Лукас Элизабет

Франкл и Бог. Откровения психотерапевта о религии и Боге

Элизабет Лукас

Франкл и Бог. Откровения психотерапевта о религии и Боге

…хороший человек хорош не ради чистой совести, а ради дела – хорошего дела! – или ради другого человека, или же чтобы угодить Богу.

Виктор Эмиль Франкл

© ООО ТД «Никея», 2020

© Verlag Neue Stadt GmbH, München, 2019

© Виноградова М.И., перевод, 2020Предисловие. Кем был Виктор Франкл?

Жизнь Виктора Франкла не опишешь в двух словах. Вот несколько важных характеристик:

• Франкл был врачом, специалистом в области неврологии и психиатрии, а также философом, психологом, психотерапевтом;

• Франкл был дважды доктором наук, обладателем 29 почетных докторских степеней и бесчисленных наград, полученных от различных научных организаций;

• Франкл был экстраординарным профессором Венского университета и приглашенным лектором 230 университетов во всех уголках мира;

• Франкл был автором примерно 30 научных трудов и нескольких сотен статей, переведенных более чем на 40 языков;

• Франкл был основателем нового направления в психотерапии, получившего название «логотерапия и экзистенциальный анализ»;

• Франкл был всемирно известным автором – свидетелем событий XX века;

• Франкл был уцелевшим узником четырех концентрационных лагерей времен Второй мировой войны, в которой он потерял всех своих близких, кроме одной из сестер;

• Франкл был высокообразованным, критически мыслящим ученым-новатором, подвергавшим общепринятые научные мнения строгой проверке;

• Франкл был выходцем из еврейской семьи и глубоко верующим человеком.

Если принять во внимание даты его жизни, глубочайшее знание людей, пережитый ад Холокоста и критический склад ума, то вопрос о его религиозном мировоззрении приобретает захватывающую остроту. В какого Бога он верил?

Я познакомилась с Виктором Франклом в 1968 году в Венском университете и до самой его смерти поддерживала с ним и его женой Элли тесные отношения. Полвека интенсивного изучения его трудов дают мне смелость откликнуться на многочисленные просьбы и попытаться исследовать в этой книге вопрос о религиозных убеждениях Франкла. Чтобы не отступить от истины, я буду исходить из его текстов.

Когда в приватных разговорах речь заходила о вере, Франкл проявлял чрезвычайную сдержанность. Он любил повторять, что три вещи должны всегда оставаться под покровом стыда и не выставляться на всеобщее обозрение:

любовь, молитва и смерть. Религиозность каждого человека он рассматривал как заслуживающую уважительного отношения личную сферу. Но в научных трудах Франкл открыто высказывал свои взгляды и даже написал книгу о «бессознательном Боге».

Из оставленного им литературного наследия я постаралась отобрать достойные внимания цитаты, посвященные вопросам веры, снабдив их комментариями и рассуждениями, близкими сегодняшнему читателю. Я надеюсь, кому-то они помогут внутренне сориентироваться в нашем взбаламученном мире, где исчезают традиции, пустеют церкви, смешиваются культуры и сталкиваются различные политические течения, а экономическая выгода предстает единственным верным критерием деятельности. Возможно, эти мысли послужат читателям стимулом к обретению метафизической опоры такой же прочности, какой она была у самого Франкла, и благодаря которой он сумел стойко перенести все мучения. Возможно, XXI столетие станет веком, в котором обладание такой опорой будет считаться подлинным благом.

Элизабет Лукас, декабрь 2018 годаБояться Бога?

Всвоем бестселлере «Сказать жизни „да“» Франкл описал весь ужас, пережитый им в немецких концлагерях 1940-х годов, с точки зрения психолога. Книга разошлась миллионными тиражами. Франкл посвятил ее своей горячо любимой матери, погибшей в газовой камере. В последних главах этого потрясающего документа эпохи Франкл рассказал, как тяжело было узникам, освобожденным в конце войны, после долгих страданий заново привыкать к нормальной жизни. Однако он не сомневался, что когда-нибудь эти люди окончательно «очнутся» и годы, проведенные в плену, покажутся им кошмарным сном. Книга завершается такими словами:

И главным достижением человека, нашедшего дорогу домой, становится то несравненное чувство, что теперь он уже может не бояться ничего на свете – кроме своего Бога[1].

Франкл считал, что Бога нужно бояться? Нет, в книге есть несколько моментов, из которых очевидно следующее: ничто человеческое уже не испугает того, кто заглянул в глубочайшую бездну человеческой мерзости.

Однако достигнутый суверенитет и пребывание по ту сторону страха могут оказаться опасными. Уберечь же от этой опасности способно только одно – безусловное почитание Бога. Не страх – почитание. И, по словам Франкла, за все годы лагерей и годы после войны это почитание в нем не уменьшилось ни на йоту, не понесло ни малейшего ущерба. Напротив: оно осталось и укрепилось – и превратилось в силу, определяющую его жизнь и его дело.Психотерапия и теология

Франклу выпала возможность следить за развитием психотерапии как самостоятельной научной дисциплины с момента ее зарождения. Он был хорошо знаком с первопроходцами – Зигмундом Фрейдом и Альфредом Адлером и в течение всего XX века подробно занимался новыми течениями, возникающими в аналитической терапии, – такими, как поведенческая психотерапия, гуманистическая психология, суггестивная терапия, разговорная психотерапия и другие. Поэтому так весомо его утверждение:

Ни один человек, если он честен и воспринимает психотерапию всерьез, не может пройти мимо ее сопоставления с теологией.

Почему это так? Уже само понятие души (по-гречески psyche) является достаточным обоснованием – оно входит составной частью в слово «психотерапия». И в теологии центральную роль играет то же понятие души. Правда, психологи и теологи вкладывают в него разное содержание. Но в данном случае несовпадение определений и интерпретаций – лишь дополнительный повод к продолжению диалога. Обе стороны сходятся на том, что душа может страдать, ошибаться и сбиваться с дороги, что она нуждается в утешении и помощи. А поскольку утешение и помощь очень важны и для теологии, и для психотерапии, то самое разумное – несмотря на расхождение во взглядах и непохожие методы – сохранять доброжелательность по отношению друг к другу и не усугублять существующие противоречия взаимным недоверием и предубеждениями.

В отношении идеологии психотерапия нейтральна, так как ее методы и аргументация должны быть в равной степени приемлемы и прозрачны для любого человека, ищущего совета, для любого пациента, независимо от его религиозных и политических взглядов. Психотерапевтическая помощь должна оказываться «невзирая на лица», и Франкл убедительно подтвердил это, когда после окончания Второй мировой войны возобновил свою врачебную деятельность – он никогда не интересовался возможным участием пациента в травле евреев или приверженностью шовинистической идее о превосходстве арийской расы.

Психотерапия для Франкла в первую очередь должна была быть ориентирована на смысл, и направление, которое он разработал, так и называлось – логотерапия («логос» – смысл). И здесь вырисовывается еще одно пересечение логотерапии с теологией. Их связывает не только человеческая душа. Понятие смысла – мостик более или менее прочный, в зависимости от того, насколько широко или насколько узко толкуется это понятие. В повседневной практике задача логотерапии – помочь пациенту найти и реализовать маленький «смысл момента», смысл происходящего с ним здесь и сейчас. В теологии Логос – это то, что было в начале и будет в конце.

И радикально настроенные ученые-естественники, и не менее радикально настроенные ученые-богословы претендовали на полное и окончательное объяснение чуда под названием «душа». Сила Франкла была в том, что он, отдавая предпочтение точности эмпирических данных, всегда допускал возможность чуда.

Позиция Homo religiosus

На прием к психотерапевту приходят пациенты с самыми разными жалобами, тревогами и проблемами. Среди них бывают и тяжелобольные люди с неутешительными диагнозами. Но часто за помощью обращаются те, у кого, как кажется, все относительно неплохо и для жалоб нет причин. Но люди все-таки жалуются.

По данным американских исследователей, сегодня каждый пятый страдает от ощущения бессмысленности жизни, пресыщенности, экзистенциальной пустоты и бесперспективности. Исходя из собственного врачебного опыта, я бы оценила это количество еще выше.

Чем тут можно помочь? Ведь смысл не назначишь, как препарат, не выпишешь на него рецепт. Но психотерапевт-консультант может подвести человека к переживанию ответственности за выполнение стоящей перед ним задачи.

Чем лучше человек поймет, что жизнь, по сути, представляет собой непрерывный ряд задач, тем осмысленнее она ему покажется.

Могу только подтвердить справедливость этой мысли, занимающей центральное место в работах Франкла. Когда для человека находится дело, в точности, как по мерке, соответствующее его способностям и приносящее пользу обществу, в его жизни вновь водворяется радость.

Но ориентировка пациента на выполнение задачи – это не просто «антикризисное мероприятие». Это подталкивание к ответу на вопрос: «Зачем жить?» – вопрос, который рано или поздно задает себе каждый человек и ответ на который он должен найти сам, без всяких указаний со стороны. Некоторые люди, и Франкл был в их числе, подразумевают в своем ответе присутствие некоего «заказчика», который находится над этой реальностью. И в этом, видимо, и есть отличительная черта Homo religiosus. Существует ли моральный инстинкт?

Тот факт, что человек не только должен, но и хочет выполнять осмысленные задачи, что он счастлив, когда в полную силу занимается любимым и нужным делом, заставил аналитиков задуматься о существовании особого инстинкта, побуждающего к поиску смысла и соблюдению нравственных норм. Инстинкта, который можно поставить в один ряд с половым влечением. Конечно, он не так ярко выражен и проявляется у представителей человеческого вида далеко не с одинаковой интенсивностью, но его мотивационная сила несомненна. Однако Франкл решительно выступал против таких взглядов. Ведь если принять их за истину, получится, что человек выполняет осмысленную работу только для того, чтобы удовлетворить свое первичное влечение к полезному труду, а до самой работы ему нет никакого дела. Человек помогает ближнему не ради самого ближнего, воспитывает детей не ради самих детей, исполняет на сцене музыкальное произведение не ради самой музыки… В итоге все разворачивается в прямо противоположную сторону – к собственному «Я». Все превращается в средство для достижения удовольствия путем удовлетворения влечения. И даже нравственные поступки совершаются с расчетом на собственный душевный комфорт. Однако

человек хорош не ради чистой совести, а ради дела – хорошего дела! – или ради другого человека, или же чтобы угодить Богу.

Это значит, что чем искреннее желание человека последовать голосу совести и сделать что-то хорошее и чем меньше он при этом думает о себе и о возможности выгоды для себя, тем лучше удается ему выполнить свое намерение и – как это ни парадоксально! – тем полнее в результате его удовлетворенность собой. Удовлетворенность, к которой он вовсе не стремился, становится для него неожиданным подарком. Концепция «сверхсмысла»

Протестантскому теологу Паулю Тиллиху принадлежит мысль: «Быть религиозным – значит со всей страстью задавать вопрос о смысле». Иммануил Кант отмечал, что мы не задавали бы вопрос о смысле, если бы в глубине души не предугадывали его существование. Альберт Эйнштейн говорил, что любой человек, нашедший ответ на вопрос о смысле, религиозен. Людвиг Витгенштейн выразился коротко и ясно: «Верить в Бога – значит понимать, что жизнь имеет смысл».

Как психиатр и психолог, специализировавшийся на вопросе о смысле, Франкл развивал эти взгляды. Он писал, что универсальная вера в смысл, которая существовала еще до появления всех расхождений – в языческих религиях, религиях откровения и даже во враждебных религии мировоззрениях, – идентична вере в Бога. Поэтому для его логотерапии важна не только свойственная человеку воля к смыслу,

но и воля к конечному смыслу, к «сверхсмыслу», как я это называю. Религиозная вера является по существу верой в «сверхсмысл», упованием на «сверхсмысл».

Заметьте: «сверхсмысл» и «сверхчувственное» – не одно и то же, как не раз подчеркивал и сам Франкл. Приставка «сверх» означает лишь то, что речь идет о смысле, выходящем далеко за пределы человеческого понимания. Способность к предвидению

Каждому из нас знакомы неприятные сюрпризы, когда результат наших усилий вдруг оказывается неожиданно плохим, хотя мы хотели только хорошего. Чтобы заранее представить себе, к чему в конце концов приведут наши действия, нам не хватает чего-то похожего на дар ясновидения. Когда результат уже налицо, нам нетрудно припомнить подробности и проследить, каким путем он сформировался. Но при попытке предварительного прогнозирования мы часто блуждаем в потемках. Даже очень внимательно прислушиваясь к голосу совести, мы можем быть уверены в правильности принимаемого решения лишь наполовину. Мы способны лишь угадывать, какую задачу в данный момент ставит перед нами Логос. Как говорил Франкл на одной из встреч со студентами,

наш удел – делать выбор – не имея полной уверенности, но от чистого сердца.

Однако способность к предвидению есть у человеческой совести. В сложных и противоречивых ситуациях это наш самый надежный критерий. Ведь общепринятые правила часто дают осечку в тех спорных случаях, которые не укладываются в готовые схемы. А долгие раздумья скорее лишь обостряют нашу неуверенность в себе и совсем не гарантируют желаемого прозрения. Но совесть с ее «тянущейся вверх пуповиной» может подчас уловить какую-нибудь мини-подсказку, какой-нибудь знак, помогающий выйти из тяжелого положения.

Ни знание, ни интеллект не могут этого сделать – только интуиция, только совесть с ее способностью предвидеть.

Однако для того, чтобы интуиция, подобно музе, «поцеловала» нас, мы должны выполнить одно непременное условие —

окружить себя тишиной, побыть в тишине. Тишина делает нас прозорливыми.

Она не только порождает в наших головах целый фонтан идей – она смывает и уносит прочь все наши сомнения и колебания.

Умная собака Джеймса Крамбо

Джеймс Крамбо был американским логотерапевтом и близким другом Франкла. Как-то Крамбо рассказал Франклу интересную историю о соседской собаке. Однажды в его доме покрасили дверной порог, и, пока краска сохла, всем жильцам, естественно, необходимо было через этот порог аккуратно переступать. И вот когда Джеймс вернулся с прогулки, к нему, радостно виляя хвостом, бросилась соседская собака. Крамбо должен был во что бы то ни стало предотвратить грозящую псу опасность влипнуть в ядовитую краску. Ведь в результате собака, чувствуя жгучую боль, непременно стала бы вылизывать лапы и могла бы отравиться. Поэтому Крамбо грубо и жестко прогнал ее.

Как он мог объяснить собаке то, что лежит по ту сторону ее собачьего мира? Как может Бог объяснить человеку то, что лежит по ту сторону его человеческого мира?

Видите, даже очень умная собака была не способна понять намерений Крамбо. Все необъяснимое, непрозрачное часто порождает недоразумения. Мой многолетний опыт работы в качестве консультанта по вопросам брака и семьи позволяет мне с полной ответственностью утверждать, что 90 % всех семейных конфликтов происходят вследствие явных недоразумений. А ведь эти недоразумения возникают на уровне общения человека с человеком, то есть там, где для взаимного понимания есть все условия! Где один может проникнуться чувствами другого, осознать его намерения. Стоит ли после этого рассуждать о недоразумениях, вкрадывающихся в отношения человека с Богом!

Когда я показываю собаке на что-то пальцем, она смотрит не туда, куда направлен палец, а на сам палец. Если собака злая, она может и цапнуть за палец.

Собака не понимает смысла этого знака. Так и человек может неверно истолковывать знаки из высшего мира – и нередко он спорит с судьбой и «цапает ее за палец»…

Кстати, уже знакомого нам Крамбо разбирало любопытство, как при следующей встрече поведет себя собака, с которой он так не по-дружески обошелся. Будет ли она «дуться» на него? Но когда они снова увиделись, собака по-прежнему приветливо завиляла хвостом. Она не лишила Крамбо своей симпатии и доверия, не сердилась на него за то, что с ней, непонятно почему, поступили так бессердечно. Иногда нам стоит поучиться чему-то и у собак… Об одной записке и о смысле

Противники Франкла не раз критиковали его убежденность в исключительной важности смысла. Их довод: у каждого человека свои субъективные взгляды на то, что считать хорошим и правильным, не говоря уже о неизгладимой печати, которую накладывают родительское воспитание и культура. Один видит смысл в том, чтобы купить в рассрочку дорогой автомобиль и обеспечить себе постоянную свободу передвижения. Для другого гораздо больше смысла имеет езда на велосипеде, так как велосипед не загрязняет воздух выхлопными газами. Существует ли здесь объективный критерий?

Для Франкла эти доводы звучали неубедительно. Ведь в зависимости от жизненных условий и сложившихся обстоятельств, в которых находится конкретный человек, более целесообразным и разумным может оказаться и то, и другое – и езда на автомобиле, и езда на велосипеде. Но лишь одно из двух будет соответствовать требованию момента.

Когда однажды в американской аудитории разгорелась дискуссия на эту тему, Франкл парировал возражения с помощью простого примера. Одну из поданных записок ведущий отложил в сторону, так как посчитал ее содержание совершенной ерундой – кто-то спрашивал, какое место в логотерапии отводится числу 600. Франкл внимательно прочитал записку и увидел, что 600 – это на самом деле выведенное несколько неровным почерком английское слово GOD (Бог). Вопрос сразу перестал быть «нонсенсом».

Я хотел бы особо подчеркнуть тот факт, что два этих прочтения были не равнозначны, более того – лишь одно из них было правильно и востребовано: человек, задавший вопрос, подразумевал только и исключительно Бога.

Так и в каждый момент нашей жизни тоже всегда подразумевается только один, не заменяемый никаким другим смысл. Притча о Самуиле и Илии

Задержимся на минуту в аудитории, где проходила дискуссия, и подумаем вот о чем. Если человек, которому адресована записка, поймет вопрос неправильно, то и ответ он даст неверный. То же самое можно сказать и о призывах к реализации смысла, исходящих от нашей совести. Призывы, которые не были услышаны, останутся безрезультатными. Неверно истолкованные призывы приведут к ошибочным реакциям. Это должно послужить еще одним доводом против непрерывного потока визуальных и акустических впечатлений в повседневной жизни и в пользу большей внутренней собранности. Но, как я уже упоминала, преодолеть нашу обычную рассеянность помогает регулярное погружение в тишину.

В наше бурное время люди едва ли склонны к этому. Однако перегрузка сенсорных каналов даром не проходит, и ее последствия не ограничиваются лишь тяжелым стрессом. Тот, кто не обращает внимания на время и не прислушивается к сигналам, идущим из глубины души, ставит под угрозу свое психологическое благополучие.

Можно было бы предположить, что призыв к реализации смысла сегодня попросту заглушается трезвоном мобильных телефонов, и отнести это к специфическим дефектам нашего общества, но в действительности человечеству давно знакомо такое явление. В качестве доказательства можно привести одно место из Первой книги Царств, где рассказывается, как однажды ночью пророк Самуил и первосвященник Илий спали в храме. Вдруг какой-то голос громко произнес имя Самуила. Он подумал, что Илий зовет его, но тот опроверг это. Вся сцена повторилась несколько раз…

Значит, даже пророк, будучи еще отроком, не понял, что это был за Зов.

Стоит ли после этого удивляться, когда простой человек не понимает, что голос, тихо шепчущий в нем, – это голос его «органа смысла», то есть его совести, и когда он не осознает того, что ему говорится.

О знаках свыше

В воспоминаниях Франкла есть один небольшой эпизод – рассказ о событии, которое имело огромное значение для всей его последующей жизни. Он тогда вдруг разом очутился в роли Самуила и напрягал все силы, чтобы услышать «призыв» и правильно понять его. Ситуация была крайне затруднительной. Что же произошло?

Когда при Гитлере начался разгул антисемитизма, Франкл подал заявление о выдаче визы на выезд в США. Ожидание тянулось целый год, и наконец визу ему дали. Но вместо того чтобы радоваться, он всерьез задумался. Как ведущий врач Венской клиники Ротшильда, он еще надеялся спасти своих пожилых родителей от депортации в лагерь. Уехав из Германии, он оставил бы их на произвол судьбы. Но разве разумно было не воспользоваться долгожданной визой? Разве не чувствовал он долга перед своим «духовным чадом» – своим учением, которому нужно было прокладывать дорогу? Разве для этого ему не нужна была свобода?

В нерешительности я вышел из дома… бродил по улицам и думал: «Это ли не типичная ситуация, когда так необходим какой-нибудь знак свыше?» Когда я вернулся домой, мне в глаза бросился лежавший на столе маленький кусочек мрамора.

Отец Франкла принес этот осколок с развалин синагоги. По одной лишь поместившейся на нем букве древнееврейского алфавита Франкл определил, что кусочек откололся от скрижалей с заповедями – и как раз от того места, где была высечена пятая заповедь: «Чти отца и мать свою…» Что произошло с Франклом в дальнейшем, теперь известно всем. Отказавшись уехать из Германии, он не смог уберечь родителей от гибели и сам едва избежал смерти. Однако до конца своих дней он был твердо уверен, что «знак» подсказал ему мудрое решение. Он никогда не смог бы выстроить свое учение так убедительно и ярко, если бы уехал в Америку, зная, что позади осталась могила родителей. Где чудо вьет себе гнездо

Вероятно, далеко не каждый на месте Франкла возвел бы маленький кусочек мрамора в ранг Божественного указания. Если человек в каждом случайном стечении обстоятельств будет стараться угадать высший замысел и руководство к действию, это может выродиться в серьезную психическую проблему. Слишком легковерные люди быстро запутаются в сплетении эзотерических гипотез, лишенных всякого основания и направляющих прямиком на ложный путь.

Франкл был в этом отношении крайне осторожен. Понятно, что осколок мрамора – это всего лишь кусок камня. Однако в высшей степени примечательно, что именно он бросился ему в глаза в минуту сомнений и нерешительности. Велика ли была вероятность, что Франкл именно в день получения желанной визы каким-то непонятным образом споткнется о пятую заповедь? Вероятность была практически нулевой, не так ли?

Случай – то место, где чудо вьет себе гнездо – или лучше сказать, может свить, так как всегда существует лишь возможность события.

Мы, люди, не можем уверенно диагностировать, случайность это или нечто большее. Когда мы надеемся на чудо, мы обычно думаем о сверхъестественном, но подлинные чудеса не отменяют законов природы. Они не нарушают причинной обусловленности бытия, скорее они используют ее, используют случай. И происходят они чаще всего втайне. Лишь изредка в наших душах проскальзывает смутное ощущение чуда…

В любом случае только естественное бытие может стать носителем сверхъестественного смысла.

Что могло бы произойти, если бы родители были Франклу не так дороги? Или если бы он был с ними в плохих отношениях? В этом случае бегство в Америку означало бы исполнение сразу двух его желаний: избежать нацистского террора и избавиться от семейных неурядиц. Что мог бы этому противопоставить маленький осколок? Мог ли он вообще учесть все обстоятельства?

Не вытекает ли отсюда, что для чуда должна существовать дополнительная предпосылка, а именно – любовь? Другими словами: не значит ли это, что у любящих ощущение чего-то чудесного появляется чаще, чем у не-любящих? Франкл писал:

Вероятно, по аналогии уместно будет вспомнить, что однажды сказал о человеке великий врач Парацельс: «Не познавший Бога слишком мало любит Его». Вероятно, здесь и нужна та внутренняя восприимчивость.

Да, нужна! «Восприимчивость» – ключевое слово, когда речь идет о нашей глубокой привязанности – к живому существу, к другому человеку, ко всему, что для нас свято. В результате бесчисленных бесед с пациентами я убедилась, как много зависит от того, восприимчив человек к жизненным ценностям или нет. Если не- или мало- восприимчив, то ценностей для него как бы вовсе не существует. И этот вакуум становится причиной перебоев в работе его жизненного двигателя. Влюбленность, возможно, и слепа, но

любовь не слепа, она зряча, мало того – ясновидяща.

Любовь способна познавать. Ведь она видит внутренние ценности своего объекта. А восприятие ценностей наполняет нас счастьем и делает способными предчувствовать чудесное и помогать ему осуществиться. Жизненный двигатель работает. И пусть для этого порой необходимы болезненные жертвы и ограничения – жизненный двигатель работает… Можно ли не верить в «Ты» другого?

На свете много такого, чего мы не видим, но оно тем не менее существует. Взять хотя бы «Ты» другого человека. «Ты» – это духовная составляющая, помещенная в психофизическую телесность.

К примеру, когда мы рады встрече с другом, с которым привыкли делиться своими мыслями, мы, скорее всего, будем смотреть ему в глаза, но можем глядеть и на кончик носа, скользить взглядом по бороде или по прическе. Мы произносим: «Как я рад тебя видеть!» Но мы говорим это не глазам, не кончику носа или поросли на щеках. И наша радость относится не к глазам, кончику носа или бороде. Мы обращаемся к невидимому «Ты» дорогого нам человека. И радуемся встрече с этим «Ты».

В произнесении слов участвуют наши губы, язык, голосовые связки. Однако опять же не рот, не язык и не голосовые связки здороваются с другом. Наше невидимое «Я» приветствует невидимое «Ты» другого. В обычной повседневности это кажется нам само собой разумеющимся. И все же стоит особо отметить, что мы верим в существование «Я» и «Ты» по ту сторону всякой материализации – и верим в это всю жизнь.

Можно сказать, что Бог – личный Бог религиозного человека, на которого направлено его сознание, – это, по сути, не что иное, как извечное «Ты».

Так отчего же мы удивляемся, что это извечное «Ты» остается для нас невидимым?

Многие тысячелетия люди стремились воплотить его в зримый образ. Но разве не приносит огромного утешения возможность в любой момент обратиться к этому невидимому извечному «Ты», поверить Ему все свои тревоги и наполниться радостью от свидания с Ним – свидания, для которого глаза и седая стариковская борода совсем не нужны.

С кем мы беседуем, когда остаемся одни?

А если свидание с «Ты» омрачается недоверием? Если контакт с изначальным «Ты» гибнет в скепсисе и сомнениях? Франкл сформулировал такое определение Бога (причем сделал это в юном возрасте – ему было всего 15 лет!), которое мог бы принять любой человек. Вот это определение:

Бог – наш собеседник в те сокровенные минуты, когда мы остаемся наедине с собой.

При таком определении уже не имеет значения, какую позицию – теистическую или атеистическую – занимает человек. Агностик убежден, что общается с самим собой. Его ничто не смущает, когда он сам себе излагает свои мысли и заботы и сам с собой ищет утешения и успокоения. Возможно, где-то на заднем плане диалога и проблескивает некое «Ты», возможно, человек даже чувствует это, но – оставляет без внимания. Верующий гораздо отчетливее ощущает, что в своем полном уединении он не один. И никогда не оставался один. И никогда не будет один. Но и верующий подчас теряет это ощущение, испытывает мучительные сомнения. Тогда ему приходится советоваться с самим собой, и это тоже может оказаться чрезвычайно полезным. Для Франкла было неважно, действительно ли абсолютное одиночество абсолютно или только кажется таковым. Зачем об этом спорить?

Он с улыбкой замечал, что Бог, конечно же, не обидится, если кто-нибудь перепутает его с собственным «Я». Образ, который видит любящий

Гимн любви, который проходит через многие работы Франкла, производит сильное впечатление. Но не устарел ли он сегодня?

Может быть, кто-то скажет, что это только идеал, но однозначно это тот идеал, к которому стоит стремиться. Ведь реальная любовь к другому человеку направлена не на то, что этот человек имеет – веселый характер, тугой кошелек или престижную работу. Все это «имущество» недолговечно и легко может быть утрачено. Любовь всегда подразумевает самого человека – то, чем он является по своей сути и что отличает его от любого другого: его бытие и его неповторимую внутреннюю природу.

Когда человека любят вот так, безоговорочно, без расчета на возможную выгоду и без упора на его внешние привлекательные черты, это стимулирует раскрытие его талантов и внутренних ресурсов.

Потому что тот, кого любят, всегда стремится стать достойным того, кто его любит, стараясь все больше и больше соответствовать его представлениям о себе, и тем самым становится все более и более похожим на тот образ, каким его замышлял и хотел видеть Бог.

Можно сказать, что любящий извлекает на свет все лучшее из того, кого он любит, он видит это лучшее прежде, чем оно начинает проявляться в жизни. Изречение Песталоцци: «Вы должны любить человека, если хотите изменить его» – несомненно справедливо. Ведь и в области педагогики критика и обвинения – не самые хорошие средства. Разумеется, лишь сам человек способен изменить себя, но что побуждает его работать над лучшим в себе? Нередко лишь тот факт, что рядом есть, по крайней мере, один человек, который верит в существование этого лучшего. Любовное созерцание – радость для ангелов

Одиссея Франкла – его скитания по фашистским концлагерям – продолжалась несколько лет. Все эти годы он был разлучен со своей женой Тилли и лишь после освобождения узнал о ее смерти. Но разлука не разрушила существовавшую между ними духовную связь. В книге о пережитых в те дни ужасах Франкл рассказывает, как по дороге «на работы», еле волоча ноги, подгоняемый пинками надзирателей, он думал о своей жене. Этот прекрасный эпизод свидетельствует о том, что и в самой тяжелой из всех мыслимо тяжелых ситуаций человек способен к созерцанию. Что даже посреди невыносимых страданий можно испытать сердечную радость, мысленно обращаясь к образу любимого человека.

Впервые в жизни я смог понять, что подразумевают, когда говорят, что ангелы счастливы любовным созерцанием бесконечного Господа.

В то время, когда Франкл терпел издевательства надсмотрщиков на строительстве дорог, он еще не знал, жива ли вообще его жена. Однако, по его словам, это нисколько не влияло на существовавший между ними духовный диалог. Он чувствовал, что и тысячи могил не могли бы стать помехой этой связи.

Привязанность к любимому человеку преодолевает любые расстояния и препятствия, и даже смерть не в силах уничтожить ее. Конечно, любовь стремится к телесному проявлению, но как же мало она зависит от телесности! Духовные нити, из которых она соткана, способны устоять перед материальным разрушением, и поэтому она сильнее смерти. Способность к выходу за свои пределы

Франкл первым среди ученых-психологов заговорил о способности человека к ценденции, то есть к выходу за пределы самого себя – по направлению к другому человеку или к смыслу. Не секрет, что брутальное, низкое, прискорбное и гибельное в человеке привлекало не только репортеров, успешно продававших свои скандальные расследования средствам массовой информации и игнорировавших все, что заслуживало похвалы и благодарности общества. Ученые демонстрировали ту же склонность к негативным явлениям – просто потому, что они казались им более интересными по сравнению с нормальным поведением. Одна за другой возникали многочисленные теории мотивации, в которых человек представал исключительно эгоцентричным существом. Согласно этим теориям, какие бы цели ни преследовал человек, чего бы он ни хотел – удовольствий, власти, денег, признания или повышения качества жизни, – в конечном итоге все его планы и действия вращаются вокруг его собственного маленького «Я», вокруг его сохранности, безопасности и благополучия.

Франкл не мог примириться с подобными взглядами. Для него такие направленные на себя самого устремления были проявлениями животного начала. Он считал, что настоящее человеческое заявляет о себе на более высоком уровне, и говорил о человеческом измерении, открытом навстречу всему миру.

Быть человеком – значит… отдавать себя делу, которому ты посвятил жизнь, человеку, которого ты любишь, или Богу, которому ты служишь.

В полной мере человек становится собой лишь тогда, когда не замечает, забывает самого себя. Готовность конкретного человека заботиться о ком-то другом больше, чем о своих собственных нуждах, была для Франкла несомненным признаком его душевного здоровья.

Намерение – от нас, а результат?

Сегодня любой человек может, заплатив порядочную сумму, прослушать спецкурс для менеджеров или поучаствовать в коуч-семинаре, где ему подробно расскажут, как нужно осуществлять сделки и проводить сложные переговоры, чтобы в итоге прийти к успеху и получить максимальную выгоду. Но Франкл предостерегал от фиксирования на результатах. При этом преданность делу – важнейшее свойство человека – еще не гарантирует хеппи-энда. Воодушевление, самозабвенный труд и творческая инициатива хотя и содействуют процветанию предприятия, но не исключают вероятности, что какое-то непредвиденное обстоятельство вдруг разом перечеркнет все прекрасные замыслы. Ведь каждому знакомы возникающие порой в нашей жизни нагромождения из неожиданных препятствий, которые невозможно обойти или устранить. Если хочешь, чтобы в твоей душе царили любовь и оптимизм, будь готов принять и разочарование.

Останавливаясь на этой проблеме, Франкл советовал следить за чистотой и четкой определенностью своих стремлений, а не озираться по сторонам, стараясь уловить признаки личного успеха и восхищенные взгляды окружающих.

Намерение исходит от нас – результат от Бога. К какому окончательному результату Божественное провидение перенаправит наше стремление, предугадать едва ли возможно. Нужно просто делать свое дело самым добросовестным образом.

Просто делать – а там будь что будет. Стремление во что бы то ни стало чего-то добиться или что-то сохранить вообще опасно, даже если речь идет о духовных благах. Чем судорожнее человек штурмует свои цели, чем больше рассчитывает на силовые и принудительные меры, тем быстрее скатывается к фанатизму, к готовности идти по трупам – включая свой собственный. Напротив, тот, кто предоставляет высшей воле решать, какими будут итоги его усилий, не только хорошо справляется с разочарованиями, но и в ситуации счастливого результата уберегает себя от высокомерия и самонадеянности. Сотворение кумиров и отчаяние

Высокомерие – такая черта, о которой психотерапия может сказать многое. Если коротко, оно нам не пристало. Нельзя возносить до небес то, что к небесам не относится. Ни себя самого, ни других или другое.

Что касается «себя самого». Франкл рассматривал самопоклонение, свойственное современному человеку, как источник нигилизма новейшего времени.

Почувствовав себя выброшенным из центра Вселенной, человек с тем большей готовностью поставил себя, по крайней мере в духовном отношении, в центр бытия, на место Бога.

В качестве трагического примера поклонения ложным идолам Франкл называл политику «крови и земли», которую когда-то проводила Германия. Сколько «крови» и «земли» потеряла в результате немецкая нация! Нарциссизм всегда приводит к отчаянию. То же самое происходит и когда место кумира занимает кто-либо другой или что-либо другое. Например, когда женщина говорит мужчине: «Без тебя я не могу жить», – то это отнюдь не любовный лепет. Такие слова возлагают на мужчину слишком тяжелую ношу и оказывают на него нешуточное давление. А если однажды он все-таки уйдет, то женщине гарантировано тяжелейшее отчаяние. Аналогичные последствия ожидают и людей, творящих себе идолов из своих детей, своей работы, своего дома или своей молодости. Нужно уметь отпускать от себя все, что дарит нам жизнь, и сохранять при этом душевное равновесие. Все земное имеет смысл лишь на своем месте и в свое время, но не сверх того, и в своем объеме, но не сверх того. Люди, которые жадно стремятся ухватить побольше, неизбежно остаются с пустыми руками.

Достаточно просто знать, что отчаяние, в сущности, всегда имеет лишь одну причину: абсолютизацию одной-единственной ценности. Ценности и Божий суд

Выстраивание разнообразной системы жизненных ценностей дает много преимуществ: во-первых, удовлетворяет потребность в общении, поскольку в социальном окружении всегда найдутся люди, которые разделяют те или иные из ваших ценностей; во-вторых, повышает вашу приспособленность к жизни – ведь при вынужденном отказе от одной ценности[2] вы можете легко переключиться на другие; в-третьих, предохраняет от однобокости, от сотворения кумира с вытекающими из этого опасными последствиями.

Но откуда берутся наши ценности? Из чего? Из ума? Чем измеряется ценность вещей?

Лишь от одной абсолютной ценности – от Бога – получают свою ценность вещи. Только когда мы приносим их на Божий суд – только тогда мы можем распознать подобающую им ценность.

В сущности, все наши ценности «держат место для Бога» (выражение писателя Рихарда Бер-Гофмана).

Франклу, как психиатру и психотерапевту, пережившему Холокост, были хорошо знакомы все закоулки глубочайшего человеческого отчаяния. Поэтому стоит прислушаться к его утверждению о том, что в основе любого отчаяния лежит страсть к обладанию, заставляющая человека «удерживать на привычном месте» вещи, которыми он хочет обладать и за которые цепляется изо всех сил, вместо того чтобы добровольно отпустить их и освободить место – для Бога. Карающий Бог фрау Котек

Высказывая подобные мысли, не вторгался ли психиатр Франкл в область теологии, где он был всего лишь дилетантом? Иногда его в этом упрекали. Но он умел защищаться и доказывать несправедливость упреков. Для него было очевидно, что психотерапия и религиозное душепопечительство имеют разные цели, и эти цели должны быть четкими и неразмытыми. Цель психотерапии – душевное исцеление, а цель религии – спасение души.

И религия, и психотерапия имеют свои заданные направления, и та, и другая должны вырабатывать собственные ориентиры и методы. Однако используемые методы могут давать побочные эффекты. Не только медикаменты оказывают побочное действие, о чем написано в любой аннотации к лекарственным средствам, но и серьезные, волнующие беседы человека с человеком. Если при приеме лекарств побочное действие, как правило, нежелательно и малоприятно, то при умело проведенном профессиональном диалоге с пациентом оно нередко бывает удивительно отрадным.

Крайне полезные «побочные эффекты» могут возникать в точках пересечения психотерапии и религии.

К примеру, умное духовное наставничество при известных обстоятельствах способно (причем не преднамеренно) скорректировать невротический зажим, постепенно смягчая переполняющий душу человека первичный страх. И наоборот, тесное и длительное общение с психотерапевтом нередко способствует укреплению первичного доверия пациента к миру и его возвращению к корням своей религиозности. Приведение в действие целительных сил – и целительных побочных эффектов – это задача и религии, и психотерапии.

В качестве типичного примера эффективного перекрещивания врачебной и религиозной заботы о человеческой душе можно привести диалог Франкла с одной престарелой дамой, жизнь которой подходила к концу. В своей книге он дал ей вымышленную фамилию Котек. Поначалу она уверяла, что довольна прожитой долгой жизнью. Рассказывала о прекрасных событиях. Потом заговорила об ударах судьбы, которые ей пришлось вынести. В ходе беседы прозвучала такая фраза: «Понимаете, господин профессор, я думаю, что страдание – это кара. Ведь я верю в Бога».

На это Франкл задал ей такой вопрос: «Но скажите, фрау Котек, разве страдание не может быть испытанием? Разве не могло быть так, что Бог захотел посмотреть, как фрау Котек переносит страдание?»

Так постепенно в процессе диалога она задним числом осознала, что мужественно переносила неотвратимые невзгоды и что это – большое достижение. Это заставило пациентку пересмотреть свои представления о Боге. Затем Франкл вернулся к ее воспоминаниям о счастливых событиях. Все они остались в прошлом, и ни одно из них не могло из этого прошлого исчезнуть. Разве мыслимо отнять у нее то, что по праву и навеки стало частью ее единственной и неповторимой жизни: честный труд, искреннюю радость, моменты счастья, захватывающие происшествия и с достоинством осиленные трудности? Фрау Котек была простая женщина, но она сразу поняла смысл послания Франкла. Она умерла со словами: «Моя жизнь – это памятник, так сказал профессор… Моя жизнь была не напрасной».

Религия и сознание

Франкл очень серьезно занимался изучением основ антропологии. С самого начала своей врачебной карьеры он старался рассматривать человеческое бытие не только в его единстве и целостности, но и в его разнообразии и многомерности. В результате ему удалось провести грань между психофизической связью человека со своим телесно-душевным организмом, его зависимостью от исправного функционирования тела, с одной стороны, и духовной свободой и индивидуальной автономией личности – с другой. Это разделение стало основой для разработки соответствующих лечебных стратегий. Франкл выступал за то, чтобы лечение предпринималось «всегда в правильном измерении бытия», и в этом состоит его неоспоримая заслуга. Умирающему от голода не поможешь мудрыми словами, а разочарованному жизнью – куском хлеба. При серьезных психиатрических проблемах необходимы медикаменты, тем, кто страдает тревожными расстройствами, требуется мужество и хорошая порция юмора, а ищущим и амбициозным людям нужна осмысленная цель. Чтобы найти правильную точку приложения врачебных усилий, необходимо знать особенности, отличающие данного человека от остальных, и причины их возникновения. И не впадать в ошибку однозначного истолкования – то есть не приписывать появление этих особенностей только действию подсознательных влечений, или только усвоенным когда-то сведениям, или только процессам в мозге.

Одним из феноменов сознания человека Франкл считал религию.

Феномен религии имеет сугубо человеческую природу и представляет собой духовное измерение, присущее только человеку —

в отличие от когнитивно-эмоционального компонента телесно-душевного организма, который есть и у животных. Духовность открывает человеку уникальную возможность проникнуть в мир смысла и ценностей, в мир этоса, пафоса и логоса. Когда тонет не умеющий плавать

Сегодня слово «стыд» связывают, главным образом, с какой-нибудь допущенной в общественном месте неловкостью. В мире возобладали эксгибиционистские тенденции выставлять напоказ даже самое личное и интимное. Во времена Фрейда стыдливость, причем явно преувеличенная, сопутствовала всему, что имело отношение к сексуальности, и Фрейд с этим боролся. С тех пор стрелка на шкале стыда успела достичь отметки, близкой к минимуму. Теперь это чувство чаще проявляется в вопросах, касающихся личных религиозных убеждений, и это особенно характерно для жителей развитых стран. Они охотнее признаются в лесбиянстве, сти или в том, что заражены СПИДом, чем станут распространяться о своей принадлежности к Католической Церкви или приверженности буддийскому учению. Они не хотят «предавать» свою веру, не хотят, чтобы ее подвергали осмеянию или разбирали по косточкам в дискуссии, и предпочитают хранить ее в душе неприкосновенной и непреложной.

Человек боится, что окружающие развенчают его святыню.

Такая стыдливость не имеет ничего общего с невротическими расстройствами, скорее она свидетельствует о здоровой психике и в любом случае заслуживает уважения.

Даже во время психотерапевтических сеансов пациенты обычно не спешат пускаться в откровения, описывая свои религиозные чувства, и это хорошо. Но стоит им проникнуться доверием к терапевту, как они с готовностью рассказывают ему и о своих сомнениях в вере, и о разладе с собственной совестью. Они делятся обидой на царящую в мире несправедливость и усугубляющими ее горькими мыслями о том, что «Бог ее спокойно допускает». Ответственность за свою собственную тяжелую судьбу тоже перекладывается на «милостивого» Бога, который, «видно, вовсе не так милостив, как нам возвещают».

Этот внутренний протест приводит к тому, что человек отходит от детской веры, не успев выработать более зрелого религиозного мировоззрения. Совет обратиться к священнику или другому человеку, сведущему в вопросах веры, здесь вряд ли принесет пользу. Столкнувшись с такой проблемой, психотерапевт не может просто уклониться под предлогом, что это, мол, не его компетенция. Или с сожалением посетовать на слабость веры пациента, которая, будь она крепче, безусловно, помогла бы ему.

Когда тонет не умеющий плавать, мы же не говорим: «Надо было ему научиться плавать». Мы бросаемся на помощь, хотя и не являемся инструкторами по плаванию.

Изложение своих собственных воззрений, тем более навязывание пациенту своих представлений о ценностях – запрещенный метод. Приемлемый и легитимный путь идет через диалог, в котором найдется место и философским вопросам. В результате этого диалога зыбкие представления пациента о Боге нередко освобождаются из-под спуда, а пошатнувшееся первичное доверие к миру возрождается. Опыт показывает, что в глубине души скептики и сомневающиеся по большей части все-таки «умеют плавать» и готовы рискнуть, если их страхует рука инструктора. О неосознанной религиозности, или Небо поверх руин

Термин «вытеснение» первоначально появился в психоанализе, он обозначает явление, с которым часто приходится сталкиваться психотерапевтам. К примеру, мы охотно вытесняем неприятные для нас истины и прячем голову в песок. Мы подгоняем реальность под свои желания. Нередко мы вытесняем совершённые ошибки, безнравственные желания и влечения, чтобы не пострадало наше самоуважение. Все это происходит на грани сознательного и бессознательного и тем глубже сползает в подсознание, чем больнее нам смотреть в глаза голым неприкрашенным фактам.

Однако в результате наблюдений за огромным количеством людей, оказавшихся в экстремальных жизненных обстоятельствах, можно прийти к выводу, что и свою религиозность человек тоже вытесняет, что в любом из нас как минимум дремлет неосознанное, латентное стремление к Богу, даже если человек считает себя атеистом. Ведь недаром существует поговорка «Беда любого научит молиться».

Формула «неосознанный Бог» подразумевает, что иногда Бог не осознается нами, что наша связь с Ним может быть бессознательной, то есть вытесненной и поэтому скрытой от нас самих.

Но почему человек вытесняет свою связь с Богом?

Причиной может быть присущее человеку нежелание подчиняться. Или потребность чувствовать себя хозяином жизни. Или стремление защититься от последней контролирующей инстанции. Или безразличие, возникающее в результате отупляющего однообразия повседневной жизни. Какова бы ни была причина, в экстремальных жизненных ситуациях наша бессознательная религиозность прорывается сквозь все психологические барьеры и внезапно всплывает на поверхность. Господству божества под названием «Разум» приходит конец, представления о себе как о хозяине жизни улетучиваются, череда унылых, однообразных дней прерывается. Лишенный всех иллюзий, отброшенный к необходимости выживания, человек нередко вспоминает о своей сокровенной связи с сокровенным Богом. Франкл исходил из того, что человек на самом деле более религиозен, чем он сам о себе думает, что аnima naturaliter religiosa (душа по своей природе религиозна). Франклу слишком часто и слишком болезненно приходилось убеждаться в справедливости уже упомянутой поговорки «Беда любого научит молиться». Он никогда не вкладывал в эти слова ни иронического, ни отрицательного смысла, более того, он подчеркивал, что для него религиозное переживание в минуту крайнего бедствия и отчаяния дороже регулярного соблюдения обрядов в состоянии «все в порядке».

Как часто бескрайнее небо можно увидеть лишь поверх руин!

Во избежание недоразумений Франкл относил аnima naturaliter giosa к тому измерению человеческого бытия, которое – в отличие от физиологического и душевного измерения – он называл духовным. Сегодня все специалисты сходятся во мнении, что мышление и эмоциональные реакции относятся к сфере психики, то есть мысли и чувства, управляющие нашим поведением, коррелируют с нейрональными механизмами. Поэтому Франклу так важно было особо выделить внутренние процессы, связанные со свободой, ответственностью и жизненными ценностями. Он считал, что эти процессы, а вместе с ними и осознанная или неосознанная религиозность, подчинены духу – тому духу, который, согласно Библии, Бог «вдохнул» в нас и лишь благодаря которому человек окончательно стал человеком. Поэтому наш взгляд на небо всегда трехмерен: в телесном измерении – благодаря глазам и зрительным нервам, в душевном – с помощью психологического механизма восприятия и, наконец, в духовном измерении – через антенны нашего религиозного чутья.

Инстинкт или выбор?

Знатоки различных психотерапевтических школ могут поддаться искушению интерпретировать принадлежащую Франклу формулу «неосознанный (или бессознательный) Бог» как новый вариант тезисов Юнга. В этом случае они сильно ошибутся, так как учения обоих великих мыслителей резко расходятся в одном существенном пункте.

Согласно К. Г. Юнгу, неосознанная религиозность человека коренится в соответствующих архетипах, сформировавшихся в коллективном бессознательном. Предрасположенность человека к религии объясняется врожденными первообразами (архетипами), унаследованными от предков в готовом виде и внедренными в его мозг помимо его воли и без его ведома. По сути, Юнг ставит в один ряд феномен человеческой религиозности и, к примеру, приступы ярости, обусловленные инстинктом агрессии, или стремление к спариванию, обусловленное сексуальным инстинктом.

Франкл был однозначно не согласен с такими выводами.

Потому что истинная религиозность… утверждается выбором и уничтожается инстинктами. Религиозность либо экзистенциальна, либо ее нет вообще.

Вера в Бога для него была связана с самыми важными, подлинно экзистенциальными решениями, которые принимаются личностью – сознательно или в подсознании, но всегда в условиях духовной свободы, а не под принудительным воздействием пульсирующих в генах инстинктов. И действительно, что это за вера, с которой можно согласиться или не согласиться? И разве возможно, чтобы почитание Бога было изначально навязано нам посредством материальных структур?

Человек может быть либо верующим, либо суеверным. И чем реже упоминается дух, тем чаще говорится о духах. Никого не принуждать!

Размышляя над феноменом человеческой религиозности, Франкл пришел к необходимости дополнить момент экзистенциальности моментом самопроизвольности. Чтобы прорасти, религиозным чувствам требуется время, и это время должно быть им предоставлено. Это чрезвычайно контрпродуктивный путь – оказывать на человека давление и требовать, чтобы он уверовал в предписанные постулаты. Не говоря уже о том, что невозможно проникнуться желанием верить по приказу, даже по своему собственному приказу – как невозможно полюбить по собственному желанию. Что-то в человеке противится чужеродным влияниям в таком личном вопросе. История знает достаточно примеров, когда попытки манипулирования массовым сознанием в сфере религии приводили к отказу от веры и к народным восстаниям.

Любая «программно-целевая» работа в этом направлении обречена на провал, и каждая более или менее осознанная интенция будет лишь препятствовать достижению эффекта.

Чтобы полюбить, человек должен увидеть нечто достойное любви. И с верой точно так же: сначала нужно увидеть нечто достойное веры! Поэтому достойные любви люди и достойные веры идеи легко обзаводятся своей «свитой», не прибегая к кампаниям по вербовке сторонников. Об этом еще 2000 лет назад знал Иисус Христос… и с тех пор ничего не изменилось. Об антропоцентризме и свободной воле

У кого-то может возникнуть вопрос, а нужно ли психиатру ломать себе голову над проблемой человеческой религиозности, его ли это задача?

Но дело в том, что любое психиатрическое и терапевтическое лечение должно исходить из соответствующих антропологических параметров, поскольку неверное представление о человеке приводит к выбору неверных лечебных методов. Сформировавшийся у врача образ пациента, в котором нет места свободной воле, способен привести к непоправимым последствиям.

Естествознание видит лишь психофизический организм, но не духовную личность. Поэтому оно не может заметить и ту духовную автономию человека, которая свойственна ему, несмотря на психофизическую зависимость.

Теология, соответственно, начинается по ту сторону свободы воли, поскольку над человеческой волей она ставит Божественный промысел. У обеих дисциплин есть свои резоны, но антропология должна точнейшим образом вписаться между ними и открыть небольшой просвет среди психофизических зависимостей человека. Тот просвет, в котором человек действует ответственно и – выражаясь языком теологии – может и должен действовать, как подсказывает ему Бог. Этот крошечный зазор и является лечебной базой, почвой, на которой вырастают плоды врачебных усилий и забот о пациенте. Именно там человек работает над своим выздоровлением и над обновлением своей жизни. Там претворяет он в жизнь воспринятые указания, изменяет свои сомнительные установки и растет благодаря собственным усилиям. Там его истинное «Я» чувствует себя как дома.

Однако, по мнению Франкла, у антропологии есть еще одна проблема – скатывание в антропоцентризм. Да, отказ от взгляда на себя как на средоточие мироздания всегда давался человеку нелегко. Сколько сил в свое время было отдано на борьбу за привычную геоцентрическую картину мира! Сколько иллюзий потерпело крах, когда выяснилось, что человек ведет свое происхождение от млекопитающих! Несмотря ни на что, человеку, как и прежде, нравится чувствовать себя созидателем всего, главнейшим и важнейшим функционером Вселенной, держащим в руках бразды правления.

Но ведь рано или поздно человеку приходится признать, что смысл и жизненные ценности созданы не им. Каждый раз, когда он пытается самоуверенно определить, что является смыслом и ценностью (часто путая их с пользой и выгодой для себя), он тонет в противоречиях и лишь еще больше вредит себе. Сомнения в смысле и относительность ценностей с давних пор служили ингредиентами для приготовления различных нигилистических теорий. Запутавшемуся человеку всегда помогало и помогает лишь одно – настройка на прием сигналов из области трансцендентного, которые он способен улавливать как существо в том числе духовное.

Эту трансцендентную черту человеческой сущности… и должна учитывать антропология. То есть она должна отказаться от мысли, что может до конца понять человека из самого человека.

Человек не сам открывает в себе тот маленький просвет, в котором он может действовать ответственно. И смиренное признание этого факта – единственный способ не впасть в нигилизм.

«Нижний этаж» Зигмунда Фрейда

Зигмунд Фрейд, основоположник психотерапии, не увидел эту «трансцендентную сущностную черту» в человеке, но укорять его за это не стоит. Ведь он был первопроходцем в новой, неисследованной области науки, где в ту пору шла отчаянная борьба между самыми невероятными теориями. Фрейд же в своих работах стремился соответствовать критериям научности. Он хотел разобраться с подсознательными влечениями – с тем уровнем психики, на который в тогдашнем обществе было наложено табу, хотел вытащить на свет вытесненные чувства. Как он должен был подходить к религиозности человека – которая и для него была несомненна? Куда отнести вопрос о смысле и ценностях? По его собственным словам, в конце концов ему удалось найти пристанище для религиозных верований своих пациентов на «нижнем этаже», и он охарактеризовал религию как «коллективный невроз».

Здесь Фрейд ошибался, но это не значит, что он ошибался во всем. Да, в его теориях присутствовали недоказанные предположения, но при этом благодаря ему психиатрия сделала огромный шаг вперед. Франкл сравнивал антропологию Фрейда с самолетом, который катится по взлетной полосе. Для любого наблюдателя очевидно, что самолет при этом движется, как автомобиль, – но является ли он автомобилем на самом деле?

Правда, самолет не сможет доказать, что он настоящий, до тех пор, пока не поднимется в воздух и не окажется в измерении воздушного пространства.

Так и человек доказывает свою человечность, лишь поднявшись на такую высоту, где возможен поиск смысла, ценностей и Бога. Конечно, нельзя отрицать, что люди подвержены нервным срывам и душевным заболеваниям, однако «нижний этаж» de facto слишком тесен, чтобы там могло поместиться чудо под названием «человек» во всей своей многомерности. Могут ли христиане страдать душевными болезнями?

Вероятно, многие читатели подумают: что за глупый вопрос!

Вопрос действительно глупый. Никто из нас не застрахован ни от болезней тела, ни от завихрений психики, которые далеко не всегда являются следствием несчастий и неудач. Тем не менее в некоторых религиозных кругах душевные болезни считаются предосудительными. Это можно объяснить тем, что под влиянием современных взглядов на психику старое понятие души исказилось и утратило четкие очертания.

Тело и психика, которыми мы обладаем, непрочны и уязвимы – никто не станет этого отрицать. Любое растение увядает, любой камень рано или поздно рассыпается в песок. Но духовная личность, которой мы являемся, хотя и может быть повреждена вследствие болезни, но не может быть разрушена – так думал Франкл. Даже глубокая депрессия, наркозависимость или тяжелая деменция затрагивают лишь тело и душу человека, но его духовная личность сохраняется всегда – просто она может оказаться «забаррикадированной» проявлениями болезни и потому невидимой и ослабленной. В этом основа ее неотъемлемого достоинства. Личностное бытие даже больного человека нерушимо.

Религиозность представляет собой одну из характеристик духовной личности и, следовательно, не может проявить себя в условиях блокировки личности психофизическими расстройствами. И христианская вера не является исключением. Более того: она не способна защитить человека от болезней, ее предназначение не в этом.

В действительности религиозность не является гарантией против невротических и психотических расстройств.

Предназначение веры в том, чтобы быть надежным спутником духовной личности и провести ее сквозь все счастливые и несчастливые дни, оставаясь с ней даже в случае психического заболевания, которое может поразить каждого.

Поставим теперь вопрос по-другому: может ли отсутствие веры вогнать человека в душевную болезнь? Ответить на него будет сложнее, поскольку душевные расстройства имеют самые разные причины, которые к тому же тесно переплетаются между собой.

Основная причина может заключаться как в гормональных или нейрональных нарушениях, так и в неадекватных страхах, в чувстве неполноценности, в искаженном восприятии реальности и так далее. Но этого мало. Наряду с первичными причинами соматического или психического характера к тяжелым проблемам приводят и безнравственные, эгоистичные личностные установки. Болезнь далеко не всегда развивается на почве закрепленных в человеке врожденных или приобретенных особенностей. Свободная воля, направленная на негодные цели, тоже порой мстит человеку в форме «жизни, лишенной смысла». То, что в теологии называется «удаленностью от Бога», зачастую означает и удаленность от лучшего в себе. Вклад человека в свою депрессию

В наше время наметилась тенденция лечить депрессии одним способом – антидепрессантами. Но ведь антидепрессанты показаны лишь в том случае, если у пациента имеются нарушения в нейромедиаторных системах мозга, а это наблюдается далеко не у всех людей, страдающих депрессией. Причиной депрессии может оказаться какое-то трагическое переживание или конфликт ценностей и мировоззренческая путаница. В такой ситуации компетентный психотерапевт, разумеется, обратится к другим методам лечения.

Здесь стоит обратить внимание на один интересный момент. Даже если депрессия не имеет никакой внешней причины и вызвана только функциональным дисбалансом (часто унаследованным и проявляющимся эпизодически), все же можно распознать и духовную составляющую, которую привносит в болезнь сам человек. Такие симптомы, как витальная подавленность или желание уйти в себя, аналогичны и для больных животных, но то, что

пораженный болезнью человек… переживает свою несостоятельность как вину по отношению к своей совести или своему Богу, уже не связано с эндогенной депрессией.

Скорее это говорит о чем-то другом, что лежит за пределами болезни, но способно подорвать электрохимические процессы, влияющие на психику. Духовная часть личности сохраняет свою активность и во время болезни.

Конечно, иррациональное, преувеличенное чувство вины не исчезнет от простых уговоров, но врач может добиться, чтобы больной попытался это чувство игнорировать – в надежде на избавление от депрессии и от тех лживых представлений, которые она ему внушает. И тогда ему станет ясно, в чем он действительно, реально виноват, а в чем нет.

Навязчивые богохульные мысли

Духовным пастырям, не прошедшим психотерапевтическую школу, важно знать, что наряду с чувством вины за реальные проступки у человека могут быть и пустые фантазии на тему своей «испорченности». Их следует относить к симптомам невротического расстройства и ни в коем случае не принимать всерьез, не давать себя вовлечь в рассуждения о покаянии, искуплении, исправлении. Пациенты часто страдают от ненужного и надуманного чувства вины – не только под влиянием меланхолической депрессии, но и при навязчивом стремлении к безупречным логическим построениям.

Особую форму представляют собой навязчивые богохульные представления, овладевающие верующими людьми и порождающие в них мучительную боязнь совершить какое-нибудь бессмысленное святотатство. При лечении таких больных хороший эффект дают меры, направленные на укрепление их доверия Богу. Пациенту надо объяснить, от какой болезни он страдает, а затем попросить его запомнить, например, такую словесную формулу:

Несомненно, Бог не хуже меня знает, что навязчивые богохульные мысли появляются у меня сами по себе, помимо моей воли и далеки от моих подлинных религиозных чувств.

Постепенно человек поймет, что Бог «ставит диагнозы» не хуже, чем его лечащий врач, и Бог знает, что причина невротических навязчивых представлений коренится там, где и есть ее истинное место – в измученной безжалостными первичными страхами психике, а не в сердце верующего человека.

Личность не может уничтожить первичные страхи, навязчивые фантазии (каково бы ни было их происхождение), здесь она не свободна. Но она свободна внутренне дистанцироваться от них и подняться над ними, опираясь на правильные установки. Искусство психотерапевта и состоит в том, чтобы подключить ее к этой «последней свободе». Ради «последней свободы»

Франкл верил в сохранение «последней свободы» человека при любых обстоятельствах, не делая исключения даже для тяжелых стадий психических заболеваний. Он говорил о том, что так называемое душевное расстройство представляет собой не болезнь духа, а телесно-душевный недуг, который – как можно надеяться – когда-нибудь научатся лечить с помощью препаратов. Даже у тяжелобольного психически человека всегда и невзирая ни на что остается человеческое достоинство и понятие о ценности жизни. В годы нацизма Франкл уберег от эвтаназии нескольких своих пациентов, страдающих психиатрическими заболеваниями, – еще до того, как сам был арестован.

В одной из позднейших работ он рассказал о 60-летнем больном, проходившем лечение в его клиническом отделении. Это был аутист, страдавший галлюцинациями. Целыми днями он занимался только одним делом – рвал бумагу – и время от времени впадал в неописуемую ярость. Однако каждый раз быстро овладевал собой и никого не трогал. Понаблюдав за ним, Франкл спросил, чего ради он так старается сдерживать себя? И больной ответил: «Ради Господа». И тут, как вспоминал потом Франкл, ему на ум пришли слова Кьеркегора:

Даже когда само безумие держит у меня перед глазами шутовской колпак – я еще могу спасти свою душу, если во мне побеждает любовь к Богу.

Я уверена, что в такой ситуации очень многие психотерапевты спросили бы больного, что именно приводит его в ярость. Однако для Франкла приступы неоправданной агрессии были лишь симптомами психической патологии – и не это было главным в человеке. А вот способность обуздать себя вопреки недугу – это проявление «последней свободы», благодаря которой сквозь все болезненные симптомы просвечивает здоровая духовная личность. Совесть как божественное «Ты»

Слово person (личность) имеет латинские корни, и одно из близких к нему значений – наполнять звучанием, проникать сквозь. Каждую личность пронизывает и наполняет зов чего-то иррационального, трансцендентного, такого, что нельзя понять просто логикой или житейским опытом. Удивительно, что даже люди, не получившие ни теологического, ни философского, ни тем более тического образования, нередко прибегают к метафоре, рассказывая о том, как в них «что-то» зазвенело или зазвучало, – о внутреннем голосе, который говорит в них или обращается к ним. О том, что иной раз этот голос им о чем-то напоминает или от чего-то предостерегает. Что он внушает им поразительные идеи, а в минуту нерешительности подсказывает верные ориентиры. Некоторые люди называют этот голос своим внутренним чутьем и доверяют ему больше, чем безупречным логическим умозаключениям. А ведь уже не одно столетие для обозначения этого внутреннего голоса существует другое слово – совесть. Слово, которое сегодня, к сожалению, употребляется все реже, поскольку ему несправедливо приписывается излишняя строгость и тенденция к принуждению. Причину того, что слово это утратило сегодня всякую популярность, стоит искать в прошлом. Первый значительный вклад в понижение его рейтинга внес, пожалуй, Зигмунд Фрейд. В его представлении о человеке нашлось место лишь психике и соматике, совесть превратилась в «сверх-Я», а ее голос – в строгий голос «стоящего-над-душой-отца» или читающего наставления авторитарного учителя, с ужасающей отчетливостью запечатлевшийся в душе человека. По Фрейду, феномен «сверх-Я» – это непреклонный носитель моральных норм и порядка, угрожающий весьма неприятными последствиями в случае непослушания. В таких словосочетаниях, как «разлад с совестью», «больная совесть», «муки совести», отражается внушающая страх оболочка, в которую была упрятана совесть.

Для Франкла все это не имело никакого значения. Он считал, что за понятием совести скрывается не доминирующее «Я» отца, а «Ты» милосердного Бога.

Отец не является для нас прообразом всего божественного, скорее справедливо прямо противоположное: Бог – прообраз всего отцовства.

В логотерапевтической интерпретации совесть – это, можно сказать, лучший друг человека. В какие бы обстоятельства нас ни заносило, она всегда указывает верный путь. Всегда озабочена благополучием окружающего мира. Ни к чему не принуждает, а лишь призывает смело идти вперед, обходить пропасти и становиться лучше. По сравнению с усвоенным нравственным кодексом совесть является более продвинутой инстанцией, и в известных случаях она вполне способна проигнорировать сомнительные побуждения, исходящие от «сверх-Я».

Свою позицию по этому поводу Франкл убедительно изложил в «притче о пупке». Если рассматривать человеческий пупок сам по себе, он может показаться ненужным и бесполезным. Его назначение и функция становятся понятны лишь из предыстории – в данном случае из пренатальной истории.

Пупок представляет собой некое «остаточное явление» на теле, указывающее за пределы человека – на его происхождение из материнского организма, в котором он когда-то был надежно укрыт.

Франкл проводит параллель между пупком и совестью: совесть – это указание на трансцендентное происхождение человека, на его корни в Божественном оберегающем начале. Отсечь совесть от Бога – значит бросить ее на произвол наших случайных желаний и субъективной воли, то есть сделать ее ненужной и бесполезной. Ведь тогда она будет «болтать все, что ей заблагорассудится».

Где находится ответственность?

Хотя человек и призван стать сотворцом, однако он не в состоянии сам творить содержание того, что говорит ему голос совести, он может только внимать ему – или отказаться внимать.

Как господин своей воли я – творец, но как раб своей совести я – творение.

В рамках этой диалектики возникает напряжение между нашей свободой и нашей ответственностью. Свобода относится к специфически человеческому в нас, но ответственность невозможно объяснить без учета невидимой пуповины, тянущейся вверх от нашей совести.

Понятие «ответственность» присутствует во всех антропологических учениях, его нельзя исключить, не опрокинув при этом закономерности, регулирующие работу здорового человеческого разума. Правда, время от времени в науке появлялись теории, рассматривавшие человека как голую обезьяну, простой клубок инстинктов или запрограммированный автомат, но они были недолговечны. Ответственность в принципе неотъемлема от человеческой сущности, и это утверждение не подлежит сомнению.

Вот изречение одного из создателей Талмуда рабби Гиллеля:

Если я не сделаю этого —

кто еще это сделает?

Если же я сделаю это только для себя —

тогда кто я такой?

И если я не сделаю этого сейчас —

то когда я это сделаю?

Эти вопросы крупнейшего иудейского законоучителя не подвержены влиянию времени, они будут так же актуальны для последующих поколений, как были актуальны для прошлых. На каждого человека возложена своя задача. Никто не может переложить ее на плечи другого. Каждый момент выдвигает свое требование, и его выполнение нельзя отодвигать «на потом». Никто не может что-то делать только для себя – действия одного изменяют всё. Лилипуты во Вселенной

Да, нести ответственность – это одновременно и страшно, и прекрасно. Страшно потому, что мы не можем не вносить свой вклад, будь он во благо или во зло. Бездействие тоже вклад! А прекрасно потому, что мы можем постоянно влиять на окружающий мир. Потому, что он зависит от нас. Потому, что мы – лилипуты в масштабах Вселенной – важны для мира.

При этом никогда прежде осознание человеком своей ответственности не подвергалось такой опасности и вместе с тем не было так сильно востребовано, как в XXI веке. Что это за опасность? Мы постоянно балансируем, словно поднимаемся по шаткой лестнице без перил. Все, что когда-то служило нам ориентиром – будь то «мудрый инстинкт» живого существа или традиционный корсет из всевозможных правил, в который облачались наши предки, – по большей части сломалось и отвалилось.

В свое время Франкл, любивший игру слов, иронично отмечал, что многие из его современников

либо хотят того, что делают другие, либо делают то, чего хотят другие.

Иными словами, не слишком напрягаются, чтобы самостоятельно вычертить узор своей жизни. С тех пор такая установка распространилась еще больше. Сохранять незашоренный взгляд на вещи в обществе, превозносящем материальный успех и пренебрегающем вопросами бытия, стало так трудно, что человек рад возможности сбежать в какой-нибудь виртуальный мир, а в остальном просто пожимает плечами и плывет по течению.

В сложившейся ситуации утверждение Франкла об ответственности человека за осуществление смысла – смысла, который относится к сегодняшнему конкретному дню, – воспринимается как глас вопиющего в пустыне. А между тем Франкл добавлял, что

ответственность бывает не только «за», но и «перед» – перед обществом, перед человечеством, перед своей совестью – или даже не перед чем-то, а перед кем-то – перед Богом.

Ответственность «за» и «перед» абсолютно неотделима от нас. Ее нельзя оставить за дверью, снять, как перчатки, отправляясь в путешествие по интернету. И чем лучше мы это осознаем, тем больше шансов на то, что будущее мира не выйдет из «зеленой зоны допустимых значений» и станет достойным человека. Правда, пока что, как мне кажется, эти шансы невелики. Теряют ли силу Десять заповедей?

Народы, населяющие земной шар, стремительно изменяются, особенно сегодня, когда весь мир охвачен единой цифровой сетью. Законодатели едва поспевают с обновлением и реформированием устаревших норм, и Десять заповедей Моисея кажутся давно отслужившими свой срок. Франкл не стал оплакивать их – он воспользовался ими как поводом для разговора о «Десяти тысячах заповедей», закодированных в десяти тысячах ситуаций, в которые катапультирует нас жизнь. Эти «Десять тысяч заповедей» не высечены на скрижалях. Только очень чуткая совесть способна расшифровать их в непрерывной череде обрушивающихся на нас обстоятельств. Имеет ли смысл следовать последней моде? Имеет ли смысл бойкотировать всеобщие увлечения? Разумно ли подчиняться тотальному контролю? Разумно ли протестовать против монопольной власти?

Лишь проснувшаяся совесть делает человека способным к сопротивлению, не дает ему склониться перед конформизмом и тоталитаризмом.

Никто не может снять с себя личную ответственность и просто передать ее, подобно лишней карте в известной детской игре, политикам, властям, концернам, медийным гуру и прочим «вожакам стада». Конечно, радиус действия отдельной личности ограничен. Но в пределах этого радиуса заповеди неизменно остаются в силе – не важно, десять их или десять тысяч. Важно понять «заповедь момента» и услышать, что говорит о ней наша совесть.

Последняя или предпоследняя инстанция?

Является ли наша совесть последней инстанцией, перед которой мы несем ответственность? Или все-таки предпоследней? Франкл однозначно выбирает второй вариант и говорит об этом очень откровенно:

Эта последняя инстанция – не какая-то таинственная и могучая сила, не космическая энергия… это Некто, инстанция, обладающая идеальной личностной структурой… и мы должны стать последними, кто не решался назвать эту инстанцию, эту Сверхличность тем именем, которое ей дало человечество, – Бог.

Привычная сдержанность Франкла проявляется в этом высказывании разве что в несколько старомодном употреблении местоимения «мы», под которым он, несомненно, подразумевал самого себя.

Вера Франкла была верой в личностного Бога. В Бога, с которым можно разговаривать, которому можно сказать «Ты», с которым можно вступить в интимные душевные отношения.

И перед которым необходимо держать ответ. Чтобы рассказать Богу

Пережив ад концлагеря, Франкл сделался убежденным адвокатом страдающего человека. При этом он осуществил смену парадигмы. Раньше считалось, что посочувствовать, с пониманием выслушать, ласково подержать человека за руку – лучшее средство для заживления душевных ран. Естественно, все это помогает унять эмоциональную бурю. Но не вытаскивает занозу, застрявшую в сердце, и нарыв продолжает развиваться: есть ли в жизни, омраченной страданием, хоть какой-то смысл? Лишь когда человек находит утвердительный ответ на этот вопрос, он может справиться со своей травмой.

В героическом страдании есть удивительный положительный аспект. Чтобы реализовать одну из величайших возможностей осуществления смысла, человек должен выдержать неотвратимое страдание без деструктивных последствий для окружающих, не впадая в ярость и не вымещая ее на невиновных. Страдание не исчезнет из мира до тех пор, пока каждый будет перекладывать свою ношу на ближнего. Но и в том, чтобы позволять страданию разъедать «всего лишь» собственную душу и погружаться в депрессию, нет ничего утешительного. Есть замечательное стихотворение Юлиуса Штурма:

По ночам, по ночам

Приходят радость и страдание

И, прежде чем ты опомнишься,

Покидают тебя,

Идут, чтобы рассказать Богу,

Как ты их перенес[3].

В самом деле все зависит от того, как человек несет свою судьбу, когда уже не может взять ее в свои руки, а может только принять на себя.

Прямая, вертикальная поза перед лицом судьбы внушает уважение. Почему? В ней проявляется упрямство человеческого духа, которое способно наделять смыслом даже самое бедственное стечение обстоятельств. Что означала Каинова печать?

Влитературном наследии Франкла есть несколько «рецептов сохранения человечности». И в них же содержится – в неразбавленном, концентрированном виде – рецепт разрешения всех военных конфликтов на нашей земле. Причем упомянутые мысли изложены не в учебниках, а в рукописи театральной пьесы, которую Франкл сочинил непосредственно после окончания Второй мировой войны.

В пьесе рассказывается о двух братьях, Пауле и Франце, очутившихся в концлагере и испытывающих обычные для узников мучения и унижения. Ослабевшие от голода братья лежат друг подле друга и мечтают о жизни после войны. Пауль намеревается, если останется в живых, позаботиться о том, чтобы подонки, заставляющие его так страдать, понесли заслуженную кару. Он клянется отомстить. А Франц пытается понять, почему Каина, первого убийцу среди людей, Господь отметил особым знаком. Может быть, Он хотел предупредить остальных об опасности? Нет! Он хотел избавить Каина от наказания сверх наложенного Им Самим… Ведь что произошло бы в противном случае? Одно убийство повлекло бы за собой другое, и так без конца.

Ведь нужно же когда-нибудь разорвать эту цепочку зла! Мы не должны снова и снова воздавать за беззаконие беззаконием, отвечать на ненависть ненавистью и на насилие насилием! Цепочка, Пауль… Ее необходимо наконец разрушить!

Цепочка зла по-прежнему тянется по нашему миру и ничуть не ослабла. Но ее можно разрушить. Рецепт чрезвычайно прост и вместе с тем невероятно сложен: отказаться от принципа «Око за око и зуб за зуб»!

Мое предложение: давайте попытаемся сделать это хотя бы у себя дома! Ангельское и дьявольское в человеке

Реально ли требовать от человека, переживающего несправедливость, отказаться от планов мести, наказания виновных или от другой «зеркальной» реакции? Не превышает ли это отпущенных человеку сил, способен ли он выбросить из сердца накопившуюся ненависть и, словно фокусник, вытащить из пустой шляпы миролюбие?

В лагере Франклу довелось непосредственно наблюдать, как в экстремальных обстоятельствах с узников слетают маски, как люди обнажают свое подлинное лицо. В привычных условиях цивилизованного общества мы можем спрятать себя за фасадом повседневной деловитости, однако наше «Я» непременно проявится, когда дело пойдет о жизни и смерти. Фрейд верил, что в адском котле страшного бедствия у всех, угодивших туда, быстро исчезают индивидуальные черты и остаются лишь самые примитивные инстинкты. Он ошибался! Франкл, сам побывавший в таком котле, засвидетельствовал, что люди там ведут себя по-разному.

Что представляет собой человек? Это существо, которое постоянно принимает решения! Он снова и снова решает, каким ему быть, каким он будет в следующий момент. В потенциале в нем присутствует и ангельское, и дьявольское.

Без сомнения, в концлагере проявлений дьявольского было предостаточно. Случалось, что один заключенный крал последний кусок хлеба у другого. И все же встречалось и ангельское – даже у эсэсовцев: некоторые из них с большим риском для себя старались поддержать узников, тайком передавая им то кусок хлеба, то какое-нибудь лекарство.

Над этим стоит подумать – ведь и мы, сегодняшние, вновь и вновь решаем, какие мы, какими мы станем в следующий момент.

Религиозное чувство в концлагере

Вконцлагере Франкл постоянно видел и тех, кто цинично отправлял людей в газовые камеры, и тех, кто входил в эти камеры с «Отче наш» или с еврейской предсмертной молитвой на устах. Молились в лагере много. Франкл писал, что интерес к религии у подавляющего большинства узников был «в наивысшей степени искренним».

Нередко вновь поступивший заключенный бывал поражен и даже потрясен силой и глубиной религиозного чувства других.

В мрачных лагерных бараках или в железных вагонах для перевозки скота проводились импровизированные богослужения. И полумертвые от голода, промокшие и продрогшие люди, возвращаясь со стройки, где их принуждали работать до полного изнеможения, принимали участие в общей молитве.

Теперь же многие из нас, жителей Европы, привыкших за прошедшие десятилетия к миру и комфорту (за исключением некоторых стран), наслаждающихся полноценным отдыхом в конце рабочей недели, знающих о голоде лишь понаслышке и проводящих зимы в отапливаемых помещениях, забывают молиться. Службы в наших великолепно украшенных храмах чаще всего не очень многолюдны.

Неужели мы действительно думаем, что Бог нам больше не нужен? Кто знает, возможно, нам Он даже более необходим, чем тем людям, которые обращались к Нему, находясь в самом отчаянном положении. Умер ли Бог после Освенцима?

Есть книга с названием After Auschwitz («После Освенцима»), написанная одним раввином из США, где говорится о том, что для бывших узников фашистских лагерей Бог «умер». Это утверждение всегда возмущало Франкла. Для него вера в Бога могла быть только безусловной, иначе ее не было вообще. Чтобы заявить об упразднении веры, совсем не обязательно ждать, пока появятся тысячи или миллионы жертв, которым – с человеческой ограниченной точки зрения – «Бог не помог». Тогда уж лучше сразу капитулировать при первом же подобном случае. Иначе непонятно, при каком количестве пострадавших следует отрекаться от веры?

Перефразируя афоризм Ларошфуко, Франкл писал:

Как слабый огонь при сильном ветре гаснет, а сильный лишь разгорается, так и слабая вера в катастрофах слабеет, а сильная выходит из них закаленной.

Вера Франкла и многих других людей, разделивших его судьбу, несомненно, была достаточно сильной, чтобы «не дать умереть Богу после Освенцима».

И все же – что делать с вечным вопросом, который в той или иной форме возникает у нас, вопросом, над которым бился еще библейский Иов: как добрый Бог допускает в этом мире существование страдания и зла? Тот же Иов должен был в конце концов признать, что такой вопрос недопустим в силу своего антропоморфизма.

Он проецирует человеческую логику на уровень, лежащий по ту сторону человеческой логики, что, естественно, ведет к ошибочным интерпретациям. В качестве сравнения можно привести муравья, ползущего по монитору компьютера и задающего себе вопрос: зачем человек изготовил для него такую скользкую поверхность, с которой того и гляди сорвешься?

Единственное приличествующее человеку отношение к проблематике теодицеи – это отношение Иова, склонившегося перед тайной, и вдобавок отношение Сократа, который хотя и признавался в знании, но лишь в знании того, что ничего не знает.

Страдание человека невозможно объяснить с помощью теологических рассуждений, и тот, кто, не считаясь с этим, все же пытается дать ему истолкование, неизбежно терпит поражение.

Современные науки все настойчивее утверждают, что мы не способны правильно воспринимать даже непосредственно окружающую нас действительность – например, мы видим цвета предметов, а на самом деле это световое излучение, отражающееся от их поверхности. Что уж говорить о смысле, который транссубъективен – его нельзя просто выдумать или нафантазировать себе, поэтому любые человеческие дискуссии на эту тему бесполезны. Мы не способны – если только мы вполне искренни – увидеть смысл в боли и страдании. Этим все сказано! Но отсюда еще не следует, что смысла не существует. Значит, если страданию присущ невидимый смысл, то он проистекает из сверхчеловеческого измерения.

Страдание делает человека ясновидящим, а мир – прозрачным. Бытие становится проницаемым и переходит в метафизическое измерение… Только на уровне высшего мира человеческое страдание обретает окончательный смысл.

Смысл нужно искать в том, чтобы правильно подойти к ситуации, вызывающей страдание, и суметь встать в мужественную позицию. Все духовное живет по своим законам

Одно из возражений скептиков заключается в том, что представление о Боге или о нескольких богах возникло у людей в первобытные времена и служило им объяснением различных, необъяснимых тогда проявлений природных сил. Гром и молния воспринимались как вспышки божественного гнева, землетрясения и наводнения – как наказание за непослушание и так далее. Такое понимание заставляло людей совершать ритуалы и жертвоприношения для умилостивления разгневанного божества.

Страх первобытных людей стал основой их зарождающейся религиозности.

Франкл предупреждал, что «у всего духовного свои собственные законы» и их не следует игнорировать. Результаты духовной деятельности не выводятся из психических корней и не сводятся к ним. Если, например, шизофреник пишет картину, то эта картина не просто отражение его спутанной психики. Она имеет свою эстетическую и художественную ценность, независимо от душевного состояния художника.

Даже если порой… культурное явление вторично используется для поддержания чуждых ему мотивов и интересов… это еще не ставит под сомнение ценность, которой произведение, созданное духом, обладает само по себе.

С присущей ему иронией Франкл отмечал: выводить представления о Боге из первобытных страхов – значит впадать в ту же ошибку, которая свойственна людям, считающим аиста бабьими сказками. Они «выплескивают птицу вместе с водой» только потому, что в старых поверьях она фигурировала как существо, приносящее детей.

Несоответствие образа отца образу Бога

Еще один довод скептиков состоит в утверждении, что образ Бога формируется у человека на основании образа его отца. В психоанализе искаженный образ Бога рассматривается как результат неблагополучных отношений с отцом.

Франкл, не разделявший психоаналитических взглядов, решил проверить эту гипотезу экспериментальным путем. Он поручил медперсоналу больницы подробно записать воспоминания 36 пациентов об их отцах. В 23 случаях эти воспоминания имели позитивную окраску, в 13 – негативную. Затем пациентов опросили повторно, на этот раз – об их отношении к Богу.

Удалось ли в итоге проследить взаимосвязь между образом отца и образом Бога? Отнюдь нет. Из 23 человек, выросших в хорошей педагогической атмосфере, семеро признались, что не верят в Бога. И напротив, из 13 человек, рассказавших о своих напряженных отношениях с отцом, 11 придерживались религиозных убеждений.

И хотя эту статистику нельзя назвать слишком обширной, все же она однозначно опровергла теорию психоаналитиков. Даже при наличии соответствий

мы должны были в первую очередь обратить внимание на роль, которую сыграло свободное решение человека в тех случаях, когда образ отца и образ Бога были не конгруэнтны.

А таких случаев было, как-никак, 18 из 36 – ровно половина!

Мы уже хорошо знаем, какую силу имеет принимаемое человеком решение. Оно присутствует в качестве наиважнейшего компонента во всех бесконечно разнообразных ситуациях, когда человек определяет свое отношение к тому, что он унаследовал, пережил или узнал. Внутренний ребенок в человеке может нести отпечаток личности родителей, но зрелый взрослый человек способен вступить на свой собственный путь. Дух и хромосомы

Почему дети одних и тех же родителей, воспитывающиеся в одинаковых условиях, так часто развиваются по-разному? Что придает им сходство и что делает их непохожими друг на друга?

Отвечая на этот вопрос, Франкл говорил о различных измерениях человеческого бытия. Если взять чисто биологический аспект, то здесь, фигурально выражаясь, судьба играет в кости. Согласно теоретическим расчетам, при зачатии возможны биллионы различных вариантов плода. И из этого биллиона реализуется один-единственный вариант с определенным набором хромосом.

При зачатии родители отдают ребенку хромосомы – но не вкладывают в него дух. Хромосомы определяют только и исключительно психофизику, но не дух; они определяют особенности психофизического организма, но не духовной личности.

Откуда же берется духовное? «Духовное каким-то образом добавляется», – говорил Франкл. И это «каким-то образом» задавало его трезвым, рационально мыслящим коллегам непосильную задачу. Франкл полагал, что начало каждой человеческой жизни связано с неким таинством, и переубедить его было невозможно.

После зачатия на первый план выступает педагогика, ее цель – поддержание и формирование растущего организма. И вновь судьба бросает кости, на этот раз определяя психологические и социальные условия развития ребенка. Духовное в человеке еще спит и ждет своего постепенного пробуждения. Терпеливо ждет, пока его носитель перестанет являть собой лишь первичный результат внешних воздействий и созреет для того, чтобы стать творцом своей собственной жизни. Ждет, пока он раскроется как уникальная, неповторимая, никогда ранее не существовавшая личность, не похожая ни на один из «единоутробных дубликатов». Этот процесс можно сравнить с изготовлением скрипки, когда после многих дней кропотливого труда наступает счастливый момент, и из инструмента можно, наконец, извлечь первые звуки. С этого момента в него «каким-то образом» сходит музыка.

Духовное не пребывает нигде в пространстве, в том числе и в могиле.

И как в препарированной скрипке невозможно найти никакой музыки, так и при вскрытии организма нельзя обнаружить дух.

Материя всегда проходит через период становления и период умирания. Это одинаково относится и к остывающим звездам, и к отцветающим фиалкам…

Духовное же, напротив, мыслимо лишь по ту сторону пространства и времени, в полном соответствии со своим обозначением. Даже когда оно – в пространстве и на время – соединяется с человеческим существом, формируя его личность, оно не утрачивает свою потусторонность. То, что личность не-смертна, было для Франкла так же несомненно, как и то, что личность нельзя зачать естественным путем.

И в конце концов, ведь и музыка не умирает вместе с разбитой скрипкой.

Все, что происходит чески, то есть в процессе развития отдельного существа, происходило и филогенетически – в процессе исторического развития всего человеческого рода. В первой книге Библии – Бытие – филогенетическое становление человека отнесено к шестому дню творения. После этого для Бога наступил день отдыха.

На седьмой день Бог сложил руки, и с тех пор только от человека зависит, что из него, человека, выйдет. А что же Бог? Он выжидает и смотрит, как человек творчески использует созданные Им возможности.

Готовую новую скрипку однажды передают скрипачу. Как он воспользуется заложенным в ней потенциалом? Насколько бережно будет с ней обращаться? Какую музыку станет играть? Все зависит от него. Смотрит ли на нас Бог?

Сказать по правде, моя метафора со скрипкой немножко хромает.

Ведь создателю скрипки может быть все равно, что станет с инструментом после продажи. Но мы не можем приписать такое же безразличие небесам. Франкл говорил, что у Бога «всепроникающий» взгляд.

Однажды в концлагере ночью Франкл, остававшийся и там верным своему призванию психотерапевта, разговаривал со своими измученными товарищами по заключению, стремясь вселить в них мужество и выдержку. И он сказал им, что на каждого из них кто-нибудь смотрит —

друг, жена, близкий человек – живой или мертвый – или Бог. И ожидает, что мы не разочаруем его. Он надеется увидеть, что мы страдаем не униженно, что мы знаем, как достойно умереть.

Франкл понимал состояние этих людей – не только их ужас перед перспективой скорой мучительной смерти, но и ощущение полной бессмысленности такого существования. Они были абсолютно бессильны хоть как-то изменить свое положение. Поэтому Франкл и предложил каждому из них представить себе какой-нибудь дорогой ему образ – они должны были оправдать ожидания воображаемого любящего человека или Бога и ради него достойно вынести страдания и смерть. И вот, несмотря ни на что, окруженные негодяями и палачами, они все-таки смогли сохранить свое человеческое достоинство до конца.

Что это было – завышенное требование или нужное слово в нужный момент? В своей книге Франкл рассказывает, как изможденные люди пробирались к его нарам и благодарили со слезами на глазах.

Идея о «всепроникающем» взгляде Бога нашла свое отражение и в сравнении, которое Франкл всегда излагал с большой серьезностью. Он просил слушателя или читателя вообразить себя актером на театральной сцене. Как известно, сцена часто служит символическим обозначением «мировых подмостков жизни».

Актер, стоящий на таких «подмостках», как бы говорит от лица всех людей.

Но здесь есть и другая сторона. Направленный на актера свет прожекторов и софитов слепит его, он почти не видит зрительного зала. Но ему это и не нужно – вид зала мог бы отвлечь его от роли и помешать сосредоточиться. Итак, актер видит, собственно, лишь большую черную дыру. Однако он знает, что в зале присутствуют зрители, внимательно следящие за его игрой.

Но разве не то же самое происходит и с любым человеком? Разве не ослеплен он повседневностью до такой степени, что уже не видит, перед кем, с большей или меньшей ответственностью, исполняет свою роль?

Именно там, где мы ничего не видим, – именно там сидит наш главный зритель и смотрит на нас, неотрывно… Будьте настороже! Вы стоите на сцене при поднятом занавесе!

Символика Абсолюта, или Необходимость и невозможность

Мы уже несколько раз прибегали к сравнениям – в надежде, что они помогут прояснить ту или иную мысль. С одной стороны, это небесспорный прием, с другой – без него часто невозможно обойтись – та же Библия просто изобилует сравнениями и притчами.

Здесь возникает проблема: религиозные символические иносказания описывают то, что в принципе нельзя описать, божественное замещается символами, то есть вещами, которые божественными не являются, и это неописуемое порой теряется за символикой.

Что делать? Видимо, смириться с тем, что пока нам не дано приблизиться к разгадке тайны Абсолюта. Что религиозные формулировки и изречения всегда отмечены «нечистыми» человеческими чертами и должны восприниматься лишь по аналогии. Когда, например, говорят, что Бог добр, милостив и так далее, то это и правильно, и неправильно. Потому что любые определения годятся только для предметов и живых существ. Но Бог не вещь среди вещей и не организм среди организмов.

И все же потребность использовать символы там, где слов недостаточно, встроена в condition humaine – природу человека – и служит человеческому духу для создания «дозволенного вспомогательного моста».

И как бы ни был недоступен Абсолют, а человек все равно глубоко задумывается над смыслом бытия, все равно рано или поздно наталкивается на вопрос: для чего существует Вселенная? Может быть, теплой летней ночью он лежит в шезлонге на террасе и устремляет мечтательный взор на звездное небо. Может быть, он выходит под парусом в открытое море, и его дух отправляется в дальние странствия вместе с волнами. Или он прислушивается к завыванию зимних штормовых ветров, стучащих в его окно и разбрасывающих по стеклу ледяные узоры. Каждый человек хотя бы раз задумывается о том, каким образом и для чего существует все то, что существует? Смысл целого непостижим. Так, говоря словами Блеза Паскаля, ветка не может постичь смысл дерева как целого.

В своих размышлениях о смысле целого, о «сверхсмысле», Франкл исходил из постулатов практического разума Канта – недоказуемых, но неизбежных суждений о свободе и о Боге.

Мы не должны манипулировать категориями этого мира, если хотим почувствовать запредельное… Смысл мира в целом мы можем в лучшем случае представить себе как некое пограничное понятие… оно отображает необходимость мыслить и одновременно невозможность мыслить – антиномию, которая преодолевается только верой.

Можно сказать, что «заслуга» веры как раз и состоит в примирении невозможности думать с тем, о чем невозможно не думать. Она умиротворяет неугомонное сердце. Она подсказывает ответы на вопросы, не имеющие ответов. Эти ответы в силу своей образности не укладываются в логику мышления, но зато соответствуют ограниченности человеческого понимания.

Вероятно, нам стоит вслед за Кантом чаще вглядываться в ночной небосвод (вместо того чтобы смотреть в интернет). Или скользить взглядом по сверкающим на солнце водам океана. Или получать сильные впечатления от картины разыгравшейся бури. Моменты погружения в себя, когда мы замираем в восхищенном созерцании, делают нас верующими.

Конечно, нам очень хочется приподнять завесу, скрывающую таинственное «потустороннее», лежащее вне времени и пространства… Нам это не дано. Зато нам дано другое: мы можем сказать «ты» умершему человеку. Мы можем продолжать любить его. И мы обращаемся не к трупу и любим не разлагающуюся плоть. Духовным личностям дано общаться друг с другом – за пределами всего земного. Непознаваемое и невероятное – это одно и то же?

Существует выражение «Верить – значит не знать». Но в нем заключена только половина правды. Правильно ли думать, что все существующее возникло благодаря каким-то нелепым случайностям и может вновь исчезнуть вследствие других нелепых случайностей? Говоря открытым текстом: бытие – это одно сплошное недоразумение? Или «в начале было Слово», Логос, тот самый невообразимый и непостижимый «сверхсмысл», который все еще господствует в мире и из века в век сопровождает все сущее? Мы знаем: ученые-естественники не помогут нам внести ясность в этот вопрос. Человеческий интеллект не в состоянии докопаться до истины и определить, какое из этих предположений верно.

Представьте себе две чаши весов, на которых лежат две эти версии: одна огромная бессмыслица и превосходящий человеческое понимание «смысл». С научной точки зрения обе чаши весят одинаково…

Но тут происходит некое событие. Отдельно взятый человек принимает решение (не интеллектуальное, а экзистенциальное) и совершает акт веры – бросает свое собственное бытие на одну из двух чаш. В результате эта чаша перевешивает.

Нельзя считать, что вера – это мышление минус реальность того, о чем человек думает; вера – это мышление плюс экзистенция того, кто думает.

Словом, все зависит от личности, человек сам решает, проживет ли он свою жизнь так, словно она, со всеми своими трудностями и радостями, ничего не значащий пустяк, или так, словно она овеяна Логосом. Поэтому на самом деле приведенное выше выражение (с учетом второй половины правды) должно бы звучать так: «Верить – значит не знать и все-таки принимать решения – по убеждению и со всеми вытекающими последствиями». От «сверхсмысла» к «сверхбытию»

Если решение человека будет в пользу «сверхсмысла», то содержание его веры неизбежно дополнится «сверхбытием». Разве может освященное Логосом бытие оказаться обреченным на тотальное уничтожение? Значит, должна существовать трансцендентная «вечность», где сохраняется все, чего коснулся смысл.

Франкл довел это рассуждение до удивительного вывода. Даже ограниченное человеческое воображение позволяет нам представить себе «вечность», из которой не может исчезнуть ничто однажды бывшее, – мы называем это прошлым. Ни один из совершенных нами поступков невозможно вычеркнуть, ни одно наше переживание нельзя изъять из прошлого, все события складываются в застывшую историю жизни. И даже всесильная смерть не может ни переписать, ни стереть ее. В смерти человек уже не обладает своей жизнью, он

является… своей прожитой жизнью; он является своей собственной историей – как тем, что с ним происходило, так и тем, что он сам совершал. А значит, он сам себе небо и сам себе ад.

Очевидно, что прошедшее – самая надежная форма бытия. Будущее и настоящее в конце жизни обрываются, но прошедшее остается неприкосновенным и вечно подлинным. В нем все бывшее укрыто от разрушения. И не важно, есть ли еще кто-нибудь, кто бы помнил и знал о нем, или нет. В нашем человеческом мире все постепенно забывается, но «сверхсмысл» не забывает ничего – так подсказывает наша вера.

Вера пробуждает творчество

Если кто-нибудь выберет чашу весов, на которой лежит «Все на свете – одна сплошная нелепость» или «В принципе, все бессмысленно», то это обязательно повлияет на его образ жизни. У него не останется ничего, кроме череды скоротечных дней. Пребывая в экзистенциальном вакууме, человек всю свою энергию зачастую тратит на то, чтобы извлечь из отпущенного ему времени как можно больше удовольствия и наслаждения и таким путем компенсировать ограниченное количество жизни ее качеством. Но, к сожалению, удовольствие и наслаждение тоже очень быстро улетучиваются.

Нарастают подавленность, уныние, страх и апатия…

Когда Франкл уверял, что противостоящая этому вера в «сверхсмысл» имеет огромное значение, он говорил это как опытный психиатр и психотерапевт.

Истинная вера, основанная на внутренней силе, делает человека более жизнеспособным. Для такой веры в конечном счете нет ничего бессмысленного. Ничто не может показаться ей напрасным.

Мне хотелось бы немного дополнить мысль Франкла. Верующие люди не ставят значимость своей жизни в зависимость от удовольствий и радостей. Им нередко удается подняться даже над своими личными трагедиями. Переживая радость или горе, они с полным доверием соотносят их с высшими взаимосвязями. Их дни так же скоротечны, но их дела наполняются смыслом, и их любовь обретает смысл, потому что она щедро расходуется. Вспомним о последних словах фрау Котек: «Моя жизнь была не напрасна…» Это действие веры! Народ шел за облаком

Смысл можно назвать стимулятором бытия, смысл всегда идет впереди бытия, вдохновляет его и призывает следовать за собой. Видимо, так оно и было при Большом взрыве. Но нечто подобное происходит и в удавшейся жизни отдельного человека. Можно ли считать удавшейся жизнь, неторопливо и беспечно плывущую по течению? Поддержание внутреннего равновесия и душевного спокойствия – это совсем не та цель, к которой стоит стремиться (хотя некоторые гуру с психологическим уклоном и убеждают нас в обратном). Наполненная жизнь вибрирует в здоровом напряжении между реальностью и идеалом, между тем, что есть, и тем, что должно быть с точки зрения смысла. Результаты многочисленных исследований показывают: когда человек тратит силы лишь на удовлетворение своих потребностей и влечений, а все прочее время проводит, удобно расположившись в кресле, он не чувствует себя счастливым.

По ходу исследований, проводившихся в США, выяснилось, что ориентация на смысл является наилучшим критерием душевного здоровья.

И в малом, и в большом действует одна и та же сила. Франкл демонстрировал это на примере одного эпизода из Библии. Там говорится, что во время странствования израильтян по пустыне Бог шел впереди них в виде облака. Следуя за облаком (за «сверхсмыслом»), народ нашел предназначенное ему место.

Франкл задавал вопрос: что стало бы с израильтянами, если бы облако перестало направлять их? Если бы оно остановилось над их головами или даже опустилось на них? Народ потерялся бы, погрузился бы в сплошной туман.

Как замечательно, что и мы в своих странствиях по каменистым жизненным тропам можем следовать за маячащим впереди смыслом. «Сверхсмысл» пробивает себе дорогу

Несмотря на проведенную выше параллель между «большим» и «малым», на практике важно различать маленький смысл того, что происходит с человеком здесь и сейчас, и превосходящий человеческое разумение смысл целого. Потому что смысл момента соответствует нашему уровню понимания, он открыт нам и включен в область нашей ответственности. Это знак отличия, возводящий нас в звание сотворцов. Но никакого повода для чрезмерной гордости он не дает. Ведь на первом месте всегда будет «сверхсмысл» —

независимо от моей активности или пассивности, с моим содействием или без него, при моем участии или помимо меня.

Это суждение звучит чрезвычайно противоречиво, сбивает с толку, поскольку представляет собой контаминацию, недопустимое смешение человеческого и Божественного уровней. Наше дело – придерживаться в своих поступках смысла, который мы внутренне ощущаем. Наши действия бывают осмысленными или бессмысленными, причем и то и другое здесь, на земле, чревато серьезными последствиями. Свою личную ответственность мы не можем передать никому, даже самому Творцу.

Однако не стоит сомневаться, что история «сверхсмысла» реализуется независимо от нашей деятельности:

либо через мои активные начинания, либо поверх моего безделья.

Вера не воспитывает из нас фаталистов, она лишь учит смирению.

У скептиков нет убедительных аргументов в пользу лишенного осмысленной основы существования. Против них даже то естественное ощущение, с которым живут миллионы и миллионы людей.

Франкл освободил эти миллионы от обязанности оправдывать это ощущение с помощью каких бы то ни было логических доказательств.

Человеку, верящему в «сверхсмысл», не нужно приводить никаких доказательств, он свободен от этого груза, на его плечах лежит лишь груз недоказуемости существования «сверхсмысла».

Получается, раз так, то так называемые доказательства бытия Божия были скорее богохульством? Ведь, если вдуматься, что они хотели доказать? Доказывать можно идеи и теории, относящиеся к земному миру. Наш разум способен строить правильные умозаключения только о явлениях, подчиняющихся природным закономерностям. Посредством серии физических экспериментов можно доказать существование гравитационной силы. С помощью скрытых камер можно доказать способ питания того или иного животного. Но Бог – это не сила среди других сил и не животное среди других животных. Здесь речь идет «обо всем сразу» или об общем плане этого «всего» – так можно ли экспериментальным путем прийти к каким-либо выводам, если это «все» бесконечно далеко от любых человеческих представлений?

Непроницаемость «смысла всего» – это и есть наша ноша, не больше и не меньше.

О молчании Бога

На самом деле даже религиозному человеку нелегко найти Бога. Человек носит в себе представление об искомом, но не об обретенном. В качестве примера можно привести один психологический феномен. Мать хочет создать своим детям наилучшие домашние условия для роста и развития. Это искомое живет в воображении матери. Но оно не превратится в обретенное, так как все материнские действия в этом направлении окажутся фрагментарными и относительными. Эта мать, как и все другие, будет делать ошибки, и созданные ею домашние условия не останутся без перекосов и недочетов. Но пока у матери сохраняется представление об искомом, она будет усиленно заботиться о детях, и это прекрасно! Дело принимает плачевный оборот, только когда образ искомого у человека стирается.

С ищущим Бога происходит то же самое. Поиски – это сила, удерживающая ищущего на орбите. Поиски – основа его веры, причем поиски, свободные от дерзких притязаний на возможность обрести искомое. А искомое может быть ему дано опосредованно, а не напрямую.

Франкл определял Бога, в частности, как

переживание человеком собственной фрагментарности и относительности на фоне Не-фрагментарного и Не-относительного (то есть Абсолютного).

Для религиозного человека Бог – вечно Молчащий, но постоянно Призываемый. Для религиозного человека Бог – то, что нельзя выговорить, но с чем от века разговаривают.

Получается, что молчание Бога скорее утверждает веру, чем препятствует ей. Вопросы и ответы бесконечности

Для Франкла существовала лишь одна религиозная истина – истинность веры. Неподдельность подлинных исканий. Религиозность, пронизывающая реальную жизнь и не претендующая ни на что. Ни на собственную образцовость, ни на вознаграждение, ни на обладание единственно неоспоримой истиной. Возможно, нам совсем и не нужно находить Бога (как это пытаются делать некоторые метафизики), потому что Он сам давно нашел нас.

Метафизикам, стремящимся докопаться до сути бытия, Франкл предлагал подумать над таким сравнением.

Для определения глубины морского дна используются звуковые волны, при этом измеряется время, прошедшее от момента посыла звукового импульса до момента его возвращения в виде эха (принцип, на основе которого был создан радар). Однако бытие в отличие от моря бездонно. Можно посылать сколько угодно сигналов – ничто не откликнется в виде эха. Если бы сигналы возвращались к нам, оттолкнувшись от дна бесконечности, это была бы очень странная бесконечность, иронизировал Франкл.

Мы не получаем ответа от бесконечно далекого дна бытия только в том случае, если направили свои вопросы по верному адресу. И остаемся мы без ответа именно потому, что наши вопросы достигли бесконечного. Молитва позволяет ощутить присутствие Бога

Размышляя о Боге, Франкл пришел к выводу, что человеку следует говорить не о Боге, а с Богом. Он с сожалением писал:

По мере овеществления человека его «Я» трансформируется в «Оно», по мере усреднения человечества слово «Мы» приобретает неопределенно-личный характер, а по мере обезличения Бога «Ты» превращается в «Он». Не следует говорить о Боге в третьем лице.

По отношению к Нему нам подобает употреблять лишь одно местоимение – «Ты».

В чем состоит единственное средство, позволяющее мгновенно высветить божественное «Ты» – как «Ты»? Оно состоит в молитве: этот акт человеческого духа один только может дать нам ощущение присутствия Бога как «Ты».

Человеческое бытие тесно связано с речью, языком. Слово, мысль и чувство, часто сплетенные воедино, – это средства выражения человеческого духа. При этом язык является его важнейшим проводником. На крыльях языка дух может улетать далеко за пределы своей физической оболочки. Так и в молитве, говоря «Ты», человек отрывается от своего «Я» и воспаряет к тому «Ты», которого он жаждет и к которому стремится с незапамятных времен, потому что это его колыбель. «Я люблю Бога, значит, Бог есть»

Мышление изобретено не мозгом. Не ноги изобрели способность ходить, не глаза – способность видеть. Ноги развились, потому что есть твердая почва и потребность живых существ перемещаться по ней. Глаза сформировались, поскольку есть отражающееся от предметов излучение, которое может служить для ориентации в пространстве. Как ноги убедительно свидетельствуют о существовании твердой почвы, а глаза – о существовании солнца, так и наш мозг безошибочно указывает на присутствие за пределами материи духовного мира, улавливаемого соответствующим «приемным устройством». А наш «орган смысла» – совесть – является явным доказательством существования смысла.

Если мы так устроены, что не можем смириться с бессмысленностью мира и не можем не искать смысл, то в этом не может не быть смысла. В основе нашего бытия лежит тоска – тем более неутолимая, что тоскуем мы не по чему иному, как по Богу.

Как солнце предшествовало развитию органа зрения, так и целый ряд других феноменов представляют собой необходимое условие для некоторых человеческих проявлений. К ним относится любовь. Объект любви всегда существует до того, как эта любовь возникает, – не было бы достойного объекта, не было бы и любви. К этим феноменам относится и поклонение. Если бы не существовало чего-то заслуживающего поклонения, никто и не вздумал бы поклоняться неизвестно чему.

Люди, любящие и почитающие Бога при любых обстоятельствах, даже в случае утраты своих жизненных ценностей если и упадут, то только в Его руки.

Мы поклоняемся тому или другому, даже многому, но в конце концов испытываем разочарование; то, что не может нас разочаровать и что мы называем также Богом, должно было существовать прежде и, значит, должно быть Богом.

Следовательно, если народы вот уже несколько тысячелетий любят и почитают Бога – каждый на свой собственный лад, – то Бог есть. Блестяще переиначив знаменитое изречение Рене Декарта: Cogito ergo sum («Я мыслю, значит, я существую»), Франкл сформулировал свой вывод: Amo Deum ergo Deus est («Я люблю Бога, значит, Бог есть»).

«Из тесноты воззвал я к Господу»

Наверное, можно сказать, что «божественные мысли» относятся к человеческим, как небо к земле. Тем более что земля описывает круги в пространстве, в то время как небо (в обычном понимании) само является пространством.

Для Франкла Бог, как он его понимал, был связан с бесконечной далью. Это нашло яркое выражение в его рассказе об освобождении из последнего концлагеря в 1945 году. И он сам, и его товарищи все еще пребывали в шоковом состоянии от пережитых мучений. До крайности истощенные, страдавшие от множества травм, они были не способны ни к радости, ни к осознанию свободы. Франкл пошел на цветущий луг, туда, где был только земной простор и небо над ним. Там он упал на колени.

В этот момент я плохо сознавал, что со мной. В голове звучала и повторялась только одна фраза, все время одна и та же: «Из тесноты воззвал я к Господу – и услышал меня, и на пространное место вывел меня Господь»[4].

Но разве не Франкл утверждал, что Бог – это «вечное молчание»? По-видимому, погруженному в молитву человеку возможно извлечь из божественного молчания «ответ» – хотя и не в словесной форме. Для Франкла этот «ответ небес» стал началом новой и в высшей степени творческой жизни. Точка схождения линий

Куда бежит человек, когда чувствует себя в опасности или когда гибель грозит его личным ценностям? Психотерапевтам чаще всего приходится иметь дело с пациентами, которые спасаются бегством. Однако они совсем не похожи на несчастных беженцев, покидающих родину вследствие войны, террора, экономической катастрофы или стихийного бедствия. Нет, как правило, это хорошо обеспеченные люди, которые ищут спасения от давления, критики, завышенных требований, ситуаций, внушающих им ужас, от драм и проблем. Обычно они бегут в отчуждение, в болезнь, в притворную уступчивость, в агрессию, регрессию, разочарование и в преувеличенные невротические реакции. Задача врача – переломить тенденцию к бегству, повернуть их лицом к реальному положению вещей и мобилизовать их внутренние ресурсы.

Однако существуют и весьма желательные направления бегства (как в случае угрозы, так и при ее отсутствии). Это направления правды, красоты и благородства, которые подсказывают нам совесть и интуиция сердца. Это можно сравнить с рисованием в перспективе. Когда, например, рисуют в перспективе дом, то линии его внешних контуров направлены к расположенной за пределами рисунка точке схождения.

Но этой, определяющей весь рисунок, точки нет на рисунке, она реально не изображена – и все же играет главную конструктивную роль.

Выбирая правильное направление бегства, человек автоматически попадает на верный путь, поскольку все ценности сходятся в одной Личности, обладающей наивысшей ценностью. Она не изображена на картине мира, но оказывает на мир решающее влияние и играет в нем главную конструктивную роль. Наш контакт с «равноценно сущим»

Ксожалению, мы, люди, даже находясь внутри картины мира, испытываем немалые трудности при установлении контактов. Оставим пока в стороне межчеловеческие отношения со всеми их сложностями и недопониманием и посмотрим, как обстоят у нас дела с прочими контактами. Ну, с кошками и собаками еще куда ни шло. С попугаями, рыбками и черепахами проблем гораздо больше. Но способен ли кто-нибудь наладить добрые отношения с дождевыми червями и комарами? Могут ли любители цветов по-настоящему общаться со своими азалиями и бегониями?

Не только область метафизического представляет для нас неразрешимую загадку. Чем микроскопичнее объект, тем нереальнее связь с ним. На уровне атомов и протонов наша фантазия оказывается совершенно бессильной.

Франкл указывал, что наша способность к пониманию ограничена областью «равноценно сущего», за исключением некоторых мини-отступлений.

Вещественное мы понимать не можем – мы можем только объяснять его. Но понимать человеческое мы можем – то есть люди способны понимать друг друга.

Все люди равноценны друг другу благодаря своей духовности. Духовное может «пристыковываться» к духовному и надолго соединяться с ним. Это наше человеческое преимущество, но из него вытекает и наш человеческий долг – мы должны поддерживать добрые и уважительные отношения со всеми равноценными нам существами, которые встречаются нам по жизни.

Как же мало мы понимаем – не понимаем Бога, не понимаем камни, практически не понимаем животных и растения. Но друг друга мы понять можем. Почему же мы так часто этого не делаем?.. Две опасности: расплывчатость и окаменение

Всовременном мире широко распространено мнение, что можно обходиться без религиозных обрядов и институций. В процессе исторического развития традиции, в том числе и конфессиональные, ослабевают. Но Франкл выступал против того, чтобы с легким сердцем выбрасывать традиции за борт. В числе прочего это лишает религиозный энтузиазм формы и делает его расплывчатым. С другой стороны, конфессиональные традиции могут потерять динамику развития и превратиться в нечто застывшее и окостенелое. Тогда на место их животворного содержания водворяются сухие догмы.

Если в первом случае религия расплывается и теряет четкие очертания, то во втором она сводится к чистым формальностям.

Кровь без сосудов истекает без пользы, сосуды без крови окаменевают.

Придерживаться золотой середины удается далеко не всегда. Но всегда и непременно нужно стремиться к скорейшему преодолению всякой враждебности в дискуссиях между представителями разных конфессий или между верующими и неверующими. Нельзя оправдывать свою ненависть верой в Бога. Ненависть – это грех, каким бы благовидным предлогом она ни прикрывалась.

В одном хасидском рассказе ученого спросили, как человек может узнать, простил ли Бог его грех. В ответ ученый указал на несомненный признак прощения: он заключается в том, что в дальнейшем человек никогда больше этот грех не совершает.

Так пусть же простятся грехи всем, кто во имя Бога приносит страдания другим людям! Пусть они никогда больше не совершают этот грех!

Существует ли тенденция к отходу от религии?

Водном американском интервью журналистка, среди прочего, спросила Франкла, не кажется ли ему, что в современном мире существует всеобщая тенденция к отходу от религии. Франкл дал отрицательный ответ. При этом он отметил, что в наши дни широко мыслящий и уверенно стоящий на ногах человек вряд ли позволит навязывать себе идеи, в которые он якобы должен верить. Поэтому можно надеяться, что фанатичные и сектантские объединения утратят значительную долю своей привлекательности и будут пополняться разве что за счет не совсем психически здоровых людей.

На вопрос о возможном появлении в будущем единой универсальной религии он тоже ответил отрицательно:

Я думаю, мы движемся к глубочайшим образом персонализированной религиозности.

В другой раз взять интервью у Франкла захотел не кто иной, как сам папа Павел VI. Он пригласил Франкла и его жену Элли на аудиенцию в Ватикан. Франкл был очень тронут. Но вместо того чтобы восторгаться выпавшей ему честью, он постарался по совести разобраться в себе и понять,

какие долги остались у меня перед милостивой силой, подарившей мне еще 50 лет после того, как я вышел из ворот Освенцима.

По-видимому, такой настрой посетителя заставил и папу – главу Католической Церкви – серьезно углубиться в себя. При прощании с Франклом он произнес: «Пожалуйста, помолитесь за меня!» Хорошо зная Франкла, могу утверждать, что он был достоин этой просьбы. Слово о человеческом голосе

Одним из любимых афоризмов Франкла было высказывание врача Карла Людвига Шлейха:

Бог сидел за органом возможностей

И импровизировал мир.

Мы, жалкие люди, способны различить

всего лишь vox humana.

Но если даже один этот голос так красив,

Как прекрасно должно быть целое!

Vox humana, человеческий голос…

На мой взгляд, больше всего на свете Франкл хотел слышать в этом голосе мир и уважение друг к другу, придающие этому vox humana истинную красоту и гармонию. В конце концов, Франклу было дано на собственном страшном опыте узнать, что происходит, когда появляются голоса, перекрывающие и заглушающие все остальные. Когда в мире недостает почитания – почитания ближнего и почитания Бога.

И пусть в заключение прозвучит пламенное слово Франкла, его сокровенное желание, его горячее обращение ко всем людям:

Несколько тысячелетий назад человечество пришло к монотеизму. Мне кажется, настало время сделать следующий шаг и дополнить монотеизм монантропизмом – верой в единое человечество – в единство человечества, при котором цвет кожи и политическая окраска теряют всякое значение.

Сможет ли человек, прочитавший эти строки, утверждать, что Франкл сегодня не актуален? Книги Виктора Франкла, из которых приведены цитаты в настоящем издании[5]

1. Ärztliche Seelsorge. Grundlagen der Logotherapie und Existenzanalyse, München, 7. Auflage 2017.

Доктор и душа. Логотерапия и экзистенциальный анализ. М.: Альпина нонфикшн, 2018.

2. Das Leiden am sinnlosen Leben. Psychotherapie fü r heute, Kreuz Verlag in der Verlag Herder GmbH, Freiburg/Br., 2015.

Страдания от бессмысленности жизни. Актуальная психотерапия. Новосибирск: Сибирское университетское издательство, 2019.

3. Dem Leben Antwort geben. Autobiografie, Beltz Verlag, Weinheim, 2017.

Воспоминания. М.: Альпина нонфикшн, 2018.

4. Der Wille zum Sinn, Hogrefe AG, Bern, 7. Auflage 2016.

Воля к смыслу. М.: Альпина нонфикшн, 2019.

5. Die Psychotherapie in der Praxis. Und ausgewählte Texte über angewandte Psychotherapie, Gesammelte Werke, Band 3, Böhlau Verlag, Wien, 2008.

Психотерапия на практике. СПб.: Речь, 2001.

6. Logotherapie und Existenzanalyse. Texte aus sechs Jahrzehnten, Beltz Verlag, Weinheim, 3. Auflage 2010.

Логотерапия и экзистенциальный анализ. Статьи и лекции. М.: Альпина нонфикшн, 2019.

7. Theorie und Therapie der Neurosen, Ernst Reinhardt Verlag, Mü nchen, 9. Auflage 2007.

Теория и терапия неврозов. СПб.: Речь, 2001.

8. …trotzdem Ja zum Leben sagen. Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager, Penguin Verlag, München, 2018.

Сказать жизни «да». Психолог в концлагере. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

9. Der le idende Mensch. Anthropologische Grundlagen der Psychotherapie, Verlag Hans Huber, Bern, 3. Auflage 2005.

10. Der unbewusste Gott. Psychotherapie und Religion, München, 14. Auflage 2017.

11. Die Sinnfrage in der Psychotherapie, Piper, München, 7. Auflage 2002.

12. Psychotherapie fü r den Alltag, Kreuz Verlag in der Verlag Herder GmbH, Freiburg/Br., 2015. Об авторе

Элизабет Зиглинде Лукас

Клинический психолог и дипломированный психотерапевт с более чем 30-летней практикой, доктор философских наук и почетный профессор нескольких университетов, в том числе МГУ. Родилась в 1942 году в Вене. Ученица Виктора Франкла, более 50 лет занимается его наследием. За годы своей преподавательской деятельности воспитала целое поколение логотерапевтов. Читала курсы и лекции более чем в 50 университетах мира. Автор нескольких десятков книг, в том числе «Источники осознанной жизни. Преврати проблемы в ресурсы», «Искусство уважения. Как помочь ребенку найти свой путь», «Потеря и приобретение. Логотерапия при кризисе отношений и разводе». Книги Элизабет Лукас переведены на 18 языков. В настоящее время живет и работает в Австрии.

Примечания

1

Все цитаты В. Франкла взяты из его книг, их полный список приведен на с. 216–218.

Вернуться

2

Слово «ценность», как в научном языке, так и в разговорной речи, может иметь разные значения. Здесь оно употребляется в широком смысле, как краткое обозначение того, что человек считает важным и правильным.

Вернуться

3

Подстрочный перевод.

Вернуться

4

Пс. 117: 5.

Вернуться

5

Книги 1–8 также изданы на русском языке.

Вернуться

Content

Лукас Элизабет Франкл и Бог. Откровения психотерапевта о религии и Боге