Рена Гелиссен, Хэзер Макадэм

Клятва. История сестер, выживших в Освенциме

Rena Kornreich Gelissen

Heather Dune Macadam

Rena’s Promise

© by Rena Kornreich Gelissen and Heather Dune Macadam, 1995, 2015

© Г. Л. Григорьев, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Проза истории

В феврале 1942 г. германское министерство иностранных дел обратилось к правительству Словакии с официальной просьбой отправить в Германию на работу 20 тысяч молодых и здоровых евреев. Правительство Словакии согласилось и обязалось перечислить Германии по 500 рейхсмарок за каждого депортированного, якобы в виде возмещения расходов на профессиональное обучение высланных евреев и их устройство на новом месте. Фактически эти деньги были уплачены за данную нацистами гарантию, что депортированные никогда не вернутся в Словакию, а на оставленную ими собственность не будут предъявлены претензии. С 26 марта до конца июля 1942 г. из Словакии в оккупированную немцами Польшу были высланы около 54 тысяч евреев; их доставили в Освенцим…, где практически всех уничтожили (ЭЕЭ). Как в любом последовательном плане по уничтожению народа, минимальные шансы на выживание имели именно женщины.

Рена, чьи воспоминания легли в основу этой книги, – одна из этих 54 тысяч. История Рены – это история стойкости, любви и сопротивления логике нацистского геноцида.

Дорогие мама и папа!

Эта книга посвящается вам.

Я пятьдесят лет мысленно рассказывала вам эту историю.

Наконец-то она опубликована, и мне больше не надо передавать ее из уст в уста.

С любовью к вам. Рена

А это для Данки:

Без тебя не было бы и самой истории.

Общего у людей все-таки больше, чем того, что их разъединяет.

И никто из нас не должен вставать над другими.

– Майя Энджелоу

Когда появится пришелец в земле вашей, не притесняйте его.

Пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что местный житель: любите его, как себя…

– Левит 19:33–34

Предисловие

Мое сердце не настолько велико, чтобы вмещать в себя еще и ненависть.

Ненавидеть – значит позволить Гитлеру одержать победу.

– Рена Корнрайх Гелиссен

– А вам-то что до всего этого?

Такой вопрос задала мне одна женщина, когда мы стояли на крыше бруклинской многоэтажки, где я со своими гостями отмечала двадцатилетие выхода в свет «Клятвы». Эту женщину (не стану называть ее имя) только что представили мне как человека, хорошо известного в кругу людей, переживших Холокост. Ну как же: при чем тут вообще я – американка-нееврейка (то есть шикса[1], чего уж там!), которая просто выступила техническим соавтором?

До того момента мне никогда не приходило в голову, что Холокост может восприниматься как нечто сугубо личное – то, чем не стоит делиться с остальным миром.

В те времена, когда я писала текст первого издания, у меня не было денег, чтобы съездить в Польшу, а в 1995 году, когда книга вышла, я – хотя меня звали с собой Питер Маттиссен[2] и дзенские миротворцы – не смогла поехать в Аушвиц, поскольку чувствовала себя интеллектуально и эмоционально не готовой к встрече с этим страшным местом. Для того чтобы решиться на такую поездку, мне потребовалось почти 20 лет. В 2012 году я, наконец, нашла в себе силы для нее, но сперва заехала в словацкий город Попрад, откуда отправился в свое время в лагерь первый состав с 998 девушками.[3] Я прибыла в Попрад накануне семидесятой годовщины этого события и обнаружила, что я далеко не единственный человек, отдающий дань памяти тем временам. Горели свечи, лежали цветы у памятной доски с надписью: «Здесь была железнодорожная станция, с которой 25 марта 1942 года в концентрационный лагерь Аушвиц отбыл первый состав с тысячей словацких еврейских девушек». Печальную годовщину в Словакии отмечали широко. Поезд памяти, следующий из Попрада в Аушвиц, вмещал в себя выживших бывших узников, а также студентов, историков и следопытов. В мероприятии приняли участие даже премьер-министр Словакии Ивета Радичова и ее заместитель Ян Фигель. В Восточной Европе всё, что связано с первым составом, широко известно – но на Западе я то и дело встречаю людей, которые никогда не слышали о том, что в первом «еврейском» составе, следующем в Аушвиц (как, впрочем, и в следующих трех, отправленных из Словакии), находились только женщины. К 3 апреля 1942 года в Аушвице было уже 4760 евреек.

Тем вечером, когда я приехала в Попрад, произошло еще одно событие. Я обнаружила там родных Аделы Гросс, а они познакомились со мной. Оставшиеся в живых родственники Аделы каждый год посещают Попрад, чтобы почтить память семнадцатилетней сестры и тети, потерянной ими в 1942-м. В 70-ю годовщину – то есть 70 лет спустя – они узнали, наконец, что случилось с Аделой в Аушвице: узнали благодаря этой книге.

После той моей поездки я нашла и других людей, чьи матери и другие родственники оказались вместе с Реной в первом составе. От одного из них я узнала, что в архивах Яд Вашем[4] в Израиле хранится оригинал списка, содержащего имена всех 998 женщин из первого состава. Так был получен дополнительный материал для настоящего переиздания книги с точной информацией о первых еврейках в Аушвице. Сегодня нам известно, что в первом составе находились 297 девушек-подростков, 521 женщина в возрасте «за двадцать», 151 женщина «за тридцать», 40 женщин «за сорок», а одной женщине (ее звали Этела Ягерова) было 58 лет. Может, она заняла место, спасая дочь или внучку? Мы никогда об этом не узнаем; нам известно лишь, что она погибла 5 сентября 1942 года.

Одним из самых поразительных фактов было то, что многие девушки в первом составе ехали со своими родственницами, и именно поэтому данная книга имеет подзаголовок «История двух сестер, выживших в Освенциме». Это не просто история о Рене и ее сестре Данке. В лагере находилось множество других сестер, включая Эрну и Фелу Дрангер (они, как и Рена с Данкой, тоже родом из польского городка Тылич), а также сестер Шварцовых – Мими (№ 1066), Целию (№ 1064), Регину (№ 1065), – все трое чудесным образом выжили.

Лидия Марек, которая помогла мне найти этот список через Яд Вашем, – это дочь Марты Мангеловой (№ 1741), которая пережила Аушвиц вместе с семью двоюродными сестрами благодаря тому, что одну из них назначили старостой блока и ей удалось переместить в свой блок всех родных, так что она могла за ними присматривать. Есть и другие удивительные примеры выживания, но у большинства девушек, оторванных от семей в марте 1942-го, жизнь оборвалась в Аушвице.[5]

Так почему же эта история столь важна сегодня? Зачем нам уделять внимание судьбам тех молодых женщин? «Вам-то что до всего этого?» Я надеюсь, данная книга поможет читателю найти ответы на эти вопросы.

После 1995 года многие бывшие узники, пережившие Холокост, опубликовали свои воспоминания о том, как им удалось уцелеть. Они хотели донести свои истории до грядущих поколений. Но рассказ Рены все равно остается уникальным – и не только потому, что она провела в лагерях много времени, но еще и потому, что она оказалась в числе доставленных туда первым составом (историки используют термин «первый зарегистрированный случай массовых перевозок»).[6]

Поскольку время пребывания Рены в лагерях было столь долгим, мне пришлось отказаться от примечаний в конце книги и использовать сноски внизу страниц, чтобы отслеживать хронологию. Выстроить повествование во времени – задача невыполнимая, если в твоем распоряжении нет того или иного исторического контекста, и порой единственным источником, позволявшим датировать события, оказывались погодные данные. Имея готовую хронологию, читатель получит возможность рассматривать события в контексте – возможность, которой Рена была лишена в лагерях. Кроме того, прибегая к архивам погодных сводок, я сделала все возможное, чтобы описываемые события – если известна дата – соответствовали реальным климатическим условиям той местности.

Двадцать лет назад, когда писалась эта книга, у нас не было доступа ко всей информации. Кроме рассказа самой Рены мы использовали работы историков Дануты Чех, Джона Рота и Кэрол Риттнер – вот практически и все наши источники. Ирена Стржелецкая, которая в то время руководила исследовательской работой в Государственном музее Аушвиц, до знакомства с Реной никогда раньше не встречалась ни с кем из первого состава и использовала фрагменты ее истории в своих разделах книги «Трагедия евреев Словакии. 1938–1945».

Часть этой трагедии состояла в том, что словацкое правительство продавало евреек в рабство РСХА (германскому Главному управлению имперской безопасности) и они потом бесследно исчезали из жизни своих семей и из истории. Сегодня мы можем вернуть этих женщин в историю. Мы знаем о них и можем почтить их память, вспомнив их имена.

В рассказах уцелевших женщин немало говорится о том, как узницы помогали выжить своим родным и подругам. Однако они относились к поколению женщин, в большинстве своем предпочитавших хранить молчание о выпавших на их долю испытаниях – некоторые стремились уберечь от этого своих детей или мужей, другие просто не хотели вспоминать те страшные годы, проведенные в лагерях. Я однажды познакомилась с женой раввина, которая никому из синагоги ни разу не обмолвилась, что была в первом составе, следующем в Аушвиц.

Рена решила рассказать свою историю по нескольким причинам, но самой важной из них было желание воздать дань памяти всем тем людям, которые ей помогали. И именно это ее бескорыстие побудило меня целиком отдаться работе с ее историей. Наше сотрудничество началось не с юридического договора, а с рукопожатия, и поскольку я была бедной студенткой, получавшей минимальную зарплату в копировальном салоне, Рена и ее муж Джон каждый месяц давали мне по 50 долларов на бензин. Вот так все это и происходило. Каждую субботу, оставив рабочую неделю позади, я с утра садилась за руль, проезжала 265 километров до дома Рены и Джона и слушала ее рассказы. Уже после выхода книги я много лет ездила к ним в гости – на дни рождения и другие праздники или просто потому, что мы соскучились друг по другу.

Самое главное, о чем Рена хотела рассказать читателю, – это множество маленьких подвигов, которые спасли ей жизнь. Те, кто помогал ей, часто были обычными сельскими жителями, военнопленными, необязательно евреями. Идет ли речь о польке, которая тайком передала ей две картофелины и два вареных яйца во время Марша Смерти, или о лекарствах, что добыли для нее другие узники, когда она работала на сушке белья, – каждый из этих поступков был не менее значим для Рены, чем для истории монументальные подвиги Оскара Шиндлера или короля Дании. Картошка, которую украдкой сунула ей полька, дала Рене мужество продолжать жить и стала пищей не только физической, но и духовной. Этот жест сказал ей: «Я вижу тебя. Ты голодна. Ты человек».

Кроме того, Рена, рассказывая нам свою историю, надеялась, что это поможет ей ослабить боль и горечь ее воспоминаний. Когда мы писали книгу, ей часто снились кошмары, и с утра она первым делом звонила мне – сообщить, что вспомнила еще один случай, о котором забыла упомянуть на прошлых выходных. Боль воспоминаний полностью не исчезла, но Рена много раз отмечала, как помогают ей письма читателей. В минуты депрессии или тоски она зачитывала их мужу. Со мной они частенько делились по телефону очередной порцией почты, пересказывая, что они написали в ответ каждому из читателей. Свои ответные письма она всегда заканчивала словами: «С любовью к вам. Рена», поэтому мы поместили репринт этой подписи на титульном листе.

В эти простые слова Рена вложила всю душу: именно любовь к людям руководила ею, когда она стремилась поведать им о пережитых ужасах. «Клятва» – это ее письмо вам.

Одна из моих любимых историй про Рену – ее беседа со студентами-психологами из Университета Брауна. «Я чувствовала себя такой дурой среди этих умных ребят, – рассказывала она мне. – Я не знала, как отвечать на их вопросы. Они спросили, как мне удалось оправиться от Аушвица, а я им ответила, что родила детей».

Но разве это глупость? Да, у нее всего восемь классов школы, да, она чувствовала себя «деревенщиной неотесанной» среди более образованных людей, но она поняла и донесла до молодых людей главное: единственный способ пережить геноцид – это создать новую жизнь, изжить ненависть и заполнить ее место любовью. Это ее завет нам.

В 2006 году, когда Рена умирала, я была с ней рядом и на похоронах произнесла надгробное слово. Каждый день своей жизни я скучаю по ней, и в каком бы месте мира я ни оказалась, всегда привожу оттуда розовые камешки на ее могилу. Она любила розовый цвет.

В моем сердце по-прежнему звучит ее голос, и я надеюсь, его услышите и вы, когда прочтете ее историю. Знакомство с Реной, работа над этой книгой сделали меня лучше. Рена всегда первой вставала на защиту того, кто угнетен и обижен – кем бы этот человек ни был. Она понимала, что проявить доброе чувство к другому – значит признать в нем ЧЕЛОВЕКА, а не какое-то низшее существо, которое из него пытаются сделать. Именно в этом признании человеческого в любом человеке главный смысл сострадания.

«Мне-то что до всего этого?» – повторяю я себе вопрос женщины, который до сих пор звучит в моих ушах.

И отвечаю на него: я ведь женщина. И я человек.

Из наших совместных фотографий эту Рена любила больше всего. Мы сидим в комнате, где она рассказывала мне свою историю.

* * *

В 2011 году был создан фонд Rena’s Promise Foundation, чья миссия – способствовать рождению мира, где нет места предрассудкам, расизму и ненависти. Если вы хотите помочь нести завет Рены или просто узнать об этом больше, посетите www.RenasPromise.com. Там вы найдете интерактивную хронологию узниц Аушвица, наш блог об исторических годовщинах и информацию о проекте Promise Project, посвященном исследованию судеб женщин из первого состава, следующего в Аушвиц.

Пролог

Я касаюсь шрама на левом предплечье у самого локтя. Выжженный там лагерный номер удалил хирург. Сколько людей, не имеющих никакого представления о происхождении такой «татуировки», надоедали мне вопросами: «Что это у вас за цифры?», «Это ваш адрес?», «Это телефон?»

Как мне им ответить? Что 3 года и 41 день эти цифры были моим именем?

Один любезный врач предложил избавиться от них.

– Это не благотворительная акция, – заверил он. – Это меньшее, что я могу сделать как американский еврей. Вы там были. А я – нет.

И я решила избавиться от вопросов, удалив эти цифры со своей руки. Но в душе-то они останутся, оттуда их не вытравить. Снятая врачом кожа хранится в склянке с формальдегидом, который выкрасил ее в жутковато-зеленый цвет. Цифры уже, наверное, не различить, я не проверяла. Мне не нужны напоминания. Я знаю, кто я есть.

И кем была.

Я была в том первом составе, отправляющемся в Аушвиц. Я была номером 1716.

Рена Корнрайх Гелиссен,

январь 1994

Карта перемещений Рены во время войны

Рена

Суббота, морозное январское утро. Я неторопливо веду свою машину – от предгорий Северной Каролины туда, где Голубые горы украшают своими гребнями серо-синий горизонт, словно застывшие во времени волны. На последнем крутом витке восточного раздела у меня перехватывает дух. Солнечные лучи над Эшвильской долиной, словно доброе знамение, пронзают гряду облаков.

Я люблю эту дорогу. Она всякий раз поднимает мне настроение и оживляет душу. И это прекрасно, поскольку следующие четыре месяца мне предстоит ездить по ней еженедельно, а там, куда я направляюсь, меня ожидает отнюдь не безмятежный отдых. Меня ждут встречи с одной из немногих выживших евреек, оказавшихся в том самом первом составе до Аушвица, с женщиной, решившей поведать свою историю после 50 лет молчания.

До сих пор мы с Реной общались лишь дважды и сегодняшнюю встречу откладывали чуть ли не месяцами, но теперь, когда все праздники, как и сезон снежных бурь, уже позади, предлогов у нас больше не осталось. Мысли путаются в моей голове: мне не по себе от стоящей передо мной задачи. Помочь Рене рассказать ее историю – причем так, чтобы в процессе кого-нибудь из нас двоих не затянуло в омут мучительных воспоминаний, – дело непростое даже для психолога, а я всего лишь писатель.

Но я все равно хочу работать с Реной, и на то есть свои причины. Мои предки, квакеры, жили прямо у линии Мэйсона-Диксона[7]. До Гражданской войны и во время нее они прятали у себя беглых рабов, а у моей бабки был первый в городе ресторан, гостеприимно принявший членов Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, когда те приехали пропагандировать гражданские права. С самого детства я знала, что, доведись моей семье жить в Европе во время Второй мировой, мы с риском для жизни пытались бы спасать евреев, да и кого угодно, кто попал бы на мушку нацистов. Последние несколько лет я была волонтером в психотерапевтическом центре при хосписе – помогала детям, потерявшим родителей или опекунов, написать книгу об их горе. Сейчас мне предстоит делать примерно то же самое, но в ином масштабе. И еще при том условии, что мы найдем с Реной общий язык. Я втайне опасаюсь, что покажусь ей не подходящей для выполнения такой задачи: я же не еврейка и не полька, а американка, к тому же слишком молода. Возникнет ли необходимое доверие?

Когда мы впервые говорили с ней по телефону, я как раз готовила на ужин pierogi и kielbasa.

– Ты полька? – оживилась она.

– Нет, – ответила я. – Просто я люблю pierogi. Мы заказывали их в нью-йоркской ночной закусочной, которая называлась «Киев в Нью-Йорке: Нижний Ист-Сайд».

– Наверное, мне бы там понравилось.

Пироги нас сблизили.

Дом Рены находится в небольшой долине, за ним луг, где пасутся стада коров. Со всех сторон по горизонту, словно арочные фермы мостов, нас окружают роскошные очертания Голубых гор. На подъезде к дому, прежде чем выйти из машины, я привожу в порядок мысли и содержимое портфеля. От своего дома в Пьемонте (Северная Каролина) я ехала сюда без малого два часа. Здесь, в горах, воздух прохладнее, зато солнце ярче, а ветерок, хоть в нем и чувствуется морозец, отнюдь не суров.

В доме меня тепло приветствует Ренин муж Джон. Мы жмем друг другу руки, и он кричит:

– Мамочка! К тебе приехала прекрасная леди!

Через гостиную к кухне мчится Рена – этакий сгусток энергии. Я представляла себе ее совсем не такой. Она энергична, жизнерадостна, словоохотлива.

– Папочка, предложи ей сесть. Ого, какая ты высокая! – улыбается она мне.

– Правда? У нас в семье я коротышка.

– А я в своей – великан. – Ее глаза радостно блестят.

– Хэзер, пойдем, поглядишь на Ренин бельевой шкаф! – Джон жестом зовет меня за собой.

– Ян, не надо! – Она принимается отчитывать его по-голландски, но потом – чтобы понимала и я – добавляет по-английски: – Ты ставишь меня в неловкое положение.

– Мамочка, ты же вчера весь день там копалась, порядок наводила. Пусть хоть Хэзер оценит твои труды. Иначе откуда она узнает, какая ты хорошая хозяйка?

– Неправда! В шкафу у меня всегда порядок, – с гордостью заявляет та.

Показывая свое превосходное постельное белье, которое она коллекционировала много лет, Рена тихо говорит:

– Я ничего не получила в наследство – ни белья, ни фамильных реликвий. Это все собрано мною на распродажах. Я до трех утра отстирывала пятна, которые другие сочли безнадежными.

– Вот. Теперь Хэзер знает, какая ты опрятная и аккуратная. Хэзер, а ты приведешь в порядок свои бельевые шкафы, когда мы соберемся к тебе в гости? – подтрунивает Джон.

– У меня нет бельевых шкафов, – отвечаю я и в шутку добавляю: – Вам еще повезет, если я хотя бы пыль смахну.

Рена берет меня под локоть.

– Только не вздумай ради меня ничего убирать! Я знаю, я слишком много этим занимаюсь. А когда нервничаю, вообще не могу остановиться.

Мы перешучиваемся по-приятельски и непринужденно. Между нами не возникает никаких преград. Такое ощущение, будто мы знакомы всю жизнь. Предполагалось, что эта встреча будет пробной, но мой испытательный срок заканчивается, не успев начаться. Через полчаса после знакомства я уже знаю, что сделаю все, лишь бы помочь Рене, а ей этого времени хватило, чтобы открыть мне свое сердце навсегда.

– Мне просто хочется, чтобы наши дети прочли мою историю, – говорит она. – Рассказать я им не могу. Я пробовала, но это слишком тяжело.

В тот первый день я уже знала: как минимум в этом я точно ей помогу – она это заслужила.

В подвале, где нам предстоит весь следующий год проводить в объятиях призраков, эксгумируя прошлое, мерцает свет газовой лампы. Занавески на окнах окрашивают комнату в розовый цвет. Из розовой комнаты с газовым освещением Рена ведет меня в соседнюю, где развешаны семейные фотографии. Стенка разделена на две части: слева – семейство Гелиссен из Голландии, справа – Корнрайхи из Польши. Между ними свадебный снимок Рены и Джона и фото детей. Рена говорит, что, не эмигрируй ее старшая сестра Гертруда в Америку еще в 1920-е, довоенные фотографии не сохранились бы.

Со свадебного портрета ее матери смотрит красивая женщина с мягкими и ясными карими глазами. Ее шею охватывает высокий викторианский кружевной воротник, а волосы собраны на макушке в элегантный узел – не скажешь, что это парик. «Привет, мама…» – Рена целует ее руку, касается лица на портрете.

– Как ее звали? – спрашиваю я.

– Сара.

Рядом с портретом черно-белая фотография семейства Корнрайх, сделанная задолго до войны.

Мама

Слева направо Данка, мама, Зося, папа, Рена

– Понимаешь, когда мы переехали в Северную Каролину, я подумала: теперь мой номер удалили, никто здесь меня не знает, и можно обо всем этом забыть, – рассказывает Рена. – И тогда я решила, что больше никогда в жизни ни с кем не буду говорить об этом. Оно того не стоит.

– Почему же вы рассказали Коррине? – Так зовут нашу общую знакомую.

– Не знаю! – смеется Рена. – Случилась потрясающая вещь. – Она с округлившимися от удивления глазами описывает предысторию нашей встречи. – Я ошиблась номером, но голос на другом конце показался знакомым.

«Это Коррина из теннисного клуба?» – спрашиваю я. «А это Рена?» – спрашивает она в ответ.

Рена разыгрывает эту сцену по ролям, и мне кажется, будто весь разговор происходит прямо при мне.

– Я звонила другому человеку, а попала на нее. Мы с ней решили, что это чудесное совпадение, поскольку ее не было в городе несколько недель.

«Как твои дела? – спрашиваю я. – Давненько тебя не видела».

«У меня был сложный период», – отвечает она.

Потом Коррина заговорила о своем прошлом, о том, какую боль оно причиняет, и тут вдруг я сама не знаю почему говорю: «Я тебя прекрасно понимаю. Я ведь была в Аушвице». Ее это потрясло, она принялась расспрашивать, и я ей сказала, что уже 50 лет мысленно пишу эту историю, но не могу перенести на бумагу.

«Мне нужен человек с добрыми глазами – чтобы он сел передо мной, все выслушал и помог записать». И Коррина отвечает: «У меня есть такой человек».

– И вот ты здесь! А все потому, что я перепутала номер. – Рена хлопает меня по колену. – Знаешь, о чем я подумала, когда мы первый раз говорили по телефону? – Я отрицательно качаю головой. – Что раз ты ешь pierogi, значит, ты тот человек, который мне нужен. – Она смеется, и вскоре смеюсь и я. Рена на удивление улыбчивый и светлый человек. Смеются даже ее глаза.

* * *

Поначалу я думала, что нужно просто записать рассказ Рены на диктофон, а потом сделать расшифровку. План был неплох: она будет говорить, а я – впитывать ее слова ушами, глазами и мурашками по коже. Я зафиксирую ее слова на пленке, а затем перенесу их на бумагу. Однако брать интервью у Рены оказалось нелегкой задачей.

Я ожидала, что она расскажет свою историю – от начала войны и до конца, от пункта А до пункта В. Но движение памяти по времени нелинейно. Память играет в классики и скачет через скакалку. Определить пункт А уже было нелегко, а пункт В за год наших бесед, раскопок и записей в какой-то момент превратился в пункт Z. Память у Рены потрясающая, но слишком уж щедрая на ассоциации. На меня низвергался хаотичный поток обрывочных сцен, в котором не проглядывало никакого организующего принципа. Плюс к этому фантастическая скорость речи и сильный акцент. Я поняла, что так ничего не выйдет, что мой план здесь не сработает. Еще в самом начале я совершила ошибку – отправила Рене пару страниц неотредактированной расшифровки записей. Она сильно расстроилась: «Неужели у меня такой плохой английский?!»

Я осознала, насколько это сложно – воспроизводить на письме устную речь рассказчика. Как заставить читателя услышать ее голос, словно говорит она сама? Простой расшифровкой тут не обойдешься – нужно найти способ передать дух Рены в том виде, в каком он предстал передо мной через ритмику ее речи и жестов, неуловимые нотки в голосе.

Самые важные и самые мучительные воспоминания зачастую и самые краткие: не проходит и полминуты, как повествование заканчивается и начинаются слезы. Подобно полному энтузиазма археологу, я бережно копалась в этих воспоминаниях. Мои раскопки порой заставляли меня обращаться к нацистским записям, где я нашла точные даты многих из пережитых Реной событий. Я провела несколько недель, роясь в архивах университета Уэйк-Форест и изучая «Хронику Аушвица» Дануты Чех в поисках голых фактов и подтверждающих историю Рены официальных данных. А когда находила… Эти моменты леденили душу. Меня обволакивала тишина. Я сидела в библиотечной кабинке, уставившись в нацистские документы, и чувствовала, словно мир вокруг замер. Вновь и вновь я была вынуждена отметать все сомнения и смотреть в лицо тому факту, что моей Рене – этой живой, энергичной женщине, которая поименно знает всех покупателей в местном магазине и здоровается на улице с незнакомыми людьми, – судя по точности пересказываемых ею деталей, пришлось 3 года и 41 день наблюдать систематическое истребление женщин и детей. Как ей удалось пройти через все это и сберечь душу?

Найденные детали помогли мне составить хронологию ее заключения. У Рены не было календаря, а бывшие узники в своих рассказах обычно описывают лишь последние пару месяцев пребывания в лагере – от силы год. Мне не встретилось больше историй, подобных истории Рены. Поэтому найти способ вставить ее воспоминания в исторический контекст было чрезвычайно важно – не только ради документальных подтверждений ее рассказа, но и чтобы восстановить хронологию событий, тот календарь, которого сама Рена была лишена.

Но в архивных записях найдешь не все. Туда не занесены примеры гуманизма, который проявляли как евреи, так и неевреи, как немцы, так и поляки, и который Рена не просто наблюдала со стороны, но и испытала на себе. Ее рассказ замышлялся как автобиография в дар своим детям, но он перерос в завет человечеству, в свидетельство о мужестве тех, кто помог ей выжить. Она хотела бы поблагодарить каждого из этих людей поименно и без исключения.

* * *

В ту нашу первую встречу январским солнечным днем мы расположились на диване у камина, и я потихоньку нажала на кнопку диктофона.

– У меня есть масса книг о Холокосте, – вскочила Рена. – Хочешь посмотреть?

Она нервничала.

– Давай сначала поговорим. – Чтобы успокоить ее, я произносила слова низким ровным голосом, каким говорила бы с ребенком, проснувшимся среди ночи от кошмарного сна. Она настороженно глянула на меня, расправила невидимую складку на брюках, поправила салфетку на кофейном столике. Потом еще раз ее поправила. Я чувствовала себя дантистом, которому предстоит удалять зуб без наркоза.

Она широко распахнула глаза и спросила:

– С чего мне лучше начать?

Тылич

Папа считал, что дело женщины – рожать детей, вести кошерную кухню и уметь молиться, но мама настаивала, что мы должны учить иврит. «Не хочу, чтобы мои девочки на свадьбе выглядели так же глупо, как я, не сумевшая в храме прочесть молитву из книги».

Она подняла такой гвалт, что старейшины в синагоге – лишь бы она успокоилась – решили сделать исключение и позволили мне после уроков в обычной школе ходить в хедер, еврейскую школу для мальчиков. Мать платила учителю меламеду – яйцами, маслом и молоком, чтобы я могла сидеть в сторонке от мальчиков и заниматься ивритом, а потом, придя домой, пересказывать урок Данке.

* * *

– Ой вэй! Что же я делаю? – восклицает вдруг Рена, рывком возвращая нас обеих в настоящее. – Я начала с середины, а начало пропустила! – Она качает головой. – Я решила, что ты и так все знаешь.

– Все в порядке. – Я с улыбкой похлопываю ее по коленке. Комната купается в розовом свете, делая теплоту между нами осязаемой, и Рена вновь принимается рассказывать – на этот раз медленно – свою историю, возвращаясь к самому рождению…

* * *

Я родилась в 1920 году, когда маме было под сорок, а отцу – под пятьдесят. В нашей семье было двое старших детей и двое появившихся значительно позже. Самая первая дочь – Гертруда – на 16 лет старше меня. Потом родилась Зося, она на два года младше Гертруды. Последней увидела свет Данка – мне в ту пору было всего два годика.

Папа держал себя с нами очень строго, но боже мой, как же он любил нашу малышку! Он баюкал ее на руках, качал взад-вперед, напевая молитвы. У него был чудеснейший голос, и его молитвы наполняли наш дом благодатью.

Мы с мамой заглянули в Данкину колыбель – такая маленькая, такая хрупкая, в жизни ничего подобного не видела. Я просто влюбилась в ее ножки, в ее крохотные ручки. Ей и пары месяцев не исполнилось, как у нее случился круп[8]. Ужас! Она кашляла днями и ночами напролет, а потом кашель вдруг стих. Наступила жуткая тишина. Мать разрыдалась. Никогда не видела ее настолько убитой горем.

Она накрыла Данке головку белой простыней и одеяльцем. В доме повисло скорбное молчание. Мы потеряли нашу малютку. Я хотела осушить мамины слезы и молилась Богу в небесах, чтобы он вернул ее девочку.

А потом из-под одеяла раздался вой. Сначала всех охватил ужас – к нам в дом пришло привидение, гайст, призрак, нечто неведомое. Но вой не прекращался. Мама ринулась к Данке, отбросила одеяло, и вот вам пожалуйста – краснощекая малышка дышит и сердится, что ее укрыли с головой.

Наша малютка жива!

Папа, ясное дело, схватил ее и стал молиться. Она была благословением, ответом Бога. И с того самого дня я стала считаться «большой» – хотя всего на два года старше, – а Данка «маленькой». Она всегда была более хрупкой, и мама хлопотала над ней, потому что Данка вернулась с порога, ведущего в иной мир.

– Присмотри за маленькой, – говорила мама. – Береги ребенка.

А я и без того очень любила этим заниматься.

Мне было пять лет, когда Анджей Гарбера наехал тележкой на куличики, которые вылепили мы с Данкой. Разумеется, все наши тяжкие труды пошли насмарку, а Анджею – ведь он мальчишка – было наплевать, и он, вместо того чтобы нас пожалеть, стал смеяться над нашей бедой. У мальчишки же нет других забот, кроме как мучить девчонок. Когда мы шли в школу, он кидался в нас снежками, но я защищала сестру и отстреливалась. Я бросала снежки очень метко. «Только попробуй обидеть мою сестру, Анджей!» – грозилась я. Но в один прекрасный день он вдруг перестал кидаться снежками и вообще перестал нас задирать, а вместо этого вдруг сказал «привет».

Я ответила на приветствие, и это стало началом нашей с Анджеем истории…

Мы, конечно, были ортодоксы, и родители не позволяли нам водиться с мальчишками, но Франя – а она из гоев, как и Анджей, – была одной из моих лучших подруг. Она часто приходила ко мне поиграть, и ее родители разрешали ей отмечать вместе с нами праздник урожая суккот. Мы строили во дворе шалаш, украшали его корзиночками с каштанами или яблоками, разноцветными бумажными кольцами, а к веткам крыши подвешивали орехи. На Рождество мама отпускала нас к Фране помочь им наряжать елку. Как видишь, в Тыличе никто никого не презирал. Мы все ладили друг с другом. Это не составляло труда. У нас было больше общего, чем различий. Мы все поляки, все живем в одном и том же местечке, все ходим на один и тот же рынок. Никаких предрассудков. Мы жили в экуменическом обществе – не раздираемом противоречиями, а находящем общий язык между всеми.

Единственное, что действительно нас выделяло на фоне гоев нашей деревни, – это прически. У папы были шикарные пейсы и длинная борода, а мама носила парик. Это традиция у ортодоксов. Когда Зося выходила замуж, она умоляла папу позволить ей оставить хотя бы чуть-чуть волос. Она рыдала, когда ее брили, и спрашивала, зачем замужним женщинам нужна бритая голова. «Это их обет не быть привлекательными для других мужчин, – ответила мать, – так они подтверждают верность мужу».

Раз в несколько недель мама снимала парик, и я брила ей над тазом голову, как было у нас заведено. Папиной машинкой для стрижки я аккуратно проходилась по ее черепу, стараясь не задеть острыми зубчиками нежную кожу. Мама закрывала глаза, словно погружаясь в медитацию, а я, пользуясь случаем, изучала безмятежное выражение ее лица. Затем я обтирала ей голову. Голова была чистой, кожа – мягкой, как у младенца, и блестела.

Она оставалась сидеть с закрытыми глазами еще пару секунд, а потом звала папу, чтобы я побрила голову и ему. Когда они менялись местами, их взгляды на мгновение встречались, и они обменивались нежными улыбками.

Я мечтала о том дне, когда дам торжественный обет мужу – побрею голову. Это был обряд инициации, которого мы все боялись, но к которому стремились. Я, как и Зося, волновалась, что стану уродливой. Лишиться волос – вещь не очень приятная, но выйти замуж – этого мы все страстно желали, хотели жить в браке, как мама и папа.

Когда отец проходил мимо мамы, он всякий раз касался ее. Его рука опускалась между ее лопаток и скользила вниз до середины спины, а иногда – когда он думал, что мы не видим, – он отвешивал ей сзади легкий шлепок.

Данка, Дина Дрангер и Рена в Крынице с медведем

Рынок – центр нашего мира. Дальше, вниз по уклону, располагалось все наше село. На главной улице стояли кошерная мясная лавка и обычная мясная лавка, а также сырная лавка и ратуша. И возле этого центра жили Гарберы, прямо дверь в дверь с Эрной и Фелой Дрангер. Эрна и Фела были наши с Данкой лучшие подруги-еврейки, а Франя – моя лучшая подруга из гоев. Мы часто проводили вечера у сестер Дрангер вместе с их кузиной Диной – с ней очень дружила Данка. Мы играли в домино или просто сидели в гостиной и говорили обо всем на свете, делились своими мечтами. Но одну свою мечту я держала в тайне ото всех.

Как-то раз холодным зимним вечером мы с Данкой вышли, чтобы идти домой, и сразу наткнулись на Анджея.

– Я ждал вас, чтобы проводить. На склоне очень скользко… упадете еще, ушибетесь…

Я нашла это странным, но, с другой стороны, Анджей – славный парень, а на улице в самом деле скользко, – в общем, мы согласились. И с того вечера это стало обычаем: Анджей ждал нас у дома сестер Дрангер и провожал – даже когда потеплело. В один из весенних вечеров мы неторопливо шли вместе домой, и он вдруг без всякой причины взял меня за руку и замедлил шаг. Данка шла далеко впереди.

– На дороге сейчас не скользко, – сказала я.

– Да, не скользко, – ответил он, но руку не отпустил.

Мы услышали звук капель, падающих в каменный колодец, и подошли к обочине. Он снова сбавил шаг, словно что-то разглядывая, а потом произнес тихим шепотом:

– Рена?

– Что? – Я подняла на него взгляд, и тут – прямо у деревенского колодца – он сорвал поцелуй с моих губ. О продолжении прогулки не могло быть и речи, и я опрометью бросилась домой.

Мама с зажженным фонарем, дрожащим в ее руках, ждала меня на крыльце.

– Рена? – Я до сих пор слышу этот голос. – Рена!

– Иду, мама! – откликаюсь я.

– Где ты была? Уже поздно. Иди в дом.

– Я учила уроки у Эрны с Фелой, – отвечаю я, вытирая ноги.

– Учила уроки, да? – Она убирает волосы с моего лица и смотрит мне в глаза. Интересно, поняла ли она, что я что-то утаиваю? – Иди ложись спать.

– Да, мама. – Я чмокаю ее в щеку. От нее пахнет халой и ванилью.

Любуясь на себя перед зеркалом, я провожу расческой по волосам раз, наверное, сто, воображая, как Анджей наклоняется ко мне для поцелуя. Я вновь и вновь вспоминаю, как его губы коснулись моих. Сердце готово выскочить из груди.

– Меня поцеловали, – делюсь я сокровеннейшей тайной со своим отражением.

Мы вспыхиваем – мое отражение и я.

Натянув ночную рубашку, я забираюсь под прохладные, чистые хлопковые простыни и жду, когда мама придет подоткнуть одеяло.

– Рена, ты вся горишь. Что стряслось?

– Ничего, мама. Просто очень хороший вечер, – улыбаюсь я в темноте.

– Спокойной ночи, – целует она меня.

Мне немного грустно, что мою тайну нельзя рассказать никому. Я хожу в общую школу вместе с гоями, нас учат преподаватели-католики, хоть сами мы и ортодоксальные евреи. Мы с Анджеем играли с самого детства, но он все равно не еврей. Ничего из его поцелуя не выйдет, и я это знаю.

* * *

– Я это знала. – Рена умолкает. Глаза стали влажными, в уголках губ играет робкая улыбка, словно она по-прежнему та девочка, которая в спальне у зеркала вспоминает свой первый поцелуй.

Пару недель спустя во время ее рассказа на стенке бьют дедовские часы, и она вдруг резко вздрагивает. Она смотрит на меня блуждающим взглядом и шепчет: «В Аушвице не было часов».

Так она и ведет свой рассказ. Прошлое переплетается в нем с настоящим, и нити сплетены так туго, что порой трудно различить «тогда» и «сейчас». Ее взгляд устремляется вдаль, и она забывает, что я сижу рядом. По мере того как меняется ее голос, глаголы переходят из прошедшего времени в настоящее и наоборот, балансируя между миром слова «был» и миром слова «есть», словно там нет никакой ощутимой границы. А может, ее и в самом деле нет.

Порой ее возвращает в нашу комнату лишь мое присутствие, бусы ее воспоминаний тонки и хрупки, словно их выпускает в воздух невидимый стеклодув.

В тот первый день Рена ведет свой рассказ шесть часов кряду. Когда солнце уже садится за горы, Джон сверху кричит: «Эй, дамы, хотите чаю?» Я без сил, мне просто необходим перерыв. Но Рена полна энергии и готова, кажется, говорить хоть всю ночь. Воодушевленная нашим первым сеансом, она весело болтает, пока Джон подает нам чай. На ужин мы едим pierogi и kielbasa – это станет нашей традицией. После десерта Рена достает, наконец, все, что она хотела мне показать: коллекцию своих блокнотов, исписанных по-польски, исторические книги о Холокосте, польскую брошюру о Марше Смерти из музея Аушвица. Рена с мужем рассказывают истории из их совместной жизни, пока Джон не замечает, что я зеваю.

«Мамочка, нашей очаровательной леди нужен отдых!» Рена вскакивает на ноги с извинениями. Диван, на котором мы просидели весь день, раскладывается, превращаясь в кровать. И они укладывают меня, почти как родители. Тихо горит огонь. У меня устали глаза, но мысли продолжают свой бег. Перед глазами стоят жуткие снимки из «Аушвицкого альбома»[9] Петера Хеллмана. Всякий раз, разглядывая эту фотохронику, я слышу голос Рены. «Это все происходит сейчас, – убеждает меня мой внутренний голос. – И Рена – вот же она!» И только за полночь я, наконец, проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

На следующее утро, когда солнце снова приветливо освещает розовые занавески, а передо мной дымится чашка кофе, Рена признается:

– Всю ночь не могла уснуть. Все думала об Анджее.

Я щелкаю кнопкой диктофона, сжимая в ладонях фарфоровую чашку как напоминание: не отвлекайся! Если Рена начала говорить – это поток воспоминаний, нельзя ничего пропустить.

– Раньше, после войны, еще в Голландии, мне каждую ночь снился один и тот же сон…

Данка в опасности. Иногда они приказывают ей прыгать в яму, а иногда сами сталкивают. А я всякий раз стою там и смотрю.

«Данка!» – кричу я, пробегая мимо них, и еле успеваю схватить ее за руку, когда она уже сорвалась вниз. Судьба Данки теперь полностью зависит от остатков моих сил, и я, стоя у края бездны, смотрю, не отрываясь, в зияющую внизу пустоту. Как же нам удалось вырыть такую глубокую яму, что в ней даже дна нет?

«Рена, помоги!» Удары наших сердец заглушают ее голос.

«Рена, не отпускай мою руку!»

«Не отпущу!» – обещаю я. Мои руки дрожат. С каждой новой судорогой, с каждым новым спазмом у меня все меньше шансов сдержать свое слово. Мое тело напряжено. Это уже не сон, это явь! «Держись, Данка!» Ногти трясущейся руки впиваются в ее плоть, изо всех сил цепляющуюся за жизнь.

Позади нас появляется Анджей. Своей мощной хваткой он сжимает наши руки и играючи вытаскивает Данку из ямы. При виде его я испытываю такое облегчение, что лишаюсь дара речи. Он улыбается мне и прямо на глазах пропадает. «Анджей!» – зову я. Нет ответа.

Он исчез.

«Если ты умрешь раньше, – слышу я голос Данки, – никто не будет рыдать горше меня. А если раньше умру я, даже если в мире никого больше не останется, кто стал бы по мне скорбеть, я знаю, ты все равно придешь оплакивать мою могилу».

Задыхаясь, словно загнанный в ловушку дикий зверь, я просыпаюсь. Душу леденит ночной кошмар, я не сознаю ни того, кто я, ни где я, пытаясь выбраться из простыней, опутавших мои руки и ноги. Я ищу на прикроватном столике свечу, чтобы ее зажечь, но комната остается погруженной во тьму.

Имя стерто из моей памяти. Я снова номер.

Комната вокруг нас – яркий контраст той тьме, которую вызвал к жизни сон Рены. Мой кофе остыл, я молчу, не в силах подобрать слова. Я дотрагиваюсь до сине-серой чернильной точки, въевшейся в ее кожу у шрама под локтем, где раньше был номер.

– Это нижняя часть единицы, – шепчет она. Так выглядит выцветший черный цвет…

* * *

…Анджей был на три года взрослее меня, и в старших классах он учился в Крынице – этот городок, побольше нашего, находился километрах в семи, – так что в те годы виделись мы лишь изредка. Мы снова встретились на рынке, когда мне уже исполнилось 13. Я ужасно обрадовалась, и мы болтали обо всем подряд: о любимых книгах, школьных предметах. Я постоянно помнила, что нужно следить за дистанцией между нами, как наставляла мама, но совсем забыла про время. Уже почти стемнело, когда нас увидел шедший в храм член общины. Дело в том, что мне возбранялось говорить с мальчиком-гоем – да и вообще с любым мальчиком – наедине, без старшей спутницы. До чего же стыдно, когда один из старейшин синагоги делает тебе замечание прямо при Анджее и грозится все рассказать отцу! Анджей сник – наш невинный момент счастья вдребезги разбила грубая реальность.

Я побежала вниз по улице навстречу отцовскому гневу.

Мама плакала, а папа строго наказал мне больше никогда не иметь никаких дел с Анджеем Гарберой. После этого я стала избегать встреч. Столкнувшись с ним на рынке, я не открывала рта, но мы обменивались взглядами, и эти взгляды были красноречивее любых слов. Так продолжалось два года, пока однажды вечером Анджей не возник у дверей дома Эрны и не попросил разрешения проводить меня по дороге нашего детства. Я убедилась, что поблизости нет никого из синагоги, и выскользнула к нему.

– Я уезжаю в Краков учиться на военного, – сказал он.

Я кивнула, но открыть рот не смела – ведь я обещала родителям.

– Я придумаю, как нам переписываться, чтобы твои родители не узнали.

Я повернула голову, чтобы он не смог меня поцеловать, хотя мне так хотелось ощутить его губы на своей щеке! Когда я вновь повернулась к нему, его уже след простыл.

Через пару недель я встретила на рынке его сестру Ханю, и она тайком сунула мне письмо из Кракова. Несколько дней я набиралась смелости и, наконец, написала ответ – с тех пор Ханя или мать Анджея отправляли ему мои письма, так чтобы никто в деревне не знал о нашей переписке.

Анджей Гарбера

Два лета я провела в Крынице в ученицах у портнихи и там встречалась с несколькими мальчиками-евреями. Мы ходили в кино, на вечеринки, но никто из них не пленил мое сердце. Приближалось семнадцатилетие, и я начала задумываться о будущем. За кого мне выйти замуж? Словно прочтя мои мысли, Анджей написал:

Дорогая Рена!

Я получил офицерские нашивки и больше не живу в казарме. Мне теперь положена квартира в городе. Я вложил в конверт деньги, их хватит на поезд до Кракова. Ты выйдешь за меня? С еврейской верой ты можешь делать все, что захочешь. Можешь воспитывать в ней детей. Я куплю тебе серебряный подсвечник, чтобы ты могла в пятницу вечером зажигать свечи, как твоя мать. Если твоим родителям это кажется неприемлемым, я могу сделать обрезание и принять иудаизм. Я люблю тебя с нашей самой первой детской встречи. Если ты тоже меня любишь, почему мы не можем быть счастливы? Если ты приедешь и выйдешь за меня, я стану самым счастливым человеком во всей Польше.[10]

Предложение Анджея во всех отношениях казалось сбывшейся мечтой. Мне так хотелось выйти замуж, иметь семью, но брак с ним был невозможен. И мне пришлось, скрепя сердце, написать ему в ответ:

Дорогой Анджей!

Моим родителям не нужно, чтобы ты обращался в иудаизм, – этого недостаточно. Надо родиться евреем. Я думала, ты понимаешь строгость правил нашей веры и нашего народа. Прости, если я дала тебе ложные надежды. Для меня выйти за нееврея – все равно что убить родителей. Они будут оплакивать меня, словно я умерла, и перестанут считать меня дочерью. Мы не можем быть вместе. Несмотря на все мои чувства к тебе, я не вынесу разрыва с родными. Возвращаю тебе деньги. Мне очень жаль, но я не могу выйти за тебя.

С любовью, Рена

Разумеется, письмо Анджея я с родителями даже не обсуждала. Узнав, что я переписывалась с Анджеем, они были бы убиты горем, – не говоря уже о его предложении. Чтобы получить одобрение родителей, мой будущий муж должен быть евреем, причем желательно из ортодоксов, и я ни за что не совершила бы поступка, который разбил бы им сердце.

* * *

В Тыличе радио было только у одной семьи. Днем в той семье открывали окно, и все собирались под ним, чтобы узнать международные новости и послушать странные и страстные речи Адольфа Гитлера, где он угрожал полякам, евреям и всем остальным неарийцам. Шел 1938 год, и папу с мамой встревожили вести о неожиданной аннексии Словакии: у них обоих братья жили по ту сторону границы, в Бардеёве[11]. Меня, впрочем, куда больше волновало тайное предложение Анджея. Потом Германия и Россия заключили пакт, и вся Польша задрожала от страха. Нашу землю делили слишком много раз, так что мы очень серьезно отнеслись к угрозе со стороны Сталина и Гитлера, и Польша призвала свою молодежь в армию на защиту страны. В нашей деревне многие парни служили – Толек, Алекс, Анджей. Они были частью тех, кто нас защищал, и мы гордились ими.

1 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу, и нашей простодушной жизни настал конец. Анджей избежал плена. Он вместе с другими парнями тайком добрался до дома и присоединился к подполью. На нашей оккупированной родине Тылич из сонного приграничного городка превратился в стратегически важный объект. Повсюду были немецкие пограничники со служебными собаками и винтовками, и у нас тоже вступили в силу Нюрнбергские законы[12]. Человека из синагоги по имени Йозеф назначили главой новой организации Юденрат, что означает «Еврейский совет», и приказали ему составить список всех молодых евреев Тылича. В первую же неделю нацистской оккупации нам велели носить, не снимая, нарукавные повязки с вышитой на них синей звездой Давида. Мы больше не могли покупать продукты у неевреев, нанимать неевреев на работу и пересекать словацкую границу (в Словакии торговлю с неевреями пока не запретили). Нам объявили, что любого, кто нарушит немецкий закон – будь он хоть еврей, хоть нет, – казнят как изменника и предателя. Мы с Данкой и другими молодыми евреями и еврейками должны были убирать армейские квартиры, чистить обувь, драить полы и выполнять другие поручения немцев.

Многие годы к нам на шаббат с утра приходила одна бедная полька – разжечь огонь и разогреть еду, которую мама приготовила накануне. По новым правилам ей запрещалось входить в наш дом или выполнять для нас любую работу. Она плакала, прощаясь, и мы – как и остальные евреи в Тыличе, – дабы не нарушить законы ортодоксальной веры, были вынуждены в шаббат есть холодную еду и сидеть в нетопленом доме. Папе и другим евреям-фермерам, которые не могли теперь нанять подручных, приходилось работать гораздо больше обычного, чтобы убрать урожай. Мы с Данкой тоже трудились от зари допоздна, разрываясь между повинностью у немцев и своей фермой.

К счастью, закон не запрещал обмен товаров на услуги, поэтому мы стали менять Зосино шитье на масло, сыр и муку. Некоторые из фермеров-гоев продолжали вести бизнес с папой, поскольку мы были соседями, а тыличская община всегда отличалась сплоченностью. Люди боялись немецких законов, но относились к ним без уважения и искали в них лазейки.

Многие из ушедших в армию местных ребят вернулись домой, однако Зосиного мужа среди них не оказалось. Мы не получали от Натана никаких вестей. Позже, уже в октябре, по почте пришла открытка с русской маркой. Зося протянула ее маме и стала ждать со сложенными у лица руками, словно читая молитву на шаббат.

Мама охрипшим голосом прочла вслух:

– «Дорогие мои! Там, где я сейчас, очень холодно. Люблю вас всех. Натан».

Мы молча разглядывали каждую щель в полу. Сестра прижала к себе детей и разрыдалась:

– Значит, он где-то в Сибири.

Жизнь катилась под откос: что ни день – то новая беда. Когда Гершель, младший сын Зоси, сильно расхворался и ему потребовалась операция, мы просто не знали, что делать. Новые законы запрещали евреям – даже детям – обращаться к врачу. Но поскольку Словакию Германия аннексировала, а не оккупировала, со словацкими евреями обращались все же не так сурово, как с польскими. В Словакии евреям дозволялось работать за деньги, их не заставляли носить звезду, и – самое главное для Гершеля – им разрешали лечиться у врача.

– Если получится перейти границу, то, наверное, мы легко найдем в Бардеёве дядю Якоба Шютцера. По крайней мере, там можно лечить Гершеля, – сказала Зося маме и папе. – Кто знает, куда занесло Натана и сможет ли он когда-нибудь вернуться? В Словакии я буду служить в лавке у дяди Якоба, пока не подыщу другую работу, а когда обустроюсь, то заберу к себе малышку Эстер.

– Я напишу брату, что ты приедешь, – согласилась мама, – и буду молиться, чтобы у тебя все получилось.

Слева направо Рена, Гершель, мама, Зося, Эстер, Данка

Добраться до дяди Якоба Зосе помогли фермеры, которые ездили в Словакию торговать на рынке. Она писала домой каждую неделю, передавая письма через наших друзей-гоев, которые по-прежнему свободно перемещались через границу. В одном из писем она сообщила, что Гершеля успешно прооперировали. Наши молитвы были услышаны.

Через несколько недель Зося написала, что ей предложили место экономки в Братиславе. Братислава – это другой конец Словакии, на границе с Австрией. Мама переживала: это ведь так далеко! Гертруда уже живет в Америке, а теперь и Зося уезжает? У мамы оставались только мы с Данкой.

Она обнимала нас и все повторяла:

– Но ведь Зосе так будет лучше, правда?

Мы ее успокаивали, как могли.

– Да не волнуйся, мамочка! Мы же с тобой. Мы тебя не бросим.

Мы с Данкой трудились в поте лица – бывало ложились только в полпятого, ведь нам пришлось вести еще и Зосино швейное дело. Я стала известной в нашем селе белошвейкой. Как-то в воскресенье, когда я сидела за машинкой, в окно постучали, и я увидела, что там, улыбаясь мне, стоит австрийский офицер.

– Я офицер Йокш, – представился он. – Можешь пошить мне две наволочки? – Я была потрясена. Он не командует, а спрашивает. Через неделю он пришел за ними, похвалил мое мастерство, заказал еще пару наволочек и заплатил несколько монет.

Я бросилась через весь дом показать деньги маме.

– Австрийский офицер заплатил мне за наволочки!

Мама изумленно уставилась на монеты.

– Ты чудо, Рена. При всех наших невзгодах к тебе добры даже те, кто обычно с нами жесток, как только тебе это удается? – Она обняла меня и спрятала монеты в чайник, где хранилось все ценное. Но главную нашу ценность – Талмуд – мы спрятать не догадались.

В начале ноября нам приказали отнести Талмуд, Тору и другие священные еврейские книги в храм. Отец понес наше самое ценное имущество немцам, а мы сидели на ступеньках фермы в ожидании и молитвах. И тут воздух наполнился запахом горящей бумаги и кожи. Мы не смели покинуть дом и пойти посмотреть, что там происходит. Наконец на склоне появилась одинокая фигура. Папа? Мы насилу его узнали. У него больше не было ни пейсов, ни бороды. Увидев его, мама расплакалась.

– Ой, папочка, что же это? – причитала она.

– Немцы приказали сложить книги в кучу и выстроиться в ряд, – начал рассказывать папа. Он и остальные мужчины, ошеломленные, стояли перед грудой растопки и манускриптов.

Один из офицеров объявил:

– По нашим законам евреям не полагается носить эти нелепые букли и бороды. Каждый стоящий здесь или побреется, или будет расстрелян! – Размахивая ножницами, словно шпана выкидными ножиками, солдаты приказали мужчинам снять шляпы и принялись методично состригать пейсы и бороды.

Затем один из солдат запалил факел, и через пару мгновений злые искры стали превращать страницы книг в пепел.

– Вам запрещено молиться и посещать храм! – Последняя страница указа зачитывалась уже над бушующим пламенем. – Вам запрещено отмечать еврейскую субботу и жечь свечи по пятницам.

Папа вместе с другими мужчинами беспомощно смотрел, как огонь пожирает их веру.

* * *

Через несколько дней за окном моей швейной комнаты послышался знакомый голос офицера Ганса Йокша. Я вышла и отдала ему заказанные наволочки, опустив, как положено, взгляд в знак почтения и вежливо поклонившись стоящему рядом другому офицеру.

– Рена, пригласи нас к себе, – промолвил Йокш.

У меня в голове все перевернулось вверх дном. Кто я такая, чтобы отказывать офицеру? Однако, входя к нам в дом, он подвергал опасности наши жизни. Я не могла отделаться от подозрений, что все это неспроста – кто его знает, что ему от нас нужно на самом деле?

Я бросилась через дом предупредить маму и папу. Закрыв глаза руками, мать принялась молиться: «Милостивый Боже, Господи, защити нас!» Потом она взяла себя в руки и заняла свое место в гостиной, погрузившись в пугающее спокойствие.

Офицер Йокш и его приятель вели себя очень вежливо и как бы невзначай поинтересовались, есть ли у нас граммофон.

– Нет, – ответила я поспешно (даже слишком поспешно).

– Очень жаль.

Офицер Йокш обвел взглядом гостиную.

– Ты, Рена, наверняка неплохо танцуешь.

– Так себе, – я уставилась в пол.

– А если мой друг насвистит что-нибудь, станцуешь со мной?

Лица мамы и папы стали пепельного цвета.

Его приятель принялся насвистывать танго, и Йокш протянул мне руку. Я взяла ее, изо всех сил стараясь унять дрожь. Мы неуклюже зашаркали по комнате. Я жутко нервничала, танцуя на глазах у родителей и гадая, как он поступит, если я вдруг собьюсь в движениях, но старалась делать вид, будто мне весело.

Приятель свистел, насколько ему хватило дыхания и слюны, а когда замолк, офицер Йокш сказал:

– Ты прекрасный танцор, Рена.

У меня во рту пересохло, и я еле смогла выдавить из себя: Danke schön.

– Nein, nein, Fraulein. Это тебе спасибо. Для меня теперь этот день станет памятным, я никогда не забуду твою благосклонность.

Он пожелал нам доброго вечера – руки, разумеется, жать не стал, но все же хорошо заплатил за наволочки и удалился.

Мама тихо заплакала, заламывая руки. Папа сидел молча.

Боже мой, меня всю трясло! Как мне удалось не споткнуться? Как ноги не подкосились подо мной? Но тут я подумала, что, может, я и впрямь неплохой танцор.

* * *

Однажды в шаббат я стояла в национальном костюме (дирндль[13]) у зеркала, заплетая свои длинные волосы в косу. Пусть мы не могли ходить в храм, но все равно старались вести себя так, словно жизнь идет своим чередом, ведь мы могли молиться Богу в своем сердце.

Несмотря на запреты, некоторые старейшины из синагоги решили собраться вместе, но не успели с их уст сойти первые слова молитвы, как к ним ворвались немецкие солдаты.

– Вы нарушаете установленный порядок и будете наказаны!

Офицер рявкал команды, толкая людей к стене.

– Сегодня вы получите урок! Он состоит в том, что всякий раз, как вы решите сойтись, кого-то из вас будут отводить к реке и расстреливать. Взять этого!

Двое солдат выволокли одного человека из дверей, и этот человек был моим отцом.

– Рена! Рена! – кричал глава Юденрата Йозеф, подбегая к нашему дому. Я бросилась к окну, не успев доплести косу: что там стряслось?

– Они схватили твоего отца и хотят его расстрелять! – проговорил Йозеф срывающимся голосом. – Беги к реке, помешай им, пока не поздно!

Он не успел выдохнуть следующее слово, как мои ноги уже неслись по ступенькам.

– Скорее, Рена! – летел вслед за мной его голос.

Я была босая, с распущенными волосами, не надела даже белую повязку с синей звездой Давида – а ведь ее надо носить не снимая. Так я и бежала к речке по грязной дороге через Карпатские холмы – волосы падали на лицо, липли к шее, а я ежесекундно молилась Всевышнему, чтобы Он спас отца. Я не чувствовала, как камни врезаются в ноги, не замечала кровавого следа, который оставляю за собой.

По утрам вдоль речки находили много тел: убийство еврея не считалось преступлением. Так что я знала, куда бежать.

Но что имел в виду Йозеф, отправляя меня спасать папу?

Мне тяжело в этом сознаваться, но, по правде говоря, в тот момент я могла думать только об одном – как я скажу маме: «Я стояла там и смотрела, как убивают папу, но ничего не могла поделать». Я представляла ее искаженное болью лицо и понимала, что не перенесу этого, поэтому на бегу пыталась придумать, как бы так сделать, чтобы не пришлось сообщать маме о смерти папы.

Я сразу увидела их на другом конце луга, как только выбежала из-за деревьев, окаймлявших тропу к реке. Папа стоял у ограды, а солдаты нацелили винтовки ему в сердце.

– Стойте! – заорала я, выскочив перед ними. – Это мой отец. Если вы его убьете, вам придется убить и меня. – Про себя я думала: «Они не убьют меня, ведь я молодая девушка». Какой наивной я была!

– Это что за чучело? Scheiss Jude! – они просто улюлюкали и насмехались надо мной.

Я не смела взглянуть на папу, зато посмотрела прямо в глаза его будущим убийцам.

– Я не отдам вам отца! – Голос мой прозвучал твердо.

– Только гляньте на эту девку! – заржали они мне в лицо. – Она думает, мы не шлепнем ее вместе с папашей, этим грязным евреем!

Я повернулась и показала на папину белую рубаху.

– Посмотрите, как белоснежен его воротник. Он не грязный! Как вы смеете говорить, что мой отец грязный? – Я не понимала смысла их речей. – Моя мать своими руками выстирала и выгладила эту рубашку. – Я указывала им на чистый воротник.

– Во дает эта ненормальная! – потешались они, взводя курки. – Хочешь помолиться перед смертью, kleines jude?

Хлопая глазами, я смотрела в дуло винтовки, нацеленной на меня. Было странно думать, что эта маленькая черная дырочка будет последним, что я увижу.

Мои руки комкали подол свежевыглаженного платья.

На секунду мне послышался смех с дороги, идущей вдоль реки. Он был такой добродушный и жизнерадостный, что я стала думать: не свихнулась ли я, ожидая смерти?

– Чем это вы, ребята, здесь заняты? – выкрикнул с дороги знакомый голос. Позади солдат появились два смеющихся человека на велосипедах.

Наша расстрельная команда отдала салют.

– Хайль Гитлер, офицер Йокш! Мы как раз собирались шлепнуть этого еврея и его девчонку. Если хотите, можете сделать это сами на правах старшего.

Я не верила своим мокрым глазам. Я не свихнулась. И это не сон. Всего в паре метров от меня стоит Ганс Йокш.

– Я бы лучше пропустил пивка. – Он похлопал солдата по спине. – А ну, прыгайте к нам на велосипеды, ставлю по кружке каждому!

– Давайте сперва их пристрелим, тогда жажда проснется как следует!

– На что они вам сдались? К тому же я не могу больше ждать. – Он сел на велосипед, показывая всем своим видом, что отказа не примет. – Погнали, вперед! У меня еще куча дел. А вы завтра других евреев себе найдете. – Солдаты злобно посмотрели на нас, но сделали, как им велят, поскольку офицер Йокш – старший по званию.

Казалось, их голоса затихали вдали целую вечность, а мы стояли, не в силах пошевелиться. У меня было ощущение, будто ноги вросли в землю. Я не смела взглянуть на папу. А он не смел взглянуть на меня. Слезы застилали нам глаза, мы не могли оправиться от пережитого потрясения. Потом потихоньку поплелись домой, но на полпути рухнули на землю, нелепо шаря руками по грязи. Ноги отказывались нести нас.

По Нюрнбергским законам любого арийца за секс с неарийкой могли приговорить к смерти, поэтому многие еврейские семьи считали, что Ressenschamde – концепция «расового позора» – защищает их дочерей от бесчестия. Однако вскоре после происшествия на реке один немецкий солдат увидел меня по пути на работу и спросил обо мне Алекса, сына Йозефа.

А посреди ночи он, пьяный, шатаясь, явился к Алексу.

– Открой дверь! – орал он. – Алекс, открой сейчас же и веди меня к Рене!

Йозеф быстро разбудил сына, и тот, выбравшись через окно, побежал к нам предупредить. Йозеф тем временем тянул время, отвлекая немца, чтобы Алекс успел вернуться.

– Хаим! Сара! – кричал Алекс с улицы. – Быстрее прячьте Рену! Ее разыскивает немецкий солдат.

Мой сон как рукой сняло.

– Папочка, ты тут сторожи, пока я спрячу Рену, – сказала мама. – Крикни, когда их увидишь. – Я услышала мамин голос и выскочила из постели, пока она шла к моей комнате.

– Иди за мной.

Мать взяла меня за руку и отвела на чердак.

– Ложись на живот. – Голос у нее оставался спокойным, и руки не выдавали внутреннюю дрожь. Я легла, и она засыпала меня сверху сеном.

– Не шевелись, пока я не скажу.

Она разгладила сено, чтобы не было видно, что под ним кто-то есть.

– Мамочка, они близко! – послышался папин голос.

– Рибоно шел олам (Всевышний, защити мое дитя), – помолилась мать и поспешила вниз.

Вжавшись в пол и чувствуя, как пульсирует на досках мой живот, я повернула голову набок и старалась не дышать. Я слышала, как офицер долбит в нашу дверь прикладом винтовки и орет:

– Где Рена? Приведите Рену!

– Ее нет дома. – Папа сделал вид, будто его бесцеремонно разбудили.

– Я тебе не верю, Scheiss-Jude! Ты бы не позволил своей драгоценной дочке шляться так поздно.

– Она гостит у родных в другом городе.

– Сейчас проверим! Я знаю, где вы, сукины дети, прячете свои любимые вещички! – Он оттолкнул папу, ворвался в дом и сразу полез на чердак. В фермерских домах чердак – единственное место, где можно спрятаться, не считая картофельного погреба, потому он сразу туда и направился.

– Она здесь? – Он слегка ткнул в сено штыком. – Может, хотите сами сказать, прежде чем я всажу штык в ее хорошенькие глазки? – Доски скрипели под его ногами, от каждого его движения пол подо мной трясся.

Он провоцировал маму и папу сделать движение, которое выдаст мой тайник. Но они стояли, словно каменные, и молчали.

– Значит, она не в этой куче. А может, в этой? – Он несколько раз ткнул в сено, словно оно живое, словно он хочет его убить. Мое сердце колотилось о деревянный пол. Я старалась не запаниковать, но была уверена, что он слышит каждый удар и толчок пульсирующего потока крови в моей голове. Вспышка стали сверкнула в четырех дюймах от моего носа.

Я не шевелилась.

– Ты врешь, еврей, я знаю. В следующий раз чтобы она была дома, когда к ней заглянет немецкий офицер, или я перережу тебе глотку! – Он с такой силой хлопнул дверью, что в буфете зазвенел фарфор.

Мама вернулась на чердак.

– Рена, с тобой все в порядке? – Я держала ее за руку, стараясь не плакать, стараясь казаться смелой. Но какая там смелость, когда такое потрясение?

– Тебе придется заночевать здесь, – она загладила мои волосы назад, – вдруг он вернется? Попытайся отдохнуть. Мы подумаем обо всем утром. Но в казармы ты больше не пойдешь, это точно. – Она поцеловала меня в лоб, прижала к груди, и мои слезы промочили ее ночную рубашку.

Та ночь изменила все. Мне стало опасно оставаться в Тыличе. Произошедшее весьма встревожило деревню, чуть ли не все выразили желание помочь. Один из друзей-гоев отвез моему словацкому дяде письмо о том, что я приеду к ним жить, как жила у них Зося, и папа долго раздумывал, кого попросить переправить меня через границу.

Когда Германия только вторглась в Польшу, Анджей воевал с немцами, но потом он тайком вернулся в Тылич и сейчас сотрудничал с польским сопротивлением.

Кому знать границу лучше, как не Анджею?

Мой отец ни разу не встречался с Анджеем, но тем утром он отправил посыльного, чтобы пригласить к нам домой парня, с которым мне запретили видеться. Мне обо всех этих приготовлениях не сказали ни слова. Но таков мой отец – со мной советоваться никто не стал.

Я стояла на кухне, когда услышала голос Анджея у наших дверей. У меня подогнулись колени. Мать испытующе смотрела на меня. Я ни разу даже не взглянула ему в лицо.

– Добро пожаловать, Анджей! Присаживайся. – Отец подвинул к нему стул. – Хочешь сигарету?

Мы с мамой наблюдали из соседней комнаты.

– Спасибо, пан Корнрайх. – Анджей взял сигарету и благодарно кивнул.

– У меня есть к тебе огромная просьба, Анджей… Мне очень трудно тебя просить, но я должен. В Тыличе Рене стало небезопасно. Мы с ее матерью волнуемся за нее каждый день.

– Я слышал, что случилось ночью, пан Корнрайх. Понимаю вашу тревогу.

– Мне нечем тебе заплатить за эту услугу.

– Я не возьму у вас никаких денег. Мы с Реной дружим с детства. И для вашей дочери я сделаю все, что попросите.

– Спасибо тебе. – Папа сделал паузу и погладил подбородок, где полагалось быть бороде. – Ты производишь впечатление человека слова. Если ты сможешь переправить Рену в Словакию, мы с ее матерью вновь обретем ночной сон.

– Я позабочусь об этом, – благородно ответил Анджей. – И я клянусь, что буду защищать ее даже ценой своей жизни и ни один волос не упадет с ее головы. Я даю вам слово чести, что доставлю ее в Словакию живой и невредимой. Мне придется держать ее за руку, поскольку местность там неровная, но я не дотронусь до нее самой, пан. Можете мне доверять.

Отец скрепил договор рукопожатием, но в его в глазах мелькнуло то, чего я раньше в них не видела, – униженность и поражение.

Вечером мать поцеловала меня в бровь, рыдая и причитая: «Рена, будь храброй, будь осторожной, будь здоровой».

Я пообещала писать им и передавать еду.

– Я вернусь, как только все уладится.

– Счастливой тебе дороги, – торжественно произнес папа. – Благословит тебя Бог.

Я поцеловала его на прощание и обняла Данку. И мы вышли в зимнюю ночь, – я и Анджей, – наедине, без старшей спутницы.

– Нам надо будет идти всю ночь, – наставлял меня Анджей. – Нельзя даже перешептываться, ни единого слова, поскольку собаки улавливают звуки издалека, а если она залают, их уже ничто не остановит. За нами выйдут патрульные, и проскочить через их сеть шансов почти нет. Если я покажу жестом ложиться, бросайся на землю. Головы не поднимай и не шевелись, пока я не дам знак встать. – Он взял меня за руку. – Я буду держать тебя за руку всю дорогу, чтобы ты не упала. Это будет как в детстве, когда я вас с Данкой провожал домой по склону.

Было холодно, шел дождь вперемешку со снегом. Если окрестность пронзали лучи прожекторов, мы падали лицом вниз, чтобы не отбрасывать тени. По этой скользкой слякоти было бы трудно шагать даже днем – со смехом и с зимними песнями про санки, – а тут ночь, и ты молча, в тишине и темноте крадешься под страхом смерти, стараясь не хрустнуть, наступив на свежий наст. Вдоль оврага мы двигались между деревьями, через подлесок, не оставляя следов.

Анджей оступился и на мгновение отпустил мою руку.

Потеряв равновесие, я изо всех сил старалась не сорваться в пропасть, но полетела вниз. Я кубарем катилась по крутому склону, пытаясь ухватиться за ветки деревьев, но лишь рвала о них рукавицы. Прикусив язык, я плюхнулась в воду, на подушки обледенелых валунов. Ночная тишина была нарушена. Под мою одежду пробиралась ледяная вода. Мы напряглись, вслушиваясь, не разбудили ли собак в окрестных конурах. Было слышно, как с моих рукавов капает вода. Мы не смели пошевельнуться или вздохнуть. Но лая не было слышно.

В конце концов Анджей дал мне знак подняться. Я медленно, опираясь на речные камни, встала. Ноги едва держали меня, они тряслись от холода и страха.

Ухватившись одной рукой за дерево, Анджей потянулся ко мне. Я вцепилась в него ногтями, и он держал меня, пока я еле-еле поднималась вверх по обрыву. Наконец мы оказались на ровной земле. Он принялся растирать своими руками мои, пытаясь их согреть, а я стиснула челюсти, чтобы приглушить стук зубов. Он улыбнулся, понимая, как мне мокро и холодно, а потом взял меня за руку еще крепче и повел дальше, вперед, к нашей цели.

Огонь в фермерском домике поначалу показался миражом. Я была уверена, что вижу сон, ведь шел второй или третий час ночи, но нет – там, за снежным полем, блестели яркие огни. Анджей знаками показал, что нам надо к конюшне. Приютившись между лошадьми и коровами, мы стали ждать.

– Это связной пункт между словацким и польским подпольем, – прошептал он мне в ухо. Я кивнула, понимая, что мы теперь в безопасности.

Встретить нас вышел фермер Карл, который стал хвалиться, как обыграл в покер пограничников. Его жена угостила нас горячим какао, а мне дала сухую одежду. Карл предложил нам лечь вместе, но Анджей убедил его, что это будет неприлично, и меня в итоге уложили на семейной кровати, а Анджей пошел спать на чердак. Утром мы с Карлом и Анджеем в одежде словацких фермеров залезли в повозку и отправились в Бардеёв.

У дома дяди Якоба Анджей опять взял меня за руку.

– Ведь я сдержал обещание, которое дал твоему отцу?

– Конечно, сдержал.

– Я касался только твоей руки.

Мне хотелось, чтобы он не отпускал мою руку никогда. Я пугалась этого большого города, чужой страны.

– Я люблю тебя, Рена.

– Спасибо, что доставил меня к дяде Якобу Шютцеру. – Я вспыхнула и сорвалась с места, пока он снова меня не поцеловал, пока я не отдала ему свое сердце навеки.

Словакия

Прежде чем высунуть нос из дома Шютцеров, мне пришлось освоить словацкий и лишиться своих длинных кос, чтобы выглядеть как городские девушки. Казалось, я должна забыть обо всем, что связывает меня с любимой родиной. Когда я пыталась рассказать тете Регине и дяде Якобу о том ужасе, в котором живут польские евреи, они думали, что я преувеличиваю. Мне не верили! Мои кузины Цили и Гиззи считали, что я слишком серьезная, и все время хотели вытащить меня куда-нибудь развлечься. Мне при всем желании не удавалось забыть родителей и тяготы, которые легли на них и на мою сестру, но в Словакии, похоже, никто не понимал всей серьезности ситуации в Польше.

Я скучала по Тыличу и родным. Я скучала по Анджею. И вдруг однажды, откуда ни возьмись, он стоит у наших дверей. Привез мне контрабандой посылку от мамы с кое-какими вещами.

– Спасибо, Анджей. – Я нервничала и не хотела затягивать наш разговор.

– Рена, мы можем поговорить с глазу на глаз?

Я огляделась по сторонам, не смотрит ли кто, и мы пошли за дом.

– Я слышал, что молодых евреев и евреек скоро будут забирать в трудовые лагеря, – начал Анджей, – кроме тех, кто в смешанном браке. Если ты выйдешь за нееврея, появятся неплохие шансы, что тебя не тронут.

Тут мне захотелось, чтобы его слова застыли, прежде чем он успеет их вымолвить.

– Я хочу жениться на тебе. Завтра. Я уже обо всем договорился. Мой брат живет в пятнадцати километрах, и у него есть комната, где мы можем пожить. Я больше не буду ходить в Польшу и обратно, кроме исключительных случаев, и нам можно будет жить в Словакии, а тут безопасно.

Я чувствовала себя такой одинокой. Посоветоваться не с кем. Я не знала, как мне надо поступить, но точно знала, что ни семью, ни веру я не предам. Видно было, что Анджей полон надежд. Как бы мне хотелось поверить, что он предлагает хороший выход… но ведь это не так.

«Если честно, Анджей, мне здесь, в Словакии, не очень хорошо. Родители в Польше, и я до смерти соскучилась. Я молодая и крепкая, я сильнее их, но под немцами сейчас именно они. Мне не хочется жить здесь, а хочется в Тылич, домой, но я не могу туда поехать… не знаю, что тут можно сделать».

Мое сердце из груди выскакивало… так хотелось хотя бы раз сказать ему, что я тоже его люблю и что, будь мир устроен по-другому, я с радостью стала бы ему женой. Но вместо этого я произнесла: «И потом у нас ведь разные религии… Так что прости. Я не могу за тебя выйти». Я была не в силах взглянуть ему в глаза. «Нам больше нельзя сейчас говорить. Дядя с тетей заподозрят неладное».

«Если передумаешь, дай знать. – Он взял мою руку и держал ее пару нежных мгновений. – Мое предложение остается в силе».

Как бы мне хотелось выложить ему все, что камнем лежит у меня на сердце! Но я молчала, сохраняя верность своей семье. Я была смущена и растеряна и, не зная, что еще сказать, ушла в дом.

Дядя Якоб заплатил мне недельное жалованье и попросил у Цили и Гиззи для меня наряд посимпатичнее – для танцев или кино. Они старались выманить меня из дома, чтобы я больше бывала в обществе и знакомилась с молодыми людьми, но мне было важнее пойти на рынок, купить на свое жалованье еду для родителей и повидаться там с нашими друзьями-гоями из Тылича. Так я чувствовала себя ближе к дому и не могла дождаться очередного базарного дня.

Сионистская организация предоставила евреям помещение для бесед о будущем государстве Израиль, но на самом деле эти встречи были предлогом для вечеринок. Цили и Гиззи все тащили меня туда. «Мы подыщем тебе славного еврейского мальчика!» – приставали они, и мне приходилось соглашаться. Не могла же я им сказать, что у меня и так уже есть славный мальчик – только не еврейский.

Дядя Якоб тоже считал, что мне следует чаще появляться на людях, и из-за этого мне было еще труднее отмахиваться от приглашений кузин.

– Мне так хотелось бы сказать твоему отцу, что ты привыкаешь к здешней жизни, нашла подходящую компанию. (Из того, как дядя Якоб произнес слово «подходящую», я поняла, что отец рассказал ему об Анджее). – Было бы хорошо, если бы ты познакомилась с Шани Готтлоббом, портным. Отец одобрил бы, Шани будет хорошим мужем. – Я послушно кивала. Я не хотела знакомиться ни с каким Шани, но, если это порадует отца, как я могу ослушаться? – Я дам тебе денег, чтобы ты могла приодеться. – И дядя Якоб дал мне больше, чем стоил отрез для красивого нового платья.

– Спасибо, дядя Якоб. – Я повернулась, чтобы уйти.

– И еще, Рена. Если я даю тебе деньги на одежду, то хочу, чтобы ты потратила их именно на одежду.

– Да, дядя Якоб.

Он и тут уже все знает. Я сделала, как он просил, и купила отрез, которого вполне хватало на одно платье, но остальные деньги потратила на муку, сахар и сыр для родителей.

Шани был без ума от меня. Он постоянно делал комплименты, говорил, какая я смелая и умная, раз решила сбежать из Польши, и если я хочу тратить деньги на родителей, а не на платья, он не имеет ничего против. Мы вместе ходили на вечеринки и пару раз в кино. Я делала вид, что мне весело, но в душе не чувствовала себя счастливой. Нечему было радоваться.

После двух месяцев наших встреч он вбил себе в голову, что я – та самая единственная, и сделал мне предложение.

– Шани, ты спятил? Я не могу выйти за тебя!

Я не знала, как мне выпутаться из этого положения.

– А что? Твой дядя одобряет, он твой опекун, пока ты здесь.

– Шани, ты милый… Ты мне очень нравишься… – Я пыталась быть максимально доброй и честной, но так, чтобы не оскорбить его чувства. – Мне нравится твое общество, но мое сердце не с тобой.

– У тебя есть кто-то другой?

Я кивнула, прикусив губу от такого признания.

– Я не хотела тебя обнадеживать. Правда, там у меня все равно ничего не выйдет, так что это не имеет значения, но я пока не забыла того человека, поэтому не могу полюбить тебя. Прости.

– Я могу подождать, – ответил он. – Вот увидишь. Я буду любить тебя так, что моей любви хватит на нас обоих. В доказательство я сошью тебе прекрасное пальто, это будет подарок на помолвку, а когда твое сердце перестанет томиться по тому человеку, я смогу занять его место.

На той неделе родители написали мне, как они рады моим отношениям с Шани, и я поняла, что дядя Якоб сообщил им о его ухаживаниях.

– Из Шани получится хороший муж, – сказала мне Гиззи, – он о тебе так заботится.

Семья давила на меня, и я, совсем запутавшись, приняла от Шани прекрасное серое пальто. Мы официально стали женихом и невестой.

…Это случилось погожим субботним утром в начале весны. В воздухе еще чувствовался морозец, а там, куда не заглядывало солнце, лежал снег, не желающий сдавать весне свои позиции. Мы с Шани шли через рынок, когда я вдруг увидела идущего навстречу нам Анджея.

– Привет, Рена! – Он поднес руку к шляпе, его взгляд обжег мне душу.

Мое сердце, конечно же, заколотилось, лицо вспыхнуло. Мне хотелось как-то дать ему знать о своих подлинных чувствах. Но если я окажу ему внимание, то поставлю в неловкое положение Шани, моего будущего супруга. В ортодоксальных правилах и традициях ничего не сказано о том, как следует вести себя в такой ситуации. Я понимала, чего хочу больше всего – а хотела я кинуться к Анджею, обнять его и сказать, как сильно я по нему скучаю, излить ему все, что накопилось в моей душе. Но в ушах звучал отцовский голос, запрещающий мне якшаться с «этим парнем».

Я вроде и не робкого десятка, но мне не хватило духу ответить на его приветствие. Я не произнесла ни слова. Анджей так и прошел мимо нас, не услышав ответа, но незамеченным он не остался.

– Погоди-ка, разве это не тот самый гой, который рисковал жизнью, чтобы доставить тебя сюда? – прервал мои мысли Шани.

– Да. – Я отвернула лицо.

– Ведь это тот парень, которого ты любишь?

– Зачем ты так говоришь? – рассердилась я.

– Рена, ты только взгляни на себя. Ты вся пылаешь.

И вдруг я осознала, что этот человек никакого зла на меня не держит.

– Прости, Шани… Да, это Анджей. – Я опустила глаза и принялась рассматривать землю под ногами. Мне бы гордо приосаниться, говоря эти слова, но я была смущена и подавлена.

– Почему же ты не подошла к нему? Почему не поздоровалась? Он спас тебе жизнь.

– Я не знала, как ты это воспримешь, – пробормотала я.

– Что значит «как воспримешь»? Я восприму так, как подобает мужчине! Я пожму ему руку и поблагодарю, что он провел тебя в Бардеёв, где твоей жизни ничто не угрожает.

– Ты правда это сделаешь?

Я стала торопливо оглядываться – если так, то я смогу сказать Анджею хоть что-то. Но он уже ушел. Улица опустела.

– В следующий раз представь нас друг другу. – Шани сжал мою руку.

– Хорошо, в следующий раз обязательно, – ответила я.

В тот момент я впервые ощутила нежность к Шани и поняла, что эта нежность однажды перерастет в любовь.

К еврейской Пасхе я отправила домой очередную посылку, но как бы мне хотелось сидеть за пасхальным столом со своей семьей! Да, дядя Якоб и тетя Регина изо всех сил старались, чтобы я чувствовала себя как дома, но я все равно жутко скучала по маме, папе и Данке.

…Это случилось в один из тех весенних дней, когда просто радуешься жизни – теплое солнышко, цветут цветы, зимняя стужа позади. Я шла по рынку на встречу со знакомыми тыличскими гоями, делая по пути покупки для родителей, и тут услышала голос одной нашей давней соседки.

– Доброе утро, Рена. Ты уже слышала, что всех евреев из Тылича хотят увезти за 40 километров от границы?

– А как же родители? Как мне посылать им еду?

– Не волнуйся, Рена. Пока это всего лишь слухи.

Тут другая женщина дотронулась до моего плеча.

– Ты же помнишь Анджея Гарберу?

– Разумеется, она помнит Анджея, глупая ты корова, – подколола ее подруга.

– Мы выросли вместе. – Я старалась выглядеть невозмутимой.

– Он погиб пару недель назад.

Меня как обухом по голове ударили. Земля закачалась. Не произнеся ни слова, я рухнула под ноги соседок.

Где-то над головой раздался мужской голос:

– Дуры! Вы разве не знаете, что у них была любовь? Что они тайком переписывались?

Лежа в полуобмороке, я все же смутно дивилась: откуда этим людям известно то, что мы так старательно скрывали?

Их голоса звучали откуда-то издалека, словно преодолевая тысячу верст. Я протянула к ним руку, пытаясь вернуть себя к жизни, затрясла головой, закрыла ладонью глаза – я не могла разрыдаться прямо посреди рынка, когда на меня смотрит пол-Тылича и пол-Бардеёва. Мне негде было излить свою боль, некуда было бежать. С этого момента я перестала понимать, что делаю в Словакии. Единственное, о чем я мечтала, – это материнские объятия и отцовский голос.

Я попрощалась с Шани и связалась с Толеком, другом Анджея, который тоже действовал в подполье.

– Отведи меня домой, – попросила я. – Больше я здесь не вынесу. Мне надоела вся эта безопасность.

И Толек взял меня за руку и отвел домой, в материнские объятия.

Возвращение не было счастливым и беззаботным, но ничего другого я не хотела.

– Мама! Папа! – Я и не надеялась, что вновь произнесу эти драгоценные слова. Я обняла их так, словно никогда не смогу отпустить, словно их объятия навсегда прогонят мою боль. Держа друг друга под руки, мы вошли в дом.

– Ты слышала про Анджея? – прошептала мать.

Я кивнула, пытаясь удержать слезы.

– Да, мама. Я хочу пойти выразить соболезнования его матери и сестрам, если вы с папой не против.

– Именно так и прилично будет поступить. Передашь им от нас халу, я тебе заверну.

На улицах после дождя стояла слякоть. Сопровождаемая ароматом теплого хлеба, который я держала под мышкой, я шла по той самой дороге, где мы с Анджеем столько раз проходили вместе. У деревенского колодца я изо всех сил старалась не вспоминать его смеющееся лицо, его нежный, сладкий поцелуй. Проглотив комок и натянув на губы улыбку, я постучала в дверь.

Его мать сразу же открыла, словно стояла и ждала.

– Садись, Рена. Будь как дома. – Она жестом показала на стул. – Анджей может прийти с минуты на минуту.

Она бросилась к окну.

– Он будет так рад, что ты пришла. – Заламывая руки, она смотрела на дорогу за окном. – Думаю, Рена, ты ему нравишься. Не удивлюсь, если однажды он сделает тебе предложение.

Когда Ханя, сестра Анджея, потащила меня на кухню, слезы хлынули из моих глаз. Она объяснила: матери лучше не напоминать, что Анджея больше нет. Оказывается, его выследили пограничники с собаками. Анджей залез на дерево и скрывался там всю ночь. Был мороз, он замерз и свалился на землю.

– К счастью, наши люди нашли его и принесли домой, и поэтому нацисты – слава Господу – его не достали. У него началось воспаление легких. Мы пытались выходить его, но не смогли.

Мое сердце заходилось от скорби по Анджею. Я бродила по улицам Тылича и однажды дошла до деревенского кладбища. Когда я остановилась у могилы Анджея, немецкий часовой бросил на меня сердитый взгляд. По немецким законам, если еврей положит на могилу нееврея хоть что-то, даже камень, это будет считаться осквернением, и меня расстреляют. Я могла лишь окропить слезами уже положенные другими цветы, вспоминая мальчишку, которому я говорила «привет!» по дороге в школу, думая о том, что в мире больше нет человека, который встретит меня здесь, на этом спуске, и возьмет за руку.

Вскоре после смерти Анджея вышел закон, запрещающий евреям жить ближе тридцати километров от границы. Нам разрешили взять с собой лишь по буханке хлеба и смене белья на человека, пришлось оставить все наше имущество, наш дом, нашу землю. Когда мы покидали Тылич, моя лучшая подруга из неевреев Франя провожала нас со слезами. Она была бессильна нам помочь. Хорошо еще, что благодаря возрасту родителей мне удалось получить особое разрешение на корову. Мы сняли комнату у местного фермера и спали на полу на соломенных матрасах. Если я опаздывала на утреннюю дойку, молоко от нашей коровы забирал себе фермер и делал вид, что она сегодня недойная. Но это была ложь, она давала молоко всегда. С заказами на шитье в новом городе было туго. Никто нас здесь не знал, люди относились к нам с подозрением, их сердца были перед нами закрыты. Впрочем, Всевышний к нам все еще благоволил. Каждые пару недель у наших дверей появлялся Толек с миндалем, который он привозил из Словакии. Мы с Данкой несли миндаль на грыбувский рынок, продавали его местным евреям, зарабатывая кое-какие гроши. Благослови Господь Толека, он всякий раз настаивал, чтобы мы оставили деньги себе.

Невзирая на все эти тяготы и лишения, я была благодарна Богу уже за то, что вся наша семья вместе. Я чувствовала себя полезной и знала, что родители нуждаются в нас с Данкой, поскольку мы можем позаботиться о вещах, которые им уже не под силу. Нам доставляло огромное удовольствие опекать маму и папу в их преклонные годы.

Однажды вечером у нас на тарелке остался последний кусочек картошки. Папа передал его маме. Мама кивнула, мило улыбнулась и передала его мне. Я тоже, подражая маме, кивнула и передала кусочек Данке. Ведь мы же, в конце концов, должны заботиться о маленьких. Хотя Данку маленькой уже не назовешь – так что последний кусок картошки вновь оказался на тарелке у папы. Никто из нас к нему не прикоснулся. Нельзя же вырвать еду изо рта у любимых людей. Кусочек был слишком крошечным, чтобы делить его на четыре части, но отнимать еду друг у друга – об этом мы даже помыслить не могли. Лучше уж остаться голодными. Зато сердце у меня в тот вечер было сытым, а это куда важнее, чем сытый желудок.

Флёрынка[14] была не таким уж плохим местом, но дела у нас в стране шли все хуже. Грыбувский рынок полнился слухами о том, что в соседнем городке немецкие солдаты изнасиловали нескольких девушек-евреек. В нашу жизнь вновь хлынули воспоминания об офицере, вломившемся к нам на чердак. Как-то поздно вечером мы с Данкой услышали, как мама и папа полушепотом обсуждают нашу с ней судьбу. Утром мы увидели, что у матери заплаканное лицо. Она взяла нас за руки и дрожащим голосом произнесла:

– Дядя Якоб не может взять вас обеих, так что вам надо ехать к Зосе в Братиславу. В Словакии все пока нормально, а у нее там много знакомых среди зажиточных евреев, которые знают, что здесь творится. Они примут вас и дадут работу, там вы будете вне опасности.

– Я не хочу снова бросать тебя! – Я надеялась изменить ее решение.

– Нет, Рена, ты поедешь, иначе я пойду куда-нибудь, лягу и умру. Я не хочу видеть, как моих девочек обесчестят.

Мои слова застряли в горле. Я никогда раньше не видела в глазах у мамы такой тревоги и такого бессилия.

– И я хочу, чтобы ты позаботилась о Данке.

– Хорошо, мама. Мы поедем.

Утром на санях приезжает Толек. Нам нужно остановиться вечером где-нибудь поближе к границе. Идти через границу нельзя, поскольку нынче полнолуние, но надо быть неподалеку, чтобы завтра не пришлось проделывать слишком длинный путь.

Такое утешение – его дружелюбное лицо посреди чужого мира. Я вдруг понимаю, что мы для него не евреи, а просто друзья. Ну почему остальной мир не может видеть вещи так, как видит их он, как вижу их я?

Мы с Данкой крепко обнимаем маму. Она выглядит ужасно маленькой, словно ее придавила к земле тяжесть мира. Родители всегда казались мне нестареющими, но вдруг за одну ночь годы одолели их. Я поражена маминой хрупкостью и папиной сединой.

– Может, вы с Шани наконец поженитесь. Этот Шани – славный парень. Мы с папой будем счастливы, если ты за него выйдешь. – Мама пытается поднять нам настроение. В ее глазах на мгновение вспыхивает искорка. – Вы такие хорошие девочки. Мы очень вами гордимся.

Кутая в одеяла наши ноги и плечи, словно укрывая детей перед сном, она тихонько что-то наговаривает о вере, надежде, заботе друг о друге. Ее взгляд грустный и мягкий.

Папа целует нас в лоб. Он читает еврейскую молитву, благословляя дочерей, которых не может защитить.

Толек цокает, и лошади трогаются в путь к границе. Мы уезжаем в Словакию, оставляя родителей здесь.

Они ковыляют по глубокому декабрьскому снегу и машут нам на прощание. Мамин платок падает. Одной рукой она придерживает на голове парик, а другой размахивает в воздухе, словно пытаясь продлить последние мгновения, когда мы еще вместе.

– До свидания, папа!

– До свидания, мама!

Мы продолжаем выкрикивать прощания, пока от наших голосов не остается только хриплый шепот.

Их крошечные фигурки на горизонте уже исчезли, а мы все продолжаем махать в надежде, что они нас видят. И я знаю, что они тоже машут, тоже надеются. Черные силуэты мамы и папы на фоне снега навсегда остались в моей памяти, словно они все еще стоят там, ожидая нашего возвращения, словно они так и останутся там навеки – в ожидании.

Слезы обычно бывают солеными, но мои на вкус горькие, они превращаются в лед на моих щеках, замерзают во времени.

* * *

Прошло уже больше года с тех пор, как мы приехали в Словакию, и несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз видела сестер: они живут на другом конце страны, в Братиславе. Я пишу медленно, вывожу каждое слово, будто само движение пера по бумаге делает меня ближе к младшей сестре.

20 марта 1942 г.

Гуменне, Словакия

Дорогая Данка!

Я сильно по тебе скучаю. Как хотелось бы увидеть тебя, но это невозможно. Я знаю, в каком восторге ты была, когда услышала, что мы с Шани наконец-то поженимся, но нашей свадьбе не бывать. Сейчас, когда в Словакии ввели закон о военном положении, я не вижу иного выхода, кроме как сдаться властям и отправиться в трудовой лагерь. Зильберы считают, будто я перегибаю палку, когда говорю, что их расстреляют за то, что они укрывают меня, но мы-то с тобой знаем, что да как. Они были так добры ко мне все эти месяцы, и мне невыносима мысль, что я могу подвергнуть их опасности.

Боюсь, для меня это будет, как снова уезжать из дома, и мое сердце не вынесет еще одной разлуки. Когда уже немцы перестанут рушить нашу жизнь? Я не хочу бросать тебя, но рисковать жизнями других людей я тоже не могу, и мне кажется, словацкие евреи не понимают, что немцы не шутят.

Прошу тебя, будь осторожна. Я буду молиться, чтобы с тобой в Братиславе ничего не случилось. Передавай привет Зосе, скажи Гершелю и Эстер, что тетя Рена крепко обнимает их и целует. Скучаю.

Твоя любящая сестра Рена

Вкладывая письмо в конверт, я жалею, что не могу вместе с ним положить еще что-нибудь, что помогло бы уберечь Данку, но она на другом краю страны, вне пределов досягаемости. Силы, от которых зависит сейчас вся наша жизнь, набрали скорость и превратились в горную лавину, сметающую на своем пути все знакомое нам и любимое. Я больше ничего не могу поделать – лишь доверить Богу заботу о тех, кого я оставляю.

Мне нужно написать еще одно письмо. Как бы мне хотелось обойтись без него, но отвертеться не выйдет. Я вынуждена второй раз отложить нашу с Шани Готтлоббом свадьбу.

Дорогой Шани!

Мне жаль, что приходится писать тебе это письмо, когда до свадьбы осталось всего две недели, но я не знаю, как мне еще поступить. Я решила подчиниться недавнему указу, сдаться властям и отправиться в немецкий трудовой лагерь. Прошу, пойми, почему я так решила, и попытайся меня простить. Я рассказывала, что происходило в Польше, когда мы убежали в Словакию, поэтому прислушайся ко мне: ни единому слову немцев верить нельзя. Возможно, я проработаю там всего пару месяцев. Я пока ничего не знаю – ни куда меня повезут, ни на какой срок. Молю тебя с уважением отнестись к моему решению. Я напишу тебе и Данке, как только приеду в лагерь и обо всем разузнаю.

Мы достаточно молоды, чтобы начать все сначала, когда я вернусь. Мне, в конце концов, всего двадцать один год – ведь я еще не слишком стара для тебя? (Это шутка, если что. Я не хочу, чтобы ты над ней расплакался.) Когда-нибудь мы заживем нормальной жизнью, и ты станешь мне хорошим мужем, но не теперь. Надеюсь, ты подождешь меня еще один последний раз. Не знаю, чего ожидать, но мне известно, что в лагере будет тяжело. Молюсь, чтобы это не оказалось слишком надолго. Спасибо, что любишь меня, несмотря на все мои беды и испытания. Передай мои лучшие пожелания тете Регине, дяде Якобу, Цили и Гиззи.

Храни тебя Бог.

Люблю, Рена.

Я складываю свадебную ночную рубашку и, не лелея никаких надежд, убираю ее в сундук, размышляя о том, как жених отнесется к моему письму. Туфли, которые сапожник изготовил мне на свадьбу, платье, которое сшил портной, – все, что у меня есть, убрано и спрятано вместе с моими мечтами.

Оставив письма на столе, я подхожу к шкафу – я уже знаю, как оденусь. Мой костюм в бело-зеленую клетку – он и теплый, и симпатичный. Я должна выглядеть как можно лучше, хоть и отправляюсь в трудовой лагерь, а это мой самый красивый наряд. У Данки есть такой же костюм: их выбирал для нас добрый портной, когда мы в прошлом году приехали в Словакию. Мы никогда не были в настоящем универмаге, и портной – поскольку мы беженки – купил нам по новенькому костюму. Еще у меня есть прекрасные белые войлочные сапожки с красным рантом.

Ноги в теплых носках ныряют в сапожки. Они уютные и удобные, в дороге то, что надо.

Я очень беспокоюсь о маме и папе. Где они? Как они? Ведь им даже неизвестно, что у нас с Шани намечалась свадьба.

На еврейский Новый год прошлой осенью портной – тот, что купил мне костюм, – узнав, как я волнуюсь и беспокоюсь, попросил одного немецкого офицера, своего клиента, организовать для меня звонок в Польшу в обмен на кожаное пальто. Сейчас все что-нибудь выменивают.

На почте офицер вызвал Флёрынку и протянул мне трубку.

– Я звоню Саре и Хаиму Корнрайхам, – сказала я польскому телефонисту.

– В городе нет людей с таким именем.

– Вы уверены? – взмолилась я. – Это Флёрынка?

– В городе нет людей по фамилии Корнрайх.

– Но они были!

– Сейчас нет.

Огорошенная, я повесила трубку.

– Может, их перевезли? – предположил офицер.

– Но куда?

Он пожал плечами.

Где же мама с папой? Мне хотелось рассказать им обо всем, что произошло, обо всем, что происходит сейчас. Но как расскажешь, если я даже не знаю, где они?

Бормоча слова благодарности, я вышла из почты, никто не обратил на меня никакого внимания. На безлюдной улице светило лимонно-желтое солнце. Я одна-одинешенька в чужой стране, а родители одни-одинешеньки в стране, которая раньше была моей, но сейчас мы словно на разных концах земли.

Мы с Зосей и Данкой так и не знаем, где мама с папой, но все равно готовим им на еврейскую Пасху – она уже на будущей неделе – посылку с изюмом, мацой и кое-какими деньгами. Неизвестно, получат ли они подарки, поскольку польская граница теперь закрыта полностью, но попытаться все равно нужно.

– Мамочка, я скучаю по тебе. – Я шепчу ее имя, словно субботнюю молитву. Раз я не могу с ней поговорить, то постараюсь хотя бы все-все запоминать, чтобы при нашей встрече я смогла рассказать, что происходило после нашего отъезда из Польши, смогла излить ей свою душу.

* * *

Глянув мимоходом в зеркало, я удовлетворенно киваю, потом беру письма и пальто, которое Шани подарил мне на помолвку.

Пани Зильбер ушла на рынок, так что мое исчезновение останется незамеченным. Они с мужем говорили, что спрячут меня, несмотря на возможные последствия, и я не хочу, чтобы они знали, куда я отправилась. Я не могу рисковать их жизнями или жизнью их маленькой дочки, с которой нянчилась. Я делаю то, что должна. Правильно ли я поступаю? – этот вопрос даже не стоит, мое единственное желание – защитить этих добрых людей, которые приютили меня и обращались со мной, как с членом семьи. В трудовом лагере не может быть так уж плохо, особенно если он спасет жизнь Зильберам. Я не боюсь работы. Я знаю, чего хотят немцы – чистоты, аккуратности и порядка, чтобы все было безупречно.

Это все равно что работать в тыличских казармах.

Я выхожу из дома Зильберов и в последний раз оборачиваюсь, чтобы запечатлеть его в памяти. «Я вернусь, – говорю я про себя, – это не может продлиться вечно».

– Здравствуйте, – приветствую я нашу соседку, добрую христианку.

– Здравствуй, Рена. У тебя все в порядке?

– Я должна уйти, и у меня к вам просьба.

Она напрягается: Какая?

Да, нынче все осторожны и подозрительны. Я снимаю с пальца мамино кольцо, кладу ей в руку и сжимаю ее ладонь.

– Присмотрите, пожалуйста, за этим кольцом. Это мамино… И еще сохранить бы мое пальто, хорошо?

В ее глазах отражаются одновременно недоверие и желание заполучить всю эту красоту.

– Но ведь это ценные вещи. Они тебе не нужны?

Мне вдруг приходит в голову, что я их больше никогда не увижу. Слова застревают у меня в горле. Быстро, пока не передумала, я сую ей пальто и отворачиваюсь, чтобы она не увидела моих слез.

– Человек, который сшил это пальто для тебя, наверное, сильно тебя любит. – Она восхищенно гладит пальцем оторочку из бобрового меха.

– Боюсь, это так.

Я не хочу прощаться с соседями, с друзьями, с сестрой, вообще ни с кем. Мне хватает боли от прощания с материнским кольцом. Я молюсь о том, чтобы мне больше никогда не пришлось прощаться. Иду, не поднимая головы и не оборачиваясь.

На пару мгновений останавливаюсь в центре Гуменне и думаю о том, какой это милый городок и как добры были ко мне местные жители. В Словакии жить можно, и хотя прошедший год был омрачен тяжелыми испытаниями и тоской по дому, я провела его в целом неплохо. Я опускаю письма в ящик и решительно направляюсь к казармам. Эрна уже там. Дина решила рискнуть – она попытается скрыться. Мы вдвоем стоим в очереди, держась за руки и надеясь, что у Дины это получится. У нее хватило смелости не сдаваться властям, но мы все здесь на птичьих правах. Я не знаю, где можно спрятаться или что еще предпринять, кроме как сдаться.

Эрна идет первой и называет свое прозвище – Этела. Потом наступает моя очередь.

– Имя?

– Рифка Корнрайх. – Я тоже решаю использовать прозвище.

– Национальность?

– Полька.

Немец ухмыляется и переглядывается с сидящим рядом офицером, будто услышал понятную им двоим шутку.

– У тебя есть еще родня, которая скрывается в Словакии?

– Я помолвлена со словацким гражданином, это меняет мой статус?

– Разве что если хочешь взять его с собой.

Я похолодела.

– Я не хочу брать его с собой.

– Жди снаружи.

Меня отпускают.

– А как же мои вещи?

– Завтра тебя отведут за вещами.

Я начинаю жалеть, что не взяла с собой пальто. Его теплый мех очень пригодился бы сейчас: холод пробирается за воротник и опускается дальше. Интересно, в безопасности ли пальто и кольцо? А я сама?

Рядом сидят другие девушки-еврейки. Стены казармы холодные, к ним не прислониться. Обхватив себя руками, я прижимаюсь к Эрне. Фонари вокруг казармы излучают мучительно яркий свет, тепла от них никакого. Да, эта ночь будет тяжелой.

Не дают покоя мысли о событиях, из-за которых я оказалась здесь. Они проносятся вихрем, появляясь и тут же исчезая, будто предлагая мне что-то запомнить навсегда, а что-то – выбросить из памяти.

Я подбираю ноги под юбку, чтобы было теплее. В животе урчит – вот бы сейчас кусочек халы! Ощущаю густой яичный запах. Аромат горячего хлеба всегда приносит покой. Принюхиваюсь, но так и не могу понять – запах реальный или он только чудится мне… да и какая разница? Я трогаю языком воображаемое лакомство, вдыхаю его запах и постепенно наполняюсь его прекрасным теплом. Вспоминаю, как мама, готовясь к шаббату, замешивала тесто. А вдруг прямо сейчас они делают это – где-нибудь в Польше?

Ища успокоения для растревоженного ума, я крепко закрываю глаза, изо всех сил стараясь увидеть мамино лицо на кухне. Словно добрых ду́хов, пытаюсь призвать запахи и звуки родного дома.

…Вот мама просит меня принести еще дров. А вот дым от папиной трубки тянется из комнаты, где он изучает священные тексты. Окружающие Тылич горные пики, подобно пальцам, тянут меня в свои объятья. Я нахожусь где-то между сном и бодрствованием… вот уже бегу босиком через поле, влекомая голосами прошлого…

– Рена!

Из своего мира грез я вижу, как мама с горящим фонарем в руках ищет меня глазами и окликает:

– Рена!

Трава мокрая и прохладная, она словно просачивается между пальцев моих ног, я бегу вниз по холму, к нашему дому.

«Иду, мама!» – отвечаю я дрожащему огоньку ее фонаря. Но мягкий, мерцающий огонек вдруг преображается в ослепительный свет, который режет глаза.

Выныриваю из грез, стуча зубами от холода, стряхиваю с себя оцепенение. Лучи прожекторов деловито ощупывают наши сгорбленные фигурки. Кошмарный сон наяву… Я чувствую жуткую усталость, я смята и подавлена, вокруг чужой и враждебный мир. Подсознание выхватывает образы из моего прошлого и причудливо сплетает их между собой. Когда все вокруг так внезапно и так страшно изменилось, утешение можно найти лишь в том, что знакомо… или когда-то было знакомым.

– Рена!

Я готова поклясться, что слышу мамин голос. Снова впадаю в дрему – затем только, чтобы в очередной раз меня бесцеремонно вырвал из грез слепящий луч прожектора, то и дело ощупывающий окрестности казармы. Впереди бессонная ночь.

Хотя глаза мои закрыты, дышу я медленно, а сознание мерцает, воспроизводя какие-то образы, это нельзя назвать полноценным сном. Я чувствую себя зверьком, попавшим в западню.

Предрассветный холод пробирает до самых костей. Все тепло из земли будто высосано пылесосом. От натужных зевков болят челюсти. Я сижу, нервно теребя свою клетчатую юбку. Прошлое похоже на волну, откатывающуюся от берега, я остро чувствую свое одиночество.

Солдаты поднимают тех, кто еще не встал. Мое тело протестует дрожью против такой резкой побудки, но я стою в полной готовности и разглаживаю юбку вдоль ног. Сегодня надо выглядеть как можно лучше. Важно ведь, чтобы первое впечатление о тебе осталось хорошим.

– Стройтесь! Те, кому нужно зайти в места проживания и взять вещи, пойдут с сопровождением. Стройтесь!

Я хочу забрать свое небогатое имущество, которое осталось у Зильберов, и устремляюсь к шеренге. Идущие по бокам колонны офицеры ведут нашу жалкую группу через город, словно арестантов. Я не поднимаю головы, чтобы меня никто не узнал. Не знаю почему, но мне очень стыдно.

Когда конвоиры колотят в дверь, пани Зильбер на кухне печет халу.

– Эта еврейка сдалась властям и пришла за вещами.

Они без приглашения входят в кухню, а я сразу бегу наверх, не в силах смотреть в глаза своей хозяйке. Из кухни плывет дразнящий аромат, и у меня подкашиваются ноги от острого приступа голода. За считаные секунды я собираю чемодан и возвращаюсь вниз.

Пани Зильбер кладет мне в сумку хлеб и пару апельсинов.

На долгие прощания времени нет. Мы едва успеваем поцеловаться.

На вокзале колонна девушек уже заметно длиннее. Некоторые – мои ровесницы, другие гораздо моложе. Я вижу девушек из синагоги. Что они здесь делают? И что делаю здесь я? Я должна сейчас выходить замуж, а не ехать в трудовой лагерь. Я вынуждена напомнить себе, что поступаю правильно, но реальность неутешительна. И тут я вижу Дину.

Ее лицо мертвенно-бледное. Ее арестовали. Мы обнимаемся.

Озираясь по сторонам, я замечаю, что не все девушки на вокзале – польки-беженки. Большинство словачки, их провожает родня с объятиями и прощальными поцелуями. Что происходит? Я-то считала, что у нас проблемы из-за того, что мы нелегалки. Почему же здесь так много словачек? Что они тут делают?

По Гуменне быстро разлетелся слух, что еврейских девушек отправляют сегодня в трудовые лагеря. Собравшиеся у станции люди кричат что-то ободряющее и бросают апельсины отъезжающим. Поймав несколько штук, я сую их в сумку. Пару мгновений я оглядываю толпу в поисках знакомых лиц. Вижу раввина, который машет рукой своей дочери, Аделе Гросс. Неужели она тоже едет в трудовой лагерь? Не знаю, горевать мне или радоваться, но из моих родственников тут нет никого.

Думая о поезде, представляешь себе сиденья или хотя бы скамейки, а если заплатить немного денег – то и полки. Но в нашем случае очевидно, что вагоны, куда нас всех грузят, предназначены для перевозки скота.

– Где же нам сесть? – негодуют девушки вокруг меня. – В таких поездах люди не ездят! – Но никто их не слушает – в каждый вагон загоняют по 80 человек. Ехать можно только стоя. Мы наступаем друг другу на ноги, извиняемся и тут же опять наступаем на чьи-то ноги.

В вагоне стоит тревожный гул голосов, всех пугает наше положение. Вот женщина кормит грудью младенца. Она не еврейка, она коммунистка.

– Хочешь апельсин? – предлагаю я.

– Я не знала, что надо было захватить еду и одежду, – говорит она по-словацки. Я отрываю ломоть халы и кладу ей в руку кусочек драгоценного шоколада.

– Спасибо, благодарю. – Ее голос дрожит.

Состав рывком трогается. Опереться не на что – только друг на друга.

Если поезд останавливается, значит, мы приехали в очередной город: Прешов, Кисак, Попрад. На каждом вокзале новая колонна девушек, и их всех грузят в вагоны для перевозки скота. И снова люди машут руками, плачут, гадают, что будет с их дочерьми. Потом наступает период, когда остановок долго нет.

Вместо туалета в вагоне стоит ведро. Через несколько часов одной смущенной девушке потребовалось по нужде. Ее сестра держит пальто, прикрывая ее, пока та пытается присесть над ведром на тряском полу.

– Прошу прощения, – говорит она. – Я не могла больше терпеть.

Некоторые девушки шокированы, но рано или поздно всем придется последовать ее примеру, если не желаешь ходить под себя. Уже понятно, что поездка затянется, и к концу дня нечистоты начинают переливаться через край.

Мы ждем, что кто-нибудь придет, чтобы опорожнить ведро. На каждой остановке те, кто у двери, пытаются кулаками пробить безразличие сопровождающих, крича: «Откройте! Мы умираем от вони!»

Но на наши крики никто не отвечает. Поезд вновь трогается. Ничего не меняется.

Из самого нутра одной из девушек вырывается пронзительный вопль. Он пробирает меня до костей. Я смотрю на ее рот и изумляюсь, как такое маленькое отверстие может исторгнуть столько боли и страдания? Она в истерике. Это панический приступ. Девушка захлебывается рыданиями. Воистину Плач Иеремии. Наша вера иллюстрируется живым ее воплощением.

Сколько прошло часов? Или дней?

Состав останавливается. Дверь открывается. На какую-то долю секунды нас пронзают кинжалы яркого света. Словно дикие зверьки, ослепленные фонарем фермера, мы застываем в неподвижности. Наши легкие наполняются воздухом. Мы уже успели забыть, как пахнет свежий воздух – нежный и сладкий аромат, а не едкая вонь, пропитавшая наш вагон.

– Вылить отходы! – Сопровождающие, как всегда, глухи к нашей боли.

Дверь захлопывается мгновенно, отрезая наши органы чувств от внешнего мира. Теперь, когда есть с чем сравнивать, спертость кажется еще более удушающей. Поезд продолжает свой бесконечный путь.

Эта дорога – мутное пятно в моей памяти. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как я отправила письма Данке и Шани. Я жалею, что вовремя не передумала и не спряталась в укрытии. И что не могу написать предостережение Данке. Я совершила жуткую ошибку. Но что об этом думать? – назад пути нет.

Перекусить больше нечем, вся еда кончилась. А воды и не было. У нас не осталось ничего, чтобы унять резь в желудках.

Они еще не научились как следует транспортировать человеческий груз. Остановок так много, что я давно сбилась со счета и решила беречь силы для более важных вещей. Разум стал тяжелым и малоподвижным, как мокрый песок в сите моего полуобморочного оцепенения. Я не думаю ни о чем.

Женщина кормит младенца. Голоса вокруг рассказывают истории. А мне рассказать нечего. Я словно тоннель, где нет света в конце, где ничто не остановит надвигающуюся темноту. Лица за это время изменились, но все пока еще далеки от потери контроля над рассудком.

Кажется, будто мир лишили всех красок, оставив в спектре лишь черный, серый и белый цвет моих ботинок. В этом промозглом зловонном вагоне я ищу решение – как мне выжить. Все, напоминающее мне о былом – о детстве, о прошлом, обо всей жизни, – все это следует спрятать подальше, на задворках подсознания, где оно останется в целости и сохранности. Единственная реальность здесь и сейчас.

Все остальное не имеет значения.

* * *

В какой-то момент я слышу голос:

– Здесь есть поляки?

Я отвечаю не сразу. Мозгу требуется время для осознания того, что услышали уши. Оглядывая заполненное чужими женщинами пространство, я вспоминаю.

– Мы из Польши.

Привалившиеся друг к дружке Эрна с Диной слабо кивают.

– Что написано на платформах, мимо которых мы едем, вы можете прочесть?

Девушки повыше поднимают меня, чтобы в зарешеченное окошко у нас над головами я смогла разглядеть названия станций.

По моим глазам хлещет ветер. Но я терплю боль, узнавая свой родной язык, свою родину.

– Мы в Польше, – говорю я вниз с высоты.

– Куда нас везут? – Выдвигаются и обсуждаются всякие домыслы и теории, но большей частью они рождают лишь новые вопросы.

– Что они с нами делают? – Наши голоса леденят воздух.

А потом все смолкает, кроме стука колес о рельсы и рельс о колеса. Даже младенец больше не плачет.

Аушвиц

Разве появилась я на свет из камня?

Разве не мать родила меня?

Разве не кровь течет из моей раны?

Песня на идиш, которую пела мама

В визге тормозов на этот раз присутствует какая-то завершенность, так что мы инстинктивно понимаем: наша поездка закончена. За раздвинувшимися дверями вагона безрадостная серая дымка. Но мы щуримся: привыкшим к полутьме глазам даже такой свет кажется ярким. На платформе табличка: АУШВИЦ (Освенцим).

Поступает команда: «Освободить вагон!» Очнувшись от оцепенения, мы принимаемся собирать пожитки.

«Пошевеливайтесь!» Люди в полосатой одежде тычут в нас палками и едва слышно добавляют: «Выходите быстрее. Мы не хотим делать вам больно». Это узники, под прицелом немецких винтовок их заставляют сгонять нас с поезда палками. И мы, чуть живые, спрыгиваем со своим багажом, если это можно назвать «багажом».

До земли метра полтора. Прыжок отдается в коленных суставах, затекших от долгой неподвижности, резкой болью. Я поворачиваюсь, чтобы помочь женщине с ребенком, и получаю по плечу палкой.

– Поживее!

Я пытаюсь взглянуть в глаза тому, кто это говорит, но глаз там не видно: только какие-то пустые темные впадины.

– Строиться! – Резкие приказы перемежаются щелчками плетки по сияющим кожаным сапогам.

– Вещи кидать сюда! – кричат эсэсовцы.

Поставив свой чемодан прямо и аккуратно рядом с растущей грудой вещей, я поворачиваюсь и спрашиваю одного из охранников: «Как мы потом их найдем?» Я исхожу из того, что я человек и имею право знать.

– Заткнись и стройся! – орет он мне в лицо, поднимая ружье. От этого окрика по телу пробегают мурашки. Для него я не человек.

Я чувствую запах, который не могу определить. Это не запах человеческих испражнений и немытых тел, хотя таких ароматов тоже достаточно. Это запах страха, и им пропитан весь воздух вокруг меня.

Страх застыл в глазах окружающих меня женщин, запах страха исходит от нашей одежды, нашего пота.

Младенец умер, но его мать не замечает, что в ее руках обмякшее тельце. Она вцепилась в труп мертвой хваткой. Я вижу это, меня бросает в дрожь. Вокруг все время что-то происходит, разные события сменяют друг друга с такой быстротой, что невозможно понять, что к чему. Я озираюсь в поисках хоть какой-то ясности, пытаюсь найти хоть кого-нибудь, кто объяснит, зачем мы здесь и что с нами будет. И я вижу такого человека.

Он стоит перед нами, начальственный и неземной, он заведует здесь всем, он отдает приказы, куда идти и что делать. Он аккуратен и изящен в своей серой форме, он великолепен. Я улыбаюсь ему, глядя в его синие глаза и надеясь, что он все поймет, увидит меня такой, какая я на самом деле.

– Не хотите отдать ребенка? – спрашивает он у женщины с мертвым младенцем.

– Нет. – Она неистово трясет головой.

– Встаньте там, – говорит он.

«Как это хорошо с его стороны – не указывать ей, что ребенок мертв, – думаю я. – Как это правильно – поставить ее отдельно».

А вокруг творится какое-то безумие. У меня голова идет кругом. Изо всех сил стараясь сосредоточиться хоть на чем-нибудь, чтобы не разрыдаться, не потерять самообладания, я неотрывно смотрю на мужчину в сером. Он настолько великолепен, что я почти не сомневаюсь в его человечности. Ему подчиняются беспрекословно. Все эсэсовцы вокруг незамедлительно выполняют его приказы, отвечая: «Хайль Гитлер!»

Я зачарованно наблюдаю за происходящим, пока меня не накрывает какой-то дымкой, в которой уже нет места осмыслению. Это не сон наяву, скорее какой-то продолжительный шок. В поле зрения пятно на левом сапожке. Плюнув в ладонь, наклоняюсь, чтобы оттереть его. Сапожок снова белый.

– Стройся! В колонну по пять! Raus! Raus!

Узники тычут в нас палками. Эсэсовцы наставляют на нас винтовки. Мы ведь гражданские лица, не знакомые с военной муштрой. Мы кое-как выстраиваемся.

– Марш! Держаться своей колонны! Шаг в сторону – расстрел! Марш!

Девятьсот девяносто восемь девушек и женщин нестройно шагают в ногу, проходя в железные ворота Аушвица. Над нашими головами приваренные железные буквы: ARBEIT MACHT FREI[15], и мы думаем, что это нужно понимать буквально: «Трудись – и ты заслужишь свободу».

«Мы молоды, – мысленно напоминаем себе. – Мы будем усердно работать, и нас освободят. Обязательно!» Но со стороны мы выглядим, как колонна обреченных. Идет дождь – холодный, как и положено в марте. Мы погружены в свои мысли, но нам слишком холодно, чтобы думать о чем-то по-настоящему. Все вокруг серым-серо. И на сердце тоска.

* * *

Через забор из колючей проволоки нас разглядывают мужчины в полосатых куртках, шапочках и штанах.[16] Их глаза не выражают ничего. Я думаю: тут, наверное, психиатрическая лечебница, но почему душевнобольных заставляют работать? Это несправедливо.

Я не могу понять, где нахожусь. В голове крутятся мысли: я хорошо воспитана, хорошо образована, хорошо одета. Я очень даже неплохо выглядела, когда пришла в словацкие казармы в своем красивом костюме, хотя сейчас, конечно, он уже не тот. Но все равно мои белые сапожки милы и безупречны – ведь я старалась не наступать в грязь. Проходя в ворота, я на миг забываю о своем решении не вспоминать былое и думаю о том, кем я была дома. Я приличная девушка. Мне здесь не место. Я не такая. Я же из хорошей семьи. Но желание свернуться калачиком под теплым одеялом воспоминаний плохо влияет на мой строевой шаг. «Забудь обо всем этом, Рена, – ругаю я себя за минутную слабость, – все это уже история». Я окидываю взглядом акры колючей проволоки вокруг. «А это – реальность».

– Стой!

Мы послушно застываем под прицелами винтовок, окруженные смотровыми вышками. Видим ряды кирпичных домов по ту и другую сторону Лагерштрассе и высокую стену с колючей проволокой. Нас выстраивают в очередь перед входом в первый блок. Время идет. Сколько прошло часов? Или дней? Я где-то ближе к хвосту очереди и замечаю, что у людей, начавших выходить с другой стороны блока, нет волос.

Наклоняясь к стоящей рядом Эрне, я шепчу:

– Вон еще сумасшедшие. Мы, наверное, в клинике для душевнобольных.

Эрна и Дина согласно кивают.

– Пири! Это я! – кричит одна из лысых пациенток девушке, стоящей неподалеку от нас.

– Магда? Это ты? – отзывается Пири. – Что с твоими волосами?

– Не спрашивай. – Она крутит лысой головой по сторонам: не слышит ли кто? – Если у тебя есть украшения, лучше затопчи их в грязь.

Я опускаю взгляд на часы на моем запястье. В ушах до сих пор звучит наш смех: мы с Эрной, Диной и Данкой, хохоча, несемся по улицам к тыличской почте, где у меня заказаны телефонные переговоры. «Жених и невеста! Жених и невеста!» – скандируют они.

– Тебе нравятся часы, которые я тебе подарил? – поинтересовался мой ухажер сквозь треск на линии.

– Я в них влюблена, – игриво ответила я. – Ни за что их не сниму!

– На речке или в ванной лучше снять, – в тон мне сказал он.

Я нарушаю свое дурацкое обещание и срываю с запястья ремешок.

Вы не отберете у меня воспоминания! Вы ничего у меня не отберете! Я каблуком вдавливаю часы в грязь и растаптываю их, пачкая драгоценные белые фетровые сапожки…

Перед нами уже маячит дверь блока 1. Что происходит внутри – неведомо. Мы видим выходящих оттуда девушек и женщин и говорим себе, что на выходе тоже не будем отличаться от них. Я до боли впиваюсь ногтями в свою ладонь и молюсь, чтобы оказаться той единственной, кто выйдет оттуда с волосами. И вот я внутри.

Находясь в состоянии оцепенения, я подхожу к первому столу, следуя примеру Эрны, которая шла передо мной.

– Кто вы? – спрашивает немка.

– Полька, – отвечаю я.

Она хмыкает и записывает. Она же не спрашивает, к какой нации я принадлежу, я и не говорю ей, что я еврейка. Все мы здесь еврейки, кроме коммунистки с младенцем. Одежда немки меня озадачивает. Она не из СС. Она просто немка, определенно рейхсдойче[17], но на ней треугольник с номером. Я вдруг понимаю, что она тоже узница.[18]

– Две золотые коронки, – говорит она.

Мысли путаются. Какое дело этим людям до моих зубов?

О боже! Они сейчас снимут коронки, и я останусь уродиной. Я иду ко второму столу и опускаю верхнюю губу, прикрывая зубы и наклоняя голову лишь слегка, чтобы никто не увидел моего золота во рту.

– Снять серьги! – рявкает другая немка.

Я озираюсь по сторонам: на кого это так грубо орут?

– Тебе говорю! А ну снимай серьги, пока я их сама тебе не выдрала!

– Вы мне? – Я ошарашена. Осторожно поднеся пальцы к мочкам, я вдруг осознаю ошибку. Эти сережки подарил мне дедушка Зайде на шестилетие, и они сейчас отблескивают под моими кудрями. Я давно перестала считать их украшениями, они стали частью меня.

– Я совсем про них забыла, – быстро отвечаю я и кладу последний остаток моей жизни на холодный стол, откуда их сгребают в ящик, где уже лежит прошлое других людей.

– Раздевайся, одежду оставишь там. – Я еще не успела разгладить свой костюм и прибрать в укромный уголок, где его можно потом найти, как они выхватывают его у меня из рук.

– Raus! Raus!

Нас толкают вперед. Нам никогда раньше не доводилось стоять голыми перед чужими людьми. Мы пытаемся прикрыться руками, смотрим в пол и надеемся, что это защитит нашу стыдливость. Но им наплевать на нашу наготу, они пихают нас к тазу с дезинфекцией.

– Они грязные! Не трогайте их! – Эти голоса ранят не меньше, чем раствор на нашей голой коже. Мы стоим так несколько минут, не решаясь взглянуть друг на дружку и уставившись в зеленую жидкость, которая будто разъедает плоть наших тел.

– Хватит! Вон!

Сплошные приказы. Слова охранниц вонзаются в наш мозг, вытесняя свободную мысль, загоняя ее в самые глубокие подземелья нашей психики. Никаких полотенец нам не полагается, мы не можем вытереть дрожащие тела. Обнаруживаем, что нашей одежды больше нет, зато колонна из нас построена. Все наши жизни обратились в сплошную колонну, еле-еле движущуюся от одного ужаса к другому.

Меня хватают за голову и резко бросают в кресло. Электрические ножницы все ближе подкрадываются к моим ушам, а жесткая рука прижимает мою голову к спинке. «Сиди смирно!» Тон ужасно груб, а с кожей на моей голове обращаются так, словно это кусок наждачной бумаги. Потом ножницы скользят по коже, пробегая от затылка ко лбу, срывая волосы с моей головы. Вцепившись ногтями в запястье, я из всех сил пытаюсь не дать слезам хлынуть по своим дезинфицированным щекам. Головы бреют лишь замужние женщины. И то, что сейчас совершается, – это акт надругательства, высмеивания наших традиций, нашей веры.

Нам бреют головы, руки. Даже лобковые волосы сняты с той же скоростью и жестокостью. Мы острижены, словно овцы, и нас вновь пихают к тазам с дезинфекцией.

Моя кожа горит огнем. Отдадут ли мне жакет с юбкой, когда эта пытка закончится? Что еще они могут сделать, чего еще не сделали?

Какая-то девушка истошно вопит.

Стоит длинный стол, возле него – офицер. На нем резиновые перчатки, а девушку, нагнув вниз, держат двое. Я вновь слышу ее вопль. Не знаю, что он с ней делает, но очень не хочу, чтобы это сделали со мной. Там две очереди. Одна – и в ней стою я – движется к столу с офицером в перчатках, а другая – в противоположную сторону. По бедрам женщин, отходящих от офицера в перчатках, стекает кровь. Мне требуется секунда, чтобы взвесить, что опаснее: сделать хоть что-то или не сделать ничего? И я тут же, развернувшись, перешагиваю в соседнюю очередь. Это мой первый успех в Аушвице: никто не лезет в мои женские органы.

Узницы-немки, которые, по всей видимости, здесь главные над нами, кидают нам шерстяные робы. У курток на груди русские знаки различия. Мы теребим их в руках, потом пытаемся примерить, но быстро выясняется, что для большинства из нас они слишком велики. Рядом со мной высокая женщина, и штаны ей, наоборот, коротки. «Вот, попробуй мои», – предлагаю я. Мы обмениваемся. Женщины вокруг нас занимаются тем же, пытаясь подобрать одежду, которая не будет с них спадать. Мне противно натягивать на себя штаны без нижнего белья. Я обнюхиваю темно-зеленую шерстяную рубаху, меня воротит от того, что она сырая. Пуговиц на ней нет, зато есть дырки и красно-бурые продолговатые пятна. «Они их даже не выстирали!» – отмечаю я. На ощупь оцениваю, смогу ли я позже оттереть грязное пятно. И тут вижу, что это не грязь. Это что-то липкое. С приторным запахом. Сердце мое сжимается. Я оглядываю женщин, которые уже оделись. Они еще не успели высохнуть после дезинфекции и попросту рады накинуть на себя хоть что-нибудь. Они тоже, как и я, поначалу ничего не замечают и предпочитают думать, что дырки на их одежде – работа моли, а не следы от пуль. Они не видят, что пятна – это никакая не грязь, а кровь. Словно ягнята перед бойней, мы ходим друг за дружкой, не зная, что нам еще делать. Стараясь не обращать внимания на кисло-сладкий запах засохшей крови и на то, как шерсть царапает мои соски, я стыдливо натягиваю рубаху. Что будет дальше?

В последней комнате лежит груда деревяшек с кожаными ремешками. Это, вероятно, вместо обуви. Мы снова пытаемся помочь друг дружке подобрать подходящую пару, но эти штуковины сделаны не парами. Они вообще не предназначены для того, чтобы их носили люди. Шаркая, я выхожу на лагерную дорогу и возвращаюсь на место. Мы стоим стройной колонной по пять – лысые, практически босые и в форме мертвецов. Начинает моросить.

– Стройся! – Муштра здесь – обычная рутинная практика. Нам ничего не остается делать, кроме как подчиняться приказам. – Марш!

Одной рукой придерживая полы своей смрадной рубахи, а другой – сползающие с бедер штаны, я марширую, не успев еще отбросить ложное чувство стыдливости.

Мы топаем неуклюже, стараясь не споткнуться в своих сандалиях и не потерять их.

Пройдя первые четыре блока, мы сворачиваем в блок 5.

Мы настолько поглощены задачей не дать одежде свалиться с нас, что не замечаем, в какое помещение нас привели, пока сзади не захлопывается дверь и не раздается щелчок засова. Мы взаперти. Мы стоим чуть ли не на головах друг у друга, среди соломы, запачканной кровью. На нас прыгают блохи, покрывая кожу черным слоем.

Мы пытаемся прикрыть одеждой лица, а они прыгают на наши голые головы, на руки, на любой незащищенный клочок тела. В соломе кишат голодные вши, мы чувствуем их пальцами ног.

Мы слишком долго подчинялись и молчали. Но тут нас прорвало. Мы бежим к двери и начинаем что есть силы стучать в нее. «Выпустите нас! Выпустите!» Колотим в стены нашей тюрьмы руками и ногами. «Этого не может быть! – вопят вокруг. – Пожалуйста, выпустите нас! Мы ничего не сделали. Это явно ошибка. Помогите!»

Лица искажены страданиями, му́кам нет конца. Но это запоздалый бунт: уже ничего не изменить. Тут никакая не ошибка, просто мы слишком долго не понимали происходящего. Мы бросаемся на этот оплот несправедливости с голыми руками. Но нам уже не до рассуждений. Пусть произойдет все что угодно – это все равно лучше, чем остаться наедине с «фактами», которые ползают и скачут под нашими ногами.

Я устала от постоянного напряжения и борьбы с приступами отчаяния. Устала видеть печать обреченности на лицах окружающих меня женщин. Грязь, вонь, далекий лай сторожевых собак – невыносимо… Всю ночь я корчусь на полу – вымотанная до предела и ожидающая чего-то еще худшего. Уже несколько дней не было ни воды, ни еды – совсем. Я не могу спать, но некоторые заснули. Точнее, провалились в полубессознательное состояние, отключились, не в силах больше чувствовать, как их заживо едят жуткие насекомые.

Дверь в блоке 5 открывается в четыре утра. Я так и просидела всю ночь, не сомкнув глаз. Все плетутся строиться и отправляются на поверку – все, кроме одной женщины. После пинка охранника она остается неподвижной. Она уже никогда не будет двигаться.[19]

Пока нас пересчитывают, мы тихо стоим, нам нельзя ни на миллиметр нарушить строй наших аккуратных шеренг по пять. Я не поворачиваю головы. Не переминаюсь с ноги на ногу. Все тело чешется от укусов и от раздражающей голую кожу шерстяной ткани. Я быстро чиркаю большим пальцем по ноге, и это единственное движение, которым я могу себя побаловать.

Нас делят на две равные группы. Мы получаем миски для чая, но на всех их не хватает. Кому-то достается одна на двоих, начинаются споры, некоторые миски вообще куда-то исчезают. Уже ближе к полудню нам выдают, наконец, нечто, напоминающее чай, по ломтю хлеба и кусочку маргарина, который шмякают прямо в голую ладонь. Я замечаю, что все быстро заглатывают свою еду – слишком быстро для расстроенных от нерегулярного питания желудков. Находятся такие, кто снова становится в очередь в надежде на добавку, но добавок здесь не дают. За такую наглость бьют. Я неторопливо размазываю маргарин, медленно жую, словно ем нормальный обед. У чая странный вкус, но мне наплевать. Я делаю маленькие глотки, заставляя себя растянуть питье и убеждая организм, что он теперь сыт и что еды полно.

В первый день мы занимаемся уборкой в блоке 10. Я двигаюсь словно в тумане: вытираю пыль, подметаю, мою, одновременно пытаясь не дать рубахе расстегнуться на груди и поддерживая штаны. Мы работаем тихо. Я благодарна уже за то, что меня выпустили из нашего блока с его вшами и блохами. Заняться здесь особо нечем, кроме как наблюдать и делать выводы. Я почти сразу замечаю, что немцев трудно назвать организованными – скорее они беспечны и безалаберны. Но это ничего не меняет: безалаберны они или нет, мы все равно в их власти.

Я стою у ограды и не знаю, о чем лучше молиться – чтобы Данку никогда здесь не увидеть или чтобы мы нашли друг друга, если ей все равно суждено попасть в лагерь. Интересно, узнает ли она меня? И узнаю ли я ее? В моем сердце, тонущем в нарастающей волне отчаяния, осталась лишь одна последняя надежда – что Данке удастся спрятаться в Словакии.

Но всеми внутренностями я чую, что она окажется здесь – причем очень скоро.

Через двор я замечаю на эсэсовке свои милые белые сапожки с красным рантом. Мне хочется сказать ей что-нибудь, снять с нее эти сапожки и натянуть их на свои ноги. Но я сдерживаю этот порыв и возвращаюсь в блок.

– Стройся! Стройся! – Мы собираемся в аккуратные шеренги по пять. Пока нашу тысячу пересчитывают, солнце начинает уходить за горизонт.

Лагерь разделен на две части бетонной стеной. Мужские блоки – по другую сторону от нее, но со второго этажа мы можем видеть друг друга через колючую проволоку. В надвигающейся темноте я стою у окна второго этажа и разглядываю тех же мужчин, что разглядывала вчера. По крайней мере, с виду они те же. Во всех блоках Аушвица есть окна на фасадах, и на втором этаже их можно открыть и пообщаться с мужчинами по ту сторону стены. Они истощены, но им не терпится услышать новости из внешнего мира и подружиться с нами.

Я подхожу к окну и плюю в ладонь. Отражение в стекле темное и мутное, но я все равно стою и оттираю грязь с лица, размазываю по коже следы слез, чтобы нацисты не решили, будто я из-за них плачу. Я тру свой череп, словно у меня там есть волосы. Бесполезный, но успокаивающий жест напоминает о том, как приглаживала мне волосы мамина рука. Я тут же пресекаю эти мысли; здесь нужно помнить только одно: никаких воспоминаний! Мое отражение в окне пытается сдержать слезы. Мне хочется рвать и метать, но осталась лишь возможность разглядывать то, что перед глазами. Что они делают? Кто это на меня смотрит? Мужчины в лагере больше не кажутся ненормальными. Они такие же, как я.

– Есть кто-нибудь из Польши? – спрашивает человек с другой стороны стены.

Я откликаюсь.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Пригодилась бы веревка – подпоясать штаны… и еще гвоздь. – Это здесь называется «организовать». На самом деле типичное попрошайничество, но, учитывая, насколько опасно в наших обстоятельствах иметь при себе лишние вещи, слово «организовать» звучит вполне уместно.

– Спускайся вниз. Я что-нибудь переброшу. – Это моя первая передачка, и я с благодарным восхищением снимаю веревку с гвоздем с камня, вокруг которого она плотно намотана.

Остаток вечера я посвящаю делению веревки на четыре части, чтобы Эрна с Диной тоже могли подпоясаться.

Я довольно быстро поняла, что изобретательность здесь – вещь не менее важная, чем еда, и потому ни одна мелочь не проходит мимо меня незамеченной, не подвергшейся оценке с точки зрения возможного использования. С помощью камня и гвоздя я пробиваю у ободка своей миски дырку и продеваю в нее веревку – мой новый пояс.

Чтобы рубашка держалась запахнутой, я заправляю ее в штаны и накрепко завязываю пояс. Вот так-то. Моя жизнь зависит теперь от этой драгоценной миски – я могу из нее пить и в ней стирать. Так что нужно брать ее с собой на работу.

Сплю я тоже с ней. Она все время со мной. Она красная[20].

Душа в блоке 10 нет, но есть туалет на три «очка» и умывальник. Вместо туалетной бумаги обрывки газет, которые быстро кончаются. Туда всегда очередь, поэтому мы не можем ходить в туалет или мыть руки часто, но, по крайней мере, такая возможность есть. Мы спим на нарах с соломенными матрасами под тонкими одеялами. В первую ночь мы ложимся по двое на одно место, а некоторые нары стоят пустые, дожидаясь новых узниц.

Мои нары у стены с заколоченным досками окном, но я могу смотреть в щель между досок во двор блока 11. Заснуть после стольких бессонных ночей – дело несложное, но вдруг посреди ночи я слышу выстрелы. Очнувшись от сна, лежу на своей соломенной подстилке и пытаюсь плотнее закутаться в одеяло. Но одеяло не может избавить меня от мурашек, бегущих по телу, накрепко привязанная к поясу миска тоже не спасает. Я понимаю: там, где стреляют, сейчас кто-то умирает.

На второе утро поверка проводится столь же рано, а побудка столь же бесцеремонна. Четыре утра. Мы лихорадочно пихаем друг дружку, пытаясь как следует построиться: если не успела встать на место, тебя бьют. Мы, похоже, только и заняты тем, что маршируем туда-сюда, а потом подолгу стоим без дела. По шеренгам проносится шепот: нам сделают татуировки.

Ну как они могут? Мы ведь приехали сюда как рабочие, а не как рабы. Я стою в очереди прямо перед Диной и Эрной. Впереди две сестры. Кажется, их номера 1001 и 1002. Но порядок не имеет значения. Мы – все мы – первые еврейки в Аушвице. У меня номер 1716. У Дины – 1528. У Эрны – 1718…

Делать татуировку больно. Узникам-мужчинам не доставляет никакой радости вновь и вновь вонзать в наши предплечья иглу. Они знают, насколько это болезненно. Но эсэсовцы торопят, и у мужчин нет времени на мягкость и деликатность. С каждым уколом словно лопаются последние пузырьки, оставшиеся от наших «я». Мы заклеймены и пронумерованы, точно скот, и, пытаясь прогнать боль, трем свои локти, как раньше терли обритые головы.

Нацисты начинают наводить порядок. Вне блоков мы подчиняемся «капо», которых назначают из числа узниц-немок. Мы узнаем, что они различаются по цвету треугольной нашивки: зеленый означает, что она здесь за убийство, красный – за политику, черный – за проституцию или асоциальное поведение.

Молодая словацкая еврейка по имени Эльза выбрана нашей «блоковой», старшей над нами, когда мы внутри блока. Ее обязанности – выводить нас на поверку и распределять выдаваемый хлеб по секциям. Еще есть «штубные», старосты секций – они делят хлеб, раздают пайки обитательницам штуб. И блоковые, и штубные часто воруют хлеб. Это несложно заметить, и я почти сразу понимаю, что придется бережно обращаться с тем, что мне дают. Иногда я получаю полпорции, а иногда целую – все зависит от везения и честности старост.

В окно я слышу, как человек за стенкой спрашивает:

– Ты откуда?

– Тылич, возле Крыницы, – отвечаю я.

– Спускайся вниз, – велит он, повернув голову, чтобы следить за тем, куда смотрит охранник на вышке, и бросает мне через колючую проволоку кусочек хлеба. Когда я, выбежав из дверей, хватаю этот кусок, у моих ног приземляется завернутый в бумагу камень. Записку я тоже хватаю и несусь обратно к дверям, пока охранник снова не повернулся лицом к лагерной дороге. Запыхавшись, я уже за дверью кладу хлеб в карман и комкаю записку, а потом как ни в чем не бывало прохожу мимо Эльзиной комнаты. В уголке на втором этаже разворачиваю записку и читаю: «Как прочтешь, порви на мелкие кусочки. Когда нас привезли сюда, здесь было 12 000 русских солдат. Осталось 5000. 7000 расстреляли. На вас их форма. Я из Варшавы». Я рву записку, возвращаюсь на первый этаж и, отстояв очередь в туалет, избавляюсь там от клочков.

На второй день мы уже видавшие виды узники – хлеб едим не торопясь, а чай отхлебываем, словно драгоценнейшую редкость. Миска привязана к поясу, ложка в кармане. На поверку встаем вовремя, поскольку проспавших бьют. Мы быстро учимся.

Снаружи я замечаю человека, который кинул мне хлеб. Он кивает.

Организовав клочок бумаги, я царапаю на нем: «Спасибо за записку. Где убивают русских?» Я пытаюсь забросить камень за стену, но промазываю. Лишь с третьего раза мне удается перекинуть записку через электрическую ограду, и там она падает к ногам того мужчины.

Вертя головой, я стараюсь делать вид, что ничего такого не делаю, и облегченно вздыхаю, убедившись, что моя хилая попытка общения осталась никем не замеченной.

Вдоль блока 1 стоит очередь вновь прибывших хорошо одетых женщин. А с другого конца барака выходят только что обесчеловеченные узницы в русской форме. Мой пульс учащается. Прищурившись против солнца, я внимательно изучаю одно из лиц в толпе – мое сердце узнает его раньше, чем глаза.[21]

– Данка! – Ее прекрасных каштаново-рыжих волос больше нет, но им не сбрить ее мягких, наивных глаз, не испортить ее хорошенького личика.

Карта, составленная на основе воспоминаний Рены. Некоторые детали уточнены директором музея (Освенцим, Польша). Стену между женским и мужским секторами снесли в 1942 году, после перемещения женщин в Биркенау. Звездочкой обозначена стенка, у которой проводились расстрелы

Мои руки так и тянутся обнять ее покрепче. Если бы только прикоснуться к ней – я бы ни за что ее не отпустила, но это невозможно: за новенькими приглядывает человек с автоматом и собакой.

Я держу себя в руках и не двигаюсь с места, но вижу ее, и этот момент узнавания дарит мне смысл и волю к жизни.

Новенькие начинают беспорядочно толпиться, и я, воспользовавшись моментом общей неразберихи, пробираюсь к ним.

– Данка! – Я обхватаю ее хрупкие плечи. Пару мгновений она с ужасом смотрит на пристающую к ней незнакомку. Сердце мое падает вниз: она не узнает меня. Но тут она обнимает меня за шею и сквозь всхлипы шепчет: «Рена!»

– Стройся! Живее! – орут эсэсовцы.

Я одной рукой придерживаю Данку за плечи, чтобы не дать ей свалиться в обморок.

– Когда ты в последний раз ела?

– Не помню. Ох, Рена, это было ужасно. В вагоне такая давка. Мы сидели друг у друга на головах. Просто кошмар!

Меня пугает ее блуждающий взгляд.

– Почему ты вообще здесь очутилась?

– Потому что здесь ты. – У нее такой наивный, молодой голос.

– В смысле?

– Наши друзья хотели укрыть меня на ферме, но я получила твое письмо и сказала им, что поеду работать вместе с сестрой. У меня, кроме тебя, никого нет.

– Данка, тебе не надо было сюда приезжать. Нам обеим надо было остаться в Словакии и спрятаться. Тут плохо… очень плохо.

– Марш! Стройся! – Блоковые пихают нас в шеренгу, чтобы вести новых узниц в блок 5.

– Пойдем. – Я подталкиваю ее и подхожу к Эльзе.

– Привезли мою сестру, она очень проголодалась и устала, – упрашиваю я. – Она не ела с Братиславы. Умоляю тебя, Эльза, позволь ей жить в нашем блоке! Я боюсь за нее.

– Ладно, пусть спит с тобой на одних нарах. – Нам повезло – у Эльзы есть сердце. – Можешь помочь мне на раздаче хлеба и взять себе лишнюю пайку.

Я не спрашиваю, куда денут девушку, которая спала рядом со мной. Я уже знаю: здесь вопросов не задают. Это, пожалуй, эгоистичный поступок, но у меня сестра, которой я должна не дать умереть, а все остальное значения не имеет.

Я понимаю, насколько нелегко Данке. На ее лице изумление и шок. Я постараюсь быть с ней рядом всегда. Можно подумать, я в силах защитить ее от эсэсовцев. Но я в это верю. Обязана верить.

Вечером мы в блоке 10. С каменными лицами уставились в пространство. Я слышу, как человек, с которым я переписываюсь, зовет меня и перебрасывает через стену кусок хлеба с очередной запиской. Я бегу вниз и забираю передачу; с опытом у меня стало больше сноровки и меньше суеты.

– Вот, Данка, еще немного хлеба от собрата-поляка. – Благодарная Эльзе и незнакомому польскому другу за добавки, я делюсь хлебом с Эрной и Диной.

В записке сказано: «Их расстреливают в блоке 11, рядом с вами. Сразу порви».

Взяв Данку за руку, я пару мгновений всматриваюсь в ее лицо. От усталости у нее слипаются глаза, но она рассказывает нам, что с ней произошло.

– А как Зося с детьми?

– Я ничего о них не слышала.

– Может, с ними обойдется.

Шансов на это мало, но мы хватаемся за любую, даже малейшую надежду. Мы начинаем осознавать масштабы творящегося, по нашим щекам текут слезы. Мне страшно. Мы в тюрьме. Единственное наше преступление состоит в том, что мы появились на свет.

– Нам не стоит здесь много плакать, – говорю я, обтирая рукавом наши лица. – Не надо, чтобы они думали, будто им удалось нас запугать. Это враг, и мы должны проявить недюжинную смекалку, чтобы его перехитрить. Данка, ты слушаешь?

Она кивает, а я вытираю ей слезы.

– Тогда слушай внимательно. Мы – фермерские дочки. Нам придется работать. Но нам не привыкать. Здешняя работа нам под силу. А моя мечта, Данка, – это привезти тебя домой, и я непременно это сделаю. Мы войдем в наши двери, а там нас ждут мама с папой. Мама обнимет нас и поцелует, а я скажу ей: «Мама, я вернула твоего ребенка».

– Да, Рена. – Данка кладет голову мне на грудь и засыпает в моих объятиях.

Глядя в темноту, я баюкаю сестру, пока ее дыхание не становится ровным и глубоким, а сон – крепким. В ночной тиши раздаются щелчки выстрелов. Сквозь щели в досках на окне я смотрю, как на землю падают русские солдаты. У меня много просьб к Богу, но мои губы немеют, и слова застывают на языке. Мольбы напрасны…

Я ношу форму товарищей этих мертвых солдат. Завтра очередная партия девушек и женщин будет строем входить в эти железные ворота, и им вручат форму людей, которые сейчас умирают на моих глазах. В горле набухает комок. Я ни с кем не могу поделиться увиденным. Можно лишь услышать, как я шепчу: «Боже, спаси нас!»… но едва ли он слышит.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Штубные колотят по нарам и пихают проспавших девушек. У Данки это первое утро здесь, и она пробуждается в испуге. Жаль я не успела подготовить ее к мукам утреннего подъема и поверки, да и вообще ни к чему подготовить не успела, у нас не было на это времени.

– Рена? – Она глядит на меня изумленными глазами. Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось сном, кошмаром.

Сегодня мы работаем. Я мечтала о том, чтобы начать трудиться и покончить с тюремной жизнью. «Интересно, – думала я, – нас выпустят раньше, если мы будем работать усерднее?» Желая во что бы то ни стало сполоснуть лицо, я побыстрее встаю в очередь.

Данка передвигается медленно, очередь в туалет увеличивается, и ее все время отпихивают назад.

Бак с чаем стоит на улице за дверью блока. Мы протягиваем свои миски, и староста половником разливает нам чай. Пар от нашего дыхания и чая выглядит так, словно в воздухе между нами плавают призраки. Мы стараемся отхлебывать быстро в надежде, что чай согреет нас изнутри, но холод все равно пронизывает нас насквозь.

В лучах прожекторов туман создает нимбы над нашими головами. Жутко. Мои колени неудержимо дрожат, а зубы стучат, и я не знаю точно – это от холода, недосыпа и недоедания или же от ужаса.

Эсэсовцы расхаживают туда-сюда вдоль шеренг, пересчитывая нас по головам. Им приходится повозиться, чтобы сверить свои пометки и списки, и они, похоже, не понимают, зачем это делают.

– Рена, мне надо в туалет, – шепчет Данка.

– Нельзя. Нужно было идти до поверки.

– Я больше не могу.

– Теперь надо ждать, пока кончится поверка. – Реальность жестока. Данка сжимает ноги.

– Разобраться по командам![22] – приказывает эсэсовец. Подходят капо, меряют нас оценивающими взглядами. Я беру Данку за руку и веду ее обратно к блоку. У входа на ступеньках стоит Эльза.

– Эльза, можно моей сестре зайти? Ей нужно в туалет, у нее понос.

– Я не могу вас пустить. Сама знаешь, после поверки в блок никто не входит. Это запрещено! Кроме того, старосты уже, наверное, убрали в туалетах.

– Эльза, прошу тебя! Ты же понимаешь, что, если она обделается, ее побьют.

– Мне плевать. – Она сверкает на меня глазами, провоцируя на ссору. – Я дала тебе хлеб. Что тебе еще?

– Ей очень нужно! – Я хватаю Эльзу за плечи и принимаюсь ее трясти. – Как ты так можешь? – Я киваю Данке, чтобы она бежала внутрь, пока я отвлекаю старосту. – У тебя же есть мать? – ору я. – А сестра? Или ты из камня? Кого ты… – Слова застревают у меня в глотке, дыхание резко перехватывает, воротник оттягивается назад, сдавливая мне горло. Меня грубо швыряют на землю, и я, едва успев увидеть раскрасневшееся лицо эсэсовки, ощущаю удар ее сапога по ребрам.

– Ты! Scheiss-Jude! – Я пытаюсь закрыть руками лицо, свое самое драгоценное имущество. Она молотит меня по бедрам и спине, но я не кричу и не плачу. За последние несколько дней я видела достаточно насилия, чтобы понять: мольбы только распаляют насильника. Я стоически переношу побои, а она колошматит меня ногами, нанося один удар за другим. Когда она наконец останавливается, я приподнимаюсь на колени, стараясь опереться на руку и встать. Данка уже вернулась из туалета и беззвучно плачет. Мои ноги все в ушибах, ребра болят. Я еле дышу, зато у меня цело лицо… и я даже в состоянии передвигать ногами.

Мы присоединяемся к группе девушек, которых еще не успели отобрать для работ. Одна из капо показывает на нас.

– Эй вы! Давайте сюда!

Я хватаю Данку за руку и тащу ее за собой. Капо наверняка видела, как меня били, удивляюсь, что она выбрала нас. До этого меня никто ни разу в жизни не ударил, и я прячу глаза, стыдясь смотреть капо в лицо. Я чувствую себя такой маленькой и ничтожной. Абсолютно никчемной.

– Марш!

На улице туман. Вслед за другими группами мы выходим за ворота и направляемся к полям, на работу. Шаркая ногами, чтобы с них не спадали наши так называемые сандалии, мы пытаемся держать строевой шаг. Некоторые девушки еще поддерживают свои штаны, а некоторые – как я – стараются плотнее запахнуть рубаху. Ветер проникает через пулевые отверстия в нашей форме. У меня он задувает возле колена и у сердца.

Хорошо бы унялась боль. После двух дней, когда единственными моими занятиями были наведение чистоты и забота о Данке, настоящая работа видится долгожданным облегчением. Я хочу показать им, какая я трудяга, как способна к любой работе фермерская дочь. У меня болит все тело.

– Как ты? – тайком спрашиваю я Данку. Беспокойство за нее отвлекает меня от горящих ссадин.

Она боится ответить и беззвучно кивает. Нас обгоняет эсэсовец. Эсэсовцы – это чудовища, скрывающиеся в тумане, наши злейшие враги в серой форме. Они повсюду.

– Стой!

Перед нами груда песка, грязи и камней.

– Этот песок нужно просеять, – приказывает наша капо, – и погрузить на тележки. Schnell!

Мы хватаем лопаты из-под навеса и принимаемся набрасывать каменистую землю на сито. Довольно скоро руки начинают болеть, плечи ломит. На ладонях почти сразу образуются волдыри, они лопаются, и лопаты от этого делаются скользкими. Молодая девушка, опершись на лопату, пытается передохнуть. И тут же воздух рассекает плеть, опускаясь ей на щеку. Из ее рта непроизвольно вырывается крик. В шоке она тут же с новым рвением возвращается к работе, а по разрубленной щеке течет кровь. Я ловлю мимолетный взгляд Данки. Останавливаться нельзя.

Когда тележка наполняется, нам нужно втащить ее на гору, а там высыпать песок в отдельную кучу. Мы выстраиваемся по четверо по бокам тележки. Колеса у нее стальные, она предназначена для железной дороги. Мы со всей мочи надавливаем на нее, вцепившись в холодные металлические бока. Все это происходит медленно, но как только импульс набран, нам удается ее довезти и опорожнить. Разгрузив тележку, мы относительно легко толкаем ее вниз, и все начинается заново. К полудню мы успеваем совершить массу ходок.

Узники-мужчины доставляют к нам в поле огромный чугунный котел.

К нему подтягиваются другие рабочие команды, и мы выстраиваемся в очередь за обедом. Движимые голодом и боясь, что нам не хватит времени на еду, мы с Данкой втискиваемся в очередь. Еду раздают капо. Пайки мизерные. В смутных глубинах жидкости мелькает парочка каких-то овощей, но половник к ним даже не приближается. Это варево не заслужило называться супом – просто похлебка с репой.

– Завтра встанем в хвост, – говорю я Данке.

– Почему?

– Потому что чем меньше жидкости сверху, тем больше шансов получить кусочек мяса или репы.

Мы растягиваем обед, пытаясь насладиться тем немногим, что в нем есть, и надеясь, что он даст нам энергию, необходимую для работы. Мой разум пробует наши обстоятельства на вкус, словно незнакомую пищу. Я позволяю себе немного поразмышлять. То, что мы делаем, – это труд рабов. Однако я не могу смириться с этой мыслью. Все наладится. Это просто от голода.

Может, нам дадут больше еды вечером после тяжелого рабочего дня. У нашей работы есть цель: свобода. Мы здесь помогаем немцам что-то строить. Все эти доводы, несмотря на их шаткость и ничтожность, помогают мне подняться на ноги, встать в строй, продолжать трудиться.

Послеполуденное время еле тянется, и погода стоит отнюдь не располагающая: бесконечная изморось переходит в дождь со снегом. На холоде грязь становится похожей на цемент, налипает на колеса наших тележек, а металл, до которого мы дотрагиваемся, примерзает к коже. У нас над головами постоянно щелкает хлыст, порой опускаясь жалящей осой на наши спины.

Хорошо хоть на нас шерстяные рубахи, они защищают от погодных стихий и кнута. Нас подстегивают, словно пахотных лошадей. Одна из девушек у тележки теряет сандалию. Наша капо тут же вырывает ее из строя, пока тележка не потеряла ход. Девушка ищет в грязи обувь, а что с ней дальше – я уже не вижу.

Нужно печься о собственных сандалиях.

К вечеру, когда серое небо над нами начинает темнеть, мы слышим долгожданное «Стой! Стройся!» Грязные и вымотанные, мы становимся в строй. Мы уже не те девушки, что с утра шагали на работу: наши головы поникли, в глазах нет прежней живости и проворства. Данкины щеки впали, взгляд опустел. Мы потерянно шагаем к блокам.

Вечерняя поверка длится целую вечность. Мы стоим аккуратными шеренгами, наблюдая, как в лагерь возвращаются другие бригады. Какие-то девушки несут труп. Я хочу прикрыть рукой глаза сестры, чтобы уберечь ее от этого зрелища, но двигаться нельзя. Эсэсовец приказывает бросить тело рядом с нами. Меня сосчитали. Данку сосчитали. Номера живых – в одной колонке, а номера мертвых – в другой. Мне кажется, что уже стемнело, но наверняка сказать нельзя: прожекторы на вышках светят неумолимо жестоким, негреющим солнцем.

В состоянии немого шока мы спешим в блок 10, наш новый дом. Старосты раздают корочки хлеба. Никакой дополнительной еды за тяжкий труд нам не причитается – хоть бы крошечный ломтик мяса или сыра, – нет, только мазок маргарина на грязную ладонь. Мы сидим на нарах, уставившись на свою еду. Как это может называться ужином? Мы неторопливо и аккуратно принимаемся слизывать маргарин.

«Я так не могу». «Глянь на мои руки». «У меня волдыри». «Умираю от голода. Почему они так мало дают?» С нар раздаются робкие голоса. Некоторые уже свернулись на своих матрасах и всхлипывают во сне. Некоторые говорят сами с собой, и я задумываюсь: а вдруг я была права по поводу людей, которых мы здесь увидели в первый день? Вдруг это место для сумасшедших и мы вскоре все здесь заговорим сами с собой? Когда я приняла тех людей за психов – кажется, это было так давно. А ведь и недели еще не прошло.

После еды я спускаюсь вниз помыться. Соски у меня натерты грубой шерстяной рубахой и потрескались от холода, действующего на кожу не менее жестоко, чем паразиты, которыми я вся заражена. Зачем они отобрали лифчик и нижнее белье? Такое ощущение, словно кто-то трет мои груди наждачкой, желая снять с них кожу. Я запахиваю рубаху и возвращаюсь наверх. Данка уже спит без задних ног. Я пытаюсь прилечь рядом, но болит бок.

Я сгибаюсь, подтягивая колени, позволяя телу упасть вперед. Опускаю голову на матрас.

Поначалу мне не верится, что я смогу заснуть, но усталость берет свое.

Я камнем проваливаюсь в дрему.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы вскакиваем с нар и несемся в туалет, пока не успела выстроиться очередь. Получаем чай и быстро пьем, ожидая, пока явятся эсэсовцы считать нас по головам. Полутеплый чай не согревает ни руки, ни желудок. Мы выстраиваемся за Эммой, нашей капо. Откуда-то мы уже знаем ее имя. На ней черный треугольник. То есть она из проституток. Мы шеренгами по пятеро в темноте шагаем за ней в поле, где нам предстоит целый день просеивать песок с камнями.

Грязь сегодня такая глубокая, что тележки толкать почти невозможно. Но мы все равно тащим по этой жиже свою ношу. Словно Сизифа из греческих мифов, нас в наказание заставляют бесконечно толкать этот камень в гору.

В полдень нам снова разрешают чуть-чуть передохнуть под похлебку из репы. Даже если ты встал в хвост очереди, это не гарантирует, что тебе достанется кусочек овоща или мяса, но бульон немного гуще… или только так кажется.

В субботу шаббат, а мы работаем. Для них это просто очередной способ подорвать нашу веру и стойкость. Мы надрываемся в грязи, выкинув из головы, что в этот святой день еврейский закон запрещает даже пальцем пошевелить. Мы от рассвета до заката нагребаем и толкаем, просеиваем и тащим.

В воскресенье поверку не проводят. У христиан это как шаббат – день отдыха, и здесь его соблюдают – хоть и не из христианского милосердия.

Сегодня свободный день, если, конечно, это слово применимо к Аушвицу. Мы сидим на нарах и впервые за все это время беседуем. «Откуда ты? Сколько тебе лет?» Пустая болтовня, не остающаяся в памяти. Свои обстоятельства мы не обсуждаем. Мы стыдливо пытаемся избавиться от вшей, заползших, внедрившихся в нашу одежду и во все складки наших тел, мы скребем головы, расчесываем подмышки. Я снимаю штаны, прохожу пальцами по всем швам и карманам, выковыривая кровососов и давя их ногтями, пока они не лопаются, превращаясь в пятно моей крови.

Через час мои ногти становятся черно-синими от убийства паразитов, и я начинаю просто сковыривать их на пол и топтать суетливые белые тельца, а то и вовсе их игнорировать. Если задуматься, чем я занимаюсь, или если разглядывать их пристальнее, меня вырвет.

Этот ритуал зачистки занимает весь день. Я мою руки и лицо раза три или четыре в надежде, что это вернет мне ощущение чистоты. Но тщетно. Теперь надо лечь и отдохнуть. Однако сон не идет: меня донимают недодавленные вши, я слышу голоса словацких девушек вокруг, тяжелое дыхание сестры. Она дремлет. Я должна охранять ее. Я лежу на нарах, уставившись в потолок и ожидая, когда меня унесет сон. Иногда он приходит моментально. А иногда мешкает – где-то рядом, но вне досягаемости. Порой я слышу, как у стены блока 11 стреляют. А в иные ночи не слышу ничего, но это отнюдь не значит, что русских в тот момент не расстреливают.

Это значит лишь, что у меня не осталось энергии на то, чтобы слушать и думать о смерти по соседству.

Утром, когда все еще спят, я просыпаюсь от ощущения какой-то перемены в моем теле. Пару минут гляжу на верхние нары, размышляя: что бы это могло быть? И тут началось. Медленная струя стекает по прилегающей к моей ноге шерстяной ткани. Спазм в животе. Я рывком поднимаюсь и стягиваю штаны. Пятна на бедре ни с чем не перепутаешь. У меня месячные.

Я бросаюсь вниз, в туалет, но там ни тряпок, ни гигиенических салфеток – лишь газетные клочки. С тех пор как я встала, кровотечение усилилось. Проверив, куда направлен прожектор, выхожу из блока, а по ноге струится кровь. Помню, мама, давая мне мягкий лоскут, говорила:

– Пойди поменяй. А старый принеси мне. Только не смотри на него!

– Да, мама, – послушно отвечала я. Она не хотела, чтобы я напугалась вида собственной крови.

Я рыскаю, высматривая на земле хоть что-нибудь, способное заменить прокладку. Но ничего не нахожу. В нашу дверь уже вносят котлы, и я понимаю, что Данка встала и недоумевает, куда я делась.

Вернувшись в туалет, беру там пару газетных обрывков. Тру их о штаны, дабы убедиться, что они чистые, и меня передергивает. Потом, отринув все дальнейшие размышления, рву их на мелкие кусочки и засовываю между ног. Весь день я напряжена, настороженна и со страхом думаю о том, чем могут обернуться для меня месячные в таком месте, как лагерь. Я не могу обсуждать такое с Данкой. Единственный способ борьбы с этим проклятьем – молиться, чтобы месячные поскорее кончились и больше никогда не начинались.

Сегодня в наших рядах пополнение – наверное, привезли очередной состав.[23]

Эмма забирает нас на работу, и мы строем приходим на открытое поле. Слава богу, там никаких тележек и никакого песка. Спину еще ломит, хотя синяки на ноге уже прошли.

Перед нами груда кирпичей.

– Перенести их на ту сторону поля, – командует Эмма. – Брать десять штук за раз!

Мы накладываем кирпичи на согнутую руку по одному, балансируя, чтобы они не упали, пока не наберется полная порция.

Руки трясутся, готовые под грузом ноши вывернуться из суставов; мы шагаем осторожно, стараясь не спотыкаться. Нам мешают сандалии, которые скользят то в одну сторону, то в другую. В грязи очень трудно удерживать их на ногах, к тому же из-за кирпичей не видишь, куда идешь. Пока мы тащимся по этой пересеченной местности, под ногу норовят подвернуться камни и колючки. Если уронишь хоть один кирпич, то, чтобы поднять его, придется сначала уронить всю остальную стопку. Эмма идет сзади, кнутом заставляя нас работать усерднее.

– Стой! – Эмма стоит у котла, разливая нам дневную пайку.

Мы с жадностью набрасываемся на похлебку. Очень трудно сдержать соблазн и не выпить ее в один присест, поскольку желудок требует еще и еще. Потом снова кирпичи, пока не раздается очередное «стой!».

У входа мы разбираем свой хлеб. Мне кажется или наши с Данкой пайки уменьшились? В лагерь привезли сестру нашей блоковой старосты Эльзы, и та похлопотала, чтобы ее поселили к нам в блок. Думаю, она ест наш хлеб.

– Пойду к окну. Может, удастся что-нибудь организовать, – говорю я Данке, отправляясь к стене в конце блока. Это у нас новоиспеченная система бартера, а мужчинам по другую сторону ограды я могу предложить только одно – то, что я полька. Им очень хочется пообщаться с соотечественницами, а в женской части лагеря полек кроме нас с Данкой еще всего пара человек: это наше важное преимущество перед словачками, которые польского не знают.

– Как тебя зовут? – слышу я мужской голос из окна напротив.

В его голосе слышится доброжелательность.

– Рена. Я здесь с сестрой, и мы обе до смерти проголодались.

– Спускайся. Я что-нибудь брошу.

Я жду и жду у дверей, но к ступенькам ничего не падает.

Дверь Эльзы приоткрыта. Я беспокоюсь, что после нашей недавней стычки она теперь накажет меня за то, что я спустилась. Что-то падает в грязь. Я озираюсь на вышку. Охранник смотрит в другую сторону. Я стремглав бросаюсь из дверей к своей передачке, хватаю ее и затаив дыхание прижимаюсь к стене. Это трудно понять – как столь обыденная задача может быть сопряжена с риском для жизни: за кусочек хлеба величиной с мою ладонь я могу умереть.

Данка с ужасом смотрит на меня, когда я отламываю ей половину.

– Рена, сейчас Пасха, нам нельзя квасной хлеб.

– Это мицва, Данка. Дар. Бог наверняка поймет.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы вскакиваем с нар и запрыгиваем в сандалии. Быстро съедаем на двоих нашу добавку хлеба.

– Марш!

Несмотря на усталость, мы стараемся шагать твердо, как нам и велят.

– Марш!

Мы держим головы прямо, маршируем в ногу, играя роль послушных слуг Третьего рейха, но гордиться здесь нечем. Мы организовали добавку хлеба. Для нас это очень много, а для них пустяк.

– Стройся поперек поля!

Груда кирпичей за ночь ничуть не уменьшилась. Мы строимся, гадая, что это будет за работа?

– Вставай справа от меня, – говорю я Данке.

– Повернуться ко мне лицом!

Мы разбредаемся по своим местам сантиметрах в тридцати друг от друга, ожидая, что дальше. Приказы рявкают по-немецки. Первая в шеренге девушка берет кирпич и кидает его соседке, а та передает дальше. Хлыст сбивает нерешительность с первой девушки, и она хватает следующий кирпич.

Девушка слева от меня кидает мне в руки первый кирпич. Я без труда перекидываю его Данке и успеваю вовремя повернуться, чтобы принять следующий. Мы слышим, как эсэсовец у начала шеренги орет: «Schnell! Schnell!» Темп нарастает, и даже мига уже не хватает, чтобы перебросить кирпич соседке и поймать новый. После двадцати передач мои руки исцарапаны, из них начинает сочиться кровь. Грубые ребра обожженной глины врезаются в наши ладони, наслаивая друг на друга свежие раны. Данка не столь проворна и не всегда успевает повернуться вовремя, чтобы поймать мой кирпич, но девушка слева от меня не ждет. Она все равно продолжает кидать.

Хочется орать от боли, когда кирпичи приземляются мне на ноги, но я сдерживаюсь. Нельзя привлекать к себе внимание. Я перебрасываю кирпичи, как мне велят, но не кидаю их на ноги сестре: я ни за что не причиню ей мучений, которые причиняют мне. Я быстро хватаю упавшие мне на ноги кирпичи и держу, пока Данка не сможет их подхватить. Порой у меня в руках накапливается две-три, а то и четыре штуки. Данка видит мои затруднения и увеличивает скорость, но она, как и я, не хочет бросать кирпичи на ноги соседке. Нам повезло в одном: эсэсовец не видит, что кирпичи валятся нам на ноги. Других за подобную оплошность бьют. На прошлой неделе наши спины болели от песка и тележки, а сегодня у нас болят бока от постоянного верчения туда-сюда с кирпичами в руках. Ломит все тело. Обед приносят спустя много часов после восхода, много часов после того, как на наших руках расцвели злые улыбки первых ран. Нашим ладоням, превратившимся в мешанину из лохмотьев кожи и саднящих порезов, больно держать даже красные миски с бело-серым супом. Двадцать минут передышки – и снова шагом марш назад в шеренгу, к кирпичам. Голод в желудках и боль в руках настырной крысой грызут последние остатки нашей человеческой сущности.

После обеда время еле тянется.

На закате мы шагаем обратно в лагерь. Строимся на поверку. Нас пересчитывают. Рядом с нами лежит пара тел. Они выглядят словно живые, словно можно протянуть руку и их разбудить. Если они с виду не кажутся нам мертвыми, размышляю я, то, может, мы уже тоже все мертвые? Может, кроме этого места ничего нет? Может, за оградами лагеря нет никакого мира? От таких мыслей нельзя не свихнуться. Поэтому я оставляю размышления, способные привести к безумию. Вновь сосредотачиваюсь на настоящем. В бригадах, которые после работы сносят в лагерь тела, у капо зеленые треугольники, то есть они осуждены за убийство. Хорошо хоть наша капо не одна из них.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы становимся на поверку. Мы заснули бы на месте, если бы не чеканные немецкие команды, щелкающие в ночном – хоть тут уже и утро – воздухе. Потом выстраиваемся за Эммой. В нашей команде некоторых уже недостает, есть и новенькие.

У меня сердце замирает, когда я вижу, что мы подходим ко вчерашнему полю. Команды эсэсовцев звучат насмешливо, они расхохотались бы в голос, если бы могли.

– Вернуть эти кирпичи на тот конец поля!

Мы стоим как вкопанные, мы не понимаем.

– Schnell! – Щелчок хлыста, и мы, рабы, расходимся.

Данка стоит сбоку от меня, дальше от груды. Я молюсь, чтобы сегодняшняя соседка не швыряла кирпичи мне на ноги. Первый надрез на руке я получаю, когда из-за туч выглядывает солнце. Боль и свет. Я перебрасываю кирпич Данке в руки, стараясь, чтобы он упал в них помягче, и мысленно взывая к нему не ранить мою сестру. Наш труд бесполезен! Боль куда сильнее, когда осознаешь бессмысленность работы и понимаешь, что немцам она не нужна. Сколько это сможет продолжаться?

Если так пойдет дальше, наши руки превратятся в культи. Это не труд. Это средство уничтожения. Я прячу подальше эту мысль, как грозовая туча прячет солнце.

После вечерней поверки мне что-то не хочется идти с другими в блок, и я задерживаюсь снаружи. Может, это из-за легкого запаха весны в воздухе или, может, я слишком устала, чтобы сейчас бежать наперегонки и стоять в очереди. Данка пошла со всеми.

– Рена? Рена!

Я смотрю сквозь проволоку и на мужской половине вижу скелет. Похоже, он меня знает. Мои ноги приросли к земле. Прищурившись, я пристально вглядываюсь.

– Это я. Толек. – Кости его черепа словно проступают сквозь кожу. Над скулами выпученные глаза. Он оглядывается на вышку, проверяя, не заметили ли нас.

– Толек! Что ты тут делаешь? Давно ты здесь?

– Арестовали несколько дней назад за переправку людей через границу.

– Тебя покалечили?

Его рот молчит, но ответ читается в глазах.

– У тебя оголодавший вид, – говорю я. – Жди здесь. Сейчас принесу хлеба. Тебе повезло, что я не успела поужинать!

– Я не буду есть твой хлеб, Рена! – Он слегка отворачивается – нельзя, чтобы видели, как мы разговариваем.

Я тоже смотрю в сторону.

– Вы с Анджеем спасли нам жизнь. Если бы вы не перевезли нас в Словакию, мы бы погибли, а то и хуже. Тебя арестовали за то, что ты спасал таких же, как мы!

– Ну и посмотри, где вы теперь.

– Мы живы, и это главное. Ты так и не взял денег за свою помощь. Возьми хотя бы мой жалкий хлеб. – Я не слушаю его протесты и иду к блоку. – Отказа я не приму.

В моих ногах возродилась надежда, и я бегу искать Данку. Я встретила человека из нашего прошлого, и значит, мы не мертвы. Я могу хоть кому-то помочь.

Я больше не чувствую себя беспомощной игрушкой судьбы, которой правит СС. К нашим нарам я подбегаю, запыхавшись.

– Данка! В мужском лагере Толек!

– Толек? – В ее глазах промелькивает жизнь. – Где?

– Там, снаружи. Пойдем. Он очень голоден. Сегодня мы должны поделиться с ним хлебом. – Я останавливаюсь и смотрю ей прямо в глаза. – Он выглядит просто кошмарно, такое чувство, что сейчас рухнет на землю от истощения. Мы обязаны ему помочь.

– Да, конечно. – В ее глазах стоят слезы. Мы бежим к лагерной дороге и перебрасываем нашу скудную еду через колючую проволоку. Сегодня второй попытки не потребовалось; хлеб приземляется прямо ему под ноги.

– Благослови вас Бог! – К его горлу подкатывают слезы.

– И тебя, Толек, – отвечаем мы и уходим от изгороди: продолжать беседу слишком рискованно.

Данка сжимает мою руку.

– Ведь с ним все будет хорошо, да?

– Я надеюсь.

Какое-то время мы ревностно припрятываем немного хлеба, чтобы, увидев Толека, перебросить ему лишнюю порцию… Через несколько дней он перестает выходить к ограде.

Эрна, как и я в свое время, все время разглядывает вновь прибывших – нет ли среди них Фелы, но наша ежедневная пахота оставляет мало возможностей следить, прибыл ли очередной транспорт. Понятия не имею, откуда Эрна узнала, но она каким-то образом находит сестру среди только что обритых женщин. Мы берем ее в свой блок и сидим там с ней в обнимку, и она рассказывает новости – столь страшные, что наши сердца не выдерживают, и мы рыдаем, оплакивая тыличских девушек.[24]

В четвертое воскресенье нашего пребывания в лагере нас опять побрили. Мы втайне надеялись, что нам позволят отрастить волосы, но не успел прекратиться зуд щетины на головах, как ее вновь сбривают. От вшей и клопов на теле постоянно хоть где-нибудь да покалывает. Я стремлюсь к порядку и опрятности, мне необходимо любым способом почувствовать себя менее грязной.

Наша капо Эмма – брюнетка. Она туго затягивает волосы в узел на затылке и носит платок. Ростом она выше большинства из нас. Ее подруга Эрика – тоже капо – хорошенькая кудрявая блондинка с круглым личиком, стройная, среднего роста. Блоки узников – с пятого по десятый. Эмма, Эрика и другие капо размещены в отдельном блоке, но тоже в лагере. За его пределами, за проволокой под током, живут только эсэсовцы.

Я уже давно не видела Толека и беспокоюсь за него. Уже сумерки, пора собираться спать, но я вместо этого вглядываюсь в мужскую половину лагеря – не появится ли знакомое лицо?

Мимо проходит Эрика и оборачивается ко мне.

– Хочешь посмотреть наш блок? – спрашивает она. Я ошарашена, но удивления не показываю.

Ее предложение выглядит странно.

– Мне нельзя. Я еврейка, – отвечаю я.

– Ну разумеется, ты еврейка, иначе жила бы в моем блоке, но все равно пойдем посмотришь. Ответственность беру на себя.

«Конечно, – думаю я, – ответственность будет на тебе, а побои на мне». Я иду за ее растущей тенью, а закат отсвечивает красным на наших лицах.

Она открывает дверь, и я оказываюсь в мире аккуратно убранных кроватей, где есть простыни и подушки. Еще там есть одеяло – на вид толстое и теплое. Как бы я хотела такое одеяло, как у Эрики!

– Ты когда-нибудь любила женщину? – спрашивает она.

Я сбрасываю грезы.

– Конечно. Я люблю маму и сестру, которая тут со мной.

Эрика благодушно улыбается.

– Хочешь спать сегодня здесь?

– О нет! Это опасно. Да и сестра будет волноваться. Нечестно, если я буду спать на хлопковых простынях, а она – на соломе.

Опасаясь показаться грубой, я спешно извиняюсь:

– Но большое спасибо за приглашение. Я просто не могу оставить сестру, даже если меня ждал бы сон в уюте и тепле.

– Ладно, иди в свой блок, – смеется Эрика. – Ты еще не созрела. – Она провожает меня до двери. – Вот. – Она сует мне кусок хлеба. Я быстро хватаю его, не понимая, за что такая милость, и вообще не осознавая сути произошедшего. Землю освещает свет из блока капо, но, когда Эрика закрывает дверь, он гаснет. Я исчезаю во мраке опускающейся ночи.

Вернувшись в блок, я отламываю Данке хлеб. Свежая, чистая белизна простыней в блоке капо теперь не дает мне покоя. Мне невыносимо думать о грязи на моем теле, об условиях, в которых нас содержат. Волдыри на наших руках теперь превратились в огромные мозоли. Грудь и ноги все время красные от укусов насекомых и от натирающей кожу шерсти. Мне хочется чесаться не переставая, пока этим кровососам не станет нечего жрать. Вдруг меня осеняет идея, и я стягиваю штаны.

– Ты что? – Кажется, Данка обеспокоена.

– Хочу на ночь аккуратно положить эти жуткие штаны под матрас, чтобы завтра на них были стрелки.

– Рена, не надо. Холодно же.

– Хочу выглядеть опрятно, а постирать и погладить здесь негде. – Плюнув на пальцы, я сжимаю ими ткань и веду вдоль штанины. – Если я не могу быть чистой, буду хотя бы опрятной. Мой взгляд падает на пол. У меня грязнющие сандалии.

На наши бедные стопы невозможно смотреть без слез. Раньше они были здорового розового цвета, а теперь бледные, с красно-бурыми полосами от ремешков. Скоро лето, и ногам будет хотя бы не холодно, но сейчас весна, к тому же такие холода в это время года не стояли уже много лет. Я плюю на ремешок и принимаюсь натирать его изнанкой штанов.

– Вот как можно почистить туфли, не слишком запачкав штаны!

Показываю сандалию Данке, чтобы она оценила.

– Ты ненормальная.

Я вновь принимаюсь за стрелки и потом жестом прошу Данку подвинуться. Подняв матрас, укладываю штаны вдоль нар и разглаживаю их, не оставив ни единой морщинки. Возвращаю матрас на место и позволяю Данке снова лечь. Она молча качает головой.

Утром мы вскакиваем с наших соломенных лежанок. Из-под матраса я извлекаю свои аккуратно выглаженные штаны. Немного дрожа, влезаю в них, заправляю рубаху и подпоясываюсь веревкой. Я с улыбкой провожу ладонью по штанине, а блеск ремешков на моих сандалиях заметен даже в темноте. Чего бы я не сделала за носки!

– Ты прекрасно выглядишь, – отмечает Данка.

Из-за обезвоженности нам редко приходится пользоваться туалетом – наверное, раз в день, но умываться я стараюсь дважды – и утром, и вечером. А справлять нужду мне больше нравится вечером – вместо того чтобы стоять в утренней очереди, рискуя быть избитой на поверке.

Мы перекапываем поле. Лопата за лопатой – мы поднимаем мокрую грязь с камнями и бросаем ее обратно. Из земли проклевываются побеги молодой травы.

Когда никто не видит, мы украдкой срываем эти стебельки и закидываем их в рот. Белые части сладкие и сочные.

Они совсем крошечные, но дают облегчение пересохшему горлу.

Эсэсовка, которая надзирает сегодня за нашей бригадой, совершенно ослепительна. Ее волосы цвета воронова крыла блестят на солнце. Она, наверное, сделала перманент. Я тоже делала перманент до Аушвица. Она одета в серое. Юбка скроена точно в талию, а сапоги начищены до блеска. Нежная кожа так и светится, оттеняя розовые щеки, а губы дышат здоровьем, несмотря на ветреную погоду.

Ветер кусает нас, узниц, пробираясь в пулевые отверстия на нашей одежде. Черная накидка эсэсовки развевается на ветру, будто дразнит: «Смотрите на меня! Смотрите! Разве я не прелестна? И насколько я выше вас!»

Она стоит в отдалении. Ведь у нас вши. Мы вызываем у нее брезгливость, ее утонченные чувства страдают от нашего вида. Я не могу удержаться, чтобы украдкой не бросить на нее взгляд-другой. Ее красота приковывает к себе внимание. Я благоговею. До чего же мы уродливы в сравнении с ней.

Она рейхсдойче. У ее пса, немецкой овчарки, тоже превосходная родословная; его морда не слишком заострена, а уши стоят торчком, чутко улавливая команды хозяйки. Черно-серый окрас пса гармонирует с ее нарядом. Они важно вышагивают по ту сторону postenkette, границы рабочей территории, отделяющей ее от нас, рабов. Она постукивает хлыстом по сапогу. Ветер хлопает ее накидкой. Мы орудуем лопатами.[25]

Краешком глаза я вижу, как она снимает фуражку. Волосы у ее щек танцуют на ветру. Она вызывающе свысока смотрит на Эмму – та ей не ровня и никогда ровней не будет. Бросает фуражку на землю за пределами границы, которую нам запрещено переступать. Я тут же опускаю взгляд. Ветер стихает.

– Эй ты! – рявкает эсэсовка. – Принеси фуражку.

Одна из девушек отрывается от работы и растерянно смотрит на нас, но мы заняты: орудуем лопатами. Мы незаметны. Значит, говорят ей? Она откладывает лопату и бежит через поле выполнять приказ. Она не задумывается над тем, что делает, и не задает вопросов. Она рабыня, как и все мы. Остановившись в нерешительности у границы, она оглядывается на эсэсовку.

– Schnell! – Надзирательница щелкает хлыстом. Чтобы поднять фуражку, девушка наклоняется. Потом неуверенно идет к арийке и тощей, хрупкой рукой робко протягивает ей фуражку.

– Взять! – Порыв ветра подхватывает эту команду.

Девушка замирает, парализованная страхом и смятением. Мимо нас пролетает ощерившийся пес. Руки девушки взлетают к лицу.

– Не смотри. – Я заслоняю Данку собой.

Пес врезается девушке в грудь и сбивает ее с ног. Вопль раздирает небеса, обрывает наше дыхание и раскалывает наши сердца. Мы не можем заткнуть уши. Мы не в состоянии дышать.

Вопли – боже мой! – эти вопли. Нет на земле звука ужаснее.

Я бросаю единственный взгляд, мельком. Ее окровавленные руки колотят воздух. Пес добирается до горла. Вырванный собачьей пастью дух отделяется от ее тела – он никогда не обретет покой, навеки останется застывшим перед моими глазами.

Нет на свете сильней тишины, как та тишина – пустота… безмолвие…

Эхо смерти. Я продолжаю орудовать лопатой. Данка следует моему примеру. Стоящие рядом девушки тоже возвращаются к своему занятию. Все боятся вздохнуть.

Мы работаем еще усерднее. Лопаты мелькают все быстрее и быстрее. Натруженные мышцы ноют. В ушах отдается эхо воплей несчастной. В Аушвице любой подвержен смерти, бессмертно здесь только одно – звуки, издаваемые умирающими.

Пес тяжело дышит. Надзирательница гладит его по голове. Он лижет ее руку. «Хороший мальчик». Ветер треплет ее накидку. Начинается дождь. Мы копаем все быстрее и быстрее.

– Стой! – Эмма раздраженным жестом показывает, чтобы мы вдвоем отнесли тело в лагерь. Девушка похожа на растоптанного паучка – такая тонкая, такая хрупкая. Я беру ее за руки. Они не холодные. Они липкие.

Мы шагаем. При каждом шаге ее голова бьет меня по спине. И при каждом ударе ее головы мою душу разрывают ее крики. Я держу ее все крепче, опасаясь уронить, опасаясь повредить ее раны, опасаясь…

Моя голова раскалывается от ее воплей.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы вскакиваем с нар. У меня снова месячные, хотя у всех остальных они прекратились. Я мчусь в туалет. Сегодня мне повезло, там есть газетные клочки. Я беру запас в карман и бегу за чаем. Нас пересчитывают.

Продолжают привозить все новых и новых узников.

Теперь у нас появились француженки и стало больше полек. Неевреек не селят с нами, а помещают в отдельный блок. Они лучше нас. Некоторые еврейки из краковского гетто. Одна совсем девочка по имени Янка, и мы ее всячески опекаем. Ей всего четырнадцать, но у нее хватило мужества соврать при выгрузке про возраст. Она такая молоденькая и хорошенькая – и не поверишь, что уже такая бывалая. В детстве она видела лишь войну и гетто и не знала другой жизни. Думаю, она умеет быть жестокой – что ж, Аушвиц для этого неплохая школа. Янка – редкая птичка. Она любит флиртовать с мужчинами, и они дают ей много хлеба – за улыбку, за новости из дома и, возможно, еще за то, что она напоминает им собственных дочерей.[26]

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Воскресенье. Сколько уже воскресений мы здесь встретили? Говорить об этом не хочется. Мы с Данкой выковыриваем вшей. Занятие отвратительное, но ходить завшивевшим еще хуже. Мы выходим наружу оглядеться. Уже лето, но мне все равно холодно.

Интересно, я когда-нибудь согреюсь или под кожей теперь всегда будет вечная мерзлота, как в Финляндии?

– Данка! Рена! – Мы не верим своим ушам. Вглядевшись за ограду, мы видим Толека. Вид у него куда лучше, он теперь больше похож на того парня, которого мы знали.

– Толек! Где ты был? Мы так беспокоились!

– Хочешь есть? – спрашивает Данка.

– Нет, хлеба не надо. Я теперь работаю в хорошей бригаде. Мы чистим уборные, а дерьмо выносим в поля, где местные фермеры берут его на удобрения. Там один добрый фермер тайком носит мне еду с кухни, когда может.

– Это чудесно!

– Не принеси вы мне тогда хлеба, не было бы и этой работы. Вы дали мне силы жить дальше.

– А ты дал нам надежду.

– Сейчас я вам что-нибудь переброшу. – Это значит сейчас надо держать ухо востро и немедленно спрятать то, что прилетит. Охранник на вышке смотрит в другую сторону. Горизонт чист. К нашим ногам падает огромный кусок настоящего хлеба.

Манна небесная.

– Спасибо тебе, Толек. – На Данкином лице мелькает ее прекрасная улыбка.

– Пахнет домом. – Я засовываю хлеб под рубаху.

– Спасибо вам обеим! Мне пора.

Мы провожаем глазами нашего друга, пока он не исчезает внутри лагеря.

Мы едва не падаем в обморок, ощущая в ноздрях запах дрожжевого теста.

– Пойдем, Данка, в блок пировать.

Мы с сестрами Дрангер сбиваемся в кучку на наших нарах и делим хлеб. Это не сухое дерьмо из опилок и воды, которое дают нам немцы, а густой польский хлеб, выращенный на земле и вымешанный руками крестьянки. Слюна течет рекой. Мне кажется, запах стоит на весь блок. Наши зубы вонзаются в тесто, а челюстям больно – они так давно не жевали чего-то настоящего.

В голове на миг всплывает какое-то воспоминание – что-то про маму и хлеб, – но я топлю его, чтобы не думать в эту секунду ни о чем дорогом и милом сердцу. Отправив эти мысли туда, где им место, я вновь принимаюсь за угощение от Толека, но в груди откуда-то боль, а на щеках мокро. Я жую не спеша. «Откуда же эти сопли, не подхватила ли я простуду?» – думаю я, вытирая нос шерстяным рукавом.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Вскакиваем с нар. Очередь пописать. Глоток чая. Шагаем в темень. Ждем на лагерной дороге. Поверка. Пересчитывают.

Встает солнце. Пересчитали. Строимся за Эммой. Строем шагаем в поле. Работаем, пока не скомандуют «стой!». Похлебка. Минутная передышка. Встаем. Строимся за Эммой. Строем возвращаемся в поле. Работаем, пока не скомандуют «стой!». Стройными шеренгами по пятеро вновь входим в ворота под вывеской ARBEIT MACHT FREI – эти слова теперь больше ничего для нас не значат. Стройными шеренгами по пятеро стоим. Пересчитывают. Солнце садится. Пересчитали. В блок. Получить хлеб. Очередь умыться. Поклевать хлеб. Растягивая. Слизать с руки. Лечь. Проснуться.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

На поверке присутствует человек, которого называют Гиммлер. Кажется, важная птица. Он разглядывает порядок построения. Пересчитывают капо. Они ведь тоже узницы. Он смотрит в список.

– Одна из вас сегодня заканчивает отбытие срока! – объявляет он.[27]

Тишина. Он зачитывает ее имя. Со стороны капо раздаются редкие выкрики, кто-то обнимает ее, поздравляя. Мы стоим униженные. Никто и никогда на этих поверках не выпустит никого из нас на волю. Сейчас мы уже знаем это наверняка. Капо – заключенные. А мы рабы. Они люди. А мы – нет.

Долгожданная жара. Мы изнемогаем без воды. Работаем на открытом солнце, от его лучей у нас ожоги и волдыри. Мы теперь в полосатой робе. Она ничуть не удобнее русской формы, но на ней хотя бы нет дырок от пуль.

Ходит слух, что Аушвиц хотят снова сделать чисто мужским лагерем. А нас перевезут в Биркенау.[28] Еще поговаривают о газовой камере и крематории.

«Что за Биркенау?» Мы не верим слухам – их наверняка распускают немцы, чтобы еще больше мучить нас.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Вскакиваем с нар. Очередь пописать. Глоток чая. Шагаем в темень. Ждем на лагерной дороге. Поверка. Пересчитывают. Встает солнце. Пересчитали. Строимся за Эммой. Строем шагаем в поле. Работаем, пока не скомандуют «стой!». Похлебка. Минутная передышка. Встаем. Строимся за Эммой. Строем возвращаемся в поле. Работаем, пока не скомандуют «стой!». Стройными шеренгами по пятеро возвращаемся… Так! Мы куда-то сворачиваем. Мы идем в другую от Аушвица сторону.[29]

По шеренгам проходит шепот. Мы шагаем. В нашей рутине перемены. В неведомом таится опасность. Перед нами другие ворота, но с той же вывеской – ARBEIT MACHT FREI. Но нас теперь не проведешь. Мы стоим стройными шеренгами по пятеро. Нас сейчас пересчитают. Эмма с Эрикой и другие капо расходятся по своим новым блокам. Их перевезли сюда вместе с нами.

Пересчет проводят уже в темноте. Нас определили в блок 20. Или 22? Эрна, Фела и Дина теперь в другом блоке. Когда мы входим, уже темно.

На полу грязь. Тут не нары, а дощатые полки в три яруса. Это на них мы должны спать? А где матрасы? Наше новое жилье похоже на стойла в конюшнях. В штубах стоит кислый запах человеческих тел. Вместо одеял тряпки. Мы стоим, сжимая в руках свой хлеб. Мы не можем начать тут осваиваться, не можем даже пошевелиться.

Одна из девушек рыдает. Ее страх охватывает и нас, он опаляет все внутри. Мы пропали. Это Биркенау.

Биркенау (Аушвиц-2)

Как нам выжить в этом месте? Что нужно делать, чтобы выжить? В чем смысл такой жизни? Нельзя сказать, что эти вопросы грызут нас денно и нощно, это просто общий фон, подспудное беспокойство. Ответа на эти вопросы никто не ждет. Да и как можно что-то узнать? На входе в Аушвиц-Биркенау нам не выдали билет, где говорилось бы: «Вы выйдете отсюда тогда-то и тогда-то» или «Вы выйдете отсюда живыми». Никаких гарантий нет. Биркенау – это жестокое пробуждение. В Аушвице смерть тоже случалась нередко, но она не была неотъемлемой частью повседневной жизни. Здесь же мы встречаемся с ней каждый день. Она регулярна, как прием пищи. И это не одна-две жертвы, как раньше: девушки погибают десятками, я давно сбилась со счета.[30]

Я знаю, что должна быть рядом с сестрой. Что должна приложить все силы, лишь бы она выжила: без нее я выжить тоже не смогу. Я не сознаюсь в этом даже самой себе, но она – часть моей истины, моего бытия. Нельзя, чтобы нас разделили, разлука очень опасна.

Сегодня холоднее, чем вчера, но в последнее время холодно всегда. Я не могу согреться даже в летнюю жару. После дождя мы по нескольку дней ходим мокрые, сырость проникает повсюду. Как измерить температуру, если температура всегда одна и та же – тупой холод и он вместе с оцепенением моего рассудка никогда не проходит, он – данность, которую, в конце концов, просто перестаешь замечать.

Я раньше любила теплые, сияющие летние дни, но в этом году они словно куда-то пропали. А может, уже осень? Сколько времени мы уже здесь? Какой сейчас месяц? Где-то в мире наверняка есть деревья, меняющие свой цвет в предвкушении зимы, они встречают ее огненно-красными, оранжевыми, золотыми красками, но тут я не замечаю никаких перемен. Здесь все всегда серое. И я сама тоже серая.

В Биркенау у нас один календарь. Чувство голода.[31]

Пустота в наших желудках столь же неотступна, как холод. Это единственные часы, которые у нас есть, единственный способ определить время суток. Утром – голод. Днем – голод. Вечером – голод. Голод со временем довел нас до того, что мы уже не в состоянии ничего воспринимать, кроме непрестанной боли трущихся друг о друга кишок.

Блоковая староста спрашивает, не хочу ли я стать штубной. «Нет, спасибо», – отвечаю я, но про себя думаю, что не смогла бы отбирать хлеб у таких же, как я, голодных и бить таких же, как я, несчастных. Я постоянно мысленно твержу одно и то же заклинание: не выделяться. Это одно из правил моей здешней жизни. Тех, кто выделяется, в итоге втопчут в землю, поэтому я остаюсь на заднем плане и просто стараюсь, чтобы меня никто не трогал.

За воротами Аушвица-Биркенау для меня существует одна-единственная вещь. Она светит мне, словно луч маяка в тумане. Я помню о ней каждую секунду каждого божьего дня, и она – единственное, что удерживает меня на плаву. Это мама и папа на краю подсознания. Они кивают нам с Данкой. Их руки машут нам на фоне снега и зимнего неба. «Мы здесь! – кричат они. – Мы ждем вас дома!»

«Мы уже идем, мама! – откликаюсь я. – Не оставляйте нас одних». И они не оставляют. Я слышу, как мамин голос утешает мой измученный рассудок, унимает боль нашей теперешней жизни. Единственное, чем она не может нам помочь, – это голод, но даже он притупляется при мысли, что мама с папой ждут нашего с Данкой возвращения в Тылич. Я помещаю эту картинку в воображаемую рамку и вешаю ее на воображаемую стенку, где всегда могу любоваться ею. Я знаю, что они там. Я работаю, потому что нужна им. Я ем, потому что они ждут. Я живу, потому что они живы.

«Мама, я вернула твоего ребенка». Я мысленно повторяю это вновь и вновь. Это припев песни, которая поддерживает мои силы, мое здоровье и мой дух: «Мама, я вернула твоего ребенка». Мой главный подвиг жизни, моя судьба – это выжить и с триумфом вернуть сестру в родительский дом. Мою мечту не убьют ни немецкие хлысты, ни кандалы, ни приказы. Я это сделаю, поскольку иного выбора у меня нет. Мысль о поражении даже в голову не приходит. Да, мы можем погибнуть, здесь трудно уйти от смерти, но даже она не лишит меня единственной цели в жизни. Есть четыре главных закона, все остальное не имеет значения: оставаться с Данкой, не выделяться, быть всегда начеку, хранить молчание.

Интересно, настанет ли день, когда я перевернусь с боку на бок, проснувшись в настоящей постели? Открою ли глаза без немецких команд и смогу ли пока не вставать, поскольку на улице дождь, а спешить мне некуда? Увижу ли снова сны? Тяжкие дни тянутся долго, а ночь не утешает меня сновидениями – нет даже кошмаров. Я заползаю на полку и натягиваю шерстяную тряпку до ключиц, притворяясь, будто она меня согревает. Я проваливаюсь в бессознательное состояние и просыпаюсь от лая, от выстрелов или вообще ни от чего… от того, что четыре утра.

– Raus! Raus!

Штубные ударами подгоняют непроснувшихся девушек или тех, кто не успел слезть с полок. Вот чем это место больше всего отличается от Аушвица: в голосах старост – и штубных, и блоковых – появились нотки, которых я раньше не слышала.

Несмотря на привилегии, на дополнительные порции хлеба, который они приворовывают у нас, менее удачливых рабов, под их ногами тот же грязный пол. Спят они на койках, а не на деревянных полках, но живут в той же бывшей конюшне.

– Давай, Данка, – мягко трясу ее я. – Нам надо встать и найти туалет.

В отличие от Аушвица, здесь в блоке нет туалета, а только ведро. Ближе к концу блока, там, где кончаются ряды стойл, у комнаты старост, есть печка-буржуйка. Помещение, где живут старосты, отделено от нас занавеской.

– Где туалет? – спрашиваю я, уворачиваясь от удара палкой по голове. Это не место для вопросов. Мы выбегаем наружу. Котел с чаем стоит на обычном месте у двери. Мы протягиваем миски; еле теплый чай расплескивается из половника нам на руки.

Выстроившись в темноте ровными шеренгами по пятеро, мы жуем остаток хлеба и ждем эсэсовцев. День проходит легче, если перед работой можешь проглотить хоть что-то, поэтому мы с Данкой часть вечерней пайки оставляем на утро.

Эсэсовцы Штивиц и Таубе вышагивают взад-вперед перед шеренгами, пересчитывая нас по головам. Начальница Дрекслер наблюдает; ее кривые зубы торчат, даже если рот закрыт. Сегодня первая поверка в Биркенау, и она занимает не меньше двух часов. Мы не привыкли так долго стоять навытяжку на затекших от неподвижности ногах, нам даже зевать запрещено. Каждые пару минут Таубе кого-нибудь лупит – то стоит не слишком «смирно», то пошевелилась, то вообще ни за что.

– Разойтись! – Треск команды разрубает предутренний воздух. Я беру Данку за руку и быстро шагаю к Эмме. Я приметила ее еще в самом начале поверки. Учитывая все передряги последних суток, я решила сохранить неизменным хоть что-то, а попытаться попасть в бригаду к Эмме – это, пожалуй, единственное, что тут зависит от меня. Она бросает нам мимолетную улыбку, и мы выстраиваемся за нею. Увидеть знакомое лицо в таком жутком месте – какое-никакое, а утешение. Даже если это лицо Эммы.

Мы целый день работаем и маршируем назад в конюшни. Надо попытаться здесь уснуть. Я показываю на места подальше от комнаты блоковой старосты, чтобы успевать встать раньше, чем получишь палкой по голове. Мы заползаем на полку, лелея в руках хлеб, и садимся там, вцепившись в одеяло. Мы съедаем только половину, а остальное прячем в карман. Днем я узнала, что в Биркенау держали русских военнопленных. Я с содроганием вспоминаю, как падали тела в грязь между блоками 10 и 11. Тех, кто здесь был, уже наверняка нет в живых.

В первые пару недель мы насилу выживаем. Еды еще меньше, чем раньше, – если тогда давали корку хлеба, то сейчас дают полкорки. Суп настолько жидок, что уже нет никакого смысла вставать в хвост в надежде получить кусочек репы или мяса, а чай практически бесцветен. Каждое утро при побудке обнаруживается, что по меньшей мере одна девушка в блоке умерла. Ежедневно, без исключения. Мы мрем как мухи.[32]

Тут надо уметь соображать, чтобы быстро разобраться что к чему: где местечко потеплее, кто самый опасный, кто наливает побольше супа? Новенькие умирают раньше, чем успеют освоить хитрости выживания.

После поверки тебе уже нет дела до всего остального. Ты не можешь постоянно размышлять о том, что происходит с тобой и с другими, – тогда у тебя не хватит сил выполнять требуемые действия, а это необходимо. Работа может тебя погубить, но, если ее не выполнять, тебя убьют точно.

Неважно, в какой ты бригаде, ты все равно вкалываешь, роешь, таскаешь, просеиваешь, толкаешь, умираешь. Но Эмма хотя бы не убивает заключенных – это я знаю. Каждое утро мы бежим к Эмме, чтобы попасть в ее бригаду. Биркенау – и без того ужасное место, и Эмма, по крайней мере, не делает его еще ужаснее.

Воскресенье. Проходит поверка, но после нее нас не отпускают, а ведут в блок, где расставлены столы. Там нам вручают открытки и карандаши.

– Вы должны написать своей родне, – приказывают нам, – что с вами все в порядке и вам нравится здесь работать.

Я не верю своим ушам, не могу понять – как это я должна сообщить своим любимым людям такую ложь?

«Дорогая Зося», – начинаю я царапать на открытке.

– Вы должны писать в точности тот текст, который мы скажем. «С нами обращаются очень хорошо, – диктуют нам. – Мы едим досыта, а работа нетрудная. Надеюсь, мы вскоре увидимся. С любовью…» И подпишите.

Я помню, как Зося плакала над открыткой от Натана и говорила, что он в Сибири, поэтому в конце я быстро по-польски приписываю: здесь так же холодно, как у Натана. Я молюсь, чтобы Зося разглядела за моими словами правду. Чтобы она с детьми не решила отправиться вслед за нами в Аушвиц. Мы сдаем открытки, и нас отпускают. Я чувствую слабость, меня трясет. Написав эти несколько слов Зосе, я вымоталась больше, чем от нашей ежедневной пахоты. Мы с Данкой не обсуждаем написанное. Мы вообще о родных не говорим.

Меня будит мое ежемесячное проклятье. В неразберихе с переводом в другой лагерь я не захватила с собой газетных клочков. К тому же я не думала, что туалет в Биркенау будет отличаться от аушвицкого. Какая я наивная! Газетная бумага – это роскошь, которой мы отныне не заслуживаем.

На меня по-прежнему раз в месяц, как снег на голову, сваливается цикл. Это то, чего я жду с ужасом и никогда не знаю, когда он явится в очередной раз. Начнется ли он на работе? Или в воскресной очереди на бритье, когда мне придется сгорать со стыда перед мужчинами? Или сегодня настал тот день, когда я не смогу ничего найти для остановки кровотечения и эсэсовцы решат избить меня до смерти за то, что я нечистая? Или это тот день, когда найденный мною обрывок наградит меня какой-нибудь заразой?

Мне противен этот запах. Противно, что я не могу помыться. Раковина в Аушвице хоть как-то облегчала жизнь, но в Биркенау нет раковин, здесь только краны. Смыть с тела въевшуюся грязь и копоть без мыла невозможно. По воскресеньям, когда есть время, я с помощью своей красной миски имитирую мытье с мочалкой – только никакой мочалки здесь нет, а вода только холодная. Сколь бы усердно я ни терлась, все равно остается ощущение, что на мне осталась грязь. Я боюсь, что запах крови привлечет собак. Из всех лагерных ужасов собаки – главный мой кошмар. Я молюсь, чтобы если мне суждено здесь умереть, то умирать не с воплями.

Быт в Биркенау устроен немного не так, как в Аушвице. В туалет проще ходить по утрам, поскольку вечером выход из блока запрещен. Поэтому я стараюсь встать до старост и прошмыгнуть наружу, пока не выстроилась очередь. Если не получается, то я под покровом темноты пользуюсь ведром в блоке, а потом снова залезаю на нары под бок к Данке, чтобы урвать еще несколько драгоценных мгновений отдыха.

При всех кошмарах Аушвица я теперь по нему скучаю. Скучаю по возможности вымыть лицо и руки, скучаю по соломенному матрасу и по тем – пусть маленьким – одеялам, которые были у нас с Данкой. Сейчас мы вынуждены делить одно одеяло на двоих, и оно нас почти не укрывает. Нары в Аушвице были сравнительно просторными, а здесь мы спим по шесть человек на полке. На ней так тесно, что мы вынуждены лежать почти вплотную друг к другу.

Но будто этого мало – почти ежедневно приходит очередной состав, и лагерь наполняется все новыми и новыми девушками и женщинами. У прибывающих голландок еще лак на ногтях не сошел.[33]

В новом лагере нас гораздо больше, чем в Аушвице, и поверки занимают вдвое больше времени. В конце дня, когда нас наконец отпускают в блоки, мы на наших усталых ногах несемся сломя голову, чтобы не остаться без одеяла и занять местечко получше. Я решила, что лучше всего на средней полке. Наверх слишком высоко забираться после тяжелого дня, а внизу слишком холодно.

Войдя в промозглый блок, мы берем свой хлеб и вместе лезем на полку. Там мы по крошке съедаем половину пайки и проваливаемся в отчаяние сна без сновидений, сжимая в руке хлеб на завтрак. В карманах хлеб теперь держать небезопасно. Находятся такие, кто готов ночью разжать нам пальцы во сне и стащить нашу еду. Есть и те, кто во сне может сорвать с нас одеяло, если мы не будем крепко его держать. Порой возвращаешься вечером с работы, а твое одеяло уже кто-то прихватил, а порой просыпаешься ночью, дрожа от холода, потому что кто-то выдернул его у тебя из рук. Но я не могу встать и сделать то же самое: красть одеяло у спящего – слишком бессердечно, так что мы с Данкой теснее прижимаемся друг к дружке, а на следующий вечер берем одеяло с еще не занятых нар. Я имею на это право, поскольку мое одеяло тоже кто-то украл.

В очереди за хлебом блоковая староста выкрикивает мое имя:

– 1716! У тебя крепкий вид. В субботу вечером мы показываем гимнастическую программу. Ты можешь сделать «мельницу»?

Я робко киваю.

– Отлично! Хочешь добавку хлеба?

Я снова киваю, боясь сказать «нет».

– Тогда ты и еще пара человек отправитесь со мной и отрепетируете гимнастический комплекс, который мы будем представлять в субботу перед офицерами СС.

Я вручаю свою пайку Данке, присоединяюсь к группе из десятка девушек, и мы идем за блоковой наружу.

– Начнем с кувырков, – командует староста. – Кто может сделать кувырок назад? – Две девушки поднимают руки. – Сальто? Кульбиты? – Теперь руки поднимаем я и еще несколько девушек. Мы строимся в соответствии с нашими талантами и принимаемся прорабатывать движения.

– После этого круга улыбайся! – кричит староста. – После мельницы держи позу! Грудь вперед! Подбородки выше!

Более чем странно кувыркаться на полу маленькой сцены в пустом блоке. Еще более странно пытаться делать вид, что эта буффонада доставляет нам удовольствие.

Она отпускает нас примерно через час упражнений.

– Ладно, идите вздремните. Завтра порепетируем пирамиду.

Мы бредем в блок, утомленные физическим напряжением. Надо же – нас заставляют развлекать эсэсовцев! Мы репетируем еще два вечера.

В субботу на раздаче вечерних порций блоковая говорит:

– У меня есть для вас гимнастическая форма. Закончите с едой – идите ко мне в комнату и переоденьтесь.

В ее комнате мы получаем по трикотажной рубашке и паре шорт.

– После представления получите добавку хлеба, – напоминает она о том, ради чего весь этот балаган. – Теперь отправляйтесь переодеться. Жду у дверей через две минуты!

На представлении разрешено присутствовать группе избранных заключенных. Данка среди них. Эсэсовцы рассаживаются в задней части пустого блока, чтобы быть как можно дальше от сцены. Выполнять все эти трюки без зрителей тоже было не сахар, но теперь, в присутствии эсэсовцев, унижение в десять раз больше. Фанерную сцену освещает висящая над ней лампочка. Эсэсовцы сидят в другом конце помещения, с нетерпением ожидая, когда начнут выступать их обезьяны. Они весело болтают, наслаждаясь субботним развлечением, словно в город приехал цирк.

Мы шагаем в центр сцены и кланяемся офицерам. Те равнодушно хлопают. Блоковая бьет в барабан, который она где-то «организовала», стараясь задать нам ритм. Я делаю три мельницы подряд. Аплодисменты. Я прохожусь колесом по кругу. Когда я выпрямляюсь, на моем лице нет улыбки. Аплодисменты. Чем бы я ни занималась, уголки губ ползти вверх не желают. Я могу работать десять часов в день, могу голодать до смерти и смотреть на смерть других, но улыбаться – никак. Улыбаться – это немыслимо.

Деревянный пол жесток и безжалостен к нашим босым ногам. Я завершаю круг. Аплодисменты. Выстраивается нижняя часть пирамиды. На плечи девушек забирается второй уровень, затем третий. Я запрыгиваю на самую верхушку, молясь, чтобы они не рухнули подо мной от изнурения. Потом я выпрямляюсь, поднимаю руки над головой и приоткрываю рот. На моем лице написано отнюдь не счастье, на нем написан вопрос, а рот служит вопросительным знаком. Зачем я здесь этим занимаюсь? Кусок хлеба этого стоит?

Аплодисменты так себе. Я спрыгиваю на пол. Взявшись за руки, мы выстраиваемся и кланяемся нашему начальству, потом разворачиваемся и шагаем в свой блок – грудь вперед, подбородок вверх.

В комнате старосты мы возвращаем ей спортивную форму и получаем свою добавку хлеба, как собака – кость.

– Молодцы, – хвалит она. – В следующий раз попробуем что-нибудь посложнее.

Потупив глаза и высматривая на полу что-нибудь, на что можно отвлечься, я делю хлеб на две равные части – для себя и сестры.

Какой еще «следующий раз»? Неужели она не видит, как мы больны и измотаны? На нас сказались даже эти несколько репетиций. Боюсь, я еще больше потеряла в весе; некоторые из выступавших девушек точно похудели, я это вижу. И все это ради кусочка хлеба? Да нам за такую работу полагается целый обед. Я никогда больше ничего подобного делать не буду. Данка залезает на нашу часть полки и шепчет: «Ты замечательно выступила». У нее такой милый голос, в нем столько любви. Моя голова запрокидывается. Веки слипаются. Я проваливаюсь в сон.

* * *

Мой любимый еврейский праздник – Йом-Кипур, потому что в этот день мы постимся, а потом все прощают друг друга и мирятся. Я люблю саму идею – возможность стереть все, как со школьной доски, и начать с чистого листа. Соблюдение поста – это акт воли и духа. Через пост я поняла, что голод – он лишь в голове. По дороге домой из храма я даже специально мешкала, чтобы тянуть пост как можно дольше. Когда мы наконец после заката садились за стол, я смаковала каждый кусочек и ела помедленнее, чтобы ощутить, как уходит голод. Суточный пост дарит чувство завершенности, дарит покой.

Нам кое-как удается подсчитать, сколько воскресений мы провели в лагере, и по всему выходит, что сегодня Йом-Кипур.[34] Мы с Данкой постимся от восхода до заката. В душе я молюсь: «О Всевышний, прошу, помоги моим родителям, защити их, пока мы не вернемся домой. Скажи им, что мы живы и что мы их любим. Скажи маме, я знаю, что она наблюдает за нами твоими глазами. Укрепи нашу веру и нашу плоть. Не дай нам сдаться голоду. Во имя твое, Господи, который мой Бог».

В моих молитвах есть сила, она укрепляет мне руки и спину, когда мы весь день напролет просеиваем песок. Знание, что Бог рядом, поднимает дух, и мы работаем с возродившейся надеждой в сердце, не обращаем внимания на спрятанный в кармане хлеб и отказываемся от супа в обед. Вечером после заката мы съедаем на ужин вчерашний хлеб, а сегодняшний оставляем на утро. Пост того стоит – правда, мы и без того так голодаем, что для желудка разницы почти никакой. Мы просто делаем то, что делали из года в год с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы поститься в этот святой день.

* * *

Данка стоит сзади меня в очереди за супом, как вдруг капо ни с того ни с сего обвиняет ее, что она встала за добавкой, и бьет стальным половником по голове.

– Я никогда больше не приду за супом, – плачет она с пустой миской в руках.

– Данка, тебе нужно есть суп. Нас не так хорошо кормят, чтобы пропускать обед.

– Никогда больше не встану в эту очередь.

– Вот, возьми у меня.

– Нет, ты не должна отдавать мне свою порцию.

– Почему? Ведь могли ударить и меня. Она выбрала тебя просто из жестокости и эгоизма, поскольку хочет отнять у тебя суп.

– Твой я не возьму.

– Лучше бери: если не будешь, я не съем ни ложки, и весь этот суп пропадет. Давай, поешь немного. – Мы берем ложки и склоняемся над одной миской. Она начинает нерешительно прихлебывать.

– Ты набираешь в ложку меньше, чем я. Бери больше.

Она со смутной улыбкой набирает больше. В миске плавает крошечный кусочек репы. Я подталкиваю его к Данке. Она отталкивает обратно. Так мы и приканчиваем мою порцию супа – две ложки за раз, – а потом делим репу пополам.

На следующий день она отказывается вставать в очередь за супом, и мне опять приходится уговаривать ее есть мой, и вновь мы, считая ложки, едим мою порцию. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы она вернулась в очередь, но я молчу.

Воскресенье. Осень. Мы слезаем с полок. Получаем чай. Съедаем свои полкусочка хлеба. Прошел слух, что будет селекция.

– Что еще за селекция? – спрашиваем мы друг дружку.

Мы весь день приводим себя в порядок, выковыриваем вшей из подмышек и из одежды. Бороться с этими тварями бесполезно, они повсюду.

Я плюю на сандалии, смачиваю стрелки на штанах. Раз будет селекция, в чем бы она ни заключалась, значит, внешность важна. Я хочу выглядеть хорошо. Воскресенье подходит к концу вместе со светом бледного солнца.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы выходим наружу и хватаем свой чай. Я сразу замечаю: что-то изменилось. Охранники нас не пересчитывают. Вместо этого они стоят у края лагеря, не обращая внимания на наши стройные шеренги и безупречные ряды. Мы ждем и ждем. Один из крайних рядов начинает медленно двигаться вперед. Мы силимся разглядеть, что происходит, но это слишком далеко. «Селекция». Шепот быстро проносится по рядам, достигая тех, кто пока стоит на месте.

– Зачем это? – спрашивает Данка.

– Не знаю. – Я вру. У меня есть одно подозрение, но это не то, чем я хотела бы поделиться с близким человеком. Мы стоим в шеренгах и наблюдаем, что еще за новый фокус придумали нацисты.

– Они решают, кому жить, а кому нет. – Шепот подтверждает мои подозрения. Наши ряды притихли и замерли. Неужели это правда?

Как они могут? Мы уже видели, как они давят нас, словно тараканов, – так что же удивляться следующему шагу? Мы продвигаемся вперед. Я ободряюще сжимаю Данкину руку.

– Сначала пойду я, – шепчу я ей.

Сейчас очередь двух сестер. Я помню их по нашему первому составу. Они здесь, как и я, с самого начала. Они подходят к столу эсэсовцев. Офицер указывает одной идти налево, а другой – направо.

– Нет! Прошу вас! – кричит та, которой назначили жить, и падает на колени. – Позвольте мне идти с сестрой, – умоляет она офицера, тщательно стараясь не касаться его. Она в слезах валяется у его отполированных сапог, моля о милосердии.

Он показывает пальцем. Она следует за сестрой. Держась за руки, они направляются к открытым грузовикам.

Я в последний раз сжимаю Данкину руку и шагаю к тем, кто будет решать, годна я или нет. Возможно, завтра уже не наступит, если мы не пройдем селекцию. А если пройдем – все равно, завтра может не наступить.

Я не дышу. Большим пальцем мне назначают жить. Я нерешительно, осторожно прохожу вперед и жду сестру…

Большой палец указывает Данке следовать за мной. Я выдыхаю.

Бросив украдкой последний взгляд на тех сестер, я вдруг начинаю жалеть, что не знала их – ни имен, вообще ничего. Единственное, что помню, – это как они стояли впереди меня в очереди на второй день, когда нам делали татуировки. Кажется, у них были номера 1001 и 1002. Я смотрю на левый локоть. Серо-синие чернила бросаются мне в глаза. 1716. С тех пор как нас перевели в Биркенау, я очень редко встречала номера ниже моего. Интересно, сколько человек из первого состава остались в живых?[35]

Девушек, отправленных в сторону смерти, толкают на открытые грузовики. В последний раз я видела эти чудовищные грузовики только в самый первый день. Кровь отливает от Данкиных щек, и ее лицо бледнеет. Застыв в ужасе, она смотрит, как девушки карабкаются друг через дружку, а эсэсовцы лупят их хлыстами. Со скотом, с овцами и то обращаются уважительнее. Я беру было Данку за руку, чтобы увести ее на другой конец площадки, подальше от этого зрелища, но моя рука, дотронувшись до ее липкой кожи, непроизвольно отдергивается.

Дети семейства Хартманн (слева направо): Бьянка и Эндрю (выжили), Валика и Ольга (погибли). Фотографий Магды не сохранилось. Фото предоставлено Ави Мизрахи, образовательный фонд Holocaust Education Projects

– Пойдем, Данка. Мы ничего не можем для них сделать.

– Куда их везут?

– Не знаю, но там их не ждет ничего хорошего.

Ее взгляд остекленел. Солнце опустилось за горизонт. Уму непостижимо: мы провели целый день, ожидая решения самозваных богов – заслуживаем ли мы жить. Население нашего блока поредело. Мы не обсуждаем, куда увезли тех девушек.

На следующее утро мы выстраиваемся на поверку, но нас никто не считает. Мы стоим в аккуратных шеренгах по пятеро и ждем. Ждем в темноте. Ждем в свете утра. Ждем на полуденном солнце. Очередь продвигается вперед. Перерыва на обед нет, мы просто стоим и ждем – без всяких перерывов.

У нас снова селекция.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Очередная селекция.[36]

* * *

Однажды вечером после поверки блоковая староста раздает многим из нас, включая меня и Данку, пакеты от Красного Креста. Мы разглядываем пакеты, пораженные самим фактом их присутствия в этом месте. На бурой бумаге даже написаны наши имена: Рена Корнрайх и Данка Корнрайх. Марка швейцарская. Я долго рассматриваю посылку. Разноцветный, нарядный пакет служит подтверждением, что за окружающими нас электрическими оградами и колючими проволоками существует другой мир. Доказательством, что где-то есть какие-то люди, которым не наплевать, живы мы или нет.

Разорвав бумагу, мы вспарываем коробочки, словно подарки от родных. Внутри банка сардин, пачка крекеров и сладкое печенье. Мы медленно вскрываем сардины. Они очень соленые. Но после того как полгода у тебя во рту не было ничего, обладающего вкусом, они кажутся праздничным столом. Мы макаем пальцы в масло и медленно слизываем, стараясь растянуть трапезу, но даже если бы мы могли лизать масло всю ночь, этого все равно показалось бы мало. Крекеры и печенье мы прячем в карманы до завтра.

На следующий день я с наслаждением заедаю суп крекерами, а печенье оставляю на ужин и чувствую, как у меня прибавилось сил. После нашего убогого ужина сладкое печенье кажется настоящим десертом. Оно тает во рту, унося наши органы чувств в иное царство и заставляя их страстно желать добавки. Мы тосковали по сахару с первого же дня в лагере, и вот он врывается в наши организмы, но быстро исчезает, будто и не бывало. Мы очень признательны за этот полуобед; на следующий день наши желудки томятся и умоляют дать им еще, но теперь у нас снова лишь хлеб, чай да суп.

– Ну что, сегодня возьмешь суп? – спрашиваю я Данку в надежде, что посылка взбодрила ее аппетит. Данка мотает головой. Я стараюсь обращаться с ней как можно мягче. Но если она не начнет есть больше и брать свою порцию супа, то превратится в музельмана, а из этого статуса пути назад нет.[37] Если ты отощал вконец, то все, ты покойник. Я не оставляю попыток уговорить ее взять суп, но ее воля к жизни тает прямо на глазах. Как мне вернуть сестре желание жить? Без этого не выжить нам обеим – ведь она нужна мне не меньше, чем я ей.

Нас теперь провожает на работу и вечером встречает оркестр, а мы должны маршировать в такт музыке.[38] Это идет вразрез со всем, что мы здесь делаем, это плевок в лицо остаткам нашего достоинства. Думаю, немцам нравится сам факт, что на лестнице жизни они опускают нас еще на одну ступеньку. Музыкантам живется немного лучше, чем нам, но мы не завидуем тем, кому повезло получить работу внутри лагеря. Кроме всего прочего, их заставляют играть в любую погоду, и любой из них – если он заболеет или окончательно отощает – может точно так же не пройти селекцию, как и мы. Так что лучше им ненамного. Мы все здесь рабы. У одного раба работа может быть легче, чем у другого, но они все равно остаются рабами. Единственный способ избежать верной смерти – найти работу внутри лагеря, но даже это не дает полной гарантии.

Четыре утра.

– Raus! Raus! Schnell!

Мы встаем с наших холодных, как лед, жестких полок. Мы двигаемся с трудом. Мы окоченели и изнурены. Каждый сустав, каждая связка трещит от усталости. Наступили морозы. При температуре ниже нуля пар над чаем уже успел исчезнуть. Даже столь пунктуальные во всем эсэсовцы сегодня не торопятся, когда входят в ворота и пересчитывают наши дрожащие тела. Это первый мороз, и организм не успел еще привыкнуть к такому холоду.

Мозги шевелятся вяло, как и кровь в венах. Стоило ненадолго ослабить бдительность, и вот мы с Данкой уже в задних шеренгах, потом секунду мешкаем, пока бежим через поле к нашей бригаде, но к Эмме опаздываем.

– У меня все занято, – говорит она. Эсэсовец жестом приказывает ей трогаться. Она пожимает плечами – ничем не может помочь. Мы стоим и в отчаянии смотрим на капо, чью защиту мы выбрали, но ее рабочая команда – наша команда – строем уходит, покидает нас. Дрожа, я разворачиваюсь и веду за собой сестру в надежде, что есть еще места у Эрики.

– В строй! – На мои лопатки опускается хлыст, и мы, не дойдя до Эрики, вынуждены изменить направление – нас загоняют в команду другой капо. Та хватает нас, поскольку ей не терпится укомплектовать свои ряды, и теперь мы выстраиваемся за незнакомкой. У нее ясные и жестокие глаза. Свирепое лицо. Она – все то, чего мы изо всех сил старались избежать. На рукаве зеленый треугольник. Эта капо – убийца. Напряженность в наших рядах ощутима физически. Мы безупречно шагаем в ногу.

– Надо быть осторожными, – предупреждаю я Данку, отважившись лишь на краткий шепоток. – Очень осторожными.

Этот день никогда не кончится. Главная радость нашей капо – выискать недочет и жестоко за него наказать. У нее особый нюх на слабых, и она безжалостно издевается над ними, пока они совсем не валятся с ног, а она кончает с ними резким финальным пинком. До обеда она убила трех. У нее талант к убийству. В обед она выдает нам совсем по чуть-чуть – всего на пару глотков. Насчет еды тут нет никаких правил. Всем наплевать – оставляет она похлебку для себя или лишает нас еды из жестокости. Она – воплощенное зло, она смакует каждый миг, когда может причинить боль, она садистка, для которой мир жертв – дом родной. Мы – ее личные пешки.

Неужели ей не надоест издеваться? Ничуть. После обеда она вновь принимается бить, крушить, уничтожать нас, словно мы куклы. Одной девушке она наносит немыслимые увечья, а потом – как последний штрих своему злодеянию – бросает ее, всю изломанную, в мучениях рядом с мертвыми, зная, что ее черед настанет, лишь когда ее поволокут в газовую камеру. Убийство из милосердия здесь не практикуется.

Когда звучит приказ кончать работу, покалеченная девушка вынуждена идти, и лишь одной узнице позволено ей помочь. Поскуливание и стоны несчастной сопровождают нас всю дорогу, пока мы несем в лагерь погибших и изувеченных – три тела за 12 часов.

Эмма, как и все капо, тоже бьет узниц, но делает это не ради удовольствия, а для отвода глаз. Если рядом эсэсовцы, она должна вести себя жестко, но она ни разу никого не избила до крови, а тем более до смерти. Она может ударить, если ты ленишься или отвлекаешься на глупости, да и то она делает это, чтобы эсэсовцы не подумали, будто ты у нее в любимчиках, а если мы когда и возвращались с трупами после работы под Эмминым присмотром, то только в случае, если девушку убил эсэсовец или если она свалилась от голода или болезни.

Какие бы муки ни сулила нам сама работа, Эмма редко вносит в них свою лепту. В лагере очень мало постоянства, но мы с Данкой «постоянные» у Эммы, а она у нас. На работе мы втроем изо дня в день. Может, Эмма не жестока с нами, потому что она нас узнаёт? Здесь сейчас столько узниц, столько новых лиц, новых номеров, а мы из «стариков», мы стоим перед ней каждое утро, делая все, что в наших силах, только бы выжить.

Лишь помучившись в команде под присмотром убийцы, мы осознали, как нам повезло иметь тайного союзника в лице Эммы. Нет, мы отнюдь не подруги, и едва ли она сделает для нас что-нибудь исключительное – ведь мы, в конце концов, еврейки, – но я все же думаю, что в ее сердце нашлось местечко для меня и моей сестры. Я рассчитываю на это – а на что тут еще можно рассчитывать? Здесь сплошная неопределенность. Просто благодаря Эмме у нас одним поводом для тревоги меньше.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы слезаем со своих досок. Сандалии уже на ногах, их никто никогда не снимает. Мы встаем в стройные шеренги по пятеро, прихлебывая чуть теплый, похожий на мочу чай. За два часа поверки небо над нами не изменилось; близится зима, и дни теперь столь коротки, что и на работу, и с работы мы маршируем в темноте.

Пробираясь по грязи к Эмме, я поглядываю на толпы девушек и женщин, выстраивающихся, чтобы идти на работу, и вдруг узнаю Гиззи, свою двоюродную сестру. Она тоже смотрит на меня. Мы не улыбаемся.

– Здесь Гиззи, – шепчу я Данке. – Вечером я ее поищу. – Данка молча кивает. Воздух слишком промозглый для разговоров.

Сжимая в руке хлеб, я нахожу Гиззи без особых затруднений. Я застаю ее уже лежащей в полудреме. Дыхание у нее хриплое и поверхностное. Она больна. Я впиваюсь остатками ногтей в ладонь, набираясь мужества.

– Гиззи? Это Рена… твоя кузина.

Она открывает глазах, в них узнавание.

– Рена?

– Как ты?

– Не очень.

– Ты давно здесь? Где Цили?

– Мы прятались. Она сбежала… Я простыла… – Она кутается в одеяло. – Тут так холодно. – Я не могу говорить. Ее торчащие из-под одеяла ноги похожи на два огромных синих шара. От ее тела исходит запах. Я стараюсь не дышать. – Рена, у меня плохие новости… – Похоже, она ничего не знает про ноги.

– Какие?

– Шани больше нет. – Она говорит, запинаясь. – Мне жаль, что приходится быть дурным вестником, но я подумала, ты должна знать. Он спрыгнул с состава по дороге сюда, и его застрелили.

Я чувствую, как всю меня поглощает ад. Как можно так разбазаривать людские жизни? Шани Готтлобб, такой прекрасный человек. Мой жених. Меня познакомила с ним Гиззи на танцах у сионистов. Как давно это было!

Она берет меня за руки. Ее глаза закрыты, на них давит усталость, мой взгляд снова падает на ее ноги, раздутые от гангрены.

– Тебе нужны лекарства, – говорю я. – У меня есть немного хлеба. Вот, давай поедим. – Я делю свою пайку пополам и протягиваю один кусок ей. – Хочешь принесу воды? – Она качает головой. – Все будет хорошо, Гиззи, вот увидишь. Я найду тебе что-нибудь для ног, мы найдем обувь, чтобы в твои порезы не попала инфекция и чтобы ты не так мерзла… Нам надо найти тебе работу в лагере. – Я успокаивающе глажу ее по руке. – Мне пора возвращаться. Уже поздно. Я приду завтра после поверки.

– Спасибо за хлеб, Рена. Передавай привет Данке.

– Завтра будет лучше, вот увидишь. – Сказав это, я выхожу из блока в зимнюю ночь.

Беспощадный ветер хлещет мокрые глаза. По щекам бегут непрошеные слезы. Не помню, когда я плакала в последний раз, и не уверена, что это можно назвать «плачем». Он беззвучен, просто две реки слез.

Поводов для скорби очень много, и я точно не знаю, по какому из них я плачу. Я бреду в наш блок и оплакиваю Шани. Я оплакиваю нашу свадьбу и вспоминаю, что когда я только попала сюда, то еще думала, что мы поженимся. Я оплакиваю себя и сестер. Я оплакиваю кузин и друзей. Я плачу, потому что темно и никто не видит. Я плачу, потому что причин не плакать нет.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Лицо саднит от вчерашних слез, которые я проливала тайком на морозе. Жаль у нас нет никакого крема, чтобы разгладить щеки и защитить их от стихии. Мы с Данкой берем чай и становимся в шеренги, которые уже начали выстраиваться на поверку. За ночь потеплело, а ветер, похоже, разгоняет облака, и я надеюсь, что дождь скоро прекратится. Эсэсовцы бродят взад-вперед вдоль наших аккуратных рядов – считают и бьют, бьют и считают. Часы еле тянутся. Небо не меняется. Я вглядываюсь в шеренги, надеясь увидеть Гиззи, хотя понимаю, что шансы найти ее лицо среди тысяч других ничтожны. Поверка завершается.

– Сейчас поищу Гиззи и приведу ее в Эммину бригаду, – шепчу я Данке и отбегаю: мне не терпится заняться поисками.

Но Гиззи нигде не видно. Я повторяю свой вчерашний маршрут и выхожу к ее блоку, где и нахожу ее сидящей снаружи у стены. Так оставляют умирающих и мертвых, чтобы их убрали из лагеря.

– Гиззи! Это Рена. – Я падаю в снег и притягиваю ее к себе, чтобы не подпускать к ней холод. Ее дыхание похоже на звук кастаньет. Я крепко ее обнимаю, стараясь согреть, защитить от дождя. – Ну же, Гиззи, держись… Не сдавайся! – Я качаю ее обмякшее тело, словно новорожденного младенца, и продолжаю твердить: – Живи. Ты должна жить… – Ее ребра торчат, я чувствую их своими костями. – Вот увидишь, Гиззи, все будет хорошо.

Очередной хрип. Последний вздох. Она перестает дышать.

Я не могу отпустить ее тело. Я словно припала к иерусалимской Стене плача – раскачиваюсь и рыдаю. Мое сердце вопит. Плач Иеремии.

Внутренние часы предупреждают, что пора на работу.

Я нежно опускаю холодное тело Гиззи на землю, целую свою руку и кладу ей на лоб. «Прощай», – шепчу я и бреду прочь. Слезы прилипли к моим щекам, они горькие – у них тот же вкус, как в тот день, когда мы уезжали от мамы и папы. Я гляжу на ограды, проволоку, вышки. Мама где-то там, она машет мне рукой из-за пределов тюрьмы. «Помоги нам, мама. Прошу. Гиззи умерла».

Ветер забирает эти слова у меня и предает их нарастающей тьме в моей душе. Боль и свет. Но золотое свечение материнского фонаря качается на польских дорогах и холмах, и я знаю, она ждет, когда мы невредимыми вернемся домой.

Передо мной стоит Данка. Ее взгляд проникает вглубь моего сердца, пробуждает его от немой скорби. Данка все знает. Я ничего не говорю. Она ведет меня к Эмме. Я не могу унять дрожь, но рука Данки, сжимающая мою, питает меня мужеством, дает силы идти дальше.

– Марш! – Мы шагаем по грязи, из ворот ада на работу.[39]

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Однажды вечером в уборной я сталкиваюсь с Эрной и Фелой Дрангер, и мы обнимаемся – Биркенау настолько многолюден, можно провести тут целую вечность и не встретиться.

– Где Данка? – спрашивает Эрна.

– Придерживает место в блоке и следит, чтобы не сперли одеяло. А как дела у вас?

– А что тут можно ожидать? Сплошной ад.

– Дина с вами?

Эрна кивает.

– Хочу, чтобы Данку взяли в швейную бригаду. Для этого нужен белый платок. Хотите, я и вам попробую организовать?

– Еще бы! Работать в этих полях, в этих сандалиях зимой будет ужасно.

– Но это будет стоить пайки хлеба.

– Неважно…

– Встретимся завтра или через пару дней. – Я описываю, как найти наш блок, и ухожу в ночь.

Какое утешение – видеть дружеские лица в огромной толпе чужаков. Я осознаю это сразу на выходе из уборной. Теперь в списке моих подопечных еще три человека. Но справимся ли мы? Данка – разумеется, приоритет, но с этими девушками мы вместе росли. Если мы не будем помогать друг другу, то кто же поможет нам?

Несколько дней я пытаюсь организовать, чтобы все вышло с этими платками, и в итоге девушка из «Канады»[40] соглашается принести мне четыре белых платка. Взамен я даю две пайки хлеба – Эрнину и мою. Вручаю Эрне платки и излагаю план.

– Утром встань как можно ближе к капо швейной команды. Как только поверка закончится, отдай платки Дине и Данке. И сразу же беги в строй.

– А как же ты?

– Я буду работать у Эммы, чтобы не закрыть эту дверь на случай, если с работой в лагере что-то не срастется. Все нормально. На полях со мной ничего не случится.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Данка стоит рядом с Эрной и Фелой. Нас считают. Я стою в отдалении. За все это время я впервые не рядом с сестрой на поверке. Мне тревожно от того, что она где-то не со мной. После команды расходиться я тут же несусь к Эмме, пока ее бригада еще не набрана. В Биркенау все так – по принципу «кто первым встал, того и тапки». Я стою за Эммой, но одним глазом неотрывно слежу за швейной бригадой. У Эрны с Фелой платки уже на головах, Дина только его повязывает, а у Данки растерянный вид – у нее платка нет. Я сверлю глазами затылок Эрны. «Где Данкин платок?» – раздается мой безмолвный вопль. Но бесполезно. Данку выставляют из очереди. Она через все поле ищет взглядом меня, но теперь поздно, ее уже подзывает другая капо и знаком приказывает шагать с ее бригадой. А я могу лишь беспомощно смотреть, как мою сестру ведут работать в поле без меня. Что я наделала? О боже, что я наделала?

Все время до обеда я гадаю, жива ли моя сестра. В обед суп не лезет в горло. Тревоги настолько скрутили мой желудок, что я благодарю и отказываюсь от добавки. Я просто скучаю по Данке, хочу, чтобы она ела эту похлебку вместе со мной. И я знаю: она сегодня без обеда. После перерыва я стараюсь не думать о том, увижу ли я вновь Данкину улыбку или ее прекрасные глаза. Я уже не могу дождаться, когда, наконец, солнце завершит свой круг. «Стой!» – командует Эмма.

Мы складываем лопаты в подсобку и шагаем в лагерь. Мы вернулись первыми. Обычно это очень хорошо, но сегодня раннее возвращение – пытка. Одна за другой проходят в лагерь команды, и в каждой трупы или раненые, и все они похожи на Данку. Мое зрение играет со мной злую шутку, а вслед за ним и мой рассудок. В одной команде ее тело лежит между двумя девушками, она вся в синяках и побоях; в другой – ее тело немощно висит, тяжело опершись на плечо чужой женщины. Может, совсем ослабела от голода? Или я схожу с ума от страха? Моя сестра наверняка умерла уже сто раз. И вдруг я вижу ее! Она избита, но жива! Я не могу подбежать к ней, не могу обнять, я вообще не могу сдвинуться с места, пока нас не пересчитают, но я ее вижу, и она… жива. Поверка завершена, и мы тянемся друг к дружке сквозь толчею суетящихся девушек, спешащих в свои блоки.

Я горячо прижимаю ее к себе и никак не могу отпустить.

– Что стряслось?

– Я не могла найти платок.

– У Эрны же был платок для тебя.

– Я не нашла.

– Я дала ей четыре!

– Она мне дала платок.

Тут я ору на Эрну:

– Что тебе сделала Данка? Зачем ты с ней так поступила?

– Я вчера отдала Данке ее платок. И у меня в кармане осталось только три!

– Эрна, слушай, это не шутки. – Я хватаю ее за воротник и трясу, пытаясь привести ее в чувство. – Данку сегодня чуть не забили до смерти!

– Я не виновата, – плачет она.

– Рена, она ни при чем! – Данка пытается отвести меня в сторону.

Весь мой гнев выплескивается наружу, и я не слышу ни единого слова из уст сестры. Эрна нас предала.

– Зачем мне твои оправдания? Я заплатила своим хлебом, чтобы моя сестра могла работать в безопасном месте, которое не вымотает ее до смерти, а ты фактически убиваешь ее своей безответственностью. – Я изо всех сил стараюсь говорить спокойнее. – Эрна, это серьезный вопрос. Это не школа и не Крыница. Мы можем умереть! – Я показываю на вышку и сипло шепчу: – Видишь это? Одно их слово – и мы трупы. Тут не дают второго шанса. Тут надо пользоваться головой.

– Рена, прости.

– Эрна ни в чем не виновата. – Данка вынимает из кармана платок и протягивает его мне. – Я не нашла его сразу, а потом было уже поздно.

Я слишком перенервничала, чтобы понять Данкины слова, но я не могу ее винить, ведь она моя младшая сестра.

Я вручаю Данкин платок Эрне.

– Завтра она будет вместе с тобой в швейной. И ты за этим проследишь. Ясно?

– Да, Рена. Обещаю.

– Тут за ошибки платят смертью.

– Знаю.

Данка тенью следует за мной в блок. Той ночью я почти не сплю. Господи, спаси и сохрани Данку! Присмотри за ней, когда я не смогу.

На следующий день Данку отправляют в швейную. Теперь я шагаю за Эммой в одиночестве. Я жутко скучаю по сестре, зато вечером, ожидая ее на поверке, могу немного расслабиться, поскольку знаю, что ее никто не бил. Что она не мертва. Но швейная история быстро кончается: поскольку работа там легче, весь лагерь начинает организовывать себе белые платки, чтобы туда попасть. Мы, узницы, смекалистее, чем они. Поэтому они сводят число работниц к минимуму, и Данка – одна из первых, кто теряет работу. Но на этот раз я начеку – держа ее за руку, я слежу, чтобы она попала в Эммину бригаду. Весь следующий день на поле я ни на секунду не выпускаю ее из виду, иначе мои нервы этого не вынесут.

Эрне удается устроиться вместе с Фелой в «Канаду».

– Это очень хорошая работа, – рассказывает она мне однажды вечером в туалете. – Очень легкая. Мы ничего не делаем, только складываем одежду, а когда эсэсовцы не смотрят, проходимся по карманам, и какой только еды там нет! Сегодня мы ели весь день. Там были апельсины, печенье, я даже нашла плитку шоколада! Но главное – мы под крышей.

– Под крышей? – Шоколад – это где-то за гранью моего воображения, а вот крыша вполне осязаема. Наконец-то есть бригада, которая может укрыть нас от стихии. Я знаю, это единственный способ выжить; не считая эсэсовцев, работа в полях – наш злейший враг, а ведь близится зима.

– Я организовала два красных платка – для тебя и Данки. – Внимательно оглядевшись, Эрна берет мои ладони в свои. – Завтра шагайте с нами. Там только 25 мест, так что приходите пораньше.

Я сердечно жму ей руку и беру платки, пока никто не видит и не слышит. Я знаю, что это ответное одолжение и что она все еще чувствует вину за то недоразумение со швейной бригадой и за то, что Данку избили. Я возвращаюсь в наш блок с чувством удовлетворения. Завтра мы работаем под крышей.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы маршируем в «Канаду». Там просто горы и горы одежды; я не видела столько нарядов со времен магазина дяди Якоба. Посреди помещения длинный стол, на нем мы складываем каждую вещь, затем сворачиваем в тюки и перевязываем веревкой.

– Куда идет эта одежда? – шепотом спрашиваю я у Эрны.

– В Германию, – отвечает она.

– Ты чем занимаешься? – орет эсэсовец.

– Ничем, – всхлипывает девушка у другого конца стола. Хлыст поднимается в воздух и звонко опускается на ее руки.

– Ты жрала! Вы здесь, чтобы работать, а не набивать свои грязные рты! – Он бьет ее снова и снова. Девушка, стоящая ближе ко мне, украдкой кладет в рот кусочек, пока внимание эсэсовца отвлечено. Данка складывает лежащие перед ней вещи и глядит в пространство. Она где-то далеко.

Этот эсэсовец целый день лупит нас, чтобы мы шевелились быстрее и работали усерднее. У нас ни минуты, чтобы поискать в карманах какой-нибудь кусочек или конфетку.

Я сворачиваю каракулевую шубу. Проводя пальцами по ее гладкому шелковистому меху, я с нежностью думаю о тех временах, когда в последний раз видела каракуль. Шани обещал, что однажды у меня будет такая же изысканная шуба, как у моей тети. Я складываю рукава на спинке и вспоминаю, до чего же к лицу была тете Регине ее шуба. С передней частью я долго вожусь, расправляю плечи шубы, чтобы не было складок. Мне бросается в глаза портновский ярлычок – белый атлас на фоне черного волнистого меха. С ярлыка на меня смотрят слова: «Якоб Шютцер, Бардеёв».

– Нет! О нет! – потрясенно вскрикиваю я, не сдержавшись.

– Что там? – Данка выходит из оцепенения и успевает увидеть, что я складываю шубу тети Регины.

Где же справедливость? И где они сами? Где сейчас Цили? Где тетя Регина?.. Где дядя Якоб?.. Мне невыносима сама мысль о том, чтобы оставаться в этом месте. Я перевожу взгляд в окно, на территорию лагеря, пытаясь найти там хоть что-нибудь, способное унять ужас в моем сердце, и тут вижу эсэсовца на приставной лестнице. Он открывает канистру, что-то заливает в отверстие и тут же быстро пригибается, словно содержимое канистры дурно пахнет и он не хочет это нюхать.

– Что он делает? – спрашиваю я, отказываясь верить.

– Заливает газ, – шепчет Эрна. – Не смотри.

Я не верю своим глазам, но не могу не смотреть. Значит, слухи о газовых камерах и крематориях – это правда? Я не отвожу взгляда, – вот оно доказательство, передо мной. Мои тетя и дядя могут в этот самый момент быть там. Умирать.

Я это вижу, но принять не могу. Что же получается? Что и мои родители тоже могут быть там прямо сейчас?

Нет, они целы и невредимы. Она ждут меня дома. Я вижу, как мама машет мне рукой. Платок укутал ее плечи. Она далеко, но я знаю: она нас ждет. Я уже иду, мама! Не уходи без меня. Со мной Данка. С нами все в порядке.

Я из всех сил жмурюсь, заставляя себя вернуться в настоящее. Перевязывая тетину шубу, я жалею, что не могу окунуться в нее головой и зарыдать, но я прогоняю слезы. На меня смотрят горы одежды. Эти шубы, платья, костюмы и шляпы отобрали у моего народа. Где все эти люди? В лагере, одетые в такую же форму, как я? Уже мертвы? Или умирают сейчас?

– Знаешь, о чем мы должны молиться? – Голос Эрны вторгается в мои мысли.

– О чем?

Из труб валит дым.

– Не о том, чтобы нам туда не попасть, а о том, чтобы, когда мы там окажемся, у них хватило газа и мы бы там умерли, вместо того чтобы отправляться в печки заживо.

– Боже мой, Эрна, я больше не хочу здесь работать. – Я представляю себе вопли детей, их матерей, их бабушек и дедушек, которые сейчас превращаются в пыль всего в паре сотен метров от места, где мы упаковываем их одежду для отправки в Германию, чтобы ее там носили рейхсдойче. – Не знаю, как ты можешь этим заниматься, – говорю я подруге.

Мы выросли в одной деревне. Как она может вот так с ходу принять это варварство, в то время как я не в состоянии на это смотреть и вынуждена бежать отсюда? Я уважаю хладнокровие Эрны, но я не такая сильная. Я не могу складывать шубу жены брата моей матери, видеть, как в трубу идет газ, и при этом не умирать вместе с ними. Если мы с сестрой хотим жить, нам придется искать другой способ, а эта бригада убьет наш дух, если мы сначала не лишимся рассудка.

На следующий день нас ждет Эмма. Она не спрашивает, где мы были вчера. Мы просто становимся к ней в строй и киваем ей. Она не задает вопросов. А мы делаем вид, что ничего не случилось.

* * *

– Рена! – Эрна кивает головой в сторону уборной. Я слегка приподнимаю подбородок, давая понять, что иду туда за ней. Через пару минут мы вдвоем стоим у дырок в досках, которые считаются нашим туалетом. Из-под куртки она достает какой-то подарок и сует мне в руку.

– Эрна, не стоило.

Но она уже вынимает из кармана что-то еще. В моих руках оказывается предмет, о котором я мечтала все эти месяцы – лифчик. Я поспешно надеваю его, пока никто не заметил, но не могу удержаться от вздоха облегчения. Моим бедным соскам, покрытым коркой и мозолями от постоянного трения о шерсть, сразу становится гораздо лучше.

– Возьми еще вот это. – Эрна протягивает мне пару нижнего белья. – Это не все. Мы скоро раздобудем для вас с Данкой обувь.

«Откуда?» – хочу спросить я, но, все понимая, просто благодарно киваю и шепчу:

– Я твоя должница.

Мы выходим из уборной по отдельности.

Просто удивительно – такие крохотные предметы роскоши, а как сильно они меняют мироощущение и настроение! Одной причиной для страданий меньше – меньше и поводов для тревог. Такое небольшое удобство – а мой взгляд стал чище, и я чувствую, что делаюсь более внимательной, бдительной. Думаю, лифчик помогает мне сохранить рассудок.

Достать туфли куда сложнее. Но Эрна придумывает способ – более того, она приносит нам не только их, но еще и в каждой туфле по носку, чтобы избежать мозолей и чтобы ногам было еще теплее. В туфлях у нас начинается совсем другая жизнь. Наши ноги полностью защищены от стихий и крыс, туфли греют, делают нас устойчивее и не спадают в грязи. Единственный недостаток – они долго сохнут. Можно пользоваться печкой-буржуйкой, но, чтобы полностью высушить их, надо сторожить всю ночь. Поэтому мы держим их у огня недолго, а потом обуваемся и идем ложиться. Их кожа грубеет и теряет эластичность, но это невысокая цена за сохранность наших ног. Из тех, кто по-прежнему в сандалиях, зиму не переживет никто. Мы снимаем туфли только для сушки: оставь их без присмотра на долю секунды, и останешься босой. Обувь здесь – одна из величайших драгоценностей. Нам с Данкой очень повезло, что у нас есть такие подруги, как Эрна и Фела, которые подарили нам ее, не попросив взамен даже куска хлеба.

Меня тревожит Данкина депрессия. Похоже, она теперь вообще никогда не возьмет за обедом свой суп. И дело тут уже отнюдь не в страхе перед капо. Она кажется очень подавленной, словно лишилась всякой надежды выжить, и эта тоска сжирает ее душу. Она все время какая-то отрешенная, а на работе у нее почти всегда остекленевший взгляд. Я надеюсь, она еще не слишком далеко, но знаю, что надо что-то делать, пока она не оказалась за пределами моей досягаемости. Я долго бьюсь над вопросом, как мне быть с гаснущей верой моей сестры, и в итоге прихожу к выводу, что единственный способ – это поговорить с ней прямо.

Время уже позднее. Остальной блок спит беспокойным сном.

– Данка, – шепчу я в темноте. – Ты уже спишь?

– Нет.

– Что не дает тебе покоя? Я же вижу, что-то не так. Почему ты грустная?

– Не знаю.

– Прошу, поговори со мной. Как я смогу помочь, не понимая, что творится у тебя на душе? Я чувствую, что ты меня избегаешь. Ты должна рассказать мне, что происходит.

– Какой во всем этом смысл?

– В Аушвице? – Я озадачена.

– Вообще во всем. – Она некоторое время молчит. – А вдруг на селекции выберут меня?

– Почему ты так думаешь?

– Ты выглядишь лучше. Ты не настолько похудела, и ты по-прежнему сильная. Вдруг я так не смогу?

Постепенно до меня доходит.

– Помнишь тех двух сестер? – Я беру ее за руку. – И как одна из них упросила, чтобы их отправили вместе?

Она кивает в темноте.

– Если дело до этого дойдет, я поступлю так же.

– Они теперь не всегда разрешают. То была самая первая селекция. Они вели себя мягко. А сейчас, если кто-нибудь просит пойти вместе с мамой, сестрой или дочкой, они в ответ просто смеются и отпихивают в сторону.

– Я сделаю все, что потребуется, даже если придется ударить эсэсовца.

– Тебя просто убьют на месте – от этого никакого толку.

Но в ее взгляде таится что-то еще. Ее явно пугает не только смерть, но я не могу разобрать, каким еще страхом она одержима.

– Чего ты боишься на самом деле?

– Как меня кинут в грузовик, – сознается она. – Они обращаются с нами, как с тухлым мясом… Я не хочу, чтобы меня так швыряли в этот кузов… Я боюсь того, о чем говорила Эрна. Что у них не хватит газа и меня отправят в крематорий живьем… Вдруг они экономят газ?

У меня нет ответа. Как мне убедить ее, что у немцев хватит газа и на нас, когда мы прибудем на конечную станцию всех узников Аушвица-Биркенау? Я не хочу лгать сестре, но кое-что обещать я могу.

Все вокруг спят, но во сне хоть кто-нибудь, да бормочет, так что никто не обращает на нас внимания: слышать ночью голоса и вскрики – дело обыденное.

– Сядь-ка, Данка. Ну же, сядь! – Я протягиваю руку. – Видишь мою руку? – Я кладу ее руку на свою и смотрю ей в глаза. – Наши родители стоят здесь, перед нами, а моя рука – это Талмуд, и на этой святой книге, перед лицом своих родителей я клянусь тебе, отныне и вовеки – если на тебя падет выбор, я буду с тобой любой ценой. Я клянусь, что в грузовик ты без меня не отправишься.

В блоке хоть глаз выколи, но я почти вижу, как после моего обещания во взгляде сестры вновь брезжит огонек. Обессилев, я отпускаю ее руку, мы ложимся на холодное дерево и закутываемся плотнее в одеяло. Сон приходит быстро и уносит нас в страну, где нет тьмы.

На следующий день в обед Данка встает в очередь и получает свою первую за многие месяцы полную порцию супа.

* * *

Я дрожу под тонким одеялом, защищающим нас от внешнего холода. Моего тела вдруг касается что-то ледяное. Отпрянув, я изо всех сил стараюсь вернуться в объятия сна. Ненавижу крыс – они шныряют между нашими телами, пытаясь грызть все, что не может дать им сдачи. Я дергаю ногами – автоматическая реакция на паразитов, что бегают по нам каждую ночь. Я снова чувствую, как на меня давит что-то, и пытаюсь оттолкнуть это. Стиснув челюсти, я стараюсь получить еще хотя бы несколько мгновений забытья. Но меня жжет этот лед. Я безотчетно вытягиваю руку, чтобы отпихнуть навалившийся на меня вес, но тут же отдергиваю ее, узнав на ощупь человеческую плоть. Она твердая, лишенная тепла, безжизненная.

Старосты начинают утренний ритуал: колотят палками по бокам полок, орут и бьют тех, кто оказался в пределах досягаемости.

– Иди наружу пить чай. – Я подталкиваю Данку к двери. – Я сложу одеяло.

– Почему? – наивно спрашивает она.

– Просто иди. Давай сегодня я этим займусь. Нам надо убирать постель по очереди. Сегодня я. Иди, я догоню.

Я дожидаюсь, пока она выйдет.

– Кто-нибудь подсобит мне вынести тело? – Но помогать никто не рвется. Я понимаю их страх, но быть битой за то, что не убрала, тоже не хочется. Я хлопаю по костлявому плечу соседки: – Пожалуйста, помоги, бери ее за ноги. – Женщина нехотя кивает, и мы вместе снимаем труп с полки. – Я остановлюсь у двери. Не хочу, чтобы моя сестра это видела.

Данка стоит к нам спиной, так что мы вытаскиваем тело и размещаем его у крайних шеренг, где на поверке его сосчитают вместе с нами. Мне до смерти хочется вымыть руки, но времени на это уже нет, я должна успеть схватить чай и встать в строй рядом с Данкой, пока не началась поверка. Я без конца тру руки о штаны, пытаясь выскрести из памяти моего тела ощущение холодной плоти.

Мы работаем целый день, и я периодически принимаюсь скоблить руки грязью, а потом снова тру их о свои шерстяные штаны, чтобы избавиться от ауры смерти, которая никак не хочет их покидать. Дневной суп не греет мои руки, я складываю их чашечкой и дышу в них, но даже мое горячее дыхание не может растопить смертельный холод. Я сжимаю и ломаю руки до боли, но и это не помогает прогнать навязчивую манию. Мне не хочется брать вечерний хлеб, не вымыв рук, но я слишком голодна, чтобы пренебречь едой. Наконец у меня появляется время, чтобы в уборной ополоснуть руки и лицо, но во всем мире не хватит воды, чтобы вымыть из моего сознания образ мерзлого трупа. Как я мечтаю о горячей ванне, о чашке какао, которое подсластило бы мой рассудок и прогнало сжирающие меня леденящие страхи.

– Будешь все время спать с краю, у перегородки стойла, – говорю я Данке, когда мы залезаем на полку. Я не хочу, чтобы до нее хоть раз дотронулась смерть.

Она изумленно моргает:

– С тобой все в порядке?

– Разумеется. – Я натягиваю одеяло на наши плечи, прижимаясь к сестре как можно теснее и стараясь, чтобы мое тело не соприкоснулось со спящей рядом девушкой.

Здесь нельзя ни на что полагаться. Здесь нельзя полагаться даже на землю под ногами.

* * *

Новый слой снега сверкает по всему двору, создавая иллюзию чистоты. Но эта фантазия длится недолго – когда эсэсовцы закончат поверку и мы разойдемся по бригадам, земля вновь вернется в свое обычное здешнее состояние: подмороженную серо-бурую грязь. Лед хрустит под сапогами эсэсовцев, пока они шагают взад-вперед перед нашими шеренгами и считают, считают. Между температурой воздуха и нашим дыханием почти нет разницы, последние снежинки опускаются на наши веки без особого риска растаять. Я топаю ногами, чтобы разбудить еще не успевшие проснуться ступни и не дать им замерзнуть в ступоре ожидания. Звезды блестят над нашими головами, словно светлые сосульки, безразлично свисающие с небес. Я топаю ногами.[41]

* * *

Мы стоим в очереди на селекцию. Это длинный день, к тому же ни еды, ни воды. Аделу Гросс я видела в лагере лишь пару раз. Мы не очень хорошо знакомы, я только знаю, что она – дочь рабби из Гуменне, и помню, что ее тоже везли в первом составе.

Очередь движется, и тут я замечаю, что вперед выходит Адела. Я поражена ее красотой и вспоминаю, какими роскошными, чудесными были ее рыжие кудри, пока ее не обрили. Меня ошеломляет, что, невзирая на лагерные тяготы, она по-прежнему выглядит очень привлекательной.

Она подходит к палачам. Эсэсовец смотрит на нее. Ее подбородок мужественно приподнят. Большой палец делает указательный жест. Она отправляется к обреченным.

Ничего не понимаю. Как выбор мог пасть на нее? Она выглядит лучше меня. Аделу нужно оставить в живых. Это наверняка ошибка.

К палачам подходит следующая девушка.

Адела Гросс. Фото из семейного архива

Я вне себя от гнева на этих самозваных богов, которые распоряжаются нашими жизнями, и мне жаль, что я не могу заорать на них, заставить их обратить внимание на ошибку. Но я и сама должна быть готова к жесту большого пальца. Сжав напоследок Данкину руку, я шагаю навстречу судьбе. Нам или холодно, или жарко, здесь нет промежуточных состояний. Мы голодные и жалкие. Через пару мгновений мы можем превратиться в трупы. Не больные, не голодные, нам не будет ни холодно, ни жарко – просто трупы.

Я шагаю к палачам с поднятым подбородком. Жест большого пальца.

Данка идет следом за мной. Большой палец решил дать нам пожить еще денек. К палачам подходит следующая девушка.[42]

Начинается погрузка девушек, женщин, моих товарок. Обычно я не смотрю, но на этот раз должна. Прокручивая в голове ход селекции, я пытаюсь понять, как они принимают решения. Почему? Почему? С Аделой все в порядке. Она милая молодая женщина. Она красива. Мы никто, мы – лишь негодные деревяшки.

И тут понимание наносит удар прямо между глаз, словно мне врезал сам Таубе. Их цель – не уничтожить или осквернить нас самих, а сделать посмешище из всех наших ценностей – из красоты, милосердия, любви. Аделу швыряют в кузов вместе с остальными, но она поворачивается, чтобы помочь тем, кого кидают вслед за ней. Она по-прежнему держит подбородок мужественно и с достоинством. Она не боится. Ее рука обхватывает слабую девушку, которую не держат ноги. Изрыгнув клубы выхлопа, грузовики отправляются к газовым камерам. Я не могу оторвать глаз от удаляющейся фигуры Аделы. Мое сердце готово разорваться, словно затягивается наброшенная на него петля. Грузовики исчезают из виду, и часть меня умирает вместе с Аделой.[43]

* * *

Данка подхватила чесотку. От жизни в такой тесноте чесоткой заражаются многие, и если она на видимой части тела, то это довольно опасно. К счастью, лицо и руки у Данки не затронуты, а ноги настолько грязные, что за грязью никто ничего не увидит. Но достаточно любого пустяка, чтобы эсэсовцы в два счета сочли нас недостойными жить, а селекции стали, похоже, более регулярными. Я роюсь в памяти в поисках средства от чесотки и позволяю прошлому немного заглянуть в мое настоящее – ровно настолько, сколько нужно, чтобы Данка поправилась, и я припоминаю…

Мы подхватили чесотку в школе, и нас отправили домой вместе с другими зараженными детьми.

– Рена! Данка! Идите на кухню, я натру вас, бедняжек, этой серой. – Мама открыла дверцу печки и принялась втирать мазь в нашу кожу. – Вот так. Сейчас я вас закутаю, и будете спать сегодня у печки, мазь впитается в болячки как следует, и они исчезнут. – Мы надели свои сплошные пижамы – такие, где застежка пониже спины. Потом мама завернула нас в старые полотенца, придвинула лавку к полатям, соорудив нам небольшое спальное пространство. Она взбила пуховые подушки, заботливо укрыла нас одеялом, обняла и поцеловала на ночь. – Сладких снов. – На следующее утро она согрела воду и выкупала нас в большом корыте, хорошенько натерев серным мылом.

– Мама! Ты с нами, как с бельем, – хихикали мы.

– Это потому что я хочу, чтобы на вас не было ни пятнышка! – Она обняла нас, закутала наши тельца в полотенца и насухо вытерла. – Теперь вы снова похожи на двух здоровых юных дам! – Она сняла с нас полотенца, и мы увидели свою мягкую розовую кожу – свежую и чистую, как у младенцев.

– Все равно чешется! – пожаловалась Данка, обнимая маму за ногу.

– Это ничего. Еще раз выкупаетесь и будете готовы к школе.

Я несу кусок хлеба блоковой старосте.

– Мне нужна сера.

– Зачем?

– Чесотка.

– Хм! Лучше побыстрее от нее избавиться. – Она исчезает в своей комнате. Как всегда, я должна ждать, пока она не сочтет нужным выйти, и на корточках пристраиваюсь у стенки подремать. На удивление, она не заставляет ждать себя вечность и возвращается с мазью.

– Вот. Знаешь, как пользоваться?

– Да. – Я беру мазь. – Děkuji, – благодарю я по-словацки.

Мы с Данкой стоим посреди блока у буржуйки.

– Помнишь, как мама в детстве кутала нас в теплые полотенца и стелила нам спать у печки? – спрашиваю я, втирая ей в кожу серу.

– У нас тоже была чесотка, – тихо отвечает она.

Наши желудки стонут, когда мы делим пополам Данкину пайку хлеба. Мы говорим шепотом, а то и вообще молчим. Я жду вместе с ней, потому что знаю: если она устанет, то сразу уйдет от печки, а я хочу быть уверенной, что мазь как следует проникла в кожу. Заботливо натирая сестру, лелея ее, я чувствую себя мамой, но только на этот раз у нас нет ни одеял, чтобы укутаться, ни фланелевых пижам. У серной мази сильный запах, но среди других телесных ароматов, в которых мы постоянно живем, он не очень заметен. Я решаю, что ей вполне можно не смывать мазь до завтрашнего вечера.

– Как ты собираешься ее смыть? – спрашивает Данка.

– Ополосну тебя из мисок.

– Я тогда не смогу есть из своей. – Видно, что ей страшно от одной мысли.

– Почему? – хочу спросить я. – Что тут такого?

Но я держу язык за зубами. Не хочу рисковать тем, что она снова откажется есть.

– Мы возьмем только мою миску, – предлагаю я, – а есть будем пока из твоей. А в воскресенье я отмою свою как следует.

На следующий вечер я набираю воду и споласкиваю тело сестры от мази. Чесотки и след простыл.

Данка с облегчением осматривает свою кожу. Где-то сбоку на периферии моего зрения проплывает ангельское лицо мамы. Слава богу, зараза не оставила никаких пятен.

* * *

Мы на поверке – ждем, пока нас пересчитают. Они ходят туда-сюда среди шеренг – считают, бьют, орут. Данка переминается с ноги на ногу, и я бросаю быстрый взгляд в ее сторону. С ней все в порядке, просто ей тяжко и голодно, как и мне. Я ободряюще дотрагиваюсь до ее руки. Она дотрагивается до моей в ответ. Это наша перекличка. Каждое утро мы стремимся обменяться молчаливым посланием: мол, со мной все хорошо.

Сегодня мы в переднем ряду. Это необычно, ведь мы всегда стараемся встать где-нибудь сзади или в середине – затеряться, быть незаметными. Когда стоишь в числе первых, труднее уследить и подготовиться к тому, что может взбрести нацистам на ум.

Вдали я вижу приближающуюся колонну. На этой дороге я раньше никогда никого не видела. Я пытаюсь сообразить. Кто же попал сегодня в этот ад? Они пытаются шагать в ногу, но не очень хорошо с этим справляются. По шеренгам проносится шепот: «Они вывезли еврейский приют».[44]

Эсэсовцы снимают с плеч винтовки. «Шагом марш!» Команды лязгают в тяжелом утреннем воздухе. Мое сердце останавливается. Я вглядываюсь в колонну. Сотни пар крохотных детских ножек шагают мимо меня, моей сестры, мимо всех женщин в лагере. Некоторые зарылись личиками в мягкие игрушки и дышат набивкой, ища утешения в этих неодушевленных предметах. Младшие держат за руки старших. Они уставились на нас своими глазами – большими, как блюдца, растерянными, как у заблудившихся ягнят. Где-то в гуще наших рядов слышен тяжелый, полный слез вздох. Должно быть, кто-то из матерей вспомнил собственное любимое дитя.

Дети с наивными лицами недоуменно разглядывают ограды, здания, взрослых. Может, они принимают нас за душевнобольных, как и я, когда впервые попала сюда? Они, наверное, не могут понять, почему столько взрослых, с виду похожих на их отцов и матерей, ничего не делают, чтобы их защитить? Как же им страшно…

Мое лицо застывает. Мне невыносимо на это смотреть. И отвернуться я не могу. Это не может быть всерьез. Зачем кому бы то ни было убивать малышей? Быстро ли они задохнутся? Или они будут кричать от страха, но никто не придет их утешить?

Эсэсовцы ведут их строем к газовой камере. Прижав к сердцу кукол и мягких зверушек, они бредут шеренгами по пятеро под конвоем эсэсовцев с винтовками и собаками. Чего боятся охранники? Что дети сбегут? Взбунтуются? У них такое правило: по пути в газовую камеру конвоируется каждая пятая шеренга с обеих сторон колонны, а правилам они следуют исправно. Они не хотят, чтобы их видели, чтобы правда вылезла наружу. Но нам она известна. Мы узнали ее далеко не сразу, но сейчас никаких сомнений не осталось, и свидетельства налицо: пропитанный дымом воздух и пустой двор после селекции. Они не потерпят, чтобы что-то нарушило их планы. У немцев бытует поговорка: «Порядок есть порядок». И их к этим правилам словно клеем прилепили.

Я стою там призраком. Ангельские личики, побелевшие суставы крохотных пальчиков – мне некуда деваться от них. Я еле сдерживаю слезы гнева. Душа моя вопиет: «Стойте! Остановите это безумие! Это же маленькие дети». Я сжимаю зубы и закрываю глаза.

Бог? Я теперь редко произношу это слово, но, глядя на эти лица, отпечатывающиеся в моем сердце, я должна помолиться еще один, последний раз: «Боже, ты мой Бог, и я верю в тебя. Прошу, порази хотя бы одного из этих чудовищ. Накажи хотя бы одного эсэсовца за этих детей, Твоих детей. Ты, которому я повинуюсь и в которого так верю всем своим сердцем. В шаббат я ни разу даже монетку рукой не поднимала, а когда немного подросла, то всегда постилась на Йом-Кипур. Не позволь этому случиться. Дай нам знак, что ты не отвернулся от этих детей, детей Израиля. Ладно мои страдания. И неважно, сколько я уже провела в этом месте. Я слышала, как людей сжигают и убивают газом, я видела своими глазами такое, во что невозможно поверить. Ладно я. Но как же эти детки? Покажи им ради них, что ты наш Бог, и убей хотя бы одного из этих нацистов».

В ярости я крепко прижала кулаки к бедрам. Я изо всех сил зажмурилась, представляя, как молния поражает аккуратные, самодовольные ряды охранников. Никто из взрослых не может даже пошевелиться, чтобы спасти этих детишек, и здесь правосудием может послужить лишь божественное вмешательство. Умоляю тебя, Боже!..

Они постепенно уменьшаются вдали, приближаясь к газовым камерам. Моя душа вопит. Прекратите! Кто-то проходит мимо меня. Останавливается. Под ногами подошедшего хрустит гравий – это он отступает назад полюбоваться нашими потрясенными лицами. Горячее дыхание обжигает мне щеку. Я осторожно открываю глаза и вижу перед собой ледяную жестокость во взгляде Хассе. Чистенькие сапоги, лоснящаяся глянцевитая кожа ее тела – она стоит перед нами во всем своем полном арийском превосходстве.

Она видела наши муки, она прочла мои мысли.

Я слышу ее голос, и в тот самый миг понимаю, что религия для меня изменилась навсегда. Я буду молиться, попытаюсь сохранить веру, но ей уже никогда не быть такой чистой и искренней, как прежде. Ее губы растягиваются в гримасе, под которой, как я понимаю, подразумевается улыбка. Ее слова звучат жестко и отрывисто, как автоматная очередь, и они разят нас наповал.

– Ну и где же сейчас ваш Бог?

Ответа нет.

Поверка не кончится никогда. Даже работа стала бы облегчением, да все что угодно, лишь бы отвлечь наши мысли от этих детей, но здесь никакой передышки. Из труб валит дым. Мой нос вздрагивает от запаха горящей плоти, запаха сжигаемых детей. Солнце скрывается за серой тучей.

Если нельзя спасти даже малышей, то какой смысл вообще молиться о чем бы то ни было? Голос Хассе бьет по моей пошатнувшейся вере, сдавливает каждый мой вдох.

«Ну и где же сейчас ваш Бог?»

Я не знаю.

* * *

– Что с тобой, Рена?

Я днями пялилась в пустоту, совершая только самые необходимые механические действия и никак не могла избавиться от застывшего перед глазами образа детских ангельских лиц.

– Ты их видела? – спросила я Эрну.

– Кого?

– Детей. – Мой голос срывается. – Их были сотни.

Страдать от столь чудовищной боли и при этом позволять себе жить немыслимо, пока это свежая рана, не успевшая еще скрыться за мозолями, которые я научилась наращивать.

Она кивает и кладет руку мне на плечо.

– Нас с Фелой скоро переводят в другую секцию. Мы не сможем больше общаться.

Я буду скучать по подруге, но мне не хочется заниматься тем, что делает ее новая бригада. Она не говорит, а я не спрашиваю, но знаю, что не смогла бы выполнять эту работу.

– Мы будем скучать по вам.

– Вам надо или выбраться из Биркенау, или хотя бы перейти в команду, где работа внутри лагеря.

– Попробуем.

– До перевода еще увидимся, – говорит она, уходя.

Я стараюсь выдавить улыбку. Быть смелой – тоже одно из правил выживания.

Через пару дней Эрна жестом зовет меня встретиться в уборной.

– У меня кое-что для тебя есть. – Она лезет под подол.

– Эрна, хватит рисковать своей жизнью ради подарков мне.

– Да. Но завтра нас уже переводят, так что эти подарки последние. – Она берет мою руку и сует в ладонь что-то продолговатое и гладкое, а потом еще что-то, совсем крошечное. – Я знаю, какая ты всегда опрятная.

Я бросаю быстрый взгляд на ладонь. Там складной набор для маникюра и миниатюрный серебряный слоник.

– Какая красота! – Я ошеломлена ее щедростью.

– Амулет похож на детский, я сразу вспомнила тебя, – шепчет она. – Слоны приносят удачу. Я не хочу, чтобы он попал к немцам.

– Спасибо тебе, Эрна! Я буду хранить их как сокровище. – Я не успеваю сдержать слезы. Мы обмениваемся торопливыми объятиями, но не прощаемся. Прощаться в Аушвице-Биркенау не принято.

Прежде чем покинуть уборную, я быстро прячу сувениры под одежду. Серебряный слоник будет напоминать мне о детях, которых строем вели на смерть. В моей руке единственный памятник им, крошечное надгробье. На селекциях я кладу слоника под язык, чтобы его можно было выплюнуть в грязь, если меня поведут на газ или начнут избивать до смерти. Я пообещала этому детскому амулетику, что он никогда не попадет в руки нацистов, что он останется в живых, даже если не выживу я.

В воскресенье я сажусь на наши нары, достаю маникюрный набор. Он перламутровый, а под выгравированным собором надпись «Будапешт». Спрятав его в ладони, чтобы со стороны казалось, будто я просто сижу, заломив руки, я принимаюсь чистить ногти пилкой. Это такое пьянящее чувство – ощущать ногти чистыми после стольких месяцев грязи. Этот несложный маникюр становится частью моего еженедельного ритуала. Тонкая нить, на которой держится мой здравый рассудок, становится длиннее: быть с Данкой, быть незаметной, бдительной, хранящей молчание, опрятной.

Я слезаю с нар от еще спящей Данки и отправляюсь в уборную. Месячные у меня теперь длятся не столько, сколько раньше, и куда менее интенсивные, чем в Аушвице или даже пару месяцев назад, – и на том спасибо. У Данки не было месячных с самого начала. У нее – как и у большинства здешних девушек и женщин – они прекратились почти сразу. Груди и цикл пропадают с той же скоростью, что и узники в лагере. Что-то добавляют в чай – кажется, это называется бром. Не знаю почему, но на меня бром не действует, в отличие от хронического голода. Месячные постепенно убывают вместе с весом.

Слоник и маникюрный набор, подаренные Эрной; обручальное кольцо; часы, подаренные Мареком накануне Марша Смерти (Фото К. Абато)

Я вынимаю из рукава платок, который тоже организовала мне Эрна, и, покидая уборную с условно чистым платком, надежно помещенным куда надо, снова мысленно ее благодарю.

Каждое третье воскресенье (а воскресенье – единственный день, когда у нас есть время на то, что можно назвать отдыхом) нас строем ведут в другую часть Биркенау на бритье.

– Раздеться! Schnell! Schnell! – Они орут на нас, будто мы глухие. Мы раздеваемся, сваливая одежду в кучу. Порой мы часами стоим в чем мать родила – то снаружи на милости стихии, то внутри на сквозняке. С ножницами в руках нас ожидают наши же еврейские мужчины, подневольные узники. Очередь на бритье очень длинная, но, думаю, в сравнении с прочими ужасами этот не самый ужасный.

Бритье – не худшее из того, что с нами творят в Аушвице-Биркенау. Не кошмарный сон. Но процедура чрезвычайно упорядоченная, как и все, что делают немцы. Каждое третье воскресенье. Как часы. Наши мальчики, наши мужчины вынуждены глядеть на нашу наготу, вынуждены брить нам головы, руки, ноги, лобки. Мужчина, бреющий женщину, может оказаться ее другом, родственником; порой матерей бреют сыновья, а сестер – братья, и для всех это жуткий стыд. Нам с Данкой везет. Мы пока не встретили никого из знакомых.

Почему нельзя, чтобы мы сами брили друг друга? Мы молодые женщины, девственницы, наша религия запрещает нам оголяться даже перед мужьями. Это не опасно для жизни, но очень унизительно. Очередное унижение, которому нас подвергают.

Немецкие офицеры расхаживают взад-вперед, разглядывая нас, словно мы – любопытные экземпляры в их коллекции насекомых. Если попадается красивая девушка, они безжалостно на нее пялятся. Это настоящий вызов нашему гневу – оскверняющие нас глаза этих убийц. Я бы все отдала за кран с горячей водой и жесткую щетку, чтобы соскрести со своего тела взгляды нацистов. Мы немы в своем позоре…

Здесь никто ничего не говорит, да и шепота почти не слышно. Ножницы тяжелые, как для овец, и они легко оставляют порезы на нашей коже. Наши мальчики, наши мужчины стараются не причинить нам вреда, работать аккуратно, но их торопят, и потому они не видят наших глаз, а лишь тела, их бьют за малейшее промедление, за осторожность, за доброту.

– Schnell! Schnell! – Эсэсовцы подгоняют их, а по нашим ногам и шеям каплями струится кровь. Больно и нам, и им.

Это ужасно унизительно. Невыносимо. Я превращаюсь в кусок плоти, чьи глаза уставились сквозь тело стригущего в противоположную стену. Я сознательно отключаю все эмоции, ничего не вижу, ничего не чувствую. Я слышу только приказ уходить, когда все закончилось, но то, что встает и идет, – это не я, а просто кусок плоти.

Меня нет.

Тело находит свою одежду. Тело рефлекторно дрожит от холода, страха и гнева, содрогается от слез стыда. Ждет сестру – тоже тело. Ноги становятся в очередь, пока им не прикажут шагать. Рука берет сестру за руку, и тело с сестрой возвращаются в женский лагерь. Тело входит в блок. Рука получает от старосты хлеб. Рот открывается и закрывается, жует хлеб – или это опилки? Все на один вкус. Все ощущения одинаковы. Я знаю, что наступит момент, когда я вернусь в свое тело, но для этого понадобится время, а время здесь измеряется так: чай, суп, хлеб, чай, суп, хлеб. Когда становится совсем невмоготу и я чувствую, что вот-вот взорвусь, я отключаю эмоции, как вентиль на кране, и вручаю полномочия телу. Порой выжить стремится не душа, а именно тело. Бывают дни, когда душа высосана целиком, и лишь время покажет, смогу ли я когда-нибудь вернуться к жизни и снова начать чувствовать.

Нет, бритье – это не самое худшее. Оно неопасно для жизни. Но оно ужасно.

Воскресенье. Я брожу по лагерю, выискивая любые крохи или какую-нибудь полезную мелочь, завалявшуюся в грязи.

– Рена! – Кто-то окликает меня по имени. Я озираюсь по сторонам, но никого не вижу и продолжаю свой путь, решив, что это, должно быть, ветер играет со мной шутки.

– Рена. – На этот раз хриплый шепот. Я начинаю вглядываться в скелет, просунувшийся между железными прутьями решетки. С трудом распознав лицо, я стараюсь отыскать в памяти имя, соответствующее этим выступающим костям. Это старшая сестра Эрны и Фелы.

– Пепка? Ты? – Я стараюсь скрыть охвативший меня ужас. – Что ты делаешь в блоке 25? – Меня передергивает. Блока 25 мы все стараемся избежать любой ценой. Никто из входящих в эти двери не выходит живым. Женщины в нем больны, и их поместили сюда, чтобы уморить голодом или отправить в газовую камеру, а потом в крематорий.

Ей тяжело говорить, но удается прошептать:

– Воды.

Я бегу принести ей попить, пытаясь стереть образ, стоящий у меня перед глазами. Ее лицо лишено плоти, в нем не осталось ничего, кроме души. Это тень той Пепки, которую я знала. Жаль, что Эрна теперь в другой секции, ей лучше бы знать о сестре, но той теперь никто не поможет.

Я вкладываю в ее ладони миску, наполненную до краев. Не в состоянии сдерживаться, она жадно пьет, глотая воду, будто это сама жизнь, а потом возвращает мне миску. Руки у нее трясутся. Она отступает назад во мрак, глазами умоляя спасти ее. Беззвучный голос.

Я бессильна против этих стен, этих решеток. У меня нет ни еды ее накормить, ни лекарства ее исцелить, ни столько воды, чтобы она никогда больше не испытывала жажды, ни способа вытащить ее из Блока Смерти. Она обречена, а я бессильна. На месте глаз Эрниной Пепки теперь глаза моей собственной сестры Зоси. А если бы в блоке 25 оказалась Зося? Нашелся бы кто-нибудь вместо меня, кто принес бы ей воду? Сказал бы мне этот человек, что она там? А ее дети? Если Зося в этом аду, значит, они уже мертвы? Как хотелось бы мне разделить с кем-нибудь это бремя, но я должна поскорее прогнать подобные мысли прочь, пока они не успели угнездиться в мозгу и свести меня с ума. Может, дети в приюте? Может, Зося цела-невредима и отправила нам из Швейцарии посылки? Зося и мама с папой будут в Тыличе, и, когда все это останется позади, мы все воссоединимся. Мой разум перестает пикировать «штопором» в безысходность. Место отчаяния занимает хрупкая надежда – и это самое главное.

* * *

Селекции проводятся случайным образом. Невозможно предсказать их частоту. Предсказать, когда, отправившись строем на поверку, мы останемся стоять там – стройными рядами, шеренгами по пятеро – весь день вместо работы, ожидая своей судьбы. Обычно решение выносит один эсэсовец, а остальные просто наблюдают. Но порой судей двое, и тогда каждый из них должен большим пальцем подарить тебе жизнь, в противном случае – смерть. Никаких вопросов, никакой апелляционной процедуры: большой палец – и все. Как правило, тебя ждет еще и физическое испытание: если большой палец указал на жизнь, ты должна после этого перепрыгнуть через канаву, доказав тем самым, что ты достойна принятого ими решения. С трясущимися ногами и без всякого разбега мы пытаемся преодолеть последнее препятствие, отделяющее нас от сегодняшнего ужина. Я иногда думаю, что единственный спасающий меня фактор – это нежелание уйти из жизни замызганной, и этот мой настрой неким образом поднимает меня в воздух над канавной грязью и жижей. С прыжком не справляются лишь единицы.

В зависимости от текущего числа девушек и женщин в лагере селекция занимает от 10 до 15 часов. Мы стоим без еды и воды весь день, а порой и до позднего вечера, ожидая, пока не станет известно – проснемся ли мы завтра и светит ли нам еще раз поесть. Тут нет никаких последних обедов, какими угощают преступников перед казнью, – до преступников мы не доросли. В глазах нацистов мы просто тараканы, подлежащие уничтожению.

Когда мы впервые оказались в Биркенау, на одну полку приходилось 6 женщин, а сейчас по 12 и даже больше, а меньше только после селекции. Если хочешь посреди ночи лечь на другой бок, нужно приподняться на руках и вывинтить свое тело, как шуруп. Когда я или Данка хотим перевернуться, мы будим друг друга: изменить позу проще одновременно.

Не касаться соседки по полке невозможно. В молитвах я прошу, чтобы лежащая рядом не умерла; я молюсь так из эгоизма, из нежелания мерзнуть. Мне не хочется, чтобы меня морозил холодный труп под боком, но это все равно то и дело случается.

После селекции на полках полно места, но тебя давит опустелость блоков, а ночные демоны и души тех, кто умирает сейчас в газовых камерах, тоже не дают покоя. Наутро мы встаем разбитые и наблюдаем за вновь прибывшими. Мы видим их потрясенные и не желающие верить лица, на которых написано непонимание дальнейшей судьбы. Они растеряны и напуганы. Они не могут взять в толк, что это за ад вокруг, лелеют надежду не остаться без волос, гадают, куда подевались их родные и любимые. И считают нас сумасшедшими.

И мы не можем никак их подготовить – как-то сориентировать, дать перечень того, чего следует опасаться, или правила выживания. Лишь чай, суп, хлеб – а у них еще нет мисок. В первый вечер они не могут найти одеяла и ищут место, где прилечь, не понимая, что им придется втискиваться между уже спящими телами на полках, где мы вновь набиты теснее, чем селедки в банке, – 12 на одну полку.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы маневрируем своими телами, пробираясь между спящими на полках. Выныриваем с чаем в руках из блока и строимся на поверку. Эта ночь была безлунной, а когда на небе черным-черно, желающие убить себя пользуются покровом темноты и, уворачиваясь от лучей прожекторов, бегут к ограде. Вот и свобода.

Они напоминают танцоров, застывших в позе разбуженных призраков. Их раскрытые рты похожи на вопросительные знаки, обращающиеся к нам: признаем ли мы себя свидетелями их предсмертных криков в ночи? Обугленные, они висят на электрических проводах «гуманизма».

Я не могу оторвать взгляда от их гротескных фигур. Как я им завидую! Что заставило их броситься на провода? Что заставляет меня оставаться в рядах полумертвецов?

* * *

Таубе с воодушевленным видом вышагивает вдоль наших шеренг, но сегодня он нас не считает. Похоже, у него на уме новая идея.

– Физзарядка – вот что нам нужно! Да, упражнения – это главное. Здоровое тело. Здоровый дух. – Он поворачивается к нашей шеренге. – Делаем приседания! – раздается команда. – Сели! Встали! Сели! Встали! – Мы сгибаем скрипящие суставы и выпрямляемся, еще раз и еще, в точности как он требует. – Десять! Одиннадцать! – Мы мысленно считаем, пытаясь сосредоточиться на чем-то кроме наших слабеющих ног и дрожащих бедренных мышц. – Двадцать, двадцать один… Двадцать девять! Тридцать! На колени! – Мы колеблемся, не понимая, что он имеет в виду. – На колени! – Его хлыст щелкает по ключице девушки. Она опускается в грязь. – Лечь! Головы опустили!

Я хватаю Данку за руку, увлекая ее за собой.

– Опусти лицо. Не шевелись. Не поднимай голову, – успеваю прошептать я, пока мой рот не окунулся в грязь.

Таубе шагает к нашей шеренге. Носы погружены в грязь, глаза уставились в землю. Мимо нас проплывают его черные сапоги. Сапоги останавливаются. Стараемся не дышать. Лежащая рядом девушка приподнимает голову. Я вижу краем глаза, как она заглатывает воздух. На ее голову опускается сапог и вдавливает ее в землю. Хруст черепа раздается в воздухе. Меня сейчас вырвет. Он идет дальше. В моих ушах стоит этот звук. Через пару шеренг от нас из наших рядов вновь хрусть – и тишина. Я зажмуриваюсь. Я мысленно покидаю свое тело, чтобы спастись от творящегося вокруг кошмара. Но слишком далеко мне улетать нельзя. Я не могу оставить Данку.

Команда «Разойдись!» освобождает нас из объятий земли. Поверка закончена. Те из нас, кто выполнял зарядку в версии Таубе, робко поднимаются на четвереньки, в ужасе поглядывая на раздавленные черепа девушек, которые больше не встанут.

– Не смотри, Данка! – Я тащу сестру прочь от девушки, что лежала рядом со мной. Держась за руки, мы находим Эмму, строимся за ней и шагаем работать.

Недели здесь… как годы.

Если у немцев дела на войне идут хорошо, нам время от времени перепадает кусочек мяса в супе или с хлебом. И порой правоверные еврейки меняют свое мясо на хлеб, поскольку некошерное им нельзя. Не знаю, как они собираются долго протянуть без мяса. Впрочем, у них есть кое-что, чего нет у меня, – вера. Я уже не знаю, где мой Бог.

Еду нам шмякают прямо в руки. Мы медленно облизываем открытые ладони, смакуем мазок маргарина или горчицы, а совсем изредка мы получаем еще и крошку пахучего лимбургского сыра. Через несколько месяцев я начинаю ненавидеть вкус горчицы, но все равно слизываю ее, как бесценное лакомство. Когда есть маргарин, мы втираем остаток в руки для смягчения кожи. Кожа на наших руках и лицах трескается от холода.

Если дают колбасу, ее не хватает даже на один укус, но мы заглатываем ее с жадностью, не в силах заставить себя есть помедленнее. Данка вечно отказывается от нее. «Нам нужно есть, – убеждаю я. – Еда есть еда, больше нам рассчитывать не на что». И еды всегда очень мало. У нас постоянно болят желудки. Каждое мгновение, каждый день, когда бодрствуем, когда спим, – мы всегда чувствуем голод. Это непрерывное ноющее чувство лишает остатка сил. После 10, а то и 12 часов работы и непрерывного уворачивания от эсэсовцев энергии больше ни на что не остается. Ты постепенно лишаешься способности думать.

Если у немцев дела на фронте плохи, то хуже и нам. Хлеб – голая мука на воде, а его ломти редко крупнее ладони. Но в последнее время начинает казаться, будто немцы уже почти захватили весь мир, и они подбрасывают нам – словно собаке кость – пайки побольше. Мы берем их с жадностью, но понимаем, что этот кусочек сыра означает захват нацистами Голландии, а этот кусочек мяса – оккупацию Франции. Не знаю, что кончится раньше – еда или надежда на свободу?

* * *

Воскресенье. Мы лежим на полках, выбирая вшей или пытаясь отдохнуть, урвать пару лишних часов сна. Я проворно чищу ногти, пряча в руке пилку и уставившись в пространство.

– Внимание! – раздается голос блоковой старосты. – Raus! Raus! Подъем! Живо!

Мы слышим снаружи выкрики Хассе:

– Вылезайте, ленивые твари! У меня есть для вас работенка!

Ничего не понимая, мы спрыгиваем с полок и бежим к двери. Кто-то впопыхах хватает обувь, кто-то – миску, а мы с Данкой думаем лишь о том, чтобы не попасть Хассе под хлыст. В голове роятся догадки. Мы выбегаем первыми и стоим навытяжку, пока остальные становятся в строй.

– Рена, я оставила миску. – Данка дергает меня за руку. Я быстро озираюсь. Хассе не видно.

– Сейчас принесу.

Опрометью мчусь в блок. Сердце колотится. Хватаю с нашей полки Данкину миску, выбегаю через заднюю дверь – и там натыкаюсь на Хассе.

Она устремляет на меня свирепый взор. Я застываю на месте. Она поднимает пистолет. Мое сердце замирает.

Воздух разрывает выстрел.

Я валюсь на землю, грязь брызгает на одежду и лезет в нос. Боли не чувствую. Жаль, перед смертью мне не удастся в последний раз увидеть сестру. Надо мной раздаются какие-то странные гортанные звуки.

Смех?

– Эта навозная муха думает, что ее убили! – гогочет Хассе. И мне:

– Я ж не в тебя стреляла, а мимо!

Приподняв голову, я смотрю на омерзительную ухмылку эсэсовки.

– Hau ab! Пошла вон! – Она жестом приказывает мне убираться.

Ну я и дура! Быстро вскакиваю и бегу в надежде, что Хассе не передумает и не пристрелит меня по-настоящему.

– Hau ab! – снова орет она.

Весь остаток дня мы таскаем камни, понимая, что этот бессмысленный рабский труд нужен, лишь чтобы нас загрузить. В середине недели мы будем мучительно тосковать, что у нас отняли этот день. В следующее воскресенье очередное бритье, очередной выходной без отдыха. Когда же мы это наверстаем?

* * *

Мы работаем в весенней грязи, перекапываем землю – то же, что и в прошлом году. Из-под почвы уже пробиваются белые кончики молодых ростков новой травы, искушая нас рвать их для еды. Сладкий сок мясистой травки – отрада для наших изнуренных вкусовых рецепторов и пересохшего горла. Мы украдкой забрасываем их в рот, пока не видят Эмма и надзиратели.

Девушка рядом со мной застывает с лопатой в руке. Я слежу за ее взглядом.

Группа каких-то едва похожих на людей призраков в сине-серых полосатых платьицах и белых выглаженных передниках медленно движется мимо нас, собирая траву. Меня до глубины души поражают не столько их скелетоподобные формы, сколько пустые глаза. От шока мы на короткий миг застываем, но сразу возвращаемся к работе. Их колени слабо дрожат, словно каждый их шаг – последний. Меня передергивает, и я с удивлением чувствую, как по спине, несмотря на теплый день, пробегает холодок. В Аушвице и Биркенау я успела повидать многое, но ничего подобного не видела еще ни разу. Я видела отчаяние и безысходность, видела зарождение безумия, но чтобы лицо было лишено жизни настолько – такого я еще не встречала. Даже мертвец выглядит живее этих ходячих трупов.

– Это жертвы опытов, – шепчет девушка рядом со мной.

У Данки бледнеет лицо. У меня дрожат руки.

– Их пытают до смерти или пока они не превратятся в растения. – Она переворачивает очередную лопату грязи. – Когда опыты заканчивают, их отправляют в газовую камеру.[45]

В сравнении со всеми ужасами, которые мы наблюдаем ежедневно, всеми регулярными примерами, когда человеческое «я» вдребезги разбивается на наших глазах, этот выходит далеко за рамки всякого воображения. По виду этих фигур похоже, что дух, который вдохнул в их тела Господь, был высосан из них целиком и навеки. Они больше не люди, а женщинами или девушками они перестали быть давно. Такое можно увидеть только в кошмарном сне.

* * *

– Рена, у меня чесотка и еще жуткие ссадины – меня избили. Прошу, помоги! – умоляет жена моего двоюродного брата. Я смотрю на нее без жалости, без эмоций. Но я все равно должна помочь. Отворачиваться от родни не в моих правилах, несмотря на то, как эта женщина вела себя, когда мы с Данкой впервые приехали в Бардеёв. Она пригласила нас в дом и дала по печеньке и чашке чая, оставаясь при этом в банном халате и бигудях. Она все время нервно суетилась и всем своим поведением давала понять, что мы ей мешаем, а потом резко сказала, что у нее много дел, – нам, мол, пора отправляться. Она ни разу не спросила ни о наших родителях, ни о том, как идут дела у нас в ее городе. Она такая вся аристократка, такая богатая. А мы – нищие польские кузины, которых лучше никому не показывать, чтобы не стыдиться.

Из-за того инцидента в Словакии я не питаю к ней нежных чувств. Потом я слышала про скандал с ней уже в лагере. Ее застали на четвереньках внутри котла из-под супа – она вылизывала его, отдирала голыми руками все, что могло прилипнуть к стенкам, и чавкала как животное. Ее обнаружила эсэсовка и избила за омерзительное поведение.

Мне стыдно признаться, но я ей не доверяю и опасаюсь иметь с ней какие бы то ни было дела. Она не владеет собой, несмотря на весь свой гонор и высокомерие, – такие люди, как она, опасны в лагере. У меня ни малейших сомнений, что ради спасения своей шкуры она пойдет на все, а на меня ей вообще наплевать.

Но у нее на лице в самом деле чесотка. Если я ей не помогу, она умрет после ближайшей селекции.

– Если я достану тебе мазь, ты должна пообещать, что никому не скажешь, кто тебе ее дал, – говорю я. Мне не хочется встречаться с ней снова.

– Обещаю! Это всего один раз. Я никогда больше не буду к тебе приставать, только помоги сейчас.

Я черства, меня мало что волнует, кроме сестры и желания, чтобы мы с ней выжили. Родственница не предлагает мне свою пайку, которую нужно отдать старосте при обмене, и это приводит меня в полное недоумение, однако я не отказываю и ничего не говорю ей про хлеб.

Я несу блоковой старосте собственную пайку и покупаю мазь за всю свою еду. Я знаю, что, поменяй нас с родственницей ролями, она ни за что не отдаст за меня свой хлеб – она и для себя-то самой не хочет пожертвовать хлебом и ждет, что я сделаю это вместо нее.

Она выхватывает мазь у меня из рук и быстро прячет под подол.

– Спасибо, Рена.

– В будущем надо быть осторожнее, – предупреждаю я. Она исчезает в ночи. Я не чувствую себя благодетельницей и собой не горжусь. Все, что я чувствую, – это голод и то, что меня использовали, но я знаю, что, оглядываясь назад, никогда не пожалею о попытке помочь сестре двоюродного брата. В Биркенау мало чего можно избежать, но, когда я стараюсь соблюдать хоть какое-то достоинство, это мне помогает. Напоминает о доме.

По пятницам, накануне шаббата, к нам под двери порой приходили нищие из евреев. Мама поручала нам с Данкой набить соломой мешки, чтобы попрошаек можно было уложить на кухне. После шаббата маме приходилось сжигать солому, драить полы и кипятить простыни и наволочки от вшей и блох. Мы с Данкой не любили убирать после этих людей, но мама напоминала, что у тех тоже есть дети и что им просто меньше повезло, чем нам. То же касалось попрошаек из цыган и гоев. Ни один человек, пришедший под наши двери, не уходил с пустыми руками.

Это мамин завет: к любому относиться с состраданием.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Горизонт темнеет. Меняется ветер. Я втягиваю носом воздух. Пахнет отнюдь не грозовыми тучами.

Я чувствую, как отделяюсь от своего тела; такое порой случается, и я ничего не могу с этим поделать. Трубы дымят. Я вижу, как словно отступаю в сторону, но тело остается на месте. Слышу приближающиеся шаги. Мои глаза поворачиваются на звук, но разум остается неподвижным. У Хассе улыбка охотника, который поймал добычу и намерен сейчас освежевать ее живьем. В этом все ее отношение к нам: она безжалостна и способна без малейших колебаний свернуть шею любому.

Она взмахивает рукой в направлении серых туч, покрывающих унылое небо.

– Глянь – вот так горят французские модели евреев!

Какой ты, для нее не имеет никакого значения. Будь ты красивым, богатым, умным – какая разница? Если ты при этом еврей, ты ничто! Она постоянно глумится над нами, радуется нашей беде. Ее жестокость непостижима. Она продолжает свой путь вдоль ряда, с улыбкой пересчитывая нас, – садистка, ради забавы втыкающая свой словесный нож в каждое из наших сердец.

* * *

Мы работаем на новых блоках – выгребаем из глубокой ямы песок и просеиваем. Для нас это старое, знакомое занятие – лопата, сито. Наши руки огрубели. Они теперь не стираются до крови от долгих часов работы; кровь может иногда пойти – из пореза, когда перебрасываем кирпичи. Но сейчас мы занимаемся этим не так часто, поскольку нам подыскали другую работу. Мы грузим песок в тележки и катим их к зданию, которое ближе к мужской бригаде, чем к нашей. Здесь есть специальные колеи для тележек, так что катить их – не такое жуткое занятие, как в прошлом году. Но все равно нелегкое, и когда я везу песок к месту назначения, то думаю, что едва ли эта задача была бы нам под силу, если бы нужно было толкать тележки по бездорожью, в гору и в колодках на ногах.

Мы уже видим мужчин, роющих траншею для трубы. Эмма сейчас надзирает за группой просевки, и чем больше мы от нее удаляемся, тем ближе оказываемся к месту, где мы с мужчинами можем слышать друг друга. Никаких эсэсовцев вокруг не видно. Редкий, драгоценный момент.

– Есть кто-нибудь из Польши? – спрашивает один из копающих мужчин. Мы выгружаем песок в кучу рядом со зданием.

– Мы с сестрой, – шепчу я в ответ. Шепчу украдкой. Никто из других девушек – а они могут быть из Голландии, Франции, Германии или бог знает откуда еще – не обращает внимания на наш обрывочный разговор.

– Вы откуда?

Тележка выгружена. Ухватившись по бокам, мы катим ее назад к грудам песка и вновь нагружаем. Наполнить тележку – дело небыстрое. Мне жарко, и я не могу понять, отчего дрожу – от теплой погоды или от волнения. Мне не терпится продолжить разговор с этим незнакомцем по ту сторону ограды, не терпится узнать, как его зовут, где он родился, спросить о его семье…

Я гоню мысли о нормальной жизни туда, где им место, и ковыряю землю, которую нужно просеять от камней. Данка что-то медлит, и я удваиваю свои усилия, чтобы каждые пару минут загребать лопату-другую и с ее стороны.

– Берите эту тележку, – распоряжается Эмма. Я хватаюсь сбоку, следя за тем, чтобы сестра тоже смогла за нее взяться. Мы катим ее в сторону мужской бригады и затем начинаем выгрузку. Мои глаза осматривают местность в поисках эсэсовцев.

Наконец я могу ответить:

– Тылич, рядом с Крыницей. – Мы вгрызаемся в землю. Кажется, что звук лопат, скребущих грязь с камнями, стал громче. Они тоже вовсю орудуют лопатами. Мы молчим, от этого окружающий шум усиливается.

– Краков.

Мы копаем. Они копают. Но тут появляется эсэсовец.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Штубные еще орут и колотят по полкам, а я уже успела посетить уборную – сегодня мне не терпится выйти на работу. Под рдеющим на заре небом мы доедаем свой кусочек хлеба с чаем. Дни становятся длиннее, от этого на сердце полегче, но есть и оборотная сторона: чем дольше солнце на небе, тем дольше нам приходится работать. На сон остается лишь небольшой отрезок времени, втиснутый между поверками. Данка стоит, обхватив себя руками.

– Рена, мне холодно.

– Солнце уже скоро взойдет.

– Нет, в смысле меня знобит. – Я замечаю толстую корку на ее опухших губах.

– Что у тебя с губами?

– Не знаю. – Она трогает губы. – Жутко хочется пить.

Я подношу руку к ее лбу.

– Ты вся горишь, – говорю я, стараясь погасить нарастающий испуг и тревогу.

Она кивает.

– У тебя тоже на губах корка.

Я касаюсь губ и чувствую под пальцами хлопья кожи. Кладу руку на лоб и убеждаюсь, что все в порядке.

– У тебя температура? – спрашивает Данка.

– Нет. Мы так много работаем и так мало едим, что организму приходится дополнительно трудиться, чтобы себя согреть, – лгу я сестре… да и себе тоже.

Она действительно горит, ее лоб слишком теплый для прохладного утреннего воздуха. Она больна.

Я не говорю об этом открытии вслух, лишь мысленно отмечаю его для себя. Я могу быть начеку, когда речь идет об эсэсовцах и зеленых треугольниках, селекциях и собаках, но болезнь – это то, что предусмотреть невозможно. Она застает тебя врасплох, какие бы меры ты ни предпринимала. Это наша вторая весна. Про первую я почти ничего не помню, да и не хочу помнить. Но я все равно пытаюсь выудить из памяти любое всплывающее воспоминание о первом лагере, найти подсказку о заболеваниях, характерных для этого времени года. На ум приходят лишь клопы и их зудящие укусы; еще комары, тучами наводнившие лагерь прошлым летом. С тех пор столько всего переменилось, что трудно выделить хоть один фактор, чем-то выделяющийся на фоне остальных, и я начинаю опасаться, что в прошлом ответов мне не найти.

Мы шагаем за Эммой к нашему песку. Меня вдруг охватывает страх, что все это было иллюзией. Сегодня никакого вчерашнего доброго поляка из Кракова там не будет. За ночь могло произойти сколько угодно всего. Может, его уже нет в живых, или их команду перевели на другой участок. Моего друга больше нет. Я вцепилась в мешковину своей робы. Тревожные мысли роятся в моем мозгу без видимой причины, без всякой логики. Мы умрем. Передо мной разверзается яма. Страх гонит меня в ее распахнутые челюсти. Мы умрем не от газа после селекции, а в лазарете. Что хуже? Надежда, которая держала меня, заряжая силой и энергией, теперь, кажется, вытекает через пальцы рук и ног, через уши, высыхает вместе с другими жидкостями моего организма. Мы шагаем к песку. Я тупо смотрю перед собой.

И тут я вижу их. Они работают там же, где и вчера. Яма исчезает. Мы снова целы-невредимы. А вдруг нет? Но у Данки температура. И она поднимается.

Мы катим тележку к зданию. Когда мы начинаем разгрузку, я замечаю того высокого тощего парня и его друга пониже. Солнце лупит по нашим лысым головам, умеряя озноб, вызывающий у Данки дрожь между лопатками. Она слишком сильно потеет. В полуметре от меня на землю падает камень. Не прекращая работу, я мысленно отмечаю это место. Тележку мы уже вот-вот разгрузим. Эсэсовцев не видно. Я сосредотачиваюсь на работе. Я делаю шаг в сторону камня, но копаю, копаю. Еще пара секунд, и тележка пуста. Копаю, копаю. Быстро наклоняюсь и накрываю записку рукой. Крепко сжимаю пальцами бумажку, обернутую вокруг камня, а сам камень остается на месте. Мы становимся по бокам тележки. Готовимся катить. Эта подготовка занимает секунду, даже долю секунды, и в эту самую долю – пока мы еще неподвижны – я успеваю быстро поправить туфлю и засунуть записку под ногу. Покатили.

Время после обеда еле тянется. Данка потеет. Должен же быть хоть какой-то выход. Утренние страхи улетучились. Сейчас не время терзаться мыслями о смерти. Мы живы, и все, что я могу, – это постараться продлить это состояние.

– Кончай работу! – Мы быстро кидаем лопаты в сарай и строимся. – Шагом марш! – Мы шагаем в лагерь. – Выше го́ловы! – Мы задираем подбородки и маршируем, старательно поднимая ноги, словно это наша гордость – быть рабами Третьего рейха. Единственное, чем можно гордиться, – это что сегодня мы не несем ни одного трупа. Сегодня все смогли пережить нацистские хлысты и сапоги, однако тайный враг – болезнь Данки – с нами.

Завтра – если за ночь ничего не случится – мы с Данкой вернемся к Эмме, как мы делаем это ежедневно уже многие недели, месяцы, больше года. В нашей завтрашней бригаде мы никого не узнаем, как не узнали и в сегодняшней. Мы не обращаем внимания на лица. Наш способ выжить – игнорировать временное, и мы давно перестали искать глазами тех, кто работал в нашей бригаде вчера или позавчера; это бессмысленное, тщетное, гнетущее занятие. Их не существует.

После поверки мы с Данкой берем свой хлеб и с волнением разворачиваем записку от мужчины из той бригады: «Я Хенек. Моего друга зовут Болек. А вас?»

– Как думаешь, какому из них я нравлюсь? – спрашивает Данка.

– Смотрите-ка на нее, одна мысль о флирте с парнем в лагере – а вся уже раскраснелась, – подтруниваю я над ней, а сама боюсь, что раскраснелась она вовсе не от любви. – Пойду к блоковой, попробую раздобыть клочок бумаги, чтобы ответить. А ты жди здесь.

В 12 лет я болела тифом, и я помню его симптомы. Хотя в лагере это самая распространенная зараза, не считая чесотки, у Данки не тиф. Но что именно, как зовут этого врага, я не знаю. Я оставляю Данку в блоке, передо мной сейчас три задачи: достать клочок бумаги, разузнать, нет ли в лагере эпидемии, и попробовать найти на земле хоть крошку съестного. Когда у меня остаются силы, я трачу их на прочесывание территории, чтобы достать какой-нибудь еды.

Я незаметно прокрадываюсь темными закоулками и миную кухню, приведя в боевую готовность все органы чувств. Когда глаза и ноги уже начинают отказывать от усталости, я, наконец, вдруг примечаю в грязи картофельный очисток. Я хватаю его – и стрелой назад, к стенке. Это совсем маленький кусочек, едва на один зуб. Я разглядываю его, прикидывая, в каком месте лучше разделить пополам. В итоге вонзаю ноготь в мякоть и провожу точную линию. Я захлебываюсь слюной, но не позволяю себе откусить даже самый краешек, пока не поделюсь с сестрой.

Вернувшись, я иду к блоковой. Она, кажется, сегодня в хорошем настроении.

– Смотри, не попадись, – она протягивает клочок бумаги и огрызок карандаша.

– Можно кое о чем спросить? – Я решила, что попытаться стоит. Ведь если кто и знает, что происходит в лагере, то это блоковая староста.

– О чем? – Похоже, она не возражает против моего вторжения в ее досуг.

– Нет ли сейчас в лагере болезни, от которой жар и корка на губах?

Она направляет на меня пристальный, настороженный взгляд.

– Болотная лихорадка, малярия, – говорит она и захлопывает дверь у меня перед носом.[46]

Царапая наши имена в записке Хенеку и Болеку, я обдумываю ее слова. Потом покрепче оборачиваю записку вокруг камешка и прячу под подол до завтра. Забравшись на полку, я протягиваю Данке жалкий очисток, и мы принимаемся есть, откусывая по капле, чтобы увеличить его и сделать вкуснее. Данка меня благодарит.

Как хотелось бы мне сделать больше! Позаботиться о ней как следует, накормить куриным бульоном, дать много питья, обеспечить постельный режим – все то, что нам здесь недоступно. Ее глаза блестят в темноте, как стекло. Мое беспокойство нарастает. Диагноз, который я узнала от блоковой, отнюдь не оптимистичен. Данке я ничего не говорю, но слышала, как об этом шепчутся в лагере. Комары этой весной просто кошмарны, а болота, на которых мы живем, превращают наши тела в комариный банкетный стол. Они высасывают нас, и их ничем не одолеть. Осаждаемые ими и вшами, мы слишком ослабли от голода, чтобы препятствовать их пиру. Я засыпаю, чувствуя, как через мои собственные мышцы тихим медленным спазмом прокатывается волна озноба.

Камень опускается рядом с Хенеком. Он запросто поднимает его и, ничего не боясь, бросает взгляд на записку. Потом подталкивает друга. Мы продолжаем копать. Эсэсовцев поблизости нет, так что мы замедляем разгрузку тележки, чтобы улучить хоть немного лишнего времени на разговор.

Они тоже копают. Я очень встревожена Данкиным здоровьем и в тот момент как раз задаюсь вопросом: может ли нам хоть кто-то помочь?

Словно прочтя мои мысли, Хенек спрашивает:

– Мы можем вам чем-нибудь помочь?

– Мне кажется, у сестры малярия. – Я не уверена, стоит ли мне продолжать.

Я бросаю вокруг быстрый взгляд: никто не может нас подслушать. Моя лопата ни на миг не прекращает свое движение.

– Наверное, будь у нас томатный сок и ломтик лимона, мы сняли бы корку с ее губ. Сбили бы жар. – Мне удалось невозможное: я без остановки произнесла целую фразу.

Камни и металл царапают друг о друга с раздражающим скрежетом. Я могу часами повторять это движение без устали и боли в мышцах – копать, копать. Мы работаем, не прерываясь ни на секунду. Отправляемся за новой порцией. Я работаю вдвое быстрее в надежде успеть привезти еще одну тачку песка, прежде чем мужчины уйдут или наступит вечер. Меня колотит нервная дрожь. Эмма жестом показывает – везти тачку.

– Поторопитесь! – командует она. Мы катим тележку по колее. Мы принимаемся за разгрузку с опущенными головами, не глядя на мужчин.

– Вам нужен хинин. – В его голосе я слышу надежду.

– Да, конечно… – Я уже давно не питала хоть какой-то надежды. Он копает. Мы копаем. Солнце клонится к горизонту. Тележка почти пуста. Мы завершаем свою задачу и готовимся катить тележку отсюда, от этих мужчин к просевщикам и Эмме.

– Не волнуйся, Рена, – слышу я перелетающий через ограду голос и хватаюсь за него, как за спасательный плот в рассвирепевшем море. Я почему-то верю, что Хенек не знаю как, но поможет, и мне хотя бы на время становится легче дышать.

Корка у Данки на губах теперь еще хуже, но жар немного спал. А вдруг непостоянство температуры – одна из опасностей малярии? Все утро до самого обеда мы копаем и сеем, а тележек не возим. Мне хочется заорать, чтобы Эмма дала нам тележки, но остается лишь сеять, сеять, сеять. Правда, это значит, что накопится много песка, а завтра его надо будет возить, но с другой стороны – тогда и надзор будет строже, поскольку тачки катать станет больше групп. Обед как начинается, так и заканчивается. В моей миске попадается мясо. Я откусываю половину, а остальное отдаю Данке.

– Это свинина?

– Ешь. – Я отказываюсь отвечать на ее вопрос. Это мясо, а остальное неважно. Похоже, дела на войне идут неплохо.

После обеда мы снова копаем и сеем. Тачки стоят без движения.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы строимся на поверку, допивая чай и доедая припасенный с вечера хлеб.

– Данка, как ты?

– Лучше. – Она спокойно прихлебывает. Изумленно водит глазами по сторонам. Вокруг тысячи девушек и женщин тоже держат чашки с недочаем и жуют вечерний хлеб – медленно, тщательно, пытаясь растянуть. Лагерь набит до краев. Я никогда не видела столько женщин сразу, мне даже примерно не прикинуть, сколько их. Поверка занимает вечность.

Наконец мы шагаем за Эммой.

– За тележки! – первым делом командует она нам. Солнце только начинает подниматься из-за горизонта. Вокруг нас разливается золотое сияние, а там, где еще недавно была ночь, появляются свет и тени. Мы с Данкой быстро занимаем свои места по бокам тележки и толкаем ее в сторону мужской команды. Мимо проходит эсэсовец. Не успевает он повернуться к нам спиной, как у моих ног приземляется камень. Я непринужденно наклоняюсь, поправляю туфлю и вновь взмахиваю лопатой, помогая убрать песок, который мы вчера просеивали. Рука с запиской вцепилась в лопату. Этот кусок бумаги крупнее, чем обрывок, который бросила им я, а сейчас еще очень рано… и где лучше держать эту записку до конца дня – в руке или под одеждой? В туфлю на целый день ее не положишь, туфли недостаточно надежны, так что я все еще не решила, что делать. Под одеждой или в руке? Куда же ее деть? Мои руки вспотели, и лопата скользит, когда я черпаю песок и бросаю его в растущую кучу. Я быстро прячу записку под подол, не имея ни малейшей возможности ее прочесть.

Долгий день, долгая поверка, но наконец мы входим в блок, и нам даже больше не терпится прочесть записку, чем приняться за хлеб. Заметно, что ее писали в большой спешке. «Рядом с вашей бригадой трубы. В земле – пять шагов от труб – завтра». Я не верю своим глазам.

Весь день мы поглядываем на трубы. Я вижу, что в пяти шагах от трубы небольшой бугорок земли, но нужно терпеливо ждать. Я слежу за солнцем, когда оно начнет клониться к закату. Наши с Данкой действия должны быть согласованы безупречно. Я киваю Данке. Мы медленно, потихоньку работаем, удаляясь от основной группы и приближаясь к трубам. Вскапывая землю, мы набираем грязь в лопату и несем ее к просевной сетке, с каждым разом на шаг ближе к трубам. Эсэсовцев поблизости не видно. Я подмигиваю, и Данка начинает энергично махать лопатой, взрыхляя землю и одновременно прикрывая меня своим телом, чтобы никто не видел, чем я занимаюсь. У нее отлично получается изображать усердную работу, и под ее прикрытием я получаю возможность забрать зарытый клад. Я быстро привязываю бутылку томатного сока под куртку, к другому концу веревки, на которой висит моя миска. Еще там есть завернутый в тряпку лимон и, к моему огромному удивлению, таблетки. Все это вместе с запиской я прячу под подол.

– Они достали нам хинин, – шепчу я Данке. Она возвращается к работе с двойным усердием. Я не ожидала, что будет столько всего, и мне некуда все это спрятать – кроме подола, у меня ничего нет.

– Быстрее! – шепчет Данка, а сама копает, копает. Очень непросто так пристроить таблетки, чтобы они стали плоскими и эсэсовцы не заметили их под одеждой. Я молюсь – хоть бы ничего не выпало.

– Готово. – Мы торопливо окапываем это место, маскируя тайник.

– Кончай работу! – командует Эмма. У нас по коже от страха ползут мурашки. Мы прекращаем копать и изо все сил стараемся ничем не выдать свое беспокойство. Поднимаем взгляд на Эмму.

– Стройся! – командует она.

Мы несем последнюю порцию земли к просевочной сетке, и, когда прячем лопаты в сарай, я бросаю на Данку быстрый взгляд.

Моя душа гордо улыбается при виде ее светящегося лица. Она с честью выполнила все свои задачи и, невзирая на хворь, вела себя сегодня более чем мужественно.

– На, прими одну сейчас. – Я тайком сую ей в руку таблетку.

– Шагом марш! – Сердца у нас колотятся так громко, что наши грудные клетки могли бы, пожалуй, послужить метрономом для оркестра. Нам продолжает везти, и селекций не было уже пять дней. Мы идем в блок, хватаем хлеб и занимаем места на полке. Под прикрытием одеяла я даю Данке сок и лимон.

– Ты тоже бери, – предлагает она. – У тебя тоже корка на губах.

– Нет, Данка. Больная у нас ты.

– Рена, я не возьму это для себя одной. Тебе тоже нужно.

– Это будет пустой тратой. Не стану я брать.

Она делает небольшой глоток из бутылки и не спеша высасывает из лимона немного сока.

– Натри губы лимоном. – Я показываю ей как. Витаминный сок из живого плода может свести корку.

Данкины губы меняются на глазах: коричневая корка, образовавшаяся на них несколько дней назад, исчезает.

– Намажь хотя бы кожурой. – Она протягивает мне кусок. Я тоже привожу губы в порядок. Вкус у кожуры резкий и горький.

– Чтобы организовать такую посылку, наверняка надо человек двадцать, – шепчу я.

– Прочти записку, – напоминает мне Данка.

– Хинин три раза в день, – читаю я тихим голосом. – Поглядывайте на трубы. Если бугорок, значит, что-то для вас. Через пару дней будет еще сок. Выздоравливайте. Любим, Хенек, Болек. (Болеку нравится Данка, а мне ты.)

Данка вспыхивает и хихикает. Так непривычно слышать здесь настоящий смех.

– Спасибо, Господи, что снова нас спас, – шепчет Данка и, засыпая, сжимает мою руку.

Утром Данка допивает томатный сок и ест кожуру. Я скармливаю ей таблетку и думаю в дальнейшем давать ей по таблетке за едой, пока они не кончатся.

Я качу тележку в сторону мужчин, проверяю взглядом ландшафт и подбрасываю написанное ночью послание: «Спасибо вам! Данке уже гораздо лучше. Bög zapłać. Да вознаградит вас Бог. Любим. Рена и Данка». Кроме этих слов, у нас нет ничего, чтобы отплатить Хенеку и Болеку. Возможно, наша любовь послужит той таблеткой, которая поможет выжить им. В этом месте нельзя скупиться на выражение теплых чувств и благодарности. Не скажешь эти слова сегодня – другого шанса может не быть.

В следующие пару недель бугорок в грязи у труб появляется трижды. Под ним всякий раз томатный сок, лимон и любовная записка от Хенека и Болека. И однажды еще порция хининовых таблеток. Но в один прекрасный день, придя с тележками к грудам песка, мы видим, что за оградой больше никто не работает. Наши спасители исчезли из поля зрения, но в сердцах остались навсегда. Мы больше никогда их не встречали. Но вспоминаем о них часто.

* * *

– Рена?

Я оборачиваюсь и вижу знакомое лицо из прошлого. Мои мысли беспорядочно скачут в вихре воспоминаний. Это кто-то из нашей деревни, кто-то из гоев.

– Манка? – спрашиваю я глядящее на меня лицо.

– Рена! Как у тебя дела?

– Я жива. Как ты здесь очутилась? – Я смотрю на ее треугольник. Цвет политзаключенного, но что-то мне с трудом верится. Наверное, болтала все подряд, не думая; за ней это еще в Тыличе водилось. Во мне растет подозрительность: у нее этот дикий взгляд, который нередко встречаешь тут, за этими заборами. Она повредилась умом. Я решаю вести себя осторожно.

– Я видела, как убили твоих родителей, – говорит она как ни в чем не бывало. – Было так. Они вернулись в Тылич. Этого не стоило делать. Однажды немцы решили собрать всех оставшихся евреев, человек восемь, и построили их на рыночной площади… – Какая равнодушная у нее интонация! – Потом их за руки привязали к телеге и гоняли лошадей по кругу, пока не умер последний. – Она словно алфавит пересказывает.

– Извини… – Я поворачиваюсь уходить, но ее голос летит следом.

– Они жутко кричали, чтобы мы помогли им, но никто не мог ничего поделать. Они очень страдали. Им не стоило возвращаться, но ведь это все равно ничего бы не изменило. Если кто не умер, то он здесь!

Пробираясь по грязи, я пытаюсь скрыться от ее голоса, ее богомерзкого голоса. «Я тебя ненавижу! – хочется мне заорать ей в лицо. – Ненавижу!»

Образ, который я так лелеяла, начинает распадаться. Трещина – длинная и глубокая – шрамом проходит через терпеливое, нежное лицо моей матери. Я, словно каменщик на ремонте крепостной стены, немедленно латаю прореху, замазываю цементом свою память. Мама ждет нас. Они оба ждут нас на ферме. Они целы-невредимы. Это весь остальной мир в опасности. Манка лишилась рассудка, говорю я себе. Ее там не было. Она сумасшедшая. Она повредилась головой, повторяю я про себя вновь и вновь.

Передо мною во все стороны простираются ограды Биркенау. Близко я не подхожу, чтобы меня не застрелили, а просто стою, вглядываясь в вольные просторы своей родины. На моих щеках нет слез, я слишком обезвожена, чтобы плакать, но глаза болят, словно слезы бегут и бегут.

Порой у меня появляются серьезные сомнения в том, что они живы, а иногда я чувствую, будто они рядом. Я слышу запах мамы, ощущаю ее прикосновения. Я не вижу маму, но знаю, что она здесь. В минуты здравого смысла и ясной головы я понимаю: незримое присутствие означает, что ее больше нет, но потом мое спутанное сознание заволакивает правду пеленой тумана. Когда живешь с затуманенным рассудком, меньше боли, поэтому я не позволяю себе размышлять слишком здраво, если речь не идет о спасении наших жизней.

Аушвиц-Биркенау не оставляет времени для здравых размышлений. Но клятву Данке я давала в минуту ясного сознания. Разве смогла бы я с затуманенным умом сказать: «Моя рука – это Талмуд, а наши родители стоят здесь, перед нами». А сказала я это так, будто они уже на небесах – невидимые существа, присматривающие за нами. Следовательно, в то мгновение я знала, что их уже наверняка нет, но я редко позволяю себе такие мысли. Два состояния моего рассудка живут в симбиозе, и до тех пор пока эта логика никому не мешает, обе сферы имеют право на существование.

Я отвергаю Манкин рассказ об их смерти. Мама с папой живы и ожидают нас в Тыличе, а мама – это теплое, незримое присутствие, хранящее и направляющее нас. Вот какое дело. И наплевать, если эта логика кому-то неясна, главное – она ясна мне.

Утром мы обнаруживаем, что в команде у Эммы с нами будут работать 50 женщин средних лет. Мы изумленно разглядываем их, словно это пришельцы из иных миров. Странно видеть здесь женщин за сорок: всех, кто старше тридцати, обычно сразу отправляют в газовую камеру. Однако вот же – на нас смотрят 50 женщин, похожих на наших матерей.[47] На их милых, начинающих стариться лицах страх и смятение – чувства, которые это место нагоняет на всех нас. Наверное, они думают о собственных дочерях, сыновьях и внуках. Я не могу отвести взгляд от их лиц. Невозможно смотреть на старших женщин без платков на лысых, как у нас, головах. Я на миг задумываюсь о том, что чувствовала бы мама, если бы ее принудили показаться на людях без парика или платка.

– Данка, гляди-ка! – указываю я на одну из женщин в строю.

Данка открывает рот от изумления.

– Как она похожа на маму! – Мы сжимаем друг другу руки и улыбаемся незнакомке. Она улыбается в ответ.

Я снимаю с головы платок, подхожу к этой женщине, так похожей на мою мать, и протягиваю его ей.

– Сегодня вам пригодится платок, нужно защитить голову от солнца.

– Я не могу его принять, – произносит она, запинаясь.

– Вы должны. Я не надену его. – Я отхожу, сильно щурясь на солнце.

– Шагом марш!

Мы строем выходим из ворот. Оркестр фальшиво наигрывает польку. Некоторые девушки изумленно пялятся на нашу команду. Они с разинутыми ртами смотрят, как старшие женщины строем шагают на работу. За нами тянется безмолвный шлейф невидимых слез, которые эти девушки льют, вспоминая собственных матерей и молясь, чтобы тех не постигла такая же участь.

* * *

Идет второй год, и нас теперь здесь столько, что за каждым подразделением (commando) надзирает только один эсэсовец. Коммандо поделены на бригады, в каждой бригаде своя капо. Эсэсовец не может постоянно стоять над нами, поскольку ему нужно следить и за другими бригадами.

– 1716! – выкрикивает Эмма. Не прекращая копать, я поднимаю голову, чтобы узнать, почему Эмма выбрала именно мой номер. – Подойди. – Я опускаю лопату и настороженно подхожу к postenkette[48].

– Встань здесь, у канавы, и приглядывай. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Я отойду в уборную, но меня не будет дольше, чем обычно. – Я киваю, понимая, что у нее там встреча с мужчиной. – А ты стой здесь и внимательно смотри по сторонам, влево и вправо, и если кого-нибудь увидишь, хватай лопату и работай. Если спросят, скажи, что я в уборной.

Я киваю.

Я стою над своей сестрой и остальными членами нашей коммандо и смотрю влево и вправо. Мой взгляд падает на старших женщин, а потом я снова смотрю влево и вправо. Солнце печет наши головы. Я вытираю пот с глаз. Женщина в моем платке поднимает взгляд на меня, щурясь на злом солнце. Невыносимо смотреть, как им приходится столь тяжко работать – часами, без передышки. Эти женщины так похожи на наших мам, а после обеда у них не было ни секунды, чтобы остановиться и перевести дух.

– Почему бы вам не сесть и не посидеть? – приходит мне в голову мысль. – Отложите лопаты и передохните, пока я тут стою. – Все стоят и смотрят на меня. – Ну же! Я увижу, если кто-то будет подходить.

Одна за другой они присаживаются – кто на корточки, кто на колени. Женщина, похожая на нашу мать, улыбается. Я смотрю влево. Умиротворенность сидящих девушек и женщин дарит мне минуту утешения. Я смотрю вправо. Пыль оседает вокруг их ног и рук. На головах блестят капли пота, и мне видно, в каких местах солнце успело обжечь их нежную кожу. Я смотрю влево. Я смотрю вправо. Но назад-то я не смотрю.

– Что тут происходит?! – Откуда ни возьмись лошадиный галоп. Я не успеваю ничего понять, как эсэсовец уже спрыгивает с коня и бросает меня наземь. Он принимается яростно пинать меня. Я закрываю лицо.

– Где капо? – орет он, с размаху всаживая носок сапога со стальным наконечником мне между ребер.

Я вскрикиваю от удара в живот.

– Она в уборной!

Пинок в лицо. Изо рта начинает хлестать кровь.

– И ты даешь им отдыхать? – И снова в живот, и снова между ребер. – А тебя поставили надзирать? Лгунья! – И снова по спине, и снова по лицу. – Грязная scheiss-Jude! Mist biene! Вас всех надо убить!

Я за кровью ничего не вижу. Он лупит меня, словно я гнилой овощ на компост, но я не собираюсь плакать или просить пощады.

Девушки и старшие женщины усердно трудятся, копают, просевают, бросают лопатой грязь, пытаясь не обращать внимания на мои стоны и мычание.

Прибегает Эмма.

– Что такое?

– Где ты была? – орет он.

– В уборной, господин офицер!

– И ты оставила еврейку смотреть за другими еврейками? Шлюха! Тупая сука! Доложишь, что она дала бригаде отдыхать!

– Jawohl, господин офицер.

– И доложишь лично начальнице Дрекслер!

– Jawohl!

– В следующий раз хорошенько подумаешь, прежде чем отправляться на блядки.

Теперь меня лупит Эмма.

– Скотина! А ну марш работать!

Ее удары не так болезненны, как жестокие пинки эсэсовца, но они подрывают оставшиеся у меня к ней человеческие чувства. Я плетусь, волоча ноги, стараясь стать невидимой в надежде, что он не станет снова меня избивать, что он уже устал от столь серьезной физической нагрузки в такую жару. Конь, цокая копытами, уносит его прочь. Данка вставляет мне в руку лопату. Ладонь у нее как лед. Я принимаюсь вслепую копать, не в состоянии за кровью и слезами отличить землю от неба.

Мы трудимся молча, торопясь. Всех трясет от страха. Мы не прерываемся ни на миг, не нарушаем ни на секунду ритм работы.

– 1716! – Я оборачиваюсь на голос Эммы, но лица ее не вижу.

– Вот тебе.

Я пытаюсь уклониться от удара, но вместо этого получаю в руку тряпку.

– Вытрись. – Не произнеся больше ни слова, Эмма возвращается на свое место.

Я опираюсь на лопату и быстро стираю с глаз и с лица грязь и кровь. Всхлипы в грудной клетке болью отдаются в ушибленных ребрах. Я чувствую себя бестолковой, никчемной mist biene[49], правильно меня называют. Я изо всех сил стараюсь вернуть самообладание. Внутри все кипит. Вены на висках пульсируют. Во рту ноет. Я не могу плакать – но не только из-за работы, а из-за боли. Каждый всхлип – жуткая боль. Вместо этого я думаю об Эмме. Хоть она меня и била, она делала это, чтобы спасти свою шкуру, а вот тряпка говорит больше, чем любые ее слова, что бы она ни сказала. Я сосредотачиваюсь на лопате и Эмме, пытаясь этими думами прогнать боль.

Все послеобеденное время женщина, похожая на маму, поглядывает на меня. Эмма сквозь пальцы смотрит на то, что я не могу работать с обычным усердием. Она щелкает хлыстом над нашими головами и ведет себя жестко, но на пекле бригада работает медленно, а старшим женщинам этот труд не под силу. Я сношу боль, насколько могу, но мне тяжело дышать и выпрямляться в полный рост. Наконец наступает время возвращаться в лагерь. Два километра маршем – уже само по себе мученье, при каждом вдохе в груди перехватывает, словно в легкие вонзается нож.

Снаружи играет оркестр, но внутри я пережила уже сотню смертей и слышу лишь погребальную песнь: для меня все кончено. Эмма стоит сбоку от оркестра, пока ее подразделение проходит в ворота.

– Жди здесь. – Эмма вытаскивает меня из строя. Я ловлю Данкин взгляд. В нем беззвучное прощание. По-моему, оркестр играет отвратительно. Все кричит во мне от боли, но я должна стоять, сознавая, что через пару часов меня уже не будет в живых, что, когда сестра шла через ворота ада, я видела ее в последний раз, сознавая, что я не сдержала обещания и бросила ее. Я не смею пошевелить усталыми ногами. Не смею повернуть голову. Я смотрю, уставившись, как одно за другим подразделения входят строем в лагерь, но мои глаза не фиксируют отдельных лиц. У кого еще остались какие-то силы, те замечают, что я тут стою, но на второй взгляд сил нет уже ни у кого. В их сознании я обречена, очередная узница в ожидании казни. Им не нужно напоминать о хрупкости наших жизней.

Впервые за 16 месяцев я жалею, что не стою на поверке, рядом с сестрой – ведь это, по крайней мере, означало бы, что я жива. За началом пересчета я наблюдаю с другой стороны ворот. Отделившись от тела, я разглядываю человеческое море, обреченное на каторжное рабство, и жалею, что я не среди них.

В небе стемнело. Я стою одна-одинешенька. Даже оркестр меня покинул. Дверь конторы открывается, и оттуда выходит Эмма. Ее голова освещена лучами сзади. Они окрашивают ее волосы в цвет седины.

– Отправляйся в лагерь, – говорит она как ни в чем не бывало. Я нерешительно трогаюсь с места, опасаясь, что она шутит.

– Hau ab! – командует она. И вполголоса добавляет: – И чтобы завтра после поверки ко мне.

– Так точно, Эмма! Обязательно, Эмма!

Пройти в эти ворота, исчезнуть в лагере, влившись в ряды попранных женщин, – я на это даже надеяться не могла; быть среди пересчитанных на следующей поверке, быть живой.

Данка стоит у блока, ожидает с заплаканным лицом.

– Рена? – Мы сжимаем друг друга в неистовых объятьях. – Я была абсолютно уверена, что тебя больше нет, – рыдает она.

– Меня уже и не было. Но Эмма спасла.

– Как?

– Не знаю. – Я, конечно, догадываюсь как, но Данка слишком невинна, чтобы об этом знать, да это выходит и за рамки моего воображения: чтобы рейхсдойче платила собой за еврейку вроде меня… Но что еще Эмма могла им предложить?

В Биркенау, может, и нет праздников с сувенирами и танцами, но когда кто-то возвращается к своим любимым, – само по себе редчайший подарок в этих стенах. И это касание смерти не подавляет меня, а, напротив, воодушевляет.

– Надо подумать, как организовать платки для старших женщин в бригаде.

– Рена, ты избита. Тебе нужно лечь.

– Если я смогу помочь этим женщинам, мне станет лучше.

Мы принимаемся ходить от блока к блоку, говорить с блоковыми старостами, со штубными, с другими узницами, рассказываем о женщинах и умоляем помочь нам с платками, чтобы те могли хотя бы защититься от солнца.

– Они не вынесут жары, – говорю я. – Взгляните, как меня избили только за то, что я дала им чуть-чуть передохнуть. Они ровесницы наших матерей, и они не выживут, если мы хоть как-то не поможем.

Все, у кого есть платки, жертвуют их на наше дело. С мокрыми глазами они отдают нам с Данкой свои платки в память о собственных мамах, которые теперь лишь воспоминания в пепельном воздухе. Всего мы собрали десять платков.

– Я искала тебя. – Женщина, похожая на маму, подходит ко мне, пока я собираю платки.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я.

– Это я должна тебя спрашивать. Я хочу кое-что тебе дать. Прошу, возьми. – Она протягивает мне пайку.

– Нет, не могу. – Я трясу головой, отпрянув от ее жеста.

– Ну пожалуйста, ты такая молодая. Я хочу, чтобы ты жила, – просит она.

– Вам этот хлеб завтра пригодится. Приберегите его и съешьте утром. Снова будет жара. Теперь у вас есть платок. Вы сможете жить. Знаю, сможете. Вот, мы с сестрой собрали еще платков, чтобы ваши подруги надевали их на солнце. Все наладится, вот увидите!

– И ты можешь так говорить после того, как тебя избили?

– А, это? В следующий раз буду аккуратнее, буду смотреть на все четыре стороны… Увидите, здесь не так уж плохо, – лгу я в глаза матери. – Съешьте этот хлеб и запейте чаем, сделайте это для меня. Прошу, попытайтесь жить… Вам дали чай?

– Да. Подруга сторожит его в блоке. Я выпью чай, но хлеб есть не стану. Возьми его, он мне не нужен.

– Я не могу его взять. Это как отобрать хлеб у собственной мамы.

– Твоя мама хочет, чтобы ты взяла ее хлеб, чтобы ты жила за нее.

У меня в глазах начинает щипать.

– Извините. Спасибо, но я не могу это принять. Прошу. Обещайте, что съедите этот хлеб. – Я беру ее руку и крепко сжимаю ее ладонь вокруг корки, цена которой столь велика, что многие стали бы за нее драться.

– Как тебя зовут?

– Рена.

– Ты хорошая дочь, Рена. – Она улыбается, глядя мне в глаза. – Знаю, что это маловероятно, но я теперь буду молиться, чтобы ты, когда окажешься на воле, познакомилась с одним из моих сыновей. Он стал бы тебе хорошим мужем. А если ты его не встретишь, то чтобы Бог послал тебе мужа такого же хорошего, как мои сыновья, и чтобы вы с ним жили счастливо.

Наши руки медленно разъединяются, и она отходит, а я остаюсь стоять в ночи одна, прижимая к груди белые и красные платки.

– Рена, ты закончила? – Голос Данки возвращает меня к реальности. – Нам пора идти внутрь.

– У нее есть хлеб, – говорю я сестре. – Ведь с ней все будет в порядке?

– С кем?

– С мамой. Мы же увидим ее завтра?

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

После поверки мы приходим в Эммино подразделение, но старших женщин там нет.

– Эмма, где они? – Я никогда прежде не задавала ей прямых вопросов.

– Не знаю.

– Стой здесь, – говорю я Данке в надежде сохранить место в подразделении. Бегу через лагерь и ищу глазами их сгорбившиеся от усталости силуэты в соседних коммандо, что строятся на работу. Их нигде не видно. Я сломя голову несусь в их блок и встречаю тамошнюю старосту. – Где они?

– Кто?

– Наши матери, – бормочу я, запинаясь. – Старшие женщины!

– Ох. – Хоть наши сердца и загрубели, эти женщины растрогали нас и заставили чувствовать снова. Раны глубоки, и к ним больно прикасаться. – Их поздно вечером увели.

Слова застревают в моем горле, словно меня кто-то душит. Мы с блоковой смотрим друг на дружку глазами, полными горя и потрясения.

– Беги отсюда, пока тебя не поймали! – Ее голос возвращает меня к реальности. Я покидаю блок, но бежать уже не могу. Мои ноги будто налиты железом.

У Эммы все места заняты. Я растерянно смотрю на нее, не в силах вернуться к своей обычной самоуверенности. Я скольжу в яму, которая вот-вот поглотит меня целиком, еще немного, и я пропаду.

Глядя на меня, Эмма закатывает глаза и резко кивает:

– Вставай!

Я встаю рядом с Данкой и качаю головой, прикусив губу. Мы понуро шагаем навстречу очередному дню работы в обжигающем пекле. С нами больше нет материнских лиц, которые утешили бы нашу боль утраты, зато Эмма сегодня не щелкает хлыстом – разве только если мимо скачет эсэсовец. У меня вновь начинают ныть ребра и спина, а думать о чем-нибудь, отвлекающем от боли, у меня не выходит.

Оцепенение сердца расползается по всему телу. Тело копает грязь. Тело вопит от боли, когда легкие расширяются, задевая ушибленные – а может, и сломанные – ребра. Но больше всего больно глазам. Боль усиливается, словно голова готова лопнуть, заливая кровью землю, пока мы просеиваем больше и больше песка, чтобы сделать больше и больше цемента и бетона для стройки новых и новых блоков для новых и новых евреев. Несмотря на солнце, небо черным-черно.

В Биркенау мы не живем. В нас больше смерти, чем жизни.

* * *

Эсэсовец Штивиц сегодня в дурном расположении духа: он вышагивает взад-вперед и сыплет ругательствами в наши голодные лица, пока мы стоим в ожидании вечерней пайки хлеба с чаем. Нам нет дела до причин, вызвавших эту тираду: в подобных вспышках гнева нет ничего необычного. Даже эсэсовцам выпадают плохие дни. Он срывает крышку с чайного котла и запускает ею, как спортивным диском, в стену. Та рикошетом отскакивает и летит в наш строй.

– Данка, пригнись! – Но она не успевает увернуться. Ба-бах!

Тяжелая железная крышка врезается в голову, и внезапность удара валит Данку с ног. Кровь заливает ее лицо и течет на землю. Из-под раны виднеется кость, но это хорошо, говорю я себе, – по крайней мере, в черепе нет трещины. Я вытаскиваю из рукава тряпку, которой пользуюсь при месячных, и крепко прижимаю ее к порезу, молясь, чтобы кровь поскорее свернулась, пока никто из эсэсовцев не заметил лежащую Данку. Она шевелится.

– Прижми к голове покрепче. – Она берет тряпку, а я тем временем отрываю полоску от своей комбинации, что когда-то тоже подарила Эрна. – Не шевелись, Данка. Не двигайся, пока я не скажу. – Она морщится от боли. – Приложив к порезу вторую тряпку, я выжимаю первую, а потом снова прикладываю вместо второй. Девушки в очереди прикрывают нас, продвигаясь за хлебом. Под их прикрытием у меня есть драгоценные мгновения, чтобы остановить кровь, проверить Данкино дыхание и глаза. Она в шоке, рана большая и скверная, загибающаяся от центра лба к брови. От сострадания у меня начинает болеть голова.

– Порез, Данка, не такой уж и страшный. Но все равно надо что-то наложить, какую-нибудь мазь. – Я аккуратно стираю кровь с ее брови. Кровотечение уже замедлилось. – Сейчас мы встанем и возьмем наши чай с хлебом. – Я веду ее в очередь. Потом мы направляемся в блок.

– Меня тошнит.

– Все равно нужно поесть. Тебе нужны силы. Тебя тошнит от пореза, а не от желудка. – Она медленно прихлебывает чай, то и дело прерываясь, словно борясь с позывами рвоты. Я укрываю ее одеялом и направляюсь к двери блоковой старосты.

– Мазь от пореза. – Я протягиваю ей свой хлеб.

– Посмотрю, что у меня есть. – Она берет хлеб и исчезает. Я жду, стараясь со своего места поглядывать на Данку. Ноги устают от стояния, и я сажусь на корточки, прислонившись к стене. Дверь приоткрывается. Свет из комнаты падает в темноту уже уснувшего блока. Блоковая протягивает мне шматок мази на куске бумаги и захлопывает перед носом дверь.

Я нежно обрабатываю рану.

– Я теперь умру?

– Еще чего! Рана не настолько серьезная. Но я понимаю, что это больно.

На самом деле я в тревоге: боюсь инфекции, шрама, селекции. Сама рана ее не убьет, а вот последствия – могут. Я подавляю эти тревоги, которые отвлекают мое внимание и гасят смекалку. Я втираю в Данкин лоб антисептик.

– Завтра достанем еще, – заверяю я.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мой желудок ворчит весь день. Суп плещется в животе, словно неприкаянные океанские волны. Данка слаба, я вижу, что голова у нее болит, но с работой она справляется. Вечером я меняю хлеб на новую порцию мази, накладываю ее на порез и отправляюсь в уборную. Именно там распространяется информация и производится всяческий обмен. Мне недостает Эрны, и на пару мгновений становится жаль, что у меня нет никого, с кем можно поговорить, поделиться своими тяготами.

– Слышала? – говорит девушка рядом. – Будет большая селекция. Они хотят расчистить лагерь.

Другой голос подтверждает:

– Нас здесь слишком много.

В блок я возвращаюсь оцепеневшей. У меня в голове нет ничего, кроме этих слов, повторяющихся вновь и вновь, как детский стишок: «Будет большая селекция, нас здесь слишком много». Словно зудящее место, которое не можешь почесать, слова разъедают мое молчание. Это зловещая тайна, этим бременем не поделишься. Я чуть ли не жалею, что узнала ее. Тревога за Данкин шрам подрывает мой боевой дух. Если заметят порез, то ее отберут, а он так медленно заживает. В голове все кипит, я думаю одновременно обо всем сразу и ни о чем.

Мы идем за Эммой, но работе мешает погода – это наша вторая осень. Здесь не бывает выходных из-за дождя или снега: я уже это знаю. Они все равно будут стоять и наблюдать, как мы изо всех сил стараемся таскать кирпичи, копать, строить. Мы возвращаемся с работы, наши руки и ноги все в волдырях от постоянной сырости и холода; мы ждем, пока нас сосчитают, пока дадут чай, хлеб, здесь всегда если не работаешь, то ждешь.

Эсэсовцы возбуждены больше обычного. Хлысты и дубинки идут в ход чаще, и колотят они нас без всякого повода. Работа еще труднее, а рабочий распорядок еще строже. Словно они заранее хотят перед большой селекцией отсеять непригодных. Я разглядываю бесконечные шеренги женщин, моих товарок по несчастью. Таких толп я в лагере еще не видела. «Нас здесь слишком много». Интересно, что чувствуют нацисты, когда им не удается убить нас быстро, загнав до смерти работой? Интересно, они вообще что-нибудь чувствуют?

Эсэсовцы вышагивают вдоль наших шеренг, пересчитывая вечерний состав и отмечая, кто сегодня рухнул без сознания или умер. На женские колонны опускается безмолвие. В лагерь прибыл доктор Менгеле. Мы знаем, кто это такой, о нем ходят слухи. Он стоит перед нами, прославленный ангел смерти. Трудно поверить, что такой приятный с виду человек занимается тем, о чем говорят.

Один из эсэсовцев жестом приказывает некоторым встать в стороне от остальной группы. Мы с Данкой оказываемся в их числе. Менгеле неспешно прохаживается, выискивая самые здоровые, физически крепкие экземпляры. Я надеялась на это: он иногда отбирает людей для внутрилагерной работы – вроде той, которой сейчас занимаются Эрна с Фелой. Возможно, это наш счастливый день – тот день, когда мы сможем покинуть Биркенау. Он ходит мимо нас с видом мясника, осматривающего свое мясо.

Он указывает на меня, но Данку минует. Я выхожу перед строем, отдаляясь от сестры. Данку забраковали наряду с остальными, негодными экземплярами. Поверка завершена. Тысячи женщин торопливо расходятся по блокам, чтобы там урвать свой хлеб и спальное место на полке.

Мы шагаем от жилой части построек к карантинному блоку. Обернувшись, я успеваю мельком взглянуть на сестру, и язва в моем желудке разрастается с каждой минутой. Тревога из-за отсутствия Данки рядом невыносима. Мне неведомо, ведут нас на жизнь или на смерть. Но я знаю, что смогу выполнить свое обещание, только если все время буду рядом: каждый миг слишком много всего может случиться. У меня нет никаких мысленных колебаний по поводу обязанностей перед сестрой; клятва – движущая сила любых моих действий.

В карантинном блоке нам выдают по стандартной пайке хлеба. Никто ничего не говорит и не выдвигает гипотез – что это за бригада, в которую нас собрали. Девушки, отобранные вместе со мной, укладываются по полкам, не говоря ни слова, а я тем временем стараюсь затеряться на заднем плане, чтобы никто не заметил, как я выйду.

Снаружи караулит Эрика с листом бумаги, где записаны наши номера. В этом мне повезло, хотя все равно есть вероятность, что она не станет оказывать мне никаких услуг. Но на вероятности мне плевать. Я прямиком направляюсь к ней.

– Можешь помочь? Я отдам пайку хлеба, если удастся забрать сюда и мою сестру. – Я пихаю ей в руку всю свою еду.

Эрика смотрит на меня, как на сумасшедшую. Но решимость в моих глазах убеждает ее, что я серьезно.

– Какой у нее номер? – Она берет хлеб и проворным движением опускает его в карман.

– 2779. – Я затаила дыхание. Вид у нее искренний. Похоже, ей не все равно, но наверняка знать нельзя. – Можно, я приведу ее в карантин? – робко спрашиваю я.

Эрика быстро озирается по сторонам, оценивая обстановку.

– Давай, веди.

– Но нас тогда будет больше, чем нужно. Как ты с этим разберешься?

– Не твое дело, – бросает она. – Hau ab!

Я послушно исчезаю и, сливаясь с темнотой, пробираюсь к нашему блоку. Данка ждет меня сразу за дверью. Только ее глаза выдают тот ужас, в котором она пребывает. Я хватаю ее за руку, как в детстве.

– Я устроила, что ты теперь тоже в той бригаде.

– Как?

– Пошли.

Шагнув в ночь, мы через лагерь прокрадываемся назад, к карантину. Лучи прожекторов обшаривают ограды, выискивая камикадзе, задумавших самоубийство. Мы движемся, словно призраки, стараясь не попасться под луч, прицел или на глаза охранникам на вышках.

Эрика ждет снаружи. Мы не бросаемся к ней, а ждем в темноте, пока она не подаст сигнал. Она слегка, в полкивка, опускает подбородок и поворачивается к нам спиной. И мы влетаем в дверь – туда, где безопасно. Осторожно, чтобы никого не потревожить, мы на цыпочках прокрадываемся к полке, находим место и залезаем на доски. Я натягиваю одеяло на себя и Данку и обнимаю сестру. Мне хочется изгнать демона сновидений, крадущего сон у нашего измученного разума. Хочется дать отдохнуть своим усталым костям и положить конец нескончаемым тревогам, стучащим в голове, словно камушки в погремушке.

Впервые за полтора года нам не нужно строиться на поверку. Утром приносят чайник чая, и начинается ожидание.

В обед нам дают суп, и после этого мы весь день сидим в ожидании ужина, прислушиваясь, в отсутствие других занятий, как ворчат наши желудки. На работу, слава богу, идти не нужно, и я стараюсь извлечь из этой краткой передышки максимум пользы. Мы не в настроении говорить с другими, а те не расположены говорить с нами. Первый день карантина мы спим.

На второй день мы чувствуем себя немного отдохнувшими и ходим по блоку, задаем друг дружке вопросы и беседуем – всем интересно, зачем мы здесь и долго ли нас будут так держать. Я надеюсь, что это будет бригада для работы под крышей. Хорошо бы в холодные и дождливые дни оставаться в помещении. И еще я надеюсь, что это не бригада вроде той, куда ушли Эрна с Фелой; об их работе даже говорить не хочется.

Данка уходит куда-то в собственный мир. Я вижу, как она перестает реагировать на окружающее, но понимаю, что это ее способ выжить. А сама тем временем слушаю, стараясь не пропустить ни капли информации; мой способ выжить – всегда быть в курсе.

– Может, нас отправят на кухню, – говорит одна из девушек.

– Ах, на кухне была бы еда!

– Интересно, что нас заставят делать?

– Это может быть все что угодно. Лучше не думать.

В разговор вступает еще одна девушка, но ее реплика адресована скорее окну, чем нам.

– По крайней мере, мы не снаружи. Погода сегодня ужасная.

Мы не ведем оживленных бесед. Чаще всего мы вообще молчим. Мы вымотаны и к тому же давно поняли, что лучше не заводить дружбу с людьми, которые через пару минут могут умереть. Здесь нет братства сострадания. Мы не обсуждаем наши беды или ожидания, а если о чем и говорим, так это откуда мы родом, но и эта тема слишком болезненна. Мы спим. Пьем чай. Хлебаем суп. Жуем хлеб. Мы ждем.

На третий день ничегонеделанье уже сводит с ума, и мы начинаем действовать друг другу на нервы. Неизвестность подрывает в нас остатки выдержки. Соседки по полкам то и дело вступают в перебранки. Отдых подействовал на нас хорошо. Еды мало, и нам по-прежнему голодно, но мы, по крайней мере, не сжигаем всю энергию тяжелым трудом. Хоть и не набираем в весе, но зато и не теряем его.

– Raus! Стройся! – Это четвертое утро. В блок входит санитарка лазарета. – Марш наружу!

Следуя ее команде, мы выходим из карантина и через весь лагерь шагаем к другому зданию. На двери написано САУНА. Внутри капо сообщает нам:

– Старую одежду бросайте здесь. Вам она больше не понадобится. На том столе новая форма. Schnell!

Мы голышом подходим к столу, расхватываем новую безразмерную форму и натягиваем ее на себя. Она в точности как наша старая одежда в серо-синюю полоску, грубая, словно свежая наждачка.

– Надеть передники! – Мы завязываем на талии чистые, белые, выглаженные передники, вновь выстраиваемся и парами покидаем здание. Затем шагаем назад через весь двор перед остальными женщинами, которые уже стоят на утренней поверке. Следующее здание, куда мы входим, стоит посередине лагеря – маленький, однокомнатный домик напротив наших блоков. Это кабинет Менгеле. Внутри медсестра приказывает нам вытянуть руки, чтобы секретарь могла переписать номера. «1716, – еле слышно повторяет она. – 2779». Странно, что номеров нет на нашей форме.

Снаружи мы, стоя лицом к поверке, строимся в ровную колонну пять на десять – наша новая, особая рабочая бригада. Интересно, где сейчас Эмма и заметила ли она вообще, что нас с Данкой нет?

Странно смотреть на поверку со стороны. Я никогда не видела столько людей в одном месте. Они выглядят жутко униженными, отчаявшимися, подавленными. «Нас здесь слишком много», – эхом звучит в моей голове, но я, встряхнувшись, избавляюсь от этого предзнаменования.

Краем глаза я вижу женщину со списком в руке и отмечаю про себя нечто странное в ее виде. Она появляется из-за дома, нервно озираясь, словно боится. Некоторое время она стоит, что-то царапая в своем списке, потом осторожно берет за руку одну из девушек и ведет ее к концу шеренги, а затем уводит за тот дом, где кабинет Менгеле. Они исчезают из вида. Тут до меня доходит, и сердце начинает бешено колотиться.

– Данка, мы попали в плохую бригаду.

Данка испуганно таращит глаза.

– С чего ты взяла?

– Одна из привилегированных только что увела отсюда не то подругу, не то родственницу.

– Кто?

– Не знаю, но она тут важная особа, если может спокойно разгуливать, пока остальные стоят на поверке. Это плохая бригада, и ей об этом известно. Мы не будем работать ни под какой крышей. Это смерть.

– Но ты не уверена?

– Нет, уверена. – Я оглядываюсь по сторонам. В голове прокручиваются возможные сценарии. Не проходит и секунды, как я решаю, что мы должны делать дальше, если хотим выжить. – Иди за мной.

– Куда? – Она смотрит на меня вытаращенными глазами.

– Назад, в сауну. – Я бросаю взгляд на нашу жуткую форму. Как я могла упустить? На груди нет номеров, форма новенькая, чистые белые передники – в точности, как на давешних подопытных жертвах. – Наш единственный шанс – найти старые робы, пока их не унесли, а иначе мы пропали.

– Но мы не можем!

– Мы должны, – свирепею я.

– Но как?

Мой ум уже переключился от ситуации, в которой мы оказались, к конкретным действиям, способным спасти наши жизни.

– Мы притворимся важными – будто мы блоковые или капо. Я возьму тебя за руку, поведу через двор и не отпущу, пока мы не войдем в сауну.

– На глазах у всех?

– Это, конечно, риск.

– Мы не можем. Нас точно пристрелят.

– Данка! Нас отобрали для опытов. Помнишь женщин с такими лицами?

– Которые собирали траву?

– Ты хочешь превратиться в зомби? – Я пристально смотрю ей в глаза.

– Нет.

Мы замолкаем, пока мимо проходит офицер.

– Но ты им станешь, если сейчас не пойдешь за мной. У нас есть шанс выжить и шанс умереть. Если мы пойдем через двор, то либо выживем, либо нет. Если останемся здесь, умрем наверняка.

Она хочет идти со мной, я это вижу, но страх сковал ее по рукам и ногам.

– Не могу, – шепчет она.

Я наклоняюсь к самому ее уху.

– Я собираюсь нарушить свою клятву. Я поклялась, что умру вместе с тобой, но это только если тебя отберут на селекции, а не если ты сама решишь умереть. Этого я тебе не должна! – Звук голосов в колонне жидкий и неуверенный. Эсэсовцы заняты пересчетом узников по ту сторону Лагерштрассе. – Если ты не хочешь слушаться, значит, ты решила расстаться с жизнью, но это без меня. Я иду в сауну – с тобой или одна. – Я молюсь, чтобы мои угрозы сработали и она испугалась и пошла со мной.

– Что мне делать? – Ее голос дрожит.

– Просто иди рядом. Больше ничего не требуется. Выше голову и верь, что ты важная особа.

Ее взгляд стекленеет. Она сделает, как ей сказано.

– А теперь давай руку.

Ее влажные холодные пальцы сжимаются в кулачок вокруг моих.

Я проверяю, куда смотрят эсэсовцы. Таубе кого-то лупит. Их внимание сейчас не здесь. Собрав все свое самоуважение, я воображаю, как облако Господне нисходит на нас с сестрой, как это было на горе при разговоре с Моисеем, и делаю первый шаг из шеренги. Мимо поверки, мимо бдительных эсэсовцев, мимо тысяч других узниц идем мы с Данкой, укрытые дымкой Сиона.

Под носом у Штивица и Таубе мы проходим с видом людей, которые в точности выполняют приказ. Мои ногти впились в Данкину руку, я не отпускаю ее ни на миг. Мы шагаем в уверенности, что никто нас не остановит. Мы важные. Нам приказали вернуться в сауну. Я повторяю это про себя вновь и вновь. Подбородки – вверх, взгляд – вперед, и ни за что не оборачиваться.

Такое ощущение, что расстояние не меняется. Сауна приближаться к нам не хочет. Ряды и шеренги узниц кажутся бесконечными. А мы, невидимые, идем через пустыню Биркенау.

Наши ноги еле тащатся по грязи, и секунды растягиваются в часы. Но мы держим головы высоко и не сводим глаз с нашего пути. В моей жесткой хватке Данкина рука синеет. Подбородки – вверх, взгляд – вперед, и ни за что не оборачиваться.

Я открываю дверь в сауну не оглядываясь. Никто не приказывает нам остановиться, никто не стреляет в наши спины. Сейчас в лагере есть только поверка – спасательный круг, в который мы должны вцепиться, как только переоденемся.

Мы входим и закрываем за собой дверь.

– Давай, Данка, быстрее. Надо спешить! – шепотом подгоняю я. – Раздевайся и отдавай мне форму. С остальным я разберусь. – Сорвав форму подопытной жертвы, я в нижнем белье принимаюсь копаться в груде брошенной одежды. Данка не может шелохнуться. Она уставилась на меня, словно маленькая зверушка, парализованная ужасом, и не в состоянии мне помочь, пока я роюсь в поисках ее номера, то и дело повторяя вслух: «2779, 2779». Нервы взвинченны, дрожь в руках никак не унять.

У нас нет времени. Наши жизни зависят от того, успеем ли мы встать на поверку. Нас должны сосчитать. Мы должны исчезнуть раньше, чем обнаружится наше отсутствие в особой бригаде. Наконец ее роба лежит на полу у моих ног. Я бросаю ее Данке.

Пока я поворачивалась к груде одежды спиной, эта груда, похоже, многократно выросла. Не в силах сдержать дрожь, я перерываю пять десятков роб в поисках одной – своей. Они абсолютно одинаковые, кроме номера – а вдруг я уже пропустила ее, пока искала Данкину?

Что, если ее здесь нет? Наконец я замечаю «1716» на рукаве. Засунув наши формы с передниками в самый низ, я бегу к Данке. Она так и не шелохнулась.

– Можешь поднять руки? – мягко спрашиваю я. Ее руки плывут вверх.

Я натягиваю старую, кишащую вшами мешковину через ее руки и голову. Дрожащими пальцами застегиваю. Номер «2779» на месте. Затем, содрогнувшись, надеваю спасительную, дарующую безликость маскировку и на себя. Ненавистный номер – теперь мое спасение, мой единственный шанс на выживание.

Я открываю дверь и осторожно высовываю голову. Эсэсовцы – всего в шеренге от нас и шагают в нашу сторону. У нас всего пара минут. Я закрываю дверь и затаив дыхание жду, пока они пройдут.

– Готова? – Не дожидаясь ответа, я выпихиваю ее наружу и затаскиваю в ровные шеренги по пять человек.

– Пожалуйста, подвиньтесь, – шепчу я стоящим вокруг женщинам. – Подвиньтесь, прошу. Прошу, дайте нам встать. – Никто не отталкивает нас, никто не спорит. Ряды обреченных женщин, от которых зависит наша жизнь, перестраиваются безмолвно, как вода, поглощая нас в свое лоно, пока мы окончательно не сливаемся с ними. Эсэсовцы проходят мимо нашей шеренги. Мы застыли затаив дыхание.

Они проходят мимо. Нас сосчитали.

Поверка завершается, Эмма ждет. Я киваю ей, когда мы с Данкой занимаем места в ее коммандо. Она удивленно поднимает бровь. Мне кажется, уголки ее губ слегка поползли вверх, но я не уверена. Я знаю одно: как хорошо быть с Эммой, вне опасности! Лучше под открытым небом копать и строить, чем находиться в руках Менгеле и Клауберга. Как хорошо работать! Как хорошо быть живыми!

* * *

Данка в последние дни пребывает в оцепенении. Все действия выполняет автоматически, невнимательно и рассеянно, но порой мне кажется, что она смотрит на меня с изумлением и, возможно, с благодарностью, а порой я не знаю, где она витает.

В уборной настойчиво звучат разные слухи. Все больше голосов шепчут о грядущей большой селекции.[50] Мы не в безопасности. Здесь не бывает безопасности. Мы чудом спаслись от смерти – но лишь на денек-другой, а что будет завтра?

– Помнишь особую бригаду, которую набрали на прошлой неделе? – спрашивает девушка в уборной.

Я смотрю на нее с опаской, гадая, что ей известно и сколько хлеба она попросит в обмен на молчание и лояльность.

– Кажется, помню, – вру я ей в лицо.

– Я слышала от знакомой из лазарета, что их взяли для стерилизации и шоковой терапии. Половине девушек он на животы поставил электрические пластины и подавал им внутрь шоковый заряд, пока они не теряли сознание. Когда они приходили в себя, все повторялось снова и снова, в конце концов они умерли.

Я чувствую слабость и тошноту.

– Остальных вскрыли, чтобы вырезать женские органы. Некоторые из них сейчас умирают от сепсиса. А те, кому повезло, уже умерли.

Я отшатываюсь от голоса этой незнакомки, кровь отливает от моего лица.

– Рена, что с тобой? – подходя сзади, спрашивает Данка.

– Ничего, Данка, ничего. Наверное, от голода. – Я отправляюсь назад, в блок.

– Ты не заболеваешь?

Я трясу головой. Она глядит на меня с тревогой.

На глаза сзади давят слезы, требуют выхода. Но я не плачу. Слезы требуют времени, а времени нет. Я силюсь найти разумное объяснение, но в этом месте не может быть ничего разумного. Что они сделали, обнаружив, что в особой бригаде отсутствуют три номера? Может, женщина, которая умыкнула из строя свою кузину или сестру, поставила кого-то вместо нее? Почему они не стали нас искать? Ведь наши номера у них записаны. Почему мы живы, а девушки, которых отобрали вместе с нами, – нет? Настанет ли миг, когда можно будет поблагодарить Бога за то, что мы живы сегодня, без того чтобы просить его о той же милости на завтра? И на следующий день? Жизнь – это привилегия или проклятье?

Слухи о большой селекции становятся все упорнее. Можно подумать, мы не успели побывать в лапах Менгеле: я вновь волнуюсь за Данкину рану. Шрам уже не такой красный, как пару недель назад, но все равно он достаточно выделяется, чтобы привлечь взгляд эсэсовца при отборе.

– Завтра, – слышу я шепот впереди. Я передаю информацию дальше – назад по очереди. Так мы и распространяем информацию – от одного к другому, как перебрасываем кирпичи. Как правило, это происходит в очереди за супом или вечерним хлебом. – Завтра.

Я беру хлеб и сообщаю Данке, что иду наружу.

– Зачем?

– Может, найду что-нибудь. – Я раздражена. Она здесь ни при чем. Мы обе на нервах от усталости, от изнурения, которое наступает, когда постоянно находишься на грани. Мне сейчас надо заняться поисками у блока – хоть чем-нибудь, заглушающим мысли о том, что сегодня, может статься, наш последний вечер. Проходя мимо кухни, я смотрю в оба – нет ли на земле картофельных очистков или еще чего-то съедобного. Я мечтаю добыть хоть какой-нибудь еды, подкрепиться перед селекцией. Кроме пищи, я не знаю, что еще искать, но если тут и были какие объедки, другие узницы и крысы сегодня опередили меня. К моему огромному изумлению, из грязи на меня смотрит красно-голубая обертка с надписью «Цикорий». Сначала я просто гляжу, наслаждаясь видом знакомой марки и рожденными ею воспоминаниями. Потом я поднимаю обертку и утыкаюсь в нее носом, давая аромату увлечь меня в прошлое.

– Рена, прекрати с ним играть, у тебя будут красные пальцы, – ворчит с любовью мама. – Глянь на руки! Ничего не трогай. Иди быстренько вымой. Эта краска пачкается.

– А зачем он нужен?

– От него кофе мягче и не такой кислый для желудка – так любит папа.

В вечернем воздухе я ощущаю запах только что сваренного кофе. На пальцах остались знакомые красные пятна. Я смотрю и смотрю на обертку, потом бережно складываю драгоценную бумажку и убираю ее в подол. «Спасибо, мама!»

Я заставляю себя заснуть, мысленно повторяя, что завтра нужно быть свежей, какое бы испытание они нам ни придумали. Поначалу я сплю урывками, но потом приходит глубокий сон, и я перестаю воспринимать звуки за окном – крики, стрельбу. Многие из тех, кто не питает никаких надежд на завтрашний день, рискуют, несмотря на луну в небе, попробовать добраться до ограды, так что завтра у эсэсовцев будет для отбора на несколько человек меньше.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Утро наступает слишком быстро. Чая не дают. Страх, словно туман, толстой пеленой опустился на лагерь. Мертвые, которых мы каждое утро выносим из блока, всегда будили во мне жалость, но сегодня у меня другие чувства: хорошо им, отошедшим в мир иной в блаженном неведении. Тела на изгороди обычно печалят меня, но сегодня я уважаю их за решимость отнять у нацистов их тайное удовольствие убивать нас. По меркам Аушвица-Биркенау умереть от собственной руки – это благо.

Дождь то еле брызгает, то льет, словно небу никак не определиться с выбором. Зато у селекционной команды никаких проблем с выбором нет. Мы стоим шеренгами по пятеро на Лагерштрассе уже несколько часов. Наша колонна растянулась вдоль всего лагеря. Утренний дождь сменяется изморосью. Время обеда проходит без супа – какой смысл кормить тех, кто вот-вот умрет? В своих начищенных сапогах и отутюженных серых галифе эсэсовские офицеры красуются друг перед другом, словно боги вселенной, и, оценивая наши дефекты, указывают резким жестом большого пальца: сюда – смерть, туда – жизнь.

Таубе и Штивиц шагают вдоль шеренг.

– Никчемные mist bienes! – орет Штивиц. – На колени, scheiss-Juden!

У меня по коже ползут мурашки. Поймав Данкин взгляд, я делаю предупреждающий жест.

Таубе поворачивается к нашей шеренге.

– На колени!

Я тащу ее за собой в грязь.

Его дубинка бьет по коленям девушку, которая промедлила, не понимая, чего от нее хотят. Ее вопль пронзает воздух. Таубе и его дружки, довольные собой, идут дальше. Наши колени ноют. Мы не меняем позу, не двигаемся. Мы стоим на коленях не шевелясь.

Таубе хмурится. Он наслаждается властью.

– Лечь лицом вниз! Полностью! Головы вниз!

Мы падаем на живот в грязь. Об этой части «зарядки» Данку можно не предупреждать, мы уже многократно наблюдали результаты отжиманий в версии Таубе.

– Вверх! Вниз! – Лежа лицами в грязи, мы рывком поднимаем наши хилые тела и опускаем их назад на землю по его команде.

– Вверх! Вниз! – Понятия не имею, сколько отжиманий мы уже сделали, мой рассудок отключился, а тело продолжает двигаться.

– Стой! – орет Таубе. Мы падаем в грязь. – Не двигаться!

«Прошу, не дай соседке поднять голову», – молюсь я. Таубе отходит от нас и направляется дальше, вдоль шеренги. Я стараюсь не слышать звуков, которые, как я уже знаю, могут за этим последовать. Они больше не ждут, пока кто-нибудь поднимет голову, дав предлог вышибить себе мозги. Они теперь просто выбирают приглянувшийся череп и раскалывают его ногой, прежде чем двинуться к следующей жертве.

Ожидание – невыносимо, ужас – неописуем.

Нам остается лишь лежать, уставившись в землю, сверля глазами грязную жижу, зафиксировав на ней взгляд. Мы едва дышим.

Это не кончится никогда.

Нам наконец разрешают окончить «зарядку». Мы помогаем друг дружке подняться с земли, стараясь не смотреть на тела, которые больше не встанут.

Мы теснимся, осторожно обходя тех, для кого селекция завершена – только отсеяли их не пальцем, а сапогом. Мы все ближе и ближе продвигаемся к богам из СС, пытаясь не думать, что каждый твой шаг – это очередное решение, кому из впереди стоящих жить, а кому умереть.

Я смотрю на Данкино лицо. Оно перепачкано, и у меня рождается одна идея. Но сначала я плюю на рукав и удаляю с ее кожи грязь и копоть.

– Теперь меня. – Она протирает мое лицо, стараясь убрать все пятна, оставшиеся после «зарядки» с Таубе. Теперь, когда наши лица чисты, я наклоняюсь и пальцем зачерпываю грязь.

– Что ты делаешь? – тревожно спрашивает Данка.

– Маскирую твой шрам. – Я мажу грязью по ее лбу. – Все получается, Данка. Даже я теперь не вижу его, хоть и знаю, что он там.

Мы все ближе и ближе.

– Хочешь пойти первой? – Настало время решить, в каком порядке мы предстанем перед нашими судьями.

– Не знаю. – Ее голос дрожит.

– Если ты пойдешь первой и тебя отсеют, мне будет проще составить тебе компанию.

– Как? – Теперь мы уже видим канаву, через которую придется прыгать.

– Я могу завалить испытание или прикинуться доходягой.

– А если ты пойдешь первой и тебя пропустят, а меня отсеют? Что тогда?

– Побегу за тобой, умоляя, чтобы мне дали умереть вместе с сестрой.

– Но это больше не работает.

– Тогда я наброшусь на охранника, и меня пристрелят. Тогда, по крайней мере, ты будешь знать, что я тоже умерла.

– Ты что, нет! Мне невыносимо даже представить, как тебя расстреливают у меня на глазах. Я хочу, чтобы мы были вместе, или никак.

– Тогда иди первой. – Я ставлю ее перед собой.

Она стыдливо смотрит на землю.

– Мне страшно. Я не так хорошо выгляжу, как ты.

– Ну, значит, я первая. Подниму голову повыше, а ты иди сразу сзади. Они будут ослеплены мною и подумают, что ты выглядишь не так уж плохо. – Она вовсе не выглядит плохо; она потеряла в теле, но лицо у нее симпатичнее моего. И потом она не утратила эту искру во взгляде, которая говорит: «Я буду жить».

– Ладно, давай ты, – говорит она. – Я буду смелее, если смогу все время смотреть на тебя.

Я разворачиваю подол и достаю сокровище, найденное вчера вечером – я хранила его от стихий десять с лишним часов.

– Дай-ка сюда свое лицо. – Развернув обертку от цикория, я слегка подкрашиваю ее щеки. Краска с бумаги добавляет ее бледной коже румянца.

Поплевав на руку, я размазываю ее, чтобы смотрелось натурально, и делаю шаг назад, изумленная мгновенным преображением.

– Прекрасно. Ты сейчас – воплощение здоровья.

– Шрам.

Я беру на палец еще немного грязи и провожу по порезу.

– Отлично заживает, – заверяю я.

– Правда?

– Да. Ты выглядишь вполне. – Мы продвигаемся ближе. – Не гляди на других. Просто говори себе, что ты перелетишь через эту канаву прямо в мои объятья. И больше ни о чем не думай. – Я поворачиваюсь в ней спиной, но руку оставляю сзади, чтобы держать ее до самого последнего момента.

Нам уже осталось недолго, перед нами человек 20 или, может, 30. Девушка передо мной оборачивается.

– Ты справишься, – говорит она по-словацки.

Я пытаюсь найти слова поддержки, но на ум ничего не идет.

– Ты тоже.

– Прошу, возьми. – Она берет мою руку и вкладывает в нее что-то круглое и холодное. – Обручальное кольцо моей матери. Не хочу, чтобы оно досталось им, – шепчет она.

– Я не могу.

– Ты должна. Не дай им его забрать. Обещай! – Ее глаза словно стальные лучи, ее взгляд заставляет меня поклясться, что я сохраню ее прошлое.

– Обещаю.

Она шагает к охранникам. Я не знаю, что делать с этим золотом в руке. Меня могут убить за то, что я его прячу. Я вытираю рот и закидываю кольцо под язык, к слонику.

Большой палец выносит приговор. Девушка, чья фамильная ценность спрятана у меня во рту, направляется к другим забракованным. Она оборачивается и смотрит с легкой тоской. Наши взгляды через двор скрепляют наши судьбы.

Я так никогда и не узнаю, как ее звали.

Подходит моя очередь. Я шагаю к столам.

– Стой! – Пульс стучит в ушах.

Их взгляды направлены на мою руку – номер 1716.

– С первого состава, – говорит один из них по-немецки.

– Даже не верится.

Это сработает мне на пользу? Или обернется гибелью?

Отрывистый жест большого пальца указывает мне прыгать.

Я шагаю мимо них к канаве – подбородок вверх, плечи расправлены. Места для разбега нет – лишь по полметра с обеих сторон: для толчка и приземления. Сама канава больше метра в ширину и столько же в глубину. Тот, кто упадет в нее, окажется в грязи, скопившейся от дождей, и потеряет последний шанс выжить. Я перелетаю через канаву с небольшим запасом и прижимаюсь к стене по другую сторону, чтобы оставить сестре достаточно пространства для приземления, но оглянуться и смотреть я не в силах. Секунды растягиваются в бесконечные часы неведения.

После войны Рена поместила на этом кольце свои инициалы: RK

Я жду затаив дыханье, прислушиваясь, всем телом прижавшись к стене и всей душой желая, чтобы на этом месте оказалась сестра. Я воображаю, что мы связаны нитью, которая тянет ее ко мне. Я не думаю о том, как она упадет в яму. Я думаю только о том, как она стоит рядом.

Тишина…

Две ладошки, скользнув по моей талии, легко сжимают ее. Я выдыхаю. Прижимаю ее руки к своему животу и молюсь, чтобы мне никогда больше не пришлось их отпускать. Мы не говорим, мы не ликуем; наша победа слишком мала на фоне огромного числа проигравших. Сквозь тучи наконец проглядывает солнце. Оно бледное и слабое, но мы с Данкой валяемся на мокрой земле, вымотанные многочасовой пыткой ожидания. Наши руки соприкасаются, но лишь слегка – ровно настолько, чтобы не дать нам забыть, что мы по-прежнему вместе. Я вынимаю изо рта кольцо и слоника – два надгробья, нашедшие убежище под моим языком.

Это все, что осталось от ее семьи. Это кольцо – ее бессмертие из золота и памяти. Я даю молчаливый обет сохранить его от немцев, пока сама жива. Мы встаем, когда солнце начинает клониться к горизонту. Удлинившиеся тени падают на поле. В очереди на селекцию все еще стоят сотни, если не тысячи, женщин.

Не в состоянии смотреть по сторонам или размышлять о сегодняшних событиях, мы оцепенело бредем по пустому лагерю. Никто не смеет заговорить с другими. Девочка-подросток ест лимон, а мать упрашивает ее дать кусочек. Та бросает на мать сердитый взгляд, пожирая, словно дикая зверушка, выжатую мякоть. Ее зубы вонзаются в кожуру, рвут ее на части. Я с негодованием отворачиваюсь. Она ест весь лимон сама и даже не поделится с матерью!

До чего они нас довели? Найденным картофельным очистком я охотно делюсь с сестрой – а как еще выжить, если не заботиться друг о друге? Мне непонятен этот эгоизм, который я сейчас наблюдала, но кому какое дело, что мне понятно, а что нет?

Последний грузовик отправляется к газовым камерам уже поздно вечером. Мы в него не попали. Бригада смерти покидает лагерь, не обращая на нас внимания. Мы стоим в ожидании команды, но впервые за полтора года нам никто ничего не приказывает. Мы расходимся по пустым блокам. Нашей блоковой нет; мы можем лишь предположить, что она оказалась среди тысяч тех, кто не прошел селекцию.

Нам выдают хлеб. Наши желудки с благодарностью его принимают, но не наши сердца.

Стоит ли мне помолиться? Стоит ли мне вознести хвалы Господу за то, что снова спас наши жизни? Как могу я благодарить или восхвалять Создателя, который все это позволяет? Быть в живых – это не чудо, а трагедия. Как могу я петь славу чуду, что мы с Данкой выжили, когда тысячи наших товарищей по лагерю сейчас в газовых камерах и крематориях всего в паре сотен метров от того места, где мы продолжаем жить?

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы берем чай и стоим навытяжку в ожидании поверки. Сегодня она не длится и часа. Дым из труб валит непрерывно. Биркенау заволакивает унылый туман. Воздух переполнен пеплом, он накрывает крыши блоков и землю, на которой мы стоим. Мы шагаем за Эммой, весь день работаем, возвращаемся. Вечерняя поверка длится немного дольше: появились новые потрясенные лица, которых еще ждут удары, прививки покорности. Новая порция еврейских девушек и женщин, которым еще неизвестно о ровных шеренгах, молчаливой бдительности и газовых камерах. Составы продолжают прибывать… Нацисты потрудились на славу.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Лагерь полон.[51]

* * *

Осень ушла не прощаясь, и теперь зима берет нас в свое кольцо. Йом-Кипур прошел незамеченным. Некоторые из новеньких постились, но мы-то уже умнее. Мы стоим на вечерней поверке в рано опустившейся темноте. Мне сейчас куда труднее быть все время начеку в ожидании возможных опасностей; сверхбдительность, служившая мне верой и правдой, износилась и начинает отказывать. Я опасаюсь, что под натиском зимы мы с Данкой попадем в настоящую беду. Сколько мы так продержимся? Однажды мы просто свалимся с ног от общего истощения – или хуже того. Я совсем бессильна. Наши судьбы зависят от их прихотей.

Менгеле снова здесь. Он и раньше появлялся, но сегодня для меня это почему-то важно.

– Данка, – шепчу я, – наступают холода, а прошлой зимой очень многие погибли от обморожения. У нас есть, конечно, туфли и носки от Эрны с Фелой, но сколько еще они нам прослужат в этой грязи и снегу? Сколько еще мы сами протянем на такой работе?

Данка наперед знает, что я хочу спросить.

– Прошу тебя, Рена. Я не хочу больше никаких особых бригад.

– А что от меня зависит? Я лишь надеюсь, что нас выберут. Это все, что мне доступно. – Я смотрю перед собой и не могу заставить себя молчать. – Сама посуди, – шепчу я. – Если нас выберут и окажется, что это для внутрилагерной работы, то мы, возможно, выкарабкаемся, а если останемся работать, как сейчас, то эту зиму точно не переживем. Здесь столько, сколько мы, не живут. Нам надо получить хорошую работу, под крышей. – Я приглаживаю щетину на голове и расправляю полоски на форме, чтобы они спускались ровными линиями.

– Рена! – сердится Данка. Она знает, зачем я это делаю. Я окидываю взглядом нас обеих и мысленно киваю. Мы живучие. И мы по-прежнему неплохо выглядим. На наших костях еще осталось какое-то мясо, а у меня почему-то сохранилась и грудь. Я стою, приподняв подбородок и направив взгляд вперед. Данка не хочет второй раз остаться одна и следует моему примеру.

Его алебастровая кожа и лощеные черные волосы светятся ухоженностью. Его серая форма как следует отутюжена, а вдоль брюк проходят безупречные стрелки. Я всегда примечаю такие вещи. Он делает шаг к нашей шеренге. Он нас не знает. Это наше преимущество, мы – лишь безымянные лица в толпе. Мы уже воспользовались своей безликостью, стали невидимыми, чтобы ускользнуть из его лап, но сейчас нам надо выделиться. Он должен как-то заметить, что мы – хорошие девушки, чистые и опрятные, организованные, со всеми теми качествами, что так восхищают немцев даже в евреях. На селекциях он многократно даровал нам жизнь. Лишь однажды он выбрал нас на опыты и смерть. Как будет в этот раз?

Менгеле снова указывает на меня. Подбородок – вверх, взгляд – вперед, грудь – ровно. Затаив дыхание я делаю нерешительный шаг.

Он указывает на Данку.

Я выдыхаю. Мы становимся за другими отобранными девушками. Дина тоже среди нас, я ловлю ее взгляд.

На жизнь или на смерть?

Менгеле завершает селекцию и приказывает эсэсовцу вести нас в карантин. И мы вновь шагаем строем к стоящему отдельно блоку. Когда мы переступаем порог, меня охватывает ужас. У Данки побелевшее лицо. Мы идем к кроватям, на которых спали в прошлый раз. Жизнь или смерть? Я ничего не могу сделать для нашего спасения. Не в силах побороть просачивающуюся в мозг депрессию, я целый день сплю. На сей раз Эрики у дверей нет… А вдруг нас снова отобрали для опытов, как в прошлый раз? Мы с Данкой говорим тихо и редко, нам не хочется ничего обсуждать.

– Рена! – будит меня Дина. – Как думаешь, что это будет?

– Не знаю, Дина.

– Мы столько продержались! Наверное, это что-то хорошее. – Ее наивная надежда греет мне душу.

– Я тоже надеюсь. Ради всех нас.

– Мы по-настоящему заслужили передышку.

– Но ведь они не дают передышек.

– Может, сейчас нам повезет. – Она отходит от меня и идет поболтать с Данкой.

На третий день нам, как и в прошлый раз, выдают новую одежду. Но это не длинные платья с передниками, как у тех подопытных женщин, а просто полосатая форма, примерно такая же, как на нас сейчас. Только чище.

– Оторвите старые номера. Позднее пришьете их на новую форму!

В сердце забрезжила надежда.

Я закидываю слоника с кольцом под язык, а складной маникюрный набор храню в руке. Кто его знает, куда нас поведут, так что об этих предметах лучше позаботиться заранее. Мы как можно быстрее переодеваемся, выстраиваемся и шагаем в канцелярский блок, где записывают наши номера. Наружу мы выходим уже под строгим эсэсовским надзором. Сбежать, как в тот раз, не получится. Нас тут же ведут за ворота Биркенау, потом по дороге вдоль путей.

Мы шагаем уже, кажется, целую вечность: когда ты слаб, любые расстояния кажутся огромными. Я не знаю, в какой именно лагерь из всего этого комплекса мы направляемся, но тут вижу впереди Аушвиц-1. Тянусь к Данкиной руке. Но, не дойдя до основной территории лагеря, мы заходим в отдельное здание и по широкой лестнице спускаемся в подвал. Помещение просторное, и в нем на удивление тепло. Там есть окна, пропускающие солнце. Настоящие двухъярусные кровати аккуратными рядами, а на них довольно чистые соломенные матрасы, как в Аушвице-1.

Схема подвала в здании штаба СС по воспоминаниям Рены. Надписи на схеме: швейная; коридор, где проводились поверки; прачечная; уборная; койка Марии; спальное помещение; комната Эдиты; стол

– Новая прачечная бригада, – объявляют охранники блоковой старосте. Та оглядывает нас, покачивая головой. Хоть мы и в новой форме, но вид у нас все равно наверняка тот еще.

– Меня зовут Мария, – говорит она. – Теперь вы будете жить здесь. Прачечная – справа по коридору. Рабочие места вам назначат завтра.

Она уходит в свою комнату, закрывая за собой дверь и оставляя нас одних.

Мы медленно идем к койкам застолбить себе места. Мы с Данкой выбираем нижний ярус, чтобы никуда не карабкаться, если переутомимся в конце дня. Когда я ложусь на соломенный матрас, из моей груди вырывается вздох облегчения. Тут у каждого свое одеяло, старое, конечно, но все же не тряпье. Дина занимает соседнюю койку. Мы сидим, церемонно прижав одеяла к груди и не понимая, что нам делать с этой роскошью. На каждой койке по два человека, а не по три и тем более не по двенадцать; мы можем лежать не как селедки в бочке, а как люди. Здесь тепло. Центральное отопление, а сквозняков почти нет. Я давно уже забыла, как это – жить в тепле.

– Здесь настоящий унитаз! – восторгается одна из девушек. – И раковина! – Я сжимаю Данкину ладонь своей рукой, в которой появился осторожный пульс надежды. Мы теперь не в стойлах для коней, а в доме для людей. Тут даже душ!

Мы попали в рай.

Штаб СС

Из далекой дали

Сквозь решетки нам улыбается свобода.

Но солнце пока не восходит.

Песня узников

Мы еще не знаем, что нас тут ждет, но в любом случае это лучше, чем Биркенау, так что мы держим свои вопросы при себе. Нас разместили в подвале вместе с семьюдесятью пятью девушками-еврейками, которые работают секретаршами у эсэсовцев, Politische.[52]

Наше новое место назначения – эсэсовская прачечная, сюда нас взяли вместо пятидесяти полек-неевреек. Их отправили обратно в польскую часть Биркенау, когда прознали, что работающие на кухне поляки тайком таскают для них еду. Мне жаль этих девушек, но в то же время я признательна судьбе, что мы таким образом получили шанс на выживание.

В первое утро нас знакомят с нашими рабочими обязанностями. Наша блоковая староста Мария – немка. У нее красный треугольник – то есть она из политических. Политзаключенные обычно добрее, поскольку они здесь за то, что были против Третьего рейха. Нашу подругу Маню назначают блоковым секретарем, она подчиняется непосредственно Марии. Ленци, сестру Мани, ставят в швейный цех. Янка, наша знакомая по Аушвицу-1, попадает в цех ручной стирки. Она отвечает за стирку и глажку тонких вещей офицеров-женщин. Она же и относит им выстиранное. Она – любимица Марии, поскольку совсем еще молоденькая.

Politische секретарши не были в Биркенау, им повезло. Большинство из них отобрали еще на платформе сразу по прибытии сюда. Ими руководит Эдита – единственная, наверное, еврейка среди капо. В числе секретарш Аранка, которую я помню в лицо по Братиславе. Ходят слухи, что, когда ее после вагона привели на бритье и дезинфекцию, эсэсовские охранники даже отвели глаза – настолько она красивая.

Поверки здесь тоже проводят, но мы теперь стоим под крышей – тут всего 125 девушек, и нас не нужно пересчитывать часами. В наше первое утро в этом раю поверку проводят в коридоре напротив прачечной, у помещения, где мы спим. Нас будят уже не в четыре утра, а в пять. У нас есть целый лишний час на сон, да и поверка занимает не два с лишним часа, а минут тридцать, и нам не приходится мокнуть на дожде со снегом. Как не приходится и маршировать километр или два до работы: прачечная всего в паре шагов.

– Здесь вы будете трудиться, – инструктирует нас Мария. – На работу будете надевать вот эти туфли, а обувь, в которой ходите, – оставлять на полке. – Она показывает деревянные сандалии с ремешками – в точности как те, что мы поначалу носили в Аушвице. – Это горячая вода, в которой вы будете стирать. – Она показывает большой котел на угольной печке, из которого уже идет пар. Там же стоят корыта со стиральными досками и корзины с грязной одеждой.

В прачечную входит с инспекцией надзирательница по имени Бруно. При виде эсэсовки мы сразу напрягаемся. У нее грозный взгляд и казенные армейские манеры. Она указывает на одну из девушек:

– Ты будешь отвечать за воду в котле и за угли в печке.

Так начинается наш первый день в эсэсовской прачечной. Каменный пол холодный, а вода расплескивается нам на колени и икры. Мы скребем кальсоны и майки о стиральные доски, стараясь оттереть пятна. Это тяжелый труд (а в Аушвице-Биркенау легко не бывает), зато мы работаем в помещении. В сливы уходит столько воды, что они постоянно забиваются. Мы бродим в воде, словно мы рыбаки, а не прачки. Мокрое белье складываем в корзины, и их уносят.

– Кончай работу! Поверка! – Мы выходим из прачечной и строимся в коридоре, где нас пересчитывают, а потом, прежде чем уйти в спальное помещение, мы получаем пайку хлеба. Пайка, похоже, побольше, чем в Биркенау. Еще нам дают по кусочку колбасы – кусочек крошечный, но мы все равно ему рады. После первого дня ноги ужасно болят, но никто не жалуется: ведь здесь нет ни собак, ни эсэсовских побоев, ни внезапных смертей на месте.

Перед сном я растираю икры. Меня беспокоит, хорошо ли для ног, когда они все время в воде, не распухнут ли они, не подхвачу ли я какую-нибудь инфекцию. Я проверяю кожу на предмет ссадин и порезов, но с виду все нормально. Данка уже спит. Я пристраиваюсь рядом и, натянув одеяло до подбородка, лежу, уставившись на верхнюю койку. Мои глаза слипаются, на них будто давит тяжесть последних дней. Мне хочется помолиться, но я не могу вспомнить слов.

Будь здесь мама, она, укрывая меня, спросила бы:

– Ты помолилась, Рена?

– Да, мама. – Она укрывает меня до подбородка. Кровать уже согрета горячим кирпичом, которым она прогладила простыню, оставив его потом лежать в ногах. За окном стучат ставни на суровом зимнем ветру, но я, свернувшись калачиком, проваливаюсь в сон.

– Сладких снов, – целует мама меня в щеку.

Когда Бруно в сопровождении капо входит в прачечную, все напрягаются и становятся усерднее в работе. У нее жесткое лицо и суровый нрав, сейчас она направляется прямиком ко мне, словно точно знает, зачем пришла.

– Ты понимаешь по-немецки?

– Jawohl, фрау начальница! – Я расправляю плечи и направляю взгляд вперед, но не прямо ей в глаза.

– Будешь отвечать за вынос белья на просушку. Выбери двух помощниц носить корзины.

– Jawohl! – Я указываю на сестру и на Эрнину кузину. – Данка и Дина. – Я называю их по именам.

– Ильза, они подчиняются тебе! – командует Бруно. Когда она удаляется, из гущи прачек слышится отчетливый вздох облегчения, а потом снова плеск воды.

Ильзе лет 50, но у нее черный треугольник. Мне сложно вообразить ее в роли проститутки, и я с трудом подавляю ползущую по моим губам усмешку, когда смотрю на ее красно-рыжие волосы и ноги колесом.

– Бери корзины, – говорит она по-немецки. – Я покажу, где сушат белье.

– Данка, вы с Диной становитесь по бокам, – командую я. Я опасаюсь, что корзины окажутся слишком тяжелыми для моей маленькой сестрички, поэтому сразу принимаю решение всегда идти посередине – между двух корзин, доверху нагруженных мокрым бельем. Мы переглядываемся, одновременно беремся за ручки и, приподняв корзины, выходим следом за Ильзой из подвала.

Мы выходим на дорогу, ведущую к двум зданиям. У меня начинает ломить плечи. Шагаем мимо эсэсовской кухни. В руках ощущение, словно их сейчас вырвут из суставов. Повернув налево, обнаруживаем еще одно здание, а рядом чистое поле. Я не могу оторвать глаз от открывшегося перед нами простора. Я глубоко дышу, и воздух щиплет легкие. Он свежий, в нем не прячется запах горелой плоти. Там мы видим ряды натянутых веревок и небольшую сумку с прищепками.

– Это trockenplatz – сушильная площадка, – объявляет Ильза. Мы ставим корзины на землю, надеваем передники и послушно принимаемся развешивать белье. Потом ждем.

Стоящую неподалеку водяную колонку обслуживает весьма привлекательный мужчина. За работой мы то и дело украдкой поглядываем на него. По дороге постоянно расхаживают туда-сюда эсэсовцы. Я беспокойно вожусь с бельем, разглаживаю, слежу, чтобы оно идеально ровно висело на веревках. Все время беспокоюсь, как бы не совершить какую-нибудь оплошность и не навлечь на себя неприятности. Данка с Диной следуют моему примеру, копируя мои суетливые жесты. Ильза сообщает, что пора идти в блок на обед. Мы забираем с собой сухое белье и после супа с репой возвращаемся на trockenplatz с новой порцией мокрого. Ильза наконец подает сигнал, что рабочий день окончен. Мы раскладываем в корзины сухое белье отдельно от недосушенного – ночью на веревках ничто не должно висеть. Вернувшись в прачечную, мы оставляем влажное белье в корзинах, а остальное выкладываем на стол, где его аккуратно сложат.

Ежедневно проходя мимо кухни, мы видим работающих там поляков, но из-за Ильзы – и из-за того, что случилось с теми польками, нашими предшественницами, – никто из них не рискует вступать с нами в контакт. Однако мужчина у колонки стоит настолько близко, что нам удается перекинуться с ним несколькими словами.

– Как вас зовут? – интересуется он.

– Рена, моя сестра Данка и наша подруга Дина. Мы все втрое из Тылича.

– Я катался там на лыжах. Прекрасные места. Я Тадзио.

Я мечтаю, чтобы Ильза отошла подальше и мы с Тадзио могли бы поболтать, но первые несколько дней ее бдительность не ослабевает – наверное, у нас испытательный срок. Пока Ильза следит за тем, как мы работаем с бельем, время еле тянется. Мы тайком шлем Тадзио улыбки. По-моему, он смущен.

В пальцах такое ощущение, что ручки корзин вот-вот из них выскользнут и все чистое белье упадет в дорожную грязь, поэтому я сжимаю ручки изо все сил. Плечи ноют. Ильза идет где-то далеко позади.

– Гляньте-ка на свою капо, – говорит Тадзио, когда мы ставим корзины. Мы смотрим на дорогу и видим, как она идет к нам на своих невероятно кривых ножках – словно между коленями у нее огромный мяч, – а над этими фигурными нижними конечностями сверкают на солнце рыжие волосы. Переваливаясь, она ковыляет к нам.

– А между этими скобками расположена сама невинность! – острит Тадзио.

Звук, похожий на бульканье воды, нарастает в нас и негромко вырывается из грудной клетки. Я не сразу понимаю, что с нами происходит. Но ведь я слышу его, я его чувствую, хоть и узнаю далеко не в ту же секунду… Это смех!

Мы смеемся в Аушвице! Пусть и тихонько.

Сотрясения в моей грудной клетке вызваны не ужасом или горем, а весельем. Ильза приближается, мы изо всех сил стараемся унять эти странные звуки, и от этого по нашим щекам бегут брызнувшие слезы. Чем она ближе, тем забавнее на нее смотреть. Мы прячем лица, но стоит взглянуть друг на дружку, как мы тут же начинаем хихикать. Ужасно трудно сохранять строгость и серьезность, когда в голове у тебя лишь скобкообразные ноги Ильзы и мысли о ее якобы «невинности». При каждом взгляде на капо нас начинает сотрясать беззвучный смех – и так весь остаток дня. Данкино посветлевшее лицо дарит мне – пусть и ненадолго – чувство облегчения. Мы не смеялись уже не помню сколько времени.

Этот смех, который сейчас нам так чужд, – не меньшая ценность, чем хлеб: на сердце уже не так тяжело, мы даже заново учимся незаметно улыбаться друг другу.

Через две недели Ильза перестает нас сопровождать. Думаю, ее либо помиловали и отпустили, либо перевели в другое место где-то в лагере. Я остаюсь главной ответственной за сушку белья, и над нами – впервые за все это время – нет надзирателя. Когда мы теперь несем белье на trockenplatz, я останавливаюсь передохнуть, пока Данка с Диной меняются местами. Но сама остаюсь посередине.

Мы отправляемся развешивать белье в любую погоду. Бруно считает, что свежий воздух белью необходим, поэтому мы порой стоим под дождем или снегом и наблюдаем, как белье промокает до ниточки вместе с нами. Только если видно, что дождь или снег будут идти весь день, мы остаемся в помещении для стирки, а на сушку отправимся завтра; если же дождь моросит время от времени, мы развешиваем белье в надежде, что солнце в конце концов появится. После возни на холоде с мокрым бельем мы почти не чувствуем рук. Чтобы согреть пальцы, засовываем их в рот, а потом продолжаем работу. Порой наши пальцы не могут сладить с пружинными прищепками, и тогда мы вынуждены выбирать только те, что с простым зажимом. По иронии судьбы после всего, через что нам пришлось пройти, чтобы попасть на работу под крышей, мы все равно вынуждены проводить дни под открытым небом, а зима тем временем все ближе и ближе.

Я боюсь, что наши робы из мешковины даже близко не годятся для того, чтобы согреть при зимних температурах, которые нас ждут. По trockenplatz свищет ветер. Когда стоишь на месте, это куда холоднее, чем когда вкалываешь в поте лица. Да и рукавиц у нас тоже нет. Сами мысли о рукавицах – это уже странно! Прошлой зимой в Биркенау мне даже на секунду не приходило в голову подумать о рукавицах или о теплой одежде. Не верится, что мы выжили.

Однажды вечером, когда мы возвращаемся с trockenplatz, окошко в эсэсовской кухне открывается, и там появляется приветливое лицо:

– Вы откуда?

Мы замедляем ход.

– Из Тылича, из Польши, – отвечаю я полушепотом.

– Все трое? – Он, кажется, обрадовался, что мы из Польши.

– Да. Мы польские еврейки.

Хочется повернуться и посмотреть, с кем я говорю, но нельзя. Мои глаза скошены вбок, подбородок остается на месте.

– Я актер из Варшавы, меня зовут Стас. Остановитесь завтра на этом же месте, я брошу вам колбасы. – Он уже начинает отходить от окна, когда я успеваю мельком заметить его лицо.

Он не слишком молод (по крайней мере, для Аушвица), ему где-то за сорок. Мы продолжаем свой путь как ни в чем не бывало. На следующий день останавливаемся у кухни, и окошко тут же приоткрывается. Данка с Диной меняются местами, а я тем временем сдвигаю белье в корзине, чтобы сделать в середине дырку. Передача приземляется прямо в белье, и я быстро прикрываю ее сверху. С колотящимися сердцами мы поднимаем корзины и продолжаем свой путь. В штабе Данка с Диной принимаются за выгрузку белья, а я бегу спрятать передачу под матрас, молясь, чтобы никто меня не застукал. Мы ждем темноты, а потом, когда все уже спят, делим колбасу от Стаса на три части и жадно ее едим.

* * *

В поле неподалеку от макаронной фабрики работает мужская бригада, и я подмечаю, что один из мужчин проявляет ко мне интерес. Он довольно симпатичный. Мы тайком поглядываем друг на друга. Данка с Диной пошли отнести в прачечную сухое белье и взять новую порцию мокрого, а я стою на страже нижнего белья эсэсовцев.

– Ты откуда? – спрашивает мужчина, улучив момент, когда его капо куда-то отлучился.

– Из Тылича. – Я вешаю пару эсэсовских кальсон.

– Я из Варшавы. – Он продолжает работать. Я тоже. – Тебе сколько лет?

Мне приходится немного подумать. Неужели прошло уже два дня рождения, пока я в лагере? Я их совсем не заметила.

– 23. – Продолжить беседу мы не решаемся.

На следующий день я кивком указываю на него Данке с Диной. Данка разглядывает его с легкой улыбкой. Мы занимаемся бельем, стараясь своим видом не выдать, что нам не терпится начать разговор – если, конечно, обрывки фраз через поле можно назвать разговором.

– Я Марек, – слышу я его голос, стоя между штанинами эсэсовских кальсон.

– Рена, – отвечаю я, деловито разглаживая складки на висящих майках.

Данка делает шаг от веревки.

– Данка. Ренина сестра.

– Дина. – Дина с Данкой что-то вывешивают в четыре руки. Легкий ветерок подхватывает белье и полощет его на воздухе. Знакомство состоялось, имена названы. Именно такие моменты помогают нам чувствовать себя живыми. Еще одно существо на свете знает теперь, что мы здесь; от любого общения за пределами нашей тесной тюрьмы на душе становится легче. Развевающееся белье нежно похлопывает меня по лицу.

Мы заняты развешиванием белья, и вдруг я замечаю, что из верхнего окна макаронной фабрики, впервые за все это время открытого, вылетает пакет макарон. Никого не видно, благодарить некого, это безмолвный, безымянный жест. Мы быстро зарываем пакет под белье в корзине и контрабандой проносим в блок. Наши сердца едва не выскакивают из груди.

– Янка, – шепчу я нашей юной подруге, – у нас есть кое-какая еда. Можешь организовать котелок воды и тихонько поставить на угли?

Янка хитро прищуривается и кивает. В прачечной печи каждый вечер остаются угли, и мы можем там готовить, если есть что и если вести себя осторожно, чтобы не застукали. Мы терпеливо стоим по стойке «смирно» на поверке, пытаясь унять текущую слюну и урчащие желудки. Шагаем в спальное помещение, захватив пайку хлеба, и делим ее на две части. Съев хлеб, мы ложимся и притворяемся спящими. Сквозь темноту просачиваются звуки становящегося все более глубоким дыханья и храпа.

Я толкаю Данку. Мы тихонько слезаем с койки и на цыпочках крадемся к двери. К печке мы прибываем первыми. Я высыпаю содержимое пакета в кипящую воду. Садимся и ждем. Дверь тихонько приотворяется. Безмолвно появляется Дина. Крадучись, как кошка, входит Янка. А за нею Дебора, Ленци, Аранка и еще несколько девушек. Наше предвкушение затмевает все. «У меня есть щепотка соли», – говорит одна из девушек и кидает ее в дымящийся котелок. Мы улыбаемся, несмотря на опасность ситуации. Сидим вокруг буржуйки и не сводим глаз с кипящего котелка. Это длится вечность. Сидеть приходится на холодном полу, но мы все равно сидим и ждем.

Я ложкой вытаскиваю одну макаронину на пробу. «Готово», – шепчу в темноте своим сообщницам. Чтобы разделить макароны поровну и разложить их в подставленные миски, считаю: на каждую девушку приходится по пять столовых ложек. Потом доливаю в миски воду из котелка, стараясь, чтобы всем досталось поровну. Себе и Данке я накладываю в последнюю очередь. Все ждут, пока я не закончу, а затем мы одновременно принимаемся за еду. Мы не спешим. Нас никто не торопит, так что мы можем спокойно смаковать содержимое каждой ложки, словно на званом ужине в богатой семье. Вода от макарон изумительна на вкус. Она пахнет домом.

Аранка подает нам с Данкой знак и, выскользнув в коридор, крадется к спальному помещению. Тайные обитатели прачечной беззвучно, по одному покидают ее. Янка прячет котелок, чтобы с утра его не обнаружили, и мы вместе на цыпочках пробираемся к своим койкам; наши желудки больше не урчат, хотя голод далеко не ушел.

* * *

Дина с Данкой отправились в прачечную за новой порцией белья. А я одним глазом поглядываю на веревки, а другим – на работу Марековой бригады. В мою сторону летит камень, обернутый в записку. В ней полно всяких любезностей: Ты симпатичная девушка. Жаль, что мы не на воле, но, может, однажды мы станем свободны…

– У тебя было много парней? – доносится через поле его голос.

– Много, – отвечаю я, пытаясь припомнить, как это вообще – «флиртовать», и тут же огорчаюсь, что напрасно солгала. Хотя не так уж и солгала. У меня было трое парней – вполне сойдет за «много». – Я попала сюда за две недели до свадьбы. – Я закрепляю прищепками две пары трусов и одну – носков. Когда я снова оборачиваюсь к Мареку, он стоит ко мне спиной – поблизости появился его капо.

Марек работает там не каждый день, и я скучаю, когда не слышу его брошенных украдкой слов или не получаю камень с запиской, которую он кидает с риском для жизни.

С приближением зимы работать на воздухе уже слишком холодно.

– Может, попросить у Бруно рабочую одежду потеплее, как думаете? – обращаюсь я к Данке с Диной, развешивая под снегопадом белье.

– Я ее боюсь, – отвечает Данка. Она притопывает, чтобы согреться.

– Я тоже боюсь, но мы здесь уже пробыли какое-то время, и вот-вот начнутся метели. Мы должны рискнуть. Без рукавиц и курток мы околеем. – Я тру ладони друг о дружку, чтобы пальцы снова могли сгибаться и управляться с прищепками.

– Тебе придется идти одной. У меня при ее виде колени превращаются в желе.

Решено. Я обращусь к надзирательнице с нашей просьбой – но сначала наберусь мужества. На это уходит пара дней.

– Фрау начальница! – Я нервничаю и говорю не так уверенно, как хотелось бы. Меня страшат ее черные волосы и точеные черты; взгляд ее синих глаз серьезен, мне легко представить себе, как он станет злобным. Однако приходится продолжать:

– Я хотела доложить, что на trockenplatz становится холодно. Могу ли я обратиться с просьбой выделить мне и двум моим помощницам теплую одежду?

– Да, я это устрою, – отвечает она. – Пойдешь со мной после поверки.

Она отпускает меня.

Я стою с отвисшей челюстью. Она, оказывается, совсем не злая!

На следующее утро после поверки Бруно держит слово и ведет нас в другое здание. Мы поднимаемся с ней на чердак, где выбираем себе юбки, толстые чулки с резинками сверху, чтобы не сползали, куртки, обувь, рукавицы. Я беру себе куртку в черно-белую клетку, мужскую рубаху и шерстяную юбку, изо всех сил стараясь не думать, откуда здесь взялись эти вещи. Я пытаюсь напомнить себе, что лучше, если их будем носить мы, чем если их отправят греть немецкие тела. В таком виде мы и выходим наружу – уже похожие на людей, если не считать белых крестов на спинах курток и наших номеров на левом рукаве.

* * *

Бригада Марека усердно трудится весь день напролет. Пока у нас не было шанса пообщаться, но он постепенно приближается на достаточное расстояние, чтобы кинуть камешек. Мы украдкой обмениваемся репликами; со стороны кажется, что мы просто работаем – на случай, если эсэсовцы наблюдают за нами из окна макаронной фабрики или если вдруг кто-то из них проедет по дороге на велосипеде.

– А сейчас у тебя есть парень? – интересуется он в записке. Я отрицательно качаю головой.

На следующее утро наша беседа продолжается.

– У тебя с твоими парнями были интимные отношения?

– Нет. – Он окончательно меня смутит, если будет продолжать в том же духе.

– Ты девственница? – Он почти прекращает работу. Смотрит на меня, как на диковину.

– Да! – шепчу я с гордостью. Он чуть не давится от смеха. Он изо всех сил старается работать, но приступы смеха ему мешают.

– Я родом из Варшавы и еще ни разу не видел там ни одной девственницы. – Ему приходится немного отойти, чтобы не вызывать подозрений.

– Думаю, ты преувеличиваешь! – Я прячусь среди белья, а щеки раскалились, как утюг. Боже! Я решаю весь остаток дня не обращать на него внимания.

Чтобы не встречаться с ним взглядом, я развешиваю белье быстро, пригибаясь за длинными рядами кальсон, белеющих на зимнем солнце.

Он принимается копать энергичнее, продвигаясь в мою сторону.

– Ты покраснела! – Его голос – словно «ку-ку!» из-за белья. Я качаю головой, и, шагнув назад, отгораживаюсь от него майкой.

– Мы в Аушвице, и ты стесняешься? – В его голосе слышен этот странный звук – смех.

Я улыбаюсь, но не даю ему увидеть, что его мысль меня позабавила. Мы через столько всего прошли и столько всего повидали, а я по-прежнему стыдлива.

– Я рада, что дала тебе повод повеселиться.

– Никто не поверит, – говорит он. – Дай только вернуться в блок. 23 года и девственница!

На следующий день после обеда он кидает мне третью записку. Я засовываю ее в подол и с нетерпеньем жду конца поверки, чтобы прочесть. Мы с Данкой и Диной сидим на нашей койке, и я читаю вслух: Я потерял девственность в 15 лет. В городском бассейне одна замужняя женщина пригласила меня к себе домой и всему научила.

– Он хочет помириться! – хихикает Данка.

– Что мне делать завтра, если он там будет? – Мы приглушенно хихикаем под одеялами, пытаясь уснуть. Мне не терпится увидеть его снова, но от смущения я не смогу смотреть ему в глаза.

В новой одежде непогода переносится легче. Развешивать белье в рукавицах – это совершенно другое дело, но под дождем мы все равно вымокаем до нитки. Ужасно нелепо стоять под ливнем и сторожить веревки, но заняться там больше нечем. Я с завистью поглядываю на навес над крыльцом эсэсовской кухни: если бы можно было укрыться под ним, когда целый день льет дождь или валит снег, то вечером мы были бы хоть чуточку суше.

– Может, узнать у Бруно, нельзя ли нам стоять там в плохую погоду? – спрашиваю я.

– Подожди недельку, – советует Дина.

– Правильная идея. Нам только что дали одежду, и нельзя, чтобы она решила, будто мы злоупотребляем. – Решение принято, но я ужасно боюсь обращаться к ней с новыми просьбами.

Однако через неделю снова начинается снег, так что откладывать дальше некуда.

– Фрау начальница! Я хотела доложить. – Я стою перед эсэсовкой, вид которой ужасно суров.

– Да? – Она смотрит на меня почти с интересом: оказывается, я не просто номер. Когда ты долго существовала в виде номера, это обескураживает, и приходится напомнить себе, что эсэсовцам доверять нельзя. Она в секунду может изменить свое отношение ко мне. В ее власти вынести смертный приговор.

Я приступаю к докладу.

– Мы развешиваем белье на открытом воздухе каждый день и в дождь, и в снег, и в ясную погоду.

– И?

– Там за кухней есть навес. Оттуда отлично видна вся trockenplatz. Если это покажется вам приемлемым, не могли бы вы позволить нам стоять на крыльце, когда погода плохая?

– Да, это можно. – Она разрешает мне идти. Я с облегчением выдыхаю. И спешу сообщить Данке с Диной хорошую новость: теперь у нас есть укрытие. И это как нельзя кстати. Наступает настоящая зима.

Все же удивительное дело: я так мечтала попасть на работу в помещении, но все равно остаюсь под открытым небом и тем не менее я благодарю Бога, что мы с сестрой не в Биркенау и что мы пока живы.

Весь первый снежный день после моей просьбы мы проводим под навесом. Иногда я облокачиваюсь на перила и разглядываю лежащие передо мной поля, где нет ни единого забора. Где-то вдали проходит поезд. Ни в коем случае нельзя вступать в контакт ни с кем с кухни. Это первый день в укрытии, и мне не хочется лишиться этой привилегии, так что я стою молча, погруженная в свои мысли.

Когда мы на следующий день возвращаемся с сушки в прачечную, у наших ног приземляется камень. «Меняйтесь местами», – шепчу я. Данка с Диной останавливаются. Мы ставим корзины на землю, и я проворно прячу записку.

Мы не можем дождаться окончания поверки, чтобы прочесть, что там написано. Данка смотрит мне через плечо, пока я разворачиваю листок, но никаких слов я поначалу не вижу, а лишь рисунок карандашом. Голова слегка идет кругом, я польщена, что какой-то человек не пожалел времени изобразить меня: я стою, наклонившись вперед, а юбка вокруг изгибов моих ног задрана чуть выше приличного.

– Неужели у меня юбка задирается так высоко? – спрашиваю я Данку.

– Нет, не так. – Мы хихикаем.

– Да и ноги тут постройнее, чем у меня! – Как мне хочется повесить куда-нибудь этот рисунок или припрятать его в безопасное место, но безопасных мест здесь нет. Кроме того, под ним стоит подпись: Артист Стас. А в уголке нацарапано: Когда завтра пойдете мимо окна, отклонитесь немного назад и приостановитесь. Я вам кое-что брошу.

На следующий день мы останавливаемся у кухни, и Дина с Данкой меняются местами, пока я делаю вид, будто поправляю белье в корзине. На кальсоны – точно, как часы, – приземляется передача. Не теряя ни секунды, я прикрываю ее сверху, мы поднимаем корзины и, не оглядываясь, продолжаем путь.

После поверки выясняется, что Стас прислал нам пакет сахара.

– Давай поделимся, – предлагает Данка. Мы с Диной согласно киваем: сахар – слишком драгоценная вещь, чтобы эгоистично припрятать его от других. Мы шепотом зовем 20 наших самых близких подруг подойти к моей с Данкой койке, когда все уснут.

– У нас сюрприз, – объявляем мы. – Тащите сюда ложки.

Я сижу с пакетом сахара на коленях, беру ложку у первой девушки из очереди, стараясь зачерпывать аккуратно, чтобы всем досталось поровну. Раздача завершена, и мы лежим в темноте, вновь и вновь вылизывая ложки, стараясь выжать из них сладость до последнего атома и получить по максимуму удовольствия.

Идет мокрый снег. Я теперь люблю непогожие дни, поскольку они дают мне шанс пошептаться с моим новым другом Артистом Стасом. Порой я тоскую по обычной беседе лицом к лицу. Настоящей, долгой беседе, за которую ничто не грозит. Глупо желать невозможного, но я все равно скучаю по тем дням, когда могла флиртовать или прогуливаться по улице с кавалером и просто болтать, говорить первое, что придет на ум. Это не должно считаться преступлением, но здесь считается.

– Тебе понравилась картинка? – спрашивает Стас через окно.

– Очень милая, только юбку ты мне нарисовал слишком короткую. Ты явно предавался мечтам.

Я слышу звук, похожий на тихий смех.

– Ты красивая.

– Друг мой, я жива, а здесь это само по себе красота. Впрочем, благодарю за комплимент.

– Ты давно здесь? – спрашивает он.

– С марта сорок второго.

– Это очень давно… – Его голос вдруг становится очень печальным.

– А ты? – Но тут я слышу, как он отходит от окна, и умолкаю.

Порой кажется глупым – особенно в такую погоду – играть роль часового, стерегущего белье, но такой уж приказ. После обеда время еле тянется. Тихое постукивание капель по жестяной крыше над головой – как колыбельная. Морозный воздух завладел всеми запахами с эсэсовской кухни и теперь дразнит ими мой нос. Не знаю, то ли это аромат жареного мяса, то ли стук дождя, но я вдруг переношусь назад во времени. Как пахло в нашем доме вечером накануне шаббата! – гусь, кугель, латкес. Я тоскую по домашней еде, по настоящим обедам за столом с белой скатертью и серебряными приборами, обедам, которые длятся часами – ведь столько еды, столько друзей и родных, которые наслаждаются искренней беседой и ощущением единства. Мама в белом шелковом платке зажигает канделябр на обеденном столе. Она произносит молитву на шаббат, проносит вытянутые руки над свечами и прикладывает их к сердцу, потом повторяет этот жест и, накрыв ладонями глаза, беззвучно молится.

Мы с Данкой наблюдаем за ней с благоговением и предвкушением. Это торжественный момент, где ничто не указывает на течение времени, – ничто, кроме золотого мерцания света свечей на ладонях, прячущих мамино лицо. Она медленно опускает руки, на ее щеках блестят слезы. Слезы всегда сверкают на ее глазах после молитвы на шаббат – светлые слезы. «Гит Шабес!»

«С шаббатом, мама!» И мы с Данкой мчимся в ее объятья. Папа возвращается из храма, и мы закатываем настоящий пир. Мы благословенны, мы любимы.

Ах, вот бы сейчас нежного жареного гуся!

К моим ногам падает записка. Я наклоняюсь и тянусь к ней, сделав вид, будто поправляю чулок. Как жаль, что нельзя ее прочесть сейчас же, а не терпеть весь день до возвращения в Штаб. У меня чешутся руки, но я прячу записку поглубже в куртку, прогоняя назойливое желание развернуть ее прямо здесь. Бросив беглый взгляд на окно, я успеваю заметить удаляющегося Стаса. И вновь я стою в одиночестве – наедине с мокрым снегом, падающим на землю.

Вечером мы читаем записку от Стаса, словно это свежая газета: настолько важны для нас эти сообщения.

Я здесь с 1939 года. У повара номер 45. Он тут дольше всех из знакомых мне выживших. Мы перечитываем эти слова и видим в них голую истину. Невозможно поверить, что прошло уже столько времени, а мы по-прежнему здесь, но Стас – живое доказательство. Да и мы сами – тоже доказательство. Я медленно бреду в туалет, сминая в руке записку. Вода, завихряясь, несет ее вниз, она уносит вместе с собой все напоминания о свободной жизни.

* * *

После поверки нам выдают 10 посылок от Красного Креста. В отличие от тех, что были в Биркенау, на этих нет имен, и Мария говорит нам: «Разделите между собой, как сами сочтете нужным». Мы стоим, уставившись на посылки, нам не терпится сорвать коричневую обертку и взглянуть, что там есть.

– Думаю, надо проголосовать и выбрать того, кто займется дележкой, – предлагает Маня.

– Предлагаю Рену, – высказывается Янка. – Она очень щепетильная и честная.

– Кто за Рену, поднимите руки. – Я не верю глазам, но руки поднимают все до единой. За меня голосуют 125 девушек. Мы вскрываем посылки, словно у нас праздник, хотя десяток посылок на такую кучу народа пиром не назовешь. Я сортирую содержимое: 20 банок сардин, 10 сладких кексов, 10 буханок пшеничного хлеба и рафинад в пакетах.

– Пусть кто-нибудь возьмет у Марии нож и принесет из прачечной рулетку, чтобы я смогла точно отмерять. – У меня трясутся руки. Это самая большая честь из выпадавших мне в жизни – даже важнее, чем когда меня в 11 лет выбрали читать стихи перед всей деревней на главный польский праздник и я стала первой девочкой (и первым еврейским ребенком), на кого пал выбор за всю историю деревни.

Кексы мы отмеряем рулеткой. В длину они примерно по 15 сантиметров. Я делю на 125, и получается, что один кусок в толщину не доходит и до полутора сантиметров. Две девушки туго натягивают рулетку, а я аккуратнейшим образом делаю отметки, и потом по этим отметкам делю каждый кекс на 13 частей. У нас течет слюна. Пшеничный хлеб делим таким же способом.

Кекс я нарезаю дрожащими руками. Передо мной изголодавшиеся люди, и все должно быть разделено строго поровну. Я никому не даю ни капли больше, даже сестре, – да мне никогда и в голову бы не пришло жульничать с голодными людьми, а тем более когда такие драгоценные продукты.

У нас 20 банок сардин, от шести до восьми кусков в каждой, и, по моим расчетам, на каждую девушку выходит по одной столовой ложке. «Рыбу лучше распределять ложками, тогда мы не потеряем масло», – объясняю я девушкам. Они стоят в очереди с протянутыми ложками, а я зачерпываю рыбу, тщательно следя за тем, чтобы все порции были одинаковыми. Потом отсчитываю кубики рафинада. Когда все это позади, мы берем в руки по ломтю хлеба, по ложке сардин, по крошечному кусочку кекса и разбредаемся по своим койкам, благодарно безмолвствуя.

Если бы вы узнали, что где-то лежит миллион долларов и он может стать вашим, вы бы этим воспользовались? Те кусочки хлеба и кексов были для нас куда ценнее, чем куча денег. В лагере я ни разу ни у кого ничего не украла. Каждая крошка съестного – это вопрос жизни и смерти. Не дай бог дойти до такого состояния, чтобы обманывать других людей. Я помню, как это было в Биркенау: даже подобрав какую-нибудь мелочь – картофельный очисток с земли, – я все равно делилась им с моей маленькой сестричкой. Да, я сама была голодна, и этот кусочек жег мне руки, но я всегда делилась с ней. Я считаю себя разумным человеком, но в вопросах еды я и сейчас до смешного помешана на бережливости. Вот что делает с нами голод.

Работающие в эсэсовских кабинетах девушки вечно жалуются на Эдиту, капо-еврейку. Она всегда доносит на них за малейшую провинность, а потом сурово наказывает. Она – тиран и обращается с ними хуже, чем иные из немок. Никто из нас не понимает причин такой злобности, но секретарши задумали ей отомстить.

– У нас тайная миссия, – говорит мне Аранка. – Хочешь с нами?

– А что будет? – спрашиваю я, вглядываясь в лица семи секретарш.

– Мы не можем сказать. У тебя есть мужество и физическая сила?

– У меня есть и то и другое. А я не поставлю под удар жизнь своей сестры?

– Нет, – заверяют они меня. – Мы собираемся прижать Эдиту, пока она спит, и поколотить. – Я киваю. Похоже, дело достойное. – Что ты предпочитаешь – бить или зажимать ей рот?

– Лучше рот. Чтобы бить человека, у меня не хватит хуцпы, – отвечаю я.

– Тогда до ночи. – Мы жмем друг другу руки.

Когда весь блок уже спит, мы проскальзываем в комнату к Эдите и молча встаем вокруг ее кровати. По сигналу нашей предводительницы две девушки хватают ее за руки, две другие – за ноги, я затыкаю ей рот ладонями, а еще одна девушка накрывает ее глаза. Две оставшиеся – ответственные за битье – принимаются молотить ее по животу, чтобы никто не увидел синяков. Зажимать ей рот – задача нелегкая, поскольку она изо всех сил старается высвободиться, но я давлю посильнее, чтобы не было никаких стонов или криков. Когда с экзекуцией покончено, мы по кивку отпускаем ее и несемся к своим койкам. Мы заранее разложили одеяла, и теперь нам остается лишь скользнуть под них, натянуть до подбородка, закрыть глаза и притвориться спящими.

Я стараюсь, чтобы мое дыхание было таким же размеренным и глубоким, как у Данки, но я уверена, что в помещении все слышно – даже как я дышу. А вдруг она отправится на поиски? А вдруг она зажжет свет и потребует, чтобы виновные вышли вперед? Я пытаюсь отключить мозг. А вдруг нас поймают? Но Эдита не идет никого искать. Наутро она, ни на кого не глядя, на негнущихся ногах выходит из комнаты. Никаких докладов СС, никаких расследований – она никому ничего не сказала. Она усвоила урок. Она прекращает свои нагоняи по пустякам и начинает вести себя чуть человечнее по отношению к своим товаркам по несчастью.

Данка ставит корзину на землю и отклоняется назад, а мы тем временем получаем от Стаса кусок колбасы и немного хлеба. Уголком глаза я вижу эсэсовца на велосипеде. Готова поклясться, что он нас заметил, но мы не прерываемся, не выглядим виноватыми и не делаем ничего такого, что могло бы вызвать лишние подозрения. Мы прячем передачу под белье и как можно скорее возвращаемся в прачечную. Всю дорогу мы думаем о том, что эсэсовец теперь придет, уличит нас и нам конец. Мы все на нервах, мы раздражены, издерганы от страха. Конечно, поначалу мы были довольны, что у нас есть еда, но теперь за это нас могут отослать назад, в Биркенау, если не хуже. Дабы избежать такого конца, мы бы отказались от еды не раздумывая.

Не успев ступить за порог блока, мы сразу прячем еду, и – кто бы сомневался – наши корзины проверяют тщательнейшим образом, но никто и ни в чем нас не обвиняет. После поверки я незаметно бегу к тайнику, и потом мы с некоторыми другими девушками делим колбасу и хлеб между собой. Но еда не приносит былой радости – у нее появился привкус страха.

На следующее утро один из поляков, которые доставляют нам чай, шепчет мне:

– Артист Стас получил 25 ударов плетью за то, что украл колбасу для кого-то из ваших.

Я стараюсь не выказать тревоги. Хорошо, что он рассказал именно мне, поскольку эта история теперь не расползется и не навлечет на нас беду. Еще я знаю, что Стас не сдал наши имена застукавшему его эсэсовцу. Мы в безопасности.

Через три дня мы идем с работы, и тут я вижу, как Стас из окна подает нам знаки.

– Поменяйтесь, – шепчу я. Мы останавливаемся. Данка отходит, Дина занимает ее место, а колбаса падает в корзину.

– У тебя будут неприятности, ты попадешь в настоящую беду, – ругаю я его. – Лучше прекращай.

Но ему наплевать. Раз в пару недель из окна летит то кусок колбасы, то ломоть хлеба – наша манна небесная.

* * *

Весна. Весеннее настроение – это не то, что мы можем себе позволить, но не заметить ее наступления тоже нельзя. Это наша третья весна в неволе; для нас она – лишь запах в воздухе, только он у нас и остался. Весна означает одно: мы пережили очередную зиму. Марекова бригада опять работает у ограды, а составы вновь несутся через поля. Я люблю их шум, он напоминает мне о свободе и далеких городах.

Мы с Данкой и Диной молча развешиваем белье, а вдали мимо нас едет поезд. Я отрываюсь от работы, я хочу смотреть, как он едет, и в тот же миг мой разум переносится за стены и рабочие площадки Аушвица-Биркенау. Увенчанная белой шляпой дама в белых перчатках смотрит из окна вагона, опершись подбородком на руку с идеальной формы запястьем, она глядит на меня, глядит сквозь, словно меня вовсе нет. Она ухоженна и благородна. Похоже, она едет к кому-то на свидание, а главная ее забота – что сегодня подать на стол к ужину.

Я хорошо умею держать себя в руках и никогда не позволяю эмоциям взять над собой верх, но тут ничего не поделать, слезы так и катятся из уголков моих глаз. «Куда она направляется? – спрашиваю я себя. – Почему у нее есть жизнь, а у меня нет ничего?»

– Там существует целый мир, – вздыхаю я, давая волю накопившемуся внутри потопу.

У нас в лагере есть песня. Она ни на миг не отпускает меня, все время звучит в моей голове:

Когда-то влюбленные пары

Танцевали фокстроты и танго.

То были танго грез и любви.

Но сейчас война, и новых песен не поют.

Молодые годы проходят впустую.

Так что вот тебе новая песня, и не падай духом.

Пой, сестра, в немецких застенках

Это танго слез и отчаяния,

Танго страданий, танго войны.

Сердца наши горько рыдают.

Встанет ли солнце вновь?

Увидим ли мы красочный мир?

Издали свобода сквозь решетки улыбается нам.

И о свободе все наши мечты.

Но солнце пока не восходит.

Это все кажется невозможным, но это реальность, вот она, всего в паре километров отсюда. Даже в штабе ощущается дым, валящий из крематориев, – хотя я его и не вижу. Мы остаемся частью всего этого, а немцы действуют эффективно, они выигрывают войну. Мы продолжаем жить, потому что у нас есть надежда на жизнь, но дать волю этой надежде – безумие! В душе я хочу верить, что когда-нибудь снова окажусь на свободе, поскольку у меня нет таких сил, чтобы каждый день вставать и продолжать жить без надежды. Смерть слишком реальна, а крематории слишком сильно гнетут нас. Надежда потому и жива, что без нее нам не выжить.

– Что случилось? – вторгается в мои горестные думы голос Марека.

– Этот поезд… – отвечаю я неуверенным, дрожащим голосом, – в нем были люди, все прилично одетые, они сидели там, словно нет никакой войны… словно мы не здесь. – Я прячусь за веревкой с бельем и вытираю слезы эсэсовскими кальсонами, чтобы никто не видел, как на меня вновь нахлынула тоска.

* * *

В десятке сантиметров от ноги приземляется камень. Текст простой, всего пара слов: Почему бы нам не попытаться бежать?

«И куда мы, Марек, побежим?» – мысленно спрашиваю я. Мы – евреи, и никто нам больше не поможет. Хоть сейчас и весна, моя юность умерла. Мы работаем, мы временно в безопасности, но у меня не осталось страсти к жизни. Я сижу в темноте, стараясь побороть непреодолимое желание разрыдаться. Как следует, хорошенько пореветь – но здесь даже этого нельзя. Я сжимаю кулаки и челюсти, пока слезы не отступают, словно морской отлив. Когда-нибудь, если мы останемся в живых, я наревусь вдоволь: буду плакать неделю, а то и дольше. Но не сегодня, не здесь.

Бригада Марека больше не работает у макаронной фабрики. Я отмечаю про себя его отсутствие теми же мыслями, что и исчезновение других узников, – опасаюсь, что он погиб.

Стоит теплая погода. Близится лето, и белье теперь сохнет быстро. Мы отобрали рубашки, которые уже можно складывать, они отправляются в корзину. Я нагибаюсь, чтобы сорвать на закуску нежные ростки травы, но тут на меня падает чья-то тень. Прищурившись, я поднимаю взгляд, и вижу перед собой всадницу. Милые, изящные локоны ее белокурых волос льются по плечам. В ее сапогах, словно в зеркалах, отражается солнце. Я видела ее и раньше – скачущей верхом по лагерным полям. Она так красива, и я рядом с ней чувствую себя мелкой и ничтожной.

Она ослабляет узду. Конь нетерпеливо трясет головой и тянется ртом к траве, которую я только что собирала. Она позволяет ему попастись, а сама обозревает местность. Затем натягивает узду, цокает своему жеребцу и с развевающимися за спиной кудрями галопом несется через поля. Меня пронзают иголки воспоминаний: у меня тоже были длинные волосы… у меня тоже были кудри… я тоже каталась на нашем пахотном коне…

На площадку возвращаются Данка с Диной.

– Наведывалась начальница Грезе, – сообщаю я. Мы много раз видели, как она верхом скачет по полям, и с тех пор как она впервые появилась в лагере, ее красота стала предметом постоянных пересудов.

– Чего она хотела? – нервничает Данка.

– Не знаю. Она мне не докладывает.

– Она была верхом?

– Угу. – Мы развешиваем новую порцию белья.

Марек снова работает у макаронной фабрики, и он кидает мне очень длинную записку. Я поднимаю ее и быстро сую в куртку. Должно быть, нелегко было организовать такой большой кусок бумаги. Я офицер польской армии. Я учился в Бельгии на врача, но, вернувшись в Варшаву, стал офицером. У меня есть знакомые в подполье, и они хотят сделать двойной пол в вагоне поезда, который возит одежду из Аушвица в Германию. Мы можем спрятаться в этом тайнике. Там будет тесно, зато мы сбежим. Правда, тебе придется оставить сестру: нельзя рисковать и перевозить больше одного человека за раз: малейший шум, вскрик – и погибнут все. Я хочу, чтобы мы сбежали вместе и связали наши жизни. Верю, у нас получится.

Я мну записку, рву на мелкие кусочки и смываю их в туалете. Марек. Такой славный, такой горячий, такой наивный. Я глотаю подступивший к горлу комок. Глотаю слова своего друга.

Я не могу так поступить, – пишу я в ответ. – Не могу бросить тут сестру одну. И потом я не настолько смелая. Но спасибо за то, что думаешь обо мне. Когда никто не видит, я бросаю камень через поле и возвращаюсь к грудам эсэсовского белья, которое я должна стирать, стеречь и аккуратно складывать.

Я вижу Марека нечасто, но порой он передает словечко-другое через рабочих с кухни, которые приносят нам чай. Я скучаю по нашей переписке, по его голосу, летящему по ветру между бельем. Я скучаю по его доброму лицу на другом краю поля, по его заботе обо мне. Вдали по-прежнему пробегают поезда, но я теперь не могу на них смотреть.

Мала служит курьером между штабом и Биркенау. Мы часто видим, как она идет из кабинета в кабинет или выходит из ворот с сообщениями в лагерь. Мы все восхищаемся ею – и не только за ее красоту, но и за то, что у нее такая важная работа. Она еврейка, но при этом имеет почти полную свободу перемещения в пределах лагеря, и ей позволили не сбривать волосы. Она знает семь или восемь языков и носит послания от начальницы Дрекслер в госпиталь, в эсэсовские кабинеты и прочие места, куда пошлют. Мы всегда гордились ее работой: для нас она – символ того, что мы представляем какую-то ценность, что мы – люди. Но даже для нее, несмотря на все привилегии, лагерная жизнь – это слишком.

Однажды утром она не выходит на поверку, а рабочие, которые приносят нам чай, рассказывают, что Мала сбежала вместе со своим молодым человеком. Мы целый день шепчемся, фантазируя, как им это удалось.[53]

Мы строим догадки, пытаясь себе это представить.

– У нее, наверное, были знакомства во внешнем мире.

– Угу, наверняка. Как иначе им удалось бы выбраться? – Поздно вечером, уже проглотив свою пайку хлеба, мы обсуждаем их судьбу.

– Он поляк. У него-то уж точно связи были.

– Я слышала, его зовут Эдвард.

– А я слышала, они украли в прачечной немецкую форму, а под вагоном в поезде, где везут одежду, для них устроили двойной пол, тайник. – Я вспомнила план Марека.

– А ты много знаешь.

Мы еще несколько недель шепчемся и молимся, чтобы эту пару отважных сердец не смогли поймать. В наших душах они счастливо живут-поживают, выбравшись из нацистской Германии и скрывшись в Англии, Швейцарии или Америке – где-нибудь в свободном мире, там, где еврейке с неевреем бояться нечего. Мала становится нашим светом в окошке, она поддерживает огонь в очаге нашего мужества. Если ей удалось вырваться на свободу, то, может, однажды получится и у нас. Если она смогла быть смелой, то и мы сможем. О, выбраться из этого места и быть со своим любимым! Мы мечтаем об этом. Мы держимся за эту мечту. Благодаря ей свободный мир снова обретает реальные черты. Она заставляет нас вспомнить, что такое свобода. Но после этого возвращается тоска.

– За побег Малы эсэсовцы наказали лагеря, – шепчут нам рабочие с утренним чаем. – Людей в Биркенау продержали на поверке 24 часа. Многие падали от изнеможения.

Я благодарю Бога за то, что мы сейчас не в Биркенау.

* * *

Мы как раз заканчиваем развешивать белье, как тут вновь появляется Ирма Грезе. На этот раз она пешком и в пляжном жакете. Она порхает мимо без малейшего намека на то, что нас видит, кидает на землю подстилку и раздевается до купальника. Я нервно окидываю взглядом колышущуюся на ветру одежду. Она ложится и принимается натирать кремом ноги и руки. Данка тревожно таращит глаза. Дина отступает назад. Я с опаской отхожу в сторонку.

– Эй! – При звуке ее голоса я замираю на месте. – Не могла бы ты натереть мне спину?

Я потрясена. Еще никогда никто из эсэсовцев ни о чем меня не просил, они всегда только командуют своими рабами. И даже это не самое удивительное. Она просит меня, еврейку, дотронуться до нее! Я подхожу, опасаясь сделать что-нибудь не так, касаясь ее великолепной кожи. Я трепещу, но изо всех сил стараюсь унять дрожь в руках и робко разглаживаю крем по ее плечам и вниз вдоль позвоночника. Затем встаю и пячусь назад, к веревкам, в зону безопасности, на площадку, где мне место. Мы деловито проверяем, достаточно ли высохло белье, стараясь занять свои руки работой, а разум – держать в узде, мы делаем вид, что в присутствии эсэсовки нет ничего необычного.

Я опять тону в воспоминаниях:

Воскресным утром мы с Данкой просыпаемся рано. Мама уже приготовила нам пакетик: в нем ватрушки с творогом. Мы надеваем юбки, чтобы под ними скрыть запрещенные папой шорты. Она целует нас у двери, вручает пакетик и желает хорошо провести время. Мы бредем в горы, к речке. Там мы снимаем юбки, аккуратно складываем их и убираем в сторонку, чтобы не промочить, пока мы купаемся и загораем. Около полудня мы достаем мамины ватрушки – они то ли еще не успели остыть, то ли нагрелись на солнце – и едим их, нежась в теплых лучах.

От нахлынувшей тоски по дому у меня внутри все переворачивается. Лежать в запретных шортах и поедать мамины сладости – как я по всему этому скучаю!

Начальница Грезе весь день загорает, а потом вдруг резко встает, одевается, складывает подстилку и удаляется по дороге. Мы глядим ей вслед и, погруженные в свои личные мысли, молча убираем белье в корзины – каждая из нас думает о чем-то своем.

Вместе с утренним чаем мы получаем новости: «Малу и ее парня поймали». В течение дня слухи продолжают нарастать; все шепчутся о случившемся. Вечером после отбоя мы обсуждаем в темноте судьбу Малы.

– Их схватили в ресторане.

– Они переоделись в гражданское, но обедавший там эсэсовец ее узнал.

– Зачем только они остались в Польше…

– Им нужно было уезжать из страны.

– И куда бы они поехали?

– Теперь ее повесят.

– Сначала их будут пытать.

– Бедная Мала! – Мы содрогаемся. Наши мечты разбились вдребезги.[54]

Грезе теперь часто появляется на trockenplatz и всегда просит меня намазать ей спину, не обращая внимания на Дину и Данку. Иногда она заговаривает со мной – рассказывает о войне или расспрашивает о моей жизни. Она очень дружелюбна. Добродушие со стороны эсэсовки – это ужасно странно. Это даже не редкость – так попросту не бывает. Не знаю, как объяснить доброту Грезе, но думаю, что ей, быть может, одиноко.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она, пока я неторопливо и тщательно натираю ее плечи кремом, следя за тем, чтобы он ложился идеально ровно.

– Двадцать три, фрау начальница, – отвечаю я робко.

– Как и мне. – Она произносит это так прозаически! Я не подаю вида, хотя ее слова меня буквально ошарашили. Мы с ней из таких разных миров и сейчас находимся в настолько разных обстоятельствах – но при этом мы одногодки.

– Ты откуда?

– Из Тылича.

– Никогда не слышала.

– Это очень маленький городок… в Карпатах.

Она молчит. Сама я разговор не завожу. Знаю свое место. При всем ее дружелюбии я все равно рабыня.

– Знаешь, что будет, когда война закончится и мы завоюем весь мир?

– Нет, не знаю. – По моей коже пробегает холодок, несмотря на палящее солнце.

– Вас, евреев, всех отправят на Мадагаскар. – В ее голосе никакой злобы, она просто констатирует факт, будто знает наверняка, что так все и будет. – Вы останетесь рабами до конца жизни. Вы будете весь день работать на фабриках, и вас стерилизуют, чтобы вы не могли рожать.

Мое сердце падает. Я медленно поднимаюсь, пытаясь уйти от звука ее голоса, не дать ей заметить оторопь на моем лице. Мне кажется, она, как любой эсэсовец, не должна одобрять эмоциональную слабость, поэтому я отступаю и прячусь среди белья, развевающегося на летнем ветерке.

У меня в ушах грохот, словно в голове несется поезд. Почему бы тогда не умереть здесь и сейчас, если мне суждено быть рабом до конца дней? Ничего не видя перед собой, я отшатываюсь от ее голоса, пытаясь побороть жжение в сухих глазах. Какой смысл продолжать, если ничего не изменится? Я прячу лицо между чистыми, белыми кальсонами и трусами. Мне хочется сорвать это все с веревок и заорать на тучи, надвигающиеся в темнеющем небе. Хочется прекратить все это, покончить с бесконечной монотонностью… Сделать так, чтобы все замерло. Мне хочется заснуть навсегда и никогда не просыпаться. Но тут я слышу внутренний голос: «Успокойся, Рена, тебе неведомо даже, доживешь ли ты до завтра, – так к чему волноваться, что будет потом?»

Несущийся в голове поезд останавливается. Мои мысли замедляются и успокаиваются. Небо не изменилось, солнце по-прежнему пылает, а начальница Грезе как лежала, так и лежит на животе, словно и не произносила слов, способных разрушить весь мой мир. Завтра я могу умереть. А об остальном будем волноваться, когда и если до этого дойдет. Я вешаю майку и разглаживаю морщинки на хлопковой ткани, изо всех сил стараясь не думать о Мадагаскаре и наблюдая, как загорает обладательница прекрасного тела.

* * *

Настало время урожая. Мой день рождения то ли вот-вот, то ли недавно прошел. Не знаю. Знаю лишь, что фермер везет через поле телегу, груженную капустой, а стало быть, сейчас где-то конец августа. Поравнявшись с нами, он притормаживает лошадь, а потом цокает ей и дергает за поводья. Лошадь резко трогается, и с телеги падают пять кочанов. Данка сжимает мою руку.

– Дина, – говорю я. – Вы с Данкой смотрите в оба, а я за капустой. Потом ты, а потом Данка. – Они согласно кивают, поворачиваются ко мне спиной и принимаются развешивать белье, глядя во все глаза, чтобы не появились эсэсовцы. Я бегу к подарку, оставленному для нас щедрым фермером, быстро хватаю кочан, несу назад, спрятав под одеждой, и засовываю в одну из корзин. За пару минут мы добываем три огромных кочана с теплыми от солнца, сочными листьями.

– А остальные два? – спрашивает Дина.

– Хватит. Будем жадничать – нас застукают. И потом наверняка их найдет еще кто-то голодный.

Тем вечером, когда все уже спят, мы раздаем капусту нашим дорогим подругам. Листья сладкие и хрустят. К нам в горло струится сок, мгновенно заполняя пустоту, навеки поселившуюся в наших желудках. Капуста такая свежая, что в ее вкусе почти слышна земля, из которой она выросла, а витаминов столько, что наши тела оживают прямо на глазах.

На следующее утро оставшихся двух кочанов уже нет. Через пару дней мы снова видим того фермера с телегой. Он опускает голову, приостанавливает лошадь, а затем цокает – все то же, что и в прошлый раз. С телеги падают кочаны. Я не могу сдержать улыбку, благословляя молитвой этого человека, а потом киваю Данке с Диной.

Этот простой фермер поступает так еще один раз. И мы снова делимся его подарками с нашими подругами.

* * *

Вновь приближается осень, она приносит с собой хорошие новости, в наших сердцах оживает надежда. Утренний чай у нас – любимая часть дня, поскольку люди, приносящие с кухни котел, шепотом пересказывают нам новости о войне. Мы попиваем чай и делимся друг с дружкой последней информацией: союзные войска теснят немцев, русские все ближе, союзники собираются бомбить железные дороги.

Мы ежедневно ждем свежих обнадеживающих новостей, которые попадают к нам благодаря приемникам, тайком пронесенным в лагерь. Это пища для души, и даже те, кто совсем ослаб от физического голода, тянутся к новостям, прижимая их к сердцу, словно добавку к пайке хлеба. Между тем пайки наши снова сокращаются, а от Стаса еды перепадает все меньше и все реже. Эсэсовцы выглядят взвинченными и раздражительными, так что мы стараемся соблюдать максимальную осторожность, чтобы лишний раз не действовать им на нервы. Прошел слух, что прачечную куда-то переведут. Все слышнее гул самолетов.

Погода меняется. Фермер с капустой больше не проходит мимо trockenplatz – время урожая, видимо, кончилось. Сентябрь? Октябрь? Мы развешиваем белье на прохладном ветру, шепотом обсуждая события во внешнем мире, гадая, куда переведут прачечную и закончится ли война, а если да, то когда.

На утренней поверке нам приказывают строиться в колонну и идти наружу. Нас охватывает тревога, нервно переглядываемся. Данка хватает меня за руку – наш условный ободряющий жест. Выходим из подвала под конвоем эсэсовцев. Боже, только не в Биркенау, – отдается в душе каждой из нас. Все что угодно, только не туда. Мы шагаем по дороге в последней надежде на то, что свернем где-нибудь в другом месте. Вдали видим ограду и вышки. Но это не Биркенау. Наши страхи сразу рассеиваются. Мы оцениваем новую зону: ограда не под напряжением, 11 блоков.

Нас ведут в блок 4. «Здесь вы будете спать». Мы нерешительно входим в жилое помещение. У меня волосы встают дыбом, а по коже ползут мурашки: это же новые блоки – те самые, что мы с Данкой помогали строить в Аушвице и Биркенау. Цемент, скрепляющий кирпичи, сделан из песка, который мы своими руками возили в тачках и просеивали. Мы построили собственную тюрьму.

Поверку в новых блоках проводят снаружи, а после этого нас ведут за ворота – к кожевенной фабрике, где теперь прачечная. Наша новая начальница – Мюллендерс. Она голландка, но хорошо говорит по-немецки.

– На фабрике работают мужчины, – говорит она нам. – Говорить с ними или идти на какие-либо контакты строго запрещается. Кого поймаю за шашнями – будете наказаны, и жестоко! – Ее холодные глаза свирепо сверлят нас, не оставляя надежд.

Шепотом поговаривают, что в блоке 11 проводят опыты. В соседнем с нами пятом блоке живут немецкие солдаты, которых называют «коричневорубашечниками»[55] и которые притаились там на случай вражеской атаки на лагерь. Мы видим их в окна нашего блока, когда возвращаемся с работы.

– Русских ждут, – объясняет мне одна из девушек.

В поле упала бомба, оставив огромную воронку, но никто не пострадал – вообще ни царапины. Составы продолжают исправно прибывать, газовые камеры – убивать, печи в крематориях – гореть. Первые несколько дней вгоняют нас в уныние. Мы лишились нашего тайного источника пищи и скучаем по Артисту Стасу. Те, кто приносит утренний чай, пока не рискуют делиться новостями – надо убедиться, что это безопасно. Мы чувствуем себя потерянными без нашего заведенного уклада. Нам не хватает новостей о войне, как пищи и воды.

Снова старый, хорошо знакомый режим. Побудка в четыре. Мы просыпаемся под грубые окрики: «Raus! Raus!»

Приносят чай. Я стою за своей порцией, но, когда подходит очередь, разливающий шепчет: «Внизу тебя ждет Марек». Он наливает мне чай, и я отхожу. Кровь бросается в голову, в ушах звон. Данка уставилась на мое вспыхнувшее лицо, и я бегу в подвал.

Он стоит в коридоре, прислонившись к столу, руки распахнуты для объятий.

– Марек! Что ты делаешь? – От волнения мне даже шепот дается с трудом.

– Ты же не захотела со мной убежать, вот я и пришел к тебе. – Он притягивает меня ближе. – Мне так давно хотелось тебя обнять.

– Я, наверное, спятила, что стою здесь с тобой. Нас обоих расстреляют.

– Оно того стоит – даже один поцелуй. – Он наклоняет голову и целует меня, но отвечать ему я не в настроении.

– Это было чудесно. – Он садится на стол и, крепко обняв меня, сажает к себе на колени.

Я не могу противиться теплу человеческой ласки, своему страстному желанию быть любимой. И дарю ему долгий и нежный поцелуй.

– А вот это точно того стоило! – улыбается он. – Теперь тебе надо бежать наверх, а мне – идти разливать чай, пока нас не хватились.

– Прошу, будь осторожен. Я умру, если с тобой что-нибудь случится.

– Ничего со мной не будет. Меня избивали и пытали в гестапо – куда уж больше.

Я не отвечаю. Беру его покрытые шрамами руки и глажу те места, где раньше были ногти.

– Когда освободимся, выйдешь за меня?

– Марек, откуда нам знать, что будет?

Мы целуемся еще раз, и я бегу наверх. Там меня ждут Данка с Диной, и мы втроем несемся на поверку. Мои щеки пылают, а в животе такие спазмы, что я не могу даже съесть припасенный с вечера хлеб.

* * *

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Нас выводят на поверку, а потом приказывают идти строем. Мы ничего не понимаем, но послушно, колонной по пять, шагаем из ворот. Искоса, осторожно переглядываемся и моргаем, словно передавая беззвучной азбукой Морзе предупреждающие сигналы.

Наши сердца падают вниз, когда мы приближаемся к электрическим оградам Биркенау. В сопровождении звуков оркестра проходим под надписью ARBEIT MACHT FREI. Женский лагерь в полном составе стоит навытяжку лицом к помосту.

– Стой!

Мы останавливаемся и поворачиваемся к виселице.

На помост поднимается Дрекслер.

– Сегодня мы станем свидетелями казни заключенной, которая пыталась сбежать. Вот что ждет любую из вас, если вы хотя бы подумаете о побеге из Аушвица!

На помост выводят Малу. Она стоит спокойно, как ни в чем не бывало.

Дрекслер продолжает говорить о том, как глупо было со стороны Малы думать, будто ей удастся сбежать из Третьего рейха. «Мы будем править всем миром», – напоминает она. Мне приходит на память начальница Грезе с ее словами о Мадагаскаре. Мы всегда будем рабами, и надежды нет. Нет смысла бороться с ними. Они – везде. Монотонный голос Дрекслер вливает в наши сердца страх и трепет.

Мала стоит с легкой улыбкой, спокойно держа руки перед собой. У нее вид победительницы. В глазах ни тени сожаления. Платье ужасно грязное. Ее наверняка пытали, чтобы выбить информацию, имена подпольщиков, которые помогли им бежать. Но по ее виду непохоже, что она им сказала хоть что-то. У нее есть гордость. Подбородок смотрит вверх, взгляд непоколебим.

Мы столько раз переступали через мертвые тела, что утратили восприимчивость к смерти, но эта казнь лишает нас равновесия. Почему нам от нее так плохо? Что в ней такого, более жуткого, чем самоубийства на проводах, селекции, бесконечные смерти? То были мертвые лица, лишенные проблеска надежды, а это Мала, которая сияет, несмотря на лагерный мрак. На ее лице ни на миг не проступает отчаяние. Что же это? Почему хотя бы одной из нас нельзя остаться в свободном мире и выжить?

Как она прекрасна! Для нас даже солнце в небе не светит, а Мала – светит. Она наше солнце. Она вкусила свободу и видела рай внешнего мира. У нас надежды нет, мы, может, не останемся в живых, но Мала – с ее высоко поднятым подбородком – сумела сбежать из этого сумасшедшего ада. Она была нашим тайным лучом надежды, а сейчас они хотят попытаться задуть наш единственный свет.

Ее ведут к петле, но тут она ловким движением вынимает из рукава бритвенное лезвие и чиркает себе вдоль руки от запястья. Весь помост в брызгах крови.

Таубе делает попытку остановить кровотечение.

– Scheiss-Jude, ты подохнешь в петле, а не от своей руки! – Он осыпает ее руганью и проклятьями. Она вкатывает ему пощечину и втыкает пальцы ему в глаза.

– Я убью тебя голыми руками! – вопит Таубе, нанося ей безжалостные удары. – Тележку! – рявкает он, брезгливо обтирая пальцы. К виселице несется каталка, и узники тащут Малу к ней.

– В крематорий ее! Пусть умрет в огне!

Ее съежившемуся телу безразлично, куда его везут. Ее дух уже витает над этим миром. Каталку бегом везут к смертоносным камерам; жизнь Малы кровью хлещет со свисающей руки на польскую землю.

– Боже, дай ей умереть, – молимся мы. – Дай ей умереть прежде, чем ее кинут в печь!

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Вставать труднее обычного. Образ истекающей кровью Малы лишил нас сна, он поколебал мечты о свободе, которые мы лелеяли после ее побега. Котел чая стоит перед нами, как знак судьбы. И тут по нашим рядам волной шепота проносится новость, подпитывая каплю мужества, еще оставшуюся в нас.

– Один эсэсовец сжалился над ней и застрелил до того, как ее успели засунуть в печь.

Наши молитвы услышаны, причем немцем – подумать только![56]

* * *

Теплое воскресенье. Мы открываем окна, чтобы впустить в наш блок свежий воздух. Стоя у окна, мы разглядываем блок 5, а коричневорубашечники разглядывают нас.

Мы беззвучно флиртуем. Мы молоды, они тоже, это так естественно. Один из них поднимает руку с буханкой хлеба и, улыбаясь, кивает на нее. Он быстро спускается вниз, оставляет хлеб снаружи и тут же мчится назад.

Я бегу забрать хлеб. На пороге солдат приостанавливается, и мы смотрим друг на друга из наших непересекающихся миров. Я коротко ему улыбаюсь, одними губами говорю Danke schön и скрываюсь в своем блоке.

– Гляди-ка, целая буханка! – Даже не верится, что нам так повезло. – Сколько нас здесь? – Мы делим хлеб на 12 ломтей и жадно их проглатываем.

Бум-м!! Мы вскакиваем. Над лагерями раздается воздушная тревога.

– Raus! Raus! – вопит наша блоковая. – За мной! Быстрее! В подвал! – Мы бежим вниз. Открывается дверь, и мы протискиваемся в нее, налетая друг на друга. Мы пытаемся развернуться и встать хоть немного свободнее, но лишь наступаем на ноги стоящих рядом. Я озираюсь в поисках свободного места и вижу, как эсэсовец запирает дверь. Щелкает замок.

– Не запирайте нас! – раздается чей-то крик. – Не забудьте, что мы здесь!

Удушающая теснота. Мы все до смерти перепуганы. А если дом рухнет и мы окажемся в ловушке? Здание ходит ходуном, а мы громоздимся друг на дружку в крошечной каморке. У меня в голове мелькают кадры из прошлого – наша первая ночь в Аушвице, состав из Словакии.

– Тебе страшно? – Данкин голос возвращает меня в настоящее.

– Нет, – вру я, пытаясь обуздать перехватившую дыхание панику. Я обнимаю Данку и прижимаю к себе. Сердце колотится ужасно громко, поэтому я передвигаю Данку вправо от себя, чтобы она не услышала, как оно бьется.

Я качаю Данку в своих объятиях, как младенца. Она обвила руками мою шею и глядит снизу мне в глаза, ища в них уверенность. Земля под нами громко дрожит. Ноги ватные, но я изо всех сил стараюсь на них удержаться. Все стоят неподвижно. Одна девушка падает в обморок, за ней другая. Снаружи жуткий грохот.

Тишина.

А вдруг дом над нами разрушен и мы здесь погребены заживо? Никто не станет нас спасать. Мы евреи, отбросы. Никто не станет выкапывать нас из этой могилы.

В западне мы теряем чувство времени и пространства. Никто не произносит ни слова. Никто не может пошевелиться. Еще одна девушка теряет сознание, и ее тело с глухим стуком падает на пол. По моей коже под одеждой ползут зловещие мурашки.

Тишина. Время замерло.

Снаружи слышатся шаги. Ключ царапает по замку. Свет опаляет наши расширенные зрачки, заставляя их реагировать слишком резко. Мы морщимся. Оторопелые и ослепленные, мы выбираемся из нашей каморки. На ослабевших, подгибающихся коленях идем, вцепившись друг в дружку, и, поднявшись по ступенькам, выходим на свет. По всем комплексам носятся санитарные машины и визжит воздушная тревога. Мы ошеломленно глядим из окон.

Блока 5 больше нет – его сровняло с землей. С носилками в руках снуют туда-сюда медицинские бригады. Эсэсовцы лихорадочно суетятся, пытаясь вызволить своих товарищей из-под развалин, но спасать некого – коричневорубашечники погибли все до единого. Я стою у окна и пытаюсь сдержать жгущие мои глаза слезы. Мне жаль, что солдат, который вынес нам хлеб, погиб. Непонятно, откуда у меня подобные чувства к немецкому солдату, но факт остается фактом. Я скрываю свою печаль. Я не люблю немцев. Я ненавижу их за то, что они сделали – и продолжают делать – со мной, с моей сестрой, с моим народом, но я не понимаю, почему человек, который был добр к нам, должен умереть? Почему вообще кто-то должен умирать? Все это лишено всякого смысла.

От бомбежек у всех голова идет кругом: вдруг начинает казаться, что война рано или поздно закончится, и мы исполняемся радостного предвкушения, хоть и прячем его под масками рабов. Как-то раз, когда мы проходим мимо кожевенной фабрики, один из тамошних рабочих по имени Юзек украдкой перебрасывается с Данкой парой слов. Все очень невинно – что-то о свободном мире, где люди живут с надеждой. Дойдя до прачечной, мы об этом уже и думать забыли.

Но тут сзади подкрадывается начальница Мюллендерс. Ее глаза воровато бегают.

– О твоем номере я доложу! – Она смотрит прямо на Данку, затем уходит. Данкины щеки, которые только что пылали, бледнеют. Она прислоняется к стенке, закрыв лицо руками.

– Может, она просто грозится, – пытаюсь я успокоить сестренку, но мне страшно. Мюллендерс не испытывает к нам никаких теплых чувств. Она жестока.

– Как быть? – Данка ждет от меня советов. – Боже, что теперь со мной будет?

Я не отвечаю. Я не знаю.

Войдя в блок тем вечером, мы онемело садимся на нары, пытаясь запихнуть в себя хлеб, хотя кусок в горло не лезет. На другой стороне штубы слышна какая-то суета, но мы не обращаем внимания. Я судорожно соображаю. Как мне спасти Данку?

Дина подсаживается к нам и как ни в чем не бывало говорит:

– На Данку никто не доложит.

– Ты шутишь!

– Нет. Все скинулись – какие-то ценности по мелочам, кто-то дал даже часы. Мы подкупили Мюллендерс.

– А как я могу поучаствовать?

Дина трясет головой.

– Никак, Рена. Все уже сделано.

Девушки вокруг нас улыбаются, их лица светятся в темноте гордостью и чувством собственного достоинства.

Вот как мы все здесь близки. Эти девушки, с которыми мы проработали и прожили уже почти год, спасли Данке жизнь.

– Рена, что у тебя с голосом? – Данка глядит на меня с тревогой.

– Не знаю.

– Думаю, надо что-то делать.

– Само пройдет, вот увидишь.

– Ты уже это говорила два месяца назад, а сама хрипишь еще сильнее. Сегодня снова холодает. А вдруг это что-нибудь серьезное?

– Тут ничем не поможешь, Данка. – Впрочем, она права, это не проходит. У меня голос уже как у мужика: еще пару недель, и я вообще его лишусь. К счастью, здесь нет особой нужды громко разговаривать, и никто специально не проверяет наше горло или голос, но если эсэсовцы вдруг заметят, я могу не пройти селекцию.

– Я слышала ваш разговор, – тихо говорит санитарка, которая спит с нами в блоке. – Мы принесем что-нибудь из лазарета. В субботу после поверки.

Субботним вечером мы неторопливо жуем хлеб в ожидании санитарок.

– Спасибо, что так заботишься, – говорю я Данке.

– Я не могу допустить, чтобы тебя отобрали на селекции, – отвечает она. – Ведь мы дали клятву.

Я улыбаюсь. Мы действительно дали клятву, но мне раньше не приходило в голову, что эти обязательства в равной степени связывают и сестру, что Данка отвечает за мою жизнь так же, как я отвечаю за Данкину. Она встает с нар и прошмыгивает вниз по лестнице, чтобы ждать там. Я смотрю на нее с изумлением. Это моя маленькая сестренка. Когда она успела повзрослеть?

Уже почти ночью к моим нарам подходят четыре санитарки. Молчание – жизненно важное условие. Если нас застукают, то расстреляют.

Главная санитарка достает из кармана иглу.

– Я вколю тебе стрихнин, – шепчет она. – Давай руку.[57]

– Рена, все будет хорошо. – Данка гладит меня по лбу. – Ты смелая. Ты справишься.

Я стараюсь принять уверенный вид ради сестры, но набраться мужества у меня не выходит, я не чувствую ничего, кроме страха. А вот ее взгляд как раз исполнен уверенности и отваги, и я пытаюсь подавить нарастающую панику, полагаясь на ее силу.

Мерцание иглы. Санитарка готовится к уколу, и я ощущаю на своей коже ее прохладную твердую руку. Игла проникает в мою плоть, и тело тут же охватывает бушующий огонь. Я изо всех сил стараюсь не заорать, чувствуя, как спазмы выкручивают мои мышцы. Чьи-то руки придавливают меня к нарам и крепко зажимают мне рот. Непереносимая боль. Я стараюсь помнить, что не должна издавать ни звука, но я больше не могу контролировать свое тело, и из него то и дело вырываются стоны. Кажется, будто иголки пляшут в моих венах и пронзают мне легкие. Я задыхаюсь и испытываю позывы на рвоту, но очистить желудок не получается.

– Холодный компресс! Воды! – слышу, как санитарка отдает команды своим ассистенткам.

На коже ощущается что-то мокрое.

Минуты… часы… Не знаю, сколько времени я извиваюсь и корчусь в агонии, утратив власть над своими конечностями. Компрессы, похоже, начинают помогать. Когда их меняют, я вскрикиваю. У Данки все лицо в слезах.

Я отключаюсь и парю где-то в бессознательном состоянии. Тело приступами впадает в сон, я то и дело просыпаюсь от судорог – яд делает свое дело. Мой разум где-то далеко.

Утренний свет в блоке болезненно бьет мне в глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – будит меня Данкин голос.

– Ужасно, – мямлю я с трудом. Она подносит палец к губам, чтобы я лежала тихо.

– Что-то пошло не так. Не знаю что, но дело чуть не кончилось плохо. Санитарка сказала, что сегодня у тебя будет слабость, но завтра станет лучше, а через пару дней начнет восстанавливаться голос. – Она протягивает мне кружку воды. Я поглощаю ее жадными глотками.

– Спасибо… тебе.

– Ш-ш-ш, – улыбается Данка. – Отдыхай.

Постепенно, за пару недель, голос восстанавливается.

* * *

Снаружи раздается взрыв. Мы все замираем с бельем в руках. На бомбу непохоже. Да и никаких самолетов не видно, хотя, судя по всему, взрыв всего в паре километров. Мюллендерс бежит к двери. Мы медленно следуем за ней, украдкой поглядывая друг на друга. Откуда-то со стороны Биркенау валит дым. Наши лица спокойны, но сердца расплываются в радостной улыбке. Мы прислушиваемся, ожидая новых взрывов, и молимся, сами не зная о чем.

На следующее утро вместе с чаем мы получаем новости. Зондеркоманда[58] взорвала один из крематориев.[59] Наконец-то нам удалось нанести удар по нашим тюремщикам. В нас затеплилась надежда, что это начало конца, но эсэсовцы переловили всех мятежных членов зондеркоманды и убили их. Арестовали четырех девушек с пороховой фабрики, которые помогли тайком вынести взрывчатку. Мы, те, кто по-прежнему жив, безмолвно соблюдаем траур (шиву) в память о наших отважных соотечественниках.

* * *

У Данки невыносимо ноет гнилой зуб. В воскресенье комендант лагеря дает наконец разрешение ей и еще десяти девушкам пойти в Аушвиц к зубному. Я стою у забора и смотрю вслед сестре, выходящей за ворота без моей защиты под конвоем эсэсовцев, которым наплевать, жива она или мертва. Я нервничаю, расставаясь с ней: мне известно, куда она идет, но даже за секунду может случиться что угодно, и от этого очень тревожно. Пытаясь убедить себя, что мои опасения нелепы, я прекращаю мерить шагами блок, иду к окну и выглядываю наружу. Стоит ясный солнечный день, но мне от этого не спокойнее. В голове вихрятся волнения и страхи. Кажется, самолет. Прищурившись, я изо всех сил вглядываюсь в небо. Я его не вижу, но слышу звук. Включается вой сирен.

– Raus! Всем в подвал! – вопит Мария.

– Там моя сестра!

– Рена! Пойдем! – кричит Дина. Я бегу через штубу к лестнице. Окна сзади разлетаются вдребезги, и нас осыпает дождем осколков.

– Данка! – ору я. Вокруг хаос.

В подвале нас трясет от страха. Как мне хочется, чтобы Данка была сейчас в моих объятиях, словно в последний раз! Будь она рядом, я бы придумала что-нибудь… не знаю, мало ли. Я чувствую, что схожу с ума. Я никогда не прощу себе, если сестра без меня погибнет. Я сжимаю руки с такой силой, что пальцы перестают гнуться. Мой Бог оставил меня, забыл; я все равно молюсь, но на одном дыхании с молитвой сомневаюсь в его могуществе. «Прошу, не дай моей сестре умереть, – умоляю я. – Я не могу без нее жить…» Я пытаюсь маскировать свой страх бравадой, но что я скажу маме, если с Данкой что-нибудь случится?

Наконец сирены смолкают, и нас выпускают из темной духоты подвала. Я несусь вверх по лестнице. Дым огромными черными тучами валит со стороны Аушвица. Одна из девушек входит в ворота. С ней, кроме охранника, никого нет.

– Что происходит? – Я хватаю ее за воротник. – Где моя сестра?

– Не знаю. Там творился кошмар. Некоторых убило.

– Я должна найти сестру! – В голове пульсирует кровь, глаза застит черная пелена. Я вслепую бросаюсь к воротам на поиски сестры. Мне наплевать на вышки и охранников. Мне вообще на все наплевать, только бы ее найти.

– Не пускайте ее! – вопит Дина. Я чувствую на своих запястьях чью-то твердую хватку, и меня валят на землю.

Обезумев от горя, я пытаюсь вывернуться.

– Я держу! – кричит Янка.

– Пустите! – ору я на них. Они враги. Они против меня. Я изо всех сил стараюсь вырваться. Не знаю, сколько девушек удерживают меня, чтобы не дать мне ринуться за ворота и получить там пулю.

– Рена. Слушай. Ты ничего не можешь сделать. Надо ждать здесь, – втолковывает Дина.

В мое помраченное сознание проникает наконец голос Янки:

– А вдруг она жива, а тебя застрелят при попытке выйти? Что Данка будет без тебя делать?

– Успокойся. Она вернется, – заверяет Дина. – Вот увидишь. Все будет хорошо.

– Я не могу жить без сестры.

– Почему ты думаешь, что она погибла? Жди здесь, пока тебя саму не убили. Возьми себя в руки.

Я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь прислушаться к их спокойной, рассудительной речи.

– Я в норме, – удается мне наконец выговорить. – Можете отпустить. Я не побегу, обещаю. – Девушки потихоньку отходят. Дина с Янкой остаются рядом, а я принимаюсь вышагивать перед блоком, вспоминая коричневорубашечников, вспоминая, как в Аушвице люди умирали ни за что.

Появляются несколько фигур, направляющихся к нашему комплексу. Я всматриваюсь в них, пытаясь сквозь сетку понять, есть ли там Данка. Возможно, я вижу ее, но, может, это мне лишь кажется, может, я спятила и страдаю галлюцинациями. Я чувствую, как Динина рука сжимает мне плечо.

– Это она? – Я боюсь, что свихнулась.

– Она, – шепчет Дина.

– Благодарю тебя, Боже! – Но я не уверена, что это заслуга Бога. Может, просто везенье. Или ошибка. Шанс – единственное, что управляет вселенной.

Они проходят в ворота, и охранник их отпускает. Я обнимаю и целую сестру, снова обнимаю, снова целую, не давая ей ничего рассказать.

– Что стряслось? – спрашивает она. – Что ты себе навоображала?

– Я думала, тебя убило! Обещай, что больше не отойдешь от меня. – Я в изнеможении прислоняюсь к стене блока.

– Обещаю, Рена. – Она берет меня за руку и улыбается, глядя в мои встревоженные глаза.

* * *

И как только зима успела наступить так быстро? Неужели это уже третья? А что будет через год? Четвертая? Гибель? Мадагаскар?

– Стройся! – командует Мюллендерс. Сейчас разгар дня. Мы застываем на месте, но тут же быстро выстраиваемся в колонну.

– Марш! – приказывает она. Мы выходим с кожевенной фабрики. Для конца работы еще слишком рано, и к новым блокам мы тоже не идем. – Хочу, чтобы вы пели немецкие марши. – Мы открываем было рты, но звуки из них не выходят.

– Пойте или будете наказаны! – Она запевает, угрожая нам хлыстом. Дрожащими от страха голосами мы начинаем подпевать. Она сворачивает на том самом повороте. Впереди виднеется Биркенау. Наши сердца прыгают у самого горла, но она все равно заставляет нас петь.

Мы проходим под ненавистными железными словами. Мы еще не знаем, зачем нас ведут в Биркенау, но возвращения туда мы страшимся больше смерти.

– Стройся! Равнение на середину! – командует Мюллендерс. – Глаза не закрывать! Всем смотреть!

Мы стоим с замершими сердцами. Нас всех до единой неудержимо трясет. Женский лагерь в полном составе стоит лицом к помосту, над которым качаются четыре петли. Я разглядываю заточенных в этот лагерь девушек и женщин – океан порабощенных душ. Затем я отключаю рассудок, чтобы ничего больше не видеть.

Элла, Роза, Регина и Эстер. Мы знаем их имена от людей, что приносят нам чай. Они навсегда запечатлены в наших сердцах. Две из них отважно идут на помост. Их пытали. По шеренгам проносится шепот. Они не назвали ни единого имени из многих, кто так или иначе участвовал в организации саботажа. А у меня хватило бы мужества совершить такой поступок: тайком вынести взрывчатку с фабрики, чтобы зондеркоманда взорвала крематории? Я дивлюсь их силе. Я рыдаю глубоко в душе, где никто не увидит моих слез.

– Эти предатели Третьего рейха приказом фюрера приговорены к смерти за шпионаж! – выкрикивает комендант Хёсслер. – Вы увидите, как эти грязные предатели будут висеть в петле, пока не умрут, и навсегда запомните, что ждет врагов Рейха! Тот, кто закроет глаза, будет расстрелян за то, что не выучил урок.[60]

Девушки встают на скамейки. Эсэсовцы засовывают их головы в петли. «Да здравствует Израиль!» Они начинают в унисон читать еврейскую молитву. Скамейки выбивают из-под ног, и их голоса обрываются. Никакой Бог их не спасает.

Я обязана смотреть. Это меньшее, что я могу сделать, мой способ воздать им почести. Мы стоим и ждем, пока последнее тело не закончит пляску смерти в воздухе. Тела снимают, погружают в телегу и везут в направлении крематория.[61]

– Одна еще жива, – проносится шепот.

– Одна еще дышит.

В цивилизованном мире, если приговоренный к смерти остается в живых после повешения, его милуют. Но не в Аушвице-Биркенау. Мы молимся, чтобы она успела умереть, прежде чем ее кинут в топку.

Мюллендерс строит нас и заставляет по пути назад петь очередные немецкие песни.

– Громче! – командует она. – Головы выше!

Мы поем сухими, надтреснутыми голосами и делаем все, чтобы наш дух остался несломленным.

Утром мы просыпаемся медленно, подавленные утратой. Приносят котел с чаем. Мы в трауре по погибшим девушкам и не особо стремимся узнать сегодня военные новости. Один из рабочих с кухни шепчет: «Она умерла по пути в крематорий». Мы вздыхаем с облегчением. Она не мучилась.

Я беру чай. В то же мгновение в мою ладонь проскальзывает записка. Это от Марека. Нас собираются уводить из лагеря. Русские уже на подходе. Ты должна решить – притвориться больной и остаться в лагере или идти с теми, кого уводят. Я помогу тебе в любом случае и встречу тебя в Америке. Когда окажешься на свободе, езжай в Америку и разыщи там Шарля Буайе. Скажи ему, что ты от меня. Он мой друг по Бельгии. Очень известный артист. В Нью-Йорке его имя знают даже маленькие дети…

Я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы. Дети, может, и знают Шарля Буайе, а я – нет. Америка – что-то бесконечно далекое…

Мы получаем все новую и новую информацию о том, что русские приближаются и нас скоро освободят. Начинаются разговоры: как лучше поступить – остаться или попытаться бежать?

– Они хотят оставить всех больных в Биркенау, а остальных гнать в Германию, – рассказывает одна из девушек в нашем блоке.

– Тогда лучше притвориться больными.

– Я слышала, они собираются поджечь лагерь с четырех сторон, запереть ворота и оставить ограду под напряжением, чтобы все внутри сгорели, – говорит одна из секретарш.

– Значит, если мы притворимся больными, то сгорим заживо?

– Так я слышала.

– Как нам быть? – обращается ко мне Данка.

– Не знаю. А ты, Аранка, что будешь делать? Симулировать или идти?

– Я собираюсь рискнуть и пойти. Может, по пути получится сбежать.

– Тебя могут пристрелить.

– Похоже, сбежать по пути больше шансов, чем из запертого горящего лагеря.

– Я знаю лишь одно: здесь я умереть не хочу. Где угодно, но только не в Аушвице. – Голос звучит страстно. Мы все смотрим на Янку. Ее семнадцатилетние глаза успели многое повидать – сначала в гетто, а потом в лагере. Она выразила словами то, что все мы чувствуем в глубине души. Если потребуется, мы умрем, но только не здесь, не в огне. Мы продолжаем ежедневную работу в прачечной, но Мюллендерс постоянно раздражена и взвинчена. Ее утренние речи обычно внушали нам ужас, но сейчас мы бросаем на нее ненавидящие взгляды. Еще пару недель назад мы не посмели бы так на нее смотреть, но песни, которые она заставляла нас петь, прилипли к нашим языкам, и как ни скреби рот, от их привкуса не избавиться. Мы теперь знаем: она не будет командовать нами вечно, и с ненавистью жаждем возмездия.

Наш рабочий день сократился, и мы уже не так таимся, обсуждая и волнуясь, как нам поступить. Разумеется, мы не ведем беседы прямо на глазах у Мюллендерс, это было бы глупо. Но стоит ей отойти, как мы начинаем шептаться. Домыслы и слухи, слухи и домыслы – больше нам ничего не известно. Никто не знает наверняка, что безопаснее – остаться или идти.

Приносят утренний чай, и я чувствую, как разливающий сует мне в ладонь записку.

– Jękuje, спасибо за чай! – благодарю я по-польски.

– Не за что. – У него добрые глаза. Что заставляет этих ребят с кухни приносить нам записки, рискуя собственной жизнью? Я порой просто преклоняюсь перед их отвагой. Я им не родственница и не знакомая, но они скорее умрут, чем выдадут наши номера.

Я быстро убегаю прочесть, что пишет Марек. Для скольких девушек нужны припасы? Я показываю записку Данке.

– Кому мы можем попытаться помочь?

– Мы должны помочь Дине.

– Разумеется. А еще кому?

– Янке… Мане и Ленци. – Я киваю. Мы не можем помочь всем, но можем хоть кому-то, тем нашим дорогим подругам, которые когда-то помогли нам.

Одежда и еда для шестерых, – пишу я Мареку. – Спасибо! Рабочие с котлом уже собрались назад. Я тихонько сую записку парню с добрыми глазами и ухожу.[62]

День тянется еле-еле. Погода портится. Небо обложено тучами, и, судя по всему, завтра мы получим метель. Мы развешиваем эсэсовские семейные трусы и кальсоны в помещении. Вдруг начинает казаться нелепым, что мы днями напролет сторожили белье – и в снег, и в дождь. На кожевенной фабрике, по крайней мере, тепло, и белье сохнет быстро. Вместе с обеденным супом я получаю очередную записку: Жди завтрашнего чая. Не забудь – Америка. Я, как бы невзначай, иду в туалет и смываю ее. Мы складываем высохшее белье в корзины, а то, что не успело высохнуть, оставляем на завтра – если, конечно, для нас будет какое-то «завтра».

* * *

Наступает утро. Сегодня работы нет. Мне дают чай и инструкции: В подвале котел. Берите, что в нем есть, и уходите. Я киваю Мане – она самая крупная и сильная из нас. Данка уже знает, что через пару минут они с Диной должны прокрасться в подвал вслед за нами, а потом Янка с Ленци. Нам надо быстро, пока никто не заметил, перепрятать одежду и еду. Мы находим по буханке хлеба на каждую, четыре пакета сахара, шесть пар трусов, туфли, носки и свитера. Я делю. Маня помогает. Одежду мы прячем под матрасы: она пригодится позже.

– Ты работала секретарем в помещении, так что ты покрепче нас, – говорю я Мане. – Сможешь унести два пакета сахара?

– Конечно. – Она берет пакеты под мышку. Там есть еще отдельный небольшой сверток, на котором написано «Рене». Я в нетерпении разворачиваю его и нахожу там хромовые часы. Марек знает, какая я разборчивая. Я про себя улыбаюсь и застегиваю ремешок на запястье, вспоминая свои последние наручные часы. Натянув рукав пониже, я возвращаюсь наверх.

У эсэсовцев полно забот – они пытаются уничтожить документы, собирают разные вещи по лагерю. Вокруг костры из бумаги, они напоминают мне о том чудовищном дне, когда нацисты подожгли у храма священные книги и сбрили у папы бороду и пейсы. Сегодняшние костры родились не только что, они уже догорают свой век, хитренько ухмыляясь нам – тем, кто своими глазами наблюдал беспрепятственное становление и созревание зла. Это как красивая маска на лице Менгеле – никто не поверит, чем занималось зло за этими стенами. Они уничтожают улики, чтобы не осталось никаких доказательств, никаких записей, чтобы не осталось ничего, кроме нашей памяти – если мы выживем, – да и ее они постараются стереть. Я гляжу из окна блока и вижу ландшафт, покрытый клубами серого дыма и черной золой, носящейся над служебными корпусами эсэсовцев. За все время с тех пор, как начался наш кошмар, в воздухе впервые запах горящей бумаги, а не жженой человеческой плоти.

Мы весь день сидим в ожидании, надев свою новую одежду и переобувшись, дабы быть наготове. Это почти так же скверно, как в карантине. Мы понятия не имеем, что с нами будет, но, по крайней мере, хоть какие-то перемены. Мы уйдем из Аушвица-Биркенау. Мы предвкушаем неведомое, но висящее над нами чувство страха тоже никуда не делось. Нам неизвестно, когда именно это случится, но мы знаем, что вскоре они войдут и скомандуют: «Марш!» Напряжение слишком велико, чтобы спать. Весь день мы ждем. Пытаемся отдыхать. Я чищу ногти восьмой раз.

– Который час? – спрашивает Данка с нар.

– Два.

– А где же суп? Что-то опаздывают.

– Сегодня нас кормить не будут, – отвечает голос с верхней койки.

– Почему?

– Берегут еду для себя. – Мы – лишь прикрытие от русских. Расходный материал. Они не собираются тратить на нас такую ценную вещь, как еда. Ждем. Отдыхаем. На дворе темнеет. Вечерний хлеб тоже не приносят. Наша блоковая нервничает: ей придется шагать рядом с нами. Данка дремлет. Мои глаза слипаются, но тут же рывком открываются вновь – я боюсь что-нибудь упустить. Свет в блоке остается включенным. Снаружи слышится топот.

– Raus! Raus!

Мы выстраиваемся у блока, как обычно. Эсэсовцы пересчитывают нас. «Марш!»

Я смотрю на часы. Ровно час ночи. Сейчас 18 января 1945 года. Мы выходим за ворота.

Впереди нас идут тысячи людей. Весь ландшафт вокруг испещрен кострами. Ступая по утоптанному снегу, мы шагаем ровными шеренгами по пять, аккуратно выстроенными до самого конца колонны, оставляя за собой железное проклятье: ARBEIT MACHT FREI – слова, впечатанные в наши души. Идет снег. Начинается метель.

На жизнь или на смерть?

На дороге только мы, женщины, но повсюду, сколько мы идем, разбросаны мужские тела. Мы шагаем и шагаем, ноги уже ноют от изнеможения, но все равно передвигаются, будто механические. То и дело переступая через трупы, которые уже успело занести снегом, мы идем час или, может, два, когда нас загоняют, наконец, в какой-то амбар. Близко ли русские? Близка ли свобода? Мы валимся на солому, чтобы хоть немного передохнуть. Сон темный, без сновидений.

– Raus! Raus!

Мы через силу встаем. Некоторые не проснулись. В них тыкают палками, а потом стреляют. Снега нанесло по колено, поднимается ветер, но нам все же не нужно протаптывать себе путь, как пришлось это делать шедшим перед нами мужчинам. В пасмурном небе светает. День серый. И наша плоть серая. Шагаем, шагаем, переступаем через три-четыре тела за раз. Впереди слышны выстрелы, позади слышны выстрелы, снова впереди, снова позади. Мы уже настолько к этому привыкли, что нам кажется, будто стреляют у нас в голове. Снег нескончаем. Он не прекращается и не ослабевает, а валит сплошной пеленой. У меня натерлись мозоли, и они болели бы сильнее, не потеряй мои ноги чувствительность от холода. Нас порой ненадолго останавливают передохнуть, но еды не дают. Мы делим пищу, взятую с собой, но она быстро убывает. Хлеб закончится завтра, да и сахара маловато. Мы едим снег.

– Маня, давай я понесу один пакет сахара. Тебе слишком много тащить.

– Всего один пакет и остался.

– А куда делся второй?

– Мы его съели. – Она заставляет меня задавать эти вопросы. Я не верю ей, но у меня нет сил спорить. Если мы умрем с голоду из-за ее эгоизма, это будет на ее совести.

Под ногами бело-красный снег. Мы бредем по телам.

Привал. В амбаре мы, шестеро, делим остатки хлеба и сахара. Я жутко устала. Такое чувство, что завтра мне конец. Не пора ли сдаться? Я стою, прислонившись к тонкой стенке амбара, и мне мерещится, будто я слышу голоса. Но тут я прерываю свои размышления – звуки кажутся очень знакомыми. И до меня доходит: это в домике, к которому пристроен амбар, семья говорит по-польски. Дверь приоткрыта. Голоса тянут, тащат меня к себе. Я должна увидеть этих людей, ведь до войны мы были частью одного народа. Охранники снаружи.

Я проскальзываю на кухню и тихонько стучу в дверь.

– Извините, что тревожу, – обращаюсь я по-польски, – но у меня здесь сестра, и мы обе ужасно голодны. Мы из Тылича. Если у вас найдется картофелина, я отдам ей половину. А если у вас найдется две, то мне достанется целая.

– Нам самим нечего есть! – слышу я слова мужа.

– Она из Тылича! – восклицает жена. Они некоторое время спорят. Чтобы не подвергать их опасности, я жду, не входя, слушая обрывки их разговора. Дверь приоткрывается.

По моему лицу скользит луч теплого, золотистого света. У женщины мокрые от тревоги и страха глаза.

– Вот, возьми. – Она сует мне два крутых яйца и две вареные картошки. Я беру еду, давая коже вобрать немного тепла, а ноздрям – домашние ароматы.

– Jękuje. Bög zaplać. Пусть Бог наградит вас за доброту. – Я пячусь от двери. – Я никогда вас не забуду.

Тем вечером у нас есть ужин.[63]

Не знаю, сколько дней мы уже идем и сколько километров прошли. Я не помню, сколько раз небо светлело и снова темнело, сколько оборотов сделали стрелки на моих часах и в скольких амбарах мы падали как убитые. Один день? Десять? Не знаю. И мне все равно. Я настолько измождена, что хочется умереть. У меня такой жуткий понос, что я бегу в дворовый сортир без спроса. Эсэсовцам уже, наверное, надоело убивать людей, и они не стреляют в меня, хотя я самовольно покинула амбар. Я пытаюсь ночью спать, но мы промерзли насквозь, а в животах пусто.

– Raus! Raus!

Встаю. Иду в уборную. Не выхожу. Они убивали девушек, которые пытались спрятаться и сбежать. Этого я и хочу. Мне уже наплевать. Эсэсовцы строят колонну. Я руками поддерживаю голову – от слабости она сама уже не держится.

Кто-то подходит к двери. Настал час. Время умирать. Какое облегчение!

– Рена! – За дверью Данкин голос.

Я натягиваю штаны и завязываю пояс, но снова валюсь на стульчак, не в силах устоять на ногах.

– Что ты делаешь? – Она открывает дверь.

– Идите без меня. Я остаюсь.

– Нет, еще чего! Ты идешь с нами.

– Я не могу идти, Данка… Спасись сама.

– Взгляни на эти тела. Взгляни на тех, кто погиб, а мы пока живы. Ты не умрешь сейчас. Я тебе не дам! Янка! – Я слышу, как дрожит ее голос. Она такая отважная. – Помоги мне! – Я не могу смотреть сестре в лицо. Я ужасно устала жить. Их руки поднимают меня и ставят посередине. Мы ковыляем к колонне. Собрав в кулак всю силу и все мужество мира и держась за Данку и Янку, я вновь ступаю по снегу. Над голым пейзажем встает холодное солнце. Их руки твердо поддерживают меня под локти. Мы идем так, будто со мной все в порядке. Это длится вечность. И вдруг ко мне внезапно возвращаются силы.

– Я теперь могу сама стоять, – еле шепчу я.

– Ты уверена?

Я киваю. Сначала меня отпускает Янка. Я стою уверенно.

Данка тоже медленно меня отпускает. Заставив меня идти, они прогнали хворь. Это настоящее чудо.

Мы вновь часами шагаем по снегу, переступая через тела. Выстрелы прервали путь тех, кто слишком ослаб, чтобы двигаться дальше, но я не в числе тех несчастных. Выстрелы прервали путь тех, у кого хватило сил попытаться бежать, но мы и не в их числе. Жалею ли я, что мы не остались в Аушвице-Биркенау? Несмотря на голод и холод – нет, не жалею. Я рада, что мы не умрем под теми железными словами, за воротами Ада. Может, мы ходим кругами по этой усыпанной телами дороге? – здесь ничего не меняется: все такое же заиндевелое, безнадежное.

Нас доводят до станции.

– В угольные вагоны! – командуют нам. Едва ли мы сможем забраться в вагоны без помощи, но помощи ждать неоткуда. Все крайне измождены и слабы, чтобы вскарабкаться в эти пустые вагоны. Я помогаю Данке, она – Дине и так далее. У каждой из нас хватает сил только на одного человека. Мы садимся в углу на корточки – наконец можно передохнуть. Но тут нас начинает трясти от холода. Холод выпускает свои клыки и вонзает их в нашу плоть. Мне не хочется садиться на пол, покрытый слоем угольной пыли, но это нежелание длится недолго. Вымотанная и измученная, я падаю рядом с другими на черный, грязный пол.[64]

Завывают сирены воздушной тревоги, над головами начинают пикировать самолеты, и эсэсовцы вместе с простыми немцами бросаются к зданию станции, оставив нас снаружи. Мы сидим, сбившись в кучу, в последней надежде, что эти муки закончатся и бомбы упадут не на нас. Несмотря на грохот войны над головой, мы отключаемся.

Тишина.

Я ворочаюсь, приподнимаюсь и высовываюсь через борт вагона, глядя на людей, которые начинают возвращаться на платформу. Поблизости стоит дама с ребенком на руках.

– Не могли бы вы дать мне немного чистого снега с земли? – прошу я ее по-немецки. – Нам очень хочется пить, но тут снег грязный, он не годится.

Она смотрит на эсэсовцев с винтовками, и на ее лице отражается страх. Она опускает взгляд на ребенка и мотает головой. Я ее понимаю. Снегопад возобновляется, и через некоторое время я уже могу соскрести с борта вагона тоненький слой свежего чистого снега, пока он не успел почернеть. Мы растапливаем его во рту, пытаясь утолить жажду.

Поезд трогается. Ветер хлещет по нашим щекам жгучим морозным дыханьем. Иногда я смотрю на часы и тут же забываю, что показали стрелки, но я не хочу лишний раз поднимать манжету – не хочу допустить холодный воздух к незащищенной коже. Сколько времени поезд мчится сквозь ночь – мне неизвестно. Мы лишь заходим, куда скажут, и сидим там до команды выходить, а в остальное время свет сменяет тьму, и тьма сменяет свет.

– Raus! Raus!

Нам приказывают слезать с вагона. В ногах судороги от неподвижного сидения, суставы еле гнутся, но мы спрыгиваем в сугробы – почти полтора метра вниз.

Мы вновь очень долго шагаем сквозь темноту. Стоит мороз. Снегу по колено. Дорогу нам никто не протоптал. По отсутствию следов похоже, что здесь вообще никто не проходил, но тела, которыми усеяна местность, еще теплые. Все девушки или женщины. Куда нас ведут?

Выстрелы прорезают воздух, словно шлепки мухобоек в жаркий летний день, но мы не останавливаемся. Я смотрю на часы, но цифры утратили значение. Впереди видны огни. Мы шагаем сквозь снег в их направлении – к воротам лагеря под названием Равенсбрюк. На фоне светлеющего на заре неба на нас скалятся слова ARBEIT MACHT FREI. Сердце обрывается. Мы опять в лагере.[65]

Здесь ничего нет – ни одеял, ни двухъярусных коек, лишь огромное количество девушек и женщин, все нары забиты. От усталости мы сворачиваемся калачиком на грязном холодном полу. Но я чувствую смертельный голод и выскальзываю наружу в поисках еды. Когда мы шли через лагерь, мне показалось, что я вижу кучку картошки. Пробираясь вдоль блоков, я прочесываю комплекс, пытаясь найти хотя бы тень съестного. Но никакой картошки нет, есть только груды тел в темноте.[66]

* * *

– Raus! Raus!

Наутро мы получаем водянистый чай и по корке хлеба. Не могу вспомнить, когда ела в последний раз, но потом припоминаю угощение польской женщины.

На жизнь или на смерть?

Нойштадт-Глеве

В Равенсбрюке мы уже несколько дней. Или недель? Мы случайно обнаруживаем там Эрну и Фелу, но это не воссоединение. Мы благодарим судьбу, что наши подруги живы, и задумываемся, кто сколько еще протянет. Нас здесь так много, а еды так мало, что эсэсовцы принимают решение перевезти некоторых в другое место. Большой палец указывает на Данку, Дину и меня. Я озираюсь в поисках остальных, но не нахожу в нашей группе ни Эрну с Фелой, ни Янку, ни Маню, ни Ленци. Где они, мне неведомо. Вот у нас есть друзья, а вот мы их теряем – это происходит мгновенно.

Нас с Данкой и Диной погружают в открытый грузовик, и мы сидим там, вцепившись друг в дружку. Вдруг нас везут на газ? Грузовики выезжают из ворот Равенсбрюка и поворачивают на запад, вглубь Германии. Мы прижимаемся к борту кузова и бьемся о соседок от тряски. Вся дорога в выбоинах и ухабах. Мы стараемся не глядеть на едущих с нами девушек. Мы слишком измождены, и нам наплевать, куда нас везут и зачем; мы хотим лишь есть и спать.

Нас привозят в Нойштадт-Глеве, пересчитывают и выдают по куску хлеба.[67] Здесь мы, по крайней мере, не спим на полу. Утром мы становимся на поверку и быстро успеваем заметить: тут нет крематориев. Зато есть гора трупов метра два высотой. Вместо запаха горелой плоти здесь стоит запах разложения.

На работу мы строем идем через центр города. Горожане выходят из своих лавочек и домов, чтобы плюнуть в нас. В их взглядах пугающая ненависть. Для них мы не люди, мы хуже собак. За городом нас заставляют рыть окопы, которые должны остановить войска союзников. Казалось бы, мы вправе надеяться на благодарность от местных, ведь мы работаем ради их защиты, но нет, вечером они снова в нас плюют. На ужин получаем по корке хлеба и по полкружки чая – вот и вся еда. Пайки сжимаются прямо на глазах. Немцы проигрывают войну.

Целый месяц нас вырывают из нашего сна без сновидений и строем ведут через город. И каждое утро, каждый вечер в нас по дороге плюют. Мы просыпаемся. Нас пересчитывают. Мы шагаем. Роем. Едим. Голодаем. Думаем, наступит ли этому когда-нибудь конец.

Четыре утра.

– Raus! Raus!

Мы стоим навытяжку на поверке, а потом нас распускают.

– Сегодня же не воскресенье?

– Да вроде нет.

Узники, которые трудятся на авиационном заводе, сегодня работают, как обычно, а остальным заняться нечем. Прошел слух, что мы вообще больше не будем работать.

– Союзники, наверное, близко, – шепотом обсуждаем мы. – Может, войне уже почти конец. – Мы надеемся, что это так, но после Марша Смерти мы зарекаемся уповать на эту мечту. Если захотят, они могут перевести нас в очередную тюрьму. Или погнать на Мадагаскар.

Целый день ничегонеделанья внутри ограды – так можно сойти с ума. Я замечаю, что груда тел за бараками выросла, и от других узниц узнаю, что многие из этих женщин были арестованы во время Варшавского восстания. Это еврейки и польки, их бросили здесь гнить вместе, не удосужившись похоронить хотя бы в канаве.

Я иду к лагерной старосте.

– Нам сейчас в лагере нечем заняться, и я хотела спросить, не могли бы вы дать разрешение похоронить тех женщин?

– Jawohl, – отвечает она. – Я выдам тележку. Выбери еще девятерых в подмогу. Вас будут конвоировать двое эсэсовцев. – Я про себя отмечаю: у нее зеленый треугольник – то есть она убийца.

Я объявляю набор в эту leichenkommando[68]. Вызываются Данка с Диной и еще семь девушек. Зажав носы, мы везем тележку к горе тел.

– У нас нет перчаток, поэтому соблюдайте осторожность, – предупреждаю я девушек. – Держите только за руки и за ноги и избегайте открытых ран. Мы не сможем помыть руки перед едой, так что, если мы не хотим заболеть, нужно действовать очень аккуратно. – Я беру за руки, другая девушка – за ноги, и мы бросаем труп в телегу. Он вздыхает – из легких выходят остатки воздуха.

Нас шатает.

– Schnell! – орут охранники. – Поторапливайтесь!

Мы как можно быстрее нагружаем телегу – примерно 15 тел. Потом шагаем к месту захоронения. Через дорогу мужской лагерь для итальянцев-политзаключенных.

– Уже недолго! Уже недолго! – выкрикивают они, когда мы проходим мимо. У нас в лагере нет радио, мы не знаем, что творится в мире. Мы изумленно глядим на этих мужчин с безумными взорами. Они не похожи на сумасшедших, просто отчаянно мечтают о свободе. – Уже недолго! Уже недолго! – «Недолго» – это сколько?

Эсэсовцы ведут нас вверх по склону. Тележка тяжелая, и чтобы везти ее, нам приходится прикладывать немало сил. Конечно же, для захоронения они выбрали место, куда не так-то просто добраться.

– Похоро́ните их здесь. – Надзиратели останавливаются, указывая, где мы должны копать, а сами отходят в сторону и отдыхают, опершись о винтовки.

Я втыкаю лопату в грунт. Он твердый, как камень. Мы стараемся копать, как полагается, но это невозможно. Я становлюсь в начатую яму, чтобы углублять дно. Почва не хочет поддаваться ни в какую, и рытье могил занимает у нас несколько часов. Пока я, стоя в яме, пытаюсь сделать ее глубже, в голове роятся мысли: а ведь эсэсовцы запросто могут пристрелить нас, и мы рухнем в вырытые собственными руками могилы.

– Помогите выбраться! – кричу я девушкам. Сверху протягивается рука, и сестра вытаскивает меня из ямы.

– Мне не нравится видеть тебя там, – бормочет она.

– А мне не нравится там быть. – Я понимаю, о чем она.

У нас трудная задача. Ведь мы такие ослабшие. Но вот все ямы вырыты, тела уложены покоиться в безымянных могилах, и мы стоим на холме, а солнце тем временем медленно опускается к горизонту.

– Давайте прочтем молитву за похороненных нами женщин, – шепчу я.

Все единодушно кивают. Над холмиками свежей земли мы читаем кадиш. Охранники не обращают внимания на то, что мы вдруг замерли, на наши тихие голоса. Для меня очень важно, чтобы эти умершие женщины упокоились, как подобает, – это будет данью памяти их жизням. От молитвы нам становится хорошо на душе, а здесь крайне мало вещей, о которых можно так сказать. Мы устало спускаемся к лагерю. Мы очень много сегодня трудились, но похоронили всего 15 женщин, а груда тел в лагере на вид меньше не стала, несмотря на все наши старания. Я чувствую себя виноватой за то, что подрядила нас на эту работу.

– Как думаешь, не попытаться ли умыкнуть немного картошки, чтобы мы хоть немного поели? – спрашиваю я Дину в воскресенье. Пайки постоянно уменьшаются, и мы больше не можем рассчитывать, что получим и суп, и хлеб.

– Я слышала, что лагерная староста, – говорит одна из узниц, – убила девушку за то, что та украла картошку, когда пошла за углем. Она заставила ее высыпать уголь из корзины, и там обнаружилась картофелина. Она пинала девушку, а когда та упала, кинула на нее доску и плясала на ней, пока девушка не умерла.

– О боже…

– Эту старосту лучше не злить, – добавляет другая узница. – Она убила мужа и его родичей. Она ненормальная.

Меня передергивает, но я все равно лелею мысль о том, чтобы стащить пару картофелин так, чтобы меня не застукали. Я ловчее, чем погибшая девушка. Уверена – у меня получится.

Груда тел уменьшается не очень быстро. За первую неделю мы похоронили около 80 женщин, но сверху уже лежат новые.

Сопровождающие нас эсэсовцы старые, усталые и какие-то мерзкие. Но мы боимся их не так, как боялись молодых и сильных эсэсовцев в Аушвице-Биркенау.

– Надо придумать план, как от них отделаться. Вырубить их, – говорит одна из девушек в нашей команде.

– Дать им по голове лопатой и бросить в яму поглубже, чтобы им было не выбраться. И тогда сбежим!

– Точно! – Во взглядах радостный танец от мыслей о мятеже.

– Я не хочу никого убивать, – шепчу я.

– Не убивать. Мы их просто оглушим.

– Подумайте сами. – Я смотрю в их возбужденные лица. – Прежде всего представьте, как трудно нам будет вырыть такую глубокую яму – мы тут сами загнемся. Во-вторых, мы в Германии. В этом городке нет ни одного немца, кто стал бы помогать поляку, а тем более еврею. Думаете, в других местах будет иначе? Они нас ненавидят. В Польше все было бы по-другому. Мы могли бы рассчитывать на наших людей и на их помощь. Но мы не в Польше. Мы даже толком не знаем, где мы. Сколько здесь до польской границы? В какую сторону идти? – На мои вопросы ни у кого нет ответов. – Нас поймают и убьют не эсэсовцы, так фермеры. И потом, мне кажется, отсюда до любой границы далеко.

Девушки сникают.

– Может, итальянцы правы, и осталось уже недолго, – добавляет Данка. – Может, нас скоро освободят.

– Может. – Но никто в это особо не верит.

Мы стали класть в одну могилу по два-три тела. В кошмарных лагерных условиях и без пищи наши силы быстро истощаются. Толкать тележку вверх по склону – даже с этой задачей мы еле справляемся. Шансы одолеть пожилых охранников тают быстрее, чем наш вес и надежды на скорое освобождение. Груда тел уменьшается, но и нам становится хуже – с наступлением весны трупы начинают разлагаться. При этом появляются и свежие тела, так что пока не дотронешься – не поймешь, сколько этот труп здесь пролежал. Некоторые очень старые, гниющие останки мы вынуждены оставлять на месте, иначе они разваливаются. Мы тщательно следим за тем, чтобы не тревожить их.

Проснувшись, я вижу, что на койке я одна. Это что, очередной кошмарный сон, который меня и разбудил? По крыше над головой стучит дождь. Небо грохочет и громыхает с такой силой, что кажется, будто не люди сейчас воюют, а бог. Где же Данка? Ведь она так боится грозы.

Когда на небе в Тыличе сверкали молнии, мама зажигала свечи и читала молитвы. Но здесь нет свечей. Я вглядываюсь в темноту, но не могу разобрать, в блоке Данка или нет. Во мраке сверкают глаза других девушек. Гроза наконец проходит. Интересно, лил этот ливень на головы союзникам или только немцам? Дверь приоткрывается, и входит сестра. Она мерцает во тьме, словно мираж. Ее лицо обрамляют рыжие волосы, которые наконец немного отросли за пару месяцев без бритвы.

– Где ты была? – Не могу понять – это у нее дождь на щеках или слезы? Она молча качает головой. – Данка, чем ты занималась? – настойчиво спрашиваю я.

– Молилась, – хрипло шепчет она. – Я снаружи молилась, чтобы меня убило молнией и мне не пришлось бы больше голодать.

Мы весь день хороним женщин и возвращаемся после поверки, когда хлеб уже раздали. Ничего не осталось. Ни крошки для тех, кто целый день работал. Я больше не могу смотреть, как моя сестра голодает, и вызываюсь сходить за углем для печки к лагерной старосте. Данка и Дина бросают на меня предостерегающие взгляды, но мне все равно. У угольной кучи я озираюсь, хватаю две картошины и сую их в ведро под уголь. Подняв голову и опустив глаза, я тихонько иду к блоку.

Из темноты между блоками я слышу голос старосты:

– А ну-ка высыпай ведро, поглядим.

Я замираю и медленно оборачиваюсь.

– Ну?

Я высыпаю содержимое ведра. Может, картошины успели покрыться угольной пылью и среди разноформенных кусков угля их будет не разглядеть…

Она бьет меня в левый глаз, прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы увернуться.

– Ты украла картошку! – Она швыряет меня на землю, пинает ногами, топчется на мне в своих сапогах, пытается отодрать ногтями плоть с моих костей. Все, что я вижу перед собой, – это ненависть на ее лице, это лицо самой Смерти. Она на миг ослабляет хватку, я вырываюсь и стремглав несусь через лагерь.

– Воровка! Воровка! Scheiss-Jude! А ну вернись, собака паршивая! – Ее яростные вопли летят за мной, словно ищейка, взявшая след. Я забегаю за блоки, стараясь укрыться от прожекторов и от криков этой сумасшедшей. Под покровом темноты я проскальзываю в какой-то блок.

– Я украла картошку, и меня сейчас прикончат, – шепчу я в темноту.

– Сюда, – подзывает меня чей-то голос. Я быстро затираюсь между двух тел и прячусь под их одеялом.

Снаружи по-прежнему вопит староста:

– Выходи, вшивая mist biene! Вылезай! Тебе не спрятаться. Я тебя найду!

Проходит, кажется, целая вечность, пока она наконец не утихомиривается. Я еще немного жду, прежде чем спрыгнуть с койки, на которой пряталась.

– Спасибо, что спасли мне жизнь, – шепчу я девушкам, чьи лица мне незнакомы, и, выйдя наружу, чтобы староста не узнала, где я скрывалась, крадусь через лагерь. Ослепшая на левый глаз, я пробираюсь вдоль стенок, стараясь держаться в темноте, до нашего блока и проскальзываю на койку к Данке. Она обнимает меня и крепко прижимает к себе.

– Ах, Рена! Что же теперь будет?

– Не знаю. – Мы всю ночь не размыкаем объятий и лежим, всхлипывая и дрожа от ужаса. Вот и все. Мне конец. Других мыслей у нас нет. И мы ничего не можем с этим поделать – лишь вцепиться друг в дружку в последний раз. Мои зубы стучат от холода, это холод страха, страха само́й смерти. Свобода уже так близка – и вот надо же. Данка останется одна на свете, когда староста со мной расквитается. Мы не спим. Поверку мне не пережить.

– Raus! Raus!

Черно-серо-лиловый глаз заплыл и ничего не видит. Данка пытается приложить грязь, но к глазу больно прикасаться. Мы встаем в самый дальний ряд. Староста с воплями и руганью расхаживает спереди.

– Все, кому известно, кто пытался вчера вечером украсть картошку, должны немедленно ее выдать. Если я обнаружу, что кто-то утаивает информацию, – убью вместо нее. Кто украл картошку? – Все стоят не шевелясь. Никто не издает ни звука. Эсэсовка ходит по рядам, пересчитывая узниц и пытаясь отыскать меня. Она наверняка видела мое лицо и знает, что я – та самая из leichenkommando. Как только она меня увидит, сразу убьет.

Я стараюсь не дрожать, стараюсь быть мужественной ради сестры.

– Лучше сдайся сама! Лучше выйди!

Никто не произносит ни слова, никто меня не выдает. Эсэсовка подходит к нашему ряду, пересчитывает нас, разглядывает, пытается меня найти. Внезапно меня обволакивают спокойствие и теплота. Я ощущаю на щеке легчайшее покалывание, словно кто-то касается моего лица. Мама?

Эсэсовке осталось до меня всего несколько узниц. Вспомни, как ты спаслась от Менгеле. Ты сказала Данке, что тебя никто не видит, и превратилась в невидимку. Страх покидает мое тело, стекает через пятки в землю, и я стою уверенная в себе и невидимая. Мама здесь, она рядом. Она прикрывает рукой мой глаз.

Эсэсовка глядит на меня и, сосчитав, отворачивается. Данка облегченно вздыхает.

Мама, защити меня на воротах, – молюсь я. Ведь нам нужно выйти с телами за территорию, а староста всегда там стоит – пересчитывает трупы, проверяет наши номера. Стоя сзади тележки, я делаю вид, что поправляю тела, и слежу за тем, чтобы мой глаз заслоняла чья-нибудь рука и чтобы меня не узнали.

Каждое утро я ощущаю на щеке теплое покалывание, когда мимо моего опухшего, черно-синего глаза шагают эсэсовцы. Каждое утро я у ворот вожусь с телами, и каждое утро я прохожу мимо старосты незамеченной.

Сколько это может продолжаться? Шесть дней я прячу свой глаз от убийцы, шесть дней она меня не узнаёт. Может, они не видят меня, ослепленные предубеждениями, ведь мы все для них на одно лицо? Или за этим стоит какая-то великая тайна, которая больше ненависти?

* * *

2 мая 1945 года.

Четыре утра. Пять утра. Шесть…

С тревогой мы выходим на свет новой зари, гадая про себя, какой очередной фокус задумали наши тюремщики. Поверку никто не проводит. В лагере никого – лишь мы да одинокий охранник на вышке. Никаких эсэсовок, никаких начальниц, никаких лагерных старост. Мы стоим посреди лагеря, поглядывая на вышку и раздумывая, что дальше. Этот охранник – единственная преграда между нами и волей, но его ружье нацелено прямо на нас. Я смотрю на часы. Десять. Сколько еще ждать? Ведь по ту сторону ворот нам улыбается свобода.

Какая-то женщина с дочкой решают, что они достаточно наголодались, и отваживаются. Они бегут через лагерь к куче картошки – единственной оставшейся здесь еде. Выстрел. Девочка падает.

Ее мать заходится криком и, проклиная Бога, рвет на себе одежду. Никто не смеет подойти, чтобы утешить ее. Второй выстрел пробивает ей горло. Плач Иеремии.

Их тела пятнами лежат на роковой картошке. Сладкий вкус свободы во рту превращается в горечь.

Эсэсовец слезает наконец с вышки и исчезает.

В одиннадцать итальянцы из лагеря, расположенного дальше по дороге, кричат нам из-за оград:

– Мы свободны!

У них есть резиновые перчатки и кусачки. «Вперед! На штурм ворот!» Они перекусывают проволоку с током, проделывая в ограде прореху достаточного для нас размера. Я хватаю Данку за руку и тащу ее сквозь ограду. Руки у нас в крови от колючек на проволоке, которую приходится раздвигать. Мой свитер цепляется за одну из них. Но я не останавливаюсь. Мне наплевать.

И вдруг мы на дороге. Мы жмуримся, не веря глазам. К нам идут солдаты в темно-зеленой и более светлой форме – русские и американцы.

– Мы на воле! – Мы все рыдаем и обнимаемся. – Мы свободны! – Мое сердце как камень посреди реки слез.

Девушки из лагеря рассеиваются по дорогам. Некоторые идут в одну сторону, некоторые – в другую, все в замешательстве, в растерянности, никто не знает, в какой стороне дом. Данка вместе с небольшой группой девушек смотрят на меня, будто я знаю, что делать.

Мы некоторое время бредем до перекрестка. Мы с Данкой и Диной останавливаемся и смотрим то в ту сторону, то в эту. Одна дорога ведет на восток, к русским и в Польшу, а другая – на запад, к американцам. Я не знаю, какую выбрать. Солнце сверкает золотом, прожигая мрак, слоями нагроможденный в моем сознании. Мой туман начинает рассеиваться.

Вдали мама. Ее платок упал с головы, она машет рукой еще более плавно, чем раньше. Мама, какой дорогой нам идти?.. Она больше не бежит по снегу; долгая зима растаяла и стала весной. Иди на запад, Рена. Она поднимает платок, повязывает его на голову и шлет мне поцелуй.

Не уходи, мама. Подожди меня. Я вернула твоего ребенка!..

Прощай, Рена. Ты хорошая дочь.

Я стою посреди перекрестка и машу видению, благодаря которому выжила.

– Мама!

Она задерживается на мгновение, не успев еще опустить руку. Прощай. Ее образ разлетается тысячью осколков света. Мои глаза пронзает болью, словно с них крошками осыпается стекло. Этот сон исчез навсегда. Никто ни к кому домой не вернется.

Эпилог

По щекам Рены текут слезы. Я сжимаю ее руку.

– Не плачь, Рена. Не плачь.

Мы тихо сидим, глядя на огонь, держась за руки через поколения. Наконец она шепчет надломленным голосом:

– Эту историю никто еще не слышал целиком.

У нее такое наивное, полное надежд лицо.

– Как думаешь, с этим покончено? Я надеялась, что, стоит мне все рассказать, и больше никогда не придется об этом вспоминать.

– Прогнать твои воспоминания не в моих силах, – отвечаю я. – Я бы с радостью.

Она качает головой.

– Может, после того как я ими поделилась, они перестанут быть такими болезненными?

И тут – в этом вся Рена – из нее начинает литься поток хороших воспоминаний. Ей не хочется, чтобы слушатель пережил то, что довелось пережить ей, не получив в конце ничего светлого.

– Как думаешь, людям интересно будет узнать о добром майоре-американце, который пропустил нас и в наш первый день на свободе устроил нам ночлег в особняке?

Ее глаза полны до краев, но она все равно ищет способ осушить наши слезы. Я снова включаю диктофон и откидываюсь, приготовившись слушать, пока ее голос не станет моим. Уже в который раз…

* * *

Германию разделили надвое русские и американцы, и мы решили отправиться на американскую сторону. Нас не хотели пропускать, но я сказала им: «Прошу вас, мы пережили Аушвиц и Марш Смерти». Майор побледнел и разрешил нам перейти кордон. Потом он пошел по городу в поисках дома побольше и остановил свой выбор на особняке – такой громадный дом я раньше видела только в кино. Он колотил в дверь, пока прислуга наконец не открыла. Хозяева, разумеется, сбежали, и майор приказал принять нас и обслужить не за страх, а за совесть. «Кофе! Шоколад! Все, что они пожелают. Я хочу, чтобы завтрак им подали в постель, и обеспечьте их теплыми халатами и полотенцами». Внутри мраморные стены и восточные ковры. И ванна на изящных ножках. Я уже три с лишним года не принимала ванну – никакой дезинфекции, никаких эсэсовцев, никакого бритья голышом, только белые пузыри и горячая вода – такая горячая, что можно ошпариться. Я погрузилась в воду по шею, а потом нырнула с головой. Я терла, терла, терла себя, стараясь соскрести со своей кожи годы грязи, гадости и рабства. Избавиться от вшей и воспоминаний. Данка безуспешно пыталась меня остановить. Я словно обезумела – как мне хотелось выйти из этой ванны чистой, не запачканной прошлым!

Той ночью мы спали в настоящей постели на настоящих белых и чистых простынях – как у Эрики и других капо и даже лучше, поскольку у нас имелись перьевые подушки и выходящий в сад балкон с двумя стеклянными дверями. Мы с Данкой и Диной легли в одну кровать. Там можно было спать в разных комнатах, но нам не хотелось разлучаться на свободе. К тому же кровать такая просторная – теплая, роскошная, уютная. Мы впервые спали по-человечески. Сон был глубокий, но бесцветный. Мне ничего не снилось. Сны придут потом. А в четыре утра мое тело пробудилось, настороженно приготовившись услышать вопли охранников: «Raus! Raus!»

Я вскочила с кровати, не понимая, где нахожусь. Принялась мерить шагами комнату. Надо вставать. Надо мчаться в уборную. Надо строиться на поверку.

«Raus! Raus!»

Я тряслась всем телом. За балконной дверью в небе появился легкий, бледный-пребледный штрих света. Лишь тогда я прекратила вышагивать по комнате и заламывать руки. Небо хоть и серое, но нежнее, чем тот суровый, режущий сердце в клочья металл над головой.

Данкина рука обхватила меня за талию, она крепко прижала меня к себе. Это свобода, тихая комната на заре. Взявшись под руки, мы стояли и смотрели, как розовеет мир.

* * *

Нас поместили на несколько дней в госпиталь, а потом в лагерь перемещенных лиц, откуда собирались депортировать в Германию, поскольку у нас не имелось документов. Я собрала девушек, с которыми мы были в Нойштадте-Глеве – Дину, Данку и других, – и мы отправились в кабинет к еще одному майору. Тот сказал, что у него нет иного выбора, кроме депортации. Мы бросились на колени, умоляя его оставить нас в Голландии.

Девушки, пережившие Аушвиц и Марш Смерти и после освобождения Нойштадта-Глеве оказавшиеся в Голландии, с неизвестным израильским солдатом

– Мы три года провели в Аушвице. Пожалуйста, не бросайте нас. Мы так настрадались! – Мы хватали его за колени и рыдали. – Пожалуйста, не делайте с нами этого! Мы насмотрелись таких ужасов! Не отправляйте нас назад!

– Ладно. Хватит. – Он попытался поднять меня с пола. – Я не буду вас депортировать. – Он хотел тут же выпроводить нас из кабинета, но нас переполняли эмоции. Встретиться с добрым отношением, после того как тебя годами унижают и давят, словно насекомое, ощутить себя человеком, после того как тебе постоянно твердят, что ты не относишься к роду людскому, – нет слов, чтобы выразить эти чувства. Мы вновь рухнули на колени со словами благодарности.

Американцы направили нас в Красный Крест и в Команду помощи № 10, чей руководитель, голландец Джон Гелиссен, поручил нам помогать его соотечественникам, возвращающимся домой. Это были такие же люди, как мы, их тоже освободили из лагерей, но мы не встретили никого из Аушвица. Мы вспоминали, как девушки из Амстердама падали замертво, как мухи. Сколько нас выжило в Аушвице?

Через пару недель все голландцы нашли свои дома. Гелиссен в растерянности не знал, что с нами делать: у нас ни дома, ни семьи, ни родины. Тогда он нашел нам работу – мы с Данкой шили, остальные готовили или занимались уборкой. Пока у нас была работа, мы могли оставаться в Голландии, так что трудились мы очень усердно. Настолько усердно, что Гелиссен, обнаружив, что мы припрятываем хлеб, проявил большое понимание. Нам было очень неловко, но мы ничего не могли с собой поделать, ведь мы три года не видели столько еды. И поэтому – на всякий случай – складывали хлеб под матрасы, пока он не плесневел и не начинал пахнуть.

Гелиссен усадил нас рядом.

– Вам больше не надо экономить хлеб. Вы больше никогда не будете испытывать нужду в нем, – пообещал он. Мы кивали в ответ, но его слова нас не убедили. Мне не хотелось, чтобы он сердился, поэтому я каждый вечер проверяла наши запасы на предмет плесени, и лишь через месяц мы поверили, что назавтра хлеб никуда не исчезнет, и перестали складировать лишние корки под матрасами.

Джон Гелиссен и Рена Корнрайх в день помолвки

Руководитель Команды № 10 был не только добр, но и весьма хорош собой! Он приглашал нас на танцы, но со мной танцевал вдвое чаще, чем с остальными, и я почувствовала, что влюбляюсь. Данка обожала Джона, и она не ожидала, что я влюблюсь в гоя. Но ведь мне уже доводилось любить нееврея, так что я не видела, почему бы не повторить этот опыт. Неевреи от евреев отличаются не так уж сильно. Все мы люди. Мы смеемся. Мы плачем. Мы любим. И 29 июля 1947-го, через два года после войны, мы с руководителем Команды помощи № 10 Джоном Гелиссеном поженились.

Мы сразу решили обзавестись детьми, но сначала у меня случился выкидыш. И как же я была счастлива, когда наконец родилась Сильвия! Не описать. Когда мне вручили эту крошечную прелестную малышку, мою собственную, я сосчитала все ее лучшие на свете пальчики на ручках и ножках. «Я люблю тебя, – сказала я ей. – И тебя люблю, Джон, и тебя, медсестричка, и вас, доктор. Я люблю весь мир – даже с немцами». Именно так я себя и чувствовала.

В 1954 году мы вслед за Данкой переехали в Америку. Всего мы родили четверых детей – Сильвию, Джозефа, Питера и Роберта, – а теперь у нас уже и трое внуков – Шон, Джулия и Закари Джон. На пенсии мы перебрались в Северную Каролину, к Голубым горам, которые напоминают мне о польских Карпатах.

Я обрела хорошего мужа, и у меня хорошая жизнь, какой мне пожелала та женщина, похожая на маму. Каждый год на второе мая Джон дарит мне букет белых и красных гвоздик в честь годовщины нашего освобождения. В букете записка: «Эта дата важнее, чем твой день рождения, ведь без нее в день рождения нечего было бы праздновать. Люблю тебя. Джон».

* * *

Рена Корнрайх Гелиссен скончалась 8 августа 2006 года. До самых последних дней она оставалась окружена семьей. В течение четырех лет Джон каждый день ходил к ней на могилу и, бывало, шутил, что теперь ей наконец придется послушать, что он говорит. Он воссоединился со своей любимой 10 июля 2010 года. Они похоронены вместе в Вефиле, Коннектикут. Каждый год 2 мая на День памяти я шлю им на могилу букет белых и красных гвоздик.

Данка и Рена

Данка и Эли Брандель поженились в 1948 году в Голландии. После всего, через что ей пришлось пройти, главной мечтой Данки было завести своих детей, но она не могла забеременеть. Голландские врачи помочь ей не сумели. В 1952 году Данка с Эли переехали в Америку, где у одного гинеколога она прошла лечение, которое потом называла «чудом». Она зачала, но, как и у ее сестры, первая беременность закончилась выкидышем. Наконец Данке удалось выносить ребенка, и в 1955 году родился сын Норман. Она боролась за это долгих семь лет. Вскоре после рождения Нормана Данка сказала Рене, что у нее много нерастраченной любви и она хочет родить еще. Беременность опять была трудной, Данка чуть не потеряла ребенка, но в 1957 году все же родилась Сара. Ее назвали в честь Данкиной и Рениной матери.

Семейство Брандель (слева направо): Норман, Данка, Сара, Эли

Самым важным для моих родителей была семья, ведь собственных родных они почти всех потеряли. Они стали преданными, беспокоящимися, любящими родителями. Само собой, они оказались на седьмом небе от счастья, когда появились внуки, и посвящали им все свое время. Из-за войны я не знала ни бабушек, ни дедушек. Я не осознавала, чего лишена, без этих важнейших отношений, пока не увидела своими глазами, какими счастливыми делает моих детей эта особая связь.

– Сара Брандель Коэн, дочь Данки

У Данки и Эли было пятеро внуков: Эндрю, Эрик, Джейми, Дженна и Адам. Данка скончалась 21 ноября 2012 года в возрасте 90 лет.

Гертруда (старшая сестра Рены) эмигрировала в Америку в 1921 году. В браке с Дэвидом Шейном родила сына Ирвина. Все довоенные семейные фотографии сохранились, благодаря Гертруде. Она умерла в 1994 году в Нью-Йорке на восемьдесят девятом году жизни. О судьбе Зоси и ее детей, Гершеля и Эстер Штуров, Рене ничего не известно. Она надеялась, что детей спрятали в каком-нибудь христианском приюте, но ее попытки найти племянника с племянницей не увенчались успехом. Автор будет благодарна за любую информацию о них. Считается, что Зосин муж Натан Штур пропал в Сибири.

Дина Дрангер

Судьба Сары и Хаима Корнрайхов также неизвестна. Рена думает, что они были в числе полутора миллионов евреев, убитых в аушвицких газовых камерах. По словам Алекса (сына Йозефа из Тылича), евреев, вынужденных уехать во Флёрынку – Йозефа с семьей и Корнрайхов, – перевели в грыбовское гетто. Алекс сбежал из Грыбова в Словакию, где участвовал в Сопротивлении. В подполье он слышал, что часть грыбовских евреев согнали в новы-сачское гетто, а остальных посадили в грузовики и отправили в газовые камеры. Алекс пережил войну. Он живет в Нью-Йорке, у него есть сын и две дочери.

Дину в Голландии поместили в военный лагерь, и ее пути с Данкой и Реной разошлись. Она эмигрировала во Францию, где вышла замуж за Эмиля Вайду, кавалера многих высоких наград за участие во французском Сопротивлении. Дина, как и Данка, долго не могла иметь детей, но потом родила сына Даниэля. Эрна и Фела Дрангер остались в живых и репатриировались в Израиль. У них по двое детей – Ярон с Акивой у Эрны и Рахель с Авмшаем у Фелы. В Тыличе не осталось никого из 25 еврейских семей, живших там до войны.

Эрна Дрангер

Фела Дрангер

Толек Круконт умер в Аушвице 24 сентября 1942 года.

Офицера Ганса Йокша, спасшего Рену и ее отца, перевели после этого на русский фронт (по крайней мере, так говорили в Тыличе).

Из-за найденного в «Канаде» пальто Рена считает, что Якоб и Регина Шютцеры были уничтожены в аушвицкой газовой камере. О судьбе их дочери Цили Шютцер Рене ничего не известно, но остальные члены их семейства в цифровом архиве музея Аушвиц, доступном сейчас в интернете, не упоминаются, кроме Гиззи: она умерла 23 октября 1942 года. Зильберы – семья, в которой жила Рена перед тем как сдаться в лагерь, – сумели бежать из Словакии в Швейцарию и позднее уехали в Америку.

Янку после Марша Смерти оставили в Равенсбрюке, и ее пути с Реной и Данкой разошлись. Она выжила, вышла замуж и осела в Германии. О судьбе Мани и Ленци, которые тоже оставались в Равенсбрюке, Рена ничего не знает. Что сталось с Аранкой, также неизвестно.

В 2012 году, когда отмечалась семидесятая годовщина первого состава, мы узнали, как в том составе оказалась Адела Гросс. Когда Аделу отправили в Аушвиц, ее двоюродный брат Лу Гросс был еще маленьким ребенком. Он рассказал, что изначально пришли за старшей сестрой Аделы, но та болела, и вместо нее забрали Аделу. К тому моменту, когда за сестрой пришли вновь, Гроссы успели спрятать ее и укрылись сами. Сестра Аделы пережила войну, а живущая в Словакии семья Аделы в память о ней ежегодно посещает вокзал в Попраде, откуда отправлялся первый состав.

О судьбах капо Эммы и Эрики неизвестно. Но Рена всегда хотела воздать дань благодарности Эмме, без которой им не удалось бы выжить. Другие женщины из первого состава тоже упоминали добрую капо по имени Эмма, но никто не знал ее фамилии.

* * *

Анджей Гарбера спас много жизней, включая Ренину, и пал смертью храбрых в возрасте 23 лет. В 1990 году Рена впервые с того времени посетила Польшу и смогла наконец возложить цветы на его могилу.

Об узниках-мужчинах, которые помогали Рене и Данке, информация скудна. Хенек, Болек, Стас (Артист) и Тадзио (Висневски, узник у водяного насоса) были гражданами Польши. Рена так и не узнала, выжил ли кто-нибудь из них, но всегда хотела отблагодарить их за то, что помогли спасти жизнь ей и сестре.

Марек Стеренберг (лагерный номер 161910) попал в Аушвиц 8 ноября 1943 года[69]. Он вынес Марш Смерти, но до Америки так и не добрался. Он остался в Польше и стал охранником в тюрьме, где содержались те самые нацисты, которые подвергали его издевательствам и пыткам. Марек жаждал возмездия и стал мстить. Один из эсэсовцев сумел оказать сопротивление, обезоружил его и застрелил.

* * *

О тех нацистах, с которыми пришлось столкнуться Рене, известно немногое – особенно об эсэсовцах невысокого ранга. Приведенная ниже информация составлена по данным из разных источников, включая воспоминания двух бывших узников.

«Согласно оценкам, Карл Клауберг провел опыты со стерилизацией примерно на 700 женщинах. В 1948 году в СССР его приговорили к 25 годам заключения. В 1955 году он был освобожден по амнистии и вернулся в ФРГ, в город Киль, открыто гордясь своими «научными достижениями». После того как его деятельность изобличил германский Центральный совет евреев, он был в ноябре 1955 года вновь арестован. Он умер в августе 1957 года, незадолго до начала суда»[70].

Йозефа Менгеле «обвинили в селекциях, смертельных инъекциях (фенол), расстрелах, избиениях и других формах умышленного убийства», и, кроме того, имелись подозрения, что «он бросал новорожденных младенцев прямо в открытый огонь печей в крематориях… В течение двадцати с лишним лет Менгеле удавалось уходить от экстрадиции. В 1979 году он утонул в Бразилии, купаясь в океане…»[71]

«Генрих Гиммлер в борьбе с противниками Третьего рейха применял террор и насилие, трансформировав свою фанатичную расовую идеологию в конкретные политические и организационные шаги, включая создание системы концентрационных лагерей… В конце войны Гиммлер пытался избежать ареста и скрыться в форме рядового, но был разоблачен и задержан. 23 мая 1945 года покончил жизнь самоубийством…»[72]

Рена в Аушвице, 1990 г.

«Рудольф Гёсс (подполковник СС) был назначен комендантом Аушвица в 1940 году. Его характеризовали как прилежного, мелкобуржуазного управленца, и он организовал систему массовых убийств с административно-технической педантичностью. Его арестовали в 1946 году, после чего он предстал перед судом на Нюрнбергском процессе и в мае того же года был экстрадирован в Польшу. В апреле 1947-го его приговорили к повешению и казнили на территории лагеря»[73].

«Среди эсэсовских надсмотрщиков своей жестокостью к узницам особенно выделялись Мендель, Таубе, Дрекслер и Хассе»[74]. «Марго Дрекслер внушала особый страх узницам, которых она до смерти избивала и морила голодом. Последним ее местом службы был подлагерь Равенсбрюка Нойштадт-Глеве. После войны она пыталась сбежать, но в мае 1945 года была задержана в русской зоне – в Чехословакии – и повешена в мае или июне того же года в Баутцене»[75].

Юану Борман называли «Дама с собаками». Информацию о ней мы обнаружили уже после кончины Рены, но Рена была бы довольна, узнав, что Борман судили и казнили через повешение за преступления против человечности.

Ирма Грезе имела прозвище «Прекрасное чудовище». Ее судили вместе с Борман на Бельзенском трибунале и приговорили к смертной казни через повешение за насилие и пытки заключенных[76].

Мария Мандель предстала перед польским судом, который приговорил ее к смертной казни за военные преступления. Ее казнили в декабре 1947 года[77]. Понесла ли какую-либо ответственность ее сестра Элизабет Хассе – неизвестно, как неизвестно и о судьбе Марии Мюллендерс.

Согласно данным Каролины Морхед, автора книги «Зимний поезд», унтершарфюрер СС Адольф Таубе был казнен за военные преступления, но нам не удалось установить ни какой трибунал вынес приговор, ни где именно приговор был приведен в исполнение. Также нет никакой информации о том, понес ли какую-либо ответственность его подручный Фридрих Штивиц за проводимую вместе с Таубе «гимнастику» и другие действия, в результате которых гибли люди.

Библиография

African American Lives 2. «Profile of Maya angelou». PBs. Producer Henry louis Gates Jr. Kunhardt Productions. 2008. http://www.pbs.org/wnet/aalives/profiles/angelou.html.

Bartlett, Neil, et al., eds. McGraw-Hill Encyclopedia of Science & Technology. 7th ed. vol. 17. New York: McGraw-Hill, 1992.

Clark, Richard. Capital Punishment UK Website. 1995. http://www.capitalpunishmentuk.org

Collingham, Lizzie. The Taste of War: World War Two and the Battle for Food. London: Allen Lane, 2010.

Czech, Danuta. Auschwitz Chronicle: 1939–1945. London: I. B. Tauris, 1990.

Gilbert, Martin. The Holocaust: a History of the Jews of Europe During the Second World War. London: Collins, 1986.

Gutman, Yisrael, ed. Encyclopedia of the Holocaust. 4 vols. New York: Macmillan, 1990.

Hellman, Peter. The Auschwitz Album. New York: Random House, 1981.

Langer, Lawrence L. Holocaust Testimonies: the Ruins of Memory. New Haven, CT: Yale University Press, 1991.

Moorehead, Caroline. A Train in Winter: an Extraordinary Story of Women, Friendship and Resistance in Occupied France. London: Harper Perennial, 2011.

The Partially Preserved Death Books (Sterbebücher) of Auschwitz Concentration Camp Prisoners: July 29, 1941, and December 31, 1943. Pánstwowe Muzeum Auschwitz, Digital Archives. http://en.auschwitz.org/m/index.php?option=com_content&task=view&Itemid=31&id=529.

Posner, Gerald L., and John Ware. Mengele: the Complete Story. New York: McGraw-Hill, 1986.

Rittner, Carol, and John K. Roth, eds. «Prologue: women and the Holocaust» and «Chronology». In Different Voices: Women and the Holocaust. New York: Paragon, 1993.

Saidel, Rochelle G. The Jewish Women of Ravensbrück Concentration Camp. Madison: University of Wisconsin Press, 2004.

Strzelecka, Irena. «Women». In Anatomy of the Auschwitz Death Camp. Yisrael Gutman and Michael Berenbaum, eds. Bloomington: Indiana University Press, 1994.

Wyman, David, ed. Bombing Auschwitz and the Auschwitz Escapees’ Report. Vol. 12, America and the Holocaust. New York: Garland, 1990.

Примечания

1

Шикса – обозначение евреями нееврейки (происходит от ивритского слова «шэкэц»(שקץ) – мерзость, нечистое насекомое). – Примеч. ред.

2

Питер Маттиссен – американский писатель (1927–2014). – Примеч. ред.

3

В источниках обычно говорится о 999 девушках, но, сверив списки (их было два – транспортный и лагерной регистрации), я обнаружила, что девушек было 998, а цифра 999 появилась из-за канцелярской ошибки.

4

Яд Вашем – музей в Иерусалиме; ивритское слово «яд» означает здесь «место памяти». – Примеч. ред.

5

Учет смертей женщин велся в Аушвице не очень тщательно, к тому же часть документов была уничтожена, но нам сегодня известно, что из женщин, прибывших первым составом, более двухсот погибли в первые шесть месяцев. Более пятидесяти из них были еще подростками. (Источник: Яд Вашем и «Сохранившиеся документы о смертях в концлагере Аушвиц».)

6

Имеется в виду первый в рамках политики «окончательного решения еврейского вопроса» (Strzelecka).

7

Граница, проведенная в 60-е годы XVIII века английскими специалистами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном, специально приглашенными для разрешения территориального спора между Пенсильванией и Мэрилендом. Сложилось так, что линия Мэйсона-Диксона фактически стала границей между Севером и рабовладельческим Югом.

8

Воспаление дыхательных путей. – Примеч. ред.

9

Альбом со снимками, делавшимися в Аушвице неизвестным фотографом. Любопытна история альбома. Его случайно нашла бывшая узница, еврейская девочка по имени Лили Якоб. При эвакуации Аушвица перед приходом советских войск нацисты перевозили Лили вместе с другими узниками из лагеря в лагерь. Ее освободили, когда она была в лагере Дора. Там она заболела и, очнувшись в брошенной эсэсовцами казарме, обнаружила в буфете возле койки этот альбом. Среди фотографий она узнала себя и своих родных. В 1980 году она передала альбом в иерусалимский музей Холокоста Яд Вашем. Позднее он был выпущен в виде книги, а текст написал Петер Хеллман. – Примеч. пер.

10

Письма Анджея были утеряны во время войны, но Рена помнила их дословно наизусть, поскольку перечитывала по многу раз.

11

Село Тылич и словацкий город Бардеёв расположены у польско-словацкой границы.

12

«Закон о гражданине Рейха» и «Закон о защите германской крови и германской чести» – расистские (в первую очередь антиеврейские) законы, провозглашенные по инициативе Гитлера в 1935 году.

13

Дирндль – традиционное немецкое платье.

14

Деревня в Польше рядом с городом Грыбув.

15

(нем.) «Труд освобождает».

16

До 26 марта 1942 года в Аушвице содержались только мужчины – в основном поляки-неевреи, попавшие в лагерь за политические или религиозные убеждения, и русские военнопленные.

17

(нем.) Reichsdeutsche (дословно «немцы Рейха») – термин, применявшийся до 1945 года к немцам, жившим на территории Германской империи, в отличие от немцев, живших диаспорами за пределами империи, и от прочих категорий. С 1935 года, после принятия Нюрнбергских законов, стал синонимом «граждан Германии первого сорта».

18

«29 марта [1942] 999 немецким узницам, отнесенным к разряду асоциальных, криминальных или политических элементов, были присвоены номера 1–999, и их поместили в главную часть лагеря, отделенную стеной, вдоль блоков 1–10… 999 [998] евреек из словацкого Попрада [город рядом с Гуменне] тоже отправили в женскую секцию Аушвица. Это был состав, который сейчас историки называют «первым составом массовых перевозок», отправленным в лагерь» (Czech).

19

Точно неизвестно, в каком именно блоке умерла двадцатипятилетняя Иогана Грунвальдова, но именно она умерла первой. На следующий день, 28 марта 1942 года, умерла вторая девушка – Марта Корнова. Ей было 20 лет.

20

Красный цвет, согласно древним учениям, – показатель жизненной силы. Он означает, что вы готовы проявить силу духа. – Примеч. ред.

21

«28 марта [1942 года] …798 еврейским женщинам из Брюнна… присвоены номера 1999–2796» (Czech.) Это был второй массовый завоз евреев. Данка получила номер 2779.

22

Имеются в виду «рабочие команды», бригады, работающие под присмотром «старших».

23

2–3 апреля 1942 года. В первые дни еврейской Пасхи двумя составами из Словакии в лагерь доставлены 1962 женщины. Следующий состав прибыл еще через десять дней, и на этот раз среди привезенных оказались мужчины. Кроме этих поездов был только еще один – из Франции, с 1112 мужчинами, которым присвоили номера 27533–28644 (Czech).

24

Фелу Дрангер привезли 3 апреля 1942 года на восьмом составе и присвоили ей номер 6030. В том поезде ехали 543 мужчины и 457 женщин. К 15 августа 1942 года «[из мужчин] выжили только 41, то есть за 16 недель убили 502 мужчин»; данные о погибших женщинах за тот же период были либо уничтожены СС, либо документация велась небрежно (Czech).

25

Описывается, скорее всего, Юана Борман, имевшая прозвище «Дама с собаками». Ее перевели из Равенсбрюка в Аушвиц в марте 1942 года (Clark).

26

4 июля 1942 года: «Администрация лагеря впервые проводит селекцию среди присланных евреев». Селекция происходит при выгрузке состава на платформе, где «старикам, детям, матерям с детьми и беременным женщинам говорят, что их сейчас доставят в лагерь. Но на самом деле их везут в Биркенау, помещают там в бункер, а затем убивают в газовых камерах». Общее число присланных людей нигде не учитывалось, но известно, что 264 мужчины получили номера 44727–44990, а 108 женщин – 8389–8496 (Czech). Янку тоже привезли 4 июля или позднее. Ее номер неизвестен.

27

«17–18 июля [1942 года] …Гиммлер инспектирует лагерный комплекс Аушвиц, лично участвует в убийстве вновь прибывших евреев, посещает поверку в женском лагере, одобряет порку женщин. Также он приказывает Рудольфу Гёссу, коменданту Аушвица, ускорить строительство лагеря Биркенау» (Rittner and Rott). Капо, о которой идет речь, звали Луиза Маурер. Ее освободили лишь в 1943 году (Czech).

28

Аушвиц (Аушвиц-1) находился примерно в двух километрах от Аушвица-2, второе название которого Биркенау. Это две части единого лагерного комплекса, который сегодня известен как Аушвиц-Биркенау.

29

«Аушвиц-Биркенау 10 августа [1942 года]… Женский сектор Аушвица-1 переводится в сектор Б – Биркенау» (Rittner and Rott). «Биркенау – это болото, обнесенное проволочной оградой под напряжением. Там не было ни дорог, ни проходов между блоками… В период с марта по середину августа 1942 года… в Аушвиц свезли примерно 17 тысяч женщин – в основном евреек. Многие из них (около 5 тысяч) погибли еще до перевода женщин в Биркенау» (Strzelecka).

30

«Больше всего страданий выпало девушкам, поскольку в их части лагеря сантехника отсутствовала – несчастные были все во вшах… Самоубийства случались постоянно: чаще всего их совершали, бросаясь на внутреннюю проволочную ограду под напряжением. Девушек осталось лишь пять процентов от изначального числа» (Wyman).

31

Гитлеровский министр продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке называл польских евреев и русских «лишними ртами». Он был автором так называемого «Плана голода», идея которого состояла в том, что, поскольку продовольственное снабжение – один из определяющих факторов военной победы, то, следовательно, Вермахт не должен знать нужды в продовольствии – ценой голода на оккупированных территориях (Collingham).

32

«Как красноречиво показывает история немецкого нацизма, ‘логика’ расизма такова, что он в конечном счете подразумевает геноцид… Любой последовательный нацистский план был нацелен на уничтожение евреек – именно женщин, поскольку они могли обеспечить воспроизводство еврейского народа. Мы никогда не получим точной статистики по Холокосту, но существуют надежные свидетельства, что у евреек было гораздо меньше шансов пережить Холокост, чем у еврейских мужчин» (Rittner and Roth).

33

Голландских евреев начали привозить в середине июля 1942 г., незадолго до перевода женщин в Биркенау (Czech).

34

Йом-Кипур отмечался 21 сентября 1942 г., или 10 тишрея по еврейскому календарю.

35

Данные по первому составу, возможно, никогда не удастся корректно проанализировать, но, судя по всему, около 500 девушек ехали вместе с родными или двоюродными сестрами. Кроме того, сведения о датах смерти людей с первого состава неполны. Нам известно, что Ольга (17 лет) и Магда (18 лет) Хартмановы погибли где-то в первые месяцы. Мы приводим здесь их семейную фотографию, поскольку не исключено, что Рена вспоминает именно их.

36

«1 октября [1942 года] …Проводится селекция в секции B-Ia женского лагеря Биркенау. В тот же день отобрано и убито в газовых камерах 2000 узниц… 2 октября [1942 года] …Проводится селекция в женском лагере. 2012 узниц отобраны и убиты в газовых камерах… 3 октября [1942 года] …На очередной селекции в Биркенау 1800 узниц отобраны и убиты в газовых камерах» (Czech). Это первое упоминание о селекции не через медпункт и не на выгрузке из состава.

37

Музельман – так на лагерном сленге называли человека, который не только истощен голодом, но и утратил волю к жизни: «живой скелет», доходяга.

38

Когда бывшую надзирательницу из Равенсбрюка Марию Мандель 8 октября 1942 года назначили в руководство Биркенау, она организовала там женский оркестр (Rittner and Roth). Ее сестра Элизабет Хассе тоже служила в лагере.

39

Гизела Шютцер умерла 23 октября 1942 года. (Источник: Музей Аушвиц, Цифровое хранилище архивов узников, составленное по частично сохранившимся книгам регистрации умерших (1941–1943 годов).

40

«Канадой» называли место, где хранились вещи, изъятые у заключенных и приговоренных к смерти. Вероятно, Канада как страна служила символом изобильного и мирного места. Лагерная «Канада» поначалу занимала пять бараков, но позднее это число выросло до 30 (Rittner and Roth).

41

Первый снег выпал в начале ноября. Средняя температура в ноябре и декабре 1942 года составляла 4,1°C.

42

«31 мая [1943 года] …30 мужчинам присвоены номера 123205–123234, а 18 женщинам – номера 45681–45698… Число содержащихся в женской части Биркенау – 20 542» (Czech). По подсчетам автора, если в лагере было 20 000 женщин, а селекция длилась пятнадцать часов, то, следовательно, просматривали 1333,3 женщин в час, или 22,2 женщины в минуту.

43

Дата смерти Аделы неизвестна, но 5 декабря 1942 года, в день Святого Николая, «эсэсовцы провели крупномасштабную селекцию, которая длилась целый день». После нее в газовые камеры отправили около 2 тысяч молодых, здоровых трудоспособных женщин» (Czech).

44

«30 января [1943 года] …в газовых камерах убито 518 детей… [На следующий день] 31 января… в газовых камерах убито 457 детей» (Czech).

45

«30 апреля [1943 года] …242 узницы выделены для экспериментов… на опытной станции профессора [Карла] Клауберга в блоке 10 главного лагерного комплекса» (Данута Чех. «Хроники Освенцима»). «К тому времени, когда в мае 1943 года прибыл [доктор Йозеф] Менгеле, в Аушвице содержалось около 140 тысяч узников, а сам лагерь разросся до нескольких миль во всех направлениях» (Posner and Ware).

46

«3 июня [1943 года] …302 узницы, заболевшие малярией, переведены в Люблин (Майданек)» (Czech).

47

«В конце июля 1943 года поток эшелонов внезапно прекратился, наступила передышка. Крематории тщательно вычистили, установки отремонтировали для дальнейшего использования. 3 августа машина убийств заработала вновь» (Wyman). Весьма вероятно, старших женщин привезли в Биркенау именно в тот период. Погодные сводки подтверждают, что жара в то время поднималась до 30 градусов и выше.

48

Сторожевому посту. – Примеч. ред.

49

Навозной мухой. – Примеч. ред.

50

В период между 1 и 30 декабря 1943 года в Аушвице II числилось 29 513 женщин; судя по данным о регистрации смертей, 8931 женщина умерла; из них 4147 были отправлены в газовую камеру (Czech).

51

«1 января [1944 года] …Новым узникам присвоены номера 171353–171430, а узницам – 73983–74039» (Czetch). «Из 28 тысяч узников, доставленных в лагерь в 1942 году, к концу года остались в живых лишь 5400. В 1943 году в Биркенау погибло около 28 тысяч женщин» (Strzelecka).

52

Альфред Ветцлер и Рудольф Врба, которым в апреле 1944 года удалось бежать из Освенцима, в своем докладе отметили: «Еврейских девушек, депортированных из Словакии в марте и апреле 1942 года, изначально было 7 тысяч… Сейчас их осталось лишь 400, и большая часть из них оказалась на тех или иных канцелярских должностях в женском лагере. Около ста девушек работают в здании штаба в Аушвице, где они ведут всю бумажную работу, связанную с обоими лагерями. Благодаря владению языками их также используют в качестве переводчиц. Остальные трудятся на главной кухне или в прачечной» (Wyman).

53

«24 июня [1944 года] Мала Циметбаум (№ 19880) сбегает из Аушвица-2 вместе с польским политзаключенным Эдвардом Галинским (№ 531), который был в числе поляков, доставленных в лагерь первым составом 14 июня 1940 года. [В тот же день] шестерым узникам… присвоены номера 189229–189234, а двум узницам – номера 82064 и 82065» (Czech).

54

Малу и Эдварда схватили 6 июля 1944 года (Czech).

55

Члены штурмовых отрядов (СА). Хотя они не играли непосредственной роли в боевых или карательных операциях, из них формировались части СС, занимавшиеся охраной концлагерей.

56

Было решено казнить Малу Циметбаум и Эдварда Галинского по отдельности одновременно в мужском и женском лагерях. Казнь назначили на 15 сентября 1944 года (Czech).

57

«Стрихнин одно время использовался как тонизирующее и стимулятор центральной нервной системы, но из-за высокой токсичности (для крыс смертельная доза 5 мг/кг) и благодаря появлению более эффективных средств в медицине его более не применяют» (Bartlett).

58

Зондеркоманды Аушвица формировались из узников лагеря для сопровождения заключенных в газовую камеру и уничтожения трупов. Им приходилось выполнять эти функции, не имея иного выбора. Многие не выдерживали и кончали жизнь самоубийством. Создание зондеркоманд было обусловлено тем, что охранники из СС сами не справлялись с подобной психологической нагрузкой.

59

«7 октября 1944 года еврейская зондеркоманда подняла мятеж, имея в распоряжении взрывчатку, тайком пронесенную заключенными женщинами. Они собирались уничтожить все крематории, но немцам удалось нарушить этот план. Мятеж подавили, но бунтовщики успели взорвать крематорий № 4» (Rittner and Roth).

60

«6 января 1945 года… Вечером в два приема казнят четырех еврейских узниц: Эллу Гартнер, Розу Роботу, Регину Сафир и Эстеру Вайсблум… Обоснование приговора зачитывает начальник лагерной охраны Хёсслер; он говорит, что всех предателей ждет та же участь» (Czech).

61

В ноябре и декабре 1944 года были созданы специальные подрывные команды для демонтажа некоторых крематориев. «Среди узников больше не проводились селекции. Заключенные умирали «естественной смертью» от истощения, каторжного труда и немыслимых условий жизни, от отсутствия гигиены и антисанитарии». В лагерных документах указано, что 312 женщин, умерших насильственной смертью, скончались от «особого обращения».

62

На последней поверке, проведенной 17 января 1945 года, насчитали 31 894 узников, в том числе 16 577 женщин (Rittner and Roth). «Последний номер, присвоенный в Аушвице узнику- [мужчине],– 202 499». Насколько можно судить, последний номер, присвоенный узнице, – 89 325 (Czech). Такая разница показывает, какое огромное число женщин подвергалось селекции и уничтожению непосредственно по прибытии в Аушвиц.

63

Жители польских деревень вдоль дорог, по которым шла эвакуация, собрали и захоронили тела свыше тысячи узников и узниц в двадцати девяти братских могилах (Czech).

64

21 января 1945 года в город Водзислав-Силезский начинают прибывать колонны узниц, которым пришлось прошагать 31 милю [почти 50 километров] в метель. Нам неизвестно, в какой именно колонне шли Рена и Данка, но их дорога заняла около четырех-пяти дней. Первая колонна пришла 21 января – «полуживые, без сознания, в лихорадке женщины», которых погрузили в «открытые товарные вагоны» (Czech).

65

До Равенсбрюка 677 километров, но, похоже, поездка заняла два дня. «Почти половина узников умирают по пути из-за голода, изнеможения от долгих переходов, обморожений» (Czech). Первую колонну женщин доставили в Равенсбрюк 23 января 1945 года, остальные продолжали прибывать до 27 января и даже еще позже – вплоть до 2 февраля, – некоторым из них пришлось добираться пешком и пройти 185 миль [300 километров] (Czech).

66

27 января 1945 года: примерно в 9 утра Аушвиц освобожден русскими. «Солдаты обнаружили около 7 тысяч больных, истощенных людей, из которых 4 тысячи – женщины» (Rittner and Roth).

67

Нойштадт-Глеве расположен примерно в 132 километрах к северо-западу от Равенсбрюка. Райзл Табакман Кибель в своих свидетельствах для Яд Вашем вспоминала: «Даже сегодня я не могу представить, что это была за сила, которая позволила мне вынести «Марш смерти», кое-как добраться до Равенсбрюка, а оттуда, после недели или двух отдыха, – до Нойштадта» (Gilbert). Сохранилось очень мало сведений о равенсбрюкских подлагерях. «Чтобы скрыть улики, нацисты, отступая, уничтожили все документы о Нойштадте-Глеве» (Saidel).

68

(нем.) – букв. «трупная бригада». Так в концлагерях назывались подразделения, которые занимались мертвыми телами.

69

Czech, Danuta.

70

Там же.

71

Там же.

72

Там же.

73

Там же.

74

Strzelecka, Irena.

75

Clark, Richard.

76

Gutman, Yisrael.

77

Rittner, Carol, and John K. Roth.

Content

Рена Гелиссен, Хэзер Макадэм
Клятва. История сестер, выживших в Освенциме

Проза истории

Предисловие

Пролог

Рена

Тылич

Словакия

Аушвиц

Биркенау (Аушвиц-2)

Штаб СС

Нойштадт-Глеве

Эпилог

Библиография

Примечания