходящим часом похищение казалось лучшей участью для исчезнувшей девушки. То, что вначале звучало как предположение, превратилось в пожелание: лучше, если бы ее похитили, обесчестили и обрюхатили, нежели что похуже.

В полдень прибежал Симонопио. Волосы растрепаны, подсохшие слезы оставили на чумазом от пыли лице светлые дорожки. Беатрис поняла: Лупита нашлась. Симонопио отказался передохнуть и сделать глоток горячего шоколада, чтобы немного успокоиться. Повернулся и исчез в направлении гаража и конюшни. Когда за ним пришел Франсиско, Симонопио уже запряг повозку. Никто его не останавливал.

Мартин отказался идти с остальными забирать тело. Сказал, что не хочет видеть девушку мертвой. Беатрис вспомнила, как несколько лет назад Франсиско, заметив, как тот заигрывает с Лупитой, строго предупредил: «Осторожно, Мартин. Женщин из нашего дома не трогай, понял?» Больше проблем подобного рода с Мартином не было, но сейчас Беатрис спрашивала себя, зачем они тогда его остановили. Возможно, в эту ночь Лупита не ушла бы одна. У нее была бы своя семья. И сейчас она бы готовила обед. Беатрис сдержалась: нельзя скатываться до возмущения и упреков. Нет, так она вести себя не станет.

Вместо Лупиты на кухне сидел Мартин, застывший, с потерянным лицом, по настоянию Полы молча прихлебывая шоколад, который готовили для Симонопио. Всхлипывающая няня Пола старалась кое-как его утешить, но он ее словно не замечал. Беатрис покинула кухню прежде, чем из ее рта и глаз хлынут накопившиеся слова и слезы, среди которых не найдется ни единого слова утешения, и атмосфера кухни будет окончательно отравлена.

Она отправилась к няне Рехе. Быть может, возле старухи удастся посидеть молча. Но няня к тому времени покинула кресло-качалку, которая теперь чуть заметно покачивалась сама по себе, словно скучая по весу и очертаниям тела привычной обитательницы. Встревоженная Беатрис нашла няню в полутьме комнаты: та лежала с закрытыми, как обычно, глазами, неподвижно и беззвучно, что было ей несвойственно. Беатрис сразу поняла, что няня в курсе происшедшего. Молчание и почти бездыханная неподвижность, полное уединение вдали от воздуха и света, которыми она обычно наслаждалась, сидя в кресле-качалке, были ее личным способом выразить горе: в привычном одиночестве, но вдали от гор, с которыми всю жизнь она вела молчаливый диалог. Повернувшись к горам спиной, няня тем самым выражала свое горе, но боль от этого становилась еще сильнее. Слишком много боли для такого старого иссохшего тела.

– Мы найдем того, кто это сделал. Клянусь тебе, няня Реха.

Пытаясь утешить старуху, Беатрис не слишком задумывалась о значении своих слов. Позже она раскаялась: какое право имела она клясться в таком важном деле, если не сумела выполнить простейшее обещание, данное годы назад? Но няня все равно не откликнулась. Должно быть, не расслышала, с облегчением подумала Беатрис.

Мати тоже сидела у себя в комнате и рыдала навзрыд. Она была немолода, но знала Лупиту с тех пор, как та двенадцатилетней девочкой появилась в Амистад. Беатрис решила не входить. Какой смысл? Слов утешения у нее все равно не найдется. Она порадовалась, что Франсиско-младшего не было в этот день дома. Кто бы за ним присмотрел? Как объяснить ребенку случившееся? Сама она была не в состоянии. Займется мальчиком, когда все будет позади. Через два-три дня голос вернется и окрепнет. Сейчас она не чувствовала в себе ни сил, ни уверенности.

Беатрис всегда была практичной женщиной, но ей пришлось собраться с духом, чтобы вспомнить привычные навыки: мысленно она составила перечень дел, которые необходимо сделать в ближайшее время. Поскольку одни отправились за телом, а другие пытались совладать с душевной болью, Беатрис решила за все взяться сама.

– Скоро вернусь! – Предупредив домашних, она отправилась за доктором Канту, который в это время принимал у себя в клинике.

Спешить некуда – ничья жизнь не была в опасности, внимания требовала смерть, однако доктор все равно пообещал, что придет немедленно.

Отыскать нового отца Педро оказалось сложнее: собор и все церкви с августа были закрыты по распоряжению правительства. Священник служил незаконно то в одном, то в другом храме, жил тоже в разных домах, включая поместье Моралесов-Кортесов, и старался появляться на виду поменьше, чтобы не навлечь опасности на своих гостеприимных хозяев. Беатрис не могла вспомнить, у какой семьи он останавливался последний раз, и, хотя разговаривать ни с кем не хотелось, ей предстоял еще один обязательный визит: она постучалась к брату, не собираясь при этом входить в дом.

– Скажи сеньоре Консепсьон, чтобы вышла.

– Она спит, сеньора.

– Скажи, что я ее жду.

Без подробностей и излишнего драматизма она сообщила Консепсьон о смерти Лупиты. Та точно знала, где найти священника.

– Схожу за ним, – кивнула Беатрис. – Пусть Франсиско-младший побудет у тебя, пока все не уляжется.

Она отыскала священника, который также пообещал явиться как можно скорее, чтобы помазать и отпеть тело. Беатрис поблагодарила его, и было за что: священнику постоянно угрожала опасность, особенно если военные застанут его за совершением таинства. От священника она отправилась заказывать гроб. Ее устроил бы любой – главное, чтобы привезли прямо сегодня. Сообщать родным Лупиты она не стала. Пусть этим займется Франсиско.

Вернувшись домой, с удивлением увидела, что врач и священник уже на месте, хотя тело еще не доставили. Позже она узнала, что пеоны по пути остановились сполоснуть покойницу на обочине неподалеку от колодца, чтобы избавить женщин от ужаса. Благонамеренные усилия оказались тщетными: невозможно отмыть тело со столь выраженными следами насилия.

Доктор попросил расстелить на кухонном столе одеяло. Полуголое мокрое тело положили сверху, чтобы можно было его осмотреть.

– Беатрис, если вы не желаете здесь находиться, я могу позвать на помощь кого-нибудь другого.

– Я останусь, – сухо ответила Беатрис. – И Пола тоже.

Лупиту нашли на дальней окраине Амистад, у дороги, ведущей в Петаку. Она лежала под мостиком, где некогда няня Реха нашла новорожденного Симонопио и его пчел. Тело бросили под мост в расчете, что его никогда не найдут, а со временем оно станет добычей насекомых и животных.

Симонопио отыскал ее тело, Лупита вернулась домой. Теперь следовало по всем правилам проводить эту девушку, которая, судя по всему, в последние минуты жизни очень страдала. Праздничная одежда была растерзана. Волосы, которые Лупита обычно заплетала в косу, распущены и спутаны, все в листьях и комьях земли. На избитом и исцарапанном лице застыла маска смерти, так что никому не пришло бы в голову, что девушка крепко спит. Почерневшие веки не скрывали отсутствия глаз. На шее виднелись следы рук, еще недавно яростно ее сжимавших. Когда сняли одежду, на плечах и груди обнаружили следы укусов.

– Кто ее кусал? Зверь?

– Нет, человек.

– Ее кусали, пока она была жива?

– Не знаю, Беатрис. Не знаю.

– Когда ее убивали, она точно была живая, – встряла рыдающая няня Пола.

– Ступай, няня. Лучше тебе вернуться в комнату. Не беспокойся. Иди себе отдыхай.

Но няня осталась, и до конца осмотра больше никто не проронил ни слова.

Вымытые волосы Лупиты вновь заблестели, их бережно расчесали, так что казалось, ничего не произошло, хозяйка их по-прежнему жива. Но это была иллюзия: тело окоченело, и если бы они вовремя не уложили Лупиту на стол, сделать это сейчас им бы не удалось.

– Сделай ей прическу, которая нравилась ей больше всего, Пола. А я схожу за саваном.

Мама открыла шкаф, где хранилось белье, и вытащила простыню из тончайшего льна, ту самую, которую Лупита должна была расстелить утром на хозяйкиной постели, если бы этот вторник был таким же, как любой другой день. Сейчас же простыне предстояло служить для другой цели. Вернувшись на кухню, она застала там Симонопио. Вид у него было растерянный. Как только она вошла, он протянул ей окровавленный платок, который держал в руке. Беатрис приготовилась к худшему и была права: развернув платок, она с ужасом обнаружила там глаза Лупиты.

Она чуть не крикнула: крестному платок ты даришь с цветами, а мне с кошмарами? Но мигом опомнилась: перед ней был Симонопио, чуждый жестокости и злобы. Если он что-то делал, то всегда с убеждением, что действует правильно. Сегодня он тоже был прав: нельзя хоронить тело без глаз. Беатрис спрятала глаза в складках белого льняного савана возле рук девушки.

– Спасибо, Симонопио.

Такой сошла Лупита в могилу и такой предстанет перед Богом, с глазами.

В ту ночь Беатрис и Франсиско бодрствовали возле гроба по очереди. Первым отправился спать Франсиско. Тем, кто желал провести ночь вместе с ними, они предлагали булочки и шоколад. Беатрис стояла на коленях рядом с Сокорро, пристально глядя на четки, не произнося ни слова, кроме молитв по Лупите. Она была рада, что, поскольку погрузилась в успокоительное бормотание, ей не приходилось обмениваться взглядами с родственницей погибшей. Когда рано утром пришел Франсиско, по-прежнему уставший, однако готовый продолжить бдение, Беатрис вернулась к себе. Настал ее черед отдыхать. Если повезет уснуть, пусть отдохнет хотя бы тело, не душа, на которой лежала свинцовая тяжесть.

Увидев незастланную постель, Беатрис вспомнила, что спальню так никто и не убрал. Она разделась, но надевать ночную рубашку не стала. Она про нее просто забыла. Менять простыни тоже не стала, хотя во вторник никто про это не вспомнил. Она подумала про простыню, в которую сейчас было завернуто обнаженное тело Лупиты, и вздрогнула. Завтра, подумала она, завтра она все сделает. Завтра, непременно завтра: утром поменяет простыни, затем увидит своих девочек, посмотрит в глаза Сокорро, похоронит Лупиту. На сегодня достаточно.

Она лежала в темноте, не в силах ни уснуть, ни осознать происшедшее. Осознать свою новую реальность. Когда же она закрыла глаза, до нее донесся слабый, нежный запах лаванды, пропитавший старые простыни. Запах Лупиты. Она заплакала. Наконец-то дала волю слезам. Но только на одну ночь.

– Завтра плакать не буду, – пообещала она себе.

53

В день похорон Лупиты Симонопио не уходил за пределы поместья. Пришло время цветения апельсинов, среди которых он всегда находил покой.

Так он и блуждал от плантации к плантации, не считая дней. Неутомимо шагал вдоль деревьев туда и обратно в сопровождении пчел, которые не хотели его покидать, несмотря на то что дневной свет, солнце и цветы призывали их мчаться по своим делам, наслаждаясь сладкой пыльцой. Когда солнце садилось, они покидали Симонопио, потому что даже ради него не готовы были встретиться с темнотой. «Завтра все будет хорошо, – говорили они, прощаясь перед заходом солнца. – Завтра вернется покой. Завтра цветы будут по-прежнему цвести для нас для всех».

Симонопио верил пчелам. Рано или поздно он отделается от навязчивого образа убитой Лупиты. От ощущения вырванных глаз в своей руке. От воспоминаний о часах, когда он лежал на земле рядом с ней: холодное, неподвижное тело, и он, живой и теплый; теплый, но бессильный, ослепший от слез, не имеющий ни сил, ни воли принять ужасную реальность. Он понимал, что ему придется смириться, придется подняться с земли, потому что работа его еще не завершена: сообщив о ее смерти и указав, где лежит тело, он отправится на поиски вырванных глаз Лупиты.

Все еще лежа рядом с телом и уже почти взяв себя в руки, он ощутил необычайный покой: Лупита умерла не здесь, не под его мостом. В противном случае Симонопио обязательно бы что-то почувствовал. Лупита умерла там, где теперь лежали ее утерянные глаза. А сюда ее отнесли, когда она была уже мертвой, отнесли, чтобы спрятать, а может быть, желая о чем-то сообщить, на что-то намекнуть. Чужих запахов не осталось. Ни в прошлом, ни в будущем Симонопио не находил никаких указаний, способных подсказать ему ответ на вопрос, который будет мучить всех годами: кто убил Лупиту? Этот вопрос читался в глазах Франсиско Моралеса, который обратился к нему прямо: «Не видел ли ты чего-нибудь особенного, а может, что-то знаешь?» Но Симонопио замотал головой. Это была правда: он ничего не знал.

И хотя Беатрис ничего не спрашивала, кое-что он читал и в ее взгляде. И в ее, и в глазах Франсиско появилось нечто новое, искажавшее привычные черты: гром, молния, ураган, буря. Он понимал, что они готовы разыскивать убийцу повсюду, а найдя его, сделают все возможное, чтобы передать властям, но передать живым, а не мертвым.

Они будут искать его год за годом, но так никогда и не найдут. И тут Симонопио понял еще кое-что: никто не найдет того, кто напал на Лупиту, никто не воздаст ему по справедливости за убитую девушку. Никто, кроме него самого. Но когда?

Где? И как он узнает этого человека? Он ничего не знал, но был уверен: однажды это случится. Всему свое время.

54

Хозяева хоронили покойницу, но его на похороны не позвали. В тот день никто не работал. Все отправились в хозяйский дом – все, кроме него. Сегодня земля принадлежала ему одному, и привычное молчание было теперь ни к чему.

Щегол прилетел, а орел улетел.

В небо нырнул, крылом махнул.

Значит, командовать будет мул,

Вместо погонщика – мул.

Командует мул, командует мул…

Вместо погонщика – мул.

Ну и славно, и пусть себе

Командует мул,

Командует мул…

55

Франсиско Моралес пребывал в сомнениях. Не он ли приготовился к любым поворотам судьбы, не он ли отправил дочек в Монтеррей, чтобы уберечь от ужасов провинциальной жизни? Почему же теперь он так потрясен, что подобное происходит на его земле, с его людьми? Неужели в глубине души он считал себя неуязвимым? Самонадеянно полагал, что дурные вещи всегда происходят где-то там, с другими?

Из непоседливой девчонки, у которой все валится из рук, Лупита превратилась в юную женщину, отлично справлявшуюся со своими обязанностями. Она была бойкой, остроумной и голосистой. Она выучилась читать и даже пыталась освоить «Зингер», но у нее не получилось.

– Тебе не хватает терпения, – повторяла ей Беатрис, которая и сама терпением не отличалась.

– Ай, сеньора, терпения у меня полно. Но если я линию прямую на бумаге не могу прочертить, куда уж мне сделать ровную строчку на ткани в цветочек?

И правда, терпения у Лупиты было хоть отбавляй. Оно проявилось сполна, когда та нянчилась с Франсиско-младшим. Вот уж была работа так работа! Один лишь Симонопио умел развлечь этого ребенка и чем-то его занять.

Смерть Лупиты сразила всех. Потому что смерть тоже бывает разная. Убила ее не шальная пуля. Не испанка, не малярия, не желтая лихорадка. Не стала она жертвой и заплутавшего повстанца, охочего до слабого пола, из тех, кто похищает женщин и увозит с собой неведомо куда, чтобы в конечном итоге дать им семью и детей. Нет, Лупита пала от рук существа, непостижимого для Франсиско. Существа, которое убило ради убийства. Мало того, убило женщину.

Сколько раз в прошлом, скучая по дочкам и упрекая себя за то, что девочки живут вдали от дома, а ничего плохого не происходило, он намеревался забрать их из Монтеррея и вернуть домой. Теперь он знал, что ничего не случалось до того момента, как случилось. Это он виноват: он потерял бдительность. Франсиско признавал, что, едва вооруженный конфликт, охвативший большую часть страны, пошел на спад, он перестал заботиться о благополучии своих людей и занялся исключительно благополучием земель и имущества. Даже крестовый поход правительства против верующих не вынудил его действовать.

– Настоящие мужчины остались только в Халиско! – говорила тетушка Росарио, видя нежелание Франсиско-старшего, равно как и остальных мужчин в их окрестностях, объединить силы для нового вооруженного движения в защиту католической церкви.

Он делал все что мог. Предоставил убежище новому отцу Педро. Выделял деньги на католические школы. Заботился о том, чтобы совершались святые таинства, пусть и подпольно. Но между этими действиями и вооруженной борьбой лежала пропасть. Он боролся исключительно за землю – вчера, сегодня, всегда. Орудиями его борьбы были до поры до времени лишь книги, законы да апельсиновые цветы. Смерть Лупиты вырвала его из обманчивого чувства безопасности, из ложного комфорта, который приносила победа в борьбе за землю, за плантации, процветавшие благодаря его изобретательности. Пока существуют люди, возжелавшие землю ближнего своего, мира не будет. Не будет и безопасности.

Он догадывался, кто убил девушку. Он не знал убийцу в лицо, но знал его намерения и мотивы. Понимал логику поведения. Это мог быть тот или иной мятежник. Убийцами могли стать все они. Он знал, среди кого следует искать убийцу Лупиты, и сейчас седлал коня, чтобы присоединиться к своим людям, ждавшим неподалеку от места преступления, чтобы выкурить разом всех аграриев.

Франсиско чувствовал себя уверенно. Он вложил приличную сумму в поддержку сельской полиции, созданной местными аболенго. Полиция патрулировала окрестности, но территория слишком обширна, и, как бы они ни старались, им не удавалось быть одновременно всюду. То и дело Франсиско и его люди находили в принадлежащих ему горах остатки костров, обгрызенные кости, засохшие куски недоеденных лепешек, забытые ложки, однажды нашли даже губную гармошку. Аграрии скитались по горам чуть ли не каждую ночь, избегая столкновений с полицейскими, устраивали привал под звездами, чтобы перекусить, попеть свои социалистические песни, а заодно и потолковать, как извести тех, кто в это время сладко спит, уверенный в своей безопасности, как овечье стадо в загоне.

Даже обнаруживая следы их вторжения, Франсиско не слишком переживал, мол, эти люди проходили мимо, но ушли, никого не потревожив, со мной-то они уж точно связываться не станут. Однако после убийства Лупиты он потерял сон, потому что знал: они здесь, рядом. И больше он не сможет спать спокойно, пока в один прекрасный день не посмотрит в глаза жены и не скажет: все позади. Прошлой ночью он твердо решил: по его землям они больше не пройдут, не обретут на них пристанища, чтобы приклонить голову. Никто не осмелится использовать чужие владения как подушку, матрас или тень от палящего солнца. На его земле не найдется ни глотка воды, которыми аграрии зальют свои обиды.

Когда он добрался до назначенного места, батраки были уже в сборе. Он слез с коня и раздал им оружие и патроны, которые незаконно приобрел в одной из военных казарм. Он мог бы спокойно их купить, когда в следующий раз поедет в Ларедо, но ждать не хотелось: он обязан немедленно вооружить своих людей. С большого расстояния маузеры семь миллиметров стреляли более метко, чем старые винчестеры, которые батраки едва освоили, так и не сделавшись опытными стрелками.

– Надо тренироваться. Я раздам вам пули. Быть может, выстрелы, которые прогремят на нашей земле сегодня и впредь, отпугнут аграриев. Мы будем вместе защищать наших женщин и нашу землю, потому что если не мы, то кто? Тренируйтесь, а если увидите чужака, стреляйте на поражение.

– Да, хозяин.

Прежде Франсиско Моралес ни разу не замечал, чтобы Ансельмо Эспирикуэта отзывался с таким энтузиазмом.

56

Когда я жил в Линаресе, все улицы города были пронумерованы. Зато сейчас чего только не встретишь: улица Морелос, Альенде, Идальго. Улица Мадеро и Сапаты идут параллельно, а через два квартала пересекаются с улицей Венустиано Каррансы. Как встречались эти деятели при жизни, так и сейчас вынуждены встречаться в этом городе.

Не знаю, довольны ли наши герои-революционеры таким положением дел, может быть, в горних мирах их распри и ненависть давно испарились, но уверяю тебя, многие мои родственники, узнав про такое, в гробу бы перевернулись. Тетушка Рефухио, должно быть, счастлива, что не дожила до времен, когда ей пришлось бы выходить из дома на улицу, прежде носившую название Вторая, но переименованную в улицу Сапаты. А бабушка Синфороса не узнает, что улицу, где стоит ее дом, нарекли именем Венустиано Каррансы, виновного в ее вдовстве. Чего только не бывает на свете.

Слева дом моей бабушки. Когда она овдовела, с ней остался дядюшка Эмилио, один из маминых братьев. Сейчас центральная часть мексиканских городов забита магазинами и дом пришел в упадок, но в те времена это был один из самых больших и нарядных особняков города. Я провел в нем немало счастливейших часов в обществе моих кузенов Кортесов, с которыми мы с утра до вечера баловались и озорничали. Мама умоляла вести себя хорошо, грозилась, что меня больше не пригласят, а я всего лишь следовал примеру двоюродных братьев.

Я любил свой дом, жизнь на природе, но утреннее пробуждение в центре Линареса тоже было по-своему прекрасно: пели колокола на соборе, слышались крики почтальона, молочника, звучала флейта точильщика ножей. Чуть позже в дом стучались разнообразные проповедники, желая поделиться евангельской вестью, в ответ на которую большинство горожан яростно захлопывали дверь у них перед носом. Частенько наведывались знакомые дамы, приятельницы или тетки, объясняя, что проходили мимо и зашли поздороваться. Наша задача состояла в том, чтобы вовремя улизнуть, не попадаясь на глаза очередной сюсюкающей посетительнице.

Имелись и ближайшие соседи: с одной стороны проживала сеньора Мелендес, которая, как уверяли кузены, была колдуньей покруче ведьм из Петаки и наводила порчу на всякого встречного и поперечного.

– Не попадайся ей на глаза, Франсиско, а то и тебе достанется, – предупреждали они.

Любой бы решил, что такие угрозы, а заодно и постоянная опасность, которой грозило подобное соседство, должны были бы отбить у меня всякое желание бывать у кузенов. Ничего подобного, было чрезвычайно увлекательно часами сидеть на скамейке, играя в шарики и поджидая, когда же ведьма Мелендес выйдет из дома. Мы изо всех сил старались, чтобы она нас не видела, пользуясь при этом малейшей возможностью, чтобы за ней пошпионить. Крались по пятам, и каждый ее шаг казался нам подозрительным. Если она входит в церковь, значит, собирается прочитать какое-нибудь особенно гнусное заклинание. Если покупает ткань, значит, собирается сшить себе новое колдовское платье. Если идет в аптеку, значит, хочет купить травы для зелья.

Пожилая сеньора Мелендес передвигалась с трудом, будто одна половина ее тела плохо ладила с другой. Кузены уверяли: главное доказательство ее общения с темными силами заключалось в том, что левая часть ее лица, с той стороны, где сердце, якобы принадлежала другому человеку.

– Смотри: когда один глаз моргает, другой неподвижен, а если одна сторона рта говорит, другая не двигается. Видал? Это не один человек, а два в одном!

Бедная сеньора Мелендес! Кузенов не волновало, что их мама регулярно навещала свою пожилую соседку, обе ходили в одну и ту же церковь и аптеку, покупали ткань в одной и той же лавке. Куда там, одна была ведьмой, другая всего лишь мамой.

Итак, с одной стороны жила ведьма. С другой дом Кортесов примыкал к масонской ложе Южной Звезды, куда мой кузен с честолюбием королязавоевателя призывал нас ворваться и всех победить. Для этого мы должны были вскарабкаться на стены, затем проникнуть в сердце вражеской крепости – разумеется, в надежде на то, что там никого не окажется, а внутри нас ожидает зал, посреди него круглый стол, а на столе – шпаги. Первый проникший в ложу вовсе не становился королем: им неизменно оставался старший кузен, и сбить с его головы корону не удавалось. Зато первый имел право выбрать шпагу, которая больше ему понравится, и усесться справа от трона, что, по словам моего братца-короля, было высшей привилегией. Поскольку я был одним из самых мелких, мне не удавалось попасть туда первым, к тому же у меня едва хватало сил поднять шпагу, но мой старший кузен, превращавшийся в короля каждый раз, когда пересекал порог, назначал нас своими рыцарями, как мальчиков, так и девочек.

Воображаю удивление масонов, явившихся поутру в родную ложу и обнаруживших, что шпаги поменялись местами, а какой-то и вовсе не хватает, потому что мы забыли ее под столом. Должно быть, они чувствовали себя тремя медведями после вторжения Златовласки. Масоны довольно быстро вычислили, кем были их тайные визитеры, и пожаловались моему дяде Эмилио, который, разумеется, строго-настрого запретил своим сыновьям лазать в соседний дом, пригрозив ремнем.

Впрочем, у кузенов я не только на славу развлекался, но и отчаянно скучал: когда настал день идти в школу, все католические колледжи оказались закрыты по распоряжению закона, поэтому мы, дети из хороших семей, посещали подпольные школы, устроенные у кого-нибудь дома. По чистой случайности в силу возраста, а также из-за того, что я мальчик, моя подпольная школа, которую пришло время посещать, располагалась в доме кузенов Кортесов.

Думаю, именно по этой причине мне долго не удавалось стать хорошим учеником. У меня в голове не укладывалось, почему в этой так называемой школе, где я бывал всю жизнь, нельзя делать то же, что всегда. Меня привозили погостить, и все спокойно относились к тому, что я залезал на перила и скатывался вниз, оглушительно вопя, взбегал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, входил по своей воле в любую из комнат и выходил обратно, заслышав призывный свист; вламывался в кухню, когда начинало сосать в животе, отправлялся в туалет, не предупреждая и не спрашивая ни у кого разрешения, или бегал в комнату к кузенам за бильбоке. Будучи двоюродным братом, я мог позволить себе что угодно; в качестве же ученика мне приходилось выучиться сидеть неподвижно, ни с кем не разговаривая, не жуя бутерброд и даже не бегая когда вздумается в туалет, пока учитель не скажет, что настало время ответить на вопрос, перекусить или сходить по нужде.

Стать примерным учеником было непростой задачей: я пользовался малейшей возможностью, чтобы улизнуть, и, зная наперечет все укромные уголки, незаметно перемещался по дому, пока не оказывался на улице, а затем отправлялся назад в Амистад. Разумеется, цель моя заключалась не в том, чтобы добраться до дома, я отлично знал, что меня ждет: меня немедленно отправят обратно, предварительно заставив попросить прощения. Нет, план состоял в том, чтобы, убежав из школы, затеряться среди апельсиновых деревьев. Чем я буду себя занимать целый день? Об этом я не думал. Что я буду есть? Этого я тоже не знал. К тому времени я уже перерос свою страсть к поеданию жуков. Если повезет, на деревьях отыщутся спелые апельсины. А если нет, что ж, поголодаю. Как я потом вернусь домой? Мой план не был продуман до конца, и размышлять над ним мне не хотелось.

Так я никогда и не узнал, что происходило в школе в конце занятий, когда мама отправляла за мной Симонопио. Я даже не успевал проголодаться. У меня попросту не было такой возможности, потому что мои приключения продолжались не более двух часов: как я ни прятался, Симонопио всегда меня находил, хотя никто его заранее не предупреждал, что я уже не в школе, где он оставлял меня поутру. Не встретив меня на обратной дороге, подобно пчеле, которая отправилась на поиски одного-единственного цветка, он принимался искать меня среди деревьев плантации, пока не добирался до того дерева, на котором я сидел, спрятавшись в густой листве.

Обычно он отправлял меня обратно в школу, не отзываясь на жалобы о том, как скучно сидеть взаперти целый день под бесконечное бормотание учителя. Одним неодобрительным взглядом он заставлял меня умолкнуть и покорно следовать за ним: я не хотел, чтобы он видел меня расстроенным и говорил со мной тем же тоном, что и прочие взрослые. Он не был взрослым – он был Симонопио.

– Никогда не уходи из школы один. Это опасно. С тобой может что-нибудь случиться.

– Что?

– Что-нибудь.

– Например?

– Например, ты можешь встретить койота.

В то время я уже знал, что такое страх. В основе этого страха всегда лежал образ койота, поэтому выйти за дверь одному в шесть лет означало для меня проявить храбрость и почувствовать себя увереннее.

Но если я так боялся, то почему не слушался Симонопио? Почему убегал из школы снова и снова? Возможно, убегая раз за разом, я был уверен, что Симонопио бросит все и прибежит мне на помощь. Скорее всего, я добивался именно этого. Школа и правда мне надоела, хотя я запросто мог бы найти развлечение по душе, не выходя за пределы ее стен. Но уже тогда я все-таки принадлежал внешнему миру, и Симонопио воспринимал меня как еще одну пчелу в своем рое. Самую непутевую, самую досужую. Но жизнь не имела для меня смысла, если я не проводил свои дни в компании Симонопио, резвясь на открытом воздухе, играя в игры, в которые умели играть только мы с ним.

В школе мое исчезновение всегда замечали; в первый раз учителя потратили кучу времени, разыскивая меня по всему дому, а придя к выводу, что в школе меня нет и, скорее всего, я убежал, немедленно отправили маме сообщение: «Ваш сын пропал». В дальнейшем эти письма повторялись будто под копирку.

Со временем мама рассказала, что в первый раз, получив такое письмо, она почувствовала, что сердце в груди застыло от ужаса; когда же она наконец примчалась к растерянному учителю и принялась расспрашивать о подробностях, Симонопио уже вел меня назад. Впоследствии она принимала известия о моем исчезновении более спокойно, поскольку убедилась: если школа меня позорно упускала, Симонопио исправно возвращал.

Я не запомнил порку, которую устроили мне в тот первый раз, выговаривая примерно то же, что я уже слышал от Симонопио. Задница болела, но научить меня чему-то с помощью порки было невозможно, вот почему, когда один из моих кузенов попросил в следующий раз взять его с собой, мы с ним решили не откладывать дело в долгий ящик и, подбадривая друг друга, побежали куда-то мимо апельсиновых плантаций навстречу приключениям. Очень довольные друг другом – я им, а он мной, – мы решили посмотреть, как едет поезд. Поскольку поезд опаздывал, остановились возле железнодорожных путей и, прижав ухо к рельсам, слушали, как он приближается. Мы и сами не заметили, как оказались в том месте, где рельсы проходили над пропастью. Наверное, всему виной был возраст: ждать нам надоело, мы забыли о нашей игре в бдительных наблюдателей и, когда наконец заметили приближавшийся поезд, он уже был перед нами. Не зная, куда бежать от махины, несущейся на нас, как разъяренный бык, мы взялись за руки и, вновь воодушевляя друга – я его, а он меня, – прыгнули вниз. Высота была не очень большая, однако мы запросто могли переломать себе кости, если бы удар падения не смягчила пружинистая мягкость произраставшей внизу опунции. Когда подоспел Симонопио, зады у нас были утыканы колючками почище самой опунции, которая после нашего приземления наполовину сломалась, наполовину облысела. Это был первый и единственный раз, когда после побега я не вернулся в школу. Хныкая от боли, мы смиренно поплелись домой.

Порку, которую задала мне разъяренная мама, даже не вытащив из задницы колючки, я не забуду до конца своих дней. Единственным утешением было то, что все последующие часы, выдергивая колючки одну за другой под мои отчаянные рыдания, она тоже потихоньку плакала. Мне казалось, что пройдут годы, прежде чем задница снова станет гладкой, как раньше. То были славные времена, когда я еще не прошел суровую, беспощадную и тернистую школу жизни и не ведал печалей – после смерти Лупиты я по просьбе мамы провел три дня в доме моих кузенов Кортесов. В то время мне было три года, а потому меня решили не посвящать в детали трагедии, что вполне естественно. Я с восторгом узнал, что пребывание в этом доме – приглашение погостить, а заодно и переночевать – растянется на трехдневные каникулы, которые показались мне до огорчения короткими.

Когда я вернулся домой, все уже было позади: не было ни цветов, ни родни в черном, ни капель воска, сбегавшего со свечей, этих вечных спутниц траура. Дом вернулся к обычной жизни, хотя прежней она уже не была. Когда я спросил, где Лупита, няня Пола почему-то понеслась за мамой, чтобы та объяснила мне отсутствие девушки так, как сочтет уместным.

– Лупита больше не будет с нами жить.

– Почему?

– Потому что ее папа прислал за ней и попросил ее вернуться домой, они очень по ней скучают.

У меня не было оснований не доверять маминым словам. Мне не нравилось отсутствие Лупиты, но я понимал, что она нужна своей семье, и на годы утвердился в этой мысли. Тем не менее, вернувшись после трехдневного пребывания у кузенов, я не мог не заметить, что атмосфера и распорядок домашней жизни изменились, и причиной тому было не только отсутствие девушки: кроме Лупиты, исчез Симонопио. Первым делом я сбегал в его комнату, но она оказалась пуста, а постель нетронута. Я побежал к няне Рехе, но та покачивалась в своем кресле и на расспросы не отвечала. Я был уверен, что к вечеру Симонопио прибудет вместе с папой, но папа вернулся один и не захотел со мной разговаривать. Я отправился к воротам, ведущим на плантацию, – это была граница, до которой я осмеливался в ту пору дойти один, но следов Симонопио не обнаружилось. Я спросил Мартина, но тот не сказал ничего вразумительного. Когда я обратился к няне Поле, глаза у нее наполнились слезами, и она побежала за мамой. Я испугался, что, так же как и Лупиту, его хватилась семья, о которой до того дня мне ничего не было известно, но мама поспешила объяснить, что Симонопио уехал на каникулы. Так же, как и ты, добавила мама. Скоро вернется, вот увидишь.

В ту ночь, как и в последующие, я засыпал с мыслями о Симонопио. Мне казалось, что, если я буду думать о нем изо всех сил, как другие бормочут молитвы, он меня услышит; словно одним своим сильнейшим желанием увидеться с ним я мог окликнуть его даже на расстоянии. «Приходи, Симонопио, я жду тебя».

Так прошло несколько дней. В отсутствие Симонопио и Лупиты, которые обычно со мной играли, я ходил за мамой и ныл, чтобы она мне почитала, как она иногда это делала, но мама заперлась у себя и погрузилась в бесконечное шитье: со стороны можно было подумать, что она намерена обеспечить обмундированием целую армию. Когда я просыпался, она уже вовсю жала на педаль своего «Зингера», а засыпая, я все еще слышал стрекотание швейной машинки. В промежутках – ни замечаний, ни вопросов, ни сказок, ни ласк. Не было даже обычного «доброго утра» и «спокойной ночи». Няня Пола и Мати не помогали; иногда я замечал, что глаза у них заплаканы, но, когда спрашивал, почему они плачут, слышал в ответ, что они резали лук или что-то в этом роде. С тех пор я многие годы боялся лука.

Папа тоже вел себя странно. Он все время был чем-то занят. Даже в те часы, которые он проводил дома после рабочего дня, мне казалось, что мысли его где-то далеко, как будто часть его существа так и осталась среди апельсиновых деревьев. Казалось, все, что он делает дома, он делает автоматически. Сейчас я знаю – и понимаю, – что голова его была занята тревогами и догадками, но в то время мне было невдомек, почему мой папа, которого я и так редко вижу в течение дня, не обращает на меня внимания, как раньше, – он проводил со мной не много времени, но редкие минуты нашего общения было наполненными и глубокими.

Он отбрасывал свою замкнутость лишь в тех случаях, когда приезжали другие цитрусоводы и они, запершись у него в кабинете, вместе обсуждали вещи, которые я, молча стоявший под дверью, прислушиваясь из всех сил, понять не мог.

Прежде я хотел одного: чтобы меня не трогали и позволяли играть во что хочу и с кем хочу; после моего трехдневного отсутствия знакомый мир изменился, и я хотел знать, почему так случилось. Но достучаться до родителей, чтобы выяснить причину перемен, было невозможно. Может, я и проглотил сказку про Лупиту, уехавшую к родителям, но иногда дети чувствуют то, чего не понимают, и я догадался, что в мое отсутствие произошло нечто серьезное.

Поскольку свободного времени у меня было вдоволь, к тому же чаще всего я скучал и томился, я принялся более внимательно присматриваться к тому, что меня окружает, прислушиваться к словам взрослых, не замечавших моего присутствия. Особенно запомнилось мне слово, которое в ту пору было у всех на устах: реформа. Ничего особенного в нем не было, просто раньше я не обращал внимания, когда про нее заговаривали, поскольку не нуждался в еще одной глупой «тете», тем более в такой нежелательной. Я понимал лишь то, что эту самую Реформу Аграровну никто не любит.

Раньше я не понимал, почему из стольких шумных, суетливых, болтливых и пахнущих камфарой родственниц – всех этих Долорес, Рефухио, Ремедиос, Энграсий, Ампаро, Милагрос, Асунсьон, Консуэло, Росарио, Консепсьон, Мерседес и еще одной Рефухио – именно тетушку по имени Реформа не принимают и поносят последними словами. Ее нельзя принимать, она не должна на нас обрушиться, ее нужно избегать всеми силами. «Интересно, что же она такое натворила?» – спрашивал я себя, слыша очередное нелестное упоминание об этой особе.

В те невероятные дни, прислушиваясь к словам взрослых, я, четырехлетний, в конце концов сообразил, что, говоря о реформе, никто не имеет в виду женщину по имени Реформа, и было бы очень хорошо, если бы главный ее недостаток оказался чем-то таким же простым, как запах камфары или пристрастие к сплетням, которые приносили другие тетушки. Затем я понял, что грех этой реформы заключался в сведении на нет таких аболенго, как мы, а заодно всех усилий и трудов моего отца.

Я понял, что она собирается все у нас отобрать, начиная от образа жизни и заканчивая, возможно, самой жизнью. И тогда впервые меня охватил ужас.

57

Подобие душевного мира и избавления от мучительных воспоминаний Симонопио обретал, бродя вдоль бесконечных рядов апельсиновых деревьев под немолчное гудение пчел. Он гулял, вспоминая свои истории, но в итоге полностью утратил представление о времени и жизни за пределами гор. Симонопио ушел, позабыв предупредить няню Реху. Зачем, если она и так все знает? Ему хотелось удалиться от мира, чтобы передохнуть, как удалялась она сама, закрывая глаза. Для него это было не так просто. Закрывая глаза, он по-прежнему видел жизнь, поэтому держал их открытыми, наполняя всевозможными образами и не оставляя им времени наблюдать что-то вне поля своего зрения. Он думал, что выиграл сражение.

Однажды ночью, когда сверчки завели свою обычную песню, сердца его достиг странный тревожный звук. Этот звук доносился и прежде, но Симонопио старался от него отмахнуться, как от мухи, бившейся в углублении ушной раковины. В тот вечер он тоже пытался его не замечать, потому что в размеренном ритме ночных насекомых обрел еще один источник успокоения и покидать этот источник ему не хотелось. Однако звук не исчезал, он настойчиво требовал, чтобы его услышали, чтобы воспринимали не просто как обычный назойливый шум; он умолял, чтобы Симонопио позволил ему обрести форму, превратиться в шепот; он взывал именно к той части его сознания, которая больше всего нуждалась в отдыхе и отказывалась покинуть свою бездеятельность, где чувствовала себя так уютно. Сознание с наслаждением нежилось под пение сверчков, которые болтали ради самой болтовни, заходились, захлебывались своей безумной песней, упоенные собственным голосом, одно и то же, одно и то же, снова и снова, не меняя ритма, не меняя своего наивного послания, даже не пытаясь что-то внятное ему сообщить. Ничего. Только звуки. Только слова.

Симонопио с удовольствием растворился бы в этой блаженной пустоте, но шепот не позволял. Он шептал, шептал, похожий на дежавю, знакомый и одновременно незнакомый. Постепенно, ни на чем не настаивая, не торопя, звук обретал смысл. Это бесчисленное повторение одного и того же, настойчивое желание проникнуть в сердце заставило Симонопио снова понять язык, который он вынужден был на время забыть, чтобы отдохнули облако его разума, головоломка сердца, жидкость костей, семя глаз, сердце слуха, фильтр носа и пергамент кожи.

И вдруг он узнал. Узнал этот голос. Услышал. Он вдруг понял. «Приди, приди, приди», – громко кричал шепот, сливаясь с настойчивой и ритмичной песней сверчка, но его песня не была лишена смысла. Это «приди-приди-приди-приди» обращалось непосредственно к нему – существу, которое не имело права отсутствовать так долго и с такой ничтожной целью, как обыкновенный отдых. Это были слова мальчика, который его ждал: «приди-приди-приди-приди». Симонопио скинул с себя полудрему, вытряхнул из ушей концерт равнодушных сверчков и зашагал по дороге, по которой ему предстояло как можно скорее вернуться, сконцентрировавшись на том, что вело его сквозь ночь: «приди-приди-приди-приди».

Вскоре он подстроил свои шаги под настойчивое крещендо призыва, затем шаги ускорились и перешли в бег, все быстрее, быстрее, чтобы не утратить ритм. Но посреди окутанной сумерками дороги, ведущей домой, шепот внезапно смолк. Словно уснул. Тишина резанула барабанные перепонки, и пустота, возникшая вслед за уснувшим шепотом, превратилась в какофонию, гремевшую в ушах, не дававшую ни глубже вздохнуть, ни уверенно шагать дальше.

Уже ночью, добравшись наконец до Амистад, он направился прямиком в дом, но обнаружил, что дверь заперта на ключ. Раньше ее не запирали, но в изменившемся мире, мире без Лупиты, хозяева стали более бдительны и исправили эту оплошность. Он бесшумно влез через окно швейной комнаты, подобно вору: разболтанная защелка удерживала створку окна в ветреные дни или холодной зимой, но не могла служить препятствием для тех, кто решил вторгнуться без спросу, поэтому Симонопио открыл ее без труда. Неслышно ступая, он так же беззвучно пересек дом, пока не достиг коридора, куда выходили двери комнат, но забыл про сломанную плитку на полу, которая своим хрустом предупредила Франсиско Моралеса о его вторжении.

– Кто это?

Волосы, растрепанные по подушке, пижама в полоску плохо сочетались со свирепостью во взгляде, еще хуже – с револьвером в руке, когда Франсиско Моралес вышел из спальни.

– Симонопио?

– Ага, – с облегчением ответил тот, увидев, как крестный опускает револьвер.

– Чего ты тут бродишь среди ночи?

Обычно Симонопио на такие вопросы не отвечал – на это ему понадобилось бы куда больше слов, чем простое «ага». Как объяснить крестному, что ему было нужно время побыть наедине с собой? Что он вернулся и уже не уйдет, больше никогда не оставит его одного? Попытайся он пробормотать отдельные слова, Франсиско Моралес-старший ничего бы не понял, поэтому он лишь повторил свое «ага», кивнув в сторону комнаты Франсиско-младшего.

– Уснул. Ты же знаешь, как быстро он засыпает…

– Ага, – снова откликнулся Симонопио, поворачиваясь спиной, чтобы войти в комнату.

– Ладно, как хочешь. Спокойной ночи.

Уже возле спальни ребенка Симонопио вновь наступил на сломанную плитку. Он повернулся к Франсиско, чтобы извиниться, но тот уже запер за собой дверь спальни. Симонопио очень не хотелось будить неосторожным движением крестную. Он знал, какой ценой достались ей эти дни, и не сомневался, что уснула она с трудом. Зато за Франсиско-младшего он не беспокоился: того из пушки не разбудишь. Он легонько потряс его за плечо, чтобы сказать, что вернулся: «Ты позвал меня, и я пришел, я исчез всего на несколько дней», – но по опыту знал, что никто и ничто не способно заставить мальчика открыть глаза, пока тот не будет готов открыть их сам. Франсиско-младший спал крепко, каждую ночь он отдавался своим снам доверчиво, не ведая страха оказаться там, куда так боялся упасть Симонопио.

Симонопио уселся в кресло, то самое, сидя в котором четыре года назад рассматривал лежавшего в колыбельке новорожденного. Мальчик давно уже в ней не умещался: второй год он спал в детской кроватке, потому что из колыбельки норовил выбраться, перелезал через деревянные прутья и грохался на пол, приземляясь иногда на попу, в другие разы на коленки, случалось (и, к счастью, реже – слава Богу и ангелу-хранителю, что все обошлось, приговаривала шепотом его мать), на голову. Деревянные прутья казались мальчику не защитой, как когда-то маленькому Симонопио, а тюремной решеткой, ограничивающей его свободу.

Свет нарождающегося утра брезжил в окошке и вскоре заполнил собой комнату. В это неповторимое мгновение Симонопио едва моргал, различая в золотистом сиянии, осветившем личико Франсиско-младшего, младенца, которым тот был когда-то, и мужчину, которым когда-нибудь станет, – и все это одновременно. Младенца он различал отчетливо, на помощь подоспели воспоминания, но взрослое лицо ускользало: он видел лишь обещание, но не определенность.

Он понял, что пришло время научить его большему. Франсиско-младший уже не был младенцем, но, чтобы стать мужчиной, ему предстояло многое понять, и Симонопио готов был этим заняться. Мысленно он поклялся, что больше не оставит его одного. Мальчик открыл глаза, словно что-то почувствовал.

– Ты вернулся?

Франсиско-младший с трудом стряхивал с себя глубокий сон, но, увидев сидевшего рядом Симонопио, озаренного мягким утренним светом, пронзившем множество мельчайших пылинок, что плясали в воздухе, едва поверил собственным глазам. Ему казалось, что Симонопио лишь порождение его фантазий.

– Вернулся. И больше никуда без тебя не уйду.

Никакие другие слова не требовались. Франсиско-младший ему поверил.

58

В шесть лет настало время продолжить мое образование и отдать в настоящую школу. Не то чтобы я этого хотел, но по-другому и быть не могло. В школу меня отводил Симонопио, который шел пешком, в то время как я ехал верхом на моей лошадке – старой, коренастой и неторопливой, которую по моему настоянию назвали Молния. Уверен, что Симонопио с радостью катал бы меня на собственном загривке, как в детстве, когда он всюду таскал меня на плечах, но папа не позволил.

– Испортишь себе спину, Симонопио, а мальчишка так и не научится быть самостоятельным. Пусть добирается сам.

Папа был прав: я ходил самостоятельно куда угодно, кроме школы, так что скоро стало очевидно, что я нисколько не стремился являться туда вовремя. Норовя опоздать, останавливался на каждом шагу, чтобы рассмотреть гусеницу или камешек на дороге, потихоньку развязывал шнурки на ботинках, чтобы Симонопио наклонялся и их завязывал, и так бессчетное количество раз, внезапно усаживался в тени какого-нибудь придорожного дерева передохнуть и вытянуть якобы усталые ноги. В итоге, чтобы избежать лишних конфликтов и добираться быстрее, мне разрешили ездить верхом на Молнии.

По дороге в школу Симонопио успевал обучать меня предметам, которые в его школе жизни были важнее общеобразовательных. Если сам я потихоньку выучился читать и решал простые арифметические задачки, Симонопио учил меня слышать и видеть мир таким, каким он его воспринимал. Я не разобрал пения пчел и не научился различать запахи так, как умели пчелы, не научился предугадывать, что ждет за поворотом дороги, даже не пытался «увидеть» маму в то время, пока меня не было дома, или почувствовать, что где-то, куда не достает мой взгляд, притаился койот, напряженно выжидая. Сам я ни разу не видел койота, потому что, как только Симонопио чувствовал, что он где-то рядом, мы сразу же прятались и неподвижно замирали или шли по другой дороге. «Давай посмотрим на него, – в ужасе шептал я, – надо же мне знать, как он выглядит». Но Симонопио всегда был против. «Чем меньше ты его видишь, тем меньше он видит тебя».

На этом уроки Симонопио не заканчивались: он учил меня видеть с закрытыми глазами и вспоминать, что случится на следующий день, но я, с трудом помнивший даже то, что случилось накануне утром, вообразить не мог, что значит вспомнить то, чего еще не произошло. Однажды он попросил меня увидеть день моего рождения, вспомнить первые ощущения на коже, первые звуки в ушах, первые образы, заполнившие мои глаза. Все тщетно. Как бы я ни старался, мне удавалось расшифровать лишь то, что произошло только что. «Здесь недавно прошла лошадь», – торжественно сообщал я. Я никогда его не обманывал: любой дурак мог догадаться, что упомянутая лошадь действительно прошла по этой дороге, к тому же опорожнила кишечник, избавившись от его ароматного содержимого.

Я знал, что становлюсь для бедного Симонопио постоянным источником разочарования, и, чтобы хоть чем-то его порадовать – то есть стать чуточку похожим на него, – старался изо всех сил. Но поскольку мне еще не было и семи, а ребенком я был очень шебутным, мне с величайшим трудом удавалось оставаться неподвижным длительное время, особенно когда меня то и дело кусали комары, съедавшие заживо по ночам из-за того, что спал я с открытым окном; когда после падения на колючую опунцию у меня болела задница; когда крутило живот от съеденной на завтрак яичницы с чоризо; когда я знал, что меня накажут за невыполненное домашнее задание; когда понимал, что день-деньской просижу за учебниками и тетрадками вместо того, чтобы вместе с Симонопио исследовать мир, полный приключений, запахов и впечатлений; когда куда более важным казалась его очередная история о льве и койоте. А главное, я не понимал, зачем он пытается преподать мне столько всего.

Я приходил в школу, разочарованный тем, что дорога оказалась такой короткой. Вот бы она была подлиннее! А все потому, думал я, что Молния – настоящая скаковая лошадь для дистанции в четверть мили, подобная тем, что состязались на ярмарке в Вильясеке.

Сейчас я признаю, что Молния не была той лошадью, какой можно было бы хвастаться, однако, сидя верхом на этом быстром средстве передвижения, я очень важничал, хоть и добирался до точки назначения быстрее желаемого. Появление в обществе Симонопио также давало мне лишний повод для высокомерия, поскольку остальных учеников, живущих в городе, приводили за руку няни или мамы, взиравшие на нас с Симонопио и Молнией с нескрываемым удивлением. Я долгое время был уверен, что причина таких взглядов таилась в моей осанке и присутствии возле меня спутника, а потому тщательно следил за тем, чтобы сидеть в седле ровно и небрежно, как настоящий кабальеро.

Симонопио помогал мне слезть с лошади, вскакивал на Молнию и, едва простившись, поспешно удалялся. Он с детства привык к неприязненным взглядам чужаков и, разумеется, не воображал, что старой колченогой лошадки и белокурого мальчишки с вьющимися, коротко остриженными волосами было достаточно, чтобы отвести пристальные взгляды, которые открыто бросали на него, силясь расшифровать непостижимую карту его лица.

Я был очень удивлен, когда один дерзкий мальчуган неосторожно спросил, не боюсь ли я находиться в компании парня с лицом чудовища. Стоило ему произнести эти слова, как я в порыве ярости ударил его; его мордашка не превратилась в физиономию чудовища, но один глаз у него все-таки распух. За это я был наказан и провел весь день в углу, изучая краску на стене и не имея права повернуть голову, чтобы понаблюдать за учителями и одноклассниками.

Это был самый скучный день в моей жизни, но я был горд: я защитил моего брата. Однако перед школьным начальством защитить меня было некому: когда, все еще обиженный, я заявил учителю, что мальчишка обозвал Симонопио чудовищем, тот ответил, что мы не имеем права бить человека за то, что он сказал правду.

Правду? Значит, у Симонопио лицо чудовища? Я никогда его таким не считал. Да, в Линаресе были свои чудовища, но он не относился к их числу. Для меня лицо Симонопио было лицом Симонопио, которое мои глаза видели с тех пор, как впервые открылись. Я понимал, что его лицо отличается от моего, как и от лиц моих родителей и сестер, но черты его были не менее привычными и любимыми, чем черты моих близких. Я не видел в нем какого-то принципиального отличия, тем более чего-то пугающего. Я видел перед собой лицо моего брата и любил его. Я дал себе слово, что вздую любого, кто осмелится сказать о нем гадость. Симонопио стоил дня, проведенного в углу, даже двух дней и трех.

Это была первая драка, но не последняя. Учителя то и дело на меня жаловались, и бедная моя мама не знала, как мне внушить, что драться нехорошо. Затем она попыталась убедить Симонопио, чтобы в школу меня отводил не он, а Мартин, но Симонопио категорически отказался. За то, чтобы доставить меня в школу, отвечает только он и никто другой. Нрав у Симонопио был мирный, ему в голову не приходило вынуждать меня за него сражаться. «Ничего страшного, если я кому-то не нравлюсь, пожалуйста, не надо из-за меня драться», – говорил он. Но я не выносил обидных замечаний в его адрес. В конце концов мама обратилась за поддержкой к папе:

– Франсиско, прошу тебя, скажи Франсискомладшему, чтобы он не дрался.

– Не скажу. Есть вещи, за которые надо бить морд у.

Понемногу другие дети перестали обсуждать Симонопио, по крайней мере в моем присутствии. Все знали, каковы будут последствия, и помалкивали. Всякий, желавший быть моим другом, быстро усвоил, что вместе со мной должен принять и Симонопио. Поскольку виделись мы с одноклассниками постоянно, новые друзья вскоре перестали замечать его рот и смотрели только в глаза.

Когда рядом были другие дети, Симонопио снова погружался в молчание, потому что, кроме меня, никто его не понимал. Его немота ни на что не влияла, благодаря Симонопио мы проникали в самое сердце плантации и находили деревья, земля вокруг которых была усыпана упавшими и уже гниющими апельсинами – идеальными снарядами для полевых сражений, которые заканчивались в тот миг, когда пчелы, привлеченные издали сладким соком, заливавшим нас с головы до ног, тоже присоединялись к игре. В итоге я неизменно побеждал, потому что не убегал в ужасе, подобно другим мальчишкам, испуганным внезапным появлением пчелиного роя.

Не боялся я и выдуманных персонажей, о которых рассказывал на переменах одноклассникам, дружественным и не очень, вспоминая истории, наполнявшие мою память: про Плакальщицу, про египетские мумии, якобы не так давно поселившиеся в Линаресе – вы что, не знали? – о ведьмах из Петаки, о кукле, о мстительном призраке Агапито Тревиньо, о мстительном призраке солдата, брошенного умирать в пещерах, о мстительном призраке моего дедушки, расстрелянного в Альте (тысяча извинений дедушке: к сожалению, все призраки непременно должны быть мстительными, иначе не страшно). Знал я наперечет и настоящих чудовищ, бродящих по окрестностям. Как друзья, так и недруги слушали меня раскрыв рот: похоже, с раннего детства все мы наделены болезненным пристрастием, заставляющим наслаждаться ужасами.

Возвращаясь с посиделок со светскими дамами в казино, мама умоляла: «Не рассказывай эти глупости, Франсиско, все матери жалуются, что дети уснуть не могут от страха». Честно говоря, мне было наплевать, спят их дети или нет. Лично мне ничто не могло помешать уснуть, я чувствовал себя полностью защищенным.

Причиной, по которой никто и ничто не могло меня потревожить даже в самой непроглядной ночи, когда детские страхи обостряются, был, конечно же, Симонопио, обучивший меня словам самой действенной из молитв, которую годы назад узнал от няни Полы. Будучи ребенком, спавшим глубоко и крепко и засыпавшим без проблем и специальных ритуалов, перед сном я не читал даже «Отче наш» – падал замертво и отключался, успевая произнести лишь «Отче наш, иже еси…», потому что на словах «на небеси» я уже спал. Было ли этого достаточно, чтобы избавиться от ночных страхов? Получается, что так: хватало четырех слов, чтобы обезвредить всех чудовищ, готовых посетить меня в самые уязвимые ночные часы.

Никакие мумии не могли потревожить мой сон, до того крепкий, что, если бы однажды ночью таинственным куклам, которые, по уверениям Симонопио, жили у нас в поместье, вздумалось по мне походить или даже сплясать на моей спине свои зловещие пляски, я бы об этом никогда не узнал. А если бы зашла Плакальщица с вопросом, где ее дети, она вскоре отказалась бы от своих намерений, потому что при ее приближении я бы не вздрогнул и не отозвался. Призраки, как мстительные, так и не очень, не заставили бы меня даже почесаться и вынуждены были отправиться к кому-то другому: какой смысл расходовать силы на человека, который даже не догадывается об их присутствии?

59

И только одну историю я не рассказывал никогда и никому – историю о койоте. Возможно, потому, что она была не закончена и постоянно развивалась, обрастая все новыми подробностями. К тому же я воспринимал ее как нашу с Симонопио игру: даже Соледад Бетанкур, профессиональная рассказчица, уверявшая, что знает все сказки и легенды на свете, не знала ни о существовании койота, ни об опасности, которую он собой представлял. К тому же койот принципиально отличался от кукол, призраков и прочих фантастических гадов – история о нем была реальной; койот искал нас с Симонопио, потому что, по уверению Симонопио, мы были львами; потому что против этого реального чудовища не существовало ни заговора, ни молитвы, оставалось лишь все время держать ухо востро, другого средства не было. Это было единственное чудовище, которого я в глубине души по-настоящему боялся независимо от времени суток. Если даже Симонопио боялся койота, что же говорить про меня!

В те ночи, когда я не мог выкинуть койота из головы, подозревая, что даже «Отче наш» меня не защитит, слова молитвы я менял на заклинание: «приди-приди-приди-приди». И это неизменно срабатывало: Симонопио приходил в темноте, не произнося ни слова; молча расстилал свой коврик рядом с моей кроватью и ложился, непостижимым образом вынуждая ритм моего дыхания следовать своему – все медленнее, медленнее. Это было похоже на гипноз. Человеческий щит между моим беспомощным телом и угрозой койота позволял мне засыпать спокойно, крепко, без пробуждений. Я просыпался бодрым и свежим, чтобы вновь отправиться в школу и там без устали сеять ужас среди сверстников, охочих до страшных историй.

Когда мама спрашивала, откуда у меня в голове столько дичи, я не признавался, что это истории Симонопио или же мы вместе услышали их от Соледад Бетанкур, когда та выступала на ярмарке в Вильясеке или наведывалась в Линарес. Есть вещи, которые угадываешь интуитивно, и инстинкт подсказывал, чтобы я не выдавал их источника. Вот почему я молчал. Я боялся, что признание положит конец нашим вылазкам и мы больше не будем свидетелями таинственного мира, рождавшегося из слов рассказчицы, гастролировавшей в наших краях. Не хотелось лишать Симонопио удовольствия.

60

Однажды Симонопио возвращался в Амистад верхом на Молнии, колченогой лошадке Франсиско-младшего. Он пересек площадь, как вдруг услышал странный звук, который ни разу не слышал прежде. Для человека, привыкшего улавливать звуки, голоса и даже чужие мысли чем-то более важным, нежели уши, это было удивительно. Это было чудо.

Он остановился посреди дороги, не обращая внимания на то, что мешает движению и люди бросают на него косые взгляды. Попытался определить направление, откуда доносится этот трудноразличимый металлический голос, летящий, казалось бы, отовсюду: отражается эхом от аптеки, и та отбрасывает его к центру площади, потом запутывается в кронах деревьев, а вырвавшись на волю, вновь обретает силу и звучит уже, казалось бы, с другой стороны, отскакивая от стен лавки сеньора Абрахама, чтобы затем вернуться обратно. Симонопио попытался проследить его взглядом, но звук ускользал, он был стремительнее его глаз и разносился по всему городу, не задевая ни единого листочка на деревьях, тянувшихся вдоль дороги.

Люди вокруг разговаривали, ходили, думали о чем-то своем, и казалось, это явление нисколько их не занимает. Неужели этот голос слышит он один? Такое случалось, хотя в свои девятнадцать он умел отличить сигналы, которые мир посылает всем людям, от сигналов, предназначенных лично ему: это были секреты, которыми мир делится лишь с теми, кто способен их уловить, разгадать и сохранить. Однако голос был чем-то новым. Симонопио не знал, как расшифровать этот сигнал. Он не понимал значения этих слов, растерянно озираясь по сторонам. Лихорадочные слова путались друг с другом, сливаясь с ритмичной и также едва различимой музыкой.

Он заметил, что люди прерывают свои занятия и осматриваются, чтобы, подобно Симонопио, установить направление, откуда шли таинственные позывные, с каждым мгновением звучавшие все ближе, наступавшие откуда-то справа. Привлеченные шумом, жители Линареса выходили из домов и контор. Почтенные домохозяйки, которые в этот час обычно принимали в соборе Святые Дары, прерывали молитвы, поспешно выходили на улицу и с любопытством прислушивались. Учителя – как открытых школ, так и подпольных – были не в силах сдержать учеников, радостно выскакивавших на улицу, чтобы засвидетельствовать необычное явление. В толпе детей Симонопио увидел Франсиско-младшего; он знаком приказал ему остановиться и не двигаться.

Подобно Симонопио, все спрашивали себя, что происходит, и вскоре получили ответ. На площадь вывернул грузовик, который и был источником звука: в его кузове располагался целый оркестр, гремевший на полную мощность. А голос? Как получалось, что оглушительная музыка его не заглушила? Перекрывая музыку, голос несся над площадью, звучал все громче, все отчетливее с каждым поворотом колес.

Певучий голос Марилу Тревиньо всегда казался Симонопио настоящим чудом. Несмотря на мягкость и глубину, он без труда перекрывал музыку и прочие посторонние шумы, преодолевая на своем пути все препятствия и достигая каждого уголка цирка, где она пела на ярмарке в Вильясеке. Менее одаренные исполнители вовсю уже пользовались не так давно изобретенными микрофонами с металлической мембраной, чье звучание было резким и грубым, однако этот живой голос, заполнивший собой площадь, звучал так, будто его усиливали десятки микрофонов.

В этот миг Симонопио заметил непонятный предмет в руках у человека, который без умолку кричал, а вовсе не пел, стоя в кузове грузовика. Этот предмет в форме конуса размером крупнее головы кричащий прижимал ко рту, как будто собирался его проглотить. Он говорил так быстро и с таким напором, что нужно было приложить немалое усилие, чтобы разобрать слова. Однако люди, которые стекались на голос со всех сторон и тянулись следом за грузовиком, видимо, их понимали и одобряли. Когда грузовик поравнялся с Симонопио, тот наконец разобрал слова, который человек без умолку выкрикивал: «Всего за двадцать сентаво приходите все в эту субботу в пять к старой мельнице Ла-Вердад слушать Педро Пелудо, настоящее чудо, который умеет петь в воде без каких-либо специальных устройств и приспособлений!» Люди вокруг аплодировали обещанному зрелищу, которое в любом случае разнообразит надоевшую рутину.

Симонопио не сдвинулся с места. Не кричал ура, не хлопал в ладоши. Он не последовал за грузовиком, подобно толпе, и даже не шевельнулся. Услышав голос, он мигом дал волю воображению: неужели возможно такое искусство, такая сверхъестественная способность? Умение петь на публике само по себе казалось ему необычайным даром, поэтому он не упускал возможности стать свидетелем подобного зрелища, будь то ярмарка в Вильясеке или другие, более скромные события. Но услышать, как человек поет под водой, было чем-то из ряда вон выходящим даже для Симонопио, который иногда, стоя в воде по щиколотку, наблюдал за рыбами и, как ни старался, не мог понять, что они пытаются ему сообщить.

Интересно, кто этот Педро Пелудо, «настоящее чудо», готовый спеть перед всем Линаресом, нырнув в реку напротив мельницы Ла-Вердад? И что это за диковинный дар, наделяющий способностью делать то, что не под силу даже рыбам?

Грузовик удалялся, унося с собой поднятую им суету в направлении других улиц, еще не ведавших о грядущем событии. Голос, который Симонопио одно время разбирал совершенно отчетливо, особенно когда грузовик проезжал мимо, снова сделался трудноразличимым металлическим гулом. Отразился от стен аптеки, запутался в ветках деревьев, отпрыгнул от лавки араба. Площадь опустела; те, кто не погнался за грузовиком, вновь занялись обычными делами: домохозяйки вернулись к молитвам, покупкам и домашней уборке, мужчины – к работе, а учителя к предстоящей им непростой задаче – загнать учеников назад в классы.

Симонопио ударил по бокам Молнию, которая в продолжение всей суеты покорно стояла у тротуара, завернул на одну из улиц и направился следом за толпой. Когда грузовик вновь был перед ними, он направил Молнию правее. И сразу его увидел: Франсиско-младший сидел в грузовике у правого борта и, словно заранее сделавшись частью обещанного спектакля, стоя приветствовал публику: размахивал руками и явно готов был следовать за этим человеческим карнавалом до места назначения.

Франсиско-младший не заметил подъехавшего Симонопио, который остановил лошадь возле грузовика, собираясь вытащить его из кузова и посадить в седло. Повоевав с мальчиком, который считал, что ему грубо помешали, и с лошадью, которая не привыкла выносить на себе тяжесть двоих седоков, Симонопио развернулся и направил Молнию к дому Кортесов, чтобы вернуть ребенка в школу второй раз за последние пятнадцать минут.

Франсиско-младший яростно бился в седле, размахивая руками и ногами. Ему казалось, что он потеряет все, если не последует за грузовиком. Симонопио понимал, что мальчик готов воспользоваться любым предлогом, чтобы не сидеть часами взаперти над учебниками.

– Спектакль не сегодня, а в субботу. А сегодня учебный день.

– Суббота еще не скоро.

– Всего через пять дней.

– Пять дней – это много. Я столько не вытерплю.

– Вытерпишь.

Эти пять дней Симонопио тоже казались вечностью. Но он вытерпит, и Франсиско-младший тоже.

– Возьмешь меня с собой?

– Да, – ответил Симонопио.

– Поклянись!

– Клянусь.

Симонопио надеялся, что ему удастся раздобыть сорок сентаво, составлявшие стоимость двух билетов. Может, продать баночки с медом кому-нибудь из Амистад? Билеты дорогие, но второй такой возможности, скорее всего, не представится. Ни за что на свете не отказался бы Симонопио увидеть спектакль Педро Пелудо, настоящего чуда, который лучше всякой рыбы споет под водой без каких-либо специальных устройств и приспособлений.

61

Франсиско Моралес пребывал в сквернейшем расположении духа. Так случалось всегда, когда он вынужден был общаться с Эспирикуэтой, а в последнее время видеть его приходилось часто, то назначая дату осмотра земли, предоставленной тому в аренду девятнадцать лет назад, то выдавая семена для сезонных посадок, то новый ящик патронов для маузера, а то и просто любезно осведомляясь о здоровье детей. Франсиско хоть убей не знал, чем занять и куда приткнуть этого пеона, который делался все более замкнутым и молчаливым.

Эспирикуэта долго тянул с осмотром своей земли, который Франсиско обычно проводил на всех без исключения принадлежавших ему владениях, отданных в аренду батракам, чтобы выяснить, как сделать ее более продуктивной. Если Эспирикуэта и отвечал на какой-то вопрос, то делал это сквозь зубы, понурив голову, не глядя в глаза хозяину, как мужчина мужчине.

Столько лет, проведенных в здешних местах, никак не отразились на этом южанине. Земля, которую занимал Эспирикуэта, была единственным участком Амистад, не засаженным апельсинами, потому что тот категорически отказывался осваивать новое. Франсиско не понимал причину такого упорства: выращивание маиса не приносило хороших урожаев. Иногда Франсиско казалось, что тот и вовсе махнул рукой на работу, но, когда он наносил Эспирикуэте внезапный визит, неизменно обнаруживал его сына – как его звали, Франсиско так и не запомнил, – который пахал в поте лица или же поливал посадки.

И все-таки урожай, который семья Эспирикуэта снимала на своем участке, никогда не был хорошим. Его не хватало на выплату ренты по договору, подписанному в 1910 году. И сейчас терпение Франсиско подошло к концу. Вначале из жалости, затем из желания, чтобы кто-то обрабатывал землю и она не пустовала, он старался не обращать внимания на подобную бесхозяйственность, но настало время положить этому конец. Он полагал, что ему удалось отвадить аграриев от своих земель, однако они были не единственной угрозой семейной собственности: существовали также и кабинетные аграрии, которые без устали присылали чиновников с требованием еще и еще раз провести ревизию всех принадлежавших ему плантаций, проверить акты собственности и законные основания отчуждения участков, которые он много лет назад передал в пользование доверенным друзьям.

Франсиско чувствовал себя загнанным в угол. Ему казалось, что сейчас он больше времени проводит среди документов и отчетов, чем на плантациях и ранчо. Одно ранчо в Тамаулипасе ему пришлось продать, зато в Линаресе он избежал экспроприации за счет умело проведенных переговоров, а также отказа от участков в Уалауисесе, которые ценил меньше. А главное – он отстоял земли в Линаресе. Плантации приносили все больше прибыли: апельсиновые деревья давали отличный урожай, со временем прекратились армейские засады и исчезли грабители, мешавшие перевозить ящики с фруктами в различные точки страны и даже в Техас, где за апельсины на рынке давали хорошую цену.

Благодаря удачным продажам он с гордостью и величайшим облегчением пополнил средства на банковском счете, сильно прохудившемся за последнее время. Правда, сейчас все это не имело значения: годом ранее, в 1928 году, «Банк Мильмо», которому доверяли свои сбережения поколения Моралесов, внезапно обанкротился. В один прекрасный день Франсиско получил письмо, в котором сообщалось о том, что сумма, на которую он рассчитывал, сбережения, скопленные за десятилетия, просто-напросто испарилась. Его голова все еще пыталась разгадать финансовую головоломку, всю эту хитроумную алхимию, в результате которой круглая сумма в сто тысяч песо золотом внезапно превратилась в лист гербовой бумаги, полный извинений, таких же пустых, как его банковский счет.

– Придется начинать все сначала. Мы разорены, Беатрис.

– У нас есть земля и есть силы.

– Ты думаешь?

– Я знаю.

– Что же нам делать?

– Встанешь завтра, как в любой другой день. Отправишься обрабатывать землю, как в любой другой день, – земля ведь никуда не делась. И благодари Бога за то, что потратил деньги, пока они у тебя были, на нужные вещи. А я буду ждать тебя здесь, занимаясь, как обычно, своими делами.

Беатрис была права: жизнь семьи Кортес-Моралес не изменилась после опустошения банковского счета, от которого они, как оказалось, не так уж зависели. Франсиско и прежде ни на день не прекращал работу, возомнив себя богачом. Никогда не жил как богач, не позволял себе ни капризных выходок, ни барских причуд.

Благодаря тому что они использовали деньги, пока те имелись на счету, а также за счет дохода с апельсиновых плантаций Моралесы-Кортесы смогли скооперироваться с другими членами казино, чтобы финансировать и наконец довести до ума долгожданное строительство линаресского казино, которое теперь близилось к завершению. К тому же имелись дом и земля в Монтеррее. Появилось у них и незаменимое орудие – трактор, хотя Франсиско все чаще заглядывался на статью в Farmer’s Almanac, где рекламируется другой трактор, гораздо более современный и компактный; впрочем, с досадой говорил он себе, в свете новых финансовых обстоятельств приобрести его сейчас было невозможно. Это золото помогло Франсиско изменить характер своей деятельности, и ставка сработала вдвойне: апельсиновые деревья прижились и давали хороший урожай, кроме того, служили препятствием для дальнейшей экспроприации.

Конечно, он сожалел о потере золота, иначе и быть не могло. Он даже присоединился к движению вкладчиков из Линареса и Монтеррея против «Банка Мильмо», хотя не представлял, как они добьются законной компенсации утраченного состояния. Бывшие клиенты организовывали собрания, разглагольствовали, ругались, сетовали, а кое-кто даже проливал слезы. Тщетно: Франсиско было очевидно, что золотая гора исчезает куда проще, чем повторно возникает из ничего.

Его состояние испарилось, но владения никуда не делись, и сейчас больше, чем когда-либо, он чувствовал себя не просто обязанным, но и вынужденным защищать то, что осталось. Вот почему он больше не мог позволить себе великодушия, которое всегда проявлял в отношении Эспирикуэты. Вот почему отправился сообщить, что если тот откажется выращивать на предоставленном ему участке апельсиновые деревья, ему придется уйти.

Новость застала батрака врасплох.

– Я девятнадцать лет обрабатываю эту землю и хочу посадить табак.

Франсиско опешил, услышав от Эспирикуэты столько связных слов. Желание выращивать табак было для него новостью.

– Табак выращивали еще до сахарного тростника, но он плохо растет в наших краях. А ты, между прочим, уже девятнадцать лет не выполняешь наш уговор. Давай условимся: ты делаешь то, что говорят, или уходишь. Выращивание апельсинов тебе ничего не будет стоить. Я привезу саженцы. А ты их посадишь и будешь за ними ухаживать. Апельсины отлично продаются, кроме прочего, так у нас никто не отнимет землю, Ансельмо.

Тишина.

– Увидимся в субботу. Я помогу тебе начать.

62

– Так у вас никто не отнимет землю.

– Ну да. Ладно, увидимся в субботу.

В тот день, вместо того чтобы поливать маис, Ансельмо Эспирикуэта решил потренироваться стрелять из маузера.

63

Я никогда не забуду эти дни напряженного ожидания. Забравшись в грузовик, я воображал, что убегу вместе с цирком и научусь, как Пелудо, настоящее чудо, петь под водой. Не то чтобы я собирался зарабатывать этим на жизнь, но почему-то мне представлялось, что если кто-то способен петь в такой чужеродной и враждебной стихии, как вода, первым делом он должен научиться дышать, как рыба.

Что, если это умение принесет мне множество удивительных приключений, о которых потом можно будет рассказать?

Сколько суббот было у меня за спиной? Шел апрель 1929 года, а значит, в моей жизни их было триста шестьдесят четыре. За свои почти семь лет я пережил семь Великих суббот, которых ждал с нетерпением: после унылого однообразия, которое традиционно приносил с собой Великий пост, в Линарес возвращались яркие расцветки и всяческая активность. Были и другие желанные субботы, например те, когда мы отправлялись на ярмарку в Вильясеку, где проходили лучшие скачки на четверть мили, для меня – целое событие. Или же летние субботы, которые мы с кузенами проводили на ранчо, стараясь как можно дольше простоять в заводях возле реки – вот почему мне так хотелось овладеть таинственным искусством Пелудо, умевшего петь под водой.

Эта суббота была для меня не просто субботой, а субботой из суббот: мой седьмой по счету день рождения совпадал с шоу под водой и собранием всех жителей города, желавших взглянуть на необычайное явление. Я воображал, будто всю эту суету затеяли специально для того, чтобы меня порадовать. Я представлял, как посреди спектакля голос Пелудо, забулькав из-под воды, отчетливо произнесет: а где именинник? И тут вперед выйду я. Ожидание было бесконечным.

В эти мучительные учебные дни, остававшиеся до субботы – такой желанной, такой долгожданной, такой всецело моей, – учителя и ученики говорили об одном и том же. «Невозможно, – повторяли взрослые. – Это невозможно». – «Но он же обещал, – возражали дети. – Он говорил про это в громкоговоритель, и мы все слышали!» Можно подумать, слова, сказанные в громкоговоритель, дают какую-то гарантию. И те и другие собирались послушать подводное пение: удочка была заброшена, и каждый из нас был рыбой, готовой клюнуть.

За два дня до обещанной субботы люди на улицах останавливались переброситься парой словечек и невзначай спрашивали друг друга: «Ты пойдешь?» И ни слова больше. Никому не приходило в голову уточнять, о каком событии идет речь и о каком дне. Все знали и с готовностью отвечали:

– Значит, увидимся! Ты в котором часу выходишь?

– Начало в пять.

– Лучше прийти пораньше. И еды с собой захватить.

– Конечно! Заодно устроим пикник.

– Захвати бутерброды и лимонад.

– Давай в двенадцать.

– Выберем место получше.

Выбрать хорошее место казалось первостепенной задачей. В тот день даже бакалейщик Абрахам в четыре пополудни закрыл свою лавку. Батраки требовали у хозяев, чтобы те позволили им работать всего полдня. Военные казармы, которые вот уже несколько лет располагались в здании больницы, самом большом в городе, выставили охрану, состоящую всего из двух солдат, которых за что-то наказали, остальные же отправились на спектакль. Отцы семейств, даже самые заядлые скептики, не смогли запретить своим отпрыскам субботнюю вылазку. Все, за исключением моих родителей.

Каждый из оставшихся пяти дней дома проходила очередная кампания, дабы убедить папу и маму пойти на спектакль, однако ни одна из них не увенчалась успехом. Думаю, папа и мама были единственными, кто категорически отказывался платить по двадцать сентаво за то, чтобы взглянуть на мошенника, воспользовавшегося доверчивостью линаресцев. Не сломили их и мои уверения в том, что туда пойдут все мои друзья, а у меня день рождения. Меня не слишком пугали эти разговоры. Ведь Симонопио дал слово, что отведет меня на реку. А родители как хотят, это их дело.

Долго ли, коротко ли, время неуклонно движется вперед, и, песчинка за песчинкой, долгожданное событие наступает, молодой человек. Итак, пришла суббота, которую с таким нетерпением ждал весь Линарес.

64

Она воспитывала своих детей строго, далеко не на каждую просьбу или предложение звучал положительный ответ, однако ближе к субботе Беатрис Кортес-Моралес устала отвечать: «Нет, нет, нет, пожалуйста, оставь меня в покое», поскольку ее собеседник, несмотря на возраст – а может, благодаря ему, – был неумолим и ей не удавалось переломить его упрямство.

За последние пять дней, которые показались ей неделями, она несколько раз готова была дрогнуть и ответить: «Ладно, иди любуйся на этого Пелудо, на это так называемое чудо, на никчемного мошенника». Но на субботу у семьи уже появились планы, и планы эти не предусматривали потерю времени и денег на выходца из какой-нибудь дальней деревни, который за десять лет жизни в окрестностях Линареса только и делал, что вымогал у добрых граждан деньги всякими хитростями. Родители не сомневались: в эту субботу публику в очередной раз обманут.

Беатрис понятия не имела, что ожидает зрителей, собравшихся, чтобы взглянуть на спектакль с участием водяного певца, и догадывалась, что людям просто необходимо было развеяться после минувших, а также предстоящих трудных лет, а потому неудивительно, что даже самые недоверчивые поддались зудящему любопытству. Желание взглянуть на Пелудо было всего лишь предлогом.

Уж если Пелудо дает спектакль, почему бы не развлечься в этот ленивый теплый весенний денек на берегу реки, в тени деревьев, в кругу семьи, наслаждаясь играми и вкусной едой среди друзей? Беатрис подозревала, что кое-кто с нетерпением предвкушает окончание гуляний, когда мошенник будет освистан – она была уверена, что заслуженно, – после обещанного подводного пения. Двадцать сентаво с человека стоили того, чтобы отлично провести день с друзьями и соседями на свежем воздухе, а затем насладиться массовым освистанием – возможно, его предвидели и сами зачинщики праздника, и жулик, который его заслужил. За двадцать сентаво с носа они на многие годы получат отличный анекдот, чтобы пересказывать друг другу, а значит, деньги в любом случае не будут потрачены впустую.

Решительно все – и доверчивые, и циники – встретятся в тот день у мельницы Ла-Вердад. Батраки Франсиско тоже потребовали отпустить их пораньше, и если Франсиско-младшего родители вести на спектакль отказались, батракам никто не запрещал посетить представление. Франсиско пытался было их урезонить, но если им так приспичило потратить двадцать сентаво на сущий идиотизм – что ж, они имели право. Утром Франсиско-младшего разбудили пораньше.

– Отправишься на работу вместе со мной, – сказал отец.

– А когда вернешься, тебя будет ждать вкусный торт, – добавила мама. – Как тебе эта идея?

Так они нашли способ перебороть непоколебимое упрямство мальчика, желавшего во что бы то ни стало увидеть Пелудо. Франсиско-старшему не удавалось переупрямить Франсиско-младшего, однако он твердо решил следовать своему плану, пусть даже с некоторыми поправками: он повезет Франсиско-младшего сажать апельсиновые деревья, которые отныне будут расти на земле, принадлежащей Эспирикуэте. Франсиско считал, что настала пора приучать мальчика к труду на земле, которая рано или поздно достанется ему по наследству. А еще ему хотелось наладить со своим единственным сыном более близкие отношения, которыми он до поры до времени пренебрегал, во-первых, из-за возраста, во-вторых, из-за своей непростой роли главы семьи в период невзгод.

В отсутствие пеонов и Эспирикуэты – Франсиско был уверен, что того на месте не окажется, очень уж неохотно он согласился на перемены, предложенные Франсиско, к тому же его, как и прочих, наверняка соблазняла идея собраться возле реки – они вдвоем посадят пять или шесть деревьев, устроят маленький пикник, а затем отец преподнесет сыну подарок на день рождения: старинное ружье двадцать второго калибра, принадлежавшее еще его деду.

– Не спорь, Беатрис, он уже достаточно взрослый. Конечно, прикасаться к нему он будет в моем присутствии.

Он научит мальчика обращаться с оружием, правильно целиться и стрелять, а также чистить ружье после использования. Франсиско надеялся, что подарок компенсирует обиду за то, что мальчика не пустили с толпой на реку, где всех ожидает разочарование. Кроме того, ружье означало общие интересы, отличную возможность больше времени проводить вместе и передать сыну знания, которые останутся с ним на всю жизнь. Ружье двадцать второго калибра – надежная вещь, которая прослужит долго, а затем перейдет по наследству к внукам.

К Франсиско-старшему это ружье также перешло в детстве от отца, и, получив его в подарок, он будто сразу возмужал, день ото дня упражнялся в стрельбе, сопровождая отца в поездках на ранчо, где приходилось остерегаться гремучих змей, нести ночные дежурства, ухаживать за скотом, который перегоняли на продажу в Техас, охотиться на белохвостого оленя, а затем вялить его постное мясо, для приготовления которого надобны только две вещи – солнце и соль, зато хватает такого угощения на целый сезон, пить горький черный кофе, сваренный без всяких фильтров в оловянной кастрюльке, и все это почти без разговоров, потому что отец говорил мало и только по делу.

Он ловил на лету и старался запомнить каждое слово, сказанное отцом. В этих словах всегда был какой-нибудь урок, нередко звучащий как шутка, и Франсиско не сразу понимал его важность – как, например, в тот раз, когда отец с притворно многозначительным видом изрек: «Белокурые люди более уязвимы, сынок, не выходи на солнце без шляпы». И еще: «Всегда ходи по теневой стороне улицы, так у тебя реже будут одалживать деньги».

Это был один из уроков, который я понял лишь спустя время. Почему у человека непременно попросят в долг, если он идет по солнечной стороне улицы, а не по теневой? Потому что такие люди – пижоны, заключил я, когда немного повзрослел и стал более восприимчив к сарказму, который частенько закрадывался в слова отца: когда есть тень, только пижоны шастают по солнцу.

Настал черед научить Франсиско-младшего ходить по теневой стороне улицы, рассказать про деда, про то, что получила семья благодаря его усилиям и потеряла из-за козней других людей. Он расскажет сыну о том, как печальна и болезненна смерть и абсолютно прекрасна жизнь, как важно найти себе достойную жену, но прежде – как ценна хорошая компания и с какой заботой и уважением следует относиться к тем, за кого ты в ответе. Он не знал, с чего начать, и признался Беатрис, что чувствует себя неуверенно, опасаясь, что не так мудр, как его отец.

– Как тронется повозка, так и начнешь потихоньку. Вовсе не обязательно обучать его всему за один день.

Верно: его отец потратил на это годы. И он наверстает, всему свое время. Пока Франсиско загружал в повозку привитые деревца, выращенные в его собственном питомнике, и пристраивал завернутые в брезент кирку, лопату и ружье, Беатрис занялась своими делами, рассчитывая хотя бы денек провести в покое, потому что Пола, Мати и новая служанка тоже отпросились со всеми на рек у.

– Мати, сделай им тако с яйцом, картошкой и чоризо. Хорошенько заверни и положи в корзину. И разлей лимонад по бутылкам, чтобы хватило на целый день. А ты, Луп…

Со дня смерти Лупиты прошло три года, но Беатрис до сих пор не привыкла к ее отсутствию и по-прежнему оговаривалась, произнося ее имя. Лупита, Луу… Луп… это было первое, что срывалось с ее языка, когда она обращалась к новой прачке.

Они наняли в Линаресе новую прачку, юную девушку из хорошей семьи, но Беатрис так и не смогла избавиться от тяжести, засевшей в сердце после смерти Лупиты. Привыкнуть к новой прачке она так и не сумела, несмотря на то что та была работящей, добродушной и терпеливой с Франсиско-младшим. Беатрис понимала, что она несправедлива к бедной Леонор – так звали девушку, – которая нанялась на работу, зная, что заменяет умершую, к тому же няня Пола и Мати чуть ли не ежедневно с поводом и без, то в открытую, то потихоньку вспоминали Лупиту: «Ай, как же мы скучаем по Лупите» или «У Лупиты белье было белоснежное».

– А ты, Леонор, – поправила себя Беатрис, – найди среди зимней одежды свитер для Франсиско, вечером будет прохладно. Вот бы он оказался ему впору! Пола, достань из сундука два одеяла и брось в повозк у.

Отлично, супруг и сын не замерзнут. Погода, в апреле обычно теплая, преподнесла неожиданный сюрприз: в эту субботу, в день рождения Франсиско-младшего, вопреки всем прогнозам, а заодно и логике утро выдалось зимним – было ветрено, пасмурно и холодно.

– Говорил мне вчера Симонопио, что сегодня будет холодно и надо одеться потеплее!

– Что ж ты вчера мне не сказал, малыш?

Ни сын, ни крестник ни о чем ее не предупредили, поэтому в последний момент она приказала отпереть сундуки, запертые, как ей казалось, до осени. В будущем году пусть стоят открытыми до июня, загадала она. В доме было прохладно, и Беатрис заодно вытащила свою шаль. Она чуть было не посочувствовала водяному певцу, который уже не мог отменить представление, а заодно и всем тем, кто отправится в этот холодный день на пикник любоваться дурацким спектаклем.

– Сеньора, из сундука с одеялами вылетела моль.

«Не одно, так другое! В этом доме вечно что-то случается», – подумала она.

– Идем, Пола.

Если моль не истребить вовремя, она за пару недель покончит со всем добром. Встревоженная Беатрис, как всякая хозяйка на ее месте, вплотную занялась этим делом, когда запряженная мулом повозка медленно выехала за пределы двора. Франсиско великодушно доверил имениннику править мулом. Беатрис этого не видела, она была расстроена и встревожена вторжением насекомых, к тому же ее тошнило от запаха камфары. Провожать мужа и сына она так и не вышла.

65

Рано утром к Симонопио явился Франсиско-младший, чтобы сообщить, что он не сможет пойти вместе с ним поглазеть на Пелудо.

– Поезжай с нами, Симонопио. Поработаем вместе.

Впервые мальчик отправлялся на плантации без него. Симонопио ехать отказался: это был первый случай, когда отец и сын собрались провести время вдвоем вдали от дома. С отцом мальчик будет в безопасности, решил Симонопио, а он тем временем спокойно отправится по своим делам. Это был веский предлог: ни за что на свете не пропустит Симонопио спектакль на мельнице.

Если бы его позвал крестный, он бы поехал без раздумий. Ему он ни в чем не осмелился бы отказать, даже если бы тот пригласил его на плантацию вместо того, чтобы смотреть на чудо. И тогда Симонопио провел бы весь день с ними, мечтая оказаться в другом месте, возле реки, где Педро Пелудо поет под водой без какого-либо устройства.

Он ждал этого дня с нетерпением, мечтая взять с собой и Франсиско, как они договаривались, потому что знал, что такого случая им больше не представится. Но ему было приятно видеть, как мальчик выезжает за ворота, управляя мулом, довольный тем, что его взяли на такое ответственное задание. Насколько он знал, отец и сын отправились на одну из плантаций. Во время отдыха они разведут костер, который спасет их от пронзительного холода. Пообедают вместе в тени какого-нибудь дерева, закутавшись в одеяла: он видел, как няня Пола положила их в повозку.

Собираясь к реке в одиночестве, Симонопио не нарушал своего обещания. Он прочел это в глазах у Франсиско-младшего. Несмотря на то что в течение пяти дней оба не думали ни о чем другом, поющий в воде Педро Пелудо мигом вылетел у мальчика из головы: внезапный шанс провести целый день с отцом затмил желанное представление. Как-нибудь в другой раз Симонопио тоже с удовольствием отправится с ними, но только не сегодня: этот день принадлежал отцу и сыну, им двоим, и никому больше. Разжигая костер для няни Рехи, чтобы уберечь старуху от непривычного холода, он видел, как повозка удаляется, и молча простился, помахав на прощание рукой. Симонопио знал, что Франсиско-младший запомнит этот день навсегда. В любом случае он дал себе слово, что перескажет мальчику все подробности вечеринки на реке.

Да, он пойдет один. Как сам он не принял приглашение Франсиско-младшего, так и пчелы отказались его сопровождать: была весна, но ближайшие четыре дня обещали быть холодными, и пчелы предпочли остаться в улье в ожидании тепла и солнца. Пробираясь кратчайшим путем – пчелиными тропами, известными ему одному, – в направлении, противоположном Франсискосыну и Франсиско-отцу, Симонопио прибыл к мельнице Ла-Вердад первым. Его опередил лишь старший сын Пелудо, назначенный казначеем: узнав, что зрители соберутся раньше назначенного часа и устроят пикник, он заранее расположился на поляне, зорко приглядывая за тем, чтобы никто не занял место, не заплатив причитающихся двадцати сентаво. Симонопио протянул деньги с радостью. К удивлению казначея, этот первый зритель сразу же залез в ледяную воду, прошел несколько метров и уселся на выступающий из воды огромный камень.

Симонопио не боялся промочить ноги, бредя по воде в сторону своего наблюдательного пункта. Не пугал его и холод: главное – с камня открывался отличный вид на импровизированную сцену, где будет разыгран спектакль, к тому же не нужно будет толкаться среди прибывающей со всех сторон публики. Отправься он с Франсиско-младшим, ему бы не удалось занять столь ценное место: если бы мальчик промочил ноги и просидел в таком виде несколько часов, то непременно бы заболел.

Симонопио достал кувшинчик с медом, прикрытый восковой крышечкой, который всегда носил с собой в сумке, и, понемногу закусывая, принялся терпеливо ждать.

66

С тех пор прошло столько лет и случилось столько всего, что сейчас я уже не вспомню, по какой дороге мы прибыли в конечную точку пути. Помню, что все мне казалось новым, а значит, наша повозка катилась не по привычной дороге, соединяющей Амистад и Флориду, которую я узнавал по мертвому дереву – все ветки сухие и искореженные, а одна зеленая и шелестящая – да по торчащей скале, похожей на сердитого дядьку, который вот-вот прыгнет на дорогу. Проезжая мимо, я в ужасе представлял, как он смотрит мне вслед.

В тот день наша повозка катила по неизвестной мне прежде дороге, которая вела мимо блестящей полоски реки и работающих в поле пеонов. Все они косились на нас, опасаясь, что хозяин передумал отпускать их средь бела дня и взамен зрелища они получат новые поручения, но папа лишь одобрительно кивал, глядя на их труды, и, не задерживаясь, ехал дальше. Должно быть, пеоны вздыхали с облегчением.

Через некоторое время мы повстречали первых людей, как пеших, так и конных, двигавшихся в направлении, противоположном нашему. Все, кроме нас, устремились к реке. «Приду в понедельник в школу, а одноклассники только об этом и говорят. Спросят меня, почему я не пришел». Но мне было безразлично, что они скажут. Тайна Пелудо испарилась из моего сознания. Новые чудеса поглотили его целиком: управлять мулом, чувствовать, что помогаю отцу в его ежедневном труде, сидеть с ним плечо к плечу, слушая его планы на ближайшее и чуть более отдаленное будущее.

Поездка наша была самой обыкновенной, и ехали мы всего лишь на обычную плантацию, но для меня это было настоящее приключение. Думаю, в тот день я интуитивно угадывал, что дорога важнее конечной точки пути. Пообедать остановились рано. Дорога опустела: никто больше не шел нам навстречу к реке. Казалось, мы одни посреди полей, не считая сорок, кроликов и прочих зверушек, мельтешащих там и сям. Я жевал яичные тако с картошкой и чоризо, не жалуясь на то, что от чоризо у меня всегда пучит живот, а мама про это забывает.

Не знаю, виною ли тому тошнота, которую всегда вызывало у меня съеденное чоризо, близость конечного пункта или часы, проведенные вдали от Симонопио, но внезапно я почувствовал тяжесть в сердце: общество отца придавало мне уверенности и отваги, однако я заметил, что за все часы, проведенные вместе, он ни разу не задумался о том, что нас ждет за поворотом дороги или по ту сторону холма. Ни разу не остановился, чтобы определить, кто прошел нам навстречу, а кто идет вслед за нами. И я ни разу не заметил, чтобы где-то вдалеке он высматривал койота.

– Папа, ты знаешь, кто такой койот?

– Что?

– Койот охотится за Симонопио, потому что он лев.

– Кто лев – койот?

– Симонопио. А койот – это койот, он за нами следит, а мы от него убегаем.

– Ты боишься койота?

Я не знал, что ответить, – мне не хотелось признаваться, что я чего-то боюсь: если я это сделаю, отец никогда меня больше с собой не возьмет. Внезапно мне показалось, что он что-то понял.

– Это сказка, которую я когда-то давно рассказывал Симонопио. Обычная сказка. Когда ты со мной, ты не должен ничего бояться, я же твой папа.

Повозка остановилась. Мы прибыли на плантацию, где предстояло копать ямки для саженцев.

– И вот еще, смотри.

Из дерюг, лежавших позади повозки, он вытащил самое маленькое ружье, которое я когда-либо видел. Двадцать второй калибр, пояснил он. От деда ружье перешло к отцу, а теперь от него ко мне.

– Тебе уже семь лет, – добавил отец. – Стрелять из него можно, только когда я с тобой, да и то с величайшей осторожностью.

Подарок ко дню рождения мне понравился, но еще больше понравилось то, что он подразумевал: отныне мы с отцом будем проводить вместе больше времени. Невеселые мысли мигом улетучились у меня из головы.

– Давай-ка измерим расстояние и выкопаем ямки, – сказал отец. – Затем посадим деревья. Когда покончим с работой, научу тебя заряжать ружье и стрелять.

Вскоре ямки были готовы.

– Твоя мама будет нас ругать, – усмехнулся отец: он вспотел и с ног до головы перепачкался в земле.

– Она тебя тоже ругает? – удивился я.

67

Не помню, что было потом. Помню только, что было через три дня: я лежал в кровати, сознание мое было спутано, а мама безутешно плакала, не в силах ответить на мои вопросы:

– Мама, что я сделал? Что случилось?

Она плакала, не в силах объяснить, что жизнь повернулась к нам неожиданной стороной.

68

Несмотря на любовь к воспоминаниям, Франсиско Кортес-Моралес упорно не желал вспоминать то, что произошло в день его седьмого дня рождения, в эту долгожданную субботу, когда он и его отец работали на удаленной плантации, выкапывая ямки под саженцы, а его имя все еще было Франсиско-младший. Он так усердно отбивался от этих мыслей, что сам себя убедил, будто ничего не помнит. Я не помню, говорил он себе и своей маме, бабушке и доктору Канту, который занимался его лечением, а также сестрам, родственникам, приятелям из прежней школы, а затем и из новой; своей невесте, которая со временем превратилась в жену, своей дочери-психологу, своему закадычному приятелю. Я не помню: я ударился головой.

Близкие прощали ему это избирательное забвение, сначала учитывая сотрясение мозга и нежный возраст, затем из сострадания, а в последнее время из уважения к возрасту. Его мать, также заинтересованная в том, чтобы не знать подробностей того дня, всю свою жизнь оберегала эту избирательную амнезию: «Оставьте его в покое. Раз говорит, что ничего не помнит, значит, и правда ничего не помнит. Зачем его дергать?»

69

И правда, Франсиско-младший, зачем тебе все это вспоминать? Надо жить дальше и не ворошить прошлое, не оживлять события, свидетелем которых ты невольно стал, – мальчику едва исполнилось семь лет в ту субботу, тот долгожданный день. Инстинкт самосохранения помог тебе упрятать в темное подземелье, в потаенную часть мозга невыносимую реальность тех мгновений, часов и последующих дней, чтобы вновь стать здоровым, шустрым ребенком, которому со временем суждено превратиться в успешного, уравновешенного, уверенного в себе юнош у.

Ты запер эту реальность в клетку, но ключ не выбросил, и сегодня настал день выпустить ее на свет, и ты это знаешь. Пришло время рассказать историю, заполнить ее пустоты. Все пустоты до единой. Так что вдохни поглубже и – была не была – выпусти на волю события того дня. Поделись не только своими воспоминаниями, но и памятью других людей, не обращая внимания на муку, на почти нестерпимую боль, даже если будет казаться, что у тебя вот-вот остановится сердце.

70

В условленный час люди, сидевшие дальше всего от мельницы, зашикали на шумевших, и тишина прокатилась подобно волне. Эта тишина была глубже благоговейного молчания, в котором отец Педро готовил Святые Дары: никто не кашлял, не перешептывался, не обмахивался веером, не устраивался поудобнее, не поправлял вуаль и не вытягивал занемевшие от сидения ноги. Притихли даже самые болтливые или непослушные дети. Собравшиеся на берегу реки понимали важность полнейшей тишины. Казалось, ее понимают даже птицы. Тишину нарушали только журчание реки, скрип деревянного мельничного колеса, движимого мощью воды, да тончайший, едва уловимый звон капель, падающих с высоты вращающихся лопастей.

Вышедшая из строя мельница обветшала, хотя ее тяжеленное колесо не прекратило своего вращения. Пока в русле течет вода, мельница будет делать то, для чего была выстроена десятилетия назад, пусть даже не выполняя своей первоначальной задачи – перемалывать сахарный тростник. Когда-нибудь это колесо, брошенное на произвол стихии, рухнет и сгниет. Но пока, всеми покинутое, оно служило развлечением деревенским мальчишкам, которые соревновались, кто дольше на нем провисит во время движения вверх. Некоторым удавалось сделать полный оборот – опасное занятие, которое однажды унесло жизнь одного из ребят: проделав вместе с колесом полный оборот, он не выплыл, зацепившись за ветку, застрявшую под колесом.

В тот прохладный ветреный день никто из мальчишек не осмелился повторить этот подвиг на глазах у собравшихся родителей. Семьи расположились на берегу, ели, пили, болтали, смеялись, играли и даже дремали, главное – чтобы время до обещанного часа пролетело быстрее. И вот долгожданный миг наконец настал.

Несколько часов подряд Симонопио почти неподвижно сидел в своем каменном кресле посреди реки, скучая по обществу своих разговорчивых пчел и жалея, что рядом нет Франсиско-младшего. Вдруг откуда ни возьмись появился Пелудо, которого прежде видно не было. Голый, в домашнем халате. Симонопио заметил, что халат он снимал без особого энтузиазма: как бы ни был грандиозен его дар, который он вот-вот продемонстрирует публике, холод стоял собачий. Возможно, бедняга опасался подхватить пневмонию, но поворачивать в любом случае было поздно: целая толпа собралась поглазеть на водяной спектакль, подтянулись даже жители Монтеморелоса. Отступать или менять дату было поздно: «настоящее чудо» собрал немалую сумму и теперь вынужден был исполнить обещанное.

Наконец он снял халат, небрежно кинул его сыну-казначею, попрыгал для разминки, бросился в воду и исчез.

71

Никто не опознал первые ноты романса, которые отчетливо донеслись до ушей собравшихся. Да это было и не важно, так или иначе Пелудо пел. Все видели, как он нырнул в воду, и вот публика услышала его голос и различала мелодию. Даже самые недоверчивые зрители, те, кто заранее запасся гнилыми овощами и фруктами, чтобы метнуть их в несостоявшегося подводного певца, разом охнули от восхищения. Пелудо, настоящее чудо, пел! Да, он в самом деле пел под водой. Некоторые подались вперед, чтобы слышать еще лучше, а те, кто стоял позади, привстали на цыпочки, чтобы хоть что-то еще и увидеть.

Крики сидящих («За вами ничего не видно!» – «А вы так орете, что ничего не слышно!») несколько омрачили начало спектакля, хотя вскоре даже те, кто занимал лучшие места, чтобы наблюдать без помех, тоже принялись возмущаться. Да, действительно, этот Пелудо, самопровозглашенное настоящее чудо, ухитрялся петь под водой без каких-либо устройств и приспособлений, однако в воду он погрузился не весь, а стоял под мощной струей, падающей с крутящегося колеса. Из потоков воды громко, хотя и довольно фальшиво доносилась песенка собственного сочинения. Ни самого певца, ни исполняемое им творение никоим образом нельзя назвать чудом, заключили представители общественности. Публика возмущалась все громче: петь под струей воды, пусть даже на ледяном ветру и под открытым небом, без микрофона и специальных приспособлений для дыхания при необходимости и должной сноровке мог бы любой из них, причем не хуже самого Пелудо.

– Что происходит? Нас обманули! Мошенник! – неслось со всех сторон.

Сидевшие далеко от сцены не видели силуэта Пелудо, который смутно вырисовывался в широкой струе мельничной воды. Сидевшие спереди красноречиво обрисовывали ситуацию, чтобы задние ряды присоединились к нарастающему недовольству. Даже те, кто отправился в тот день на берег в уверенности, что их ожидает дешевый трюк, чувствовали себя обиженными и обманутыми: проделки Пелудо оказались фокусом самого скверного пошиба и уж точно не стоили уплаченных двадцати сентаво.

Симонопио подвоха не ожидал: он верил в чудо до того момента, когда Пелудо неуклюже полез в воду. Его сердце взволнованно забилось, но вновь обрело обычный ритм, едва лишь стало очевидно, что Пелудо не сидит под водой, а стоит в струе воды. Даже песенка, которую пел Пелудо, была не из лучших: кого интересовали страдания крестьянина, у которого издох мул? Такое могло случиться с кем угодно в любой день недели.

Симонопио не понимал, чего именно требует публика. Пелудо не соврал: он пел под водой, как и обещал. Зрители – и он в их числе – получили то, что было заявлено с самого начала. Внезапно он потерял интерес к представлению и принялся рассматривать лица людей, слушать голоса и наблюдать за клокочущей вокруг яростной энергией, хотя не чувствовал ни малейшего искушения присоединиться к возмущению и громким проклятиям: он чувствовал себя не обманутым, а разочарованным. Если бы он мог, он бы спрыгнул в воду и выбрался на берег. Но ему не хотелось протискиваться через толпу, которая с каждой минутой напирала все сильнее, требуя у сына Пелудо вернуть им деньги. Устав от возмущенных воплей, Симонопио неподвижно сидел на своем месте, пытаясь выбросить все произошедшее из головы. Но это оказалось непросто.

Наконец он решил, что с него хватит – хватит этих воплей, хватит отрицательной энергии. К тому же он окончательно продрог на этом ледяном камне. Окоченевший, он больше не мог игнорировать холод и разочарование. За последние пять дней он вложил слишком много усилий, пытаясь представить, как человек может петь под водой, и, желая увидеть это чудо собственными глазами, отказался от приглашения Франсиско-младшего, которое на самом деле всей душой рад был бы принять.

Симонопио решил, что извинится перед мальчиком, а раз уж никаких чудес не последовало, тому будет любопытно услышать, что в знак презрения и разочарования люди принялись швырять в Пелудо остатки трапезы. Расскажет он и про то, что струя воды, внутри которой прятался мошенник, была слишком толстой и сквозь нее не пролетал ни один гнилой помидор: ударившись о струю, снаряды сыпались вниз и исчезали в реке. Но потом кому-то пришло в голову с силой запустить апельсин, и, ко всеобщему ликованию, Пелудо наконец получил плоды своих музыкальных трудов. Мальчика непременно рассмешит, как даже светские дамы, усталые, продрогшие и обалдевшие от долгих часов ожидания под открытым небом, отбросили всякую сдержанность и в едином порыве, подобно пчелиному рою, загудели и закричали, в точности как те самые людишки, которых не допускали в отделение для первого класса в цирке Вильясеки и уж тем более в избранное общество. Ворочаясь на своем камне, Симонопио признал, что с выбором места для любования зрелищем он ошибся. В итоге угодил в ловушку, и теперь ему приходилось ждать, пока люди не начнут расходиться. Идея пересечь реку вплавь и достичь противоположного берега его не привлекала: он бы еще сильнее замерз, а возвращаться домой пришлось бы по самой длинной дороге.

Ладно, рано или поздно люди разойдутся, стребовав – или же нет – деньги назад, и тогда он спокойно вернется в Амистад. Отправляться на поиски обоих Франсиско в любом случае было поздно, но ожидание становилось более сносным, когда Симонопио их видел и слышал. Был с ними рядом. Тело оставалось прикованным к проклятому камню, зато он мог отпустить на волю свой разум, что и сделал. Забыть свои и чужие проклятия, разочарования, упреки, гнилые апельсины, фальшивую песенку, сентаво и песо и мысленно перенестись туда, где сейчас его крестный и Франсиско-младший. Он отправится туда, где ему хорошо. Он почувствовал, как в животе с трудом переваривается острый и жесткий чоризо, ощутил нетерпеливое желание прицелиться и выстрелить из ружья. Видел ямки в земле и приготовленные на посадку деревца. У него перехватило дыхание от тяжелых комьев земли, бесплодной и враждебной. Он увидел ненависть в следящих за ними глазах и решимость в прицеле наведенного на них пистолета.

И тут он узнал, как это бывает, когда у человека останавливается сердце. Один удар, два. Пауза. Он узнал, что чувствует сердце, когда пропускает один удар, два удара. Когда вспоминает, что обязано биться, чтобы остаться в живых, хотя каждый удар настолько болезненный, что, кажется, разорвет грудь. Он познал настоящий ужас, когда наяву, а не во сне падаешь и падаешь без конца, когда рушится мир. Он узнал, каково это, когда внезапно, без предупреждения все тело наполняется громадной болью, которая в нем едва умещается, и сдерживать ее внутри невозможно, и чтобы перейти из этого момента в следующий, чтобы выжить, от нее нужно как-то избавиться или перестать существовать. Потому что от этой боли тебя вот-вот разорвет.

Прежде чем броситься в ледяную речную воду, чтобы сперва плыть, затем брести по ней к берегу и врезаться в густую толпу, не теряя при этом скорости, не заботясь о том, чтобы не сбить кого-нибудь ненароком с ног, этот странный юноша, пригретый семейством Моралесов, – тот, кого свидетели происшедшего вплоть до этого дня считали немым, – издал самый душераздирающий вопль, который они слышали в своей жизни. Самый отчаянный. Самый болезненный и тоскливый. Они были так потрясены, что мигом отстали от злосчастного Пелудо.

Откуда взялся этот парнишка и что вызвало такой ужасающий крик? Никто из присутствующих, видевших, как юноша со всех ног бежит в сторону гор, не мог себе этого объяснить. На камне, где он просидел весь день, осталась забытая пара ботинок.

72

– Она тебя тоже ругает?

Ну и вопросы задает этот мальчишка! Разумеется, Беатрис его ругала, если он был виноват, и ставила на место, если он того заслуживал, но Франсиско Моралес ни за что не признался бы в этом сыну, по крайней мере в тот день, поэтому сделал то, что инстинктивно делают все отцы: притворился, что не расслышал вопрос, и сменил тему.

– Знаешь что, давай-ка сажать деревья.

Отец и сын уселись в повозку, чтобы перевезти апельсиновые деревья поближе к обочине дороги. Для взрослого человека саженцы весили всего ничего, однако семилетний ребенок мог бы их повредить при попытке сдвинуть с места. Франсиско видел, как сын копирует его действия, как в ожидании одобрения косится в его сторону, и думал: так и складываются отношения, так мальчик научится быть тем, кем должен. Потихоньку, как говорит Беатрис, не все сразу. Надеюсь, Франсиско-младший не забудет его уроков. «Не хватало, чтобы она ругала меня еще и за то, что заставлял ребенка таскать тяжести».

Он спрыгнул с повозки и вытащил один за другим все саженцы. Затем протянул руку сыну, чтобы помочь ему соскочить на неровную поверхность дороги. Франсиско-младший не желал просто спрыгнуть: опершись на крепкие руки отца, он сперва подлетел вверх, чтобы продлить пребывание в воздухе, превратив простейшее действие в захватывающее приключение. Франсиско-отец спросил себя, как давно он сам перестал делать то же самое – подпрыгивать выше положенного, не зная, когда вернется на землю и какие последствия возымеют его действия. Взяв первое апельсиновое дерево, плод плантаций Моралесов-Кортесов, но в первую очередь – результат его собственной смелости и предприимчивости, он подумал, что даже решение изменить стратегию всего хозяйства, да что там – историю целого региона – не может сравниться с прыжком вверх, который только что сделал, всецело ему доверившись, его семилетний сын.

Удовлетворенный результатом своих многолетних усилий, он поднес первый саженец к месту, где тому предстояло укорениться навсегда. И тут он его увидел – вдалеке, на склоне холма: в сопровождении своего сына появился Эспирикуэта. Поздновато, но все-таки пришел.

73

Останови, пожалуйста. Мне нужно глотнуть воздуха. Тормозни у обочины. Хочу на минутку выйти из машины. Честно сказать, я не думал, что будет так трудно вернуться домой. Для меня мой дом начинался вот с этой дороги, проложенной моими предками, а теперь граничащей с умирающими и высохшими деревьями. Наверно, они полагали, что никогда не состарятся и не умрут. А теперь посмотри, что с ними стало.

74

Франсиско Моралес, которого до семи лет называли Франсиско-младшим, высаживается из такси, заехавшим за ним домой сегодня утром, со всей поспешностью, какую позволяет его тело, искореженное возрастом и малоподвижным образом жизни. Молодой водитель смотрит на него с недоумением и тревогой. Он боится, что пассажир столь преклонного возраста может отдать Богу душу прямо у него в автомобиле, но тревожится в первую очередь потому, что за всю свою небольшую жизнь ни разу не видел мертвеца и не знает, как выглядит смерть. Насколько она грязна и неприглядна, спрашивает он себя. Если старичку взбредет в голову помереть, лучше бы он сделал это за пределами такси, которое даже не является собственностью водителя. Он не хочет последствий: объясняться с хозяином, просить о снижении стоимости полной уборки, а потому мигом удовлетворяет просьбу пассажира и останавливается у обочины. Защита целостности автомобиля – безусловный приоритет, но вылезти вслед за пассажиром его побуждает любопытство: он не может допустить, чтобы история осталась незавершенной. Он должен узнать финал и готов выслушать старика, пока тот в состоянии говорить.

В то утро Франсиско Моралес позвонил в службу такси, куда в случае необходимости всегда звонила Ортензия, женщина, нанятая его детьми, чтобы присматривать за вдовцом, исполняя одновременно обязанности экономки и медицинской сестры. В медсестре он не нуждался, потому что все еще самостоятельно обеспечивал свои физиологические потребности, но в целом не возражал против того, чтобы кто-то о нем заботился. Он не называл Ортензию няней: в его возрасте это звучало бы дико, хотя, с другой стороны, чем отличалась она от его няни Полы? От обеих требовались внимание и забота. Так мало, в сущности.

Он решился на эту поездку, повиновавшись порыву, необычному для человека его возраста. В то утро он проснулся рано, верный распорядку, связывавшему его с Ортензией вот уже более пятнадцати лет. Распорядку деловитого приятельства: она на кухне, он в удобном шезлонге, тщательно подогнанном под контуры его тела, который дети подарили ему как-то на Рождество. В мягких объятиях шезлонга он просиживал дни напролет и поднимался, лишь почувствовав в бедре покусывания и щипки его кресла-качалки, чуть раньше него устававшей от этой постоянной вынужденной близости.

Иногда ему казалось, что он превращается в мраморную статую Родена, в «Мыслителя», вечно сидящего в одном и том же положении, которого он видел когда-то в Париже; он даже не пытался откинуть спинку шезлонга или использовать иное положение, например приподнять ноги. Часы летели быстро, время текло равнодушно. И будто бы испарялось. При спущенных шторах, в полутьме, между визитами кого-нибудь из сыновей, внуков или правнуков он отключался, закрывал глаза и затыкал уши, несмотря на вечно включенный телевизор, единственное окно в мир. Что нового мог он увидеть или услышать в этой безмозглой коробке, в дурацком ящике? За свою долгую жизнь он видел все и не желал повторения. Ему часто казалось, что все повторяется: те же ошибки, те же тревоги и те же правительства, менялись только лица. Ни малейшего удивления. Никогда. Отключаясь от настоящего, он запирался в прошлом, в воспоминаниях; единственное повторение, которое он выносил, были одни и те же воспоминания, которые наполняли его жизнь.

В тот день он поднял трубку и набрал номер такси, как бывалый путешественник. Набил портфель деньгами и, ничего не сказав Ортензии, которая, как обычно, варила на кухне очередной ароматный суп, вышел на полуденное солнце и принялся ждать. Такси вскоре подъехало. Он отказался садиться на заднее сиденье, как было принято, – сел впереди, чтобы обозревать всю панораму.

– Едем в Линарес.

Он сразу же успокоил молодого водителя, заверив его, что взял с собой достаточно денег, чтобы оплатить дорогу туда и обратно, а заодно и бензин. Чтобы оплатить, если это понадобится, стоимость целого дня.

Сидя впереди и беспрепятственно обозревая дорогу, он принялся рассказывать историю, которую давно собирался рассказать, – историю, которую никто из его детей и внуков, этих заложников современности с ее спешкой, не был способен выслушивать иначе как по частям. «Ты действительно однажды спрыгнул с моста, потому что на тебя мчался поезд?» – спросили его как-то раз. «Да». – «И что было дальше? Как ты спасся?» – «Выручила опунция». – «И что ты почувствовал?» – допытывался собеседник, но в следующее мгновение, как это случалось и прежде, терял всякий интерес к своему вопросу. После чего нить разговора и вовсе бывала утрачена: звякнул смартфон, приняв чье-то сообщение, а может, фейсбук, где его лайкнули, или же прилетела фотография первого дня в детском саду, на которой улыбался представитель нового поколения семейства Моралесов.

– Хочешь посмотреть?

– У меня нет с собой очков, спасибо.

В тот день он дал себе слово, что расскажет все целиком, хотя таксиста вряд ли заинтересует история какого-то старика. Она всегда жила в его памяти, но с тех пор, как жизнь замедлилась из-за вдовства, дряхлости, тишины, неподвижности и одиночества, детали ее делались все ярче, живее. Он, как и раньше, пытался их сдержать, подчинить их волю своей воле, и его поразило, с какой силой воспоминания хлынули в тот день на свободу, на свет. Казалось, они решили его атаковать, затопить собой все его чувства – пять чувств, признанных официально, а также все остальные, о существовании которых он догадывался, но к которым не мог получить доступ, использовать их или хотя бы угадать. Об этих безымянных чувствах когда-то давно, в детстве, рассказывал Симонопио, и на развитие их и изучение у него никогда не хватало ни времени, ни терпения.

Устав сдерживать воспоминания, Франсиско уступил их натиску. Ему предстояло выпустить на волю или, наоборот, впустить наконец в себя распирающие его воспоминания, иначе он попросту взорвется. Он понимал, о чем они говорят, на что намекают, что именно призывает его из далекого прошлого, но он не хотел видеть и слышать или был не в силах это сделать, охваченный суетливой повседневностью большого города.

В тот день он ощутил острую потребность откликнуться на неустанное «приди-приди-приди-приди» и выпустить на волю историю, в которой никогда, даже в юности, не желал быть участником. Наконец-то он сможет заполнить недостающие звенья этой цепи – истории, которую он, как ему казалось, знает от начала и до конца. Он вылез из машины, потому что ему не хватало воздуха, несмотря на открытое окошко.

Но лучше не стало: Франсиско Моралесу по-прежнему не хватало воздуха и будет не хватать еще долго, пока он не достигнет конечной точки пути. Ему будет не хватать воздуха, пока он не расскажет свою историю целиком, как ему ни разу не удавалось прежде, с новым объемным видением, которому так усердно пытался его научить Симонопио. Это ви`дение поможет ему почувствовать нежность к усталой и немолодой матери подвижного и неугомонного сына. Поможет проникнуться симпатией к Кармен и даже к Консуэло, постичь, через какие тяжелые испытания прошел отец, почувствовать их собственным нутром, каждой клеткой и воспринимать случившееся не только как простую, хотя и горькую правду. Поможет если не простить, то хотя бы понять мотивы злодеев, причину зависти и обиды, способных уничтожить все, а главное, разгадать и принять наконец как свой собственный мир – мир Симонопио.

75

Но образ Симонопио переполняет тебя, Франсиско, и это не только ласковый взгляд и широкая улыбка, которую ты вспоминаешь с такой нежностью, – улыбка юноши, окруженного пчелами и солнцем, который провожал тебя, счастливого, в школу верхом на Молнии в течение столь трагически краткого времени. Образ, который ты вспоминаешь сейчас, отличается от того, который ты когда-то унес в себе и который сопровождал тебя все эти годы с тех пор, как ты уехал. Лицо, встающее перед твоим мысленным взором сегодня, спустя столько лет, – это лицо абсолютного страдания, без притворства, надежды и снисхождения.

Внезапно ты чувствуешь острейшую боль, которую ни разу не испытывал прежде, боль такой силы, что нужно немедленно избавиться от нее или умереть. Эта чужая боль, однако в ответе за нее ты. Корни ее в прошлом, просто она наконец-то настигла тебя спустя много лет. Эту боль зовут Симонопио. Ты пытаешься от нее отделаться, призвав на помощь остатки здравомыслия, но горло свело судорогой, и в легкие проникает лишь тонкая ниточка воздуха, едва насыщая кровь кислородом, которого слишком мало, чтобы сохранять ясность мыслей. В дряхлом теле недостает энергии, чтобы выпустить эту боль наружу в отчаянном крике, способном заглушить даже вопль Симонопио в ту субботу твоего седьмого дня рождения, и все, что тебе остается, – рассказывать потихоньку дальше свою историю.

Ты поворачиваешься к водителю такси, которого называешь Нико, хотя в течение всей поездки не спросил его имени, да и сам он тебе не представился.

– Мне стало лучше. Едем дальше?

Да, Франсиско. Садись в свой казенный экипаж. Поезжай, куда собирался. Не останавливайся, Франсиско. Память и боль – твоя, чужая, общая – не оставят тебя в покое. Они будут напоминать о себе всегда, но сейчас ты на верном пути.

76

Надо бежать напрямик. Симонопио выбрал самую короткую тропинку и помчался во всю прыть. Он не слышал биения сердца. Не следил за дыханием и не видел ничего дальше ближайшего холма. Он знал, что сердце колотится, что он дышит, а мир продолжается за пределами его обзора, он по-прежнему жив, он движется, и все его чувства занимает одна-единственная цель. Холода он не замечал, он о нем просто забыл. Его босые ноги ступали по камням, веткам и колючкам, но он следил только за скоростью, еще один шаг, и еще, и еще, множество быстрых, устойчивых шагов, чтобы поскорее добраться туда, где его призывали, он же всю свою жизнь знал, что однажды его позовут.

И с каждым шагом он повторял свой настойчивый призыв: «Пора, это случилось, летите ко мне». Оглушенный тоской, он не знал, получит ли ответ. Не обращая внимания на царапины и раны, он не останавливался ни на секунду. Он не сбавил скорость, даже пробегая сквозь заросли колючих растений, которых заметно прибавилось с тех пор, как он видел эту поляну в последний раз. Он не остановился, как обычно, чтобы полюбоваться панорамой высоких гор, внезапно открывавшейся с точки, о которой знал лишь тот, кто бродил по этим местам. Он не притормозил, чтобы пропустить кролика, который, не подозревая об опасности, пересекал тропинку. Впервые в жизни он бежал бесчувственно и равнодушно, не следя за тем, чтобы не вспугнуть какого-нибудь зверька и не наступить на растение, и даже встреча с медведем, бродящим по здешним местам, не прервала бы его безудержного движения вперед. Оставалось много пути и мало времени, чтобы его преодолеть, – день схватки льва с койотом настал, и он спешил ей навстречу.

Только не знал, успеет ли вовремя.

77

Франсиско ничего не мог с собой поделать: когда вдали на холме показался Эспирикуэта, ему стало не по себе. Да, они условились встретиться, хотя Ансельмо вовремя не явился. Франсиско думал, что тот уже не придет; совместная работа была задачей, ради которой он и привез сына, однако теперь, когда все ямки были выкопаны, ему не хотелось никого больше видеть. Они начали с Франсиско-младшим, и он хотел, чтобы закончили они в том же составе. Если бы Эспирикуэта помогал с самого начала, явившись вовремя, работа заняла бы всего несколько минут, в то время как ему, непривычному к земле, и семилетнему мальчику, который заталкивал в ямку больше земли, чем вытаскивал, потребовалось около двух часов.

Сейчас, когда первое дерево было воткнуто ямку, он решил, что попросит Эспирикуэту прийти на другой день. Оставшиеся деревца они посадят вдвоем, и Франсиско-младший навсегда запомнит, что в детстве они с папой положили начало целой плантации.

Работы у них с Франсиско-младшим оставалось еще довольно много, но его это не смущало. Ему нравилось, что они с сыном трудятся бок о бок, вместе потеют, несмотря на холод, и казалось, что мальчик тоже рад общению с ним. В этот вечер они вернутся домой голодные как волки, с волдырями на руках, зато довольные хорошо выполненной работой и своими достижениями, которые были куда значительнее, чем посаженные пять деревьев. После долгого рабочего дня оба будут едва держаться на ногах от усталости, загадал он. Он взмахнул рукой в знак приветствия, ожидая ответного жеста. Однако вместо этого Эспирикуэта поднял маузер и прицелился – расчетливо, неторопливо, выровняв дыхание, как опытный стрелок, рассчитывающий попасть в цель с первого выстрела.

Франсиско Моралесу-отцу потребовалось лишь мгновение, чтобы в ужасе сообразить: Ансельмо Эспирикуэта целится не в какую-то абстрактную точку у него за спиной, к тому же в руках у него маузер, заряженный пулями, которые выдал хозяин, повторяя, что батраки должны почаще упражняться в стрельбе, чтобы развить меткость. Секунды хватило, чтобы понять: цель – он сам, он и его сын. Всего лишь одной секунды.

Он повернулся, чтобы загородить собой Франсиско-младшего, когда раздался выстрел, эхо которого заметалось между горами и землей, все еще ему принадлежавшей.

78

Ансельмо Эспирикуэта явился по приказу хозяина, как и было условлено. Они с сыном прибыли рано, почти на рассвете, то есть в обычный для начала работы час, но хозяин не появлялся. Несколько часов просидели на вершине холма, прислонившись спиной к дереву, холодные, голодные, и Эспирикуэта по настоянию сына уже готов был плюнуть и вернуться домой, раз уж хозяин так по-свински с ними поступает. «Для пеона, – подумал он, – время течет иначе, чем для хозяина, который запросто может нарушить слово и не явиться на встречу». Он был разочарован: он ждал этого дня, и не потому, что ему не терпелось заняться апельсинами, и не из-за любопытства, с которым прочие батраки отправились на берег реки поглазеть на чудо: в тот день должна была начаться жизнь, о которой он мечтал столько лет.

Назначенную Моралесом встречу Эспирикуэта воспринимал как угрозу, однако это будет последний раз, когда кто-то осмеливается ему угрожать; он тоже дал себе слово, что выполнит свое обещание. И апельсины тут ни при чем. Вот почему Ансельмо все еще сидел на холме. Он не знал, когда ему снова представится возможность защитить свою землю от того, кто собирается ее отнять, провести на ней непонятные и бессмысленные перемены – перемены, как и все остальное, нужные только хозяину и его семейству. После полудня желудок жалобно заурчал, как вдруг Ансельмо завидел повозку, груженную саженцами и лопатами. Эспирикуэта-младший с готовностью вскочил на ноги, чтобы броситься на помощь хозяину, но Ансельмо его остановил.

– Нет, сынок. Не сегодня.

Он забыл о голоде. Забыл о холоде. Так, вдали от хозяина, который по-прежнему ждал своего послушного батрака, отец и сын наблюдали, как другие отец и сын выбиваются из сил, выкапывая пять ямок, и, глядя на этих новоявленных земледельцев, неуклюжих, высоких, белокурых и холеных, Эспирикуэта уверился в том, о чем догадывался всегда: земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает, кто знает в ней толк и умеет сеять и жать, а не тому, кто взирает на нее с высоты своего коня, брезгуя запачкать руки.

– Эта земля моя.

Он ждал много лет и больше не намерен был ждать ни единого дня: настала пора смести со своей земли следы чужих ног. Уже очень давно в его в душе закончились запасы терпения и надежды, смирения и молчания. И если той женщине, желая выплеснуть накопившиеся обиды, он страстным шепотом перечислял все то, в чем она перед ним провинилась, – ты не смотрела на меня, когда я на тебя смотрел, а раз так, теперь ты вообще ни на кого больше не посмотришь, – пока их потные тела боролись, тесно прижавшись друг к другу, рука к руке, глаза к глазам, грудь к груди, одно одержимое желанием выжить, другое – желанием уничтожить, зубами и ногтями вырвать чужую жизнь, так что, вслушиваясь в ее последний вздох, он в конце концов всем телом ощутил блаженство, – сейчас ему предстояло сделать то же самое, но на расстоянии, с помощью маузера, в стрельбе из которого он так усердно упражнялся, который нежно любил и ласкал, как женщину, которой у него не было.

В тот день ему хотелось, чтобы его голос, его воля обратились в выстрелы, которые прогремят в тишине подобно грому.

Выкопав ямку, хозяин с сынишкой воткнули первый предназначенный для посадки саженец. Но Ансельмо Эспирикуэта не потерпит ни единого дерева на своей земле. И он поднялся с земли, чтобы его видели. Хозяин приветственно махнул рукой, высокомерный и важный, как всегда, а он, впервые не менее высокомерный и важный, поднял оружие и прицелился.

Вопреки уверенности Франсиско Моралеса, замершего в это краткое мгновение на расстоянии чуть более трехсот шагов, Эспирикуэта не сделал глубокий вдох, чтобы перед выстрелом задержать дыхание. Вместо этого, кивнув головой в сторону хозяина, он сделал нечто, в чем неустанно упражнялся долгие годы.

А именно – запел.

Щегол прилетел, а орел улетел.

В небо нырнул, крылом махнул.

Значит, командовать будет мул,

Вместо погонщика – мул.

И только после этого выстрелил.

79

Симонопио был уже в двух шагах, когда услышал выстрел. Он почти подоспел и в то же время безнадежно опоздал, и теперь воздух, которым он дышал, изменился: пахло горелым порохом и смертью, а густая тишина, повисшая над горами после выстрела, гремела у него в ушах и отдавалась в сердце.

80

Пули Франсиско не почувствовал. Все еще ничего не понимая, он заметил, как тело теряет волю, обмякает и падает лицом вниз, всей своей тяжестью обрушиваясь на сына. Зависнув на мгновение между желаемой вертикальностью и вынужденной горизонтальностью, между волевым порывом и растерянностью, Франсиско успел подумать, что, когда падение наконец закончится – кстати, почему он падает, ведь он не собирался никуда падать? – он скажет Франсиско-младшему, что пора возвращаться домой, потому что он неважно себя чувствует, к тому же нет смысла высаживать все деревья в один день: завтра они вернутся и продолжат, польют посаженные деревья, а потом будут любоваться, как они растут. «Вот увидишь, сынок, апельсиновые деревья растут быстро и быстро начинают плодоносить, главное – уберечь их от насекомых, холода и засухи. А заодно и от реформы. Вот увидишь. Увидишь, когда вырастешь: деревья, которые мы посадили сегодня, дадут обильный урожай, и ты приведешь сюда своих детей, чтобы они перепачкались в земле и их отругала мама, – мамы ругают нас, потому что любят, потому что, если они этого не сделают, кто будет растить нас людьми, сынок?»

Потом он вспомнил, что они так и не полили посаженные деревца: «Не беспокойся, сынок, надеюсь, кто-нибудь вспомнит про них и польет, а я что-то очень устал и, может быть, завтра никуда не поеду. Останусь в кровати на целый день, и пусть Беатрис побалует меня и понежит. А сейчас потихоньку пойдем к повозке, потому что Беатрис ждет нас с горячим шоколадом и тортом, она уже заждалась, ну и, конечно, поворчит немного из-за того, что мы с тобой такие чумазые: матери часто так поступают, но не беспокойся, сегодня у тебя день рождения, и я запрещаю всякие замечания».

«Как только переведу дыхание, – подумал он, лежа на земле лицом вниз, расстроенный тем, что левый висок ноет после удара о камень, и безуспешно пытаясь выплюнуть набившуюся в рот землю, – скажу Франсиско-младшему, чтобы тот возвращался домой без меня».

«Скажешь маме, что я скоро вернусь, что приду, как только смогу. Чтобы она меня ждала к ужину, потому что для тебя испекли торт. Сегодня же твой день рождения. Я хотел научить тебя сегодня всему, но она мне не позволила. Сказала: потихоньку, Франсиско. Да, конечно, давай потихоньку. Но сейчас я что-то очень устал. Видишь, прямо ноги не держат. Возвращайся домой один и старайся держаться в тени. И мне позволь отдохнуть тут в теньке. Поспеши, чтобы успеть к торту до того, как погаснут свечи, а они долго не горят. Они погаснут, но лучше погаси их сам, дунь на них как следует, потому что я уже, к сожалению, помочь тебе не смогу. Останусь тут поливать саженцы, соберусь с силами, встану и полью, потому что, если саженцы не полить, корни не приживутся. Корни – это главное, Франсиско. Поливай корни. Давай иди, мы с тобой забрались слишком далеко от дома. Беги, а то свечи погаснут. А я буду смотреть, как ты исчезаешь вдали, Франсиско. Давай иди. Где ты? Ты уже ушел?»

И тут до него донесся чуть слышный вздох, как будто под ним вздохнула сама земля. Чей-то слабый полузадушенный всхлип. Он с ужасом вспомнил, что упал на Франсиско-младшего. Он испугался, подумав, что сын вряд ли захочет и дальше иметь дело с таким неуклюжим папой, который упал на него и придавил своим весом. Надо бы приподняться, чтобы его выпустить, облегчить доступ воздуха, и, как только у него появятся силы, он откатится в сторону, чтобы выпустить мальчика из этой тюрьмы. Как только появятся силы. Да, похоже Беатрис прогневается не на шутку.

«Ты в порядке, сынок? Сейчас поднимусь, погоди», – попытался выговорить он, но изо рта не вылетело ни звука. «Это потому, что я ударился головой», – подумал он. Попытался вспомнить, когда падал в последний раз, но на ум ничего не приходило. Должно быть, в детстве, и наверняка тут же вскочил, отряхнул коленки и вернулся к своей любимой игре в прятки. Но тогда хватало глубокого вдоха, чтобы вернуться к пряткам, и еще несколько минут, чтобы начисто позабыть пережитый исп у г.

Надо восстановить дыхание и вновь обрести почву под ногами – он уже не был проворным и шустрым мальчишкой, как раньше, на это требовалось время. Удар повалил его, как большое дерево, которое, единожды рухнув, уже не поднимется. «Наверное, это и есть старость», – испугался он.

Ему захотелось немедленно встать и отряхнуть с себя страх. Он же очень торопится. Торопится, чтобы… Да куда он, собственно, торопится? Ему нужно встать, потому что он упал, а почему он упал? Что-то его толкнуло. Но где в таком случае Франсиско-младший? Краем глаза он видел деревце, которое они собирались посадить, ожидая, что сейчас из-за него выскочит Франсиско, выскочит и рявкнет, чтобы его напугать, но затем сообразил, что такой тоненький саженец вряд ли послужит убежищем даже для маленького мальчика. До него не доносилось ни звука. Только ветер, пробегавший сквозь заросли: легкой прохладной рукой ветер касался его лица. Эта тишина не нравилась Франсиско, он знал, что она невозможна, когда поблизости Франсиско-младший.

Он попытался его упрекнуть: «Не прячься, Франсиско, сейчас не лучший момент для игры в прятки. Выходи, ты меня пугаешь». Но слова рождались в его сознании, а не на языке, сил едва хватало, чтобы дышать, да и то поверхностно, не наполняя легкие полностью. И тогда он снова услышал слабый вздох где-то под ним и снова вспомнил, что упал на своего сына и сейчас Франсиско-младший задыхается под тяжестью тела своего отца. Под тяжестью его опрометчивых решений.

Внезапно растерянность отступила, хотя прояснившиеся мысли не привели к разрешению его сомнений и подозрений. Вслед за прояснением мыслей пришел ужас. Франсиско попытался пошевелиться и не смог. Попытался почувствовать движения сына под собой, но чувствовал лишь ледяную землю на лице да камень, о который ударился виском.

Он вспомнил о стоявшем вдали Эспирикуэте и его свинцовом приветствии. Приветствии, сбившем его с ног, заключил Франсиско. Он уже понял: голова – единственное, что у него работает, да и то с трудом, все ощущения в теле словно умолкли. Перед глазами он видел руку, лежащую на земле. Он узнал эту руку по шраму на костяшках и длинным узловатым пальцам, унаследованным им от отца: «Точно, это моя рука». Он узнал собственную руку, зато она его будто не узнавала: прежде всегда такая послушная, отказывалась подчиняться его приказам, стряхнуть землю или хотя бы увернуться от ручейка крови, бежавшего в ее сторону. Вот кровавый ручеек настиг ее. Намочил рукав.

Эта рука была единственной частью его тела, которую он видел, и ему казалось, что это единственная часть оставшейся у него человеческой природы: не видя другой руки, запястья, предплечья, ног, ступней, он пришел к выводу, что их для него больше не существует. И тут он понял, что прежде него самого все его тело переходит во власть смерти. И у него разбилось сердце – тот орган, который всегда чувствуется; даже если не слышишь его биения в потерявшем чувствительность теле, угадываешь его в душе. Как бы ему ни хотелось, теперь он не способен даже зарыдать. Не хватало воздуха. Зато были слезы, вольно и бесстыдно стекавшие по лицу, и он представлял, как они орошают апельсиновое дерево, смешиваясь с кровью, которая заливала землю, быстро покидая тело.

Этой земле, унаследованной от предков, он без раздумий отдал бы все: семью, мысли, время, юность, пот, занятия и даже проливаемые тайком слезы. Но никогда не думал, что однажды она потребует от него крови. Потребует жизнь его сына. «Хорошо ли будет расти это апельсиновое дерево, вспоенное моей кровью и слезами? Не будет ли чувствоваться привкуса крови в сладости его плодов? Я уже про это не узнаю, – понял он. – Это и есть смерть, – сказал он себе. – Моя смерть и смерть моего сына, которому я не могу помочь, как бы ни старался». Больше всего ему хотелось хотя бы на секунду увидеть дочек. Но главное – Беатрис: он всегда был уверен, что умрет, глядя ей в глаза. В том финале жизненного пути, который он сам себе предрекал, они состарятся бок о бок, как и обещали когда-то друг другу, а за долгие годы у них найдется достаточно времени, чтобы все друг другу рассказать, и не единожды, а множество раз, не обращая внимания на повторы. Он был уверен, что времени впереди еще много.

И сейчас, когда в теле едва оставались силы дышать, в последнем единственном взгляде – на большее сил все равно не хватало – он хотел подарить Беатрис все жаркие любовные взгляды, которые копил до лучших времен, потому что все время был занят, погруженный в ежедневные дела и неотложные заботы. Если бы перед ним сейчас оказалась его жена, он бы нашел способ в одном-единственном взгляде выразить все накопившиеся нежные слова, которые он говорил ей с тех пор, как ее встретил. И не только: его последний взгляд передал бы ей заодно и новые слова, предназначенные только ей одной. Но было поздно. И как бы ни хотелось ему произнести слова любви и прощания, он находил в себе лишь боль, сожаление и упреки.

Приняла бы она такие слова? Окажись Беатрис рядом, она бы погладила его ушибленный висок, обняла его, согрелась в тепле его тела, а он бы нашел в себе силы попросить у нее прощения и смиренно бы выслушал любую проповедь, которую изрекут ее уста, породят разум и сердце, потому что он этого заслуживал. «Я заслуживаю все твои упреки, дорогая, и не только за жирную мокрую землю, которая перепачкала одежду нашего непоседливого сына, но и за доверчивость и самонадеянность, за слепоту, которая не позволяла мне увидеть очевидное: мы в опасности. Я бы попросил прощения за то, что собственноручно распахнул перед этой опасностью дверь. Прости меня, это я пригласил к нам смерть, приветствовал ее, вместо того чтобы от нее убегать. Прости, Беатрис: своей неуклюжестью я убил нашего сына, которого я подарил тебе так поздно и забрал так рано».

Он бы попросил у нее прощения, но было поздно извиняться и тем более оправдываться. Откуда ни возьмись, до него донесся вкрадчивый, едва слышный, но с каждой секундой все более громкий, все более близкий голос: напев, которого он никогда толком не понимал, потому что никогда не вслушивался в слова, потому что никогда этого не желал, потому что до этой минуты значение слов было ему безразлично:

Щегол прилетел, а орел улетел.

В небо нырнул, крылом махнул.

Значит, будет командовать мул,

Вместо погонщика – мул.

81

В нескольких метрах от себя Франсиско услышал шаркающие шаги Эспирикуэты и, если бы мог говорить, взмолился бы, чтобы тот сохранил жизнь его сыну, который в эти минуты задыхался, зажатый между землей и тяжелым телом отца, оберегавшим и убивавшим одновременно. Франсиско не видел сына, но хотел почувствовать его рядом, поговорить с ним последний раз в жизни, пусть хотя бы взглядом. «Я пытался, – сказал бы он. – Пытался и обманул. Я обманул тебя, сынок, – сказал, что со мной ты будешь в безопасности, не бойся. И ошибся. Но теперь, сынок, и правда не бойся. Мы уходим вместе. Возьми меня за руку, сожми ее крепко. Мы уходим вместе. Прыгни высоко. Прыгни как можно выше. И ничто не заставит тебя упасть на землю».

Франсиско Моралесу оставалось лишь ждать, и, зная, что будет впереди, из глубины своего молчания, на которое его обрекла угодившая в него пуля, из глубины своего существа, со всей силой, какая у него оставалась, он горячо взмолился: «Пусть это будет мгновенно, чтобы он ничего не понял и не страдал; пусть его убью я, а не кто-то; пусть мое тело лишит его жизни раньше, чем кто-то другой заметит моего любознательного ребенка, моего отважного мальчика, который вот-вот увидит своего палача, потому что из этого путешествия нет возврата. Так пусть же смерть его будет легкой и нестрашной, Господи, пусть жизнь угаснет в нем быстро, пусть все произойдет мгновен но…»

Близко, слишком близко от своего лица он увидел стоптанные башмаки: они преспокойно расхаживали вокруг него, поднимая пыль, не давая глотнуть чистого воздуха. Он видел, как башмаки наступили на лежащую рядом чужую руку, и порадовался, что ничего не чувствует. Он закрыл глаза, ожидая удара, но снова открыл, когда вместо удара почувствовал возле лица влажное дыхание Эспирикуэты. Тот напевал ему на ухо тихо, почти нежно:

…настало время мулу

погонять погонщика…

Если бы его тело все еще принадлежало ему, он бы почувствовал, как по коже пробежал озноб, а в шею уткнулся ледяной железный ствол. Он не заметил, как пронзил ее раскаленный свинец, который прервал его размышления.

82

Не сбавляя темпа, бегущий Симонопио увидел издалека, как койот подошел к лежавшему крестному, присел и поцеловал его, подобно Иуде. Затем последовал еще один поцелуй: свинцовый, смертельный. Он видел, как довольный Эспирикуэта выпрямился и кивнул сыну, показывая, как славно потрудился над ненавистным телом, а затем презрительно пнул это тело в ребра носком башмака.

Лев покоился у ног койота, погибший от руки койота, как во множестве версий, которые Симонопио сочинял по мотивам услышанной в детстве сказки, не желая того и не в силах ничего изменить. Симонопио всегда это знал, но не понимал до конца: он не единственный лев, которого ненавидит койот. И в день решающей схватки, которого он так боялся, не он сразился с койотом, нет, не он. Он преспокойно прохлаждался на реке – упрекал он себя, – развлекаясь дурацким спектаклем, ради которого нарушил обещание, данное Франсиско-младшему как-то утром годы назад у изголовья кровати: «Я больше не оставлю тебя одного».

Но ради жалкой потехи он про него забыл. Бросил на произвол судьбы Франсиско Моралеса и его сына. Цена, которую каждый из них заплатил за спектакль, оказалась непомерной. Из-за его халатности изменилась вся жизнь, если она для кого-то еще продолжится. Но где же Франсиско-младший? Он где-то рядом. Симонопио его чувствовал. Он не мог разглядеть мальчика издалека, но обязан был разыскать его прежде койота. Нашлось ли у крестного время обезопасить сына? Вряд ли.

Койот атаковал исподтишка: в его намерения не входило кого-то предупреждать. Предатель выстрелил в спину, выпустив две раскаленные пули, пронзившие тело хозяина, его первую сегодняшнюю цель. Разгадав его намерения, Симонопио понимал, что львенком койот займется позже. Ребенка он не боится. Он расправится с ним спокойно, растягивая удовольствие, как некогда убивал Лупиту, терзая зубами плоть, вырывая глаза, не давая сделать вдох, с удивлением наблюдая, как, несмотря на пустые глазницы, по щекам катятся слезы; устав от возни, сдавил ей горло, заставив умолкнуть навсегда, затем поднялся на ноги, взвалил безжизненное тело на плечи и отнес к мосту через реку, а глаза оставил там, где Лупита рассталась с жизнью.

Симонопио не останавливало ни осознание трагедии, ни ненависть, ни жажда мести. Он по-прежнему бежал изо всех сил, окликая Франсиско-младшего и призывая своих пчел, которые, он чувствовал, уже близко. Пчелы спешили на зов, не испугавшись холода. Они знали, что многие из них погибнут в этот день, и готовы были жертвовать собой.

«Мы близко, близко», – отвечали пчелы в унисон, целым роем, и этот звук заполнял собой все пространство, отражаясь эхом в горах, пока не превратился в бурю, в ураган, готовый защитить поверженного льва вместе с его львенком, над которым нависла смертельная опасность.

Симонопио боялся, что койот насторожится, но Эспирикуэта оставался глух ко всему, кроме единственного сладчайшего звука, который все еще гремел у него в ушах, – грохота двух выстрелов, издалека и в упор, а также в первую очередь к голосу в его голове: найти и убить детеныша, покончить раз и навсегда с последним препятствием на его пути к земле.

Приближаясь, Симонопио увидел, как меняется физиономия Эспирикуэты: под телом Франсиско-старшего, более не представлявшим для него интереса, обнаружился Франсиско-младший. Он вытащил его, ухватив за рубашку, поднял и встряхнул. Ушей Симонопио достигли слабые стоны ребенка. Он был еще жив, но смерть подкралась к нему слишком близко. И тут Симонопио зарычал. Это был рык льва, бросившегося на защиту того, что ему принадлежало. Он прибыл слишком поздно, чтобы спасти одного, но почти вовремя, чтобы спасти другого. Если повезет.

83

После первого выстрела Ансельмо Эспирикуэта рысцой сбежал с холма. Он поднял с земли и спрятал в котомку использованную, все еще горячую гильзу, с наслаждением вдыхая запах горелого пороха. Это не был тот идеальный выстрел, о котором он мечтал. Он хотел выстрелить Франсиско Моралесу в лоб, вышибить ему мозги, выплеснуть из него спесь и гордыню, навсегда стереть с лица выражение превосходства, как он представлял себе бессчетное число раз, стреляя в цель. Но тот вел себя не так, как запланировал Эспирикуэта, он не был удобной статичной целью. Все усложнилось: по мнению Эспирикуэты, Моралес, разгадав его намерения, повернулся и бросился наутек. Вместо того чтобы выстрелить в лоб, ему пришлось стрелять в маячившую вдалеке спину. А это разные вещи.

– Но мертвец есть мертвец, – важно бросил он сыну.

Гордость распирала грудь Эспирикуэты, ритмично пыхтевшего на ходу. Он, как и прежде, напевал песенку, которая ему никогда не надоедала. Не беря в расчет предшествующей жизни, он готовился к этому дню девятнадцать лет и сегодня добился своего: одним выстрелом навсегда изменил судьбу.

Настало время…

Он больше не будет рабом, не станет гнуть спину. Настал день, когда мул поднял голову и заупрямился, потому что знал, как знал всегда, что хозяевам земли никто не вправе указывать, что делать, а чего не делать; что хозяева не ведают голода, нужды и тревог – вот почему они вырастают такими высокими и статными и смотрят людям в глаза. Наконец он стал хозяином земли. Эспирикуэта глубоко вдохнул воздух своей плантации, наполняя легкие пылью и свободой.

…мулу погонять погонщика.

Ансельмо шел к лежащему впереди телу, не глядя по сторонам. О мальчишке Моралеса он забыл; после того как папаша рухнул замертво, он выбросил этого щенка из головы. Однако, приблизившись к окровавленному хозяину, он с удивлением отметил, что мальчишки нигде нет. В нескольких метрах от тела он остановился, досадливо поморщившись. Может, вернулся в повозку? Не важно, он его разыщет. Мальчишка не жилец, даже если об этом еще не догадывается.

Удивило Ансельмо и то, что Франсиско Моралес был еще жив. Он чуть было не усомнился в своей меткости, но в следующий момент понял, что не промахнулся: пуля вошла в спину, на земле виднелась лужа крови, а значит, выстрел попал в цель. Моралес дышал и одновременно задыхался. Он был жив, но на пороге смерти. Остановившись, Эспирикуэта с удивлением осматривал все еще живого Франсиско Моралеса. Не желая участвовать в предстоящей расправе, сын отправился поглазеть на стоявшую в отдалении повозку Моралесов. Эспирикуэта не обратил на него внимания – этот момент, как и эта земля, целиком принадлежал только ему.

Он подошел к телу вплотную и наступил на неподвижную руку, опасаясь, что раненый что-нибудь предпримет для своей защиты, но тот не шелохнулся: не застонал от боли и не попытался вырвать руку из-под башмака, тяжесть которого не столько причиняла боль, сколько унижала его. Единственное, что еще оставалось живым во Франсиско Моралесе, были его глаза и рот. Заплаканные глаза понимали, что конец близко, понимали они также и то, кто палач. Рот пытался что-то произнести – безуспешно. Казалось, Франсиско Моралес его умоляет, хотя Эспирикуэту мало волновало, что собирался сказать хозяин своему бывшему пеону, ставшему его палачом. Его занимало лишь то, что хозяин валяется у него в ногах и ничего не может с этим поделать. Он с жадностью наблюдал, как надменность и превосходство покидают это тело и это лицо.

Настал день, когда хозяин наконец умолк и заговорил батрак. Единственный слушатель оказался в полном его распоряжении: Франсиско Моралесу ничего больше не оставалось, кроме как слушать то, что желает сказать пеон. Но пеон уже все сказал ему своей пулей. А остальное доскажет шепотом. Эспирикуэте пришло в голову, что неудачно попавшая пуля – это даже лучше: так у него есть время умертвить хозяина вблизи, интимно – почти как Лупиту, смотреть ему в глаза в последний момент, видеть, как жизнь его покидает, несмотря на то что он все еще дышит.

Он подошел к этому живому мертвецу, опустился на корточки; подобно нежному любовнику, склонился к его уху и напел несколько слов:

Щегол прилетел, а орел улетел.

В небо нырнул, крылом махнул.

Значит, будет командовать мул,

Вместо погонщика – мул.

Нашептывая слова куплета, распиравшие его столько лет, повторяя их страстно, как молитву, он поклялся себе, что они вылетели из его рта в последний раз. Настало время петь другие песни. Снова выпрямившись, он приставил дуло к шее Моралеса и, более не медля, выстрелил. Ружье сработало без осечки, Эспирикуэта остался доволен выстрелом. Пуля проделала свой путь с быстротой молнии, но гром от выстрела долго еще стоял в ушах, как напоминание о том, что назад пути нет.

– Мертвец есть мертвец, – повторил Эспирикуэта, всмотревшись в лицо убитого.

Слушая собственный голос, слившийся с затихающим эхом выстрела, внезапно он услышал еще один едва различимый звук – стон, легкий, как вздох. Тут-то Эспирикуэта и смекнул: под телом отца лежало тело сына, который тоже медленно умирал, придавленный мертвым Моралесом. Тем лучше – не придется терять времени на поиски. Его забавляло, что мальчишка сам угодил в ловушку и теперь задыхается. Он мог бы оставить его там, наблюдая за тем, как маленькое тело лишается сил и кислорода; наблюдать за ним, пока тот не умрет, одним камнем убив двух зайцев и наслаждаясь иронией судьбы. Но вовремя опомнился: зачем ждать, если он и так ждал слишком долго? Почему бы не прибить мальчонку и не покончить с этим делом раз и навсегда?

Носком башмака он отбросил мертвеца в сторону. Часть лица Моралеса снесло пулей, однако лоб остался цел, а голубые глаза пристально смотрели в небо. Мурашки пробежали по коже Ансельмо Эспирикуэты: на мгновение ему показалось, что хозяин все еще жив и вот-вот глянет в его сторону. Но нет, все это лишь обман зрения.

– Мертвец есть мертвец, – с облегчением пробормотал он.

Теперь мальчонка лежал у его ног, как секунду назад его папаша, – живой, но наполовину мертвый. Лишенный прижимавшей его к земле тяжести, он попытался шевельнуться, вдохнуть. Щенок упорно цеплялся за жизнь.

Что ж, Эспирикуэта готов был ему помочь. Он не замечал сигналов, которые издали подавал ему сын: «Сюда кто-то идет, осторожнее, папа!» В ушах все еще грохотал выстрел. Не заметил он и того – а если б заметил, это вряд ли привлекло бы его внимание, – что лошадь Моралесов внезапно куда-то рванула, словно и не была запряжена в повозку. Главное – завершить начатое: он взял мальчишку за шкирку, поднял, с силой встряхнул, чтобы густая дымка, которая заволокла его сознание, побыстрее рассеялась и щенок, как и папаша, понял, кто и как его прикончит.

Эспирикуэта вытащил нож. Приоткрыв глаза, мальчик не заметил угрожавшего ему острия. Пристально глядя на Эспирикуэту, он чуть слышно произнес всего одно слово, которое тот не расслышал:

– Койот.

И вдруг раздался страшный, протяжный рев, который заглушил все еще гремевший в ушах Эспирикуэты выстрел, и тот мигом понял: явился демон. После стольких лет безнадежных поисков, ни разу нигде с ним не столкнувшись и даже не видя его лица, в тот день он знал, что встреча неизбежна.

Страх овладел Ансельмо Эспирикуэтой. Он больше уже не хотел его видеть, не желал с ним встречаться, но понимал, что избежать этого не удастся. Он поднял глаза и увидел много всего одновременно: сын его удирал со всех ног, а демон, когда-то обитавший в обличье ребенка, с некоторых пор поселился в теле мужчины, позади же этого мужчины, над ним, перед ним – будто отворились ворота самой преисподней – клокотала живая, яростная и мстительная буря. Крылатая буря, которая вот-вот настигнет Эспирикуэту.

85

После самого долгого забега в своей жизни – бесконечного и, казалось, бесцельного – от жажды и отчаянного рева у Симонопио пересохло горло, легкие изнемогали от бега по враждебной земле, границы которой прежде он пересекал всего один раз. Он увидел, что Эспирикуэта испугался, отпустил ребенка и тот упал на горку мягкой земли, которую они с отцом набросали, выкапывая ямки для саженцев. Он заметил, что Франсиско-младший остался лежать там же, где упал, но знал, что он дышит. Он видел, как убегает Эспирикуэта, как по пятам следует разгневанная, неумолимая туча, которая с каждым мгновением все ближе и рано или поздно настигнет свою цель. Что сын, обогнав отца, тоже улепетывает от пчел, которые вылетели из своего улья, заслышав призывный вопль Симонопио.

Они вылетели ради него, жертвуя своей жизнью, презрев холод и собственный инстинкт, который много лет назад справедливо запретил им вторгаться на эту землю. Пчелы знали, что ждет их сегодня: они кого-то убьют и большинство из них при этом погибнет. Не оборачиваясь, он чувствовал их за спиной, но затем они сделали рывок и обогнали его. Он ни разу не видел, чтобы они летали с такой скоростью, – их объединяла общая воля и одно на всех желание убивать. Даже Симонопио, всю жизнь проживший среди пчел, почувствовал ужас, оказавшись в оке этого урагана, хотя знал, что яростная энергия направлена не против него: пчелы отлично знают свою добычу. Они отомстят тому, кто, живя на этой земле, ступая по ней, навсегда их оттуда изгнал.

В тот день они сами покончат со своим изгнанием. Симонопио видел, как они пролетают над телами обоих Франсиско, но больше за ними не следил. Какая разница, успеет ли Эспирикуэта добраться до холма и скроется ли в зарослях на склоне: он верил, что пчелы разыщут его повсюду, куда бы он ни направился, потому что сейчас он был у них на прицеле, а пчелы зла не забывают. Не зря рисковали они в тот день, не напрасно ждали годы, сменяя поколение за поколением. Эспирикуэта и его сын были уже мертвы, хоть не догадывались об этом.

Добежав до тела крестного, он едва на него взглянул: перед ним была всего лишь пустая оболочка. У него еще будет время – да что там, целая жизнь, – чтобы оплакать Франсиско-старшего. Но сейчас ему не до него. Его беспокоил только Франсиско-младший. Его беспокоила только жизнь. Становилась холодно, опускалась ночь.

– Франсиско, Франсиско, это я. Я здесь, рядом, – бормотал он, осматривая мальчика, но ответа не последовало.

На виске Франсиско, возле глаза, виднелась рана, которую Эспирикуэта успел нанести ножом, прежде чем его выронил. На затылке была еще одна, больше и глубже: возможно, мальчик сильно ударился, упав на камень. Обе раны кровоточили, одна больше, другая меньше: земля впитала всю кровь, которую тело мальчика готово было ей пожертвовать. Как минимум одно ребро было сломано упавшим на него телом отца. Из-за сломанного ребра Франсиско-младший дышал с трудом, однако Симонопио заметил, что ему самому не хватает воздуха, но он не наполнит легкие целиком, пока не покинет отравленную землю койота.

Он растерялся. Что делать? Если Франсиско тронуть, ему будет больно, но если не трогать, он умрет. Нет, надо увезти его отсюда как можно быстрее, доставить в безопасное место. Пока Симонопио не будет уверен в обратном – что койот мертв, – тот по-прежнему опасен. Становилось холоднее. Опускалась ночь. А койот все еще был на свободе. Нельзя везти Франсиско-младшего домой, это слишком далеко, а мальчик едва жив – раненый, избитый, без сознания, почти бездыханный.

– Я понесу тебя, Франсиско. Полежи пока, поспи. А завтра поедем домой.

Симонопио взял Франсиско на руки, как в те времена, когда тот был еще маленький, согрел его, пристроил у себя на плече бессильно обвисшую голову, стараясь меньше тревожить грудную клетку, и побрел в горы с единственной целью: добраться туда, где легче дышать, – подальше от земли койота.

86

В ту субботу в десять вечера, когда вся моль в доме была истреблена, ужин приготовлен и успел остыть, а свечи давным-давно воткнуты в торт, но так и не зажжены, Беатрис Кортес-Моралес ощутила настоящую панику. Жалкое выступление Пелудо давно кончилось, Пола, Мати и Леонор вернулись домой и немедленно все ей рассказали: про мошенничество, про струю воды, а в довершение – про страшный вопль Симонопио.

Беатрис не была удивлена столь плачевным завершением спектакля, однако странное поведение Симонопио встревожило ее не на шутку. Услышав про его побег, она ощутила ком в горле: что-то случилось, раз на пустом месте Симонопио закричал так, как не кричал никогда прежде. Она испугалась, что причиной странного поведения каким-то непостижимым образом стал Франсиско-младший. Но мальчик не один, а с отцом, ничего ужасного не могло произойти, думала она, пытаясь ухватиться за соломинку.

В восемь вечера она отправила няню Полу к Мартину и Леокадио с вопросом, не видели ли они хозяина. Утром, точнее, ближе к полудню, ответили те, они встретили хозяина и мальчика на дороге, ведущей к деревне, где в тот вечер были танцы. Выглядели они как обычно, вид у них был веселый. Когда пробило десять, а вестей от мужа и сына все не было, Беатрис отправила Полу в одну сторону, а Мартина в другую: Полу на танцы, чтобы созвать мужчин и попросить их срочно вернуться, а Мартина – к Эмилио и Карлосу Кортесам, чтобы сообщить об исчезновении обоих Франсиско.

Посыльные быстро вернулись, что напугало ее еще больше: это означало, что тревоги ее небезосновательны. Ей пообещали, что утром обшарят все окрестности и непременно их найдут. Вот увидите, сеньора, наверняка они где-то укрылись от холода и завтра вернутся, посулили ей на прощание слуги, чтобы хоть немного приободрить.

Всю ночь Беатрис просидела за обеденным столом, где торт со свечами напрасно дожидался виновника торжества. Нет, ей ничего не надо. Кофе? Нет. Горячий шоколад? Нет.

– Посидеть с тобой, Беатрис?

– Спасибо, мама. Иди спать.

– Я могу заварить чай…

– Да нет же! Оставь меня в покое!

И Синфороса печально удалилась, нисколько не обидевшись: она понимала и разделяла тревогу дочери. Она тоже отправилась на одинокую вахту в свое убежище, единственным украшением которого служили молитвенник и четки.

На своем посту в гостиной Беатрис неподвижно смотрела, как в окнах брезжит рассвет. Будь это возможно, она бы не моргала, чтобы не пропустить миг, когда муж и сын появятся на горизонте. Как она поведет себя, когда это случится? Конечно же, побежит навстречу. А дальше, что первым вылетит из ее рта? Упреки и ругань – или возгласы радости и удивления? В любом случае она будет плакать. В этот день она непременно будет плакать.

Около семи на горизонте появилась повозка, сопровождаемая всадниками. Однако, вглядевшись, она поняла, что лошадью правит не Франсиско: это был Карлос, ее брат. Она кинулась им навстречу, но резко остановилась, и не только из-за того, что в легких не хватало воздуха: ей хотелось хотя бы минутой дольше пребывать в счастливом неведении. И если бы у нее было чуть меньше собственного достоинства, если бы она чуть меньше сознавала свой статус жены человека, которому принадлежат здешние земли, она бы немедленно развернулась, побежала назад и заперлась у себя, наотрез отказавшись получать какие-либо известия.

Колени у нее дрожали, а сердце почти остановилось. Но она стояла неподвижно, мужественно дожидаясь, когда новости подкатят к ней на старых скрипящих колесах. И в ту же секунду ее блаженное неведение улетучилось: повозку и лошадь они нашли в чистом поле. А Франсиско чуть дальше, возле свежих ямок, в компании юных апельсиновых саженцев. «Да, сеньора, его убили». Она и сама уже все поняла.

Боль, нывшая под ложечкой накануне вечером, овладела всем телом Беатрис, начиная от мозга и заканчивая конечностями, включая и глаза, которые отказывались моргать, чтобы не заплакать, и уши, которые ничего больше не слышали, и голосовые связки, которые парализовало, так что она не могла закричать. Так она и стояла посреди дороги, ничего не спрашивая, не шевелясь, преграждая путь похоронным дрогам и прочим дурным новостям. Ей подумалось: раз новости прибыли, их уже не остановишь, даже если она простоит на дороге весь день. Однако она все стояла, упорно дожидаясь, пока они прибудут сами, без ее помощи.

– Беатрис… – Кажется, это говорит ее младший брат. Интересно, когда ухитрился Карлос потерять свой вечно залихватский вид? И когда лицо его успело стать таким суровым и бледным, спрашивала она себя, пока тот говорил. – Франсиско-младший… – Да, это ее брат, но она его не узнавала и не желала знать ничего из того, что он собирался ей сказать. – Ты меня слышишь? Беатрис!

Его старшая сестра, растерянно стоявшая посреди дороги, не находила слов, да и вряд ли искала. Он взял ее за руки, чтобы поддержать – или удержаться самому, обнять ее – или самому оказаться в ее объятиях, чтобы ее утешить – или получить от нее утешение, а главное, заставить как-то реагировать. Но ему не удавалось.

– Беатрис, – пробормотал он, гладя ее по плечам, пока наконец ее взгляд не стал осмысленным, и лишь тогда он решился сообщить ей вторую новость. – Франсиско мертв, а Франсиско-младший пропал.

Дальше ему пришлось удерживать сестру уже силой, когда внезапно та во весь голос стала выкрикивать имя Симонопио.

87

Она отказалась взглянуть на тело. Не захотела ни обмыть его, ни переодеть. То, что она считала своим величайшим долгом сделать для отца и Лупиты, она не захотела сделать для человека, кому она была плоть от плоти согласно закону Божьему.

– Как ты считаешь, что на него лучше надеть? – спросили ее, но она не ответила.

Отказалась она и от организации похорон, не стала оповещать близких и друзей о смерти своего мужа. Она не подумала ни о дочерях, ни о том, чтобы оплатить отправленную им телеграмму, не уточнила, в котором часу они прибывают. Когда ее спросили, не возражает ли она против гроба, который они хранили в сарае, тщательно укрывая от сырости и разрушения, она даже не поинтересовалась, что делает в ее сарае гроб: она так и не вспомнила, пока не увидела его стоящим на столе в гостиной и укрытым крышкой, что сама же купила его неведомо по какой надобности в день появления в их доме Симонопио. И велела хранить на всякий случай. Да, удивительное стечение обстоятельств.

Ее не волновало, что спустя почти двадцать лет сатин, которым гроб был обит изнутри, пожелтел и не был таким белоснежным, как прежде. Франсиско такое тоже не волновало. Она знала, что, если бы мог, он бы заметил: «Мы, мужчины, не обращаем внимания на такую ерунду, лучше не тратить понапрасну деньги и использовать то, что уже есть». Но что скажут тетушки и светские дамы? Ее это абсолютно не волновало. Никто не увидит содержимое гроба, потому что единственное, о чем она попросила, – чтобы гроб не открывали. Она не хотела, чтобы кто-то видел его таким – мертвым, сокрушенным, разрушенным.

Саму Беатрис, переждав некоторое время, чтобы дать ей немного успокоиться, и по рекомендации доктора заварив для успокоения нервов несколько чашек липового чая, донья Синфороса переодела в траурную одежду.

– Давай-ка, Беатрис, – говорила она, видя, что дочь не шевелится. – Посмотри, люди уже собрались.

Застегнув на ее платье все пуговицы (Беатрис и пальцем не шевельнула), ее отвели в гостиную и усадили рядом с гробом, чтобы принимать визитеров, жаждущих выразить соболезнования, не обращая внимания на то, что вдова не желает их принимать.

С другой стороны поставили стул для няни Рехи, которая покинула свое кресло-качалку, чтобы проделать долгое путешествие в гостиную, где проходило прощание. Она знала Франсиско с тех пор, как тот появился на свет. Теперь она провожала его, когда он этот свет покинул. Беатрис знала, что старуха вовсе не так бесчувственна, как порой казалась. Что она по-настоящему страдает. Она с трудом втягивала в себя воздух, с не меньшим трудом выдыхала обратно, и из дряхлой груди вылетал чуть слышный глубокий стон, который различали лишь уши Беатрис, женщины, которая разделяла эту боль и тоже чуть слышно стонала.

Никто не выражал соболезнования смуглой и твердой, как из дерева, старухе. Няня Реха уселась, закрыла глаза и не открывала их в продолжение всей церемонии. Посетители проходили мимо, словно она не имела к покойному никакого отношения. А Беатрис не закрывала глаз ни на мгновение, даже чтобы отшатнуться от нарастающей вокруг нее людской массы.

У нее не было сил, чтобы что-то сказать или крикнуть «нет», она не хотела никого видеть и ни с кем разговаривать; не хотела, чтобы кто-то к ней обращался или смотрел на нее; она хотела одного – чтобы ее оставили в покое, потому что тоже чувствовала себя мертвой, сломленной, разрушенной. И если бы в погребе завалялся второй гроб, лучше бы ей улечься в него, и дело с концом – ей, жене убитого мужа и матери пропавшего сына, которых она даже не проводила в последний путь, потому что в это время боролась с молью.

Сидя в гостиной, почти не мигая, она пыталась осознать преждевременное, новое, жестокое, страшное и вечное отсутствие Франсиско. Отныне и навеки. Навсегда. Она знала, что рано или поздно ей придется испить эту чашу до дна. Настанет день, когда она будет созерцать жизнь в полнейшем одиночестве, кое-как занимая себя в неподвижные дневные часы и глядя в потолок в пустые холодные ночи. Она знала, что тоска по Франсиско однажды возьмет свое.

Сегодня она хранила эту тоску в глубине сердца, потому что у нее была еще одна боль, более требовательная, более свербящая. Сегодня у нее не было времени ни размышлять о вдовстве, ни выслушивать чье-то сочувствие. Она хотела спросить всех этих людей об одном: что вы делаете около мертвеца, когда где-то замерзает пропавший ребенок? Если бы она хоть немного доверяла своему предательски ослабевшему телу, она бы вскочила с места и отправилась в горы, выкрикивая что есть силы имя Франсиско-младшего, пока тот не отыщется. Но рот утратил дар речи. А тело забыло, как ходить и держаться прямо.

Она была матерью потерянного сына, но в теле не оставалось сил, а дух был сломлен. Она не могла встать и отправиться на поиски, с ужасом думая, что именно найдет и найдет ли вообще, обреченная навеки скитаться в горах, призывая пропавшего сына, как Плакальщица из легенды. Беатрис позволяла себя обнимать, не противилась обращенным к ней словам утешения. Но ее собственные слова не находили выхода. В этот момент ничто не могло отвлечь ее от ужаса и растерянности, от чудовищной пустоты, которая разверзлась в самом центре ее существа.

Она была дочерью, затем сиротой, потерявшей отца, и смирилась с этим. Она была супругой, затем вдовой и, вероятно, однажды смирится и с этим. Она была матерью и… Как называются матери, утратившие детей? Может, ампутированные? Именно такой она себя чувствовала. Сейчас она была ампутированной матерью. Как с этим смириться? И когда утихнет боль?

Люди подходили к ней, заговаривали, давали советы, которых она не просила. Предлагали еду и питье. Но в тот день она могла лишь смотреть в окно на горизонт, сосредоточенная, выжидающая, думающая об одном – о чудесном появлении сына. Ее голова была занята лишь беззвучными воплями, гремевшими внутри. «Где ты, Франсиско? Тебе холодно, Франсиско? Ты один? Тебе страшно? У тебя что-то болит? Ты жив? Франсиско!»

Пока ее одевали, молчаливую, послушную, мать заверила ее, что братья продолжают поиски, что к ним подключилась местная полиция и мальчика будут искать, пока не найдут.

– Симонопио наверняка тоже ищет. Если Франсиско-младший жив, он найдет его, вот увидишь…

– А если мертв?

– Все равно найдет.

Он знал про это? Знал Симонопио, что его крестный мертв, а Франсиско-младший пропал? Если Симонопио жив, он про это знает. Если Симонопио знает, он его найдет. Но Симонопио тоже никто не видел со вчерашнего дня, после того как он внезапно и необъяснимо бежал с реки. Нет, они живы. Симонопио тоже пропал, как и Франсиско-младший. Они пропали, но живы.

«Франсиско, я тебя не чувствую. Тебе холодно, Франсиско? Что у тебя болит, Франсиско? Ты один? Тебе страшно? Не бойся темноты, что она может нам сделать? За тобой отправился Симонопио. Ты видишь его? Симонопио, ты его слышишь? Где ты? Ты спрятался? Я не слышу тебя. Ты там? Я не чувствую, жив ты или мертв. Ни жив ни мертв. Я даже не вышла попрощаться. Где ты? Ты жив? Где вы, Симонопио? Вы живы? Мертвы? Нет, нет, нет. Нет, Франсиско. Франсиско, ты один? Ты жив? Тебе холодно, Франсиско? Наверняка ты потерял свой свитер, Франсиско, а может, порвал его, малыш. А одеяла? Я же дала тебе с собой одеяла. Кажется, дала. Да, их было два. Или три? Такие синие. Хорошие одеяла. Но я не вышла с тобой проститься. Не сказала тебе прощай. Вам обоим не сказала прощай. Надо было заняться молью. Не важно. Если даже ты их потерял, ничего страшного. Приходи. Приходи поскорее. Иди ко мне. Живой или мертвый – приди. Никто не станет тебя ругать. У тебя что-то болит? Поболит и перестанет… У меня нет сил. Нет сил ни искать тебя, ни потерять. Ты жив? Франсиско, Франсиско, я не чувствую тебя, и я не попрощалась. Не чувствую тебя, потому что не попрощалась. Я не попрощалась. Почему я с тобой не попрощалась? По глупости, Франсиско. У тебя что-то болит? Что-то болит у меня внутри. Что-то у меня внутри сломалось, но если не заживает сегодня, заживет завтра… Нет, нет. Не заживет, если ты не найдешься. Не заживет, если ты не вернешься. Никогда не заживет. Возвращайся, иначе не заживет никогда. Если ты жив, то где ты, Франсиско? Я жива, но у меня не осталось ни одного целого одеяла. Симонопио, приведи мальчика и приходи сам. Если бы я пошла на поиски, я бы их нашла. Наверняка он все знал. Каким-то образом он все знал. Он их нашел. Как больно. Мне больно. А тебе, может быть, уже нет. Если ты мертв, то уже не больно. А если больно, значит, ты жив: мне больно, потому что я по-прежнему здесь и жду тебя. Одна. Больно от ожидания. Больно от сомнения. Заживет, за… Франсиско, Франсиско, Фран… Ты один? Я одна. Тебе страшно? Мне тоже страшно, Франсиско. Тоже страшно. Очень. От того, что я знаю, и того, чего не знаю».

Живого или мертвого – если Симонопио жив, он его найдет. Он нужен ей любой – живой или мертвый, чтобы встретить или проводить. И пусть она уйдет вслед за своими Франсиско.

После полудня из Монтеррея в сопровождении мужей прибыли Кармен и Консуэло, чтобы заняться подготовкой к похоронам. Обе были уверены, что, прибыв домой, упадут вне себя от горя в объятия матери, а она их, как всегда, утешит. Но, увидев, в каком она состоянии, они с тревогой осознали, что времени падать духом у них нет, придется взять на себя всю ответственность, потому что в этот момент мать не способна ни на что, тем более на утешение.

Семья была в сборе, и заупокойную мессу, как и похороны Франсиско Моралеса, назначили на другой день. Беатрис с силой оттащили от гроба, возле которого та зажгла свечу, но не за мертвого, а за пропавшего.

88

А Франсиско-младший тем временем не подавал признаков жизни. Прошло уже много часов, но мальчик на руках у испуганного Симонопио не просыпался.

– Где ты, Франсиско? Возвращайся.

Симонопио спел ему все песни, какие знал. Рассказал все сказки – кроме той, про льва и койота, потому что сам не хотел ее вспоминать. Иногда нужно давать отдых душе, отгородившись от всего, что причиняет ей боль.

– Что ты сейчас делаешь, Франсиско? Отдыхаешь?

Он долго шел с Франсиско-младшим на руках, пока не добрался до подходящего места подальше от отравленного воздуха Эспирикуэты. Это была расщелина в скале или маленькая пещера. Не идеальное убежище, чтобы провести много тревожных часов, но хоть какая-то защита от ледяного ночного ветра. В любом случае дальше он идти просто не мог – выбился из сил, начав бег с реки, да и Франсиско у него на руках был уже не младенец.

О существовании этой пещеры в горах Симонопио знал и раньше. Он уселся, прислонившись спиной к скале и по-прежнему держа мальчика на руках: ему не хотелось укладывать его на холодную землю, где он и так уже слишком долго пролежал, придавленный телом отца. Симонопио жалел, что не захватил с собой спальник. К счастью, он никогда не выходил из дома без старого ножа, подаренного крестным. Из скудного содержимого походного мешка взял с собой только баночку меда, и теперь смазал Франсиско раны, чтоб хоть как-то их подлечить. Его собственного тела было достаточно, чтобы укрыть мальчика от холода.

Он не спал, боясь потеряться в глубоком сне, подобно Франсиско. Как только мальчик проснется, думал он в первую ночь, они отправятся за повозкой, чтобы вернуться домой. Но Франсиско-младший не просыпался. Новый день наступил и прошел, но он все еще был без сознания. Симонопио знал, что крестная переживает из-за смерти мужа и пропажи сына, и ему хотелось облегчить ее горе, но это было невозможно. Знал он и то, что целая группа мужчин отправилась на их поиски, но двигались они далеко и в другом направлении, а выйти им навстречу он не мог: он ни за что не бросил бы мальчика одного и не потревожил его покой.

– Я никуда без тебя не уйду, – шептал он ему между двумя сказками или двумя песнями.

Он уже один раз нарушил свое обещание. И больше этого не повторится. «Все будет хорошо, Франсиско очнется», – утешал себя Симонопио, не зная, предсказывает ли он его выздоровление или всего лишь желает. Но Франсиско не просыпался, несмотря на все старания Симонопио вернуть его в этот мир с помощью голоса.

Постепенно, капля за каплей, он скормил мальчику весь мед, который взял с собой на реку. Краешком одеяла собирал воду, сочившуюся из трещины в скале, а затем капля за каплей увлажнял Франсиско язык, чтобы избежать обезвоживания. Мед кончился, пора было решиться – встать и идти, пуститься в обратный путь, несмотря на тяжелое состояние Франсиско и притаившегося неведомо где койота.

Симонопио знал, что поисковый отряд бродит в горах, но не знал, есть ли среди них койот, как было в тот раз много лет назад, когда все решили, что он потерялся. Симонопио не мог знать этого наверняка, потому что пчелы по-прежнему молчали, и он понятия не имел, удалось ли им догнать у бийцу.

Прошло почти сорок восемь часов, когда он наконец заслышал приближение поисковой группы. Пришла пора выйти из укрытия. Сжав на всякий случай в руке нож, подхватив Франсиско-младшего и стараясь держать его как можно бережнее, юноша вышел навстречу группе. Симонопио вздохнул с облегчением: это был дядя мальчика, Эмилио Кортес, за ним шагали Габино и Леокадио, однако юноша наотрез отказался отдать им Франсиско: по его мнению, именно он должен был его нести, несмотря на многочасовую усталость и ноющие мышцы. Никто другой не имел права передать мальчика матери.

89

Похороны Франсиско Моралеса состоялись в понедельник в полдень, после заупокойной мессы. Дочери захлебывались в рыданиях, они предчувствовали смертельную тоску по отцу, в суете похорон и многочисленных формальностей у них не было времени до конца осознать, что Франсиско больше нет. Синфороса, теща покойного, насквозь промочила слезами один из принесенных с собой платков. Другой платок, предназначенный для Беатрис, так и остался нетронутым, потому что во всей церкви была лишь одна пара сухих глаз: это были глаза вдовы, которая никак не могла сосредоточиться на происходящем вокруг.

Годы спустя, когда у нее наконец появились силы, чтобы поговорить об этом эпизоде с Кармен и Консуэло, Беатрис нисколько не сожалела о своем временном – и выглядевшим со стороны цинично – кататоническом ступоре. Когда в разгар поминок, отпевания и похорон некоторые благонамеренные посетители говорили ей, что случившееся – Божье испытание, она их не слушала. Когда иные визитеры, бесчувственные или невежественные, толковали ей о двух ангелах, призванных Богом, она, еще более бесчувственная, не принимала эти слова на свой счет. Когда новый отец Педро подошел к ней и заявил, что в основе душевного выздоровления заложено умение прощать и молиться за покойного супруга, пропавшего сына, а заодно и неведомого врага, она притворилась деревяшкой, как няня Реха.

Вскоре все было позади, не хватало лишь трехдневного богослужения за спасение души Франсиско Моралеса, который скончался без помазания. Беатрис собиралась присутствовать: ее мать наседала с удвоенной силой и не простила бы ей иного решения, так же как не позволяла отказываться от еды, мытья, сна, хотя единственное, чего действительно хотелось Беатрис, – это смотреть в окно и быть первой, кто увидит возвращение сына. Живого или мертвого.

Придет день, когда она оценит упрямство матери, но день этот был еще очень и очень далеко. Да, она отправилась на трехдневную мессу: ее заставили соблюсти верность обычаям, но молилась она исключительно о возвращении сына. Об упокоении души Франсиско она помолится позже. Франсиско поймет ее и простит. Спешить все равно некуда.

– Беатрис. Взгляни на меня, Беатрис.

Она с усилием подняла глаза на мать.

– Леокадио пришел за повозкой.

– Что?.. – Она не могла поверить. Из своего окна она видела лишь кусочек пустой дороги.

– Пока ничего не знаю. Мне Пола сказала: Леокадио пришел и сразу ушел, ничего не объяснив. Вон туда. – Она указала на дорогу, которую видела со своего места. – За дом, по тропинке Рехи. Может, подождешь там?

Долгие годы все называли эту дорогу тропинкой Рехи, потому что именно по ней старуха неизменно направляла свои стопы, точнее, взгляд; это она привела когда-то Реху к плачущему ребенку, и по ней же Реха вернулась с ребенком на руках на той самой повозке, которую ждали теперь они обе, одна сидя в кресле-качалке, другая – в кресле у окна. Одна с закрытыми глазами, другая с широко раскрытыми. Каждая в ожидании своего ребенка. «Живые или мертвые? Живые или мертвые? Живые или мертвые?» – скрипело нянино кресло-качалка.

Вот-вот они получат ответ на вопрос, который беспрерывно задавали себе в течение последних двух дней. Но Беатрис Кортес, вдове Моралес, хотелось вернуться к другому окну, чтобы смотреть в другую сторону. Она полагала, что в любом случае лучше знать. Лучше получить сына назад, даже если тот мертв. Хотя самоесамое страшное – это узнать, что сын вместе с отцом принял насильственную смерть от руки убийцы, и получить назад его изуродованное, разложившееся тело, которое ей придется снаряжать в последний посмертный путь. В противном случае всю оставшуюся жизнь она будет грызть себя за малодушие.

Не отходя ни на секунду от своего наблюдательного пункта, она ненадолго закрыла глаза, как няня Реха. Но уши закрыть невозможно. Все ближе и ближе раздавался зловещий стук колес и топот лошадей по земле и камням. Отгораживаться от мира не имело смысла, так только хуже: то, что не видели глаза, достраивало воображение, поэтому Беатрис решительно выпрямилась, вышла навстречу повозке и увидела, что ни Франсиско, ни Симонопио впереди нет. И все поняла. Замерла, задержала дыхание и слезы и сказала себе:

– Его везут домой мертвого, как отца.

90

Симонопио отправился к себе в сарай, а не в горы.

Кроме того, что он должен был сдержать обещание и не оставлять Франсиско, израненные ноги теперь нестерпимо ныли, так что сама мысль о том, чтобы надеть башмаки и куда-то пойти, казалась мучительной. Он вспомнил, что в спешке оставил на берегу единственные свои башмаки, которые превратились в добычу, унесенную жадной рекой. А еще Симонопио искал утешения возле остатков своего улья – пчелы-королевы и других пчел, в силу юного возраста не вылетевших на его призыв. Пчелы в нем тоже нуждались: у них был траур по погибшим собратьям. Их потери тоже были непоправимы.

Под огромным куполом опустевшего гнезда, выстроенного пчелами среди потолочных досок за девятнадцать лет, Симонопио наконец-то позволил себе крепко уснуть, прервав свое неустанное бдение. Израненное тело и сердце требовали покоя. Немного придя в себя, поев и попив, чего не делал с того момента, как нашел Франсиско-младшего, Симонопио спал двое суток подряд. Ночью он приоткрывал глаза и видел няню Реху, которая сидела в изножье кровати, тихонько покачиваясь. Но вскоре глаза закрывались сами. У Симонопио не было сил держать их открытыми, чтобы взглядом объяснить старухе, что отныне жизнь изменится навсегда, наполнившись болью. А может, его глаза не желали становиться дурными вестниками.

Сквозь сон он чувствовал, как его заходила проведать крестная, приносила еду и чистую воду, трогала лоб, гладила по щеке, обрабатывала раны на руках, лице и ступнях, смазывала их мазью, но он не в силах был вырваться из своего забытья, чтобы расспросить о Франсиско, ответить на вопросы или поблагодарить за заботу. Издалека он слышал обращенные к нему слова: «Франсиско-младшему лучше, он потихоньку приходит в себя, разговаривает, спрашивает про тебя».

– Доктор говорит, что ты поступил правильно, не трогая его лишний раз. Иначе ты бы потревожил рану на голове и сломанное ребро.

Вспомнив, с какой силой Эспирикуэта встряхнул мальчика, вспомнив о боли, терзавшей Франсиско, пока Симонопио нес его на руках, он едва не вскочил на ноги, но вовремя себя сдержал: главное – Франсиско в безопасности. За ним ухаживают, и сейчас ему тоже надо отдохнуть, чтобы быть готовым к предстоящим переменам. Он проснется, когда почувствует, что мальчик полностью пришел в себя. Они нужны друг другу. Это был срок, который он себе отвел, чтобы вернуться к своему долгу. Приняв это решение, Симонопио заставил себя отключиться от всего: от недоумения, которое вызывал в нем безмолвный и опустевший потолок, под которым он спал, от ритмичного покачивания няниного кресла-качалки, от слов Беатрис, которые она неизменно повторяла на прощание:

– Спасибо, Симонопио. Пожалуйста, прости меня.

Он понял реакцию крестной, когда после двух дней непрерывных терзаний, увидев ребенка у него на руках и еще не зная, жив тот или мертв, она отвесила ему пощечину. Он знал: в противном случае она бы рассыпалась на куски, и, верная своей натуре, Беатрис Кортес-Моралес предпочла остаться сильной. Когда же он передал ей с рук на руки живого сына, в ее глазах снова мелькнула та лавина, та буря, которая поселилась в них со смертью Лупиты. Эта ярость была направлена не на него. Эта ярость относилась к койоту.

Ей не за что было благодарить кого-либо. И не за что было прощать.

91

Мама так никогда и не простила себе ту пощечину. До самого дня своей смерти, требовательная к себе, как и прежде, она корила себя за ничем не оправданную вспышку гнева.

До последнего дня жизни мама жила своим «Зингером», вспоминая все хорошее, стараясь забыть плохое и набраться сил, чтобы мужественно встретить сюрпризы, которые преподносит ей жизнь, – как хорошие, так и плохие. Она упорно не желала менять свою машинку с механическим приводом на электрическую, которую я ей однажды подарил. «Эта новая шьет хуже, у нее противный звук, никак не могу приспособиться», – сказала она, выискивая все новые и новые недостатки. Зато, когда мама умирала, ноги у нее были крепче, чем у марафонца, – так усиленно жала она на педаль, стремясь поддерживать успокоительный ритм, сбивавшийся лишь при воспоминании о пощечине, которую она отвесила Симонопио в тот далекий день. В эти минуты ее мирное трак-трак-трак прерывалось, превращаясь в беспорядочное тракататраката-траката, от которого в конечном итоге запутывалась нитка или соскальзывала ткань. Тогда она останавливалась, не завершив шитье, и некоторое время рассеянно блуждала по дому, вновь и вновь перебирая в памяти события моего седьмого дня рождения и мучительно соображая, как правильнее было бы поступить с Симонопио, с отцом и со мной.

Но она поступила так, как поступила, и исправить уже ничего было нельзя; невозможно сделать реальным сослагательное наклонение, все эти бессчетные «бы», оставшиеся с ней до конца жизни: «Я бы его обняла, я бы сказала ему, что все время думала и о нем тоже, боялась за него». В защиту мамы следует добавить, что именно так она повела себя с Симонопио, как только представилась возможность что-то исправить, хотя никакие извинения не казались ей достаточными. То, что случилось, отменить невозможно, и пощечину мама все-таки дала, утверждая затем всю свою жизнь с непоколебимой твердостью и острым раскаянием, что ни разу ни до, ни после никого не ударила. Мои возражения она не слушала: шлепки, те самые бесчисленные шлепки, которые она так щедро мне отвешивала, пощечинами мама не считала. «К тому же ты их заслужил, – добавляла она всякий раз, когда я пытался ее разубедить. – Ты их заслужил, а Симонопио – нет».

92

Мамин брат, дядюшка Эмилио, так гордился тем, что разыскал в горах Симонопио и Франсиско, что Беатрис так и не отважилась ему возразить: «Не ты нашел Симонопио, а он тебя». Беатрис была очень благодарна за те неимоверные усилия, которые приложили братья и другие мужчины, без устали искавшие ее пропавшего сына. Подробностей она не знала, но и без них было ясно, что мальчика спас Симонопио. Как понять и донести до других, что именно он это сделал? Как объяснить его внезапное бегство с реки? Для Беатрис, которая всегда об этом догадывалась, поведение крестника было неопровержимым доказательством его чудесных способностей, удивительного дара, который она держала в тайне и не обсуждала ни с кем, кроме мужа. Сердце болезненно сжалось: мужа, которого больше нет.

Никто не спрашивал, где были все это время Симонопио и Франсиско, что делали они, ожидая подмоги. Достоверно было известно лишь то, что кое-как удалось рассказать самому Симонопио. Ожидая повозку, которая доставит Франсиско домой, Эмилио спросил, не подозревает ли он кого-нибудь, на что Симонопио утвердительно кивнул. У Эмилио и его людей уже были кое-какие предположения, но важно было пообщаться со свидетелем, пусть даже немым и необразованным.

– Мы нашли лошадей Эспирикуэты на холме, неподалеку от… неподалеку от того места. Это были они?

Симонопио кивнул.

– Что случилось?

На этот вопрос Симонопио отвечать отказался, и даже его крестная так и не узнала подробностей. Симонопио понимал, что пересказать все невозможно: даже если бы кто-то смог его понять, он бы не справился с описанием той страшной сцены, тех жестоких образов, которые навсегда останутся в его памяти. Он бы ранил этих людей еще сильнее, а он не хотел допускать подобного. И потом, как передать унижение, тоску, ужас, страх, боль, жестокость и равнодушие, свидетелем которых он стал? Передать это было невозможно. Он не мог и даже не хотел пытаться. Вместо ответа Симонопио, ошеломленный воспоминаниями, заплакал. Не зная, как утешают в таких случаях, Эмилио грубовато похлопал его по плечу. Казалось, Симонопио не в курсе того, что мужчины не плачут, тем более на глазах у других людей. Он рыдал всю дорогу, пока повозка не подъехала к дом у.

Даже в отсутствие подробностей всеобщие подозрения вскоре переросли в уверенность: Симонопио был свидетелем убийства Франсиско Моралеса, а виновником был Ансельмо Эспирикуэта. Поговаривали также и об участии сына, однако Беатрис сомневалась, что тот нажал на курок. Зато в виновности пеона она не сомневалась ни секунды.

Оба они как сквозь землю провалились, и их исчезновение стало причиной всеобщей тревоги. Их разыскивала местная полиция: оба Эспирикуэты не вернулись домой, и с той субботы никто их не видел. Никаких следов также не нашли. Лошадей они бросили, но в поезд не сели. Все пришли к одному и тому же заключению: эти двое по-прежнему бродят по горам, скрываясь от правосудия, а ночуют в пещерах. Нашедшему их обещали крупное вознаграждение. Возле дома Моралесов выставили охрану на случай, если этим двоим вновь придет в голову напасть.

Беатрис знала, что после закрытия банка у них оставалось не так много средств, однако готова была раскошелиться. Позже она придумает, как выплатить вознаграждение нашедшему и жалованье батракам, даже если для этого придется взять заем в счет грядущего урожая. Убийцы узнают, что сделает с ними цивилизованная женщина по имени Беатрис, когда их схватят. Узнают, что она скажет, точнее, крикнет, в лицо убийце своего мужа. Холеная светская Беатрис скрывала в себе Беатрис древнюю, первобытную, которую она никогда никому не показывала, Беатрис мстительную и кровожадную, которую она до поры до времени держала под контролем: вырвавшись на свободу, она не успокоится, пока не вырвет у убийцы глаза и не сдерет с него кожу.

Невозможно. Это невозможно, даже если его найдут. Она женщина, а месть – не женское дело. Но кое-что она могла сделать, чтобы хоть как-то удовлетворить терзавшую ее жажду мести.

– Поезжайте к дому Эспирикуэты на тракторе и снесите его.

Леокадио и Мартин посмотрели на нее с удивлением.

– Как, прямо с девочкой?

– С какой девочкой?

– С его дочерью Маргаритой. Они бросили ее в доме.

И правда, она вспомнила девочку, которая так обрадовалась, получив в подарок одежду и тряпичную куклу, сшитую из лоскутков и подаренную ей в тот день, когда Беатрис отправилась к Эспирикуэте выразить соболезнования по поводу гибели его семьи, а тот напал на Симонопио, еще ребенка; тогда она твердо решила потребовать, чтобы муж выгнал батрака. О своем решении она забыла на полпути – сама уже не помнила почему. И не сделала ничего, чтобы вовремя обезопасить семью от убийцы. Это была непростительная ошибка. Она не обратила внимания ни на голос интуиции, ни на очевидные факты, и эта халатность дорого обошлась ей, навсегда изменив ее жизнь и наполнив ее всю болезненным ощущением непоправимой потери. Во всем виновата она сама. Ей хотелось попросить у мужа прощения, но было поздно. Слишком поздно для всего.

– Нет, конечно. Дом снесите, а девочка пускай соберет свои вещи и уходит. Дайте ей денег, чтобы она купила себе билет на поезд. Если хочет остаться, отведите ее к монашкам или подыщите работу в какой-нибудь семье. Не желаю видеть ее и что-либо о ней знать.

В те дни она никого не принимала. Близкие подруги приходили, чтобы с ней посидеть, отвлечь ее, поздравить с возвращением сына, но у нее не было ни сил, ни желания с ними общаться. Найденный сын все еще не поправился. Когда Франсиско-младший станет таким, каким был всегда; когда ей не придется отвечать на одни и те же вопросы, которые он задавал всякий раз, когда просыпался, потому что прошлые ответы в памяти не удерживались; когда он перестанет извиняться за какие-то неведомые проступки; когда она перестанет рыдать всякий раз, заглянув в его растерянные глаза, – тогда она хоть немного станет похожа на прежнюю Беатрис. И придет пора поразмыслить, как она будет жить дальше.

У женщины, начавшей жизнь с чистого листа, женщины, столкнувшейся с насилием, больше не было мужа, а значит, подружки и развлечения ей тоже не были нужны. Теперь она была одинокой вдовой, которая в ответе за все, начиная от недельной зарплаты прислуге или моли, которая снова завелась в доме, и заканчивая планированием будущего.

«Зингер» настойчиво призывал ее к себе своим русалочьим пением: «Приходи и забудь обо всем, утешь свою боль неустанным трак-трак-трак». Беатрис не могла позволить себе этот отдых. Более неудачного момента не придумаешь. В будущем у нее найдется время, чтобы отдохнуть, но пока мысль об отдыхе казалась ей невозможной. Настало время решать текущие вопросы, проявляя присущую ей силу характера, и хоть немного освободить мать от забот. С той апрельской субботы донье Синфоросе пришлось самой решать все вопросы, которые Беатрис оставила без внимания, погрузившись в бездонное отчаяние. Теперь Беатрис была благодарна матери за все то, что еще недавно ее раздражало. Она была благодарна, что та не позволяла ей опуститься и окончательно пасть духом. И что отложила трехдневную мессу за упокой души Франсиско до лучших времен, хотя Беатрис об этом не просила.

Донья Синфороса вернулась к медной кастрюле, в которой помешивала козье молоко и патоку, находя утешение в молитвеннике и четках. За кого она молилась? За душу убитого зятя? Возможно. За здоровье внука? Наверняка. За дочь, на чьи плечи легла вся тяжесть мира? Несомненно. Беатрис тем временем сидела у постели раненого сына, любуясь его лицом, охраняя сон, надеясь, что в следующий раз он проснется с ясной головой. Когда приходили дочери, спрашивая, что же теперь делать, она не отвечала. Она и сама не знала. Впервые в жизни Беатрис Кортес-Моралес не знала, что ей делать со своей жизнью. Хуже того, что делать с жизнью своего сына. Ей стало страшно.

Чтобы не отвечать на досужие вопросы, чтобы на нее никто не давил, она оставляла Кармен и Консуэло присматривать за Франсиско-младшим, а сама шла навестить Симонопио, который в ней тоже нуждался, хотя няня Реха не отходила от него ни на шаг, а няня Пола заботилась о нем как могла. А может, это Беатрис был необходим Симонопио? Быть может, в его глазах она надеялась увидеть прощение? Она могла бы оправдать себя тем, что обезумела от горя в момент, когда отвесила пощечину Симонопио, но Беатрис Кортес не любила обманываться. Она не хотела снимать с себя ответственность за собственные поступки: какое бы горе она ни переживала, Симонопио не заслуживал такого обращения, и отныне она сделает все возможное, чтобы он это понял и ее простил.

Когда Франсиско и Симонопио поправятся, у нее найдется время подумать о будущем. В ближайшие дни нужно взять себя в руки и найти правильные слова в тот момент, когда сознание вернется к Франсиско и он спросит, где папа. Она надеялась, что дурную новость достаточно сообщить один раз. Что сознание мальчика готово к тому, чтобы понять ее и принять. Что удар будет всего один, хотя мучиться ему предстоит долго, как и ей самой, целиком отдавшейся горю и полному одиночеству.

– Мама, скорее. Франсиско-младший пришел в себя и спрашивает про папу и про ружье.

Она все еще не была готова ответить на этот вопрос, но будет ли она готова когда-нибудь? Есть ли более мягкий способ сообщить ребенку, что папа мертв, что его убили? Нет, вариантов не существовало, ответ был только один: смерть – это навсегда.

– Да, Кармен, иду. И еще, твоего брата зовут Франсиско. Просто Франсиско. Называй его отныне этим именем.

Это был единственный Франсиско, который у них остался.

93

«Твой отец умер, а ты только и думаешь что о своем ружье».

Нет, нет и нет. Возможно, со стороны это выглядело именно так, раз так это поняли мама и сестры, но на самом деле все было иначе. Одна из немногих подробностей той субботы, оставшихся у меня в памяти, был момент, когда папа подарил мне ружье. Я не помнил – и меня мало интересовало, – из какой древесины было сделано это ружье, какой оттенок у нее был, темный или светлый. Я так к нему и не притронулся и не нарушил обещания, данного папе, когда он подарил мне ружье. Спрашивая о ружье, я интересовался вовсе не им. Меня интересовал лишь отец, недаром же он сказал, что ружьем можно пользоваться лишь тогда, когда он со мной.

Подаренное ружье означало, что мы будем проводить вместе много времени, и в моем разуме, и без того не слишком крепком, к тому же пострадавшем из-за черепно-мозговой травмы, прочно засело, что, если появится ружье, появится и папа и позовет меня с собой. Спрашивая о ружье, я думал только о папе.

Кстати, ружье так и не нашлось.

94

Его унес Эспирикуэта-младший. Мы всегда это подозревали. А теперь я знаю точно.

95

Если бы твоя мама знала, что стало с убийцами, она, возможно, действовала бы по-другому. Но и через месяц после трагедии она не решалась выйти из дома и держала домашних взаперти, несмотря на то что ты почти поправился, тебе хотелось поиграть и даже вернуться в школу.

Неподалеку по-прежнему дежурили часовые. Для мамы, как и для всех, злодей разгуливал на свободе. Все боялись и не выпускали тебя из дома даже в сопровождении Симонопио. Беатрис Кортес не сводила с тебя глаз. Твое возвращение – возвращение ее единственного Франсиско – было для нее чудом, а свежий шрам на твоем лице напоминал о том, сколько она потеряла и как близка была к тому, чтобы потерять вообще все.

96

Беатрис Кортес-Моралес знала, что больна, и даже доктор Канту не осмеливался поставить диагноз, чем именно. Физических симптомов не было, но напоминающий раковую опухоль недуг под названием «безутешная вдова» пожирал ее изнутри, и чем сильнее разрасталась опухоль, тем меньше она становилась похожа на прежнюю себя. Какое искушение сдаться, утонуть в этой болезни навсегда. Безутешная вдова. Навсегда, как ее собственная мать. Стареющая безутешная вдова. Одинокая безутешная вдова, ведь мужчина, который должен был идти с ней рука об руку до самого конца жизни, дал обещание, которое выполнил только наполовину: «Я никогда не состарюсь и не позволю состариться тебе».

Как соблазняли ее подруги, которые приходили каждый день и наперебой сострадали, сопереживали, утешали, предлагали все решить и уладить, сходить по поручению или на рынок, хотя наверняка не купили бы того, что было действительно нужно. Какое облегчение, что все оставили наконец ее в покое, будучи уверенными, что она будет оплакивать мужа. По этой же причине никто ничего от нее не ждал: ни ее присутствия на собрании светских дам, ни присмотра за строительством нового казино. Даже того, что она с ее безукоризненным вкусом помогла бы выбрать мебель для казино.

Как соблазнительно было предложение братьев взять на себя контроль за землей, работниками и урожаем. «Не стоит волноваться, Беатрис». Они готовы были всю жизнь помогать старшей сестре, впервые проявлявшей сомнения и колебания.

До поры до времени странная растерянность Беатрис касалась лишь управления землей, которой прежде занимался муж: «Посадить новые деревья или отложить на будущий год?» – «Не знаю, решайте сами». – «Может, привитые деревья продать?» – «А что вы сами думаете на этот счет?» Она знала, что, если так будет продолжаться и дальше, ее сомнения и колебания распространятся и на повседневную жизнь: поменять ли ребенку школу? Пойдет он к первому причастию в этом году или в следующем? Кто будет его крестным? Отправить ли его учиться в другую страну? Какого цвета платье надеть? Могу ли я поехать в Монтеррей?

Так-так-так, так-так-так… Какое блаженство часами слушать гипнотическое тарахтение «Зингера», забыв о страхе, так-так-так, так-так-так, о собственной никчемности, об одиночестве, о расспросах сына, о его просьбах взглянуть на воскресшего Лазаря, о вечном долге перед крестником, о старой матери, возмущенной тем, что дочь ее бросила, о выздоровлении Франсиско, который устал от ее чрезмерного внимания. Так-так-так, так-так-так, так-так-так, так-так-так, так-так-так. Как соблазнительно было бы сбежать, раствориться в прохладе пустых ночей, в темноте, сбежать от одиночества, от холодной постели, от простыней, которые постепенно теряли запах любимого тела.

Но время не остановишь. Несмотря на болезненную пустоту рядом с ней, солнце ежедневно вставало и садилось, впрочем, спустя многие дни после пережитой потери этот факт уже не изумлял ее, как раньше. Пустые ночные часы проходят не напрасно, не позволяют расслабиться в своей беспощадной жестокости, приносят пищу для размышлений и многого требуют, потому что в ночное время страх становится еще страшнее, горе горше и то, что ты сделал или нет, приносит еще больше страданий.

В глубине ночи многое видится отчетливее. Так же как воспоминания предлагали ей бросить все ради собственной бездонной черноты, они же делали ее зрение острее, и то, что Беатрис Кортес увидела в этой ретроспективе, заставило ее избавиться от всех соблазнов и исцелиться от вползающей в нее тьмы, но не силой лекарств, а за счет силы воли.

Прошел месяц – как, неужели целый месяц? – со дня смерти мужа, и пусть не для себя, но она обязана была выполнить это для него: переступить через себя, снова стать сильной женщиной, которую, отправившись на смерть, Франсиско-старший оставил дома отвечать за их сына, их дом.

Она все еще боялась выходить из дома. Это правда. Потому что в ту апрельскую субботу Эспирикуэта не только отнял у нее мужа. Он украл ее покой. Одна мысль о том, чтобы отправить выздоровевшего Франсиско в школу, наполняла ее ужасом: а что, если Эспирикуэта выскочит на дорогу, как волк из сказки? Тот же страх не позволял ей ежедневно отпускать няню Полу одну за хлебом, как было заведено. Отныне ее всюду сопровождал Мартин, что не нравилось ни няне Поле, ни Мартину. Но она больше никому не отдаст ни частички своей жизни. Это решение она приняла в ту ночь, когда нашла утешение в сладких песнях, которые пелись не для нее. Воля поможет ей принимать решение, воля поможет победить страх. Она вспомнила обещание, данное когда-то себе самой: никогда, даже в старости, она не будет ничьей тенью. Она не даст другим принимать решения за себя. Она не позволит себе буксовать.

С горьким сожалением вспоминала Беатрис, как часто мешала мужу планировать пугавшие ее перемены, ссылаясь на традиции как на неотъемлемую часть жизни ее семьи. Лучше уехать в Монтеррей, предлагал ей Франсиско в те ночи, когда им овладевало уныние, но она останавливала его – убеждала его продолжать заниматься тем же, что и раньше, там же, где и всегда, и с теми же людьми. Как, покинуть дом предков? Бросить друзей, с которыми их семья общается уже несколько поколений? Отказаться от обещаний, которые давала им сама жизнь? Нет, ее это категорически не устраивало.

Где они теперь, эти обещания? По какому праву она считала, что жизнь ей что-то должна? Лежа на холодных простынях навеки опустевшего ложа, она проговаривала вслух, чтобы не забыть:

– Жизнь не дает никаких гарантий. Никому. Никого не ждет. И никому не делает поблажек.

Какой же самонадеянностью было считать, что общественное положение делает ее достойной лучшего, достойной чего-то исключительного; из-за собственной самонадеянности она вовремя не сообразила, что, полагая себя мудрой и сильной, на самом деле она всего лишь избегает перемен, лишая тем самым Франсиско возможности выбрать себе другую судьбу, отличную от той, которая, по ее мнению, соответствовала как ему самому, так и семейству в целом.

Ее самонадеянность не дала ему дожить до старости, не позволила сдержать обещание, данное ей много лет назад, когда в один из беззаботных вечеров она сидела у него на коленях. Верность традициям стоила ему жизни. И Беатрис не хотела, чтобы сын заплатил ту же цену. Сколько раз ей нужно повторять один и тот же урок? Вновь и вновь заучивать простейшее правило: жизнь способна принять самый неожиданный оборот. И любой может оказаться сбитым с ног сколь угодно раз, потому что жизнь не верит в пословицу «Бог любит троицу».

Больше ей не нужны уроки. Третий раз преподнес ей урок, которого она не забудет до конца своих дней. Она вызубрит его на всю оставшуюся жизнь, она поднимется на ноги после этого третьего раза. Это ее долг. Но четвертый убьет ее. Именно тогда она поняла, что будущее не обязательно связано с прошлым.

– Будущее где-то не здесь, – сказала она в темноту, ни к кому не обращаясь и кутаясь в простыни, которые больше не пахли телом ее мужа.

97

Если бы мама все знала заранее, она вряд ли бы решилась переехать в Монтеррей. А может, все равно бы переехала – трудно сказать.

Знакомые ночные потрескивания и поскрипывания больше не успокаивали ее, а досаждали, и даже хруст сломанной плитки, выручавший ее раньше, нынче нервировал и раздражал. Мысль о том, чтобы пройти по длинным коридорам, тут же напоминала о ее извечном одиночестве. Запахи дома мешали спать по ночам, а молчание пчел будило утром. Интересно, привыкнет ли она со временем? Найдет ли вновь утешение в этих некогда столь любимых стенах?

Мы не можем предугадать, что было бы, знаем лишь то, что было. Нам неплохо жилось в Монтеррее. У нас не было денежных накоплений, зато были дом и земли, которые в случае необходимости мы потихоньку продавали. Мама поручила братьям продажу всей собственности в Линаресе, где тем временем зрел урожай. Продажа его тоже легла на их плечи. Земель, отданных в аренду батракам, они не трогали, дожидаясь, пока те выплатят условленную ренту – сумму чисто символическую – на следующие пять лет, после чего произойдет окончательное отчуждение.

Ранчо в Тамаулипасе были проданы в первую очередь – по низкой цене, зато вовремя: у покупателя, который, воспользовавшись случаем, заплатил за них вдове соседа-аболенго смехотворную цену, большую часть принадлежавших ему земель вскоре отобрали в соответствии с декретом Ласаро Карденаса и при полной поддержке закона. Папа умер, но реформа жила.

С тех пор мы ни разу не приезжали в Линарес даже в гости. Бабушка последовала за нами, она всегда поддерживала и всюду сопровождала свою дочь, не жалуясь на старость и немощь, хотя новые люди, новые ритмы и новые места ее утомляли. В Монтеррее она наконец сняла траур, который долгие годы носила после смерти моего деда. Она видела внуков и правнуков каждый день, и это хоть как-то скрашивало ее растерянность от жизни в большом городе. Единственное, чего она не понимала и не одобряла, – безумное решение матери отдать меня в новую школу под названием American School Foundation of Monterrey. «Безумная, безумная идея», – повторяла бабушка.

– Это школа для гринго и атеистов, – ворчала она.

– Перестань, мама. Не говори глупости. Не будут же их ежедневно встречать и провожать вооруженные солдаты, следя за тем, чтобы дети ненароком не прочитали «Отче наш».

Война федерального правительства против Церкви продолжалась, хотя выстрелов уже не было. В тот год мое первое причастие выглядело как измена родине: поздно вечером, в строжайшей тайне, дома у знакомых. Церемонию проводил священник, который на улице, среди людей, старался как можно меньше походить на священника.

Католические школы по-прежнему существовали в подполье. Зато в новую школу можно было ходить открыто. Не нужно было притворяться, что не изучаешь того, что на самом деле изучаешь. Диплом, выданный моей школой, признавало правительство. Чуть позже, когда Карденасу пришло в голову ввести национал-социалистический гимн в обязательную программу, мы были освобождены от его исполнения хором.

К тому же – и это очень важно – на уроках мальчики и девочки сидели вместе, причем девочки мне очень нравились, несмотря на то что все детство я только и делал, что пугал их страшными историями, привезенными из деревни. Эти истории я рассказывал на переменах, когда мы усаживались кружком в тени дерева, и девочки, млея от сладкого ужаса, умоляли: «Пожалуйста, расскажи еще что-нибудь».

Впервые в жизни я ходил в школу с удовольствием. Я охотно делился с одноклассниками своими байками о мумиях и призраках, на фоне которых безнадежно меркли обычные истории о конокрадах и преступниках. А история о кукле, обрастающая все новыми подробностями, и вовсе прижилась; она существовала даже в ту пору, когда мои собственные дети стали учениками той же школы, правда переехавшей в более современное здание.

98

В общем, жил я неплохо, но мне так и не удалось избавиться от горьких воспоминаний о Симонопио, а все хорошие были перечеркнуты тем, что он бросил меня.

99

– Мы приехали. Поверните-ка сюда.

– А что случилось с Симонопио? – следуя моим инструкциям, нетерпеливо спрашивает Нико, таксист.

Это его первые слова с тех пор, как мы выехали из Монтеррея.

Тут я понял, что он молчал не оттого, что ему скучно, как казалось вначале, и не из-за желания оказаться где-то в другом месте или включить радио. Он боялся нарушить поток моей истории, начатой утром в тот момент, как мы захлопнули дверцы такси и пустились в путь. Я знаю, что, если бы мы познакомились раньше, если бы у нас было больше времени для разговоров, этот юноша, который слышал в жизни не так уж много историй, стал бы моим другом.

Но времени не остается. Уже поздно, мы подъезжаем, а сослагательного наклонения не существует. Нико не о чем беспокоиться: я не собираюсь прерывать свой рассказ. Все версии этой истории, столько лет осаждавшей меня, сегодня взяли меня приступом. Тут и чужие истории, и мои, вместе же они образуют сферу; я вижу ее всю и больше не могу не замечать ее или прерваться на середине.

Придется рассказать все до последнего.

100

Когда Беатрис решила, что больше не желает бродить ни по коридорам родного дома, ни по улицам Линареса, ловя на себе сочувственные взгляды; когда вернулась к мысли о том, что лучше начать новую жизнь в Монтеррее, что не раз предлагал муж, она решила перевезти туда всех. У сына выбора не было – он поедет туда, куда она скажет.

Благословен возраст, позволивший Франсиско прийти в себя быстрее, чем это сделала Беатрис; она все еще помнила, как он лежал без сознания, как ему было плохо, он же к тому времени начисто позабыл, с какой стороны находится сломанное ребро, да и рана на голове, на которую некогда пришлось наложить двенадцать швов, быстро заросла волосами. Даже багрового шрама на виске рядом с глазом, при одном взгляде на который у Беатрис всякий раз мороз шел по коже, Франсиско, заглядывая утром в зеркало, решительно не замечал: ему казалось, что он у него всю жизнь.

Об исчезнувшем отце он говорил охотно – иногда в прошедшем времени, а иногда и в настоящем, забывая или отказываясь поверить, что смерть – это навсегда, или же надеясь, что папа просто уехал на ранчо, как случалось множество раз. И лишь по ночам неразборчиво что-то бормотал и всхлипывал.

Раньше со мной такого не случалось.

Когда Беатрис – моя мама – заходила меня проведать, встревоженная моими криками во сне, Симонопио обычно уже был рядом, нежными, но уверенными движениями гладил мне лоб и переносицу, как, он видел, это делала со мной-младенцем мама, стараясь прогнать дурные воспоминания. Он тихо пел мне, не прерывая песню, когда крестная входила в комнату. Слов мама не понимала, но узнала мелодию. Вскоре она привыкла к нашему с Симонопио своеобразному языку, и он ей понравился: у Симонопио был приятный, мягкий голос. Этот голос обволакивал, убаюкивал и уносил подальше не только от ночных кошмаров осиротевшего ребенка, но и от горя и страхов одинокой матери, его крестной. Голос Симонопио успокаивал.

Во время этих ночных серенад я ни разу не проснулся, однако и сейчас вижу маму, сидящую в старом кресле-качалке; она не перебивала, но и не уходила. Ей не хотелось пропустить ни минуты странного единства сына и крестника, которое подарила им сама жизнь. В одну прекрасную ночь, слушая одну за другой сладкоголосые песни Симонопио, она подумала, что жизнь, конечно, не дает гарантий, но иногда дарит подарки. И, когда она осознала это и приняла дар, глубокая рана Беатрис Кортес, отныне вдовы Моралес, начала исцеляться, и врожденное мужество исподволь возвращалось к ней.

Если со времени гибели супруга и моего исчезновения началось ее сокрушительное и безудержное падение, в те дни падение остановилось. Это был момент возрождения новой Беатрис, которая заново обретала себя исключительно силой собственной воли, и продолжалось оно до тех пор, пока в теле сохранялась жизнь. Самонадеянная и заносчивая Беатрис, какой она была в молодости; новая, испуганная и нерешительная, а также еще более новая, перенесшая страшные удары – все три Беатрис постепенно достигли полного слияния. Это заняло годы, подъем был медленным и непростым, однако начало было положено, и этим началом стали песни Симонопио.

Однажды утром она собрала в гостиной бабушку Синфоросу, Полу, Мати, Леонор и Симонопио. На этом собрании, как и никогда впоследствии, она не стала объяснять причины своего решения. Сказала одно: плантации – не для одиноких женщин с маленькими детьми, мы уезжаем. Не все готовы были принять ее приглашение. Леонор переезжать отказалась. Мати тоже решила остаться. Одна собралась замуж, другая готовилась нянчить внука, который вот-вот должен был родиться. Пола молчала, но насчет нее сомнений ни у кого не было.

Обсуждая это решение с дочерью наедине, бабушка Синфороса поняла, что причины переезда гораздо глубже этого «я одна не справлюсь с плантациями», но ничего не сказала. Она согласилась, что правильнее – и надежнее – и для мамы, и для меня уехать подальше от Амистад, даже ценой разрыва привычных связей и утраты традиций. Мама осторожно спросила, не хочет ли бабушка жить с кем-либо из сыновей, но та без колебаний отказалась.

– Я еду с вами.

Моя бабушка Синфороса не любила кого-то обременять, равно как и взваливать лишнюю обузу на свои плечи, что было бы неизбежно, согласись она жить с невестками.

– А главное, я нужна тебе, Беатрис.

Симонопио вышел из гостиной, как всегда, молча, с покорным видом, который мама истолковала как согласие.

– Конечно, няню Реху мы тоже возьмем с собой, Симонопио.

Мама знала, что из всех обитателей поместья Симонопио перемена далась бы труднее всего, и собиралась найти ему какое-нибудь дело в Монтеррее, куда после посещения цирка тот категорически отказывался возвращаться. Они непременно найдут ему что-то по вкусу, она была уверена. В Монтеррее тоже есть холмы и даже горы. Высоченные горы. Быть может, Симонопио понравится по ним бродить, исследовать новые места. Наверняка.

Решение, принять которое поначалу было весьма непросто, превратилось для Беатрис в навязчивую идею и с некоторых пор занимало все ее мысли и чувства. Она тут же решила, что перемены надо осуществить немедленно – ко всеобщей досаде, она не станет дожидаться ни окончания учебного года, ни моего первого причастия, ни первого бала дочерей ее подруг и уж тем более открытия линаресского казино. Зачем, если она и раньше туда не собиралась? Как только дела будут улажены, она уедет и заберет меня с собой подальше от страха за нашу жизнь и опасность потерять землю. Подальше от соблазнов и зависимости.

Многие пытались ее отговорить, включая моих дядек, ее братьев, снова и снова повторявших, что готовы взять на себя управление ее делами.

– Помогите мне все продать и присматривайте за хозяйством, пока все не уладится, – настаивала Беатрис. – Больше ничего не нужно.

– Подумай о будущем Франсиско!

– Только о нем и думаю. Землей мы больше заниматься не будем.

– Но, Беатрис, здесь твоя семья, здесь люди, которые тебя любят, – твердили ей братья и друзья.

– Зато там мои дочери и внуки.

В итоге они согласились, предупредив ее, что продажа займет время: многие участки записаны на имя друзей ее покойного супруга, а значит, предстояло убедить этих друзей заняться продажей от своего имени. Беатрис не удивило, что все без исключения согласились передать ей то, что принадлежало ей как вдове. Папа сделал правильный выбор: друзья остались верны данному слову, признав, что числящаяся за ними земля, которую когда-то пытались уберечь от аграриев, на самом деле принадлежит вдове Франсиско Моралеса. Они с удовольствием помогли маме ее продать.

Шаг за шагом мама уладила все дела. Дневные заботы помогали ей отвлечься от пустоты, которая наваливалась на нее по ночам, когда единственным утешением были лишь песни «Зингера» и Симонопио – одна была механической, а другие пелись не для нее. И если моя жизнь была наполнена присутствием Симонопио, его историями и песнями, жизнь самого Симонопио казалась моей маме пустой и печальной.

Дело не в его обиде. После одной из ее бесчисленных просьб о прощении за пощечину он обнял ее, и Беатрис почувствовала облегчение. Нет, дело не в этом. Тогда в чем? Наверное, так влиял на Симонопио траур: с тех пор как через два дня после возвращения он вышел босиком из своего сарая, его взгляд так и не стал прежним. В первые дни Беатрис заботилась исключительно о его физическом состоянии и, поглощенная беспокойством за сына, который приспосабливался к новой жизни – жизни без отца, начисто упустила душевное здоровье крестника, потерявшего крестного.

Была и другая причина. Проходили недели, и она не сразу поняла, что будило ее по утрам раньше времени. Это было отсутствие привычного звука: не было слышно пения пчел, поселившихся девятнадцать лет назад в сарае под потолком. Под их пение Беатрис блаженно нежилась в постели последний час – или последние минуты – сна, чтобы затем решительно ступить навстречу новому дню. Пчелы прибыли вместе с Симонопио и никуда без него не улетали. Однако в последние дни по утрам ее будило лишь пение птиц. Да и рядом с Симонопио она с некоторых пор не замечала ни единой пчелы, хотя раньше, даже зимой, если было не слишком холодно, на его лице всегда сидели пчелы, а весной и летом слетались на него, как на цветок. Однако сейчас, в разгар весны, она могла без помех видеть его зеленые глаза, обрамленные длинными ресницами. Его рот – такой, каким его наградил Бог, – тоже больше не облепляли пчелы, которые прежде словно желали скрыть его безобразие, а может, питались его улыбкой. Его кожа больше не была испещрена многочисленными родинками, которые, если приглядеться, перемещались с места на место.

Беатрис, поглощенная на протяжении долгих недель своим вдовством, не знала наверняка, но подозревала, что по необъяснимой причине после смерти Франсиско пчелы покинули Симонопио. Почему так случилось? Почему его бросили те, кому он так долго помогал выживать? Видя, как Симонопио проводит день между разговорами, песнями и историями, в которых так остро нуждался его единственный слушатель, мама подумывала, не спросить ли его, что с ним случилось, а ответ бы ей перевел маленький переводчик. Она решила, что сделает это через некоторое время, но время пришло и ушло, а она им так и не воспользовалась. Она спросит завтра. Но завтра превращалось в послезавтра, затем в неделю или две. И она ничего не спрашивала.

Но если она готова была расспросить Симонопио о пчелах, что мешало ей продолжить допрос и потребовать, чтобы он рассказал о событиях той субботы? Никаких препятствий тому не было, кроме того, что ответ наверняка причинил бы всем боль. Она знала, что такие расспросы были бы для Симонопио мучительны, и ни за что на свете не хотела его расстраивать. Но причина была не только в этом. Мама боялась возненавидеть его ответ – и запомнить его на всю жизнь. Боялась она также и того, что я, исполняя свои обязанности переводчика, буду вынужден все это проговаривать, знать и помнить. А про такое лучше не знать.

Мы уедем, чтобы забыть плохое – одиночество и беспомощность. Мы уедем, чтобы помнить только хорошее. И незнание поможет нам исцелиться.

101

Долго ли, коротко ли, песчинка за песчинкой, но так или иначе один день сменяет другой, пока не наступает неизбежное. Так настала суббота, день нашего отъезда. Все, что надлежало упаковать, было упаковано. То, что собирались раздать, обрело нового хозяина, включая папину одежду: раз уж папа живет на небе, как мне сказали, одежда ему больше не нужна. Продали и мою Молнию, которая была бы очень несчастлива в Монтеррее: на городских улицах негде побегать, куда лучше она будет себя чувствовать на полях моих кузенов, пообещавших беречь ее как зеницу ока.

Мама взяла свою старинную мебель, чтобы заново меблировать монтеррейский дом, обстановка которого была проще и не имела для нее сентиментальной ценности. Взяла она также свой «Зингер», все ткани и нитки. Сложила в стопку немногие семейные фотографии, которые у нас сохранились. Их было мало, потому что фотография была в ту пору делом дорогостоящим, кроме того, родители полагали, что никогда не поздно пополнить их число. Из кухонной утвари упаковала лишь медную кастрюлю, принадлежавшую бабушке, да тяжелые деревянные ложки.

Из моих вещей взяли совсем мало: кое-что из одежды и некоторые игрушки. У меня было не так много вещей, и в выданном мне сундучке еще оставалось пустое пространство, где отлично поместилось бы мое обожаемое ружье двадцать второго калибра, подаренное отцом. Но, увы, заполнить его было нечем, и сундук благополучно закрыли. Мы попрощались со всеми работниками Амистад, кое-кто не сдержал слез. Больше всего я буду скучать по Леонор и Мати, которых давно уже считал членами семьи Моралес-Кортес, и мне казался немыслимым их отказ ехать вместе с нами. А няня Пола плакала от горя, потому что ехала с нами, оставляя знакомый мир, впрочем, еще больнее ей было бы остаться, и в итоге она решила нас не бросать. Она проживет с нами остаток жизни. Увидит моих детей и на ощупь познакомится с внуками, потому что «Франсиско, – говорила совсем уже дряхлая няня Пола, – я ведь уже ничегошеньки не вижу». Все свое зрение она истратила, наблюдая за моим взрослением.

Через два года после нашего отъезда, когда мне сравнялось девять, няня Пола, эта романтичная искательница приключений, обнаружила в Монтеррее среди цирковых афиш анонс выступления Марилу Тревиньо и Соледад Бетанкур.

– Хочешь пойти со мной, Франсиско? – спросила она.

Я с радостью согласился. Я вырос под их сказания и песни, их голос звучал у меня в ушах, к тому же прошло столько времени с тех пор, как они в последний раз появлялись в Линаресе.

Мама выдала нам денег, и мы отправились на грузовике. Приехав в цирк, купили билеты на неограниченное пребывание, хотя няня Пола предупредила, что к восьми мы должны вернуться домой.

– Почему?

– Потому что в это время на улице полно хулиганов.

Услышав про хулиганов, я оживился, но к тому времени жизнь научила меня не упорствовать, когда с самого начала было ясно, что битва проиграна. С категоричностью, в глубине которой звучали десять заповедей, няня Пола заявила, что хулиганов мы все равно не увидим и чтобы я успокоился. Ребенком я был смышленым и быстро сообразил, что своей глупой настойчивостью добьюсь обратного: няня Пола скажет, что мы уходим, и я ничего не увижу. Опасаясь, что время пролетит слишком быстро, но смирившись с ее условием, я последовал вслед за ней к нашим местам на скамейке.

Первой в шатре появилась Марилу Тревиньо, позже, вслед за жонглерами и фокусником, вышла Соледад. Я выдержал лишь Марилу. Мы направились к выходу, не дослушав ее вечернего репертуара, под гневный шепот сидевшей у нас на пути публики.

– Сеньора, уведите вашего писклю, он не дает нам слушать.

Я с облегчением вышел на свежий воздух подальше от этих песен, от глубины и легкости этого невероятного голоса, такого знакомого с давних пор. Я отказался что-либо объяснять и дожидаться череда Соледад Бетанкур.

– Я хочу домой, няня.

Представляю себе разочарование няни Полы, которой пришлось уйти с половины представления, раскаиваясь в том, что пригласила меня, а не соседскую няню, единственную подругу, которую к тому времени завела в Монтеррее.

– Сейчас будут выступать жонглеры, Франсиско. А потом фокусник, – повторяла она, делая все, что в ее силах, чтобы я прекратил плакать.

Но я, не заплакавший даже в тот миг, когда очнулся после сотрясения мозга со сломанным ребром, не мог остановиться. Более того, чем больше она просила меня успокоиться, тем горше и самозабвеннее я рыдал. Я был уверен, что имею полное право закатить истерику. И это ребенок, который, выйдя из комы, все еще потрясенный своим состоянием и известием о внезапном уходе отца на небо – наивный глупец не понял, что для ухода на небо нужно сначала умереть, – почти не плакал, когда мама сообщила о случившейся трагедии.

«Франсиско, папа ушел на небо и будет оттуда за тобой следить». – «Почему?» Я догадался, что ответить на мой вопрос ей будет затруднительно. «Потому что Боженька его позвал». – «Но папа не попрощался со мной, а я потерял ружье, которое он мне подарил». – «Он попрощался. Ты не помнишь, потому что ушиб голову, но он с тобой попрощался, потому что очень тебя любит. А о ружье не беспокойся, это мелочь».

Вот и все объяснение. Разговор был окончен, и я пошел на поправку, чтобы снова стать сорванцом, которым был всегда. Вот почему так удивилась моя няня: почему я заплакал в цирке? Что стало причиной моих горьких слез? Я ей так ничего и не объяснил и не ответил на мамины расспросы, когда мы вернулись домой. Лег и даже не вышел к ужину.

102

За два года до того печального похода в цирк, в субботу накануне переезда, я проснулся, преисполненный энергии, довольный тем, что скоро увижу сестер и племянников, к тому же в Монтеррее нашли новую школу, куда меня отведет Симонопио.

Целыми днями я только и говорил о том, что мы с ним будем делать в Монтеррее. Для начала поплаваем в бассейне. Стояло лето, когда особенно приятно нырнуть в ледяную воду, которая стекала с гор и на радость жителям Монтеррея собиралась в резервуар, чтобы затем следовать своему естественному течению к Санта-Лусии, а далее устремиться в реку Санта-Катарина. Этот бассейн располагался неподалеку от нашего дома, поэтому мы могли ходить туда пешком когда вздумается. Мы отведем туда моих племянников, которые боялись лезть в холодную воду: им казалось, что ручей вместе с водой принесет здоровенную подземную гадюку, которая их непременно укусит. Год за годом я уверял их, что Симонопио защитит нас от тысячи гадюк независимо от размера, и теперь у меня появится шанс это доказать.

– Ты ведь за нами последишь, да, Симонопио?

Ответа я не дожидался, уверенный, что знаю его и так, к тому же я очень спешил спланировать нашу новую жизнь. Я так много болтал, что и не заметил молчания Симонопио, который ни разу не сказал ни да ни нет. Это был монолог, а не диалог.

И вот наступило субботнее утро – утро нашего отъезда. Вещи грузили в грузовик, который должен был доставить нас на железнодорожную станцию. Шло время, а Симонопио не появлялся. Мама торопила меня, мол, давай же, Франсиско, пора. Но я отвечал, что без Симонопио не поеду. А Симонопио нигде не было. Исчезла и няня Реха. Кресло-качалка исчезла вместе с ними. В сарае не осталось ни следа самого Симонопио и его пчел. Пропал даже сталактит из натекшего и застывшего меда, наросший за годы в углу.

И тут до меня наконец дошло: Симонопио ушел и все забрал с собой. Все, кроме меня. Я вернулся к машине, и мы навсегда уехали из Линареса. Мне бы хотелось добавить, что я воспринял наш отъезд сдержанно и с достоинством, что за всю дорогу не произнес ни слова, потому что мальчики сильные и не плачут. Но я уже не в том возрасте, когда люди перевирают былое. Так вот, Мартину пришлось меня искать. В поисках Симонопио я успел углубиться в горы по тропинке Рехи, но не слишком далеко: меня слепили слезы, к тому же я так истошно вопил, что у меня перехватило дыхание, но в воплях моих невозможно было различить единственные два слова, которые кружились у меня в голове.

Прости: я соврал, сказав, что вернулся к грузовику. Это бы означало, что я приложил немалую силу воли, однако ничего такого на самом деле не произошло: за мной прибежал Мартин. На обратном пути он нес меня на руках, а я яростно отбивался. Кажется, криками дело не ограничилось, я укусил его, как какой-то дикарь. Когда меня грузили в поезд, я лягался и кусался.

Мама пыталась меня угомонить. Но что бы она ни говорила, все было тщетно: я не слушал. Не мог и не хотел. Мне не нужны были ни утешения, ни объяснения – для меня их не существовало. Помню, я все время озирался по сторонам, надеясь, что Симонопио появится в последний момент. Вопреки очевидному в глубине души я не верил, что он способен меня покинуть. И когда поезд дернулся, я прилип к окошку и изо всех сил тянул шею. Когда же колеса простучали свой первый аккорд, надежда меня покинула.

Приложив всю свою силу воли и надавив на желудок, я перестал рыдать. Но проглоченные слезы вызывали в тошноту. Всю дорогу меня рвало. Рвало так сильно и долго, что бедная мама испугалась, что я умру. Мне тоже было не по себе, но мальчики не плачут, к тому же я гордился тем, что предпочел близость смерти жизни в слезах, в тоске, в бесконечных воспоминаниях и бесплодных призывах.

Видишь, как все хитро устроено: спрятанные слезы однажды выходят наружу, вот чем объясняется взрыв отчаяния, заставший меня врасплох в тот вечер в цирке, пока я слушал, как Марилу Тревиньо исполняет свой обычный репертуар. Мне нравилось слушать, как она или Симонопио поют эти песни, но слушал я их непременно в обществе моего брата. Первые же слова перенесли меня на гигантскую высоту, с которой я взирал на мир, восседая на плечах Симонопио, к теплым дням у речной воды, к жабам, распевавшим под вечер, к летним цикадам, к рядам апельсиновых саженцев, к щекотанию пчелиных лапок у меня на лице и жужжанию, с которым пчела уносилась прочь. Перенесли меня к необычной и так любимой мною улыбке, к историям, к таинственным урокам, которые я всегда любил, хоть и плохо усваивал; к пустому углу у меня в сундуке и потерянному ружью, к невольному отсутствию моего отца и намеренному отсутствию того, кто любит меня как брата.

За это постоянное и безнадежное отсутствие я наказывал Симонопио молчанием: мой рот в течение многих лет ни разу не произнес его имени, а мозг, подчинившись тому же приказу, хотя и с некоторым запозданием, перестал о нем думать. В следующий раз с благодарностью и тоской, перевешивающими любую затаенную обиду, я заговорил о Симонопио, когда у меня появилась первая – и единственная – девушка, в те минуты, когда влюбленный желает разделить с объектом страсти свое прошлое.

Она расспрашивала меня о жизни в Линаресе, и в первое время в своих повествованиях я невольно делал выборочное и осторожное редактирование. Рассказывал о кузенах, об их доме, превращенном в школу, о Молнии, об апельсиновых сражениях, о реке, о шипах опунции, но ничто из этого не казалось мне самому интересным. Всем моим историям чего-то недоставало. Вскоре я понял, что невозможно рассказывать о прошлом как следует, с чувством и настроением, ни разу не упомянув о Симонопио.

С его участием я мог бы рассказать бесконечное число замечательных историй – я убедился в этом в процессе моих повествовательных экзерсисов. Без Симонопио как главного действующего лица в моей жизни связная ткань рассказа превращалась в лохмотья с торчащими во все стороны нитками. Как ни крути, истории о Линаресе были историями о Симонопио, и рассказывать о себе искренне и открыто означало рассказывать и о нем тоже. И лишь заговорив впервые о Симонопио, я понял, что никогда не переставал о нем думать, никогда не переставал скучать, хотя так никогда и не простил.

Как-то раз мама застала нас с моей девушкой за разговорами о крестнике. С тех пор как я говорил о нем в последний раз, прошли годы, и, угадав интуитивно, что это болезненная тема, она тоже ни разу со мной о нем не заговаривала. В конце концов мама свыклась с мыслью, что с течением времени сын забыл крестника. Ее удивил и обрадовал тот факт, что все обстоит иначе.

Любопытная штука память: я всегда чувствовал себя счастливчиком, имея несколько фотографий отца, но в итоге они лишь мешали о нем вспоминать. Фотографии вытеснили воспоминания о живом человеке с костями, плотью и особенным телесным запахом, с особенным звучанием голоса, с волосами, которые треплет ветер, умеющего смеяться заразнее всякого гриппа. Фотографы той поры чаще всего изображали людей в три четверти. Все эти люди смотрели куда-то вдаль, а не в объектив камеры. Неизменно серьезные, по какой-то необъяснимой причине в строгих костюмах, чаще в черных, причесанные волосок к волоску.

Я бережно хранил воспоминания об отце, но эти безличные, холодные изображения, отпечатанные на бумаге, выветрили из моего носа его запах, его голос из моих ушей, его тепло с моей кожи и, главное, лишили его лицо живости и подвижности. Из памяти испарились морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался или делал какую-то работу, требующую усилий, например выкапывал вместе со мной пять ямок для пяти деревьев. Я помнил ямки, помнил деревья, но папа всегда оставался неподвижным, в три четверти, как его отпечатанный на бумаге портрет.

Забвение давалось мне болезненно, особенно в подростковый период, я чувствовал себя виноватым в том, что постепенно забываю о нем. Я мечтал о машине времени вроде той, что описана у Герберта Уэллса: если не спасти, то хотя бы хорошенько запомнить. А от Симонопио не осталось ни одной фотографии. Как я тебе уже говорил, я долго отказывался о нем думать. Однако, начав вспоминать ради любви к девушке или по какой-то иной причине, обнаружил, что в моей памяти Симонопио сохранился без изменений: его запах, голос, тепло, смех, взгляд, мимика, когда он со мной разговаривал, его песни, истории, уроки, слова на особенном языке, который я знал с пеленок, его рука, которой он пожимал мою руку, спина, на которой он меня катал, его доброжелательное спокойствие, когда я плохо себя вел, его готовность мной заняться, когда я мешался у всех под ногами.

Жизнь приобрела новый оттенок, привычный ход вещей дал сбой, годы обрушились на меня всей своей тяжестью. И хотя рассказывал я о нем не так много, да и слушателей почти не было, я больше никогда не терял Симонопио. Поначалу воспоминания о нем были скорее горькими, чем сладкими, однако в старости даже горечь приобрела для меня сладкий вкус. Это заняло много времени, но с годами я все-таки понял, почему Симонопио меня покинул. Что было бы с ним в Монтеррее? Он бы высох от печали, усталости, одиночества, непонимания. В Монтеррее он умер бы еще при жизни, как тот цирковой лев, которого он видел в детстве.

103

Я родился среди каменной кладки, деревянных балок и беленых стен. Это было давно – не имеет значения, когда именно. В то время все эти материалы неукоснительно соблюдали порядок, задуманный для них строителями, и один подле другого совместными усилиями создавали очаг, становившийся прибежищем для нескольких поколений.

А теперь взгляни на них, Нико, – от них почти ничего не осталось. Уничтожая дом, никто не догадывался, сколько всего предается забвению вместе с ним: истории и запахи, воспоминания и отголоски. Сама его сущность. Моя сущность.

Городишко стал городом, оброс фабриками и заводами, обрел новый статус, но все еще сохранял в себе черты деревни, поглотив остатки апельсиновых садов, которые сажали люди, как мой отец, чтобы спасти землю от посягательств. Он преобразился, вырос. Стал настоящим городом и вытеснил последнюю плантацию, которая до недавнего времени оставалась в его пределах, – плантацию Амистад. Ту самую, которую создал мой отец из апельсиновых цветов, попавших ему в руки после долгого путешествия Симонопио с пчелами. Скорее всего, новый хозяин выстроит здесь жилые дома или торговый центр. В городе нет места для частного дома, построенного в силу необходимости, но простого, без излишеств и роскоши. Дома, не имеющего ценности ни для кого, кроме меня, последнего из его первоначальных хозяев.

Я приехал сюда, чтобы увидеть дом в последний раз, полюбоваться этим свидетелем моего детства, прикоснуться к камням, которые защищали меня, чтобы в последний раз уловить запахи, окружавшие меня в детстве и до сих пор определяющие мою сущность. Я был уверен, что узнаю свой дом, а дом узнает меня. Я думал, что он все такой же, что он не изменился и что, увидев его, присев отдохнуть в его тени, мне будет легче вспомнить всех и вся. Во всяком случае, что это будет менее болезненно.

Я ошибался. Судьба есть судьба, тут ничего не поделаешь, и не имело смысла являться сюда за воспоминаниями. Воспоминания всегда одинаково болезненны – что здесь, что в Монтеррее или каких-то других местах. Они болезненны, потому что иными и быть не могут. А пришел я сюда потому, что обязан был это сделать.

Вопреки ожиданиям, то, что я искал, находится не здесь, не среди этих камней. Его здесь и не было, оно всегда присутствовало во мне, покинув это пространство, эти камни и доски, в тот день, когда мы с мамой переехали в Монтеррей. Отец был прав, орудуя в покинутом доме веником и тряпкой: дома умирают, перестав подпитываться энергией своих хозяев. С того дня, как мы захлопнули мой сундук, дом, так и не обретя новых владельцев, начал неуклонное возвращение в породившую его землю. Процесс усугубился, когда последняя пчела покинула свой улей, когда исчезли няня Реха и ее кресло-качалка и, наконец, когда в нем перестало чувствоваться присутствие Симонопио.

Я тогда не знал, что в сундук, в который были упакованы мои вещи и который все равно оставался полупустым, в сундук, который и был мною самим, я упаковал все мои воспоминания. Все. Без остатка. Живой дом, ставший свидетелем моего рождения и полностью прекративший свое существование в тот день, когда его снесли, вернул мне с моим отъездом все, в чем была заключена его душа. На месте дома лежит бесформенная груда кирпичей, но машина, которая лишь довершила упадок, не сумела уничтожить его эхо, скрип плитки, его ароматы, ночные шорохи и потрескивания. Потому что все это я забрал с собой, как забрал с собой сегодня запах супа, приготовленного Ортензией перед моим отъездом.

Точно так же я увез отсюда ребенком и привез назад, будучи уже стариком, воспоминания о Симонопио. Том Симонопио, которым он был когда-то. В целости и сохранности.

104

Задолго до официального заявления мамы о том, что мы навсегда переезжаем из Линареса в Монтеррей, Симонопио знал, что так оно и будет. У Монтеррея было будущее, но оно не включало в себя ни Симонопио, ни няню Реху, хотя мы много раз убеждали их последовать с нами. Он знал, что, согласись они на переезд, оба задохнулись бы в этом большом городе, который чуть было не прикончил его во время единственного непродолжительного визита. Если он уедет насовсем, история, которую он бережно сплетал из тончайших нитей, безнадежно разрушится. Вот почему с того момента, когда он понял, что не последует за остатками семьи Кортес-Моралес, – с того самого момента его сердце начало медленно, но неуклонно разрываться.

Когда мама просила его упаковать то или это, он поспешно приходил ей на помощь, чтобы как можно скорее вернуться ко мне и уже не отходить от меня ни на шаг. Мое выздоровление продвигалось гораздо быстрее, чем предполагала мама, но куда медленнее, чем этого хотелось бы мне, и по мере того, как тело постепенно обретало подвижность, ум уже вовсю выделывал прыжки и пируэты. Чтобы удерживать меня в состоянии покоя, меня приходилось постоянно развлекать, и Симонопио мной занимался, потому что без него я скучал, капризничал, хуже того – резко глупел. В такие минуты он говорил со мной обо всем на свете, кроме субботы, моего седьмого дня рождения, а также о последовавших за ней днях. Я об этом не спрашивал, и Симонопио был мне признателен.

Мысли о том далеком дне были болезненны, как и каждая минута, каждый новый день. Симонопио знал с детства: однажды лев и койот столкнутся и тогда уже ничто не будет прежним. Его крестная изо всех сил стремилась обрести цельность, но смерть мужа, дни тоски и незнание о местопребывании и благополучии сына сломали ее, как хлебец. Процесс восстановления затянется надолго, и его завершения Симонопио не увидел, хотя ему приятно было знать, что так или иначе он начался: мама выглядела так, словно к ней вернулась прежняя энергия, которую она всегда излучала, и, притворяясь сильной, в самом деле постепенно обретала силу. Она возвращалась к жизни, а вместе с ней становились прежними бабушка Синфороса, няня Пола и я. Но мы были слишком далеко, и Симонопио не был свидетелем этого процесса.

Симонопио скучал по всем нам, но мое отсутствие было чем-то бо́льшим. Оно оставило ему лишь половину сердца – ту половину, которая сохраняла жизнь в теле. Вторую я забрал с собой в мою новую жизнь, упаковав в свой сундук; он бы с удовольствием и сам мне ее подарил, чтобы она всегда была у меня под рукой, чтобы я использовал ее с толком, избавившись от невыносимой тяжести горьких воспоминаний. Симонопио не знал, когда это случится, но знал, что непременно настанет день, когда я буду готов вспомнить. Вспомнить и вернуться. По-прежнему не отходя от меня ни на шаг, пользуясь временем, которое оставалось в нашем распоряжении, он говорил со мной обо всем и ни о чем.

Не имея возможности погулять со мной на природе, как ему хотелось бы, потому что я еще не поправился, а мама, понятное дело, категорически запрещала мне отлучаться, Симонопио развлекал меня рассказами о пчелах, о том, что́ они знают и откуда это знают, и напоминал, как важно слушать – слушать то, что жизнь иногда нашептывает на ухо сердцу и всему телу.

– Слушай внимательно и мотай на ус, Франсиско.

Он рассказывал те же истории, что и обычно, и слушал я их как всегда – всякий раз как впервые. Чтобы помочь мне избавиться от ночных кошмаров, которые я не помнил на следующее утро, в ночь накануне субботы нашего отъезда Симонопио, как всегда, сидел со мной рядом. Чтобы не терять ни минуты, он поглаживал меня по переносице, там, где в детстве волоски образовывали вихрь, нашептывая и напевая мне на ухо что-то об истине. Успокоенный гипнотическим воздействием его голоса, я безмятежно уснул, не слыша прощальных слов:

– Прощай, Франсиско. Ты уезжаешь, потому что там ты вырастешь, станешь мужчиной, там тебя ждет будущее. А я останусь. Если я поеду с тобой, мне конец. Если я их оставлю, им конец. Всему конец, понимаешь? Нет, не понимаешь. Ты же вернешься? Вернешься за мной? Конечно, вернешься, как же иначе. Прощай, Франсиско. Буду ждать тебя здесь.

Выйдя из моей комнаты, где он провел столько бессонных ночей, он встретил крестную, мою маму, которая его нетерпеливо поджидала.

– Ты уже убрал кресло няни Рехи?

Которую неделю она твердила по многу раз в день: «Не забудь кресло-качалку» или: «Мы должны надежно упаковать кресло-качалку, чтобы она не сломалась по дороге». Так она косвенно давала понять, что семья не бросит старую няню, а заодно и напоминала няне, что она едет с нами и Симонопио тоже. Она старалась внушить ему, что он обязан поехать, с самого начала интуитивно угадывая: Симонопио нет места в нашем будущем.

Предстояло прощание. Симонопио помотал головой. Ему больше не требовалось притворяться.

– Ах, господи, – вздохнула мама, как вздыхала обычно, когда обнаруживала какую-нибудь мою шалость. Разница в том, что на сей раз вздох ее означал не раздражение, а смирение. – Тебе что-нибудь нужно?

Симонопио ничего не было нужно, и он покачал головой.

– Что я ему скажу? Как мы будем без тебя? – Мама не дождалась ответа, потому что вопрос был задан не Симонопио, но продолжала: – Ты позаботишься о ней?

Он снова кивнул. На этот раз утвердительно. Няня Реха была частью его жизни, и оставить ее он не мог.

– Прощай, Симонопио. – Мама пожала ему руку, и он ответил рукопожатием – так они сказали друг другу все, что невозможно было передать с помощью слов.

105

Рассвет той субботы застал их на тропинке няни Рехи, однако не так далеко, как им бы хотелось. Няня шла медленно. Дело было не в сумерках, не позволявших двигаться быстрее, – все равно она шла с закрытыми глазами. Вещей у них почти не было: в одном узелке ее одежда, в другом – его. Днем раньше немногие оставшиеся пчелы тоже мысленно паковали вещи. Идея переезда их не пугала: им было неуютно в слишком большом и пустом улье, и они временно обрели пристанище в одном из ульев, которые когда-то давным-давно доставили вместе с папиным трактором. Они вернулись к Симонопио и ради Симонопио. А теперь с ним и ради него готовы были отправиться куда угодно.

Накануне субботы с первыми лучами солнца эти немногие оставшиеся пчелы позволили Симонопио перенести их к началу всего, под мост, – в то место, где судьба сплела историю и впервые связала их жизни; там они выстроят новый улей, в котором рой будет так же успешно увеличивать свою численность, как в предыдущем. Земля и апельсиновые деревья по-прежнему в них нуждались. Перенести нянино кресло-качалку оказалось сложнее, однако Реха наотрез отказалась ее бросать, и Симонопио понимал: бросить качалку для няни – то же самое, как если бы кому-то пришло в голову добровольно отказаться от собственной ноги. На другой день он незаметно вернулся, захватил с собой кресло-качалку и отнес туда, где отныне ей предстояло коротать дни, – наверх, в горы, куда вскоре должна была наконец добрести его престарелая компаньонка.

В день отъезда, обремененные не столько тяжестью поклажи, сколько грузом непроизнесенных и ненужных прощаний, с первыми лучами солнца они остановились: Реха притворилась, что ей понадобился отдых, а Симонопио сделал вид, что ему жмут новые башмаки. Оглядываясь назад, они понимали, что отсюда, с высоты, увидят в последний раз, как просыпается дом, и ни он, ни она не в силах были побороть искушения.

С вершины холма Симонопио видел, как я обыскиваю сарай. Как выхожу оттуда с перекошенным от горя лицом. Он видел, что до меня наконец дошло: придется ехать одному. Видел, как рот мой, искаженный криком, пытается, но не может произнести простые слова: «Приди-приди-приди-приди, Симонопио, приди-приди-приди-приди!» Мой призыв, оставшийся без ответа, будет мучить его всегда. Как просто было бы прийти на мой зов! Все забыть. Забыть долг и обещания. Забыть об опасности, пожить со мной рядом еще несколько дней. Броситься за мной следом, махнув рукой на свое решение. Но он сдержался: его судьба была подобна судьбе апельсиновых цветков, давших плоды на этих землях. Вдали от них он засохнет. А моя судьба – город. Наша жизнь – вся наша жизнь – зависела от этой разлуки.

«Прощай, Франсиско». Симонопио закрыл глаза, чтобы не видеть, как я ухожу. В ушах у него все еще звучал мой крик. Он дождался, чтобы няня повернулась к дому спиной, и они продолжили путь к мосту через ручей, где много лет назад няня, пчелы и Симонопио начали свою историю.

106

Я всю жизнь думал, что Симонопио меня бросил.

Мне не приходило в голову, что это я его бросил, оставив слабую надежду на то, что когда-нибудь вернусь.

107

Мое отсутствие длилось больше времени, чем он предполагал, но в итоге я действительно вернулся.

Отчасти – и ничего с этим не поделаешь – в моей задержке виноват тот факт, что вскоре я превратился в мужчину, того самого, которого он видел, заглядывая в мое будущее, – мужчину, пусть и не прошедшего испытания, выпавшие на долю его отца, не вынужденного защищать свою землю и загораживать сына собственным телом, пронзенным пулей, однако делавшего все от него зависящее, чтобы противостоять трудностям с решимостью и храбростью, никогда не лишними на этой земле, и оставаться рядом с семьей.

Этот мужчина не мог вернуться в детство. В новой жизни он обрел новые узы, пустил корни, которые накрепко привязали его к Монтеррею и зависели теперь от него: кто, как не он, должен был отныне их поливать. Прошли годы с тех пор, как кто-то зависел от меня, будь то пропитание или воспитание характера. Никто и ничто не нуждается во мне как в примере для подражания или спутнике жизни. Я давно чувствую себя лишним, никому не нужным. Все, что я делаю, – сидя в своем шезлонге, ожидаю конца, чтобы воссоединиться с теми, кто ушел до меня. Почему я не сбежал раньше? Почему не слушал свой внутренний голос? Почему не вернулся?

Признаю, что своим промедлением обязан также причине, не учтенной Симонопио, и виню за нее только себя одного и никого больше: ту энергию, заставлявшую меня с детства настаивать на своем, пока не добьюсь желаемого, я целиком вложил в обиду, которая зародилась во мне в тот миг, когда я почувствовал себя брошенным. Возможно, из-за того, что я не помнил, как все произошло, моему детскому уму было легче принять смерть отца, несмотря на то что я так с ней и не смирился. Но с исчезновением из моей жизни Симонопио смириться было невозможно. Оно заставило меня, семилетнего, поверить, что вопреки тому, что я думал, Симонопио жил не для меня и не мною одним. Я знаю, в том возрасте я был эгоистом, который полагал, что солнце вертится вокруг него. «Я, мне, меня» – в ту пору это были мои главные слова. Было тяжким ударом понять, что решение меня покинуть Симонопио принял сознательно, что он собрал все необходимые вещи, ничего не забыв, а со мной даже не попрощался и ничего мне не объяснил. Я решил, что Симонопио не привязан ко мне так, как я привязан к нему. Вот почему столько лет настойчиво изгонял его из моей памяти – так же, как он изгнал меня из своей жизни.

Но однажды я снова о нем заговорил. С годами я принялся вспоминать его с большей нежностью, за исключением тех случаев, когда в мои воспоминания вновь вторгались неразрешимые вопросы: почему он со мной не попрощался? С какой стати притворялся, что едет с нами, если не собирался никуда ехать? К чему этот обман? Сколько времени я потерял, задавая себе одни и те же бессмысленные вопросы. «Слушай внимательно и мотай себе на ус, Франсиско», – говорил Симонопио, но я не слушал и не мотал на ус.

Только сейчас, когда глаза и уши у меня открыты и я наконец-то способен видеть и слышать все то, что он стремился до меня донести, о чем просил в сказанных мне словах, – только сейчас я понимаю, почему он это сделал, к чему были притворство и обман: я был единственным человеком в мире, который благодаря своему упрямству, а в случае необходимости и шантажу, мог бы отговорить маму от переезда. Он знал, что я откажусь покидать Линарес, когда узнаю, что он не едет с нами.

Как бы он ни напрягал воображение, он не представлял моего будущего в Линаресе. Не знаю точно, что именно он видел, – возможно, линию моей жизни прерывало колесо водяной мельницы и я захлебывался в реке, а может, меня догнала меткая пуля или раздавили колеса поезда, что однажды уже чуть не случилось в период моего дикого деревенского детства. Не знаю. Знаю лишь, что нечто грозило прервать мои дни и годы. Возможно, в Линаресе мне не суждено было увидеть ни влюбленности, ни учебы, ни детей, ни забот. Не было бы ни вдовства, ни геморроя, ни проблем с пищеварением, мучающих меня последние годы, – разумеется, я уже не тот, что прежде, и Ортензия варит мне овощные супчики.

Я очень люблю все, что, оглядываясь сегодня назад, называю своей жизнью: очень много хорошего и не так уж много плохого, включая старость, потому что без старости не было бы и юности. Я такой, каков я есть, моя жизнь – это мое прошлое. Но ничего бы этого не случилось, если бы Симонопио не принес себя в жертву, и я благодарен ему за это. К сожалению, лишь сейчас я ему за это благодарен.

108

Но дело не только во мне. После моего отъезда он остался один, разделив судьбу няни Рехи, цветов и пчел и дожидаясь моего возвращения. Чувствуя ответственность за мою жизнь. Преданный мне, как прежде.

Один вопрос терзал мою маму ежедневно и еженощно до конца жизни. Что стало с Эспирикуэтой? Когда ей хватало смелости задать этот вопрос вслух – не обращаясь ни кому, даже к Богу, – я тотчас мысленно дополнял его моим собственным: что стало с моим ружьем? Бог знает, отвечала мама сама себе (а я сам себе). На этот вопрос было невозможно тогда ответить. Вплоть до сегодняшнего дня.

Когда отец скончался от двух полученных пуль, мое ружье оказалось со своим новым владельцем на дне оврага. Там оно и лежит по сей день, постепенно истлевая под действием непогоды, возвращаясь в землю, способную переработать все, будь то живая плоть или железо. Впрочем, железо прочнее плоти. Это все, что осталось лежать на земле в память о той субботе, субботе моего седьмого дня рождения: сын Эспирикуэты был уже мертвым, когда летел на дно оврага. Пчелы не проявили к нему милосердия, как бы поспешно он от них ни удирал, как бы он ни отбивался и ни отстреливался до последней пули из моего ружья двадцать второго калибра, заряженного папиными руками. Все впустую. Пчелы погибли, но не от пуль: они погибли, лишая жизни маленького Эспирикуэту.

Сын встретил смерть, не зная о судьбе отца, а отец умер, даже не подумав о сыне, на несколько минут позже. Он не упал в овраг, как его сын, не отстреливался от пчел из маузера и не пытался от них спрятаться, понимая, что это бесполезно.

Они набросились на него сзади, как сам он напал на моего отца. С головы до ног они облепили его, лежащего ничком, как младенец, и испуганного до ужаса. Он умер, уверенный, что сам дьявол послал этих пчел по его следу, что демон закусал его до смерти. Умер вдали от сына, пробуя на вкус землю, которой так страстно желал обладать.

Пройдет совсем немного времени, и пчелы, отец и сын – все превратится в прах. Пчелы, целый рой, сделали это для Симонопио, но все они погибли ради спасения моей жизни и мести за смерть моего отца, за землю, запятнанную кровью их хозяина. Это был мой долг, но его исполнил Симонопио.

Я никогда не задумывался о пчелах, не обращал внимания на их отсутствие и не спросил о них Симонопио. Я даже не заметил его грусть и одиночество в дни, предшествовавшие моему отъезду. Я не поблагодарил Симонопио за эту жертву. Я знаю, что лишь малая часть из тех пчел, что бросились по его зову мне на защиту, вернулась в улей. Они ослабели от ледяного ветра и испепеляющей ярости, которую не израсходовали жалом. В сарае их встретила королева и дети, а также тишина, безнадежная скорбь и протяжное эхо. Их встретила полная неопределенность. «Что ждет нас завтра? Что будет с цветами, с деревьями, которые их порождают, с землей, которая так в нас нуждается? Что будет с нами, Симонопио?»

Много ночей, до самого моего отъезда, Симонопио провел с этой болью, но ему хватило лишь одной ночи, чтобы понять, как им помочь. Жалкие остатки роя нуждались в заботе, им нужен был кто-то, способный сохранить память и передать карту полетов следующим поколениям. Как некогда они водили Симонопио за собой, так и ему теперь предстояло стать их проводником и учителем. Им нужно было время, чтобы восстановить силы.

Я всегда считал, что Симонопио принадлежит мне: он мой брат, мой друг, мой учитель… Но еще до того, как стать моим, он был их братом, их сыном. Симонопио принадлежал пчелам, пчелы принадлежали Симонопио. Так было с самого начала. Это был первое, что он узнал в своей жизни. Они все ему рассказали, впервые прожужжав на ухо на рассвете самого первого дня, когда, укрыв младенца теплом своих крылышек, привели его в жизнь. Они напомнили про это Симонопио в первую ночь, проведенную под холодным опустевшим потолком.

Сомнений не было: в Монтеррее Симонопио ждала медленная смерть. Возможно, ради меня – ради того, чтобы избавить меня от боли разлуки, – он решился бы на неполноценную жизнь и неминуемую преждевременную гибель. Он бы смирился с ограничениями, наложенными на нас, глухих и слепых, пятью органами чувств. Но он знал, что немногочисленные пчелы, оставшиеся в улье, те самые пчелы, которые видели, как он родился, которые защищали его и вели за собой всю его жизнь, его самая первая семья, сейчас нуждались в нем больше, чем я. Он принадлежал пчелам, а пчелы принадлежали ему. И все они принадлежали земле, той самой, которую засадили апельсиновыми деревьями после многих лет ожидания и странствий по горам. Невозможно было нарушить их уговор. Ни одна сторона этого треугольника не смогла бы выжить без другой. Если бы он ушел, то бы умер от собственной никчемности. Без него погибли бы пчелы, а без пчел – земля и деревья, за которые они так боролись. Мир не вращался вокруг меня одного.

В последующие годы земля Линареса давала очень скудные урожаи апельсинов – и это при отсутствии вредителей и заморозков. Хозяева, привыкшие к изобилию, растерянно пересчитывали собранные апельсины, но результат был все тем же: в ящиках оставалось много места, которое нечем было заполнить.

Никто из них не вспомнил о пчелах. Никто не потрудился их сосчитать. Кроме Симонопио.

109

Наконец-то я здесь. И хоть я грубый, упрямый и невежественный эгоист, но я продолжаю говорить с тобой, зная, что все эти годы он спокойно дожидался меня. И ждет сейчас по ту сторону холма, куда ведет тропинка Рехи.

110

Он знает, что я приехал, но он терпелив: он ждал так долго, что не против подождать еще. В его распоряжении все время этого мира. Няня Реха покачивается рядом с ним в кресле-качалке в том самом мире, который некогда с радостью встретил их под мостом, где оба провели свои первые часы и увидели первый свет. В этом мире, где время не движется, они припасли местечко и для меня.

Я хочу к ним, но боюсь. Меня пугает, что они увидят, каким я стал, – что я старик. Боюсь, Симонопио будет ждать, что я снова стану карабкаться по апельсиновым деревьям, ловить жаб, щелкать зубами орехи и дам приют потомкам блох, вшей и клещей, которые обитали на наших телах много десятилетий назад. Но я давно разучился быть ребенком.

«Слушай внимательно и мотай себе на ус, Франсиско». Теперь я отчетливо его слышу, словно он говорит мне на ухо, но я сопротивляюсь. Он зовет меня до боли знакомым голосом, он напевает мне своим особенным голосом, но мне страшно. Я боюсь, глядя ему в глаза, признаться, что в течение многих лет старался его не вспоминать, что десятилетия оставался слеп и глух к его зову, что последние лет пятнадцать потратил и вовсе впустую. И, поскольку сейчас я слышу, вижу и понимаю то, чего не мог раньше, я осознаю, что всегда слышал его зов, настойчивый, неустанный, сильный.

Мне страшно взглянуть ему в лицо и прочесть на нем разочарование.

111

Сейчас вокруг нас кружатся пчелы, и я понимаю, о чем они просят своим пением: «Приди-приди-приди, приходи быстрее, быстрее, беги бегом». И я знаю: это он их послал. Теперь я тоже слышу: слабый детский вздох рождается где-то внутри меня. Я всматриваюсь в себя и нахожу ребенка, каким был когда-то. С годами этот ребенок никуда не делся. Он ждал меня все это время и говорил со мной на языке Симонопио: погруженный в воспоминания, иной раз молчаливый, терпеливо ожидающий, что его выпустят на свободу.

В нем – во мне – нет больше места обидам и ревности, и он взволнован – я взволнован, – потому что этот день наконец-то настал. Он приветствует меня, как старого друга, и напоминает, что когда-то мы были смелыми и безрассудными и не пасовали ни перед чем. Он просит, чтобы мы как можно скорее отправились в путь. «Я соскучился», – говорит он, и радость, которую я испытываю при мысли, что скоро снова вернусь к битвам апельсинами, к беготне во все лопатки, к лазанью по деревьям, к игре в прятки до упаду, к плаванию в реке, к ощущению в своей руке надежной руки Симонопио, захватывает меня целиком.

Я не противлюсь. Воспоминания больше не кажутся мне далекими. Время отныне измеряется не годами, а чистой радостью. Он протягивает мне руку. Я с радостью тянусь к его руке. Он просит, чтобы я ступал за пчелами по тропинке Рехи, потому что в конце ее меня ожидает брат. А я ему говорю: «Подожди немного. Сначала мне надо кое-что завершить». Хоть я и отделываюсь постепенно от несносного старика, в которого превращался день ото дня, но пока что – пока что – меня не пускает ответственность. Все, что осталось от уроков моей мамы. Сбросить ее с себя не так-то просто. Я не могу взять и уйти, пусть даже всем сердцем мечтаю о воссоединении. Я должен кое-кого предупредить. Нико, ты уже знаешь, что я тебе скажу:

– Возвращайся назад без меня.

Парень слегка ошарашен, но меня уже ничто не остановит.

– Возьми все деньги из моего кошелька и расскажи эту историю моим детям. Они знают ее отрывочно. Настало время услышать ее целиком. Скажи им, что я люблю их, что они стоили тех лет, какие я провел, не видя брата. Скажи, чтобы держались теневой стороны улицы. Чтобы слушали глазами, смотрели кожей и чувствовали ушами, потому что жизнь говорит со всеми нами, а нам нужно лишь уметь ее слушать, видеть, чувствовать.

Я понимаю, что это запоздалые уроки, но раньше я был к ним не готов. Меня охватывает сожаление за потраченное впустую время, когда я мог все это рассказать им лично, когда пытался это сделать: когда они были детьми, когда их глаза блестели, будто звезды. Сейчас уже слишком поздно, и краткого послания из уст незнакомца будет вполне достаточно.

В добрый путь и тебе, и мне. Я тебя покидаю, потому что ребенок, которым я был, мальчик по имени Франсиско-младший, очень этого хочет. Прямо сейчас он говорит мне: «Давай, Франсиско, пошли, хватит болтать, я хочу гулять». И все, что я могу, – только прислушиваться и повиноваться.

Этот ребенок всегда был очень упорным – или упрямым, в зависимости от обстоятельств и от того, с кем имеет дело. Вот почему я уверен, что, прежде чем мы достигнем места назначения, он полностью выберется наружу, оставив позади старика, и бросится бежать, как он давно не бегал. Он хочет оказаться в месте встречи как можно скорее. Среди апельсиновых цветов, возле Симонопио, в моем месте, нашем общем, своем собственном – прежде чем зайдет солнце. Потому что, оказавшись там, он возьмет своей маленькой рукой – уже лишенной узловатых вен, старческих пятен, морщин – юную руку своего брата. О чем он так давно мечтал.

Я поворачиваюсь и делаю нерешительный шаг. Затем другой. Сейчас я ощущаю в своем теле больше силы, чем все последние годы. Я иду за пчелами, с каждым шагом двигаясь все увереннее, все быстрее, за спиной распахивается прежний горизонт. Мы спешим не оборачиваясь, потому что нас волнует одно – конечный пункт.

КОНЕЦ

Разъяснения и благодарности

На этот роман меня вдохновили события, случившиеся в небольшом городке на севере Мексики – в регионе, где выращивают цитрусовые.

Невозможно ощутить бо́льшую свободу, чем когда пишешь роман, даже если источником его вдохновения послужили исторические события, как в моем случае. Ключевое слово здесь – «вдохновение», поскольку именно оно открывает бесконечные возможности и позволяет автору перетасовывать факты и события по своему усмотрению. Это называется «свобода творчества». Ни одно правительство не в состоянии даровать ее тебе, только ты сам.

Тем не менее роман потребовал обширнейших исследований. И хотя для меня была важна точность в описании исторических событий, я не особо беспокоилась насчет верности дат. Многие из них абсолютно достоверны, например правление Фелипе Анхелеса, вой́ ны, испанка, отсылки к конституции 1927 года, закон о незанятых землях. Некоторые достоверны лишь отчасти, как, например, визит Анхелеса в Линарес, закон о фруктовых деревьях, переход линаресских фермеров к возделыванию цитрусовых. Где-то я складывала два плюс два, в других случаях перенесла даты на несколько лет вперед.

Я стремилась сохранить верность не столько историческим деталям, сколько своему воображению. Вот почему в книге появляется Симонопио. Вот почему я пишу, что важный для Мексики регион выращивания цитрусовых стал таковым благодаря давнему путешествию мальчика и пророчеству пчел. Вот почему я дерзнула включить в «Пение пчел» ожесточенную партию в канасту, несмотря на то что эту карточную игру придумает от скуки какой-нибудь уругваец или уругвайка минимум через двадцать лет. Вот почему вымышленные герои, порожденные моим воображением, соседствуют в романе с людьми, чьи имена вы встретите в некоторых, а может, и во всех учебниках истории: подобная вольность – еще одно важнейшее условие свободы творчества, которую я позволила себе. И еще. Я решила дать всем вымышленным персонажам, кроме Эспирикуэты, имена, типичные для их местности, хотя это вовсе не означает, что эти люди действительно существовали. К тому же в роман я включила отдельных персонажей, которые существовали или существуют, но в другом контексте, например Соледад Бетанкур, мою няню, главного рассказчика в моей жизни. Мне очень повезло с ней. Мне вообще много везло как писателю. Благодарю.

Я благодарна за все истории, которые донесли до моего поколения предки: главный вывод моего писательского приключения заключается в том, что из подобных рассказов и состоит история, настоящая и вымышленная.

Спасибо Сильвии Керини, моему испанскому издателю, за то, что отправила эту книгу в литературное путешествие без границ. Вендолин Перла, моей замечательной и бесстрашной издательнице из Penguin Random House Mexico, что радушно приняла меня, неизвестного писателя, когда я постучала в дверь. Благодарю также Кристобаля Пера, который распахнул передо мной двери, а затем помог придать роману блеска, и Фелипе Монтеса, великого писателя, учителя, наставника и друга, за потраченное на меня время и бесценные советы.

Благодарю упомянутую в романе Марилу Тревиньо, которая существует на самом деле, – историка, хранителя, музыканта и собирателя старинных северо-восточных песен – за ее голос и терпение. Песни Марилу подарят путешествие в богатое песенное прошлое нашей страны.

Благодарю дорогих и бесценных людей за уникальную возможность побеседовать с ними перед их уходом из этого мира, а также за энергию, энтузиазм и терпение, с которыми они отвечали на мои вопросы. Они ушли, но след их остался во мне, в книге и в жизни тех людей, с кем они столкнулись, проходя по этому миру.

Примечания

1

Асьенда – крупное частное поместье в Латинской Америке (здесь и далее – примечания редактора).

2

Сьерра (исп. «пила») – горы, горная цепь в Латинской Америке.

3

Пеонаж – по сути, латиноамериканская разновидность крепостного права. Форма эксплуатации непосредственных производителей (преимущественно крестьян), основанная на превращении их в наследственных должников – пеонов, находящихся в кабальной зависимости от помещика или предпринимателя. Пеонаж был особенно распространен в Латинской Америке.

4

Кахета (или дульсе де лече) – крем-карамель из сгущенного козьего молока с сахаром.

5

Casino – так называли социальные клубы для знатных семейств; за пребывание в них члены платили ежегодный взнос.

6

Аболенго – представитель знатного рода.

7

Нопаль, или опунция, – кактус; плоды и стебли после очистки от колючек употребляются в пищу.

8

Комаль – традиционная посуда мезоамериканских народов; глиняная сковорода.

9

Узуфрукт – вещное право пользования чужим имуществом с правом присвоения доходов от него, но с условием сохранения его целостности, ценности и хозяйственного назначения.

10

Тамбора – доминиканский барабан, на производство которого часто идут бочки из-под рома. Нередко звучит в музыке меренге.

Content

София Сеговия
Пение пчел

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

Разъяснения и благодарности

Примечания