Валерия Вербинина

Подмосковная ночь

Данный роман является вымыслом. Любое сходство с реальными людьми или событиями непреднамеренно и случайно. Усадьба, описанная в книге, вымышлена, но сочетает в себе черты нескольких реально существовавших усадеб, от большинства из которых в настоящее время остались одни руины.

Глава 1

Ловец снов

– Привидения… – начал один из агентов.

– Никаких привидений не существует, – перебил его другой агент угрозыска, человек с желчным лицом и бритым наголо черепом. – Верно я говорю, Коля?

Что именно ответил ему Николай Твердовский, возглавлявший сегодня оперативное совещание в Большом Гнездниковском переулке, Опалин не слышал. Три ночи кряду он сидел в засаде на бандитов, днем занимался рутинной работой, спал урывками и вымотался так, что едва держался на ногах. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, Иван привалился к стене и закрыл глаза.

– Бу-бу-бу… – доносилось до него, как сквозь вату.

В кабинете было жарко и душно, несмотря на настежь распахнутые окна. Некоторые агенты курили, и дым колыхался под потолком сизыми пластами, упорно не желая рассеиваться. Снаружи воробьи верещали так, словно замыслили троцкистский мятеж против советской власти. Где-то прозвенел трамвай, застучали по рельсам тяжелые колеса. Но Опалин уже ничего этого не слышал: он спал.

– Что-то предпринять, – пророкотал чей-то голос, очевидно, заканчивая фразу.

Опалин ощутил резкий толчок локтем в бок и недовольно мотнул головой, не открывая глаз.

– Давайте Ваню туда пошлем, пусть он его арестует, – предложил другой голос, и Иван даже в полусне понял, что говорит желчный.

– Опалин! – Твердовский повысил голос. – Ты как? Согласен?

Опалин понял лишь, что к нему обращаются и ждут его ответа. У него возникло ощущение, что к его векам кто-то привесил пудовые гири, и потребовалось нешуточное усилие, чтобы просто открыть глаза.

– А ордер будет? – промямлил он, в глубине души надеясь, что никто ничего не заметил.

– Какой ордер?

– Как какой? На арест.

В кабинете повисла странная пауза, и неожиданно все присутствующие разразились громким хохотом. Облака табачного дыма закачались и стали выползать в окно. Смеялся даже желчный, который обычно даже не улыбался.

– Ну Ваня! Ну шутник! – Он восхищенно покрутил бритой головой.

Опалин сидел, чувствуя, что у него нет сил даже рассердиться, хотя обычно он был вспыльчив, как порох. Волевым усилием он отлепился от стены и потряс головой, пытаясь сосредоточиться.

– А нечего спать на оперативном совещании, – заметил Лошак, бодрый румяный комсомолец, который предпочитал заниматься бумажной работой, а сомнительное счастье гоняться за вооруженными до зубов бандитами предоставлял другим.

– Я не спал, – огрызнулся Опалин, который не выносил, когда ему делали замечания люди, которых он не уважал. – И вообще, шел бы ты…

– Отставить ругань! – велел Твердовский, сверкнув глазами. Он впервые возглавлял оперативное совещание в отсутствие их начальника Филимонова и оттого особенно старался не выпускать происходящее из-под контроля. – Ваня, ты ведь даже не слышал, о чем я говорил.

– Почему? Слышал.

– Ну и? Повтори, что я говорил.

Опалин почувствовал себя, как школьник, у которого спрашивают урок, который он не выучил. Хотя он был очень молод, ощущение это было ему крайне неприятно – даже неприятнее, чем придирки старого каторжанина из ведомственного тира, который обучал новых агентов угрозыска стрельбе.

– Я не понимаю, почему это дело пытаются спихнуть на нас, – вмешался Вася Селиванов. Вася дружил с Опалиным, и мысленно Иван поблагодарил его за поддержку.

– Да и дела-то никакого нет, – неожиданно поддержал его Касьянов, желчный агент с бритой головой. – Какой-то дуре что-то привиделось…

– Не дуре, – возразил Твердовский. – Мы имеем уже несколько жалоб…

– Скажи мне вот что, – перебил его Касьянов, нагибаясь через стол, – в какой статье уголовного кодекса РСФСР говорится о привидениях? Нет, я серьезно. На каком основании мы должны за ними гоняться?

Опалин вытаращил глаза. Он по-прежнему ничего не понимал.

– Тебе перечислять статьи о мошенничестве? – уже сердито спросил Твердовский. – Ясное дело, что там нет никаких привидений. И все же – в усадьбе творится что-то странное!

– Вот и прекрасно, – снова подал голос Селиванов. – Пусть ребята с Садовой-Сухаревской этим займутся. – Он имел в виду их коллег из губернского угрозыска, главная контора которых находилась именно там.

– Мало, что ли, у нас в Москве работы? – проворчал кто-то из угла.

Твердовский выдержал легкую паузу, оглядывая обращенные к нему лица.

– Ребята с Садовой, – уронил он веско, – не справились. В усадьбе побывал Бураков.

– Ну и? – поощрил его Касьянов. Твердовский пожал плечами.

– Год назад он бросил пить. А сейчас опять запил.

– Из-за привидения, что ли? – недоверчиво спросил Лошак.

– Там не только привидение. Там что-то еще. И это что-то до смерти напугало Буракова. Хотя, – Твердовский вздохнул, – мы знаем, что он не из тех, кто боится. И бандиты в него стреляли, и белые в войну к стенке поставить хотели. В общем…

– Да не может там ничего быть, – промямлил Лошак. – Какие-то бабкины суеверия… Или кто-нибудь из местных мутит воду, – добавил он в порыве вдохновения. – Контра какая-нибудь…

– Если это контра, странно, что Бураков ее не разглядел, – буркнул кто-то из присутствующих. – Вообще, товарищи, вся эта история…

Твердовский дернул щекой и раздавил папиросу в пепельнице. Опалин почувствовал, что веки его снова тяжелеют, и мотнул головой, борясь со сном.

– Ваня! – донесся до него голос Твердовского.

– А? – Иван поспешно выпрямился.

– Вот что: командирую тебя в эту чертову усадьбу. Даже выдам тебе ордер на арест шутника, который там развлекается. Имя впишешь сам. Если там и впрямь какая-то контра окопалась и возмущает народ, – Твердовский нахмурился, – телеграфируй и требуй подкрепление. Все понял?

– Погодите, погодите, Николай Леонтьевич, – забормотал Опалин, – это же…А как же Михельсон?

– Что – Михельсон?

– Я его ловлю. Я…

– Не ты один его ловишь, – оборвал его Твердовский. – Михельсона мы и без тебя поймаем, а у тебя теперь другая задача. Ты едешь в усадьбу Дроздово, в которой, по словам местных товарищей, творится что-то неладное. Уверяют, что там шалит привидение, но так как ты политически грамотный советский гражданин, ты понимаешь, что никаких привидений не бывает…

Если бы какого-нибудь выдающегося философа попросили объяснить, каким образом политическая грамотность связана с отрицанием привидений, бедняга, наверное, вывихнул бы себе последние извилины, пытаясь нащупать связь между этими явлениями. Но Николай Леонтьевич не видел тут абсолютно никакого противоречия. Кроме того, от него не укрылось, что Опалин обижен из-за того, что его отстраняют от поимки Михельсона, и Твердовский решил подбодрить юного коллегу, не заботясь о том, насколько логично это выглядит.

– Николай Леонтьевич…

– Ваня, хватит. Кто-то должен туда поехать и во всем разобраться. Я решил, что это будешь ты. На месте осмотришься, разговоришь народ. Внешность у тебя располагающая, опасений не вызывает. Разрешаю тебе даже жаловаться, что тебя туда отправили, а ты ни сном, ни духом… А вообще – держись начеку и помни про Буракова. Много не пей. Ты меня понял?

Опалин позеленел. Мало того, что его выдергивали с интереснейшего дела, которое он считал своим, так еще и при товарищах наставляли, как какого-нибудь пацана. Не пей! Как будто он вообще склонен дружить с бутылкой…

– Коля, пошли с ним кого-нибудь, – проворчал Касьянов. – Ну куда ему одному туда соваться? Он же зеленый совсем.

– У нас нет свободных людей, – отрезал Твердовский и снова обратился к Опалину. – Материалы я тебе передам. От остальных дел ты освобождаешься до особого распоряжения. Выезжаешь… – он скользнул взглядом по бледному от бессонницы лицу юноши, – в общем, завтра чтобы был на месте. Усадьба не рядом с железной дорогой, так что пошли телеграмму, чтобы тебя встретили. Вопросы есть?

Опалин вздохнул.

– Где мне найти Буракова? – спросил он. – Я хочу с ним поговорить.

– Не получится, – хмуро ответил Твердовский. – У него белая горячка. Сорвался, ну и… допился, короче. Еще вопросы?

– Какие наши версии? – спросил Иван, машинально подражая тону отсутствующего Филимонова.

– Версии? Ты же слышал. Кто-то развлекается, изображая привидение и пугая местных жителей. Твоя задача – вычислить, кто это делает, и арестовать его в случае, если ты можешь доказать злой умысел.

– Он не сможет этого сделать, – не утерпев, вклинился Касьянов. – Уголовный кодекс…

– Ай, да хватит, – перебил его Твердовский с гримасой раздражения. – Кто бы этим ни занимался, он преследует какую-то цель. Какую? На что он рассчитывает? Вот в чем вопрос! И твоя задача – найти ответ. Ты все понял?

Опалин понимал, что его застали врасплох и повесили на него какое-то мутное дело, которым никто из коллег не желал заниматься. Подмосковная усадьба, какое-то привидение, запивший агент угрозыска… Все это выглядело как-то несерьезно, да что там несерьезно – попахивало карнавалом, скверной шуткой, чепухой. Пока его коллеги в Москве будут ловить Михельсона, кровавый след за которым тянулся через несколько губерний, Опалин будет выслеживать в глуши несуществующее привидение. От одной мысли об этом у него становилось кисло во рту.

– Ты все понял? – повторил Твердовский с расстановкой, и Иван понял, что от него ждут ответа.

– Все, Николай Леонтьевич, – выдавил он из себя.

Он не мог избавиться от мысли, что их настоящий начальник Филимонов никогда не стал бы подвергать его такому унижению. Юному сотруднику угрозыска казалось, что не может быть ничего нелепее дела, которое ему поручили. Однако последующие события доказали, что он заблуждался.

Глава 2

Огурцы и клубника

На следующий день одинокий пассажир сошел с поезда на станции, затерявшейся среди зеленых просторов Московской губернии. Паровоз зашипел, как гигантский самовар, пустил толстый клуб дыма и укатил, волоча за собой хвост из вагонов, а пассажир стал вертеть головой, высматривая встречающих. Платформа, единственным украшением которой являлась билетная будка с закрытым окошечком, была гола и пуста. Слева взгляд вновь прибывшего уперся в зеленеющий в отдалении лес, а справа возле станции приткнулся одинокий домик, за которым виднелись грядки огорода. Белая коза, привязанная снаружи к плетню, деловито объедала траву. Она повернула голову в сторону Опалина, сказала «Ме-е» голосом Лошака, шевельнула ушами, отгоняя мух, и продолжила свою трапезу. Кроме козы, поблизости не наблюдалось ни одного живого существа.

Опалин снял фуражку, вытер лоб рукавом и вернул головной убор на место. В следующее мгновение он инстинктивно почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Возле двери домика материализовался гражданин в форме с петлицами ГПУ, и, покосившись на них, Иван сообразил, что их обладатель, должно быть, отвечает за порядок на станции. У него были рыжие волосы, рыжие усы, рыжие глаза и рыжие веснушки – но ни один человек на свете не назвал бы его ярким или заметным. С виду он казался почти тщедушным и обыкновенным, как лист на дереве. Незнакомец тем временем смерил вновь прибывшего взглядом, считал зеленые петлицы на воротнике его гимнастерки и неспешно двинулся к нему.

– Здрасьте, – начал Опалин, ломая голову, с чего начать разговор.

– Здорово, – последовал ответ. – Из Москвы? Павлов, верно? Это тебя в Дроздово прислали?

– Я Опалин, – буркнул Иван и, понимая, что обижаться нельзя, все же глупейшим образом обиделся. – Я телеграмму прислал, чтобы меня встретили…

– Знаю, – кивнул собеседник. – Витя Терешин, – он протянул руку, и, пожимая ее, Опалин неожиданно понял, что узкоплечий невысокий агент на самом деле куда сильнее, чем кажется. – У них лошадь болеет, – он мотнул головой, указывая куда-то в сторону леса.

– Так что, они меня не встретят?

– Приедут, куда денутся, – равнодушно ответил Витя. – Заходи, не стой на солнцепеке. С козой только поосторожнее, та еще сволочь. Хуже собаки.

Коза, подняв голову, настороженно следила, как Опалин проходит в калитку. Неожиданно она прыгнула вперед, пытаясь достать его рогами, но Иван был предупрежден и успел проскочить прежде, чем она оказалась рядом.

– Хороший у вас тут огород, – не удержался он, поглядев на ухоженные грядки, которыми явно занимался какой-то опытный и любящий копаться в земле человек.

– И не говори, – вздохнул агент. – Огурцы, сволочи, так и прут, так и прут. В этом году их просто пропасть. А я, знаешь ли, клубнику люблю. Мне ее нельзя, я от нее пятнами покрываюсь, а все равно люблю. Но клубника тут не приживается, представляешь? Зато огурцы лезут отовсюду, я их уже видеть не могу. Наверное, если я елку посажу, на ней тоже огурцы вырастут.

– А что тебе огурцы не нравятся?

– Так я же столько не выпью, – признался Витя, пожав плечами.

– Ну, – осторожно заметил Опалин, проходя за хозяином в дверь дома, – их и без выпивки можно…

– Куда? Это ж огурцы. Ни вкуса, ни запаха – вода одна. И зеленые, – с отвращением добавил собеседник. – Садись.

Опалин сел и огляделся. Он и сам не мог сказать, что, собственно, ожидал увидеть в доме собеседника; может быть, портрет Ленина или Дзержинского на стене, но никаких портретов видно не было, только на календаре смутно темнел кто-то усатый с зажатой в пальцах папиросой. Покосившись на приоткрытую дверь, за которой располагалась другая комната, Опалин увидел в глубине красный угол с иконами. Проследив за его взглядом, агент подошел к двери и неторопливо прикрыл ее, после чего сердечнейшим образом улыбнулся. Было бы преувеличением сказать, что в его улыбке таилась скрытая угроза, но отчего-то гостю при виде ее уже не захотелось упоминать насчет икон и вообще как-то подавать вид, что он их заметил.

– Чаю будешь? Или чего покрепче? – спросил хозяин.

– Лучше чаю, – сказал Опалин. – Мне начальство пить запретило.

– Да? Что так?

Иван оказался в затруднительном положении, и тут его осенило.

– Может, ты помнишь, сюда передо мной приезжал агент…

– Помню. Семен Бураков, верно?

– Ну. Короче, он это… Как вернулся, допился до белой горячки. – И, изгнав из головы мысль об иконах, которые ну никак не стыковались у него с сотрудником известного ведомства, Иван доверительно наклонился вперед. – Слушай, раз ты все тут знаешь, скажи мне, только честно. Что тут творится?

Рыжий невзрачный человечек, меряя его взглядом, медлил с ответом. Скрипнула, поворачиваясь на петлях, дверь, и на пороге возникла крестьянского вида молодая женщина с платком на голове. У нее было круглое лицо, голубые глаза и светлые волосы. Всем своим видом она словно излучала безмятежность, и, хотя ее нельзя было назвать красавицей, симпатию она внушала с первого взгляда.

– Марфа, жена моя, а это из Москвы товарищ, – сказал хозяин дома, обернувшись к ней и кивая на гостя. – В Дроздово приехал, чертей гонять. – И он хохотнул. – Ты это… чайку бы нам. Хотя нет, – поправил он себя, – какой чай по такой жарище… Квас есть?

– Квас есть, – подтвердила жена.

– Ну давай, неси, что ли…

Марфа покосилась на Опалина и вышла.

– Я тебе не помешал? – не удержался Опалин.

– Хороший человек помешать не может, – ответил Терешин, интонацией ухитрившись запихнуть в эту незамысловатую фразу как минимум два слоя подтекста. В первом он словно сомневался, хороший ли человек его гость; во втором как будто посмеивался над собственными сомнениями. Был там, возможно, и третий слой, которым агент давал понять, что на самом деле ему на Опалина совершенно плевать. Иван, который всегда и во всем предпочитал прямоту без всяких подковырок и задних мыслей, почувствовал, что теряется.

– Ты меня спрашивал, что тут творится, – продолжал хозяин дома, стоя и барабаня пальцами по столу. – Ничего хорошего. Ты где жить собираешься?

– Ну, – начал Опалин, – раз все, как я понял, происходит в усадьбе, я собирался там и поселиться.

– Зря, – бесстрастно уронил Терешин.

– Слушай, я не собираюсь бояться суеверий…

– Дроздово всегда было проклятым местом, – отрезал агент. – На твоем месте я бы держался от него подальше.

Иван напрягся. На мгновение ему показалось, что собеседник пытается разыграть его; но для розыгрыша тот был слишком серьезен.

– Ты хочешь, чтобы я поверил…

– Я ничего не хочу, – оборвал его Терешин. – Ты же ничего о Дроздове не знаешь, верно? Тут до революции жил некто Вережников… хотя вообще-то усадьба принадлежала не только ему, но и его брату Федору. Но тот Вережников, о котором я говорю, чем только не занимался. Вызывал духов, предсказания делал… спиритизм и все такое. К нему даже Распутин приезжал…

– Какой Распутин? – пробормотал Опалин.

– Ты совсем тупой или прикидываешься? – Терешин смерил его неприязненным взглядом. – Тот самый, конечно.

Опалин сидел, хлопая глазами, и чувствовал себя дурак дураком. Вот вам, пожалуйста: коза у плетня, мирный разговор об огурцах и нате – где-то рядом бродил Распутин, не говоря уже о бывшем хозяине усадьбы, который занимался всякой чертовщиной.

– А что Распутин… Я хочу сказать, зачем он…

– Он хотел знать, что его ждет. Сергей Иваныч ему предсказал, что его сожгут.

– Вздор, – решительно объявил Опалин. – Распутина застрелили, а потом утопили…

– Да, но труп его потом откопали и сожгли, так что Вережников некоторым образом оказался прав. – Терешин усмехнулся.

– А себе самому Вережников ничего не предсказал? – спросил Опалин, в котором взыграл дух противоречия.

– Этого я не знаю, – подумав, ответил собеседник. – Но и он, и его брат смылись за границу еще в 16-м году.

– Как они сумели? Ведь шла война…

– Ну, у них были деньги. И золото, и еще какие-то ценности. Вокруг Вережникова много разного народа вертелось, – добавил агент сквозь зубы, – некоторые вообще на него смотрели, как на бога, и несколько богатых старух ему завещали свое имущество. Время было гнилое…

Он замолчал, потому что вернулась Марфа с квасом. Потом в комнату бесшумно вошла огромная собака величиной с теленка, и Опалин даже вздрогнул, уловив на себе ее пытливый взгляд.

– А я ее не заметил снаружи… – вырвалось у него.

– А она у нас такая. Прячется, – усмехнулся Терешин.

Собака устроилась у его ног. Полоса света из окна ложилась на ее темную лоснящуюся шкуру косым ромбом. Марфа удалилась, но вскоре вернулась с хлебом и малосольными огурцами. Хлеб был прекрасен. Огурцы хрустели на зубах. До того Опалин даже не сознавал, до чего он проголодался. Все, о чем он хотел спросить своего хозяина, вылетело у него из головы. Он наслаждался немудреной едой и даже не обратил внимания, когда снаружи послышались звуки подъехавшей телеги и мужской голос, кричавший «Тпру».

– Это за тобой, – сказал Терешин.

Опалин опомнился и, повернувшись к Марфе, неловко поблагодарил ее за угощение.

– Подожди, я тебе огурчиков с собой дам, – сказала она. – Только банку потом верни, ладно?

Иван покраснел и стал просить Марфу не утруждать себя, но хозяйка, видимо, уже приняла решение и через несколько минут принесла громадную банку с огурцами, которую торжественно вручила гостю.

– Бери, бери, – весело сказал Терешин, – я ж тебе говорил: огурцов у нас прорва, так что все нормально. – Неожиданно он перестал улыбаться и пристально поглядел на Опалина. – И помни, что я тебе говорил про усадьбу.

Иван поправил фуражку и, обняв банку с огурцами, вышел из дома. Чутье его не обмануло: снаружи его ждала обыкновенная телега, а возницей оказался мужик лет 50, заросший бородой до самых глаз. Он удивленно поглядел на Ивана и обратился к Терешину, который остановился на пороге.

– Это он, что ль?

– Он, он, – подтвердил агент, усмехаясь. – Из Москвы прислали. Даже не сомневайся.

– Да, – вздохнул возница, рассматривая Опалина, – прежний, конечно, был того… посолиднее… И револьверт у него. Сразу видно: начальство! А это что? Мелкий какой-то…

– Я помощник агента уголовного розыска, – сказал Опалин, сверкнув глазами, – и это… пистолет у меня тоже имеется, кстати!

Тут проклятая банка сделала попытку выскользнуть у него из рук, и он, похолодев, едва успел вернуть ее в прежнее положение.

– Ясно, – снова вздохнул возница. – Совсем они там в Москве обмельчали, видать… Ну, полезай, пистолет, что ли…

Опалин забрался в телегу и поставил банку с огурцами рядом с собой. Коза, о которой все забыли, сделала попытку лягнуть его, но ей не хватило длины веревки, которой она была привязана, и коза ограничилась тем, что злобно проблеяла нечто, судя по всему, неприличное.

– Ну, ну, не шали, – сказал Терешин, усмехнувшись.

Телега затряслась по дороге, двигаясь к лесу, и Опалин, сидя в ней, видел, как уходят от него станция, домик, его хозяева и негостеприимная коза. Потом лошадь свернула за деревья, и все пропало из виду.

Глава 3

Пантелей

Телега ползла по дороге. Трава на обочине вымахала ростом по пояс взрослому. Возница делал вид, что его не интересует ничто, кроме лошади, но Опалин видел, как он то и дело поглядывает на столичного гостя, и первым решился нарушить молчание.

– Тебя как зовут-то? – спросил он.

– Пантелей я.

– А фамилия как?

– А тебе зачем? – насторожился собеседник.

– Просто чтобы знать.

– Просто, значит? – усмехнулся возница, и глаза его превратились в щелочки. – Хе!

– Ну не хочешь, не говори, – буркнул Опалин, которому уже стал надоедать этот сюрреалистический разговор.

– Никифоровы мы, – тотчас же отозвался возница. Колесо провалилось во впадину, оставленную высохшей лужей, банка с огурцами подпрыгнула с неожиданной резвостью и едва не свалилась с телеги. Проклиная все на свете, Опалин поймал юркую банку и запихал поглубже в солому на дне, откуда ей затруднительно было выкатиться наружу.

– Ты… э… в усадьбе живешь? – спросил он, поворачиваясь к вознице.

– Что ты! – ужаснулся Пантелей Никифоров. – Я, слава богу, в деревне. В усадьбу-то меня калачом не заманишь.

– А как деревня твоя называется? – машинально спросил Опалин, прихлопывая комара, который собрался полакомиться его кровью.

– Как называется? – усмехнулся Пантелей. – Хе!

– Ну название у нее есть?

– Ну, – осторожно начал возница, – при царе она вроде как Николаевка была.

– А потом?

– Что – потом?

– Ее что, переименовали после революции?

– После-то… Хе! – Пантелей затрясся от смеха. – После ведь как вышло? Деревню-то нашу хотели в честь Троцкого обозвать, да никак договориться не могли. Ну, насчет названия. То ли Троцковка, то ли имени Троцкого… Да! А потом оказалось, что в честь Троцкого, понимаешь, не нужно. Лишнее это, и вообще…

– Значит, деревня по-прежнему зовется Николаевка?

– Ну кому как, – двусмысленно ответил возница. – Так-то ее теперь Дроздовкой кличут, по усадьбе. – Он вздохнул. – Да только никто из тех, кто здесь живет, это название слышать не хочет.

– Это потому, что у усадьбы дурная слава? – спросил Опалин.

– Какая еще слава? – проворчал возница, очевидно, далекий от городских и более замысловатых оборотов речи. – Гиблое место, говорю я тебе! Оно всегда такое было. И отец мой так говорил, и дед. Там помещики жили, Вережниковы их фамилиё. Деда деревенские убили, за жестокость. В Сибирь тогда много народу из наших пошло… Потом царь дал волю, полегче стало, хоть и не намного. Господин сам по себе, мы сами по себе. Этот Вережников вроде неплохой был, врать не буду – помогал земскую больницу строить, то да се. Школу хотел сделать, но не успел. А его сыновья…

– Это последние хозяева, что ли? – не утерпел Опалин.

– Угу. Федор Иваныч инженер был, занятой человек. В жене души не чаял, а жена от него бегала, с господами разными путалась и даже, говорят, с кучером. А Сергей Иваныч был колдун, это всем известно. Когда, значит, царя сбросили, – доверительно прибавил возница, – мы собрались и хотели этот проклятый дом сжечь дотла, чтобы ничего не осталось. – Он вздохнул.

– И что? – не утерпел Опалин.

Он снял фуражку, положил ее рядом с собой, свесился с телеги, на ходу сорвал травинку и стал покусывать ее.

– Как же его сожжешь, когда его колдун защищает, – буркнул Никифоров, насупившись.

– Я думал, Вережниковы к тому времени уже уехали из страны. Нет?

– Ну, может, и уехали. Только колдун вернулся. Призрак его теперь тут бродит, понимаешь?

– Давно?

– Ась?

– Давно призрак-то бродит?

– Ну, не сказать, чтобы давно. С месяц, а то и того меньше.

Опалин мысленно прикинул, что это означает, что призрак впервые объявился где-то в конце мая.

– Ты его видел? Сам, лично?

– Да зачем мне такие страсти? – воскликнул возница.

– Значит, ты его не видел, а кто его видел?

– Кто в усадьбе живет, те и видели. Там он бродит.

– А кто сейчас живет в усадьбе?

– Да, кажись, никто. Лидия Константиновна перебралась во флигель. Комсомольцы ушли жить в деревню. Доктор теперь ночует в больнице. Платон Аркадьич… а, вот он остался. Два засова на дверь приладил, и окна на ночь закрывает. Что призраку его засовы? Он и сквозь дверь пройдет, и где хошь.

Опалин уже знал, что Лидия Ермилова и Платон Киселев – учителя школы, которую разместили в здании усадьбы Дроздово, и что там же были отведены помещения для комсомольской ячейки. Собственно говоря, первые сигналы о происходящем в усадьбе поступили от двух комсомольцев – Демьянова и Проскуриной, которые прибыли из города укреплять влияние комсомольской организации и никак не ожидали, что им придется столкнуться с привидением.

– А сторож? – спросил Иван. – Он где живет?

– У него отдельная сторожка. Но по ночам он носу из нее не кажет. Боится.

– Призрака боится?

– Конечно.

– А что он делает?

– Кто? Сторож?

– Я призрака имел в виду.

– Странные вы там в Москве, ей-богу, – вздохнул Никифоров. – Что призрак может делать? Бродить и пугать живых. Неприкаянный он.

– И что, в деревне прямо так о нем говорят? Что он неприкаянный?

– Конечно. Он большой грешник был, Сергей-то Иваныч. Вот и…

– А почему вы решили, что это именно Сергей Иваныч?

– Ну так а кто же еще? Он это, беспременно он! Брат-то его приличный был барин, он бы не стал после смерти тут шататься…

Опалин задумался. Солнце светило ярко, нагретая трава пахла так, что кружилась голова – и в этот ясный июньский день он должен был найти хоть что-то, хоть какую-то зацепку, которая объясняла происходящие в Дроздово события. Пока он узнал лишь, что дурная слава усадьбы возникла не вчера и что совершенно разные люди, которые в ней жили, предпочли от греха подальше перебраться кто куда. За исключением, тотчас же вспомнил Опалин, одного-единственного человека, который…

– Скажи, ты хорошо знаешь учителя Киселева? – быстро спросил Иван.

– Учителя-то? Как не знать. Знаем!

– Он из этих мест?

– Не. Городской.

– И давно он тут живет?

– С рождества.

С заменой старого стиля новым рождество падало на 7 января. Значит, Платон Аркадьевич появился в усадьбе в начале 1926 года, а призрак объявился в мае… В мае…

– А Ермилова? – на всякий случай спросил Опалин.

– Так она всегда в Дроздово жила.

– В смысле?

– Так мамаша ее приходилась хозяевам бедной родственницей. Потом Вережниковы уехали…

– В 16-м году, я знаю. А Ермилова с матерью тут остались?

– Да. Мать ее от тифа потом померла.

– А что насчет отца?

– Да я уж и не помню. В земской управе он вроде состоял. Его случайно на охоте убили, под пулю подвернулся.

– Когда именно убили?

– Да тому уж лет тридцать, не меньше. Это ж когда было… А тебе зачем знать?

– Работа такая, – коротко ответил Опалин.

И в следующее мгновение он увидел дом.

Это была прекрасная старинная усадьба в два этажа, с колоннами по фасаду – прекрасная даже теперь, когда краска облупилась и кое-где из-под нее выглядывали пятна кирпичной кладки. Изящной ковки ворота были распахнуты настежь, и створки их, очевидно, давно завязли в земле. По подъездной аллее, обсаженной липами, Опалин подкатил, как принц – и ничего, что под ним скрипела старая телега, а всего имущества при нем была только банка с огурцами, и та чужая. Забыв обо всем, он во все глаза смотрел на усадьбу – и не мог уловить в ней ничего, ну ничего решительно зловещего или сверхъестественного. Да, старый дом, да, немного неухоженный – и только. Он стоял, озаренный солнцем, и кусты жасмина возле крыльца покачивали ветками, словно приветствуя вновь прибывшего. А за несколько минут до того, как телега остановилась и Опалин выбрался из нее, в одной из комнат первого этажа состоялся весьма примечательный разговор.

Глава 4

Чичиков со шрамом

– Едет, едет наш ловец мертвых душ, – иронически объявил сухощавый гражданин лет 35 с изрезанным морщинами худым лицом. Он обращался исключительно к светловолосой ровеснице в черной юбке и ситцевой блузке, но по манерам говорящего, по его жестикуляции можно было подумать, что он беседует с целой аудиторией. – Вовремя я настроил на чердаке телескоп, Лидия Константиновна! Хотите знать, как выглядит сей новый Чичиков? Пожалуйста: юнец, которому нет и 20. Брюнет, физиономия совершенно разбойничья…

– Платон Аркадьевич!

– Но дамам может понравиться. – Киселев улыбнулся, и морщин на его лице стало чуть ли не в два раза больше. – На виске у него здоровенный шрам – полагаю, полученный при ловле предыдущих душ…

– Платон Аркадьевич, прошу вас… Не стоит восстанавливать его против себя. Пойдемте лучше встретим его, что ли… И как вы не боитесь ходить на чердак!

– Я, Лидия Константиновна, устал бояться. Я себя уж перестал уважать, – ответил учитель другим тоном, перестав улыбаться. – Ну-с, посмотрим, что это за ферт…

«Ах, боже мой, только бы не вышло какого-нибудь скандала!» – с тревогой подумала Лидия Константиновна. Она машинально поправила прическу, поискала глазами зеркало, но его поблизости не оказалось. Киселев, как все мужчины, неверно истолковал происходящее, и его настроение, которое и так нельзя было назвать радужным, тотчас ухудшилось.

«Вот, пожалуйста… Женщины! Приехал черт знает кто, и она уже прихорашивается. Как будто из визита этого сопляка может выйти что-то, кроме неприятностей…»

Дверь лязгнула, солнце ударило в глаза – Киселев и его собеседница вышли из дома и спустились по ступеням крыльца. Тот, кого учитель назвал новым Чичиковым, стоял возле телеги и вытаскивал из нее большую банку огурцов. Спохватившись, что его фуражка не надета и лежит на дне телеги, Опалин обхватил одной рукой банку, а другую протянул к фуражке; но тут коварная стеклянная тара едва не выскользнула и не упала на землю. Шепотом ругнувшись, Иван поставил банку на телегу, воинственно нахлобучил фуражку, цепко ухватил дар Марфы обеими руками и повернулся к вышедшей из дома паре.

– Здравствуйте, – сказала Лидия Ермилова, с удивлением разглядывая его. – Это вы Павлов из московского угрозыска?

Опалин побурел лицом.

– Я Иван Опалин, это телеграфисты напутали, – сказал он сипло. – А вы…

– Ермилова, Лидия Константиновна. Я учительница местной школы первой ступени и исполняю обязанности ее директора.

Тут снова возник конфуз, потому что он боялся отпустить банку и не мог пожать руку собеседнице. Спутник учительницы иронически улыбнулся. Его улыбка длилась какие-то доли секунды, но Опалин, обладавший даром на лету схватывать нюансы, заметил эту улыбку и тотчас понял, что ее обладателю он антипатичен – даже при том, что до сих пор они не обменялись и парой слов.

– А вы… – начал Иван, поворачиваясь к нему.

– Платон Аркадьевич Киселев. Здешний учитель. Я толстовец, – прибавил собеседник, приосанившись. – Надеюсь, вы не против?

– Против чего?

– Непротивление злу насилием – великая идея, – серьезно сказал Киселев. – Боюсь только, что человечество еще до нее не доросло.

– Если злу не сопротивляться, оно одержит верх, – заметил Опалин. И Лидия Константиновна, которая имела достаточно времени, чтобы хорошо узнать учителя, с некоторой досадой подумала, что сейчас ей придется стать свидетельницей философского спора – совершенно, с ее точки зрения, ненужного в этот момент.

– Нет, товарищ Опалин, вы не понимаете, – внушительно заговорил Платон Аркадьевич. – Если жизнь каким-то своим краем отрицает воззрения Толстого, тем хуже для жизни. Его учение на века, и рано или поздно оно восторжествует, потому что в нем одном может быть прибежище честного человека. Оно говорит о добре, о правде и духовном самосовершенствовании. Подходить к нему с узкой меркой…

– Это что у вас за огурцы? – не утерпела Лидия Константиновна, обращаясь к вновь прибывшему.

– На станции подарили, – объяснил Иван, обрадовавшись перемене темы. По молодости он не был силен в отвлеченных спорах и оттого инстинктивно их не любил. – Банку я обещал вернуть, не забыть бы… Куда мне идти?

– Лидия Константиновна, я вам больше не нужен? – спросил возница.

– Нет, голубчик. Спасибо, что довез нашего гостя…

– Вы про спички-то не забудьте, вы мне спички обещали, – напомнил Пантелей, насупившись. – Одним спасибо сыт не будешь…

– Вот ваши спички… Вы же знаете, я свое слово держу. Сюда, Ваня. Простите… ничего, что я вас Ваней зову?

Опалин ответил, что он совершенно не против. Они вошли в дом, миновали две классные комнаты с досками, партами и школьными скамейками, физкультурный зал и музыкальный кабинет. Хотя стояло лето и дети уже не занимались, Иван, втянув носом воздух, разом вспомнил все – и запах чернил, и скрип мела в руке, и тряпку, которой стираешь с доски написанное. Затем последовали нежилые комнаты, и в углу одной из них стояли свернутые транспаранты, а на столах свернулись трубками какие-то плакаты.

– Это наших комсомольцев, – объяснила Лидия.

– Их зовут Проскурин и Демьянова, я правильно помню? – спросил Опалин. – Где они сейчас?

– Должны быть в деревне, – ответил Киселев. – Кстати, ваш товарищ уже с ними беседовал.

– Это неважно, мне все равно придется их допросить, – ответил Опалин.

Они вошли в небольшую, но приятную на вид комнату, и, скользнув взглядом по обстановке, Иван понял, что к его приезду готовились. Возле рукомойника – чистое полотенце, железная кровать в углу застелена, на стене картина – натюрморт с фруктами. Опалин поставил на стол банку и подошел к окну, за которым раскинулись кусты сирени.

– Как насчет лампы? – спросил он. – Сейчас светло, но вечером стемнеет…

– Зачем лампа, у нас тут электричество есть, – вмешался Киселев и щелкнул выключателем, который гость сразу не заметил.

– А! – вырвалось у пораженного Ивана.

– Федор Иванович был инженер, – пояснила Лидия. – Он установил на пруду плотину, а на ней поставил домик с динамо-машиной, которая создает электричество… На рождество на елке зажигали гирлянды… – Она говорила и словно молодела на глазах. Так-то она казалась поблекшей блондинкой, которую жизнь не слишком баловала; но сейчас, когда она вспоминала то, что было раньше…

– Мне кажется, Лидия Константиновна, – негромко заметил учитель, – нашему гостю это неинтересно.

Опалин снял фуражку, бросил ее на кровать, сел рядом и воззрился на своих собеседников. Оба казались нервозными, но это была нормальная, так сказать, нервозность, возникающая от первого контакта с незнакомым человеком, который как-никак является представителем власти.

– Вы, наверное, проголодались с дороги, да? – сказала Лидия со слабой улыбкой.

Глядя на Опалина, она окончательно убедилась, что Платон Аркадьевич покривил душой, приписав их гостю разбойничью физиономию. Лидия видела только худого, скверно одетого губастого юношу с тонкой шеей, которого хотелось накормить. У него были крупноватые, четко вылепленные черты лица, и смотрел он хмуро и исподлобья, но от нее не укрылось, что глаза у него умные – и вообще, раз его прислали сюда, он, должно быть, вовсе не прост.

– Ну, я не против… – пробормотал Опалин. – Только умоюсь, приведу себя в порядок… и вообще…

– Столовая в другом крыле, – сказала Лидия. – Приходите, когда приведете себя в порядок… Кстати, как вы насчет окрошки?

Опалин заверил ее, что обожает окрошку, и успокоенная учительница вышла. Киселев, хмурясь, проследовал за ней. Он предсказывал, что приезд муровского агента повлечет за собой массу проблем – но основной проблемой пока было то, что приехал какой-то совершенно несолидный юнец, который зачем-то приволок с собой громадную банку огурцов и, похоже, был искренне рад чистому полотенцу и железной койке.

На кухне Лидия засуетилась, повязала фартук и достала доску. Платону Аркадьевичу было неприятно, что она так старается ради какого-то мальчишки. Он сел в углу и стал смотреть в сторону, но Лидия уже достала квас и принялась крошить огурцы, не обращая на него внимания.

– Ну, как вам наш Чичиков? – спросил он.

Нет ничего хуже, чем когда вам говорят под руку. Лидия чуть не порезала палец ножом и почувствовала, что начинает сердиться.

– Перестаньте… Какой он Чичиков!

– Ну брусничного фрака с искрой, конечно, у него нет, – проворчал злопамятный учитель. – И вообще ничего нет, если вдуматься… Кроме браунинга в кармане. Предыдущий-то тоже с оружием был, а что толку? Вы же помните, чем все кончилось…

Лидия промолчала. Она достала пучок редиски и принялась деловито срезать розовую кожуру.

– Мне все-таки не по себе от того, что он будет ночевать в доме, – сказала она внезапно. – Зря я вас послушала, Платон Аркадьевич. Надо было устроить его во флигеле…

– Лидия Константиновна, голубушка, ну какой флигель! Там вы сама еле можете повернуться. И потом, вы забываете, зачем его сюда прислали. Он ведь из-за привидения сюда приехал. Вот пусть и…

Стоя за открытым окном, Опалин слышал весь разговор. Стыдно признаться, но мы не можем утверждать, что Иван оказался там случайно, и уж тем более – что исключительно по чистой случайности он расположился таким образом, чтобы говорящие его не заметили. Он пропустил мимо ушей намеки на фрак с искрой и разговоры о каком-то Чичикове; куда больше его заинтересовало, что Лидия Константиновна всерьез тревожилась за него и не хотела, чтобы он ночевал в доме. Непротивленец оказался куда менее приятной личностью, но Опалина чрезвычайно заинтриговало, откуда тот догадался о браунинге, который Иван не вынимал из кармана и вообще никак не афишировал. Чтобы распознать по очертаниям пистолет в чужом кармане, надо обладать не только острым глазом, но и хорошо разбираться в оружии, и Опалин решил, что надо будет обязательно выяснить, что же такое на самом деле представляет из себя скромный советский учитель Киселев.

Глава 5

Земляника и жасмин

Раскидистые ветви жасмина лезли в распахнутое окно. В саду заливались птицы. Опалин съел две тарелки окрошки и находился в том состоянии, когда человек пребывает в полнейшей гармонии с собой и с миром. На десерт Лидия Константиновна принесла землянику, которая пахла солнцем; но у гостя хватило сил съесть только несколько ягод. Он сидел, щурясь на солнечные пятна на скатерти, и, казалось, совершенно забыл, зачем вообще сюда приехал. Платон Аркадьевич, тоже отдавший окрошке должное, попросил у учительницы позволение закурить и получил его. От папиросы учителя вился голубой дымок. Из сада то и дело заглядывали в столовую маленькие ученики Лидии Константиновны, узнавшие о приезде важного человека из большого города, и изумлялись, заметив взъерошенного, обыкновенного и совсем не страшного гостя.

– А ты правда из Москвы? – допытывалась одна из девочек, забравшись на подоконник. – А пулемет у тебя есть?

Иван рассмеялся и признался, что пулемета у него нет.

– Какой же ты тогда начальник, если без пулемета? – с разочарованием сказала девочка.

– Ну вот такой я, – весело сказал Опалин.

Его собеседница поболтала ножкой, сидя на подоконнике, потом спрыгнула в сад и исчезла.

– Это Надя, – пояснила Лидия Константиновна, улыбаясь. – Внучка Евстигнеича.

– А Евстигнеич кто? – машинально спросил Опалин, не слышавший этого отчества прежде.

– Он был слугой у Федора Ивановича, – ответила учительница, немного смутившись.

– Это который инженер?

– Ну да.

Опалин вздохнул. У него было множество вопросов, на которые он желал получить ответы, и, раз беседа естественным образом зашла о бывших владельцах Дроздово, он решил не упускать шанс.

– Давайте начнем с самого начала, – заговорил он, глядя в лицо Лидии Константиновне, но при этом не упуская из виду Киселева, молча попыхивающего папиросой. – Итак, усадьба Дроздово до революции принадлежала братьям Вережниковым, Сергею и Федору. Э… кто был старшим?

– Сергей Иванович.

– Хорошо. Федор Иванович был инженером, это я знаю. Чем занимался Сергей Иванович?

Иван уже составил себе представление о том, чем занимался старший брат, но ему хотелось услышать ответ Ермиловой.

– Оккультными науками, – спокойно ответила она.

– То есть спиритизмом и… всякими такими штуками?

– Да.

Она явно напряглась, отвечая, и Опалин понял, что эта тема ей не слишком приятна. Платон Аркадьевич хмуро смотрел на цветущий жасмин за окном. Папироса дымилась в его пальцах.

– Я так понимаю, вы хорошо знали Вережниковых? – спросил Опалин. – Вы ведь жили в усадьбе?

– В общем, да. Когда отец умер, выяснилось, что после него осталось много долгов, и мы… Одним словом, я и мама перебрались сюда.

– Ваш отец был убит, верно?

Киселев нахмурился.

– Это был несчастный случай, – удрученно пробормотала Лидия Константиновна.

– На охоте, верно? И кто его убил?

– Неизвестно.

– Послушайте, – сказал Опалин, начиная раздражаться, – даже в царской России проводили дознание, вели следствие, и такие несчастные случаи не были исключением. Следователь что-нибудь нашел? Ведь наверняка он должен был прийти к каким-то выводам…

Лидия Константиновна посмотрела на него с мукой во взоре.

– Судебный следователь закрыл дело. Виновного так и не нашли. Но ходили слухи, – она сглотнула, – что это был Федор Вережников.

Вот тебе на. Вообще-то Опалин ставил на другого брата.

– Честно говоря, – вмешался Платон Аркадьевич, – я не понимаю, какое это имеет значение сейчас, когда…

– Все имеет значение, – оборвал его Опалин, и Киселев поразился его изменившемуся тону. – За что инженер застрелил вашего отца? Он был пьян и палил куда попало? Или вашему отцу просто не повезло, что он подвернулся под пулю?

– В уезде считали, – мрачно ответила Лидия Константиновна, – что Федор Иванович хотел… хотел убить любовника своей жены. Он… он ревновал ее.

– А ваш отец…

– Нет. – Она резко мотнула головой. – Моему отцу, как вы изволили выразиться, не повезло. Он просто оказался не там, где надо.

– Как звали жену инженера?

– Зинаида Станиславовна, урожденная Чернецкая. Но…

– Вы хорошо помните, что происходило после гибели вашего отца? Не было никаких призраков… как это говорится… потусторонних явлений? Нет?

– Разумеется, нет, – пробормотала Лидия Константиновна, глядя на него во все глаза. – Я тогда была совсем маленькой, но из рассказов матери… она ни о чем таком не упоминала. И дядя Федор… если хотите знать, он был замечательным человеком. Если он и в самом деле тогда выстрелил… это могло быть только несчастным случаем, понимаете? Я… я никогда его ни в чем не упрекала. Он платил за мое образование, он…

Взволновавшись, она приложила руку ко лбу. Опалин не стал торопиться со следующим вопросом, дав ей время успокоиться.

– Где вы учились? – спросил он через некоторое время.

– В московской гимназии, а потом в Петербурге на курсах.

– То есть вы надолго уезжали из усадьбы?

– Да, но мама жила здесь, и я к ней возвращалась. Она… она привыкла… И у нас не было денег, чтобы жить в Петербурге, – добавила Лидия Константиновна, сделав над собой усилие. – Я давала уроки, но этого было мало. И она потеряла вкус к жизни после того, как отец… как его не стало. Она не хотела никуда переезжать… вообще не хотела двигаться. Даже когда в пятом году…

– А что тогда случилось?

– Как что? Волнения. Местные жители ворвались в дом, а потом попытались сжечь усадьбу.

А вот этого Пантелей не говорил, мелькнуло в голове у Опалина. Упоминал только про семнадцатый год.

– Они пытались сжечь ее, потому что ненавидели Вережниковых, или из-за того, что Сергей Иванович занимался этим… спиритизмом? – спросил он напрямик.

– Они считали его колдуном, – кивнула Лидия Константиновна. – Да, я думаю, главным образом из-за Сергея Ивановича. Но он их напугал, и они убежали.

– Как напугал? Чем?

– Я… Меня тогда здесь не было. Я слышала, он заставил ходить мебель. Мебель набросилась на них.

Опалин распрямился, недоверчиво глядя на собеседницу.

– В каком смысле, простите?

– Ну… мебель взбунтовалась и выгнала их из дома. Потом они собрались, попытались поджечь его, но началась страшная гроза, и… Огонь погас, не успев разгореться. После этого они долго боялись приблизиться.

Опалин поморщился и, чтобы собраться с мыслями, протянул руку к тарелке с земляникой и взял одну из ягод. Папироса обожгла пальцы учителю, и он, досадливо сморщившись, сунул ее в пепельницу.

– Я думаю, – буркнул Платон Аркадьевич, не удержавшись, – товарищ из Москвы скажет, что все это вздор.

– Нет, – внезапно промолвил Лидия Константиновна, качая головой. – Вы не знали Сергея Ивановича, а я знала. И я верю, что он многое мог. Однажды я без предупреждения вошла в кабинет, где… где он обычно давал сеансы. Он сидел за столом, закрыв глаза и подняв руки ладонями вверх, а вокруг него в воздухе кружились карты. И это был не трюк, не обман зрения. Я видела это точно так же, как вижу вас сейчас.

Искренность ее тона поразила Опалина.

– Его многие пытались уличить в шарлатанстве, – быстро продолжала Лидия Константиновна. – Говорили, что он пользуется людской доверчивостью, что он… Но он помогал и людям, у которых не было денег, и ничего не требовал взамен. Он действительно обладал сверхъестественными способностями и…

– Вы видели Распутина? – прервал ее Иван.

Лидия Константиновна открыла рот.

– Распутина… ох. Да, он приезжал сюда. У него был ужасный взгляд… гипнотический, – прибавила она, содрогнувшись. – Вокруг него суетились какие-то тараканоподобные людишки…

Последнее замечание заинтересовало Опалина. Оно выбивалось из общего строя речи собеседницы, и он подумал, что визит Распутина действительно произвел на Лидию Константиновну неизгладимое впечатление.

– Они говорили с Сергеем Ивановичем за закрытыми дверями. Потом Распутин уехал, недовольный… То есть мне так показалось. Сергей Иванович провожал его, и в дверях Распутин внезапно остановился… Сказал что-то вроде «Все ты врешь, врун ты, барин!». Потом неприятно улыбнулся и вышел. Вы бы видели, как его свита лебезила и…

Опалин открыл рот, чтобы спросить, правда ли, что Вережников предсказал Распутину его будущее, и закоченел. Он внезапно понял, что незаметно для себя всерьез втянулся в темное пространство, где господствовали суеверия, мистика и ожившая мебель, которая каким-то образом изгоняла из дома взбунтовавшихся крестьян. А ему – он чувствовал это – жизненно важно было оставаться скептиком. Мебель не может ходить; будущее нельзя предсказать по той простой причине, что его еще нет, а пляшущие в воздухе карты, которые видела Лидия Константиновна, наверняка объясняются каким-нибудь нехитрым фокусом. Знать бы только, каким…

– Сергей Иванович был богатым человеком? – рубанул с плеча Опалин.

Лидия поглядела на него с удивлением.

– Он… да. Конечно. Если вы хотите спросить, много ли ему платили… Но я уже сказала, что некоторых он принимал даже бесплатно.

– Некоторых, но не всех, верно?

– Ну… разумеется. Некоторые, было дело, даже составляли завещания в его пользу, в награду за помощь… Он не отказывался от таких наследств, но я никогда не видела, чтобы он кого-то побуждал… или заставлял…

Опалин взял еще несколько ягод и принялся жевать их, не чувствуя вкуса. Ему все меньше нравилось дело, которым он вынужден был заниматься.

– Скажите, почему Вережниковы уехали за границу? – спросил он.

Вот будет номер, если она ответит, что маг, чародей и спирит Сергей Иванович предвидел две революции – февральскую и октябрьскую, и заранее принял меры, чтобы они его не коснулись.

И Опалин услышал голос Лидии Константиновны:

– Зинаида Станиславовна заболела. Кажется, у нее открылся туберкулез… Сергей Иванович подключил свои знакомства, и они кружным путем выехали в Швейцарию.

– Ну, Зинаида Станиславовна – это понятно, муж ее сопровождал… А Сергей Иванович почему с ними поехал? Он же не заболел.

– Ему надо было уладить дела в Париже. Его жена незадолго до того умерла…

– Жена?

– Да, у него была жена. Но она ушла от него вскоре после свадьбы. Кажется, и года не прошло… Связалась с одним… князем, как я слышала… Ему нельзя было жениться, и они перебрались во Францию…

Похоже, братьям Вережниковым катастрофически не везло с женщинами. Одного жена бросила ради любовника, другому изменяла со всеми подряд… да так, что он из-за нее даже застрелил человека, который, по словам его дочери, ни в чем не был перед ним виноват. (А может, был? Стоит ли верить дочери в таких моментах, как этот… Хотя, с другой стороны, какая теперь разница…)

– Позже мы узнали, что еще до отъезда Сергей Иванович перевел за границу часть своих капиталов, – добавила Лидия Константиновна.

Значит, все-таки кое-что маг и чародей предвидел. Опалин почувствовал, что начинает злиться.

– Итак, Вережниковы уехали, и наступил 17-й год. Усадьбу снова пытались поджечь…

– Да, но им пришлось отступить. Тогда они, – Лидия Константиновна тяжело вздохнула, – разгромили земскую больницу.

– Зачем? – насупился Опалин.

– Как вам сказать… Там был спирт, а спирт можно выпить, например. Потом они сами же и жалели о том, что натворили, потому что разразилась эпидемия тифа, а земский доктор уехал, как только начались… как только началось все это. Потом холера, и дифтерит, и опять тиф… Усадьбу переоборудовали в госпиталь, динамо-машина сломалась, дров не было… Старая мебель пошла на дрова… книги… Через какое-то время госпиталь отсюда убрали, но кровати, на которых лежали больные… их тоже пришлось сжечь. Открыли школу первой ступени, починили динамо-машину… Несколько помещений выделили ячейке комсомола. И весной все это началось.

Глава 6

Выстрелы в пустоту

– С появлением в доме ячейки? – спросил Опалин, чрезвычайно внимательно глядя на Лидию Константиновну.

– Нет, нет. Комсомольцы у нас уже несколько лет, – ответила та с некоторым удивлением. – Мы привыкли, что когда из города кого-то направляют сюда… ну, для комсомольской работы… они живут в усадьбе. Все-таки тут удобнее, чем в деревне, тем более что… – она осеклась.

– Тем более что деревня туго поддается комсомольскому влиянию, – вставил Платон Аркадьевич скрипучим голосом. – Здесь нет никакого секрета, и я уверен, что когда вы побеседуете с Демьяновым и Проскуриной, они вам объяснят причины.

– А что, у них были неприятности? – Опалин напрягся.

– Ну их же не убили и не покалечили, считай, никаких неприятностей не было, – ответил учитель спокойно. – Вот в соседней деревне в прошлом году селькора убили. Может, вы слышали – селькор Герасимов, о нем в газетах писали. Это в шести верстах от нас произошло.

Опалин сидел, моргая, и чувствовал себя совершенно по-дурацки. К Распутину, спиритизму и давнему убийству на охоте прибавилось свежее преступление, да еще убийство селькора. Хуже этого было бы только убийство какого-нибудь видного партийца или военного. Иван почувствовал, что вязнет, и что разобраться в происходящем будет чрезвычайно нелегко.

– Давайте перейдем к привидению, – попросил он, хмуро потирая лоб. – Кто его впервые увидел, как это произошло… ну и вообще.

– Все началось с Демьянова, – сказал учитель.

– Нет, с Проскуриной, – возразила Лидия Константиновна. – Она первая стала жаловаться на странные звуки в доме.

– Звуки? – быстро спросил Опалин. – Какие именно звуки?

– Какие-то необычные шумы. Стуки, но… не похожие на стуки. Потом я тоже проснулась среди ночи… Я, знаете, привыкла, что дом старый и тут всякое слышно. Рассохшееся дерево потрескивает, например, половицы скрипят, бывает, что ставень хлопает… Но эти звуки были совсем другие. Мы думали, что это может быть кот или какое-нибудь другое животное. Потом решили, что в дом могли забраться беспризорники… Все осмотрели, но ничего не обнаружили. А потом случился припадок…

– У Демьяновой?

– Нет. У Проскурина. Он встал среди ночи и увидел… Что-то белое и светящееся, что колыхалось в воздухе. С ним произошел эпилептический припадок… Когда он пришел в себя, то не мог говорить несколько часов. Потом… Потом ночью это увидела я.

– Так, – выдохнул Опалин. – И что именно это было?

– Оно было неживое, – без колебаний ответила Лидия Константиновна. – Наверху угадывалось что-то вроде черепа. Оно висело в воздухе без всякой опоры… А потом я увидела, как стол подпрыгнул, завертелся и стал… стал стучать. Знаете, как на спиритических сеансах… И это было ужасно, потому что… потому что поблизости никого не было. Ни одной живой души, кроме меня. Стыдно сказать, но я закричала и побежала прочь. Мне потом сказали, что мой крик перебудил всех в доме…

– А кто тогда находился в доме?

– Я, комсомольцы – они тогда еще не уехали… Платон Аркадьевич. Доктор Виноградов…

– Доктор? Что за доктор?

– Он заведует местной больницей.

– Вы же сказали, что ее разгромили.

– Да, но до основания не разрушили. Она… ну… считается, что она действует, хотя крыша… в общем, там можно безопасно находиться только в двух или трех помещениях. Обычно доктор вел там прием, а жил у нас. Это неудобно, потому что больница в нескольких верстах… И когда ему ночью явился призрак, он сказал, что с него хватит, и перебрался туда.

– Он тоже видел привидение?

– Да.

– Значит, доктор, образованный человек, верит в призраки?

– Дело не в том, во что он верит и во что не верит, – вмешался Платон Аркадьевич, – а в том, что есть. Вы бы тоже, если бы столкнулись среди ночи…

– А вы? – Опалин повернулся к нему. – Вы видели этот чертов призрак?

– Я – нет. Но я всегда запираюсь и не выхожу по ночам. – Платон Аркадьевич нахмурился. – Несколько раз я слышал странные стуки, как будто стучали совсем рядом с моей дверью. Но я не выходил. Днем я спрашивал, кто стучал, и все, кто жили тогда в доме, говорили, что они не делали этого.

– А вы не думаете, – с расстановкой спросил Опалин, – что вы могли стать жертвами проделок деревенских?

– Это для них слишком замысловато, – сказал учитель с усмешкой. – Поверьте, если бы у них что-то было против нас, они бы просто нас прикончили. Без всяких церемоний.

Опалин нахмурился. В глубине души он признавал, что непротивленец, скорее всего, прав; но простота, с которой тот говорил об этом, не нравилась гостю.

– Я слышал, что в усадьбе есть сторож, – сказал Иван. – Он что-нибудь говорил?

– Один раз он видел это в окне, – отозвалась Лидия Константиновна.

– В каком именно окне?

– Здесь. В столовой.

Опалину не то что сделалось неуютно, но он поежился и понял, что остальные заметили, что ему не по себе.

– Он не вошел в дом, чтобы проверить, что это было?

– Он испугался, – ответил Киселев. – Знаете, он неплохой человек, но после этого случая запил. Теперь он даже днем не любит приближаться к дому.

Итак, сторож, доктор, двое учителей и двое комсомольцев видели и слышали нечто, что одинаково напугало их всех. Тотчас же Опалин вспомнил, что был как минимум еще один человек, и насупился.

– Все это мы уже рассказывали вашему предшественнику, – добавил Платон Аркадьевич. – Хотя должен сказать, что он не интересовался ни прошлым усадьбы, ни Распутиным, ни драмой, которая произошла с отцом Лидии Константиновны… Вы, похоже, глубже роете, чем он. Можно спросить, к каким выводам вы уже пришли?

– А к каким выводам пришел Бураков? – колюче спросил Опалин.

– Ну, он сказал, что призрак настроен явно контрреволюционно, и что он выведет его на чистую воду.

– И что было дальше?

– Ваш коллега устроил в доме засаду, – сказал Платон Аркадьевич. – Сидел тут ночами и караулил. На третью ночь это и произошло.

– Что именно?

– Когда появился призрак, Бураков выпустил в него две обоймы.

Опалин открыл рот. Этого в бумагах дела, которые ему передали, не было. Вероятно, Бураков просто не успел записать, какие действия он предпринял.

– И что? – спросил он, смутно предчувствуя, что не услышит в ответ ничего хорошего.

– Призрак исчез, а ваш коллега долго буянил, после чего напился. На следующую ночь призрак влетел к нему в окно.

Опалин сидел, весь подобравшись, и выражение лица у него было совершенно волчье. Чем дальше, тем меньше ему нравилось то, что он слышал.

– Если вы тоже приехали сюда с мыслью пострелять в шутника, который прикидывается призраком, – спокойно продолжал учитель, – выбросьте это из головы. Мне, черт возьми, 36 лет, и я уже давно не мальчик. Проскурин и Демьянова, конечно, молодые люди, но их тоже нелегко обмануть. Про доктора и Лидию Константиновну и говорить нечего. – Он перевел дыхание. – Я буду вам очень признателен, если вы докажете, что за всем, что тут творится, стоят материальные силы. Но буду честен: я считаю, что это дело вообще не по вашей части.

– А по чьей? – мрачно спросил Опалин.

Учитель пожал плечами.

– Есть многое на земле и на небе, Горацио… Это цитата, – быстро пояснил он, видя, что собеседник не понимает, куда он клонит. – Из Шекспира. А другой титан мысли, которого зовут Гёте, сказал, что сущее не делится на разум без остатка. Я думаю, что тут мы имеем дело как раз с таким остатком.

Тени сгустились в столовой. Чья-то стриженая голова сунулась в окно, хихикнула и пропала.

– Когда именно умер Сергей Вережников? – внезапно спросил Опалин.

И мысленно он отметил, что его собеседники впервые посмотрели на него не то что с уважением, но… В общем, с чем-то, до странности на него похожим.

– Мы узнали, что он умер в апреле, – сказала Лидия Константиновна больным голосом, потирая висок.

– И, по-вашему, его дух вернулся сюда?

– Я не знаю, что думать. Не знаю.

Опалин вздохнул, прикидывая дальнейший план действий. Расспросить сторожа, доктора и комсомольцев, которые раньше тут жили. Узнать… что узнать? Как выглядит субстанция, которую нельзя арестовать и которую невозможно ранить? Чего, собственно, от него ждут? Во что он вообще ввязался, позволив послать себя в это гиблое – как он сейчас понимал – место? Вон Лидия – из-за этого проклятого дома потеряла и отца, и мать, пыталась вырваться и в итоге была вынуждена сюда вернуться. И, может быть, таинственный Сергей Иванович тоже был вынужден вернуться, потому что…

Нет, нет и еще раз нет. Строго придерживаться фактов, иначе он опять провалится в трясину мистики, откуда не выбраться.

– Боже, я совсем забыла, – пробормотала Лидия Константиновна, глядя на стол. – Надо что-нибудь принести… Квас или компот? Может быть, чай?

Опалин сказал, что ничего не хочет, а учитель – что он не прочь выпить квасу. Он видел, что Ермилова хочет уйти, потому что разговор с настырным сопляком из Москвы совершенно ее вымотал, и она попытается в одиночестве прийти в себя. Лидия Константиновна поглядела на него, поняла, что он обо всем догадался, кивнула и быстро вышла, поправляя на плечах выцветшую шаль.

– Вы мне не все сказали, – заметил Опалин. Платон Аркадьевич тем временем потянулся за новой папиросой, и его рука замерла в воздухе.

– Имеете в виду, я вам соврал? Ну-ну…

– Что именно вас так испугало, что вы стали запираться на ночь? Никогда не поверю, что чужие рассказы могли произвести на вас такое впечатление. Только рассказы, – Опалин голосом подчеркнул слово «только». – Было же что-то еще?

Он действовал наобум, но по выражению лица собеседника понял, что попал в точку.

– Когда я рассказал об этом вашему приятелю, – сказал Платон Аркадьевич, дернув ртом, – он стал смеяться и говорить, что я перепил.

– А вы не пьете?

– Нет. Ну, пью, но в меру. Не до такой степени, чтобы…

– Так что вы видели? Призрак во тьме?

– Нет. Летящий стол днем.

– Э?

Ничего более умного Опалину в голову не пришло.

– Я видел стол, – отчеканил учитель, – который летал по комнате. Ясно? Вопреки законам притяжения, вопреки… вопреки всему. Он парил под потолком, покачиваясь туда-сюда. Поплыл к окну, потом остановился и направился ко мне. А потом он опустился на прежнее место и застыл.

– И вы это видели? Собственными глазами?

– Дурацкий вопрос, простите. Чьими еще глазами я мог это видеть? И нет, я не был пьян. Спросите кого хотите, они вам скажут, что я не пью. Более того, я… Я подошел к этому проклятому столу и стал щупать его. Я хотел убедиться, что там нет… ну… никаких веревок, которые объясняли бы этот трюк. Но это был обычный старый стол, понимаете? Комната была ярко освещена, и в ней никого не было. На всякий случай я проверил соседние комнаты, но они были пусты. Никого. Только…

– Только – что? – не выдержал Опалин, когда пауза слишком уж затянулась.

– В соседней комнате я нашел портрет. Я точно помнил, что раньше видел его на чердаке. Не знаю, как он вообще уцелел. Лидия Константиновна говорит, что раньше в доме было много картин, но почти все погибли. Правда, большинство из них нарисовала Зинаида Станиславовна – она баловалась живописью. Кажется, один из ее любовников был художником…

– Так что с портретом-то? – не утерпел Опалин.

– А то, что непонятно, каким образом он оказался в комнате. Я пытался выяснить, кто принес его с чердака, но все смотрели на меня, как на сумасшедшего. Портрет просто перенесся с чердака в комнату, ясно?

– И кто же был на нем изображен? – спросил собеседник, почти уверенный, что знает ответ наперед.

– Как кто? Сергей Иванович Вережников, – ответил учитель.

Глава 7

Трель соловья

Вечером того же дня Опалин сидел в своей комнате на кровати и смотрел на натюрморт на противоположной стене. Сумерки вползали в открытое окно, и где-то в саду пел соловей. Иван не зажигал света. Ему хотелось разобраться в своих ощущениях. Картина, на которую он глядел, в полутьме казалась смутным пятном и оттого не отвлекала его от размышлений.

Поговорив с учителями, он собирался сходить в деревню, но неожиданно разразилась гроза, и Иван, чтобы занять себя, стал осматривать дом.

Он переходил из комнаты в комнату, пощупал стол, о котором ему рассказал Киселев, и убедился, что это обычный предмет мебели, не слишком легкий, но и не настолько тяжелый, чтобы его нельзя было сдвинуть с места. Данный факт, впрочем, никак не объяснял, почему стол ухитрился летать без крыльев и без каких-либо видимых приспособлений. Расспросив Лидию Константиновну, Опалин выяснил, что движущийся и стучащий сам собою стол, который она видела, был тот же самый и что раньше за ним любил сидеть Сергей Иваныч, проводя свои сеансы.

Затем Опалин пожелал увидеть портрет, который сам собою перенесся с чердака в бывший бальный зал на втором этаже усадьбы. С портрета глядел холеный старорежимный господин с остроконечной бородкой и усами. На вид в нем было не больше чертовщинки, чем, к примеру, в тарелке окрошки. Иван отвернулся от портрета и недовольно почесал нос.

Он осмотрел все помещения на обоих этажах усадьбы, не пропустив ни одного чулана, ни одного закутка. Наверху остатки былой роскоши и изящные колонны причудливо сочетались с покосившимися оконными рамами и отходящими от стен обоями, которые в иных местах висели лоскутами. Здесь еще оставалось некоторое количество мебели, но уже ощущался тот особенный нежилой дух, который обычно предшествует запустению и забвению. Несколько комнат на втором этаже были отведены для комсомольцев, и в одной из них старинная кровать с остатками балдахина соседствовала с бюстом Калинина и изображениями Ленина и Троцкого. Тем, кто жил в столице и пристально следил за происходящими событиями, было ясно, что товарища Троцкого выдавливают из партии, что его атакуют со всех сторон и что подняться ему уже не дадут. Однако в провинции не так хорошо держали нос по ветру, и, кроме того, следует сказать, что сторонников у Троцкого было немало и его слава создателя пролетарской революции работала на него еще долго.

Спустившись на первый этаж, Опалин заглянул к Киселеву. В комнате, которую занимал Платон Аркадьевич, на стене висел совершенно иной портрет – Лев Толстой, и вовсе не в виде хмурого старца с кустистыми бровями, каким его принято обыкновенно изображать, а в образе молодцеватого офицера с николаевскими эполетами. Заметив, что гость заинтересовался портретом, Киселев оживился, сел на своего конька и прочитал целую лекцию об учении Толстого, а также о его художественных произведениях. Слушая его, Опалин сделал только тот вывод, что его собеседник должен быть хорошим учителем.

Затем Иван сделал перерыв, чтобы покурить, и отправился осматривать погреб, где не обнаружил ничего особенного. Теперь ему оставалось обследовать только чердак, где нашлось кое-что поинтереснее, а именно – заброшенное гнездо дрозда с яйцами невероятного бирюзового оттенка, разнообразный хлам, преимущественно железный (деревянный весь пошел на растопку в недоброй памяти 1918-1921 годах, на которые пришелся пик разрухи и хаоса гражданской войны), а также телескоп на треноге.

– Дореволюционный еще, – пояснил учитель, – его купили, но так и не успели собрать. Мне сказали, что одно время Зинаида Станиславовна интересовалась астрономией… Оптика цейссовская, представляете? Я его случайно нашел в одном из ящиков, собрал – будем с ребятишками на звезды смотреть…

Заинтересовавшись телескопом, Опалин припал к окуляру и стал поворачивать прибор в разные стороны. Он разглядел верхушки леса, деревню, церковь, кладбище и даже паровоз, подходящий к станции. Все было видно как на ладони, и про себя он решил, что телескоп – чертовски хорошая штука.

– А священник тут есть? – неожиданно спросил Опалин.

Киселев мысленно отметил, что Иван не стал употреблять слово «поп», имеющее уничижительный оттенок, и поглядел на собеседника внимательно. Несмотря на весь свой опыт, учитель никак не мог понять, что Опалин представляет из себя. Иногда он казался простым, как таблица умножения, а иногда озадачивал, вот как сейчас.

– Отец Даниил, – сказал Платон Аркадьевич в ответ на вопрос собеседника. – Зачем он вам?

– Поговорить, – туманно ответил гость, почесывая ухо.

– Он старый человек, – буркнул учитель. – И совсем не враг советской власти.

– Вы к нему обращались? – Опалин круто повернулся к собеседнику. – Ну, насчет призрака, который тут шляется?

Это был уже второй раз, когда Киселев понял, что московский гость совсем не прост, да что там – несмотря на молодость, чертовски проницателен.

– Угадали, – пробурчал Платон Аркадьевич. – Ладно, черт с вами, – разозлился учитель, – он тут был.

– Со святой водой и молитвами? Изгонял злых духов? И как, помогло?

– Нет, – сухо ответил учитель. – Послушайте, если вы намерены разводить антирелигиозную пропаганду…

– Я из угрозыска, – усмехнулся Иван. – Это не по моей части. А труба у вас хорошая, – он кивнул на телескоп. – Просто отличная. Кто еще о ней знает?

– В смысле?

– Кто знает, что она тут стоит?

– Гм… Ну, я говорил Лидии Константиновне…

– А еще кому?

– Кажется, никому.

– Отлично. Впредь до моего особого разрешения прошу о телескопе никому не сообщать. Это понятно?

– Понятно, – проворчал Платон Аркадьевич. Хотя на самом деле он ничего не понимал.

Когда дождь кончился, Иван отправился обследовать сад. Часть деревьев была вырублена, а за домом располагался огород, и, поглядев на него, Опалин сразу же понял, что занимается им человек, не имеющий достаточных навыков, и только потому, что жизнь заставила. Грядки кривые, овощи посажены то слишком тесно, то чересчур просторно, половина кустов не плодоносит, – одним словом, совсем не то, что на огороде возле станции, где чувствовалась неустанная забота и любовь к делу. «Интересно, Терешин занимается огородом или все-таки Марфа… – мелькнуло в голове у Ивана. – Наверное, жена, хоть он и корчит из себя главного. Все-таки хорошая хозяйка видна сразу…»

После огорода Опалин пошел к пруду и, засунув руки в карманы, некоторое время стоял напротив плотины, на которой инженер Вережников установил динамо-машину. Опалин уважал техническую мысль, и все, что двигалось, производило электричество или облегчало человеческий труд, было близко его сердцу. Еще он любил мосты, корабли и, конечно же, самолеты. Может быть, если бы он не оказался в угрозыске, он бы попытался стать летчиком. Ради одного ощущения, что ты отрываешься от земли, ради того, чтобы воспарить над скудной, трудной, спотыкающейся жизнью… эх, мечты, мечты!

Усилием воли отогнав досужие мысли, Опалин повернулся и зашагал к сторожке. В конце концов, он приехал сюда не мечтать, а заниматься делом.

Сторож усадьбы, превращенной в школу, оказался бледным малым неопределенного возраста, заросшим клочковатой русой бородой. Звали его Алексей Свешников. Он рассказал, что раньше выполнял разные работы в Дроздово, потом перебирался в город на заработки, снова возвращался и в конце концов с позапрошлого года осел тут. Также он уверял, что привидения шатались в усадьбе и раньше, потому что в войну там устроили больницу, в которой от тифа и прочих болезней умерли десятки, если не сотни человек.

– Я тебе так скажу: больница – одно название, – говорил Алексей, морща лоб. Его отличала медлительная речь, и каждое слово он произносил, словно вбивая гвоздь. – Больных туда просто привозили, понимаешь… А лекарств не было. Ничего не было. Лидия Константиновна была вместо сестры милосердия, пока сама не заболела…

– А как же врачи? – пробормотал Опалин.

– Врачи? Да ты что… Ну, прислали из уезда одного. Он только посмотрел, махнул рукой и обратно запросился…

– А Виноградов, который нынешний доктор? Он тут когда появился?

Сторож задумался.

– В этом году или раньше? – решил ускорить процесс Опалин, который видел, что его собеседник завяз в дебрях памяти и никак не может сориентироваться.

– Нет. Ты меня не сбивай… Кажись, после смерти Ленина он приехал. Точно. Вот тогда.

– А что он за человек вообще?

– Человек? Да так… Городской. Жена к нему приезжала одно время, потом развелась. Надоело мне, говорит, свинство это. – Алексей усмехнулся и покрутил головой. – Она в туфлях ходила. Какие туфли в деревне, сам понимаешь…

За печкой затрещал сверчок.

– Отец мой был тут сторожем, – сказал Алексей. – А я, знаешь, решил: у меня все будет иначе. В сторожа не пойду. И что? – Он усмехнулся. – Что большевики о судьбе говорят? Есть судьба, али нет?

– Каждый сам хозяин своей судьбы, – убежденно ответил Иван.

– Да ну! – Сторож криво усмехнулся. – У меня три брата было. Все на фронте полегли. В ымперлитическую войну. – Он не справился со словом «империалистическая» и перекорежил его так, что Опалин поморщился. – Что они в своей жизни решали? Да ничего. На меня посмотри: что я решаю? Стерегу усадьбу эту проклятую, копаюсь на огороде, слежу за машиной на плотине, за лошадью, вожу Лидию или учителя, куда скажут. Теперь вот призрак этот окаянный… Тьфу!

– А лошадь что, болеет? – спросил Опалин, вспомнив разговор на станции.

– Не. Игнат, сволочь, плохо ее подковал.

– Игнат – это кузнец?

– Он. Ты знаешь, он к Лидии сватался. Много лет назад, а она ему отказала. Так он до сих пор помнит, и не упустит случая напакостить.

– Ладно, хватит про Игната, – решился Опалин. – Ты лучше про призрака расскажи.

– А что про него рассказывать? – Сторож явно занервничал. Сверчок заскрипел еще громче.

– Ты его видел?

– Один раз. Мне хватило.

– Опиши.

– Как его описать-то? Белый и колышется в воздухе. Вместо головы – череп.

– Череп, значит?

– Угу. Ты в него тоже палить собираешься, что ли? Как этот, который до тебя приезжал?

– Думаешь, не стоит? – серьезно спросил Иван.

– Ну попробуй, если смелый, – ответил Алексей со вздохом. – Только на меня не рассчитывай: я с призраком связываться не буду. Братья мои померли, а я еще пожить хочу.

– Почему ты один дом стережешь, без собаки?

– Была у меня собака. – На лицо сторожа набежала тень. – Убили ее.

– Кто убил-то?

– Кто-то из местных. Сад видел? Там черешни растут, яблони. Ничего толком не поспевает, их зелеными обдирают.

– Зачем?

– Ну вот так, – туманно ответил Алексей, поводя плечами. – Это же все господское было. В 19-м году у кулачья дров было навалом, но они все равно сюда лазили и деревья пилили, хотя лес совсем близко.

После сторожки Опалин заглянул в конюшню, где в просторном стойле, рассчитанном как минимум на шесть лошадей, стояла одна-единственная кобыла и шумно вздыхала.

– Здорово, – сказал ей Иван. – А ты не боишься призраков, да?

Лошадь посмотрела на него своими прекрасными темными глазами и переступила на месте. «Надо будет сделать подлецу Игнату внушение», – подумал Опалин и отправился к себе.

Теперь он сидел и вяло размышлял обо всем, что услышал и узнал в этот странный, тягучий летний день. Его не покидало интуитивное ощущение, что среди этого вороха самых разнообразных сведений он уловил намек на нечто очень важное, на ниточку, которая была ему так нужна – но не ухватил ее вовремя, чтобы раскрутить весь клубок, и это его мучило.

«Что же это было, в самом деле…»

Соловей в саду щелкал, свистел и выводил рулады. Ночь наплывала на Опалина.

«Надо будет спросить у них бумаги и чернил, чтобы… Хотя что я могу сейчас написать?»

Он мысленно представил себе, как будет выглядеть его отчет, и фыркнул.

«Помощник агента угрозыска Опалин Иван Григорьевич, командированный в б. усадьбу Дроздово (Московской губернии) с целью пресечь деятельность эмигрантского призрака, который злоумышляет против советской власти…»

Б. в данном случае являлось весьма популярным в те годы сокращением, обозначавшим «бывший» или «бывшие». Так называли не только дома, но и людей, которые что-то значили при старом режиме, а при новом обратились в ничто или почти в ничто, из-за чего не питали к власти большевиков никакой симпатии.

«Вот, допустим, Лидия Константиновна… Можно ли ее назвать бывшей? Всю жизнь на положении бедной родственницы в этом доме, который ее не отпускает… Или, к примеру, Киселев…»

Он поглядел на банку с огурцами, которая превратилась в сущую обузу. Половину Опалин отдал Лидии, а оставшиеся успел частично умять.

«Завтра надо будет вернуть Марфе пустую банку, – решил Опалин, – пусть не думает, что я зажал посуду». Он был человеком обязательным и не понимал, как можно не держать своих обещаний.

Выбросив до поры до времени из головы все мысли о призраке, он попробовал закрыть окно, но понял, что не сможет спать в духоте, и оставил все как есть. Сбросив сапоги, Опалин улегся на кровать, повернулся на бок, ничем не накрываясь, и уснул. Впрочем, до этого он успел убрать браунинг под подушку.

Точность обязывает нас добавить, что вскоре после того, как он уснул и на небо выплыла мутно-желтая круглая луна, тень скользнула по саду и заглянула в открытое окно. Добавим также, что тень не имела отношения к миру призраков, а, напротив, принадлежала вполне себе живому человеку.

Видя, что Опалин крепко спит, обладатель тени усмехнулся и растворился в ночи. Его загадочную личность могли бы разоблачить только луна и соловей, но оба они говорить не могли, и потому тот, кто бродил по саду, мог ничего не опасаться.

Глава 8

Летящий топор

На другой день несостоявшаяся деревня Троцковка, она же Николаевка, Дроздовка тож, гудела как встревоженный улей.

Стало, к примеру, известно, что прибывший из Москвы с утра заявился к кузнецу Игнату, ведя за собой школьную лошадь, и потребовал подковать ее как следует. Кузнец попытался было заартачиться и указать на то, что у него и так работы навалом, после чего услышал от столичного разные слова, преимущественно непечатные, и обещание упечь его в уездный допр за неуважение к власти. Игнату была даже предъявлена пугающая бумажка с большой круглой печатью и пробелом в том месте, где должно стоять имя арестованного. Струхнув, кузнец подковал лошадь, но после того, как грозный муровский агент отбыл, устыдился своего страха и теперь гордо рассказывал всем желающим, что не будь Опалин представителем власти, он бы ему показал кузькину мать, и не только кузькину, и даже не только мать.

Затем страшный агент наведался к отцу Даниилу Воскресенскому, который был занят тем, что пересчитывал своих кур и яйца, которые они снесли. Священник, немолодой уже человек в сильно поношенной рясе, поглядел на пришельца в точности так, как должен смотреть представитель притесняемой религии на того, кто способен причинить ему очередные неприятности, но Опалин удивил его вопросом, не пропадали ли с местного кладбища черепа и вообще – не рылся ли кто-то в могилах.

– Странно, что вы это спросили, – сказал священник.

Он вытер руки о первый подвернувшийся лоскут (носовые платки в деревне сыскать было в то время затруднительно), и пригласил гостя следовать за собой. В поводу Иван по-прежнему вел лошадь, которую водил подковать. Около кладбища Опалин привязал ее и поспешил за священником, который показал ему братскую могилу, в которой хоронили умерших от тифа.

– Видите? Здесь земля осыпалась, стали видны кости… но произошло ли это по естественным причинам или оттого, что в ней кто-то копался, я сказать не могу. Я попросил могильщика набросать сверху земли…

– Когда именно вы заметили, что с могилой неладно? Давно?

Священник немного подумал.

– Кажется, это было на пасху. Да, именно тогда.

Опалин воспрянул духом. Пасха в 1926 году выпала поздно и приходилась на 2 мая. По всем расчетам призрак стал тревожить обитателей Дроздово в конце мая. Поблагодарив отца Даниила, Иван спросил, как ему найти приезжих комсомольцев, которые раньше жили в усадьбе.

– Давайте я вам покажу… Они живут недалеко от меня, у Евстигнеича.

– Это бывший слуга инженера, что ли? – заинтересовался Опалин.

– Да, – подтвердил отец Даниил, – хотя он уже умер, дом его называют, как прежде… Сын состоит в партии, в уезде его хорошо знают… Земская больница… то есть бывшая земская в прискорбном состоянии, он недавно ездил куда-то, просил средства на ремонт…

– А доктор Виноградов сейчас в больнице живет?

Опалин знал, где живет доктор, но профессиональная привычка обязывала его задавать одни и те же вопросы разным лицам и следить, как они отвечают. Он спросил почти машинально – но от него не укрылось, что старый священник смутился и даже сбился с шага.

– Да… там… Его помощник, фельдшер Горбатов, хороший человек…

Опалина заинтересовало, с чего вдруг собеседник свернул разговор на фельдшера, о котором даже не было речи, но тут они пришли, и Иван решил отложить расспросы до другого раза. Сын Евстигнеича жил в добротном каменном доме; во дворе имелась цепная собака, которая не хотела пропускать Опалина, но тут появилась уже знакомая ему девочка Наденька, призвала пса к порядку и впустила гостя. Лошадь он привязал к дереву, прежде чем войти в дом.

– Ты подожди, подожди, – прощебетала Наденька, узнав о цели его визита, – они сейчас придут.

В комнатах было чисто, мебели – ровно столько, сколько нужно, и самой простой. Первая от входа комната, судя по всему, периодически играла роль приемной, потому что на стене висела картинка – Ленин выступает на фоне красного знамени. В спальне, которую отвели комсомольцам, Иван прежде всего заметил довольно широкую кровать. Чемодан с железными уголками, еще один, и чем-то воняет – в тазу замочены для стирки то ли носки, то ли чулки, и кто-то их там явно забыл. Опалин поморщился и отвернулся. Происхождения он был самого простого, но отчего-то с детства не выносил свинства, в чем бы оно ни выражалось.

– Я не могу долго ждать, – сказал он Наденьке, которая важно, как взрослая, смотрела на него.

– А они сейчас поругаются и вернутся, – ответила девочка. – Они здесь не ругаются, а только когда выходят.

– А почему они ругаются?

– Он ее замуж не берет, – ответила собеседница беспечно. – Давай играть! Ты умеешь в ладушки?

Когда Глеб Проскурин и Авдотья Демьянова вернулись домой, они застали в комнате хохочущего во все горло агента угрозыска, который играл в ладушки с дочерью хозяина. Комсомольцы с изумлением вытаращились на гостя.

– Это… Я тут вас ждал, – сказал последний, поднимаясь со стула, на котором сидел. – Я Иван Опалин, агент московского угрозыска.

Строго говоря, он пока что считался только помощником агента, но в том, что касается званий, униформы и знаков различия, в ведомстве царила невообразимая путаница. Каждый год выходили все новые и новые приказы, сотрудников тасовали и переименовывали, меняли петлицы, забрасывали строптивый угрозыск указаниями, что его работники обязаны носить униформу, разрешали не носить ее по обстоятельствам, например, во время засад, и снова требовали, снова отменяли вчерашние приказы и снова действовали всем на нервы своей начальственной неразберихой. Отчасти по причине этой неразберихи Опалину удалось заполучить униформу с красной звездой и углами, причем на петлице слева красовались звезда и два угла, что означало главу уездного угрозыска, а на петлице справа сияла одинокая звезда, которая относилась вообще не к угрозыску, а к милицейскому начальству.

– Некогда нам тут с тобой возиться, – объявило Ивану лицо, ведающее распределением униформы. Лицо это сильно смахивало на морду, но мы из вежливости будем все-таки считать ее лицом. – Звезды убери, один угол переставь направо. И вообще, для тебя и этого много. – Зеленая петлица с одним красным углом означала рядового агента угрозыска.

– Как же я переставлю? – спросил Опалин, растерявшись.

– Да как хочешь, – равнодушно ответило лицо и занялось следующим агентом.

Опалин отлично понимал, что ему всучили некомплектную униформу и что, по совести, он имеет полное право требовать замены. Но наличие звезд показалось ему хорошим предзнаменованием и странным образом его взбодрило. Так просто расстаться с ними он не смог и для начала устроил себе симметричные петлицы – со звездой и углом на каждой.

Таким образом он произвел себя в старшие инспекторы угрозыска. Кстати сказать, новые петлицы помогли ему раскрыть преступление, но об этом мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Само собой, о фокусе Опалина с униформой стало тотчас же известно, и он получил нагоняй. Вдобавок Лошак стал всем рассказывать, что «Ваня задается» и что он смотрит на товарищей свысока (чего никогда не было).

– У меня рука не поднялась убрать звезды, – искренне сказал Опалин Филимонову, когда тот попросил его объясниться. – И вообще, я не умею переделывать петлицы…

– Придется вам переделать, Иван Григорьевич, – спокойно ответил Филимонов. Он держался обращения на «вы» со всеми, включая задержанных за воровство беспризорников, чем поначалу бесил Опалина, а потом стал восхищать.

На следующий день Иван явился в угрозыск с одним углом на петлицах и терпеливо выдержал все шутки по поводу своего «понижения».

И теперь он стоял напротив комсомольцев в своей белой летней гимнастерке, которая, впрочем, уже успела потемнеть от жары. Опалин гордился своими зелеными петлицами и очень старался напустить на себя соответствующий им вид, но, так как он только что, заливаясь хохотом, играл с Наденькой в ладушки, столь резкий переход совсем ему не удался.

– Э… да, я слышал, что вы приехали… – забормотал Проскурин, который представлял себе Опалина совсем не так. – Давай на ты, ладно?

Опалин попросил Надю постеречь лошадь, чтобы ее не увели, и девочка вышла. Приезжие комсомольцы составляли любопытный контраст друг с другом. Он – высокий, очень худой брюнет с удлиненным лицом и впалыми висками, она – сероглазая, русоволосая, в теле и, пожалуй, хорошенькая. По ее лицу Опалин сразу же понял, что она сильно не в духе. Одеты комсомольцы были по-городскому, хотя, возможно, Проскурин считал, что серая толстовка и бесформенные штаны придают ему деревенский вид.

– Если опять начнутся дурацкие вопросы про то, сколько мы пили, прежде чем увидели привидение, – предупредила девушка, сверкнув глазами, – я уйду.

– Это вовсе не дурацкий вопрос, – заметил Опалин. – Но я уже понял, что вы ничего не пили.

– Понимаешь, Ваня, – доверительно начал Проскурин, – мы – комсомольцы, авангард революции… И оказались в такой… в такой нелепой ситуации. Призрак! Да боже мой…

– Не божись, – оборвала его Дуня.

– Ты права, – тотчас же уступил Глеб, – это я зря. Но… Понимаешь, Ваня, если бы я не видел призрак собственными глазами…

– Меня интересует, – сказал Опалин, – не могло ли это быть чьей-то шуткой.

– Твой коллега тоже так думал, – воинственно бросила Дуня. – Ухмылялся и говорил: «Это все ерунда! Вас провели, как младенцев!» А сам с ним столкнулся – чуть не поседел.

– Вы знаете, что в соседней деревне недавно убили селькора? – неожиданно спросил Опалин.

Комсомольцы переглянулись.

– Это не то, что ты думаешь, – буркнул Глеб, насупившись. – Это не…

– Это не политическое, – вмешалась Дуня. – Он по пьяни изнасиловал девушку. Ее братья схватили его, потащили к реке, сунули в воду головой и держали, пока он не захлебнулся. Здесь все знают, как все было. Да и селькор он был так себе, если честно…

– Дуня! – предостерегающе шепнул Проскурин. – Не надо так. Человек умер. Это трагедия… Он сообщал в газету о злоупотреблениях, разоблачал кулаков…

– Да ну тебя, – буркнула Дуня. Она достала папиросы, нервным жестом выбросила одну из пачки и закурила, чиркнув о стену спичкой.

– А как вообще обстановка в деревне? – спросил Опалин.

Его собеседники снова переглянулись. Дуня выпустила клуб дыма и воинственно прищурилась.

– Темнота, дикость и невежество, – процедила она сквозь зубы. – Вот и вся обстановка. Стараешься, стараешься, и все напрасно.

– Ну, не все, – примирительно вставил Глеб. – Мы наладили работу ячейки…

– Понимаешь, Ваня, – заговорила Демьянова, обращаясь к Опалину, – с деревней ничего поделать нельзя. Я не знаю, как это объяснить, но… Очень мало стоящих людей здесь. Мало! Почти все – либо пьяницы, либо кулаки, либо подпевалы кулаков. И ничего на них не действует. Дай им даже, чего они хотят – бесплатный керосин и мануфактуру подешевле – они и тогда покажут тебе кукиш. Они наконец-то получили землю. То, чего им никто не дал, и царь не дал в 61 году, им дали большевики. Ты думаешь, они благодарны? Хоть немножко, хоть чуточку? Нет. Они говорят, что большевики ни при чем, что они сами вырезали помещиков, сами все забрали. Они и слышать не хотят, что это стало возможно только благодаря революции, и что эта революция – великое, величайшее событие в новейшей истории. Они желают лишь сидеть на своей земле, и чтобы государство им в ноги кланялось, – выпалила она со злостью. – Их не интересует международное положение, им все равно, что наша страна окружена врагами, которые жаждут ее погибели. Я не знаю, что можно сделать, чтобы…

Ее лицо исказило отчаяние, она взмахнула рукой, в которой держала сигарету. Опалин понял, что перед ним – не какой-то приспособленец вроде Лошака, а человек с убеждениями, который отъехал на несколько десятков верст от Москвы и увидел, как его убеждения разбиваются о реальность. И еще – он подумал, что в паре Демьянова-Проскурин главной была именно она.

– Здесь очень силен стихийный анархизм, – пробормотал Глеб.

– Это не анархизм. – Она резко мотнула головой. – Это хуже. Им на все плевать. Они заполучили то, о чем мечтали целые поколения – землю, и теперь уверены, что их никто с места не сдвинет. Учиться они ничему не хотят, городскую жизнь презирают. Книга интересует их только потому, что можно вырвать из нее лист и сделать самокрутку. И даже лучшие среди них… даже лучшим нельзя доверять.

– Ты о Зайцеве? – быстро спросил Проскурин. – Я считаю, мы должны…

– Кто такой Зайцев? – спросил Опалин.

– Ты в его доме находишься. Это наш хозяин.

– А что с ним не так?

– Мы узнали, что у него был брат, который воевал за белых.

– Если он член партии, – сказал Опалин, – там наверняка знают об этом.

– Может быть, – пробормотал Глеб. – А если нет? Мне показалось, он скрывает, что…

Надвигалась гроза. Нет, не снаружи, а внутри дома – потому что, обернувшись, Опалин увидел в дверях подбоченившуюся бабу, и на лице ее пылала такая злоба, что на мгновение вооруженный помощник агента угрозыска страстно захотел оказаться где-нибудь в другом месте.

– Ах вы, свиньи!.. – проговорила она, качая головой. – Свиньи!

– Какое вы имеете право нас оскорблять? – возмутилась Дуня.

– Такое! Мы потеснились, вас к себе пустили… денег с вас не берем за постой! Жрете в три горла, твари, загадили все, – она метнула злобный взгляд на тазик, – второй день свое тряпье постирать не можешь… Так мало того, ты еще и сплетни слушаешь! Которые враги мужа моего про него распускают… Какой еще брат-беляк? – завизжала она. – У него один брат был, от тифа помер, закопали зимой, когда земля была как камень… Суки! Всем же известно, что его похоронили, нет, приперлась тут, гнида городская, воду мутить…

– Послушайте, – пробормотал Глеб, – нам жаль, что мы ошиблись… Но вы… Ругаться… зачем же?

– Мой муж к вам с добром, а вы на него доносы писать удумали? – заверещала баба, багровея. – Ругаюсь? Я? Так вот тебе!

И она плюнула в вытянутую физиономию комсомольца, после чего кинулась на городскую гостью, вцепилась ей в волосы и принялась от души ее тузить. Дуня завизжала и стала отбиваться, но против крепкой деревенской бабы у нее не было никаких шансов. Опалину позже было совестно вспоминать, что он не сразу кинулся разнимать женщин, но тут прибежал хозяин дома, и объединенными усилиями они растащили противниц. Плача и ругаясь, хозяйка объяснила мужу причины своего поведения. Дуня тихо всхлипывала в углу, Проскурин, который во время драки словно окаменел, стоял с ошеломленным видом.

– Пусть убираются отсюда! – крикнула хозяйка. – Не желаю их тут видеть…

Опалину стало тошно, и он улизнул. Во дворе он попрощался с Наденькой, отвязал лошадь и направился обратно в усадьбу. Ему было над чем подумать.

Перекусив на скорую руку, он заодно доел огурцы, которые ему презентовала Марфа, позвал Свешникова и велел запрячь лошадь и доставить его на станцию. Во дворе домика Терешина не было видно ни зловредной козы, ни громадной собаки. Постучав, Опалин вошел. Марфа, разбиравшая нитки, поглядела на него с удивлением.

– Здрасьте, – сказал Опалин. – Вот… Привез обратно банку. Спасибо за угощение.

– Надо же, живой, – протянула Марфа, с удивлением разглядывая его. – Значит, дом тебя не убил?

– Как он меня может убить? – сердито спросил Опалин.

– Как, как, да как он комиссаршу Стрелкову убил, – ответила Марфа и перекрестилась. – Я еще девочкой была, на моих глазах это все случилось. Она, значит, ворвалась со своим отрядом и стала кричать, что сейчас всем покажет. И тогда топор слетел со стены и ударил ее поперек горла. Представляешь? Никто к Стрелковой не подходил, не приближался даже. Она упала на пол, подергала ногами и померла.

Глава 9

Воспаление легких

Опалин почувствовал себя неуютно. Он считал, что нашел какой-никакой, но след. Кто-то был на кладбище и мог прихватить череп из осыпавшейся могилы, чтобы соорудить с его помощью лже-привидение и напугать жителей усадьбы; и опять ему приходится разбираться с чем-то, что попахивает сверхъестественным и что нельзя объяснить человеческой волей. Сделав над собой усилие, он спросил:

– Погоди, а что это был за топор? Почему он висел на стене?

– А я знаю? – отозвалась Марфа. – Я тебе говорю то, что я видела. Может, не топор, а что-то похожее, но лезвие ее секануло – вот так, – она даже подняла руку и на себе показала, как именно оно поразило комиссаршу. – Кровь хлестала… Ой, Витька ругаться будет, если узнает, – добавила она печально. – Он с меня слово взял, что я никому не стану об этом говорить.

– Почему?

– Он мне велел не болтать.

– Я понял, но почему?

– Так она же комиссарша была. С тачанкой ездила, порядок наводила. Ее знаешь как боялись все?

– Я о ней даже не слышал, – признался Опалин.

– Ну, если б ты тут жил, то слышал. Она много чего наворотила. И расстреливала, и…

– Послушай, – начал Иван, – сколько тебе было лет, когда ты все это видела?

– Мне-то? Четырнадцать. Хочешь сказать, я несмышленая совсем была? Не-а. Ее дом убил. И здесь все об этом знают. – Выражение ее лица изменилось, когда она подняла голову и посмотрела на кого-то, кто стоял позади собеседника.

– Здорово, ахент, – услышал Опалин напряженный голос Терешина. Раньше Виктор не коверкал его звание, и то, как неприязненно хозяин дома произнес это короткое слово, говорило о многом. – В гости приехал?

Иван повернулся и, стараясь выглядеть как можно равнодушнее, показал на пустую банку из-под огурцов.

– Мне твоя жена сказала вернуть… Ну, я и вернул.

– Давай выйдем, – предложил после паузы собеседник, выдавив из себя нечто вроде улыбки.

Опалин пожал плечами и вышел из дома следом за ним. Коза, жуя траву, хмуро смотрела на Ивана. Со стороны огорода появилась огромная собака, которую он уже видел, внимательно поглядела на Опалина и, наклонив голову, стала делать вид, что обнюхивает чьи-то следы.

– Я не люблю, когда ко мне приходят в мое отсутствие, – заговорил агент ГПУ, не сводя пристального взгляда с лица Опалина. – Что ты тут вынюхиваешь?

– Ничего.

– Ничего? Зачем ты речь о Стрелковой завел?

Опалин уже открыл рот, чтобы сказать чистую правду – что он вообще знать не знал ни о какой Стрелковой; но внезапно понял, что ему не поверят и что ни к чему хорошему это не приведет. Правда и правдоподобие – разные вещи, и бывают такие моменты, когда лучше поступиться правдой ради правдоподобия. Поэтому он сказал:

– Вообще-то я с тобой хотел поговорить. Я случайно о ней услышал, ну и…

– Случайно? Ты приперся в Дроздово и даже не знал, что ее там убили?

– Слушай, у меня были только материалы дела! – Опалин начал заводиться. – Бураков ни слова о ней не написал… А местные не очень хотят говорить о ее смерти… – Его слова были близки к истине, потому что об убитой комиссарше раньше никто не упоминал. Что только ему не наговорили Пантелей, Ермилова, Киселев, Свешников и остальные – вспомнили и Распутина, и убитого отца Лидии, и утопленного селькора, и тиф, только о Стрелковой почему-то предпочли забыть…

– Ну конечно, – хмыкнул Терешин, закладывая большие пальцы рук за ремень. – Когда ее зарезали, они тут все перепились от радости.

– Правда, что ли?

Удивление Опалина было настолько искренним, что даже Виктор Терешин, не склонный доверять кому бы то ни было, почувствовал, что начинает колебаться.

– Посмотри мне в глаза и скажи, что ты приехал не из-за нее, – внезапно потребовал агент ГПУ. – Ну?

– Да честное слово…

– Тогда какого… – Терешин вставил крепкое словцо, – ты о ней расспрашиваешь?

– Потому что я хочу знать, на каком я свете! – выпалил Опалин. Он дернул плечом и поспешно понизил голос до шепота. – Я побывал на кладбище и узнал, что кто-то мог украсть из могилы череп. А утром я осмотрел землю под окном моей комнаты и понял, что там стоял человек! Вчера этих следов не было!

– И что?

– Понимаешь, этот призрак – никакой не призрак! Тут что-то не так… И когда я думаю, что уже на верном пути и вот-вот во всем разберусь – мне говорят о комиссарше, которую убил летающий топор. Это же вранье, да? Ее просто зарубили местные жители, которых она притесняла?

Его собеседник усмехнулся и медленно покачал головой.

– Нет, Ваня. Топор действительно был.

– Ну хорошо. Человека можно убить топором, если метнуть его. Согласен. Но…

– Ваня, – шепнул агент, – топор метнула не человеческая рука. Уймись уже, а? То, что произошло тогда в усадьбе, видела не только моя жена, там было десятка два свидетелей, в том числе красноармейцы из отряда Доры.

– Доры?

– Ее Дора звали, и фамилия вовсе не Стрелкова. Продолжать?

– Продолжай. Ты всерьез хочешь меня убедить, что…

– Два человека после ее смерти застрелились, в том числе – ее муж. Вот как на них подействовало то, что они увидели. Хочешь мне сказать, что они просто испугались какого-то мужика, который бросил в нее топором? Тем более что это был даже не топор, а какая-то старинная штуковина, которая висела на стене.

– Старинная? Погоди. Ты хочешь сказать, что в усадьбе была коллекция старинного оружия?

– Ой, да чего там только не было. Вережниковы жили – не тужили, и за границу сбежали еще до того, как все началось.

– Не понимаю, – проговорил после паузы Опалин, качая головой. – Это какой-то… бред. Летающий топор… И стол, который… сам по себе…

– Я же тебя предупреждал, чтобы ты держался подальше от усадьбы, – сказал Терешин. – Думаешь, я просто так говорил?

Кусты отбрасывали косые черные тени. Опалин выдохнул, вытер пот со лба и задумался. Собака, поглядев на хозяина и видя, что он почти успокоился, растворилась среди теней, словно ее тут и не было. Коза, мотая головой, пережевывала пучок травы.

– Меня сюда прислали, чтобы я во всем разобрался, – заявил Иван. – И я разберусь.

– Ну-ну, – хмыкнул собеседник. – Валяй.

– Я серьезно. – Опалин оглянулся и понизил голос. – Вот что: мне нужна крепкая бечевка или леска. Много. Но я не хочу идти в кооператив, потому что в деревне сразу же узнают, что я покупаю, и…

– Боишься спугнуть призрака? – усмехнулся Терешин.

– Просто не хочу рисковать.

– А ты, Ваня, упорный, – сказал агент, помолчав. – Может, это и хорошо. Подожди меня здесь. Принесу я тебе твою бечевку.

Он удалился быстрым шагом. Опалин стал искать папиросы и обнаружил, что осталось только две. Недовольный, он сунул пачку обратно в карман. В деревне он даже не рассчитывал разжиться хорошим табаком.

«Ладно, не буду пока курить. Подумаешь, важность…»

Ему тут же нестерпимо захотелось затянуться. Это была пытка. Он прошелся туда-сюда, но чем старательнее пытался отвлечься от мыслей о куреве, тем упорнее они осаждали его.

Вспомнив кое-что, он вошел в дом и в сенях столкнулся с Терешиным, который нес моток бечевки.

– Годится, – объявил Опалин, осмотрев ее. – Слушай, а можно ее разрезать на две части? В один карман она не влезет, а я хочу, чтобы ее никто не заметил.

Хозяин дома позвал Марфу, и она принесла ножницы. Опалин поблагодарил ее, ловко разрезал бечевку, одну часть – побольше – смотал и спрятал в карман брюк, а другую – поменьше – упрятал в нагрудный карман. Похлопав себя по карманам, он убедился, что нигде ничего особо не топорщится и не привлекает внимания, и повеселел.

– Если вдруг передумаешь, – сказал Терешин, буравя его взглядом, – бечевку верни.

– Почему я должен передумать? – удивился Опалин.

– Ну мало ли. Вдруг решишь, что выпил холодное в жаркий день и у тебя началось воспаление легких. Виноградов тебе выпишет справку, что ты болен, ну и… Поедешь в Москву лечиться.

Опалин напрягся.

– Почему мне Виноградов должен давать какую-то справку, если я здоров?

– Если его попросить, он выпишет. Только если знать, как попросить. Хотя доктор он вообще-то покладистый. А что? Воспаление легких – болезнь коварная. Поедешь, подлечишься, а тем временем вместо тебя кого-нибудь другого сюда пришлют. Пусть он разбирается. И с призраком, и вообще…

– Я ничего не понял, – пробормотал Опалин. – К чему это ты?

Терешин осклабился.

– Не обращай внимания, это я так. Ты, главное, холодного не пей.

Сделав над собой усилие, Иван поблагодарив хозяина дома за бечевку, попрощался с Марфой и удалился.

– Ой, не нравится мне все это, – вздохнула Марфа, глядя, как он садится в телегу и лошадь трогается с места.

– Мне тоже, – коротко ответил ее муж.

– А ведь ты бы мог ему пособить. Если б захотел.

– А я не хочу, – с вызовом ответил Терешин, поворачиваясь к ней. – Бечевку я ему дал, а с остальным пусть сам справляется. Не мальчик.

– Да ну тебя…

– Марфа, не дури. Он вовсе не такой простак, каким кажется.

– Ну тебе-то, конечно, лучше знать, – протянула жена. – Это правда, что он сказал?

– Когда? – спросил Виктор, напустив на себя безразличный вид.

– Что призрак на самом деле человек. Правда?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – засмеялся муж.

– Витя!

– Ну слушай, чего ты от меня хочешь… Я думаю, он прав.

Жена смерила его подозрительным блестящим взглядом.

– В жисть не поверю, – неожиданно объявила она, – чтобы ты чего-то не знал.

– Будет, Марфуша. Ты же знаешь: я не в свои дела не суюсь.

– Скажи мне: кто это?

– Марфуша…

– Сейчас же говори, а то ужинать будешь без пирожков!

– Марфа! Ну за что же сразу такая казнь… Ладно. Ставлю на последнего, кто остался в доме.

– На… – Марфа нахмурилась. – Так это Платон Аркадьевич, что ли?

– В сговоре с Лидией, конечно.

– И зачем им это? Чтобы выжить комсомольцев? Но они же вроде ладили…

– Нет, тут что-то другое. – Терешин нахмурился. – Знать бы еще, что именно…

– Ты меня совсем сбил с толку, – сказала Марфа жалобно. – А как это связано со смертью комиссарши?

– Никак. Выбрось ее из головы.

– Но ведь я видела, как топор ее убил – без чьей-то помощи. Витя! Если это не было чудо, что же это тогда?

– Поменьше бы ты болтала с отцом Даниилом о чудесах. У меня из-за этого могут быть неприятности.

– Знаешь, – сказала Марфа, и ее губы дрогнули, – я молюсь обо всех павших. И даже о той комиссарше, хотя все знают, что она расстреляла ни за что ни про что сына Пантелея, которому было всего 15. А ты… ты говоришь…

– Я ничего не говорю, – поспешно сказал Терешин, притянув ее к себе. – Я все знаю, я тебя люблю за это. Просто… понимаешь, сложно все. И я чувствую, что дальше не будет легче.

Марфа хлюпнула носом и прижалась лицом к его плечу.

Глава 10

Доктор Виноградов

Разговор с Терешиным оставил у Опалина двойственное впечатление. Иван был рад, что добыл бечевку, которая играла существенную роль в задуманном им плане, но ему крайне не понравился намек собеседника на то, что ему, Опалину, лучше заболеть, чтобы дело поручили кому-нибудь другому. То ли агент ГПУ знал куда больше, чем говорил, и пытался таким образом его предостеречь, то ли испытывал, не дрогнет ли он – и обе версии были Опалину не по душе. Кроме того, от него не укрылось, что, застав его разговаривающим с Марфой, Терешин аж позеленел от ревности, и какое-то время все висело на волоске.

Тут Опалин заметил, что они возвращаются в усадьбу, окликнул возницу и сказал, что ему надо увидеть доктора Виноградова.

– К дохтуру так к дохтуру, – пожал плечами Свешников. – Н-но…

Здание бывшей земской больницы являло собой плачевное зрелище. Часть окон зияла пустотой; некоторые были забиты досками. Стекло сохранилось только в нескольких рамах. Угол одноэтажного здания, судя по всему, после пожара рухнул; о крыше Опалин предпочел не задумываться.

– Под ноги смотри, – напутствовал его возница. – Крыльцо гнилое совсем. Да и внутри не лучше…

Дверь протестующе заскрежетала, когда Иван отворил ее, и закрылась с тем же отвратительным звуком. Внутри пахло йодоформом, и под потолком чирикал воробей, неведомо для чего сюда залетевший. В тесной приемной сидела старуха с обреченным выражением лица; возле нее лежал костыль. Опалин сунулся в кабинет, где хмурый бородатый шатен лет тридцати осматривал парня, явно страдающего рахитом.

– Я ищу доктора Виноградова, – сказал Опалин. – Это вы?

– Нет. – Шатен отложил стетоскоп. – Я Горбатов, фельдшер. Э… может, ты в другое время зайдешь? Не думаю, что доктор…

Опалин не любил, когда ему начинали с места в карьер тыкать, и насупился.

– Я агент уголовного розыска, – отчеканил он, – пришел по делу, и доктор мне нужен прямо сейчас. Где он?

Рахитичный смотрел на него во все глаза.

– Вряд ли он… – вяло начал фельдшер, потом махнул рукой и поднялся из-за стола. – Ладно, пошли.

Велев пациенту одеваться, он провел Опалина в заднюю комнатушку, в которой стояли шкафы с медицинскими книгами и лекарствами. На кушетке лежал человек, укрывшийся с головой чем-то, похожим на выцветшую занавеску, и Опалин видел только несколько русых прядок на макушке.

– Дмитрий Михайлович, – деликатно шепнул Горбатов. Из-под занавески донесся сдавленный вздох. – Дмитрий Михайлович, тут уголовный агент… очень настаивает…

Он встряхнул лежащего сильнее. Занавеска поползла вниз.

– Хватит, я проснулся, – пробормотал Виноградов. – Который час? Хотя… какое это имеет значение…

Он спустил ноги с кушетки и сел, путаясь в своем странном покрывале и поправляя задранный рукав. Фельдшер метнул на Опалина быстрый взгляд, но Иван не испытывал проблем со зрением и уже разглядел точки от уколов на руке доктора. Тем не менее он решил пока делать вид, что ничего не заметил.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил Горбатов у Дмитрия Михайловича.

– Абсолютно ни-че-го, – ответил доктор, болезненно усмехнувшись и приглаживая всклокоченные волосы. – Ступай, – добавил он повелительно, словно говорил со слугой.

Фельдшер вышел, не прекословя – хотя производил впечатление человека с характером, который не станет терпеть подобное обращение. Опалин, стоя возле единственного окна, молча изучал своего собеседника. Возраст – явно за тридцать, но, конечно, выглядит еще старше, потому что пристрастие к морфию никого не красит. Лицо при этом умное, черты резковаты, рот неулыбчивый и суровый. Несмотря ни на что, доктор Виноградов был чисто выбрит, однако одежда у него была мятая, несвежая, и у Опалина возникло четкое ощущение, что он видит перед собой человека, который идет ко дну. Как только он перестанет бриться, он окончательно махнет на себя рукой, и тогда…

– Слушаю вас, – со старомодной церемонностью промолвил Виноградов.

– Я Иван Опалин из московского угрозыска, – с неудовольствием начал гость.

– Москва! – Доктор встрепенулся. – А что, она еще существует?

Опалину еще не приходилось так странно начинать разговор, и потому простительно, что он на мгновение растерялся.

– И Большой театр все еще стоит? – допытывался собеседник, подавшись вперед.

– Ну… да.

– И Головин все еще поет?

Поскольку жизнь Ивана сложилась так, что она не пересекалась ни с театром, ни с оперой, он поневоле замялся.

– Помню, как в «Демоне»… – Виноградов вздохнул и обмяк. – Ладно. А я что, кого-то убил?

– Убил?

– Ну раз уж вы здесь.

– Я хотел поговорить с вами о призраке в Дроздово, – мрачно ответил Иван, чувствуя, что не справляется и что беседа течет по какому-то невразумительному руслу. – И о том, почему вы оттуда уехали.

– Да какой призрак, – отмахнулся Виноградов, – чепуха.

Он потер лицо, чтобы прийти в себя. Его тонкие пальцы дрожали.

– Думаете, никакого призрака на самом деле нет? – спросил Опалин.

– Конечно. Это… – доктор сделал туманный жест. – Простите, что не предлагаю вам сесть…

Садиться и впрямь было некуда. Опалин скрестил руки на груди и прислонился к подоконнику, разглядывая своего собеседника.

– Вы что-то знаете о призраке, Дмитрий Михайлович? Вам известно, кто этим занимается?

– Мне? Нет.

– Хорошо. – Опалин немного подумал. – Вы знаете, что призрак – не призрак, и все-таки вы уехали из усадьбы. Почему?

Доктор скривился.

– Не люблю, когда из меня делают дурака, – решительно ответил он.

– Кто делает?

Однако Виноградов сразу учуял, что его подталкивают назвать конкретное имя, то есть фактически выдвинуть обвинение, и холодно поглядел на Опалина.

– Слушайте, я не для того несколько лет резал трупы в анатомичке университета, чтобы верить в каких-то призраков… Мне стало неуютно в усадьбе, и я съехал. Лидия Константиновна вздрагивала при каждом шорохе… Эта… комсомольская барышня вся извелась из-за своего жениха… Когда у него случился эпилептический припадок, он чуть язык не проглотил. Мог бы и умереть, если бы я не оказался рядом.

Значит, не такой уж ты плохой врач. Какого же черта ты ломаешь свою жизнь?

– А Киселев? – вырвалось у Ивана.

– Что Киселев, простите?

– Он сильно испугался?

– Ему по чину не полагается. – Дмитрий Михайлович впервые позволил себе что-то похожее на усмешку.

– По какому такому чину? – спросил Опалин после паузы.

Доктор не стал отвечать. Он сидел на кушетке, привалившись к стене. Все краски в его лице словно выцвели, и он явно испытывал упадок сил. Серо-голубые глаза его блестели, но даже человек, слабо знакомый с медициной, сразу же понял бы, что это нездоровый блеск.

– Вам что-то известно об Платоне Аркадьевиче? – спросил Иван настойчиво.

– Как же я устал, – пробормотал доктор без всякого выражения. – Вчера приходил, задавал глупейшие вопросы, теперь вы…

– Кто к вам приходил вчера?

– Этот… с петлицами… И тоже из Москвы.

– Бураков? Он не мог приходить вчера. Он был тут раньше.

– Значит, у меня в голове все перепуталось. – Дмитрий Михайлович вздохнул. – Я считал, что они умнее. Но хватило тряпья и фосфора, чтобы все всполошились.

– О чем вы, доктор?

– Да призрак этот. Бледный и светящийся… какая-нибудь светлая тряпка, вымазанная фосфором. Мистификация, – проговорил он отчетливо, и глаза его сверкнули.

– А стол?

– Что?

– В усадьбе есть стол, который летал и стучал. Как его вы объясняете?

– Молодой человек, – внушительно ответил доктор, – летающие столы вы можете видеть только в одном случае: если у вас delirium tremens. Ясно? Белая горячка, – сжалился он, видя, что Опалин его не понимает. – Или какая-нибудь иная форма бреда, осложненного галлюцинациями. Но обычно речь идет именно о белой горячке, потому что…

– Однако два человека видели, как этот чертов стол движется, и никто из них…

– Да неужели? Они вам сказали, а вы поверили? У них есть свидетели? Лидия Константиновна будто бы видела. Платон Аркадьевич будто бы видел… И каждый из них был совершенно один, когда это происходило!

Опалин открыл рот. Ему было стыдно сознаться, но считая, что почти разгадал тайну призрака, он все же не представлял, как объяснить движущийся сам собою стол. Он подозревал, что тут замешана какая-то хитрая машинерия, и пожалуйста – доктор-морфинист с ходу сумел предложить самое простое и убедительное решение.

– Я понял, – заговорил Опалин возбужденно. – Вы уехали из усадьбы, потому что решили, что они вас разыгрывают. Даже если бы в доме были какие-то секреты, кому их не знать, как женщине, которая жила в нем много лет? А Киселев явно к ней неравнодушен…

Он умолк, спохватившись, что увлекся и поведал собеседнику больше положенного.

– Я устал ломать себе голову, – проговорил Дмитрий Михайлович безжизненным тоном. – Видите ли, Каспар…

– Меня зовут Иван, – довольно сухо напомнил Опалин, который был чрезвычайно чувствителен к попыткам исказить его имя и фамилию.

– Правда? – Доктор помолчал, что-то соображая. – Позвольте мне быть с вами откровенным, милостивый госуд… а, черт, товарищ. – Он решительно потер виски. – Милостивый товарищ, мне совершенно все равно, что там в усадьбе затевается. Я просто не хочу никоим образом быть причастным… Это же игра с огнем, поймите, причем в самом буквальном смысле. В конце концов деревенские могут вспомнить прежние навыки и… и попытаться сжечь усадьбу снова. Дважды, если я правильно помню, им это не удалось, но если они опять примутся за свое… – Он вздохнул. – Вообще я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое. Все.

Он умолк и стал правой рукой нервно чесать левую ниже локтя, словно все у него там зудело.

– Вы мне очень помогли, Дмитрий Михайлович, – решился Опалин. Он отлепился от подоконника, к которому прислонялся, и шагнул к двери.

– Я? Да бросьте.

– Нет, правда. Спасибо, доктор. Если вы вдруг понадобитесь… я смогу вас тут найти? Вы здесь живете?

– Да, – кивнул Виноградов. – Только это не жизнь, – медленно закончил он, когда дверь затворилась. – И даже не существование.

Опалин отправился на поиски фельдшера, который разговаривал в кабинете со старушкой с костылем, которую Иван уже видел в приемном покое.

– Можно? – попросил Опалин, просунув голову в кабинет. – На два слова.

Насупившись, Горбатов вышел к нему.

– Слушай, – смущенно начал фельдшер, – он не всегда… Ты не думай… Он блестящий врач, его обстоятельства прижали… Из комнаты в Москве выписали, жена бросила…

– Ему лечиться надо, – сказал Опалин. – Ты не знаешь, может, у него есть знакомый врач, который… э… занимается такими случаями?

Фельдшер задумался.

– Может быть, профессор Дробинский… Дмитрий Михайлович как-то упоминал, что учился у него… И профессор вроде бы… ну… У него клиника…

– А что ж Виноградов к нему не обратится? – По юношеской привычке Опалин рубанул с плеча.

– Ты что, думаешь, ты так просто к нему попадешь? – усмехнулся фельдшер. – Понимать надо! Профессор Дробинский – величина… Эх, было бы все так легко… Я бы сам его туда отправил. – Он тяжело вздохнул. – Когда Дмитрий Михайлович в порядке… ну, более-менее… это ж такой врач, такой врач! Помню, принесли к нам селькора… Герасимова… Упился, мол, до смерти. Дмитрий Михайлович только на него посмотрел – нет, говорит, его топили… Держали и топили. Вскрыл – и точно, в легких вода…

– Да, я помню, – хмуро кивнул Опалин. – Герасимов не с той бабой спутался…

– Ты что! – Фельдшер быстро оглянулся и понизил голос. – Его за то убили, что он селькором был… всех выводил на чистую воду… Бабу ту уже потом приплели, когда стало ясно, что скрыть убийство не удастся… А она с кем только не блудила… И на суде горой друг за дружку стояли… Потому и сроки получили, можно сказать, пустячные…

Опалин нахмурился. Совсем недавно он готов был поверить, что комсомольцы сказали ему правду и что убийство селькора не имело никакой подоплеки, кроме личной. Теперь же оказалось, что все было совсем не так. Да еще убийство изначально пытались выдать за несчастный случай, и если бы доктор Виноградов был не в порядке, он вполне мог не заметить…

«Не, в этих местах надо держать ухо востро», – решил Опалин. Он попрощался с фельдшером и направился к ожидавшей его карете – пардон, телеге.

Глава 11

Дела минувших дней

– Тот момент, когда начинаешь воспринимать жизнь как шагреневую кожу, которая сокращается с каждым днем, и есть начало старости, – сказал Платон Аркадьевич. – Верно я говорю, Лидия Константиновна?

Ермилова машинально поправляла шаль на плечах. Услышав вопрос учителя, она подняла глаза. Вообще она недолюбливала разговоры о старости, о смерти, и ей всегда было нелегко поддерживать их.

– Опять Лев Толстой сказал? – спросила она с бледной улыбкой.

– Нет-с, – ответил Киселев, усмехнувшись. – Мое собственное… выстраданное, так сказать, – добавил он, покосившись на отца Даниила. – Я недавно Бальзака читал… Неровный писатель, но идея шагреневой кожи – чертовски хороша.

Учителя и присоединившийся к ним священник пили чай в саду под раскидистым кленом. На какую-то долю мгновения Лидию Константиновну посетило головокружительное ощущение, что время обратилось вспять и что революция, голод, разруха и всеобщая озлобленность только снились ей. Вот-вот из-за дерева выйдет стройный управляющий Витольд Чернецкий, кузен Зинаиды Станиславовны, и скажет…

Тут она увидела толстовку Киселева, заплаты на рясе отца Даниила и очнулась. Ничего не будет, все уже было. А в настоящем – только скудость, тяжесть и ужасная одежда (Лидия Константиновна ненавидела толстовки, кепки, косоворотки и тому подобную гадость). Она недовольно поморщилась, Платон Аркадьевич решил, что ее гримаса относится к нему, и запнулся.

– Кажется, я впервые слышу, что вы хвалите какого-то писателя, кроме покойного графа Толстого, – заметил священник с улыбкой.

– И надо же вам было отлучать его от церкви! – вскинулся учитель. – Поймите, этим поступком вы оттолкнули от православия почти всех мыслящих людей…

Отец Даниил почувствовал себя точно так же, как любой другой человек, которого обвинили бы в том, к чему он не имел ни малейшего отношения. В то же время у него не было никакого желания поддерживать обвинение против организации, к которой он принадлежал.

– Граф Толстой… – начал он в величайшем смущении.

– Ах, оставьте, Платон Аркадьевич, – вмешалась Лидия Константиновна. – Отец Даниил никого не отлучал. И вообще это была какая-то интрига Победоносцева…

– Победоносцев не Победоносцев, но это позор, простите. Нельзя отлучать от церкви величайшего человека в мире, – объявил учитель, не утративший своего боевого настроя. – Даже если он, на чей-то взгляд, заблуждался…

– Кажется, Бальзак был женат на русской. – Лидия Константиновна храбро попыталась сменить тему разговора.

– На полячке, но подданной русского царя. А ее сестре писал письма Пушкин, – сказал Киселев.

– И не только он, – заметил отец Даниил.

– Вы будете варенье? Что ж вы не едите варенье? – всполошилась Лидия Константиновна. – Вам не нравится?

Мужчины хором заверили ее, что все нравится. Несколько минут молча пили чай и ели варенье, и Лидия Константиновна смогла перевести дух.

– Как вам наш Шерлок? – спросил Платон Аркадьевич у священника. – Вы ведь упоминали, что он успел побывать у вас.

– По крайней мере, он крещеный, – осторожно заметил отец Даниил. – Это кое-что да значит.

– Знаете, – заговорила Лидия Константиновна, – я ведь учу новое, некрещеное поколение, и вот что я вам скажу… Ничем оно не отличается от предыдущих. Дети как дети, вот и все.

Священник нахмурился.

– Боюсь, я не могу с вами согласиться, Лидия Константиновна. Безбожие не может привести ни к чему хорошему.

– Ах, оставьте, – отмахнулась Ермилова. – Можно подумать, вы никогда не видели верующих, которые исправно посещают церковь и в то же время творят ужасные вещи. Кто живьем сжигал офицеров в топках паровозов? Кто резал помещиков? – Она повернулась к учителю. – Вы все время твердите – Толстой, Толстой… Но ведь предвидел все это не он, а Достоевский. Это он написал о бесах. Это он понял, что будет с нами!

Платон Аркадьевич насупился. В глубине души он терпеть не мог Достоевского, считая его стиль невозможным, героев – ходульными, героинь – сумасшедшими, а воззрения – сомнительными.

– Я все думаю, сказать ли Шерлоку о комиссарше, – веско уронил он.

Лидия Константиновна застыла на месте.

– О комиссарше? Вы имеете в виду Стрелкову? Но ведь это было давно…

– Ну, он же выспросил у вас чуть ли не всю историю усадьбы. Кто был ваш отец, чем занимался Сергей Иванович, и так далее. А про комиссаршу-то мы ему и не сказали. Как бы он не вздумал нас в чем-нибудь обвинить.

– В чем? Он ни слова о ней не произнес.

– Может, ждал, когда мы первые заговорим? Черт их знает, этих столичных… – Платон Аркадьевич повернулся к священнику. – Он не спрашивал у вас о Стрелковой?

– Нет. – Отец Даниил медленно покачал головой.

– Вы можете мне объяснить, – потребовала Лидия Константиновна больным голосом, – какое отношение ее смерть имеет к призраку?

– Не смерть, а убийство. Вот в чем дело.

– Это была кара, – пробормотал священник негромко, но так, что его все услышали. Лидия Константиновна вздрогнула, и тут они заметили телегу, которая ехала по направлению к дому. В телеге, покусывая травинку, сидел Опалин.

– Тпррр!

Отбросив травинку, он соскочил с телеги и направился к клену.

– А вот и наш Шерлок, – на беду себе, приветствовал его учитель. Иван резко остановился, словно его ударили в грудь.

– Слышь, ты, – выпалил он с яростью, – я тебя не оскорблял, ясно? За языком следи! Какой я тебе Херлок…

– Господи, Ваня, он персонажа имел в виду… – пролепетала пораженная Лидия Константиновна. – Героя книги…

Опалин смерил ее злобным взглядом и, не отвечая, удалился.

– Он что, не знает, кто такой Шерлок Холмс? – пробормотал изумленный Киселев.

– Похоже, что нет, – спокойно заметил священник.

Под кленом воцарилось молчание. Каждый про себя пытался осмыслить тот факт, что на земле может существовать человек, который не слышал о Шерлоке Холмсе.

– Вам лучше пойти к нему и извиниться, Платон Аркадьевич, – быстро проговорила Ермилова.

– Извиниться? В чем? Я и не думал его задеть. Чудак он!

– У него с собой ордер на арест, где оставлено пустое место для фамилии. Вы хотите, чтобы он вас арестовал? Или меня?

– Вас-то за что, Лидия Константиновна?

– Не знаю. Не знаю. Откуда мне знать, что ему в голову взбредет!

Киселев поглядел на ее взволнованное лицо и поднялся с места. Мысленно он уже проклинал себя за то, что черт дернул его назвать Опалина именем сыщика с Бейкер-стрит.

– Хорошо. Я извинюсь.

Он удалился. Священник, вспомнив, что в деревне его ждут дела, засобирался домой, и Лидия Константиновна осталась одна. Пчела, жужжа, планировала над блюдечком, на дне которого остался намек на съеденное варенье.

– Господи, до чего же я устала! – вырвалось у Ермиловой.

Платон Аркадьевич нашел Опалина в его комнате. Тот сидел на кровати, глядя на картину напротив. Входить Киселеву не хотелось, и он остановился на пороге.

– Шерлок Холмс – знаменитый сыщик, – негромко проговорил он. – Литературный персонаж. Я вовсе не собирался тебя обидеть. И в мыслях такого не было…

Выражения лица Опалина он не понимал, но поймал себя на том, что оно инстинктивно ему не нравится.

– Почему вы мне не сказали, что Виноградов – морфинист? – требовательно спросил сидящий.

Вот. Начинается.

– Понимаешь… Мы не хотели, чтобы у доктора были неприятности…

– А про убийство комиссарши почему не сказали?

– Ты меня хочешь в чем-то обвинить? – внешне спокойно спросил Киселев.

По правде говоря, больше всего сейчас непротивленец злу насилием желал свернуть собеседнику шею. Однако Платон Аркадьевич сделал над собой усилие и спрятал руки за спину.

– Меня вообще тут не было, когда ее убили, – добавил учитель. – Я узнал о ней, только когда приехал.

– Хорошо, тебя не было, а кто был? Лидия была?

Киселев напрягся. Ему не понравилось, что его знакомую и, как он считал, близкого человека назвали запросто по имени, без отчества. Это могло значить… в общем, это не предвещало ничего хорошего.

– Лидия Константиновна тогда умирала от тифа, – ответил он мрачно. – Она ничего не помнит. Конечно, когда она пришла в себя, ей рассказали.

– Кто рассказал?

– Отец Даниил.

– Он что, присутствовал при этом?

– Нет. Присутствовали другие люди – Зайцев, например. Но все они потом рассказывали одно и то же.

– Как топор слетел со стены и убил комиссаршу Стрелкову?

– Это был не топор, а что-то вроде обломка секиры. Или алебарды… Отец Вережниковых собирал коллекцию холодного оружия. Часть после революции растащили – сабли, шпаги, рапиры… Кинжалы у него были очень красивые, в драгоценных ножнах. Ну… это первым делом украли, конечно.

– Дальше, – буркнул Опалин, насупившись.

– А что тут говорить? Однажды в усадьбе появилась эта комиссарша. Она тогда очень лихо порядок в уезде наводила… Стала грозить расстрелами, и все в таком духе. Эта секира, или алебарда, сорвалась со стены, пролетела полкомнаты и ударила ее в шею. Кровь хлынула фонтаном. Ее спутники и опомниться не успели, как она была мертва.

– То есть Стрелкова не стояла рядом с этой штукой…

– Нет. В том-то и дело. И все видели, как это случилось. Но никто не мог объяснить, что это было.

– И кто-то потом даже застрелился от испуга?

– Нет.

– Что, никто из тех, кто с ней был…

– А, вот ты о чем. Погоди, я понял. Нет, все было не так. Они, понимаешь, похоронили ее здесь. И тут они сделали ошибку, потому что… Короче, когда они уехали, через какое-то время ее труп вытащили из могилы и повесили.

– Кто?

– Неизвестно.

– Не верю, – коротко ответил Опалин, и шрам на его виске дернулся.

– Я тебе говорю – меня тогда тут не было. Откуда мне знать?

– А где ты был вообще?

– В Царицыне.

– Детишек учил? – спросил Опалин доброжелательным тоном, и в глазах его мелькнул адский огонек.

– Ты что! Тогда уже не действовало ничего. Хочешь знать, что я делал? – Платон Аркадьевич вздохнул. – Голодал.

– Все голодали, – буркнул Иван, не сдержавшись. – Ладно… Значит, комиссаршу вырыли из могилы и повесили. Дальше что было?

– Ее муж приехал со своими людьми и забрал тело. Он был из латышей, и… Короче, почти вся деревня ударилась в бега, предвидя худшее. Но он не стал никого расстреливать, не стал сжигать дома. Тогда было такое время, что некоторые еще с бронепоезда расстреливали целые деревни…

– Тут с бронепоезда не особо постреляешь, – напомнил въедливый Опалин. – Деревня в стороне от железки лежит.

– Это-то да. Можно считать, что Николаевке повезло. А Стрелкову ее муж очень любил. Когда он увидел, как ее гниющее тело висит на дереве… В общем, он похоронил ее где-то в Москве и через некоторое время застрелился. По крайней мере, так говорили.

– А второй?

– Что?

– Кто был второй, кто застрелился после смерти Стрелковой?

– Не было никакого второго, Ваня. Это все слухи. Зачем тебе вообще понадобилось это дело? Тогда шла гражданская война. Творились… всякое творилось.

– Понимаешь, – проговорил Опалин, не сводя глаз с натюрморта на стене, – я приезжаю прояснить насчет призрака, и узнаю про летающий стол. Затем к ним прибавляется летающая секира, которая убила человека. Эта секира и стол – они как-то связаны? Или нет? И при чем тут Сергей Иванович, который занимался в этом доме пес знает чем, так что даже Распутин…

Он умолк.

– Не могу понять, что это такое, – продолжал Опалин, глядя на картину. – Может, ты знаешь? Вон, сбоку, с зеленой метелкой. Перед кувшином лежит.

Платон Аркадьевич вошел в комнату и всмотрелся в натюрморт. Тарелка, ваза, которую собеседник обозвал кувшином, на тарелке яблоки и желтое с метелкой – перед вазой. На заднем плане – занавеска, часть окна, и за ним сад.

– Это ананас, – объявил Киселев.

Глава 12

Натюрморт

– Чего-чего? – переспросил озадаченный Опалин.

– Говорю тебе: ананас. Фрукт такой.

– И где он растет?

– На юге.

– Правда, что ли? А почему он такой странный?

– Потому что это ананас, – терпеливо разъяснил Платон Аркадьевич. По правде говоря, он чуть было не ляпнул «Потому что это не яблоко», но благоразумно решил не рисковать.

– А картину кто рисовал?

– Зинаида Станиславовна.

– Жена инженера? А она живьем рисовала, или как?

– Ты хочешь сказать, с натуры? Насколько мне известно, да, а что?

– Просто мне интересно. На картине сзади окно, и видно здешний сад. Откуда она тут взяла ананас?

– Так его в оранжерее вырастить можно. По-моему, Лидия Константиновна говорила, что им какой-то князь присылал ананасы из своей оранжереи.

– Ну и зачем ты мне тут твердил, что ананас только на юге бывает, когда его в оранжерее выращивают? – рассердился Опалин.

Киселев стоял, пряча улыбку; но Иван все равно заметил ее и надулся.

– Так бы и сказал: овощ из оранжереи, – добавил он упрямо.

– Фрукт.

– Какая разница?

Платон Аркадьевич очень хотел возразить, что разница есть, и существенная, но вовремя заметил, что Опалин снова начинает злиться, и решил лишний раз не выводить его из себя.

– Он хоть съедобный? – подозрительно спросил Иван.

– Я не пробовал. Лидия Константиновна говорит, что да.

– Тяжко с вами, – пробурчал Опалин. – Ананасы, призраки… Селькора, вон, в соседней деревне убили… Комиссарша… Доктор-морфинист…

– Слушай, не приплетай сюда Дмитрия Михайловича, – буркнул учитель, не удержавшись. – Когда шла гражданская война, его тут не было. Он очень переживал, когда его бросила жена. У него была бессонница, и он начал употреблять морфий, а потом не смог остановиться… И при чем тут селькор?

– При том, что у вас все не такое, каким кажется. Селькора убили из-за бабы, а потом выясняется, что не из-за бабы… Комсомольцы вон, приехали из города, и уже начали верить в призраков… С ума тут с вами сойдешь.

«Не очень-то ты похож на сумасшедшего», – подумал, однако, Платон Аркадьевич, всмотревшись в лицо собеседника. Но сказал только:

– Ты ужинать будешь?

– Ну… – Иван подумал, почесал щеку. – Буду.

Оставив его, учитель вышел и направился в сад.

– Вы не ссорились? – с тревогой спросила Лидия Константиновна.

– Нет.

– А… а… О чем говорили?

– Он меня спрашивал, что изображено на картине, которую вы повесили ему в комнату. Говорил я, надо было что-нибудь революционное… Il devrait avoir dix-sept ans, et parfois il me fait peur[1], – добавил с отвращением Платон Аркадьевич, переходя на французский язык. – Il ne connaît ni Sherlock Holmes ni ananas, c'est formidable! Je commence à regretter l'absence de cet animal de son camarade. Après tout il n'était pas si mal que celui-là…[2]

– Parlons Russe[3], – попросила Лидия Константиновна с умоляющим видом.

– Je ne veux pas qu'il puisse nous comprendre. Mais comme vous voulez, mademoiselle…[4] Вон идет Алексей. Опять, наверное, нет сена для лошади. Или ему опять надо отлучиться за выпивкой…

– Перестаньте, он пьет гораздо меньше, чем вы думаете, – уже сердито сказала Лидия Константиновна. – И работает за троих. А что он не хочет лишний раз подходить к дому – я не могу его винить. – И уже тише она добавила: – Я с ужасом думаю, что будет в сентябре… Если призрак не успокоится, родители не захотят отпускать детей в школу. Комсомольцам проще – вон, перенесли заседания ячейки в избу-читальню…

Сторож довел до сведения учителей, что он заметил в саду кротовью нору, но крота не обнаружил, за кротом можно долго гоняться, и вообще он тот еще вредитель. Свешников добавил, что ему нужна собака, чтобы охранять территорию должным образом, и напомнил, что уже говорил об этом.

– Голубчик, я не разбираюсь в собаках, – сказала Лидия Константиновна, которую все беседы подобного рода только утомляли. – Почему бы вам не взять у кого-нибудь щенка и не выучить его?

– Думаете, кто попало может быть сторожевой собакой? – хмуро ответил сторож. – Если бы у вас вдруг завелись лишние деньги…

– Ты же знаешь, что денег нет, – вмешался Платон Аркадьевич.

– И не будет? – осведомился Свешников тоном, который учителю не понравился.

– Это зависит не от нас, – сказал он. – И потом, зачем тебе собака? Мужики ночью ни за какие коврижки к этому дому не подойдут.

– С собакой спокойнее, – серьезно ответил сторож. – А крота я, конечно, поймаю. Только долго его придется ловить-то.

Ужинать собирались под кленом, но стал накрапывать дождь, и трапезу перенесли в столовую. Потом Опалин попросил у Лидии Константиновны бумаги и чернил, ушел к себе, зажег электричество и сел за стол с мыслью написать отчет, но эта идея так и осталась неосуществленной. В конце концов он прикрыл чистую бумагу газетой и отправился на чердак – забирать оттуда телескоп.

Стараясь не шуметь, он перетащил громоздкий прибор к себе и заодно отметил, что газета, под которой находились чистые листы, лежит немного иначе.

– Вот же ж… – сказал Опалин, обращаясь, по-видимому, исключительно к висящему на стене натюрморту.

Потом он (Иван, а не натюрморт) стал возиться с телескопом. Во-первых, Опалин хотел, чтобы прибор не было видно снаружи; во-вторых, он собирался настроить его таким образом, чтобы можно было с удобством наблюдать за окрестностями усадьбы, а вовсе не за красотами звездного неба. Увы, наш герой совершенно упустил из виду то обстоятельство, что под окнами у него росла раскидистая сирень. Она заслоняла две трети обзора, а то, что Опалин мог разглядеть, направив окуляры на оставшуюся треть, его совершенно не устраивало.

По мысли Ивана, телескоп должен был помочь ему найти шутника, который с неизвестной пока целью изображал в усадьбе привидение. Вместо этого пока выходило, что он совершенно впустую потратил время, чуть не подвернул ногу на лестнице, пока волок тяжелый прибор вниз, и вообще зря старался. Нахохлившись, Опалин сел на кровать и задумался. Возле его уха тоненько и противно завизжал комар. Иван принялся хлопать по себе, возле себя, сорвался с места и принялся гоняться за проклятым насекомым. Комар не желал сдаваться. Он закладывал виражи, как будущий летчик-ас Чкалов и бывший ас Нестеров, который, увы, уже погиб в империалистическую (то есть мировую) войну. Мерзкий кровопийца нарезал круги вокруг Опалина, пищал и всячески глумился. Наконец Иван грохнул его свернутой в трубку газетой – аккурат на раме натюрморта; уж на что ему попалось зловредное насекомое, но и оно не пережило какого-то там постановления съезда, которое было напечатано на листе.

– Есть! – выпалил Иван.

Он перевел дух, поглядел на натюрморт и улыбнулся.

– Зачем – понятно, если моя догадка верна… Но какая же изобретательная гадина, а? Ладно, я с ней разберусь, но сначала… Сначала труба.

Сказав эти в высшей степени загадочные слова, он взялся за телескоп и поволок его из комнаты. Было уже довольно поздно, и некоторое время тому назад Опалин слышал, как учитель удалился к себе и задвинул засовы на двери. Значит, никто не мог помешать Ивану осуществить задуманное.

Мысль у него была в общем-то верная: отыскать в доме такую комнату, из которой открывается наилучший обзор, и установить там прибор, который позволит ему следить за теми, кто приближается к усадьбе. Но по молодости Опалин привык решать проблемы с наскока. К примеру, ему не пришло в голову, что целесообразнее было бы зажечь свет и обойти комнаты без телескопа, а потом перенести «трубу» в выбранное им место; вместо этого он стал блуждать по дому, надрываясь под тяжестью сложного и громоздкого прибора. Мало того, что телескоп был тяжел и неудобен; казалось, он возненавидел Опалина всей своей цейссовской сущностью. Пока Иван таскал его по комнатам, телескоп цеплялся за стены, за мебель, пытался вырваться из рук, перекувырнуться, грохнуться на ногу тому, кто его нес – одним словом, вел себя в точности как та скользкая банка с огурцами, которую Опалину вручила Марфа. Наконец, когда Иван стал поднимать его по лестнице на второй этаж, телескоп ухитрился зацепиться за ступеньку и едва не вырвался на волю, после чего неминуемо сломался бы или разбился.

Опалин терпеть не мог признавать свое поражение, но ему до смерти надоело возиться с капризным прибором и, бормоча себе под нос разные слова, не входящие в словари великого и могучего русского языка, наш герой вместе с телескопом вернулся на первый этаж. Чувствуя, что совершенно выдохся, Иван сел на ступеньку и поставил телескоп внизу лестницы. Опалину хотелось курить, и в то же время он чувствовал, что от усталости его клонит в сон и глаза у него слипаются.

Он машинально похлопал себя по карманам, достал пачку папирос, вспомнил, что осталось всего две, и задумался. Может, он сгоряча решил, что в Дроздовке нипочем не разжиться хорошими папиросами; может, Лидия Константиновна или Платон Аркадьевич подскажут ему, где их раздобыть. Он отлично понимал, что придумывает себе оправдания и хитрит, потому что ему хочется курить и потому что усадьба ночью, хоть и освещенная, не внушает ему доверия. И как раз в то мгновение, когда он, отринув сомнения, сунул в рот папиросу и достал коробок спичек, это и произошло.

Электричество погасло на несколько секунд. Опалин застыл, сжимая в руке коробок, но свет тотчас же вспыхнул, и он с облегчением перевел дух. Как оказалось, рано – потому что тяжелый телескоп, стоявший возле него, издал какой-то странный звук, заскрежетав по полу ножками, и сам собой двинулся прочь, а затем взлетел ввысь.

Он парил в метре над полом, а потом величаво поплыл между колоннами, которые стояли тут, против парадного входа, за которым царила непроницаемая тьма. На глазах Опалина капризный громоздкий прибор летал вопреки всем законам тяготения, да что там – вопреки законам здравого смысла. Ошеломленный, потрясенный, сбитый с толку Иван смутно сознавал, что ему надо что-то сделать, как-то положить конец этому безобразию, но он словно прирос к месту, по телу его ручьями тек пот, и он чувствовал, что его нервы вот-вот не выдержат. Крутанувшись в воздухе, как ловкий танцор, телескоп опустился между колоннами и застыл. Ощутив в руке боль, Опалин поглядел на ладонь и понял, что так сильно скомкал коробок, что концы спичек впились ему в ладонь; но в тот момент он не почувствовал боли.

«Этого не может быть… Но я же видел это. Видел! Значит…»

Но «значит» не значило ничего, и он сам понимал, что логика тут бессильна. Не Марфа, не Лидия Константиновна и не впечатлительный комсомолец Проскурин, а лично он столкнулся с явлением, которое не мог объяснить. Тот самый телескоп, который он всего несколько минут назад с усилиями волок через комнаты первого этажа, ожил и взлетел у него на глазах, после чего преспокойно опустился на пол. И от этого зрелища впору было сойти с ума.

Опалин закрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно, разжал пальцы и бросил на пол спички и остатки коробка. Затем открыл глаза, достал платок и кое-как перевязал окровавленную ладонь. Незажженная папироса до сих пор торчала у него во рту. Он хотел отшвырнуть ее, но вспомнил, что насчет новых папирос еще ничего не известно, и засунул ее обратно в пачку.

«Но должно же быть объяснение… Да, объяснение… Бедный Бураков! Теперь понятно, почему он допился до белой горячки…»

Он знал, что не должен оставлять здесь телескоп, и одновременно боялся, что ему не хватит духу дотронуться до заколдованного прибора. Чтобы успокоиться, Опалин стал смотреть на стены. Слева от входа висели плакаты, имеющие отношение к школе, детские стенгазеты и рисунки учеников; справа – плакаты, имеющие отношение к комсомолу, лозунги и стенгазета местных комсомольцев. Все это было реальное, осязаемое и верное, как сегодняшний день. И чем больше Опалин размышлял о том, что он только что видел, тем сильнее он сомневался в себе.

Сделав над собой колоссальное усилие, он поднялся с места и подошел к телескопу. Тот стоял, как ни в чем не бывало, притворяясь, что не умеет летать и вообще не знает, что это такое. Оторвав прибор от пола, Опалин поволок его за собой, стараясь не думать о том, что будет, если телескоп вновь попытается взлететь. Юноша втащил адский прибор в первую попавшуюся классную комнату, захлопнул дверь и выдохнул с облегчением, после чего отправился к себе куда более стремительным шагом, чем ему хотелось бы. Ложась в постель, он впервые пожалел, что на двери его комнаты нет двух засовов.

Глава 13

Желтая ваза

Опалин спал плохо (что неудивительно после таких переживаний), несколько раз просыпался, снова проваливался в сон, как в омут, и окончательно пробудился ранним утром под пение соловья. В комнате было душно – из предосторожности он позаботился закрыть окна перед тем, как лечь. Разом вспомнив все, что случилось вчера, он сморщился и почувствовал, что у него чешется шрам. Обычно Опалин забывал о его существовании, хотя ему постоянно приходилось ловить на себе взгляды окружающих, которые гадали, как он этот шрам заполучил, и обычно строили не слишком лестные для него предположения; и когда шрам начинал чесаться, это значило, что его обладатель угодил в крайне скверное положение.

«Посоветоваться бы, – мрачно подумал Опалин, прикусив ноготь большого пальца. (Это тоже было нервное.) – Твердовский сказал: шли телеграмму, если что. И что я ему напишу? Не был бы Терентий в больнице (Терентием звали его начальника Филимонова), я бы попытался. Твердовский – не то… – Тут его мысли приняли иное направление. – Сволочи, небось уже сцапали Михельсона и пьют на радостях, пока я тут мучаюсь. Касьянов наверняка рыбец приволок – у него жена так рыбу солит, что пальчики оближешь… Да! Пьют они, ржут, как кони, и тут моя телеграмма: „Видел летающий телескоп тчк Умоляю помочь“. Да они со смеху лопнут. Обзовут меня Телескопом, я до конца своих дней не отмоюсь. – Он тяжело вздохнул. – Но что же делать? Делать-то что?».

Соловей в саду пел волшебно, так, что даже вконец расстроенный Опалин заслушался. Но невеселые мысли не отпускали его. «Может, это и впрямь было чудо. Пес его знает! А если нет? Если тут как-то замешан тот, кто торчал у меня под окном? Но для чего все это? Чтобы испугать меня? Чтобы я сбежал обратно в Москву? Э, нет, братец, не дождешься…»

«Посоветоваться бы», – подумал он снова, но еще более безнадежно, чем прежде. Советоваться было не с кем. Он вспомнил о Васе Селиванове, но тотчас же отказался от мысли послать ему телеграмму и просить помощи. Опалин знал Васю и чувствовал, что тот не поймет его. Вася был рассудительный, крепко стоящий на земле человек; от местной чертовщины он бы отмахнулся или попросту бы решил, что Опалин в деревне сверх меры увлекся местным самогоном.

«Теперь я понимаю, отчего сломался Бураков, – мелькнуло в голове у Ивана. – Ты говоришь чистую правду, а тебе никто не верит».

Но какое-то сложное, составное чувство, которое и раньше выручало его в самых тяжелых ситуациях – смесь упрямства, упорства, несгибаемости и твердолобости – нашептывало ему, что еще не вечер, что он еще поборется и покажет себя. Благодаря этому чувству Опалин в свое время сумел не загнуться, когда оказался фактически выброшенным на улицу. Нет, он не оказался на дне; это дно оказалось близко от него, и, содрогнувшись, он внезапно вспомнил, что буквально волосок отделял его от окончательного падения.

«Ну уж нет… Врешь – не возьмешь», – бухнул кто-то в его мозгу.

Он улегся поудобнее, закинул руку за голову и постарался привести мысли в порядок, но все они вели к хаосу и беспорядку, и в конце концов он решил просто слушать соловья и ни о чем не думать. Удалось это ему лишь отчасти. «А хорошо жили эти сволочные помещики, – мелькнуло у него в голове, пока маленький пернатый певец выводил за окном очередную руладу. – Просыпаешься, соловьи поют, в саду все растет, что нужно, да и комнат побольше, чем в коммунальной квартире. Эх! Только вот что-то не видно у них особого счастья. Одного Вережникова жена бросила, другого не бросила, но лучше бы ее вообще не было. К Лидии вон, кузнец сватался, но она не захотела, потому как он кузнец, а не помещик. А помещики к ней не сватались, потому как бесприданница и взять с нее нечего. Да, сложная штука жизнь…»

Позже, когда он умывался, к нему заглянул учитель.

– Это ты ночью шумел? – спросил Платон Аркадьевич после нескольких дежурных фраз. Опалин напрягся.

– Я шумел? – довольно фальшиво изумился он.

– Ну громыхал чем-то тяжелым. Или не ты?

– А что, так было слышно? – пробормотал Опалин. Почему-то ему представлялось, что он был необычайно ловок и действовал практически бесшумно.

– Да весь дом ходуном ходил, – буркнул Платон Аркадьевич и, заметив вытянувшуюся физиономию молодого человека, быстро добавил: – Ладно, я пошутил. Ты что, телескоп перетаскивал?

– Ага.

Опалин кивнул, изображая безмятежного идиота, и так и впился взглядом в лицо собеседника, проверяя, не выдаст ли он себя. Если человек каким-то образом (каким именно, мы пока гадать не будем) заставил летать тяжеленный телескоп, чтобы испугать вас, он, конечно, будет разочарован, когда поймет, что не произвел на вас никакого впечатления. Но Платон Аркадьевич не казался ни разочарованным, ни удивленным словами Опалина.

– Мог бы меня позвать, – сказал учитель. – Я бы тебе помог.

– Не, не нужно. Сам справлюсь.

– Ты только не разбей его, ладно? Я детишкам небо показывать хочу. Там интересного много…

У Опалина вертелся на языке двусмысленный ответ, что телескоп и сам жуть какой интересный, интереснее некуда, так что никаким звездам за ним не угнаться, но он сдержался, памятуя наказ Филимонова никогда не говорить ничего, что может так или иначе дать преступнику преимущество. «Лазил же кто-то вчера под газету, решив, что я пишу отчет», – подумал он, и его молодое открытое лицо омрачилось тенью враждебности, которую он в силу своего возраста еще не научился таить. Но Платон Аркадьевич уловил ее очень хорошо и забеспокоился.

– Можно спросить? – не удержался он.

– Спрашивай, – буркнул Опалин.

– Ты уже пришел к каким-то выводам?

– Нет.

Он хотел вложить в это короткое слово нечто вроде вызова, но молодость опять выдала его с головой. Учитель понял, что он говорит правду – и что он растерян куда больше, чем хочет показать.

– Ладно, идем завтракать, – сказал Платон Аркадьевич, сжалившись над ним.

И вновь знакомая столовая, распахнутые в сад окна, светит солнце и умытая вчерашним дождем природа словно улыбается. Прежде, чем сесть, Опалин настороженно покосился на стол, но это был не тот, который летал – летун находился в комнате по соседству, когда-то бывшей кабинетом Сергея Ивановича. Иван не сразу обратил внимание на то, что у Лидии Константиновны был больной вид.

– Платон Аркадьевич, вы не трогали портрет? – внезапно спросила она у учителя. Платон Аркадьевич поглядел на нее с удивлением.

– Какой портрет?

– Тот… С чердака.

– Его Ваня вчера смотрел, – заметил учитель.

– Это вы его повесили? – обратилась Лидия Константиновна к Опалину. Иван, жевавший кусок хлеба, чуть не поперхнулся.

– Я? Куда?

– Я так и думала, что это не вы, – сказала Лидия Константиновна. И пояснила: – Портрет вернулся на свое место, в кабинет Сергея Ивановича.

Тут, надо признаться, у Опалина разом пропал аппетит. Платон Аркадьевич сидел, нервно двигая челюстью. Положив недоеденный кусок хлеба на тарелку, Иван вышел. Через несколько секунд ножки другого стула стукнули по полу – учитель поднялся с места и вышел следом за юным агентом.

Он нашел Опалина в кабинете – когда-то очень красивом и просторном, теперь же больше напоминающем оболочку комнаты, чем собственно комнату. От былой красоты тут сохранился только старый громоздкий шкаф, камин, стол, одинокий стул и подпирающие потолок колонны с изящными капителями. Стоя в дверях, Иван хмуро глядел на висящий на стене портрет покойного хозяина, на устах которого теперь змеилась довольная улыбка. Казалось, что он глумится над ними.

– Кто ходил по дому ночью? – спросил Опалин тоном, который не предвещал ничего хорошего.

– Я никого не слышал, кроме тебя, – ответил Платон Аркадьевич.

– Ты спишь в этом крыле – и никого не слышал?

– Да, черт побери!

Разозлившись, учитель повысил голос.

– Ладно, – буркнул Опалин, – это неважно. Пошли.

Они вернулись в столовую и заняли свои места. Лидия Константиновна, стиснув руки, посмотрела на Опалина и решилась:

– Если вы думаете, что портрет повесила я…

– Портрет меня не интересует, – ответил Иван, морщась. – Я о другом хотел спросить. У меня в комнате висит картинка с нанасом.

– Ананасом, – поправил его учитель, не удержавшись. Опалин мрачно покосился на него и вновь обратился к Лидии.

– На картинке еще нарисованы желтая ваза и тарелка. Помните их?

– Конечно, помню, – ответила Лидия Константиновна, успокаиваясь. – Это часть золотого сервиза, который Анна Филаретовна Голикова завещала Сергею Ивановичу вместе с остальным своим имуществом.

– Золотого сервиза? – Опалин поднял брови, его шрам дернулся. – И сколько там было тарелок… ну и вообще всего?

– Я не помню. Кажется, сервиз был неполный и раньше принадлежал какому-то королю… или принцу… Зинаида Станиславовна не любила, когда кто-то брал в руки предметы сервиза или спрашивал о нем. Поэтому я…

– А кто была эта Голикова?

– Богатая капиталистка, – опередив Ермилову, ответил учитель. – Вдова сахарозаводчика.

– Угум, – промычал Опалин, доедая хлеб. – А что, Сергей Иваныч помогал ей общаться с духом покойного мужа?

– Нет. С духом дочери, которая умерла в юности. – И тут впервые Лидия Константиновна позволила себе немного иронии: – С мужем Голикова и при жизни не любила общаться. Он дурно с ней обращался.

– А где этот сервиз теперь? – спросил Опалин, внимательно глядя то на собеседницу, то на учителя.

– Кажется, Вережниковы увезли его с собой, когда уехали за границу, – ответила Лидия Константиновна.

– Кажется?

– Меня тут не было, когда они собирались. Я тогда находилась в Петрограде. Сюда приехала, когда там стало совсем невозможно находиться, в декабре 16-го.

– Отчего невозможно?

– Ну… Все дорожает, и ничего нет. За хлебом очереди… – Лидия Константиновна зябко поежилась. – В газетах – бодрое вранье, за которым стоит безнадежность… Чуть ли не каждый день узнаешь, что на войне убили или ранили кого-то, кого ты знал. Жить трудно… Кто бы мне сказал тогда, что это будет такая малость по сравнению с…

Платон Аркадьевич послал ей предостерегающий взгляд, но она и сама остановилась, поняв, что продолжать не стоит.

– Так вот, я вернулась в Дроздово, просто потому, что мне некуда было больше ехать. Так странно было видеть опустевший дом… И сервиза уже тогда здесь не было. А почему он вас так интересует?

– Я понять не мог, золотой он или нет, – сказал Опалин. – На картинке… ну, там так нарисовано… Вот и решил спросить.

Лидия Константиновна нахмурилась.

– Эта комиссарша Стрелкова, о которой вы спрашивали… Она вместе со своими людьми вломилась сюда, потому что до нее дошли слухи об этом сервизе. Конечно, она говорила, что ищет белых, которые тут будто бы прятались… Но на самом деле ей нужен был сервиз. Ее люди проболтались после того, как она погибла…

– Они искали сервиз? – спросил Опалин с невыносимой юношеской прямолинейностью.

– Кажется, да. Копались в саду, обыскали дом. Но я тогда была тяжело больна и знаю только то, что мне рассказали потом.

– И что, они ничего не нашли?

– Как можно найти то, что давно увезли из страны? Вы забываете, что к тому времени тут уже долгое время был госпиталь. И больные… те, которые выздоравливали… они уже давно растаскали все ценное, что можно унести с собой.

– Ясно, – уронил Опалин, почесав нос. – У меня остался только один вопрос. – Он вздохнул. – Где тут можно разжиться приличными папиросами?

Глава 14

Рапира

«А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идти, потому что тьма ослепила ему глаза»[5], – дойдя до этих слов, отец Даниил услышал, как хлопнула калитка, и поднял голову. По звуку шагов он уже понял, что вернулась жена, и приготовился к тому, что обычно следовало за ее появлением.

– Ах! Читаешь? – воскликнула матушка Анастасия, входя в комнату, и затараторила: – Я видела Пантелея, он дает нам спички, но в обмен на яйца. Спички у него от Лидии, значит, хорошие. Дочка Кузьминишны приехала из города, добыла ситец. В городе все есть, только деньги вынимай! Она в прислуги идет, по-нонешнему это домработница, а впрочем, разница невелика. Ее секретаршей будут величать, потому как ее берут к себе коммунисты, а им прислуга не положена. Из-за этого они прислугу записывают в секретари, и смех и грех! Она же неграмотная! Да, Кузьминишна вчера ходила к доктору, но он не принимал, а Голиков – совсем не то. Говорит, доктор совсем плохо выглядит, бедный! Ему бы выбросить из головы эту историю с женой. Мало, что ли, женщин вокруг? А у Макара в лавке был этот, московский! Папиросы покупал. Моссельпромовские! Дайте мне, говорит, две пачки…

– Настя! – не выдержав, проговорил священник.

Жена кинула на него косой взгляд, и, сообразив, что увлеклась и ошеломила его лавиной информации, сбавила темп.

– Ну что, ну что, мне теперь не рассказывать, что я его видела… Нашивки зеленые, шейка тоненькая, и худой, как воробей. Лидия из гордости прислугу не держит, я, говорит, сама со всем справляюсь – да с чем она справляется-то? Готовить толком она не умеет, разве что окрошку да яйца пожарить…

– Она все-таки барышня, а не кухарка, – напомнил отец Даниил негромко. – Ее не для этого воспитывали. И потом, при чем тут гордость, когда у нее нет денег на слуг…

– Чуть не забыла – этот, как его, Проскурин, будет выступать сегодня на собрании, – спохватилась жена. – Против тебя речь произносить. Что ты кулак и эксплуататор. Объедаешь трудовой народ.

– А-а, – протянул священник, на которого слова жены не произвели никакого впечатления. – Где он выступать будет? У гробовщика, что ли?

Все обитатели несостоявшейся деревни Троцковки отлично знали, что изба-читальня, в которой городские комсомольцы теперь устраивали собрания, была раньше домом гробовщика Бултыхина, отличавшегося исключительно скверным характером и оставившего по себе недобрую память. Собственно говоря, это было одной из причин того, почему деревенские жители крайне неохотно посещали избу-читальню, и отец Даниил не сомневался, что на сегодняшнее собрание мало кто придет.

– У гробовщика, конечно, – подтвердила жена. – Ты знаешь, что жена Зайцева выгнала комсомольцев из дома? Теперь они и живут в этой… в избе-читальне. И смех и грех!

– Знаешь, Настя, я почему-то никак не могу отделаться от мысли, – внезапно проговорил священник, – что вот-вот случится что-то скверное. Не могу понять, что именно, но…

Жена, которая снимала с головы платок, взглянула на него с испугом.

– С кем случится? С нами? С Борей? – Так звали их сына, который жил теперь в Ярославской губернии. – С Ташей? – Дочь Наталья оказалась еще дальше – аж в Тифлисе. – Что же ты молчишь? – Она разволновалась до слез. – Или, ты думаешь, этот юноша из Москвы… Опалин…

– Нет, – покачал головой священник, – он, конечно, не поймет, что здесь творится. Побудет тут какое-то время и уедет восвояси… Наверное, даже хорошо, что сюда прислали именно его. Другой бы наворотил делов…

Не подозревая, что его скромную персону обсуждают и что от пытливого взора деревенских жителей не укрылось даже, какие папиросы он покупал, Ванечка Опалин бодро шагал по дороге, которая вела к земской больнице. Вчера, увидев летающий телескоп, он перепугался не на шутку; но сегодня, узнав о портрете, который вернулся на свое законное место, Опалин странным образом почувствовал облегчение. Самых искусных преступников губит неумение вовремя остановиться; самые ловкие лжецы терпят поражение, переборщив с ложью. Инстинктивно Иван учуял, что портрет был de trop[6], и что тот, кто повесил его на стену, был определенно из плоти и крови. Это вселяло в него надежду, что и происшествие с телескопом можно будет как-нибудь объяснить, не приплетая сюда потусторонние силы. Толкнув скрипучую дверь, Опалин вошел. В приемной на этот раз сидело человек семь или восемь, с надеждой глядя на дверь кабинета.

– Доктор Виноградов здесь? – спросил Иван.

– Принимает, принимает, – сказала девушка, примостившаяся на скамью с самого краю. У нее был перевязан палец на руке.

Опалин сунулся в кабинет, где Виноградов изучал ухо пациента – парня лет 25 или около того. Увидев это ухо, Иван на мгновение утратил дар речи. Оно было багровое, опухшее и раза в три толще, чем полагается быть.

– Ну и зачем ты туда лазал грязными руками, а? – укоризненно спросил доктор. Глаза у него были абсолютно ясные, речь – уверенная, и вообще, глядя на него сейчас, никто бы не поверил, что перед ним – законченный морфинист.

– Я не лазал, – с видом мученика ныл пациент. – Вы ж говорили не трогать, ну я и не трогал…

– Значит, в реке купался?

– Ну, купался…

– А я тебе говорил – ухо не трогать и не мочить? Говорил? Теперь вот, полюбуйтесь, Степан Филиппович, – обратился Виноградов к находящемуся тут же фельдшеру. – Острый отит, я бы даже сказал, острейший… Что вам угодно? – спросил он, повернувшись к Опалину.

– Ничего, – ответил тот. – Если у вас сейчас перерыв, можем кое-что обсудить. Если вы не против.

– Я вас подменю, – поспешно сказал Виноградову фельдшер.

Доктор поглядел на пациента, на Опалина, сказал Горбатову несколько слов на непонятном языке, очевидно, распоряжаясь насчет лекарств для уха-гиганта, и зашагал следом за Иваном. Они вышли из здания и остановились в нескольких шагах от него, где начиналась сосновая роща. Розоватые стволы деревьев уходили ввысь, и внизу было тенисто и спокойно. Где-то деловито постукивал клювом дятел, и вдалеке время от времени подавала голос кукушка.

– Покурим? – спросил Опалин. Он немного нервничал, не зная, с чего начать разговор, и боясь неуместной поспешностью настроить собеседника против себя. По правде говоря, Иван до сих пор не был уверен, что поступил правильно, решив прийти сюда.

– Кажется, у меня нет папирос, – пробормотал Виноградов, похлопав себя по карманам.

В лавке Опалин купил две пачки папирос – без всякой задней мысли; услышав ответ собеседника, он достал одну и протянул ее доктору. То, что произошло вслед за этим, надолго врезалось ему в память. Виноградов с изумлением посмотрел на него, словно не веря своим глазам, и взял папиросы после колебания. Может быть, Опалин был слишком молод и ему не хватало опыта, но тут он безошибочно угадал, что никто из тех, кто толпился в приемной врача, ожидая его вердикта, ни один из этих людей, чьи жизнь и здоровье зависели от Дмитрия Михайловича, не додумался подарить ему не то что пачку папирос, а хотя бы горсть паршивой махорки.

– Так о чем вы хотели меня спросить? – осведомился Виноградов, пуская дым. В тени сосен его серые глаза приобрели зеленоватый оттенок.

– Доктор, – начал Опалин, – вы ведь образованный человек?

Ему показалось, что собеседник удивился. На самом деле врач был рад хоть ненадолго покинуть здание разваливающейся больницы, которое действовало ему на нервы.

– Ну… – пробормотал он, ломая голову над тем, куда клонит этот странный юноша, – в некотором смысле… определенно. – Доктор иронически усмехнулся.

– Скажите, как можно заставить летать металлическую штуку, которая… ну, в общем, тяжелая?

– Летать? – Виноградов приподнял брови. – Вы имеете в виду…

– Ну да, чтобы она поднималась в воздух сама собой.

– Гм. – Доктор задумался. – Должен признаться, что такими вещами я не занимался. Хотя, если обратиться к физике Краевича… Магнитом, наверное.

– Магнитом?

– Да, магнит притягивает железо, и это свойство можно использовать, чтобы…

– Ага, понял. – Опалин вздохнул. – Но там нет никаких магнитов. И потом, стол, который летал – он деревянный.

– Я думал, вы имели в виду что-то металлическое.

– Да. Но это было уже после стола.

Виноградов пристально поглядел на собеседника, но благоразумно решил оставить свои вопросы при себе. «Опять что-то случилось в усадьбе… Кончится тем, что кого-нибудь там убьют». Он подумал об этом без намека на волнение, зная, что в случае возможного убийства ему же и придется делать вскрытие. А доктор Виноградов был так устроен, что предпочитал лечить живых.

– Помните, я еще в прошлый раз… – Опалин замялся. – Так вот, чтоб вы ничего такого не думали, скажу сразу же. Я ничего не пил.

– И вы абсолютно уверены, что все это произошло на самом деле?

– Если я видел своими глазами… Конечно, уверен.

Взгляд доктора Опалину не понравился.

– Что? – резко спросил юноша.

– Понимаете, – заговорил Виноградов, тщательно подбирая слова, – есть вещества, которые… Одним словом, они могут вызвать галлюцинации… видения, которые человек не сумеет отличить от реальности. – Опалин открыл рот, собираясь протестовать. – Строго между нами: вы совершенно уверены, что никто не мог подмешать вам, ну хотя бы в еду…

И тут у Ивана пропала всякая охота спорить с доктором. Он вспомнил, что уже несколько дней ел то, что давала ему Лидия. Значит, если рассуждать логически, она вполне могла подсыпать ему чего-нибудь этакого. И внезапно он вспомнил еще одно – что когда-то она была сестрой милосердия, и что вещества, которые имел в виду собеседник, для нее уж точно не были тайной.

– Вот же ж…

Он выругался и присел на пень неподалеку, чтобы собраться с мыслями. Виноградов докурил папиросу и оглянулся на здание больницы. Мысленно он был уже там и прикидывал, чем вылечить запущенный отит, который грозил пациенту серьезными осложнениями.

– Доктор, – серьезно сказал Опалин, – я прошу вас никому не говорить о том, о чем мы сейчас… И вообще…

– Разумеется, – кивнул Виноградов. – Извините, мне надо идти.

Он удалился, а Опалин отправился в деревню, поговорить с комсомольцами. От первого же встречного он узнал, где искать Демьянову и Проскурина, и заодно выслушал предысторию избы-читальни с множеством живописных подробностей. Когда он вошел, комсомольцы как раз спорили о привлечении кинопередвижки.

– На голое обличение народ не пойдет, – говорил Проскурин. – А вот если мы в конце покажем бесплатную фильму…

Слово «фильм» в то время употреблялось в женском роде.

– Ну и как фильма с Китоном поможет нашему делу? – возражала Демьянова. На лице у нее были ссадины, оставшиеся после столкновения с воинственной Зайцевой, углы рта оттянулись книзу. Она явно обрадовалась появлению нового лица и сказала подчеркнуто громко: – Здорово, товарищ Опалин! – после чего крепко, по-мужски, пожала его руку.

– О, Ваня, ты как раз, – объявил Проскурин. – Слушай, повлияй ты на владельца кинопередвижки, а? Кулак, чистый кулак! Не хочет нам помогать с бесплатной фильмой, я, говорит, за деньги работаю…

Кинопередвижкой тогда называли проектор, который возили из деревни в деревню на лошадях и устраивали сеансы там, где еще не было кинотеатров. Фильмы обычно попадались старые, проверенные временем – комедии, мелодрамы с Верой Холодной, титры которых были написаны еще по старой орфографии, так что по-своему Демьянова была права, когда говорила, что кино им ничем не поможет. Проскурин же мыслил иначе: объявление о бесплатном фильме поможет заманить побольше зрителей, которым оратор будет раскрывать глаза на грабительскую сущность отца Даниила.

Гостю не очень понравилось, что его пытались привлечь к решению проблем, которые его не касались, но он не хотел ссоры и потому уклончиво пообещал поговорить с владельцем кинопередвижки.

– Он у Пантелея Никифорова остановился, – сказал Проскурин. – Ты с ним обязательно поговори, а если понадобится, то припугни. Пусть проявит сознательность, мы же не для себя просим…

– А где вы столуетесь? – спросил Опалин, который вообще-то пришел сюда по совсем другому поводу. Он хотел разузнать, можно ли ему наладить свое питание отдельно.

– Да пока нигде, – удрученно ответил Проскурин, глядя на него с высоты своего немалого роста. – Местные комсомольцы подкармливают. Дуня вчера пыталась картошку сварить, чуть избу не спалила.

– Тебе надо, сам и вари, – огрызнулась Демьянова. – Я тебе говорила, что я не кухарка. И не прачка!

Опалин понял, что разговоры об этом, наряду с нежеланием Проскурина расписаться, составляли главный камень преткновения между его собеседниками, и ему стало скучно. Все это попахивало мещанством, и даже хуже того – безнадежной пошлостью, которую он инстинктивно не переносил.

– Слушай, Вань, а это правда, насчет портрета? – спросил у него Проскурин, очевидно, желая сменить тему. – Правда, что он сам собой вернулся на место?

Замявшись, Иван подтвердил, что так оно и есть.

– Боже, как же я хочу в Москву, – неожиданно проговорила Демьянова, и неподдельная тоска зазвенела в ее высоком чистом голосе.

– Не божись, – одернул ее комсомолец.

– Иди ты к черту!

Тут Иван, не дожидаясь продолжения, сбежал и даже не стал прощаться. Но когда он шел по деревне, он встретил Марфу, которая стала расспрашивать, верно ли говорят, что в усадьбе колдуна опять что-то стряслось. Из корзинки, которую Марфа несла с собой, выглядывала утка, и, казалось, она тоже прислушивается к сбивчивым объяснениям Опалина насчет портрета.

Он вернулся в усадьбу недовольный собой и всем светом. Марфа подтвердила, что столоваться ему негде, если, разумеется, он не станет платить втридорога за всякий продукт. Правда, она добавила, что у нее пропасть огурцов, и если он как-нибудь зайдет, она снабдит его ими. Но Иван сомневался, что на одних огурцах сумеет долго протянуть.

В холле было тенисто и прохладно. Он покрутил головой, рассматривая стенгазеты, после чего, сделав над собой некоторое усилие, отправился проведать телескоп. Тот так и стоял в классной комнате, где Опалин оставил его ночью, и казался безобидной принадлежностью учебного процесса. Иван протянул руку, но не смог заставить себя коснуться прибора. Шепотом чертыхнувшись, он отправился искать Ермилову и Киселева. Проходя мимо бывшего кабинета Сергея Ивановича, Опалин не удержался и заглянул внутрь. В следующее мгновение сердце его подпрыгнуло в груди, и он буквально прикипел к месту.

На столе, на котором еще недавно ничего не было, лежала старинная рапира с богато украшенной рукоятью.

Глава 15

Беспокойная ночь

– Что-то наш Чичиков неважно выглядит, – заметил Платон Аркадьевич. Он сидел возле стола, на котором Лидия Константиновна резала овощи для окрошки. Взяв листок петрушки, учитель принялся его жевать.

– Перестаньте называть его Чичиковым, – с укором шепнула учительница.

– Ну не Холмсом же его называть, тем более что он сам против, – хмыкнул Киселев, блеснув глазами. – Ночью зачем-то телескоп таскал. Я уж боялся, он его разбил. Посмотрел – вроде не разбил. Странный он все-таки!

– Зачем ему телескоп? – рассеянно спросила Лидия Константиновна.

– Ну, может, чтобы следить, кто подходит к дому. Да! Тут Зайцева приходила, спрашивала, не купим ли мы кроликов.

– Зачем?

– Как зачем? Выращивать их, а потом есть. Мех, опять же, и размножаются быстро. А с крольчатником я вам помогу.

– Я не смогу убивать кроликов, – пробормотала Лидия Константиновна, передернув плечами. – Я… простите, я даже шею курице свернуть не могла, когда есть было совсем нечего. Нет. Хватит с меня того, что я выращиваю в саду…

– Ну я буду их убивать, – предложил Платон Аркадьевич. Собеседница поглядела на него и неожиданно разразилась истерическим смехом.

– Что с вами? – встревожился учитель.

– Ничего. – Она вытерла слезы, выступившие на глазах. – Зайцева предложила кроликов… Зайцева – и кролики… Не понимаете, да? Смешно! Только вы плохо ее знаете, Платон Аркадьевич. Если она продает, значит, кролики либо больные, либо никуда не годятся… О-о!

Она рухнула на стул, таращась на Опалина, который возник в дверях кухни, держа на весу старинную рапиру в ножнах.

– Что это за штука? – спросил гость без всяких околичностей.

Киселев поднялся с места, удивленно покосился на рапиру, взял ее и уверенным движением вытянул клинок из ножен.

– Где ты это нашел? – спросил он с изумлением.

– Я нашел? – раздраженно повторил Опалин. – На столе эта сабля лежала. Напротив портрета.

– Это не сабля, это рапира, – сказал Платон Аркадьевич, повертев клинок в разные стороны, так что Опалин укрепился в мысли, что с учителем, который так хорошо разбирается в оружии, что-то нечисто. – Может, даже итальянская работа… хотя я не знаток, черт меня дери. Лидия Константиновна, с вами все в порядке?

– Я знаю, что это такое, – прошелестела учительница. – Она принадлежала Сергею Ивановичу. Была в коллекции старинного оружия, которую он унаследовал от отца и… и расширял… Я не видела ее много лет. И вы нашли ее на столе? – Она обернулась к Опалину. – Как же она туда попала?

– Я думал, кто-то из вас принес ее, – хмуро бросил Иван.

Он протянул руку за рапирой, и хотя Платону Аркадьевичу явно не хотелось с ней расставаться, он вернул клинок в ножны и с сожалением протянул оружие Опалину.

– Знаешь, Ваня, я тебе честно скажу: если бы у меня была такая вещь, я бы никому ее не отдал. Видел, какой изгиб у гарды, какой до сих пор острый клинок? И ни пятнышка ржавчины, заметь, хотя оружие давно не чистили.

– Это была шпага Цезаря Борджиа, – сказала Лидия Константиновна больным голосом.

Платон Аркадьевич посмотрел на нее с изумлением.

– Борджиа? Позвольте, это же… ну да, 1500 год. Плюс-минус несколько. Нет, Лидия Константиновна, это не может быть рапира Борджиа. Восемнадцатый век, ну, может, семнадцатый, но не раньше.

– Сергей Иванович купил ее как рапиру Борджиа, – уперлась учительница. – Думаете, он дал бы себя обмануть?

– Кто это такой вообще? – вмешался Опалин. – Вот этот, про которого вы толкуете?

– Итальянский принц, – ответил Платон Аркадьевич, – впрочем, итальянцем его можно назвать с натяжкой, потому что его отец был испанец и римский папа притом. С поддержкой отца он пытался выкроить для себя какое-нибудь княжество, но… Как только отец умер, все кончилось в одночасье.

– Понятно, – буркнул Опалин, глядя на доску с нарезанными для окрошки огурцами. – Пойду поговорю со Свешниковым. Кто-то же подходил недавно к дому и принес эту штуку…

Но сторож, как выяснилось, проверял динамо-машину на плотине и мало что мог сообщить. Впрочем, он вспомнил, что видел в саду Зайцеву, но она пришла с пустыми руками и, потолковав с учителем, удалилась.

За обедом Опалин в последний момент занял место, на котором раньше сидела Лидия, и таким образом вынудил ее сесть на его место перед его тарелкой, в которой уже лежала еда. Однако этот маневр ровным счетом ничего ему не дал: учительница не стала возражать, а Платон Аркадьевич если и удивился, то несильно.

Стояла жара, которая расслабляюще подействовала и на Опалина. Вспомнив, что в одной из комнат до сих пор стояли несколько шкафов с книгами, он отправился туда, нашел том, в котором говорилось об Италии, и утащил его к себе в комнату. Продираясь через фиты и яти старой орфографии, Опалин прочитал, что в прежние времена Италия была раздроблена на множество мелких государств, но, впрочем, искусства там чрезвычайно процветали. И чем упорнее властители государств резали друг дружку и воевали между собой, тем сильнее процветали искусства. Читая, Опалин то и дело поглядывал на рапиру, которую положил рядом с собой на кровать. Иногда он откладывал книгу, брал рапиру, вынимал ее из ножен и трогал холодный клинок. Все смешалось у него в голове – Италия, Борджиа, уголок Московской губернии, в котором он находился, спиритизм, летающий телескоп, слова доктора и золотая посуда, которую баловавшаяся искусствами помещица Вережникова некогда изобразила на натюрморте, висевшем напротив его постели. Но – поразительное дело – он был тут совершенно один против всего, что могло угрожать ему из настоящего, из прошлого и даже из потустороннего мира, и ни капли не жалел о том, что он один. Ему было хорошо, когда он неспешно разбирался во всех этих хитросплетениях. Когда он работал с товарищами, то постоянно сталкивался с тем, что из-за молодости и неопытности его шпыняют, ставят на место и так или иначе задевают его самолюбие. Здесь он был сам по себе, и он поймал себя на мысли, что ему нравится работать, ни от кого не завися.

«Итак, золотой сервиз… Кто-то решил, что он до сих пор находится в доме. Отлично. Если он и в самом деле где-то спрятан, то надежно, потому что усадьбу уже обыскивали – и люди Стрелковой, и другие наверняка тоже… Этот кто-то хочет поискать еще раз, как следует. Это объясняет странные стуки, которые по ночам слышали жильцы, в том числе Лидия Константиновна… Тихо искать не получается. Преступнику мешают люди, которые тут живут – двое учителей, комсомольцы и доктор. Чтобы от них избавиться, он решает использовать дурную славу усадьбы. К тому же он узнал, что Сергей Иваныч недавно умер за границей… Он крадет череп с кладбища и устраивает появление призрака. Комсомольцы перепуганы и съезжают. Доктор не перепуган, но ему не нравится происходящее, и он перебирается в больницу. Лидия Константиновна переезжает во флигель… Но преступник не учел, что комсомольцы начнут жаловаться наверх, и его действия привлекут внимание властей. В усадьбу приехал Бураков… Он не разобрался, что тут творится, и преступник избавился от него, напугав до полусмерти. Пока вроде бы все логично… Но если учителя не соврали, что мне делать с летающим столом, который они видели? А телескоп? Ведь я же видел, как он парил в воздухе – хотя Виноградов твердил, что мне это померещилось, я не верю, что этого не было… А сабля, тьфу, рапира этого… как его… Цезаря? И еще портрет… – И тут ему в голову пришла совершенно новая мысль. – А не может ли быть так, что этот Сергей Иваныч на самом деле не умер, а вернулся и что-то затевает? От такого, как он, всего можно ожидать…»

На самом интересном месте размышлений Опалину пришлось прерваться, потому что приехал Проскурин и напомнил, что Иван так и не поговорил с хозяином кинопередвижки, хотя обещал. Скрепя сердце наш герой поднялся с кровати и последовал за комсомольцем. Тряская телега довезла их до дома Пантелея. Владелец кинопередвижки оказался флегматичным бородатым мужичком, который явно успел обтесаться в большом городе. Звали его Вукол, и все пылкие речи Проскурина отскакивали от него, как от стенки горох.

– Лошадь у меня ест, а это деньги, – твердил он в ответ на слова комсомольца. – Я, положим, тож не воздухом питаюсь. Пленка тож денег стоит… Я в убыток себе работать не могу. Ежели я фильмы бесплатно крутить стану, я по миру пойду…

– Кулак ты! – сердился Проскурин. – И самосознание у тебя рваческое… Ваня, ну что ты стоишь? Ты же обещал уговорить его! Припугни его, что ли, пригрози арестом… Я же знаю, у тебя бумажка есть…

– Не умеешь ты, Глеб, с людьми общаться, – усмехнулся Опалин. – К человеку подход нужен, а ты сразу за угрозы. Нехорошо! Договариваться надо, в положение входить. – Он повернулся к Вуколу, который стоял, почесывая бороду. – У тебя какие фильмы есть?

В итоге сошлись на том, что Вукол согласится показать одну смешную фильму и старую кинохронику с похоронами Ленина, а комсомольцы устроят для его лошади овес за полцены. Однако Демьянова, узнав о том, чего удалось добиться переговорщикам, схватилась за голову.

– Вы что, с ума сошли? Показывать комедию после похорон товарища Ленина! Глеб, ну хоть ты должен понимать, что это совершенно немыслимо?

Тут Опалин почувствовал, что часть упреков сейчас рикошетом полетит в него, а так как у него не было настроения выслушивать претензии в свой адрес, он просто сбежал. Во дворе избы Пантелея какая-то баба выговаривала бедно одетому парню в драных лаптях, что он много жрет. Слыша ее визгливый голос, Иван разом вспомнил все, за что не любил деревню и все, что с ней связано. Он сам был родом из деревни, но редко вспоминал об этом, потому что ничего хорошего в этих воспоминаниях не было. И сам он давно считал себя городским человеком – не потому, что город был к нему добрее, а потому, что городская жизнь протекала на совсем другом уровне. Как бы тяжело и бедно ни приходилось ему, в городе было электричество, трамваи, газеты, больницы, библиотеки, полные книг. Город развивался, деревня стояла на месте. И здесь, в Николаевке, Опалин особенно остро чувствовал, что деревня враждебна городу – хотя по молодости он еще не понимал, во что это противостояние выльется через несколько лет.

Вернувшись в усадьбу, он проверил, на месте ли рапира, и, убедившись, что никто не трогал ее в его отсутствие, достал бечевку, позаимствованную у Терешина, и стал задумчиво смотреть на нее. Когда Лидия Константиновна позвала его ужинать, бечевку он проворно убрал, а за столом вел себя как обычно. После ужина Опалин удалился к себе и вскоре потушил свет.

На усадьбу опустилась ночь. Луна выплыла на небо; высыпали звезды. Поскрипывали кузнечики, в ветвях жасмина негромко щебетала ночная птица. Потом по земле побежала тень.

Она приблизилась к спящей усадьбе, обогнула ее и, заметив открытое в нижнем этаже окно, подтянулась на руках и забралась внутрь. Прошло несколько минут. Птица умолкла. Ночной ветер качнул ветви деревьев, листья зашептались, и в следующее мгновение страшный грохот сотряс дом.

Грохот повторился, перемежаясь истошными воплями, щедро сдобренными последними, а также предпоследними словами. Во флигеле Лидия Константиновна в ужасе подскочила на кровати и бросилась к окну, гадая, что происходит. У себя в комнате Платон Киселев спрыгнул с постели, схватил оружие, отодвинул засовы и бросился в коридор.

В потемках он споткнулся и упал раз, другой, но все же добрался до противоположного крыла дома, из которого шел шум. Дверь одной из классных комнат была распахнута настежь, и оттуда лился электрический свет. Внутри лежали в беспорядке столы и стулья, а посреди комнаты стоял с вдохновенным лицом Иван Опалин, грозя люстре из сверкающего браунинга. Присмотревшись, Платон Аркадьевич увидел, что на люстре сидит человек.

Глава 16

Ночной гость

– Слезай! – заорал Опалин.

По правде говоря, к своему приказу он прибавил много энергичных выражений, не одобренных словарями, так что даже Киселев, который много чего успел в своей жизни наслушаться, поглядел на молодого человека с невольным уважением.

– Куда я слезу, – бубнил сверху ночной гость, – ты меня стрельнешь…

– Я в тебя и так выстрелить могу!

– Ой, мама, – простонал незнакомец и, судя по его движениям, попытался перебраться на потолок. Люстра закачалась. Это было большое, многоярусное сооружение из бронзы, явно висевшее тут с дореволюционных времен – и хотя, судя по всему, она могла выдержать вес некрупного человека, неизвестно было, на сколько еще хватит ее ресурса и не рухнет ли она под тяжестью примостившегося на ней беглеца.

Опалин обернулся к учителю, тотчас же приметил все странности – и то, что Платон Аркадьевич был полностью одет и не походил на человека, которого ночью неожиданно выдернули из постели, и то, какое оружие у него было в руке, и недобро усмехнулся.

– А! Непротивленец! Скажи-ка мне вот что: вы все, непротивленцы, с комиссарскими наганами ходите?

– На нем что, написано, что он комиссарский? – пробурчал учитель, убирая оружие. – Просто наган.

Он огляделся, задержавшись взглядом на бечевках, которые были там и сям растянуты под окнами и поперек прохода, и повернулся к Опалину.

– Твое? – спросил Платон Аркадьевич, потирая колено, которое начало ныть.

– Мое. Я ему ловушку устроил.

– Значит, у меня в коридоре тоже ты веревки протянул?

– Ну, я. – Опалин кивнул на люстру. – Ты его знаешь?

– Это Кирилл Снегирев, – сказал учитель. – Племянник Пантелея. Кирюха! Слезай, мы тебя узнали. Кончай валять дурака!

– Он меня убьет, – отозвался сверху парень дрожащим голосом. – Я его боюсь.

Опалин поглядел на Киселева, дернул щекой и убрал браунинг.

– Сломаешь люстру, сволочь – сам же будешь чинить, – пригрозил он, обращаясь к Снегиреву. – Это казенное имущество, народное! Его не для того повесили, чтобы ты там прыгал…

– Кирюха, хватит, – вмешался учитель. – Если люстра упадет, я тебе не защитник, ясно? Слезай, разговор есть.

Помявшись, Кирюха стал неловко перебираться с люстры на столы. Это был среднего роста, русоволосый, тощий малый с птичьим носом, одетый скверно даже по деревенским меркам. Глядя на него, Опалин внезапно вспомнил, где его видел. Точно: именно Кирюху вчера распекала баба во дворе Пантелея, крича, что он дармоед и много ест.

– Чем он занимается? – спросил Опалин вполголоса у Киселева, кивая на ночного гостя.

– Да батрак он, – ответил Платон Аркадьевич, поморщившись. – Сирота, понимаешь? В деревне это… в общем, ничего хорошего не сулит.

– Часто воровал?

– Никогда. Слушай, я понимаю, ты гордишься собой… и ты, конечно, молодец… Но Снегирев… – Учитель развел руками. – У меня в голове не укладывается. Что он тут делал вообще?

Кирюха меж тем слез с люстры и стоял среди парт, которые опрокинул, пытаясь бежать. На лице его застыла безнадежность.

– Столы подбери и верни на место, – велел Опалин. – И стулья тоже.

Он говорил, напустив на себя суровый вид. Платон Аркадьевич поглядел на него, и внезапно учителю стало его жаль. Медленно и неловко Кирюха стал возвращать мебель на место.

– Сядь, – сказал Опалин.

– Куда?

– На стул сядь.

Стул, рассчитанный на школьника младших классов, был для ночного гостя низок и неудобен, но он не стал протестовать, опустился на сиденье, сложил руки на коленях и застыл.

– А теперь отвечай, – потребовал Опалин. – Ты зачем сюда забрался?

– Надо было.

– Зачем?

– Надо.

– Зачем? – По виду Опалина было понятно, что он повторит этот вопрос сто раз, если нужно, и добьется ответа.

Кирюха покраснел.

– Я обещал, – выдавил он из себя.

– Кому обещал?

– Не скажу, – Кирюха несколько раз мотнул головой.

– Что ты здесь искал?

Кирюха вытаращил глаза.

– Ничего не искал…

– Кончай заливать, а? Я же знаю, что искал!

Собеседник Опалина хлюпнул носом.

– Это ты такой умный, потому что у тебя пистолет. Был бы у меня пистолет, я бы тоже был умный… – пробубнил он.

– Хочешь сказать, ты просто так забрался в дом, о котором известно, что там бродят привидения? – резко спросил Опалин.

– Ну она так захотела…

– Кто она?

– Докажи мне, говорит, какой ты храбрый, – горестно ответил Кирюха. – Проведешь ночь в проклятой усадьбе или кишка тонка?

Опалин открыл рот. Он ожидал чего угодно, только не этого. Мысленно он уже праздновал победу, решив, что вот-вот получит ответы на все свои вопросы. Но если его собеседник не лгал, получалось, что в ловушку попал совсем не тот человек – и, судя по его глуповатому лицу, он вряд ли мог рассказать Ивану что-то ценное.

– Я не хотел сюда идти, – продолжал Снегирев, насупившись. – Это же… такое место, все знают. А она смеется. Ты, говорит, тетеря, говорит. А мне обидно. Ладно, думаю, покажу ей, что я не трус. Ну вот…

– Постой, – пробурчал Опалин, сверля его взглядом, – ты пообещал девушке, что проведешь тут ночь, и потому забрался сюда. Верно?

– Ага. – Кирюха несколько раз кивнул.

– Как ее зовут?

– А тебе зачем?

– Затем, что я должен буду ее допросить.

– Как допросить? – ужаснулся Кирюха. – Ее тятьке это не понравится. Он меня прибьет.

– Дарья ее зовут, Дарья Силина, – сказал учитель Опалину. – Кузнец Игнат – ее отец.

Иван вспомнил здоровяка кузнеца и подумал, что Кирюхе и в самом деле придется несладко. Тут он заметил, что к ним присоединилось новое лицо. На пороге стояла Лидия Константиновна. Она одевалась наспех, криво застегнула кофточку и набросила сверху шаль.

– Там в коридорах какие-то веревки… – пробормотала она, переводя взгляд с учителя на Опалина.

– Это я, я устроил, – сказал Иван с некоторым раздражением. Блестящий план по поимке привидения, вернее, того, кто им прикидывался, теперь уже казался ему не таким блестящим.

– Здравствуйте, Кирилл, – сказала Лидия Константиновна, с удивлением задержавшись взглядом на ночном госте. Он сконфуженно поздоровался и сгорбился, глядя на свои большие натруженные руки.

– Даша его подбила провести ночь в усадьбе с привидениями, – сказал ей Киселев. – Черт знает что такое…

– О! – вырвалось у учительницы. Она явно была изумлена.

– Платон, – вмешался Опалин, – проводи Лидию Константиновну к себе. И это… аккуратнее с веревками, слышишь?

– Да уж постараюсь, – буркнул учитель, потер колено и удалился вместе с Ермиловой. Кирюха приподнялся с места. Ему явно не улыбалась мысль остаться один на один со страшным вооруженным Опалиным.

– Сиди, – велел Иван. – Давай рассказывай.

– Чиво рассказывать-то? – пропыхтел Кирюха, исподлобья глядя на него.

– Ну, про Дашку расскажи. Давно ты с ней?

– Я тебе ничего не скажу, – объявил Кирюха, надувшись. – Ты смеяться будешь.

– Лет-то тебе сколько?

– Ну, двадцать. Кажется.

– Ты не знаешь, сколько тебе лет?

– У отца Даниила спросить надо. Он знает.

– Грамотный?

– Ась?

– Грамоту знаешь?

– Знаю. Он меня и учил. Говорил, способности у меня. Я все буквы запоминал сразу.

– Что ж ты батрачишь, раз грамотный?

– А куда мне деваться? У меня от тифа померли все. Я один остался.

– Поехал бы в город, поступил бы на рабфак. Ты об этом не думал?

– В го-ород… – протянул Кирюха недоверчиво. – Да кому я там нужен…

– Ну а тут что, хорошо, что ли? Тетка, небось, каждым куском хлеба попрекает.

По лицу собеседника Опалин понял, что попал в точку.

– И работать за двоих заставляет, – прибавил Иван с ожесточением. Он еще хорошо помнил отношения, которые царят в деревне, и ему не надо было ничего объяснять. – Что ты тут спереть хотел?

– Я не вор, – сказал Кирюха оскорбленно.

– Зачем в окно залез?

– Я же сказал.

– Дашке понравиться хотел?

– Для тебя она не Дашка, а Дарья Игнатовна, – внезапно проговорил Кирюха и распрямился. В голосе его зазвенели новые нотки.

Опалин некоторое время смотрел на него, потом отошел к окну, чтобы собраться с мыслями.

– Саблю ты принес? – внезапно спросил он.

– Какую саблю?

– Сам знаешь.

– Чего я знаю – да ничего не знаю, – пробубнил Кирюха, снова сгорбившись. – Городской! Хорошо тебе… Захотел – приехал. Захотел – уехал… А правда, что у вас там транваи без лошадей ездяют?

– Трамваи, – машинально поправил Опалин. – Без лошадей, да.

– Ишь ты! – Его собеседник завистливо вздохнул. – Живут же люди…

– Сколько раз ты сюда забирался? – спросил Иван.

– Я? Ну вот я тут. И все.

– Что, только сегодня?

– Ага.

– А раньше ни-ни?

Кирюха мотнул головой.

– Я и днем… Не то что ночью. Но Даша смеялась… Ты, говорит, докажи, раз меня любишь. Ладно, говорю… Раз так, я готов… Это же не кладбище…

– Что такое? – встрепенулся Опалин. – Она тебя еще на кладбище посылала?

– Ну…

Кирюха замер, напряженно облизывая губы.

– Посылала или нет? – настаивал Иван.

– Ну, посылала, – нехотя признался собеседник.

– Когда? Когда это было?

– Ве… весной.

– До пасхи? После?

– Я не по…

– А может, она просила тебя чего-нибудь с кладбища прихватить? А? А?

– Да ты что, – забормотал Кирюха, – как же можно…

– А не просила она, например, принести ей череп из могилы? В доказательство того, какой ты храбрый?

Кирюха сидел, хлопая глазами, и по его лицу нельзя было понять – то ли он считает, что Опалин не в себе, то ли, напротив, тот попал в точку, чем испугал собеседника до крайности. Ночной гость казался встревоженным, но что было причиной этой тревоги, мог сказать только он сам.

– Ты, ты… – начал Кирюха нервно. – Это зачем же? Череп! Выдумаешь тоже… Я мертвых не трогаю, не то что некоторые…

– А что, кто-то в Николаевке этим занимается?

– Ну так комиссарша… – пробормотал Кирюха. – Которая в этом доме… – он не стал заканчивать фразу, но и так было понятно, что он имеет в виду. – Ее ведь потом выкопали, голову ей отрубили и повесили на дереве…

Опалин почувствовал, как у него заныл висок.

– Постой, – выдохнул он. – Если ей отрубили голову, как же ее повесили?

– Да за ноги ее повесили, – ответил Кирюха. – Я сам видел. Висит гнилое мясо, а на нем воронье. И головы нет. Потом пошел слух, что ее муж едет… Я тогда один остался в деревне – все бежали. Нет, – поправил он себя, – еще слепой Антошка остался, его бросили, чтобы не мешал. А я после тифа был, еле ноги волочил. Да…

– Кто это сделал? – спросил Опалин.

– Ась?

– Кто выкопал убитую Стрелкову и отрубил ей голову? Только не говори мне, что ты ничего об этом не знаешь…

– Как не знать – знаю, конечно, и все тут знают. Выкопал ее колдун. И голову он же забрал. Он затем ее и выкопал, что ему была нужна ее голова.

Глава 17

Человек с наганом

– Колдун – это Сергей Иванович Вережников? – спросил Опалин после паузы.

– Ну а кто же еще? Он, беспременно он.

– Он уехал из России в 16-м году. Хочешь сказать, что в гражданскую войну он вернулся?

– Конечно, вернулся. У него тут ценности были, и золотая посуда, и еще много чего. Столько добра! Как же его оставлять-то?

– И ты его видел?

– Я не видел, врать не буду. Но другие видели.

– Кто?

– Да много кто. Дядька мой, Зайцев, который коммунист теперь. Кузнец видел. Бабы видели…

– Так, так. А что там насчет золота? Забрал он его с собой или нет?

– Наверное, забрал, – сказал Кирюха, пожав плечами. – А может, не успел. Из усадьбы, знаешь, многое в то время растаскали… Правда, про золото я что-то не слыхал.

– Долго Сергей Иваныч тут был в тот раз?

– Не знаю. Он прятался.

– Так прятался, что его все видели?

– Ну не все, но его же знали хорошо. И потом, хоть он сто раз колдун, есть-пить ему надо? Спать где-то надо? Ну и вот…

– У кого он прятался?

– Не знаю.

– У священника?

– Э, нет! Отец Даниил его не одобрял.

– Тогда у кого?

– Не знаю.

– Зачем он выкопал мертвую Стрелкову?

– Он колдун. Он ее колдовством убил. Ему была нужна ее голова.

– Зачем?

– Колдовать.

Это было безнадежно. Едва Опалину казалось, что он стоит на более-менее твердой почве, как опять начиналась какая-нибудь чертовщина. Предположим, Сергей Иванович действительно вернулся, чтобы забрать кое-что из усадьбы. Мог ли он каким-то образом убить Стрелкову, которая волею судьбы оказалась у него на пути? Чутье подсказывало Опалину – мог, но дальше простиралась область тьмы, где царила черная магия, чародейство, с которым как-то была связана отрубленная у трупа голова, и вообще черт знает что. Если Сергей Иванович увез золотой сервиз, то что же искало в доме лже-привидение? Или в тот раз хозяин не смог найти того, что искал, и вернулся еще раз, чтобы попытать счастья? Опалин почувствовал, что голова у него вот-вот взорвется от вопросов.

– Нет никакого колдовства, – объявил он, насупившись.

– Как же нет, когда есть?

И тут Опалин не нашелся, что ответить. Видел же он летающий телескоп, который никак нельзя было объяснить с точки зрения здравого смысла.

– Ты у Пантелея живешь? – спросил Иван.

– Ага.

– Ладно. – Он махнул на Кирюху рукой. – Иди отсюда.

– Я могу идти?

– Иди, пока я не передумал, – проворчал Опалин.

Кирюха поднялся со стула, потоптался на месте и сделал попытку вылезть в окно.

– Куда лезешь, балда! – рявкнул на него Иван. – В дверь выходи, как все люди…

– Ага, – растерянно ответил Кирюха и двинулся к выходу. В коридоре он пару раз зацепился за веревки, которые протянул Опалин, и через минуту Иван услышал, как хлопнула входная дверь.

Он потер рукой лоб, посмотрел на многострадальную люстру, которая вроде бы не проявляла стремления свалиться на пол, и сел подальше от нее, за учительский стол. Там его и застал вернувшийся Платон Аркадьевич.

– Я убрал веревки из коридоров, – буркнул он, кладя их на стол перед Опалиным. – Выдумщик ты, Ваня…

Иван поднял глаза, и учителя поразило напряженное выражение его лица.

– Я-то, может, и выдумщик. А вот ты кто такой?

В кабинете повисло тягостное молчание.

– Ты про наган? – спросил Киселев, выдавив из себя подобие усмешки.

– Про все. Только не надо мне тут насчет непротивления разводить.

– Ладно, – решился Платон Аркадьевич. – Пошли, я тебе кое-что покажу.

Они прошли в комнату Киселева. Тот вытащил из угла небольшой сундучок, достал из него аккуратно сложенную бумажку и протянул ее Опалину.

– На. Читай.

Иван поглядел на портрет лихого офицера – Льва Толстого, который со стены буравил его взглядом, развернул документ и углубился в чтение. Дойдя до конца, он внимательно посмотрел на своего собеседника и принялся читать снова, чтобы уяснить себе отдельные моменты. Бумага была выдана в Царицыне и подчеркивала выдающиеся качества красного командира Платона Аркадьевича Киселева, а внизу сбоку от печати красовалась подпись «И. Ст.».

– Значит, ты не учитель? – спросил Опалин.

– Почему? Учитель. Призвали меня на войну с немцами. Тогда ведь как думали: два-три месяца повоюем, и будем в Берлине. Все газеты так писали. – Платон Аркадьевич вздохнул. – Потом они другое писали, конечно… ну так продажным писакам их хлеб легко дается. Они-то в тепле сидели и не видели, как снаряды летят, как солдатиков на части разрывает… Хлебнул я, Ваня, в окопах такого, чего врагу не пожелаю. А война все идет. А мы все отступаем и отступаем. Варшаву сдали, Ригу сдали…

Варшава и Рига были городами Российской империи, и то, что их занял противник, в обществе расценивалось крайне болезненно.

– Потом, значит, революция, и мотала меня судьба по фронтам… Ранен был несколько раз, но легко. Судьба Онегина хранила…

– А?

– Да цитата это. – Киселев махнул рукой. – Тебе бы, Ваня, поучиться. Образование – великая вещь, а ты же совсем не знаешь ничего.

– То, что мне надо, я знаю, – насупился Опалин. – А чего не знаю, то узнаю. Значит, ты в гражданскую воевал?

– Угу. Под Царицыным Троцкий мне руку жал. Потом, правда, расстрелять хотел.

– За что?

– Ну… Долго объяснять. Он требовал невозможного. Я отказался выполнять приказ. На войне, Ваня, немного надо, чтобы пропасть. Сталин за меня заступился, но из армии меня выкинули.

– Так ты Сталина знаешь?

– Немного. Он с Троцким на ножах, и заступился, только чтобы ему насолить. Дал эту бумажку, направил меня в Москву. Ну… что мне в Москве делать? Жилья нет, родни нет. В генштабе штаны протирать? Тем более что мне там сказали: «Нам какой-то Сталин не указ». Короче, пошел я опять по учительской линии… Опять стал читать книги, а то я несколько лет их в руки не брал. Тогда же я и сделался толстовцем.

Опалин уже открыл рот, чтобы сказать, что поздновато записываться в непротивленцы после того, как по самую макушку замарался кровью – но внезапно понял, что реакция на его слова будет ужасной, и он сто раз пожалеет о том, что произнес их. Это ощущение было для него внове: обычно он говорил, что думал, не размышляя о последствиях своих слов.

– Скажи мне вот что, – потребовал он, хмурясь. – Ты всегда спишь в одежде?

– Нет. – Платон Аркадьевич протянул руку за бумагой, и Опалин отдал ее.

– Тогда почему…

– Мне нравится Лидия, – коротко сказал учитель. – Я боялся, что она может быть в это замешана, а ты ее поймаешь.

– Ты ее подозревал?

– Я и сам не знаю. – Киселев вздохнул. – Слушай, она единственная из нас, кто жил в этом доме раньше. Поэтому… поэтому да, мне было не по себе. Я видел, что она испугана, но… знаешь, я много чего видел в жизни. Люди иногда притворяются так, что до правды нипочем не доберешься. И врут, и выкручиваются, и…

– А стол, о котором ты говорил? Ты действительно видел, как он летает?

– Хочешь сказать, что мне все приснилось? Я и сам был бы рад так думать. Но я точно знаю, что мне это не снилось.

– От кого Лидия узнала, что Сергей Иванович умер?

– Одна ее знакомая переписывается с родственницей за границей. Нет, родственница не из эмигрантов, не подумай ничего такого. Ее муж в полпредстве работает.

– И что, эта родственница была на похоронах Сергея Ивановича?

– Нет. О его смерти сообщили газеты, она прочитала и написала сюда. Почему тебя так интересует Сергей Иванович?

– Да так, – уклончиво ответил Опалин. – А почему ты мне не сказал, что он выкопал труп Стрелковой и отрубил ей голову?

– Ваня, прости, но это чепуха, – сказал Платон Аркадьевич решительно.

– Почему чепуха? Он же вернулся после революции? Его ведь здесь видели?

– Никуда он не возвращался. Ваня! Я смотрю, тебе совсем голову задурили… Историю о том, что он вернулся, выкопал комиссаршу и прочее, выдумали местные жители. Им, знаешь ли, не очень-то хотелось отвечать за то, что они натворили, вот они и нашли удобного козла отпущения.

– Они натворили? Хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что Стрелкова расстреляла достаточно людей, чтобы ее в уезде ненавидели лютой ненавистью. Ясно тебе? Ее даже свои не любили и боялись, и это одна из причин, почему они не увезли ее тело с собой, а похоронили здесь, после чего случилось то, что случилось. Я, Ваня, несколько раз встречал таких, как эта комиссарша. Они думали, что получили власть над жизнью и над смертью, и что теперь им никто не указ. И почти все они плохо кончили. Скажи-ка мне лучше вот что, – прибавил бывший красный командир с явным раздражением. – Зачем ты вообще полез в эти старые дела? Там ничего нет, кроме крови, грязи и смерти.

– Я думаю, – проговорил Опалин с расстановкой, – что если Сергей Иванович Вережников возвращался сюда после 17-го года, он мог повторить это еще раз. И еще я думаю, что если кто-то кому-то написал, что видел сообщение в газете, это не слишком надежный источник. Я уж не говорю о том, что при желании он мог симулировать свои похороны…

– Нет, это… – начал Платон Аркадьевич с удивлением. – С чего ты взял? – спросил он наконец.

– С того, что он каким-то образом заставлял карты летать, а столы – вертеться. Никому другому ведь это не удавалось, верно? Столько лет все было спокойно, и вот – его стол опять стал двигаться. Скажешь, совпадение?

– Спроси у меня что-нибудь попроще, – проговорил учитель после паузы. – Конечно, если вдуматься… Всякое может быть. Но если… если Сергей Иванович и впрямь вернулся…

Он запнулся, но Опалин прочитал его мысли так же легко, как если бы сам был Сергеем Вережиниковым, магом и чародеем. Если хозяин вернулся, Лидия Константиновна должна об этом знать – или как минимум подозревать. Не может быть, чтобы она ничего об этом не знала. Однако вслух Иван сказал другое:

– Если он вернулся, он должен где-то жить и чем-то питаться, вот в чем дело. – Невольно он почти повторил фразу, которую ему сказал Кирюха. – Вопрос в том, где именно.

– А рапира? Ее ты как объясняешь? А портрет? Ведь если Сергей Иванович действительно вернулся… слушай, он должен был первым делом уничтожить портрет, чтобы его никто не узнал. Зачем вешать его на прежнее место?

– Может быть, портрет повесил вовсе не он, – отозвался Опалин. – Может, тут замешан еще кто-то. Что ты думаешь об этом Кирилле Снегиреве?

– Что тут думать? Забитый он. Влюбился в Дашу, но она себе на уме. За нищего она не пойдет. Да даже если бы она и хотела, ей отец не позволит. Кузнец – он такой.

Иван потер глаза. Он чувствовал, что его клонит в сон, и еще – он сознавал, что безнадежно проштрафился со своей ловушкой для призрака. Ни на шаг вперед он не продвинулся в расследовании. Да, он узнал, что Киселев воевал, и что деревенского батрака девушка подбила забраться ночью в усадьбу – но все это никак не проясняло основного вопроса.

– А ты, Ваня, молодец, – неизвестно к чему добавил Платон Аркадьевич. Опалин, которого хвалили редко, невольно напрягся. – Другой бы арестовал Кирюху да попытался бы все свалить на него. А ты не стал. Думаешь, ищешь… Это хорошо.

– Мои товарищи в Москве серьезными делами занимаются, бандитов ловят, – проворчал Иван, исподлобья глядя на собеседника. – А я тут застрял… С одним привидением разобраться не могу. Какой я молодец? Разве не видишь – не выходит у меня ни черта. Эх!

Он безнадежно махнул рукой и шагнул к двери.

Глава 18

Визитеры

– У Пантелея-то, Кирюха-то, слышали, чего учудил?

– Ну?

– Ночью в усадьбу залез.

– Ай, ай!

– А там энтот! С пистолетом! И как начнет палить…

– Убил?

– Не, не убил. Промахнулся.

– Ай, ай!

Матушка Анастасия всплеснула руками. Ее собеседница Клавдия Зайцева выдержала паузу и спросила:

– Кроликов-то возьмете? Смотрите, только вам предлагаю! А то другие возьмут, охотников много…

Но жена священника дипломатично ответила, что у них и с курами хватает хлопот, и отправилась дальше.

В лавке ей сообщили историю ночного приключения Кирюхи – с той только разницей, что московский агент стрелял в него и попал не то два, не то три раза, так что племянник Пантелея теперь лежит раненый. Кроме того, вчера комсомольцы устроили у гробовщика собрание с демонстрацией фильмов и обличением отца Даниила как нетрудового элемента и паразита рабоче-крестьянского класса. Показанная после выступления комедия имела живой успех, а лента с похоронами товарища Ленина вызвала неожиданные отклики, самый мягкий из которых был «Туда ему и дорога», из-за чего чуть не случилось драки.

– Ах, ах, что творится, – сказала матушка Анастасия, качая головой. – А бедный Кирилл серьезно ранен?

Пока в деревне на все лады обсуждали то, что случилось в Дроздово ночью, Ванечка Опалин спал сном младенца. Он проспал завтрак и пробудился уже после десяти утра. Взгляд его скользнул по обстановке и уперся сначала в рапиру, которая лежала на стуле, а затем в натюрморт с ананасом и золотой посудой, висящий на противоположной стене. Опалин закрыл глаза, отгоняя от себя мысли о работе, но ничего не вышло. Его не покидало ощущение, что он увяз и беспомощно барахтается, не зная, куда двигаться. Он ненавидел это состояние, как вообще ненавидел все, из-за чего начинал чувствовать себя неопытным, слабым, недостаточно готовым – одним словом, не на высоте положения. Повернувшись в постели, он с досадой стукнул по подушке кулаком.

«Вернусь в Москву, и все будут спрашивать: ну что, поймал привидение? И что я им скажу? Тычусь во все стороны мордой, как слепой щенок, а толку никакого…»

Тем временем в столовой Лидия Константиновна в очередной раз переставила прибор, предназначавшийся отсутствующему, и посмотрела на большие напольные часы с боем, которые неведомо как пережили две революции и гражданскую войну и до сих пор шли исправно. Часы эти, по правде говоря, некоторым образом вдохновляли Ермилову: глядя на них, она думала, что какие бы ужасы ни происходили вокруг, надо продолжать заниматься своим делом. Бунтовали крестьяне, немцы шли на Петроград, империя рассыпалась, как карточный домик, комиссары ломились в Дроздово, брат шел на брата, свирепствовал тиф, а часы все равно отстукивали время, и ничто не могло заставить их изменить своему предназначению. Лидия Константиновна подозревала, что в неповоротливых на вид часах таились бездны коварства: они подчиняли себе всех, кто утверждался в доме, и каждый новый властелин усадьбы неизменно заводил их, так что часы никогда не простаивали. А ведь они не отличались ни красотой, ни изяществом, и бой их был хрипловат, и маятник стучал по-телеграфному сухо.

– Может быть, разбудить его? – в который раз предложила она, имея в виду Опалина.

– Не надо, Лидия Константиновна. Пусть спит. – И Платон Аркадьевич не без раздражения добавил: – Слушайте, ну стоит ли так из-за него суетиться? И готовите для него, и молоко ему кипятите, как будто у вас своих дел нет.

– Меня беспокоит этот ордер, который он с собой привез, – сказала Лидия Константиновна. Она села за стол и сцепила пальцы. – Вы знаете, с кем он говорил, только сойдя с поезда? С Виктором Терешиным, а Терешин – из ГПУ.

– Он из транспортного ГПУ, которое занимается охраной путей сообщения, – проворчал Киселев. – Это не то, что вы думаете. Это как раньше на станциях жандармы за порядком следили.

– Транспортное, не транспортное, какая разница, – отмахнулась Лидия Константиновна. – Я чувствую, словно… словно тучи сгущаются над всеми нами. – Она нервно провела ладонями по лицу. – Странно, что агент отпустил Кирилла. Он же был злой, как… как собака.

– Да ну, что вы, Лидия Константиновна…

– Вы ничего не понимаете, Платон Аркадьевич. Вы на него смотрите и думаете – а, молодой, неопытный. Но он же опасен! С этим пистолетом, с ордером… Он любого может арестовать, разве вы не понимаете?

– Лидия Константиновна, – проговорил учитель, сделав над собой усилие, – вы чего-то боитесь? Нет, погодите, – быстро добавил он, торопясь точнее выразить свою мысль. – Бояться кого-то, потому что у него ордер – одно, а бояться, если действительно что-то есть… Вчера, например, он сказал, что думает, будто Сергей Иванович вернулся в усадьбу и где-то прячется. Вам ничего об этом не известно?

Учительница открыла рот и недоверчиво уставилась на собеседника.

– Сергей Иванович? Но… как же…

– Вы что-то об этом знаете? – настаивал Платон Аркадьевич.

– Да как он может вернуться, если он умер? – проговорила Лидия Константиновна сердито. – Я во сне видела, что он умер, еще до того, как Тата мне написала…

Не договорив, она повернулась в сторону двери. На пороге стоял Опалин, еще всклокоченный после сна, однако же застегнутый на все пуговицы.

– Доброе утро, – проговорил он хрипловатым голосом.

– Я вскипячу молоко, – спохватилась Лидия Константиновна, поднимаясь с места.

– У меня вопрос, – обратился к ней Опалин. – Где-нибудь сохранилась старая обувь бывшего хозяина? Того, который спирит.

– Старая обувь… – пробормотала учительница, глядя на него во все глаза. – Вряд ли, хотя… Разве что среди хлама на чердаке… Обувь-то уже давно всю экспроприировали, все, что еще можно было носить.

– Сделайте одолжение, поищите, – сказал Иван. – Если что, уверен, Платон Аркадьевич вам поможет.

– Хорошо, если вы настаиваете…

Она удалилась быстрым шагом. Учитель сверлил Опалина взглядом, но тот подошел к окну и выглянул в сад, не обращая на Киселева никакого внимания.

– Зачем ты сюда приехал? – внезапно спросил Платон Аркадьевич. – Я имею в виду, на самом деле?

Опалин уже собирался ответить «Не поверишь, я и сам ломаю над этим голову» – и вновь инстинктивно почувствовал, что говорить так не следует и что, во всяком случае, бывший красный командир действительно ему не поверит.

– Комсомольцы жаловались, – обтекаемо ответил он. – И Бураков наш… – он не стал говорить о белой горячке и выразился иначе: – в переплет попал. Непорядок? Непорядок. Разобраться надо…

Разбираться Опалин собирался так: отыскать обувь Сергея Ивановича и проверить, насколько размер бывшего хозяина совпадает со следами, которые Иван видел под своим окном. Кроме того, он решил, что найдет Дарью, по которой вздыхал Кирюха, и допросит ее на предмет того, действительно ли она подбила его забраться в усадьбу ночью и зачем это сделала. Однако Опалину пришлось пересмотреть свои планы, потому что к нему потянулись ходоки.

Первым визит нанес Глеб Проскурин. Он в подробностях рассказал о том, что вчера произошло в избе-читальне, заявил, что настроения в деревне зреют контрреволюционные, и потребовал немедленно принять меры. Когда Иван отказался, объяснив, что к его компетенции относятся исключительно дела уголовные, Глеб побурел лицом и прозрачно намекнул, что будет на него жаловаться.

– Ты со своей бабой разберись сначала, – посоветовал ему Опалин, решив отбросить церемонии и поставить собеседника на место. – А то всем указываешь, что они делать должны, а сам…

– Семья – мещанский, отживший свое институт, – огрызнулся комсомолец. Чувствовалось, что эта фраза для него привычна и что прежде он повторял ее десятки раз. – И вообще, мои личные дела тебя не касаются…

– Нет у тебя никаких личных дел и быть не может, раз ты представляешь комсомол, – объявил Опалин в порыве вдохновения. – На тебя люди должны смотреть и пример с тебя брать. Задумайся, какой пример ты им подаешь? Потребительского отношения к женщине? Тебе – удовольствие, а ей что? Аборты? Здоровье гробить? Свинья ты, Глеб – я по-товарищески тебе говорю…

Проскурин нервно подергал челюстью и удалился, но даже по его спине Опалин видел, что он не на шутку разозлился. Иван доел запеканку, которую приготовила Лидия Константиновна, и стал пить молоко, но тут явился новый визитер, которым оказался Пантелей Никифоров. Он мял в руках картуз и сбивчиво стал говорить о том, что Кирилл с рождения был дурачком и что он не понимал, что делает, когда забрался в усадьбу.

– Ну он же не сам забрался, верно? Его подговорили? – спросил Опалин.

Пантелей с жаром подтвердил, что это все происки Дарьи, которая вместо того, чтобы дать его племяннику от ворот поворот, дразнит его и вьет из него веревки. А все потому, что Дарье нравится дохтур, а он ее не замечает.

– Это доктор Виноградов, что ли? – удивился Опалин.

Пантелей кивнул.

– Мы грешным делом думали, что ей фельдшер приглянулся. Она все время на приемы в больницу таскается – то одно, то другое… Но к фельдшеру она не ходит, только к дохтуру. А к ней уже несколько ребят сваталось. Хорошие, один так вообще непьющий… А она все отцу одно и то же – не пойду да не пойду.

– А Игнат что?

– Кузнец-то? Он сам с норовом, ему приятно, что она в него пошла. Только посмеивается. Но за дохтура он, конечно, ее не отдаст. Такой зять ему не нужен…

Когда Пантелей удалился, Опалин поднялся из-за стола и отправился прогуляться. Он дошел до луга, на котором росла трава ему по колено, и остановился, глядя на сиреневые колокольчики. Неподалеку от них рос нежно-голубой цикорий, и невольно Опалин залюбовался. К декоративным цветам он был вполне равнодушен, но некоторые полевые растения трогали его до глубины души.

– Тпррру!

На дороге, шагах в десяти от него, остановилась лошадь в яблоках. Всадника Опалин узнал сразу – это был Зайцев, местный коммунист, который помогал растаскивать свою жену и Демьянову, когда они подрались в его доме. С того дня Иван его не видел, хотя Платон Аркадьевич несколько раз намекал, что ему не помешало бы навестить Зайцева как представителя власти.

– Ты Опалин, верно? – спросил всадник. – Ваня, да? А я Зайцев – Никодим Зайцев.

На вид ему было лет 35. Когда он сошел с лошади и подошел ближе, перед Опалиным оказался невысокий жилистый блондин с замечательной открытой улыбкой. Видишь ее, и с человеком сразу же хочется подружиться.

– Как там Лидия, не обижает тебя? – спросил Зайцев.

Он допустил ошибку, взяв неверный тон, и Опалину сразу же расхотелось дружить с этим человеком. Да, Иван был еще очень молод, но каким бы он ни был, он все же являлся работником угрозыска, и любое проявление неуважения болезненно задевало его. Зайцев, должно быть, и сам понял, что переборщил, потому что включил свою обаятельную улыбку на полную мощность, из-за чего она стала казаться натянутой.

– Я пошутил, – проговорил он поспешно. – Слушай, мне сказали, что ты Кирюху поймал… Было дело? Ты пойми правильно: не в моих привычках вмешиваться, но Кирюха… Парню и так несладко приходится. Не знаю, что он натворил…

– Он вроде грамотный? – спросил Опалин.

– Читать умеет. Пишет еле-еле. Я хотел его подключить к работе в сельсовете, но Пантелей пригрозил, что перестанет его кормить, и он испугался.

Для очистки совести Опалин задал несколько вопросов о дочери кузнеца и затем перешел к тому, что его интересовало.

– Мне говорили, что твой отец – Евстигнеич – был слугой в усадьбе. Верно?

– Верно. А что?

– И много лет там служил?

– Да уж порядочно, – осторожно ответил Зайцев. Он перестал улыбаться и, как видел Опалин, размышлял, куда клонит собеседник.

– Он не упоминал, может, в усадьбе есть какие-нибудь тайники? Потайные комнаты?

Судя по лицу Зайцева, вопрос застал его врасплох.

– Да нет, откуда… А почему ты решил…

– И что, там нет никакого места, где мог бы прятаться человек? Незаметно для остальных?

– Если и есть, я ничего об этом не знаю, – ответил Зайцев. – И отец никогда ни о чем таком не упоминал…

– Ты не помнишь, усадьбу перестраивали? Ну, когда там поселились братья Вережниковы?

– Ограду, по-моему, поставили, земли свои огородили, – сказал Зайцев, подумав. – Ворота сделали новые, деревья какие-то сажали в саду… Это было. Машину электрическую устроили, мебель меняли… Может, и перестраивали дом. Хотя, сколько я себя помню, он всегда такой был.

– А как к твоему отцу в деревне относились?

– В смысле?

– Ну он же вроде как в доме колдуна служил. Что о нем говорили?

– Странные ты вопросы, Ваня, задаешь, – усмехнулся Зайцев. – Я ничего особенного не помню. И вообще, отец мой служил не у Сергея Ивановича, а у его брата-инженера.

– И что, каково было ему служить?

– Отец не жаловался. Он почти все время в усадьбе был или ездил с Федором Ивановичем. В деревне редко появлялся, важничал.

– А господа что, круглый год в Дроздово жили, или только на лето приезжали?

– Обычно здесь жили, да. Федор Иваныч иногда уезжал по делам или за границу, проветриться. Сергей Иваныч заграницу не любил, там жена его жила. К нему приезжали… ну… разные всякие… К Зинаиде Станиславовне гости ездили… Братец ее двоюродный был управляющим, постоянно мужиков по судам таскал – то за порубки, то еще за что-то… Такой, знаешь, омерзительно вежливый господин. Бывают такие, у которых вежливость хуже любого ругательства – так вот он как раз такой был. Но бабы его любили. Все горничные в доме были его. Лидия все по нему сохла, мечтала замуж за него выйти… Но он не пожелал, хотя Федор Иваныч и говорил с ним, что даст ей приданое.

– Даже так?

– Да. Федор Иваныч ее отца случайно застрелил на охоте и потом всю жизнь чувствовал себя в долгу перед Лидией и ее матерью, а они ловко этим пользовались. Маменька ее палец о палец не ударила, все охала, какая она несчастная, и проохала до самой старости на всем готовом. Это, брат, уметь надо…

– Послушай, ну какое все готовое, – буркнул Опалин, насупившись. – Лидия же училась в Петербурге, у нее лишних денег не было…

– Это она тебе сказала? А она сказала, что Федор Иваныч ей выделил столько, что можно было жить безбедно, и она сама все спустила? А ты знаешь, что она с эсерами была связана, и ее даже хотели выслать из столицы, но не выслали благодаря связям Вережниковых? – Опалин оторопел. – То-то же! Зря ты, брат, сразу в усадьбу отправился, а не ко мне. Я бы тебе все рассказал, что к чему – потому что, между нами, эти, которые в усадьбе, мастера темнить…

– Постой, постой, – проговорил Опалин, растирая лоб, – давай по порядку. На что Лидия спустила деньги, которые ей дал инженер?

– Ну я так понял, на эсеров и спустила. Они у нее все выманили…

– И долго она была с ними связана?

– А вот это вопрос, Ваня. С тех пор, как она тут учительницей, я ни слова от нее об эсерах не слышал. Чернецкого, ну, управляющего, она иногда вспоминает, а эсеров – нет.

– А с Чернецким что стало?

– Да ты знаешь, с ним интересно вышло. Он всегда говорил, что ни в какой армии служить не будет и воевать не пойдет. Что он своей жизнью дорожит и ни за кого ее отдавать не будет. Но я точно знаю, что он присоединился к белым и воевал не хуже остальных. Что с ним стало потом, я не знаю. Если в бою не убили, наверное, перебрался за границу, к сестрице Зинаиде.

– Тебе отец что-нибудь говорил о золотой посуде, которая была у Вережниковых?

– Говорил.

– И что с ней стало?

– Он сказал, что ее больше нет.

– То есть они увезли ее с собой?

– Я не знаю.

– Слушай, ну это же просто. Либо они увезли ее, либо оставили здесь.

– Это моего отца они оставили здесь, потому что он болел и перенес удар, – огрызнулся Зайцев. – Бросили, как вещь ненужную, а он все равно их защищал, до самой смерти… Ты хоть знаешь, сколько раз у меня прежде спрашивали про эту чертову посуду? Кто только ее не искал, и все без толку. В пруд ныряли, сад весь обыскали – нету ничего! Весь погреб перекопали…

– Слушай, а из слуг, которые в усадьбе были, остался кто-нибудь?

– И об этом меня уже не раз спрашивали. Никого не осталось. Трое уехали с Вережниковыми за границу, прежний сторож помер, кучер, горничные, повар – все от тифа полегли. Садовника в армию забрали, его убили еще в 15-м году. Васька, конюх бывший, в Красной армии воевал, попался белым, они его повесили. Второй кучер, Степка, напился, в лужу упал вниз лицом и захлебнулся.

– А прачки?

– Прачкой Степкина жена была. Она ненадолго мужа пережила.

– Ладно, теперь ответь мне на такой вопрос, – потребовал Опалин. – Правда ли, что после революции Сергей Иваныч Вережников возвращался в усадьбу?

Глава 19

Проходящий сквозь стены

Никодим Зайцев едва заметно поморщился.

– Ходили такие слухи, – сказал он. – Но я его не видел.

– А мне говорили, видел.

– В деревне болтают много, – усмехнулся собеседник. – Про тебя, например, говорят, что ты Кирюху подстрелил, и он лежит, умирает. А попадья мне сказала, что видела, как он на дворе у Пантелея навоз кидает, и вообще – жив и здоров… Ладно, мне в сельсовет пора. Если что, обращайся. Буду рад помочь.

Он ловким движением вскочил в седло и двинулся прочь. Опалин проводил Зайцева взглядом, полным зависти. Если он чему и завидовал, так умению хорошо ездить верхом. И лошадь, как назло, была именно той масти, которая ему больше всего нравилась – в яблоках.

Опалин вернулся в усадьбу, позвал Свешникова и велел приготовить телегу для поездки в деревню. Пока Иван ждал у себя, к нему заглянула Лидия Константиновна, неся в руках старый дырявый сапог с отрезанным голенищем.

– Вы просили поискать обувь Сергея Ивановича… Это то, что я нашла. Больше ничего нет.

Опалин взял сапог, отпустил учительницу и измерил подошву пальцами. По его расчетам выходило, что обладатель этих сапог вполне мог топтаться у него под окном в вечер приезда. Размер, во всяком случае, был примерно такой, какой он искал. Но Иван поостерегся делать из этого далеко идущие выводы, потому что размер был ходовой и потому, что отдельные фрагменты целого, которыми он располагал, никак не складывались в стройную картину. Отпечатки Кирюхи Опалин уже видел и сделал вывод, что тот никак не мог стоять под окном – во-первых, нога у батрака была значительно больше, а во-вторых, он носил лапти. Отложив сапог, Опалин поднял голову и тут только заметил, что из сада в комнату заглядывает какой-то человек. Это был Вукол, владелец кинопередвижки, но смотрел он не на Опалина и не на сапог, а на рапиру, лежавшую на стуле, и вид у него при этом был озадаченный.

– Что, где-то видел ее прежде? – спросил Иван.

– Нет, нет! – поспешно ответил Вукол.

– А чего пришел-то?

– Мне комсомольцы овес обещали, а не дают, – ответил владелец кинопередвижки. – Ты тоже сказал, что я получу овес… Как же так?

Опалин понял, что Проскурин подставил его, и начал сердиться.

– Сейчас поедем в Николаевку, разберемся, – сказал он. – Но я тебе помогу только при одном условии: если скажешь, где видел эту штуку. – Он кивком указал на рапиру. – Не бойся, я тебя не выдам. Ну?

Вукол тяжело вздохнул.

– У Пантелея она была запрятана, – нехотя ответил он. – Я видел вчера, как он ее вытаскивал… По-моему, он рассердился, что я ее заметил.

Опалин задумался. Стало быть, Пантелей когда-то стащил из усадьбы рапиру, хранил ее у себя, а потом… А потом до него дошли слухи, что колдун вернулся. Мог ли Пантелей испугаться настолько, что решил вернуть рапиру хозяину, и принес ее обратно в усадьбу? Тем более что для него, если уж говорить начистоту, это была совершенно бесполезная вещь.

– Не капусту же ею рубить! – сказал Опалин вслух.

– А? – дернулся Вукол.

– Это я так, – успокоил его Иван. – Пошли, разберемся, что там с твоим овсом…

Увы, быстро разобраться не получилось, и на переговоры с комсомольцами и владельцем овса ушло несколько часов, которые Опалин предпочел бы потратить более плодотворным образом. Разобравшись с чужой проблемой, он пошел искать дочку кузнеца, которую ему в итоге указала жена Зайцева. Даша, опершись на изгородь, щелкала семечки, и он сразу же узнал в ней девушку, которую видел с завязанным пальцем в приемной у доктора Виноградова. Сейчас и с пальцами, судя по их проворным движениям, все было в порядке, и с самой Дашей. С длинной, до пояса, русой косой и приятными чертами свежего личика, она показалась Опалину настоящей красавицей. Даша стрельнула в его сторону светлыми глазами, и он насупился, чуя, что разговор выйдет не из легких.

– Ты Дарья, дочка кузнеца? Я должен пару вопросов тебе задать.

– Ну, задавай, коли должен, – ответила Даша и хихикнула.

– Знаешь Кирилла Снегирева?

– Кирюху-то? Знаю.

– Что сказать о нем можешь?

– А че о нем скажешь-то? Пристал, как репей.

– В усадьбу ты его послала?

– Я-то? Может, и послала. А тебе что?

– Зачем послала-то?

– А так.

Иван попытался ей втолковать, что подбивать другого человека влезть в чужой дом – преступление, но Даша только смеялась, сверкая прекрасными белыми зубами, и строила ему глазки.

– А если бы Кирюха там что-нибудь страшное увидел? Если бы с ним что-нибудь произошло?

– Ой, да ну и ладно, – ответила Даша, поведя округлым плечом. – Избавилась бы я от него, и то хорошо.

Здесь опять была та самая бессердечная деревенская логика, которую Опалин хорошо помнил и которую он от души ненавидел. Стать в деревне обузой, не имея при этом никакой поддержки, почти всегда означает пропасть ни за грош. На Кирюху Даша смотрела именно как на обузу, и ее совершенно искренне не волновало, что с ним может случиться. Чувствуя, что ничего больше от нее не добьется, Иван скрепя сердце попрощался и ушел.

Он заглянул к Пантелею. Кирюха следил во дворе за телятами, чтобы они не пожевали вывешенное на просушку белье. С деревенской точки зрения это считалось занятием, которое обычно поручают женщинам и детям, и Опалин увидел в нем новое унижение для батрака.

– Здорово, Кирюха, – сказал он.

– Эта… Ты зачем здесь? – спросил Кирюха, исподлобья глядя на него.

– Поговорить.

Кирюха вытер нос рукавом и недоверчиво уставился на собеседника. Опалин подумал, что мало кто приходил до него просто поговорить со Снегиревым, и тот был растерян, потому что не знал, как себя вести.

– Я люстру спортить не хотел, – сказал Кирюха. – Правда.

– Люстра пока висит, – отозвался Опалин. – Ты как на нее забрался вообще? Мне бы и в голову не пришло…

– Испугался я, – проворчал Кирюха. – Тебе-то хорошо, ты не боишься никого. Тебе, небось, и сапоги в городе за бесплатно дают. А у меня, знаешь, никого нет, кроме Дашки. – Он шумно завздыхал. – Дашки, правда, тоже нет. Скажи, в городе никакого такого средства не выдумали, чтоб тот, кого любишь, тоже тебя любил?

Опалин уже понял, что у Кирюхи какая-то своя, причудливая логика, и ограничился тем, что ответил, что такого средства не выдумает и весь Совнарком, даже если захочет.

– Ну-у, – протянул Кирюха, отгоняя телушку, которая пыталась жевать угол простыни. – А вот Сергей Иваныч умел! У него точно было. На то он и колдун.

– Слушай, его собственная жена бросила, – проворчал Опалин. – Какие еще средства…

– Может, он хотел, чтоб она его бросила. Почем тебе знать? Ты ж не знаешь ничего. Он жил – у-у! Как сыр в масле катался. К нему такие ездили… А ты что, арестовать его хочешь?

– Он же вроде как умер, – сказал Иван осторожно.

– В стену он вошел, – сказал Кирюха, снова отогнав телку. – Это я сам видел. Раз – и нет его. Но он не походил на мертвого.

– Кто вошел в стену? – спросил Опалин, насторожившись. – Когда это было? Что именно ты видел?

Кирюха, чувствуя, что на него напирают, стал косить глазом в сторону дома, забормотал, что ему некогда и вообще, но под градом вопросов капитулировал и признался, что в усадьбу он залез не сразу, а несколько ночей блуждал поблизости, потому что не мог решиться. Ну, и пока он таким образом бродил, он видел, как некий человек проскользнул через сад и исчез в стене.

– Что значит исчез в стене? – наседал на Кирюху Опалин. – Как вообще можно исчезнуть в стене? Может, он стал красться вдоль стены, а ты просто не заметил и решил, что он вошел в стену?

– Он не крался, – решительно ответил Кирюха, – это он по саду крался. Я говорю тебе: он вошел в стену!

– Этого не может быть, – сказал Опалин после паузы. – Давай еще раз. Ты говоришь, что прятался за кустами…

– Ну! Я прятался, смотрю – кто-то идет.

– У него был фонарь?

– Нет, он шел без фонаря.

– Луна светила?

– Не так чтобы очень…

– И что, в потемках он ни разу не споткнулся, не оступился?

– Нет! Это же Сергей Иваныч, он все тут знает как свои пять пальцев…

– А почему ты решил, что это он?

– Ну а кто же еще станет бродить ночью рядом с усадьбой и проходить сквозь стену? Только он и мог такое сделать.

Про себя Опалин придерживался того же мнения, но ему не хотелось, чтобы Кирюха это заметил. Иван стал расспрашивать батрака, в каком именно месте ночной гость сумел войти в стену. Выяснилось, что дух Сергея Ивановича просочился в усадьбу где-то между кухней и бывшим кабинетом спирита.

– Ерунда, – отмахнулся Опалин. – Первый этаж, в том крыле сплошные окна. Небось он в окно залез, так же, как и ты.

– Он не залез. Я бы услышал, как ставень стукнул, увидел бы, как он залезал. Сколько тебе говорить: он в стену вошел?

– Там кусты растут вдоль фасада, – буркнул Опалин, призвав на помощь зрительную память. – Что ты там мог увидеть, тем более ночью?

Но чем основательнее были его доводы, тем упорнее Кирюха стоял на своем, и Опалин понял, что переубеждать его бесполезно.

«Из всего этого следует только, что ночами возле усадьбы шлялся еще кто-то, помимо Кирюхи… Сквозь стену он проходил! Ну и ну…»

Вернувшись домой, он тщательно обследовал снаружи все крыло, в котором располагались кухня и бывший кабинет Сергея Ивановича. Кусты были раскидисты, окна – достаточно высоко, но не так высоко, чтобы в них нельзя было забраться, а стена вообще не внушала никаких подозрений. Она была прочна, и проскользнуть внутрь нее мог разве что какой-нибудь паучок.

«Вольно же Кирюхе морочить мне голову, – подумал Опалин с досадой. – То про убитую комиссаршу байки плел, то теперь вот…»

В следующее мгновение он увидел, что к нему направляется человек, и что выглядел он крайне взволнованным. Остановившись напротив Опалина, фельдшер Горбатов нервно облизал губы.

– Что-то случилось в усадьбе? – встревожился Иван, вспомнив, что еще не видел ни Платона Аркадьевича, ни Лидию Константиновну после своего возвращения.

– А? Нет, это не… Это не здесь. Дело в другом. Понимаешь…

И вслед за этим фельдшер Горбатов достал из кармана тускло сверкнувший пистолет.

Глава 20

Ангел мести

– Я сегодня достала курицу, – сказала Лидия Константиновна, – устроим лукуллов пир. Окрошка всем уже надоела, грибы и яйца – тоже…

Платон Аркадьевич вызвался ощипать курицу, и его предложение было принято с благодарностью. Вечер обещал быть прекрасным. Высоко в небе стояли облака, но было непохоже на то, что собирается дождь. Погода стояла не жаркая, но и не холодная, а главное, не давила духотой.

Курица была сварена, когда фантастический ало-сине-розовый закат расползся на полнеба, и Киселев отправился на поиски Опалина. Однако выяснилось, что тот куда-то исчез.

– Что ж, предлагаю отужинать без него, – сказал Платон Аркадьевич.

Но Лидия Константиновна, которую жизнь заставила обходиться без прачки и кухарки, вынудив саму готовить и саму стирать (что по тогдашним понятиям считалось немыслимым для барышни из хорошей семьи), оставалась щепетильна насчет некоторых житейских моментов. Ей представлялось неприличным сесть за стол без гостя, пусть даже этим гостем был тонкошеий юнец, окончательно взбаламутивший остатки прежнего уюта, сберегаемые с таким трудом.

– Мы должны подождать его, – объявила она.

Платон Аркадьевич не стал протестовать – не потому, что ему было нечего сказать, а потому, что по опыту имел возможность убедиться, что это бесполезно. Прошел час, другой. Опалин не возвращался. По земле протянулись длинные тени, ветер веял прохладой. Киселев отправился наводить справки, куда их гость мог запропаститься. Сторож, подумав, сказал, что видел его в саду вместе с фельдшером, но о чем они говорили – не слышал.

– Ну, говорили, а дальше что? – нетерпеливо спросил учитель.

Свешников пожал плечами.

– Ушли, наверное.

Первую весть о том, куда именно мог уйти Опалин, принесла запыхавшаяся попадья.

– Ваш-то, ваш-то! За что он доктора арестовал?

Решив, что Опалин вернется неизвестно когда, Лидия Константиновна и Платон Аркадьевич все же сели за стол, и оттого заявление неожиданной гостьи прозвучало, как гром среди ясного неба. Учительница дернула рукой и чуть не опрокинула тарелку с супом, добытым с таким трудом.

– Как доктора? – изумился Платон Аркадьевич. – Вы имеете в виду, Виноградова?

– Его, его!

– Но этого не может быть… – пробормотала Лидия Константиновна.

– Как же не может? Пантелея экспроприировал с телегой, доктора арестовал и до станции его довез, а там Терешин помог усадить его в поезд. Ехать-то доктор не хотел…

– Вот тебе, матушка, и Юрьев день, – неизвестно к чему ляпнул Платон Аркадьевич и сам смутился.

– И Горбатов ему помогал, – добавила гостья. – Все суетился, бегал вокруг…

– Как Горбатов? – вырвалось у учителя. – Он же всегда…

– Вот, вот, и нахваливал доктора, и говорил, какой тот знающий, а сам-то? Да! Я вам не сказала, что Кирюху он тоже с собой забрал…

– Кирюху тоже арестовали? – спросила Лидия Константиновна с трепетом.

– Ну, не знаю, но он поехал вместе с этим вашим в Москву. И доктора они повезли. И фельдшер с ними…

Лидия Константиновна, побледнев, отставила тарелку.

– Я… Может быть, вы хотите поужинать с нами?

И гостья осталась, но не смогла сообщить им ничего утешительного. На станции доктора видели несколько человек, и лицо у него было, как у приговоренного к смертной казни. С двух сторон его держали фельдшер и Кирюха, а Опалин занимался билетами, говорил с Терешиным, с Марфой, которая служит билетершей, и даже прикрикнул на кого-то из любопытных, которые случились поблизости, и велел им не задерживаться и заниматься своими делами.

– Я вам говорила, что он опасен, – не удержавшись, напомнила Лидия Константиновна учителю после того, как гостья ушла.

Киселеву кусок не лез в горло. Он пытался понять, зачем Опалину понадобилось арестовать доктора, и не видел даже тени логики, не то что ее самой. Вошел Свешников, объявил, что Даша рвется в дом и он не может ее сдержать. И вообще он не привратник, если уж на то пошло.

– Пусть войдет, – сказал Платон Аркадьевич.

Даша влетела вихрем и набросилась на них с расспросами. Она желала знать, правда ли то, о чем болтают в деревне – что Опалин арестовал врача и увез его в Москву.

– Мы знаем не больше, чем ты, Даша, – сказала Лидия Константиновна. – Как ни обидно признать, но похоже, что это так.

Даша расплакалась, стала сбивчиво говорить, что Кирюха, наверное, оговорил доктора, и что он наврал чего-нибудь Опалину, а тот, дурак, поверил. И хотя она ничего не знала и не понимала, что происходит, Платон Аркадьевич поймал себя на мысли, что Опалин действительно слишком молод и что кто-то из деревенских и впрямь мог оговорить несчастного Виноградова.

– Ваня все время общался с приезжими комсомольцами, – заметил он. – Что они-то говорят? Может, они знают, в чем дело?

По лицу Даши он понял, что она не спрашивала ни Проскурина, ни Демьянову, но что она ухватилась за поданную ей идею и теперь от них не отвяжется.

Когда дочь кузнеца ушла, кузнечики вовсю скрипели в саду. Платон Аркадьевич вяло доел куриное мясо, не чувствуя вкуса. Ему было неприятно признать перед самим собой, что Опалин сумел застать его врасплох. «Разумеется, это от глупости. Что-то ему наклепали на бедолагу врача… Неужели он сам не понимает, какая он свинья? Ведь Виноградов тяжело болен…»

Он размышлял – и в то же время вспоминал, что Опалин произвел на него впечатление кого угодно, только не глупца, и что, несмотря на молодость, он был въедлив, последователен и упорен. «Значит, он решил, что ему проще закончить свое дело, арестовав Виноградова, – подумал Киселев. – Кого-то же надо арестовать, чтобы отчитаться, и вовсе не просто так ему дали с собой эту бумажку». Думать об этом было так противно, что он ощутил во рту вкус ржавчины. «Вот оно, новое поколение, ради которого мы проливали кровь… Сволочи и карьеристы, которые идут по головам. Конечно, ему удобно будет иметь дело с Виноградовым. Отберет у него морфий, и бедняга что угодно подпишет…»

На следующее утро Киселев встал в прескверном настроении, которое ничуть не улучшилось, когда он увидел, что у Лидии красные глаза, и понял, что ночью она плакала. Явился Пантелей, но вел себя вежливо, ничего не требовал и только намекнул, что племянник ему нужен для работ, а теперь, когда его увез с собой Опалин, все стало как-то зыбко и странно.

– Мы понятия не имеем, вернется ли товарищ Опалин, – сказала Лидия Константиновна с раздражением. – А что касается судьбы вашего племянника… Если он не арестован, то, наверное, вернется.

Пантелей шмыгнул носом, надел картуз, который мял в руках, и решился.

– Фельдшер утром вернулся, – сказал он.

– И что? – спросил Платон Аркадьевич напряженным голосом.

– Принимает.

– А о докторе он что-нибудь сказал?

– Сказал, заболел.

– На Лубянке он заболел, – проговорила Лидия Константиновна, не сдержавшись, едва Пантелей ушел. – Болезнь известная…

– Угрозыск – не ГПУ, – сказал учитель. – И они не на Лубянке, а где-то в другом месте.

– Ах, не говорите, чего не знаете, – напустилась на него учительница, которую обуревали дурные предчувствия. – Вы можете поручиться, что с доктором сейчас все в порядке? Вот! Вы не можете, и я не могу, и никто не может…

Опалин вернулся в третьем часу и, видя, как он идет к усадьбе, сдвинув фуражку на затылок, Лидия Константиновна вся передернулась.

– Я не могу с ним говорить… Видеть его не могу. Уж лучше вы, Платон Аркадьевич…

Она убежала к себе во флигель, повалилась на стул и обхватила пальцами виски. Перед внутренним взором неожиданно явилась старая картинка: страус прячет голову в песок. «Да, я страус, – подумала Лидия Константиновна с тоской, – трусиха… Жалкая трусиха». Она не представляла себе, как теперь будет общаться с человеком, который схватил несчастного доктора, как будет смотреть ему в глаза. «И фельдшер помог! А я-то считала его приличным человеком…» Минуты текли, она опустила руки и сидела, устремив взгляд в никуда. В голове вдруг ожило видение из прошлой жизни: дамы в шляпках и платьях почти до пят, с ракетками в руках, и управляющий Чернецкий, как всегда оживленный и галантный после партии в теннис. Соперницы его постоянно подозревали в том, что он играет не в полную силу, потому что он мог ударить по мячу так, что не было никакой возможности отбить его. «Да, теннис… и мирная жизнь… – думала Лидия Константиновна, расчувствовавшись и шмыгая носом, – и ведь не ценили же, ничего не ценили, и я не ценила. Проклятое самодержавие, свергнем царя – ну и свергли, и такое полезло на свет из всех щелей… Бесы. Нет, какие тут бесы, – тотчас поправила она себя, – ведь я же знала этих мужичков, видела их, и тех, которые в соседних имениях резали помещиков, тоже видела… При царе шапки ломали и благодарили за каждую малость, а потом… Но откуда же мы знали, что они настолько нас ненавидят. Пушкин первый понял, когда писал про Пугачева, а лучше всего понял Достоевский… И зря Платон Аркадьевич считает, что Толстой…»

Она услышала, как скрипнула дверь, и подняла голову.

– Можно войти? – спросил учитель.

Лидия Константиновна сразу же заметила, что вид у него озадаченный.

– Что он вам сказал? – нервно спросила она. – За что он…

– Да не арестовал он доктора, ничего подобного, – проворчал Платон Аркадьевич. – Морфий в больнице кончился, Горбатов застал доктора, когда тот пистолет вынимал из стола… Виноградов сделал вид, что ничего особенного не происходит, но фельдшер же знает его. Позже тайком забрал пистолет и пошел к Опалину, просить помощи. Мол, так и так, лазил за пистолетом… и впервые за все время, что Горбатов с ним знаком, не побрился… Опалин и сказал – везем его в Москву, в лечебницу, немедленно. Позвали Кирилла на подмогу… Ну и повезли. А все решили, что доктора арестовали…

Лидия Константиновна смотрела на него широко распахнутыми глазами. Выражения ее лица он не понимал.

– И вы ему поверили? – спросила она.

– Ордер как был при нем, так и остался, – ответил Киселев, пожав плечами. – Он мне его показал. Могу Кирюху расспросить, если хотите – он вернулся с Опалиным.

– Да, съездите в деревню и расспросите его, – сказала Лидия Константиновна решительно.

Свешников запряг лошадь, и Платон Аркадьевич отправился в деревню, где Кирюха, стоя возле избы Пантелея, рассказывал обступившим его деревенским жителям о Москве.

– Церквей столько, что голова кружится… Дома огромные… Каменные! А транваи-то, транваи! Как я увидел, так и обомлел… Катит себе по улице и звенит! А внутри люди…

– Ты лучше расскажи, в какую лечебницу Виноградова определили, – вмешался Платон Аркадьевич.

– Большая лечебница, с вывеской, – с готовностью ответил Кирюха. – Внутри лекарствами в нос шибает, я аж чихать стал… Дохтур главный к нам вышел, правда, не сразу, Ваня на какого-то служителя накричал маленько… Тот сказал, они, мол, с улицы не принимают. Тут Ваня ему всякого пообещал… разного… Ну, привел тот дохтура. Дохтур с бородкой, ва-ажный такой… Строгий! Ваню пробрал – здесь кричать нельзя, что вы себе позволяете… Но потом увидел Виноградова, смягчился. Ваня с ним долго говорил, с главным-то… Фельдшер тоже иногда вставлял словечко не по-нашему. Мне говорить было нечего, так что я молчал…

Он продолжал возбужденно трещать, и в его речи причудливо смешались важный доктор, мощеные московские улицы, столовая, в которой можно взять сахар к чаю, уличные торговки с лотками Моссельпрома, белый хлеб, который продается в булочных, и обилие домов, среди которых немудрено заблудиться. Платон Аркадьевич поглядел на него, вернулся в телегу и велел Свешникову ехать обратно в усадьбу, где объявил Лидии Константиновне, что Опалин сказал чистую правду.

– Странно, что он принял такое участие в человеке, которого едва знал, – заметила та, и Киселев понял, что она еще не готова расстаться с мыслью об Опалине-злодее. – И что мы будем теперь делать без доктора? Горбатов разве что может отвар от вшей посоветовать…

– Вы бы предпочли, чтобы Виноградов застрелился от безысходности? – не удержался учитель. – К этому ведь шло…

– Нет, но… хватать человека, тащить его в Москву, насильно помещать в лечебницу… Наверное, я до сих пор не привыкла к большевистскому подходу, – сказала Лидия Константиновна со слабой улыбкой. – Просто мне кажется… Все это случилось как-то очень уж неожиданно…

Однако главная неожиданность этого дня была еще впереди. Когда все трое, собравшись в столовой, обсуждали, из чего устроить ужин, снаружи послышался звук, напоминающий тарахтение мотора. Выглянув в окно, Опалин убедился, что он не ошибся: возле усадьбы остановился открытый черный автомобиль, в котором сидели четверо. На водительском сиденье – шофер в кожаной куртке и такой же кепке, а сзади – Зайцев, незнакомец лет сорока в штатском и еще один в форме. Когда последний вылез наружу и в сопровождении Зайцева неспешным шагом двинулся к дому, его петлицы стали видны четче, и все поняли, что перед ними находится представитель ГПУ.

– Это еще что? – вырвалось у Лидии Константиновны.

Она повернулась к Опалину, но тот нахмурился и ничего не ответил. «Шаги командора», – почему-то подумал Платон Аркадьевич, слыша, как за дверями стучат сапоги вечерних посетителей. Киселев не имел оснований опасаться ГПУ, но он хорошо представлял себе, что может навоображать Лидия, и тревожился за нее. Напольные часы закашлялись и стал бить шесть. С последним ударом человек в форме переступил порог столовой, Зайцев – за ним, отстав на полтора шага. Незнакомец был строен, молод и красив, – но напряженный взгляд его портил это впечатление. Он покосился на петлицы Опалина, внимательно посмотрел на Киселева, на лицо учительницы, которая стояла, механически поправляя шаль на плечах.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал Зайцев тускло, после чего кашлянул и выдавил из себя привычную улыбку. – Вот… Товарищ Берзин из ГПУ приехал, чтобы, так сказать…

– Я уполномочен провести расследование убийства комиссара Стрелковой, – звонким голосом объявил товарищ Берзин.

Тут, надо сказать, Платон Аркадьевич удивился.

– Убийство Стрелковой? Да ведь это когда было…

– И что? – спросил Берзин тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Ты хочешь сказать, что мы должны все забыть, раз это было… не так уж и давно, кстати?

– Я бы попросил вас мне не тыкать, товарищ, – сказал Киселев, глядя в глаза собеседнику. – Мне приходилось общаться с людьми, которые стоят куда выше вас, и они мне не тыкали. Советую вам брать с них пример.

Зайцев закоченел.

– С кем это ты общался, уж не с царем ли? – недобро усмехнулся гость.

– С Троцким и Сталиным он общался, – вмешался Опалин, ухмыляясь. – Он в Красной армии воевал. Ты его за бывшего, что ли, принял? Зря.

– Я думаю, товарищи, вы должны извинить товарища Берзина, – ловко вклинился Зайцев, чтобы разрядить обстановку. – Убитая Стрелкова, э-э, была ему вовсе не чужим человеком, она…

И тут Лидия Константиновна наконец поняла, отчего в присутствии гостя из ГПУ ей было настолько не по себе.

– Ах, – вырвалось у нее, – конечно! Значит, вы ее сын?

Глава 21

Шестеро за столом

Берзин метнул на Зайцева недобрый взгляд. Судя по всему, известие о своем родстве гость приберегал, чтобы выложить в нужный момент, и Зайцев своей неуместной откровенностью испортил ему всю игру.

– Это не имеет никакого значения, – сказал Берзин учительнице.

– Извините, Каспар Рейнгольдович, если я… – поспешно начал Зайцев.

Каспар. Что-то словно щелкнуло в мозгу Опалина. Что ему говорил доктор Виноградов в их первую встречу? Что до него приходил кто-то, кого звали Каспаром, и задавал какие-то вопросы. Тогда Опалин решил, что доктор перепутал время и что говорил с ним Бураков, но на самом деле…

– Познакомь-ка меня с товарищами, – велел Берзин, и Зайцев подчинился, перечислив по именам всех присутствующих. Тем временем человек в штатском, который прибыл в автомобиле, вошел в столовую и застыл возле двери в неловкой позе.

– Ну, меня вы уже знаете, – проговорил человек из ГПУ, – а это Паша Верстовский, строитель. – Человек, о котором он говорил, был уже не в том возрасте, чтобы называть его запросто Пашей, но протестовать не стал и только виновато улыбнулся.

– Очень приятно, – пробормотала Лидия Константиновна, с удивлением глядя на интеллигентное лицо того, кого назвали строителем. – Был такой композитор Верстовский, автор оперы «Аскольдова могила». Вы ему не родственник случайно?

– Родственник, – ответил гость с благодарностью, – впрочем, дальний. – Он покосился на Берзина и не стал развивать тему.

– Они у тебя остановились? – спросил Опалин у Зайцева.

– Мы будем жить здесь, – опередив Никодима, сказал Каспар.

– Как здесь? – всполошилась Лидия Константиновна. – Но кровати… в доме мало кроватей…

– Ничего, сейчас разберемся, – объявил Берзин, и по его уверенному виду чувствовалось, что он и впрямь разберется. – Паша! Пошли осматривать дом.

– Я покажу вам комнаты, – вмешалась Лидия Константиновна. Киселев поглядел на нее и пошел вместе с ней, шагая следом за Каспаром и родственником композитора. В столовой остались только Опалин и Зайцев.

– Только не говори мне, что узнал о нем лишь сегодня, – негромко проговорил Иван.

– Да иди ты!.. – сердито сказал Зайцев. Он снял картуз, вытер пот со лба и надел головной убор снова. – Бабы говорили, что возле деревни шастает кто-то в форме. Я решил, что это ты.

– Да ну?

– Честное слово!

– А автомобиль они что, не заметили?

– Он без автомобиля был. – Зайцев тяжело вздохнул. – А ты о нем не знал?

– Нет. Откуда?

– Да мало ли!

– Слышь, Никодим, – сказал Опалин, – скажи честно: ты знаешь, кто убил Стрелкову?

– Да никто ее не убивал! Тебе же рассказали, как все было…

– Ну допустим, никто ее не убивал. А из могилы она тоже сама себя выкопала?

Зайцев ничего не сказал и только стоял, дергая челюстью, потом нервным движением вытащил пачку папирос и закурил. Он не сразу сумел зажечь спичку и обломал первые две, чиркая их о стену.

– О ней все забыли уже давно, – проговорил он нехотя, пуская дым. – И вот…

– Ну он-то точно не забыл. Ты лицо его видел?

– Видел, видел. – Зайцев вздохнул. – Понимаешь, это моя деревня. Я тут родился, всех знаю, и все знают меня. Если начать копаться, кто чем занимался с февраля семнадцатого года… Разное может выясниться, – добавил он сквозь зубы.

– Например, насчет твоего брата?

– Мимо, – сказал Зайцев, мотнув головой. – Насчет брата Фрола я уже давал объяснения в партии. Он не был белым, ясно тебе? Просто ему хотелось широко пожить, погулять.

– То есть пограбить? – перевел толстокожий Опалин.

– В общем, да. Кончилось все тем, что его подстрелили в пяти верстах отсюда. Привезли его к нашей матери, и дома, под образами, он умер. Отец Даниил его хоронил. – Зайцев тяжело вздохнул. – Когда кто-нибудь хочет мне напакостить, всегда начинает рассказывать небылицы про моего брата. Хотя если я раскрою рот и выложу то, что знаю о рассказчиках, им придется куда хуже.

– А кто тебе хочет напакостить?

– Да все. Почти все, – поправился Зайцев. – В деревне сейчас сложная обстановка, а я партийный. Некоторые считают, что мне легко живется, а раз так, надо мне испортить жизнь. – Он поколебался. – Ты, Ваня, это… Раз вы с Берзиным будете жить в одном доме, ты… ну… Вы же будете общаться, он будет к тебе прислушиваться…

– Это вряд ли, – усмехнулся Опалин. – ГПУ никого не слушает.

– Ты меня-то не закапывай, – попросил Зайцев. – Я же о многом не прошу. Я же знаю, что будет: прискачут сюда и будут ему на меня жаловаться. А я…

Он умолк, потому что Берзин вернулся в столовую, неся рапиру Борджиа – и когда Опалин увидел ее в чужих руках, нельзя сказать, чтобы он испытал приятные чувства. Следом за Каспаром шли Верстовский и оба учителя.

– Он заглянул в твою комнату и увидел ее, – сказал Платон Аркадьевич Опалину. – Пришлось сказать, что это и откуда.

– Это правда? – спросил Каспар, обращаясь к Опалину. – Ты просто нашел ее на столе?

Иван кивнул. Берзин извлек клинок из ножен, осмотрел его и вернул рапиру на место.

– Я ее забираю, – сказал он.

– Расписку мне напиши, – сказал Опалин, насупившись, – она у меня в документах проходит как улика.

Теперь он жалел, что не забрал рапиру с собой в Москву и не оставил ее в Большом Гнездниковском. Берзин посмотрел на его лицо и усмехнулся.

– Будет тебе расписка, – пообещал он и повернулся к шоферу, который только что вошел в столовую. – Ян, что у нас с ужином?

Лидия Константиновна заикнулась, что у них есть немного грибов, а еще овощи. Однако гость дал понять, что есть это не станет. Если бы нечто подобное заявили Опалин или Киселев, им бы просто-напросто пришлось лечь спать голодными, но в случае с человеком из ГПУ все сложилось совершенно иначе, и вскоре в усадьбе волшебным образом материализовался целый поросенок. В кухне закипела работа: шофер Ян сбросил кожаную куртку, снял кепку, засучил рукава, преобразился в повара и принялся за дело. Всех посторонних, включая Лидию Константиновну, попросили удалиться и не путаться под ногами. Зайцев сказал, что ему надо возвращаться, и Свешников повез его в деревню. Учителя, Верстовский и Опалин собрались в музыкальной комнате, где стоял рояль и несколько стульев.

– Платон Аркадьевич, – сказала Ермилова, – они хотят занять все крыло, и вашу комнату в том числе… Придется вам перебраться в другое место.

Верстовский, который блуждал возле рояля, не вытерпел, придвинул табурет, откинул крышку, сел и взял несколько аккордов.

– Почти не расстроен, – пробормотал он себе под нос. – Я… знаете, Лидия Константиновна, я не строитель, как величает меня товарищ, а архитектор. Да-с! – Он сыграл нечто бравурное, что произвело на Опалина впечатление обрушившейся лавины звуков. – Меня привезли, чтобы я обследовал дом на предмет тайников… и прочего.

– Вы не из ГПУ? – спросила Лидия Константиновна.

– Господь с вами! – сдавленно вскрикнул архитектор. – Нет, конечно же.

– Вы давно знаете Берзина? – вмешался Опалин. – Зачем ему понадобилась моя рапира?

– Э-э, – пробормотал Верстовский в смущении, – я не уверен, что хорошо знаю Каспара Рейнгольдовича, но одно могу сказать вам точно: если он что-то заполучил, он это не выпустит. – Он усмехнулся. – Ему только двадцать два, и он уже… э-э… на очень хорошем счету… зарекомендовал себя, так сказать…

Он передернул плечами и заиграл вальс.

– Что именно он хочет найти в доме? – спросил Платон Аркадьевич.

– Этого я не могу вам сказать, – поспешно ответил архитектор. – Но он настроен… настроен очень серьезно. Из-за вашей усадьбы он потерял обоих родителей, поэтому я не удивлюсь, если он захочет… э-э… разобрать ее по кирпичику.

– А он может? – осведомился Киселев после паузы.

– А кто ему помешает? – вопросом на вопрос ответил Верстовский.

– Но Дроздово нельзя ломать, – проговорила Лидия Константиновна потерянно. – Здесь школа, помещения комсомольской ячейки…

– Я, увы, ничего не решаю, – сказал архитектор, беря очередной аккорд. – Распоряжаться будет товарищ Берзин. Может быть, все обойдется, если я найду то, что ему нужно.

– Уж, пожалуйста, голубчик, постарайтесь! – нервно вскрикнула учительница.

Верстовский сыграл несколько мелодий, а затем наших героев позвали ужинать. За столом собралось шесть человек: Берзин, шофер Ян, он же повар, архитектор, Опалин и двое учителей. Однако никто не завел речи об усадьбе, потому что умами присутствующих овладел поросенок. Казалось бы, что особенного может быть в свинине, поданной с молодой картошкой – но в 1926 году в деревне было непросто раздобыть даже курицу, и не потому, что птицы ни у кого не водилось, а потому, что хозяева обычно не горели желанием ее продавать. Война, разруха, голод и убийственные эксперименты правительства вроде военного коммунизма привели к тому, что крестьяне теперь предпочитали жить натуральным хозяйством и цепко держались за свою собственность, в чем бы она ни состояла. К тому же в предыдущие годы люди слишком часто видели, как обесцениваются деньги, и перестали им доверять. Лидию Константиновну знали жители нескольких деревень в округе, и тем не менее она сознавала, что никто не продаст ей поросенка. С Берзиным, однако, дело обстояло совершенно иначе: он принадлежал к слишком серьезному ведомству, и потому мало того что поросенок был ему доставлен по первому требованию, но никто и не рискнул просить за него платы.

После ужина начали перетаскивать мебель и вещи. Платон Аркадьевич перебрался в противоположное крыло, поближе к Опалину, а Берзин и его свита (как их про себя называла Лидия Константиновна) заняли несколько комнат в другой части дома, включая бывшую спальню Киселева. Ян притащил из машины патефон с громадной трубой. Военным шагом Каспар Рейнгольдович прошелся по комнатам, зажигая и гася везде электрический свет. В бывшем кабинете Сергея Ивановича он задержался, хмуро оглядывая обстановку.

– Верстовский!

– Я здесь, – бодро отозвался архитектор, появляясь на пороге.

– Завтра начнешь с этой комнаты.

– Слушссс… – выдохнул собеседник.

Не обращая более на него внимания, Берзин бросил взгляд в окно, увидел в сумерках огонек папиросы, усмехнулся и легко перемахнул через подоконник в сад. Через минуту он уже стоял возле Опалина.

– Ну что, – сказал человек из ГПУ, – поговорим?

Глава 22

Повелители иллюзий

Опалин знал, что этого разговора не избежать, и все же чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то в Берзине настораживало его – что-то, что не было связано ни со званием Каспара, ни даже с его родством с жертвой. Кроме того, хотя Иван отдал должное поросенку за ужином, он не забыл, что человек из ГПУ отобрал у него улику. Почему-то Опалину было неприятно, что он так по-дурацки лишился красивой старинной вещи, которая сама приплыла ему в руки. Он и в мыслях не имел присвоить ее или каким-то образом утаить, ему просто нравилось, что она какое-то время будет у него находиться и что он сможет невозбранно на нее любоваться. И вот, пожалуйста – рапиру у него отняли без объяснения причин, и если верить тому, что сказал Верстовский, требовать ее обратно совершенно бесполезно.

– Да, надо поговорить, – буркнул Иван, пуская дым. – Ты слышал? – Он кивком указал на усадьбу. – Насчет привидения?

– Слышал. – Берзин усмехнулся. – Ладно, об этом позже, ты мне лучше вот что скажи: ты уверен насчет Киселева? Ну, что он в Красной армии был… и все такое?

– Уверен. Он бывший красный командир.

– А чего тогда в учителя подался?

– Так он еще до войны учителем был.

– Да? Ну может быть, может быть. Просто сигналы у нас насчет него, – Берзин почесал щеку, – нехорошие.

– Это какие? Что он толстовец, что ли?

– И это тоже, но вообще были подозрения, что он белый.

– У кого?

– А?

– У кого подозрения-то были?

Каспар хохотнул и покачал головой, показывая, что не скажет. Иван поймал себя на мысли, что хотя собеседник всего на несколько лет старше, он почему-то не воспринимается как молодой. «Может быть, так и должно быть, – мелькнуло в голове у Опалина, – ведь он же прибыл сюда, чтобы отомстить». Он ни мгновения не сомневался, что это было главной целью Берзина.

– Ты мне вот что объясни, умник, – заговорил человек из ГПУ, круто меняя тему, – ты доктора зачем увез? Я тебе разрешение давал? Давал или нет? Не давал. Так какого черта?

Опалину не понравился оборот, который принимал разговор. Во-первых, когда он увозил Виноградова, он понятия не имел о существовании собеседника; во-вторых, даже если бы имел, то вряд ли стал бы просить у него разрешения.

– Я его в лечебницу повез, – пробормотал он, смутно сознавая, что его слова выглядят как оправдание, и что если ты начал оправдываться, тебя обязательно дожмут.

– Ну допустим, а если он мне нужен?

– Зачем?

– Да мало ли. На кой ты его увез?

– Если бы не увез, он бы застрелился. Зачем мне лишний труп?

– Застрелился, не застрелился, – передразнил его Берзин, – твое какое дело? Ты кем себя возомнил? Он тебе что, брат, сват…

– Он мне помог, – сказал Опалин в раздражении. – Ясно?

– Чем помог?

– Важную вещь подсказал.

– Какую?

– Ну… Что металлические предметы могут передвигаться, если где-то спрятаны магниты.

– Значит, ты тоже догадался? – спросил Берзин после паузы. – Да, все верно. Братья Вережниковы, Федор и Сергей… ты тоже понял, что главным был вовсе не Сергей, а Федор?

Мысленно Опалин возблагодарил небо за то, что сейчас темно, и собеседник не видит выражения его лица. Чтобы не отвечать, он поспешно затянулся.

– Да, именно Федор, – продолжал Каспар напряженным молодым голосом. – Он был инженером, как ты знаешь. Я несколько лет ломал себе голову, как вообще возможно, чтобы… А ведь все оказалось так просто! Электричество, динамо-машина, спиритизм, столы, которые стучат и движутся само по себе… Все это звенья одной цепи! В стенах дома спрятаны электромагниты. Каким-то образом они связаны с динамо-машиной, и где-то есть потайная комната, из которой можно управлять происходящим. Один братец давал спиритические сеансы и обманывал богатых идиоток, а другой в тайнике включал и выключал магниты, обеспечивая нужные эффекты. А соседям они, конечно, говорили, что устроили электричество из любви к прогрессу. Воображаю, как братья потом хохотали над глупыми курами, которые превозносили их до небес, приводили новых клиентов, завещали свои состояния…

Опалин почувствовал, как у него холодеет лицо. Он понял, что был буквально в шаге от разгадки, и что все время его подспудно мучил вопрос – почему Сергей Вережников, якобы обладавший сверхъестественными способностями, крайне редко уезжал из усадьбы. Почему он, к примеру, не давал сеансы в Петербурге, в богатейшей столице империи, где у него было бы еще больше почитателей и клиентов… почему к нему в Дроздово были вынуждены ездить все, кто нуждался в его услугах, включая могущественного Распутина… И не так уж глуп был временщик, что-то он заподозрил, раз кинул в лицо Вережникову обидное «Все ты врешь, барин…» Все и впрямь было враньем, все! И усадьбу Сергей Иванович практически не покидал, потому что устраивать якобы чудесные сеансы, потрясать посетителей и слыть великим спиритом он мог только здесь, где все было заранее подготовлено для его представлений…

– Но послушай… – пробормотал Опалин, опомнившись. – Стол, который я видел… он же деревянный…

– Конечно, – усмехнулся Берзин. – Металлический каркас находится внутри. Ты видишь дерево, и даже если тебе в голову пришла мысль насчет магнитов, ты тут же ее отметаешь. Только Вережниковы не единственные лже-спириты, которые додумались использовать электромагниты, чтобы выбивать деньги из дураков. Как только я понял главный принцип, я понял и все остальное.

– Значит, твоя мать…

– Да. – Берзин резко мотнул головой, словно ворот давил ему на шею. – То, что видели свидетели, как секира сама собой слетела со стены и ударила ее в горло – это тоже результат действия магнита. Кто-то прятался в потайной комнате, включил магнит и таким образом убил мою мать. Я его найду, – прибавил он недобро. – Найду, и он за все ответит. А еще я найду тех, кто не дал ей спокойно лежать в земле. И когда я доберусь до них, они позавидуют мертвым.

Опалин почувствовал, как папироса обжигает ему пальцы, и поспешно затоптал окурок.

– В этом доме, – сказал он негромко, – есть не только потайная комната, но и потайной ход.

– Что-то подобное я подозревал. А ты откуда знаешь?

Иван рассказал, как Кирюха видел кого-то, кто крался по саду и затем вошел в стену.

– Если он не врет, – закончил Опалин, – и если ему не померещилось, там где-то должен быть потайной ход.

– Потому я и привез с собой Верстовского, – объявил Берзин. – Он знаток всяких таких штук. А Виноградова ты все-таки не имел права увозить, – добавил он, хмурясь, и по его тону Иван понял, что он не скоро слезет с этой темы. – В другой раз, прежде чем что-то предпринять, ставь меня в известность. Ясно?

– Послушай, доктор все-таки приехал сюда не так давно, и его даже не было, когда…

– Та-та-та. – Каспар поднял руку, его лицо подергивалось. – Я сам знаю, кто тут был, а кто не был, ясно? Ты, кажется, не понимаешь, сколько знает врач, к которому ходит все местное население. Ни один шрам от пули, ни одна царапина от него не ускользнет. А ситуации, Ваня, бывают разные. И подозрения возникают разные. А если он мне будет нужен? Что мне, в Москву за ним ехать? Ты себе вбил в голову, что он тебе помог, и потому ты у него в долгу. А вот не надо. Не надо было так думать. Вообще привыкай, что ты никому ничего не должен, это тебе все должны. Иначе каждый будет тебя использовать.

– Ну, тебя-то точно не используешь, – не удержался Опалин.

Каспар засмеялся, но в смехе его звенели нервные нотки, которые инстинктивно не понравились собеседнику.

– Да, я такой, – подтвердил Берзин, неожиданно перестав смеяться. – Ты учти: я все вижу. Будешь мне помогать, я тебе тоже помогу. А если будешь увозить без спросу людей, которые мне нужны…

– Слушай, – перебил его Опалин, которому наскучило выслушивать одно и то же, – ты можешь через свое ведомство навести кое-какие справки?

– Если это связано с делом… – начал Каспар. – Что за справки?

– Смотри. Надо точно узнать, умер Сергей Вережников за границей или нет. Лидия Константиновна получила известие о его смерти, но… сам понимаешь. Что, если он на самом деле жив и вернулся сюда?

– Почему ты так решил? – требовательно спросил Берзин.

Опалин понял, что общими словами отделаться не удастся, и, смирившись, рассказал все. Упомянул и летающий телескоп, и незнакомца, который топтался у него под окном, и портрет, который вернулся на свое место, и золотую посуду, на след которой он случайно вышел – не стал приводить лишь некоторые детали, такие, как эсеровское прошлое Лидии Константиновны и слова Зайцева о его отце.

– То есть этот якобы призрак, который тут бродит, знает, где находится потайная комната, и знает, как там все включается, – резюмировал Каспар. – Летающий стол, летающий телескоп… те же фокусы, и действуют все так же безотказно. – Он нахмурился. – Но даже если предположить, что Сергей Вережников организовал собственные похороны и каким-то образом вернулся в Россию… Зачем ему выдумывать какой-то призрак, гонять комсомольцев и твоего коллегу? Если он где-то в доме спрятал клад, он должен был знать, где именно. Это же просто: ты закопал клад, потом вернулся и выкопал его. Все!

– А если он не знал?

– Ты бы дал кому-то без твоего ведома прятать сервиз из чистого золота? Нет, вот честно: ты бы на такое пошел?

– У меня нет золотого сервиза, – проворчал Опалин.

По правде говоря, у него и фарфорового сервиза не было.

– А ты подумай, – хмыкнул Берзин. – Лично я не верю, что за этими проделками стоит бывший хозяин. Разве что… – Он усмехнулся, и у собеседника мороз по коже пошел от этой усмешки. – Ладно, я попрошу, чтобы навели насчет него справки. Кстати, ты забыл о братце Федоре. Так-то он тоже мог приехать сюда и пугать народ, чтобы без помех искать в доме. Слушай, а если один из братьев спрятал, а второму теперь приходится искать? Может такое быть?

– Почему нет? Но пока мы не найдем призрака, ну, то есть человека, который…

– Мы? – переспросил Каспар с ноткой высокомерного неодобрения. – По-моему, Ваня, ты кое-чего не понимаешь. Я не призрак ищу. Мне нужен человек, который убил мою мать. Призрак меня интересует лишь постольку, поскольку он может быть связан с убийством. Что ты думаешь о Лидии?

Опалин уже привык к манере своего нового знакомого перескакивать с предмета на предмет и потому ни капли не удивился.

– Женщина как женщина. Сложно ей… Огородом занимается, готовит, школа еще…

– Она много лет живет в Дроздово, – уронил Берзин. – Хочешь сказать, она не знала, что тут творилось?

– Ну, она же не все время тут жила…

– Она не знала, что тут творилось? – настойчиво повторил собеседник, повышая голос.

– А ты думаешь, Вережниковы всем выкладывали, чем они занимаются?

– Всем? Нет, конечно. Но она была практически членом семьи.

– Слушай, я видел ее лицо, когда она рассказывала, как карты плясали в воздухе вокруг Сергея Ивановича, – проговорил Опалин. – Она действительно верит, что у него были сверхъестественные способности. Да ты сам подумай: неужели Вережниковы смогли бы столько лет всех обманывать, если бы не держали рот на замке?

– Я не понимаю, что ты делаешь в угрозыске, – хладнокровно заметил Берзин. – Ты же доверчив, как младенец. Дали тебе комнату, накормили дрянными овощами – и ты уже рад. – Опалин вспыхнул и стиснул челюсти. – И не просто рад, а готов наизнанку вывернуться, чтобы найти оправдание человеку, которого обязан подозревать больше остальных. Да-а! – Каспар смерил собеседника взглядом и неприятно усмехнулся. – Слушай, может, тебе другую работу поискать? Ну нельзя же так. Ты свое звание позоришь, товарищей своих.

– Никого я не позорю, – огрызнулся Опалин, пряча за спину руки, чтобы не было заметно, как они сжимаются в кулаки. – У тебя есть что-то против Лидии Ермиловой? Доказательства есть? Не брехня, а железные улики, которые к делу подшить можно?

– Я тебе еще и улики должен искать? – протянул Берзин. – Ты, Ваня, далеко пойдешь. С такой-то наглостью!

Хотя Опалин был взвинчен, от него не укрылось, как легко Каспар допускал в разговоре взаимоисключающие заявления – ведь только что он уверял, что собеседнику нечего делать в угрозыске. «Он что, ненормальный?» – мелькнуло в голове у Опалина.

– Почему ты думаешь, что учительница врет? – спросил он вслух, не особо рассчитывая на ответ.

– Потому что я ей не верю, – хладнокровно отозвался Берзин.

– Ты думаешь, это она искала в доме клад?

– А мы не знаем, что на самом деле ищет твой призрак. Это все только твои догадки. Насчет магнитов ты молодец, что сообразил, но дальше ты так и не продвинулся. – Берзин вздохнул. – Ладно, ничего страшного. Я сам во всем разберусь.

Он развернулся и зашагал к входу в дом, даже не попрощавшись, а возле крыльца яростно пнул какой-то ком грязи, попавшийся ему под ноги. И хотя Опалин не испытывал никакого удовольствия от общения с Каспаром, ему стало совсем неуютно, когда тот ушел. «Конечно, неприятно признавать, но в чем-то он прав… Чего я добился? Ничего. Трясся, когда телескоп летал передо мной… и даже не понял, что все дело в магнитах, хотя доктор говорил о них. Интересно, Берзин и правда думает найти убийцу своей матери? Все-таки столько времени прошло…»

Он прошел в свою комнату, разделся, сунул браунинг под подушку, лег в кровать и через некоторое время погрузился в сон.

Глава 23

Ва-банк

Опалину приснилась заснеженная московская улица, вывески по старой орфографии, давно не чищеные тротуары, покрытые горбатыми ледяными наростами – и верблюд.

Он бежал, волоча за собой сани. В санях сидел хорошо одетый человек, но едва он приблизился, стало видно, что у него нет лица.

Иван пробудился и некоторое время лежал, собираясь с мыслями. Он хорошо помнил, что значит этот сон. Диковинный зверь, запряженный в сани, вовсе не был причудой его подсознания – это был верблюд известного дрессировщика, который вместо лошади катал своего хозяина в 1918 или 1919 году, и тогда же маленький Ваня Опалин видел его собственными глазами.

Зрелище верблюда посреди измученной голодающей столицы надолго стало для него воплощением ужаса тогдашних дней. Опалин помнил, что верблюд двигался довольно грациозно и что у него были прекрасные огромные глаза с поволокой. Он даже не мог сказать, чтобы животное показалось ему каким-то особенно уродливым – и все-таки именно верблюд, бегущий по заснеженной улице и притягивающий взоры редких прохожих, стал в его воображении символом страха, отчаяния, безнадежности. И Опалин точно знал, что сон, в котором появляется запряженный в сани верблюд, предвещает неприятности.

Приведя себя в порядок, Иван отправился искать Лидию Константиновну, чтобы узнать, что будет на завтрак. Проходя мимо классной комнаты, Опалин услышал доносящиеся изнутри голоса и приоткрыл дверь. Стоя со скрещенными на груди руками возле окна, учительница разговаривала с Платоном Аркадьевичем. Утренний свет обрисовывал контуры ее худой фигуры, подчеркивал цветочный рисунок на шали и обтрепавшуюся бахрому.

– Доброе утро, – сказал Опалин.

– Доброе, – отозвался Платон Аркадьевич, поворачиваясь к нему. – Электричества нет, заметил? Свешников сказал, что-то сломалось в динамо-машине, сел на лошадь и поехал искать деталь на замену.

– Где ж он ее найдет? – усомнился Опалин.

– В том-то и дело, – хмыкнул учитель. – Верстовский с раннего утра ходит по дому, все измеряет и заносит в книжечку.

– А Каспар?

– Обследует снаружи другое крыло. По-моему, он считает, что в стене есть потайная дверь.

– Как насчет завтрака? – спросил Опалин, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал как можно более непринужденно.

– От Зайцевой принесли кроликов, Ян их тушит, – сказала Лидия Константиновна. – Ворчит, что это не бог весть какое мясо.

Она умолкла, и в кабинете воцарилось молчание. Никто не торопился нарушить его. Время словно застыло, застыла и троица в классной комнате, и все же даже в этой застылости Опалин чувствовал, что те двое держатся вместе, а насчет него у них уверенности нет.

– Призрак ночью не объявлялся? – спросил он наудачу.

– Нет.

Даже самое короткое, самое обыденное слово можно произнести по-разному, вложив в него разные оттенки. «Нет» Лидии Константиновны было сухо, как пустыня, и лишь чуть-чуть не скатывалось в укор, словно собеседник позволил себе неуместную шутку. Может быть, из-за этого Опалин решил пойти ва-банк.

– Можно было не ломать динамо-машину, – сказал он. – Все равно Берзин догадался насчет электромагнитов. Он знает, как Сергей Иванович устраивал свои чудеса.

Лидия Константиновна оцепенела, все краски сбежали с ее лица.

– Простите? – пролепетала она.

– Я это к тому, что вы можете больше не притворяться, – ответил Опалин беспечным тоном, не переставая, однако, наблюдать за нею. – Берзин понял, что в доме есть потайная комната, откуда управляли скрытыми магнитами. Поэтому столы вертелись, предметы летали… И поэтому однажды эта – как ее? секира? – сорвалась со стены и убила его мать.

– Постой, что значит притворяться… – начал Платон Аркадьевич, но почти сразу же осекся и поглядел на Ермилову. – Вы – знали? – спросил он резко, обращаясь к ней.

Лидия Константиновна сглотнула и покачала головой.

– Нет, клянусь вам… Нет!

– Кто ходил сегодня к динамо-машине? – спросил Иван.

– Послушайте, я ее не ломала! – возмутилась учительница. – Я совершенно ничего не понимаю во всех этих… И вообще к динамо-машине никто не приближался, кроме Алексея!

– Да неужели?

– Ваш сарказм неуместен! – Опалин открыл было рот, чтобы спросить, что такое сарказм, но Лидия Константиновна быстро продолжала, не давая ему вставить слово: – Спросите кого хотите – я не трогала эту проклятую машину! Алексей ее починил после того, как она долгое время стояла сломанная, и он же потом ей занимался…

Опалин застыл на месте. Если Свешников и впрямь чинил машину… должен же он был заметить странности в ее конструкции? Если Берзин прав и она подключена к электромагнитам в доме… Мог Алексей заинтересоваться, в чем дело? Да не мог, а должен! И то, что он никому ни слова не сказал о своем открытии…

– Какой же я дурак, – растерянно произнес Иван.

Все разрозненные частички головоломки, которые находились в его распоряжении и, казалось бы, никак не стыковались, внезапно легли и образовали простой и логичный узор. Сторож, который всегда был рядом, но никогда не попадал под подозрение… А до него в Дроздово работал его отец, на той же должности, и наверняка знал все, что говорили об усадьбе и ее богатствах… И ведь Свешников числился сторожем, но на самом деле его обязанности были гораздо шире. Ему приходилось ухаживать за лошадью, заниматься садом, следить за динамо-машиной – и это не говоря о поручениях, которые ему давали учителя. Почему он не просил прибавки или хотя бы повышения? Почему не заводил собаку взамен той, которую убили? Уж не потому ли, что собака помешала бы его ночной деятельности? А страх, который он якобы испытывал, практически идеально маскировал его истинные намерения. Он будто бы стал пить, узнав о призраке – но не зря же у Лидии Константиновны как-то вырвалось: «Он пьет гораздо меньше, чем вы думаете…» Никогда от него не пахло ни сивухой, ни вином, ни самогоном; он был трезв, как стекло, и гнул свою линию, которая состояла в том, чтобы выдавить из усадьбы ее обитателей и тщательно обыскать дом. Свешников был умен, и хитер, и успел пообтереться в городе, и умело обращал обстоятельства в свою пользу – как, например, слух о смерти Сергея Ивановича за границей; но ему не хватало тонкости, и, например, с портретом, который якобы сам собой вернулся на прежнее место, он явно переборщил. Интересно, нашел ли он спрятанное золото? А может быть, там было что-то еще?

И Опалин побежал искать Берзина. Он забыл о словах учителя, что Каспер снаружи обследует стену, и метнулся в противоположное крыло. Возле двери бывшего кабинета Сергея Ивановича Иван заметил мелкие неровные щепки – и, заглянув внутрь, увидел то, что не так давно было летающим столом. Кто-то долго рубил его топором, оголив спрятанный внутри металлический каркас. Опалин и сам не смог бы объяснить природу чувства, которое охватило его при виде торчащих железок. Что-то, похожее на то, когда мы присутствуем при сбывшемся предсказании – и в то же время с изрядной долей разочарования, что чуда и впрямь не было, а были всего лишь два ловкача, придумавшие не самый банальный способ набивать свои карманы за счет легковерных простаков. Он отвернулся и, внезапно вспомнив, что ему сказал Киселев, двинулся к выходу. «Я должен был догадаться, – твердил себе Иван. – Сам, и даже без подсказок доктора Виноградова. Уже когда я услышал, что второй братец был инженером, следовало насторожиться». Он вышел в сад и, заметив Берзина, подошел к нему.

– Я знаю, кто изображал призрака! – выпалил Опалин. – Это Свешников, сторож… Вчера он понял, что его песенка спета, сломал динамо-машину и сбежал… Его надо догнать! Скажи Яну, чтобы он заводил машину…

– Это твое дело, – буркнул Каспар, разглядывая завитки лепнины на поверхности стены. – Сторож меня не интересует. Он тебе нужен – ну и лови его.

– А потайная комната тебя интересует? Он знает, где она находится!

– Потайную комнату я и так найду с помощью Верстовского, – усмехнулся собеседник. – Кстати, у меня есть идея, где спрятаны электромагниты.

– В стенах, ты уже говорил, – нетерпеливо кивнул Опалин.

– Да не в стенах, а в колоннах. Ты был в кабинете Сергея Иваныча? Что, даже не обратил внимания, как странно там смотрятся колонны? Это же обычная комната. Кто сейчас подпирает потолок колоннами? Так что сдается мне, они там стоят неспроста… И напротив лестницы тоже.

Хотя светило солнце, глаза его ушли в тень и казались двумя провалами на бледном неподвижном лице. Все это составляло странный контраст с его тоном, в котором сквозило торжество. Он был близок к тому, чтобы свести счеты с прошлым, и Опалин поймал себя на мысли, что ему совсем не хочется думать о том, что его собеседник сделает, когда наконец-то доберется до виновного.

– Значит, ты не хочешь мне помочь? – спросил Иван настойчиво.

– Ты зачем сказал Ермиловой о магнитах, а? – прищурился Берзин. – Я же тебя предупреждал. Предупреждал или нет?

– А откуда ты… – начал Опалин, но понял, что спрашивать бесполезно, и что Каспар узнал обо всем самым простым способом – подслушав. – Ладно! Я хотел посмотреть на ее лицо.

– И что?

Опалин пожал плечами.

– Либо она притворяется лучше всех на свете, либо и в самом деле ничего не знала. – Он сделал шаг назад. – Ладно, я пошел. Мне еще надо Свешникова найти.

Опалин не пошел, а побежал. Конечно, у него имелось оправдание – что время было не на его стороне и каждая минута промедления могла означать, что Свешников скроется от него; но едва ли не больше Ивану хотелось избавиться от общества Берзина. «Ишь, чекист… Комиссарствует! Машина, шофер… Не то что я – на своих двоих, и вертись, как хочешь… А все-таки – осел! Лопух я, вот кто… Перед глазами же у меня был этот чертов сторож… Купился! Уши развесил! Ищи его теперь незнамо где…»

Он забыл, что не завтракал, забыл о привидевшемся ночью скверном сне, забыл обо всем. Им владел охотничий азарт. Он еще плохо сознавал природу этого азарта, но чувствовал, что тот придает ему сил и гонит вперед; и азарт этот в своей жизни Иван будет испытывать еще не раз – так часто, что, может быть, он станет смыслом жизни – или подобием последнего.

Добравшись до деревни, Опалин бросился к Зайцеву.

– Свешников удрал! Не исключено, что с кладом… Он верхом, опередил меня! Кто-нибудь его видел? Кто его друзья, родственники, у кого он мог спрятаться?

Зайцев поглядел на него с изумлением и засыпал вопросами; Опалин в нетерпении отмахивался, но ему пришлось все же кое-что объяснить, и он не без удивления заметил, что собеседник не до конца поверил ему.

– Это уж… я даже не знаю… – пробормотал Зайцев, потирая лоб.

Он сказал, что Свешникова сегодня не видел, но обязательно расспросит, не попадался ли тот кому-нибудь на глаза. Что касается семьи, друзей и так далее, то Алексей не женат, родных у него не осталось, по крайней мере, близких. Он дальний родственник попадьи и Пантелея Никифорова, одно время пытался приударить за Дашей, но получил от ворот поворот.

– Если он захочет залечь на дно… тьфу, спрятаться – к кому он может обратиться? – спросил Иван.

Зайцев поскреб затылок и признался, что не знает. Видя, что он ничем не может помочь, Опалин махнул рукой и побежал дальше.

Во дворе Пантелея он наткнулся на Кирюху и стал расспрашивать, не видел ли он сегодня Свешникова. Может быть, тот приезжал к Пантелею?

– Чего не было, того не было, – ответил Кирюха. – Зачем он тебе?

Так как было слишком долго объяснять, что Алексей подозревается в том, что прикидывался привидением и смущал народ, а также посредством магнитов наводил страх на жителей усадьбы, Опалин ответил, что Свешников стащил ценный клад и удрал с ним.

– Вот свезло так свезло! – воскликнул Кирюха. – Эх, почему это был не я? Тогда я бы сразу же посватался к Даше…

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Кирюха ничуть не удивлен тем, что сторож сумел найти клад. По словам Кирюхи, «Алешка всегда был себе на уме, хоть и простачок с виду».

Опалин отправился к кузнецу, но Даша сказала ему, что уже давно не видела Свешникова, и ее отец подтвердил, что тот не появлялся несколько недель. Комсомольцы, которых Иван позже встретил на улице, тоже ничем не смогли ему помочь, но жаждали узнать побольше о Берзине. В домике священника не было никого, кроме отца Даниила, который заверил Опалина, что его супруга считает родство между нею и Свешниковым чисто номинальным и не станет заниматься укрывательством человека, которого подозревают в преступлении. Иван хотел дождаться попадью и самому расспросить ее, но тут ему в голову пришла иная мысль, и он поспешил на вокзал.

– Марфа! – закричал он, стуча в будочку билетерши и злясь, что окошечко закрыто. – А, черт…

– Что ж ты так стучишь, ты ее порушишь, – сказала Марфа с упреком, появляясь из-за деревьев с кузовком, полным грибов.

– Ты не понимаешь, он преступник! – выпалил Опалин.

– Кто преступник?

– Свешников! Это он изображал привидение и удрал с кладом…

Марфа изумилась не менее Зайцева и потребовала объяснений. Потом явился Терешин, и Опалину пришлось повторить всю историю уже для него.

– Нет, его тут не было, – сказал Терешин решительно. – Но раз он верхом, он мог добраться до другой станции, бросить лошадь и сесть на поезд. На твоем месте я бы прежде всего искал лошадь.

Опалин почувствовал, что его душит отчаяние. У него не было сил искать лошадь – и, по правде говоря, не оставалось сил искать двуличного сторожа. С утра Иван ничего не ел, и голод давал знать о себе. Кроме того, деревенские дороги не были ласковы к городскому жителю, и Опалин сбил ноги в кровь. Вид у него был такой потерянный, что Марфа посмотрела на него с сочувствием и оглянулась на мужа.

– Может, ты перекусишь у нас? – предложила она Опалину. – Пешком ты его все равно не догонишь. Тут подумать надо, хорошенько.

Сварливая коза, жуя траву, неодобрительно косилась на хозяев, которые позволили войти в дом прихрамывающему юнцу в мокрой от пота гимнастерке. Она очень хотела боднуть Опалина, но в присутствии Виктора не осмеливалась тронуть гостя, и ограничилась тем, что тряхнула головой и проблеяла нечто злобное.

– Давай, скидывай сапоги, – велел Терешин, когда Марфа убежала на кухню. – И не делай такое лицо, я же вижу, что ты на ногу ступить не можешь. Снимай сапоги, и тебе станет легче. И ноги под стол убери, – добавил он, упреждая возражения Опалина.

Не зная, куда деваться, Иван стащил сапоги – и в самом деле почувствовал себя гораздо лучше. Терешин поглядел на часы, прикидывая, сколько времени остается до следующего поезда, и распахнул пошире окно.

– А теперь расскажи мне подробнее, что там у вас произошло, – сказал он, поворачиваясь к Опалину. – Потому что, честно говоря, я ничего не понял.

Глава 24

История Рейнгольда Берзина

Собака бесшумно вошла в дом, убедилась, что на вверенной ей территории все в порядке и что хозяин сосредоточенно слушает гостя, и так же бесшумно удалилась. На огороде она легла в тень смородинового куста и положила морду на вытянутые лапы. Мохнатый шмель полетал над кустом, пожужжал и убрался восвояси, а разговор в доме все продолжался.

– Ладно, – сказал Терешин, поднимаясь с места, – я сообщу по телеграфу и передам приметы Свешникова. И насчет лошади сообщу.

Он взял у Марфы ключ от будки билетерши и вышел.

– У вас и телеграфный аппарат есть? – спросил Опалин у хозяйки. Ему почему-то казалось, что в будочке может поместиться только касса, и то с трудом.

– У нас все есть, – ответила Марфа не без гордости. – Я билеты продаю, а по телеграфу не умею. Ты ешь, ешь…

– Да ну, что я вас объедаю… – забурчал Опалин.

Но ему пришлось съесть и жареную картошку, и пирожок с яблоками, а тут как раз вернулся Терешин.

– Московский пойдет через двадцать минут, – сказал он жене. Марфа кивнула, забрала ключ и отправилась продавать билеты.

– Опоздали мы с телеграммой, – не удержался Опалин, когда дверь за хозяйкой затворилась. – Надо было сразу же ее отбить…

– Ну послали бы на четверть часа раньше, – пожал плечами собеседник. – И что? Он все равно уже сбежал. Сейчас он или едет куда-то в поезде, или где-то спрятался. Чего ты морщишься?

– Понимаешь, – признался Опалин после паузы, – мне не дает покоя мысль, что он обвел меня вокруг пальца. Я же на кого угодно думал, только не на него!

– А ты не кривись, а вспомни, что на него вообще никто не думал, – ответил Терешин спокойно. – Лично я был уверен, что там каким-то боком замешан учитель. Он точно красный командир?

– Ты прямо как Берзин, – не удержался Опалин.

– Бог миловал, – отозвался собеседник серьезно. – Не шути.

– Ну он тоже все допытывался, действительно ли Киселев… А тебе что-то про Берзина известно? – быстро спросил Иван.

Сидевший напротив него рыжий невзрачный человечек поскучнел и стал смотреть в угол. Опалин покосился на пирожки, остававшиеся на блюде, и украдкой взял еще один. Какая-то маленькая птичка – какая именно, он разглядеть не успел – села на окно, но тотчас взвилась с места и растворилась в солнечном свете.

– Нравятся пирожки? – спросил Терешин, улыбаясь.

– Очень, – ответил Опалин с чувством.

– Ты там поосторожнее с Берзиным, – негромко промолвил человек из ГПУ, пристально глядя в лицо собеседнику; и даже тени улыбки не было теперь на лице Виктора. – Понял?

– По… понял. – Иван неосмотрительно откусил слишком много, и ему пришлось приложить некоторые усилия, чтобы все проглотить. – Думаешь, я непонятливый? Он сюда приехал, чтобы мстить. За родителей своих. Мать убили, отец застрелился…

– До чего же я не люблю все это, – сказал Терешин внезапно.

– Что именно? – не понял Опалин.

– Сказки. – Рыжий человечек усмехнулся. – Ты знаешь, что когда Стрелкову выкопали, муж вернулся за ее телом?

– Знаю.

– И что он сделал?

– А что он мог сделать? Из деревни почти все сбежали.

– Дома мог сжечь, например. Камня на камне тут не оставить. – Говорящий неприязненно прищурил свои рыжие глаза. – Ты что, забыл, что в те годы и за меньшее карали так, что выжившие до сих пор видят кошмары? А он просто развернулся и уехал. А? Как тебе?

– Ну…

Опалин напряженно пытался понять, куда клонит собеседник – и не понимал.

– Ты его знал? – спросил Иван наконец.

– Лично нет, но кое-что о нем слышал. Он, знаешь, был не из тех, кто часто вспоминает о жалости.

– Тогда я ничего не понимаю, – проговорил Опалин после паузы.

– А тут и понимать нечего, – ответил Терешин. – Обычная история. Познакомился с женой в ссылке, жили вместе, сын Каспар, все дела. Дочь еще, кажется, была, но умерла от какой-то болезни. А потом Рейнгольду Берзину приглянулась другая. Все было серьезно, он обещал развестись с Дорой, как только гражданская война закончится, и жениться на своей новой любви. Но Дора была против и кричала, что никогда и ни за что его не отпустит. И когда ее убили здесь, в усадьбе, я думаю, что Берзин выдохнул с облегчением. Все само собой разрешилось, она больше не могла ему помешать. Потому он и не стал мстить, когда ее труп вытащили из могилы. А потом…

Он замолчал.

– Так что же было потом? – не утерпел Опалин.

– Я же сказал: там была другая. Короче, Берзин должен был жениться снова. Но за день до свадьбы его нашли с пулей в голове.

– Не понял, – насупился Иван. – Зачем?

– Что зачем?

– Зачем ему понадобилось стреляться? Все же удачно сложилось. Для него удачно.

– А я разве сказал, что он застрелился? В одной квартире с ним жил его сын.

Опалин вытаращил глаза.

– Ты хочешь сказать, что…

Терешин нахмурился, и Иван не стал заканчивать фразу. Вместо этого он спросил:

– Сколько же ему было лет?

– Сколько? Это было в 19-м году. Вот и считай.

Верстовский сказал, что Берзину сейчас 22, значит, тогда было 15. Застрелил отца, который хотел жениться на другой. Мог ли Каспар это сделать? Почему-то Опалин даже не сомневался, что мог.

– А эта… ну, невеста… Что с ней стало? – спросил Иван.

– А что с ней могло случиться? Поплакала да нашла себе другого. Правда, он был не комиссар, а попроще, и не латыш, а русский, но комната в Москве есть, паек хороший. Много ли женщине надо для счастья?

И опять подтексты слоями поползли из последней фразы – Терешин спрашивал, явно не рассчитывая на ответ, и в то же время глумился над собственным вопросом, и одновременно словно хотел сказать, что женщины разные бывают, и далеко не все обязаны быть такими, как безымянная любовница Рейнгольда Берзина, которая косвенно стала причиной его гибели.

– Я не могу понять, почему его не уличили, – проворчал Опалин, думая о Каспаре.

– Почему? Ну, во-первых, он казался очень расстроенным смертью отца. А во-вторых, у родителей нашлись друзья, которые не дали его в обиду. Потом он пошел служить в ГПУ, ну и…

– Ты давно знал, что он приехал? – не удержался Иван.

– Знал? Нет. Я кое-что о нем слышал и предполагал, что рано или поздно он объявится. Ко мне он не заходил.

– Он к доктору Виноградову заходил.

– Ну это как раз неудивительно. В войну тут одно время жил однофамилец доктора, тоже Виноградов и тоже врач. Лет на двадцать старше Дмитрия Михайловича, но не уверен, что Берзин знает такие тонкости.

«А ты, значит, знаешь?» – мелькнуло в голове у Опалина, и его настигло новое для него и необыкновенно четкое ощущение, что говорить этого вслух нельзя, чтобы не восстановить против себя собеседника. Потому что Терешин, как бы там ни было, находился скорее на его стороне, а не на стороне Берзина.

– Можно тебя спросить? – решился Опалин.

– Попробуй.

– Насчет селькора Герасимова, которого убили в соседней деревне. Это не мое дело, мне просто любопытно. Одни мне сказали, что это случилось из-за того, что он был селькором, другие – что он женщину изнасиловал. А что было на самом деле?

Виктор вздохнул.

– Честно? Не знаю.

– Ты – и не знаешь? – недоверчиво протянул Опалин.

– Просто неинтересно, пойми. Бывают такие люди, которые делают все, чтобы плохо кончить. Некоторые при этом могут дожить до 90, а некоторые – наоборот. Вот и Герасимов был из таких. На войне его хотели расстрелять за мародерство, он дезертировал, потом уже здесь его поймали, когда он пытался поджечь соседский дом, и избили до полусмерти. Он оклемался и подался в селькоры. Хотел в партию, но туда его не приняли. И насчет женщин он слишком много себе позволял, а в деревне этого не любят.

Он говорил размеренно, рассудительно, покачивая носком начищенного сапога, и в каждой его фразе сквозило такое знание людей, что Опалину сделалось завидно. Сам он был нетерпелив и то и дело бросался из крайности в крайность.

– Еще одно, – проговорил Иван, подавшись вперед. – Ходят слухи, что Сергей Вережников вернулся. Ты что-нибудь слышал об этом?

– Он не возвращался, – твердо ответил Виктор.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Ваня, не глупи. Такое событие скрыть невозможно.

– Но если где-то в доме есть потайная комната…

Его собеседник досадливо мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

– Хоть десять. Не возвращался он. Некуда ему возвращаться.

Помолчали. Шмель влетел в окно, покружил под потолком и проследовал наружу. Вдали засвистел паровоз, идущий к станции. Опалин поморщился и, вытащив из-под стола сапоги, стал натягивать их.

– Спасибо за все, – сказал он вполне искренне. – Как ты думаешь, если Свешников захочет спрятаться у кого-то из местных, к кому он пойдет?

– Если он нашел золото, то ни к кому, – ответил Терешин, подумав. – Тут не то что за золото, за медный грош убьют и не поморщатся. А вообще, Ваня, я не знаю. Знал бы – подсказал.

Опалин попрощался с хозяином и шагнул из прохлады дома в прозрачный зной. Состав подкатил к станции, зашипел, лязгнул колесами и остановился. Возле третьего вагона кузнец ссорился с дочерью.

– А я говорю – никуда ты не поедешь, – упрямо говорил Игнат. – И это поезд не в Москву, а из Москвы. Одумайся, Дарья! Из-за какого-то морфиниста портить себе жизнь…

Девушка оглянулась, увидела Опалина и, поджав губы, двинулась прочь. Поезд свистнул, тронулся с места и бодро застучал по рельсам.

Глава 25

Цена головы

Когда Опалин дохромал до деревни, шел уже первый час дня. Изба-читальня заманивала на вчерашний вечер красочным плакатом, который обещал, во-первых, демонстрацию фильма и хроники, а во-вторых, разоблачал религию как опиум для народа. Нижние углы плаката, судя по их внешнему виду, кто-то уже оборвал и пустил на самокрутки.

Подумав немного, Иван направился к дому Зайцева, но того не оказалось на месте. Во дворе Надя качалась на деревянных качелях и обрадовалась, завидев гостя.

– А это правда, что сторож пуд золота нашел? – спросила она своим звонким детским голоском.

– Может быть, – осторожно ответил Опалин.

– А пуд – это много?

– Очень.

– Как же он его унесет?

– Не знаю, – отозвался Иван, думая о своем.

– А может, сторож его зарыл? – допытывалась Наденька. – Я видела, как он в лесу что-то закапывал.

Тут Опалин мигом забыл о натертых ногах, о неудачах, которые постигли его в это утро, и потребовал объяснений. Оказалось, что несколько дней назад Надя видела Свешникова в лесу недалеко от усадьбы, где он клал что-то в яму и тщательно присыпал землей.

– Но ты, конечно, не помнишь, где это было, – проговорил Иван, не веря своей удаче.

– Как это не помню? – обиделась Надя. – Идем, я тебе покажу!

Тут, к счастью, на улице показался ангел-хранитель в образе Кирюхи, ехавшего в телеге, в которую была запряжена понурая мосластая лошаденка. Выслушав Опалина, он вызвался отвести его и Надю на место – что было весьма кстати, учитывая состояние ног нашего героя и то, что он порядком вымотался этим утром. Иван забрался в телегу, посадил Надю рядом с собой, и они поехали.

– Если Пантелей будет ругаться, скажи, что я тебя реквизировал, – заметил Иван.

Кирюха засмеялся и хлестнул лошадь.

– Я тебя еще у дома гробовщика приметил, – сообщил Кирюха.

Опалин не сразу вспомнил, что домом гробовщика по привычке называли избу-читальню.

– Ты комсомольцев искал? Они к этому, к Березину пошли, – продолжал Кирюха.

– К Берзину, что ли?

– Угу. В гепеу.

Настроение у Опалина мигом испортилось. «Это они, значит, на меня жаловаться пошли», – сообразил он.

– А зачем им Берзин? – спросил он, стараясь говорить как можно более равнодушно.

– Как зачем? – удивился Кирюха. – Они на усадьбу нацелились, хотят ее у школы отнять.

– Зачем отнять-то? Усадьба большая, там всем места хватит…

– А они не хотят в одном доме с Лидией Константиновной находиться. Она, говорят, из бывших, мы ей не доверяем. И вообще, говорят, можно сделать одну школу в соседней деревне, а не занимать несколько зданий. В усадьбе-то школа первой ступени, – так тогда называлась начальная школа, – а в соседней деревне школа для ребят постарше. Комсомольцы и предлагают их объединить, а Дроздово, значит, им отдать для заседаний ячейки и вообще. Им у гробовщика тесно, вот они и…

– Слушай, но так же нельзя, – не выдержал Опалин. – Куда Лидии-то деваться? У нее же нет ничего. Куда она пойдет?

– Лидия Константиновна хорошая, – объявила Наденька, вклинившись в разговор, и подбородок выставила упрямо.

– Ну хорошая, а что это меняет? – пожал плечами Кирюха. – И она, и мать ее с господами были, в экипажах разъезжали, а мои родители трудились, не покладая рук. Так и проработали всю жизнь, пока смерть не пришла.

Опалин не нашелся, что ответить. Неожиданно он поймал себя на мысли, что устал и что все ему опротивело. «Хоть бы в тайнике сторожа нашлось золото, – подумал он, – сразу же заберу его и поеду сдавать в Москву, а Свешникова пусть другие ловят. Взвешивание и опись при свидетелях, чтобы потом не говорили, что я чего-то украл…»

Однако когда он в конце концов с помощью Наденьки добрался до тайника сторожа, его ждало разочарование. Возле большого, покрытого мхом камня Свешников закопал вовсе не золото, а что-то куда более легкое, завернутое в старую ткань. Развернув ее, Опалин увидел светлые тряпки, которые странно светились в лесном полумраке, какие-то палки и веревки, соединенные в довольно сложную систему, и желтоватый человеческий череп с выбитыми сбоку зубами. Приглядевшись, помощник агента заметил, что в нескольких местах тряпки пробиты пулями – должно быть, Бураков все-таки не промахнулся, когда стрелял в привидение.

– Милостивый товарищ, – бухнул в голове Ивана голос доктора Виноградова, – мистификация…

Потрогав светящиеся тряпки, Опалин отнял пальцы и увидел, что они тоже светятся.

– Ну да, – пробормотал он себе под нос, – фосфор. Все сходится.

Его душила обида, что взрослые люди, включая его самого, купились на низкопробные, в сущности, трюки, а один из этих людей, агент Бураков, быть может, вообще теперь не поправится. «Делирум… делириум… эх…» Он поднялся на ноги, завернул находки в ткань и в сопровождении Наденьки двинулся обратно к ожидавшей их телеге. Посадив девочку, Опалин велел Кирюхе доставить ее домой, и выражение лица у него было такое, что оробевший возница предпочел воздержаться от вопросов и хлестнул лошаденку, которая затрусила по дороге. Сам Иван направился к усадьбе, где собирался как следует обыскать сторожку Свешникова в поисках улик, которые могли указать на нынешнее местонахождение беглого сторожа.

Скажем сразу же, что ничего особенного Опалину найти не удалось, если не считать разнообразных инструментов, обрывков старых газет, выдранной из переплета книжки о приключениях сыщика Путилина, напечатанной по старой орфографии, и завалившейся за кровать ложки, по виду – серебряной. Кроме того, Ивану попалась пара дырявых сапог, и, осмотрев их, он убедился, что размер их совпадал с размером человека, который стоял под его окнами. Но этот факт не тянул на открытие и вообще косвенно подтверждал, что Берзин был прав, когда говорил, что Опалину нечего делать в угрозыске.

«Упустил, упустил, – думал Иван, сердито сопя, – растяпа, олух! – Он швырнул сапоги в угол, сел на кровать и принялся разглядывать ложку. – Свешников был на диво упорен и настойчив, а все почему? Потому что кое-что, спрятанное в доме, он нашел. Может, не золото, но серебро – уж точно. Конечно, надо будет проверить, спросить у Лидии, знаком ли ей этот предмет…»

И он отправился на поиски учительницы. Из-под большого клена доносились голоса, и Опалин двинулся туда, но, приблизившись, увидел, что Лидии Константиновны среди сидящих за столом не было. Зато имелся Берзин, который развалился на стуле с непроницаемым лицом, его шофер и по совместительству повар Ян, а также городские комсомольцы. Кофейник, изящные чашки и вазочка с вареньем привносили в происходящее идиллическую нотку, но человек наблюдательный сразу же заметил бы, что нет ни сахарницы, ни молочника и что посуда на столе от разных сервизов.

– Мелкобуржуазный типчик, – донеслись до Опалина слова Проскурина. – Вообще не пойму, что он делает в угрозыске…

Чутье не обмануло Ивана: Глеб Проскурин все-таки не удержался от соблазна наябедничать на него товарищу из ГПУ. Дуня, курившая папиросу, заметила приближающегося помощника агента и выразительно кашлянула.

– Здорово, Глеб, – сказал Опалин, оскалившись, после чего с маху шмякнул на стол перед комсомольцем сверток с останками дроздовского привидения. Ткань развернулась, желтоватый череп выкатился и замер возле чашки Берзина.

– Это то, чем Свешников тебя напугал до того, что ты обделался, – продолжал Иван с издевкой. Положим, это было неправдой, но и слова Проскурина о мелкобуржуазном характере Опалина тоже являлись враньем чистой воды. – Тряпки, фосфор, череп… Вот твой призрак, короче. Трусливая рвань!

Проскурин позеленел – но случилось ли это из-за воспоминания о ночном видении, которое напугало его до эпилептического припадка, или из-за того, что Опалин прилюдно унизил его, трудно было сказать. Дуня поглядела на него, на Ивана, и странное дело – в глазах ее мелькнуло нечто вроде одобрения. Однако она отвернулась и сделала вид, что происходящее никоим образом ее не касается.

– Где ты это нашел? – спросил Берзин каким-то странным, осипшим голосом, и, повернувшись к нему, Опалин увидел, что Каспар словно закоченел.

– Сторож состряпал привидение из того, что было под рукой, и прятал его не в сторожке, а в лесу, – ответил Иван. – Мне бы еще разобраться, как Свешников с ним управлялся. Эти палки…

Глеб стукнул по столу кулаком и стал подниматься с места. Он принадлежал к людям, которые неспособны очертя голову кинуться в атаку, и которым нужно некоторое время, чтобы настроить себя на серьезный конфликт.

– Ты меня оскорбил! Какое ты право имеешь…

– Вон пошел, – бросил Каспар, и Проскурин замер. Прощупывая почву в разговоре с Берзиным, он убедился, что тот не испытывает к Опалину особой симпатии; и то, что человек из ГПУ повел себя сейчас столь решительно и грубо, оказалось для комсомольца сюрпризом.

– Товарищ Берзин…

– Я сказал – вон. И ты тоже, – отнесся Каспар к Дуне.

Она внимательно поглядела на Проскурина, повела плечом, словно говоря: «Не стоит его злить», отшвырнула папиросу и встала. Ей надо было обойти Яна, и Опалин впервые понял, что шофер Берзина присутствовал при их беседе, давая знать о себе не более, чем какой-нибудь неодушевленный предмет.

Комсомольцы растворились в солнечном мареве. Каспар дернул шеей и ослабил воротник.

– Ты же это нарочно сделал, да? – спросил он у Опалина, гримасничая. Верхняя его губа задралась, обнажив зубы. – Нарочно принес мне голову моей матери, чтобы посмотреть, как я буду себя вести? А?

Глава 26

Предложение

– С чего ты взял… – начал изумленный Опалин. – Слушай, это череп с кладбища… Я думаю, Свешников залез в могилу, которая… Короче, трупы плохо закопали, и однажды по весне…

– Это череп моей матери, – ответил Берзин мертвым голосом, не сводя взгляда с лица собеседника. – Зубы сбоку выбиты, но остальные я узнаю. Это она. А ты приносишь ее голову… приносишь мне!

И он рванулся с места, едва не опрокинув стол, – рванулся с явным намерением вцепиться Опалину в горло, а может, сотворить и что похуже, потому что правой рукой человек из ГПУ уже нашаривал оружие. Само собой, Иван не дал бы себя в обиду не то что какому-то заезжему чекисту, но и самому посланнику небес, однако тут вмешался Ян, который бросился между противниками. Несколько минут после этого под кленом слышались вопли на нескольких языках, одним из которых был русский в его матерной разновидности. Два стула отлетели в сторону, скатерть стала сползать со стола. В саду показался архитектор Верстовский, поглядел на происходящее и неуклюжей рысью поспешил обратно. Наконец кое-как Каспара удалось утихомирить. Он стоял, пошатываясь, как пьяный; фуражка слетела с его головы, он тяжело дышал. Ян придерживал его за руку и шепотом просил успокоиться. Опалин в который раз повторил, что понятия не имел, что череп…

– Поклянись, – неожиданно потребовал человек из ГПУ, буравя собеседника взглядом.

– Чем клясться? – пожал плечами Иван. – Ну хорошо, клянусь…

– Почему ты мне не сказал? – яростно выкрикнул Берзин.

– Что не сказал?

– Когда прибежал сегодня утром! Когда говорил о стороже! Почему не сказал, что у него была ее голова? Почему промолчал?

– Откуда я знал, что у него было? – стал заводиться Опалин. – Я этот череп случайно нашел!

– Случайно?

– Да! Я же просил тебя помочь, помнишь? А ты сказал, что это тебя не касается!

– Я так сказал? – серьезно проговорил Берзин после паузы. Опалин не мог понять, то ли он ломается, то ли действительно уже ничего не помнит – или не хочет помнить.

– «Сторож меня не интересует» – твои слова? Твои! Дал бы ты мне тогда машину, может, я и успел бы его нагнать… А теперь что?

– Хватит меня держать, – злобно бросил Каспар шоферу. Ян отпустил его, стал поднимать упавшие стулья и поправлять скатерть. Берзин подобрал фуражку, но надевать ее не стал.

– Давай с самого начала, ничего не пропуская, – потребовал он, обращаясь к Опалину. – Как ты нашел голову, ну и… все остальное тоже. И не ври, понял? Я сразу пойму, что ты соврал!

Иван вздохнул и принялся рассказывать подробности, вопреки недвусмысленному приказу Каспара опуская или переиначивая то, что, по его мнению, не имело отношения к делу. Так, в дом к Терешиным Опалин наведался исключительно для того, чтобы попить воды, и задержался там только потому, что натер ноги.

Верстовский высунулся из-за кустов, увидел, что Берзин сел и, по-видимому, внимательно слушает собеседника, и собирался незаметно удалиться, но тут Каспар неожиданно развернулся в его сторону.

– Ну? Что? Есть? – отрывисто бросил Берзин.

– Я нашел проход в дом, – пробормотал архитектор. – Он был немного дальше, не там, где мы решили сначала, но…

– А потайную комнату?

– Еще нет, но я думаю…

– Не надо думать, – огрызнулся Каспар. – Мне нужна эта чертова комната, слышишь? Ступай!

Архитектор исчез.

– Видел, с кем приходится дело иметь? Дерьмо, а не люди. Навоз! И все они такие, стоит только чуть надавить. – Берзин полез за папиросами, но руки у него дергались и ходили ходуном. Он швырнул пачку на стол и несколько раз сжал и разжал пальцы. Желтоватый череп по-прежнему лежал на столе, скалясь совсем как Каспар, и в одной из чашек стыл недопитый кофе. – Значит, так. Свешникова я у тебя забираю. Он мой, ясно? А ты можешь возвращаться в Москву.

– Меня еще не вызывали, – проворчал Опалин, почесывая шею. Он лукавил – никто не должен был его вызвать, но Иван справедливо рассудил, что Берзин не обязательно знает об этом. – Рапира где?

– Какая рапира?

– Ты мне обещал расписку на нее написать. Забыл?

– Ничего я не забыл, – тотчас ответил Берзин. – Рапиру я отправил в Москву, нечего ей тут делать. Расписку дам, не дергайся.

– Я сторожку Свешникова обыскал, там ничего нет, – сказал Опалин. – И где его теперь искать, непонятно.

– Это тебе непонятно, – отозвался Каспар желчно, – а мне очень даже понятно. У нас, знаешь ли, возможностей побольше, чем у вашего ведомства. Да!

Он встал, уверенным жестом нахлобучил фуражку, сунул папиросы обратно в карман, правой рукой взял со стола череп, а левой сдернул скатерть. Все, что только что находилось на столе, разлетелось в разные стороны, но Берзин и бровью не повел. Он бережно завернул череп в скатерть и изобразил губами нечто вроде улыбки.

– Не путайся у меня под ногами, – сказал он Ивану.

– И не собираюсь, – честно ответил тот.

Стоя у окна, Лидия Константиновна смотрела, как Берзин уходит, высоко держа голову. Ян, как тень, двинулся следом за ним. Подождав, когда они скроются из виду, Опалин стал подбирать тряпки и палки, оставшиеся от призрака, осколки чашек и кофейник, который странным образом почти не пострадал, отделавшись только трещиной в крышечке.

– Вы это тоже чувствуете? – не оборачиваясь, спросила учительница у стоявшего за ней Киселева.

– Что именно, Лидия Константиновна? – осторожно спросил тот.

– Как по саду бродит смерть. – Ермилова глубоко вздохнула. – Я поняла, я все поняла. Я не нужна ни в каком времени. Я была не нужна до революции – и тем более не нужна после нее. Я же хорошо относилась к ним – и к Проскурину, и к Демьяновой. Но как только опасность миновала, они сразу же прибежали клеветать на меня и требовать, чтобы усадьбу отдали им…

– Послушайте, – начал Платон Аркадьевич в смущении, – Берзин не может…

– Нет, нет, нет. – Она повернулась и выставила вперед ладонь, словно заграждая ему уста. – Я не хочу больше никаких иллюзий. И Берзин может, и Опалин может…

– Да ничего он не может, – буркнул учитель, не сдержавшись. – Даже отчет о том, что тут творится, он написать не в состоянии. Заглянул я к нему как-то, он бумаги спрятал под газету, ну и…

Он смутился, но Лидия Константиновна, по-видимому, даже не обратила на это внимание.

– Одним словом, там были чистые листы, – проговорил учитель неловко.

– Но сам он вовсе не чистый лист, – сказала Лидия Константиновна задумчиво. – Совсем даже наоборот.

Она явно находилась в том расположении духа, которое Платон Аркадьевич инстинктивно не любил, потому что угадывал за метафорами и странными поворотами разговора отчаяние и, возможно, приближающийся нервный припадок. Он лихорадочно ломал голову, что может отвлечь Лидию, и, как назло, ничто не шло ему на ум.

– Знаете, я завидую детям, – продолжала учительница. – Тем, которые не застали… не застали это все. Они просто растут, набираются знаний… И лет через 15 им будет куда легче, чем нам, несчастным банкротам. Да, мы банкроты, – добавила с горечью она, подумав. – Ни прошлого, ни будущего… А жить хочется! Как же хочется жить, Платон Аркадьевич! Жить, и видеть хорошо одетых людей, и читать хорошие книги, хорошие стихи, а не всяких… Маяковских с Демьянами Бедными…

– Лидия Константиновна, – быстро проговорил учитель, вскинув голову, – выходите за меня замуж.

Он давно искал случая сказать это, но всякий раз что-то мешало; и вот теперь, наконец, решился. Если бы собеседница удивилась, или стала твердить, что она уже немолода, или попросила бы время на размышление – он бы понял, ко всему этому он дано был готов; но Лидия Константиновна взглянула на него даже без особого интереса, так, словно он заговорил о погоде или рассказал какой-то скучный, заезженный анекдот.

– Ну, Платон Аркадьевич… Замуж? Расписаться в этом… как его… загсе? – Ее переносицу прорезали морщинки. – Но это же нелепо, простите…

– Можем и обвенчаться, – объявил Киселев, – отец Даниил устроит.

Лидия Константиновна расстроилась окончательно. Она давно знала, что учитель к ней неравнодушен, но сердца ее он не затронул, и ее вполне устраивало, что она могла положиться на его поддержку, не приближая его к себе. «Господи, как нелепо, – мелькнуло у нее в голове. – И обидеть его не хочется, и… Ничего не хочется. Что же делать?»

– А потом уедем отсюда, – добавил Платон Аркадьевич, видя, что она колеблется, но не понимая причины этих колебаний. – Уедем, и баста.

– Куда же мы уедем? – вяло спросила она.

– В Москву. Я письмо одному знакомому написал… по Царицыну…

Он не стал уточнять, что знакомым этим был товарищ Сталин и что недавно по почте от него пришел обнадеживающий ответ.

– Я… Мне надо подумать, – сказала Лидия Константиновна после паузы.

Он взял ее руку и поцеловал ее – конечно, не так, как Витольд Чернецкий (вот уж кто умел целовать ручки дамам), но все же вполне прилично, и, стоя у окна в разоренном дворянском гнезде, она могла подумать, что не все еще пропало. «Нет; все пропало, – тотчас же сказала себе Лидия, положившая себе за правило всегда смотреть правде в глаза, какова бы она ни была. – И французский у Платона Аркадьевича не свободный аристократический, а учительский, казенный. То, да не то».

Она размышляла об этом и одновременно изумлялась, что на девятом году советской власти может придавать значение тому, какие оттенки французского ей слышатся и кто как целует руку. «Только и осталось, что вспоминать да сравнивать… А ведь я еще совсем не старая; нет, не старая. Отчего же такое чувство, что жизнь прошла, и не было совсем ничего? Отчего?»

– Надо найти новую скатерть, – сказала она вслух, поглядев в окно. В саду под кленом Опалин с мрачным видом вертел в руках треснувшую крышечку от кофейника. – Нехорошо садиться за стол без скатерти…

Киселева восхитили эти слова. Он приписал их самообладанию, гордости и умению держать себя, тогда как Лидия инстинктивно искала предлог, чтобы избавиться от его общества. Она знала, что запасной скатерти нет и что раздобыть новую будет непросто, но тем не менее отправилась к себе во флигель и сделала вид, что ищет в шкафах.

Обедать им пришлось вчетвером, потому что Берзин куда-то уехал вместе с шофером. Странным образом в отсутствие Каспара беседа не клеилась совершенно. Мешал Верстовский – то ли человек ГПУ, то ли нет, и, не сговариваясь, остальные держались по отношению к нему отчужденно. Когда он ушел под тем предлогом, что ему хочется поиграть на рояле, из груди Лидии вырвался вздох облегчения, Киселев свободнее устроился на стуле, а Опалин, подперев щеку кулаком, стал следить за божьей коровкой, которая ползала по столешнице. Он собирался расспросить Лидию насчет серебряной ложки, которую нашел в сторожке, но, поразмыслив, решил отложить этот разговор на потом. В голове Иван лениво прокручивал фразы отчета, который напишет для дела.

«Приехав в б. усадьбу Дроздово, помощник агента уголовного розыска Иван Григорьевич Опалин установил, что призрак был выдумкой сторожа усадьбы, Алексея…»

– Как сторожа звали по отцу? – спросил он вслух.

– Васильевич, – ответила Лидия.

«…Алексея Васильевича Свешникова, который надеялся таким образом изгнать из усадьбы всех жильцов, чтобы без помех искать спрятанный там клад – золотую посуду, которая принадлежала б. хозяевам».

Опалин недовольно сморщил нос. Его мучило, что хотя он с грехом пополам разобрался в происходящем, все нити в его руках оборвались. Сторож удрал, золото найдено не было, рапиру присвоил Берзин, и вообще…

И вообще он оказался на редкость скверным сыщиком. Даже морфинист доктор Виноградов опередил его, догадавшись насчет магнитов и поняв, что призрак является делом чьих-то рук.

«Никогда я ничего не добьюсь в этой жизни», – подумал с горечью Опалин и, допив чай без сахара, похромал к озеру, чтобы искупаться.

Глава 27

Облава

Каспар Берзин развел бешеную деятельность. К вечеру этого дня беглого сторожа искали сотрудники уездного ГПУ, милиция и угрозыск. Приметы пропавшего были разосланы по губернии и за ее пределы, у родственников Свешникова были проведены обыски, которые, впрочем, ничего не дали. Зато удалось найти лошадь – она бродила возле дороги, пощипывая траву. Подкова, которую скверно приладил Игнат, отвалилась.

– Теперь, когда он на своих двоих, далеко он не уйдет! – заявил Каспар.

По его лицу Опалин видел, что Берзин переполнен жаждой мести и что Свешникову не стоит рассчитывать на пощаду, если он попадется сыну Стрелковой. Каспар не сомневался, что сторож был среди тех, кто вытащил его мать из могилы, отрубил трупу голову и повесил его на дереве. Мало того, беглец много лет хранил череп, как трофей, и додумался пустить его в дело, создав призрака.

– Доберусь до него – он мне все расскажет, – сказал Берзин Опалину. – Кто с ним был и кто их надоумил раскопать могилу…

Электричества не было, и Лидия Константиновна достала керосиновые лампы. Керосина, впрочем, в деревне тоже не было, но стоило Каспару нахмурить бровь, как керосин чудесным образом явился. Ян отправился осматривать сломанную динамо-машину, чтобы попробовать ее починить, и вернулся с видом первоклассника, которому задали задачу из вузовского учебника. Улучив момент, Опалин ускользнул во флигель, где Лидия Константиновна, кутаясь в шаль, читала напечатанный по старой орфографии роман Брюсова о древнем Риме, и предъявил ей найденную в сторожке серебряную ложку.

– Да, я помню, это же… – начала учительница и замолчала.

– Один из серебряных приборов, которым пользовались Вережниковы? – пришел ей на помощь Опалин. Он знал, что подсказывать свидетелю нельзя, и все же не мог удержаться. – Много там было предметов?

– Ложки, вилки, ножи. Еще была посуда – сахарница и всякое такое. – Лидия Константиновна вздохнула. – Странно…

– Что именно? – Тон ее заставил Опалина насторожиться.

– Все. То вы приходите с рапирой, которая… которую, я думала, я никогда уже не увижу, теперь ложка… Я ничего никогда не могла тут найти, – внезапно проговорила она. – Раз потеряла сережку в собственной комнате, и она так упала, что никто не мог ее отыскать… А к вам вещи приходят сами. Этот дом вас любит, – добавила она, и ее глаза смягчились. – Ко мне он никогда не относился так хорошо.

Опалин открыл рот, чтобы сказать, что рапиру принес Пантелей, которого смутили слухи о возвращении Сергея Ивановича, а ложку сам он нашел при обыске, но поглядел на собеседницу и понял, что разубеждать ее бесполезно. Она пропиталась духом этой странной усадьбы – и хотя Берзину удалось вырвать у старого дома почти все его секреты, Иван по-прежнему не чувствовал себя тут в безопасности. Он все время ждал, что случится нечто скверное – или мебель пустится в пляс, или потолок рухнет на голову, или кто-то выйдет из стены и набросится на него. Но ничего не происходило.

На следующее утро явился взмыленный молоденький милиционер и доложил, что в тридцати верстах отсюда обнаружен человек, который прячется в лесу. Берзин тотчас оставил все дела, объявил, что надо окружить лес и устроить облаву, сел в автомобиль вместе с Яном и милиционером и укатил, подняв тучи пыли. После его отъезда в усадьбу потянулись гости, причем каждый, как заметил Опалин, пришел с какой-нибудь данью. Речи были сладкие, физиономии – чрезвычайно льстивые и приторные до невозможности. Иван понял, что жители деревни, увидев, что страшный чин из ГПУ не арестовал, не расстрелял и не съел обитателей Дроздово, сделали вывод, что теперь они с Берзиным заодно, и надо во что бы то ни стало с ними подружиться. Даже строптивый кузнец Игнат, кланяясь в пояс, униженно просил прощения, что плохо подковал лошадь, и отправился исправлять свою ошибку. Голова у Опалина шла кругом.

Когда он вышел в сад покурить, его перехватил Зайцев, который настойчиво стал выпытывать, ходил ли кто к Берзину с доносом на него и не пытался ли как-то иначе очернить Никодима в глазах приезжего.

– Тебе же вроде нечего опасаться, – хладнокровно заметил Опалин. – Брат же твой от тифа помер. Или было что-то еще?

– Ничего не было, – быстро ответил Зайцев, но через пару минут сознался, что в революцию был именно тем, кто руководил разгромом земской больницы.

– Это давно случилось, – отозвался Иван, от которого не укрылось, что для человека, имеющего за собой всего лишь один грех, Зайцев слишком сильно нервничает.

– Ну да, – пробурчал Никодим. И слово за слово, признался, что у него был еще один брат, который числится пропавшим без вести на империалистической войне – только в гражданскую этот пропавший без вести воевал на стороне белых и противника в плен не брал, а расстреливал тут же, на месте.

– И что с ним потом стало? – спросил Опалин.

Зайцев вздохнул.

– Уплыл из Крыма. С последним кораблем.

– Жив, значит?

– Наверное, жив. Я не знаю. Я вестей от него давно не имел.

«Давно – это сколько?» – хотел было спросил собеседник, но сдержался, поняв, что это лишнее.

– Слушай, Берзину не до тебя, – сказал Опалин. – Он ищет, кто его мать из могилы вытащил и повесил, и вообще…

Тут Зайцев как-то косо взглянул на него, и Иван без всяких слов неожиданно понял, что собеседник все знает – и кто это сделал, и как это случилось, и почему голова погибшей комиссарши оказалась у сторожа. Знает, но ни за что не скажет, потому что правда слишком многих может подставить под удар.

– Зря он сюда вернулся, – промолвил собеседник как бы про себя. – И зря все это ворошит.

Опалину стало неуютно. Он понимал, что лично ему ничего не грозит – и тем не менее ему вдруг неодолимо захотелось оказаться в поезде, который увезет его обратно в Москву, подальше от Дроздово с его мрачными тайнами и от гражданской войны, которая – он вдруг отчетливо это понял – не кончилась тут до сих пор.

После того, как Зайцев удалился, явился фельдшер Горбатов и произнес путаную хвалу доброте Опалина, который спас доктора, доставив его в клинику. Иван вовсе не считал себя добрым и смущался, когда его хвалили. Прервав фельдшера, Опалин напрямик спросил, чего ему нужно. Помявшись, Горбатов попросил повлиять на Берзина, чтобы больницу поскорее отремонтировали.

– Этим же Зайцев занимается, – напомнил Опалин.

– Ну да, – хмыкнул собеседник. – После того, как сам же ее громил и вынес оттуда весь спирт, это особенно смешно. Ты замолвишь словечко перед Берзиным? Я же не лично для себя прошу, а для людей.

– Попробую, но ничего не обещаю, – буркнул Иван.

Фельдшер крепко пожал ему руку и ушел. Вернувшись в дом, Опалин застал там Лидию в обществе учителя, попадьи и Марфы Терешиной. Матушка Анастасия принесла куриные яйца, а Марфа – арбуз, который, по ее словам, она вырастила даже без парника. Арбуз тотчас разрезали и съели, и неожиданно Лидия Константиновна объявила, что выходит замуж.

– Ах, ах! – оживилась матушка Анастасия, улыбаясь и поглядывая на Киселева, который смутился, как мальчик. – И кажется, я даже знаю, за кого!

Посыпались поздравления, кто-то сказал, что надо выпить за здоровье будущих супругов.

– У нас нет вина, – призналась Лидия смущенно.

– Ничего, я схожу, – сказала Марфа добродушно, поднимаясь с места.

– Подожди, я лошадь запрягу и отвезу тебя, – вмешался Опалин. Она махнула рукой.

– Не стоит, я на своих дойду.

Он не стал настаивать, подумав, что муж ее ревнив и что она не хочет, чтобы ее лишний раз видели вместе с посторонним. Но прежде, чем Марфа успела вернуться, приехал на машине Ян и объявил, что Берзин прислал его за Опалиным.

– Зачем я ему?

– Для опознания, – лаконично ответил шофер.

Надувшись, Иван двинулся к автомобилю. После известия о скорой свадьбе атмосфера в доме разрядилась, все стали говорить и улыбаться по-человечески, и ему не хотелось покидать своих собеседников.

– А что, Свешников не сказал, кто он? – спросил Опалин.

Ян покосился на него и спокойно ответил:

– Боюсь, он уже ничего не скажет.

Яснее нельзя было дать понять, что сторож убит. Настроение у юноши испортилось окончательно.

– Но вы же видели его, когда приехали сюда? – не удержался Иван.

Шофер пожал плечами.

– Никто из нас внимания на него не обратил. По-моему, – он помедлил, – он вообще избегал показываться нам на глаза.

Он говорил по-русски с акцентом, но при этом практически без ошибок и употреблял литературные обороты, явно вычитанные из книг. Опалин забрался в машину, и шофер захлопнул дверцу. Автомобиль был длинный, открытый, со съемным верхом; от нагретых солнцем сидений пахло кожей. Наш герой не сказать чтобы часто ездил на машине, да еще такой, где являлся единственным пассажиром. Ему ужасно хотелось все пощупать и попробовать, но он напустил на себя равнодушный вид и ограничился только тем, что незаметно помял сиденье, проверяя, насколько оно мягко. Потом они долго тряслись по ухабам, Иван держался за какую-то ручку и смотрел по сторонам, раздираемый смешанными чувствами. С одной стороны, ему нравилось ехать без всяких хлопот, с другой – что-то было неправильное в том, что он катит барином, в то время как многие куда более достойные люди передвигаются пешком. «Еду на моторе, как какой-нибудь буржуй, – мелькнуло у него в голове. – Нэпман! – Тут их так подбросило на какой-то коварной колдобине, что все мысли в голове у него перекувырнулись. – Родись я, положим, полвека назад в семье Вережниковых, был бы у меня свой дом с колоннами. И сидел бы я в саду и чай пил. А потом бы спился, наверное, – философски заключил Опалин. – Когда все есть и даже желать нечего, и цели в жизни никакой, человек всегда начинает сходить с ума».

Машина въехала в сумеречный лес, состоящий преимущественно из елей и сосен, и Иван поежился. Потом шофер остановил машину и сообщил, что дальше надо идти пешком примерно с полверсты, пока Опалин не увидит домик лесника. Иван выбрался из автомобиля и зашагал по тропинке. Ему показалось, что он шел никак не полверсты, а пожалуй, что все полторы, когда впереди наконец показался домик. Берзин сидел неподалеку на пне, обхватив себя руками, и по лицу его Опалин понял, что Каспар недоволен собой. На противоположном конце поляны группа людей с петлицами разных ведомств курила, что-то оживленно обсуждая, а примерно на полпути между ними и Берзиным лежали самодельные носилки с чем-то, прикрытым куском рогожи.

– Погляди – это Свешников? – обратился к Опалину Каспар, не вставая с места. – Эту сволочь тут никто не знает в лицо, – добавил он сквозь зубы.

Иван поглядел на него, подошел к носилкам и взялся за край рогожи. Почему-то после слов Берзина он решил, что на носилках окажется труп господина, напоминающего портрет, который сторож вытащил с чердака. Но перед Опалиным оказался вовсе не постаревший Сергей Иванович Вережников, а тот, кого он никак не ожидал здесь увидеть. И оттого Иван растерялся.

– Нет, этого не может быть…

– Что ты там бормочешь? – выкрикнул Берзин, взвившись с места и подскочив к нему. – Кто это?

Широкое, почти квадратное лицо, мощные надбровные дуги, оскал, который даже после смерти источал угрозу. Опалин видел всего одно фото этого человека, но узнал бы его при любых обстоятельствах.

– Понимаешь, Каспар, – проговорил Иван неловко, – это… Короче, тот, кого вы убили – бандит Михельсон.

Глава 28

Напрасные слова

На следующее утро Иван проснулся на железной кровати в своей комнате в усадьбе Дроздово – и, едва открыв глаза, разом вспомнил все, что произошло вчера. Воспоминания эти были малоприятны, и присутствовали в них лесной полумрак, труп убитого Михельсона и шипение Берзина, который сначала ругался, а потом накинулся с обвинениями на тех, кто помогал ему с облавой. А люди там были в том числе немолодые, успевшие повоевать и не боящиеся сопляков с петлицами ГПУ, так что Каспару в ответ пришлось услышать в свой адрес немало интересного. И опять он, брызгая слюной, полез за оружием – но на этот раз Опалин вместо Яна успел перехватить его и оттащил в сторону. Было произнесено много непечатных слов, и единственным, кто не ругался, оказался труп на самодельных носилках, который Берзин в порыве ярости успел даже пнуть. Когда Иван немного остыл, ему стало стыдно, но Каспару, судя по его лицу, не было стыдно ничуть, и когда они тряслись в автомобиле обратно в Дроздово, человек из ГПУ хмурился и смотрел мимо него.

– Какой-то Михельсон… Бандит… Зачем он мне? Мне Свешников нужен! Я его из-под земли достану…

Он зациклился на этой мысли и повторял ее снова и снова в разных вариациях, чем успел порядком утомить Опалина. Про себя Иван считал, что сторожу, скорее всего, удалось ускользнуть. Золото, спрятанное в доме, он, возможно, не нашел, но серебро нашел точно и, поняв, что дело пахнет керосином, сломал динамо-машину и под благовидным предлогом сбежал, прихватив с собой найденное. Если Алексей сумел сесть на поезд и во время пути нигде не привлекал к себе внимания, он мог уехать уже очень далеко. «Сбреет бороду, сменит одежду… Документы – ну, разные есть возможности… Ищи его теперь! Но какой же хитрец…»

Вспоминая об этом сейчас, Опалин заворочался в постели. Ему не давало покоя, что его обвели вокруг пальца, и что вместо того, чтобы присмотреться к сапогам сторожа и задуматься, не мог ли он стоять под окнами, он, Иван, развесив уши, слушал его сказки.

«И Михельсона без меня взяли… Кстати, что он тут делал? И где остальные члены его шайки?».

Ответ на этот вопрос дал за завтраком Каспар Берзин.

– Проверили отпечатки пальцев – действительно оказался Михельсон. В Москве он попал в засаду, убил какого-то ишака и сбежал. Его подельников задержали…

– Кого убил? – машинально переспросил Опалин.

– Кого-то из ваших. Фамилия еще такая странная…

Иван замер.

– Лошака, что ли?

– А! Да, точно, Лошака. Ты его знал?

Опалин попытался собраться с мыслями. Михельсон убил Лошака. Как же так? Лошак не любил, когда его привлекали к засадам, и старался в них не участвовать. Неужели из-за того, что Иван оказался в Дроздово…

– Да, я его знал, – ответил он на вопрос Берзина.

– Дружили? – спросил Каспар, скользнув взглядом по расстроенному лицу собеседника.

– Ну, в общем…

Иван растерялся, не зная, как объяснить – даже не Берзину, а прежде всего себе самому. Как это часто бывает, теперь, когда Лошак погиб, все его недостатки вдруг стали казаться незначительными. Ну, любитель простых решений, напористый, никогда не сомневался в правильности линии партии и комсомола, но ведь не это же было в нем главным. Почему-то Иван прежде всего вспомнил, что у Лошака была мать, которая души в нем не чаяла, и девушка, на которой он собирался жениться. Опалин попытался представить, что они чувствуют теперь, и у него сделалось горько во рту. Убит – застрелен бандитом при исполнении служебных обязанностей; еще один из длинной череды агентов уголовного розыска, ставших жертвами своей нелегкой профессии.

– Мы за него отомстили, – сказал Каспар, который по-своему истолковал растерянность Ивана. Тот поднял голову. Лидия Константиновна мешала чай в чашке, Верстовский молчал, молчал и учитель. Что касается Яна, то он, как и прежде, присутствовал, но как разновидность человека-невидимки. Его, конечно, видели, и в то же время он никак не давал знать о себе, и по его широкому лицу не было понятно, что он думает о происходящем и думает ли вообще.

– Да, кстати, насчет твоего запроса, – добавил Берзин, усмехнувшись. – Мы навели справки. Сергей Иванович Вережников действительно умер в Париже, так что можешь не волноваться. Сюда он уже не вернется.

– А инженер? – вырвалось у Опалина.

– Он теперь не инженер, а пролетарий. На заводе работает. – Усмешка Каспара сделалась прямо-таки адской. – Что вы об этом думаете, многоуважаемая? – Он повернулся к Лидии Константиновне. – Жил человек, не тужил, вместе с братцем выжимал досуха глупых посетителей и считал себя умнее всех на свете, а чем кончилось-то? Чужбина, копеечная должность и – что впереди? Могила на русском кладбище, на которую никто не придет? А?

– А что стало с его женой, как ее – Зинаидой Станиславовной, кажется? – вмешался Иван, видя, что учительница побледнела и стала часто дышать.

– Консьержкой служит, – отозвался Берзин, – это что-то вроде привратницы или швейцара, – пояснил он, видя, что Опалин его не понял.

– Постой. – Иван нахмурился. – Но они же увезли с собой какие-то ценности, деньги…

– Ну увезли, и что? Послевоенный кризис благополучно все съел. К тому же ты забываешь, что если люди привыкли делать деньги из воздуха, они уже не понимают их цены, – насмешливо проговорил Каспар. – Вам что-то не нравится, Лидия Константиновна?

– Мне не нравится ваш тон, – выпалила учительница. Ее щеки порозовели.

– Лида, не надо, – проговорил Киселев, но было уже поздно.

– Какая решительность, – проговорил Берзин, и по блеску его глаз Опалин понял, что тот абсолютно уверен в себе и сейчас раздавит собеседницу точно так же, как давят какое-нибудь насекомое. – Ты слышал, Паша? – повернулся человек из ГПУ к Верстовскому. Архитектор съежился и ничего не ответил. – Вот как надо говорить, когда с кем-то не согласен! Уверен, товарищ Ермилова, – Каспар послал Лидии улыбку, от которой завяли бы цветы, – что вы точно так же высказывали свое недовольство, когда богачка Драгомирова приезжала к Сергею Ивановичу и платила огромные деньги, чтобы он передал ей с того света послание от ее маленькой дочери, умершей от кори. Да? Да? Ведь вам это не нравилось? А когда овдовевшая графиня Орлова хотела связаться со своим умершим мужем через того же Сергея Ивановича, и ради этого продала свои последние ценности? Вам же это не нравилось, да? Вы были так же решительны и высказывались против, товарищ Ермилова?

Последние слова он произнес с такой злобой, что всем присутствующим сделалось не по себе. Нельзя сказать, чтобы Каспар был неправ в своем отношении к бывшим хозяевам усадьбы – но свою правоту он выказывал таким образом, что принять ее было крайне трудно. Лидия Константиновна тихо заплакала.

– А может быть, я заблуждаюсь, – безжалостно продолжал Берзин, – и вы ни слова не сказали против – да, ни слова, – потому что вам было удобно ничего не знать и жить за счет людей, которых обманывали братья Вережниковы. Да, вас это вполне устраивало! В конце концов, если кто-то верит в жизнь после смерти, это его трудности, не так ли? Спиритизм, столоверчение, общение с духами – если кто-то за это платит, то почему бы и нет? Вам не нравится то, что я говорю? – спросил он совершенно другим тоном, мастерски подражая интонациям учительницы. – А мне, например, не нравится, что советских детей учит бывшая эсерка! Вам не дали должность директора, потому что вы бывшая, вы только исполняете обязанности, но на самом деле вы, товарищ Ермилова, вообще не имеете право здесь находиться. Ни единого дня!

Ну выдержав, Лидия Константиновна вскочила и, поднеся ладонь ко рту, бросилась прочь. Киселев бросил тяжелый взгляд на Берзина, но не сказал ни слова и вышел следом за невестой.

– И это – бывший красный командир, который убил больше белых, чем в этом саду деревьев, – уронил Каспар как бы про себя. – Видел, во что она его превратила? В тряпку, о которую только ноги вытирать. – Он покрутил головой и усмехнулся.

Опалин придерживался другой точки зрения – что, несмотря на участие в двух войнах, мировой и гражданской, Киселев тяготел к совсем иным ценностям, и Лидия нравилась ему, потому что им соответствовала. Но вслух Иван сказал иное:

– Ты что, выгоняешь ее?

– Школой она больше заведовать не будет, – холодно ответил Берзин. – И преподавать – тоже.

– Отдаешь усадьбу комсомольцам? – не удержался Опалин.

– Я? Отдаю? У меня нет такой власти, – по усмешке Каспара было понятно, что власти-то, может, у него и нет, но влияние точно есть. – Я тебя, Ваня, не понимаю. Ты вроде наш, а вроде и не наш. Нельзя быть одновременно на нашей и на их стороне, ясно?

Это характерное для него резкое изменение темы разговора (Опалин только потом понял, что то была привычка, усвоенная во время допросов арестованных), застало Ивана врасплох.

– При чем тут сторона, – проговорил он, но сам почувствовал, что его слова звучат неубедительно. – Я… мне просто жалко ее, понимаешь?

– Понимаю. Ты их жалеешь, а они твоей жалостью пользуются. – Берзин прищурился. У него были темные глаза и, что особенно странно при таких глазах, светлые латышские ресницы, казавшиеся единственной неправильной деталью в его сумрачном красивом лице. – Не жалеть следует, а поступать, как должно. – И он спокойно добавил: – Всю эту деревню надо было сжечь дотла, вместе с усадьбой. Если бы один болван так и поступил, я бы не терял сейчас тут время.

У Опалина не было ни малейшего желания спрашивать, кого именно Каспар имел в виду, и он, как и молчавший архитектор, просто притворился, что допивает свой чай.

Глава 29

Потайная комната

После завтрака Опалин ушел к озеру. Там его нашел учитель, который, волнуясь, попросил его поговорить с Лидией.

– Я? – удивился Иван. – А что я могу?

Платон Аркадьевич тяжело вздохнул.

– Она собирает вещи, и все падает у нее из рук… Я не знаю, как ее успокоить. Не знаю! Все было хорошо, мы решили пожениться. Из Москвы пришло письмо, что комната… короче, что комната мне будет, но не сразу. Через месяц, не раньше. И тут этот…

– Ей надо перебраться к кому-то на время, – сказал Опалин, поразмыслив. – Кто-нибудь сможет ее приютить?

Они направились к флигелю, в котором Лидия Константиновна металась, хлопая дверцами шкафов и ежеминутно что-то опрокидывая или роняя.

– Даже собаку… – бормотала она в слезах. – Даже собаку приличные люди не гонят из дома, дают ей умереть у себя…

Потом она рухнула в старое кресло и разразилась рыданиями. Платон Аркадьевич беспомощно посмотрел на нее и неожиданно двинулся к двери. Выражение его лица сказало Опалину все и даже больше, и оттого, бросившись следом за учителем, он перехватил его у выхода из флигеля.

– Стой, дурак… Стой!

– Я его убью! – крикнул Киселев. – Пусти!

– Убьешь, убьешь, и тебя расстреляют, – отозвался Иван. – Хватит! Не глупи! Он скоро уедет, и все наладится… – Платон Аркадьевич рванулся и почти высвободился; тогда Опалин решил применить последнее средство. – Ты спятил? Ее тоже расстреляют, скажут, что она тебя подучила…

Бывший красный командир и толстовец враз как-то обмяк. Воспользовавшись этим, Опалин оттеснил его от входа и стал уговаривать:

– Ей лучше пожить какое-то время в другом месте… Ты сам сказал: через месяц все решится… в плане комнаты… И вы уедете. Все образуется…

– Да что там образуется, – буркнул Киселев. – Я же чувствую – она меня не любит. Как мы будем жить? – Он покачал головой.

Иван был готов взорваться. По молодости он отличался излишней прямолинейностью, и его раздражали сложности человеческих отношений. Если знаешь, что она тебя не любит, зачем навязываешься? И зачем она согласилась выйти за тебя замуж, когда ты ей безразличен?

– У нее много вещей? – спросил Опалин, пересилив себя. – Надо будет лошадь запрячь. У кого она пока остановится?

– Я не знаю, пусть она решит, – отозвался Платон Аркадьевич.

И они вернулись к Лидии. Немного успокоившись, она сказала, что поедет к отцу Даниилу, а там видно будет.

– Боже мой, боже мой… Кто же будет заводить часы? А огород? Я знаю, у меня мало что получалось, но все-таки… А крот? Свешников так его и не поймал… Да! Надо будет нанять нового сторожа, который будет ухаживать за лошадью, следить за садом и вообще…

Опалин предложил Кирюху, и, подумав, остальные с ним согласились. Затем началась возня с телегой, упряжью, перетаскиванием вещей, которых набралось на чемодан и несколько узлов. Наконец Киселев и Лидия уехали. В саду Ян мыл машину, и стайка ребятишек неподалеку глазела на нее с восхищением.

– Где Каспар? – спросил Опалин.

– В комнате с колоннами, – ответил Ян, кивком указав на усадьбу.

Иван направился к дому. Стояла жара, кузнечики стрекотали, как оглашенные. «А ведь я не могу уехать отсюда, пока тут Платон, – внезапно понял он. – Не могу, потому что боюсь, что если уеду, он сорвется и убьет Берзина. Каспару кажется, что если он из ГПУ, он неуязвим, но…»

В бывшем кабинете Сергея Ивановича Вережникова никого не было. Опалин обошел все комнаты крыла – нигде не наблюдалось даже следа Берзина. Хотя Иван знал, что чудеса, происходившие в усадьбе, являлись результатом ловких фокусов, его вдруг прошиб холодный пот. «Этот дом уничтожил Каспара – точно так же, как других до него… – в смятении подумал он. – Нет, не может быть. Но куда же он делся?»

– Берзин! – не выдержав, крикнул он. – Каспар! Ты где?

Ни звука в ответ. Снаружи светило солнце, шофер мыл машину, смеялись дети, трещали кузнечики; здесь же снова воцарилась власть тьмы и раскинулась территория опасных чудес, которые не сулят живым ничего хорошего. Опалин бросился на второй этаж, на чердак – никого. Он вернулся в кабинет и стал беспомощно озираться. Может быть, Каспар спустился в подвал? Но что ему делать в подвале?

Неожиданно камин, напротив которого стоял Опалин, издал странный звук, похожий на скрежет, и стал отходить в сторону. Иван вытаращил глаза. За камином обнаружилось отверстие высотой почти в человеческий рост, и через мгновение оттуда показался чрезвычайно довольный Каспар Берзин.

– Видел бы ты свое лицо! – сказал он и расхохотался.

Следом за ним из отверстия вылез архитектор, и от Ивана не укрылось, что едва ли не впервые на его лице появилась улыбка человека, который имеет основания гордиться собой и проделанной работой.

– Вы нашли потайную комнату? – вырвалось у Опалина, когда он обрел дар речи. – Так она существует?

– Конечно, существует, – ответил Берзин, стряхивая с одежды пыль. – Можешь сам посмотреть, только не трогай там ничего.

Опалин, наклонив голову, полез в отверстие. Он оказался в каменном мешке не самой удачной конструкции, узком и длинном, вписанном в толщину стены. Воздух был спертый, под полом возились и пищали мыши. Света, который проникал из кабинета, не хватало, Иван достал спички и зажег одну из них. Узкий стол, на нем – сложный механизм с рычагами и рукоятками, провода от которых ведут вглубь стены. Спичка погасла, Опалин зажег следующую и двинулся в угол, где ему почудилось что-то темное. Так и есть – простая деревянная кровать с тюфяком, подушкой и казенного вида одеялом, а возле нее на полу какие-то тряпки.

– Самодельные бинты, – прозвенел сзади него голос Каспара. – Кровь давно засохла.

– Я не знал, что Свешников был ранен, – пробормотал Иван.

– Какой еще Свешников? – фыркнул Берзин. – Ты что, до сих пор не понял ничего? Этот тайник в революцию использовали раненые белые, чтобы тут прятаться. И я даже знаю, кто тут был. Нашел кое-что…

– И кто же это был? – не удержался Опалин.

– Тебя не касается, – мгновенно отреагировал человек из ГПУ. – Вылезай, хватит тут топтаться.

Ивану очень хотелось ответить что-нибудь колкое, что раз и навсегда поставит Каспара на место, да вот беда: ничего не шло на ум. И вообще, если уж говорить начистоту, тот оказался молодцом: понял, что в усадьбе была потайная комната, откуда управляли столоверчением и прочими чудесами, привлек к делу архитектора и комнату нашел. «А я только стоял, разинув рот, когда телескоп при мне стал летать… Какой-то сторож провел меня, как младенца! Это уж не говоря о Михельсоне, которого я должен был ловить, а попался он Берзину. Ничего у меня толком не выходит…»

Ему сделалось неуютно от сознания собственной несостоятельности. Он стоял с несчастным видом, а Каспар меж тем говорил архитектору:

– А ты молодец, что заметил разницу в толщине стен тут и в соседних комнатах… Полдела, считай, сделано. Выпишем из Москвы инженера, который починит динамо-машину, и тогда я лично опробую все эти рычаги…

– Как скажете, Каспар Рейнгольдович, – отвечал Верстовский. На его лице вновь застыло привычное для него выражение человека подчиненного, который боится того, кому вынужден подчиняться, и в то же время пытается держаться так, словно все в порядке.

Чувствуя, что в его присутствии здесь нет никакой необходимости, Опалин зашагал к выходу. Уже когда он был за дверью, до него донесся знакомый скрежет – камин вновь пришел в движение, закрывая вход в потайную комнату.

Глава 30

Полет стрекозы

Остаток дня прошел как-то сумбурно. Уездный угрозыск задержал несколько человек, среди которых мог быть Свешников, и Берзин прыгнул в автомобиль, захватил с собой Опалина и отправился на опознание. Однако сторожа среди арестованных не оказалось.

Киселев, уехавший с Лидией, в усадьбу не вернулся, и Опалин подумал, что, наверное, больше его не увидит. К ужину явились комсомольцы и Зайцев с супругой. Всех их пригласил Берзин, – как сначала решил Опалин, чтобы покрасоваться перед ними и похвастаться своим открытием; но в действительности все оказалось намного сложнее. Как бы между прочим Каспар задавал разные вопросы о том, кто из местных жителей чем занимался начиная с 17-го года и вскользь несколько раз упомянул беглого сторожа. От Опалина не укрылось, что от этих упоминаний Зайцев всякий раз не то что ежился, но, в общем, начинал нервничать.

– Он в город подался, ну, как многие… Потом обратно вернулся…

– А чем он в городе занимался, ты в курсе?

– Ну… Служил где-то…

– В том числе в кукольном театре, – сказал Берзин сквозь зубы, и его глаза вспыхнули. – И это очень ему помогло, когда он придумал так называемого призрака… Ваня!

– А? – Опалин подпрыгнул на месте.

– Ты спишь, что ли?

– Почему я сплю? – обиделся Иван. На самом деле он обратился в человека-невидимку, как Ян. И как Верстовский, который замкнулся в молчании и, казалось, был поглощен только тем, что ел и пил.

– Вот Ваня думает, что Свешников не нашел золотой сервиз, – сказал Берзин, усмехнувшись. – Серебро нашел, а золото – нет. Скажи-ка, Никодим, а серебро случайно не твой папаша прятал? Он был ведь предан господам, как мне говорили. А?

Зайцев покраснел и стал горячо защищать своего родителя. Впрочем, он все же вынужден был признать, что старый Евстигнеич был идеологически некрепок и до мозга костей пропитан духом прогнившего царского режима.

– Бардак тут у вас. – Берзин прищурился и почесал подбородок. – Ничего, мы порядок-то наведем…

На горе себе, Глеб Проскурин горячо и откровенно подхалимски вздумал поддержать собеседника. Каспар повернулся к комсомольцу, и по выражению его лица Опалин угадал, что сейчас произойдет нечто скверное.

– Вы, товарищ Проскурин, сейчас говорили совершенно правильные слова – что деревня нуждается в твердой руке и сильной власти. Так вот, дорогой товарищ, власть должна понимать, что она делает. Нельзя показывать съемку похорон Ленина вместе с веселой комедией – даже для того, чтобы привлечь народ. Это головотяпство, и по-хорошему вы должны за него ответить…

– Я ему говорила, что нельзя так делать, – вмешалась Демьянова. – Ваня, скажи, ты же был, когда мы спорили!

Однако Опалин недооценил Берзина, у которого в запасе оказался великолепнейший козырь; и козырем этим он прихлопнул Проскурина, как муху.

– Впрочем, что ожидать от человека, двоюродный брат которого сидит в Риге и пишет для эмигрантской газетенки, – мягко промолвил Каспар. И, развалившись на стуле, стал ждать, что последует за его словами.

Глеб побелел – и то была отнюдь не фигура речи. Все краски сбежали с его удлиненного лица, а на впалом виске часто-часто забилась жилка.

– Товарищ Берзин… Я давно отказался от своего двоюродного брата… Я не поддерживаю с ним никаких отношений…

– Все так говорят, – уронил Берзин. Верхняя его губы задралась, обнажив зубы. А Проскурин, словно не понимая, что здесь и сейчас оправдания не могут привести ни к чему хорошему, страстно ринулся оправдываться. Опалин не жаловал комсомольца, но ему не нравилось, когда человека растирают, словно плевок; а Каспар занимался именно этим. И, словно ему мало было унижений Глеба, он прицепился к Демьяновой, у которой тоже имелись неблагонадежные родственники, только связанные с церковью, а затем прозрачно намекнул, что знает все о братьях Зайцева. Все это, с точки зрения Опалина, было совершенно излишне, и, когда гости ушли (с облегчением, которого даже не пытались скрыть), он не удержался и спросил у Каспара:

– Ты чего такой злобный?

Если бы Иван был лет на десять старше (и, стало быть, в несколько раз умнее), он бы не стал задавать такого вопроса, потому что понимал бы: перед ним человек, который таскает с собой свой ад, и хотя кому-то может показаться, что такое бремя причиняет Берзину мучения, на самом деле ему нравится заражать адом все вокруг. Но Опалин имел глупость разразиться целой тирадой о том, что нельзя упрекать людей за то, какие у них родственники, потому что…

– Ты знаешь, как умер отец Свешникова? – перебил его Каспар.

Иван напряг память. Кто-то при нем упоминал о том, что старый сторож усадьбы умер, но он не выяснял, как именно это произошло.

– Его расстреляли за спекуляции, – сказал Берзин. Опалин таращился на него, не понимая – и внезапно догадался.

– Уж не твоя ли мать приказала его расстрелять?

Каспар дернул головой так, словно ему жал шею воротник.

– Теперь ты понимаешь, почему он отрубил ей голову, – проговорил Берзин сквозь зубы. – Ну а теперь попробуй сказать мне, что родственники не важны!

В его тоне звенела такая ненависть, что Опалин не нашелся что ответить. Он предпочел уйти к себе и заняться составлением отчета о поездке в Дроздово. Отчет этот, впрочем, был заколдован точно так же, как усадьба, потому что упорно не желал продвигаться дальше первой фразы.

«…прибыв в б. усадьбу Дроздово, помощник агента угрозыска Иван Опалин обнаружил…»

Что обнаружил-то? Нервничающих людей? Летающий телескоп? Собственную профнепригодность?

Дело осложнялось еще и тем, что Опалин в принципе ненавидел бумажную работу. «Вот, допустим, Карп Логинов… – вспомнил он одного из коллег. – Почерк отличный, излагает всегда по существу, начальство на его отчеты не нарадуется. Эх! Секрет он, что ли, знает какой-то…»

Он сидел за полночь, извел пять листов бумаги и так и не написал ничего путного. Проснулся Опалин поздно. Воды в рукомойнике не оказалось, и он отправился умываться к озеру. В саду Ян драил машину. Патефон он поставил на подоконник одной из комнат, и из-под иглы лился хрипловатый джаз. На сверкающей трубе патефона играли солнечные блики.

– Завтракать будем? – спросил Опалин.

– Уже, – лаконично ответил Ян.

– В смысле?

Выяснилось, что завтрак Иван проспал, а Берзин велел его не будить. Данное обстоятельство ничуть не улучшило настроения Опалина. На кухне он нашел немного хлеба и остатки сыра, но на полноценный прием пищи это не тянуло. Заметив издалека Кирюху, Иван направился к нему. Тот бродил возле сторожки, не решаясь зайти.

– Платон Аркадьевич сказал, что меня могут взять на место сторожа. Я буду тут жить, да? В своем доме?

Опалин начал объяснять, что дом так себе и что внутри по печке ползают тараканы, но посмотрел на лицо Кирюхи и замолчал.

– Слушай, тут такое дело… – смущенно начал Иван через минуту. – Надо у Берзина спросить, согласен ли он, чтобы ты был тут сторожем. У тебя никаких подозрительных родственников нету?

– У меня вообще никого нет, – удивленно ответил Кирюха. – Ну, Пантелей только, но он не в счет, потому что сволочь.

– Нно, пошла!

Опалин повернулся. По главной аллее ехал Киселев, правя школьной лошадью, и вид у него был такой, словно он готовится к штурму. И тут с Иваном что-то случилось: он почему-то необыкновенно живо представил себе Платона Аркадьевича в шинели и папахе, где-нибудь возле тачанки или верхом и с шашкой наголо. И образ этот ничуть не противоречил скромному учителю и стороннику учения Толстого, а напротив, словно логически вытекал из его личности, хотя тут не было ничего, похожего на логику, а, наверное, лишь вечная противоречивость русского характера, способного – в зависимости от обстоятельств – на все что угодно и даже на большее: на то, на что не способен никто другой. «Пулемета только не хватает, – мелькнуло в голове у Опалина, – а так – вылитый красный командир, хоть сейчас портрет с него пиши». Подъехав к ним, Киселев осадил лошадь. Он словно помолодел на десяток лет и обрел энергичность движений, в которой не было ничего учительского.

– Где этот?.. – спросил он, не договаривая, но интонацией ясно давая понять, как он относится к тому, кто имеется в виду.

– Где-то, – ответил Опалин. – Я его сегодня еще не видел. Как Лидия Константиновна?

– Настолько хорошо, насколько может чувствовать себя человек, которого выгнали на улицу, – ответил Киселев сквозь зубы. – Я за вещами приехал. Ноги моей больше тут не будет.

– И школу бросаешь?

– Все бросаю. К черту! – Платон Аркадьевич соскочил на землю. – Одного себе не могу простить: что в морду ему не дал.

– Кому не дал? – спросил Кирюха нервно.

Не отвечая, Киселев двинулся к крыльцу. Туча закрыла солнце, и по земле поползла холодная серая тень. Ветер закружил осыпавшиеся лепестки жасмина. Стрекоза с прозрачными крыльями покрутилась возле кустов, зависая в воздухе, потом метнулась куда-то вбок и пропала.

– Платон, не дури, – попросил Опалин, который едва поспевал за широкими шагами Киселева. Кирюха почти бежал.

– Без тебя разберусь, что мне делать, – огрызнулся бывший красный командир. – Ян, он в доме?

Шофер поглядел на его лицо, бросил тряпку, которой чистил машину, и вытер руки.

– Я вас провожу.

– Я не барышня, чтоб меня провожать, – сказал как отрезал Киселев, и мысленно Опалин приготовился к худшему. Хлопнула входная дверь, мелькнули перед глазами стенгазеты и рисунки учеников. – Берзин! – заорал Платон Аркадьевич. – Иди сюда, есть разговор!

– Наверное, он обследует потайную комнату, – буркнул Опалин, когда стало ясно, что никто не отзывается.

– Какую еще комнату? – изумился Киселев.

Иван объяснил, и все вчетвером двинулись к бывшему кабинету Сергея Ивановича Вережникова. Ян поглядывал на взвинченного учителя и хмурился. В кабинете они действительно увидели Каспара Берзина, но разговора с ним не вышло по той простой причине, что человек из ГПУ был мертв. Кто-то проткнул его рапирой Борджиа насквозь с такой силой, что конец ее застрял в стене, и потребовались усилия двух человек – Опалина и бывшего красного командира – чтобы ее извлечь. Осмотрев тело, Иван констатировал, что Каспара убили совсем недавно – быть может, несколько минут тому назад.

Глава 31

Кротовья нора

– Откуда здесь рапира? Ян! Он же сказал мне, что отправил ее в Москву…

– Никуда он ее не отправлял!

– То есть он соврал? – разозлился Опалин.

– Да! Нет! – Шофер схватился за голову. – Я не знаю…

Откуда-то доносилась бодрая звуковая волна, и почему-то Иван разозлился еще больше.

– Выключи эту чертову музыку! – заорал он.

Ян метнулся к двери, остановился, поглядел на тело, которое положили возле стены, на обступивших его людей. Платон Аркадьевич был мрачен, Кирюха таращил глаза, Опалин чувствовал, что его накрывает отчаяние. Убийство служащего ГПУ – это, знаете ли, не кошелек в трамвае свистнуть. Тут отчетливо пахнет расстрелом, и не помогут убийце ни пролетарское происхождение, ни…

– Кто ж его так? – проговорил Кирюха шепотом.

– Когда ты его видел живым в последний раз? – набросился Опалин на Яна.

– Совсем недавно… – бормотал шофер. – Он заводил часы после завтрака…

– Часы?

– Ну да, большие часы, напольные, в другой комнате…

– В столовой?

– Да.

– Он был один?

– Один, да.

– Ждал кого-нибудь?

– Что?

– Я спрашиваю: он кого-нибудь ждал этим утром?

– Он… Он все надеялся, что ему сообщат насчет Свешникова. Ну, что его поймали…

– Кто входил в дом?

– Я никого не видел.

– Хорошенько подумай!

– Я тебе говорю: никто не входил! Никто!

Звуковая волна стала громче.

– Выключи музыку, или я разобью твой проклятый патефон, – вмешался Киселев. И когда Ян убежал, учитель повернулся к Опалину.

– Не надо на меня так смотреть, – отчеканил бывший красный командир. – Я его не убивал.

– Тебя видели, когда ты ехал сюда?

– Меня? Ну видели.

– Кто?

– Пантелей, дети, еще кто-то из деревенских. Ваня, а ты где был?

– В саду, с Кирюхой. – Опалин нахмурился. – И мимо нас никто не проходил.

– А где архитектор? – внезапно спросил Киселев.

– Не знаю. Как он вошел? – Иван говорил не о Верстовском, а о том, кто приколол Берзина к стене, словно бабочку. – Через потайной ход?

– Брось, в саду был Ян. Он бы заметил.

– Тогда только черный ход остается. С той стороны, где огород.

– Ты куда? – крикнул Платон Аркадьевич, когда Опалин бросился к выходу.

– А ты как думаешь? Я же все-таки из угрозыска!

Музыка умолкла, словно ее обрезали бритвой, и, спеша к черному ходу, Опалин подумал, что она заглушила предсмертный вскрик Берзина – если, конечно, он вообще успел перед смертью крикнуть или застонать. «Несколько минут… а, черт! Может, он и не успел далеко уйти…» Он выскочил из дома, окинул взглядом сад – никого; стал искать на земле следы – кажется, трава кое-где примята, словно совсем недавно по ней кто-то шел или бежал. «Эх, на земле бы найти хороший отпечаток…» В нем боролись два взаимоисключающих желания – чтобы тщательно осмотреть все вокруг, требовалось время, а он не имел права задерживаться, если и впрямь хотел нагнать убийцу. И он побежал.

«Тот, кто его убил, должен был прийти из деревни… Если, конечно, это не был Верстовский. Надо будет обязательно его найти и проверить али…»

Он не успел додумать слово «алиби», потому что внезапно потерял равновесие, взмахнул руками и самым нелепым образом рухнул на землю. Грядки огорода отчасти смягчили падение. Опалин попытался встать – и обнаружил, что провалился правой ногой в какую-то дыру.

«А, чтоб тебя… Это же кротовья нора!»

Он рвался бежать дальше – но правый голеностоп ожгло сильной болью, и Иван с ужасом понял, что теперь не может даже толком ступить на ногу. От дома к нему бежали двое; он через силу сделал несколько ковыляющих шагов и остановился. Подбежавшим к нему учителю и шоферу он объяснил, что с ним произошло, не скупясь на ругательства.

– Так, – сказал Платон Аркадьевич, – обопрись на меня, я отведу тебя обратно, и пошлем за фельдшером. Ян! Может, тебе для погони лучше машину взять?

– Он не проедет тут на машине, – сказал Опалин. – Слушай, брось меня, помоги ему. Тот, кто убил Берзина, вряд ли успел далеко уйти…

Однако Киселев не стал его слушать, а помог добраться до дома, после чего послал Кирюху за Горбатовым.

– Признайся, ты просто не хочешь, чтобы его поймали, – сказал Опалин. Он лежал без сапог на кровати, кусая губы. Правая нога его в суставе распухла, и кожа краснела на глазах.

Киселев загадочно посмотрел на лежащего, усмехнулся и подошел к натюрморту.

– А все-таки у нее был некоторый талант, – сказал он, разумея, очевидно, служащую теперь в Париже консьержкой Зинаиду Станиславовну. – Нет, Ваня, я ничего уже не хочу. Морду Берзину хотел набить, это да, но теперь это уже не имеет значения. А что касается того, кто его убил, – он передернул плечами, – мне все равно, поймают его или нет.

Через час Кирюха привез фельдшера, и Горбатов, осмотрев ногу Ивана, объявил, что тот, очевидно, повредил связки. Лекарств никаких у фельдшера не было, и он лишь посоветовал почаще прикладывать лед и поменьше двигаться как минимум ближайшие несколько дней. Льда не нашлось, и Опалин просто лежал, перекатывая в голове мучительные мысли.

Вскоре вернулся Ян, волоча за собой Верстовского, под глазом у которого красовался фингал. Архитектор протестовал и кричал, что он ничего не знает об убийстве, и вообще с позволения товарища Берзина он после завтрака отправился осматривать местную церковь.

– И ты не возвращался сюда? – заорал шофер, нервы у которого, видно, были на пределе. – И не проткнул его… – Он от волнения забыл нужное слово и сделал такой выразительный жест, что архитектор в испуге отшатнулся.

– Я его не трогал! Клянусь вам! Я был в деревне, меня там видели…

Тут вмешался Киселев и сказал, что надо послать за товарищами из ГПУ, которые будут вести следствие, а он пока проследит, чтобы Верстовский никуда не сбежал. Признав справедливость его доводов, Ян оставил архитектора в доме, сел в машину и уехал. В его отсутствие в усадьбу наведался крайне встревоженный Зайцев, следом за которым явилась изнывающая от любопытства матушка Анастасия. Убитого уже отнесли в его комнату, которая по случайному совпадению оказалась бывшей спальней Киселева (по современным правилам криминалистики тело не передвигали бы до того, как фотограф и эксперты закончат свою работу, но тогда в работе позволяли множество недопустимых с нынешней точки зрения вольностей). Кто-то (кто именно, Опалин так никогда и не узнал) закрыл Берзину глаза, и на лицо мертвого то и дело садилась муха. Попадья поглядела на нее и вздохнула.

– Такой симпатичный молодой человек был, – сказала она. – А ведь мог бы жить и жить!

Для расследования убийства были привлечены те же силы, что и для поимки Свешникова, и они рьяно взялись за дело. Допросили всех, кого только можно было допросить, особое внимание обращая на алиби тех, кто имел хотя бы тень мотива – а таких по причине поведения Берзина в предпоследний день его жизни набралось немало. Выяснилось, что и в самом деле у безупречных городских комсомольцев имеются неблагонадежные родственники, а Зайцев кое-какие факты о своих родных от партийного комитета утаил. Также выяснилось, что у Верстовского практически стопроцентное алиби, равно как у Киселева и у Лидии Константиновны. На всякий случай проверили и шофера Яна Сеппа, но не нашли ничего подозрительного и переключились на Опалина.

Иван только впоследствии понял, что если бы он нашел труп Берзина в одиночку, то не миновать бы ему неприятностей и как минимум – подозрений в убийстве. Но так как, помимо него, имелись трое свидетелей – Ян, Кирюха и Платон Аркадьевич – и так как они видели среди прочего, как он пытался вытащить рапиру и даже толком не знал, как браться за ее рукоять – а между тем лезвие вогнали в тело с чудовищной силой – дело решилось в его пользу. И тем не менее ему пришлось объяснять, что он делал, начиная с самого утра, и почему ему вздумалось ходить к озеру.

– Воды в рукомойнике не было, ну и… Воду Лидия наливала, она за этим следила. А Берзин ее выставил…

– Значит, просто умыться ходил? – спросил его собеседник, колюче прищуриваясь.

– Ну да.

– И полотенце с собой захватил?

– Да. Я через плечо его перекинул. – Опалин нахмурился. – Слушайте, только не надо мне говорить, что я встал, зарезал Каспара и пошел мыть руки. Он бы не дал мне эту чертову рапиру и вообще…

– Вообще – что? – благожелательно осведомился собеседник, видя, что Опалин запнулся.

– Я вообще не понимаю, как он к себе подпустил кого-то с оружием. Ну… короче, он был не такой человек, понимаете? Или кто-то застиг его врасплох, или это был тот, от кого он не ждал ничего подобного.

– Да? И кто же именно?

– Я не знаю.

– Ладно, мы во всем разберемся, а теперь скажи мне вот что. Шофер вспомнил, что ты возвращался в дом после того, как он сказал тебе, что они с убитым уже завтракали. Что ты там делал?

– Пошел на кухню. Еду искал.

– Прямиком на кухню?

– Да.

– И что?

– Хлеб там был, немножко черствый, но ничего. Сыра кусок нашелся. Я их съел. Потом из окна увидел Кирюху и вышел к нему.

– Берзин тебе не попадался?

– Я его не видел со вчерашнего дня.

– И пока ты был на кухне, ничего подозрительного ты не слышал?

– Если бы слышал, сразу же сказал бы. За кого вы меня принимаете?

Несмотря на запрет фельдшера, Опалин на следующий день поднялся с постели и отправился искать шофера. Тот сидел в столовой, напротив часов, которые теперь стояли, и о чем-то мрачно думал.

– Ян, – сказал Опалин, – кто скрывался в потайной комнате?

– А? – Шофер дернулся.

– Каспар сказал, он понял, кто прятался в потайной комнате. Кого он имел в виду?

– Я не понимаю, о чем ты. – Ян нахмурился.

– Он сказал, что во время гражданской войны там прятались белые, и сказал, что знает, кто именно. – Опалин почувствовал, что начинает сердиться. – Ты что, не понимаешь? Его ведь могли убить из-за этого! Если тот, кто там прятался, до сих пор живет где-то поблизости…

– Он много чего говорил, – ответил шофер хмуро. – Но там ничего не было. Только эти рычаги, которые управляют магнитами, кровать и старые бинты. И еще он нашел рубль.

– Рубль?

– Да, царский рубль, серебряный, но никаких документов, ничего такого. Какое это имеет значение, если его убил Свешников?

Опалин вытаращил глаза.

– Он что, вернулся? Кто это сказал?

– Видели, как он бродит неподалеку от усадьбы, – холодно ответил Ян. – Если бы ты умел делать свое дело и арестовал его вовремя, ничего этого не случилось бы.

– Кто его видел? – Иван по-прежнему ничего не понимал.

– Жители деревни.

«Точно так же, как они в гражданскую видели якобы вернувшегося Сергея Ивановича, чтобы свалить на него свои грехи?» – хотел было спросить Опалин – но удержался. Даже ему было ясно, что версия о стороже, который зачем-то вернулся туда, где его искали, и усугубил свое изначальное преступление тем, что убил служащего ГПУ, шита белыми нитками. Но Платон Аркадьевич сказал ему, что именно эту версию следователи сейчас и разрабатывают.

– Я не понимаю, зачем Свешникову возвращаться, – бормотал Опалин, ожесточенно ероша волосы. – Не понимаю!

– А между тем все очень просто: он нашел серебряные приборы, которые были спрятаны в доме, а золото не нашел, – спокойно пояснил Киселев. – Жадность, Ваня, обычная жадность. Предположим, ему осталось обыскать совсем небольшую часть дома, и он решился. А тут Берзин. Ну и…

У Опалина пропала всякая охота спорить. Он почувствовал, что версия о стороже-убийце всех устраивает, потому что при таком раскладе можно не трогать коммуниста Зайцева и комсомольцев и вообще представить дело как случайное убийство. На всякий случай, впрочем, арестовали Пантелея, который долгое время держал рапиру у себя, а дома у него при обыске нашли еще кучу добра, натасканного из усадьбы в годы революции. Обозленный Пантелей сдал еще нескольких жителей деревни, и таким образом удалось отыскать еще некоторое количество украденных вещей, которые опознала Лидия Константиновна.

– Сами же говорили – грабь награбленное, – ворчали в деревне, – а теперь отымают…

Следствие чрезвычайно заинтересовалось тем, что в доме могло быть спрятано золото, и Верстовского заставили еще раз промерить и простукать все стены. Тщательно обследовали флигель Лидии и даже сторожку, но нашли только один тайник – в потайной комнате под полом. Лежали в нем только обрывки газет, напечатанных по старой орфографии, и следователь предположил, что в тайнике хранили хозяйское серебро, а в газеты заворачивали отдельные предметы.

– У Свешникова в сторожке ты нашел серебряную ложку, – сказал он Опалину. – Все сходится. Серебро сторож отыскал, золото – не успел, от жадности вернулся в усадьбу, чтобы поискать еще, напоролся на Берзина, убил его и убежал.

– Но ведь отец Зайцева говорил, что золотого сервиза больше нет, – напомнил Иван.

– Да мало ли кто что говорил, – усмехнулся следователь. – Что, если Берзин нашел золото, а Ян его убил и золото припрятал? Вот тебе и объяснение, почему Берзин не опасался того, кто взял рапиру.

– Убил его, пошел мыть машину и слушать веселый джаз? – пробормотал Опалин.

– Это я так. – Следователь почесал щеку. – Сепп интернационалист, в Красной армии воевал и награды имеет, потом, значит, в ЧК попал. И не смотри, что он шофер – у него друзей много. Прямых улик против него нет. И против тебя нет, – добавил следователь после паузы.

– Я его не убивал. – Иван стал заводиться.

– А тебя никто и не обвиняет. Мы о тебе справки навели. Все знаем, и где ты шрам свой получил, тоже знаем. А еще мы знаем, что Каспара Берзина убил Алексей Свешников. Мать Каспара расстреляла его отца, так что мотивчик у сторожа был – не подкопаешься.

Опалин заколебался, но все же решил сказать то, о чем думал.

– А вам не кажется, что Каспар… что Берзин предпочел бы, чтобы вы нашли того, кто… Кто его в самом деле…

– Нет, не кажется. Ты меня извини, но Берзин теперь гниет и ко всему равнодушен. Ничего ему больше не нужно, – сказал следователь. – И знаешь что? Пора тебе в Москву возвращаться. Тебя сюда зачем прислали? Вычислить, кто привидение изображал? Ну ты и вычислил. Все, дело сделано. Арестовать ты его не арестовал, но ты уж объясни товарищам, что в одиночку справиться не смог… Ну и так далее.

Признав правоту своего собеседника, на следующее утро Опалин договорился с Кирюхой, чтобы тот отвез его на вокзал. Нога все еще болела, но меньше, и все-таки далеко ходить он не мог. Перед отъездом Иван думал, с кем ему хочется попрощаться, и решил никого не беспокоить. Он неплохо относился к Платону Аркадьевичу и Лидии Константиновне, но сознавал, что ничего для них не значит – как, впрочем, и они для него.

– Ты бы все-таки подумал насчет рабфака, – сказал он Кирюхе, пока они в телеге тряслись по направлению к станции. Возница шмыгнул носом.

– В город ехать?

– Ну да.

– Так Даша же здесь. Куда я от нее? – Кирюха мечтательно вздохнул. – Буду сторожем, может, со временем устоюсь получше. А в городе вашем ничего хорошего нет. Сутолока, транваи… Я и без транваев проживу.

Опалин понял, что уговаривать его бесполезно, и замолчал. Кирюха довез его до станции, Иван поблагодарил его и, хромая, отправился брать билет.

Станционная платформа была гола и пуста. Он постучал в закрытое окошечко кассы, поискал взглядом расписание – его не было. «Еще застряну тут…» Начиная сердиться, он постучал громче.

– Зачем колотишь-то, видишь же, что меня нет, – прозвенел голос позади него, и Опалин живо обернулся.

С корзинкой, в которой лежали не то репа, не то морковь – он хорошенько не разглядел – к нему шла Марфа, прихрамывая на одну ногу.

Глава 32

Серебряный рубль

В первое мгновение он ничего не понял, но во второе его постигло озарение, и чувство у него было, как у человека, в которого ударила молния. «Нет, этого не может быть… – мелькнуло в голове Опалин. – Позвольте, почему не может?».

– Ушиблась? – спросил он, кивков головы указывая на ее ногу. Как на грех, это оказалась правая, как и у него самого.

– А? – Марфа остановилась. – Да, немножко…

– В кротовью нору провалилась? – спросил Опалин неестественно высоким голосом, чувствуя, как полыхают его щеки.

Марфа вздохнула.

– Кто ж крота рядом с огородом заводит, – проворчала она. – Гнать его надо… Он все попортит только…

Она не казалась ни смущенной, ни раздосадованной, хотя, впрочем, взгляд ее голубых глаз нельзя было назвать и безмятежным. Опалин сглотнул – и решился.

– Это ты его убила, – выпалил он.

– Ну! Уж и убила…

Он смотрел на нее и вспоминал, как она с легкостью принесла совсем недавно в усадьбу тяжелый арбуз, и как так же легко сказала, что пойдет обратно пешком… Марфа была сильна и вынослива, хоть и не производила такого впечатления, и страшно было представить, какой удар она могла нанести, если ее руку направляла ярость. Ведь лезвие рапиры пробило Берзина насквозь и вонзилось в стену с такой силой, что двое взрослых мужчин едва смогли его вытащить. Почему Опалин все время думал, что убийцей был мужчина? Почему он не то что подозрения не допускал, что это могла быть женщина, но даже и не мыслил в этом направлении?

– За что ты его? – спросил Иван.

Он не особо надеялся услышать ответ. Марфа улыбнулась.

– Странно, что ты понял, – сказала она. – Витька и то не понял. А ведь он умнее тебя. – Она вздохнула. – Рубль он мой взял.

– Какой рубль? – переспросил собеседник, не понимая.

– Серебряный рубль, царский. Единственное, что у меня осталось от отца.

– А кто твой отец?

– Он был здесь управляющим. Ты, наверное, слышал о нем.

– Витольд Чернецкий? Тот, кто воевал на стороне белых?

– Он не всю жизнь воевал, – сказала Марфа, насупившись. – Ему вообще на войну было нельзя. Он не был создан для этого, ему бы жить да радоваться, как он в прежнее время жил. Женщины его любили…

– И твоя мать, значит, тоже?

– Конечно. Она горничной была в усадьбе, ну и… Они не были венчаны, он вообще ни на ком жениться не хотел. Даже на Лидии не хотел, а уж Федор Иваныч ей обещал дать хорошее приданое. Но мой отец сказал «нет». А уж если он говорил «нет», его нельзя было переубедить. Такой он был человек.

– Он знал, что ты его дочь?

– Знал, конечно. Моя мать ничего от него не скрывала. Другим-то она, положим, и не говорила ничего. Незачем людям лишнее знать, от этого хлопоты одни. Вот я с тобой сейчас говорю, а это тоже, наверное, лишнее.

– Ты мне ничего нового не скажешь, – возразил Опалин, припомнив кое-как свои скудные сведения о том, как следует разговорить свидетеля. – Раненый белый, который прятался в потайной комнате, твой отец был?

– А ты все-таки умнее Витьки, – задумчиво сказала Марфа. – Чудеса! Ему бы это в голову не пришло. Да, отца ранили тяжело, он кровью истекал. Я спрятала его в потайной комнате, я все знала в доме – он сам мне показал как-то. Он там сидел во время сеансов, когда Федор Иваныч был за границей, и надо было его замещать, нажимать на рычаги…

Опалин молчал.

– И тут ворвалась эта комиссарша. Она кричала так, что я за стеной все слышала, до последнего слова… Она знала, что в доме кто-то прячется, и грозила все обыскать. Мне было страшно, как никогда в жизни… Отец стонал – ему было совсем плохо. Я боялась, что его услышат, и стала нажимать на рычаги. Подумала – мебель начнет прыгать или летать, они испугаются и убегут. Так ведь уже было раньше… Но магнит привел в действие обломок старинного лезвия, которое осталось на стене. Одно из всей коллекции, потому что остальное растаскали – там красивое оружие было, а это просто обломок…

– И комиссарша Стрелкова умерла, – сказал Опалин.

– Я не хотела ее убивать… даже ее. Но она умерла, да. А на следующий день умер мой отец. Я похоронила его на кладбище, рядом с матерью. А после похорон обнаружила, что серебряный рубль, который он мне когда-то подарил, пропал. Я решила, что он упал в могилу…

– Что, кроме этого рубля, он тебе больше ничего не дарил? – не удержался Опалин.

– Дарил. Материю на платье, еще что-то. – Марфа вздохнула. – Слушай, от того, что он не жил с нами, он не перестал быть моим отцом. Ясно тебе? И я не дала бы его в обиду. Я бы его выходила, но он был ранен очень тяжело…

Иван посмотрел на нее, вспомнил, что ей было тогда всего 14 лет и что мать, судя по ее словам, она к тому моменту уже потеряла, и ему расхотелось в чем-то ее упрекать.

– Да, я осталась одна, – словно отвечая на его мысли, проговорила Марфа. – Отец Даниил не дал пропасть, я у него служила, убирала, за огородом следила, готовила… Потом Витьку сюда прислали, я замуж за него вышла. А потом пошли толки, что в усадьбе… словом, ты уже знаешь. И Берзин – я иду по дороге, и тут мимо он едет, в автомобиле! Я сразу же поняла, кто это…

– И ты решила его убить?

– Что ты! – ужаснулась Марфа. – Все совсем не так было… Я пришла к Лидии, хотела насчет огурцов потолковать… Ну, что отдам ей просто так, потому что Витя терпеть их не может. Гляжу – дверь кабинета приоткрыта… и Берзин ходит, монету какую-то подбрасывает… Увидел меня, уронил монету, она ко мне подкатилась, я ее подобрала… Рубль царский, серебряный. А Берзин ко мне – шасть! И из руки у меня рубль выхватил… Не трожь, говорит, это рубль белого, который в тайнике издох… И смеется. И тут я… не знаю, что со мной стало…

– Ты просто проткнула его насквозь, – сказал Опалин. – Где рапира-то лежала?

– На стуле возле двери. Потом я подобрала рубль и убежала, в саду провалилась ногой в какую-то дыру, но добралась до дома. Только потом у меня нога начала болеть… И зачем Лидия кротов на огороде разводит? Нельзя же так…

У нее был удрученный вид, и Иван уже был достаточно опытен, чтобы понять – она не о кроте жалеет, а о том, что собеседник застал ее врасплох и выудил у нее признание. И что теперь? Передать ее следователю? Убила красную комиссаршу, убила служащего ГПУ. Это же расстрел, без вариантов. Оправдывал ли он ее? Нет, он ее не оправдывал, но он понимал, что дом, переделанный ловкими и сметливыми людьми с целями чисто меркантильными, далеко отошел от своего первоначального назначения и отбросил на судьбы многих людей зловещую тень, и одной из таких заложниц тени стала Марфа.

– Дай мне билет до Москвы, – попросил Опалин.

Она вроде как удивилась. Потом спросила:

– Может, огурчики с собой возьмешь? У меня их много…

– Отравленные? – не удержавшись, поинтересовался Иван.

– Да господь с тобой! – искренне огорчилась Марфа.

Но огурцы он не взял.

Паровоз медленно выползал из-за поворота, и, стоя на платформе, Опалин в последний раз подумал о том, кому досталось золото Вережниковых. Добрался ли до них сметливый сторож, или они до сих пор лежат где-то, дожидаясь удачливого кладоискателя, который…

И тут его осенило. Металлический стол, спрятанный в деревянном… «Сервиза больше нет», – сказал старый слуга. А что, если сервиза нет, потому что его банально переплавили? И он до сих пор стоит где-то в усадьбе, не привлекая внимания, потому что это… к примеру, кровать, на которой Опалин спал. Сверху – слой железа, а внутри – золото. Точь-в-точь как со столом.

«Нет, этого не может быть! – одернул он себя. И сразу же вслед за тем подумал: – А почему не может-то?»

На мгновение его потянуло вернуться в Дроздово, проверить, так ли это и действительно ли простая с виду кровать стоит целое состояние. Но у Опалина болела нога, и кроме того, ни за какие коврижки он не хотел бы увидеть проклятую усадьбу еще раз. Решительно тряхнув головой, он поднялся в вагон и выбросил из головы все мысли о переплавленном золотом сервизе и о том, где он может сейчас находиться.

Свист, шипенье пара, перрон потек мимо окон, потом лес, потом поле, и опять лес. На мгновение ему показалось, что он видит деревеньку, но он знал, что она стоит довольно далеко от железной дороги, и единственным, что он мог разглядеть из окна, были маковки деревенской церкви вдалеке.

В вагоне Опалин нашел группу красноармейцев, один из которых вез с собой гармонику, подсел к ним, и все вместе они распевали песни, пока поезд среди полей и лесов бежал к Москве.

Сноски

1

Ему лет 17, наверное, но иногда он меня пугает (франц.)

2

Он не знает Шерлока Холмса, не знает, что такое ананасы. Я начинаю жалеть, что тут нет его сволочного коллеги. Даже он был лучше этого… (франц.)

3

Давайте говорить по-русски (франц.)

4

Я не хочу, чтобы он нас понял. А впрочем, как пожелаете, сударыня (франц.)

5

Первое послание Иоанна, 2,11.

6

Лишним (франц.)

Content

Валерия Вербинина
Подмосковная ночь

Глава 1 Ловец снов

Глава 2 Огурцы и клубника

Глава 3 Пантелей

Глава 4 Чичиков со шрамом

Глава 5 Земляника и жасмин

Глава 6 Выстрелы в пустоту

Глава 7 Трель соловья

Глава 8 Летящий топор

Глава 9 Воспаление легких

Глава 10 Доктор Виноградов

Глава 11 Дела минувших дней

Глава 12 Натюрморт

Глава 13 Желтая ваза

Глава 14 Рапира

Глава 15 Беспокойная ночь

Глава 16 Ночной гость

Глава 17 Человек с наганом

Глава 18 Визитеры

Глава 19 Проходящий сквозь стены

Глава 20 Ангел мести

Глава 21 Шестеро за столом

Глава 22 Повелители иллюзий

Глава 23 Ва-банк

Глава 24 История Рейнгольда Берзина

Глава 25 Цена головы

Глава 26 Предложение

Глава 27 Облава

Глава 28 Напрасные слова

Глава 29 Потайная комната

Глава 30 Полет стрекозы

Глава 31 Кротовья нора

Глава 32 Серебряный рубль

Сноски