Елена Минкина-Тайчер

Время обнимать

Редактор Лариса Спиридонова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Корректор Елена Плёнкина

Верстка Светлана Спиридонова

Художник – Валерий Калныньш

© Елена Минкина-Тайчер, 2021

© «Время», 2021

⁂

…время рождаться, и время умирать… время убивать, и время врачевать… время обнимать, и время уклоняться от объятий…

Книга Екклесиаста. Гл. 3

Детство, отрочество, юность. Виктор

По-настоящему не повезло Виктору только с фамилией. Хотя разве узнаешь заранее, что считать везением. Словно бежишь по футбольному полю и – бац! – не сразу поймешь, успешно принял удар головой или просто врезало по лбу. В любом случае фамилия Приходько хорошо бы подошла милиционеру или председателю сельсовета, в крайнем случае заводскому технику. А вот оперному певцу – жалкая насмешка, чтоб с рождения знал и не зарывался.

Впрочем, в детстве все казалось жалким и невыносимым – и скучные добропорядочные родители, и крикливые соседи, вечно нетрезвые и навязчивые, как летние мухи, и мелкая уличная шпана. Пацаны, черт бы их побрал! И сам городок с деревенским названием Колпино являл собою абсолютную вековую скуку и невзрачность. Жалкое убожество рядом с великим городом Петра. Кроме старого завода, навсегда отравившего реку Ижору и как бы в насмешку названного ее именем, ничего стоящего в их городе не было, вся жизнь вокруг завода крутилась: музей, больница, библиотека – все называлось ижорским в честь завода-благодетеля. Говорят, еще петровский любимчик Александр Меншиков начал тут строительство плотины и мастерских для будущих кораблей. Вот ведь судьба – из денщика в фавориты царя, и князь, и граф, и генералиссимус, черт его знает, как это возможно в одной жизни. Рабочих для мастерских по указу того же Меншикова набирали из рекрутов, а то и из ссыльных каторжников, и дети этих рабочих становились кантонистами, или, проще говоря, рабами в военной форме. Виктора с детства удивляли дикость и жестокость в истории с кантонистами, не мог даже представить себя десятилетнего, оторванного от родителей, обреченного на нескончаемую армейскую службу. Впрочем, дикости, воровства и отсталости в царской России хватало и без того. Хорошо хоть кантонистам давалось какое-то образование – писаря, топографа, мастерового, – поэтому прадед Виктора сумел выучиться на чертежника, а после и сыновей пристроить. Рабы, но с профессией, – все-таки не уголь грузить! А потом Александр Второй отменил наконец крепостничество, появилась возможность уйти из военных, так что дед Виктора, Иван Приходько, служил на Ижорском заводе уже не простым рабочим, а техником, а отец, Андрей Иванович, – старшим техником-конструктором, чем очень гордился. Гордиться можно чем угодно, было бы желание. А плебейская фамилия отца наверняка досталась от беглого хохла, забритого в рекруты вместе с поляками и евреями.

Мама, как и почти все другие женщины, занималась домом и детьми, хотя детей им Бог дал немного – Виктора и его старшую сестру Наташу. Но Наташа умерла от скарлатины еще в двадцать пятом году, Виктор рос единственным и ненаглядным, за каждым шагом его следили беспокойные родительские глаза, из-за каждой ссадины и хворобы тряслись, так что из детских лет он ничего и не вынес, кроме утомительной беспрерывной опеки. Нет, раннее детство помнилось светлым и радостным, нечего Бога гневить. Просыпался под мамину песню-скороговорку, плескал руками в большом голубом тазу, вместе с поцелуем получал теплую краюшку хлеба, а то и пирожок. Никогда не знал голода благодаря родительской любви и заботе. Даже блокада прошла мимо. Да, даже блокада.

До революции мама пела в местном церковном хоре – не зря голос ей достался сильный и звенящий, самому богу в уши. И церковь, уютная, красного кирпича, звалась Вознесения Господня и стояла людям в утешение на высоком берегу Ижоры, красовалась, смотрелась в ласковую речку. На праздники далеко-далеко разносил ветер поющие голоса, словно души летели в лучшую светлую жизнь. Но в двадцатом, за год до рождения Виктора, церковь закрыли, так что все мамины песни достались несмышленышу, ненаглядному ее младенцу Витеньке. Помнится, и засыпал и просыпался под нежную скороговорку: «Ангеле Божий, хранителю мой святый, живот мой соблюди во страсе Христа Бога, ум мой утверди во истеннем пути и к любви горней уязви душу мою…»[1] Потому, наверное, и полюбил с ранних лет не скрипку или баян, но именно голос, самый непостижимый и прекрасный музыкальный инструмент.

А еще мама любила читать книжки, у нее даже была своя небольшая библиотека – Гончаров, Тургенев, Аксаков, еще кто-то из хороших дореволюционных писателей. И ему, глупому теплому малышу, читала вслух длинные истории о барышнях, господах и послушных детях в матросских костюмчиках. Господа носили красивые мундиры, скакали на лошади или сражались на дуэли, прекрасные барышни в кружевных платьях спешили на бал, а дети собирали цветы, качались в гамаке и играли в загадочную игру под названием «крокет». И маленький Витя сладко плакал о потерянном белом пуделе, хотя заранее знал, что пудель найдется и все всегда будет хорошо.

Лет с пяти-шести праздник закончился. Пацаны! Жестокие, тощие, с грязными ногами в цыпках, они целыми днями болтались на улице и проходу не давали «маменькиному сынку». Витя ненавидел грязь и ругань, дурацкие игры с криками и плевками, драки до крови, но очень скоро понял, что красивые дети в матросских костюмчиках и белых платьях существуют только в придуманном книжном мире, а здесь, на родной улице, ни гамаков, ни крокета не подавали, здесь требовалось выжить, выжить любой ценой. Для начала он научился плевать сквозь зубы. Специально до тошноты тренировался в уборной, пока плевок не стал смачным и длинным, как у главного хулигана по кличке Сизый. Потом, преодолев ужас, вмазал в нос одному из обидчиков. Пусть не самому большому и сильному, но вмазал крепко, до кровавых соплей. Потом выпросил у мамы рубль и выкупил у соседского придурка-переростка шикарную биту для игры в расшибалочку. На первые же отыгранные деньги купил под уважительные взгляды пацанов пачку папирос (тетенька, мне для папы, он со смены пришел) и накурился до рвоты и отвращения, отвращения на всю жизнь, даже в феврале сорок второго в рот не смог взять. Но окончательное признание пришло в школе, где Витя решал для этих дебилов примеры и давал списывать домашние задания. Ему даже прощали участие в школьной самодеятельности. Да, младший Приходько не только легко учился, но и прекрасно пел, особенно в старших классах, когда у него вместо детского тонкого голоска прорезался скромный, но красивый и чистый баритон. Короче, соседи не зря завидовали маме – мало того что муж не пьянствовал, так еще и сын вырос родителям в утешение!

Витя и лицом, чуть продолговатым, с круглым подбородком и яркими синими глазами, на маму походил, и волосы лежали густой светлой волной, не каждая расческа возьмет! Зато от отца досталась крепкая поджарая фигура, за всю жизнь Андрей Иванович так и не потолстел – ни на гнилой картошке, ни на бутербродах с икрой, которую привозил сын в последние годы. Но привлекательность свою Виктор осознал поздно и с сожалением вспоминал, как уже после войны, взрослым, много пережившим мужиком, комплексовал и боялся молодых красивых женщин – мол, случайно улыбаются и смотрят в глаза, не может быть такого везения. Потому что не только смотреть – думать о женщинах не позволяла его страшная, жесткая служба, только бесцветность, полная бесцветность и безликость, чтоб ни имени, ни лица. Упали и молодость, и красота на гиблые военные годы, сгорели как сухое полено.

Кстати, долгое время после войны Виктор не выносил художественную литературу и в первую очередь русскую классику. Особенно вздохи и сопли по поводу одной слезы ребенка. Да и прочие пустопорожние рассуждения про жертвенность русской героини, спасение лесов, вырубку вишневого сада страшно раздражали, а имена типа Мисюсь или Неточка вызывали истинное отвращение. Он бы им всем рассказал, как проходит вырубка – дом за домом, деревня за деревней, как разбивают голову ребенка и раздевают на морозе прекрасных барышень, но что это изменит? Большинство людей остаются глупыми сентиментальными баранами. Слава богу, когда-то явились на божий свет Стивенсон и папаша Дюма и подарили нормальному человеку возможность находить в книгах не назидания и липовые трагедии, а простое заслуженное удовольствие! Виктор пять раз прочел «Графа Монте-Кристо» и двадцать пять «Трех мушкетеров», с любой страницы мог цитировать наизусть.

Еще до войны Витя Приходько успел сделать главное дело своей жизни – поступить в Ленинградскую консерваторию на вокальное отделение. Прекрасным летним днем тридцать девятого года, не веря своим глазам, он стоял у доски и читал, читал в который раз список поступивших – Павлов… Пономарева… Приходько Виктор Андреевич. Всё! Конец скудной жизни при заводе, унылым улицам, соседским песням под гармонь…

Мечты, мечты, где ваша сладость! Не прошло и месяца, как радость победы растворилась, словно корабль-призрак в опере Вагнера. Он был принят, потому что добрая пожилая прима-экзаменаторша пожалела красивого мальчика. Но голос, голос оказался слаб – не мог тянуть высокие ноты, не давались легкость и глубина. Это вам не школьная самодеятельность. К середине года стало ясно, что сольные партии Виктору не светят никогда. Подножка из-за угла, беспредельная подлая невезуха! Он помнил наизусть все баритоновые арии – Фигаро, Демона, Мазепы, он во сне мог пропеть любую из них от любого такта! Помнил, но не тянул.

Подумать только, сто раз смотрел фильм «Веселые ребята», сто раз смеялся над барышней, пьющей сырые яйца «для улучшения голоса» – пей, голубушка, пей, курицей, может, и станешь, но жаворонком никогда. А в чем эта тетка виновата, спрашивается, если она искренне мечтала петь? И чем лучше наглая крикливая героиня Любови Орловой, кстати, так же похожая на простую девушку, как Виктор на китайского императора. И тем не менее люди восторгались Орловой, не слишком молодой, с тяжелой фигурой и глуповатой нарисованной улыбкой. Вышла замуж за гениального режиссера – вот ее главная удача. А если нет удачи, то можно сколько угодно репетировать, тренировать связки, рвать на себе волосы от обиды и унижения – такой же результат, как от выпитых сырых яиц!

Может, зря он так психовал? Ведь первый год проучился нормально, получил койку в общежитии, экзамены сдал успешно – гармония, музыкальная литература, история партии. Только вокал не дотягивал, не дотягивал, хоть лопни! Вот так всю жизнь в массовке обретаться? Граждане Севильи, крестьяне, солдаты – тупо выходить толпой на сцену, получать жалкие гроши, смертельно завидовать солисту, никогда не увидеть свое имя на афише? А какие варианты? Уйти из консерватории и потерять навсегда великий царский город, прогулки по набережной, безграничную воистину дворцовую площадь, разведенные мосты?

Конечно, он не раз бывал с родителями в Ленинграде и раньше, но одно дело приехать жалким туристом из области, а другое – жить! Жить полноправным ленинградцем, ходить в соседнюю бакалею за свежей булкой, сетовать на расколотый поребрик, привычно читать книжку или вовсе дремать на скамейке Летнего сада. Твоих оград узор чугунный, твоих задумчивых ночей прозрачный сумрак… Пушкина проходили в седьмом классе, но только через много лет стал вспоминать и ценить. (Впрочем, скорее представлялась Муся со сборником Пушкина, свят-свят!)

Много лет спустя, приехав в Париж на недельный семинар преподавателей (вот такие наступили времена!), Виктор Андреевич неожиданно для себя поселился в просторной квартире на бульваре Монпарнас. Приглашение поступило от преподавателя, милейшего старика из бывших русских, уезжавшего в провинцию по семейным делам.

– Вы меня очень обяжете, дорогой друг, если станете в моем скромном жилище временный ле-патрон. В вашем диспозисён спальня, сель дю ба и кюхня (я правильно произношу?). И вид с балкона – пожалюйста, кафе де ла Ротонд. Русские, знаете, очень почитают, этот кафе. Однако позволю себе отмечать, перед вами только легенда, Хемингуэй не предпочитал столь шумные залы.

Так Виктор Андреевич на неделю стал не гостем, а жителем Парижа! Ранним утром спускался по широким ступеням, застланным бордовым ковром, открывал своим ключом тяжелую чугунную решетку парадной двери и отправлялся налево по бульвару в сторону крошечной, как шкатулка, кондитерской. Там он снимал пальто и шляпу, садился на свое место напротив окна и долго со вкусом пил свежемолотый ароматный кофе, отламывая маленькой вилкой куски творожного торта, усыпанного черникой. А другим утром он заходил в булочную напротив, заказывал свежий багет и большую чашку горячего шоколада и отправлялся на прогулку. Семинар на мгновение всплывал в памяти и тут же растворялся без сожалений и угрызений совести, чай не мальчик на лекциях сидеть! Направо по бульвару Монпарнас, на расстоянии пешего хода от его дома, находились бульвар Инвалидов и музей Родена, но, как истинный житель города, давным-давно знакомый со всеми достопримечательностями, Виктор Андреевич спокойно проходил мимо в сторону Люксембургского сада, выбирал свободную скамейку в тени и садился почитать газету с чувством давно забытого отдохновения.

В первый же год учебы Витя влюбился не только в Ленинград, но в само здание консерватории, гулкие классы, скульптуры в переходах, высокую сцену концертного зала с двумя роялями. Именно здесь Антон Рубинштейн стал первым профессором по классу фортепиано, Чайковский первым выпускником композиции, Римский-Корсаков автором учебника по гармонии. Как просто и как недостижимо! Элегантный, с красиво подстриженной седой бородкой учитель теории музыки Дмитрий Федорович Буевский ценил Виктора за прекрасную музыкальную память и даже приглашал иногда к себе в гости, в тесную из-за громоздкой потемневшей мебели комнату на Моховой улице. В первый же визит Витю больше всего поразил не набор фарфоровых статуэток, не старинная нотная библиотека и напольные часы, а домашний наряд самого учителя – бархатная мягкая курточка, темно-красная рубашка (а ведь утром был в голубой!) и шелковый шейный платок вместо галстука.

Да, он жаждал стать своим в этом прекрасном мире, надевать смокинг и бабочку, ухаживать за очкастыми скрипачками, дружить с басами и баритонами. Он хотел на равных с другими владеть Ленинградом, его дворцами и проспектами, Казанским собором и Михайловским садом, разве возможно в один миг потерять все и вернуться в Колпино, в бедность и убожество старого завода и облупленной заколоченной церкви?!

К тому же у него появилась женщина. Первая в жизни и не совсем такая, как мечтал подростком, – не загадочная, трепетная и жертвенная красавица (черт бы побрал русские романы!), но вполне солидная взрослая дама с прической валиком и полными бедрами. Жанна Петровна, концертмейстер альтов и зампарторга по оргработе, можно сказать – стихи и проза в одной упаковке. Но все-таки это был настоящий роман, полный секса и страсти. В пустующем вечерами кабинете парторга Жанна тяжелой грудью прижимала Витю к спинке кожаного дивана, обдавала горячим шепотом: «Миленький, красавчик!» Ее бесстыдный обнаженный живот, резинки чулок, высоко задранная юбка, запах тела и горячего смешанного с духами пота сводили с ума, но как-то грязно, неправильно – вожделение ли, отвращение? Лобзай меня: твои лобзанья мне слаще мирра и вина – интересно, Пушкин серьезно писал такую хрень?

Поздним вечером Виктор возвращался в общежитие, долго мылся в неопрятной общей душевой в конце коридора, злился на себя, трогал пальцем опухшую губу. Но через несколько дней опять, нервно дрожа, пробирался в темное, нежилое в ночи административное крыло.

Может быть, Жанна организовала ту встречу? Хотя зачем ей? Или уборщица донесла? Или кто-то из студентов-информаторов? Виктор так никогда и не узнал, но в один из темных осенних вечеров в кабинете парторга его встретила не дама сердца, а вполне заурядный незнакомый мужик, похожий на гардеробщика. И разговор поначалу был заурядный – как дается учеба, удобная ли комната в общежитии – даже непонятно, почему Виктор так старательно и подробно отвечал.

– Вы, конечно, понимаете, Виктор Андреевич (отчество-то он откуда узнал?!), что музицировать и петь оперные арии – прекрасное занятие, но страна, наша любимая советская Родина окружена врагами и стоит на пороге войны.

– Это все понимают, – послушно кивнул Виктор и постарался вздохнуть как можно серьезнее (может, мужик из комитета комсомола? Но зачем? Взносы Виктор платил регулярно, в субботниках участвовал, хотя и терпеть не мог коллективный труд).

– А если я задам такой вопрос: готовы ли вы, Виктор Андреевич, молодой успешный будущий музыкант, совершить ради Родины подвиг? Нет, не геройски сражаться, к этому готов каждый комсомолец и коммунист (ага, точно из комитета комсомола), а тихо и незаметно служить для ее спасения? Как, кстати, у вас с немецким? Говорят, хороший музыкальный слух помогает в освоении иностранных языков.

– Я не понимаю, о чем именно вы говорите? По немецкому у меня еще в школе было отлично, Родину люблю и готов защищать до последней капли крови. Если завтра война – мы готовы в поход!

На самом деле Виктор не слишком верил в близкую войну и совсем не рвался умереть за Родину, как ожидалось от его поколения. В тайных мечтах он видел себя кем-то вроде Лемешева, не зря все знакомые девушки и женщины буквально обмирали от недавно вышедшей «Музыкальной истории». Выйти на сцену под взметнувшиеся аплодисменты, сдержанно склонить голову в поклоне, постоять мгновение, прижав к груди брошенный из зала букет роскошных темных роз… Вот о чем мечтал студент Приходько.

– Прекрасно. Я в вас не сомневался. Тогда со следующей недели вы начнете посещать преподавателя немецкого языка. Требуется освоить хорошее понимание разговорной речи, отсюда недалеко, здание бывшего ремесленного училища. Час занятий с преподавателем немецкого и еще час – с опытным специалистом по постановке голоса. Но все знакомые и сокурсники должны знать только о частных уроках пения. Надеюсь, вы понимаете? Уверен, индивидуальные занятия с опытным преподавателем помогут вам значительно улучшить отметку по вокалу. Да, вы также переедете в другую комнату. Шесть соседей – слишком утомительно, невозможно заниматься, не правда ли? Со следующей недели у вас будет только один сосед. Пока всё, Виктор Андреевич. Успехов в учебе! И не забывайте навещать родителей, вы ведь единственный сын, гордость и надежда, так сказать. Кстати, не нужно их беспокоить лишней информацией.

Он и про родителей все знал! Виктору вдруг стало страшно и захотелось закрыть глаза, чтобы исчезла как кошмарный сон чужая бесцветная рожа.

– Простите, э… я не запомнил вашего имени…

– Борис Иванович.

– Простите, Борис Иванович, а нельзя ли мне пока отказаться? В консерватории очень высокие требования, учимся с утра до вечера плюс домашние задания. Боюсь, просто не хватит времени и на основные занятия, и на дополнительные.

– Отказаться безусловно можно, мой друг. И свободного времени сразу окажется намного больше, поскольку без постановки голоса вас наверняка отчислят в ближайшее же время. Правда, вы сразу будете призваны в армию, поэтому от службы на благо Родины уйти не удастся. Мы дезертиров не прощаем!

Этот тип все меньше походил на гардеробщика, скорее на огромную серую крысу с острыми зубами.

– Почему сразу дезертир?! Я за год ни одного субботника не пропустил. Просто хотел узнать, нельзя ли немного отложить. Но я люблю учиться, поэтому готов приступить хоть завтра.

– Вот и хорошо, Виктор Андреевич, мы не сомневались, что вы разумный и способный человек. По поводу переезда узнаете у коменданта общежития. Адрес занятий я лично передам в начале следующей недели. И еще. Любовь в молодом возрасте прекрасна, но кабинет парторга, согласитесь, не предназначен для частных свиданий. Надеюсь, этот вопрос вы как-то решите сами.

Вот и все, темная коробка поглотила и крышка захлопнулась. Можно ли было выбрать другой вариант? Отказаться – и вылететь из консерватории, отправиться прямиком в армию? Именно! Отправиться в армию и всего через полгода оказаться на той же войне, но среди своих. И никогда, никогда не попасть в Белоруссию, не увидеть раскрывшейся бездны…

Витя никогда, ни разу, даже в самые тяжелые минуты поражения, не задал себе этот вопрос.

В консерваторию Виктор вернулся в начале сорок пятого года, за три месяца до объявления победы, в погонах капитана артиллерии. Почему для него выбрали именно артиллерию, капитан Приходько так никогда и не узнал, возможно, суматоха последних месяцев, частая смена начальства и постоянная передислокация именно артиллеристов решили данный вопрос.

Его сразу восстановили на третьем курсе, а летом того же года перевели на четвертый, хотя к моменту призыва Виктор даже за второй не успел сдать экзамены. В августе бывший офицер Приходько получил ордер на комнату, просторную, обставленную крепкой старинной мебелью комнату в гулкой, с высоченными потолками коммунальной квартире на улице Некрасова. Улицу переименовали давно, и Виктор ничего не имел против известного поэта (хотя стихов его со школы не любил и не читал), но старое название Бассейная (где жил человек рассеянный!) напоминало детство и казалось проще и милее. Кому раньше принадлежала комната и мебель, никто не сказал, да он и не расспрашивал. Город еще болел блокадой, в асфальте зияли дыры, совсем недавно служившие колодцами, на Лиговке страшным скелетом возвышался остов разрушенного дома, и новые соседи Виктора, высохшие старики и старухи, непостижимо и жутко похожие на останки домов, тихо отсиживались по своим углам и даже в уборную старались выходить пореже. Правда, одна женщина средних лет, медсестра из военного госпиталя, тоже худая, но не такая мертвенно-бледная, как старики, иногда приглашала Виктора к чаю. Витя приносил пачку печенья или конфеты-подушечки, молча сидели за круглым столом, грея руки о синие с золотом фарфоровые чашки, нелепо красивые и неуместные на серой клеенке, и он мог только догадываться по фотографиям на стене, что когда-то здесь жили немолодые хорошо одетые люди, красивый мужик с ромбиками в петлицах, две маленькие девочки. Иногда Виктор оставался ночевать, женщина равнодушно раздевалась, прижималась к его груди, гладила шрамы на плечах так же молча, не открывая глаз. Под утро она приносила из общей кухни большую миску с водой и бережно мыла чашки, а потом протирала каждую вышитым полотенцем.

По выходным Витя старался уезжать к родителям. Да, и мама и отец пережили войну, хотя он тысячу раз успел проститься с ними за эти бесконечные три года. Блокада для Колпина началась в последних числах августа, район оказался буквально на линии фронта, но каким-то чудом продолжали работать как завод по ремонту военной техники, так и хлебозавод, школа, баня и даже библиотека. Правда, летом сорок второго местные власти сумели организовать массовую эвакуацию жителей, но его родители остались и продолжали работать вместе с другими ветеранами. Они даже не слишком голодали, потому что при заводе работала столовая. К тому же почти каждый месяц им приносили посылку с крупами и консервами в казенной серой упаковке и без обратного адреса. Что ж, начальство Виктора честно соблюдало правила игры. До самой своей смерти ни мама, ни отец не спросили, как и откуда сын посылал продукты. Слава богу, ни разу не спросили.

Самым непостижимым оказалось возвращение в консерваторию! Занятия возобновились еще в октябре сорок четвертого, поэтому Виктор застал вполне налаженную жизнь, словно из грязной отвратительной избы открыл дверь в залитый теплом и светом дворцовый зал. Правда, не хватало многих знакомых преподавателей, Дмитрий Федорович умер от голода еще в феврале сорок второго, кто-то погиб на фронте, кто-то не вернулся из эвакуации, но общая атмосфера сохранилась, а на некоторых факультетах даже почти не прерывались занятия. Бывших военных среди студентов оказалось совсем немного, его форма и медаль «За отвагу» вызывали огромное уважение, педагоги не придирались, вокал зачли практически без экзаменов, не говоря о теоретических занятиях. Он старался не пропускать концерты ни на здешней сцене, ни в филармонии, тогда проклятые три года тонули в блеске софитов, нарядные люди улыбались и аплодировали, и капитан артиллерии Приходько улыбался и аплодировал, как и положено благодарному слушателю. Оставшиеся два года учебы Виктор трудился не за страх, а за совесть – параллельно вокалу начал посещать занятия на историко-теоретическом факультете, до ночи не покидал библиотеку, читал статьи и воспоминания известных педагогов. Всё более высокие оценки украшали зачетку, всё легче становилось на душе – господи, еще не поздно, еще ничего не поздно! И никто не удивился, когда выпускнику вокального отделения Виктору Андреевичу Приходько, герою войны и члену КПСС с 1943 года, предложили продолжить обучение в аспирантуре.

К сожалению, в том же году в его жизни появилась Муся.

Капитанская дочка. Муся

В их доме никогда не было зеркала.

Нет, конечно, в кухне над раковиной папа когда-то собственноручно прибил деревянную полочку для мыла и зубных щеток, а над ней – жалкий серый квадратик. Если встать на цыпочки и опереться о край стола, получалось разглядеть собственный лоб и скошенные от напряжения глаза, у Муси – скучные карие, а у Аськи – огромные, небесно-голубые с золотыми крапинками вокруг зрачков. Может быть, из-за этой несправедливости мама и не настаивала на настоящем большом зеркале в комнате, зачем лишний раз подчеркивать ужасную несправедливость? Да, все, буквально все досталось младшей сестре – длинные ноги, аккуратный, даже короче, чем у мамы, курносый носик, круглый, как у куклы, овал лица. А Муся получилась исключительно папиной дочкой – невысокой, узколицей, с выдающимся еврейским носом и такими же выдающимися, абсолютно ей неинтересными способностями к математике. В общем, ерунда на постном масле!

Нет, скорее всего, родители и не подозревали о Мусиных огорчениях, просто папа не хотел поощрять «мещанские привычки» у своих дорогих девочек, ведь слишком заботиться о внешности – значит зависеть от вкуса и мнения мужчин. Не зря его дочери родились и росли в свободной равноправной стране, а не в какой-нибудь Германии, где до последнего времени судьба женщины ограничивалась тремя К: Küche, Kinder, Kirche (кухня, дети, церковь), теперь они получат полноценное образование и равные возможности с мужчинами! И мама, хотя сама вполне благополучно выросла в Германии, соглашалась с папой – потому что в первую очередь нужно развивать в девочках скромность и опрятность, а не глупое кокетство и кривляние перед зеркалом.

В остальном, надо признаться, их с сестрой жизнь была очень хорошей, даже замечательной, – любящие родители, подружки, пионерский отряд, квартира на Петроградской стороне, пусть и на чердаке, но вообще без соседей, с двумя отдельными комнатами, гулкой кухней и даже собственным туалетом с бачком и длинной металлической цепочкой. Не нужно говорить, что и туалет, и кухню мама содержала в блистательной чистоте, сравнимой разве что с операционной, где через много лет Мусе случилось побывать с приступом холецистита. Что говорить о комнатах! Кружевные салфетки, связанные когда-то немецкой бабушкой Марией, красиво оттеняли темное полированное дерево этажерки, и на каждой стояла фарфоровая фигурка – девочка с котенком, мальчик с дудочкой, юный всадник на лошадке, веселый румяный клоун. Фигурки мама трогать не разрешала, только каждый день тщательно протирала влажной белой тряпочкой и грустно вздыхала. Муся знала, что мама в эти минуты думает об оставленной в Германии семье и особенно о старшей сестре Мицци, но говорить на эту тему строго запрещалось. За этажеркой прятался диван, на котором спали родители, а всю остальную комнату занимала папина библиотека и тяжелый письменный стол с ящиками.

Как жаль, что библиотека сгорела в блокаду, и Мусин внук Артем ничего не застал.

В детской комнате стояли две одинаковые нарядные кровати с кружевными накидками на подушках, на Мусиной были вышиты бабочки, а на Асиной – большая красная роза. На маленьком столике сидели куклы в нарядных платьях, сшитых мамой из разноцветных лоскутков. Аська обожала кукол, а Мусю больше влекла складная деревянная шкатулка с кружевами, нитками и скользкими блестящими пуговицами.

В кухне над буфетом висел радиоприемник, в ряд стояли сверкающие кастрюли, на стене, на полочке рядом с раковиной, теснились накрахмаленные до фарфоровой жесткости полотенца, а на квадратном кухонном столе с дверцами и ящиками мирно гудел примус. Со временем папа даже раздобыл настоящую чугунную ванну и с помощью дворника дяди Алексея установил ее в кухне за занавеской, и эта занавеска – единственное, что менялось в Мусиной жизни с течением лет, – сначала плотная белая клеенка, потом бывшая мамина скатерть, расшитая розами, и наконец кокетливая нейлоновая штора в мелких цветочках, купленная в семидесятые годы в Праге недолговременным Мусиным зятем.

Папа приходил домой поздно вечером, только и успевал поцеловать дочек перед сном и погружался в чтение книг или писал сам в толстой тетради, стремительно подчеркивая отдельные слова и заполняя страницу за страницей странными буквами. Муся уже знала, что папа пишет и читает на немецком языке, но рассказывать во дворе или школе так же строго запрещалось, как про мамину сестру.

Много позже, после снятия блокады, возвращения в Ленинград и бесполезных поисков папиной могилы, Муся задумала написать о папе книгу. Почему книгу? Да потому, что в книгах существовала интересная жизнь! Пусть временами страшная или грустная, но упоительная живая жизнь с приключениями, страданиями и любовью. Школьницами до поздней ночи обсуждали с Аськой Анну Каренину, дружно влюблялись во Вронского, жалели милую Кити, вышедшую замуж за скучного, правильного Левина. Потом в их жизнь вошла Тургеневская Ася, Неточка Незванова, навсегда обожаемый Чехов – где ты, Мисюсь, вопрошал герой, и хотелось плакать и жалеть, жалеть всех – Лику Мизинову, Нину Заречную, чайку, умирающего одинокого Антона Павловича.

А при этом настоящая папина жизнь была во сто раз интереснее! Именно его, а не манерного эгоиста Печорина следовало назвать героем нашего времени. Пусть у Муси не получится настоящая серьезная книга, как у великих писателей, но хотя бы домашняя, для себя и Аськи, а также для будущих папиных внуков и правнуков. Она все собиралась и собиралась, а между тем проходили годы, старела мама, они с Аськой взрослели, и только папа оставался таким же молодым и прекрасным, с веселыми морщинками у глаз и теплыми большими руками. Нет, он не должен уйти в прошлое, как уходят старые усталые люди, человек не умирает, пока его любят и помнят.

Муся так долго вынашивала идею книги, ее название и отдельные главы, что буквально видела готовой и постоянно повторяла про себя первую строчку: «Жил был мальчик, хороший послушный мальчик восьми лет, и ни мама с папой, ни соседи и родственники даже представить не могли, какая удивительная, трагическая и прекрасная жизнь его ожидает».

Итак, жил был мальчик. И не сам по себе, а в большой дружной семье, где высокий солидный папа в сюртуке с золотой цепочкой совсем не бранил детей, а красавица-мама в чудесном длинном платье и шляпке с вуалью никогда не забывала купить каждой девочке и каждому мальчику пирожное с кремом и шоколадной глазурью.

Муся почти ничего не придумала, потому что основой для начала истории послужила единственная, чудом сохранившаяся фотография папиной семьи, где в первом ряду между сидящей в высоком кресле мамой и двумя маленькими девочками в светлых нарядных платьях стоял главный герой, мальчик Шмулик, в белой рубашке и маленькой круглой шапочке на стриженой голове. Семья жила в городе, который назывался Гомель, вполне самостоятельном красивом городе, с центральной площадью, театром, железной дорогой и настоящей классической гимназией, куда папа обещал записать мальчика Шмулика, если он будет хорошо учиться в хедере. На самом деле Шмулик учился прекрасно и умел читать с пяти лет на двух языках, поэтому все знали, что папа шутит и уже заранее купил сыну форму и гимназическую фуражку. Но как раз тем летом, когда отличнику Шмулику исполнилось девять лет, он был официально записан в приготовительный класс и каждый день примерял новенькую фуражку, в городе случилась страшная беда под названием «погром». Не ураган и не эпидемия, но жуткий бессмысленный разбой, непонятным образом превративший мирных жителей Гомеля в жестоких насильников и убийц. Семья Шмулика жила в красивом доме на втором этаже, над собственным магазином канцелярских товаров, и он навсегда запомнил брызги крови на растоптанных в грязи школьных тетрадях.

Через много лет Мусин внук Артем специально поехал в Белоруссию и раскопал документы об этом погроме. Оказалось, в Гомеле в августе 1903 года евреи заранее подготовили отряд самообороны, поэтому жертв оказалось не так много, как, например, в Кишиневе. К несчастью, папины родители жили на центральной улице, к ним вломились первыми, никто не успел помочь. Но многих других беспомощных людей спасли. Правда, через несколько месяцев шесть человек из отряда самообороны судили за превышение мер защиты вместе с погромщиками и убийцами.

– Бабуля, ты только подумай – кричал в трубку Артем – превышение мер защиты! Они должны были подождать, пока начнут убивать женщин и детей, и только потом защищаться?!

Что Муся могла ответить? Она пыталась представить, как чужие равнодушные люди убивают ее дочку Наташу и маленького Артема и как она пытается их защитить – ведь именно так на глазах папиных родителей убили их детей, но не было никакой возможности додумать мысль до конца – ноги и руки холодели и сердце останавливалось.

А маленький Шмулик случайно остался жить, он собирался на улицу, когда ворвались погромщики, и потерял сознание от удара тяжелой дверью по лбу, поэтому убийцы его вовсе не заметили. Оказывается, судьба может ударить по лбу не только в наказание, но и ради спасения.

А дальше в жизни мальчика случилось настоящее везение. Да, везение, хотя Шмулик еще не знал, что радость и беда частенько шагают рядом и поэтому даже не мог представить, что еще когда-нибудь в жизни рассмеется или обрадуется. Но буквально через неделю в каморку, где приютился безмолвный заплаканный Шмулик, пришел реб Айзик, самый уважаемый раввин города. Пришел и ни слова не говоря забрал Шмулика к себе домой. И не просто взял из милости как несчастного сироту на побегушках, и не просто посадил за стол со своими двумя сыновьями, но лично отвел в гимназию, причем не в приготовительный, а сразу в первый класс!

А еще через восемь лет, весной 1911 года, тот же реб Айзик объявил по всей городской общине благотворительный сбор денег: для продолжения обучения в высшей школе выпускника гимназии и золотого медалиста Самуила Шнайдера. И уже в начале июля растерянный папа, не верящий своему невозможному счастью, сидел во втором классе поезда, идущего на Берлин, и крепко прижимал к животу зашитое в кармане пальто рекомендательное письмо к самому Леопольду Ландау, знаменитому врачу и тайному советнику кайзеровской Германии. Потому что господин Ландау кроме широкой общественной и научной деятельности, известной далеко за пределами страны, занимался помощью талантливым еврейским студентам.

Муся, страшная трусиха от рождения, никак не могла представить восемнадцатилетнего папу совершенно одного в чужой незнакомой стране, с чужим немецким языком, хотя папа и уверял, что ни язык, ни страна не показались ему более чужими, чем та же Россия. А язык даже немного напоминал идиш. Но не это главное! Главным оказался сын господина Леопольда – Эдмонд Ландау, замечательный педагог и математик, который в двадцать два года защитил диссертацию по теории чисел. Он-то и перетащил юного Шнайдера в Гёттинген, где сам служил к тому времени ординарным профессором. Так папа попал в настоящую математическую Мекку, где работали такие корифеи, как Давид Гильберт и Феликс Клейн.

На этом самом месте впервые наметился провал Мусиной прекрасной затеи. Речь шла об одном из самых важных переломных моментов в истории Шмулика, но как описать его в книге, если она категорически не понимает, кем был Гильберт и что такое теория чисел. Она решила пока пропустить сложный участок и перейти к главному результату учебы в Германии – мальчик-сирота из небольшого малоизвестного города в Белоруссии стал великим ученым не хуже немецких знаменитостей и тоже получил звание профессора! Да, защитил диссертацию и стал профессором математики. Мудрый реб Айзик не ошибся в своем приемыше.

Невозможное счастье сидеть с нарядной веселой мамой и смеющимся папой за столом, накрытым твердой белоснежной скатертью и держать в руках искрящуюся тонкую рюмку. Обычно мама не разрешала трогать парадную посуду, а тут щедро налила полные рюмки густой домашней наливки себе и папе и даже Мусе с Асей дала лизнуть терпкой сладкой жидкости, от которой загорелся язык и защипало в горле. Пятнадцать лет совместной жизни мамы и папы, вот что они отмечают! Мусе десять лет, она все прекрасно понимает, не то что шестилетняя Аська. Понимает и не понимает, что проживает один из лучших дней своей жизни.

А тем временем мама в чудесном в оборках крепдешиновом платье несет из кухни яблочный пирог с иностранным названием «шарлотка», а папа в белой рубашке обнимает Мусю, свою любимую старшую дочь и начинает рассказывать, как поселился в Гёттингене в скромном частном пансионе.

Итак, сразу по приезде в Гёттинген Шмулик, или как его звали теперь Самюэль Шнайдер, по совету одного из студентов снимает комнату в частном пансионе. Ему еще никогда не случалось жить самостоятельно, непонятно, как решать простейшие бытовые вопросы – питание, стирку, чистку обуви, но, к счастью, хозяйка пансиона строгая фрау Мария обещает помочь. Фрау содержит пансион уже семь лет, и герр Самюэль без сомнения найдет все необходимые удобства, порядок и чистоту. Проживание включает домашние обеды и ужины, приготовленные самой фрау, а ее дочери отвечают за уборку, смену постелей и прачечную.

Лучше не вспоминать, как боялся Шмулик неулыбчивой хозяйки в вышитом длинном переднике и белоснежной блузе с оборками и ее насмешниц-дочек. Дочек было три – Мицци, Беата и Лора. Аккуратные хорошенькие девочки в ситцевых платьях, пахнувших лавандой, вежливо приседали при виде юного студента и постоянно затевали мелкие, но коварные издевки – то подавали две ложки к супу, то, наоборот, прятали нож для резки мяса, а однажды насыпали полную солонку отборного белого сахара и аккуратно поставили напротив Шмуликовой тарелки, так что ему, любившему подсолить еду, пришлось весь вечер давиться сладкими огурцами и котлетами. Особенно доставалось юному постояльцу от средней дочери, четырнадцатилетней Беаты. Однажды за ужином она даже ухитрилась привязать ногу Шмулика к ножке стола тонкой розовой ленточкой, и он, вставая из-за стола, чудом не опрокинул всю посуду.

Нет, не подумайте, что наш постоялец хотя бы раз наябедничал! Наоборот, в маленькой дешевой лавке за углом герр Самюэль накупил смешных носатых троллей и каждую субботу незаметно оставлял одного под накрахмаленной салфеткой, что вызывало у сестер неизменный тихий восторг.

Самое забавное, что фрау Мария и девчонки оказались его однофамильцами! Да-да, все они были Шнайдерами, так и значилось на вывеске над парадной дверью: «Фрау Шнайдер. Меблированные комнаты. Домашние обеды».

Да-да, рассказывала фрау Мария, ее свекор не зря носил фамилию Шнайдер, и он, и оба сына славились портняжным искусством, но после смерти бедного Генриха и его брата Карла во время эпидемии инфлюэнцы безутешный свекор закрыл модный магазин и вскоре сам покинул грешный мир. Поэтому одинокой вдове ничего не оставалось, как открыть пансион. Благо девочки воспитаны в любви к труду и порядку.

Дом на самом деле сверкал чистотой, но мужской руки явно не хватало, и Самюэль постепенно подключился к более грубым работам – разгрузке угля и продуктов для кухни, перестановке мебели, мелкому ремонту. За это фрау Шнайдер, ничего не говоря, снизила наполовину помесячную плату, что стало несказанной подмогой и избавило от поисков более дешевого жилья. Многие вовсе считали, что студент Шнайдер живет у родственников. К тому же профессор Ландау предложил Шмулику двух учеников для дополнительных занятий математикой, немного туповатых, но зато из очень обеспеченных семей.

Занятия в университете оказались потрясающе интересными! Эдмунд Ландау, известный своей безжалостной строгостью и убийственной критикой, до удивления благоволил талантливому и усидчивому русскому студенту, всерьез обсуждал с ним свои идеи и даже обещал подключить к новой теме. Так прошли два счастливых года. Но тут началась война.

Дальше наступал второй крупный пробел в Мусиной предполагаемой книге. Потому что папа избегал вспоминать этот период, и она запомнила только одну фразу – «лагерь для интернированных лиц».

«Больше всего на свете жаль напрасно потерянного времени», – часто повторял папа, но только в эвакуации Муся до конца поняла эти простые слова. Долгая-долгая пустота, не оставившая в ее жизни никаких воспоминаний – ни радости, ни горя, ни любви, только серые ползущие будни, прополка самодельного огорода, стирка в чужом нечистом корыте, штопка чулок, мытье полов на местной фабрике. И отвратительные злые прыщи на лбу и щеках. Рябая девка!

В лагере, непонятно за что и почему, Самюэль провел целых четыре года. Правда, профессор Ландау продолжал поддерживать отношения с бывшим студентом, присылал ему задания и учебники и даже однажды приехал проведать и привез целый ящичек печенья и длинную твердую палку копченой колбасы. Сестры Шнайдер тоже писали коротенькие письма, рассказывали о новых постояльцах и смешных случаях, но переписка все угасала и постепенно совсем прекратилась, и только Беата иногда присылала открытки с видами Гёттингена.

За четыре года произошло много разных событий, и самое горькое – умер реб Айзик. Нет, не умер, а был убит в начале восемнадцатого года заезжими бандитами, когда пытался защитить от разграбления имущество синагоги и старинные книги. Шмулику написала обо всем младшая дочь ребе, рыжая Малка, и у него мучительно сжалось сердце при виде скупых чернильных строчек, размытых ее слезами.

Но война наконец закончилась, и Самюэлю Шнайдеру разрешили вернуться в университет. Самое главное, разрешили экстерном сдать экзамены за два пропущенных года! Еще два он наверстал к лету 1920-го и тут же принялся за первую диссертацию.

Муся честно прочла несколько статей о немецкой математике в послевоенной Германии и выписала для себя, что в двадцатые годы берлинская школа все больше стала отличаться от гёттингенской, и если в первой отдавали предпочтение чистой математике, то во второй, при активном участии Гильберта и Клейна, все больше развивалась прикладная математика, необходимая в производстве. Упоминание Гильберта она встретила с восторгом, но дальше смысл ускользал, пока она не поняла наконец, что папина диссертация относилась к прикладной математике и поэтому вызвала особенно много похвал.

Гораздо интереснее и важнее казалось ей, что Самюэль жил теперь в комнате при университете. После войны появилось несколько таких свободных комнат, но при очевидном удобстве для себя, Шмулик не мог не думать с тяжелым сердцем о прежних жильцах, наверняка погибших. Точнее сказать, любая тема прошедшей войны стала для него мучением, поскольку он одинаково переживал за Россию и Германию и только с ужасом пересчитывал количество жертв.

Конечно, Самюэль Шнайдер не забыл свой бывший пансион и его хозяев. В первую же неделю отправился по знакомому адресу с корзинкой редких после войны фруктов, но визит оказался грустным. Фрау Мария сильно постарела и согнулась, будто прошло не четыре года, а все двадцать, Мицци вышла замуж и уехала в соседний городок, Лора страшно похудела, беспрерывно кашляла кровью, не требовалось большого ума, чтобы догадаться о страшном диагнозе. Только Беата, неожиданно ставшая высокой взрослой барышней, день и ночь трудилась в поблекшем, обедневшем за годы войны пансионе. Она страшно обрадовалась герру Шнайдеру, покраснела до ушей, убежала на кухню, но тут же вернулась, ахнула, опять убежала и опять вернулась, на этот раз с куском домашнего пирога на праздничной фарфоровой тарелке. Шмулик вдруг заметил, какие у нее огромные серые глаза, милый курносый нос, красивые полные руки. Туго заплетенная и перевязанная шелковой синей лентой коса оттягивала голову как на старинных картинах, длинный передник подчеркивал талию. Ему стало неловко за мятый сюртук и не слишком свежую рубашку, хотя никогда раньше подобные глупости не приходили в голову. С того дня они стали встречаться.

Муся, а за ней и Ася много раз пытались выспросить у мамы, как именно они встречались, куда ходили, как отнеслась бабушка Мария к столь неожиданному роману, но мама только отмахивалась и сердилась.

Разве она могла рассказать, как праведная католичка Мария сердилась на бессовестных любовников, обвиняла Самюэля в непорядочности, требовала, чтобы он крестился и венчался с Беатой, а не позорил ее несчастную глупую дочь перед всем миром! Но Шмулик не мог предать ребе Айзика и своих погибших родителей. Между тем Лора болела все тяжелее и через год к огромному горю матери и сестер умерла, дом продали, Мицци, которая недавно родила второго сына, забрала фрау Шнайдер к себе. А Беата переехала жить к Самюэлю, вот вам и весь роман.

– А свадьба?! – спрашивала глупая Аська.

Муся уже давно поняла, что никакой свадьбы не было. Когда папа принял предложение переехать на работу в питерский университет, они просто поехали вместе, никто не сомневался, что Бетти и Самуил Шнайдеры – муж и жена. Тем более через два года родилась она, Мария Самойловна Шнайдер. Ася была моложе на четыре года, и мама сначала хотела назвать ее Лорой, а папа – Азой, в память о ребе Айзике, в результате получилась Александра Самойловна, но папа всегда звал их Муся и Ася, как сестер Цветаевых, может быть, поэтому Муся всю жизнь страстно любила цветаевские стихи.

С чего началось, вернее, откуда пришло в жизнь молодого немецкого профессора Самюэля Шнайдера осознание, что из Германии нужно уезжать? Он мучительно думал или легко поднялся и двинулся дальше по жизни? И как уйти от признания и успеха в неизвестность, когда твои работы цитируют лучшие математические умы страны и уже блистательно защищена вторая диссертация? Нет, не зря реб Айзик верил в своего приемыша, в его талант и разум, что, как показали дальнейшие события, далеко не одно и то же. Скольким ученым из окружения профессора Шнайдера не хватило именно разума. Трезвого разума, чтобы понять, кто именно пришел к власти, к чьим ногам брошена легендарная страна Эйнштейна и Гейзенберга, Брехта и Шиллера, Бетховена, Шумана, Манна.

Наверное, началось с того, что против любимого учителя и блистательного профессора Эдмунда Ландау, не отрекшегося от еврейских корней, стали выступать сразу несколько ученых и преподавателей. Правда, Ландау часто критиковал работы коллег, но разве не считается почетным делом публикация новых материалов по уже разработанной теме? В 1921 году Вильгельм Бляшке в письме к Людвигу Бибербаху требует освободить Гёттинген от Ландау.

Муся прочла эти имена в старом неотправленном письме к учителю, где Самюэль с содроганием описывал разбои и марши боевиков. Боже мой, его коллеги, и в их числе сам Эдмунд Ландау, только смеялись! В июне 1922 года убили Вальтера Ратенау, недавно избранного министра иностранных дел, но Эдмунд упрямо уверял, что дело не в еврействе министра, а в его занудстве. А в ответ на издевательские планы нацистов организовать в Люнебургской пустоши концлагерь для евреев Ландау со смехом заявил, что резервирует для себя комнату с балконом на юг.

Потому что нормальный человек не в состоянии представить концлагерь и газовую камеру, он элементарно не может поверить в массовые убийства детей и медицинские опыты над людьми. Но Шмулик помнил Гомель, поэтому он верил.

Конечно, у молодого профессора Шнайдера была возможность уехать в Соединенные Штаты, или Британию, или даже в Иерусалим, где строился первый в мире Еврейский университет, но тогда требовалось расстаться с Беатой. Беата, его единственный близкий человек во всем мире, его отчаянная девочка, презревшая условности и гнев матери, она оставалась католичкой и не могла официально выйти замуж за еврея. Самюэль Шнайдер и Беата Шнайдер любили друг друга, но Бог говорил с ними на разных языках. Расстаться с Беатой и продолжить карьеру в благодатной и безопасной Америке? Разве он смог бы жить после такого предательства!

И тут случились два события, которые полностью перевернули жизнь будущих Мусиных родителей. В ноябре 1923 года в старинном красивом городе Мюнхене, столице Баварии и пива, разразился печально известный «пивной путч» под руководством бывшего ефрейтора Адольфа Гитлера. А неделей позже на заурядной математической конференции в Берлине к Самюэлю неожиданно подошел и заговорил на русском языке элегантный лысоватый и совершенно незнакомый человек. Абрам Федорович Иоффе. Академик Академии наук СССР!

Дальнейшее Муся знала со слов мамы, которая всю жизнь считала Абрама Федоровича своим личным спасителем.

– Молодой человек, наслышан о ваших успехах, давно наслышан! Но, скажите, мой дорогой, как можно в ваши годы прозябать в чужой стране, когда на Родине такие потрясающие перемены? Как где, в Петербурге, конечно, то есть, пардон, в Петрограде. В частности, год назад на базе организованного вашим покорным слугой физико-технического отдела создан институт. Да-да, Государственный физико-технический рентгенологический институт. И нам позарез нужны грамотные математики! Конечно, пока в стране много трудностей, но какие перспективы, какой простор для ученого! Кстати, вы хотя бы знаете, что нет больше черты оседлости, религиозных браков и прочих дикостей? Вам и вашей жене будет предоставлено жилье в Петрограде, об этом я лично позабочусь.

Через десять дней они уехали в незнакомый прекрасный Петроград, и этот город с его превысившими все ожидания дворцами, мостами и проспектами, набережными и оградой Летнего сада стал для скромной Беаты утешением и любовью на всю ее оставшуюся долгую жизнь. Да, особенно ограда, роскошная невозможной красоты и строгости кованая решетка, придуманная немцем-архитектором Фельтеном для другой немки, блистательной великой российской императрицы.

Я к розам хочу, в тот единственный сад, где лучшая в мире стоит из оград. Именно после этих стихов Беата так полюбила Ахматову и передала свое восхищение и поклонение обеим дочкам.

Как и обещал Абрам Федорович, профессору Шнайдеру сразу предоставили собственную квартиру, правда, без ванной и на чердаке, но совершенно отдельную, из двух комнат и просторной кухни с умывальником. Самюэль тут же начал работать в новом институте. И даже ни разу не возник вопрос с документами и национальностью Беаты! Благодаря одинаковой фамилии их везде принимали за супругов, ее даже записали еврейским именем Бетти, что значит любящая Бога. А вероисповедание вовсе не имело значения, его не записывали в паспорте!

На этом Мусина книга заканчивалась. Дальше начиналась реальная жизнь ее семьи, где и она, и мама, и Ася твердо знали, что впереди Самюэля Шнайдера ждут новые достижения и победы.

Конечно, ни Муся, ни десятилетняя Аська не могли понимать, что происходит в жизни страны, откуда появилась и стала нарастать всеобщая подозрительность. Даже в любимых книгах Аркадия Гайдара неведомые враги то и дело пытались навредить советской Родине и убивали солнечного мальчика Альку, как убили всеми любимого Сергея Мироновича Кирова. И Муся в самых тайных мечтах выслеживала таинственного предателя, бросалась ему наперерез и спасала Альку в самую последнюю минуту. Несусветная глупость, потому что она даже дворника смертельно боялась. Самое ужасное, что папа тоже многого боялся. Муся давно заметила, что папа боится писем, разговоров с соседями, незнакомых людей в подъезде и особенно звонков в дверь. В один ненастный осенний день он собрал и сжег в новой ванне почти все свои немецкие тетради. Девочкам строго-настрого запретили рассказывать и даже друг с другом упоминать, что родители когда-то жили в Германии. И никакой бабушки Марии, никакой тети Миццы с сыновьями! Аська даже раплакалась, потому что давно мечтала, что бабушка приедет в гости и привезет им такие же чудесные игрушки, как у мамы на этажерке. Мама к тому времени прекрасно выучила русский язык и устроилась работать в папин институт радиологии в библиотечный отдел, по вечерам они с папой что-то шепотом обсуждали на немецком, и все чаще звучало слово «фестгеномен», как будто Муся не понимала, что это значит арестован.

Нет, это она позже вспомнила и связала в одно целое папины переживания и репрессии в его институте, а тогда намного больше волновали отметки и отношения с подругами. Ей исполнилось четырнадцать лет, как снежный ком нарастали новые события – экзамены, вступление в комсомол, мимолетная, как сон, и такая же нереальная влюбленность в учителя физики. Какое счастье, что никто не заметил и не догадался, а ведь она серьезно переживала и даже хотела написать учителю письмо. Вот дуреха!

Через много-много лет прочла у Цветаевой: «Пустое место всякой первой любви». Как ни странно, Цветаева писала о Марии Мироновой, героине «Капитанской дочки». В 1937-м вся страна отмечала сто лет со дня гибели великого поэта, а через год, в восьмом классе, они проходили прозу Пушкина, и Мусе как раз очень понравилась Мария, милая и доверчивая девушка. Пусть в восемнадцать лет она пережила страшно много горя – смерть родителей, разруху, клевету, но зато встретила самое главное – прекрасную единственную любовь на всю жизнь. Мусю вдруг неприятно задела строчка Цветаевой. Но, честно говоря, она не перечитывала «Капитанскую дочку» с того самого восьмого класса, может, что-то и упустила.

Училась Муся легко и очень успешно, даже четверки редко получала, но отдельное место в ее интересах занимала филармония. Существовал специальный школьный абонемент, по которому раз в месяц они ходили с подругами, и каждый раз Муся казалась себе принцессой в сказочном дворце с колоннами и неописуемой красоты люстрами. И хотя оба ее родителя любили классическую музыку и начали водить их с Аськой на концерты еще дошкольницами, но совсем другое дело, когда ты идешь с девочками из класса, взрослая и самостоятельная, в синей отглаженной юбке и с новыми белыми лентами в туго заплетенных косах.

Если бы у нее дома было зеркало, Муся бы давно увидела и поняла, как ей не идут косы – лицо становилось совсем узким, нос торчал, на лбу краснели позорные болезненные прыщи. Нет бы сделать стрижку с челкой, освободить пышные кудрявые волосы. Юбка в складку – того хуже: топорщилась и расходилась на округлившихся бедрах, нужно было ее заузить и удлинить, тогда бы не услышала однажды от парня на улице гадкое слово «толстожопая». Но она, дура, чувствовала себя вполне красивой и нарядной, тихо завидовала девочкам, у которых уже начинались первые школьные романы и с воодушевлением ждала своей очереди. Своего Петрушу Гринёва. Светлыми призрачными ленинградскими ночами, сквозь полусон-полуявь Муся представляла юного Петрушу, невинно осужденного, в порванной белой рубашке, с глубокой раной на щеке. Она бережно омывала рану чистым платком, целовала в запекшиеся губы, прижимала к груди кудрявую голову, и его глаза, огромные прекрасные глаза смотрели на Мусю с признанием и восторгом.

А тем временем арестовали папиного коллегу, начальника отдела, потом еще нескольких ученых-радиологов, ужас незримо витал в их доме, и однажды утром папа не смог встать с постели из-за сильной боли в лопатках, которая почему-то отдавала в шею. Мама страшно заволновалась, и они вместо работы пошли к районному врачу, но та даже не потрудилась направить на кардиограмму:

– Разбаловалась наша интеллигенция! Чуть что – на службу не идем, а ведь ни температуры у вас нет, товарищ Шнайдер, ни кашля, что прикажете писать в карточке? И больничный не могу дать, нет оснований. Ну так и быть, вам на один день выпишу, а супруге и не просите! По уходу за ребенком даем, а за мужем еще закон не вышел, ха-ха. За мужем в свободное время надо ухаживать.

Мама поспешила на работу, а папа вернулся домой и через два часа умер. Как раз девочки вернулись из школы, в коридоре горел свет, играло радио, и Аська даже не сразу поняла, почему Муся так ужасно кричит и плачет.

На следующий день с утра мама отправилась в единственную в городе синагогу на Лермонтовском проспекте и попросила похоронить папу по еврейскому обряду. И хотя никакие религиозные похороны не одобрялись, она все сделала, как положено вдове еврея: принесла две новые простыни для савана, заказала поминальную молитву и разрезала ножницами ворот кофточки, нарядной, совсем новой кофточки, подаренной папой на день рождения.

Квартиру им оставили, маме даже немного повысили зарплату в библиотеке института, но Муся все равно решила, что сразу по окончанию школы пойдет работать, а учиться поступит на вечерний. Только не могла решить, куда именно: в Политехнический или в ЛИТМО. Мама, всегда высокая, строгая и красивая, вдруг сделалась маленькой и тихой, не требовала идеального порядка в комнате, не ругала за поздние возвращения. Впрочем, кроме филармонии, сестры почти никуда не выбирались. Муся записалась на вечерние курсы машинисток и вскоре получила первые заказы от сотрудников института. Правда, она так боялась насажать ошибок, что печатала слишком медленно, приходилось засиживаться до глубокой ночи. В школьной программе Пушкин сменился Лермонтовым, совсем другим, чем в младших классах, не автором «Бородино», а мятущимся страдающим Печориным. Страдающим и жестоким. Она с ужасом пыталась примерить на себя участь Бэлы или, того хуже, княжны Мери и в конце концов решила, что Лермонтов-Печорин – бессердечный, бесцельный странник, вот и все. «Что ищет он в краю далеком, что кинул он в краю родном?» Она даже хотела выступить на уроке литературы, но вспомнила учебник – гнет самодержавия, образ лишнего человека – и не стала. Через год она окончит школу, избавится от обязательной программы по литературе, встретит новых друзей-студентов и начнется новая прекрасная жизнь.

Но через год началась война, Институт радиологии эвакуировали в Самарканд со всеми сотрудниками и их семьями. И хотя Муся страшно не хотела ехать, кричала на маму, что не готова покинуть Ленинград в беде, что нужно вывозить Аську, а она уже взрослая, скоро семнадцать лет, но мама настояла и таким образом спасла ей жизнь. Потому что практически все их ленинградские знакомые и все Мусины одноклассники, оставшиеся в городе, умерли в блокаду. А она только потеряла четыре года, как папа когда-то, четыре прекрасных цветущих года юности и любви.

Они вернулись летом сорок четвертого, слава богу, сотрудникам института не требовался вызов от родственников, как другим эвакуированным. Любимый, самый прекрасный на земле город встретил разломанными тротуарами и серыми, похожими на скелеты остовами погибших домов. Особенно пострадали деревянные постройки, их сожгли умирающие от холода блокадники. Но филармония полностью сохранилась, там даже давали концерты, какое счастье. И дом не пострадал! Два дома на Лахтинской, в начале и рядом с проспектом, оказались полностью разрушенными, а их стоял как вкопанный и подмигивал пыльными окошками любимого чердака. Только библиотека сгорела. Не случайно сгорела, а была сожжена соседями, милой пожилой парой с нижнего этажа. Перед отъездом мама оставила им ключи, чтобы присматривали за порядком и поливали розу. Розу мама любовно растила многие годы в большом глиняном горшке, и каждое лето начинались волнения – расцветет или не расцветет? В год папиной смерти не расцвела. И на следующий год тоже. А перед самой войной налился прекрасный бутон, вот-вот вспыхнет ярким алым цветом. В декабре сорок первого, когда наступили смертельные холода, соседи сожгли в домашней печке собственную мебель и деревянные перила от лестницы и перешли на папину библиотеку. Самое грустное, что бедные старики не тронули письменный стол и даже этажерку, только полки с книгами и старинными акварелями в большой картонной коробке. То ли стол казался им более ценным, то ли книги лучше горели. Говорят, они продержались до весны и умерли уже с наступлением теплых дней, такая вот несправедливость. А в остальном квартира почти не пострадала, даже знаменитая ванна возвышалась в кухне, засыпанная штукатуркой, но совершенно целая, оставалось только повесить новую занавеску. А в углу между диваном и этажеркой мирно ждал осиротевший, но тоже целый цветочный горшок.

На семейном совете решили, что обе сестры поступают на дневной, Мусе уже исполнился двадцать один год, время стремительно уходило. Тем более она могла подработать машинисткой, и какая-то стипендия полагалась, у многих студентов были гораздо худшие условия. Муся все-таки выбрала ЛИТМО, а Ася филфак Педагогического, подальше от математики. Вот такие смешные получились родные сестры, нарочно не придумаешь!

Асе исполнилось семнадцать, и она так выросла и похорошела, что только отсутствие зеркала спасало старшую сестру от отчаяния. Ни таких длинных ног, ни мечтательных голубых глаз ей не досталось, и ростом Ася стала на полголовы выше, и белокурые волосы рассыпались по плечам, как у киноактрисы. Никто не удивился, когда за ней стали бегать все три мальчика из группы, так что остальным двадцати девочкам оставалось завидовать и посмеиваться над собой. Филфак он и есть филфак. А у Муси в группе оказалось две трети мальчишек, и хотя никто из однокурсников не торопился ухаживать именно за ней, общее внимание утешало и дарило иллюзию романтических отношений.

Но, главное, в ее жизнь вернулась филармония! Все тот же навсегда любимый зал с люстрами, ложи, колонны, темно-красные портьеры, странное волнующее чувство восторга и ожидания. Не музыка, а сама душа ее томилась и звала, вот в чем дело.

К счастью, косы и дурацкие юбки остались позади! На первый послевоенный день рождения мама отвела Мусю к частной портнихе и велела перешить из своего выходного сарафана и старой блузки вполне нарядное милое платье с двумя наборами манжет и воротничков – простым и кружевным. Волосы совместными с Асей усилиями постригли и накрутили крупными локонами, как у актрисы Ладыниной. Голодное, смешное и радостное время надежд и ожиданий. Весной сорок шестого года, в один из особенно чудесных, томительных, овеянных запахом сирени вечеров она и познакомилась с Витей.

Непостижимо, но они случайно оказались рядом на концерте, и в тот же миг насмешливый бог любви хорошо прицелился и влепил стрелу прямо Мусе в сердце. И она сразу перестала дышать и только косилась завороженным взглядом на белокурого офицера с утонченным благородным лицом и нервными руками музыканта. Исполняли «Времена года» Вивальди, вдруг он улыбнулся и подпел скрипке, еле слышно, как может подпеть только профессионал с очень тонким слухом. И чуть подмигнул застывшей от восхищения Мусе. Боже, как он был хорош! Как разительно отличался от Мусиных заурядных однокурсников. Даже через сорок лет, когда Виктор заходил поболтать с их общим внуком, Муся не могла взглянуть на него без восхищения, восхищения и привычной застарелой боли.

В антракте Виктор пригласил Мусю в буфет. Наверное, она казалась очень смешной и трогательной в своем безудержном, заметном на расстоянии километра восторге. Или платье и прическа так удачно совпали, или просто у него было хорошее настроение? Муся так и не вспомнила потом, что они заказали и о чем говорили, она боялась взглянуть на его лицо, откинутые со лба волосы, руки с длинными пальцами. Да что там взглянуть, она дышать боялась! Особенно когда услышала, что он заканчивает консерваторию и уже получил направление в аспирантуру. Бог, сошедший на грешную землю и заговоривший с простой девушкой.

Что было потом? Какая разница, что было потом! Она просто плыла по воздуху, как на увиденных много позже картинах Шагала, парила и утопала, не думая о маме и учебе, не чувствуя голода и жажды, она считала минуты и часы до встречи и, даже уже встретившись, уже дыша его дыханием, продолжала считать – еще день, и еще, и еще… Он жил один, в собственной комнате, и она прекрасно поняла, зачем он об этом сказал, зачем повел ее после очередного концерта в эту свою комнату, крепко взяв за руку и больше ничего не объясняя. Ужасно войти в чужую огромную квартиру, полную шорохов, еще ужаснее раздеться в чужой комнате, почувствовать жадные руки на пуговицах лифчика. Мучительно стыдно заштопанных трусиков, неловких резинок на чулках, горячей непонятной влаги между ног и острой, пронизывающей насквозь боли. Но она знала, что придет опять, завтра, послезавтра, как только он захочет и позовет, потому что ей уже не жить без него, не жить и не дышать, и если для этого нужно раздеться и лечь на площади, она разденется и ляжет.

Дворянское гнездо. Елена

Мама с юности страстно хотела сына с именем Филимон, то есть нежный и любящий.

– Понимаешь, дочь моя, не Филипп или Федор, а именно Филимон, – добродушно посмеивался папа, протирая очки в тонкой золотой оправе.

Очки папе очень шли, как и профессия врача, и фамилия Чудинов. Чудинов Сергей Александрович, заведующий и одновременно единственный терапевт маленькой старомодной больнички на окраине Саратова.

– О Волга!.. колыбель моя! – нараспев цитировал папа, хотя и не был особенным поклонником Некрасова. – О юность бедная моя! Прости меня, смирился я!

Он и родился в Саратове, в небогатой дворянской семье Чудиновых, где скромное поместье и пара прибрежных лугов никак не могли достойно обеспечить пятерых подрастающих детей. Но все-таки отец их, Александр Петрович Чудинов, благодаря воспитанию в скромности и трудолюбии, сумел удачно выдать замуж двух старших дочерей. Младшая Аглая к великому горю всей семьи умерла от дифтерии, не достигнув и пятнадцати лет. Из двух сыновей – старшего, Ивана Александровича, отец оставил управляющим и наследником поместья, а Сергея, как самого способного, отправил на учебу в Петербургскую военно-медицинскую академию. Сергей Александрович любил повторять, что отдельно благодарен медлительности и бюрократии царского правительства, поскольку вопрос об открытии Саратовского университета, и в первую очередь медицинского факультета, решался долгие годы. Только в 1909-м появилось наконец временное здание, а окончательно достроили два центральных корпуса в 1913 году, когда дипломированный терапевт Чудинов уже трудился на благо людей. А иначе не видать бы ему ни столицы, ни своей дорогой и единственной Ариши. Да, из академии папа привез не только диплом с отличием, но и невесту, Ариадну Павловну, окончившую в том же образовательном учреждении курс акушерок, специально созданный для женщин. Ариадна Павловна тоже была дворянского сословия, но рано осиротела, поэтому воспитывалась сначала в Смольном институте, а уж оттуда перешла на курс акушерок. Предложение руки и сердца она приняла благосклонно, но сдержанно, как и положено воспитаннице Смольного, что не помешало ей стать добрейшей, заботливой и восторженной женой, над чем Сергей Александрович часто посмеивался, но Аришеньку свою несомненно обожал.

Все родительские рассказы Лена слышала так часто, что могла среди ночи повторить и про бедную Аглаю, и про акушерские курсы и особенно про долгожданного Филимона, который после пяти лет ожиданий, страстных приготовлений и долгих мучительных родов оказался не прекрасным пухлым ангелом, а маленькой сморщенной девочкой. Да, моя дорогая, вот такая вышла незадача! Но девочка после долгих обсуждений и споров все-таки получила греческое имя, красивое редкое имя Елена, что означало светлая или сияющая. Бедная мама не знала, что через полвека в России будет не продохнуть от Ленок и Алёнок всех видов и мастей.

Возможно, папа Сергей уже родился романтиком, но влияние революционного Петербурга тоже не могло не сказаться, поэтому перемены и новую власть он принял с большим воодушевлением. В отличие от брата Ивана, уехавшего в Берлин после разорения крестьянами отцовского имения. Папа даже вступил в партию большевиков и активно участвовал в медосмотрах рабочих местного завода «Сотрудник», ставшего впоследствии знаменитым предприятием «Серп и Молот». Он же ввел в городе обязательный осмотр беременных и прививки младенцев от оспы. Мама работала акушеркой в родильной палате. С детства бесконечно аккуратная и добросовестная, Ариадна Павловна принимала каждого младенца как немыслимое несказанное чудо природы и не знала большего горя, чем потеря ребенка в родах, что все-таки случалось иногда – как от безграмотности отдельных женщин, поздно приехавших в больницу, так и от несовершенства самой тогдашней медицины. Свою единственную дочь Ариша любила так трепетно и болезненно, что даже ночью вздрагивала при каждом вздохе или всхлипе ненаглядной Леночки, что уж говорить о простудах и летних поносах! Тем более душой ее владела горькая тайна – из-за рано проявившейся у Сережи сахарной болезни других детей им не суждено было иметь. Можно не рассказывать, как обожали Ариадну Павловну ее роженицы, молились за доброту и терпение, даже называли иногда новорожденных дочек чудны́м барским именем.

Как и многие уважаемые граждане Саратова Чудиновы жили на улице Республики, в 1935 году переименованной в проспект Кирова. Улицу когда-то осваивали немцы-колонисты, она так и называлась до революции Немецкая и славилась элегантным, перестроенным в неоготическом стиле зданием Саратовский консерватории. Дома на Немецкой улице тоже были замечательные, добротные, в три-четыре этажа, и семья доктора Чудинова занимала целый второй этаж в старом уютном здании с лепниной на потолках, но, правда, без горячей воды. Поэтому детство в Леночкиных воспоминаниях навсегда осталось связанным с холодным горшком, прилипающим к попе, и большой дымящейся кастрюлей на печке. Зато благодаря близости консерватории мама не переставала мечтать, как Леночка вырастет и будет учиться музыке прямо рядом с домом, причем обязательно на арфе. Слава богу, папа строил совсем другие планы. Чудиновы жили дружно, много работали, по выходным обязательно пекли кулебяку с рисом и крутыми яйцами, но центральной темой их жизни, их радостью и гордостью была и оставалась единственная дочь Елена.

Можно сколько угодно подшучивать над безумными в своей любви родителями, можно утверждать, что любой ребенок в глазах мамы, а тем более бабушки, является талантом и гением, но Леночка росла выдающейся девочкой даже при самом строгом и объективном взгляде. В четыре года она научилась читать, а в шесть уже сочиняла стихи и сама записывала в альбом с картинками, специально купленный папой. В школе учителя только ахали, проверяя домашнее задание Лены Чудиновой, а ее сочинения зачитывали перед всем классом в назидание двоечникам. Кроме того, Леночка была артистична, прекрасно пела и танцевала и помнила наизусть «Мцыри» и «Евгения Онегина» от корки до корки. Каким-то чудесным образом она взяла от родителей все самое лучшее и привлекательное – мамины тонкие руки, чуть вздернутые брови, огромные распахнутые глаза, папин горячий интерес ко всему новому и замечательное чувство юмора. Она очень смешно и точно копировала всех подряд – санитарку Фросю и мамину портниху Изольду Ивановну, учителя физики и учителя физкультуры, районного милиционера, директора школы, продавщицу из соседней лавки. К восьмому классу стало ясно, что девочка требует индивидуального подхода и более глубокого образования, чем могла дать саратовская заурядная средняя школа.

– В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов… – ворчал папа, забыв о своей любимой Волге, – воспитывать и учить детей нужно в столице и только в столице! Почему? По всему! Другая среда, другой воздух! Искусство и архитектура не только формируют чувство вкуса, они дисциплинируют, если хотите. Вы не выльете с Аничкова моста ведро с помоями и не станете плевать рядом со скульптурой прекрасной женщины. Кроме того, Лена не должна выглядеть провинциалкой в столичном университете. Или она пойдет в Саратовский?! Решено! Мы переезжаем в Петербург!

Милый папа, он все еще верил в высокое предназначение искусства, звал Ленинград Петербургом и считал любимый город своей молодости главной столицей, достойной их несравненной дочери.

Но никто не назвал бы Сергея Александровича пустым мечтателем. Для благополучного переезда семьи он проделал огромную работу. Во-первых, списался с главврачом и парторгом Медицинской академии, приложив свой блистательный диплом, и предложил на основании прежнего опыта начать организованную широкую диспансеризацию рабочих Кировского завода. Во-вторых, обратился к местным саратовским властям с планом перестройки его частной квартиры на проспекте Кирова в детский сад для сотрудников городского здравоохранения. И в заключение указывал, что по семейным обстоятельствам должен переехать в Ленинград и просил содействия в получении места терапевта и скромного жилья для семьи из трех человек. Надо отдать должное ленинградским коллегам, к папе отнеслись с уважением и пониманием. Вскоре он заведовал здравпунктом при Кировском заводе, а мама с Леной любовно обживали две просторные комнаты в малонаселенной ухоженной квартире на набережной Фонтанки, недалеко от обожаемого папой Аничкова моста. Лену записали в восьмой класс десятилетки, впереди ждала новая жизнь, новые друзья и учителя!

Но еще до начала занятий она успела понять всю гениальность папиного плана. Достаточно было Эрмитажа, не картинок в учебнике, не альбомов с репродукциями, но живого, только руку протяни, Великого Искусства, именно так, с большой буквы, неземной красоты и гармонии, к которой так стремится душа в пятнадцать лет. И был еще Летний сад, особенно милый не летом, а ранней пушкинской осенью, и сам Пушкин, взмахнувший рукой в сторону Русского музея, и музей неописуемой красоты, нарядный и торжественный словно гимн. «Люблю тебя как сын, как русский, – сильно пламенно и нежно!» – с восторгом шептала Лена, и было абсолютно неважно, что она не сын, а Лермонтов обращался к Москве. Совсем недавно казавшаяся в Саратове торжественной и нарядной Немецкая улица теперь вспоминалась замшелой, провинциальной, будто мамина плюшевая жилетка, и уж совсем смешно звучало ее новое название Кировский проспект! С тех пор как они с мамой впервые вышли с площади Революции на настоящий Кировский проспект (хотя он и звался еще недавно Каменноостровским), Лена отдельно влюбилась в этот район Ленинграда, словно в очаровательную звонкую мелодию. Много позже, уже после войны, оттепели и перестройки, она прочла у Мандельштама: «Каменноостровский – это легкомысленный красавец, накрахмаливший свои две единственные каменные рубашки, и ветер с моря свистит в его трамвайной голове». И в памяти сразу всплыли юность, ветер с Большой Невки, чудесная болтовня обо всем и ни о чем, невозможная неценимая легкость, то самое легкое дыхание, что уже никогда-никогда не может вернуться.

А еще мама купила ей настоящие взрослые туфельки, даже с маленьким каблучком, и подарила две свои самые нарядные блузки и шерстяную бордовую юбку в тоненькую белую полоску. Лена к тому времени так выросла, что мамины вещи стали впору, а юбка оказалась даже слегка коротковата.

Особенно ей понравилось ходить в филармонию. Сначала немного скучала, особенно при исполнении длинных симфоний, но зал с колоннами, нарядные дамы, взволнованный папа в галстуке и дореволюционных запонках создавали атмосферу сказочного праздника. Да, они всегда ходили вдвоем, мама при всей ее чувствительности не имела музыкального слуха. Зато папа умел так галантно подавать руку, когда приглашал ее в буфет! Они часто встречали двух девочек с мамой, очень аккуратных воспитанных девочек, что сразу бросалось в глаза. Старшая на вид была примерно ровесницей Лены, а ее сестренка намного моложе, но она сидела смирно, как взрослая, и смотрела на музыкантов огромными голубыми глазами. Лена с детства мечтала именно о младшей сестре (а не брате, да еще по имени Филимон), преданной подружке – болтушке, ласковом зайчике. Но по тихим сдержанным намекам со стороны родителей она давно поняла, что им не суждено больше иметь детей. Что ж, быть единственной тоже не так плохо.

В общем, жизнь налаживалась быстро и прекрасно. Тем более недавно приняли новую конституцию, все ожидали хороших перемен, нашлись давние, еще по академии папины сокурсники, теперь профессора и заслуженные врачи. На Кировском заводе стали выделять загородные участки для руководства и передовиков производства, и папе, как старому коммунисту и руководителю здравпункта, тоже достался прекрасный участок совсем недалеко от пригородной железной дороги.

Только зимой Чудиновы узнали, что в прошедшем августе, ровно через месяц после их отъезда из Саратова, в области прошли массовые аресты работников райкомов и руководителей предприятий, в том числе директора Саратовского музея Павла Рыкова, лучшего папиного друга. Был также арестован начальник областного здравоохранения, который лично подписал разрешение на ремонт папиной больницы. То есть почти все папины коллеги и партийные соратники. И хотя в Ленинграде, согласно указу наркома Ежова, тоже проводились чистки и аресты, недавно приехавший рядовой член партии доктор Чудинов не проходил ни по одному списку.

Неисповедимы дела твои, Господи.

Школу Лена окончила, как и ожидалось, очень успешно, только с двумя четверками по физике и географии, и, хотя папа пытался намекать на свою любимую медицину, она твердо выбрала филологический факультет университета, еще недавно легендарный ЛИФЛИ – Ленинградский институт философии, истории и литературы. Потому что в жизни не было ничего прекраснее и важнее литературы! Лена обожала читать, к пятнадцати годам проглотила почти всю русскую классику, сначала бредила стихами Пушкина и Лермонтова, повзрослев, прониклась Тютчевым и Блоком. Почему-то ее завораживал Гончаров. Что особенного в «Обыкновенной истории», например? Или в «Обрыве»? Но все время хотелось перечитать, войти, как в комнату, в другую жизнь, представить себя практичной Наденькой Любецкой или Ольгой, так несчастно влюбившейся в нелепого милого Обломова. Да разве только Гончаров! Колдовской образ прекрасной женщины парил над русской литературой – Наташа Ростова, Ася, Лиза Калитина были юны и очаровательны, зато Анна Каренина и Настасья Филлиповна сводили с ума загадочной манящей страстью. Книги были для Лены жизнью, и жизнь открывалась прекрасной новой книгой еще без названия и фамилии автора.

Факультет считался девчоночьим, и это было справедливо, но только не для Лены Чудиновой! Еще в школе за ней бегали почти все мальчишки, а соседи во дворе называли не иначе как красоткой. Хотя, если честно посмотреть, красоткой она не была – слишком высокая, нос крупноват, большой размер ноги – явно не Золушка и не принцесса. Что ж, пусть не принцесса, она сразу станет королевой!

На первом курсе начался и первый роман. Петр Кривицкий! Поэт, романтик, мечтатель, с шевелюрой буйных кудрей и огромными телячьими глазами. Сначала Лене безумно нравилось с ним болтать, гулять вдоль Невы, спорить о Блоке и Лермонтове. Петька считал обоих великих поэтов декадентами и мизантропами, сравнивал с Багрицким, Лена не соглашалась, и приходилось все время целоваться, чтобы окончательно не перессориться. В один прекрасный день они даже решили расписаться, тут же побежали и подали документы в загс! Потом до глубокой ночи обнимались в подъезде, Петька впервые решился расстегнуть пуговицы блузки и коснуться ее груди дрожащей ледяной ладонью. Слава богу, из соседней квартиры вышли люди, Лена побежала домой и, уже лежа в постели, поняла, как все глупо. Разве она любит Кривицкого? Разве она готова отдать за него жизнь, ждать месяцами из походов и боев, утешать в старости и болезни, как говорил папа. Господи, какие еще походы и болезни, что за дурь приходит иногда в голову! Назавтра пошла и забрала заявление, дома никому не рассказала, Петька смертельно обиделся и даже хотел бросить университет. Глупые щенята! Через два года его убили в пехотной атаке под Вязьмой, почти всех мальчиков-однокурсников убили.

Нет, о надвигающейся войне говорили часто. В университете проходили уроки гражданской обороны, были созданы курсы первой медицинской помощи, но Лена будто жила в другом измерении. Они с ребятами создали агитбригаду! Почти театр. И сами писали пьесы, настоящие пьесы с драматическим увлекательным сюжетом, положительными и отрицательными героями и торжеством справедливости в конце. Здесь впервые по-настоящему проявился талант Лены к перевоплощению, она могла вдруг превратиться в старуху, сплясать, как истинная цыганка, разрыдаться и тут же рассмеяться. Подруги советовали перейти в театральный институт или вообще все бросить и рвануть в Москву в Институт кинематографии. Легко сказать – все бросить! Она привыкла жить беззаботно в окружении родительской любви, ей нравился Ленинград, нравилось писать стихи и пьесы, болтать с Петькой, часами бродить по Летнему саду. Родители совершенно не досаждали ненужной опекой, с увлечением занимались строительством дома на участке, выращивали петрушку и собирали грибы буквально за забором будущей дачи. Новых друзей у них не появилось, скорее всего, из-за всеобщей подозрительности и темного тяжелого страха, висевшего в воздухе, но кто верит страхам в семнадцать лет? Даже когда война уже началась, они с ребятами ничего не поняли, клеймили на собраниях предателей и фашистов, не сомневались в скорой победе. В начале июля сорок первого года вся агитбригада записалась добровольцами на фронт.

Лена решила уйти тайком и потом, уже из армии, написать родителям длинное ласковое письмо. В противном случае папа категорически не разрешит, мама примется плакать и падать в обморок, и она не выдержит, останется дома и умрет от позора перед друзьями. Дуреха набитая! Ни разу не задумалась, не могла представить, что больше никогда не увидит маму. Да, ее отец, сибарит и любитель хорошо покушать, страдающий диабетом, подагрой и гипертонией, сумел пережить блокаду, похудел на тридцать килограммов, почернел и усох, но пережил и потом еще много лет прожил на любимой даче, собирая грибы и тихо плача у маминого портрета работы саратовского художника Бенедиктова. Возможно, его спасла служба, круглосуточная служба в переполненном, почти разрушенном от бомбежек медпункте, где одну стену закрыли картонными коробками и завесили домашними простынями, чтобы сохранять хоть какую-то стерильность при перевязках.

А худенькая малоежка мама не дожила даже до первой блокадной зимы и тихо угасла, свернувшись клубочком на Леночкиной кровати. «Умерла от тоски, – говорил папа, не осуждая и не укоряя, – без тебя она не находила смысла жить и бороться». Правда, уже после снятия блокады выяснилось, что осенью сорок первого мама втайне от всех делила свой паек с соседским мальчиком, которого по грустной иронии судьбы звали Филей.

Их сразу разъединили, всех членов агитбригады, и отправили в совершенно разные части – мальчишек в пехоту, а девочек в связистки или санитарки. Лена тоже попала в связистки, под Курском была тяжело ранена в плечо и спину, надолго попала в госпиталь, где в нее совершенно по-взрослому, страстно и безумно влюбился сорокалетний главный врач хирургического отделения. Он переставал дышать, когда обнимал ее на жесткой больничной кровати, стонал, скрежетал зубами, плакал и смеялся, он на руках носил ее на перевязки, купал, как младенца, в цинковом больничном корыте. Жена и двое детей ждали где-то на Украине, но он не хотел о них говорить, он уверял, что сам все решит и сразу женится на ней, своей ненаглядной, любимой, единственной. Страшно сказать, но, когда его убили во время бомбардировки госпиталя, Лена почувствовала жуткое предательское облегчение.

Потом началось наступление, все ближе казался конец страданию, и никто не знал, что она еще потеряет одного за другим трогательного мальчика Ванечку, молившегося на нее, как на икону, и погибшего от разрывной пули в живот, и красавца лейтенанта Коротича, отчаянного, всеми обожаемого лейтенанта, который в августе сорок четвертого при всей роте стал перед Леной на колени, склонив кудрявую голову к ордену Красного Знамени на груди. Трое друзей связистов ушли ночевать в лес, стеная от зависти, трое преданных связистов грозились прикончить Коротича, если он хоть взглядом, хоть вздохом обидит их ненаглядную Леночку, а через день его мгновенно и страшно убила шальная пуля. Прямым попаданием в голову.

Елена Чудинова вернулась в Ленинград постаревшей на целую жизнь, с двумя орденами и грубым шрамом на плече и правой лопатке. К счастью, глубокий уродливый шрам со временем съежился, так что даже в открытом вырезе платья был незаметен. А на купальник всегда можно накинуть косынку или полотенце.

Очень страшно было принять родной дом без мамы, без ее незаметной, как воздух, любви. Через несколько дней после приезда в пыльном, давно не открывавшемся шкафу Лена наткнулась на когда-то подаренную бордовую юбку и впервые за последний год громко и отчаянно разрыдалась. Ее мамочка, девочка из Смольного института, за всю жизнь познавшая одного мужчину, свято верившая в благородное назначение человека, женскую гордость и единственную слезу ребенка, к счастью, не узнала, что детей повезут на смерть эшелонами, из кожи человека сделают абажуры, а ее дочь станет без разбору спать с чужими случайными мужиками, только чтобы не оставаться в ночи лицом к лицу с дорогими мертвецами.

Прошли месяцы после возвращения с войны, любимый город, словно избитая, изнасилованная женщина, силился поднять голову, замазывал рубцы и раны, латал страшные, как могилы, дыры в земле.

Лена вдруг поняла, что больше не вернется к стихам и вообще к литературе. Писать, как Твардовский или погибший Павел Коган, она никогда не сумеет, а баловаться лирикой после гибели Петьки, смерти мамы, разбомбленного госпиталя, мертвых детей в перевернутом поезде – глупо и непристойно. Оставалась возможность поступить в какой-нибудь заурядный вуз, педагогический или сельского хозяйства, выйти замуж за инженера, по вечерам штопать чулки и варить борщ, а в выходные отправляться с мужем в соседний кинотеатр. И умереть от тоски. Но ведь она успела узнать настоящую жизнь – агитбригаду, репетиции до утра, наглые и прекрасные мечты о театре. Боже мой, как она посмела забыть о театре! Единственный мир, где возможно спасение, где смена ролей и костюмов, как смена души и тела, позволяет спрятаться у всех на глазах, прожить другую жизнь и другую любовь, много-много других жизней и других любовей, и вместо усталой страдающей женщины обернуться наконец королевой. О, ступайте, ступайте в театр, живите и умрите в нем, если можете!.. Умница Белинский, как он вовремя все понял и предсказал.

Но прошли еще несколько успешных и одновременно мучительных лет, пока Лена по-настоящему вошла в театр и научилась жить на сцене, именно жить – реальной захватывающей жизнью, как повелел когда-то волшебник Шекспир. Ее стали узнавать в кругу местной богемы, приглашали на междусобойчики и вечеринки. Вспыхнули и погасли два ненужных неудачных романа. И наконец однажды в глазах случайного гостя, красивого независимого аспиранта консерватории со смешной фамилией Приходько, она увидела тот самый восторг и признание, к которому стремится душа любого артиста. Она увидела себя королевой.

Вешние воды. Виктор

Что говорить, он сам оказался олухом, больше винить некого. Понятно, что такая умница влетит с первого раза и не заметит, еще странно, что три месяца продержалась. Муся Шнайдер, двадцать два года, студентка первого курса – прошу любить и жаловать!

Тогда в филармонии его подкупила именно ее простота. Не большая красавица, но хорошая мамина дочка, пахнувшая мылом и домашним благополучием. И прическа с локонами, как на новогодних фотографиях, туфельки с носочками. Девочка из книжки, только крокета не хватает. Можно сколько угодно сокрушаться и винить себя, но правда одна – никогда у него не было нормальной чистенькой девочки! Жанна Петровна, соседка депрессивная, еще пара подобных связей – одна грязь и тоска. Именно грязь, вот чего накушался на всю жизнь.

Вдруг вспомнился вечер перед отправкой всей группы на территорию. Его «подельники» травили анекдоты про баб. Тряслись от страха, гады, вот и рванули в воспоминания – как, куда и сколько раз. Мерзкие скоты. И кто мог подумать, что детский опыт выживания среди уродов пригодится когда-нибудь? Виктора физически затошнило – как в той уборной, где учился плевать, но не хватало только засветиться, поэтому он тоже рассказал пару историй про Жанну и кабинет в парткоме, пусть ржут, сволочи. Особенно один страшно раздражал – пухлый белобрысый ханурик Витенька. Тезка, твою мать! Витенька постоянно врал, мерзко хихикая и потея от страха, – то его ранили в бою, то предатель-командир сдал немцам, то в пылу страсти с ротной санитаркой отстал от отряда. Не требовалось особой сообразительности, чтобы понять, что сопляк вообще не воевал, наверняка с первой бомбежки в обморок завалился, с первого мордобития бумаги подписал. И про баб врал, сроду он бабу не имел, сразу видно. И когда остальные мужики распалились от своих же разговоров, именно Витеньку использовали всей компанией, так сказать, в порядке строгой очередности. Самое ужасное, что Виктора стало выворачивать, буквально выворачивать, до крови и холодного проливного пота. Пришлось сделать вид, что траванулся колбасой за ужином. Личные ножи к тому времени уже выдали, при малейшем подозрении могли располосовать на куски не хуже той самой колбасы. Он запомнил всех, каждую рожу. Через два года убрали последнего, кто сподобился выжить. Витенька, правда, той же ночью повесился.

От пережитой мерзости и грязи любому человеку захочется невинную умытую девочку. Тургеневскую барышню какую-нибудь на водах под кружевным зонтиком. А она еще глазела так восторженно, за руку держалась, без вопросов и уговоров пошла к нему, взрослому мужику, домой. И даже в первый раз не вскрикнула, не расплакалась, только обнимала все крепче. Поэтому и не смог сразу расстаться, стал приглашать на концерты в консерваторию, даже цветы покупал. На самом деле хорошая ласковая девочка, не за что обижать. Но жениться?! Да с ней было скучно, как на школьном утреннике! Свет погасить, руки не распускать, ночная рубашка до пят хуже поповской рясы. И не вскрикнет тебе, не задрожит – не любовница, а спящая царевна.

Оказалось, царевны тоже беременеют, такая вот хрень.

Родители, как ни странно, одобрили, хотя отец в первый момент вздохнул:

– И как тебя угораздило, сынок, столько русских девушек вокруг, а ты еврейку выбрал? Не доверяю я евреям, скользкий народ.

Но мама искренне обрадовалась:

– Хорошая скромная девочка, питерская, в институте учится, не придирайся, отец! Главное, до внуков дожили, какое счастье! Женись, сынок, мы с папой помогать станем, да и она не сирота, в отдельной квартире живет.

По поводу сироты не совсем точно получалось, отец Маши, профессор математики, еще до войны умер от инфаркта, но сама она с матерью и сестрой действительно жила в отдельной квартире на Петроградской стороне, двухкомнатной обжитой и теплой квартире с кухней и ванной. Редко увидишь после блокады. Правда, ванна у них очень смешная оказалась, прямо в кухне. Жена себе моется, а ты чай пьешь, – романтика! Маша давно приглашала зайти, познакомиться с мамой и сестрой, но не очень хотелось усложнять и без того непростую историю. А тут деваться некуда, аборты запрещены, ни она, ни мать на риск не пойдут, даже слушать не станут. И в райкоме могут узнать, не приведи бог!

Дома ее звали Мусей, а сестру Асей, кошачьи имена! И обстановка непривычная – вазочки, коврики, стол накрыт кружевной скатертью, на стенах – картинки уютных домиков с палисадниками и розами. Честно сказать, не российская обстановка, не зря он повидал пол-Европы. И мать, высокая, курносая, со светлыми глазами и волосами, хотя и звалась Бетя Шнайдер, совершенно не походила на еврейку, не то что сама Маша с ее характерным профилем. Портрет отца висел тут же на стене и фамильный нос сразу бросался в глаза.

Будущая теща встретила его скорее настороженно, чем радостно, и тихо промолвила, обращаясь к дочери.

– Sei vorsichtig, mein Mädchen, er ist zu gut[2].

Именно так, на чистом немецком языке, Виктору стоило больших усилий сделать вид, что не понимает. Правда, младшая сестра, голубоглазая красотка на полголовы выше Маши, тут же рассказала, что мама с папой в молодости жили в Германии, но вовремя убежали от фашистов.

Пришлось идти с докладом, к счастью, все подтвердилось – профессор Шнайдер приехал в Россию еще в 1922 году по приглашению академика Иоффе, вел серьезные разработки, умер дома от банального сердечного приступа. Вдова Бетти Шнайдер, еврейка, родственников за границей не имеет, много лет работает в библиотечном отделе Института радиологии, где трудился и ее покойный муж. Войну вместе с институтом пережила в эвакуации в Самарканде, малообщительна, но пользуется уважением в коллективе, все свободное время посвящает воспитанию дочерей.

Дружно решили свадьбы не устраивать, только скромный обед для родных. Да и кого бы он пригласил, кроме матери и отца? Из довоенной жизни друзей не осталось, вернее их и раньше не было, если не считать другом Жанну Петровну. Кстати, след ее затерялся не только в воспоминаниях, но и в реальной жизни. В консерватории ходили слухи, что нескольких сотрудников парткома разоблачили в шпионаже и арестовали еще в первые месяцы войны, и Виктор, впервые услышав, сразу подумал, что Жанну убрали из-за него, как убирают случайных ненужных свидетелей. Спина покрылась смертным холодным потом, привычная тошнота подступила к горлу… Какого черта! Мало ли пропавших без вести и умерших от голода людей за прошедшие годы? К тому же он не посылал Жанну работать парторгом и не навязывал себя в качестве любовника, обыкновенный бездарный роман студента со взрослой теткой! Сам он вступил в партию весной сорок третьего, но всегда оставался рядовым членом. И друзей не спешил заводить, потому что никогда не любил мужскую компанию, отвратительную дешевую выпивку, фронтовые воспоминания с надрывом и пьяной слезой. Но с коллегами по консерватории, большую часть которых составляли милые немолодые дамы, у аспиранта Приходько как раз сложились очень теплые отношения. Он легко научился произносить шутливые комплименты, целовал ухоженные руки, преподносил букетик ландышей или васильков (а еще лучше один благородный цветок на длинном стебле). В ответ получал чашечку хорошо заваренного чая и приятную, ни к чему не обязывающую беседу: «Вы женитесь, дорогой друг? Значит, еще живы высокие чувства, как прелестно! И кто ваша счастливая избранница?»

Его дружно поздравили всем коллективом, преподнесли подарок – красиво завернутый и перевязанный шелковой лентой набор бокалов – но увидев портрет молодоженов, не смогли скрыть разочарования. А чего еще можно было ожидать? – Невзрачная невеста в перешитом мамином платье, он сам с вымученной улыбкой и белой дурацкой розой в петлице. Глупейшая женитьба, глупейшая непоправимая ошибка!

С жильем Виктор тянул до последнего, не мог представить, что все происходит на самом деле, что теперь у него в комнате поселится беременная жена, начнет знакомиться с той самой соседкой, развешивать платья в его шкафу, приводить подруг. К счастью, будущая теща быстро все поняла и предложила молодым поселиться у них в квартире, в меньшей комнате. Ребенку намного лучше расти без соседей! И никакого особого стеснения – Ася будем спать вместе с матерью в гостиной на раскладном диване, ей там даже удобнее заниматься. А в своей комнате в коммуналке Витя сможет спокойно заниматься музыкой и готовиться к экзаменам.

В начале июля родилась девочка, Наташа Приходько. Назвали якобы в память о сестре Виктора, его мать даже расплакалась от умиления. Хотя на самом деле Муся выбирала между тургеневской Еленой из романа «Накануне» и любимицей Толстого Наташей Ростовой. Победил Толстой, поскольку Наташа казалась Мусе более нежной и женственной, но, конечно-конечно, она хотела уважить Марфу Степановну и почтить память ее дочери. Интересно, что бы она сказала, если бы дочь свекрови звали Феклой или Степанидой?

С первого дня Виктора удивляла и утомляла суета женщин вокруг ребенка. Муся просто с ума сходила по любому поводу – плачет, срыгивает, икает. Кажется, она ожидала нарядную куклу в чепчике и кружевной кроватке, без никаких запоров, криков и, не дай бог, повышенной температуры. Она постоянно не высыпалась, забросила учебу, ходила растрепанная и зареванная. Нельзя было даже заикнуться о няне и возвращении в институт, потому что чужой человек обязательно уронит ребенка, или положит у открытой форточки, или вовсе отравит несвежим молоком.

Какое счастье, что у него была своя комната! Первое время Виктор стеснялся часто уходить к себе, но три женщины в доме плюс его мама, сходившая с ума по внучке, прекрасно обходились без мужского участия и даже, кажется, радовались его отсутствию. Только Муся иногда прижималась и виновато вздыхала, словно ее заставляли выбирать между дочерью и мужем. Однажды после особенно поздней репетиции с первокурсниками (он уже начал преподавать!) Виктор и ночевать отправился к себе и впервые за долгое время наконец выспался, а потом прекрасно позавтракал в соседней пельменной. Благо в Машиной квартире был телефон, он всегда предупреждал заранее и придумывал все более правдивые причины для поздних занятий. Маша верила и жалела своего усталого замученного студентами Витюшу, а теща смотрела пристально и грустно, но никогда ничего не говорила. Странно, что она ни разу не предложила Виктору съехаться.

Так прошли два года. Дела в консерватории обстояли прекрасно, Виктору всерьез нравилось преподавать, и, как ни смешно, очень пригодились предвоенные «уроки постановки голоса». Ему тогда достался настоящий Учитель, один из мэтров классической дореволюционной вокальной школы, бедный старик сотрудничал с органами ради спасения единственной дочери, бывшей эсеровки. Оставалось некое беспокойство по поводу распределения, но как раз весной, во время ежегодного музыкального конкурса в Праге, был опознан и арестован инструктор немецкой разведшколы Вильгельм Кригер. В новом учебном году Виктор успешно защитил диссертацию по истории Венской школы оперного пения и получил место штатного преподавателя на вокальном факультете. Его ждала работа в любимой консерватории, собственные аспиранты и заметное повышение зарплаты.

Много позже он пытался вспомнить те два года жизни с Мусиной семьей, но в голове всплывала только адская мешанина несовместимых событий и чувств – волнения с защитой, нечеловеческое напряжение в Праге, терпкая радость победы над судьбой… и душевная пустота, непреходящее одиночество и пустота. Жизнь на Лахтинской в окружении чужих вещей и привычек, в постоянном присутствии жены и тещи, разговорах о погоде и покупках, скором ремонте, детских болезнях и прививках – эта на самом деле хорошая и уютная жизнь совершенно Виктору не подходила! Как диванная подушка, прикрученная к раме легкого спортивного велосипеда. По ночам ему, словно сопливому мальчишке, снились незнакомые страстные женщины, хотелось забыться, утонуть в жаркой обнаженной плоти. Но рядом лежала Муся, замотанная с головы до пят в байковую рубашку, Наташа пыхтела и крутилась в придвинутой вплотную к их ложу детской кроватке, за тонкой стеной тихо вздыхала теща. После ночи свиданья любовного… в упоеньи восторга греховного… – издевался Брюсов с открытой книжной страницы.

Отдельно пугала возможность новой беременности, на Мусю он больше не полагался, презервативы казались сделанными из резины для галош, одна головная боль!

Виктор стал все чаще оставаться в собственной комнате, даже завел шкафчик с продуктами, вечерами уходил бродить по набережной, вид темной холодной воды успокаивал, и верилось, что еще многое произойдет. Однажды заявился к прежней соседке, она ничего не сказала, только бросила на кровать вторую подушку и утром ушла на работу. Ни удовлетворения, ни радости, словно с голоду съел чужую надкусанную котлету.

Девочка росла смешной и милой, как все малыши, с ней сидела ушедшая на пенсию теща, на выходные родители Виктора рвались забрать Наташу к себе, безмерно баловали и сюсюкали, лучше не видеть этот хоровод. Он вообще не любил маленьких детей – разговаривать невозможно, играть в пирамидки и кубики неинтересно, а читать глупые детские стихи и вовсе невыносимо. Но, конечно, вслух не высказывался, только все чаще, ссылаясь на вечерние занятия, не приходил ночевать.

Поэтому, когда в его жизнь вошла Елена, не вошла, а ворвалась, как карнавал, фейерверк, немыслимый неутихающий праздник, никто из домашних практически ничего не заметил.

Они познакомились на одной из тех милых необязательных вечеринок, где собираются будущие музыкальные гении, выпускники театральной школы и хорошенькие куколки из хореографического училища. Многие гости как бы между прочим «звездили» – актеры изображали тупых доцентов, скрипачи травили байки о дирижерах, балетные хихикали и не забывали выставить стройные ножки с жесткими накачанными икрами. Но Елена все равно сразу выделялась – высокая, с непостижимой незнакомой степенью свободы во всем – разговоре, манере курить, почти не затягиваясь, сидеть, откинувшись на спинку низкого дивана, так что невозможно было глаз оторвать от длинных прекрасных ног и рук. Она совершенно не старалась привлечь к себе внимание, спокойно улыбалась чужим шуткам и, только когда предложили буриме, явно оживилась и в минуту набросала остроумный легкий стих. Знакомый по консерватории в двух словах рассказал, что это Елена Чудинова, поэтесса и актриса, причем довольно известная, странно, что Виктор ее ни разу не встречал. Между прочим, фронтовичка, с настоящими ранениями и орденами.

Сразу несколько человек рванулись провожать актрису Чудинову, но она посмотрела только на Виктора. Да, на Виктора, преподавателя консерватории с орденскими планками и ранней сединой в светлых волосах, в хорошо сидящем пиджаке и шейном платке вместо галстука. Посмотрела и спокойно взяла его под руку, давая понять, что другие провожатые не требуются.

Незабываемая светлая ленинградская ночь, Фонтанка в отблесках ненужных фонарей, незабываемая прогулка с прекрасной женщиной – яркой собеседницей, умницей, кокеткой – с единственной неповторимой женщиной, которая встречается раз в жизни, а может и не встретиться никогда.

Пожалуй, он и сам не знал, как назвать их отношения, друзья – лицемерно, любовники – неприятно, но с каждым днем становилось все более понятно, что расстаться с ней он не может и не хочет ни при каких условиях.

Лена жила на набережной Фонтанки, совсем близко от Аничкова моста – две комнаты в огромной, давно не ремонтированной квартире. Прекрасные комнаты с высокими потолками и большими окнами сильно портила облезлая общая кухня и баррикады из чужих вещей в длинном, когда-то просторном коридоре. Оказалось, ее мать умерла в блокаду, а постаревший отец ничем не хотел заниматься и большую часть времени проводил на даче, благо там еще до войны сложили хорошую печку.

Удивительно, что при такой победительной внешности Елена оказалась страшной труженицей – учила нескончаемые тексты, днями торчала на репетициях, писала стихи и рассказики для районной газеты, встречалась с молодыми никому не известными литераторами. Домой возвращалась поздно, заниматься хозяйством не любила и не успевала.

Зато в Мусином доме прекрасно готовили, мебель сияла чистотой, кружевные салфетки хрустели от крахмала и даже цвела роза, ярко-красная роза в старом немного побитом глиняном горшке. И что, роза принесла кому-нибудь счастье?

Утро начиналось с ожидания. Дорога на работу, лекции и семинары, разговоры с коллегами, обед – все являлось фоном радостного нетерпеливого ожидания встречи с ней. Елена пробегала в гримерную, почти не останавливаясь, – лукавая улыбка, легкая походка, гладко зачесанная точеная голова, – но и короткого обмена взглядами, пожатия руки, поцелуя в щеку хватало, чтобы сделать его счастливым на целый вечер. Они виделись почти каждый день, но как-то поспешно, урывками, чаще всего заходили к Виктору на пару часов после театра. А ему так хотелось не отпускать ее, не разнимать рук и губ. Но Лена не любила его комнату и вообще не терпела нигде оставаться ночевать. А он не любил квартиру на Фонтанке. В ее обжитых, но совершенно чужих комнатах с портретом покойной мамы, родительской кроватью, резным буфетом и стульями, похожими на декорации, не покидало ощущение ненадежности и случайной, украденной встречи. Как бы он хотел жить с ней в общем красивом доме, вместе просыпаться, приглашать гостей и до поздней ночи слушать рассказы о театральных дрязгах и распределении ролей, а по выходным уезжать за город, пусть на ту же дачу, долго пить чай на веранде, укрывать ее ноги пледом, сгребать осенние прелые листья.

Муся, его тургеневская барышня, давно все поняла, но только тихо плакала, когда Виктор заходил повидать Наташу. Хотя бы раз накричала, дала по морде! Теща и Ася старательно избегали бывшего зятя, никто не требовал объяснений, не приходилось оправдываться и врать.

Идиотизм заключался в том, что он не мог официально развестись! И хотя Муся, конечно, не бегала жаловаться в партком, как многие идиотки-жены, но для педагога и члена КПСС уход из семьи расценивался бы как абсолютно аморальное поведение и равнялся собственноручному подписанию волчьего билета.

Однажды поздним солнечным утром (они ночевали у Чудиновых) Лена особенно долго ленилась, отказывалась вставать и идти куда-нибудь, шутливо трепала его за уши и наконец, задумчиво глядясь в зеркало, сказала:

– А не пора ли мне родить, как ты думаешь? Должен же все-таки явиться на белый свет Филимон Чудинов. Такая фамилия пропадает!

И увидев его растерянное лицо, рассмеялась еще больше:

– Не пугайся, Филимон не окончательный вариант. Вполне возможен Сергей или Александр. Мне скоро тридцать, от времени не спрячешься. И потом родить ребенка от такого неотразимого талантливого и образованного мужика – редкий шанс, согласись? Глупо упускать!

Да, она была совершенно права, глупо упускать любимую женщину, заранее бояться проблем, жить в полшага и полдыхания! Главное, хорошо обдумать, как обойти эти ханжескую викторианскую мораль.

Старшая сестра. Наташа

Ее с детства звали капризулей. Кстати, совершенно несправедливо и напрасно! Разве нельзя зарыдать, когда упала и стукнулась? Тем более так сладко и уютно плакать у бабушки на груди, и чтобы мама и Ася тоже ходили вокруг и утешали, и приносили из буфета мармеладку, и по очереди дули на покрасневший пальчик. И вообще, что плохого, если ребенка жалеют и любят? Наташа тоже всегда опекала Тёмочку, помогала завязывать шнурки (как и ей завязывали до самой школы), растирала после ванны большим мягким полотенцем, проверяла, чтобы не вышел на улицу с мокрой головой. И что? Вырос замечательный мужчина, ученый, коллекционер, бесстрашный альпинист.

С тех пор как Наташа себя помнит, они жили вчетвером – мама и она сама в маленькой комнате, бывшей детской, а бабушка и Ася – в большой, которая служила по совместительству столовой и гостиной. У них все было по совместительству, например, кухня совмещалась с ванной комнатой, а длинный, от входной двери до детской, узкий коридорчик – со спортзалом, потому что Наташа ездила по нему на велосипеде. На улицу велосипед не разрешали выносить, чтобы она не упала и не разбила коленки, и самое страшное – не попала под машину! Хотя машины в их двор заезжали редко, и в те счастливые дни, когда приезжал папа, бабушка все-таки разрешала вынести велосипед, и Наташа с упоением кружилась вокруг газонов и даже доезжала до дальней помойки, а папа сидел на скамейке и читал газету.

Иногда приезжали гости – другая Наташина бабушка, Марфа Степановна, и с ней дедушка Андрей Иванович. Это мама их так называла, но Наташе велела просто звать дедушкой и бабушкой. Они были папины родители и всегда привозили подарки – пирожки с яблоками из собственного сада, леденцовых петушков на палочке, кукол. Петушков мама потихоньку забирала и выбрасывала, чтобы Наташа не подавилась случайно, а кукол разрешала брать в комнату и даже сажать на кровать. Правда, Наташина собственная бабушка не очень любила этих гостей, а Ася и вовсе могла не выйти к чаю, но никто ее не ругал почему-то.

По выходным мама водила Наташу в Эрмитаж, жутко огромный дворец-музей, или в филармонию на детские концерты. Сначала Наташа совсем не любила Эрмитаж, только потому и соглашалась, что потом мама обязательно покупала ей мороженое, но однажды, когда они обе болели ангиной и долго никуда не выходили, вдруг соскучилась, ужасно соскучилась по красивым комнатам, непонятным картинам на стенах и особенно огромной, как озеро, зеленой вазе с золотыми ножками. Ваза называлась малахитовая, там были и другие такие же, но поменьше, и казалось, если прикоснуться рукой к прохладной гладкой стенке, сбудется самое заветное желание. Нет, желания она стала загадывать гораздо позже, когда уже ходила в музей одна или с подружками, но чувство прекрасного поселилось в душе с тех ранних чудесных дней.

С музыкой все обстояло проще, музыку и филармонию любили они все, даже Ася. Кстати, Ася была Наташе вовсе не сестрой, а младшей бабушкиной дочкой, но тетей звать себя не разрешала и вообще вела себя, как девчонка, – обожала ленты, новые платья и конфеты, попробуй выпроси! Когда Наташа поступила в музыкальную школу, мама рассказала, что папа тоже музыкант, и не просто музыкант, а преподаватель пения в консерватории, и он обязательно пригласит Наташу на концерт. Как она страшно обрадовалась, дуреха, как надеялась похвастаться девчонкам!

На концерт с папой они впервые пошли в девятом классе и не вдвоем, а втроем, с еще одной папиной дочкой.

Но до девятого класса прошла целая прекрасная жизнь с прогулками в Летнем саду вдоль бабушкиной любимой решетки, с походами в Русский музей, который со временем стал даже роднее Эрмитажа, и самое прекрасное – переездом на дачу на целых два длинных летних месяца!

Дачу снимали на Финском заливе, между Репиным, где находился Дом творчества композиторов, и поселком писателей в Комарово. Как Наташа узнала гораздо позже, в этих краях жили самые замечательные люди, начиная от первого дедушкиного покровителя академика Иоффе и заканчивая боготворимой мамой и Асей Анной Ахматовой. Анну Андреевну и похоронили в Комарово в марте 1966 года, Наташа в свои неполные восемнадцать больше любила Цветаеву, но посмотрела на горько плачущих маму и Асю и тоже расплакалась, как по родному близкому человеку. Потом еще многие годы они все втроем приезжали к Ахматовой на могилу, но никому не хотелось об этом рассказывать.

Ася всегда смеялась, что лето они проводят в окружении писателей и композиторов, но на самом деле домик их хозяйки стоял далеко в стороне, ни с писателями, ни с композиторами никогда знакомы не были, но все равно каникулы не даче были чудесным неповторимым временем. Снимали всегда одну и ту же комнату с маленькой терраской и удобствами во дворе, стирали в тазу и в этом же тазу, поставленном на две табуретки прямо на лужайке, бабушка мыла Наташе голову подогретой дождевой водой. Столь ответственная процедура не доверялась даже маме. После мытья бабушка перекидывала волосы вперед, ополаскивала другой водой, с уксусом, и старательно расчесывала на солнышке. Летний теплый день, бабушкины руки и просвечивающий сквозь длинные и густые, как лес, волосы мягкий свет навсегда остались в Наташиной памяти одним из самых нежных и щемящих воспоминаний.

В восьмом классе, готовясь к сочинению по лирике Пушкина, она случайно наткнулась на строчку «…сладкой памяти невозвратимых дней», и старомодное слово невозвратимых, неуместное и непонятное в пятнадцать лет, вдруг щемящей тоской отозвалось в душе, захотелось грустить и плакать об ушедшем счастье, о чем-то далеком или совсем не случившемся. Господи, что она понимала, что могла знать!

В 1956 году, когда Наташа перешла во второй класс, у них произошли большие перемены – мама с Наташей переехали к бабушке в большую комнату, а Ася, наоборот, из большой в бывшую детскую. Потому что у Аси появился муж, Маркусик Варшавский. Вернее, Маркусик появился уже давно, просто окончательно поселился у них в тот год, а раньше приходил в гости в субботу или воскресенье, приносил пирожные для Наташи и цветы для Аси и бабушки (хотя Ася наверняка тоже предпочла бы пирожные) и молча пил чай в кухне, которая на это время переставала быть ванной. Мама над ним посмеивалась, а бабушка тихо ворчала, что нечего смеяться над хорошим человеком, иначе Ася в своем учительском коллективе никогда не выйдет замуж.

Маркусик начал учиться поздно, как и многие бывшие солдаты, поэтому в тридцать лет только заканчивал педагогический институт и все еще жил в общежитии, ни другого дома, ни родственников у него не было, вернее, не осталось после войны. В детскую купили новый раскладной диван и гардероб с двумя дверцами, и получилась вполне удобная, хотя и маленькая комната для новой семьи – в тесноте, да не в обиде. Наташе переселение понравилось, поскольку жить в большой комнате оказалось намного интереснее, по вечерам бабушка долго не гасила маленькую лампочку, и можно было рассматривать картинки на стенах и подслушивать их с мамой разговоры. Вот только с ванной получалось очень смешно и неудобно – то бабушка готовила еду, то мама стирала или купала Наташу, поэтому Маркусик поспешно умывался над раковиной, а по-настоящему мыться ходил в баню. Впрочем, почти все знакомые ходили в баню, ничего тут не было особенного.

Не успела Наташа окончить второй класс, как случилось еще более замечательное событие – у Аси родилась девочка! Назвали Диночкой, Дина Марковна Варшавская. Вот где началась потеха с ванной! Диночку требовалось купать каждый день, потому что она постоянно то писалась, то какалась. В углу кухни поселился большой бачок, куда целый день складывали мокрые пеленки, а вечером Марк заливал бачок чистой водой и ставил на плиту кипятить. Ни еду приготовить, ни самим помыться! В результате мама с Наташей тоже стали ходить в баню, а бабушка мылась по ночам и обед тоже готовила ночью, а по утрам тихо отсыпалась на своем угловом маленьком диванчике. Она уже давно вышла на пенсию, чтобы Наташу и Диночку не пришлось отдавать в детский сад. Тем более и речи не было о няне, бабушка даже мысли не допускала, что можно оставить ребенка с чужим человеком.

Как весело они тогда жили! Все обожали танцевать – и мама, и Ася, и Наташа, на этажерке, потеснив фарфоровых кукол, поселилась купленная в складчину радиола с целой стопкой пластинок. Чуть не каждый день в гости приходили мамины или Асины подружки, поэтому обеденную скатерть со стола вовсе не снимали, и если не находилось серьезной еды типа котлет или голубцов, то просто подавали отварную картошку с домашней квашеной капустой. Пальчики оближешь! Дину, смешную толстушку в золотых кудрях, все обожали и тискали, а Наташе доставались очаровательные подарки – ленточки, кружевные воротнички, фотографии актеров.

Сколько лет они так прожили – семь, восемь? В школу Дина пошла еще из квартиры на Петроградской, но к Наташиному выпускному Маркусик все-таки сумел пробить на работе в строительном управлении, куда он ради квартиры и перешел, очередь на кооператив. Правда, в отдаленном районе, но все-таки ему досталась совершенно новая отдельная двухкомнатная квартира! На этот раз в бывшую детскую переехала бабушка, впервые за последние сорок лет у нее появилась своя комната. И необходимость в бане отпала, слава богу, лучше не вспоминать, как Наташа ненавидела раздеваться среди чужих людей!

Все-таки память – странная штука. Столько событий произошло в стране за те десять лет – развенчали Сталина, реабилитировали несправедливо осужденных, построили новые станции метро, полетели в космос – а помнится лето на даче, домашний Новый год с Диной-Снегурочкой и мандаринами в серебристой фольге, какие-то шарады, посиделки, пирожки с капустой. Настоящего зеркала в доме так и не завели, но однажды в театре, в огромной зеркальной стене Наташа рассмотрела наконец взрослую высокую девушку с толстой косой. Бабушкина блузка с бантом смотрелась ужасно, еще хуже – белесые чулки и совершенно к ним не подходившие бордовые туфли с бантиками. Все безусловно чистое и хорошо проглаженное – по бабушкиным меркам девятьсот пятого года, а если и заштопано, не беда, девочка должна отличаться чистотой и опрятностью. Не зря мальчишки в классе никогда не смотрели в ее сторону!

А мама? Наташа раньше не задумывалась, сколько маме лет и как она выглядит. Понятно, что лет много и что выглядит обыкновенно, как все женщины. И одевается, как все женщины, – прямая юбка чуть ниже колена, серая или в клетку, и к ней свитерок. Боже мой, ей ведь тогда и сорока не исполнилось! И фигура всю жизнь была прекрасной – тоненькая, стройная. Ноги такие красивые. Наташа только к собственной зрелости поняла, когда покупала им обеим туфли – у мамы ноги оказались изящнее, чем у нее самой.

Свитера бабушка вязала стремительно и очень аккуратно, петелька в петельку. Многие думали, что машинная вязка. Однотонные больше подходили к юбке в клетку, а к серой – с тоненьким узором по горловине и манжетам. И бабушка примерно так же одевалась, и Ася. И все дружно не любили черные юбки – любая пылинка заметна. Было еще какое-то платье, тоже в клетку, с крупными декоративными пуговицами и хлястиком, как у пальто. Платье мама надевала в филармонию, на плечи накидывала тоненькую пуховую шаль. Не хуже, чем у людей.

Мама работала бухгалтером в стройуправлении. Когда-то она прекрасно училась, но из-за войны не поступила сразу в институт, а из-за рождения Наташи перешла с четвертого курса в строительный техникум. Понятно, что с дипломом техникума, пусть и отличным, далеко не продвинешься. По вечерам мама еще подрабатывала, печатала на машинке рукописи и диссертации.

А как жил папа? В каком доме? Почему так редко приезжал? Несколько лет подряд Наташа мечтала, что папа придет встречать ее из школы. Придет и возьмет за руку, и все увидят, какой он красивый и как любит свою дочку. Но он ни разу не пришел, конечно.

Ася уже давно и под страшным секретом разболтала, что папа живет с другой женой, которая когда-то его коварно соблазнила, и что у них есть общая дочка. И больше ни слова, сколько Наташа ни упрашивала. Она попыталась расспросить бабушку, но только получила нагоняй за беспорядок в комнате и несделанную алгебру. А вторая бабушка, папина мама Марфа Степановна, к тому времени умерла. Да, как-то неожиданно и быстро умерла от болезни сердца, почему они никогда не поговорили раньше? И ведь она любила Наташу и завещала ей на память золотое колечко с красным камушком. Как все грустно и неправильно получилось! Дед Андрей Иванович после смерти Марфы совсем замкнулся, в гости к ним больше не ездил, и хотя Наташа с мамой иногда навещали его в Колпино, но ехать получалось далеко, а радости никому и никакой.

Нет, вы только представьте, папина вторая дочка, которой уже исполнилось двенадцать лет, вовсе не знала ни о папином прежнем браке, ни о Наташе! Видите ли, ее родители решили, что не нужно раньше времени травмировать ребенка! Значит, одну дочь можно бросить в раннем возрасте, не навещать неделями, не приглашать в цирк и театр, не помогать с уроками, а вторую, наследную принцессу, беречь и не травмировать даже намеком на существование Наташи! Наверняка это придумала папина жена. Как злая мачеха из сказки.

– Ты зря так обижаешься! Как раз Елена Сергеевна давно хотела с тобой познакомиться и пригласить в гости и на спектакль, – папа даже руками развел для убедительности, – она ведь прекрасная известная актриса! Но Гуля – очень сложный ребенок, ревнивая, замкнутая. Мы даже с психологом советовались, и все дружно решили подождать хотя бы до четырнадцати лет. Теперь я думаю, что мы ошиблись, сестры должны общаться и дружить!

Вот тогда и состоялся первый совместный поход на концерт. И Гуля-Аглая оказалась на самом деле странной девочкой. Некрасивой толстенькой девочкой с белесыми бровями и ресницами, совершенно без музыкального слуха, но ужасно умной и начитанной. В свои двенадцать лет она намного обгоняла Наташу – будь то география, история или английский. И прочла всего Толстого и Чехова, и обожала Дюма, и еще дополнительно учила немецкий язык и даже, кажется, французский. Правда, это выяснилось позднее.

А тогда, на концерте, она тупо хлопала глазами, зевала и после антракта категорически потребовала ехать домой. Папа немного растерялся, потому что они как раз пришли в буфет и стояли в очереди (и Наташа уже губы раскатала на пирожное с кремовой розочкой). В результате пирожное Гуля милостиво согласилась съесть, но потом они с папой сразу уехали, а Наташа спокойно послушала Вивальди без этой мелкой вредины.

Но все-таки отношения завязались, и вскоре ее пригласили в театр, где папина жена исполняла одну из главных ролей. Театры Наташа не очень любила, вернее, совсем не любила, особенно детские постановки, где мальчиков изображали толстопопые тетеньки в дурацких штанах до колен и обязательно на лямках. А на взрослые спектакли ее брали нечасто, почему-то исключительно на длинные пьесы из жизни купцов, будто в наши дни кому-то интересны растраты, бесприданницы или раздел наследства! Актеры разговаривали громкими неестественными голосами, так же громко смеялись или рыдали и каждому встречному стремились рассказать о своих душевных переживаниях. Не сравнить с кино! Еще два года назад они с бабушкой посмотрели грустный фильм «Дама с собачкой», очень хороший фильм, хотя и совсем несовременный, по рассказу Чехова. А из-за фильмов о современной жизни они с мамой даже поссорились, потому что Наташе больше всего нравилась «Дикая собака Динго», а маме – «Девять дней одного года». В кино показывали настоящие улицы и дома, цветущие деревья или серый безнадежный дождь, что уже создавало настроение, и при этом настоящие живые люди не болтали безостановочно, а работали, влюблялись, опаздывали на свидание, бежали, взявшись за руки, – часто совсем без слов и ненужных объяснений. Наташа никогда не понимала, как можно разговаривать с посторонними людьми о своих чувствах и переживаниях, и даже маме не рассказывала, что ей нравится Сережа Дуров из девятого «Б» класса. Для чего как в общественной раздевалке обнажать собственную душу? Только бани ей не хватает!

Решено, она просто откажется от театра! Наверняка маме неприятно папино приглашение, и самой Наташе совершенно не хочется знакомиться с его Еленой Сергеевной, какой бы прекрасной актрисой она ни была.

Но мама сказала, что отказываться неудобно. Кроме того, пойти в хороший театр всегда интересно, культурный человек не может не понимать. И велела Наташе надеть свою выходную блузку.

Вот так, не накричать, не выцарапать глаза подлой разлучнице, не плюнуть в лицо бывшему мужу, а нарядить дочь, свою ненаглядную девочку, единственную радость и гордость, и отправить в гости к предателю отцу. Потому что неудобно.

Спектакль как нарочно назывался «Моя старшая сестра». И сколько бы Наташа ни придиралась и ни обижалась, пришлось признать – она видела на сцене королеву. Потому что так спокойно стоять перед зрительным залом, так независимо свободно держаться, танцевать, смеяться и петь может только королева. Пусть героиня хлопотала и жалела младшую сестру, плакала, слушала зануду-дядю, она оставалась прекрасна и неотразима, и каждый понимал, что именно она, а не младшая, победит и станет великой актрисой. Главное, ей все верили, и Наташа верила, и болела, и желала удачи.

Они ждали за кулисами, пока Елена Сергеевна переоденется, и когда она появилась в конце коридора, высокая, стремительная, в серебристой шубке, наброшенной на плечи, когда она засмеялась радостно, сбросила папе в руки охапку цветов и обняла Наташу за негнущиеся плечи, последняя жирная точка в истории с папиной первой семьей встала на свое место. Плевать в лицо или сражаться? Какая чушь! Папа наверняка даже не заметил, что они с мамой потерялись, отстали много лет назад, он просто встал и пошел за этой королевой, как пошел герой в конце спектакля. Не предательство, а полное равнодушие – вот что им досталось, словно проезжающая машина окатила грязью и умчалась по своим делам.

Вскоре ее пригласили в гости. В красивый шестиэтажный дом, смотрящий на канал Грибоедова, Наташа тут проходила сотни раз, самый центр города, простор и красота. Гуля, кажется, очень обрадовалась ее приходу, стала бегать туда-сюда по квартире, то тащила к себе в комнату, то в большую, где на столе стояли явно заранее приготовленные шоколадные конфеты и ваза с яблоками. Но Наташе было не до Гули. Она изо всех сил моргала и улыбалась, чтобы никто не заметил жгучих слез обиды и унижения. У Гули, этой сопливой невоспитанной пятиклассницы, которая даже не может спокойно высидеть концерт Вивальди, была собственная комната! И не какой-нибудь уголок, а полноценная прекрасная комната с большим окном, смотрящим на набережную. И свой полированный письменный стол, книжные полки, пианино, на котором сидел толстый плюшевый мишка. И зеркало. Собственное зеркало во всю дверцу шкафа! Вторая, очень просторная комната с инкрустированным столом, книгами в тисненых золотом переплетах и бронзовой лампой напоминала кабинет в Петродворце, а в конце коридора оказалась третья комната, почти вся занятая широченной кроватью. Наташа успела разглядеть еще одно зеркало, прекрасное трехстворчатое зеркало с нарядным туалетным столиком, широченное покрывало, расшитое павлинами, и такие же расшитые шторы, создающие уютный полумрак. Завершала роскошь большая нарядная кухня, где можно обедать всей семьей и пригласить сколько угодно гостей, потому что белоснежная ванна на гнутых ножках не торчала посреди кухни, а находилась в отдельной комнате, отделанной плиткой, как станция метро.

На самом деле Наташа очень любила свою Лахту, старый дом, полный таинственных историй, маленький сквер. Подумаешь Грибоедов, у них на Лахтинской в доме номер три жил Александр Блок, а в номере втором – бабушкина подруга Серафима Андреевна, и бабушка, каждый раз идя к ней в гости, проходила по дорожке Блока. Правда, дом Серафимы разбомбили в блокаду, но память-то остается. И вообще, они прекрасно жили вшестером! Маркусик чинил розетки и заклеивал на зиму окна, мама с бабушкой вязали, Ася читала вслух книжки. Всегда можно с кем-нибудь поболтать, перекусить. Бабушка подарила им с Динкой свою корзину со старинными платьями и блузками, сказочную корзину, выстланную изнутри холщовой тканью, и они с упоением наряжались, застегивали бесконечные крохотные пуговки на вороте и рукавах, кружились в длинных оборчатых юбках. Только зеркала всегда не хватало.

Да, а тем временем папа, забывший прежнюю семью, как плохую погоду, спокойно жил во дворце с огромной ванной и тремя зеркалами! И даже не задумывался, что его старшей дочери чего-то не хватает. Заодно выяснилось, что он часто ездит за границу, откуда привозит замечательные наряды Елене Сергеевне и Гуле, в то время как они с мамой по очереди надевают выходную блузку!

Да, она завидовала. До слез завидовала Гуле, но не столько дому с зеркалами, сколько ее безграничному праву на красивого замечательного отца.

И мама, и Ася, и она сама видели, как папа с каждым годом становится только интереснее и элегантнее, невозможно не залюбоваться. На работу или концерт он надевал не скучный классический костюм, как парторг или директор завода, но английский твидовый пиджак и темно-красный галстук (крошечный уголок такого же платочка выглядывал из нагрудного кармана), ботинки всегда блестели, манжеты на рубашке застегивались темно-золотыми запонками. А дома он переодевался в бархатную курточку и заматывал шею мягким платком, потому что профессиональные певцы должны беречь горло! Елена Сергеевна тоже очень красиво одевалась. Даже чересчур. Например, вместо домашнего платья она накидывала блестящий шелковый балахон, едва прикрывающий колени, волосы высоко поднимала и завязывала большим темным бантом. Казалось, она не живет в собственной квартире, а участвует в спектакле, тем более заниматься домашними делами, то есть варить обед или убираться, в таком наряде было совершенно невозможно.

Собственно, если задуматься, почти все люди участвуют в воображаемом спектакле. Например, папа изображает потомственного дворянина, словно так и родился на канале Грибоедова, а не у бабушки Марфы в Колпино. Мама старательно играет счастливую веселую женщину, Ася – бесшабашную красотку, она сама – толстокожую лентяйку, готовую днями валяться на диване с книжкой. И все потому, что не хочется показывать отцу и Елене Сергеевне, как ее ранит их показное радушие.

А еще Наташе не давались точные науки. Подумать только, дедушка профессор математики, мама круглая отличница, а ее от одного вида алгебры охватывали ужас и отчаяние. Часами складывать и умножать абстрактные, ничего не значащие цифры?! Она категорически не усваивала ни задачи по физике, ни химию с ее окислительно-восстановительными реакциями. Даже слова какие-то противные! Проще было сделать вид, что ей лень и наплевать на любые уроки. Хотя на самом деле она любила многие предметы – литературу, географию, музлитературу. И хор! Да, именно хор, несказанное волшебство гармонии, когда первые голоса весело заливаются и тараторят, а ты уверенно тянешь вторым голосом свою прекрасную низкую мелодию. Много позже пение в хоре напомнило ей любовные объятия – слияние в упоении.

Кстати, наследная принцесса Аглая тоже изображала нахалку и вредину, хотя на самом деле была одинокой некрасивой отличницей-зубрилкой, ни в мать, ни в отца. Из всех знакомых и родных, пожалуй, только Маркусик и Дина жили своей естественной жизнью. Маркусик честно отрабатывал скромную зарплату в управлении, а все выходные и отпуска посвящал походам на байдарках. Они уже давно не снимали общую дачу, поскольку Марк с Асей только и делали, что запасались котелками, рюкзаками и тушенкой, а лучшей обувью считали резиновые сапоги и кеды. Дина, достойная дочь своего отца, тоже целыми днями разгуливала в синих сатиновых шароварах, обожала шахматы и футбол и мечтала стать инженером. А мама с бабушкой и сама Наташа любили чистоту, красивую посуду, крахмальное белье. От одной мысли спать на земле в сомнительном спальном мешке и есть из алюминиевой миски все трое дружно немели и только вежливо вздыхали.

Что ж, приходилось признать, что мама в своей клетчатой юбке так же отличается от новой жены отца, как их квартира на чердаке от великолепного жилья на канале Грибоедова. А через пару лет стало ясно, что и сама Наташа, любительница поваляться с книжкой, помечтать и ничего не делать, так же отличается от старательной отличницы Гули. Даже на даче, куда Наташу из вежливости пригласили пару раз, Гуля не качалась в гамаке, как другие нормальные дети, не объедалась крыжовником и клубникой, а зубрила французский, а в старших классах того хуже – физику и химию, отвратительные, навечно непонятные физику и химию!

Кстати, у них на даче, прямо внутри большого деревянного дома, была настоящая ванная комната с горячей водой и городской туалет, а не будочка во дворе, как у обычных людей.

Наташа с каждым годом все больше предпочтения отдавала занятиям в музыкальной школе, где заведомо не было математики или, не приведи господь, физики. И дома могла часами слушать пластинки с операми и строгими в своей гармонии симфониями, и сама частенько напевала любимые арии – Ленского, Фигаро, графа Альмавивы. Мужские у нее лучше получались, как это ни смешно, наверное, из-за низкого от природы голоса. Поэтому, когда мама предложила после восьмого класса поступать в музыкальное училище на теоретическое отделение, она сразу согласилась. Папа с того времени стал чаще с ней общаться, интересовался успехами в училище, приносил нужные учебники и ноты, а на последнем курсе предложил подавать документы в консерваторию.

– Нужно обязательно получить высшее образование, хватит с нас строительного техникума!

Так и сказал «с нас». Мама вспыхнула и молитвенно сложила руки на груди.

Да, она поступила без проблем. Фамилия отца, словно удачный ключ к замку, открыла все двери – экзаменаторы не придирались, за сочинение поставили пятерку, сольфеджио ей всегда давалось легко. Мама умирала от волнения, презрев былую гордость, по десять раз на дню звонила отцу. Ну и что? Другие студенты ее факультета оказались ничуть не талантливее или умнее. Нормальные девочки (мальчишек было только двое), хорошие подружки на всю жизнь. И почти у всех родители музыканты или заслуженные деятели искусств, кто еще идет на теорию? Самородки из провинции если и пробивались, то на струнный факультет, поэтому она не удивилась отличнику виолончелисту из города Бельцы, который вдруг надумал за ней ухаживать. Играл божественно, но в остальном – полный отстой, как сказала бы Гуля! Он даже не понимал, что к черным брюкам не надевают светлые носки. Илья Коломейцев – главная ошибка и досада Наташиной жизни.

Гранатовый браслет. Елена

Даже себе не хотелось признаваться, но Елена малость переоценила Виктора Приходько. Фамилия кошмарная, это ладно, ей достаточно своей прекрасной фамилии, но с каждым днем знакомства в нем все больше проявлялась тихая банальная заурядность. Оказалось, Виктор не слишком начитан и предпочитает не трудиться душевно, а в сотый раз перечитывать «Трех мушкетеров». То же с живописью – Репин, Брюллов, Суриков, в лучшем случае соглашался на Коровина. Дома ставил пластинки исключительно с хорами, какие-то беспросветные оратории и страсти по Матфею. Современный молодой преподаватель, фронтовик – и такая тяга к тоскливой, вынимающей душу церковной музыке? Но главное, ей все время чего-то не хватало – мучительной страсти главврача, Ванечкиной нежности, ослепительной наглой улыбки Коротича? С другой стороны, талантов и поклонников вокруг хватало – гениальный, но совершенно безумный молодой режиссер, известный драматург с брюшком и старательно зачесанной лысиной, бывшие однокурсники-журналисты, не переносившие на дух чужой успех. Сплошная тоска! Об актерах вовсе не стоило думать: чем талантливее, тем более невыносимы. За прошедший год Елена пережила два коротких романа с коллегами по театру, и оба оказались полны унижения – либо вытаскиваешь милого друга из пьяной компании, либо из чужой кровати.

К тому же Виктор был красив и элегантен, прекрасно смотрелся в любом обществе, готовился к защите диссертации. И любил ее. Не добивался легких страстей, не требовал подчинения, но любил сдержанно и нежно, как настоящий хороший друг и муж. Они сблизились легко, без принятых в актерской среде бурных объяснений (и таких же бурных измен), ей нравилось засыпать в теплых мужских объятьях, переставало ныть больное плечо и уходила навязчивая тяжелая пустота. Да, пришла пора подумать о собственной семье, и ребенка не мешало бы родить, тридцать лет, как это ни ужасно.

Но еще почти год не получалось забеременеть, хотя не было никаких проблем со здоровьем. Может быть, незримо мешало наличие у Виктора жены и дочери? Лена в первый момент ужасно огорчилась, узнав на одной из его немногочисленных семейных фотографий девочку из довоенной филармонии. Вежливую некрасивую девочку с мамой и сестрой. Кто мог представить, что судьба их так столкнет! Но разве она виновата, что бывшая Витина жена оказалась столь смиренной и невзрачной? Привыкла к тихой жизни под маминым крылом, войну прослушала по радио в безопасной эвакуации, никто на ее руках не умирал ни от страсти, ни от ран. Бесцветная Ева, случайно явившаяся раньше Лилит!

Наконец в один прекрасный день Лена проснулась от жуткой дурноты, еле успела добежать до раковины, и с этого дня пять месяцев подряд ее тошнило и рвало каждые два часа от любой пищи и любого запаха. Военные раны не шли ни в какое сравнение с этим издевательством природы. Потом все-таки полегчало, ребенок начал шевелиться и толкаться ножками, что вызывало не умиление, а тихое отчаяние – ее красивое легкое тело все больше походило на ходячий инкубатор. Имя она придумала уже давно, Адриан, в память о маме, но дома можно звать Андрюшей на радость Витиному отцу. Кстати, родители Виктора ее категорически невзлюбили, считали разлучницей, легкомысленной и развратной, чего еще ожидать от актрисы!

Роды оказались продолжением страдания, хотя и недолгого, несколько часов страшных раздирающих мук. Ребенок шел попой, множественные разрывы зашивали вживую, как в полевом госпитале, во всей прошлой жизни не знала такого кошмара. И в результате всего родилась девочка! Толстая мордочка без бровей и ресниц, лысая голова, кривые дрожащие ножки. Помесь коротконогой Витиной матери и ее толстяка отца! Страшно не хотелось называть маленькую плюшку нежным маминым именем, да и Витя тихо замечал, что Ариадна не слишком удачно звучит в разгар борьбы с космополитизмом. Благо папа вспомнил свою безвременно ушедшую сестру, по его словам, девочка страшно напоминала Аглаю, на том и остановились.

Самое главное, с рождением новой дочери положение Виктора в глазах партийного начальства принципиально изменилось. Если раньше речь могла идти о распаде семьи из-за его безнравственного поведения и романов на стороне, то теперь он честно покаялся, что давно любит другую женщину, живет с ней семейной жизнью, имеет общего ребенка и очень хочет официально развестись и оформить новые отношения. Бывшая жена все знает и согласна на развод.

Муся действительно сразу подписала документы на развод – как только узнала о рождении Аглаи. Она не упрекала Виктора, не плакала, но будто резко отупела. Машинально собрала немногие его оставшиеся вещи, машинально попрощалась. Встречи с тещей и Асей Виктор постарался избежать.

В том же месяце они расписались с Леной. Начальство консерватории особенно не выступало, закатили строгача по партийной линии, тем дело и закончилось. А немного позже Виктора вызвали в знакомый отдел на личную беседу, пожурили малость за легкомыслие и предложили сдать в горисполком комнату и обе комнаты Лены и получить взамен квартиру. Отдельную добротную квартиру из трех комнат на канале Грибоедова. Лена только ахнула! Ее отца тоже, конечно, прописали в новой квартире, благородно отвели старику уютный угловой кабинет с кожаным диваном и длинными рядами книжных полок, но кабинет почти сразу перешел во владение Виктора, так как старый Чудинов предпочитал зимой и летом жить за городом, в своем теплом доме с просторной террасой и грядками пионов. Тем более еще за год до их переезда на новую квартиру в дачный дом общими усилиями и связями провели горячую воду и построили совмещенный санузел – предел мечтаний всех старых коммунистов из соседних дач. Под детскую в новой квартире отвели теплую комнату рядом с кухней, а самая просторная с двумя огромными окнами досталась Лене, некое соединение спальни, будуара и гостиной. Как шутил Виктор – в зависимости от времени года, количества гостей и настроения хозяйки.

Коллеги по консерватории, стараясь скрыть изумление и зависть, поздравили с новосельем. К Мусе Виктор заходил редко, но деньги переводил каждый месяц и на день рождения Наташи привозил красивый недешевый подарок. Конечно, Муся не знала, что подарки покупает Елена.

Смерть Сталина не слишком потрясла Елену, ведь, сколько бы ни рыдали обезумевшие сограждане, речь шла об очень старом и нездоровом человеке. Придут другие руководители, слава богу, СССР доказал свою силу и мужество, ничто ему больше не угрожает, и впереди счастливая спокойная жизнь.

Да разве можно было думать иначе? Она росла в семье старого коммуниста, вступила в партию на фронте в январе 1944 года, любила свою самую передовую страну и гордилась ею вместе с миллионами советских людей. Сергей Александрович Чудинов с первого до последнего дня отслужил в блокадном Ленинграде, Елена с семнадцати лет воевала, смерть мамы, ранения и награды за мужество делали их семью исключительной, а благополучие послевоенной жизни справедливо заслуженным. Только историю с арестом саратовских товарищей-коммунистов старались обходить молчанием, слишком она не вписывалась в перечень побед и заслуг.

В первый год знакомства Лена была удивлена непривычной свободой Виктора, его поездками за границу по работе. Она прекрасно знала, что на международные музыкальные конкурсы не только молодых преподавателей, но руководителей коллективов редко посылают. А получение прекрасной квартиры взамен жилища в коммуналке даже немного напугало. Вот тебе и скромный Приходько!

– Витя, скажи правду, ты служишь в органах?

– Я служу Родине, всю свою жизнь честно служу Родине, и она ценит мой труд. Все нормально, не волнуйся.

– Витя, ты… ты разведчик?! Ты получаешь специальные задания? Это очень опасно?!

– Леночка, кажется, ты насмотрелась шпионских фильмов. «Разведчики, задания»! Я хороший преподаватель, кандидат наук, состою в жюри музыкальных конкурсов, отсюда и поездки. Иногда случается опознать врага, сумевшего бежать от возмездия, не более того. Совершенно безопасно, не имеет большого значения и никогда ни с кем не обсуждается, не правда ли, милая? Посмотри, Гулька на диван карабкается, сейчас точно свергнется головой об пол!

Кто мог представить, что подписание Варшавского договора в мае 1955-го может стать личным счастьем молодой советской актрисы? Нет, все-таки главное везение началось с прихода нового режиссера. В течение многих лет их традиционный, основанный еще до революции театр умирал, как умирает старый больной человек, – постепенно и неотвратимо. Руководители сменялись, словно времена года, заслуженные немолодые актеры, пережившие войну в эвакуации, продолжали претендовать на все роли, будь то Катерина в «Грозе» или чеховский Треплев. Даже постановка в 1955 году пьесы Гауптмана «Перед заходом солнца», где Лена получила роль Инкен, казалась не более чем временной отсрочкой. И вдруг приходит никому не известный провинциальный режиссер, нахальный и бесстрашный, как все молодые, и начинаются потрясающие перемены – новая заведующая литчастью, новый неподкупный директор театра, новый репертуар. Проходит всего год, и Лена получает Мону в «Безымянной звезде», потом Настасью Филипповну в «Идиоте» (благо треть старого состава с почетом отправлена на пенсию), публика рукоплещет, билетов не достать! Исполнять Мону с ее кокетливым очарованием и трезвым холодным предательством было по-настоящему интересно, не то что роковую Настасью Филипповну, утонувшую в страстях и монологах. Лену давно раздражали безумные герои Достоевского, их вымученная истерическая любовь, желание унизиться и унизить, надуманные рассуждения о сверхчеловеке из уст мелкого жалкого подонка. Будто нормальные люди не влюбляются и не убивают себе подобных. Даже дура Катерина казалась милее! Лена в ее роли так страстно хлопала глазами, так замирала от восторга и умиления при виде тупого Бориса, что вопреки трагическому сюжету зрители сразу начинали хохотать, и с ними вместе хохотал за кулисами счастливый режиссер. Настоящая прекрасная жизнь-театр, в ней женщины, мужчины – все актеры… И каждый не одну играет роль… – как сказал Шекспир.

Следующей весной труппа начала выезжать на зарубежные гастроли. В первую очередь в страны Варшавского договора.

Сначала Лена немного разочаровалась – вместо обещанной Югославии в плане на май стояла Болгария. Ах, что привередничать – неделя в Софии, поездка на побережье, Черное море, солнце и песок! Денег меняют мало, но все-таки можно купить что-нибудь европейское. И Гульке ботинки.

Их встречала делегация деятелей культуры и партийного руководства, и еще от Димитровского Союза молодежи приехал высокий невозможно красивый парень в светлой рубашке с распахнутым воротом. Вот на ворот Лена в первую очередь и обратила внимание – ни галстука, ни обязательного как униформа темного костюма, молодец парень! И даже когда он начал встречать ее после каждого спектакля с букетом незнакомых ярких цветов, не слишком задумалась – такая работа у человека, прием иностранных гостей, тем более артистов. После сумрачного дождливого Ленинграда Елена упивалась теплом и пронзительно ярким солнцем, лицо сразу обгорело, темные выходные туфли казались неуместными, как галоши, и, наплевав на приличия, она разгуливала в купленных на базаре белых парусиновых тапках на босу ногу. Вот с базара и начался ее поздний роман, отчаянное безумие, странная непостижимая мука, какой уже не ждала и ждать не могла.

Его звали Стоян, и пока они слонялись среди повозок с зеленью и ранними помидорами, а потом спешили к автобусу, Лена успела узнать все на свете – как прекрасно родиться младшим сыном в большой семье, сколько нужно учиться, чтобы стать хорошим агрономом, как может война изменить планы и судьбу. И что имя Стоян означает стойкий. Поэтому пусть она не надеется, что он смирится и легко откажется от самой прекрасной, самой потрясающей женщины. Пожалуйста, не гоните меня!

И когда автобус тронулся в путь от гостеприимной, но скучноватой Софии к морю, и когда долго катил вдоль весенних полей, тормозил, подпрыгивал, останавливался на перекур, она каждую минуту чувствовала жар его присутствия, его взгляд, невидимую нить притяжения и невозможной необъяснимой радости. Курортная зона в Варне еще только строилась, да и сам город в те годы звался Сталин, но советских актеров прекрасно разместили в недавно открытом пансионате. Соседка Лены по комнате, ворчливая и не слишком молодая актриса второго плана, сразу после ужина отправилась спать, никаких мероприятий не намечалось, но как можно было торчать в комнате в такой звездный теплый вечер?! Море шумело рядом, черное и бездонное, и только отблеск луны освещал воду, но не зеленым цветом как у Куинджи, а холодным и серебристым. Конечно, он тоже не спал, он рванулся ей навстречу, подхватил, закутал огромным мягким полотенцем.

– Лена-ачка, я с ума сошел, я обожаю вас…

Господи, он был на четыре года моложе, чужой мальчик из чужой страны, почему же так перехватывало дыхание, так ломило все тело в его обжигающих руках. Они молча лежали на холодном ночном песке, обнявшись через полотенце, его рубашка отсырела, песок запутался в волосах, а ей было мягко и тепло в своем коконе, и ничего не оставалось, как принять его к себе, в себя, слиться в одну общую радость и любовь.

Еще три бесконечно долгих и невозможно коротких дня подарила им в том году насмешница судьба. Наверное, коллеги замечали, ей было наплевать, тысячу раз наплевать на всех и вся. Он умолял остаться в Болгарии – можно бросить бездарную комсомольскую работу, поселиться в пригороде, по вечерам гулять у моря, не расставаться, любить друг друга. У него диплом агронома, пусть и без рабочего стажа, но еще можно успеть, можно все успеть, главное не расставаться…

Через месяц после возвращения в Ленинград стало окончательно ясно, что она беременна. Без тошноты и прочих незабываемых страданий, только грудь похорошела и хотелось беспрерывно сладко спать, и спать, и спать. Не только душа, но и тело безоговорочно принимало их любовь, жаждало его присутствия и участия. Боже мой, боже мой!

Аборт удалось благополучно скрыть от всех родных и знакомых, благо папа с Гулей сидели на даче, а Витя принимал экзамены. Она даже смогла договориться об обезболивании, неком веселящем газе, за который немалая сумма легла в карман гинекологу. Но он мало помог, этот хваленый газ, Лена прекрасно чувствовала, как убивают и по кускам вынимают из ее тела ненаглядного, прекрасного, как Аполлон, мальчика, единственного желанного сына, гордость и утешение в старости.

Почти через год они встретились в Москве, Стоян правдами и неправдами пробил командировку. Он показался еще прекраснее и еще моложе, заморский принц в сером зимнем городе. Молча погуляли по неуютным, плохо очищенным от снега улицам, прилежно обошли Третьяковскую галерею, посидели в пирожковой. А что еще? Ехать в отель, где разместились по трое в комнате комсомольские товарищи? Целоваться в подъезде? Дома ждала правильная жизнь, квартира и дача, толстая Гуля, муж, папа, новая роль в театре.

В следующий раз театр приехал на гастроли в Софию еще через шесть лет. Стоян ждал за кулисами с букетом роз, он возмужал, пополнел, перешел на работу в горком партии. Про жену не стал рассказывать, но с гордостью показал фотографию красивого темноглазого мальчика. Елена всю ночь проплакала в отеле, благо на этот раз жила в отдельной комнате. Виктор в бархатном пиджачке в окружении восторженных аспиранток, некрасивая сердитая Гуля, театральные интриги и сплетни – зачем, для кого она отказалась от незабываемой, безвозвратно ушедшей радости?

Господи, можно ли быть такой дурой! Театр – ее профессия и главное дело жизни. Театр, прекрасный дом, внимательный, но не назойливый муж, умная серьезная дочь. Нашла, чем разбрасываться! Теперь лицо опухнет от бессонницы, никаким гримом не спасешься. Две таблетки валерьянки и спать, спать, спать.

Далекие годы. Гуля

Многие люди уверяют, что помнят себя с раннего детства, буквально с младенчества. Врут, наверное. Гуля не помнила ничего – ни себя, ни нянек, которые, по словам мамы, беспрерывно менялись, ни любимых игрушек. Она вообще не любила игрушки, зато рано научилась читать и к первому классу успела освоить не только глуповатые стихи Агнии Барто и смешные сказки Чуковского, но и настоящую толстую книгу «Приключения Буратино». Благо, у нее была своя комната, никто не мешал. Собственно, ей никогда никто не мешал, родители бо́льшую часть времени отсутствовали, потому что у них была важная работа. Многие ребята из класса покоя не знали от мам и бабушек с их заботами и обедами, а Гуля спокойно гуляла одна во дворе и ела любую еду из холодильника. Правда, по выходным часто приходили гости, но мама считала, что ребенку ни к чему толкаться среди взрослых. Да Гуля и сама не стремилась, все взрослые как один при виде ее лицемерно улыбались и повторяли: «Да-а, удивительно, как непохожа на маму!» Но Гуля прекрасно знала, что и на красавца папочку она не слишком похожа, а исключительно на толстую бабушку Марфу из Колпина. Самое смешное, что Гуля с Марфой почти никогда не виделись. Мама в Колпино вовсе не ездила, а папа после безобразного скандала, учиненного Гулей в конце первого класса, старался ее не брать. Главное, скандал получился на пустом месте. Они с папой уже собрались на вокзал, Гуля послушно напялила ненавистную пуховую шапку с помпонами, и тут мама заявила:

– И чтобы никаких сладостей! Не вздумайте покупать мороженое на станции.

Это было страшно несправедливо, потому что ей и в школе не разрешали ничего покупать, ни вожделенные пирожки с повидлом, ни рассыпчатые коржики. Всем ребятам разрешали, все лопали пирожки, облизывая липкие от повидла руки, а Гуля стояла и умирала от зависти. Коржики стоили восемь копеек, а пирожки всего пять, и однажды она набралась решимости и попросила пять копеек у Вовки Бондаренко. Вовка не был жмотом, пирожок оказался еще вкуснее, чем она думала, поэтому через два дня Гуля опять попросила пять копеек, а потом даже восемь – очень хотелось попробовать и коржик. Дальше лучше не вспоминать! Ни как пришла Вовкина мама, ни как ее мама охнула, а папа прямо при всех шлепнул по попе.

– Гуля, – кричала мама, – разве мне жалко пять копеек! Но ведь пирожки вредные, ты и так толстая. Пообещай, что больше не будешь.

Да, она пообещала и больше не ела пирожки, брала из дому два куска хлеба с колбасой, а после школы заедала покупные котлеты кусковым сахаром из вазочки в буфете. Сахару всегда было много, никто не замечал и не ругался. Но даже в выходные не купить мороженое?! Она еще надеялась по дороге уговорить папу, но, когда они окончательно миновали мороженщицу с ее сказочным ящиком, Гуля неожиданно для себя принялась страшно орать. И всю дорогу орала, и когда приехали в Колпино, и когда бабушка Марфа попыталась ее обнять. От злости и обиды она даже оттолкнула бабушку, чего, конечно, не следовало делать, но и бабушка тоже хороша, раскричалась на весь дом: «Какая мать, такая и дочь!»

И мама ее еще защищала!

Учиться в первом классе районной школы оказалось легко и скучно, в музыкальную школу сначала совсем не приняли, потом папа договорился, что она начнет кандидатом, и Гуля сразу выучила названия нот на бумаге и на клавиатуре старинного бабушкиного пианино. Пианино специально поставили в Гулиной комнате, и на стене повесили бабушкин портрет, очень красивый маленький портрет в овальной рамке, где юная Ариадна в длинном до полу платье и косынке медсестры ласково смотрела на свою незнакомую внучку. Но дальше ничего не получилось – ни петь в хоре, ни писать диктанты на слух, Гуля совершенно не понимала, как вообще можно писать, не глядя на клавиши. К счастью, родители вскоре забрали ее из музыкальной школы и перевели в знаменитую 157-ю, где как раз ввели изучение английского языка со второго класса. Поистине, замечательную школу при Академии наук – литературный клуб, уроки-диспуты, уроки-семинары, кружок «Кругозор», КИД[3]. Правда, приходилось ездить на автобусе, но зато появилась большая степень свободы, потому что ей теперь давали деньги на проезд, при разумной экономии и хитрости удавалось скопить не только на пирожки, но и на шоколадки. Самое замечательное, что именно в этой школе, которая когда-то называлась гимназия Принцессы Евгении Ольденбургской, бабушка Ариадна Павловна училась еще до революции! И оттуда после смерти родителей, перешла в Смольный институт. Дедушка Сергей до сих пор вспоминает, как впервые увидел милую застенчивую Ариадну среди других девиц Смольного.

Воистину Гуле досталась замечательная семья! Дед – старый революционер и знаменитый врач, папа – боевой офицер, профессор консерватории, мама – тоже фронтовичка и ведущая актриса театра. И все красивые и прекрасные, и к ним в дом приходят самые замечательные и известные люди, актеры и музыканты! Единственным, кто не вписывался в сей блистательный ряд, была она сама, толстая белобрысая девочка без музыкального слуха с ужасным именем Аглая.

Английский Гуля сразу полюбила, ей вообще легко давались языки, поэтому в четвертом классе мама нашла частного учителя французского, а в шестом немецкого. Почти по всем предметам она была в первой пятерке класса, обожала географию и историю, конечно, не школьную про съезды и пятилетки, а Древнего мира и эпохи Возрождения, благо в ее распоряжении была вся библиотека Чудиновых. Родителей Гуля по-прежнему почти не видела – папа уезжал на международные музыкальные конкурсы, принимал экзамены в консерватории, занимался с аспирантками (почему-то у него чаще учились девушки, над чем мама постоянно подтрунивала), а сама мама пропадала на репетициях и спектаклях, ее провожали домой веселые друзья, пахнувшие табаком и духами, тащили охапки цветов, подаренных зрителями, громко смеялись, целовали мамины прекрасные руки. Гуля привычно отсиживалась в своей комнате, читала Дюма или Агату Кристи – мушкетеры сражались, мисс Марпл хитро вычисляла коварного убийцу, и можно было не задумываться и не огорчаться ни о чем.

В двенадцать лет в ее заурядную жизнь вошла потрясающая новость. Вернее, сначала она показалась потрясающей. Оказалось, папа еще до встречи с мамой был женат на другой женщине и у него есть дочь от этой женщины! Девочка Наташа, на четыре года старше Гули. То есть все годы с самого рождения где-то рядом с Гулей жила ее сестра, самая настоящая родная сестра, пусть только по папе! Зачем они скрывали?! Зачем лишили Гулю близкого человека, старшей сестры, с которой можно было бы дружить, гулять, советоваться по самым разным вопросам, обмениваться книгами и пластинками? Мама уверяла, что давно уговаривала отца рассказать про Наташу, но он считал, что рано травмировать ребенка. Трав-ми-ро-вать! Какая ужасная дикая глупость.

Она стала настаивать на встрече с Наташей, просила позвать ее в гости, но для начала решили вместе пойти на концерт – папа и обе его дочки. Гуле было все равно, хотя она не слишком любила сидеть на концертах в консерватории, жуткая скука. Но в этот раз она почти бежала к знакомой Театральной площади. Бежала-бежала и остановилась как вкопанная. У входа их ждала взрослая тоненькая девушка в белой кружевной блузке, с тяжелой темной косой, настоящая Татьяна Ларина. Она натянуто улыбнулась папе, подставила щеку для поцелуя и лишь потом перевела на Гулю равнодушный взгляд. И ни слова! Гуля с трудом высидела первое отделение, она ничего не слышала и не видела, только всем телом ощущала свою никчемность и некрасивость. Конечно, зачем этой прекрасной девушке какая-то сопливая уродливая сестра-малолетка!

Да, хороша она была, когда потребовала от отца уйти после первого отделения, чуть не разоралась, только бабушки Марфы не хватало для полной картины. И Наташа смотрела как на полную идиотку. Но Гуля не могла больше сидеть рядом с красивой и так похожей на отца равнодушной девушкой, она всей кожей чувствовала, что не нужна ей, она всегда всем была не нужна, даже совсем маленькой, когда бегала одна по дачному поселку и чуть не упала в канаву. Да-да, в грязную глубокую канаву вдоль дороги, где водились жабы и огромные зеленые мухи и где она бы утонула, утонула навсегда, если бы в самое последнее мгновение ее не поймал за ворот незнакомый дядька. Дедушка Чудинов крепко спал на веранде, с одежды стекала грязная вода, но Гуля уже умела открывать кран в ванной и сама переодеваться, только ободранную о кусты руку некому было пожалеть. Неужели она все-таки помнит свое детство?!

С поступлением в институт получилось легко и просто.

Нет, сначала родители немного волновались, обсуждали за закрытой дверью, что подойдет их нестандартной дочери – институт иностранных языков, исторический факультет университета, может быть, и вовсе технический вуз? Дедушка Чудинов к тому времени совсем состарился, и однажды женщина, присматривавшая за домом, нашла их любимого старика на полу, парализованного и беспомощного. Родителей, как обычно, не оказалось дома, на отчаянные звонки никто не отвечал, и только Гуля, вернувшись из школы, услышала сквозь треск в телефонной трубке взволнованный голос соседки Ирины Петровны: «Дед по скорой доставлен в Ленинград и госпитализирован в городскую клиническую больницу имени Свердлова». Гуля поехала одна, нашла здание больницы на Старорусской улице, потом реанимационное отделение, куда положили деда. Несмотря на ужасное огорчение и еще более ужасное состояние дедушки, ее приятно поразил порядок, строго закрытые двери, исполнительные медсестры и особенно немолодая врачиха с сердитым голосом и добрым сострадающим взглядом. Никто ничего не изображал, реальные люди занимались реальным полезным делом, даже одежда врачихи – белый халат, надетый поверх широкой зеленой рубахи и таких же штанов, даже одежда была удобной и правильной, не требовала особой фигуры, не мешала работе. Вот на кого стоит учиться! Как она раньше не подумала? Ведь дедушка был врачом, бабушка Ариадна акушеркой, и теперь она, Гуля Чудинова, продолжит династию и наконец станет достойной своей семьи.

Родители дружно и с явным облегчением согласились. И сразу заявили, что нужно поступать только в Первый медицинский, который имени Павлова. Папа принялся искать знакомства среди преподавателей, мама твердила о необходимости репетиторов по химии и физике, боже, как они оба ее раздражали! В школе с ребятами обсуждать свои планы не хотелось, Гуля всегда не любила праздную болтовню, но учителю химии рассказала, и он с воодушевлением поддержал и принес целую пачку задач повышенной сложности. По физике все же пришлось согласиться на репетитора, но он тоже в основном требовал решения задач. Если задуматься, у нее были все шансы поступить, главное, не струсить и ничего не перепутать.

Дедушку похоронили, на даче поселились посторонние люди – немолодые муж и жена – сторожить дом и ухаживать за садом. Прежнее очарование во многом пропало, но что поделаешь.

В мае Гуле исполнялось шестнадцать лет, серьезная веха, если задуматься, получение паспорта. Но мама укатила в Грецию на фестиваль театров, там стояла сказочная погода и даже можно было купаться в море. А папа улетел на конференцию в Бонн, накануне даже специально по такому случаю собрались гости – никто из знакомых еще не бывал в Западной Германии! Но празднование не отменили, как родители дружно уверяли, а просто перенесли. На июнь или еще лучше на июль, после окончания девятого класса. Что ж, Гуля и сама могла получить паспорт, она уже давно привыкла все делать сама – ездить по городу, покупать продукты, жить одной в пустой гулкой квартире. И когда немолодая толстая паспортистка вручила ей анкету и спросила, есть ли вопросы, Гуля отчаянно выпалила:

– А я могу поменять имя?

– Как поменять имя, зачем?

– Просто так, мне не нравится имя Аглая, оно мне совершенно не подходит.

– Да, надо же, Аглая! Сколько регистрирую детей, а не слыхала. Может, Ангелина или Глафира, как тебя дома-то называют? Гуля? Такого имени не существует, ты не собачка. Давай напишем Галя, то есть Галина. Очень хорошее имя, мою маму так звали.

И она стала Галиной. В память чьей-то чужой мамы.

Мама в первую минуту страшно рассердилась и даже собралась сама пойти в паспортный отдел. Но тут ей предложили новую сложную роль, потом театр уехал на гастроли, как раз в июле, когда намечали праздновать день рождения. В принципе ничего не изменилось, все знакомые продолжали звать Гулей. А папа и вовсе не обратил внимания! Что ж, пусть любуется своей Наташей, послушной красавицей с музыкальным слухом. Тем более она недавно начала учиться у него в консерватории. Храм искусств, не анатомичка какая-нибудь!

Кстати, именно в анатомичке и начался их роман с Рудиком.

Бесприданница. Наташа

Да, настоящая жизнь началась с поступления в консерваторию! Хотя и несправедливо так рассуждать по отношению к маме, обратившей на Наташу всю отпущенную ей в жизни любовь. Мама даже обедать не садилась, пока ее ненаглядная неблагодарная дочь не возвращалась с занятий, так и ждала перед накрытым столом до темноты. Стыдно вспомнить, потому что Наташа запросто могла заболтаться с девочками или зависнуть в библиотеке и даже не позвонить.

Конечно, именно благодаря маме детство пролетело как один веселый теплый день. Самые чудесные книжки, самые вкусные пирожные, походы в филармонию, в Мариинский театр, на выставки ленинградских художников, которые каждый год проходили в Русском музее. Они даже в отпуск ездили не в какую-нибудь деревенскую глушь, как многие одноклассники, а в чудесный эстонский городок на берегу прохладного моря, где небо отливало серебром, гладкий песок щекотал ступни и можно было пообедать в настоящем уютном ресторанчике, хотя и приходилось постоять в очереди. Кто-то из маминых подружек посоветовал, когда перестали снимать дачу. В Эстонии тоже снимали, конечно, причем всего одну комнату без горячей воды, но все равно не покидало ощущение заграницы – чистота, аккуратные палисадники, почти декоративные магазины, где иногда попадались по-настоящему красивые вещи, и чудная маленькая кондитерская с фруктовыми пирожными, залитыми прозрачным вишневым желе.

Потом они много лет ездили с Тёмой в Эстонию. Ходили в тот же ресторанчик, покупали пирожные. Ему всегда все нравилось – дорога в поезде, дождь, холодное море. Мальчик – солнышко!

Но все-таки годы в консерватории невозможно сравнить с самыми лучшими детскими воспоминаниями. Наташа наконец осознала себя красивой и свободной. Вернее, почти красивой и почти свободной. Потому что единственный нужный ей человек не отвечал взаимностью. То же, что и раньше!

С пятого класса до самого окончания школы Наташе нравился Сережа Дуров, симпатичный высокий мальчик, почти отличник, он запросто решал любые задачи по математике, лучше всех в классе прыгал через козла и при этом совершенно не кривлялся и не строил дурацкие рожи, как другие мальчишки. И почему мальчики в школьном возрасте ведут себя как душевнобольные? На вечере в восьмом классе Сережа пригласил ее танцевать. На медленный танец! От неловкости они оба немного растерялись, но Сережа все-таки взял Наташу за руку, а другую положил ей на спину, как и полагается при медленном танце, и она чувствовала тепло его руки, и волна незнакомой прежде радости подступила к горлу и запомнилась на долгие годы. Потом вечер закончился, Наташа пошла одеваться и вдруг заметила, что Сережа ее ждет! Стоит и спокойно ждет, пока она переоденет выходные туфли. Потом они вместе вышли и пошли рядом по улице в сторону Лахтинской, хотя Дуров жил в противоположном конце Чкаловского проспекта. Пакет с туфлями он молча забрал и засунул под мышку, мокрый липкий снег все усиливался, страшно дуло в лицо, и варежки окончательно промокли, но она мечтала только, чтобы дорога не кончалась. Как можно дольше не кончалась. Кажется, он хотел поцеловать ее возле подъезда. Или только показалось? В любом случае она тут же убежала, потому что так убегали все героини в советских фильмах, вот ведь дура! Потом вернулись обычные школьные дни, и было совершенно непонятно, как вести себя дальше. Сделать вид, что ничего не произошло, – глупо. Пригласить в кино – неприлично, мужчина сам должен приглашать. А он не приглашал. И на переменах смотрел на нее издали, но не подходил. Ну и пожалуйста, женщина не должна навязываться. Тем более она после восьмого класса все равно уходит из школы.

В музыкальном училище мальчишек почти не оказалось, только несколько лохматых будущих гениев, занятых исключительно собой. Наташа постоянно вспоминала Сережу, сто раз хотела позвонить, но так и не решилась, не каждая девочка рождается Татьяной Лариной. Несколько месяцев она специально ходила в дальнюю булочную напротив Сережиного дома, уходила и опять возвращалась и наконец встретила. В обнимку с Таней Власовой из десятого «Б». Говорят, они поженились сразу после школы.

А в консерватории ей понравился концертмейстер альтов. Абсолютно прекрасный – с худым утонченным, как у актера Даля, лицом, волнистыми длинными волосами, чуткими пальцами скрипача и поразительной манерой слушать – чуть склонившись к собеседнику. Словно боялся пропустить хоть одно сказанное слово. И с Наташей он несколько раз договаривался по поводу аккомпанемента и слушал так же внимательно, с такой же ласковой улыбкой. И это значило не больше, чем туфли под мышкой у Сережи, обычный знак внимания.

Только потом она осознала, какое это было чудесное неповторимое время. Душа летела и парила, хотелось бродить до рассвета, любоваться холодной прекрасной Невой, подниматься на мосты и мостики Фонтанки. Или, наоборот, долго неподвижно сидеть в дальней алее Летнего сада, смотреть на тяжелую резную решетку ограды, на нестареющих нимф и купидонов среди вековых деревьев. И повторять, повторять вслед за любимой Ахматовой:

Я к розам хочу, в тот единственный сад,

Где лучшая в мире стоит из оград,

Где статуи помнят меня молодой,

А я их под невскою помню водой…

Все дышало негой и любовью, как в старинном романсе, только вздохнуть, окликнуть, протянуть руку. По ночам являлись упоительные невозможные сны, чьи-то обжигающие в поцелуе губы, горячие бесстыдные руки, при одном воспоминании жгучая дрожь пробегала по телу. Господи, не суди строго!

Все девочки ее группы были влюблены, радовались, ревновали, сходили с ума, рыдали из-за несбывшихся надежд. Одной уже сделал предложение взрослый двадцатипятилетний инженер, выпускник ЛИТМО.

На летних каникулах решили всей компанией махнуть на море, кто-то посоветовал Гурзуф. Только задумали, и тут же оказалось, что у Тани Сиротиной живут в Гурзуфе дальние родственники и они обещают сдать на пару недель просторную закрытую веранду. Господи, и ведь ничего не раздражало – ни плацкартный вагон с торчащими в проходе чужими ногами и сомнительным туалетом, ни коллективная жизнь на веранде, где почти вплотную стояли жесткие узкие топчаны, а единственный на всех умывальник с соском висел во дворе, привязанный к кривой акации. Как они хохотали из-за любой ерунды, как отчаянно карабкались по горам, без снаряжения, в скользких резиновых кедах – по абсолютно печоринские горам, только контрабандистов не хватало! Аюдаг, Лесная вершина, Беседка любви. Голова кружилась от названий и пронзительного горного воздуха, каким-то образом никто не свалился и почти хватило денег. В Ленинград вернулись обгорелыми, поцарапанными, до невозможности счастливыми.

Наташа уже знала, что концертмейстер прочно и не очень счастливо женат, безнадежно грустила и даже пару раз поплакала, накрывшись одеялом, но одновременно не покидало чувство надвигающейся радости и любви.

Не сразу, не с первых недель и даже месяцев учебы, она стала замечать разницу между подругами по консерватории и другими знакомыми девочками. Нет, они не задавались, не рассказывали лишний раз о семье и родителях, но все равно ощущался другой круг. У Тани Сиротиной отец оказался известным сценаристом, у другой Тани, Волынской, – поэтом-песенником, у Надежды – композитором на Ленфильме. Что ж, Наташа Приходько, дочь преподавателя консерватории и внучка профессора математики, прекрасно вписывалась и даже немного выделялась в их чудесной компании. С одной только разницей – у них с мамой совершенно не было денег.

С жильем еще получалось неплохо. Петроградская сторона в последние годы стала чуть ли не центром Ленинграда, просторный Чкаловский проспект отстроился и похорошел, в обе стороны уходили уютные боковые улочки, и среди них любимая Лахтинская. Прошли времена, когда в их квартирке на чердаке жили шесть человек, теперь Наташа с мамой остались вдвоем, каждая в своей собственной комнате! Да, вдвоем, потому что на семейном совете решили, что бабушка переезжает к Асе, у них в кооперативе появилась возможность поменять квартиру на трехкомнатную. И мама, и бабушка сначала расстроились, но Ася настаивала, что современный дом с лифтом и раздельным санузлом больше подходит пожилому человеку, к тому же в отдаленном районе лучше воздух и совсем рядом располагается парк и даже маленький пруд.

Конечно, их чердак и узкая лестница отличались от домов, где жили подруги, но уютный тяжелый комод темного дерева, напольная ваза с сухими ветками рябины и дедушкин письменный стол создавали атмосферу достатка и благополучия. Хуже получалось с одеждой. Сколько ни подрабатывала мама, сколько ни бродила по комиссионкам сама Наташа, хорошие элегантные вещи попадались редко и стоили дорого. Особенно неприятно стало зимой, скучное, перешитое из маминого зимнее пальто с каракулевым воротником не получалось украсить никакими шарфиками. А тем временем ее замечательный папа каждые полгода ездил в заграничные командировки, и, недавно встретив Гулю, которая теперь училась в Первом меде, Наташа чуть не задохнулась от обиды. Потому что на Гуле была надета шикарная дубленка! Не какая-нибудь турецкая, жесткая и рыжего цвета (Наташа и о турецкой не мечтала), а серебристо-серая, канадская, с пушистым воротником из песца и такой же оторочкой на рукавах и даже по подолу.

К третьему курсу на факультете начались серьезные романы. За Таней Волынской теперь ухаживал не инженер, а сын зампредседателя Ленсовета, Надя встречалась с молодым директором Ленфильма, а Таня Сиротина безумно и, главное, совершенно взаимно влюбилась в успешного журналиста, который ждал назначения в Венгрию. Настоящий фейерверк! Наташа искренне радовалась за подруг, выслушивала подробные истории, полные сомнений и переживаний, давала советы, будто сама что-то понимала в мужском характере! Но не могла ничего рассказать в ответ. Не описывать же невзрачного провинциала-струнника в клетчатых носках и тупоносых ботинках фабрики «Скороход», который недавно подкатил к ней в коридоре консерватории и с заметным молдавским акцентом предложил встретиться на углу Невского, под часами. Даже смеяться не захотелось, скорее плакать. Неужели она не заслуживает кого-то получше? Пусть не очаровательный, как мечта, и такой же несбыточный концертмейстер, но хотя бы симпатичный интеллигентный человек. Даже маме не стала рассказывать, хотя они болтали вечерами обо всем на свете.

К несчастью, вышеуказанный струнник не оставлял стараний, как пел всеми любимый Окуджава, и продолжал преследовать Наташу с заманчивыми, как ему казалось, предложениями типа посещения кино или кафе-мороженого. Это было тем более смешно, что подруги постоянно рассказывали об изысканных ресторанах, например «Астории» или «Садко», где не менее изысканные посетители в фирменных пиджаках заказывали армянский коньяк и целовали спутницам руку. Все знали, что на крыше гостиницы «Европейская» готовили лучших цыплят табака, еще где-то шашлык по-карски, цены были не смертельные, но для случайных посетителей всегда висела табличка «Мест нет». Вот именно, для нее места не было. Вместо ресторана предлагалась замечательная перспектива отстоять в толпе восьмиклассников очередь в кафе-мороженое и смутузить порцию пломбира в компании абсолютно чуждого твоему кругу человека в бухгалтерском черном пальто и кроличьей шапке. За кого, интересно, он принимал Наташу и на что рассчитывал?

Наконец на одной из перемен, когда большинство студентов разбрелись по классам, она решила твердо и однозначно объяснить нелепому ухажеру его место, благо он опять ждал ее на лестнице с надкусанным бутербродом в руке. Вдруг, словно в плохом кино, дверь ближайшего кабинета открылась и вышел отец. Профессор Приходько, собственной персоной, просим любить и жаловать. Как всегда, элегантный, с приветливой улыбкой, только и ждет встречи с любимой дочерью. И даже в щечку поцеловал.

– Илюша! – воскликнул ее нежный папа, поворачиваясь к ухажеру и широко разводя руки будто встретил давнего друга. – Илюша, ты знаком с моей Наташкой? Очень рекомендую – умница, отличница, комсомолка!

– Виктор Андреевич, давно сражен и очарован вашей дочерью! Буду искренне рад познакомиться поближе.

– Да, дочь моя, пожалуйста, отнесись с полной серьезностью. Перед тобой будущая мировая знаменитость, Илья Коломейцев, лауреат конкурса «Концертино Прага»! Не исключено, что в ближайшее время получит приглашение в Пражский филармонический оркестр.

Они поженились через полгода. Приходилось признать, что Илья хорошо обучаем, клетчатые носки исчезли вместе с манерой громко чихать и хлопать дверью, молдавский акцент после переезда в Прагу и вовсе стал незаметен. Его действительно пригласили в Пражский филармонический, причем на три года и сразу на первый пульт.

Обыкновенная история. Гуля

Учиться оказалось очень сложно, но интересно. Особенно всех пугали анатомичкой – мол, и в обмороки падают, и вовсе бросают институт. А некоторые придурки со второго курса, наоборот, бравировали, уверяли, что прямо в секционной бутерброды жрут. Гуля никогда не была неженкой, не боялась ни жуков, ни мышей, но все-таки на первом занятии содрогнулась от тяжелого запаха и жутких «препаратов» на столах. Преподаватель так и сказал – препараты. А как иначе назвать распотрошенные серые тела, отдельно лежащие руки и ноги, внутренние органы в банках с формалином? Но если вспомнить, что на трупах многие хирурги осваивали операции, учились шить разрезы и даже меняли клапаны сердца (Гуля давно решила, что станет именно хирургом), то можно отключиться от эмоций и делать то, что велят. А велели очистить суставную капсулу от мягких тканей, для чего каждому студенту выдали по суставу – кому локоть, кому колено. И тут она заметила, что темноволосый худенький паренек у соседнего стола побледнел и стал оседать на мокрый скользкий пол.

Короче, получилось как в водевиле – она его спасла от насмешек и позора, а он в ответ проникся благодарностью и любовью. Нет, сначала ни о какой любви речи не было, что с того, что люди разговаривают или обмениваются книгами! Но почему-то пути их все чаще пересекались – то в столовой, то в библиотеке, потом решили вместе заниматься химией. Его звали Рудольф Акопян, или Рудик, спокойный веселый парнишка, между прочим, сын двух врачей, хирурга и пульмонолога. Только на втором курсе, к искреннему изумлению Гули, их отношения изменились. К изумлению, потому, что, во-первых, она давно и твердо знала, что не может вызвать восторга ни у какой мужской особи, кроме маминого мопса Шурика (да и Шурик любил ее не бескорыстно, а за кусок докторской колбасы), и, во-вторых, худенький невысокий Рудик смешно смотрелся рядом с ней, крупной и белобрысой. Поэтому она испытала настоящее потрясение, когда после долгой муторной зубрежки слайдов по гистологии, уже по дороге к автобусу Рудольф притянул ее к себе и неловко поцеловал в щеку.

– Гулька, ты совершенно замерзла, щеки ледяные. Поехали ко мне?

И они поехали к нему, в теплую небольшую и совершенно свободную квартиру. Поскольку родители-врачи имеют обыкновение дежурить и вовсе не приходить домой до утра, большое удобство!

Мама сначала очень заинтересовалась и даже вдохновилась:

– Гулька, неужели у тебя появился поклонник? Слава богу! И как он за тобой ухаживает, объясняется в любви, дарит цветы?

Не зря Гуля никогда не любила болтать лишнее. Да, именно так – встает на одно колено и объясняется, горит, так сказать, с восторгом и упоением, только оперы не хватает – ты одна в моих мечтаньях… ты мне радость и страданье…

Мама, как и раньше, обожала романтические истории, количество ее поклонников с годами не только не уменьшалось, но даже росло – то какой-то крупный партийный деятель присылал огромный букет, то известный хирург приглашал на ужин. Папа любил повторять, что от Леночкиных увлечений двойная польза – дом полон цветов и не нужно волноваться в поздний час, как она доберется домой.

– И можно до позднего вечера заниматься с аспирантками! – тут же добавляла мама, и все гости весело смеялись.

В общем, она решила рассказать вкратце про Рудика и больше к этой теме не возвращаться, тем более родители не слишком вникали. Но тут дело дошло до имени и фамилии. Мама молча посмотрела на папу, папа глубоко вздохнул, сделал три круга по комнате, как мопс Шурик перед выходом на прогулку и наконец разразился речью:

– Акопян? Почему именно Акопян? Он что, самый умный и красивый на всем факультете, других вариантов не нашлось? Нет, я, конечно, за мир и дружбу между народами, но нужно понимать, что у каждого народа есть своя психология, свои традиции и правила общения, которые нельзя не учитывать. Ты уверена, что готова войти в армянскую семью, в никому из нас незнакомую восточную жизнь? И что дети твои будут носить фамилию Акопян? Я, например, не готов.

– Витя, не части! – Мама уже взяла себя в руки и вернула на лицо приветливую улыбку. – Во-первых, тебя еще не приглашают в загс. Если каждый мой юношеский роман считать законным браком, то я как минимум пятый раз замужем! Во-вторых, смешно переживать по поводу фамилии, дети в любом варианте будут Чудиновы, разве кто-то сомневается?

Понятно, что никаких особых традиций в семье Рудика не наблюдалось. Его отец родился в Ленинграде, мама, хотя и приехала когда-то из Еревана, сто раз обрусела и говорила практически без акцента, только иногда растягивала «а-а» в длинных словах. Рудик пригласил ее в воскресенье на обед, специально выбрал день, когда оба родителя не дежурили и никуда не собирались. Отец, очень похожий на Рудика худобой и невысоким ростом, немного оторопел в первую минуту, наверняка ожидал хорошенькую маленькую брюнетку, но тут же заулыбался и стал расспрашивать про маму и восхищаться театром. Совершенно непонятно, кому и зачем нужны такие визиты? Люди делают в жизни массу глупых и неприятных вещей только ради условных приличий, неизвестно кем придуманных. Мамино любимое выражение «правила поведения в обществе»: «Гуля, почему ты вышла из комнаты, когда Павел Сергеевич стал рассказывать о новой пьесе?! Нет, мне она тоже неинтересна, но существуют правила поведения в обществе. …Гуля, ответь, что меня нет дома, поблагодари и обязательно вырази сожаление. Да, я тоже не сожалею, но есть правила поведения в обществе».

Очевидно, мама Рудика плохо знала правила поведения в обществе, потому что даже не попыталась улыбнуться и сказать, как она рада познакомиться с Гулей. Более того, она подала на стол сразу и закуски, и горячее и даже не положила второй вилки, а салфетки плюхнула на стол целой пачкой! Гуля терпеть не могла мамин пунктик – правильную сервировку, постоянно путала рыбный нож и фруктовый и нарочно откусывала от целого куска арбуза, но в данном случае жутко возмутилась. Есть правила поведения, в конце концов, и нечего при виде подруги сына делать такие трагические глаза и поджимать губы, будто он привел крокодила.

Короче, родители Рудольфа так же обрадовались знакомству, как и ее собственные, и хотя чай с пирогом подали в красивом, явно гостевом сервизе, но еще заходить не пригласили.

По большому счету ей было наплевать! Даже проще, пусть все родители живут собственной жизнью, а они будут жить своей, зато никто не лезет с вопросами и советами.

Они встречались каждый день в институте, потом обедали, сидели в библиотеке или слонялись по городу. Гуля обожала каналы и набережные, а Рудольф предпочитал парки, где можно было спокойно целоваться или просто дремать на скамейке. Если переменчивая ленинградская погода не позволяла гулять, они шли домой, на Грибоедова, находили в холодильнике какую-нибудь еду и подолгу обнимались на скромном Гулином диване. Мама, как обычно, пропадала на репетициях, папа допоздна занимался с аспирантами. Однажды мама чуть не наткнулась на презерватив, случайно забытый в ванной, но в последнюю минуту Гуля успела выключить свет и, пока мама ругала электриков, ликвидировала все улики. Потеха!

В институте к третьему курсу начались бурные романы, страсти накалялись и гасли, за одной девчонкой бегали сразу трое ребят, чуть не дошло до драки. Понятно, из-за Гули никто не дрался, но с тех пор как в ее жизни появился Рудик, все обиды и комплексы растаяли, как забытое на столе вчерашнее мороженое, смешно вспоминать. На четвертом три девочки с их потока вышли замуж, одна родила, правда, она поступила после медучилища и была на три года старше Гули. К их с Рудиком дружбе все привыкли, как к очевидной реальности, и если приглашали в поход или на домашнюю вечеринку, то всегда обоих. Никаких других вариантов не вырисовывалось, кроме как окончить институт и выйти за Рудика замуж, поэтому, когда на пятом курсе Гуля забеременела (причем исключительно по собственной глупости), она не слишком расстроилась. В каком-то смысле даже хорошо родить до распределения, к началу работы в больнице ребенок малость подрастет и не будет мешать.

Родители дружно охнули, отчаянно посмотрели друг на друга… и сказали, что свадьбу лучше устроить в ресторане, папа об этом позаботится. Что ж, пусть позаботится. Она и не ожидала, что мама предложит устраивать свадьбу дома, как устраивает званые обеды для своих актеров и прочих поэтов, поскольку их с Рудиком друзья-студенты все равно не оценят сервировку и могут повредить мебель во время танцев. Мама Рудольфа в свою очередь расплакалась и стала причитать, что они слишком молоды, что нужно еще долго учиться, сдавать выпускные экзамены, потом обязательно попасть в ординатуру, и наконец аккуратно поинтересовалась, не считает ли Гуля наиболее правильным на данный момент прервать беременность и подумать о детях лет через пять. Тем более можно обратиться к их знакомому, очень хорошему опытному гинекологу. При этом отец Рудика благосклонно кивал головой, явно поддерживая сию прекрасную идею.

Гуля потом долго удивлялась, как ухитрилась не заорать и не послать их подальше выразительным и понятным матерным языком. Наверное, гены бабушки Ариадны пробудились, и она только коротко промолвила, что не нуждается в советах и считает обоих родителей Рудольфа свободными от общения с будущим внуком.

В результате все помирились, устроили бездарную официальную свадьбу, белое платье на высокой кокетке Гуле совершенно не шло, хотя и скрывало живот, еще глупее выглядела фата с венком из синтетических цветов – девственница на пятом месяце беременности! Зато мама в ярко-синем платье без рукавов блистала, особенно на фоне мамы Рудика в коричневом старушечьем наряде, и обе они приветливо улыбались и дружно рассуждали о пользе ранних браков.

Можно не говорить, что Гулина мама ждала только мальчика и заранее обсуждала с папой, что лучше звучит – Сергей Чудинов или Андриан Чудинов. Рудик категорически не понимал, почему ребенок не будет носить его фамилию, обижался, и хлопал дверью, и потом все же добился компромисса: если родится девочка, то однозначно Акопян, а если мальчик, то обсудим отдельно. Гуля с несвойственной ей дипломатичностью помалкивала, но полностью соглашалась с мамой. Еще не хватало отказаться от истории семьи и прекрасной старинной фамилии!

Когда через несколько лет Гуля пыталась вспомнить те годы, перед глазами всплывали только отдельные дни домашней жизни – вот Рудик приходит в роддом с лохматым букетом (он никогда не умел выбирать цветы!), вот она бежит рано утром на молочную кухню, прямо к открытию – чтобы успеть на практику, вот мама с папой приезжают в гости с большим плюшевым медведем. Слава богу, Арина оказалась очень удобным ребенком – родилась точно в назначенный врачами день, прекрасно набирала вес, прекрасно спала – не младенец, а мечта. Если не вспоминать, что все мечтали о мальчике.

Мама даже не пыталась скрыть своего разочарования, глядя на темноглазую девочку с чужой фамилией. Папа вежливо заглянул в кроватку и ушел курить на балкон, сердце его (как любила шутить Елена Сергеевна) уже два года принадлежало другому внуку. Да, замечательно умному и одаренному внуку от его любимой старшей дочери. И хотя Гулину дочку решили назвать в память о бабушке Ариадне, но и тут мама сказала, что не нужно усложнять, достаточно опыта с Аглаей.

Кстати, на медведя у Арины оказалась ужасная аллергия с кашлем и соплями, пришлось как можно скорее отвезти его на дачу.

Самое главное, она успешно сдала экзамены и получила красный диплом! Рудик красного диплома не ждал ни под каким видом – еще на втором курсе схватил тройку по гистологии, потом недоучил пороки клапанов и окончательно влип на детских болезнях, оправдываясь, что душа его не принимает зубрежки. Что ж, логику во врожденных синдромах и аномалиях найти сложно и вид хронически больных детей у нее тоже вызывал желание убежать, но Гуля-то получила свою пятерку, нечего лодырничать!

Никто не понимал и не принимал ее выбора. Ортопедия? Травматология?!

– Есть профессии и занятия, которые в принципе не могут подойти женщине, – нудил отец Рудика – моряк, слесарь, боксер и, несомненно, ортопед! – В ортопедии красным дипломом не помашешь, там требуется большая физическая сила, техническое понимание работы сустава. Женщина может стать терапевтом, пульмонологом, на худой конец, кожником.

– На самом деле, Галя, ты только подумай, – вступала свекровь, – кто попадает в травматологию? Одни алкаши и забулдыги! Вечные дежурства, срочные операции, я уж не говорю о вправлении суставов, где требуется большая физическая сила! А ребенок нуждается во внимании и материнской любви! Поверь, иногда не мешает послушать старших опытных врачей и не принимать неразумных решений.

– Если бы я слушала старших, ребенка убили бы задолго до рождения. С помощью опытного врача-гинеколога! Вы это хотели напомнить?

Хамить было противно, но еще хуже объяснять и оправдываться. Стать безголовым, беспомощным участковым терапевтом, бегать по квартирам и выписывать больничные листы? Или всю жизнь рассматривать прыщи и лишаи, выписывать противные липкие мази?

Еще на анатомии Гулю поразило разумное строение человеческого тела. Разумное – не то слово! Каждый штрих – слои кожи, натяжение мышцы, открытие и закрытие клапанов – поражали совершенством идеи и исполнения. Но как легко и страшно совершенство разрушалось! И как мало умели врачи, как ужасно мало! Сначала она твердо решила стать хирургом. Кстати, Рудик тоже выбрал хирургию, более того – хирургическую онкологию. Какая тоска – калечить человеческое тело, отрезать грудь или легкое, ампутировать ногу.

Нет, Гуля хотела иного – восстанавливать, лечить и возвращать совершенство, созданное природой. Особенно много вопросов появилось, когда она попала на практику в отделение травмы. Почему нельзя вернуть суставу полный объем движения? Почему люди с переломом шейки бедра обречены на хромоту или полную инвалидность? Она зачитывалась работами Илизарова. Подумать только, скромный ортопед из Кургана совершил реальный переворот в восстановлении кости, еще в 1968 году получил докторскую степень без защиты кандидатской, а ей предлагают выписывать таблетки и клизмы?

Но окончательное решение пришло в конце практики. Ночная смена тогда началась скучно и спокойно, доставили по скорой резаную рану, но очень поверхностную и без грязи, дежурный ортопед дал Гуле зашить, хлопнул две мензурки разбавленного спирта и намертво задрых в ординаторской. А через полчаса привезли вывих плеча. Рука у парня казалась выломанной, как у куклы, и вставленной обратно неловкой детской рукой, шов рукава перевернулся и пальцы смотрели назад. В принципе Гуля видела, как вправляют такой вывих, но вправлял крупный сильный мужик, его кулак ловко вошел в подмышку больного и одним движением вернул головку плеча в капсулу. Но Гулин кулак был ничтожно мал! Парень стонал, его мать и еще какая-то тетка громко причитали и ахали. Она бросилась в ординаторскую, но шансов добудиться чертова пьяницу не было никаких. Толстая медсестра вздыхала, как корова.

– Всем родственникам выйти, – резко скомандовала Гуля. – Больному лечь на кушетку на спину как можно ближе к стене.

В следующую секунду, к отчаянному ужасу сестры, она скинула туфель с правой ноги, легла валетом рядом с парнем и уперлась пяткой в его подмышку. Раз-два-три! Парень вскрикнул, плечо щелкнуло и… встало на место!

Впереди еще ждала практика в гинекологии и два месяца на участке, но какое это имело значение? Она сделала свой выбор и подала документы на ординатуру по травматологии и ортопедии. С красным дипломом не отказывали.

Аришке к тому времени исполнился год, она уверенно ходила, совсем не болела и обожала покушать, но оставалось непонятным, что с ней делать и куда девать на время работы родителей. Рудик тоже попал в ординатуру, по хирургии, не без участия своего папы, конечно. Получалось, они оба заняты каждый день и еще обязаны дежурить. Сын сестры Наташи, отцовский любимец Артем, находился на попечении Наташиной матери, которая ради внука досрочно ушла на пенсию. Но не было ничего смешнее, чем ждать от Гулиных родителей подобных подвигов. Мать Рудольфа дорабатывала последний год до пенсии и поэтому перешла на полторы ставки, поскольку расчет шел по заработкам последнего года, да и не те сложились отношения, чтобы надеяться на ее помощь. Выход, как и всегда, нашла мама. Она предложила устроить ребенка на пятидневку в загородный детсад от профсоюза творческих работников! Очень хороший, просто замечательный детский сад с усиленным питанием и двойным штатом сотрудников.

Нет, Гуля не ошиблась и ни разу не пожалела, хотя оказалась единственной женщиной в отделении и не раз ловила на себе насмешливые взгляды других ординаторов. Надутые индюки, все достоинство в штанах! Как смешно они заткнулись, когда Гуле первой разрешили ассистировать на переломе шейки бедра. Да, конечно, она была права! Если сразу после травмы взять перелом шейки на операцию, то через несколько дней человек начинал ходить и постепенно возвращался к обычной жизни, а не лежал оставшиеся годы. В конце полугодия ей поручили подготовить статью на данную тему (в соавторстве с завкафедрой, конечно), а еще через несколько месяцев заведующий лично разрешил оперировать самостоятельно. И никто не удивился, когда по окончании ординатуры ей предложили остаться в отделении штатным врачом.

Рудик, надо отдать ему должное, не слишком отставал от жены. Пусть в ординатуру его запихнул папаша, но дальше требовалось работать самостоятельно, он страшно нервничал, после смены ходил в больничный морг и тренировался накладывать внутренние швы и в результате попал-таки в хирургическую онкологию, причем не в обычную больницу, а в некую полузакрытую ведомственную клинику от Четвертого управления. Настоящая везуха, потому что сотрудникам полагалась пятнадцатипроцентная надбавка к зарплате и праздничные наборы.

Аринка тем временем успешно подрастала в своем саду. В понедельник утром Рудик отвозил ее со сменой одежды на специальный сборный пункт, где детей пересаживали в автобусы и увозили в загородный дом, а в пятницу вечером там же забирал. Многие друзья завидовали – ребенок есть, а забот никаких! Правда, и Гуля, и Рудольф с сожалением признавали, что особых способностей в дочке не наблюдается – говорить начала поздно и односложными фразами, считала плохо, рисовать не умела, музыкальный слух тоже не проглядывался. Особенно это бросалось в глаза при сравнении с Артемом. Отец, как назло, вдруг полюбил семейные сборища и в воскресенье приглашал обеих дочерей в гости вместе с детьми. Пусть Артем был почти на три года старше, но он и в Аришкины четыре года болтал на любые темы, знал буквы и ноты и прекрасно пел. А уж теперь, в неполные семь, свободно читал Носова и Драгунского и с хохотом пересказывал приключения Пончика и Сиропчика. Арина смотрела на Тёмку в немом обожании, преданно смеялась, но, кажется, ни слова не понимала из его рассказов.

Родители продолжали активную жизнь. Мама получила страшно интересную возрастную роль в новом спектакле, подбирала грим, перекрасила волосы в пепельную блондинку. Театр по-прежнему много гастролировал, поэтому Арину мама видела редко, но всегда привозила из поездок прекрасную детскую одежду и мягкие удобные башмачки. В детсад такую одежду одевать было немыслимо, зато в выходные, если не выпадали дежурства, Гуля с Рудиком гуляли в парке и фотографировались с нарядной почти иностранной девочкой.

Отец в последние годы стал мягче и внимательнее, расспрашивал о работе, любил порассуждать о новых фильмах и книгах. Он по-прежнему прекрасно выглядел, и мамины вечные шутки об аспирантках, влюбленных в своего профессора, казались вполне обоснованными. Папина любовь к Артему с годами только усилилась, он почти не спрашивал об Арине, зато с упоением рассказывал о Тёмкиных успехах и талантах. Насколько Гуля знала, отец почти каждую неделю ездил к Наташе, чтобы забрать внука в музей или планетарий. Она старалась не обижаться, но все равно получалось несправедливо и неправильно.

К тому же оставался вопрос с фамилией. Мама периодически сокрушалась, что семья Чудиновых безвозвратно уходит в прошлое, будто не она сама родила единственную дочь Гулю вместо вожделенного сына. И когда Арине исполнилось четыре года, Гуля окончательно решила завести второго ребенка, родить наконец всеми желанного мальчика и потом спокойно заняться подготовкой диссертации. Материала накопилось немало, и начальство всячески поддерживало. По опыту с Аришей больших забот и проблем с новым ребенком не ожидалось, детсад только разросся за последнее время и охотно принимал детей из одной семьи.

Да, родился мальчик! Сережа Чудинов, в имени никто не сомневался. Елена тихо прослезилась, вспоминая своего замечательного папу Сергея Александровича, дом в Саратове, переезд в Ленинград. В их кабинете, в ящике старинного письменного стола с бронзовыми ручками, бережно хранился хрупкий, пожелтевшый от времени диплом на имя Чудинова С. А. об окончании с отличием Петербургской военно-медицинской академии. И вот теперь новый мальчик, Чудинов С., будет работать за тем же столом, хранить свои дипломы в том же ящике и учить собственных детей гордиться семьей. В честь замечательного события она решила подарить Гуле любимое ожерелье из аметистов в серебре, немного потемневшее, но такое же прекрасное, как на дореволюционном портрете Ариадны Павловны. И ей казалось, что мама Ариадна незримо присуствует в доме и благословляет своих возлюбленных детей – и дочь, и внучку Аглаю, и долгожданного ненаглядного Сережу.

К несчастью, роды оказались тяжелыми и долгими, тазовое предлежание определили еще на седьмом месяце, но все надежды, что ребенок перевернется в последние недели, не оправдались. Потом у малыша началась желтуха, потом у Гули мастит. Выписались только через три недели, оба замученные и еле живые. Арина страшно обрадовалась братику, перетащила ему в кроватку свои любимые игрушки, рвалась помогать маме и папе, участвовать в купании и пеленании. И категорически отказалась ехать в детский сад. Никто не ожидал от тихой послушной девочки, что она может так орать, лежа на полу и держась побелевшими от напряжения пальцами за ножку тяжелого дубового стола. Гуля вдруг вспомнила, как сама орала у бабушки Марфы, и, к огромному удивлению Рудольфа, разрешила пока не возить Арину в садик. Все равно она сидит с Сережей дома.

Потом настроение испортила патронажная сестра. Никто ее не просил приходить в семью врачей, да еще ко второму ребенку, но она все-таки заявилась.

– Мальчика уже зарегистрировали? Как решили назвать?

– Да, зарегистрировали три дня назад. Назвали Сергеем.

– Очень хорошо, я открываю карточку. Акопян Сергей, точная дата рождения…

– Нет, у ребенка фамилия Чудинов. Чудинов Сергей.

– Что вы говорите? – Сонные глаза засверкали любопытством. – Значит, дети от разных отцов?

Господи, хорошо, Рудик успел уйти на работу! Какое дело этой незваной курице, и как она смеет задавать подобные вопросы?!

Но настоящий скандал ждал впереди! Родители Рудика явились с огромным тортом (мучительно растолстевшей Гуле только торта не хватало), матросским костюмчиком года на три и огромным железным грузовиком. Очень остроумно и вовремя.

– Ну, показывайте наследника! Все-таки решили назвать Сергеем? Жаль, сынок, что ты отца моего не помянул, прекрасный был человек! И согласись, Арам Акопян несравненно лучше звучит, чем Сергей Акопян. Что ж, пусть будет здоров!

Рудик упорно молчал, хотя они уже давно обо всем договорились и он обещал заранее поговорить с родителями.

– Дело в том, – Гуля глубоко вздохнула, – что мы назвали мальчика в память о моем дедушке, мамином отце, поэтому его зовут Сережа Чудинов. Мы все Чудиновы – и мама, и я, вы ведь знаете.

Дальше ничего не произошло, просто они молча собрались и ушли домой. Костюмчик Гуля убрала на антресоли, а грузовик отвезла на дачу.

Надо сказать, что за полгода сидения дома она окончательно отупела и озверела. Кухня, стирка, надоевшие до тошноты Аринины книжки. Хорошо, хоть гулять с коляской не приходилось, потому что ребенок прекрасно гулял на балконе. Да, балкон оказался единственным достоинством ненавистной квартиры-новостройки у черта на рогах. Родительский подарок – новая трехкомнатная квартира в кооперативном доме, все друзья завидовали.

Дедушка Сергей специально вывозил свою дочь в столицу, в культурный центр, а Гулю можно запихнуть на мерзкую окраину, почти в деревню! Наташе такой подарок не всучили почему-то, живет с сыном на Петроградской стороне и никому не мешает. Господи, как она ненавидела куцые смежные комнаты, тесную кухню, где даже втроем не посидеть по-человечески, потолки два семьдесят! Поднимаешь голову и упираешься в потолок, прекрасные условия для развития клаустрофобии. Но главное, она потеряла свой любимый город! Разве человек ценит воздух, которым дышит? Разве она могла оценить короткую чудесную дорогу от дома через трамвайное кольцо на Конюшенной площади до улицы Желябова, потом по Желябова до Невского и дальше-дальше, сколько хватает глаз – Дворцовая площадь, Эрмитаж, Исаакий, Адмиралтейство, Летний сад. Все в двух шагах, все принадлежит тебе, как воздух. И вот вместо родных улиц – ненавистные, одинаковые, как дурной сон, панельные многоэтажки с вечно грязными тротуарами и голыми, продуваемыми насквозь дворами! И еще все знакомые твердят, что заелась, выпендриваешься, не умеешь сравнивать. Какое ей, собственно, дело, что другие маются в коммуналках и мечтают об отдельной квартире в любом районе, что они готовы в жуткой давке по полчаса пилить на автобусе до станции метро? Последней станции на линии! Ни ее дед, ни прадед не знали коммуналки, ее родители живут в старинном кирпичном доме с четырехметровыми потолками. Чему она должна радоваться, что опять оказалась ниже всех в семье?

Сережа подрастал очень забавным, рано заговорил, прекрасно повторял любую мелодию. Тоненький ясный голосок звенел в доме, как колокольчик, даже Гуля со своим сомнительным музыкальным слухом не могла не заметить одаренности сына. Елена была совершенно счастлива, уверяла, что ребенок страшно похож на деда Сергея, такой же породистый, с высоким чудиновским лбом и крупными красивыми руками. Рудольф отмалчивался в таких случаях, только однажды поздно ночью предъявил Гуле фотографии своей матери в детстве, и она молча охнула – на нее смотрела не свекровь, а маленький Сережа, только в платье и с бантом на голове! Ерунда, еще сто раз переменится!

К сожалению, с первых месяцев жизни мальчик беспрерывно болел, то уши, то насморк, то живот. Ночи не проходило, чтобы не вставали два-три раза. Только сейчас Гуля с Рудиком оценили здоровенькую и спокойную Аринку. И они еще смеялись над родителями, которые слишком балуют и кутают детей. Но как только Сережу одевали в легкую курточку или пытались накормить котлетами из кулинарии, так начинались кашель и поносы. Думать об устройстве такого заморыша на пятидневку не приходилось. Записали обоих в садик около дома, тридцать детей в группе, все одинаково сопливые и бледные, не жизнь, а выживание.

Через полгода Гуля поняла, что больше не вынесет. Шеф звонил каждую неделю и требовал серьезного отношения к работе, Рудик допоздна торчал в операционной, обе пары родителей появлялись по праздникам с дежурным тортом и надолго не задерживались. Мать Рудика наслаждалась свободой на пенсии, ходила по выставкам и концертам, о чем не забывала всем рассказывать, но ни разу не предложила взять на себя Сережу. Кроме того, через год Арина должна была пойти в школу, добираться каждый день до любимой 157-й из их богом забытого района не представлялось возможным. И что, отдавать в районную?! Дед Чудинов не побоялся перехать в другой город ради образования дочери, а ей нужно переехать в центр, только и всего!

Господи, как она радовалась, что уговорила Рудика! Пусть с ухудшением условий, пусть две комнаты в старом доме, но вернуться! Вернуться к себе, к ощущению своего круга и некой избранности, которую так не ценила, пока жила с родителями. Мама одобрила, бросила клич по друзьям и знакомым, и квартира нашлась. Буквально на углу улицы Рубинштейна! Нескладная, давно не ремонтированная, но с Гулиными любимыми высоченными потолками и двумя лестницами – черной и парадной, пусть такой же облезлой, но все-таки с широкими ступенями и витыми перилами. В квартире были две смежные комнаты и узкая, но зато очень длинная кухня, в дальнем конце которой Рудик полюбил отсыпаться на старом кожаном диване. В детскую купили двухэтажную подростковую кровать и шкаф, похожий на этажерку с дверцами, а Гуле осталась гостиная-спальня, почти как у мамы!

Боже мой, глупая перфекционистка, ничего не ценила, ни легких рук и ног, ни молодой шеи и пушистых густых волос, даже в зеркало лишний раз не заглядывала! И совершенно не понимала, какое счастливое время пролетает – чудесные послушные дети, любимый надежный муж, благополучные родители, – пролетает стремительно и безвозвратно, ни охнуть ни вздохнуть.

С переездом в центр жизнь стала улучшаться! Сережа немного окреп, обоих детей (не без помощи мамы) записали в небольшой ведомственный садик на Фонтанке, и шестилетняя Арина очень ответственно отводила брата в младшую группу, сдавала воспитательнице, а потом поднималась к себе в самую старшую. Знакомые ужасались такой самостоятельности, но Гуля считала, что они просто не понимают, как воспитывать детей. Например, ее полуплемянник Артем в восемь лет ходил только с бабушкой за ручку и даже ботинки не умел сам завязать.

Да, они периодически виделись на радость общему деду. Артем учился во втором классе, но спокойно мог бы перейти в четвертый, как уверял папа. Он недавно прочел книжку «Габровские анекдоты» (вот странный выбор для ребенка!) и цитировал наизусть целыми страницами, так заразительно смеясь, что все взрослые покатывались со смеху, не говоря про Аринку. Кстати, речь ее в последнее время заметно улучшилась, отец и Наташа заметили и стали хвалить.

– Да, – засмеялась Гуля, – с речью у нас некоторый прогресс наблюдается. Главное, очень аккуратный и организованный ребенок. Если не на врача, то на медсестру вполне потянет.

– Удивительно самостоятельная девочка, – Наташа приветливо улыбнулась, – и за брата отвечает как взрослая! Но я бы не рассуждала в ее присутствии о медсестре. И по поводу речи. Что вы хотите, если ребенок с года на пятидневке и слышит только разговоры нянечек?

Да, очень вежливо сказала, будто и не собиралась уколоть. Ей легко критиковать с такой командой помощников! Мало их общего отца, так еще бабушка, прабабушка, тетя Ася с мужем и дочкой. И все наперебой помогают растить ребенка, кормят, развивают, водят по театрам и музеям. Гуля как-то по дороге с кафедры зашла на Лахтинскую, благо в двух шагах от Первого меда, и застала ухоженный дом, готовый обед и послушного мальчика со сделанными уроками. Одновременно с ней пришедшая Наташа поцеловала сына, переоделась в красивый махровый халат, сняла косметику с лица и села в кресло, положив ноги на специальную низкую скамеечку.

– Пока набегаешься за день по школам, пока напишешь отчеты, никаких сил не остается.

Нет, Гуля не могла сказать, что сразу по приходу с работы хватается за веник и тряпку, но о таком жизненном устройстве и мечтать не приходилось!

Странно, что она даже не запомнила, с чего началась эта кошмарная история. Наступил март 1983 года, приближалась дата защиты. Гуля немного нервничала, хотя никаких неприятных сюрпризов не ожидалось, лишь бы не перенесли на осень! Она рассылала последние авторефераты и начала обсуждать с родителями предстоящий банкет. Арина училась на твердую четверку, зато сама подогревала завтрак и обед, утром отводила Сережу в сад и потом самостоятельно ехала в школу. Многие удивлялись, даже Гулин отец признавал, что Артему далеко до младшей сестры, представить невозможно, что он сам берет обед или ложится спать в пустой квартире. А Аринка спокойно зажигала газ, мыла тарелки и укладывала Сережу, если у родителей совпадали дежурства. И все равно отец больше любил Артема, все замечали.

Рудик, в отличие от жены, не стремился заниматься наукой, но в больнице авторитет его рос с каждым днем. Гуля сама не ожидала, что ее безалаберный муж, далеко не отличник, окажется бесконечно добросовестным и очень способным хирургом. К каждой операции Рудик готовился отдельно, анатомический атлас знал наизусть от корки до корки, добровольно стоял ассистентом у пожилого опытного коллеги. Вскоре он перешел с грыж и аппендэктомий на сложные полостные операции. Более того, заведующий хирургией подчеркнуто доверял доктору Акопяну карциномы желудка и толстой кишки.

В какой-то день, буквально накануне Гулиной защиты, муж вернулся позже обычного расстроенный и злой и принялся рассказывать, что наткнулся на пустую ампулу в шкафу с наркотиками. Пустую, но не разбитую!

– Великое дело, – отмахнулась Гуля, занятая подборкой материала для очередной статьи, – попалась бракованная ампула, спиши на послеоперационного больного!

– Да списал уже. Но потом решил проверить все коробки и еще в трех обнаружил пустые ампулы. И несколько полных, но странных.

– Что может быть странного в ампуле?

– Такое впечатление, что носик проколот очень тонкой иглой.

– Что за ерунда?! Содержимое давно бы вытекло.

– Да, я тоже сначала так решил. Но если проколоть горячей иглой, то отверстие сразу склеится.

– Рудька, похоже, ты начитался детективов! Злостный вредитель мог бы просто разбить ампулы, а не устраивать такие сложные манипуляции, тебе не кажется?

Господи, идиотка, нужно было сразу прекратить этот разговор! И запретить Рудольфу даже заикаться в отделении! Но кто мог подумать, что ее инициативный муж назавтра пойдет к шефу? И что «странные ампулы» при проверке окажутся наполненными физраствором.

– Нет, ты только подумай, какая сволочь?! Прокалывает раскаленной иглой ампулу, вытягивает наркотик и наполняет физраствором. И ему сто раз плевать, что человек вместо обезболивания получит два миллилитра воды! Не сомневайся, я поймаю гада и сдам под суд!

Долго ловить не пришлось, и способности Шерлока Холмса не потребовались. Молодая медсестра уснула на ближайшем дежурстве и, сколько ни будили, не смогла встать и вернуться к работе.

– Представляешь, наркоманка! От силы двадцать два года. Неужели сама додумалась?!

Заведующий отделением ахнул, пригласил Рудика в свой кабинет и, прежде чем продолжить разговор, плотно закрыл дверь.

– Спасибо за бдительность, Рудольф Ваганович, но я прошу вас больше никому ничего не рассказывать и забыть об этом прискорбном инциденте. Медсестра завтра же будет уволена по собственному желанию, ампулы придется расписать на нескольких больных в течение ближайшей недели.

– Как по собственному желанию?! Она же завтра пойдет и устроится в другую больницу! Наркоманка в хирургии! И сама сдохнет, и люди пострадают. Единственное возможное решение – навсегда отстранить от работы в медицине и передать на лечение в диспансер. Я бы еще постарался выяснить, кто именно ее подсадил на наркотик.

– Вы слишком молоды и горячи, мой друг. Представляете, что произойдет, если узнают, что в заслуженной ведомственной больнице Четвертого управления обнаружено гнездо наркоманов?!

Но ее умный Рудик, к сожалению, вырос на книжках о пионерах-героях, поэтому промучившись два дня в сомнениях, отправил докладную записку начмеду и копию парторгу больницы. То есть попытался вынести сор из избы. И через неделю его выгнали! Спокойно и безжалостно выгнали из отделения и из больницы вообще. Причем не по собственному желанию, как пресловутую медсестру, а за несоответствие занимаемой должности и низкий моральный уровень.

Это был волчий билет. В отделах кадров отказывались разговаривать, даже в Сестрорецке и Сертолово, не говоря о центральных больницах. Гулина защита прошла удачно, но как-то между прочим, никакого настроения праздновать не осталось. Тем более на банкет успели пригласить Рудькиного заведующего и нескольких врачей, понятно, что никто из них не явился.

Три месяца ее муж, прекрасный хирург и порядочный человек, пролежал носом к стенке на дедушкином диване, так что даже у детей кусок не лез в горло. Три месяца она сама и родители пытались найти какое-нибудь место работы. Строчки «хирург-онколог, девять лет стажа» никого не удовлетворяли, требовалась характеристика с предыдущего места работы. Наконец через никому не знакомых друзей Гулиного отца пришла информация: в Тверской областной онкодиспансер готовы принять оперирующего хирурга с испытательным сроком три месяца.

Они не сразу нашли нужное место на карте. Пятьсот сорок километров от Ленинграда, Бологое… «Это что за остановка Бологое или Поповка?» – радостно декламировал Сережа.

На следующий день Рудольф поехал на разведку. Семь часов в одну сторону, но диспансер нормальный, многопрофильный, хирургия оборудована прилично. Со следующей недели можно приступать. Есть возможность получить отдельную комнату в общежитии.

План, что Рудольф в рабочие дни ночует в общежитии, а на выходные и праздники приезжает домой, скоро затрещал по швам. Часто выпадали дежурства в субботу или воскресенье, а в понедельник, еще до начала работы, проходила обязательная общая конференция. Гуля тоже периодически дежурила по выходным. Арина, или Риша, как ее называл Сережа, скоро привыкла ночевать одна с братом. Сережа ее слушался и, кажется, считал дополнительным родителем, во всяком случае, если падал или выпрашивал сладости, громко вопил не «мама», а «Риша». Иногда приезжала мать Рудика, но от нее получалось больше огорчений, чем помощи. Во-первых, она постоянно причитала, что дети растут без отца, во-вторых, готовила абсолютно несъедобную пищу, например котлеты с луком и укропом или суп на кефире. Дети ели, но Гуля страшно раздражалась, потому что все нормальные люди знают, что в котлеты добавляют чеснок, а суп варят на мясном бульоне. Вскоре свекровь и вовсе сошла с катушек и принялась убеждать, что жена должна следовать за мужем и правильнее было бы Гуле вместе с детьми переехать к Рудику. То есть Гуле бросить работу и преподавание, Арину забрать из экспериментальной школы при Академии педагогических наук, Сережу из ведомственного детсада – и всем дружно поселиться в общежитии онкодиспансера! Или, того хуже, продать квартиру на улице Рубинштейна и купить избушку в Тверской области с видом на Бологое. Или Поповку!

Гуля даже не стала пересказывать Рудику все эти бредни, хотя они постоянно перезванивались и разговаривали на самые разные темы. Потому что уже много лет были друзьями и единомышленниками, что бы ни случилось. И она ничуть не забеспокоилась, когда он остался на целый месяц в своей ссылке, а приехав наконец домой, собрал большой чемодан вещей, включая шахматы и футбольный мяч, и потом отдельно аккуратно уложил учебники и тетради по оперативной хирургии. Только еще через месяц Гуля сообразила спросить, как он уместил свои вещи в общежитии. И получила такой невнятный ответ о временной квартире, что первый раз растерялась.

– Ты что, решил снимать квартиру?

– Что-то в этом роде. Оттуда удобнее добираться до работы.

– Но ты сам говорил, что общежитие совсем рядом с диспансером?

– Да, конечно. Просто устал от общей душевой и кухни, рехнуться можно.

– Я понимаю, но почему ты не сказал раньше, мы бы что-нибудь придумали! А сколько нужно платить за съем? Не подумай, что мне жалко, просто знать. Как ничего не нужно?! Рудик, не морочь мне голову, скажи прямо, что происходит?

И он рассказал. Как давнему хорошему другу. Что ужасно уставал от одиночества, готовой пищи и противной душевой. Что хирургическая сестра из их отделения заметила и стала понемногу подкармливать, помогать со стиркой и прочим хозяйством (только представь, как муторно приходить после дежурства в общежитие – ни отоспаться по-человечески, ни поесть!). А теперь она предложила переехать к ней в квартиру. Двухкомнатную квартиру в новом доме недалеко от больницы.

– Она что, предложила снимать у нее комнату? Подожди, а сколько лет твоей благодетельнице?

История оказалась банальной до жути. Двадцатипятилетняя мать-одиночка с двухлетним сыном и отдельной квартирой не могла, конечно, упустить симпатичного, неустроенного и неприкаянного доктора. Рудик каялся и даже пытался плакать, обещал переводить бо́льшую часть зарплаты, помогать с ремонтом, брать детей на каникулы. Еще не хватало посылать детей в эту чертову дыру!

Родители долго не хотели поверить. Особенно отец. Он кричал, что покажет засранцу небо в алмазах, что не может тупая хищная медсестра сравниться с его дочерью, что зять всегда был непуганым идиотом, потому что нормальный мужик догадался бы потрахаться без шума, а не бросать семью. И как он сам, взрослый и разумный человек, не догадался еще тогда выгнать дурака, а не устраивать на другую работу! Наконец мама не выдержала и предложила всем пойти обедать в хороший ресторан. И заодно обсудить, как жить дальше. Ее план был прост. Во-первых, как можно быстрее выписать Рудольфа из квартиры, чтобы у него даже в мыслях не возникло ее делить. Во-вторых, подать на алименты, что бы он сейчас ни обещал. Детям ничего специально не объяснять, против отца не настраивать, но и не поощрять общения. И главное, не терять силы духа! Гуля талантлива, молода, прекрасный специалист, прекрасная мать и единственная наследница любящих родителей. Они с папой всегда готовы помочь, дети могут оставаться на продленке, а лето проводить на даче с ее преданной домработницей. Нет сомнений, что Гуля еще найдет достойных внимания мужчин, правда, необязательно за каждого из них выходить замуж. Ох, шучу, конечно, шучу! Кстати, папа слышал от знакомых, что его дочери скоро предложат заведование отделением, пора подумать о вступлении в партию. Нет, вовсе не из меркантильных соображений, но в каждом обществе есть свои правила! Гуля несомненно понимает, что у нас на руководящую должность может претендовать только член КПСС.

Обрыв. Наташа

Прага встретила прекрасной погодой и совершенно неожиданной сказочной атмосферой – не сумрачный Ленинград, торжественный и величавый, не чистенькая скромная Эстония, где бледное облачное небо перетекает в такое же бледное прохладное море. Здесь глаза разбегались от солнца и цвета – старинная вымощенная булыжником площадь, старинные готические башни, поющие часы, крошечные магазинчики с посудой и цветами из цветного стекла. Хотелось только ахать и всплескивать руками, как Алиса в Зазеркалье. Что особенно поразило – кафе и ресторанчики! Хочешь – заходи и сиди за чашкой шоколада, хочешь заказывай национальный сытный обед с хлебными кнедликами, сосисками и горячей темной капустой. Не то чтобы Наташа голодала в Ленинграде, и мама, и бабушка прекрасно готовили, но никому не снилась такая веселая яркая трапеза прямо на площади, за длинным деревянным столом с низкими скамьями и разноцветными подушками вместо спинок.

Они сняли уютную квартирку в Старом городе – две смежные комнаты, кухня и даже крошечный палисадник с кустом акации. Было отдельным удовольствием покупать кастрюли и сковородку, вышитый коврик, большую глиняную вазу. Но разве дело только в кастрюлях и прочей утвари! Витрины манили прекрасной одеждой – разноцветными нарядными пальто, шляпками, элегантными платьями, бесконечными магазинами обуви Bata, которую дома удавалось поймать только в комиссионках. Однажды Наташа набрела на целый магазин обалденных замшевых юбок – на пуговицах и молниях, с карманами и цветной вышивкой, достать такую юбку в Ленинграде было практически невозможно.

Илья, приходилось признать, умел жить со страстью и удовольствием, которых закрытой Наташе всегда не хватало, она только смеялась и охала, когда он тащил с рынка корзину клубники или ведро помидоров. В первую ночь он оказался неожиданно ласков и нежен и безумно растрогался Наташиным девичеством. Интересно, чего он ожидал – опытной, много погулявшей женщины? К сожалению, первые трепетные дни быстро пролетели, Илья привык к ее присутствию, как привыкают к любой рутине, по вечерам нетерпеливо добивался близости и тут же с удовлетворением засыпал, словно хорошо отобедал или выиграл партию в шахматы. А Наташа долго лежала и смотрела в темноту открытого окна, благоухала акация, пела незнакомая ночная птица, и казалось, что времена изменятся и душа ее снова будет счастлива и полна любви, как в прекрасной неповторимой юности.

Осень пришла неожиданно, только что грело ласковое солнце, такое непривычное в сентябре, и вдруг задул резкий ветер, совсем как дома. Нет, дома уже в августе становилось прохладно, начинались мелкие дождики, от сентября, кроме короткого бабьего лета, вовсе ничего хорошего ждать не приходилось, но все равно дома было лучше. Потому что жизнь манила и бежала вперед, ее любимые девчонки, мама, Ася постоянно находились рядом – то собирались на день рождения к Таньке, то, надев резиновые сапоги и косынки, катили на пригородной электричке в лес, дышали потрясающим влажным воздухом, искали последние случайные грибы. Дома телефон не умолкал, каждые выходные собирались гости, в кинотеатрах все время появлялись новые прекрасные фильмы, только успевай поворачиваться!

А в Праге она была одна, совершенно одна. Илью по-настоящему интересовала только виолончель, его ненаглядная виолончель, которую он холил и лелеял, как самую любимую женщину, и неустанно переставлял из одного угла комнаты в другой, чтобы не перегревалась на солнце. И в оркестре, и вообще в музыке его интересовали только виолончельные партии, мог пять раз подряд слушать один и тот же отрывок в исполнении разных солистов, так что у Наташи голова лопалась и хотелось бежать куда глаза глядят. Никакого круга общения не складывалось, в театр на чешском языке не пойдешь, в кино тоже. Сначала она мечтала устроиться на работу, хотя бы секретаршей в посольстве, но более влиятельные посольские жены быстро объяснили безнадежность подобной затеи – ставок категорически не хватало. Оставалось бродить по городу или заниматься кухней, но одиночество и собственная ненужность давили все сильнее. Правда, иногда приглашали на официальный прием в посольство или какой-либо праздничный вечер, Наташа оживала, долго выбирала наряды (впервые в жизни было из чего выбирать!), задумчиво смотрелась в зеркало, не узнавая себя в элегантной грустной женщине. Многие на таких встречах обращали на нее внимание, подходили знакомиться. Наташа вежливо улыбалась комплиментам, отмечала про себя симпатичных молодых мужчин. Поражала их незнакомая легкость в жестах и взглядах, манере говорить, подавать руку, подвигать кресло. Как сказала бы Таня Сиротина – не мужики, а выставочные экземпляры. Но Таня осталась в другой жизни, а рядом вместо шикарного экземпляра маялся потный Коломейцев, опрокидывая одну за другой стопки Бехеровки. Ее праздник прошел, не начинаясь. Поманил, подразнил и бездумно прошел мимо.

Илья, в отличие от жены, совершенно не скучал в новой жизни. С утра он мчался на репетиции, потом слонялся по городу с друзьями-музыкантами, вечерами осваивал разные сорта пива и мог бесконечно рассуждать, чем отличается темное от светлого и бутылочное от бочкового. Ночью, размякший и довольный, он рвался обнять ее, больно сжимал грудь, тыкался в лицо толстыми мокрыми губами. Острый запах пива висел в воздухе, не давая глубоко вздохнуть.

В октябре зарядили дожди, оркестр уехал на гастроли, болела голова по утрам и все время хотелось лежать и плакать. Наконец она поняла, что беременна.

Сто раз описано и рассказано, как переживает женщина первую беременность, сто раз сама Наташа слышала от подруг и читала у классиков и все-таки оказалась не готова и растеряна. Что теперь есть, покупать, как себя вести? Говорят, вредно ходить на каблуках даже в первые месяцы, нельзя есть соленую рыбу и грибы, нужно пить только кипяченую воду. А вдруг существуют и другие опасные вещи?! Ужасно хотелось к маме и бабушке. Ужасно не хватало их любви и заботы. Зачем она тут одна, совсем одна?

Илья по возвращении не слишком удивился, снисходительно выслушал ее страхи, ласково поцеловал в лоб, как дурочку.

– Рановато получилось, я надеялся следующим летом домой поехать, пожили бы на природе, матери помогли, – он разбирал вещи и одновременно отхлебывал компот прямо из кастрюли, – кстати, она пол-огорода клубникой засадила, нас угощать. Ну ничего, как узнает про внука, умрет от радости!

Господи, чего Наташе не хватало, так это общения со свекровью! Лидия Федоровна Коломейцева – многословная, до смерти скучная, с охами и вздохами по поводу дороговизны и ненужной городской роскоши, приехала за неделю до свадьбы и за неимением других вариантов поселилась в маминой комнате. Понятно, что мама привычно переехала в Наташину, которая издавна служила и спальней, и гостиной, и кабинетом. В первый же день Лидия Федоровна вопросительно застыла напротив старой семейной фотографии Шнайдеров. Муся и Ася в одинаковых клетчатых платьицах с кружевными воротничками, сидели на коленях у родителей на фоне обширной во всю стену библиотеки.

– Так вы что, из немцев будете? – спросила она шепотом.

– Не совсем, – насторожилась мама, – скорее, из немецких евреев.

Наташе показалось, что Лидия Федоровна сейчас перекрестится и скажет «свят-свят», как старухи в фильмах, но будущая свекровь быстро взяла себя в руки.

– А что ж, и хорошо, и на здоровье! У нас в поселке доктор, Борис Абрамыч, тоже из евреев, а такой хороший человек!

Как все-таки неправильно устроен мир. Совершенно чужая и чуждая во всех отношениях женщина станет близким человеком ее ребенку? Таким же близким как Муся? Что за бред! Не нужно вовсе думать о свекрови, говорят, мысль материальна, еще, не дай бог, передадутся ребенку черты Лидии Федоровны.

Боже мой, как давно это было! Вчера Тёме исполнилось семь лет, осенью в школу. Немного беспокойно, как он приживется. Не заскучает ли? Читать научился два года назад, считает со сложением и даже умножением, явно не в мать.

Поверить невозможно, что когда-то у нее не было сына! Каждое утро – праздник, как только Тёма открывает ярко-голубые, распахнутые всему миру глаза. Задорный нос в веснушках, кудрявый светлый чубчик.

– Здравствуй, солнышко, здравствуй, птица, я проснулся!

Тёма ужасный хохотун – галка за окном, автобус на светофоре, прохожий в нелепой круглой шляпе – все его смешит и вызывает восторг.

– Мама, мама, смотри, дяденька здоровается с автобусом! Видишь, даже шляпу снял.

Наташа никогда не была особой хохотушкой, не любила цирк и даже от выступлений Аркадия Райкина быстро уставала. Про бабушку Мусю и говорить нечего, ей с давних лет одни беды и несчастья мерещатся. И вдруг мир перевернулся! Тёма обожает клоунов, и Наташа с Мусей обожают, Тёма показывает фокусы по книжке, и Наташа с Мусей ахают и всплескивают руками, не в силах поверить, что хлопушка оказалась в шляпе (и кто придумал эти кошмарные шляпы?!). А недавно в цирке Артем при виде дурошлепа-клоуна так развеселился, так безудержно хохотал, что зрители вместо арены принялись смотреть на ее ненаглядного мальчика и смеяться вместе с ним!

Что говорить про детсад! Воспитательницы в полном восторге – Тёма прекрасно кушает, Тёма никогда не плачет, Тёма не обижает девочек и любит выступать на праздниках. Иногда Наташу охватывал ужас, что Артема перехвалят, сглазят, что жизнь не дарит просто так никаких подарков…

Ох, невозможное мамино воспитание! В пятьдесят лет Муся ушла с работы, только чтобы ребенка с няней не оставляли, до сих пор с ложечки кормит и ботинки завязывает. Но самым большим сюрпризом оказалось поведение Наташиного отца!

Все знали, что Виктор не любит маленьких детей. Ни Наташа, ни Гуля не могли похвастаться, что помнят папу в зоопарке, или на каруселях, или хотя бы с детской книжкой в руках. Кстати, одна из немногих тем, которую сестры давно обсудили и пришли к полному согласию. Гуля всегда добавляла, что и сама не терпит возни с младенцами, слава богу, есть балкон, где помещается коляска! Наташе казалось ужасным оставлять ребенка одного на продуваемом всеми ветрами балконе, но она старалась вовсе избегать этой темы. Потому что сразу всплывала жестокая мучительная обида. Пару лет назад на день рождения Гуля получила от родителей подарок: не набор тарелок или новую книгу, не велосипед или лыжи (Наташе и велосипеда никто не дарил!), а новую трехкомнатную квартиру! Понятно, что инициатива, как и другие семейные решения, исходила от Елены Сергеевны. Но отец мог бы задуматься хоть раз, что у него есть еще одна дочь и что она ютится с сыном и мамой в двух комнатах на чердаке. И Гуля еще жаловалась, что ей не нравится новый район! С таким же успехом можно жаловаться голодному человеку, что получил пирог не с мясом, а с вареньем. Плевать! Наташа никогда ничего не просила у отца и просить не собирается.

Но Бог все-таки подшутил над ее папочкой. Именно с рождением Артема у отца пробудилась родительская любовь! В зоопарк с ребенком ходит, книжки читает, в пять лет научил в шахматы играть! И все твердит, что мальчик удивительно способный, наверняка сказались гены Коломейцева. Специально в пику Наташе не преминет напомнить, какого перспективного и одаренного мужа она бросила. Будто сам никогда не бросал ее мать.

Никто тогда не понял и не принял Наташиного решения, даже мама. Даже Ася, с которой дружили не только как близкие родственницы, но и как хорошие подруги.

– Натуся, может, ты с жиру бесишься? Илюша талантливый человек, незаурядный музыкант, у него легкий характер. Даже если что-то обижает или раздражает, надо перетерпеть и примириться. Думаешь, бывает полное совпадение интересов и желаний? Оставляешь ребенка без отца, сама – без жилья, без работы…

Ну жилье, положим у нее было. Жили вшестером, неужели втроем не проживем?

Она не желала объясняться, оправдываться, пускаться в унизительные подробности. Да, она не хотела близости во время беременности, потому что противоестественно и опасно для ребенка! Да, она уехала рожать в Ленинград, потому что дома надежнее и спокойнее, и знакомая врач-акушер работала совсем рядом, в клинике Первого меда. Да, она не спешила сразу возвращаться – зачем рисковать здоровьем мальчика, пусть пару месяцев подрастет, окрепнет, наберет вес. И что? Достаточные причины, чтобы вернуться с грудным ребенком и найти в собственном доме чужие женские тапочки?! Заколку в форме черепахового гребня! Шампунь и мыло с запахом розы! Нет, она не опустилась до вопросов и разборок, только выбросила всю эту гадость на помойку и сменила подушки и постельное белье. Но если ваш муж по три раза на неделе приходит домой поздно ночью из-за ошибки в расписании репетиций и при этом пахнет женскими духами? Если при встрече с коллегами-музыкантами вам блудливо улыбаются и отводят глаза? Наконец, если в выходной звонит якобы главный дирижер оркестра и приглашает концертмейстера виолончелей на внеочередное выступление в Карловых Варах, а через два часа вы видите названного дирижера мирно сидящим в кафе на площади?

Она собралась очень быстро, никого не оповещая. Самые необходимые вещи отправила грузовой почтой, одежду запаковала в два больших чемодана. Благо на этот раз Илья был на настоящих гастролях в Венгрии. Пусть живет как хочет, она в этом спектакле участвовала достаточно!

Если быть честной, Наташа хотела уехать не только из-за безобразного поведения Ильи. Она хотела вернуться к самой себе! Да, к себе, не бездарной скучающей домохозяйке, но самостоятельной, интересной и образованной женщине. Она хотела работать, общаться с друзьями, ходить в кино и театры на нормальном понятном языке. И еще она страстно хотела любви. Да, любви, полной уважения, взаимопонимания и дружбы. В конце концов ей только двадцать пять лет!

Мама и Ася встречали в аэропорту, испуганные и растерянные. Наташа вдруг поняла, что сейчас расплачется. Господи, закончился дурной сон, она снова дома. Артем выглянул из одеяла и радостно рассмеялся солнцу и пролетающей птичке. Нет, всё не зря, потому что теперь у нее есть чудесный необыкновенный мальчик, сын, радость и опора на всю жизнь.

Они с Тёмочкой поселились в родной привычной квартире, хотя лестница оказалась узковатой для коляски. Но мама придумала закрывать коляску клеенкой от соседских кошек и оставлять на нижней площадке. Ванна в кухне в очередной раз доказала свое удобство – можно на обеденном столе пеленать ребенка, тепло и надежно. И не скучно, потому что на полке над буфетом постоянно работает радио, привычная станция «Маяк».

А с работой и вовсе получилась сплошная фантастика! Пока Наташа бегала по районным музыкальным школам, ужасаясь низким окладам преподавателей, ей неожиданно позвонили из Университета Герцена с просьбой срочно прийти на собеседование в отдел музыкального образования. Красивая немолодая дама вежливо, но безразлично открыла диплом об окончании консерватории, задала пару общих вопросов и предложила должность старшего инспектора-методиста по музыкальной работе в школах. С окладом, почти втрое превышавшим ставку учительницы сольфеджио и музлитературы.

– Вы согласны? Работы предстоит много, поездки по школам, совещания с администрацией, посещение уроков музыки. Партия и правительство все больше внимания уделяют общему музыкальному образованию детей.

В тот же день Наташа позвонила отцу, принялась поспешно неловко благодарить, он в ответ довольно рассмеялся.

– Любовь к искусству делает чудеса! К счастью, твоя начальница оказалась страстной театралкой, контрамарки в БДТ на год вполне приличная плата, не правда ли?

Она не сразу поняла, еще раз поблагодарила, положила трубку…

Мама так никогда и не узнала, что Наташиным благополучием они обязаны ее сопернице и разлучнице, Елене Сергеевне Чудиновой.

Как закалялась сталь. Артем

Если верить маме, в детстве он был совершенно счастливым ребенком с русым чубчиком и голубыми глазами. Что ж, глаза до сих пор голубые, трудно спорить. Остальное к настоящему моменту требует уточнения: вместо русого чубчика лысина до самого затылка, вместо счастья – постоянное чувство давней тупой усталости. В тридцать пять лет Пушкин написал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Он чувствовал, что осталось только два года жизни, или случайно набросал и пошел пить чай с баранками? Артему тридцать шесть, возраст Христа прошел, возраст Пушкина догоняет. Покой и воля?

Покой – это горное озеро глубоко внизу, среди зарослей бамбука, прозрачное, как воздух, озеро, так что с высоты видны тени водорослей и стаи мелких рыб. И тишина, звенящая от стрекоз. И облака под ногами.

А все остальное – обязанности и воля нести их на себе до самого конца.

– А кто это у нас проснулся? А кто здесь такой хороший, мальчик?

Да, у него была самая красивая и ласковая мама и самая добрая бабушка Муся, у которой можно выпросить что угодно, даже шоколадку перед обедом. И дед Виктор с потрясающими рассказами про пиратов. И цирк с акробатами и клоунами, и Новый год с подарками, и лето на море. Теплое яркое солнце скользит по комнате, веселая серенькая птичка чирикает за окном.

– Здравствуй, солнышко! Здравствуй, птичка! Я проснулся!

Сколько-то ранних лет жизни Артем вовсе не думал об отце. У некоторых детей есть папы, у некоторых вообще никогда не было или были и пропали А папа Тёмы, Илья Коломейцев, не пропал и не потерялся, наоборот – он талантливый музыкант и работает в другой стране, музыканты часто выступают в разных странах. У Тёмы на полке с книгами хранится пластинка с папиным портретом на обложке, на день рождения и на Новый год Коломейцев всегда звонит Артему, а маме и бабушке передает привет. О чем тут думать?

Первый раз мир покачнулся в разговоре с Аринкой. Вернее, Тёма сам напросился. Он любил ездить в гости к деду Виктору и Елене Сергеевне на Первое мая и другие праздники, потому что приезжали Аринка с Сережей, и всем детям обязательно давали на десерт пирожные, причем можно было самому выбирать – хоть эклер, хоть корзиночку. Правда, мама перед каждой поездкой непонятно сердилась, долго выбирала платье и говорила Мусе: «Какая милая семейная традиция», но женщины часто говорят непонятные вещи, стоит ли обращать внимание. Конечно, он не мог по-настоящему дружить с семилетней Аринкой и тем более с малышом Сережей, который постоянно ныл и ябедничал, но все-таки веселее, когда в гостях есть дети. И дед любил повторять, что Арина – его младшая сестра, и Тёма должен ее любить и защищать.

Обычно Тёма приезжал с мамой, а Аринка с Сережей, мамой Гулей и папой Рудиком, но в тот раз дети приехали только с Гулей, и Тёма немного удивился.

– А твой папа не придет?

Если быть до конца честным, он не просто так спросил, потому что дядя Рудик, как и Артем, обожал эклеры, и часто под строгим маминым взглядом Тёме приходилось проявлять вежливость и брать сухую липкую картошку.

– Нет, – неожиданно злобно прошептала Аринка, – мой папа больше никогда не придет.

– Он уехал в другую страну? Работать?

– Нет, – вздохнула Арина, – в другой город. И работать, и не работать, он теперь совсем с нами не живет.

– Мой папа тоже с нами не живет.

– Да, я знаю, все мужчины предатели и козлы.

– Ты что, рехнулась?

– Может, еще скажешь, моя мама рехнулась? Просто мужчины всегда так делают – сначала женятся с одной женщиной и у них родятся дети, а потом с другой. И у них опять родятся дети.

– С чего ты придумала?!

– Я не придумала. Вот смотри – дедушка сначала женился с твоей бабушкой Мусей, а потом с моей бабушкой Леной. И твой папа женился с другой тетенькой, и мой папа тоже теперь женился с новой женой, и у него родилась новая дочка Маша. А раньше говорил, что я его любимая девочка. А у твоего папы целых два новых ребенка – и девочка, и мальчик.

– Откуда ты знаешь?!

– Знаю, и всё.

Больше всего его поразило, что Арина, которая таблицу умножения еще толком не выучила, разбиралась в таких путаных вещах. И ничего не наврала, потому что в тот же вечер Тёма решил уточнить у мамы.

– Да, сынок, – вздохнула мама, – у папы есть другая жена и дети, но нас это не касается, нам и так хорошо, не правда ли? А откуда ты знаешь, кто тебе сказал?!

– Знаю, и всё.

– Запомни, – строго сказал он Аринке, когда все опять встретились у деда на Первое мая, – я никогда не буду предатель и козел, поняла? И у меня не будет никаких новых детей, я даже старые игрушки не выбрасываю, потому что это нечестно.

И Арина обняла его и поцеловала в щеку.

Что же, если быть объективным, отец Артема – вполне положительный тип, не какой-нибудь алкаш и злостный неплательщик алиментов. Он остался жить в Чехословакии, женившись на коренной пражанке, успешно вырастил двух новых детей, но и старого сына не обижал, алименты платил строго по закону до самых восемнадцати лет, день в день. Мама еще многие годы не могла успокоиться, что именно до восемнадцати.

– А университет?! – с гневом вопрошала она Мусю за неимением других сочувствующих. – Кто должен содержать его сына до окончания университета? Или образование ребенку не обязательно получать, пусть идет вагоны грузить?!

Никакой логики в маминых обидах не просматривалось. Отца она сама оставила, о чем любила вспоминать в спорах с Мусей как о самом правильном в жизни поступке. Жили они намного лучше многих Тёминых одноклассников, поскольку мама работала методистом целого района, и ей периодически платили прогрессивки, и если Тёма заболевал, ему покупали самые дорогие фрукты и даже красную икру. Их общая с мамой комната прекрасно делилась пополам книжными полками, при этом на маминой половине помещались шифоньер и ее обожаемое новое трюмо (Тёма балдел от этих названий), а роскошный, с гнутыми ножками и зеленым сукном на крышке письменный стол профессора Шнайдера перешел в полное Тёмино владение. Понятно, что университет он окончил без проблем, поскольку никто тогда и не слыхал о платном образовании, кстати, единственный в группе получил красный диплом. Мама принципиально не сообщила отцу, это была ее личная заслуга.

Да, не настолько бедно они жили, насколько маму жгла обида, что своим детям Коломейцев ничего не жалеет. Кажется, она не ожидала, что брошенный муж так быстро и удачно женится. Женская логика в действии! Смешно, что она так много говорила о деньгах и скупости Коломейцева и при этом сама была абсолютной безалаберной растратчицей, обожала приглашать полный дом гостей, покупала красивые дорогие подарки. Ведь обычно наглость более всего раздражает хамов, а ложь – отъявленных обманщиков. Артем, приходится признать, тоже часто транжирил и пижонил по любому поводу. Может, слишком легко достались первые деньги? Или хотел доказать маме и самому себе, что не нуждается в помощи никакого Коломейцева? Что ж, хотя бы успел пожить по-человечески, можно вспомнить без сожалений и оправданий. Например, поездку в Таиланд на собственное двадцатипятилетие. Двадцать пять, мир принадлежит тебе, банковский счет пополняется стремительно, нет ума испугаться, нет страха остановиться. Всех пригласил – школьного друга Сашку Цейтлина, Арину, девятиклассника Сережу, нескольких университетских приятелей, классного паренька с новой работы. Как они поразились, когда получили бесплатные билеты! Сережка тогда, наверное, и влюбился в Таиланд, обалдел от свободы, жары, парящей в воздухе беззаботности. Бедный зубрилка, заморенный ленинградским сопливым климатом, впервые задышал, наконец засмеялся в полный голос, как голенастый жеребенок, вырвавшийся из загона! Гуля до сих пор считает, что именно Артем сбил с верной дороги ее несостоявшегося гения. А как классно тогда потусили, как оттянулись! В ресторане на берегу моря подавали очень вкусную рыбу, рис и огромные тарелки овощей в пряном соусе, его гости чуть язык не проглотили, особенно Аринка. Артем тогда впервые обратил внимание, как смотрится его кузина – обалденные ноги, явно перепавшие от бабушки актрисы, но вместо чудиновской бесцветности – смуглый румянец во всю щеку и колдовские темные глаза – персияночка-полоняночка. Да-да, мамочка, ничего не забывается, ни ваша вожделенная Цветаева, ни заверения, что самые красивые дети рождаются от смешанных браков. Интересно, почему такое хорошее правило не распространилось на твоего сына?

В детстве мир кажется дружелюбным и веселым, потому что тебя любят просто так, любят и всё. Старенькая бабушка Бетти, тетя Ася и дядя Маркуся, их дочка Дина и муж Дины дядя Гриша. Что ни скажешь и ни сделаешь – восхищение окружающих тебе обеспечено. Помнится, Тёма любил вслух читать книжку габровских анекдотов, и все подряд – мама, Муся, Дина делали вид, что им страшно интересно. И старательно смеялись. Даже когда у Дины родился мальчик Леня, все родные в первую очередь поздравляли Тёму и радостно повторяли, что он теперь старший брат. И хотя Леня, похожий на тощую некрасивую куклу, только орал или спал в коляске, было приятно ощущать себя старшим братом. Благословенные времена!

Следующее отрезвление вошло в жизнь Артема благодаря, как ни смешно, все тому же Коломейцеву. Тёму давно огорчало, что в их маленькой семье так много фамилий: Муся – Шнайдер, мама – Приходько, он сам – Коломейцев, тем более в доме только и слышалось: «от Коломейцева не дождешься, Коломейцев не сочтет нужным, забудь про Коломейцева». Понятно, что речь идет об отце, но все равно неприятно. Наконец однажды его осенила гениальная мысль! Тем более Муся не раз сокрушалась, что скоро никто не вспомнит ее любимого папу, профессора Шнайдера.

– Бабуль, я придумал, поменяю фамилию и стану Шнайдером. Артем Шнайдер – классно звучит, почти как иностранец.

Но Муся, к его изумлению, категорически отвергла такую идею!

– Забудь и не придумывай глупостей!

– Но почему?! Ты же сама говоришь, что я похож на твоего папу? Может, я тоже стану профессором Шнайдером?

– Да, милый, обязательно станешь профессором, я ни минуты не сомневаюсь, но с фамилией Шнайдер тяжело жить на свете, это еврейская фамилия.

– И что?

– И все. Забудь без вопросов! И не мешай мне готовить обед.

Продолжать разговор было бесполезно, спрашивать маму тоже расхотелось, поэтому Тёма решил посоветоваться со своим одноклассником Сашей Цейтлиным, которого часто называли евреем.

– Да, – сказал Саша, – с еврейской фамилией тяжело, могут даже убить. Но мне плевать! Подавятся и сдохнут, как фашисты сдохли.

– Убить? Ты что, как это убить?

– Ты с луны свалился? Да евреев тысячу лет убивают или даже две тысячи, мой дед рассказывал. Какой-то идиот придумал, что они Бога распяли, Иисуса Христа. А этот Иисус сам был евреем, представляешь?! Тем более Бога вообще нет.

– Сашка, это легенды такие. Помнишь «Легенды и мифы Древней Греции»? Так и про Иисуса, и про царя Давида придумали, никто точно не знает, что было две тысячи лет назад!

– Совсем того или прикидываешься? – Саша выразительно покрутил пальцем у виска. – Да в нашу войну, в которой мой дед воевал, уничтожили шесть миллионов евреев! Концлагеря специально строили, печи, чтобы трупы сжигать. Даже детей сжигали. Мой дедушка ушел на фронт, а его мама, младшая сестра и два брата пропали без вести в Белоруссии. У себя дома! Дед после войны поехал искать хотя бы соседей или бывших знакомых, но даже свидетелей не осталось. Теперь заболел, лежит и целыми днями пишет письма в какие-то организации. Думаешь, хоть кто-то отвечает? Ничего, я вырасту и сам поеду! В Гомельскую область, слышал когда-нибудь?

Если задуматься, дед Виктор не зря сразу невзлюбил его друга. Если бы Артем не познакомился с Сашей, не поехал в Белоруссию, не попал в Гомельскую область… Нет, в Могилевскую, Саша тогда перепутал названия.

Самое интересное, что Артем слышал. Потому что именно в Гомеле родился будущий профессор Шнайдер, Муся сто раз рассказывала. В тот же вечер он попытался расспросить маму и бабушку, и они обе ужасно растерялись, но все-таки сказали, что правда – евреев убивали и в России, и в Германии, и почти во всей Европе. Просто так, без любой другой причины. Более того, евреев и раньше убивали, еще до революции, в том числе убили всю семью прадедушки Шнайдера. Как раз в Гомеле и убили.

Наверное, тогда стояла весна, Тёма запомнил, что мама подрезала ветки своей любимой сирени, и ветер сквозь окно разносил по дому легкий аромат. А Муся пекла наполеон, готовые теплые коржи, аккуратно разложенные по столу, соревновались упоительным запахом с сиренью и ложка с заварным кремом уже готовилась выпрыгнуть из кастрюльки и покрыть первый корж толстыми аппетитными шлепками. Наверное, бабушка маленького Шнайдера так же пекла наполеон и давала внуку облизать остатки крема с тяжелой серебряной ложки. А мамы вскоре убитых детей составляли из веток сирени пышные весенние букеты и улыбались чарующей женской улыбкой.

Дед Виктор, который так любил все обсуждать и объяснять, на этот раз здорово рассердился и заявил, что детям нужно смотреть вперед, а не погружаться в прошлое.

– Я не понимаю, почему тебя заинтересовала судьба именно евреев? Те же фашисты уничтожали и цыган, и славян. А в 1915 году турки вырезали более миллиона армян. Прадед Шнайдер ничего не определяет в твоей жизни, потому что в каждом русском человеке течет не менее четырех кровей – татары, поляки, немцы, французы. И ты имеешь такое же отношение к евреям, как я к французам.

Слишком он объяснял, слишком старался. Или считал Тёму глупым сопляком, или тема так раздражала? Потом еще шепотом накричал на бабушку и маму, чтобы не перегружали ребенка ненужной информацией. И что это за дружба такая?! Нет нормальных мальчиков, без заскоков и комплексов?

Смешно, что дед в своем возрасте не понимал, что такое заскоки! Посмотрел бы на их соседку со второго этажа, Эмилию Павловну, как она разговаривает сама с собой и при этом хихикает и поправляет воображаемую шляпку. А Сашка Цейтлин был отличным парнем, умным и бесстрашным, он мог подраться сразу с тремя придурками-двоечниками, пройти по карнизу второго этажа и при этом все свободное время читал серьезные взрослые книги и знал тысячу разных историй. Кроме того, он был на целых полтора года старше Тёмы, успел прочесть Мопассана (которого мама с Мусей затолкали на верхнюю полку и прикрыли журналом «Работница»), совершенно не воображал и не выпендривался.

Главное, дед сам организовал их дружбу с Сашкой. Или почти организовал. Потому что первый год в школе оказался очень скучным, проходили какие-то глупости, буквы и цифры до десяти, притом что Тёма спокойно считал до тысячи и уже два года умел читать. Он старался сидеть тихо, но часто не выдерживал и принимался громко хохотать, особенно на контрольных. Наконец в начале второго класса в школу пришел дед Виктор, причем не к учительнице, а прямо к директору, и на следующий день Тёму перевели в третий класс, где они и познакомились с Сашкой.

Сначала Артему очень нравилось быть самым младшим, все его баловали, не давали таскать мешки с макулатурой, а учительница шепотом говорила бабушке Мусе: «Чудо ребенок, просто чудо!» Но со временем многие вещи стали раздражать, особенно поведение девчонок. С какой стати называть его Тёмочкой и гладить по головке, как дебила? Или просить передать записку красавчику Никите Краскову? Артем учился намного лучше Краскова, быстрее бегал на физкультуре, но ни одна девчонка не улыбалась ему так, как Никите, и тем более не писала записок.

Летом 1983 года Артем как раз перешел в седьмой класс, произошла странная и на первый взгляд ерундовая история. Они заранее договорились с дедом встретиться в Махайловском саду и вместе пойти на выставку в Русский музей. Стоял редкий для Ленинграда солнечный день, на небе ни тучки, ни облака, каникулы набирали силу и впереди ждал не только любимый музей, но и обед в ресторане «Метрополь», шикарном ресторане, куда ни с мамой, ни с Мусей никогда не попадешь. Они решили для начала немного прогуляться по саду, Тёма как раз закончил читать книгу Марка Твена о Жанне д’Арк и ни о чем другом не мог говорить, хотя дед немного посмеивался над его горячностью.

– Что ты смеешься, они ее пытали и сожгли! Сожгли на костре! Потому что она победила врагов Франции, а святоши побед не прощают. Подлые лицемеры, предатели! Ты знаешь, сколько людей они замучили, даже придумали специальные орудия пыток!

Дед не успел ответить, потому что на боковой дорожке раздался тихий крик, и они увидели, как лысый тощий старик поднял костыль и стукнул по голове стоящего рядом мужика. Тоже довольно-таки старого мужика в плаще, что было отдельной странностью при такой погоде.

– Думашь, тебя забыли, сволочь?

Старик сипло закашлялся и еще раз замахнулся костылем, но тут стоящая рядом седая женщина сгребла нападающего в охапку и бегом потащила прочь. Все произошло так стремительно, что никто не заметил и не понял, почему человек в плаще упал. Виктор бросился ему помогать, отряхнул плащ, заглянул в лицо…

Тёме на мгновение показалось, что его интеллигентный дедушка сейчас врежет мужику не хуже старика, но Виктор тут же взял себя в руки.

– Борис Иванович, сколько лет, сколько зим, – его голос звучал почти приветливо. – Споткнулись? Нет, никого не видел. Да, я тоже с трудом вспомнил. И вам не хворать.

И всё. Они быстро повернулись и ушли, почти побежали мимо цветущих кустов и деревьев до самой Мойки, хотя вход в музей, как известно, находится с противоположной стороны.

На следующий день Артем впервые поссорился с Сашей.

– Что тут непонятного, – по-взрослому вздохнул Саша, услышав вчерашнюю историю, – наверняка тот старик своего палача встретил, бывшего гэбиста какого-нибудь. При чем тут Жанна д’Арк, думаешь с тех пор палачей не было, при Сталине не пытали и не убивали? Вот именно невинных – и ученых, и врачей, и еще разных людей. Даже маршалов, Блюхера и Тухачевского, я сам читал! И академика Вавилова. А твой дед точно этого гада раньше встречал, но раз не рассказал, значит – боится. Мой папа говорит, гэбисты нарочно так устраивали, чтобы каждый человек был замешан – либо ты заключенный, либо тюремщик.

Конечно, Артем был младше, но всего на полтора года, почему же он так растерялся? Нужно было наорать на Сашку за глупые шутки или хотя бы позвонить деду, пусть скажет, что в нашей стране не могли убивать маршалов и ученых! Без всякой вины убивать, словно преступников и бандитов. И почему Тёмин дед, бывший фронтовик, имеющий орден, должен бояться какого-то облезлого Бориса Ивановича? И что такое гэбисты, в конце-концов?! Но он только оттолкнул Сашку и позорно убежал домой. И еще нарычал на бедную Мусю, когда она пыталась сунуть ему под мышку градусник.

И опять мама и бабушка мялись, но признавали – да, в нашей советской стране убили и замучили многих невинных людей, и военных, и ученых, и писателей. Трудно объяснить, как это случилось, многие взрослые люди не понимают, не то что мальчики в двенадцать лет, но сегодня все преступники разоблачены, больше такого не повторится.

Поздно вечером он слышал, как мама разговаривает с дедом по телефону. Сквозь сон накатывал и уплывал знакомый голос, единственный и до каждого оттенка знакомый, так что заранее знаешь конец любой фразы. Мама сначала оправдывалась, повторяла, что невозможно уберечь ребенка от влияния более взрослых учеников, потом стала кричать, вернее громко шептать, что дед мог бы взять на себя объяснения про сталинские реперессии и другие сложные темы, а не придираться к дочери, которая все тянет одна, как рабочая лошадь. В любом случае она не готова врать и рассказывать сыну красивые сказки, оставим эту партию Елене Сергеевне!

Тёма потом несколько раз собирался расспросить деда о Сталине и гэбистах, о Борисе Ивановиче и старике с костылем, он даже специально приехал на Грибоедова в тот вечер, когда Елена Сергеевна была занята в театре. Но почему-то передумал.

Тем временем незаметно начиналась новая история страны! Один за другим сменялись и умирали старики-руководители – Брежнев, Андропов, Черненко – по телевизору траурные марши чередовались с симфоническими концертами, никто не переживал и не сочувствовал, и Муся ворчала, что даже в своей любимой филармонии она не слышала столько классической музыки. Весной 1985 года (кажется, в мае, но точно до летних каникул) Артем, вернувшись из школы, застал непривычную картину: бабушка и мама дружно сидели у телевизора и не дыша слушали незнакомого дядьку с большим кривым пятном на лбу. Непривычную, потому что вкусы у них никогда не совпадали – бабушка обожала бразильские сериалы, а мама «Клуб путешественников».

– Новый генеральный секретарь, – с удивлением сказала мама, – хоть человеческую речь послушать!

Да, именно с того года их жизнь сорвалась и понеслась, словно грузовик по разбитой дороге, – то взлетая на ухабах, то проваливаясь в ямы, а то и просто буксуя в глубокой луже.

Нет, не так. Почему-то в воспоминаниях оценки прожитого часто переворачиваются с ног на голову и меняют окраску ретроактивно, как сказал бы Саша Цейтлин, и сегодня ты уверен, что в том навсегда прошедшем времени не верил и не радовался переменам, словно мог заранее знать события грядущих дней или лет. А тогда все перемены показались замечательными. Первым делом в школе отменили политинформации и пионерские линейки. Потом сняли портреты Ленина. Завуч по внеклассной работе носа не показывала из учительской и не требовала даже сменной обуви. Парторг школы, нудная и громогласная учительница истории Аврора Николаевна, вдруг превратилась в растерянную старушку и слиняла на пенсию. Антиалкогольный закон вызвал бурное возмущение деда. Облачившись в любимый бархатный халат и поправив шейный платок, он громко декламировал:

– Подымем стаканы, содвинем их разом! Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Тетя Гуля разводила спирт ледяной водой строго до сорока процентов, добавляла лимон или тертую клюкву и переливала в фамильный хрустальный графин. Напиток назывался «Чудиновка» и пользовался бурным успехом у гостей и родственников.

По совету маминых сотрудников Тёма с восьмого класса перешел в математическую школу, знаменитую Тридцатку. Вернее, не перешел, а поступил, пройдя письменный экзамен по математике. Экзамен почему-то оказался смехотворно простым, Артем три раза проверял готовую работу и все-таки сдал за полчаса до окончания назначенного срока. Кажется, учителя тоже не ожидали от тринадцатилетнего мальчишки такой прыти, во всяком случае, его сразу зачислили. С выбором вуза сначала возникли разногласия, поскольку дед Виктор советовал идти в экономику, а мама и Муся – только на матмех ЛГУ. Тёма выбрал матмех и долгое время считал свой выбор глупейшей ошибкой. Кто и что тогда понимал, кто мог заглянуть на двадцать лет вперед!

А с Сашей они почти сразу помирились. Про маршалов все оказалось правдой, Артем уже взрослым прочел, что Тухачевский был арестован в 1937-м, кажется по доносу Ворошилова, и расстрелян вместе с группой других военачальников, а Блюхера, первого кавалера ордена Красного Знамени и Красной Звезды, замучили насмерть на Лубянке в ноябре 1938 года. Жен и родственников обоих маршалов тоже расстреляли, детей сдали в детдома и нашли уже после реабилитации, только самый младший сын Блюхера, рожденный в том же 1938 году, окончательно потерялся.

Но самое главное он проглядел! Привык, что дома статус-кво, то есть какие бы мелкие неприятности или радости не возникали, все возвращается в привычное русло. Мама работает много и без большого воодушевления, в свободное время читает книги, спорит с Мусей по целому ряду принципиальных вопросов, типа сдавать ли ковер в чистку, по выходным ходит в филармонию или посещает своих многочисленных подружек. А Муся готовит обед и переживает. Переживаний хватает, поскольку Муся следит за всеми авариями и стихийными бедствиями в радиусе ста километров, заранее уверенная, что Тёма и Наташа находятся в эпицентре трагедии. В дополнение на них обоих могут напасть воры и бандиты, а на маму еще и сексуальные маньяки, вот почему они обязаны каждый час звонить и докладывать, где находятся и когда вернутся домой. В случае молчания Муся начинает звонить сама, Артем предпочитает сдаться и, на радость приятелям, регулярно сообщает бабушке, что занимается в библиотеке, мама же, как человек эмоциональный и непоследовательный, спорит и произносит гневные речи на тему свободы личности, хотя давно пора понять, что ветер дует, а караван идет.

И вот Артем, увлеченный переворотом в стране, проглядел переворот в собственной семье. Что с того, что мама все позже возвращается с работы, но при этом не жалуется, как обычно, на тупые порядки и бюрократию, а вдохновенно раскладывает на столе какие-то списки и при этом напевает свою любиму арию «Фигаро здесь, Фигаро там». И в выходные не обсуждает с Мусей последнюю, на редкость неудачную роль Елены Сергеевны, не рассказывает подруге Тане о распродаже косметики в Пассаже, а с самого утра отправляется подышать воздухом, причем обязательно в новых туфлях, пусть на дворе хоть дождь, хоть град. Где ее умному сыну заметить, когда он занят глобальными вопросами мироздания! Наконец в один прекрасный день открылась неожиданная, ни в каких снах не предусмотренная правда. Оказывается, его отважная мама, которая извиняется, если ей наступают на ногу, и в магазинных очередях пропускает вперед всех старушек района, которая полдня переживает из-за любого неудачно сказанного слова, именно она, в одиночку, без финансирования, покровителей и прочей ерунды создает частный детский хор! Потому что в каждой школе есть хотя бы два-три незаурядных ребенка, уж она насмотрелась на своей работе методистом, грешно не начать именно сейчас, когда приветствуются всякие инициативы! И не нужно считать ее круглой дурой, она не собирается сразу бросать основную работу, репетиции хора можно проводить вечером. Для начала. Потому что в дальнейшем она создаст строгий график занятий и план концертов, у нее будет, наконец, любимая работа и намного больше свободного времени. И бесполезно отговаривать, уже все решено и оговорено, ее поддерживает прекрасный профессиональный преподаватель, осталось только найти помещение и пригласить концертмейстера!

Даже не слишком практичная Муся поинтересовалась, кто будет в дальнейшем оплачивать аренду зала и работу концертмейстера. А дед просто махнул рукой – мол, он и раньше не полагался ни на разум старшей дочери, ни на ее деловые качества. Но прошло несколько месяцев, и похудевшая, помолодевшая мама, с глазами, горящими негасимым огнем веры и надежды, торжественно сообщила им с бабушкой (с дедом на эту тему она больше не разговаривала), что помещение найдено! Она догадалась поговорить с директором одной из подшефных школ и получила актовый зал с хорошим роялем! Два раза в неделю и практически бесплатно, нужно только помочь с текущим ремонтом.

– Ты будешь заниматься ремонтом?! – ахнула Муся. – Как именно – красить стены, мыть лестницы?

Оказалось, мама давно нашла помощника, того самого прекрасного преподавателя. Правда, он пожилой человек и преподает физику, а не хоровое пение или (о чем можно только мечтать!) уроки труда, зато работает в той самой школе и берется привести детей и родителей на субботник.

– Тёма, может быть, твои товарищи тоже захотят помочь? Не слишком большая работа, не больше недели, материалы доставят за счет школы.

Честно говоря, Артем так поразился маминой бурной деятельности, что согласился и даже заманил еще трех ребят во главе с Сашкой Цейтлиным, с условием, что бабушка будет кормить всех добровольцев. Пункт немаловажный, поскольку с продуктами становилось все хуже.

В первый же день он познакомился с маминым помощником, учителем физики Петром Афанасьевичем Богоявленским. Бывают у людей и такие фамилии.

Учитель этот, надо сказать, не выглядел слишком пожилым, лет на пять старше самой мамы, зато манерами и аккуратной бородкой сильно напоминал актера из Мусиного любимого фильма «Дама с собачкой». Эх, жаль, дед не видел полной картины! Мало того что Петр Афанасьевич называл на «вы» всех сопливых школьников, включая первоклашек, что он постоянно ронял очки и кепку, два раза влепил молотком строго по собственному пальцу и с завидной периодичностью окунал рукав пиджака в ведро с белилами, апофеоз наступил в конце рабочего дня, когда господин Богоявленский благодарно поклонился Артему и его друзьям, словно был не в заляпанном краской школьном дворе, а на балу в дворянском собрании, потом снял перемазанную белилами кепку и поцеловал маме руку. Ребята дружно заржали, но мама была абсолютно довольна и счастлива.

Да, чувствовало Тёмино сердце, что добром такие поклоны не кончатся! Неприступная прежде мама, смеявшаяся над регулярно поставляемыми Мусей и Асей ухажерами, вдруг стала веселой, как девчонка, каждый день устраивала им с бабушкой сюрпризы, покупала дорогие конфеты и наконец раздобыла по страшному блату фирменную джинсовую юбку. Понятно, что без такой юбки ее сопливые гении просто не смогут петь в хоре! Пришлось послать на разведку вездесущую Асю, и через два дня осторожных расспросов и намеков выяснилось следующее.

Петр Афанасьевич не просто Богоявленский, но потомок великого декабриста или народовольца (Ася их вечно путала), поэтому его родителей репрессировали даже дважды – сначала в тридцать четвертом, сразу после убийства Кирова, а потом в сорок седьмом, по возвращении в Ленинград из первой ссылки. В промежутке между этими событиями, осенью сорок пятого года они успели родить сына, но после второго ареста уже никогда домой не вернулись, а Петю вырастила старорежимная тетушка отца, давно почившая и похороненная на Смоленском кладбище. Петр Афанасьевич замечательный благородный человек и очень уважаемый учитель, но уже много лет вынужден жить в бывшей тетушкиной комнате в огромной коммуналке на Конюшенной площади, потому что после развода оставил жене совместно нажитую квартиру, причем, в отличие от Коломейцева, продолжает всю жизнь заботиться о сыне, хотя бывшая жена повторно вышла замуж и прекрасно устроена.

– То есть гол как сокол, – отчаянно всплескивала руками Муся. – Ничего другого я от своей дочери не ожидала, что в двадцать лет, что в сорок! Парит в мечтах и на землю не опускается. И ведь было столько прекрасных партий!

Артем теоретически понимал, что если пятнадцать лет назад его мама ушла от мужа, это не означает, что она ушла в монастырь. И Муся постоянно приговаривала, что пора Наташеньке устроить свою судьбу, но, стыдно признаться, больше всего они оба не хотели делить маму ни с какими чужими дядьками, и будь Петр Афанасьевич не учителем, а ангелом с белыми крыльями и при этом директором банка, они бы так же огорчались и находили в нем недостатки. Правда, директор банка не жил бы в коммуналке, но, с другой стороны, нет уверенности, что он стал бы целовать женщине руку.

Не успела Муся как следует, со страстью и упоением поволноваться из-за Наташиных непрактичных увлечений и многочасовых репетиций созданного из голой мечты хора, как навалились гораздо более серьезные огорчения.

Началось с того, что тяжело заболела старенькая бабушка Бетти. Вернее, не заболела, а резко ослабла и почти все время лежала, а когда тетя Ася или Дина пытались вызвать врача, только махала рукой и отворачивалась к стенке. Артем впервые осознал, что Муся и Ася до сих пор ощущают себя рядом с Бетти трогательными послушными девочками, мамиными любимицами. И вот теперь им предстояло осиротеть и навсегда превратиться из дочек в бабушек. Сестры по очереди умоляли мамочку выпить теплого бульону или хотя бы чаю, тащили с базара дорогие ягоды и какой-то особый творог, но даже маленький Леня понимал, что все бесполезно. Наконец, примерно через месяц от начала болезни, бабушка Бетти встала, оделась с помощью Дины в синее выходное платье, накинула на плечи шаль, подаренную дедушкой Шнайдером в тридцать втором году, и попросила пригласить всех родных и раввина. Ни больше ни меньше! Потому что она должна срочно пройти гиюр[4] и уйти из этой жизни еврейкой.

Больше всего Артема потрясло, что ни Муся, ни Ася не удивились! Оказывается, сестры всю жизнь прекрасно знали, что их мама немка и что они с дедушкой Шнайдером даже не были никогда расписаны! Нет, вы могли такое представить?! Но этим дело не ограничилось. На срочно собранном семейном совете Дина рассказала, что полгода назад бабушка Бетти ей лично поручила разыскать в Германии свою родную сестру Мицци или хотя бы детей сестры, двух мальчиков, родившихся сразу после Первой мировой войны. Фотографий Бетти по понятным причинам не могла сохранить, но она и без всяких фотографий помнила свою дорогую Мицци и двух чудесных беленьких мальчиков с огромными, как у мамы Марии, серыми глазами. Благодаря перестройке такие поиски оказались возможными, и спустя несколько месяцев на имя бабушки пришло официальное письмо на немецком языке.

– И ты никому ничего не рассказала?! – не выдержал Артем. – Оказывается, у нас есть родственники в Германии?

– Леня, пойди проверь уроки на завтра, – вдруг строго заявила Дина, – нечего торчать среди взрослых! И ты, Тёмочка, пошел бы с ним, старший брат должен помогать.

Леня был намного моложе Артема, но все-таки не такой младенец, чтобы при всех выставлять из комнаты, не говоря об Артеме, нашли дураков! Он хотел возмутиться, но тут же все забыл, потому что, со слов Дины, бабушка Бетти слегла сразу по прочтении письма. И при этом категорически не хотела ничего рассказывать, так что Дине пришлось согрешить и ночью прочесть пресловутое письмо со словарем. В письме, в сдержанном официальном тоне говорилось, что прямых родственников Беаты Шнайдер не осталось, поскольку младшая сестра Лора Шнайдер умерла в восемнадцатом году от туберкулеза, а мать Мария Шнайдер и старшая сестра Мицци Шнайдер-Этингер погибли в сорок четвертом году при бомбежке города Хальберштадт. Муж Мицци, Генрих Этингер, а также сыновья, Карл Этингер и Фридрих Этингер, бывшие офицеры СС, служившие в Треблинке, осуждены пожизненно. Генрих скончался в 1969 году, Карл в 1985-м, а Фридрих до сих пор находится в заключении.

– Офицеры СС, служившие в Треблинке, – шепотом повторила Дина.

В тот же день дядя Маркуся поехал в городскую синагогу и привез молчаливого пожилого раввина. Раввин попросил оставить их с бабушкой наедине, просидел часа полтора и ушел, отказавшись от чая. А через неделю Бетти умерла. Умерла очень мирно, во сне, твердо уверенная, что теперь, когда она стала еврейкой, Бог простит ее за сыновей сестры и позволит соединиться со своим любимым Самюэлем. И они все поверили, даже Леня. Потому что старый раввин действительно благословил бабушку Бетти и даже пропел длинную непонятную молитву на иврите, но не стал объяснять, что гиюр за неделю пройти невозможно.

А еще через полгода умер дядя Маркуся. Умер почти так же, как и дедушка Шнайдер, вернулся из поликлиники, где не оказалось свободной очереди к врачу, аккуратно, превозмогая боль в груди, повесил пальто и прилег на диван в недавно опустевшей Беттиной комнате. На кладбище всегда спокойная и разумная Дина, одетая в непривычный старушечий платок и жуткое платье с надрезанным воротом, вдруг принялась молча сгребать принесенные букеты и венки в большой мусорный мешок.

– Камни, – повторяла она безумным шепотом, – и камни, которые были его изголовьем, соединились в один камень – его имя…

Никто ничего не понял, только уже знакомый старый раввин кивал и кивал седой головой в такт одному ему слышной мелодии и бормотал, бормотал непонятные слова. Впрочем, что тут непонятного – слова утешения, веры и любви.

В январе восемьдесят девятого года Дина увезла всю оставшуюся семью в Израиль. Двенадцатилетний Лёня радостно махал руками провожающим, Дина всхлипывала и обещала писать, Ася, одетая в теплое пальто и столь необходимую в Израиле норковую шапку растерянно молчала и, только посмотрев на подошедшую Мусю, горько, безнадежно разрыдалась.

В разлуке есть высокое значенье… Красивое вранье! Неужели правильно разлучиться с родными людьми, стать одиноким странником, заведомо отказаться от утешения и любви? Но, может быть, Тютчев видел высокое значенье в свободе и независимости? Или в умении одному нести страдания, не разделяя с близкими?

Если бы не все перечисленные события, Артем, вполне вероятно, никогда бы не собрался в Гомель. Но после отъезда родственников навалилась ужасная пустота. Мама почти не бывала дома, как ни странно, ее хор начал выступать и даже пользовался успехом. Более того, она нашла некоего любителя многоголосного пения, недавно сколотившего огромный и крайне сомнительный капитал на банковских операциях, и этот, с позволения сказать, меценат оплатил костюмы и профессионального концертмейстера. Безработных пожилых музыкантов в городе становилось все больше. Петр Афанасьевич принимал самое деятельное участие в работе хора, то есть присутствовал на всех репетициях и концертах, помогал расставлять стулья и опускать крышку рояля, исправно носил мамин зонтик, плащ и сумку с нотами и после концерта обязательно вручал главной руководительнице скромный, но изысканный букет цветов. Артем постепенно притерпелся к его присутствию, тем более мама выглядела очень счастливой, но Муся бешено ревновала и грудью защищала семью и дом от возможного вторжения, так что бедный Петр Афанасьевич решался проводить свою даму сердца не выше второго этажа. Наконец наш Богоявленский сделал маме официальное предложение руки и сердца, дружными усилиями сдали тетушкину комнату в коммуналке молодой лимитчице и, доплатив немалые деньги, арендовали однокомнатную квартиру в начале Московского проспекта. Тёма с Мусей остались одни-одинешеньки.

Если бы мама, как прежде, жила с ним в одной квартире, и тем более в одной комнате, наверняка не удалось бы наврать так виртуозно, потому что она по глазам угадывала все мелкие хитрости своего сына. А Муся сразу поверила и даже обрадовалась, что Тёма ненадолго уедет. Как раз начались серьезные проблемы с продуктами, за маслом и яйцами приходилось стоять в длинных очередях, хлеб ничего не забывшие ленинградцы расхватывали с самого утра и сушили на подоконниках. Короче говоря, Муся замучилась изобретать супы из крупы и старых консервов, а тут, специально в летние каникулы организована поездка студентов в Белоруссию на практику! Проживание в общежитии университета, продукты из ближайшего колхоза. Мама сначала очень заволновалась из-за близости Чернобыля, но Тёма прочел им с Мусей убедительную лекцию о том, что вторичное распространении ионизирующего излучения вследствии индуцированной ядерной реакции с учетом розы ветров конкретного района опасности не представляет. Роза ветров произвела на Мусю особенное впечатление, и больше вопросов не поступало. Более того, Артем оставил точный адрес. Не придуманный, а самый настоящий – в надежде, что писать при наличии телефона его дорогие женщины не станут. Потому что это был адрес райисполкома Могилевской области, с которым Саша Цейтлин целый год вел переписку. (Оказалось, Саша когда-то перепутал, его дедушка родился в Могилевской области, а не в Гомельской).

Да, они оба уже учились в университете, и хотя Саша увлекся прикладной математикой и компьютерами, а Тёма оставался верен классической матшколе, нормальная мужская дружба, не требующая лишних слов и доказательств, сохранилась и, если можно так сказать, повзрослела вместе с ними. И Артем без лишних вопросов знал, что Саша должен поехать в Белоруссию и найти следы своей погибшей семьи, точнее семьи деда, потому что пять лет назад дед оставил ему посмертную записку с одной фразой «Я на тебя надеюсь».

– Да, – ответили Саше из райисполкома, – многие исторические документы в настоящее время доступны населению. Кроме того, в области создан краеведческий музей, где представлены фотоархивы времен Отечественной войны.

Взяли билеты до Минска, чтобы оттуда на местном поезде добраться сначала до Гомеля, родины профессора Шнайдера, а потом в противоположном направлении до местечка Шамово Могилевской области. Благо, все растояния были плевыми, недорогие поезда и автобусы отправлялись в обе стороны несколько раз в день, никаких проблем не ожидалось.

В Белоруссию поезд приходил утром, Гомель встретил приветливым чистым вокзалом, хотя предупреждали что после Чернобыля в районе много проблем, в частности из-за увольнения сотрудников железной дороги. Никакая роза ветров не спасала, конечно, от близости к страшной закрытой зоне, но ведь местные люди продолжали здесь жить, работать, рожать детей, а они, два здоровых молодых лба, приехали на какую-то неделю, не о чем говорить!

Симпатичная пожилая тетенька сдала комнату с террасой на Советской улице, совсем рядом с Центральной городской библиотекой. Солнце светило вовсю, в саду поспевали первые летние яблоки, они купили в местном магазинчике большую банку маринованных помидоров, буханку теплого серого хлеба и десяток яиц, чашки, чай и сахар стояли в комнате на полке, накрытые полотенцем с вышитыми петухами, а через пару часов хозяйка принесла большую миску горячих обалденных пирожков с картошкой. Тёме вдруг страшно захотелось просто погулять, поглазеть на непривычно тихий маленький город, выйти к местной речке с милым названием Сож. И ничего не знать об убийствах, о прошедшей войне и скотской жестокости, случившихся в таком пасторальном месте. Еще не хватало, чтобы Саша догадался о его пораженческих настроениях!

Архивный отдел библиотеки условно делился на три неравные части – довоенная история города, годы Великой Отечественной войны и современная жизнь. Тёма начал с газет последнего времени, но в глазах вскоре зарябило от фотографий знатных комбайнеров и достижений в строительстве и сельском хозяйстве. Только несколько статей, посвященных Чернобылю, резко отличались, на первой странице в черной рамке были напечатаны фотографии пожарников, потом в столбик фамилии других ликвидаторов. Вот так, посреди обычной скучноватой жизни, теплым весенним днем на исходе апреля встать и осознанно выйти навстречу жуткой, без цвета и запаха смерти. Ему вдруг стало холодно, хотя июльское солнце светило во все окна и по небу плыли редкие светлые облака. На следующий день Артем решил перейти к самым старым газетам и на самой дальней полке наткнулся на ветхие рассыпающиеся дореволюционные листки. Страницы, описывающие гомельский погром, сохранились неплохо, были видны даты и даже строчки из воспоминаний очевидцев. И опять столбик с фамилиями погибших, хотя имен не разобрать вовсе и фотографии почти стерлись, но Тёме казалось, что он видит всю семью Шнайдеров – элегантная нарядная мама, солидный папа в сюртуке и круглых очках, девочки в кружевных платьях и девятилетний мальчик в гимназической фуражке. Выдающийся ученый и милый добрый папа двух хороших девочек тоже стоял бы в шеренге умерших, если бы не ударила по лбу коварная насмешница судьба. И не родилась бы ни Муся, ни ее ненаглядная дочка Наташа, ни он сам, Артем Коломейцев, так и не поменявший фамилию. Оказалось, местные евреи заранее организовали бригады самообороны, поэтому людей погибло намного меньше, чем в Кишиневе, но потом участников бригады судили вместе с погромщиками за превышение самообороны! Он как дурак не выдержал и помчался звонить Мусе.

– Бабуль, я нашел документы по гомельскому погрому!

– Тёмочка, я плохо слышу, откуда ты говоришь? Как практика? Прошу тебя, не расстраивайся и не ищи ничего в прошлом. Вся семья моего папы погибла, он видел своими глазами. Вас хорошо кормят? Не холодно ночевать? Мы с мамой волнуемся!

Нет, нельзя было так психовать и дергать бедную Мусю. Практика – значит, практика, дед Виктор не зря повторял, что мужчина должен молча нести свой груз. Правда, они с Сашей еще не знали, что ждет их в Шамово.

Самое страшное, что они нашли Сашину семью. Вернее, свидетелей убийства. С самого приезда в Шамово их настигла череда мистических жутких совпадений. Первое, наиболее простое совпадение только удивило обоих – оказалось, фашисты вошли в Шамово 13 июля 1941 года, то есть ровно в тот же день, когда они приехали в местечко. Потом нашелся первый свидетель, совсем не старый человек, Семен Наумович Дворкин. Семен Наумович без лишних подробностей рассказал, что был десятилетним пацаном, но Цейтлиных помнит хорошо, и мать, и всех троих детей.

– У них еще старший сын был, но он как раз в армии служил, может, и не погиб.

Саша побелел, но промолчал.

Второе, совершенно дикое совпадение заключалось в том, что жителей Шамово расстреляли 1 февраля, то есть ровно в день рождения Сашиного деда!

Все люди запомнили, что стояли лютые морозы. Евреев, пришедших по приказу в заранее указанное место, разделяли на десятки, отводили на кладбище и расстреливали. В одну из первых таких десяток и попала Рая Цейтлина с обоими мальчиками. Об этом рассказала другая свидетельница, чудом выжившая при расстреле. Детей поднимали за волосы и стреляли в голову, а маленьких раздевали и бросали в снег. И ее Валерочку бросили, ему еще года не исполнилось.

Дрожащий Саша стал торопливо благодарить женщину, Тёма посмотрел на бледного с синими губами друга и предложил выйти на воздух и пройтись пешком вдоль местечка. Тем более с Дворкиным не договорили, лучше вернуться, пока не стемнело. Женщина понимающе закивала головой и сунула газетный кулек с крыжовником.

– Берите, мальчики, берите, в этом годе все ягоды уродились – и клубника, и смородина!

Нет, Семен Наумович сам не видел расстрела жителей в тот день, и мать Цейтлиных не видел, врать не станет. Только дочку. Да, дочку ихнюю, Фаню. Она, как и десятилетний Семка Дворкин, догадалась не выйти на общий сбор и спряталась в дальней хате. Откуда он знает? Потому что сидел под кроватью в той же хате. И видел, как Фаню застрелили. Гад один застрелил, русский, белобрысый такой. А чего удивляться, там почти все наши были, русские или белорусы, и всего один немец. Немца звали Клин или Кляйн, хрен его запомнит, но он сам не стрелял, а только указывал. И еще фотоаппаратом снимал. Особенно покойников убитых любил снимать, сволочь. Говорят, все-таки подорвали его в последний момент, собаке собачья смерть. А лет десять назад нашли те фотографии в бывшем бункере, местные ребята-пионеры и нашли, такие дела. Почему нельзя? Как раз увидеть можно. В районе, в краеведческом музее.

Следующее совпадение заключалось в том, что буквально через полчаса в сторону района ехал на своем газике сосед Дворкина, и Семен Наумович совершенно бесплатно пристроил ребят в попутчики. А ведь сосед мог уехать раньше. Или вовсе в другую сторону. Или с другими пассажирами, так что и сесть негде.

Краеведческий музей оказался небольшой комнатой в здании районной библиотеки. Там висела карта области с уже знакомой речкой Сож и еще какими-то реками и притоками, а на столе расположился большой потертый альбом, где описывалась история Мстиславского района. Оказалось, он образован в 1924 году и относился сначала к Калининскому округу, потом к Оршанскому и только в 1938-м перешел наконец в Могилевскую область. Дальше перечислялась посевная площадь, средняя урожайность зерновых и валовый сбор льноволокна, а также поголовье крупного рогатого скота и свиней. Артем никак не мог оторваться от чтения – поставка птицы (в живом весе), пятое место по производству молока, средний удой с одной коровы – хотя Саша давно нервничал и дергал его за рукав. Наконец перешли к истории Отечественной войны, именам погибших односельчан, дате освобождения края в сентябре 1943 года (ровно за пять лет до рождения Тёминой мамы!). Нигде отдельно о расстрелах евреев не упоминалось, только написали, что численность населения в 1939 году составляла 68 058 человек, но более трети (а в отдельных деревнях более половины) граждан погибло от рук фашистских захватчиков. Наконец Саша решительно перевернул страницу и открыл фотографии. Сначала шли совсем старые – первый районный сельсовет, первый колхоз, сбор урожая, отряд пионеров. Было страшно осознать, что половину этих улыбающихся людей давно убили. Следующая страница поразила качеством фотографий. Хотя и черно-белые, но очень четкие, будто сделаны в фотоателье. И бумага прекрасно сохранилась, явно иностранного производства. Раздетые женщины, смеющийся солдат с автоматом в руке, опять раздетые женщины, куст сирени крупным планом, строй военных с поднятыми винтовками, парень, играющий на губной гармошке, и опять женщины, и женщины, и женщины, голые груди, животы, босые ноги на снегу. На следующей странице крупным планом стоял красивый блондин в военной форме с автоматом и целился в девочку-подростка. Мастерски сняты распахнутые в ужасе глаза девочки, руки солдата с поднятым автоматом, высокий сугроб в окне. Еще страница. Теперь девочка лежит на полу с неловко закинутой ногой, а блондин в упор смотрит на нее, сжимая автомат в левой руке.

Господи, почему Артем не умер в ту же минуту?! Почему все смотрел и смотрел на убитую девочку, автомат, сугроб, красивого блондина в немецкой форме.

– Кажется, я рехнулся, – прошептал Саша, – но я точно видел эту рожу! Кого он так напоминает, Тём, ты не знаешь?

Тёма молча помотал головой и стал пятиться к двери, как-то неловко, боком, будто ноги отнялись и он вот-вот повалится на выскобленный дощатый пол.

– Да пошли, пошли отсюда, – Саша подтолкнул Артема в спину. – Эту сволочь убили, не сомневайся. Сдох себе, как скотина.

Мужик-дальнобойщик согласился довезти до автобусной станции в Могилеве, оттуда шел прямой автобус в Ленинград. Дешево и сердито. Наконец Саша не выдержал молчания:

– Эта девочка… убитая… наверняка она и есть дедушкина сестра Фаня? Как думаешь?

– Не знаю. Может быть.

– А тот гад кого напоминает? Кажется, польский актер такой был?

– Не знаю. Мне никого не напоминает.

Артем врал. Жестоко и осознанно врал своему лучшему другу. Потому что он прекрасно знал, кого напоминает тот гад, – Мусиного жениха на свадебной фотографии в старом семейном альбоме. Нет, скорее молодого мужа Елены Сергеевны Чудиновой, даже прическа не изменилась. У Елены Сергеевны в гостиной висит увеличенный семейный портрет. Хотя почему, собственно, напоминает? Это он и есть – герой войны, гуманист, профессор консерватории, а также Тёмин любимый и единственный дедушка Витя. Виктор Андреевич Приходько собственной персоной.

Молодая гвардия. Арина

Арина Акопян с самого рождения умела отвечать за себя. И принимать решения. Однажды в разговоре Артем, который знал все на свете, процитировал поразившую ее фразу.

– Что? Что ты сказал, повтори!

– Если я не за себя – то кто за меня? – Артем был страшно доволен своей эрудицией. – Но если я только за себя – то кто я? И если не сейчас – то когда? Гилель, – между прочим, слыхала про такого? – две тысячи лет назад сказал!

Боже, как она ахнула! Жила и не знала, что кто-то две тысячи лет назад сформулировал для живущей в двадцатом веке девочки Арины главные правила жизни. Смысл жизни, если хотите.

Не исключено, что на ее характер повлияла пресловутая пятидневка. Хотя престижный загородный детсад Арина помнила плохо, только тяжелую недетскую тоску, когда папа сажал ее в автобус и она смотрела в окно, как он уходит все дальше и дальше. Потом наступала череда одинаковых серых дней, еда, сон, купание, музыкальные занятия. На двадцать детей приходилось две няни, каждый год закупали новые дорогие игрушки, никто не обижал, но и не обнимал – мирная жизнь детей без родителей. Тем более она не знала, что бывает другая. В выходные папа водил ее в парк и на детскую площадку, мама обнимала вечером перед сном, но она все время помнила, что счастье скоро закончится и она опять уедет в автобусе.

Нет, все не так трагично, конечно. Летом ее часто забирали на дачу, они гуляли с папой в лесу, собирали землянику. Или папа читал на террасе, а Арина играла с маленькими чудесными куклами. Кукол, а также кукольную мебель и даже крошечную коляску подарила бабушка Лена, которую все звали Елена Сергеевна. Лена – неприступная и прекрасная, как королева, работала в театре, ездила в разные страны и привозила для Арины чудесные подарки. Но виделись они редко, только на даче. А мама Гуля совсем не любила дачу и все время повторяла, что ребенок в любом случае растет на свежем воздухе, хоть с родителями, хоть с детсадом, а у нее диссертация и много работы в больнице. Но все-таки мама иногда тоже приезжала, и тогда становилось совсем весело, они с папой играли в бадминтон, а дедушка Витя сидел на террасе и пел красивые грустные песни, которые назывались романсы.

Однажды Арина с папой даже поехали на море. Море называлось Балтийское и оказалось не синее, как в сказке о царе Салтане, а серое и холодное, но они все равно замечательно провели время, потому что с ними поехали Артем с тетей Наташей, маминой старшей сестрой (вернее, почти сестрой, как шутила мама). Артем был старше Арины почти на три года, учился во втором классе и знал все на свете, но совсем не воображал и никогда не дрался. Они гуляли вдоль моря, одетые в куртки и шапки, будто зимой, и все время хохотали. Потому что Тёма знал сто тысяч смешных историй! А еще он умел строить рожи и ходить, как клоун, Арина просто умирала от смеха, когда он сдергивал шапку и раскланивался в разные стороны.

Но самое потрясающее событие ждало Арину впереди, когда уже наступила осень. У нее родился брат Сережа! Приехала однажды из детсада – а в комнате маленькая кроватка! Сережа был крошечным, теплым, беспомощным и совершенно прекрасным! Лучше всех на свете кукол. Очень хотелось взять его на руки, тем более мама разрешала, но только сидя в кресле. Арина послушно сидела в большом глубоком кресле долго-предолго, а Сережа лежал у нее на животе, как живая теплая подушечка, и совсем не плакал. Мама даже разрешила, чтобы маленькую кроватку поставили рядом с Арининой, и она спала и слушала, как Сережа тихонечко кряхтит, и дышит, и чихает, будто настоящий человек.

Вскоре в гости приехали бабушка Лена и дедушка Витя, хотя обычно они сами ездили к Чудиновым на Первое мая или Новый год, когда всем дарили подарки. Нет, все она перепутала, это на Седьмое ноября ездили в гости, а на Новый год Арине дарили подарки с утра, а не вечером как другим детям, потому что вечером мама в летящем платье и облаке вкусного сладкого запаха брала папу под руку и они уезжали. Наверное, на бал. Арина оставалась одна и ровно в девять часов должна была лечь в кровать, на больших часах в детской мама специально отметила красным фломастером цифру девять.

Но в этот раз Лена и Витя приехали к ним домой. Лена, как всегда красивая и недоступная, вынула Сережу из кроватки, высоко подняла и воскликнула «Ну наконец-то!» и потом весь вечер держала Арининого брата на руках, будто он ей лично принадлежит, и твердила, что малыш – вылитый Чудинов! Про Арину она никогда так не говорила. И, что самое обидное, мама с папой радостно кивали головами и тоже смотрели только на Сережу, а ей чуть не забыли положить картофельное пюре. Все понятно, у них теперь появился новый ребенок, любимый мальчик Сережа Чудинов, а Арина Акопян может уезжать обратно в детский сад, никому она не нужна. И когда на следующее утро папа привычно взял Арину за руку, чтобы везти к ненавистному автобусу, она дико завопила и вцепилась в ножку кресла. Она понимала, что ведет себя ужасно, что родители страшно рассердились и теперь уже точно не простят, и все равно продолжала кричать и стучать ногами и чуть не укусила маму за руку.

Больше Арина ни разу не была в загородном саду, прекрасном ведомственном саду для детей творческих работников. Папа записал ее в скромный районный садик в соседнем дворе, где не было дорогих игрушек и одна воспитательница следила сразу за целой группой, но каждый день все дети уходили домой. И Арина уходила. К маме, папе и Сереже.

Прошло пятнадцать лет, Сережка в девятом классе, зачем же она постоянно вспоминает тот год, заурядный семьдесят девятый год, эпоху застоя, как теперь принято говорить? Да из-за Артема! Человек не ценит самых главных людей в своей жизни, пока не потеряет.

Нет, не совсем так. Арина с пяти лет ценит и любит Тёму, просто они виделись не очень часто. Потому что Наташа и Гуля почти сестры, как Арина и папины новые дочки, теперь она хорошо понимает разницу. Но все-таки раньше они встречались с Тёмой у Чудиновых или на прогулке в парке, и один раз даже ездили в отпуск на море, а теперь Артем исчез. Вернее, не исчез совсем, а просто перестал приходить к деду и Лене. Сначала Арина думала, что он занят или уехал куда-то, и решила спросить у тети Наташи. Но Наташа на такой простой вопрос странно замялась и прошептала ей на ухо, что у Тёмы возникли разногласия с дедушкой. Нет, не разногласия, скорее взаимонепонимание, такое часто случается между поколениями. Ха, Арине она могла бы не объяснять! Какого взаимопонимания прикажете ожидать от вечно занятой раздраженной мамы или живущего с другой семьей папы? Но тут Лена, как всегда, громко и резко прервала, что нечего придумывать красивые отговорки, суть в том, что Артем уже полгода, как прекратил с ними общаться, и с ней, и с Виктором! И не потрудился объяснить причину. И его не волнует, что дед много раз звонил, его величество даже к телефону счел возможным не подходить!

Арина решила промолчать и потом выяснить у мамы. Но мама только буркнула, что Наташа давно распустила сына, элементарно избаловала и распустила, она бы своим детям в жизни не разрешила такое хамство. Да-да, конечно! Арине бы точно не разрешили, но Сережке?! Их любимому несравненному гению? Что ж, она давно смирилась, что Сережа – музыкальный, одаренный, остроумный, с десяти лет сочиняет пьесы, пишет сочинения на английском. Короче, настоящий наследник Чудиновых. Кстати, если бы Арина училась в английской школе, она бы тоже писала сочинения на английском.

На самом деле она любила брата не меньше взрослых, отдавала конфеты, убирала вечно разбросанные вещи. Еще когда Сережка был совсем маленьким и плакал по вечерам, Арина забиралась к нему в кроватку, и он сразу затихал и засыпал. И Арина засыпала, хотя очень затекали ноги, но Сережка был уютный, как живая подушка, и становилось нестрашно без родителей. А мама смеялась и говорила гостям, что дети прекрасно могут ночевать одни. И Сережка любил Арину, все за ней повторял, очень смешно говорил «я сама пойду, я сама возьму», соглашался играть в куклы и даже просил купить ему платье. Но все равно получалось обидно, что Сережке прощают грязные руки и потерянные ключи, а над Ариной, которая никогда ничего не теряла и наводила в комнате идеальный порядок, смеются, что из нее получится образцовая медсестра.

На самом деле, она просто не очень везучая. Например, в детсаду ее ни разу не выбрали Снегурочкой, за целых пять лет ни разу. Арина всегда вешала пальто в шкафчик, доедала до конца манную кашу, не заходила в группу в грязных ботинках, при распределении ролей сразу вставала в первый ряд и тянула руку. И ничего! Она была согласна даже на Лисичку-сестричку, пусть лисичка хитрая и вредная, но все-таки не тупая снежинка без слов. Но и лисичкой назначали другую девочку, лучше вообще не вспоминать этот детский сад! А в третьем классе Арина наконец упросила маму поехать в зимний лагерь. Одна подружка в школе рассказала, что там страшно весело, на Новый год разрешают долго-долго не спать, всем выдают санки и лыжи и на полдник пекут огромный пирог с яблочным повидлом. Наверное, все так и было, но на второй день у Арины заболел живот и болел все сильнее, даже вырвало два раза. Вот такое невезенье – вместо лагеря попала на операцию аппендицита, и мама хотя и звонила врачам, но приехала в загородную больницу только на третий день, потому что была занята на работе.

Самое странное и обидное, что ее брат тоже оказался невезучим! На пятидневку Сережу не отдавали, в детсаду на всех праздниках ставили первым, музыкой он занимался в специальной музыкальной школе, для выступлений на концертах мама купила своему любимцу настоящий гастук-бабочку, как у дирижера оркестра… А ничего хорошего не получилось. Если задуматься, брату досталась ужасная жизнь – мороженое разрешали не чаще раза в неделю и только летом, чтобы не повредить голос, частный преподаватель фортепиано требовал три часа занятий каждый день (хорошо, Арина догадалась перебраться на кухню вместе с учебниками), гостям брата демонстрировали как дрессированную собачку – только подумайте, такой маленький а исполняет «Хорошо темперированный клавир».

Одно воспоминание особенно мучило Арину даже спустя много лет после школы. Брат учился классе, кажется, в шестом, и она в очередной раз отправилась вместо родителей в музыкальную школу на общий весенний концерт. Не могут же два ответственных врача все бросить посреди рабочего дня! Тем более одному нужно ехать через полстраны, а у другой очередной доклад на важной конференции. А то, что их гениальный сын – растрепа и обязательно потеряет ключи или перепутает время выступления, так для этого есть старшая сестра, пусть не такая гениальная, но организованная и ответственная, прекрасные качества для будущей медсестры. Арина привычно собрала за брата сумку, очки и бутерброд на обратный путь, уселась во втором ряду вместе с родителями и бабушками других солистов и уже собралась потихоньку взремнуть, как вдруг вспомнила, что не отдала Сережке ноты. А ведь прекрасно знала, что преподаватель фортепиано зачем-то требует приносить ноты (очередной произвол и глупость взрослых, потому что все исполнители играют наизусть). Она на цыпочках помчалась за сцену, поскольку первый из сегодняшних талантов уже бодро барабанил по клавишам, и обошла две или три комнаты, прежде чем увидела белого как полотно брата с дрожащими губами.

– Что случилось?!

– Я забыл начало второй части, – Сережка вытирал мокрые руки о штаны, – там адажио или сразу начинается аллегро? Я не смогу аллегро, пальцы застыли, видишь – не гнутся, я точно не смогу.

Арине вдруг передался его ужас.

– Ерунда! Начнешь и вспомнишь, так всегда бывает. А если и не вспомнишь – наплевать, отыграй скорее и пойдем в кино!

Он попытался улыбнуться, и эта мучительная гримаса вместо улыбки на лице двенадцатилетнего человека на годы осталась в памяти. Потому что Сережа не радовался музыке, не упивался гармонией, как многие дети, а мучился и страдал. И нужно было взять его за руку и увести, сейчас же увести от ненужных страданий. Но кто бы ей позволил!

К девятому классу даже Лена признала, что выдающегося пианиста из Сережи пока не получилось. Он постоянно срывался на выступлениях, схлопотал тройку по специальности. Звонкий, как колокольчик, голос к четырнадцати годам стал резким и грубым, чего мог ожидать любой нормальный человек. Нормальный, но не ее мать, которая переругалась со всеми преподавателями из-за нового мальчика-солиста в школьном хоре. Мол, к Сереже отнеслись жестоко, вместо временного перерыва вычеркнули как отработанную вещь.

– А чего вы ожидали? – спросили в школе. – Взрослый юноша не может вернуться в хор мальчиков. Родители должны заранее подготовить ребенка, а не предъявлять необоснованные претензии.

Самое смешное, что мамина почти сестра тетя Наташа, к которой в их семье относились слегка снисходительно, как к приятной, но недалекой родственнице, организовала свой совершенно уникальный детский хор! Причем хор этот пользовался большой популярностью в Питере и даже выезжал на гастроли в Москву, так что Наташа совсем не пострадала, потеряв при перестройке должность методиста. Наташины дети-исполнители, в отличие от Сережи, свой хор обожали, репертуар выбирали всем коллективом и, к восторгу слушателей, свободно пели самые разнообразные инструментальные партии. Получался настоящий живой оркестр, включая барабаны и валторны, вот такая потеха!

Сама Арина к этому времени спокойно окончила школу и поступила в Педиатрический мединститут. Конечно, не такой престижный, как дедушкина Военно-медицинская академия или мамин Первый мед, но никто не сказал, что лечить детей менее важно, чем оперировать суставы. Тем более еще с 1994 года ее институт переназвали в Государственный педиатрический медицинский университет, чего еще желать! Сережке оставалось менее двух лет до окончания школы, и мама все больше психовала, потому что в консерваторию на фортепианное отделение он категорически отказался поступать. Да и шанса такого не было, дед максимум мог пробить теоретический факультет. При этом точные науки Сережа полностью запустил, поскольку в его блатной английской школе не слишком настаивали на изучении математики или физики. Однажды Лена решила вызвать своего дорогого наследника на разговор по душам.

– Мальчик мой, человек из уважаемой достойной семьи несет двойную ответственность. Ты уже не ребенок, должен понимать, что прежде всего нужно получить хорошее образование. Пусть не музыка, пусть не медицина, но хотя бы получить диплом преподавателя. Нельзя же совсем ничего не делать. Или ты хочешь в армию загреметь? И потом, – Лена перешла на ласковый шепот, – когда-нибудь у тебя самого будут дети, и ты в ответе за то, чтобы твой сын, будущий Чудинов, имел пример поведения в жизни.

На сей прекрасной, полной любви и доверия фразе Сережа поднял полукилограммовую гантелю и с размаху грохнул об пол. Но даже тогда его тупая старшая сестра ничего не поняла.

Черт ее дернул сбежать в тот несчастный день с последней пары! Подумаешь, насморк, температура тридцать семь и три, другие люди и с ангиной учатся.

Еще от дверей Арина услышала в их общей с Серегой комнате какое-то странное движение. И запах странный – вроде табак? Неужели курить начал, балбес?! Ох мама ему вставит!

Дальше лучше не вспоминать. Особенно Сережкины глаза из-за спины совершенно голого парня с длинным хвостом нечесаных волос. И шприц с иголкой на тумбочке. Ее тумбочке, между прочим!

– Какого хрена, – закричал Сережка, – какого хрена ты здесь?! Унивеситет решила бросить или мать послала шпионить? Может, еще в кровать ко мне полезешь? Или расскажешь об ответственности перед семьей? Я видеть тебя больше не могу, никого не могу видеть, имеет право человек хоть когда-нибудь остаться один?! Ни своего угла, ни жизни, ни покоя, днем и ночью кто-то висит над душой, днем и ночью!

Если бы он не разрыдался как в детстве, когда разбивал коленки, Арина еще смогла бы вынести. Да, она пообещала никому не рассказывать, но только с одним категорическим условием – наркотики появились в первый и последний раз! Иначе Арина лично идет в милицию и сдает брата вместе с его дружками! К счастью, они ни разу не успели ширнуться, Сережка клялся и божился, пока Арина в ярости топтала шприц.

Какой все-таки бред! С рождения жить в одной комнате со старшей сестрой среди платьев, лифчиков и графика месячных, день и ночь тащить груз настырной родительской любви, завышенных требований, многочасовых нелюбимых уроков – и от всех скрывать, смертельно, отчаянно, как позорную болезнь скрывать, что тебе нравятся не девчонки, а голые властные парни.

Как она хотела посоветоваться с Артемом! Каждая девчонка мечтает иметь старшего брата, верного друга, бескорыстную любовь и защиту. Они бы посидели вместе, обсудили, как помочь Сереже, не вовлекая родителей. Главное, ей нужно съехать из дому! Пусть Сережка поживет в собственной комнате, послушает любимого Гребенщикова, поваляется на широкой тахте, а не на втором этаже идиотской подростковой кровати. И если ему хочется мужской любви, пусть будет любовь, а не постыдное, как воровство, свидание на чужой кровати. Может, Арине снять комнату? Попросить место в общежитии? Никаких шансов! – на комнату нет денег, общежитие только для иногородних студентов. Может, у Артема пожить, он недавно купил собственную квартиру? Но что тогда подумают родители и тетя Наташа? Нет, Артем давно жил в своем недоступном мире, окончил университет с красным дипломом, устроился на сказочную работу с огромной зарплатой, купил шикарный автомобиль. И тете Наташе купил новую японскую машину красного цвета! Даже Лена охнула и потом долго шепталась с матерью. А с Ариной Артем уже полгода не виделся, даже по телефону, кажется, не разговаривали. Джером классно написал на эту тему: «Она сказала, что может любить тебя только как сестра. Словно кому-нибудь нужна лишняя сестра!» Вот именно, никому не нужна лишняя сестра. Даже Сережке, вечному хвостику и самому родному человеку. По утрам ветер пронизывал голый двор, и пока добегали до детсада, приходилось поспешно снимать шарф и заматывать его замерзшие уши. Чтобы шоколадка не таяла, Арина держала за серебряную бумажку, а откусывали по очереди, по-честному. Если крепко держаться за руки, было почти не страшно катиться с ледяной горки, и бежать через улицу, и засыпать в пустой темной квартире. А теперь даже Сережке нужна не сестра, а отдельная независимая жизнь, вот и все.

В тот же день она позвонила Саше Антипову и сказала, что согласна переехать. Да, согласна.

В принципе Сашка был хорошим нормальным парнем, уже почти год ходил за ней как пришитый и раз сто уговаривал развивать отношения, а еще лучше просто переехать к нему жить. Тем более щедрые родители из Краснодара – папа сотрудник горисполкома и мама директор санэпидстанции – снимали Антипову отдельную квартиру в двух остановках от института. Но Арине, хотя они давно целовались, развивать отношения не очень хотелось. И не только потому, что еще ни с кем ничего не было, а как-то сердце не замирало. Вот с Артемом, даже если они просто болтали, замирало. Такая вот дичь, никому не расскажешь. Конечно, Артем не догадывался, что она с пяти лет обожает его больше всех на свете. Что она готова слушать дни напролет габровские анекдоты, и шагать походкой клоуна, и решать математические головоломки, и даже играть в шахматы, хотя папа и уверял, что его дочь и шахматы вещи несовместимые. Потому что папа объяснял слишком быстро и тут же передвигал фигуры, а Тёма начал рассказывать с королевы, и ей ужасно понравилось, что королева сильнее и свободнее самого короля. Но Тёма был родственником, почти братом, ни дружить, ни влюбиться, ни даже поговорить по душам. Как будто кому-нибудь нужна лишняя сестра!

Короче говоря, Сашка не самая плохая кандидатура, чтобы не врать маме в глаза и избавить брата от собственного постоянного присутствия. Они с Сашкой однокурсники, будут вместе зубрить анатомию, вместе гулять хоть до утра, никому не нужно отчитываться. Арине недавно исполнилось двадцать, третий десяток разменяла, как говорит Лена, вполне доросла до секса и самостоятельной жизни.

Антипов так обрадовался, что у Арины кошки заскребли на душе. Тут еще мать завелась – зачем торопиться, никто из дому не гонит, но если ее дочь обязательно хочет жить с Сашей, почему не устроить свадьбу, как у нормальных людей? Наверняка Сашины родители не поймут этих современных отношений, лучше соблюдать правила приличия. И Лена тоже считает, что нужна свадьба.

Да-да, Лена особенно любит правила приличия! Будто Арина не знает, что они расписались с Витей через год после рождения дочери Аглаи. Кстати, красивое имя, жаль, что мать поменяла. Свадьба так свадьба, у них некоторые ребята на факультете уже успели и жениться, и развестись, ничего особенного. Не очень хотелось знакомиться с Сашкиными родителями, особенно с мамой, которая даже на фото выглядела устрашающе важной и толстой, но ведь они приедут и опять уедут в свой Краснодар. Главное, отпраздновать побыстрее, без прибамбасов, поповских платьев и кукол на машине. Отпраздновать и успокоиться.

Кстати, Лена о свадьбе не сказала ни слова, только вздохнула и поморщилась при слове Краснодар. Дед Виктор тоже вздохнул и спросил, собирается ли Арина менять фамилию. Ну уж нет, поменяла один раз, с нее достаточно.

В год окончания школы дед, кажется впервые проявил интерес к своей внучке. Он надеется, Арина слышала о войне в Нагорном Карабахе. И понимает, что армянская фамилия в наше время становится опасной. К тому же в любой вуз после развала Союза проще поступать людям коренной национальности, в Грузии – грузинам, в Латвии – латышам. Арина – русская по крови и воспитанию, зачем ей чужие проблемы? Слава богу, у Рудольфа трое детей от второго брака, есть кому наследовать и фамилию, и национальность. Лена с мамой к идее деда отнеслись равнодушно (кажется, им хотелось сохранить выдающуюся семейную историю исключительно для Сережи), но сделали вид, что одобряют. Короче, в восемнадцать лет она приобщилась, наконец, к гордому клану Чудиновых. А теперь менять на Антипову?! Очевидный бред, хотя Сашка тут же начал обижаться. Не нравится – не ешь!

Вот и отпраздновали. И переехала. Боже, какая идиотка! С первого раза стало ясно, что все не то и не так. Сашка сначала не понимал, по ночам приставал бесконечно, так что Арина хронически не высыпалась и чуть не завалила патанатомию, потом стал злиться и ворчать, что она невкусно готовит, плохо убирается, не звонит его родителям. Дело было совсем не в еде и тем более не в родителях, которым он сам забывал позвонить. Арина не могла с Сашей спать, физически не могла, до тошноты. Может быть, они что-то делают неправильно? Или она ненормальная, фригидная, как пишут в учебнике для сексопатологов? Как понять, у кого спросить? Сашка все больше обижался, даже расплакался однажды. Лучше было сразу встать и уйти, не плевать человеку в душу, пусть найдет себе другую нормальную подругу и живет счастливо.

Так она и сделала ровно через полгода после свадьбы. А еще через месяц поняла, что залетела. Шесть недель.

Раньше Арина особенно не задумывалась о будущей взрослой жизни. Понятно, что у нее будет семья и дети, обязательно несколько детей – вместе играть и учиться, вместе радоваться и плакать. И любить друг друга, как любят только родные люди – в горе и радости. Но сейчас?! Совершенно одной заводить ребенка за три года до окончания института?

Слава богу, она теперь жила в собственной отдельной квартире в целых четырнадцать метров (кровать, узкий шкаф, встроенные в стену плита и мойка, раздвижная дверь в крошечный санузел), да-да, в отдельной квартире рядом со станцией «Площадь Восстания»! Это Лена прониклась разводом с Краснодаром и помогла снять студию в перестроенной коммуналке. Какое счастье, что можно спокойно вернуться с занятий, переодеться, постоять подольше под горячим душем. И принять, наконец, правильное решение.

А что собственно решать? Рассказать Сашке? Повесить на него полную горьких воспоминаний обузу? И не на месяц или год, а на всю жизнь? Если я только за себя, то кто я?

Значит, остается совершить убийство. Именно так. Убийство собственного ребенка, пусть еще совсем неразвитого, без имени и лица, но настоящего, существующего. Очень хотелось поговорить с Леной, они как-то незаметно и неожиданно подружились в последнее время. Но Лена на гастролях в Будапеште, оттуда планировала уехать в Крым на все лето. Старшие Акопяны, родители отца, пять лет назад окончательно переехали в Тверскую область, построили большой дом, развели сад для новых внучек. Кажется, они ни разу не звонили за прошедший год и на ее дурацкую свадьбу не приезжали, совсем чужие люди. Посоветоваться с тетей Наташей? Она приятная и вежливая, но на самом деле не любит ни Арину, ни Сережку, как сама Арина не любит дочерей отца. Прошлым летом поехали зачем-то вместе с братом к папе на каникулы – красивый дом в двух километрах от отцовской больницы, сад с георгинами и грядками укропа, две ванных комнаты, дубовая лестница с точеными перилами. Забавно! Особенно если сравнить с гордостью семьи Чудиновых – прадедовской дачей с покосившимся забором и вечно протекающим сортиром. Три девочки (младшая на семнадцать лет моложе Арины!) выбежали из просторной детской комнаты, вежливо поздоровались. Очень милые красивые девочки с темными косичками. Хорошо, что она сдержалась и не расплакалась у всех на глазах.

Меньше всего хотелось рассказывать матери. Все помнят, конечно, как она возражала против дурацкой затеи, как уговаривала пожить дома на всем готовом, не спешить в самостоятельную жизнь! Какая страстная любовь, скажите на милость, манила ее дочь и куда сия любовь так быстро подевалась?! Что ж, теперь пришло время отвечать за глупые поступки. Надо надеяться, Арина не ждет, что ее мать в сорок три года бросит заведование отделением и превратится в няньку.

Ох, если бы неожиданно заснуть и проснуться уже без ненужной нежеланной ноши. Не идти в районную женскую консультацию, не отвечать на идиотские унизительные вопросы, чтобы в результате получить направление на аборт без обезболивания и минимального сострадания.

Если я не за себя, то кто за меня?

На следующий день вместо занятий Арина пошла на кафедру акушерства и гинекологии и попросила личную встречу с завотделением. Немолодой серьезный дядька немного удивился, но велел прийти через три дня, натощак, третий этаж малая операционная. Он же посоветовал через пару месяцев поставить спираль, чтобы больше не попадать в подобные неприятности.

– А можно сразу поставить спираль, одновременно?

– В принципе можно, но есть опасность воспаления. Я бы не торопился.

Господи, через два месяца опять приходить, опять ждать в кошмарной приемной, раздеваться, улыбаться, дрожать от унижения?

– Нет-нет, пожалуйста, поставьте сразу! Чтобы я вам больше не надоедала. И занятия жалко пропускать.

Вот и все, заснула и проснулась. Короткий кошмарный сон унесся прочь. В тот же вечер отпустили домой, несмотря на кровотечение. Вы же сами хотели сразу поставить спираль! Еще пару дней нездоровилось, поднялась температура, но ужаснее всего казалось вернуться в больницу, словно добровольно войти в камеру пыток. Мама часто любила рассказывать, какой здоровой росла Арина по сравнению с Сережей, как ее не брали ни грипп, ни ветрянка. Вот и на этот раз все прошло само, слава богу. Конечно, если можно благодарить Бога за успешное убийство.

Приглашение на казнь. Виктор

Телефон был совершенно исправен, Виктор Андреевич трижды проверял. Снимал трубку онемевшей рукой, но не прикладывал сразу к уху, а держал полминуты в воздухе, словно мог обмануть судьбу и задержать разочарование. Маневр был совершенно бесполезен еще и потому, что постоянно кто-то звонил – Елена, сослуживцы, Аринка. Даже Муся второй раз деликатно осведомлялась, как он себя чувствует и не нужно ли прислать с Наташей домашний бульон. Высокие отношения! И условия сказочные – отдельная палата с личным сортиром и телевизором, нелепо висящим над головой. Остается надеяться, что хорошо закрепили. Еще недавно крупное начальство не мечтало о подобных условиях, а сегодня каждый разбогатевший мошенник может заплатить и музыку заказать. Лучше не спрашивать, сколько такая красота стоит, но Гуле, надо надеяться, сделали скидку, как сотруднику.

Рука от капельницы давно затекла и лежала вдоль тела никчемным тяжелым бревном. Под кожей расплывался огромный синяк – очередную вену пропороли, эскулапы чертовы. Капли с упорностью часового механизма падали внутри прозрачной бутылки, жутко заграничный пластмассовый барабанчик нежно-голубого цвета отмерял положенное количество нитроглицерина в минуту. Лечащий врач Виктора страшно гордился этим барабанчиком и уже два раза рассказывал, какими правдами и неправдами они достают оборудование. Наверняка напрашивался на благодарность.

Может быть, Артем не смог дозвониться? Каждый раз попадал на занятую линию, очередной разговор с их неугомонными родственниками? Какого черта он не приехал?! Ни позавчера, ни вчера, когда стало особенно худо. Сердце вдруг перестало справляться, вместо воздуха в груди клокотала вода, хорошо хоть быстро откачали. Сказали, что кровь не проходит по забитым сосудам, поэтому начался отек легких. И запросто может повториться. Сегодня после обхода будет решаться вопрос о срочной операции – шунтирование как минимум трех сосудов. В его возрасте – практически конец. У наших мало опыта, за границу не попасть, да и не довезут уже.

В окно постукивал дождь, ненавязчиво, скорее даже весело. И небо отливало серым жемчужным светом. На свете много хороших и уже недоступных вещей – ноябрьский снег, поляна с давно забытыми полевыми цветами, запах грибов в мокром лесу, полный вдох не ценимого прежде воздуха. Дома предпочитал поваляться на диване с детективом, в поездках и путешествиях привычно шагал вперед, посмеивался над эклектикой современных улиц, привычно примерялся к ресторанам и магазинам. Можно ли услышать течение дней? Не музыку, голоса, гудки автомобилей, а невозвратимое неуклонное течение твоей единственной неповторимой жизни? В семьдесят пять лет все становятся философами. Все старые дураки, сумевшие дожить.

Вчера утром Наташа опять сказала, что Артем в курсе дедушкиной болезни, но очень занят в институте. Может быть, молодость всегда равнодушна к старикам? Если задуматься, сам Виктор Андреевич даже отчества деда не помнит. К черту! Себе-то можно не врать, не утешаться бредовыми идеями. Уже несколько лет внук не желает его видеть, не отвечает на звонки, категорически не отвечает. Сначала Виктор старался думать, что глупые мать и бабка настроили парня – мол, другая семья, другие внуки. Нет, пусть обе не отличаются большим умом, но порядочности в этой семье не занимать. Даже бывшая теща Бетти Шнайдер, чистокровная немка, как недавно выяснилось, ни разу не позволила себе упрека или замечания в адрес неверного зятя. Кстати, в ней всегда проглядывала Дойчланд, достаточно увидеть маниакальный порядок в доме и слащавые картинки с розами. Насмотрелся когда-то.

Да, Муся и Наташа который год в два голоса клянутся, что ничего не понимают. Не понимают и не могут добиться от Тёмы вразумительного объяснения. Как хотелось бы самому Виктору ничего не понимать!

Виктор Андреевич с молодости не умел и не очень любил общаться с детьми. О чужих говорить нечего, для ухода за малышами нужны мамки и няньки, но и обе собственные дочери его, скорее, разочаровали. Правда, Наташа недавно удивила, вернее сказать, поразила организаторскими талантами. Создать частный хор в период полной неразберихи и упадка музыкального образования, и не только создать, но начать зарабатывать! Кто мог представить? Но в остальном старшая дочь оставалась копией Муси – те же постоянные страхи и жалобы, юбки ниже колена, разговоры о болезнях. Лучше не вспоминать о ее новом избраннике. Отказаться от блестящего перспективного Коломейцева, пятнадцать лет прожить матерью-одиночкой и наконец привести в дом школьного учителя без собственного жилья! Гуля (какая уж Аглая!), наоборот, на мать совершенно не походила – жесткая, как подметка, резкая, нескладная. Но умная, ничего не скажешь, карьеру построила, кандидатскую защитила, хотя тоже мать-одиночка. Если посмотреть со стороны – нормальные способные тетки, дай Бог другим родителям. Но детьми он обеих плохо помнил, честно говоря. Пеленки, погремушки, сказки про Мойдодыра? – Увольте!

Поэтому и к Наташиной беременности в начале семидесятых Виктор Андреевич остался совершенно равнодушен, только категорически не понимал, зачем приезжать домой на роды и оставлять мужа одного, можно подумать, в Праге бабы не рожают. Понятно, что Илья сорвался, какой молодой мужик не загуляет на свободе?

Только через три месяца после окончательного возвращения Наташи в Ленинград (сначала шли экзамены в консерватории, потом ремонт на даче) Виктор Андреевич выбрался посмотреть на первого внука. С утра купил в ближайшем гастрономе коробку шоколада, в соседнем магазине игрушек – огромного плюшевого медведя с бантом (как раз в Мусином вкусе), предупредил Лену, что вернется к обеду, и отправился на почти забытую Лахтинскую. Да, заехал на полчаса и пропал! Никогда не видел такого потешного парня – морда хитрющая, глаза голубые, как у самого Виктора, черт знает, как эти гены передаются.

Короче, через неделю, посмеиваясь над собой, Виктор Андреевич вновь заехал, потом еще раз, потом еще. Малыш менялся каждый день и каждый день становился все более занятным – строил рожицы, подмигивал, хлопал в ладоши. И все время смеялся, звонко заразительно смеялся, так что все вокруг покатывались со смеху. Удивительно, но в таком маленьком человеке уже просматривались мужество и сила воли, он упорно постоянно учился – садиться, доставать погремушку, строить пирамиду, – и при этом не ныл и не распускал сопли, как положено любому младенцу. Особенно поразительно малыш учился стоять – подтягивался к высокому краю кровати и тут же падал, ударяясь головой о деревянную стенку, опять подтягивался и опять падал, сто раз подряд падал и вставал, пока однажды Виктор не застал его твердо стоящим, с улыбкой во всю физиономию. А потом малец заговорил! Радостно, упиваясь собственным голосом, повторял на разные лады ма-ма-ма, да-да-да и вдруг четко и осознанно сказал – деда! И посмотрел на Виктора! Да, это был его наследник, его повторение и продолжение, черт возьми!

Имя Наталья придумала неплохое – Артем, хотя могла бы и Андреем назвать, помянуть деда Приходько. Виктор вдруг стал часто вспоминать отца, молчаливого, рано поседевшего красивого мужика, с каждым годом все больше чувствовал, что становится на него похож – так же любил аккуратность во всем, не торопился по пустякам, не разговаривал без необходимости. А Артем станет похож на Виктора! У парня уже сейчас явный музыкальный слух, это тебе не Гуля. Лишь бы женщины не занянькали, с Муси станется. Но если приходить и почаще общаться, вполне может вырасти друг и продолжатель дел! Тем более отца он практически не видит, а парню важно мужское воспитание.

В общем, в пятьдесят лет у Виктора Андреевича впервые пробудились родительские чувства. Они ходили с Артемом в зоопарк и на спортплощадку, без лишней болтовни, как и положено мужикам. Тайком от всех прямо на улице съедали по две порции горячих сосисок (Муся бы скончалась на месте!), обсуждали последние новости в детсаде, потом в школе, потом в университете. Артем учился блистательно и прекрасно играл на фортепиано, но все-таки предпочитал точные науки (на радость Мусе, преданной внучке профессора Шнайдера) и сразу после школы легко поступил на математический факультет. Глуповатый выбор в наше время, явно мама с бабушкой посоветовали, но еще не вечер, широта интересов и возможностей только обогащает. Наташа ужасалась и гордилась, словно кукушка, высидевшая орла, страстно обожала сына и даже ухитрилась не испортить его излишней заботой.

И вот два года назад по какой-то никому не понятной причине Артем прекратил общаться с дедом. А его мать и бабка упорно избегали вопросов и старались вовсе не упоминать имени внука. Наконец вчера, когда Виктор немного отдышался от жуткого приступа, всхлипывающая Наталья впервые за долгое время заговорила про Тёму. Мол, мальчик всегда страдал от отсутствия отца (интересно, кто его оставил без отца?), поэтому особенно интересовался историей семьи, сравнивал даты рождения, собирал старые фотографии. А два года назад, ни с кем не согласовывая, уехал в Белоруссию в надежде найти кого-то из ветви Шнайдеров. Больше она ничего не знает. Артем страшно изменился после возвращения, стал молчалив и даже груб, буркнул только, что после массовых расстрелов в годы войны свидетелей не нашлось и даже в архивах не сохранилось имен.

– Где именно он был?! – Виктор постарался дышать как можно спокойнее и незаметно прижал рукой бешеный стук в груди.

– Где-то в Гомельской области. Или в Могилевской. Я точно не знаю.

– Наташа, я тебя прошу, уговори его прийти ко мне! Слышишь, девочка, я тебя умоляю, прийти как можно быстрее, сегодня или завтра! Скажи, что планируется срочная операция, что я могу умереть…

– Папа, господи, почему умереть?! С чего ты взял? Но я скажу, я… я постараюсь, только не волнуйся. Я постараюсь.

Нет, это какую голову надо иметь, чтобы отпустить ребенка к черту на рога, в никому не известную и не нужную Белоруссию?! То пылинки сдувают, то отправляют одного в Чернобыльскую зону, дуры несчастные! Что за архивы, что именно там сохранилось?! Дедрик снимал все подряд, каждый день снимал, гнида, выбирал хорошее освещение, близкий ракурс. И особенно любил дразнить Виктора, все время ловил в объектив и ржал. Сволочь, какая сволочь, он специально чередовал фотографии убитых и виды природы – деревья в снегу, озябших воробьев, пушистую еловую ветку. Перед уходом из области земля наконец отказалась носить эту падаль – Дедрик подорвался на партизанской мине. Не зря так ненавидел партизан, не зря боялся и прятался за спины курсантов – на куски разлетелся, уёбок! А вот куда потом девались его документы, письма, пачки фотографий? Виктор Андреевич вдруг почувствовал, как тяжелая пружина в груди сорвалась и, раскачиваясь из стороны в сторону, заколотила в горло. И сразу стало ясно, что пришел конец… нет!.. Глубокий вдох и остановка, вдох и остановка, спокойно-спокойно, спокойно, словно идешь высоко в горах, туман заполняет легкие, но это не страшно, в горах всегда мало воздуха, главное, успеть спуститься, чтобы рассказать Артему, обязательно рассказать Артему.

Виктора призвали осенью сорок первого, но еще в августе он последний раз повидался с родителями и получил новые инструкции. Как ни странно, с наступлением войны жизнь стала более понятной и нормальной. Он учил немецкий язык, зубрил новое свое имя и легенду (Петр Васильевич Денисенко, 1920 года рождения, родом из Смоленска), тренировался запоминать любой набор имен и чисел. Понятно, что шла подготовка к службе в тылу врага, но мог ли он представить, о какой именно службе пойдет речь? Наконец состоялась первая серьезная беседа-инструкция. Уже не с бесцветным ненавистным Борисом Ивановичем, а со строгим немолодым подполковником.

– На очень важное дело посылаем тебя, товарищ Приходько. Очень важное и ответственное. Это не с пехотой по окопам ошиваться. Большая работа и большое доверие.

Виктору, то есть Петру Денисенко, ставилась задача вписаться в группу перебежчиков и попасть курсантом в немецкую особую разведшколу. Из выпускников школы фашисты готовили профессиональных шпионов, требовалось запомнить «соучеников» в лицо и завоевать максимальное доверие для возможного продолжения работы в тылу врага. Такая вот задача, подвиг разведчика, можно сказать.

– Но есть один серьезный момент, сынок, – вдруг по-отечески вздохнул подполковник, – сразу после выпуска из курсантов разведшколы формируют карательные отряды. Для окончательной проверки, так сказать, чтобы у предателей не было дороги назад и чтоб самим не заниматься грязной работой, не пачкать руки в крови и расстрелах!

– Ка-аких расстрелах?

– Разных. Захваченных партизан, коммунистов, евреев. Враг ни перед чем не остановится. Но мы должны бороться и не допустить, чтобы эти гады топтали нашу землю.

– То есть я могу попасть в карательный отряд и участвовать в расстрелах партизан и коммунистов?!

– Не горячись. Чистеньким быть каждый готов, а вот ты представь, что загорелся лес. Огромный прекрасный лес с ценными породами деревьев. Что делают пожарные? Правильно, вырубают часть деревьев и перекрывают огню ход. Заметь, небольшую часть, чтобы спасти весь лес! На тебя возлагается предельно важная задача – запомнить врагов, не дать им натворить еще более страшных преступлений! А ни партизанам, ни другим нашим товарищам, попавшим в руки врага, ты все равно не сможешь помочь, хоть умри, хоть рядом ляжь. Их все равно расстреляют, а ты провалишь задание и обречешь на смерть новые жертвы. Поэтому стисни зубы и служи!

И он служил. Сначала в небольшой группе и совсем близко от Москвы – на зачистке мелких деревень от коммунистов и евреев. Потом весь отряд перебросили в Белоруссию. Руководил отрядом молодой немец с детским именем Дедрик, младший лейтенант Дедрик Кляйн, а все рядовые оказались русскими. Хотя почему только русскими, там всякой твари по паре набиралось – литовцы, белорусы, хохлы, даже казах один. Тридцать четыре человека, и каждого Виктор запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Хотя нет, подохших натренированная память вычеркивала, стирала, как мел с доски. Но многие выжили, бляди. Выжили до поры до времени, потому что он их узнавал любыми – переодетыми, лысыми, постаревшими.

Еще в разведшколе он начал в уме делить курсантов на три условные группы – мстители, трусы и садисты. Мстители обычно происходили из семей кулаков и врагов народа, все как один ненавидели советскую власть и верили в справедливость немецкого нападения. Они ломались после первых же акций, тряслись от ужаса и отвращения, отказывались стрелять в женщин. Один из Витиного отряда сразу покончил с собой, двоих расстрелял Дедрик, остальные смирились, постепенно озверели и стали неотличимы от трусов. А трусы попадали в основном из пленных, не вынесших голода и страха смерти, документы они подписывали со слезами, но потом быстро втягивались в службу и гораздо реже погибали, чем мстители. Самая мерзкая, хотя и небольшая категория – садисты – даже немцев приводила в ужас. Отбросы человечества, жуткая ошибка природы, они получали удовольствие от убийства, издевались над голыми женщинами, поднимали на вилы детей. Одного такого ублюдка кто-то из курсантов задушил ночью, но даже Дедрик не стал докапываться и искать виновных.

Самое отвратительное, что Дедрик избрал его в любимчики.

– Петья, – радостно орал он по утрам, – иди суда, я тиба ибать!

Нет, до насилия дело не доходило, этот гад больше придуривался, мог ущипнуть для смеху за задницу или потрепать по щеке вонючей ладонью. Больше всего Дедрик обожал фотографировать – все подряд, но в основном идущих на казнь или уже убитых людей. Он заставлял Виктора позировать на фоне трупов с винтовкой наперевес и потом ржал с другими немцами – вот он настоящий русский солдат, красавчик и убийца!

Про расстрелы евреев в Белоруссии ни сразу после войны, ни через много лет Виктор Андреевич не вспоминал. Вернее, вовсе не помнил. Словно резинкой стерли, как и морды погибших предателей. Только иногда всплывали в ночном кошмаре толпы кричащих раздетых женщин. Зачем, зачем они всё шли и шли, зачем соглашались раздеться, зачем несли детей, зачем вообще родились на свет?! Но ни деталей, ни лиц, ни даже названий деревень. Только один из последних дней зачем-то стоял перед глазами. Когда практически все закончилось, когда пришел приказ о переводе в немецкий тыл и его ждали чистые ответственные задания и даже Тегеранская конференция!

Уже на выходе из навсегда умершего поселка с дурацким шамкающим названием Дедрик велел проверить крайний дом. Надо признать, нюх у него был волчий, безошибочный. Виктор распахнул висящую на одной петле дверь и уперся взглядом в огромные страшно знакомые синие глаза. Белесая девчонка лет пятнадцати молитвенно сложила руки:

– Дяденька, отпустите меня, отпустите! Никто не узнает, я на еврейку-то совсем не похожа.

Кого напоминали ее глаза, он никак не мог сообразить, со всей своей прекрасной хваленой памятью не мог сообразить, только тупо смотрел на девочку, а в окно через объектив фотоаппарата на них обоих пялился довольный Дедрик. И Виктор прекрасно знал, что будет дальше, как ее схватят, разденут, разложат на грязном полу… И он выстрелил в упор. Единственное, что еще мог для нее сделать.

И тут же понял, это были глаза его матери. Именно такие, совершенно синие, будто нарисованные детским карандашом.

Операцию назначили на восемь утра, и Виктор Андреевич ждал весь вечер и всю ночь, хотя ночью в больницу никого не пускали, и с раннего утра неотрывно смотрел на дверь. Артем, его наследник, его продолжение. Он поймет, нужно только получше объяснить, обязательно получше объяснить, что другого выбора не было. Или все-таки был другой выбор? Например, застрелить не девочку, а Дедрика. Застрелить Дедрика, но при этом провалить задание? Что перетянет на Божьих весах? Нет, ему нужно просто увидеть Артема! Пусть посидит рядом, обнимет деда, расскажет что-нибудь смешное, например, габровские анекдоты (право, какая дурацкая книжка!). Да, именно габровские анекдоты, и они тут же примутся хохотать во весь голос, как два пацана – Тёмка и Витька, и застарелая тайная мука покинет наконец Витькину заблудшую душу.

И когда дали наркоз, он еще успел загадать, что увидит своего мальчика, обязательно увидит, и все верил и верил, ждал и ждал, пока из наплывающего небытия на него не глянули прозрачные синие глаза.

Долгое прощание. Муся

И еще некоторые говорят, что високосный год не отличается от обычного! Сначала умерла мама. Пусть в очень преклонном возрасте, восемьдесят восемь лет, ровесница века, но разве для родных есть возраст? Милая мамочка, вечная труженица. Какая разница, сколько в доме комнат и где стоит ванна, если в духовке поспевает шарлотка, на столе приготовлена скатерть для гостей, играет пластинка и твои чудесные девочки танцуют, взявшись за руки. С любой царапиной, обидой, счастливой и несчастной любовью было куда бежать, кому уткнуться в теплые колени.

Мамочка, твоя Муся вдруг потерялась, бродит одна-одинешенька, перебирает старые фотографии. Кому рассказать, как болят по утрам колени, как колотится сердце на лестнице, сколько ни стой на каждом пролете. Вот ведь каким высоким стал наш чердак! Но все-таки хорошо, что ты ушла раньше и не узнала, какое горе нас ожидало. Мамочка, Ася овдовела! Ася-Асенька, младшая сестренка, болтушка, кокетка. Все бы ей смеяться да танцевать. А почему и не потанцевать с такой фигурой, еще вчера никто шестьдесят не давал, в крайнем случае – сорок восемь. Почему Господь выбрал доброго, всеми любимого Маркусика, разве мало дураков и пьяниц? Почему упала на нашу девочку жестокая вдовья доля? Конечно, Дина хорошая дочь, но дети не могут заполнить одиночества, да и не должны, им еще предстоит пережить свое горе. Вот и Наташа дождалась своего учителя, и Тёма собрался жениться, только твоя Муся никуда не собирается и ничего больше не ждет.

А помнишь, как ты испугалась, когда я привела Виктора? «Он слишком хорош, моя девочка». Витя, к счастью, не понимал немецкого, хотя, какая разница? Красивый мальчик, мечтавший об оперной сцене, ему бы родиться в другом веке и другой семье, сочинять стихи, рисовать акварели, носить бархатные панталоны и батистовые рубашки с бантом, а досталось только скудное детство в Колпино, общежитие и война. Наверное, он ждал от жены понимания и любви, а тут крошечная Наташа, пеленки, стирка, тесная квартира с родственниками. Страшно признаться, я ведь почти не удивилась, когда узнала про Елену. Он ушел раньше, вернее, уходил все два года, что мы прожили вместе. Долгое-долгое прощание.

Однажды, Наташа уже училась в четвертом или пятом классе, Виктор вдруг пришел в гости. Днем, когда заведомо никого не застать – Ася и Марк на работе, мама с маленькой Диной в скверике. Муся была немного простужена и взяла больничный, какое счастье! Она постаралась не выразить удивления, увидев бывшего мужа, подала чай, домашнее печенье с орехами, рассыпчатое, его любимое. Витя молча склонил голову и поцеловал ей руку.

Нет, он не был счастлив в своей прекрасной новой жизни, с красавицей женой, квартирой и дачей! Витенька, любимый, что ты хочешь сказать? Почему пришел? Тебе нездоровится, неприятности на работе, просто устал? Разве спросишь! И он не ответит. Посидел полчаса, потом заспешил, набросил длинное пальто из дорогого твида, потерся щекой о ее щеку, как в первые дни их романа.

Потом он еще приходил несколько раз, так же ненадолго, так же молча. Какое счастье, что родился Тёма! Господи, разве можно что-то добавить к рождению внука, любимого с первого мгновения мальчика, Наташиного сына?! Оказалось, счастье, как и горе, не знает пределов! Пусть Витя не всегда был внимателен к Наташе, пусть жил с другой женой и дочерью, но Тёмочка, их общая кровь и общая радость, сблизил деда с бабкой до полного ощущения семьи.

Господи, что случилось в Белоруссии?! Почему Артем из нежного солнечного ребенка вдруг превратился в озлобленного чужого человека? Наташа клянется, что не знает. Виктор много раз звонил, пытался встретить Тёму возле университета – никакой реакции! Наступило очередное прощание, никто не спешил с тортом и шахматами, подаренный когда-то глобус валялся в прихожей.

На юбилей к деду Артем не поехал категорически. Муся сидела одна. Пыталась представить праздничный стол, Елену Сергеевну в каком-нибудь нелепо нарядном платье с глубоким вырезом, покупные закуски на красивых тарелках. Позвонила Наташа и сказала, что заедет ненадолго после гостей. Она не любила бывать у Чудиновых, но и отказаться в такой день невозможно! Накануне вместе с Мусей выбрали в подарок прекрасные запонки из черненого серебра. Хоть как-то сгладить Тёмины выходки.

– Надеюсь, ты без Петра Афанасьевича?

– Мама, успокойся! Петр заедет к Гуле за книгами и будет ждать меня дома.

Господи, после развода с Коломейцевым Наташа пятнадцать лет жила одна, никто ей не подходил, никто не нравился, хотя и Ася пыталась знакомить, и Мусины подруги. А в результате выбрала совершенно никчемного человека! Дарить цветы и красиво снимать шляпу не единственное, что требуется от мужчины. Всю жизнь проработал учителем в школе, даже до завуча не смог дорасти! Очень благородно оставить бывшей жене дом и все сбережения. А Мусина дочь в сорок лет должна уходить на съемную квартиру!

Как одиноко стало в доме без Наташи. Как ужасно одиноко.

Дождь начинался и стихал, не сильный, но очень тоскливый. Огромная круглая луна светила прямо в окно. Конечно, при полной луне тяжело и страшно на душе, лучше не смотреть! Наташа приехала усталая, сбросила выходные туфли, забралась в кресло, подтянув под себя промокшие ноги. Какая чудесная привлекательная девочка выросла! Все больше становится похожа на отца. И такая умница, никто не верил в ее затею с хором, глупая мать ворчала без конца, а получился прекрасный коллектив, недавно записывали для телевизионной программы. Главное, ей прилично платят, недавно вместе ходили выбирать чудесный норковый палантин. Муся всю обратную дорогу налюбоваться не могла на свою красавицу! Не сравнить, между прочим, с грубоватой толстой Гулей. Ничего, Тёма подрастет, перебесится, Виктор опять станет приезжать, пить чай с шарлоткой по маминому рецепту. Опять станем обсуждать политику, Тёмины выпускные экзамены, Наташины успехи. И вернется тихая хорошая жизнь.

Наташа позвонила через неделю, в самое неожиданное время, Муся прекрасно помнила, что с десяти до двух у нее репетиции.

– У отца тяжелый сердечный приступ с отеком легких. Госпитализировали в кардиологию, ждут завотделением. Елена Сергеевна и Гуля уже там, я поеду через полчаса, буду держать тебя в курсе. Да, попробуй все-таки уговорить Артема!

Муся сидела у окна, смотрела на полную луну. Она ничего, совершенно ничего не могла сделать! Ни приехать в больницу, где ждали Елена Сергеевна и Гуля, ни позвонить хотя бы на мгновение. Ни обнять, ни защитить, ни спасти.

Горе от ума. Артем

Приглашение поступить в аспирантуру сразу после окончания университета мама и Муся приняли с большим восторгом. Цветы запоздалые, как сказал бы Сашка Цейтлин. Несомненно, маме виделась для единственного сына карьера ученого, профессора математики или физики (она не очень различала), лекции в переполненной студентами аудитории (обязательно – амфитеатром!), уютная квартира в старинном доме с роялем и огромной во всю стену библиотекой. А еще лучше загородная усадьба, этакое Шахматово, флоксы и хризантемы, чай на террасе, теплый свет лампы, интересные содержательные разговоры с гостями, тоже профессорами или, по крайней мере, музыкантами. Многие годы мама страстно и, как ей казалось, в глубокой тайне мечтала, что у них с Тёмой сложатся такие же отношения, как у Сашеньки Бекетовой с Блоком. Все совпадало – ранний неудачный брак, воспитание мальчика в семье дедушки профессора, непостижимая внутренняя связь между матерью и гениальным сыном. Наверняка во времена юного студента Шнайдера путь в науку являлся достойным и уважаемым. И наверняка подкреплялся достойной зарплатой.

Ровно за год до окончания Тёмой университета, в июле 1992 года объявили свободный курс рубля, и цена доллара с официальных шестидесяти копеек подскочила до 125 рублей. А сегодня, в девяносто третьем, доллар стоил уже 1300 рублей, и знающие люди ожидали дальнейшее стремительное обесценивание – в два, а то и в три раза. Мусины накопления в размере пяти тысяч рублей, которыми она страшно гордилась и завещала Тёме на покупку квартиры, в одну минуту превратились в пыль, еле успели потратить на стиральную машину. Стипендия аспиранта, повышенная в 1993 году специальным указом президента, предоставляла шанс не умереть с голоду. Доценты и даже профессора оценивались не выше служащего на автозаправке. И в то же время сосед по дому, туповатый парень, с девятого класса бросивший школу, открыл вдвоем с напарником частный ремонт автомобилей и купил квартиру в престижном, обратно переименованном в Графский переулке, который, кстати, раньше назывался Пролетарским.

То есть новая жизнь требовала нового подхода к трудоустройству, и путь в науку, как мечтали мама с Мусей, явно сюда не вписывался.

Кстати, мамин хор, к ее великой радости и гордости, стал одним из самых востребованных детских коллективов! Началось с того, что пожилой концертмейстер перенес инфаркт и ушел на пенсию, и мама со своим консерваторским образованием решила развивать сразу два направления – программу а капелла, то есть только пение текстов без аккомпанимента, и инструментальную программу, но в голосовом исполнении. Оба направления были не новы, но тексты на немецком и итальянском в исполнении совсем маленьких детей звучали по-настоящему божественно, а когда звонкие детские голоса в полном соответствии с гармонией сплетались в струнные квартеты и трио и потом переходили к «Болеро» Равеля, весь зал вставал. Детям особенно нравились почему-то трехголосные инвенции Баха, они с упоением вели свои партии так тонко и чисто, что у зачарованных слушателей перехватывало дыхание и даже Тёма однажды чуть не прослезился. Желающих записаться в хор с каждым днем становилось все больше, и мама решилась наконец поднять плату, что никого не удивило.

Петр Афанасьевич тоже успешно трудился в школе, которую недавно переименовали в лицей, и хотя его зарплата далеко не достигала маминой, они жили вполне сносно и даже съездили в отпуск в Венгрию. Но, к сожалению, продолжали жить в съемной квартире, накопить на собственную при растущей дороговизне не было никаких шансов. Чердак на Лахтинской к ужасу Муси давно требовал ремонта, ступени на лестнице стерлись, штукатурка отваливалась кусками размером с тарелку, и Артема не покидало чувство вины, когда его беспокойная бабушка, останавливаясь после каждого пролета, тащила наверх авоську с продуктами. К тому же жить с ней в одной квартире становилось все труднее, приходилось отчитываться за каждый шаг, а позднее возвращение Артема домой превращалось в психическую атаку со слезами и валокордином.

Отдельная проблема, впрямую связанная с местом жительства, состояла в том, что у Тёмы не складывались отношения с женщинами. В школе ему сначала нравилось быть младшим, девчонки относились с подчеркнутой заботой, обнимали и угощали пирожками, будто он моложе не на год, а на все десять. Но со временем такие шуточки стали здорово раздражать, особенно когда Саша Цейтлин застенчиво признался, что у него с Катей Зайцевой было уже два раза и что это полный кайф! Конечно, Саша жил с родителями, которые с утра уходили на работу, а по выходным любили уезжать к родственникам на дачу. Это вам не бдительная Муся с горячим обедом в любой час дня и ночи.

С поступлением в университет ситуация практически не изменилась. Не считая навсегда запомнившейся поездки с Сашей «на практику» в Белоруссию, Артем уезжал только один раз – в 92-м году к Дине и тете Асе в Израиль. Можно не говорить, что Ася оказалась достойна своей старшей сестры и ни разу никуда не отпустила Артема без сопровождения – будь то экскурсия или просто прогулка по набережной в Тель-Авиве. Двоюродный брат Ленька из бледного питерского мальчика превратился в бравого загорелого и абсолютно самостоятельного парня в тельняшке и кроссовках на босу ногу, на полголовы выше самого Тёмы. Леня учился в Акко в морской школе и ночевать приезжал только два раза в неделю, но они успели подружиться и почувствовать трудно объяснимое кровное родство. Они даже внешне походили друг на друга, в первую очередь голубыми глазами и шнайдеровским выдающимся носом, но в Лёне сразу чувствовалась другая степень свободы, на которую не посягали ни мать, ни бабушка. Тем более Дина, к изумлению питерской родни, за прошедшие четыре года успела родить аж двух сабр, как их называли родители, хорошеньких кудрявых хулиганок Майю и Мири. Оказалось, сабра – красивое местное дерево с жесткими цветами-колючками, и рожденный в Израиле ребенок считается на него похожим – такой же колючий, независимый и прекрасный.

Если бы посторонний человек спросил тогда Артема, как ему нравится Израиль по сравнению с Россией, он бы смог только рассмеяться – можно ли сравнить заиндевевшую ель в глубоком сугробе и длинную, как столб, не дающую тени и покоя пальму? Тетя Ася, Дина и ее муж Гриша изо всех сил хвалили местную жизнь, солнце и вечное лето (ты подумай, в ноябре 22 градуса!), прекрасные продукты и теплое море, но все время пробивалась тоска по прошлому – то вдруг в разговоре всплывала Мариинка, то Летний сад и Русский музей, даже простой Лиговский проспект казался из Израиля верхом архитектурного совершенства.

Артем бродил в сопровождении Дины по Хайфе и Тель-Авиву и поражался четырехэтажным облезлым домам-коробкам, замусоренным тротуарам, толстым крикливым женщинам в обтягивающих рейтузах. На минутку представил здесь маму с ее любовью к холодному серому морю, тишине и навсегда заведенному порядку. Норковый палантин на пляже!

И в то же время поразительно хотелось вписаться в беззаботную пеструю толпу, так же бродить вдоль набережной, покупать жареные орехи и початки кукурузы, пить гранатовый терпкий сок, выжатый у тебя на глазах смуглым и красивым, как бог любви, парнишкой в шортах и шлепанцах. Отдельно поразили девочки – загорелые, голоногие, в наглых разноцветных лифчиках, слегка прикрытых майками, с обалденными гривами длинных кудрявых волос. Артем разговорился с одной такой лахудрочкой:

– Нет, не родилась, родители привезли в два года. Нет, не из Русия, а из Молдова. С бабушка говорим дома на русский, но это ужас, все слова шипячие.

– Какие? – не удержался Артем.

– Шипячие и трещатые и ужасно длинные: уходя-щая, говоря-щая, бибе-лиотека, бено-запыравка.

Артем уже хохотал во весь голос, а она все продолжала:

– …препо-даватель, само-обрезование.

Потом все-таки перешла на английский. Нет, пока нигде не учится, продает мороженое. Ой, совсем не вкусно, через два дня не можешь смотреть! Учиться? А зачем сейчас решать, когда впереди еще два года армии! Потом? Потом поедет в Австралию. Многие ребята стремятся в Азию или Южную Америку, а ей хочется именно в Австралию. Ха-ха, не только кенгуру, просто интересно, другая сторона Земли!

Она потрясающе смеялась, белоснежные зубы чуть выдавались вперед, и губы казались пухлыми, африканскими.

Нет, замуж раньше тридцати не собирается. Ну в двадцать восемь. И только не за русского! Мама говорит, что русский муж – натуральный саудовский шейх, ни на что не годится! Вот ты, например, умеешь готовить? А с детьми играть? И сколько детей хочешь иметь? Наверняка одного!

Что ж, если быть честным, Артем никогда даже не задумывался, откуда берутся обед, чистые глаженые рубашки, свернутые в аккуратные клубочки носки. Муся и мама готовили и убирали, это считалось нормальным, все вокруг так жили. И по поводу детей. Да, он представлял одного ребенка, да и то с трудом. Собственно, у всех по одному ребенку – у Муси и Аси, у мамы, почти у всех маминых подруг. Чертовщина!

Он вернулся домой со смутным чувством неприятия и белой зависти. Ясно одно – нужно много, очень много зарабатывать. Только так можно добиться независимости. И при этом обязательно выделить время для поездок по миру. Вот чего он хочет больше всего на свете – независимости и путешествий! И потом возвращаться домой, в прекрасный любимый город. К любимой женщине.

В поисках работы главным пунктом оказалось знание английского языка, а вовсе не диплом с отличием. В то страшное лето девяностого года, сразу после возвращения из Белоруссии, Саша предложил Артему вместе записаться на двухгодичные очень профессиональные и серьезные курсы английского. Не исключено, что он попробует переехать в США по линии еврейских беженцев. Артем огорчился, но не удивился. Знакомые вокруг все больше разделялись на две противоположные группы – одни считали, что нужно как можно быстрее бежать из Союза, пока опять не закрыли границы, а другие радовались, что сброшено иго коммунизма и открывается новый исторический период с большими перспективами именно в России. Вот и в Сашином доме не утихали споры и даже скандалы на тему эмиграции. А началось с того, что старшие Цейтлины собрались подать документы в Германию, поскольку с 1990 года ГДР, а потом и объединенная Германия разрешила советским евреям переселяться в статусе беженцев, то есть с получением медицинской помощи и жилья. В Ленинграде эта акция пользовалась особой популярностью, поскольку переселиться в европейскую страну с привычным климатом казалось намного легче и приятнее, чем в Израиль с его постоянными войнами, безумной жарой и безумным языком. Но Саша встал насмерть. Он кричал, что дедушка переворачивается в могиле, что родители плюют на память погибших в Шамово, что только самые толстокожие никого не потерявшие в войну евреи могут добровольно переехать на родину фашизма, потому что пепел сожженных не стучит в их холодное сердце. Артему было жалко Сашу, жалко его родителей, переживших блокаду, они элементарно устали от пустых прилавков и равнодушных врачей, мечтали пожить в хороших условиях и сделать отцу операцию на сердце. Ему хотелось крикнуть Саше, что нельзя судить всех немцев, что его прабабушка Бетти, была святым человеком, что убийцы не имеют национальности. Но он молчал, потому что больше всего на свете боялся напомнить другу о человеке с автоматом на старых фотографиях в забытом богом краеведческом музее Могилевской области.

В конце концов родители Цейтлины решили, что Саша уедет один, устроится на работу и потом вызовет их к себе. Но хотя бы в Америку, а не в Израиль, где папино сердце не вынесет жары.

Одним словом, курсы принесли двойную пользу: с одной стороны, три раза в неделю по три часа Артем скрывался от расспросов и увещеваний семьи по поводу разрыва с дедом, с другой – выучил английский язык на уровне свободного владения! Конечно, он тоже не раз задумывался об отъезде заграницу, но как только представлял себе мамин хор а капелла, Петра Афанасьевича с любимым томиком Фета, Мусю в каракулевой шубе с потертыми манжетами, становилось ясно, что с такой командой на дачу выехать сложно – не то что в чужую страну!

И вот прошло три года, Саша уехал в Чикаго и устроился лаборантом в Иллинойский технологический институт в надежде в дальнейшем попасть в магистратуру, а Тёма нашел очень удачную работу! Как ни странно, информация пришла от Петра Афанасьевича – один из его бывших учеников рассказал, что серьезной фирме требуется толковый математик со знанием иностранных языков.

Кстати, сын самого Богоявленского успешно защитил диссертацию по новым направлениям в экономике и получил приглашение на ставку доцента в Таллинском университете. Серьезное везение, поскольку Прибалтийские страны, и особенно Эстония, становились все более независимыми, почти европейскими. Конечно, если не придираться к неизгладимой совковости сферы обслуживания и общей облезлости.

– Потому что, в отличие от Коломейцева, Петр Афанасьевич поддерживал сына во все годы учебы!

Это была мамина больная тема. К счастью, с началом работы в новой фирме вопрос о финансовой помощи со стороны отца стал абсолютно неактуальным. Потому что Артему предложили огромный оклад! Примерно в четыре раза превышающий его собственные мечты и планы.

Фирма, где он начал работать, арендовала небольшое, прекрасно оборудованное помещение на берегу Мойки, с суровым охранником на входе, но без какого-либо внятного названия. Как объяснил Артему его непосредственный руководитель Андрей Федорович, они выступали посредниками между крупными предпринимателями и банками, оформляли покупки по безналичному расчету, а также долевые вклады и ссуды. Работа оказалась несложной, и вполне хватило бы знания математики за девятый класс, но огромное количество документации занимало весь день, а иногда и часть ночи. Понятно, что вся информация являлась закрытой для посторонних, да и кому он мог рассказать, разве только Мусе!

Иногда руководство фирмы устраивало корпоративы, то есть красиво обставленные вечеринки в небольших, но дорогих ресторанах, где вскоре очень просто решилась проблема Тёминой затянувшейся девственности. Две секретарши, а также несколько длинноногих похожих, как близнецы, блондинок, специально приглашенных на мероприятие, были веселы и беззаботны, не потребовалось больших усилий, чтобы оказаться наедине с одной из них в уютной нише того же ресторана. Девушка, в отличие от взмокшего неловкого кавалера, прекрасно понимала, что снимать и как повернуться, поэтому уже через полчаса слегка помятый Артем вернулся в зал с чувством сытости и легкого омерзения, словно съел на голодный желудок огромный приторный торт. Стыдно вспомнить, но подобные приключения повторились еще несколько раз, что поделать, если для настоящих романов и любви совсем не оставалось времени.

Они познакомились, как ни смешно, тоже в ресторане, модном, недавно открывшемся на Невском элитном ресторане, где Артем отмечал с коллегами квартальную премию. Премия очень вовремя помогала закончить ремонт и плюс к тому – определиться с планами на отпуск. Да, он купил квартиру! Страшно удачно, совсем недалеко от их старого дома на Лахтинской. Довольно давно, уже лет пятнадцать назад, там снесли разрушенное еще в войну здание и построили вполне современную башню. Мама не раз говорила, как ей нравится этот дом и как, наверное, удобно жить с лифтом и мусоропроводом. И вот, прошу любить и жаловать, собственная двухкомнатная квартира на десятом этаже! Главное, прежние жильцы торопились с отъездом и практически не торговались. При получении ордера Муся тихо расплакалась – она никогда не сомневалась, что любимый внук станет ценным специалистом и состоятельным человеком и что он обязательно покинет скудную старую жизнь на чердаке! Теперь она может спокойно умереть.

Мама со страстью занялась ремонтом! Нужно было решить несколько важных вопросов – выбрать деревянные шкафчики для кухни или более практичные, но менее красивые пластиковые? Голубую плитку в ванную или белую но с нарядным цветным ободком? И наконец, стелить ли дорогой дубовый паркет во всей квартире или в спальне оставить старые доски и накрыть ковром от стены до стены? Бабушка выступала главным советчиком, немотря на то что настроение ее несколько раз в день переходило от восторга к отчаянию и обратно. Впервые в жизни беспокойная заботливая Муся оставалась жить совсем одна, и перспектива так ее ужасала, что даже жизнь под одной крышей с Богоявленским казалась более приемлемой. Она почти решила предложить Наташе вернуться на Лахтинскую, пусть даже с Петром Афанасьевичем, но Артем ловко сменил тему, потому что у него была совсем другая идея.

Итак, они познакомились в ресторане. Не в театре или филармонии, не на выставке импрессионистов, а в дорогом модном ресторане на Невском, такая вот случайная ничем не объяснимая нелепость. Девушка за маленьким угловым столиком сидела совершенно одна, без сигареты и бокала вина, как сидят обычно девушки в баре, и явно никого не ждала. Артем даже на мгновение подумал, что это секретарша Андрея Федоровича. Идиот! Она так же походила на секретаршу шефа, как сам Андрей Федорович на их охранника Колю. Застенчивая, еле заметная улыбка, тонкие кисти рук, почти невидимый лак на ногтях. И чуть выступающие, манящие взгляд бугорки груди под тонкой блузкой. Почти незаметные складки у рта помогали понять, что перед вами прекрасная женщина, а не двенадцатилетняя девочка, случайно заглянувшая во взрослую жизнь. Официант склонился в полупоклоне, поставил на столик вазочку с фруктовым салатом. Музыка заиграла что-то грустное, пьяно-щемящее, и Тёма, обычно не выносивший ресторанные мелодии и танцы, вдруг поспешно направился в сторону незнакомки, поклонился и протянул руку. И тут же подумал, что кланяться официант умеет лучше.

Да, никого не ждет, вдруг стало грустно и захотелось побыть среди людей. К тому же у нее завтра день рождения, пусть будет иллюзия праздника. Валентина. Ужасно старомодное имя, но так назвали в память о бабушке. Только год назад переехала, мама и отчим живут в Смоленске, и она жила в Смоленске, училась на экономиста-бухгалтера – ненужная невыносимая жизнь. Все бросить не страшно, страшно остаться и никогда не узнать, чего ты достоин на самом деле! Ничего не объясняла, просто собралась и уехала, кто сможет понять, что твоя мечта не повышение зарплаты или собственная квартира, а школа живописи? Очень хочется освоить рисунок на шелке. И акварель, самое главное – акварель! Почти прозрачная, без этого грубого мазка и толстых слоев масла на холсте. Где же учиться живописи, если не в Петербурге. Возлюбленный город, как возлюбленный человек, – единственный на всю жизнь!

Сотрудники весело пялились, понимающе улыбались. На мгновение подумал пригласить ее за общий стол, но тут же стало стыдно непристойной дороговизны закусок, ополовиненых тарелок с икрой и семгой. Еще приставать начнут, черти пьяные. Валентина (какое певучее нежное имя!), словно услышав его мысли, вдруг заторопилась, заспешила домой – родители должны звонить с поздравлениями, да и пора, пока поймаешь такси. Артем рванулся за курткой, отодвинув гардеробщика неловко подал легкую недорогую шубку, зашарил по карманам в поисках ключей от машины. И совершенно забыл записать ее телефон!

Она снимала комнату в Кузнечном переулке. Так повезло, что соседи – старые ленинградцы, очень деликатные и почти не мешают. Артем хотел припарковаться, но Валентина уже легко скользнула из машины, чуть коснулась его щеки нежными горячими губами. Нет, подниматься ни к чему, зачем вам такое грустное зрелище? И все, и убежала, растаяла в темноте, он даже не успел ответить.

Почти до утра Артем не мог заснуть. Вспоминал пушистые очень светлые волосы, ускользающую музыку, нежное дыхание на щеке. Господи, не дай разнять объятья! Пытался все-таки задремать хотя бы на час, закрывал глаза, и тут же наплывало нестерпимое желание, губы пересыхали, рука тянулась к ее груди – почти физически ощущал теплую нежную кожу и напряженный сосок. Как он мог уехать?! Словно последний кретин уехал, не спросил ни фамилии, ни номера квартиры. И даже телефон не записал. Даже телефон!.. А вдруг она исчезнет, переедет в другой дом, вернется в Смоленск?! И он ее больше не увидит, не найдет, потеряет навсегда, как теряют тупые безмозглые болваны лучший единственный шанс в своей жизни.

Розы в такой ранний час были непомерно дороги, но он не задумываясь выбрал семь штук с самыми длинными стеблями и капельками влаги на лепестках. Счастливое число. Какое счастье, что она сказала про день рождения, не так дико заявиться в шесть утра. Какое счастье, что запомнил подъезд, что дверь выходила во двор, что пожилой дядька с пакетом мусора в руках вывел гулять мелкую тощую собачку. Старик молча кивнул в сторону парадного – четвертый этаж, правая дверь. Под звонком висел перечень жильцов, он сразу нашел: Валентина Самохина три звонка, и, еле сдерживая дрожь в руке, нажал: раз, два, три! Она открыла так быстро, будто заранее знала, знала и понимала все, что с ним проиходит. Даже то, что он не закрыл автомобиль и не выключил зажигание.

Из машины в лифт Артем перенес ее на руках, не ступать же на снег в домашних тапочках! Горячие бедра под тонким халатом обжигали руки, он еле дождался медленно ползущей кабинки, еле пережил бесконечную смену цифр – пятый, седьмой, восьмой, десятый! Не помнил, как открыл дверь, чуть не поскользнулся на новом паркете (все-таки мама поменяла и в спальне!). Твоя единственная женщина не станет жеманничать и повторять ненужные слова, не отправится на кухню или в душ, а только молча раскинет руки и застонет в объятьях, и душа твоя улетит и вернется, сто раз улетит вместе с ликующим телом и вернется, и обретет наконец восторг и успокоение.

– Я никогда больше тебя не отпущу! Никуда и никогда!

Господи, как она смеялась, как прижималась пылающей щекой к груди. К его грубой мужской груди, недостойной такой награды.

– А как же ты пойдешь на работу? Спрячешь меня за пазухой?

– Да, спрячу!

– А как же я буду рисовать?

– Так и будешь рисовать, у меня за пазухой. В крайнем случае в моем доме. Только не вздумай опять ускользнуть.

– А если ускользну? Улечу, как Снежная королева, или растаю, как Снегурочка? Ты будешь сердиться?

– Нет, я никогда не буду на тебя сердиться. Я просто умру.

На следующий день они отказались от комнаты в Кузнечном переулке. Хозяйка, начала было ворчать, но Артем не торгуясь заплатил за месяц вперед и тут же забрал вещи. На губах горел аромат ее кожи, руки начинали дрожать при одном воспоминании о запрокинутой в поцелуе голове и копне светлых волос на подушке. В субботу они отправились за покупками, долго бродили, взявшись за руки, любовались на золоченую мебель с гнутыми ножками, хохоча вспоминали Кису Воробьянинова. В конце концов Валя выбрала зеркало с тумбочкой и лампу волшебного персикового цвета, словно специально под цвет ее лица. Уже стемнело, мягкий пушистый снег кружился в свете фонарей, и вместе с ним кружилась голова, и хотелось закрыть глаза и поверить наконец, что это не сон. Машина легко тронулась с места и понеслась по проспекту.

Они поженились в начале марта. Валя очень хотела настоящее свадебное платье из дорогого салона – только один день побыть принцессой, только несколько часов. Артем безоговорочно соглашался, хотя больше всего любил ее коротенький сарафан на лямочках, открывающий ноги и хрупкие плечи. Муся никак не могла выбрать между строгим нарядом из шерсти и шелковым, но устаревшего фасона, и на всех обижалась. Мама в темно-синем невозможно элегантном платье и Петр в замшевом пиджаке с темно-красной бабочкой несомненно стали украшением праздника, особенно на фоне бесцветной Валиной матери и отчима в траурном черном костюме. Больше Тёма ничего не запомнил, кроме очень громкой музыки. Только когда остались наконец одни и Валя в чем-то кружевном, жутко соблазнительном (как будто можно было еще больше его соблазнить!) улыбнулась и откинула на край кровати мешающую подушку, он понял – да, сбылось!

Страшно поверить, но в свои двадцать шесть он имел все – высокооплачиваемую работу, японский автомобиль, собственную квартиру и самую нежную и очаровательную женщину, какую только можно пожелать.

Потом Артем много раз пытался вспомнить, когда появилось неясное чувство тревоги и близкого несчастья? С чего началось? Может быть, с неприятностей на работе? Нет, фирма процветала, Артему дважды повышали оклад (было страшно подумать, сколько зарабатывает сам Андрей Федорович), но от тупой многочасовой гонки болела голова и все больше нарастало чувство отвращения. Бухгалтер с красным диплом! Андрей Федорович располнел, заматерел и брался теперь только за очень крупные договоры. Артем старался не задумываться о проходящих через его руки суммах – пятьдесят миллионов долларов, сто пятьдесят, пятьсот. Появлялись никому не известные названия фирм, с которыми уже знакомые клиенты, и целые предприятия заключали миллионные контракты, потом эти фирмы исчезали, как фантомы, валюта уходила в иностранные банки, в своем кругу данные операции назывались обналичиванием или, еще проще, отмыванием денег. Достаточно финансового техникума, а не красного диплома ЛГУ, чтобы разобраться. Андрей Федорович, глядя на каменное лицо Артема, зло усмехался:

– Да, мой мальчик, считай, что ты на Уолл-стрит 1920 года, начальный капитал делается именно так. Они раньше начали и сегодня позволяют себе забыть. Будь спокоен, мы тоже забудем!

Если бы можно было забыть прямо сейчас! С каждым днем ненавистной работы все больше хотелось куда-то уехать или улететь, да, улететь очень далеко и высоко, неспешно пожить на берегу просторного горного озера, посидеть с удочкой или просто поваляться на поляне. Почему-то именно озеро вставало перед глазами, огромное зеркало воды с отраженными горными вершинами и бескрайними зарослями травы и цветов. Но все коллеги и знакомые «их круга» с упоением говорили только о покупках – новых автомобилях, антикварной мебели, бриллиантах. И в поездках ценили только модные курорты, роскошные отели и бассейны, голубые от плитки и растворенных химикатов. Иногда Артему казалось, что он сейчас задохнется, утонет в пошлости и скудости разговоров. Куда его занесло, зачем? Карету мне, карету!

Если бы забыть или лучше совсем не знать, что Саша получил профессора и ставку в университете. Да, Саша Цейтлин, мой первый друг, мой друг бесценный, после нескольких лет молчания объявился! Благодарение Богу и развитию компьютеров! Первые два года в Америке Саша страшно вкалывал на самых разных работах и еще по вечерам развозил пиццу, но все-таки прорвался в магистратуру и сразу по окончании взялся за докторат. Учиться оказалось ничуть не сложнее, чем в ленинградском вузе, даже интереснее. И вот теперь получил место старшего преподавателя и собственный кабинет! Зарплата, конечно, скромная, профессор вам не директор банка, но зато атмосфера университета. Жаль, что невозможно описать все сразу: кампус, семинары и диспуты студентов, старый парк, конференц-зал и особенно библиотеку! (Отдельным файлом прилагалась фотография библиотеки с тяжелыми кожаными креслами и стеллажами темного дерева – декорация к спектаклю «Из жизни профессора»). Но главное, Тёма, главное – круг общения! Среди преподавателей встречаются потрясающе интересные люди, можно слушать и спорить до полуночи. Кстати, кажется он собрался жениться. Анна Дэвис, аспирантка с кафедры английской литературы. Никогда не думал, что с женщинами кроме сексуальной близости может быть настоящее духовное родство.

Валя! Валя – его радость и мука. Вот отчего ныло сердце и хотелось закричать от отчаяния. Она жила с ним в одном доме, спала в одной постели, ласково улыбалась по утрам, но ее не было! Словно прекрасная оболочка, слепленная природой для восхищения – стройные ноги, нежный овал лица, глаза в золотых крапинках, трогательная, почти детская грудь. Для восхищения, но не для жизни.

Сначала Артем думал, что все дело в Художественной академии. Валя не прошла, причем уже второй раз. Как и в первый, сразу после приезда из Смоленска, приемная комиссия забраковала почти все ее работы. Артем искренне сочувствовал, ругал предвзятость экзаменаторов, но в глубине души, мучаясь и сгорая от стыда, был рад. Эти потенциальные однокурсники, наглые бородатые гении, привыкшие к натурщицам и обнаженному телу, наверняка сведут с ума любую женщину. И кто сказал, что художником можно стать только в Академии, а писателем в Литературном институте? В конце концов, существуют частные уроки для развития техники, а дальше все зависит только от самого человека. Учитель легко нашелся и стоил вполне реальных денег, Валя немного ожила, потащила Артема в Гостиный двор за новыми платьями, весь вечер крутилась перед зеркалом, окончательно сводя его с ума. Но через несколько дней вернулись молчание и отчужденность.

Несмотря не подростковую худобу и хрупкость, Валя была на два года старше Артема, дураку понятно, что красивые женщины не сидят до двадцати восьми лет на печке в ожидании бухгалтера Коломейцева. Бесконечно злясь на себя, он пытался расспрашивать, но только нарвался на слезы: пожалуйста, если Тёма ее любит на самом деле, он должен обещать никогда не задавать никаких вопросов.

Однажды за завтраком вдруг вспомнил любимую с детства книгу «Три товарища» и похолодел от нахлынувшего страха. Может быть, Валя больна и скрывает от него? Да, больна страшной неизлечимой болезнью, как болела прекрасная неповторимая Пат? Он давно заметил ее бледность и усталость по утрам! Но сегодня другое время, можно найти хорошую клинику, уехать за границу. Слава богу, есть деньги, а он, кретин, еще думал поменять работу. Нет-нет, она совершенно здорова, с детства занимается спортом, любит правильное питание. Только небольшая анемия с тринадцати лет из-за сильных кровотечений, чисто женская проблема.

Найти в медицинской энциклопедии раздел гинекологии и маточных кровотечений оказалось сущим пустяком.

– Ляленька, твои женские проблемы прекрасно лечатся – железо, витамины, внутриматочная спираль. Но советуют для начала забеременеть и родить. По-моему, гениальная идея! Ты кого хочешь, мальчика или девочку?

– Не поможет, – вдруг почти злобно сказала Валя, – роды не помогут, уже проверено.

– Что?! Что ты хочешь сказать, о чем ты?

– О родах. Три года назад. Нет, уже скоро четыре. Дочку зовут Настя, если тебе интересно.

Нет, у нее в мыслях не было обманывать и скрывать! Но встреча с Артемом и их сказочный роман казались такими хрупкими, нереальными, невозможно счастливыми. Она решила только переждать немного, поверить, что Тёма на самом деле здесь, что он так любит ее. И вдруг все закрутилось – предложение, свадьба, приезд родителей…

Да, девочка живет с ее мамой. Хорошие условия, отдельная комната, кружок гимнастики. Вдруг выдергивать из теплой привычной жизни, тащить на свадьбу в чужой город, что она может понять в свои четыре года? Да, отец ребенка тоже в Смоленске. Собственно, из-за него и не рассказала, так страшно и мучительно вспоминать.

Вале было двадцать три, а ему сорок три. Седые виски, загадочный взгляд, элегантный, как Ричард Гир. Генеральный директор только что открывшегося нового банка, говорили, специльно переехал из Москвы поднимать их целину. Там, в банке, и познакомились, она пришла узнавать по поводу ссуды на учебу. Такая дура, была уверена, что Художественная академия ее ждет не дождется. Да, понимала, что женат, но сколько угодно людей расходятся и начинают новую жизнь! Тем более она сразу забеременела и он настаивал на сохранении ребенка. Оказалось, он и не думал о разводе! Возомнил себя турецким султаном – одна женщина для официальных приемов, другая – для личных утех, мол, почти все его друзья имеют вторую семью. Кроме того, ему нравится иметь много детей, благо он всех их может содержать.

Тёма вдруг вспомнил израильскую лахудрочку – саудовский шейх, именно так она и говорила.

Но она не собиралась жить в гареме! Она мечтала рисовать, путешествовать, быть любимой и единственной, поэтому тайно собралась и уехала в Питер. Уверена, что Тёма может ее понять, она была совершенно одна. Нет, этот тип не слишком спорил, согласился обеспечивать девочку, но только при одном условии: Настя должна жить в Смоленске, под его контролем. Иначе нанимает адвокатов и в три минуты лишает Валю материнства.

– Но теперь ты не одна! Давай тоже наймем адвокатов, что за средневековье?!

– Милый, ты просто не понимаешь, какой это страшный человек. И потом Настя живет в прекрасных условиях, мама с отчимом ее обожают, никто ни в чем не нуждается. И дорога к ним очень простая – ночь на автобусе, билеты дешевые, а на самолете и вовсе полтора часа! Как по Питеру в час пик.

Артем долго собирался с духом, прежде чем решился рассказать своим. Муся всплеснула руками и явно собралась разразиться гневной тирадой, но мама довольно жестко ее остановила. Что ж, разве Муся забыла, что Наташа сама родила ребенка от не слишком подходящего человека? Правда, ни при каких условиях она не смогла бы оставить сына в другом городе, но тут каждый решает для себя, не им судить.

Тем временем за окном светилось лето. За окном, потому что Артем по-прежнему вкалывал до ночи, но в выходные все-таки успевали нагуляться до одури, ездили в Петергоф и Пушкин, покупали бусы, колечки, самодельных кукол и прочие безделушки, обожаемые Валей. Отпуск шеф обещал только в сентябре, и не более двух недель, мама ворчала, что крепостной строй отменили сто пятьдесят лет назад, Муся даже всплакнула пару раз по поводу Тёминого усталого вида, но Андрей Федорович платил, значит, и музыку заказывал.

Они выбрали Грецию! Продолжение лета и солнца, теплое, как парное молоко, море, все через край – свет, синь, свобода. Скромные белые домики местами облупились, но увитые цветами и зеленью были чудно хороши, особенно когда поднимал глаза и видел парящий над городом Парфенон. Валя в майке и шортах казалась античным мальчиком, сандалии подчеркивали тонкие щиколотки, и все время хотелось встать на колени и поцеловать аккуратные бронзовые пальчики. Она обожала бродить по туристким лавочкам, накупила целый ворох льняных платьев и рубах и на Тёму напялила шикарную ковбойскую шляпу с кисточками. Вечерами сидели в кафе на площади, ели хрустящую жареную рыбу с маслинами.

– Тёма, ты знаешь о чем я мечтаю? Жить в своем домике! Пусть совсем маленьком, и не здесь, а в Петербурге, но обязательно с деревянной лестницей и камином. Осенними вечерами я буду спускаться тебе навстречу в длинном до полу мягком платье и вязаной шали, представляешь? Словно времени не существует вовсе. А на втором этаже будет настоящая мастерская, разноцветные тюбики с краской, холсты, прислоненные к стене, чтобы никто случайно не увидел неоконченную работу. Как я не люблю нашу бездарную башню, тесную квартиру, вонючий мусоропровод. И лифт, особенно лифт! У меня клаустрофобия начинается, всякий раз, как вхожу в эту коробку и еду на десятый этаж.

В первый момент Артем расстроился и растерялся, но тут же сообразил, что сам Господь помогает осуществить давний план по переселению родственников. Только нужно заранее проверить цены на аренду в коттеджном поселке. Прошлым летом сотрудник пригласил в гости на новоселье – чудесное место, лес, речка, если нет пробок, можно за час доехать до работы.

Он управился за месяц, никаких проблем, если можешь заплатить! Вале решил ничего заранее не рассказывать, как и маме, только объявил, что предлагает всей семьей отметить ноябрьские праздники. Пусть Октябрьская революция не совсем удалась, но праздник отменять грех, они с Валей приглашают на ужин. Форма одежды парадная.

Ужин начался великолепно. Фразу по поводу формы одежды мама, конечно, не могла пропустить. Все втроем явились благоухающие, нарядные, с огромной корзиной цветов, бутылкой шампанского и коробкой пирожных неземной красоты – свежие ягоды и фрукты тонули во взбитых сливках, крошечные эклеры в разноцветной глазури были разложены веером, а по краям уместились корзиночки с орехами. Куда там скучным шоколадным картошкам Тёминого детства! Валя в простом, на первый взгляд, но жутко стильном и дорогом коротком платье сразила даже стойкого Петра Афанасьевича. Короче, вечер начинался триумфом, а закончился катастрофой.

Главное, Артем совершенно не подготовился к такому развитию событий и, не дожидаясь первого тоста, торжественно объявил о своем плане. Суть заключалась в том, что мама получает от Тёмы дарственную и поселяется вместе с Петром Афанасьевичем в ею же любовно обустроенной квартире в башне. Муся остается главным хранителем семейной истории, то есть квартиры на чердаке, но теперь ей не будет скучно и одиноко, поскольку мама всегда может забежать из соседнего дома поболтать и обсудить мировые проблемы, а также занести продукты и прочие покупки. И наконец, Артем и Валя переезжают в чудный небольшой дом с камином и деревянной лестницей, расположенный в коттеджном поселке почти в черте города. Все документы уже оформлены, он даже позволил себе наглость подделать мамину подпись на дарственной, благо почерки у них очень похожи. Оркестр, туш, пожалуйста!

Было приятно смотреть, как у всех расширились глаза, как Валя порозовела от удовольствия, а мама ахнула и всплеснула руками.

– И мы сможем совсем скоро переехать в свой дом? – спросила Валя шепотом.

– Да, хоть послезавтра! Договор на аренду оформлен.

– На аренду? – Лицо Валентины вдруг резко побледнело. – Разве ты не купил этот коттедж?

– Радость моя, приятно, что ты так высоко меня ценишь, но на покупку дома еще предстоит заработать. Хотя бы на первый взнос.

– Но наша квартира стоит достаточно дорого! И расположена в хорошем районе, в современном кирпичном доме. Неужели не хватит даже на первый взнос за какой-то коттедж в поселке?

Мамино лицо покрылось красными пятнами, Петр Афанасьевич закашлялся и поспешно вышел на кухню.

– Милая, – вступила в беседу слишком долго молчавшая Муся, – разве вы не поняли, Тёма не продает свою квартиру, а дарит маме. Кстати, Наташа сама оплатила полную замену паркета. Но, главное, она вырастила заботливого внука, благодарного сына и щедрого любящего мужа! Разве вы хоть в чем-то встречали отказ? Могу только пожелать вам такого же сына.

– Надеюсь, моему сыну никогда не придется тратиться на родителей. Может, мы должны также подарить маме машину и мебель? И не нужно слишком много говорить о Тёминой щедрости по отношению ко мне. Каждая женщина имеет такого мужа, какого заслуживает. Надеюсь, Петр Афанасьевич согласится.

Нет, Артему не пришлось вступаться, потому что все трое тут же ушли. Даже лифт словно по заказу уже стоял на десятом этаже. Что он должен был сделать – накричать, ударить, выгнать ее из дому? Сами воспитывали в уважении к женщине, а теперь бросили один на один с непонятной страшной Валентиной? Он только молча собрал посуду и выбросил в ведро пирожные. Ужасно, но Тёма любил свою жену, даже сейчас любил. Сердце разрывалось от ее слез и незнакомого прежде выражения растерянности и испуга на красивом лице. Господи, подскажи, что я должен сделать?

До вечера она лежала на кровати, свернувшись клубочком, но Артем не подходил и не пытался заговорить. Зачем и о чем? Жуткая пустота заполняла голову, вспомнил, что не ел с утра в ожидании праздничного стола. И Валентина почти не ела, с ее-то анемией, только обморока не хватает. За спиной раздались тихие шаги, звякнула поднимаемая трубка телефона.

– Наталья Викторовна, это я, Валя. Наталья Викторовна, дорогая, простите, пожалуйста! Я понимаю, что вела себя ужасно, наговорила гадостей, самой страшно вспомнить. Все из-за токсикоза, клянусь вам. Тошнит и тошнит, ум за разум зашел. Не хотела пока говорить, даже Тёма не знает, всего шесть недель. И перед Марией Самойловной извинитесь за меня, пожалуйста, она такая милая и заботливая. Да-да, спасибо, и я вас обнимаю!

Как он не хотел ехать в этот никчемный Милан, боже мой, как не хотел! Еще ладно бы Флоренция или Сиена, но толкаться по магазинам и платить бешеные деньги за очередные бренды и тренды? Специально раскручивают, сволочи, для таких дурочек, как его Валентина.

К тому же на работе начался полный аврал. Собственно, ситуация нагнеталась уже давно. Примерно год назад у Андрея Федоровича обнаружили диабет, причем довольно серьезный. Корпоративы и красотки секретарши испарились, как и обильные обеды с коньяком, приходилось думать о здоровье и содержании жены с двумя детьми и любовницы с трехлетним мальчиком. Те самые две семьи, которые на самом деле позволяли себе многие нувориши. Счастье, что Валя не позволила так себя унизить!

Тёмин шеф теперь часто уезжал на отдых, а место секретаря заняла элегантная дама лет сорока пяти, Ирина Станиславовна, в отличие от прежних потаскух, опытная и грамотная. Заместитель Андрея Федоровича, толстый, как Карлсон, и такой же нелепый Сеня Карнаухов, оставался за главного, но в силу полной дурости, скорее, мешал и к тому же лез в рискованные проекты. Пару месяцев назад он с гордостью заявил о новых потрясающих клиентах, ни больше ни меньше как из Госдумы. Андрей Федорович накопал и ему лично поручил продолжать – потому что Питер находится в стороне и вести здесь частные деловые операции намного спокойнее. Артему впервые стало по-настоящему страшно, он день и ночь мечтал уйти из фирмы, но для собственного дела не набиралась пока начальная сумма. Очень много расходов уходило на семью – аренду коттеджа и няню для ребенка, к тому же он недавно купил Валентине новую машину. И вот теперь еще поездка в Милан! Куча ненужных расходов, и Колю опять оставлять с чужим человеком. Все-таки странно осознавать, что сыну уже два года!

Беременность Валя переносила мучительно тяжело. Гемоглобин постоянно падал, вокруг глаз залегли тени, бледное родное лицо не покидало выражение страдания. Артем с ужасом смотрел на синие набухшие вены и несоразмерный живот, торчащий поперек Валиного тела как огромная азиатская дыня. Мальчик родился тоже анемичный, очень слабенький, но милый. Крошечный беленький ангел. Имя Коля никому не нравилось, но так звали покойного Валиного отца, не поспоришь. Благо, Муся тут же вспомнила, что сына Андрея Болконского тоже звали Николенькой, уж не говоря о русских царях. Благородное старинное имя.

Более всего Артем был счастлив, что закончились Валины мучения. От слабости она почти сразу прекратила кормить грудью, ничего страшного, она и дочку не кормила, а выросла крепкая здоровая девочка. Кстати, толстенькую белобрысую Настю Артем видел только два раза и оба раза болезненно ревновал и огорчался сходством с его единственной Ляленькой, этакая маленькая ухудшенная копия. Первые полгода он метался между рынком и детской поликлиникой, покупал свежие ягоды, деревенский творог, самое лучшее и дорогое питание для младенцев. Мальчик почти не спал, тоненько плакал и стонал. Чтобы не будить Валю, Артем приспособился спать в кресле возле Колиной кроватки, клал теплую руку на вздутый крошечный животик, нашептывал песенку, не открывая глаз. С двух месяцев по настоянию Валентины пригласили няню. Разве непонятно, что Артем скоро загнется от усталости, и ей самой необходимо восстановиться, заняться йогой и плаваньем, или Тёма хочет видеть вместо жены подушку на курьих ножках? Кроме того, она мечтает наконец пойти на курсы итальянского. Мечта всей жизни! Он слушал и смеялся над этой кокеткой, мало кому меньше грозили курьи ножки! Но пусть себе плавает и говорит по-итальянски, начнем осуществлять мечты всей жизни, что нам стоит!

Муся, конечно, жаловалась маме и ворчала, что безответственно оставлять такого крошечного мальчика с няней. Но, во-первых, нужно знать Мусю с ее вечными страхами, а во вторых, никто другой все равно не мог помочь. Тем временем Валя записалась на курсы, похудела и похорошела, завела новую стрижку. Они два раза смотались за границу – в Париж и Лондон, купили Вале качественную обувь, а ему – шикарное пальто из твида. Правда, няни постоянно менялись, несмотря на самые хорошие рекомендации, Артему не нравилось показное рвение и равнодушие к ребенку, а Валя считала, что няня могла бы и хозяйством заняться за такую зарплату, а не только сидеть у телевизора. Полтора года промучились, три раза обращались в самые лучшие агенства, которые охотно брали деньги за услуги, но ничем реально не услужили. Наконец Валя твердо заявила, что им нужна не местная няня, а из региона. В стране полно обедневших районов, где люди мечтают о половине той суммы, которую они платят. Тем более приезжая няня не станет требовать отгулов и отпусков, ей все равно некуда пойти. Вот недавно порекомендовали приличную женщину сорока лет, учительница музыки, двое детей школьников, которых нужно кормить. Такая не станет выпендриваться и лениться.

Женщина по имени Надежда Дмитриевна приехала через неделю. Да, очень заинтересована, в их городе страшное обнищание, музыкальная школа закрылась, страшно подумать о завтрашнем дне.

– Вы сошли с ума! – снова запричитала Муся. – Мать не может нормально заботиться о чужом ребенке, когда двое своих брошены!

К сожалению, разговор происходил в субботу, когда все трое приехали полюбоваться на Колю.

– Почему брошены? – вежливо возразила Валентина. – Они остались с бабушкой. Представьте себе, есть бабушки, готовые растить собственных внуков.

– Да-да, мы в курсе, – так же вежливо ответила мама и даже улыбнулась, – но позвольте, Валюша, одно замечание. Как бы странно вам ни показалось, есть также мамы, которые сами растят своих детей. Не бегут каждый день на массаж или уроки итальянского, не сидят до поздней ночи в ресторане, а занимаются ребенком – укачивают, кормят, читают книжки. Разве самая лучшая бабушка или тем более няня могут заменить мать?

– Наташа, Валюша, – заспешил Петр Афанасьевич – не будем ссориться. Валя, нам понятно ваше желание отдохнуть от ребенка, но и вы должны понять, что Наталья Викторовна не может бросить работу и сидеть с Колей. Прошу эту тему больше не поднимать и не сметь ей грубить! Не сметь, я сказал!..

Стыдно признаться, Артем не только поразился, но и обрадовался заявлению Петра Афанасьевича. Мама отомщена, Валентина будет поменьше зарываться, а ему, слава богу, можно не вмешиваться и не принимать чью-то сторону.

И больше ничего не шевельнулось в душе – ни сомнение, ни боль, ни предчуствие близкой катастрофы. Через два месяца они уехали в Милан.

Что ж, они оба любили Италию, хотя Артем часто подтрунивал над банальностью своих вкусов. Покажите хотя бы одного человека, который скажет, что не впечатлен Римом, не влюблен в Сиену и равнодушен к Флоренции. Но Милан, несмотря на театр Ла Скала и до тошноты перегруженную легендами картину Леонардо «Тайная вечеря», совершенно Артема не привлекал. Да Валентина и не стремилась в театр, шикарные модные бутики – вот что сводило ее с ума, завораживало, как циничный жестокий гипнотизер. Но Артем сто лет назад понял, что спорить с женщинами по поводу магазинов непродуктивно и даже опасно. Ладно бы Валя с ее прекрасной фигурой, но и мама, и даже Муся обожали платья и покупки, вернее, сам процесс покупок. Буквально за неделю до отъезда они с мамой три часа проходили по новому огромному торговому центру в поисках подарка для Николеньки, успев по дороге приобрести три модные рубашки Петру Афанасьевичу, уютный кардиган, будто специально связанный для Муси, и с десяток милых сумочек и маечек к предстоящему лету. Что уж сердиться на Валю, выросшую в скромной смоленской глубинке.

Если бы она в который раз не завела разговор о покупке дома! Теплый ветер, пьянящий аромат цветущих деревьев, нарядная толпа на площади, итальянская скороговорка, непонятная и оттого еще более упоительная – ничто не могло отвлечь его жену от надоевшей бесполезной темы. О мама миа!

– Валя, милая, я не могу сейчас собрать нужную сумму, извини. Дом – не туфли, а брать ссуду под большой процент неразумно. Тем более я не уверен, что хочу продолжить работу именно в этой фирме.

– Но необязательно собирать всю сумму! Можно внести бо́льшую часть и потом постепенно закрыть остаток. Например, за год.

– А бо́льшая часть по-твоему лежит в моем левом кармане?

– Почти. Просто нужно продать старую квартиру на Лахтинской. Представляешь, есть реальный покупатель, которому требуется именно Петроградская сторона. Очень состоятельный тип, хочет пристроить лифт и еще один этаж над чердаком. Бывают на свете чудаки!

– А Муся?!

– Господи, твоей Мусе восемьдесят лет! Сколько можно таскаться пешком на чердак? Она переедет к маме и Петру, ты же сам отдал им нашу квартиру.

И даже тогда он не встал и не выбросил ее в окно вместе с новыми платьями. Идиотское воспитание, вечная привычка извиняться и оправдываться, искать причину в себе. Только хлопнул дверью и потом долго тупо бродил по опустевшим улицам. На какого хрена ему сдался этот отель, площадь, Милан, Италия, наконец?!

Телефон зазвонил за два дня до отъезда. Поздно вечером. Мама никогда не звонила в такое время и вообще любила ложиться рано.

– Тёмочка, сынок, ты только не волнуйся. Сядь, пожалуйста, я хочу сказать… Тёмочка, Муся умерла.

– Что-то случилось? – Валентина без косметики вдруг показалась бледной как моль. И голос такой же, шуршащий.

– Можешь радоваться, квартира освободилась!

Билет удалось поменять, но только на завтра. Мама беспрерывно плакала и винила себя, хотя ничьей вины не было, Муся умерла во сне как истинный праведник. Петр Афанасьевич мотался с документами, хотели захоронить к бабушке Бетти, из-за каких-то санитарных норм разрешения не выдали. Дина рвалась приехать из Израиля, но не могла оставить малых детей и только отчаянно рыдала в трубку, не зная, как сказать Асе. Зато прилетел Леня. И даже в растерянности и тяжелом огорчении от всего происходящего Артем страшно обрадовался кузену и в очередной раз пожалел, что почти не получается общаться.

Днем приехала Арина, сразу взялась помогать, мыть стаканы, что-то убирать и расставлять по местам, как умеют только женщины. Измученная мама прилегла, а они вышли с Леней на проспект и посидели немного в ближайшем кафе, молча выпили за упокой рабы Божьей Муси, дочери Бетти. Леня вдруг накрыл голову кепкой и, закрыв глаза, начал что-то говорить на иврите. Он читал молитву! Было неловко и стыдно плакать, да еще на людях, но Артем не смог удежаться, потому что с Мусей уходила лучшая часть его жизни. Веселой, как походка клоуна, беззаботной жизни и незаметной невозвратной любви.

Потом Леня спросил про Арину и очень удивился, узнав, что она врач и уже несколько лет работает в детской больнице. Артем и сам удивлялся, ведь только что ходила за ним, открыв рот, и вот вам – прекрасная взрослая женщина, ноги не хуже, чем у Валентины, целевой бренд одним словом. Если бы у Арины сложился с Ленькой роман! Тут же представил братца в кепке и выгоревшей футболке рядом с обеими девицами – ботильоны, платье-кюлот, жакет от Альберты Ферретти – и чуть не заржал в полный голос. Сват нашелся, лавры бедной Муси покоя не дают. Кудрявая лахудрочка с африканскими губами ждала его брата на жаркой набережной, беззаботно смеялась, манила страстными библейскими речами. Кому нужны эти шипящие и шуршащие!

Только к вечеру Артем добрался домой. Открыл дверь своим ключом и сразу услышал бодрый голос Надежды Дмитриевны:

– …вот и умница, вот и молодец!

Еще успел подумать, что Муся напрасно волновалась…

– А по математике тоже четыре? Что ты говоришь? Я так рада, сыночек!

Она говорила по телефону! А где же Коля? Так рано уснул?

В ванной горел мирный свет, игрушки плавали в пене, и Артем не сразу понял, что Коля лежит лицом вниз. Лицом вниз, почти погрузившись в воду.

– А-а-а-!.. – Надежда Дмитриевна так заорала, что он чуть не выронил сына – своего мальчика, своего чудесного маленького мальчика с бледным лицом и плотно сомкнутыми синими губами. – Боже мой, я только что смотрела, только недавно, ой мамочки!..

Она пулей вылетела из ванной, бросилась в свою комнату, но Артем уже не видел и не слышал ничего и только много позже узнал, что Надежда Дмитриевна убежала из их дома навсегда. Без вещей и в тапочках, только схватила кошелек с остатками зарплаты за прошлый месяц, надо надеяться, ей хватило на билет до дому. Валентина дико безумно орала в трубку, что найдет ее, из-под земли достанет эту гадину, эту убийцу и засудит навсегда, навечно, чтобы она сдохла, и дети ее сдохли, и следа их не осталось на земле. Но на самом деле убийцами были они сами, Колины отец и мать.

Нет, Коля не умер. Вернее, почти не умер, скорая сумела раздышать его до слабого пульса. Все остальное сделала Арина – заинтубировала, подключила к ИВЛ, выклянчила отдельную палату у злющего, как ротвейлер, заведующего реанимацией. Арина, его почти-сестра, сто лет не звонил, ни разу не спросил, как справляется одна. А ведь знал, что переехала от родителей, разошлась с мужем. Лучших людей в своей жизни не ценил и не берег, жалкий тупой идиот.

Валентина узнала от мамы Наташи. Позвонила из Милана выразить соболезнование по поводу смерти Муси, и мама, задыхаясь от ужаса, выдавила несколько слов. Артем не удивился, что Валя не перезвонила ему и не прилетела тут же из Италии. Потому что ее больше не было, он был уверен, что ее больше нет. Он сам почти умер, когда увидел то, что увидел, но разве он носил Колю девять месяцев в животе, мучился тошнотой и одышкой? Разве он рожал ребенка в крови и муках? Разве Валя могла не умереть после случившегося?

Только через две недели пришло сообщение на электронную почту: она в Смоленске, с врачами Коли говорила по телефону, пожалуйста, не нужно ни искать, ни утешать. В ближайшее время она не в силах вернуться.

– Шоковое состояние, – прошептала мама, – у нее просто шоковое состояние. Время лечит, мой дорогой, нельзя так отчаиваться, тебе еще потребуется много сил.

Через три недели Коля начал дышать самостоятельно и пришел в сознание. Вернее, он открыл глаза, и это все. Не плакал, не звал маму, ничего не говорил. Если давали пить – пил, есть – ел. На ложечку страстно любимого прежде мороженого даже попытался улыбнуться. Врачи уходили от ответа, морщились, говорили общие слова. Мозг слишком долго находился без кислорода, но если ребенок начал дышать и глотать, то есть шансы и на дальнейшее улучшение. Может быть, даже встанет на ноги.

Еще через месяц стало ясно, что на полное выздоровление рассчитывать не приходится. Коля тупо смотрел перед собой, иногда бессмысленно улыбался. На ножках стоял плохо, но все-таки постепенно научился ходить за руку, покачиваясь при каждом шаге.

Все это время Артем ночевал на чердаке. Пустой дом, пустые бессонные ночи среди Мусиных вещей. Да, ночи выматывали не меньше тупого сидения возле больничной кроватки, поэтому неожиданный звонок телефона даже обрадовал.

– Артем Ильич, как хорошо, что я вас застала наконец! Мы предварительно договорились с Валентиной Николаевной, но требуется согласие всех прописанных жильцов, то есть и вас, и Марии Самойловны Шнайдер. Как по поводу чего? Продажи квартиры, конечно. Мы обсуждали еще два месяца назад. Понимаете, у нас довольно широкие возможности для покупки жилья, но муж давно мечтал вернуться на улицу детства. И вдруг ваша квартира – не просто Петроградская сторона, но именно Лахтинская! Он уже все проверил, получить разрешение на достройку лифта и дополнительного этажа вполне возможно. Если у вас ничего не изменилось, будем рады подписать договор.

Что ж, с жильем в любом случае требовалось что-то решать. Артем продолжал на автопилоте платить за аренду коттеджа, но было исключено везти туда больного ребенка. Еще невозможнее казалось отбирать у мамы квартиру в башне, пусть она и настаивала на обратном обмене. Продажа чердака на этом фоне становилась прекрасным выходом. Тем более согласия Марии Самойловны Шнайдер больше не требовалось.

Гораздо более сложной и мучительной темой оставался вопрос с работой. В первые дни трагедии Артем отправил шефу просьбу об отпуске за свой счет в надежде потом уйти окончательно. Но Коле требовалась длительная реабилитация, частная медсестра, дорогие лекарства-стимуляторы, пришлось вернуться на прежнее осточертевшее место. Теперь вся нагрузка упала на близких. Мама готовила еду, носила в больницу тяжеленные сумки с морсами и бульонами, дарила подарки нянечкам, но особенно Артема растрогал Петр Афанасьевич. Он официально ушел на пенсию, оставив за собой только факультатив по физике, а все свободное время посвящал Коле – купал, кормил, водил по коридору, бережно поддерживая за спинку. На работе Артем, как и прежде, тонул в документах, ни с кем не успевал да и не хотел общаться, поэтому не знал размаха проблемы, пока Андрей Федорович не вызвал его к себе в кабинет для личного разговора.

– Сука, блядь сушеная, как я прозевал?! Это подстава Тёма, понимаешь, подстава!

Артем не сразу понял, что речь идет об Ирине Станиславовне.

– Вляпались по самое то! Главное, тысячу раз повторял – проверить каждый счет отдельно! И как можно дольше не подписывать. Крутиться, утираться, благодарить, но не подписывать! Это крах, Тёма, полные кранты! Ладно, без паники, Карнаухов подписал, козел, он пусть и выкручивается. И платит тоже он! Я пока перебазируюсь в Лондон, Галка и дети со мной, Катерине передашь деньги, тут наличными!

Любовница шефа Катерина, услышав новости, принялась плакать и материться, одновременно пересчитывая купюры, но Тёме ее жалеть не хотелось. Ни ее, ни шефа с его детьми от разных баб. Еще один саудовский шейх, твою мать!

– А что со мной, продолжаю работать в прежнем режиме?

– Продолжай, Тёма, продолжай. Премию я тебе выписал заранее, не дрейфь, может, еще и выживем. Но заявление об уходе подготовь на всякий случай. Вчерашним числом. Нет, какая блядь, ты только подумай, какая блядь!

Он писал ей каждый день. Писал, стирал с экрана и опять писал, мучительно подбирая слова.

Валюша, дорогая, уже почти полгода, как мы не виделись, как ты дышишь, чем занимаешься, не достает ли анемия? Девочка моя, еще не все потеряно – Леня обещает консилиум в Израиле, Арина нашла какого-то нового гениального невропатолога. Очень помогает Петр Афанасьевич, а мы еще над ним смеялись. Квартиру на чердаке продал очень выгодно, деньги у нас на счету, какая ты умница, что организовала. Честно говоря, эти деньги – единственная точка опоры сейчас, я в подвешенном состоянии, фирма вот-вот накроется. Знаешь, в твоей нелюбимой башне (где теперь живет мама) продается трехкомнатная квартира, не на десятом, а только на втором этаже, тебе не придется даже заходить в лифт! Зато если ее купить, появится отдельная комната для сиделки. Пока Коля требует постоянного ухода, плюс лекарства, плюс консультации врача. Поживем немного, потом Коля поправится, я открою свою фирму, и все наладится. Главное, я люблю тебя, я очень тебя люблю.

Ответ пришел только через месяц.

Письмо получила, спасибо. Я в курсе состояния Коли, каждую неделю говорю с его врачом. Насколько я поняла, нет никакой надежды на восстановление мозговых функций, то есть ребенок навсегда останется дебилом. Правильно было бы засудить эту сволочь, пусть всю жизнь платит за нанесенный ущерб, но что с нее возьмешь. Говорят, в Питере есть хороший дорогой интернат для неполноценных детей, у твоей мамы наверняка сохранились связи в гороно, пусть узнает. Но если ты хочешь сам заниматься Колей, я не возражаю.

Тёма, пойми меня правильно, я не вернусь. Вся наша жизнь рухнула, и не только из-за несчастья с Колей. Ты казался мне таким надежным и перспективным, а в результате предлагаешь соседство своей мамы, больного ребенка и общий туалет с сиделкой. Через два дня я улетаю в Неаполь, мой бывший преподаватель итальянского обещал помочь с устройством – он уже давно вернулся домой. Может быть, я найду наконец свою любовь. Я высылаю подписанные документы о разводе, думаю, остальное ты оформишь без моего личного присутствия. И еще. Я забрала со счета деньги за проданную квартиру на Лахтинской. Я ведь сама нашла покупателей и должна с чего-то начинать жизнь в Италии. Тем более вам с мамой остается квартира в башне, десятый этаж всегда хорошо ценится.

Экран его комьютера был совсем новым и шрифт ярким и крупным, ничего не перепутаешь.

На следующее утро с незнакомого номера позвонила Катерина и рыдая сообщила, что Карнаухов застрелился.

Бегущая по волнам. Арина

Тот безумный день, похожий на затянувшийся дурной кошмар, наверняка останется в памяти Арины навсегда.

Началось с того, что в шесть утра позвонил Сережка. Благословенный час, на море начинает припекать, почему бы не выпить холодного пива и не поболтать с родной сестрой. И какая разница, что она не в Таиланде, что разница во времени пять часов, что вчера вернулась с тяжелейшего дежурства. Кого волнуют такие мелочи!

– Сеструха, спасибо, вчера получил! Хватило бы и сотни, честное слово, здесь все дешево. Знаешь, мы здорово сыгрались, Степка на скрипке, я на клавишах и ударных, еще два приличных гитариста – реальный оркестр! И свои тексты запустили – чередуем с Мандельштамом и Бродским, ха-ха! Да, тут полно русских. Строго между нами, тексты я сам пишу. Публика млеет! Степка тебе кланяется и нежно целует.

Сам целуй своего Степку, чтоб он провалился! Почему-то Арине до сих пор казалось, что без Степки брат бы перебесился и поменял увлечения, нашел симпатичную девочку, перестал болтаться по свету. Глупость, конечно! Даже Лена смеялась и говорила, что ориентация формируется с рождения и во многом определяет творческую натуру – Чайковский, Сомерсет Моэм, Оскар Уайльд. Смеяться-то смеялась, ее королева-бабушка умеет «сделать лицо», но Арина легко уловила огорчение и разочарование. А мать повторяет без конца, что основные ценности в обществе разрушены и вся молодежь потеряла ориентиры. Ясен пень, вся молодежь, а не только ее гениальный сын. Правда, Арина к молодежи почему-то не причисляется.

Не успела провалиться в сон – опять звонок! На этот раз не беспечный, а отвратительный, бьющий по ушам. Или ей задним числом так показалось? Умерла Муся, Тёмкина бабушка. Тетя Наташа говорила тихим ровным голосом, и от этого стало еще тяжелее.

– Позвони маме, пожалуйста. Думаю, она захочет приехать на похороны. Нет, Артем, как назло, в Италии, вылетает в ночь.

Как редко они стали видеться с Артемом! Лена и мать не могли простить ему дикую ссору с Витей и хотя на большие праздники и дни рождения приглашали, но так ненавязчиво, что он находил причину не приехать. А после совершенно непостижимой женитьбы на красотке Вале Арина сама предпочитала не встречаться, чтобы не видеть ее спесивую физиономию. «Все мужики – козлы», – любит повторять мама и часто бывает права.

– Обязательно, тетя Наташа, обязательно передам маме! И сама обязательно приеду. Боже мой, как жаль! Бедная Мария Самойловна.

Теперь получалось совсем не до сна. Нужно с утра попасть в отделение хотя бы на пару часов, потом уже можно отпроситься и ехать к Наташе.

Пять лет назад, когда Арина выбрала аутоимунные заболевания, и в частности детскую ревматологию, все поддерживали и хвалили – и отец, и его родители, и Лена. Мол, чистое отделение, без катаклизмов и бессонных дежурств, не травматология какая-нибудь. Кстати, иммунная система все больше входит в моду, можно параллельно написать пару статей, выбрать научного руководителя.

И мама в своей обычной манере, но одобрила:

– Что ж, детская ревматология звучит неплохо, хотя ты знаешь, как я ненавижу лечить детей. Но если рассуждать здраво, диагностика понятная, лечение консервативное, вылечить – не вылечишь, зато и не умирает никто.

Да, не умирают. Не умирают мгновенно, как при травме, а лежат месяцами с мордашками, распухшими от стероидов, с почечной недостаточностью и пороками клапанов. К счастью, у Маши Власовой красная волчанка не подтвердилась, только гломерулонефрит, как будто одного гломерулонефрита не хватит, чтобы сломать всю жизнь.

Какая глупость привязываться к больному ребенку! Напрасная иллюзия родительских чувств. Давно пора собраться с силами и примириться, что своих детей не будет. Или нужно решиться на усыновление, или просто жить без забот, сегодня страшно модно заниматься собой любимой и своими скрытыми талантами. В интернете какая-то идиотка целую дискуссию развернула: она не желает превращаться в инкубатор, терпеть отвратительный и унизительный процесс родов, тратить лучшие годы на капризы и неблагодарность и в результате навсегда отказаться от реализации собственных возможностей ради очень сомнительного результата. Вот так красиво и убедительно. И целая толпа теток бурно поддерживает и делится собственным радостным опытом жизни без детей. Революционерки, одним словом! Арина не удержалась и полезла смотреть личные данные. Так и есть! Далеко за тридцать, заплывшее нечистое лицо, волосы забраны в жидкий хвостик, секса явно нет, денег нет, обида на весь мир. Проповедница прекрасной жизни.

Но как только Арина начинала думать об усыновлении, накатывал холодный ужас. Наследственность, врожденные пороки, наркотики и алкоголь во время беременности. Все подряд не проверишь. А если ты просто не сможешь полюбить чужое дитя, начнешь смотреть по сторонам и думать, что сделала неправильный выбор – надо было взять не мальчика, а девочку, не блондина, а брюнета? Поменяйте, пожалуйста!

Четырехлетнюю слабенькую девочку-одуванчик Машу Власову привезла из области растрепанная испуганная мамаша, сама на шестом месяце беременности, бледная и отекшая, как подушка. Арина еле уговорила заведующего оставить девочку, поскольку лечение предполагалось длительное и с очень сомнительным результатом. Но мать пришлось почти сразу отправить домой – ни проживанием, ни питанием больница не обеспечивает, если кто не знает. Девочку было безумно жалко, с утра до вечера она тихо плакала, ничего не ела и все время смотрела на дверь. На второй неделе Арина сломалась и стала потихоньку от персонала приносить Маше плюшевых зверюшек и домашние котлеты в красивой кастрюльке с цветочками. Как ни странно, кастрюлька оказалась спасением, поскольку из нее девочка соглашалсь есть и суп, и кашу.

Собственно, ради Власовой и еще двух-трех тяжелых детей Арина спешила сегодня на работу – проверить вчерашние анализы, уточнить дозы стероидов. Один восьмилетний мальчик из области все время температурил, заведующий настаивал на антибиотиках, а она вчера полезла в бутылку, стала спорить, хотя прекрасно понимала, что у заведующего намного больше опыта. Стыд один! Ничего, сейчас сделает только самые срочные назначения и отпросится – причина, к сожалению, слишком уважительная, а ее начальник пусть сам все решает, делает обход, ищет вену у Кати Авиловой. Не перетрудится! Звучит хамовато, но каждый человек получает то, что заслужил.

Заведующий, крупный наглый мужик, похожий на Маяковского, положил на нее глаз еще в интернатуре. Поддерживал на конференциях, приглашал на практику в отделение, рассуждал о перспективах ревматологии, а сам пялился на Аринины длинные ноги, благо от Лены унаследовала. Как не вспомнить материно утверждение про козлов? Сорок лет, дважды женат, а все туда же. Заявился к ней на дежурство, якобы для помощи, и сразу по плечу стал гладить и в щечку целовать. Арина хотела огрызнуться и вдруг почувствовала, как от горячей мужской руки по телу побежали мурашки и захотелось закрыть глаза. «Я млею», – говорила героиня в каком-то фильме. После ужасного опыта с Сашкой Антиповым она полгода не разговаривала ни с одним симпатичным парнем. Потом все-таки взяла себя в руки, познакомилась с молодым хирургом на практике, несколько раз встречалась с братом однокурсницы, но пресловутого развития отношений продолжала бояться, потому что ничего не ожидала, кроме напрасной боли и унижения. И вдруг этот поношенный донжуан, обольститель медсестер и секретарш, вызвал такое томление?

Нет, он не принялся сразу лапать за грудь, как когда-то Саша, не задирал поспешно подол, а только прижался щекой к ее щеке и обнял, крепко-прекрепко обнял, будто нашел наконец свою девочку, красавицу, давно потерянную любимую жену. Тело Арины плавно тонуло в теплом молоке, больше всего хотелось не двигаться, только закинуть голову, подставить лицо чуть ощутимым ласковым поцелуям и отдаться жадным нежным объятиям. И сгореть. И воскреснуть. Кажется, она впервые поняла смысл слова отдаться. И через несколько часов, уже дома, одна, в собственной постели она продолжала плыть и тонуть в жарком соблазне и только улыбалась, улыбалась, пока не уснула сладким блаженным сном.

Это было так непостижимо и непонятно, что Арина решила посоветоваться с Леной.

– Девочка моя, все нормально. Есть древнее как мир понятие – страсть, и необязательно ей сопротивляться.

– А любовь? Я совсем не люблю его. Или все-таки люблю?

– Знаешь, милая, мне сейчас вспомнилась страница из юности. Буквально страница – мы с друзьями тогда страшно увлекались афоризмами, даже завели специальные терадки, чтобы записывать и потом хвастаться. Наивно, но по-своему полезно. Лучше опираться в жизни на чужую мудрость, чем на собственную неопытность, не правда ли? И вот у меня было записано, кажется из Конфуция, изречение о любви. Влечение ума рождает уважение, влечение души – дружбу, а влечение тела – желание.

– Бабуля, обожаю романтиков! И что, есть шанс, что они встретятся? Или рванут в разные стороны, как лебедь, рак и кто-то там еще?

– Не поминай Крылова всуе! Тоже мне, поколение циников! Если встретятся – то и будет настоящая любовь.

– А у тебя встретились, конечно, когда появился Витя?

– У меня не встретились. По раздельности – сколько угодно, а вот вместе не случилось.

– А Витя?!

– С Витей мы были очень хорошими друзьями. И прожили хорошую долгую жизнь, очень хорошую и очень долгую, любому можно пожелать.

– А остальное?

– А об остальном поговорим в другой раз. Что-то я устала, деточка, ступай домой. И не отказывайся от поклонника, если он тебя радует. Ты свободный взрослый человек, имеешь право и на любовь, и на секс. Но не забывай, что когда-нибудь он тебя обязательно бросит.

Они встречались на дежурствах или у Арины дома, но дома ее страшно раздражала его манера поглядывать на часы. Несколько раз пришлось немедленно выставить за дверь! Она бы совсем его выгнала, но снова и снова настигала неодолимая жажда – словно вспышка огня в сухой траве. И потом долгое отдохновение, ощущение пустоты и неги во всем теле, когда даже лень поднять руку к выключателю у кровати, и лампа бесполезно горит до самого утра.

Знала одна Лена, но никогда ничего не спрашивала, только смотрела в глаза внимательно и лукаво.

Елена Сергеевна Чудинова, Аринина несравненная бабушка, в свои семьдесят пять плюс выглядела потрясающе – ухоженные руки, шелковый халат, крупные нарядные бусы и браслеты. Она постоянно принимала гостей, не признавала ничего покупного (а ведь когда-то столовские биточки казались вполне съедобными!) и с помощью преданной домработницы Ларисы готовила не по-домашнему изысканные блюда – чахохбили, суп харчо, котлеты по-киевски. Причем для супа покупали строго определенную зелень, а для котлет резали соломкой и отдельно запекали хрустящие сухарики.

Бабушка продолжала играть в театре, более того, специально для нее возобновили спектакль «Дальше тишина» – публика рыдала, особенно старшее поколение. Деда Виктора Лена вспоминала часто и с большим теплом, любила рассказывать, как Витюша нравился женщинам, как поддерживал ее в работе и даже мимолетных увлечениях. Потому что женщина без иллюзии любви теряет легкость и кураж, а иногда и смысл жизни.

Но однажды, промозглой питерской зимой Елена Сергеевна оступилась и сломала шейку бедра. Что ни говорите, сам Господь Бог когда-то направил Аринину мать в ортопедию! Ногу прооперировали, даже хромоты почти не осталось, но остался страх и неуверенность в походке, особенно зимой. Сережка тем временем бродил по свету, сначала увлекся Индией, три месяца балдел от неспешности и созерцания, но в конце концов подхватил дизентерию и перебрался в Таиланд. Вместе со Степкой они организовали джазовый дуэт, который вскоре разросся в квартет, отрывались по полной, писали тексты и композиции на тему, составили отдельную программу блюзов для престарелых романтиков (платежеспособных в отличие от молодой тусовки!). Домой возвращаться братец совершенно не собирался и твердил маме по скайпу, что только дурак может покинуть найденный рай. В результате Гуля переехала к Елене Сергеевне – в дом своего детства на канале Грибоедова, а Арина оказалась единственной хозяйкой двухкомнатной квартиры на улице Рубинштейна!

Еще в самом начале ее сомнительного романа заведующий, как человек ответственный, поинтересовался, умеет ли Арина предохраняться. Козел, что еще сказать. Услышав про спираль, успокоился, но в какой-то особенно ласковый и теплый вечер вдруг вздохнул с сожалением:

– Представь, солнышко, какие бы у нас получились дети!

Арину повело, как от пощечины, потому что у этого козла уже были дети в обоих браках, но тут же мелькнула отчаянная мысль – а если? На следующей неделе она удалила спираль и со злорадством стала ждать результата. Ждала и заранее представляла, как чертов обольститель будет врать и выкручиваться перед обеими женами и как она посмеется и выставит его за дверь. Сделал дело – гуляй смело! Это будет только ее малыш, милый маленький Чудинов, вот так!

Но прошел месяц, и полгода, и год.

– Ничего особенного не нахожу, – сказала подружка гинеколог, – иногда воспаление почти незаметно протекает, а трубы потом остаются непроходимы. Ты спираль сразу после аборта поставила?

Еще год Арина надеялась, потом вдруг решила, что дело не в ней (хотя у заведующего были две дочки и сын) и буквально соблазнила одного за другим двух молодых ординаторов. Ничего, кроме огорчения и отвращения к самой себе, не получилось. Тем временем ей исполнилось тридцать, мать и Лена намекали, что пора серьезно подумать о замужестве. Но можно ли с самого первого дня обманывать близкого человека? И какой вообще смысл в замужестве, если детей все равно не будет?

Машенька Власова, как всегда, смотрела на дверь, но уже не плакала, а, увидев Арину, даже улыбнулась. Застенчиво, еле заметно улыбнулась. Вот и хорошо, она будет лечить и любить чужих детей. Можно добросовестно работать, защитить диссертацию, на Новый год отправлять подарки в какой-нибудь детский дом или даже в несколько детских домов… Арина неожиданно для себя шагнула вперед и обняла Машу за плечи, прижала к груди пушистую головку. Господи, что за сантименты! Она поспешно выложила в тумбочку коробку зефира, сырники и безобразную, но почему-то любимую детьми куклу Барби. Не настоящую, а подделку за сто рублей.

Заведующий разрешил уйти, хотя и скривился. Не мог простить прекращение без причины их прекрасного романа. Но особенно придираться не решался, знал, что Арина перфекционистка во всем и халтуры не выносит.

Ужасно неприлично, что она все время на него смотрела. Нет, конечно, не в упор, но куда бы ни переводила взгляд, невольно видела крепкие загорелые руки, футболку с короткими рукавами, славное открытое лицо. Жалела тетю Наташу, обнимала Артема, выражала сочувствие и соболезнования и опять натыкалась взглядом на обалденное, обгоревшее до темноты лицо и встречный взгляд огромных библейских глаз. Очень знакомых глаз, вот что странно! Грустный растерянный Артем подошел и представил:

– Леня, мой брат из Израиля, внук Аси. Ты помнишь Александру Самойловну?

Да, она прекрасно помнила сестру Тёминой бабушки, она всегда помнила всех родственников. Брат из Израиля, и у обоих братьев одинаковые глаза, теперь понятно. И понятно, откуда нелепая в траурный день футболка! Артем и Петр Афанасьевич, конечно, были в темных костюмах, тетя Наташа в строгом черном платье, она сама успела в последнюю минуту заскочить домой и переодеться в черные брюки и блузку. Говорят, израильтяне порядочные разгильдяи и ничего не понимают в одежде. Но почему-то его футболка и джинсы не раздражали, человек в горестную минуту имеет право быть самим собой.

Артем за прошедший год побледнел и даже постарел, если можно так сказать о человеке тридцати четырех лет. Много работает или жена достала? Лена и мать в домашних разговорах называли жену Артема Валюшкой: Валюшка вышла прогулять новую шубу, Валюшка держит для няни отдельную дешевую еду, Валюшка опять нахамила Наташе. Да-а, Арине бы Валюшкину хватку. Бедный Артем, надо суметь так глупо жениться!

А его израильский брат, как раз наоборот, выглядел совсем юным. Да, тетя Дина на десять лет моложе тети Наташи, значит, и Леня намного моложе Артема. Остается понять, какая Арине разница и что она так уставилась на чужого мальчика?

Наконец уточнили дату и время похорон, все начали расходиться, Артем с Леней тоже куда-то ушли вместе, только окончательно обессилевшая тетя Наташа механически складывала чашки. Арина нашла в ванной эмалированный таз, сложила бокалы, как всегда делала у себя дома, потом аккуратно перемыла их водой с солью и насухо протерла полотенцем. Будто чувствовала, что нельзя уходить…

Про последовавший кошмар с Колей она запретила себе вспоминать. Ей приходилось видеть мертвых детей, много чего приходилось видеть и тут же с нечеловеческим усилием забывать. Например, Артема, бьющегося головой о Колину кровать. Главное, врач со скорой оказался грамотным, при остановке сердца и полных легких воды не побоялся вколоть адреналин и раздышать. Взрослый человек в такой ситуации умер бы однозначно, но у ребенка другие резервы, теперь остается ждать и молиться.

Поздно ночью она поняла, что сейчас упадет в обморок. Артему разрешили остаться в реанимации, Петр Афанасьевич силой увел мертвенно-бледную Наташу.

Леня молча вышел вслед за Ариной из здания больницы, молча взял из ее рук ключи, завел одиноко стоявшую на стоянке старенькую верную «шкоду». Еще с Сережкой покупали! Он даже адрес не спросил, вот что удивительно. Кажется, она задремала по дороге, во всяком случае не сразу поняла, что машина уже на улице Рубинштейна.

– Дорогой мальчик, ты сам едва живой. Давай вызовем тебе такси?

– Не такой уж мальчик, мне двадцать шесть лет. Четыре года в армии, четыре месяца в госпитале, теперь третий год в университете. Работаю переллельно в одной фирме.

Да, как она сразу не разглядела. Мужественный взрослый человек.

– Ты хочешь войти?

– Да, я хочу войти.

– Ты думаешь, это будет правильно?

– Да, я думаю, это будет правильно. Не дождутся.

– Кто не дождется?

– Никто. Не дождутся, что нас можно сломать.

Больше она ничего не сказала и не спросила, только достала из холодильника вчерашние котлеты и малосольные огурцы. Лена научила добавлять в рассол яблочный сок и листья смородины, палец откусишь!

Просто они встретились, ее разум, душа и тело. Согласно обещанию мудрого Конфуция встретились наконец и молча обнялись, как могут обняться только родные любимые братья, очень долго искавшие друг друга.

Понятно, что через неделю Леня уехал. В Израиле ждали учеба и работа, родители и сестры, бабушка Ася, подруга.

– У тебя есть подруга?

– Да, уже четвертый год.

– И ты собираешься на ней жениться?

– Нет. Я вообще не собираюсь жениться. Не думаю, что это будет правильно.

– Почему?

– У меня не может быть детей. После ранения в живот. Все зажило, но какой-то проток нарушен. Никто не знает, ни родители, ни друзья, не проболтайся случайно.

– Не проболтаюсь. У меня тоже не может быть детей, какое роковое совпадение!

Он посмотрел ей в глаза и ничего не ответил, совсем ничего.

Хорошо, что мать попросила помочь с ремонтом в бабушкиной комнате, что пришлось расчищать снег на даче, что накопилось много работы в больнице – выписка, прием новых детей, доклад на общей конференции. Некогда думать ни о чем постороннем! Кстати, у Маши Власовой стабильно улучшились анализы, можно планировать выписку. Господи, господи, только бы не застудили, не накормили лишними белками!

К Новому году в отделении развешивали бумажные гирлянды и снежинки, вырезанные из белых больничных салфеток. Жуткая убогость, но дети все равно радовались и ждали обещанных подарков. Подарки, ясное дело, купили родители и заранее сдали старшей медсестре. Для трех детей из области решили скинуться всем персоналом и купить плюшевых мишек. Но у Маши Власовой мишка точно был, поэтому Арина при обходе как бы невзначай спросила:

– Машенька, ты любишь подарки? Что бы ты хотела больше всего?

Маша подняла опухшие от стероидов глазки-щелочки, улыбнулась доверчиво:

– Чтобы мама приехала.

А что расстраиваться и обижаться – думаешь, принесла девочке куклу и она сразу полюбила тебя как родную? Ты ее рожала, кормила грудью, ночами не спускала с рук? Где, кстати, ее мать?! Могла бы поинтересоваться ребенком, даже если беременная. Хотя какая беременная, давно пора родить, Маша четыре месяца в отделении! Надо завтра с утра взять номер телефона из истории болезни и позвонить, если у родителей ума не хватает.

– Здрасте, – голос на том конце был невнятный, шамкающий, то ли очень старый человек отвечал, то ли инвалид. – Все верно, жила, да больше не живет. Померла. Вот так и померла, от родов. Так соседка, кто же еще?

Арина бросилась к заведующему, вместе дозвонились в областную больницу.

– Да, проходила, Власова Надежда Васильевна, поступила второго ноября, тридцать два года, эклампсия и острая почечная недостаточность. Уже два месяца, что-то вы поздно спохватились. Какой диализ, помилуйте бога, кто здесь его видел? И все равно бы не довезли. Ребенок? С ребенком все благополучно, девочка. Пока передали в детское отделение, ждет оформления в дом ребенка. Потому что отец отказался забирать! Так и отказался, официально, бумаги подписал и уехал из района. Нет, других родственников не нашли. Нет, девочка почти не пострадала, восемь по Апгару, скоро пойдет на усыновление. Старшая? Значит, и старшую. В детский дом, а оттуда на усыновление.

Нельзя было так кричать и нервничать, тем более в психдиспансере. Большая очередь еще не конец света, может, в этом городе каждый должен доказывать, что он не псих. Но из-за их чертовой справки история затягивалась, вдруг найдется другой усыновитель с уже готовыми документами?! Арина через день ездила в областную больницу, накупила памперсов на всех малышей в палате, дарила сестрам духи и шоколадки – только бы смотрели получше, промывали все складочки, вон между ножками краснота появилась! Она уже звала крошечку Дашей, целовала маленькие ручки и каждые полчаса принималась плакать. Натуральный психоз, так, глядишь, и справку не дадут.

Самым страшным и непосильным казался разговор с Машей. Психолог советовала только правду: мама родила девочку и умерла, и теперь у обеих сестер приемная мама Арина.

Заведующий, наоборот, считал, что не нужно никакой правды: мама уехала надолго в командировку (девочка постепенно привыкнет и забудет!).

Самая фантастическая идея принадлежала нянечке Валентине Семеновне: когда Маша родилась, в больнице перепутали детей, а теперь выяснилось, что Арина – настоящая мама, она очень любит Машу и родила ей сестру Дашеньку.

Добрейшая Валентина Семеновна явно насмотрелась бразильских сериалов, но, стыдно признаться, ее вариант казался Арине самым утешительным. Точку поставила строгая инспектор в центре усыновления:

– Сегодня принято рассказывать усыновленным детям правду как можно раньше – тогда ребенок спокойно растет с приемной мамой и ему не грозит внезапное разочарование.

Лена ахнула, когда услышала, даже на мгновение перестала дышать, но все-таки промолчала. Надо признать, она всегда умела держать себя в руках. Зато мать выдала по полной программе.

– Двоих детей?! Ты хоть понимаешь, какой риск?! Может, там алкоголики и дебилы в трех поколениях? Даже известные состоятельные люди возвращают приемных детей обратно в детдом, потому что не могут справиться с дурными наклонностями. Сколько статей было на эту тему! И как именно ты собираешься ухаживать за младенцем, бросишь работу? Нет, я категорически против! Сразу предупреждаю, на меня рассчитывать не нужно.

Через два дня она опять позвонила, на этот раз гораздо спокойнее.

– Арина, зачем так торопиться? Ты даже не лечилась как следует. Может быть, попробовать искусственное оплодотворение? Есть прекрасные заграничные клиники, мы с Леной поможем. В любом случае стоит подождать хотя бы год, подумать хорошенько, все взвесить.

– Я не буду ждать, мне нужны именно эти девочки, я люблю именно этих девочек, вот и все! И я боюсь, что придут другие усыновители, которые раньше стояли в очереди, и я их потеряю навсегда, понимаешь, навсегда!

Через два дня позвонил Сережка.

– Сеструха, ты серьезно? Нет, я не критикую, я как раз поддерживаю, честное слово. Кстати, у нас пошли постоянные заработки, даже гастроли намечаются, так что я могу часть посылать. Нет, пока не миллионер, но пару сотен в месяц могу спокойно. А что, я же родственник, дядя, можно сказать! Кстати, как их звать-то? Маша и Даша? Супер! И ты сама супер, честно, я бы так не смог.

Облако, озеро, башня. Артем

Самолет вылетел вовремя, улучшенные места сразу за бизнес-классом Артем заказал заранее, если вдруг Колю начнет тошнить. Многие удивлялись, что он тащит больного ребенка в горы, но Коля любил путешествовать и состояние его улучшалось от свежего горного воздуха. Или Артему только казалось? Если судить по недавно полученному заключению врачей, ни о каком улучшении не было и нет речи.

Консультацию в который раз организовал Леня. Целый консилиум лучших израильских специалистов – невропатолог, нейрохирург, офтальмолог, психиатр. Плюс повторная энцефалограмма и компьютерная томография. За неделю получили развернутое заключение. Приговор подписан и обжалованию не подлежит.

Осталось еще пять часов лёту, вся группа спит, Коля покрутился и тоже затих, времени достаточно, чтобы подвести итоги. Итак, через два месяца Артему исполняется сорок лет. Собственной квартиры нет и собрать нужную сумму не представляется возможным. Собственная фирма накрылась, несмотря на все усилия, и долги в ближайшее время вернуть не из чего. Сын – тяжелый инвалид с необратимым поражением мозга и вторичной эпилепсией. Жены нет и, учитывая первые три пункта, не предвидится.

«Спецменю это волшебно!» – недавно прочел Артем в рекламе нового питерского ресторана. Почему-то идиотские фразы запоминаются проще всего.

В двадцать два года он отказался от аспирантуры и начал работать на фирме Андрея Федоровича. Кто бы решил иначе – быстрый успех и большая зарплата вместо сомнительной безденежной карьеры в науке?

Но разве он не понимал, что участвует в преступлении? Что деньги, проходящие через его руки и уплывающие в фантомные фирмы, не свалились с неба, а украдены? Конечно, его шеф не кошельки тягал из карманов, он работал по-крупному – банки, нефть, строительные подряды. Потому что кошелек воровать нельзя, а оказаться в ряду воров-победителей можно и нужно. Потому что надоело жить в бедности и тесноте, слушать тихие сетования мамы на скупость Коломейцева, смотреть, как Муся чинит шубу. Буквально в воздухе крутятся большие деньги, бывшие тупицы и троечники богатеют, а ты, славный отличник и умница, не имеешь права на приличный автомобиль, дорогие часы, красивых женщин?

Вот именно – красивых женщин, которых покупают за большие деньги. Валентина потом призналась, что специально приходила в тот ресторан. И не один раз. Предположим, облажался – прекрасная фигура, нежный голос, любовь-морковь, – но разве потом он не увидел пошлости и хамства, не потакал шопингу, не ездил с ней вместе на дорогие курорты? Да, и Муся, и мама, и даже Чудиновы уверяли, что кошмар с Колей случился по вине Валюшки. Но разве он сам не видел, что Валентина не занимается ребенком и грубит няне? Израильская девочка сказала правду – саудовский шейх, который не отвечает даже за одного ребенка! Именно так, у Коли была не только плохая мать, но и плохой отец. Спасение, что рядом оказался Петр Афанасьевич, принял на себя все заботы, кормил, таскал на плечах, катал на карусели!

– Петя, полетели, – кричал Коля, – полетели высоко-далеко!

Мама, его милая деликатная мама, склонная расстраиваться и впадать в панику по два раза на дню не побоялась в пятьдесят лет раскрутить гениальный проект. Без мошенничества и крыши, только высокий профессионализм. Даже сейчас, когда стала уставать от ежедневной работы и долгого стояния на ногах, ей предложили не уйти на заслуженный отдых, а влиться в большой коллектив, то есть объединиться с модным и успешным танцевальным ансамблем. В прошлом году они с Петром сняли маленький домик на Финском заливе, собирали грибы, гуляли вдоль берега, ах, какой воздух, как она любит спокойное холодное море.

Господи, нужно было сразу выкупить для нее этот несчастный домик! Все надеялся победить, доказать всему миру, что он не глупее и не слабее партнеров. Миру есть до тебя дело!

Несколько лет назад Артему повезло познакомиться с прекрасной компанией путешественников, словно люди с другого глобуса. Все они работали вполне скромными инженерами и врачами, растили детей, не заморачивались покупкой фирменных часов и автомобилей, но зато два раза в год уезжали в загадочные страны: Непал, Тибет, Северную Индию – немодные в его окружении, бедные страны, где человек умеет жить созерцанием и покоем. Первый раз Артем поехал случайно, посмеиваясь напялил холщовые штаны и кепку, сложил в рюкзак стопку простых темных футболок, фонарик и зубную щетку. (Подумать только, пятнадцать лет не видел рюкзака!) И не нужно упаковывать глаженые рубашки и дорогие туфли, укладывать парфюмерию, бритвы и дезодорант, тащить костюм в портпледе. Волшебно! Короче, поехал и прожил лучшие часы своей жизни. Высоко над миром, на краю света, где травы растут над облаками и по утрам открывается из тумана бездонное, как небо, горное озеро. Почему не бросил к чертовой матери ненужную изматывающую борьбу под названием «бизнес», не попробовал устроиться программистом, инженером, преподавателем в школе? Обиженное самолюбие, постыдное стремление доказать Валентине и всем прочим, что ты богат и независим? Жалкая суета.

Нет сил забыть, какой радостный голос был у мамы. Пожалуй, впервые после смерти Муси.

– Тёмочка, ты не поверишь! Некая фирма занимается расселением коммуналок в центре города, и Петру Афанасьевичу предлагают продать комнату на очень хороших условиях. Не волнуйся, мы все проверили, были у юриста – старые коммунальные квартиры выкупают, перестраивают в маленькие отдельные студии и сдают в аренду. Страшно выгодный проект. А сын Петра Афанасьевича недавно построил большой дом в пригороде Таллина и ни в чем не нуждается. Вот мы и решаем, что лучше: поменять квартиру на трехкомнатную или выкупить тот маленький домик, что снимаем на лето? С одной стороны, в трехкомнатной Коля может ночевать, если ты уезжаешь, и гости из Израиля, например, Дина с девочками. Кстати, Леня в последнее время зачастил по работе именно в Петербург! А с другой – будет своя маленькая дача, не нужно зависеть от хозяйки, Коле полезно пожить на свежем воздухе.

– Мама, я тебя очень прошу, дайте мне эти деньги на короткий срок! Уверен, до лета верну и вы еще успеете выкупить свой домик до наступления жары!

Артем сгорал от стыда, но как раз сейчас крупная фирма начинала потрясающий проект. Клондайк! И они предлагали партнерство. Дело оставалось за начальным капиталом, но банк требовал такие проценты по ссуде, что хотелось удавиться. И вдруг реальная сумма живых денег! Риски минимальные, через год сможем потянуть и домик, и трехкомнатную квартиру!

– Конечно, – сказала мама, – я тебе полностью доверяю. (Почему, почему она не сказала, как в детстве: «Тёма, не болтай глупости!»?) Да, и я, и Петр Афанасьевич тоже. Мы ни на минуту не забыли, что живем в твоей картире, а ты с ребенком на съемной. Нет, сыночек, я все понимаю, но не могу примириться, что эта бессовестная дрянь бросила больного ребенка и забрала все твои деньги! Кстати, по закону она должна хотя бы платить алименты на Колю! Хорошо-хорошо, оставим эту тему. Петр Афанасьевич уже подписал договор, примерно через неделю вся сумма будет у тебя.

Ведь он все рассчитал и продумал до мелочей! Строго по закому зарегистрировал фирму, нашел помещение, заказал удобную красивую мебель, пригласил толковую девицу в качестве секретаря. Не допустил ни одной ошибки в расчетах и документах, не зря он всю жизнь был отличником, в конце концов! Артем не учел одного – собственного воспитания. С самого детства его растили на великой литературе: Гюго, Джек Лондон, Ремарк, Хемингуэй, молчаливая мужская дружба, восхитительные нежные женщины. Да и в жизни – только смешная беспокойная Муся, дочка профессора Шнайдера, мама, поющая а капела, Петр Афанасьевич с кодексом чести декабристов (или все-таки народовольцев?). Разве они могли научить, что достаточно вспомнить «Боливар не выдержит двоих» и принять волчий закон борьбы за себя? Что в деле важны беспринципность, звериная хватка, правильная крыша и Карнаухов. Да, каждый деловой человек должен иметь в запасе своего Карнаухова.

До места добрались только на следующий день к вечеру, но Артем в последнее время полюбил долгую дорогу. Нет необходимости вести переговоры и принимать решения, можешь без угрызений совести смотреть боевик. Или просто спать, лениво и беззаботно дрыхнуть среди бела дня. Конечно, если хлопнуть две таблетки снотворного. Оказалось, снотворное – прекрасная заглушка от мыслей и воспоминаний.

Группу уже ждали. Все как обещано – прекрасный ужин, приличные спальни, опытный инструктор и еще два человека для сопровождения. На Колю, как и всегда, посмотрели с молчаливым сожалением и страхом, пришлось сразу объяснить, что они с сыном не планирует осваивать красный маршрут. И вообще никаких маршрутов и тем более сопровождающих. Им вполне достаточно прекрасной здешней природы и горного воздуха, погуляют и будут ждать товарищей на базе. Да-да, он уже четвертый раз так выезжает, никаких проблем.

Утро сияло таким ослепительным солнечным светом, что даже маленькая серая птичка в траве отливала золотом.

– Здравствуй, солнышко, здравствуй птичка, я проснулся.

Завтрак, заботливо прикрытый бумажным полотенцем, мирно остывал на столе под деревьями. Группа ушла еще на рассвете. Артем не любил плотно завтракать, но Коле нагрузил полную миску каши с изюмом и отдельно положил пачку его любимого шоколадного печенья. Строго-настрого велел маме не перекармливать, а сам не мог удержаться – только еда вызывала на Колином лице радостную осмысленную улыбку. Еда и карусели. Отвратительный растворимый кофе в фаянсовой кружке нагнал тоску, но Артем тут же обнаружил под полотенцем стеклянную банку с плотно притертой крышкой – новые друзья знали его слабость и специально привезли ароматную молотую арабику. Даже если просто залить кипятком, получается вполне прилично.

В прошлом году в Москве Артем даже растерялся немного – столько за последнее время открылось новых кафе и ресторанов. В результате выбрал совсем небольшую, в парижском стиле кофейню, напомнившую его любимую на Большой Конюшенной. Несколько уютных столиков, стоящих почти вплотную, вазочки с живыми ромашками, несказанной красоты витрина с пирожными. Целая жизнь прошла, облысел, помялся, как старый пиджак, а детская слабость к пирожным не покидает. Оглянулся по сторонам и заказал два эклера и безе со свежей черникой.

Провести три дня в суетливой заносчивой столице казалось сущим наказанием, но требовалось оформить Колины документы для поездки в Израиль, они с мамой из последних сил продолжали надеяться на всемогущих израильских врачей. За соседним столиком сидела женщина. Молодая, симпатичная, со вкусом одетая женщина, каких сколько угодно и в Москве, и в Питере, и в любом другом приличном городе. Без обручального кольца, автоматически отметил про себя Артем, вспомнив мамин любимый фильм «Москва слезам не верит». Женщина посмотрела в его сторону, на мгновение отвернулась к окну, но тут же опять посмотрела повнимательнее и принялась улыбаться, как давнему знакомому. Сам не зная зачем, Артем вежливо поклонился и приподнял свою чашку.

– Вы позволите? Мы где-то встречались раньше?

– Садитесь, пожалуйста. – Она сняла сумку со свободного стула. – Нет, я не помню, чтобы встречались, – и опять почти рассмеялась. – Извините за бестактность, но вы свитер наизнанку надели. Я неприлично себя веду?

– Это я неприлично себя веду. Хорошо, что вы заметили и сказали.

Артем отошел к входу, стянул свитер через голову, надел правильно и вернулся за столик. Дожил, скоро начнет ходить в разных ботинках с незавязанными шнурками.

– Вот что значит одеваться в номере отеля, не глядя в зеркало.

– Вы проездом в Москве?

– А что, сразу заметен человек из провинции?

– О, ни в коем случае! Москвичи грубы и неотесанны, а вы наверняка из Петербурга? Только там еще сохранились прекрасные старинные манеры.

Ее зовут Марина, даже Марина Ивановна, как Цветаеву. Мама в юности увлекалась и верила в роковое значение имени. К сожалению, из ее дочери ничего выдающегося не получилось. Да, коренная москвичка, еще дедушка родился на Сретенке, но какое это сегодня имеет значение? Город изменился неузнаваемо, хочется закрыть глаза, чтобы не видеть на любимых улицах базарные гирлянды. Из синтетических цветов! И крашеные избушки с матрешками, и новых хозяев жизни в мерседесах. В красных пиджаках!

У Артема тоже какое-то время был «мерседес». Правда, от красного пиджака мама сразу отговорила. Самое грустное, когда идиот не может понять, до какой степени он идиот.

Нет, она окончила иняз, почти двенадцать лет назад. Глупейший выбор, потому что знание языков уже давно является частью образования, но никак не специальностью. Например, она знакома с одним программистом, свободно владеющим английским, немецким и итальянским! После выпуска два года покрутилась гидом и перешла преподавателем в школу, чтобы видеть хоть какой-то результат. Про зарплату лучше не вспоминать, но зато можно подработать частными уроками. А в последнее время она даже решила освоить дистанционное преподавание! Довольно трудно, но возможно. А у Артема наверняка интересная работа, сразу видно. И семья есть, не правда ли? Мама и сын? А у нее мама и дочка. Мир несовершенен, и семьи неполноценны – все связано, наверное. Дочке уже одиннадцать лет, представляете? Очень взрослая девочка, иногда странно становится, насколько она все понимает. А самой скоро тридцать пять, ха-ха, бальзаковский возраст. Хотя ничего смешного, а, наоборот, очень грустно.

Артем не решился рассказать про Колю, только обмолвился, что сын в раннем детстве тяжело переболел. Ему нравилось сидеть в пустом кафе, слушать ее болтовню, смотреть на приветливое милое лицо почти без косметики, хотя не мешало бы давно попрощаться и уйти. Она почувствовала, вдруг заспешила, стала извиняться за пустые разговоры.

Было приятно подать легкое светло-серое пальто и невесомый шарф, мама бы оценила в полной мере и сумку, и туфли на тон темнее пальто. А ноги он сам был в состоянии оценить, не модель, но очень милая и хорошая девочка, иногда от моделей приятно отдохнуть. Артем неожиданно для себя опять поклонился (наверное, лавры Петра Афанасьевича не давали покоя) и предложил свой телефон. Именно так, не попросил, а предложил свой. И она впервые посмотрела на него внимательно и даже строго.

Звонок раздался через три дня, Артем только успел вернуться из Москвы. Да, с удовольствием вспоминает тот день. Нет, никаких планов по посещению Питера – новый проект по дистанционному обучению требует много внимания, дочка не любит оставаться с бабушкой. А ваш мальчик? Ох, все бабушки одинаковы – им главное без конца кормить ребенка и никуда не выпускать! Да, спасибо, она тоже очень рада слышать. Всего самого доброго!

Через день он купил билет и прямо с работы уехал в Москву. Марина не столько удивилась, сколько без всякого кокетства обрадовалась. И выбрала очень скромный спокойный ресторанчик в районе Старой Басманной. Артем сто лет здесь не был, а может быть, и никогда, одни названия чего стоили – Покровка, Маросейка, Гороховский переулок. Несмотря на все рассуждения, было ясно, как она любит свой город, болеет за снесенные здания, гордится историей.

– У меня в Москве – купола горят! У меня в Москве – колокола звонят!.. – Цветаеву Артем сразу узнал, хотя не был особым ее поклонником. – И проходишь ты над своей Невой о ту пору, как над рекой-Москвой я стою с опущенной головой, и слипаются фонари.

Было неможко смешно и неловко – в его-то годы так растаять от стихов, совсем не понимал, как вести себя дальше, ведь даже отель не успел заказать, болван. В результате Марина сама спросила о дальнейших планах, жутко растрогалась, поняв, что он примчался только ради нее и предложила проводить на вокзал, на ночной поезд. Черт знает что такое!

Через неделю он приехал снова. И попросил пройти по тем же улицам. И стал вдруг рассказывать, как лет пять назад увлекся Набоковым – да, герои малосимпатичные, сюжеты мучительные, та же камера-обскура – истинное страдание (как, впрочем, и сама жизнь). Но сказать божественно о грязном и жестоком, не в этом ли смысл истинной литературы? А помнит ли Марина стихи Набокова? …тоска, которой нет чудесней, тоска невозвратимых дней? Эх, а еще Марина Ивановна! Самое интересное, что щемящие невозвратимые дни Набоков взял у Пушкина, а никто не заметил, Артем сколько раз проверял на самых образованных знакомых!

Приятно было встретить восторженный взгляд, расхвастался, как пацан, но все равно приятно.

– Да, есть фразы или строчки, которые вынимают душу, правда? Для меня это Ахмадулина: Еще жива, еще любима, все это мне сейчас дано… Почти как невозвратимые дни, правда? Помните, что дальше? – …а кажется, что это было и кончилось давным давно…

А что если начать жизнь сначала? Все бросить, переехать к ней в Москву? В прошлый раз Марина с любовью рассказывала, про свой дом еще послевоенной постройки и старый двор, заросший липами, – словно настоящий парк. Вот так взять и перехать? А почему нет? Одна с девочкой, тридцать пять лет. Мама день и ночь мечтает о новых внуках. Да, можно поднять старые учебники, устроиться преподавателем, пусть даже в школу. А потом организовать курсы углубленного изучения математики, семинары для студентов. Главное, начать! Два учителя в одном доме совсем не так глупо, летом у обоих длинный отпуск, можно путешествовать. И не в Милан на неделю моды, а в какую-нибудь заросшую лесом и цветами глубинку – бродить по грибным дорожкам или сплавляться на плоту по мелкой теплой речке. Боже мой, неужели можно встать и открыть новую страницу – другой город, другой дом, другая любовь? А Коля? Поискать хороший интернат! Самый хороший, пусть придется продать машину. Именно так советовали врачи в Израиле: «Ребенка нужно социализировать, определить в специальную школу для детей с расстройствами психики. Родители не вечны. Вы задумывались о его дальнейшей судьбе?»

Ее волосы пахли травой. Понятно, что хороший шампунь, почему же так сводит с ума? Тот запах вымытых волос, благоуханье свежей кожи!.. (Самойлов был совсем не молод, когда написал!) Да, прохладная, нежная, как у ребенка, кожа и очень нерешительные дрожащие губы. Хорошо, что в вестибюле отеля никого не оказалось, даже дежурных… и поцелуй в глаза, от слез соленые… Расплакалась, беззащитно расплакалась и стала бормотать, что никогда, никогда не приходила вот так в отель. И обмирала в его руках тоже совершенно беззащитно, и потом смотрела и смотрела в окно, чужое, слепое от дождя окно, и вытирала слезы, и улыбалась застенчиво и счастливо.

Шесть лет после Валентины он избегал любых привязанностей – знакомство на вечеринке, легкая болтовня, ужин в хорошем ресторане, бездумный секс – никаких обольщений и огорчений! Многим женщинам нравилось. Или делали вид, что нравилось?

– Марина, скажите, вам не кажется, что мы могли бы не расставаться? Я не вредный, честное слово. И аккуратный, хотя и могу надеть свитер наизнанку. И не слишком легкомысленный. Только не отказывайтесь сразу!

Она растерялась, вспыхнула. Потом попросила подумать. Хотя бы неделю. Все так неожиданно. Нет-нет, она совершенно уверена, что он не вредный и не легкомысленный. Как раз наоборот, очень ответственный и симпатичный. Она никогда не знала, что можно вот так общаться с женщиной. Вот так – бережно и нежно.

Артем честно отсчитал вперед семь дней, но она позвонила через пять.

Да, она подумала. И поговорила с мамой и дочерью. И, да – она согласна. Вдруг поняла, что можно все начать сначала! Взять и начать сначала – оставить постылую работу, покинуть, наконец, мамину старую квартиру. Ей надоела Москва, толпа, борьба за жизнь. Артем наверняка не станет возражать, если она на время оставит работу? Займется домом и детьми, будет водить обоих в Эрмитаж и филармонию, учить английскому языку. Ее девочка очень веселая и доброжелательная, они наверняка подружатся с Колей. Если есть дача, можно всем вместе кататься на велосипедах. Но если и нет, совсем неважно, просто поездить по лесным дорожкам! Артем еще не представляет, какая она прекрасная кулинарка! У вас в квартире электрическая плита или газовая? Господи, опять разболталась! Почему вы молчите, Артем? Алло, алло, вы слышите меня, Артем, вы слышите?!

Тропинка оказалась довольно крутой, и Коля сильно устал. Посидели на сваленном дереве, съели взятые с собой яблоки и баранки.

– Колюня, тебе здесь нравится? Пойдем еще выше?

– Да, мне здесь нравится. Очень много воздуха, можно летать.

– Но как мы сможем летать, мы ведь не птицы?

– Давай будем птицы.

Они шли и шли, тропа серпантином уходила вверх и вдруг за высокими кустами открылся простор. Прозрачный, полный воздуха и света простор, ни облака, ни тени, только далеко внизу расстилалось озеро, окруженное травой. Целое поле густой нетронутой травы, до самого берега, заросшего камышами, до самого синего неба. Лечь и долго-долго отдыхать без размышлений. Без поражений и побед. Бог мой, как он устал. Ужасно-ужасно устал.

– Папа, полетели, – прошептал Коля, – полетели высоко-далеко!

Дорога уходит вдаль. Эпилог

Наталья Викторовна вынула пирог из духовки, посыпала сахарной пудрой и выложила сверху клубнику венчиком. Им обоим давно ни к чему есть мучное и сладкое, но сегодня сделаем исключение. Двадцать пять лет вместе.

С тех пор как Тёма с Колей пропали, она старается не вспоминать прошлое, вот найдутся, все вместе сядем и вспомним, как Петр Афанасьевич организовал ремонт актового зала, а сам кисточку в руках держать не умел! Или как сидел на каждом концерте в заднем ряду, прикрыв газетой приготовленный букет. Или как уже после трагедии с Колей принял на себя больного беспомощного мальчика, таскал в парк, не хотел верить, что последствия травмы необратимы. Но только она одна знает и помнит тепло его губ, тихие ласковые слова – Тусенька, солнышко, утешение мое – и горячее страстное дыхание, кольцо сильных мужских рук, когда остается только утонуть, раствориться в объятиях.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она его ждала, отмахивалась от случайных романов, отшучивалась от ухажеров, регулярно поставляемых мамой и Асей, – только бы не повторить совершенного однажды преступления, не выйти замуж за нелюбимого человека! И какое счастье, что они все-таки встретились, и какая жалость, что так поздно. Будь чуть моложе, она бы решилась родить еще ребенка или даже двух, сейчас жили бы большой семьей… Нет, не решилась бы. Потому что считала невозможным – ни жилья, ни лишних денег, боже, какая ерунда! В детстве главной религией и верой служило чтение. Вместо утренней и вечерней молитвы люди вокруг читали, читали как ненормальные, правдами и неправдами доставали редкие книги, мечтали и говорили словами литературных героев. Эффект замещения – смеялся ее сын, потому что реальная жизнь с приключениями и путешествиями была недоступной и невиданной, как французская дубленка в Тульской области. И такой же эффект замещения и непонимания мучил ее многие годы. Страдала что не имеет щедрого отца и влиятельных предков – ни квартиры в наследство, ни дачи, как у той же Гули. И профессор Шнайдер ничего не оставил детям, кроме легенды, и господа Богоявленские, декабристы-народовольцы, напрасно положили свои светлые головы. Что они, скажите на милость, передали единственному внуку? А ведь передали! Благородство и милосердие. Неужели мы забыли такие слова?

И Наташа Приходько, если задуматься, шикарное наследство получила от своей семьи! Мужество Самюэля и преданость Беаты, Асино веселье и мамины красивые ноги, Комарово, Ахматову, музыкальные вечера, умение дружить. И главное – любовь друг к другу. Любовь, которая спасает и хранит намного надежнее самой дорогой квартиры.

Что это она расселась, спрашивается, что распустилась? Племянник Леня постоянно повторяет – пока человека не видели мертвым, он жив! Самые опытные инструкторы, полиция со служебными собаками, спасательный вертолет – все искали и не нашли никаких следов ни Артема, ни мальчика. Словно растворились в прозрачном горном воздухе. Значит, нужно надеяться и ждать.

Совсем недавно, на Наташино пятидесятилетие Артем явился с безумным сюрпризом: они срочно едут в Грузию, Да, втроем, два часа на сборы! И покатили! Все было организовано и оплачено – гостиницы, машина с шофером, экскурсии. Горные дороги нависали над бездной, они с Петром ахали от ужаса, и хохотали, хохотали, пили темное, как чернила, вино (точно из одной бочки!) объедались хачапури, шашлыками, умопомрачительным местным хлебом. У кого еще был такой потрясающий сын?

Скоро лето, совсем скоро. Обязательно нужно опять арендовать их любимый домик на заливе, пригласить Дину с дочками, или Арину с дочками, или всех вместе – в доме должно быть много девочек, нарядов, кокетства, тогда старость пугается и отступает. Когда-то Бог пожалел добрую беспокойную Мусю, дал ей уйти и не узнать о трагедии с Колей. Может быть, пожалеет и остальных?

Гуля вернулась из больницы раньше обычного. Устала. Пора понять и принять, что отделение может успешно работать без ее постоянного руководства. И уже совсем скоро Галина Викторовна Чудинова уйдет на заслуженную пенсию, а ее любимые молодые коллеги оглянутся, вспомнят на минуту в какой-то особо сложной ситуации и пойдут своей дорогой. Может быть, пришлют поздравления к Новому году.

Как-то пусто стало в последнее время, особенно после маминой смерти. Талантливая актриса Елена Сергеевна Чудинова ушла, как и жила, – красиво, стремительно и безвозвратно. Утром еще пила кофе из любимой фамильной чашки, потом температура, обморок и два часа в реанимации.

– Только не дай никому меня оживлять и мучить!

Гуля не дала. Все организовала, как мама хотела и завещала. Только Сережа не приехал, опять Сережа не приехал.

Какая ужасная беда у Наташи! Почему они, две сестры на всем белом свете, так непростительно и глупо не дорожили друг другом? Будто есть толпа других родственников и каждый готов обнять тебя и зарыдать, как она сама рыдала и рыдала день за днем, мучительно жалея всех – сестру, себя, Артема, Колю, маму, бабушку Марфу, давно ушедшего отца, – рыдала и, как всегда, не находила слов.

Но в целом Галина Викторовна Чудинова прожила хорошую жизнь. Честно работала, вырастила детей, защитила диссертацию, успела повидать мир. Да, вполне хорошую и разумную жизнь.

А если бы хоть раз решилась поступить неразумно? Например, уехать вместе с Рудиком в его Мухосранск? Покинуть Питер и успешную работу сразу после защиты?! Забрать детей из английской школы? – Что за глупость! Но тогда наверняка Рудик остался бы со своей семьей, Арина не стала бы спешить и затевать дурацкий брак, а Сережа мучиться от неуверенности в себе. Пусть в обычной провинциальной школе, но зато – первый парень на селе, музыкант, красавчик, баловень женщин, а не жалкий лузер и пидор. Именно так, оказывается, его дразнили в школе.

Они были такими хорошими друзьями с Рудольфом, часами разговаривали, обсуждали все на свете. Сейчас бы наверняка спорили по поводу медицинской реформы, с Ариной не поговоришь – только критикует и не слушает возражений. Кстати, Арине предлагают должность начмеда больницы, и хотя на самом деле не столько почета, сколько ответственности и головной боли, но ведь она очень подходит – решительная, организованная, четкая. Почему-то мы с Рудиком ее совершенно не разглядели. В любом случае дети вырастают и уходят собственной дорогой, но зачем уходит близкий единственный друг?

Они совпадали во всем, с первого дня знакомства совпадали с Рудиком – оба любили свою работу, передачу «Что? Где? Когда?», автомобили, собак, фильмы Иоселиани. А еще – цитировать на спор отрывки из «Трех мушкетеров», спать допоздна, пить хорошо заваренный чай, бродить по ночному городу. Просто бродить вместе и не ценить, как не ценишь дыхания.

Зато теперь она свободна и независима от всех! Есть в близости людей заветная черта, ее не перейти влюбленности и страсти… Мама любила цитировать Ахматову в отличие от самой Гули, странно, что вдруг вспомнилось, и не к месту.

Если бы еще не огорчала Аринина суета с приемными детьми. Дорогая няня, занятия музыкой и балетом, игрушки, подарки. Даже Гулины родные дети знали меру и не выпрашивали подарки по любому поводу – то зуб выпал, то зуб вырос, то выпускной вечер в саду. При переходе из младшей группы детсада в среднюю безусловно необходим выпускной вечер! Обидно смотреть, сколько ее дочь тратит времени и сил. И отношения разладились, не зайдет лишний раз, не позвонит без необходимости. Может быть, стоило не протестовать и отговаривать, а поехать тогда вместе с Ариной? Да, поехать в тот несчастный роддом, самой купить коляску или кроватку, как купила бы любая бабушка, попробовать обнять новорожденную Дашу, принять, полюбить? С Машей еще труднее. В гостях старается вовсе не разговаривать, а если Гуля к ним приезжает, уходит в другую комнату. Наверное, надо было в первый год почаще общаться, посидеть вечерами вместо няни, сходить в зоопарк? Но разве ее родители ходили с Ариной в зоопарк? Или занимались с Сережей чистописанием? Бесполезные рассуждения, каждый человек такой, какой он есть! Гуля не любит общаться с маленькими детьми, как и папа никогда не любил. И она сразу честно предупредила Арину, что не готова сидеть с девочками, ей хватило бессонных ночей с Сережей.

А как спала Даша в первый год? Арина – прекрасно, Сережа – ужасно, а Даша?

Квартира после ухода мамы вдруг поблекла. Стало заметно, как выгорели обои и покосились кухонные шкафчики. В маминой комнате теперь сложены старые семейные вещи, целые коробки воспоминаний – документы дедушки Сергея, портреты и фотографии давно ушедших людей, рассыпавшийся от времени альбом юной Ариадны, выпускницы Смольного института. И еще какие-то пожелтевшие кружева, вышитое вручную одеяльце маленькой Леночки, бархатная довоенная скатерть. И в отдельной коробке – грамоты и дневники отличницы Гули. Только в седьмом классе схлопотала четверку по истории, задолбали съезды и пятилетки.

В хорошем уютном питерском доме должна быть удобная прихожая с подставкой для зонтиков, веселая теплая детская, кабинет с обязательным кожаным диваном и письменным столом хорошего темного дерева и, самое главное, просторная гостиная, полная света и праздника – обеденный стол, большая лампа, керамическая супница с гнутыми ручками, серебряные подставочки для приборов. И пианино, как же она забыла про пианино с ворохом растрепаных нот! Дом должен жить и дышать, а не превращаться в музей воспоминаний.

А что если предложить квартиру Арине? Пусть переезжает со своими девчонками, перестраивает и украшает, как вздумается. Замечательная квартира на канале Грибоедова подходит молодому перспективному руководителю. И совсем рядом хорошая школа. А Гуля вернется в свой старый дом, вспомнит, как покупали мебель в детскую и жутко дорогой цветной телевизор, как были молоды и ни в чем не сомневались. Может, Рудик выберется в Питер и зайдет, посидит на своем любимом кожаном диване.

⁂

Арина составляла план на завтра. Лучше заранее продумать все дела и потом не натыкаться на пробелы и лишнюю головную боль. Тем более никто другой за нее ничего не сделает и сделать не может.

В первую очередь отвезти Машу на анализы! Восемь лет без рецидива, Господи, спаси и сохрани! Хорошо, что так быстро приступили к лечению. Если верить литературе, полное окончательное выздоровление редко встречается, но возможно. Все возможно, как оказалось, Господь Бог не устает затевать сюрпризы, остается только понять: тебя одарили на этот раз или опять огрели по лбу. Воистину роковое совпадение!

Пока никто, кроме Маши, не знает, да никому и не нужно знать! Арина очень боялась Машиной реакции – испугается, рассердится, заплачет? А ее девочка, как самый верный друг, только ахнула и закружилась в восторге – ура-ура-ура! И тут же стала придумывать, как переставить мебель, куда складывать игрушки. Настоящий друг и помощник, вот ведь какие дела.

С Дашей никогда не было никаких проблем. С того самого первого дня, когда Арина с помощью школьной подруги привезла домой тихо сопящий сверток в новеньком дорогущем конверте с розовыми лентами и переложила в купленную в самом лучшем магазине кроватку. Крошечная живая кукла в теплых складочках оказалась вся в маму Арину – кушать так кушать, гулять так гулять. Буквально через пару недель набрала вес, ушли потертости на попе и ножках, ровно в шесть месяцев показался первый зуб, ровно в год отпустила руку и бодро затопала по комнате. А с Машей намучились до слез: плакала по любому поводу, очень плохо ела, почти год не могла привыкнуть к детсаду, боялась воспитательниц, писалась во сне. И постоянно болела и болела! Ангины, бронхиты, аллергия на кошек, мокнущая экзема, боли в животе. Сегодня непонятно, как Арина все это выдержала. Слава богу, вскоре нашла добросовестную, преданную няню (лучше не вспоминать, что оставалось от зарплаты). И вот, невозможно поверить, выросла такая большая красивая девочка, умница и отличница. В двенадцать лет почти с маму ростом, готовая нянька! Впрочем, Арина с пяти лет нянька своего брата, и конца этому не видно.

Одежду пора продумать – платья уже месяц не сходятся, а теперь и самые широкие брюки стали давить. В пятницу после работы нужно поехать в торговый центр, говорят, есть специальные брюки с мягкой растягивающейся вставкой на животе. Тогда можно подобрать пару длинных туник и больше не заморачиваться. Когда-то смертельно завидовала беременным женщинам, потом примирилась, потом перестала обращать внимание.

Что ж, самая длинная история в ее жизни закончилась. Будем считать скорее облегчением, чем огорчением, – больше не нужно мучиться ожиданием, по пять раз на дню проверять почту, бояться нелетной погоды и непредсказуемой израильской войны. Последнее письмо Арина получила еще три месяца назад, вполне хорошее и внятное письмо, давно пора стереть и не перегружать память в служебном компьютере.

…с самой первой встречи он восхищается ее характером, никогда не встречал такой красивой, умной и сильной женщины. …действительность слишком сложна, она, конечно, все понимает. …никогда не привыкнуть к этой холодной, жесткой стране. …замечательный город, самые незабываемые дни, но отрекаться от веры и традиций? …больше нужен другим людям – родителям, бабушке, сестрам, армейским друзьям. И подруге. Да, они помирились, и он страшно этому рад. …добрая и беззащитная, и готова все простить. …скоро поедут в отпуск, в Испанию или в Италию…

Господи, чуть не забыла, кроме Машкиных анализов надо обеих записать к зубному врачу! Почти год не проверялись, еще не хватало прозевать кариес. Лучше всего на среду, когда нет летучки, но позвонить обязательно сегодня. И обязательно заплатить за Дашин танцевальный кружок и за Машин английский. И повесить, наконец, новые шторы, потом и на стул не влезешь.

– Мама, – спросила вчера Маша, – ты точно знаешь, что мальчик?

– Точно.

– А как мы его назовем? Ты уже придумала?

– А что тут придумывать? Артемом, конечно, как моего старшего брата. Артем Чудинов – хорошо звучит, правда? Знаешь, в детстве он обещал меня защищать. Но не успел, к сожалению. Зато наш Артем будет защищать тебя и Дашу!

– А у него будет папа?

– Маш, разве честно, когда у одного ребенка есть папа, а у других нет? Поэтому у всех будет одна только мама, но очень прекрасная и замечательная! Ты согласна?

– Мама, я давно хочу тебя попросить. Только не обижайся. Давай не будем рассказывать Даше, что она усыновленная?

– Что?! Нет, я поняла. Ты думаешь, она обидится из-за нового мальчика? Понимаешь, доченька, я боюсь, что расскажут другие люди и она еще больше обидится. А тебе плохо быть усыновленной?

– Мне?! Мне совершенно все равно! И у меня самая лучшая мама на свете. Но Даше не будем рассказывать. Просто так, не будем, и всё.

Сноски

1

Молитвослов. Канон Ангелу-Хранителю.

2

Будь осторожна, моя девочка, он слишком хорош (нем.).

3

Клуб интернациональной дружбы.

4

Обращение нееврея в иудаизм и связанный с этим обряд.

Content

Елена Минкина-Тайчер
Время обнимать

Детство, отрочество, юность. Виктор

Капитанская дочка. Муся

Дворянское гнездо. Елена

Вешние воды. Виктор

Старшая сестра. Наташа

Гранатовый браслет. Елена

Далекие годы. Гуля

Бесприданница. Наташа

Обыкновенная история. Гуля

Обрыв. Наташа

Как закалялась сталь. Артем

Молодая гвардия. Арина

Приглашение на казнь. Виктор

Долгое прощание. Муся

Горе от ума. Артем

Бегущая по волнам. Арина

Облако, озеро, башня. Артем

Дорога уходит вдаль. Эпилог

Сноски