Сонали Дераньягала

Волна. О немыслимой потере и исцеляющей силе памяти

Александре и Кристиане

Эту книгу хорошо дополняют:

Выбор

Эдит Ева Эгер

В погоне за жизнью

Дэвид Файгенбаум

Сила твоей истории

Эль Луна, Сьюзи Херрик

Я справлюсь, мама

Оливия Поттс

Информация от издательства

Издано с разрешения автора и Trident Media Group, LLC in conjunction with The Van Lear Agency, LLC c/o Agentstvo Van Lear, LLC

На русском языке публикуется впервые

Дераньягала, Сонали

Волна. О немыслимой потере и исцеляющей силе памяти / Сонали Дераньягала; пер. с англ. М. Сухотиной. — М: Манн, Иванов и Фербер, 2020.

ISBN 978-5-00169-184-6

Эта книга — пронзительная хроника потери и возрождения. Сонали Дераньягала вспоминает о цунами 2004 года, отнявшем у нее всю семью — двух сыновей, мужа, родителей, — и рассказывает о своем долгом и мучительном пути к исцелению от горя.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Sonali Deraniyagala, 2013 This edition is published by arrangement with Trident Media Group, LLC and The Van Lear Agency, LLC

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

Отзывы

Самая поразительная хроника горя, которую я когда-либо читала… Я не плакала — мне казалось, что сердце у меня вот-вот остановится. …Сонали Дераньягала мужественно и бескомпромиссно выполнила главную задачу мемуариста: рассказать все как есть, невзирая на цену и последствия. В результате на свет появилась незабываемая книга — не только беспощадно честная, но и до краев наполненная светом.

Шерил Стрейд, The New York Times Book Review

«Волна» — это пронзительная хроника потери. Отсутствие близких, вся пустота и боль так мощно переданы в каждом слове, что в итоге возникает новая форма жизни, новое существо, сотканное из горя, памяти и негасимой любви.

Абрахам Вергезе, автор романа «Рассечение Стоуна»

Редко в руки читателя попадает история такой силы и такой поэтической простоты… Стихийное бедствие пощадило автора книги, но сама она не щадит себя ни в чем. «Волна» — прекрасный дар читателям.

Мэри Карр, автор романа Lit

Эта книга излучает свет… Запредельность человеческого опыта, которую описывает Сонали Дераньягала, привлекает наше внимание, но удерживает его красота изложения… Литературный талант писателя не подлежит сомнению. «Волна» — небольшая книга, но в ней заключена огромная мощь.

Журнал Salon

Потрясающая, убийственно честная история горя… «Волна» — одна из самых памятных книг о любви и семье, какие мне довелось открывать в жизни. Ее нельзя сравнить ни с чем. Она обязательна для прочтения.

Газета The Sunday Times

Нам, читателям, оказана высокая честь: наблюдать, как Сонали Дераньягала при помощи слова воскрешает свою прекрасную утраченную семью. Но, конечно же, в результате этого священнодействия перед нами с ослепительной четкостью вырисовывается ее собственный портрет: женщины, которая в нынешней жизни несет отзвук иной, ушедшей, но вечно памятной.

Газета San Francisco Chronicle

Незабываемая книга… Поразительно, что Сонали Дераньягала выжила. Однако она ведь не просто выжила, а сама сотворила чудо: сумела так полно вернуть к жизни погибших родных, что, кажется, можно расслышать их дыхание.

Журнал Vanity Fair

Мужественная, честная и бесконечно щедрая книга. Больше всего меня поразило, как много в ней света. Сонали Дераньягала пишет об утрате с нежностью и смирением. «Волна» — повесть о смерти, до краев наполненная жизнью.

Газета The Globe and Mail

Книга невероятной силы… Беспощадная анатомия горя, мужественная, начисто лишенная сентиментальности хроника невообразимой потери и медленного исцеления. Она меняет и расширяет наши представления о том, что такое любовь.

Журнал More

Страшная в своей простоте, но при этом возвышающая история… Мастерское владение словом говорит о незаурядном литературном даре… Блестящая книга. Читая ее, испытываешь, наверное, почти такой же мощный катарсис, как и автор, когда ее писала.

Журнал Kirkus Reviews

Короткими, простыми, невыносимыми предложениями Сонали Дераньягала рассказывает о своем горе — словно пишет путеводитель по стране, куда не хотел бы попасть ни один из нас. В ее словах — разрушительная сила природного катаклизма.

Джоанна Коннорс, газета The Plain Dealer

Эту пронзительную книгу невозможно забыть: она проводит нас по лезвию, безжалостно разделившему жизнь на «до» и «после».

Майва Мессер, Everyday Ebook

Один

Шри-Ланка, национальный парк «Яла», 26 декабря 2004 года

Поначалу я не заметила ничего особенного. Океан будто бы чуть ближе придвинулся к нашей гостинице. Вот и все. Языки белой пены, приподнявшись, дотянулись до дальней кромки пляжа. Мы еще ни разу не видели, чтобы эта песчаная полоска была покрыта водой. На что, кстати, обратила мое внимание подруга Орланта, незадолго до того постучавшая к нам в номер, чтобы спросить, готовы ли мы к отъезду. У нас почти все было собрано. Стив принимал душ или, скорее, зачитавшись, сидел на унитазе. Наши мальчики возились с рождественскими подарками где-то на задней террасе.

Мы находились на юго-восточном побережье Шри-Ланки, в национальном парке «Яла». Там водятся редкие белобрюхие орланы — птицы, приводившие Викрама в неописуемый восторг. В свои неполные восемь Викрам знал о птицах побольше иного орнитолога. Около лагуны, позади нашей гостиницы, как раз гнездилась пара орланов. Викрам часами просиживал на камне у самой воды, высматривая своих любимцев. Они исправно прилетали каждый день, безотказные, словно зубная фея.

Мы провели здесь четыре дня в компании моих родителей. Еще через несколько дней я, Стив и мальчики должны были вернуться домой, в Лондон. В «Ялу» мы приехали из Коломбо[1] сразу после скрипичного концерта, в котором принимал участие и наш Малли. Он не то чтобы проявлял особый интерес к скрипке, но обожал стоять на сцене. Весь концерт он весьма убедительно подражал своей маленькой соседке, ритмично водя смычком туда-сюда. «Гляди, мам! Он же просто притворяется!» — прошептал мне Вик, восхищенный нахальством пятилетнего брата.

В наши приезды на Шри-Ланку Малли брал уроки музыки у моей подруги Орланты. Она на несколько лет перебралась из Лос-Анджелеса в Коломбо, где собрала вполне процветающий детский оркестр, назвав его «Струнные на морском берегу» (Strings by the Sea).

И вот стоим мы с Орлантой в дверях нашего номера и болтаем. Мы случайно оказались в «Яле» вместе — она привезла сюда родителей, прилетевших на отдых из Штатов. Наблюдая за выходками моих мальчишек, подруга сказала, что уже не прочь завести семью в обозримом будущем. «Но то, что у вас, ребята… о таком можно только мечтать», — вздохнула она.

Именно в тот момент Орланта и заметила волну. «О господи! Море идет сюда!» — вот как она сказала. Я оглянулась, но не увидела ничего из ряда вон выходящего. Или угрожающего. Только белый гребень большой волны.

Но обычно из нашего номера не был виден прибой. Мы даже сам океан едва различали. Всего лишь где-то там, за широким песчаным пляжем, круто сбегавшим к воде, — блестящая голубая полоска. Теперь же белая пена поднялась по склону и уже почти добралась до высоких хвойных деревьев, растущих на полдороге между нашим номером и кромкой океана, — деревьев, казавшихся несуразными гигантами в краю низкорослых колючих кустарников. Выглядело это немного дико. Я позвала застрявшего в ванной мужа:

— Стив, иди сюда! Погляди, как странно, — мне было бы жаль, если он пропустит такое зрелище. Хотелось, чтобы он поскорее вышел, пока не опала вся пена.

— Сейчас иду, — пробормотал Стив, явно не собираясь торопиться.

Затем пены стало больше. И еще больше. Вик сидел около входа на заднюю террасу и читал первую страницу «Хоббита». Я сказала ему закрыть двери. Сын молча закрыл все четыре створки двойных стеклянных дверей, а потом подошел и встал рядом со мной. Он не произнес ни слова, даже не спросил, в чем дело.

Пена превратилась в волну. Волна как бы прыгнула, захлестнула пляж и пошла дальше. Это было странно. На моей памяти море ни разу не поднималось так высоко. Волна не откатывалась и не опадала. Вот она подступила еще ближе. Серо-коричневая. Коричневая или серая. Волна пронеслась мимо хвойных деревьев и явно приближалась к нашей комнате. Она все наполнялась и завихрялась. Внезапно вода остервенела. И сразу стала угрожающей. «Стив! Выходи немедленно!»

Муж выскочил из ванной, завязывая саронг, и увидел, что творится. Мы не произнесли ни слова.

Я схватила Вика и Малли, и мы все вчетвером вылетели в переднюю дверь. Я бежала впереди Стива, волоча за собой сыновей. «Дай мне одного! — крикнул Стив и протянул руку. — Дай одного мне!» Я не слушала его. Тогда мы на секунду бы, но остановились, а времени не было. Надо было бежать изо всех сил. Это я знала. Но я понятия не имела, от чего мы бежим.

Я не зашла за родителями. Даже не постучала в дверь их номера, который был рядом с нашим, правее по коридору. Не окликнула, не предупредила их. Пробегая мимо их двери, я на секунду задумалась, что надо крикнуть, но нельзя останавливаться. Это задержит нас. Нужно продолжать бежать. Бежать! Я крепче ухватила сыновей за руки. Выбраться, надо отсюда выбраться!

Мы мчались к подъездной аллее перед гостиницей. Мальчики не отставали, не спотыкались, не падали. Они бежали босиком, не замечая ни острых камней, ни колючек. Никто из нас не произнес ни слова, раздавался только громкий звук наших шлепавших по земле ног.

Впереди уже отъезжал джип, но остановился, когда мы выскочили на дорогу. Это был большой джип для сафари с открытым кузовом и брезентовым верхом. Машина ждала нас, и мы побежали изо всех сил. Я буквально швырнула Викрама в кузов, и он упал лицом на рифленый металлический пол. Стив запрыгнул следом и поднял его; затем вскарабкались мы с Малли. Стив усадил Вика к себе на колени, я села напротив и взяла младшего. За рулем сидел незнакомый парень.

Наконец я осмотрелась и не обнаружила ничего необычного. Никакой вокруг бурлящей воды — только наша гостиница. Все выглядело так, как и должно выглядеть: длинные корпуса с черепичными крышами, открытые галереи с коричневым плиточным полом, пыльная оранжеватая дорога с дикими кактусами по обеим сторонам. Все на месте. «Наверное, вода уже ушла», — подумала я.

Пока мы бежали, я не замечала Орланту, но, видимо, она была совсем рядом, потому что оказалась в том же джипе. Ее родители выскочили в коридор в одно время с нами, и теперь Антон, ее отец, уже сидел в кузове, а Беула, ее мать, карабкалась следом. Мотор взревел, джип рванул, и она упала прямо на дорогу. Водитель этого не увидел. Я крикнула ему, чтобы остановился. Я кричала и кричала, что сзади упала женщина, но он все ехал. Она лежала на дороге и смотрела нам вслед. Казалось, на лице у нее осталась едва заметная растерянная улыбка.

Когда Беула упала, Антон свесился и попытался ухватить ее за руку, но не сумел и спрыгнул сам. Теперь они оба лежали на гравии, но я уже ничего не стала кричать водителю. Он ехал очень быстро. «И правильно. Надо выбираться отсюда. Скоро мы будем уже далеко от гостиницы», — подумала я.

Мои родители остались где-то там, позади. Теперь меня охватила паника. Позови я их, когда мы бежали по коридору, они могли бы сейчас быть с нами.

— Мы бросили папу с мамой! — крикнула я Стиву.

Викрам заплакал. Стив покрепче обхватил его, прижал к груди.

— С ними все будет в порядке. Они приедут на следующей машине, вот увидишь, — сказал Стив.

Вик перестал плакать и положил голову отцу на плечо. Уверенность Стива успокоила и меня. Конечно, он прав. Сейчас никаких волн нет. Мама с папой спокойно покинут свой номер. Мы выберемся отсюда первыми, а они — за нами. Я живо представила, как отец выходит из гостиницы: везде лужи, у него закатаны штаны. «Позвоню маме на мобильный, как только доберусь до телефона», — пообещала я себе.

Мы уже проехали всю подъездную аллею и теперь должны были свернуть направо — на грунтовую дорогу, что шла вдоль лагуны. Стив смотрел вперед и нетерпеливо притопывал по железному полу кузова, как бы погоняя: «Скорее! Шевелись!»

Вдруг джип оказался в воде. Вода хлынула внезапно, прямо в кузов. Она уже захлестнула колени. Откуда она взялась? Я не видела никаких волн. Должно быть, прорвалась из-под земли? Да что происходит? Джип медленно продвигался вперед. Я слышала, как ревет и кашляет мотор. «Ничего, проедем и по воде», — подумала я.

Нас кидало из стороны в сторону. Вода поднималась и заполняла машину. Она доходила уже до груди. Мы со Стивом как можно выше подняли детей. Стив держал Вика, я — Малли. Лица их пока были над водой, макушки упирались в брезентовый верх. Мы крепко-крепко держали их за подмышки. Джип качнуло, и он поплыл — колеса больше не касались дороги. Мы старались удержаться на сиденьях. Никто из присутствующих не сказал ни слова. Ни один не проронил ни звука.

И тут я посмотрела на Стива. Я никогда не видела такого лица у своего мужа. Ужас застыл в его широко распахнутых глазах, рот приоткрылся. Он увидел что-то у меня за спиной. Что-то, что я не могла видеть, — я не успела повернуться и посмотреть, что происходит.

Потому что все перевернулось. Джип завалился. На мою сторону.

Боль. Она заполонила все. Где я? Что-то со страшной силой давило мне на грудь. «Это джип. Я застряла под ним, и сейчас он меня расплющит», — думала я. Я попыталась как-то отпихнуть от себя этот груз или выбраться из-под него. Но лежавшее на мне было слишком тяжелым и по-прежнему неумолимо раздавливало грудную клетку.

На самом деле я ни под чем не застряла. Напротив, я уже точно могла сказать, что двигаюсь. Мое тело корчилось, меня крутило и вертело в разные стороны.

«Я под водой? Но на воду это мало походит. Что же это такое?» — подумала я. Меня куда-то тащило. Мое тело кидало в разные стороны. Прекратить это я не могла. Иногда я приоткрывала глаза, но воды не видела. Вокруг было что-то серое, туманное — больше ничего не разобрать. И грудная клетка. Грудь ужасно болела, будто ее расплющило огромным валуном.

Это сон. Один из тех снов, когда все время куда-то падаешь и никак не можешь проснуться. Теперь я была в этом уверена. Я ущипнула себя — ущипнула раз, другой. И еще, и еще. Я чувствовала щипки через брюки, вот только не просыпалась. Вода тащила меня со скоростью, которой я не могла даже вообразить, швыряла с силой, которой нельзя было сопротивляться. Меня несколько раз проволокло через кроны деревьев, через выдранные с корнями кусты; время от времени локти и колени бились обо что-то твердое.

Если это не сон — значит, я умираю. Как еще объяснить такую чудовищную боль? Джип перевернулся, и теперь что-то убивает меня. Разве это возможно? Я же только что была в гостинице, в нашем номере. Я только что была с детьми. С моими мальчиками. Сознание немного взбодрилось и теперь мучительно пыталось сосредоточиться. Вик и Малли. Нет, нельзя умирать. Я должна выжить ради сыновей.

Вот только тяжесть в груди была просто невыносима. Хоть бы боль прекратилась! Если я все-таки умираю, пожалуйста, поторопись — давай поскорее.

«Но я не хочу умирать, у меня же такая прекрасная жизнь. Я не хочу, чтобы она заканчивалась, мы столько еще всего могли бы сделать», — подумалось мне. Однако теперь надо было отдаться на волю неведомой, неумолимой силы. Я это чувствовала. Я умру. Я ничто по сравнению со стихией, которая меня захватила. «Что поделаешь — все кончено, совсем кончено», — я сдалась, примирилась с неизбежностью. Но пока меня кружило в потоке, я чувствовала дикое разочарование, что моя жизнь должна вот-вот оборваться.

Нет, этого просто не может быть. Ведь только что я стояла в дверях, болтая с Орлантой. Какое слово она тогда произнесла? Мечта? «…То, что у вас, ребята… о таком можно только мечтать» — да, так она и сказала. Слова подруги всплыли у меня в памяти, и я мысленно выматерила ее за них.

Совершенно внезапно я увидела бурую воду. Серый туман кончился. Вокруг — бурлящая коричневая вода. Вода, уходящая вдаль, до самого горизонта. Теперь вся эта вода была моей, и она по-прежнему меня куда-то тащила с бешеной скоростью. Ухватиться было не за что. Но на что-то меня швырнуло. Рядом, в том же водовороте, кружилось несколько деревьев. Как же так? Что это все значит? Только что я находилась в нашем номере с Виком. Ну да… Он собирается надеть футболку Английской крикетной команды. Мы скоро выезжаем назад, в Коломбо. Я раскладываю футболку на кровати. «Должно быть, это все просто сон», — в какой раз подумала я. Во рту сплошная соль. Вода резко хлестнула по лицу, попала в нос и словно обожгла мозг. Но боль в груди прекратилась — чего я долгое время не замечала.

Меня перевернуло на спину. Какое безоблачное синее небо. Надо мной клином летели аисты, вытягивая длинные шеи. Летели в том же направлении, куда вода несла меня. «Нарисованы», — подумала я. Эти птицы будто выписаны на небе. Полет нарисованных аистов. Я тысячу раз видела эту картину в заповеднике. Привычное зрелище увлекло меня прочь от бешеной воды. На минуту-две я оказалась рядом с Виком. Запрокинув головы, мы глядели в синее небо над «Ялой», где клином тянулись аисты, и мы смеялись, потому что они были похожи на птеродактилей.

«Вик и Малли. Что бы ни случилось, я не могу себе позволить умирать. Мои мальчики», — снова подумала я.

Ко мне несло какого-то ребенка. Мальчика. Он держал голову над водой и кричал: «Папа, папа!» Он за что-то цеплялся. Наверное, это было сломанное автомобильное сиденье — из него торчал мокрый желтый поролон. Мальчик лежал на нем, как на бодиборде. Издали мне показалось, что это Малли. Я попыталась доплыть до него. Вода сразу ударила в лицо и потащила назад, но все-таки мне удалось немного приблизиться. «Иди к маме!» — крикнула я, но тут же увидела лицо мальчика. Это был не Мал. В следующий миг меня отшвырнуло в сторону, а мальчик пропал из виду.

Тело вновь закрутило, его понесло бурным потоком и потащило через пороги. Рядом был какой-то мужчина, вода его тоже вертела и бросала. Тело его лежало лицом вниз. На нем была черная футболка, и только. «Это Стив? — спросила я себя. — Наверное, Стив, его саронг размотался». Сначала я думала об этом спокойно, потом запаниковала: «Нет, только не Стив. Пожалуйста, пусть это будет не он».

Впереди над водой нависала ветка. Меня несло к ней — по-прежнему на спине. «Необходимо ухватиться за эту ветку. Не знаю как, но надо», — приказала я себе. Я знала, что меня будет быстро гнать под нею. Значит, следует заранее поднять руки, чтобы не упустить момент. Вода била по лицу, но я старалась не сводить глаз с ветки. Очень скоро я оказалась под ней и попыталась зацепиться, но ветка была уже почти позади. Я вытянула руки назад и все-таки сумела ухватиться за какой-то сук.

Мои ноги коснулись чего-то твердого. Земля.

Мне никак не удавалось сфокусировать взгляд, но наконец я рассмотрела поваленные вокруг деревья. Я смогла уяснить, что вижу лежащие на земле стволы с вывороченными корнями. Это что, трясина? Я попала в какое-то бескрайнее болото. Все кругом было одного бурого цвета — совсем не похоже на заповедник с его сухой, потрескавшейся почвой в зеленой поросли кустарника. Что за опрокинутый, сбитый с ног мир? Это и есть конец света?

Я не могла распрямить спину и согнулась пополам, села на землю и обхватила колени руками, задыхаясь и кашляя. Во рту был песок. Меня вырвало им и кровью. Отплевывалась я долго. Соль. Одна соль! Тело было очень тяжелым. Мокрые брюки с налипшим на них песком не давали мне идти, и я их скинула. Но где волны? Что с ними случилось? Вокруг были лужи стоячей воды и никаких волн. Это озера или лагуны?

На ногах я не держалась — они увязали в мокрой глинистой земле. Я обвела взглядом неизвестное мне место, все еще пребывая в надежде, что это сон, но уже со страхом осознавая действительность.

И только тогда я задумалась обо всех остальных. Что с ними? Неужели они погибли? Наверное. Они, должно быть, мертвы. «Что мне делать без них?» — подумала я. По-прежнему отплевываясь и задыхаясь, я окончательно потеряла равновесие и опустилась в грязь.

До меня донеслись голоса. Сначала далекие, потом все ближе и ближе. Какие-то мужчины перекрикивались на сингальском языке. Ни они не могли видеть меня, ни я их. «Muhuda goda gahala. Mahasona a avilla», — прокричал один из них. Я разобрала, что он сказал: «Океан разлился. Пришел Махасона». Мне было даже известно слово махасона. Но что означало сказанное? В последний раз я слышала про Махасону в детстве от нашей няни. Она рассказывала про злых духов и демонов. Махасона — это демон кладбищ[2]. Даже в том состоянии полного потрясения, в котором я тогда находилась, до меня дошло главное: случилось что-то чудовищное; повсюду смерть, — вот о чем кричал тот мужчина.

Снова послышался этот же голос: «Эй, живые есть? Не бойтесь, вылезайте. Вода ушла. Мы здесь, чтобы помочь вам».

Я не шевельнулась, не издала ни звука — слишком устала и не могла говорить. Затем послышался детский голос: «Помогите! Спасите! Меня унесло водой».

Я услышала, как мужчины подошли ближе в поисках ребенка. Сама я молчала, согнувшись и обхватив колени руками.

Мужчины заметили меня, подбежали. Со мной заговорили, но я не отвечала. Мне сказали, что надо идти с ними, надо спешить, а то как бы не пришла еще одна волна. Я мотала головой и отнекивалась. «Я так измучена. Да и без своих мальчиков — куда я уйду? Вдруг они выжили? Вдруг они где-то рядом? Я не смогу бросить их здесь», — но ничего этого я не сказала вслух, не смогла. Я даже не смогла попросить этих людей поискать моих сыновей. Не смогла рассказать, что нас выбросило из джипа прямо в воду. Скажи я это им — и все сразу станет правдой.

Мужчины не могли долго ждать — им надлежало двигаться дальше. Они немного посовещались между собой. Оставлять здесь меня было нельзя. «Но мы не можем забрать ее вот так. Она же без штанов», — сказал один из них. «Что?» — подумала я.

Мужчина снял с себя рубашку и обвязал ее мне вокруг талии. Они тащили меня за собой; тело все еще оставалось тяжелым и непослушным, ноги волочились по грязи. Иногда мы по колени проваливались в липкую слизь. Несколько раз я падала в нее, и меня вытаскивали.

Под кустом лежал мужчина в одной лишь набедренной повязке. Один из спасателей подошел к нему и сразу вернулся. «Мертвый», — сказал он и назвал имя, которое я узнала. Это был рыбак; он жил в небольшой хижине на берегу, недалеко от гостиницы. Мы со Стивом иногда к нему подходили; он все пытался продать нам раковины. Мальчишки прижимали их к уху, чтобы послушать шум прибоя. Я отвернулась от этого человека, теперь неподвижно лежащего на песке. Мне никого не хотелось видеть мертвым.

Меня отвели к какому-то фургону, и мы немного проехали. Фургон остановился, и я наконец поняла, где нахожусь: у кассы при входе в национальный парк. Я хорошо знала это место. Я бывала тут тысячи раз, приезжала еще в детстве. Здесь мы покупали билеты и дожидались смотрителей, которые водили нас по заповеднику. Иногда Вик и Малли заходили в маленький музей, находящийся в том же здании. У входа в музей было два гигантских слоновьих бивня.

Здание выглядело ничуть не изменившимся. Стояло целехонькое. Никаких следов воды, никаких вывороченных деревьев. Лицо овевал сухой ветер — вполне привычный ветер.

Мужчины вытащили меня из фургона и отнесли внутрь. Я увидела знакомые лица кассиров и музейных служащих. Они смотрели на меня с тревожным сочувствием. Я отвернулась. Не хотелось, чтобы они видели меня такой — трясущейся, насквозь промокшей, полуголой.

Я присела на бетонную скамейку в музее. Это было строение со слегка облупившимися зелеными стенами и крышей, которую поддерживали деревянные стояки и распорки. Я прижала колени к груди и молча уставилась на деревья палу[3] за окном. Неужели это было на самом деле — все то, что произошло? И была та вода? Мое измученное сознание все еще не могло разобрать, где сон, а где явь. Мне хотелось остаться в призрачном мире, в полном неведении. Поэтому я ни с кем не заговаривала. Никого ни о чем не расспрашивала. Где-то зазвонил телефон. Его никто не брал, и он все звонил и звонил… Звук был громкий, мне хотелось, чтобы он прекратился. Хотелось навсегда остаться в этом оцепенении и просто смотреть на кроны деревьев.

И все-таки меня не оставляли мысли: «А вдруг они выжили? Вдруг сюда сейчас привезут Стива и мальчиков? Может, их всех тоже нашли — ведь нашли же меня? Наверное, их привезут всех вместе, и дети будут цепляться за Стива: “Папа, папа”. Наверняка с них сорвало рубашки. Значит, будут трястись от холода. Стоит Вику поплавать в прохладной воде, и у него зуб на зуб не попадает».

Подъехал белый фургон. Из него вынесли девочку. Лицо ее было в кровоподтеках, в волосах застряли ветки. Я ее узнала: она с родителями жила в соседнем номере. «Вик и Малли будут такими же мокрыми и перепуганными. Будут ли и у них ветки в волосах? Они ведь оба были у парикмахера прямо перед отъездом из Лондона. Их стрижки…» — и на этом я потеряла мысль.

Рядом со мной на скамейке сидел мальчик лет двенадцати или чуть старше. Тот самый мальчик, что звал на помощь, когда меня нашли. Нас с ним привезли в одном фургоне. Теперь он без умолку разговаривал, то и дело срываясь на крик. Где его родители? Он хочет к родителям, они все вместе завтракали в гостинице, увидели волны, побежали, его смыло и унесло. Мальчик повторял это снова и снова, но я не обращала внимания. Я не ответила ему ни словом, ни даже взглядом, будто не замечая его присутствия.

В конце концов он расплакался. «Они умерли?» — все спрашивал он про родителей. На нем были только шорты. Он дрожал всем телом и лязгал зубами. Потом он встал и начал бродить вдоль стеклянных стендов со скелетами питонов и болотных крокодилов. Еще там было гнездо птицы-ткача, которое всегда завораживало Вика. «Гляди, Малли, оно прямо как дом. Видишь, оно даже разделено на комнаты!»

Мальчик все кружил по залу и плакал. Мне хотелось, чтобы он остановился. Кто-то принес большое полотенце и накинул ему на плечи. Он по-прежнему рыдал. Я с ним так и не заговорила, не постаралась утешить. «Да перестань ты реветь, заткнись уже. Ты выплыл только потому, что жирный. Вот почему ты выжил. Ты удержался на воде из-за жира. У Вика и Малли не было ни единого шанса. Просто заткнись», — вот о чем думала я.

Меня отправили в больницу на каком-то джипе. Водитель, чрезвычайно дерганый и встревоженный, сказал, что не знает, где его семья. Он ехал в больницу искать своих. Они оставались в гостинице, как и мы, а он с утра пораньше отправился на сафари. Ушел один. Когда пришла волна, в гостинице его не было. Водитель говорил мне это очень громко, повторяя слова о своей семье снова и снова. Я сидела рядом с ним и молчала. Меня била крупная дрожь. Я глядела прямо перед собой. По обеим сторонам дороги темнел густой лес. На дороге никого, кроме нас, не было.

На заднем сиденье джипа находился еще один человек. Я узнала его — официант из нашей гостиницы. В руке он сжимал мобильный телефон и высовывал его из окна, поднимая руку как можно выше. Причем он все время перескакивал от правого окна к левому. «Ловлю сигнал», — объяснял он. Все его телодвижения… они были невыносимы; каждый его прыжок и толчок на сиденье отдавался в моем теле. Я еле сдерживала себя и непрерывно думала об одном: «Ну почему ты не можешь просто сидеть? Сидеть тихо?» Хотелось вышвырнуть его телефон из окна.

«Может быть, они в больнице. Стив и мальчики. И даже мама с папой. Их могли уже найти и отвезти туда» — эта мысль застряла в голове, хотя я и гнала ее. Нельзя было давать волю надежде. Следует быть готовой к тому, что я их не найду. Но если бы они там были, то переживали бы за меня. Я молила про себя, чтобы джип ехал быстрее.

Когда мы подъехали к больнице, навстречу машине кинулся Антон, отец Орланты. Он был без рубашки, в изорванных брюках; пальцы на ногах кровоточили. Антон растерянно заглянул в джип. «Почему Орланта не с вами? Где Стив и мальчики?» — спросил он. Он решил, что это тот самый джип, в котором мы отъехали от гостиницы, оставив их с женой лежать на дороге. Я объяснила, что это другая машина и что мне ничего не известно про остальных. Не упомянув о своей надежде найти их здесь, в больнице. Теперь мне стало ясно: их нет.

Кое-как я дотащилась до приемного отделения. Ноги болели и подкашивались. Я осмотрела их и увидела глубокие кровоточащие раны на щиколотках; ступни тоже были в порезах. Что случилось? Мой разум отказывался воспринимать происшедшее.

Вокруг меня находились все время что-то говорящие люди. Разговаривать мне ни с кем не хотелось, поэтому я встала в сторонке. Помещение было небольшое, но голоса доносились как будто издали. Кто-то обратился ко мне, тронув меня за плечо: «Это была приливная волна. Очень высокая приливная волна». Стараясь выглядеть непринужденно, я кивнула, сделав вид, что давно уже все знаю. Однако… приливная волна — это слишком конкретно. Такое не выдумаешь. Сердце упало. Я опустилась на деревянную скамью, стоявшую в углу у стены, лицом ко входу.

Они все еще могут сюда войти. На Шри-Ланке не бывает высоких приливов. Эти люди сами не знают, о чем говорят. Образ Стива, идущего с нашими мальчиками, продолжал выжигать мозг. Вот Стив подходит к двери, на одной его руке — Вик, на другой — Малли, все трое практически раздеты… «Но они не могли выжить, просто не могли», — строго одернула я себя. И все-таки тихонько безнадежно бормотала, что всякое возможно, что есть еще самый слабенький шанс.

В больничный двор периодически заезжали фургоны и грузовики. Все происходило очень быстро: хлопали двери, слышались громкие голоса, кто-то самостоятельно выбирался из машин, кого-то выносили; сестры и врачи выбегали во двор, каталки грохотали по пандусу. Одну женщину положили на скамью рядом со мной. Ее длинные волосы были спутаны и закрывали лицо. Она бормотала что-то бессвязное. Ее прикрыли простыней, так как она была совсем голой, но из-под простыни торчали ноги, покрытые засохшей грязью. Я не могла отвести взгляда от слизи в ее волосах — то были водоросли.

Антон тоже находился в приемном покое. Он выжидал очередную машину и всякий раз, как она подъезжала, выскакивал наружу — посмотреть, не привезли ли его или моих родных. Я не двигалась с места. Не хотелось все время обманываться, как это происходило с Антоном. Он возвращался буквально через несколько минут, каждый раз качая головой. Время от времени привозили детей. Это были другие дети, не Вик и Малли. Я провожала взглядом каждый отъезжающий пустой грузовик: «Вот и в этой машине их нет. Вряд ли они остались в живых».

Раны на ногах болели. Медсестра собралась обработать и перевязать их и пригласила меня в кабинет. Я сделала вид, что не слышу, но мысленно попросила ее отвалить от меня и оставить в покое. «Какое мне дело до моих порезов, когда случилось нечто чудовищное, а я толком даже не знаю что…» — пронеслось в голове. Антон все время разговаривал то с врачами, то с сестрами. Израненные ноги ему перебинтовали. Он нахваливал мне персонал больницы, рассказывая, какие они молодцы и как замечательно справляются, несмотря на скудные условия и весь этот хаос. «Уж мне ли не понимать, — добавил он, — сам врач. Отлично работают, просто замечательно!» — «Будто мне не все равно», — сказала я про себя.

Все скамейки были уже переполнены. В приемном покое стало нечем дышать, но я не могла выйти во двор, просто оставив свое место. Если я даже пошевелюсь, его тут же займут. А мне хотелось сидеть в своем углу, где хотя бы можно привалиться к стене.

Я все еще была мокрой. Сестра, от которой я отмахнулась, принесла футболку и предложила переодеться. Мне хотелось надеть сухое, но где это сделать? Ни в одну из их уборных я не пойду, в них стоит жуткая вонь. При одной мысли об этом меня замутило. Поэтому я прямо на месте стянула с себя мокрую голубую майку и кинула ее на пол между скамейкой и стеной, затем надела сухую футболку. Она была фиолетовая, с жизнерадостным желтым мишкой на груди.

Иногда ко мне подходили знакомые: водители джипов, часто видевшие нас в заповеднике; несколько официантов из гостиницы. У них были добрые, встревоженные лица. Они спрашивали, где моя семья, где дети, нашла ли я кого-нибудь. Я пожимала плечами, мотала головой и хотела лишь, чтобы меня оставили в покое. Каждый раз, когда кто-то направлялся в мою сторону, меня охватывал ужас: вот сейчас именно он мне скажет, что Стив погиб, что погибли мальчики или родители.

Мимо моей скамьи прошел массажист из гостиницы. Я была у него лишь накануне: расслабляющий рождественский сеанс. Он массировал меня на открытой террасе, в разгар дневной жары. Внизу на лужайке Вик играл в крикет сам с собой: забрасывал мячами пустое кресло, потому что Стив ушел вздремнуть. Малли потягивал спрайт; на голове у него красовался колпак Санты, мигающий разноцветными огнями. Этот дурацкий колпак Стив купил в дисконте на Тэлли-Хо в Северном Финчли[4], зная, что Малли придет в восторг. Я мысленно перебирала все это, затем быстро прогнала воспоминания прочь. Не буду думать о вчерашнем дне. Не среди этого безумия. Особенно если их уже нет в живых. Чертов универмаг на улице Тэлли-Хо — всегда его ненавидела.

Появление массажиста меня разозлило. Он выглядел целым, невредимым и даже не вымокшим. «Как этот массажист умудрился выжить? Вик и Мал, наверное, погибли, а почему он нет?» — задавала я себе один и тот же вопрос всякий раз, как видела знакомое лицо. Почему они все живы? Ведь их же тоже должно было накрыть волной. Почему они не умерли?

Когда в больнице появился Метте, я почувствовала себя чуть спокойнее и даже обрадовалась ему. Метте — водитель, который всегда возил нас на сафари. Мы знакомы очень давно. Накануне вечером мы распрощались с ним у ворот гостиницы после очередного выезда. Сафари не задалось: лишь один раз, уже в сумерках, перед нами мелькнул медведь. Мы сказали Метте, что уезжаем и снова увидимся только в августе. Вику, которому всегда не терпелось вернуться, я объяснила, что до августа ждать недолго. Метте приехал в больницу, поскольку кто-то сказал ему, что я нахожусь там одна. Он сел рядом со мной на скамью, но ни о чем не расспрашивал. Первой спросила я — который час. Он сказал, что уже полдень.

Через некоторое время фургоны, грузовики и джипы перестали въезжать на больничный двор. Приемный покой опустел, стало тихо. Тишина оказалась невыносимой. Было гораздо легче, когда вокруг суетились и кричали — по крайней мере тогда хоть что-то происходило. Теперь, в пустоте, я не находила себе места и наконец попросила Метте отвезти меня назад, в заповедник. Он согласился. «Надо возвращаться, — говорила я себе. — Вдруг они меня там ждут?» Я знала, что никто не ждет, но надо было проверить.

Я направилась к джипу Метте. Шла босиком. Гравий во дворе был раскаленный от зноя, и раны на ногах горели огнем. Мы поехали через Тиссу[5]. Из динамиков доносились голоса, передающие что-то неотложное. Все магазины были закрыты, а улицы кишели народом. По городу в самых разных направлениях буквально носились тракторы с набитыми людьми прицепами. Джип Метте с трудом прополз почти двадцать пять километров до «Ялы». Когда мы свернули на аллею, подводившую к воротам парка, я ее не узнала. Раньше эта аллея шла через кустарниковые джунгли, теперь по обе стороны дороги тянулось бесконечное болото.

У помещения касс никто не дожидался — это я увидела сразу, едва мы подъехали. К джипу подошел один из смотрителей парка, он сказал: «Всех живых отвезли в больницу. Но возле гостиницы лежат найденные тела. Можно пойти посмотреть». Метте глянул на меня, давая понять, что готов это сделать. Но я никак не могла позволить ему. Если я узнаю, что они мертвы, — как мне быть тогда? Мы развернулись и поехали назад, в больницу. Уже вечерело, и с каждой минутой я ощущала, как уходит надежда.

В Тиссе мы заглянули в полицейский участок — проверить, не работает ли у них телефон. В городе с утра были отключены все линии. Метте советовал мне позвонить кому-нибудь в Коломбо, но я не захотела. У меня не было сил рассказывать, что случилось. Поэтому я осталась в припаркованном джипе, а Метте пошел в полицию.

Жара немного спала. Судя по длине теней на клумбах вокруг участка, было около пяти часов. Пять часов вечера. «В это время Вик всегда играет в крикет с отцом», — подумала я. Мне вспомнилось, с каким упругим звуком мяч отскакивал от земли, когда Вик бил с силой, чтобы было труднее ловить. Он всегда улыбался и щурился, дожидаясь, когда мяч прилетит ему в руки. Я думала обо всем этом, но почему-то не могла увидеть его лица — оно расплывалось, как будто было не в фокусе. Когда я сидела в больнице и еще надеялась, что они вот-вот появятся, мне четко представлялись все трое, но теперь нет. Пришел Метте и сказал, что телефон не работает даже в полиции. «Какое облегчение», — подумала я.

Мы вернулись к больнице, там, в машине скорой помощи, сидел какой-то ребенок. Один из врачей выкрикивал: «Чей это ребенок? Кто-нибудь знает этого ребенка?» Он хотел отправить его в другую больницу, за несколько миль отсюда. Двери машины были открыты, и я заглянула внутрь. Это мальчик или девочка? Я не понимала. Этот ребенок старше или младше, чем Малли? Я не могла разобрать. Это Малли? Я не могла сказать наверняка. Может, и так. Скорее всего, нет. Около машины собрались люди. Они молча глядели на меня и пытались понять, мой ли это ребенок. Я дотронулась до его ножки. Мой сын или нет? Я не понимала. Вдруг это Малли, а его сейчас куда-то отправят? Внезапно я вспомнила, что у Мала на внутренней стороне левого бедра было темно-коричневое родимое пятно. «Родное пятно», — говорил сын. «Мам, а у тебя тоже есть родное пятно?» — часто спрашивал он. Теперь я словно бы наяву услышала его голос: «Оно на попе! Фу! Папа, смотри, у мамы родное пятно на попе!» — «Оно не на попе, Мал, оно возле попы, на спине». Я посмотрела на левое бедро ребенка в скорой. Там не было круглого коричневого пятна. На всякий случай я проверила и правое бедро. Потом зашла в приемное отделение и села на старое место, в углу у стены.

Вестибюль приемного покоя снова заполнился людьми. Многие плакали и цеплялись друг за друга; некоторые стояли, прислонившись к стене; кто-то сидел на полу, обхватив руками голову. На моей скамейке не осталось свободного места, и теперь ко мне плотно прижимался сосед. Со всех сторон разило потом. Я попыталась защититься от запаха, отвернувшись к стене. За окном уже стемнело. Когда это произошло? Меня снова пробрала дрожь. Света больше не было.

Медсестра — та же самая, утренняя, — узнала меня и подошла. Она погладила меня по голове. «Я знаю, у вас пропали дети», — сказала она. Я застыла. Я не нуждалась в ее сочувствии. Вот сейчас она доведет меня до слез, а мне это совсем не нужно. За весь день я не проронила ни слезинки и не собиралась дальше. Не сейчас, не здесь — на глазах у всех этих людей.

Приехал еще один грузовик. Свет от его фар полоснул по больничным окнам. «Нашли еще уцелевших и привезли сюда, несмотря на позднее время», — так подумала я в первую минуту. Но во вторую минуту все взорвалось. Истошный вопль. В ту же секунду все, кто был в вестибюле, ринулись к выходу. Люди выли в один голос, толкали друг друга, пропихивались к дверям, отчаянно тянули руки. Прибежал какой-то полицейский и загнал их назад, в помещение. Но вопль не утихал — бессловесный, истошный, надсадный. И тут я поняла. То был другой грузовик. Он привез тела.

Никогда прежде я не слыхала такого дикого, нечеловеческого крика. Он внушал мне ужас; от него дрожала стена, к которой я прислонилась. Он раздирал защитную пелену бесчувствия, которая окутывала меня до сих пор. Он сметал последнюю крохотную надежду, таившуюся в моем сердце. Он оповещал меня о чем-то немыслимом, невообразимом. Но такого подтверждения я не хотела. Не от этих чужих, страшно воющих людей.

Я как-то пробралась сквозь толпу. Мне надо было выйти на воздух. Когда я подошла к дверям, полицейский, пытавшийся успокоить толпу, крикнул: «Тихо! Это тела не наших! Это просто туристы из гостиницы!» Я даже не вздрогнула, услышав его слова. Мне надо было выйти. Я стала протискиваться дальше, как будто все это было неважно. Не рухнула наземь. Ни разу не всхлипнула, хотя теперь пришла моя очередь выть и кричать.

Я дотащилась до машины Метте, припаркованной под фонарем у центрального въезда. Там было тихо. Забралась на водительское сиденье и опустила голову на руль. «Тела из гостиницы», — так сказал тот полицейский.

В джипе Антон и нашел меня. Все еще лежа головой на руле, я услышала его голос. Сначала я не поняла, что ему нужно; потом сознание выхватило слово морг — и все во мне ощетинилось. «Морг? Неужели он хочет, чтобы я пошла в морг? Он что, из ума выжил? Я туда ни ногой. Ни за что на свете. А что… если там Вик и Мал?» — я не смогла даже додумать до конца эту мысль. Так она и застряла бесформенным комком у меня в голове.

До меня наконец дошло, о чем просит Антон. Он хотел, чтобы я отвезла его в морг на больничной коляске. Я почувствовала себя окончательно сбитой с толку. На какой коляске? Он объяснил, что израненные ноги сильно болят и что сам он до морга не доберется, поэтому его следует отвезти на инвалидном кресле. Не смогу ли я ему помочь в этом. У меня спутались все мысли. Толкать его коляску через ряды трупов? Я сказала, что не смогу. Он умолял, поначалу я отказывалась, но выдохлась и быстро сдалась. Сил на сопротивление совсем не осталось.

Везти Антона в кресле было тяжело, особенно лавировать в толпе. Я была в ярости, что мне пришлось этим заниматься, и наезжала на каждого, кто не успевал отскочить в сторону. Антон указывал, куда ехать, а я, толкая коляску, не переставая думала, что все происходит не на самом деле: «Такого просто не может быть. Неужели правда, что это я, в старом одеяле вокруг талии, качу инвалидное кресло по коридору морга, где, возможно, лежит вся моя семья?» Наконец, Антон показал на какую-то дверь. «Не пойду туда. Даже близко не подойду», — решила я. Отпустив коляску — она сама покатилась по чуть наклонному полу к той самой двери, — я вернулась к джипу и долго сидела там в темноте.

Вернулся Антон. Я понятия не имела, сколько прошло времени. Он остановился у окна джипа. Сказал, что нашел Орланту. Нашел ее. Только ее одну. «Ее больше нет с нами, она ушла», — произнес он.

Лицо Антона было пустым. Я взяла его за руку. «Теперь это превращается в реальность», — подумала я. Медленно, очень-очень медленно действительность происходящего начинала просачиваться в мое сознание. Тогда я поняла, что надо возвращаться в Коломбо. В течение ночи сюда будут приходить еще много грузовиков, и в них будет еще много тел. Надо отсюда выбираться.

Метте согласился отвезти меня в Коломбо. Для такого путешествия его дряхлый джип совсем не годился, придется искать другую машину. Он включил телефон и впервые за целый день поймал сигнал. Метте дал телефон мне, и я набрала мамин номер. Это было первое, что я сделала. Во мне еще теплилась надежда, что звонок пройдет, а быть может, на него даже ответят. Но ответил только механический голос, сообщивший, что абонент не отвечает. Тогда Метте посоветовал позвонить моей тете в Коломбо. Я неохотно согласилась и стала медленно нажимать кнопки. Что я им скажу, как все объясню? Трубку взял мой двоюродный брат Кришан. Связь была плохая, много помех. Я что-то пробормотала, что-то типа «выжила только я, скоро приеду». Телефон замолк — снова пропал сигнал.

Метте отвел меня к себе домой. Он жил совсем рядом с больницей, на маленькой тихой улочке. Во дворе под огромным деревом был колодец. Из темноты доносился плеск — у колодца кто-то умывался. Жена и дочь Метте были дома. Он велел им присмотреть за мной, сказал, что отвезет меня в Коломбо, как только найдет машину.

Меня усадили в коричневое кожаное кресло в гостиной. Жена и дочь сели рядом, на диване, и предложили мне поесть. Я сказала, что ничего не хочу. Они настаивали и все-таки принесли чашку очень сладкого чаю. Я отхлебнула глоток. Вкусно. Сжала чашку обеими руками. Приятно было чувствовать ее тепло.

Женщины стали расспрашивать, что случилось. Я очень надеялась, что они не станут меня донимать, но вопросы сыпались друг за другом. Когда мы увидели волну? Где мы тогда были? Высоко ли поднялась вода? Сильно ревело? Куда я побежала? Где в последний раз видела детей? Я не отвечала. На столе напротив меня стояли большие часы. Я сидела в кресле, поджав под себя ноги, и неотрывно смотрела на циферблат. Было видно, что женщины искренне потрясены и переживают за меня, но я не хотела с ними разговаривать. Мне хотелось раствориться в этом кресле.

Женщины начали вслух оплакивать мою судьбу. Какой ужас! Они в жизни такого не слыхали, чтобы погибли все, чтобы из целой семьи выжил только один. Она потеряла детей, она потеряла весь свой мир, как же ей теперь жить? У нее же были такие замечательные дети! На моем месте — причитали мать и дочь — они не смогли бы сидеть так тихо, они обязательно сошли бы с ума и умерли от горя. Я молчала, не отрывая глаз от циферблата.

Двери дома были распахнуты настежь. То и дело приходили какие-то родственники и соседи. Им рассказывали мою историю. Все смотрели на меня с ужасом. «У нее погибли дети?» — «И муж погиб?» — «И родители?!» Некоторые сразу уходили и возвращались с новыми людьми, которым тут же сообщали: «Вы только посмотрите на эту несчастную даму! Вы только подумайте, она потеряла всю семью!» Я обмякла в своем коричневом кресле. Это обо мне они говорят?

Кто-то обратил внимание на порезы у меня на лице, руках и ногах. Все заволновались, забегали. «Почему вам не обработали раны в больнице? А вдруг инфекция? Вы ведь можете заразиться?» — спрашивали они. Я пожимала плечами. Потом все забеспокоились, что я ничего не ем. После того, что я пережила, недолго упасть в голодный обморок. Да где же Метте? Хоть бы поскорее пришел. Мне казалось, что стрелки часов, за которыми я наблюдала, застыли на месте.

Внезапно в доме начался переполох. А вдруг ночью придет новая волна — еще больше — и всех смоет? Панику поднял какой-то старичок, прикативший во двор на велосипеде. Теперь все боялись ложиться спать. «Ну вот и все, нас всех поглотит волна. Раз — и все! Мы даже не поймем, когда и как», — говорили они. «Ну что за чушь, — думала я. — Вы живете черт-те как далеко от берега». Но у меня не было сил развеять их страхи. Я даже рот не могла открыть.

Через три мучительных часа вернулся Метте. Он нашел фургон. Его хозяин был готов отвезти нас в Коломбо. Близилась полночь. Наконец я могла перестать смотреть на циферблат. Когда я залезла в фургон, то почувствовала колоссальное облегчение. Но стоило нам двинуться по темной ночной дороге, как мне стало страшно. Я не хотела в Коломбо. Я хотела сбежать от безумия, которое творилось в больнице, и от всех, кто набился в дом Метте. Почему нельзя как-то остаться, застыть в моем спасительном оцепенении? Вот бы вечно сидеть в фургоне, прижавшись спиной к сиденью, и ехать, ехать… Еще несколько часов, и взойдет солнце, настанет завтра. Я не хотела никакого завтра. Завтра придется взглянуть в глаза правде. Одна мысль об этом приводила в ужас.

Вначале я старалась не обращать внимания на хруст, отчетливо раздававшийся в ушах, когда я просыпалась. Я и так знала, что это. Викрам уплетал чипсы. Он медленно, очень медленно хрустел чипсами и шелестел фольгой, вытаскивая по одной штучке из пачки, медленно отправляя ее в рот и громко, смачно жуя. Сын проделывал это с каждым кусочком — до самой последней крошки. Как бы демонстрируя: вот так хрустят чипсы. Он ел их подобным образом всегда. Неторопливо, с преувеличенным удовольствием, чтобы я видела, как ему вкусно. Этот спектакль разыгрывался специально ради меня, поскольку я не разрешала Вику есть чипсы каждый день и он считал, что я поступаю жестоко. «Ну ма, другим детям каждый день дают с собой на ланч чипсы. Каждый день! А я должен грызть эти дурацкие мюсли. Фу!»

Шум в ушах все не смолкал, а я лежала и не могла даже шевельнуться. «Это Вик мстит за то, что не давала ему есть всякую гадость», — подумала я. Потом я его увидела: одетый в серые брючки и ярко-красный свитер, он сидит на моей кровати, привалившись спиной к изголовью и поджав колени. В левой руке — пачка соленых чипсов. На нем серые носки — длинные, с полосками, протертые на больших пальцах. Видимо, только вернулся из школы. На штанах пятна земли, лицо чумазое, след высохшей сопли под носом. «Не ешь у меня в постели, будут крошки. И вообще, зачем залез в грязных брюках? Сейчас же иди мыть руки, Вик», — говорю я, как обычно.

Коломбо. Первые полгода после волны

Я выбралась из фургона, который остановился у дверей тетиного дома. Было три часа ночи — первой ночи после волны. Отряхнула крошки с одежды. По дороге водитель остановился купить печенья. Я сказала, что не хочу лимонного, и он принес мне имбирное с орехами.

В доме меня уже ждала целая толпа. Когда я подъехала, они все выскочили мне навстречу. Первым подбежал дядя Бала. Увидев меня, он схватился за голову и открыл рот, как будто собирался завыть. Я быстро увернулась, проскочила мимо всех и кинулась по лестнице на второй этаж. Мне нужно было принять душ. У меня в волосах еще оставались земля и камешки.

Потом я сидела на кровати в спальне двоюродной сестры Наташи, натянув до самого подбородка одеяло и вцепившись в него. Меня расспрашивали друзья и родные. Я рассказала, как джип перевернулся в воде. Описала жуткую давящую боль в груди. «Неужели ты не видела ни маму с папой, ни Стива, ни Вика с Малли? Там, в воде? — все время спрашивали они. — Неужели совсем никого?» — «Они не могли выжить», — я слышала себя со стороны, как настойчиво это говорила. Я заставляла себя повторять это, вдумываться в это. «Надо готовиться к правде, когда узнаю о ней», — сказала я себе.

Я попросила горячего. Принесли чаю. Кто-то предложил мне выпить снотворного. Я отказалась. Как можно сейчас спать? Если я усну, то забуду. Забуду, что случилось. Я проснусь и буду думать, что все в порядке. Я потянусь рукой к Стиву, буду ждать, когда придут мальчики. А потом вспомню все. Это будет невыносимо. Не могу пойти на такой риск.

Тетя спросила, как позвонить родителям Стива. Это выбило меня из колеи. Я правильно назвала сами цифры, но перепутала их порядок. Разговоры о звонках родным меня угнетали. Раз надо звонить, значит, что-то случилось, а я никак не могла этого принять. Чуть ранее, увидев в зеркале жуткие лиловые синяки на лице, я сразу отвернулась. Это было лишнее, ненужное доказательство, грубое вторжение реальной жизни в мой сон, в котором я хотела остаться. Даже если в глубине души знала, что не сплю.

«Может быть, Стив выжил. И мальчики с ним. Он нам позвонит. У него будет усталый голос; еле слышно он произнесет: “Алло, Сонал…”» Но я ни с кем не поделилась этими мыслями.

Из носа текли вязкие темные зловонные сопли. Лоб словно сверлили дрелью. На следующий день тетя вызвала врача. «А смысл? — подумала я. — Все равно я скоро убью себя…» Доктор, заходя в комнату, уронил сумку, и инструменты с грохотом рассыпались по всему полу. Эти же инструменты он совал мне в нос, рот, уши. Пазухи носа оказались инфицированы — в воде я подцепила какую-то заразу. Доктор выписал пять видов антибиотиков. Сказал, что нужно дышать паром. Это очистит пазухи и снимет боль.

Издалека доносились потрясенные голоса друзей и родных: «Подводное землетрясение у берегов Индонезии»; «Сдвиг тектонических плит»; «Крупнейшее стихийное бедствие в нашей истории»; «Цунами». До сих пор убийца оставался для меня безымянным. Теперь в первый раз я услышала его имя. Вокруг назывались разные числа: «Сто тысяч жертв»; «Двести тысяч погибших»; «Четверть миллиона». Мне было все равно. «Да хоть бы еще миллион — какая теперь разница?» — думала я.

Все эти слова: цунами, приливная волна — ничего не значили. Просто что-то пришло и убило нас. Что это было? Я не знала ни тогда, ни позже. Как могла безликая, неведомая сила сотворить с нами такое? Как могло случиться, что моей семьи нет? Мы же были у себя в гостиничном номере!

Я не могу жить без них. Я не могу. Не могу.

Почему я не умерла? Зачем вцепилась в ту ветку?

Часть меня так и осталась в мрачной преисподней, там — в мутной воде. Время остановилось.

Когда мне сказали? Спустя три дня? Четыре? Пять дней? Не помню. Но помню, как с трудом доковыляла до первого этажа. Ступни были в глубоких занозах, и только я ступила на пол, они стали резко вонзаться в кожу, почти прорывая ее.

— Сегодня нашли маму и папу, — тихо произнес мой брат Раджив.

Я села. Стул оказался сломанным, и я завалилась назад, едва не упав. Меня поспешно пересадили на другой. Я взглянула на Раджива.

— Нашли маму с папой, — повторил он.

Я поняла, что он имел в виду. Он хотел сказать, что нашли их тела.

— И, думаю, еще Вик… — продолжил брат. — Ты не помнишь, что на нем было? Зеленая футболка и шорты в черно-белую клетку? — это он говорил, что Вик мертв.

Я кивнула. Уставилась на Раджива, потом перевела взгляд на дядю, тетю, Наташу — все они находились в комнате. «Вот в эту минуту он говорит мне, что мой сын мертв», — пронеслось в голове. Я вперила взгляд в пустоту и молчала. «Зеленая футболка — на ней еще был тигр. Мы купили ее в Индии, в тот день, когда впервые увидели дикого тигра. А сейчас он говорит мне, что Вик умер?» — я не закричала, не заплакала, не упала в обморок. И даже не подумала попросить, чтобы эту футболку сохранили.

«Дождусь, когда все тела будут найдены, — а потом покончу с собой», — мысленно решила я.

Брат организовал поиски Малли. Вдруг он все-таки выжил. Брат собрал друзей и родственников, и все вместе они прочесали всю страну: побывали в каждой больнице; посетили каждый лагерь для спасенных; давали объявления в газеты; обращались к людям через телевидение; предлагали вознаграждения. Фотографии Малли висели в витринах магазинов, на стенах домов, на моторикшах. Я делала вид, что не замечаю всех усилий Раджива. Говорила себе, что они бесполезны. Нельзя снова позволять себе надеяться. Не теперь. Я уже не должна в это верить.

Как мне принять, что Стив и Малли просто исчезли? И не будет никогда никаких доказательств их гибели? Я не могла отделаться от этих вопросов. Как можно вынести такое — настолько абсурдное? Ведь это значит, все разумное, что было в нашем мире, навсегда смыло той волной.

Они — весь мой мир. Могу ли я допустить, что они мертвы? Это не укладывалось в голове.

В каком-то отупении я начала приучать себя к невозможному. Надо было затвердить наизусть, как мантру: «Мы не полетим в Лондон, домой. Мальчики во вторник не пойдут в школу. Стив больше не позвонит мне с работы — узнать, вовремя ли я их забрала. Вик больше не будет играть в салки на школьном дворе. Малли больше не будет скакать по кругу в компании маленьких девочек. Еще Груффало… Малли больше не заберется ко мне в кровать, не обнимет, не потребует почитать про Груффало с его ядовитой бородавкой на носу. Вик больше не порадуется победе “Ливерпуля”. Ни тот ни другой больше не заглянет в духовку — проверить, готов ли мой яблочный пирог». Мое песнопение продолжалось до бесконечности.

Но усвоить из этого хоть что-то я не могла.

В морозильнике оставлена пицца для мальчиков, потому что поздний рейс, и пока мы доберемся из Хитроу домой… На следующее утро молочник принесет все как обычно — я заранее с ним договорилась. На Новый год мы собираемся к Аните. Только что прошло Рождество. Мальчики во все горло распевали свою любимую Jingle Bells[6] — тот вариант с дурацкими строчками про дядю Билли, у которого что-то там по дороге отвалилось. Еще совсем недавно у них голова шла кругом от Хеллоуина. На кухне в оранжевом ведре до сих пор лежат сладости — их недоеденные трофеи. Я все еще чувствую, как две маленькие руки в перчатках сжимают мне пальцы. То был сырой осенний вечер; повсюду фейерверки; холодные щеки моих детей.

Они отсутствовали — и это все. От остального я отчаянно отгораживалась. В меня вселился ужас, потому что вокруг любая мелочь была из той жизни. Мне хотелось уничтожать все подряд — все, интересовавшее их до недавнего времени. Меня охватывала паника при виде обычного цветка — ведь Малли непременно бы воткнул его мне в волосы. Каждая травинка оборачивалась врагом — Вик обязательно потоптался бы на ней. Когда наступали сумерки и в темнеющем небе над Коломбо начинали кружить тысячи летучих мышей и ворон, меня всю передергивало — хотелось, чтобы они все поумирали. Это зрелище, всегда вызывавшее восторг у моих сыновей, принадлежало моей прошлой жизни.

Нужно было обезопасить себя. Пришлось в буквальном смысле сузить поле зрения: не смотреть по сторонам. Исчезнуть; уйти во тьму. Я запиралась в комнате и даже при задернутых шторах натягивала на голову одеяло.

Под окнами тетиного дома без конца ездили машины. Это терзало нервы, но каждодневная пытка шумом отчего-то казалась нужной. При таком постоянном изнурительном грохоте оказалось проще представлять их мертвыми. Пронзительные звуки улицы были голосами искореженной жизни без них. Из наших лондонских комнат чаще всего мы слышали зябликов и малиновок, да еще упругие удары футбольного мяча.

Лондон. При одной мысли о нем я цепенела от страха. Наш дом. Их школа. Их друзья. Их путь от станции «Пикадилли» до Музея естествознания. Позвякивание фургончика с мороженым. Что мне делать со всем этим? Хотелось стереть, уничтожить всю память о нашей жизни.

Я боялась воскресений. В воскресенье, сразу после девяти утра, пришла волна. В настоящем в воскресные дни по утрам я старалась не смотреть на часы. Не хотела знать, что в это самое время — две, три, четыре недели назад, десять, пятнадцать недель назад — для них, для нас всех, жизнь кончилась. По воскресеньям, находясь в Коломбо, мы всегда ходили плавать. В настоящем я заставляла себя забыть то ощущение, которое испытывала, когда шелковистое ушко Малли прижималось к моей щеке и мы вдвоем окунались в воду. В настоящем я не желала признавать само существование воскресного утра — и Вик больше никогда не закатит истерику из-за того, что Стив читает газеты, а не ведет его в парк. В утро воскресенья Стив больше никогда не будет читать свежих газет и пачкать типографской краской сиденье унитаза.

Такое не могло случиться со мной. Это была не я. Уже целую вечность я едва держалась на ногах. Поглядите на меня — беспомощна, словно полиэтиленовый пакет, уносимый ветром.

Это не я. Я неуклюже раздевалась и забиралась в душевую кабину, но не знала, как открыть воду. Подолгу пялилась на краны, потом одевалась и уползала обратно в постель. Лежала неподвижно, а казалось, что падаю, падаю — лечу вниз так стремительно, что приходилось хвататься за край кровати.

Неужели это произошло со мной? Я всегда чувствовала себя в безопасности. Теперь у меня никого нет — я без них. Со мной только мой ужас и мое одиночество. Свело желудок. Я прижимала к груди бутылку с горячей водой, чтобы успокоить колотящееся сердце, но оно не унималось.

Я колола себя столовым ножом. Кромсала руки и ноги. Билась головой об острый угол деревянной спинки кровати. Тушила сигареты о ладонь. Не курила — только жгла себя ими. Снова и снова. Мои мальчики.

Я больше не смогу их обнять — зачем мне руки? Что мне ими делать?

Скоро, совсем скоро я должна буду убить себя.

Меня никогда не оставляли одну. Армия друзей и родных охраняла меня денно и нощно.

Первые полгода Наташа не отходила от меня ни на шаг. Рамани доводила меня до белого каления, стуча в дверь туалета, если ей казалось, что я подозрительно долго оттуда не выхожу. Мое тело было так зажато, что пописать удавалось, лишь открыв все краны и просидев целую вечность на унитазе под звуки льющейся воды. По ночам я гнала Кешини из своей комнаты из-за ее громкого храпа, а ведь она взяла шестимесячный отпуск и прилетела из Штатов, чтобы заботиться обо мне. От Амриты я получала душевное тепло — она, бросив работу и оставив детей под чужим присмотром, согревала и отвлекала меня. Гунна и Дарини уговаривали меня выйти из комнаты и хоть немного размяться. Рури забиралась ко мне на кровать, обнимала и плакала вместе со мной.

Иногда я доползала до кухни — может, там найдется что-то острое, чем смогу перерезать вены, — но кто-то из семьи всегда украдкой шел за мной. Кроме того, они догадались попрятать все ножи. На ночь тетя выдавала мне тщательно выверенную дозу снотворного — одну-единственную таблетку. Я старалась копить таблетки, а заодно утащила из аптечки несколько пачек обезболивающего. Но вскоре Наташа обнаружила мою заначку и закатила такую сцену, будто я обокрала сиротский приют. Каждый день я обдумывала план, как броситься под один из тех автобусов, что мчались мимо тетиного дома. Но Наташа пообещала, что, если я не убьюсь, а только покалечусь, она будет на целый день оставлять меня одну в инвалидном кресле посреди сада.

Я настаивала, что не желаю видеть ни лондонских друзей, ни родню Стива. Та жизнь кончена. Но они все равно приехали.

Когда в мою затемненную комнату вошел наш давний друг Лестер и сказал, что рад видеть меня живой, я на него наорала. Вот идиот! Он что, не понимает? Я хочу умереть. Лестер был с нами в Коломбо летом, всего за несколько месяцев до волны. Мы ходили с ним на крикетные матчи, и там он произвел на Вика неизгладимое впечатление количеством выпитого пива. Мы вместе ездили в лес, и Малли каждое утро будил его ни свет ни заря, чтобы отправиться на прогулку. А теперь Лестер приехал, потому что они все погибли?

Когда у меня в комнате появилась рыдающая Анита, я совершенно растерялась. Несколько недель назад, после школьного рождественского концерта, мы попрощались, причем обе тогда покрикивали на детей, чтобы те, пока носились вокруг нас, не наступили на костюмы. А теперь? Анита все твердила, что, мол, надо жить, что без меня она не сможет вырастить своих девочек. «Да пошла бы ты», — думала я.

В Коломбо то и дело приезжала родня Стива. Когда его зять Крис попытался рассказать мне про заупокойную службу, которая затевалась в Лондоне, я резко его оборвала: «Заупокойная служба? Что за чушь!» Но он не сдавался и упрашивал меня подобрать музыку. Сослался на мою свекровь, которая вроде бы припомнила: «Стиву, когда он был подростком, нравилась какая-то группа — кажется, Slade». Я собралась с силами и сказала Крису, чтобы поставили записи Джона Колтрейна. От одного этого имени у меня заболело сердце. Я представила, как Стив жарит рыбу у нас на кухне и слушает любимый альбом — A Love Supreme[7].

Беверли, сестра Стива, сидела у меня на кровати и плакала. Двадцать шестого декабря она проснулась в слезах, не понимая отчего. Наступило утро после Рождества, накануне было вполне обычное веселое семейное сборище. Но почему-то она начала плакать еще до того, как ей позвонили с новостями про наводнение на Шри-Ланке. Она рассказывала мне все это, а я думала только о ее подбородке — он у нее точно такой же, как у Стива.

Я не хотела выходить из комнаты. По собственной воле я вставала с кровати, лишь чтобы дойти до ванной и почистить зубы. Я чистила их часто и усердно: несколько раз в день плелась в ванную, аккуратно выдавливала пасту на щетку, потом совала щетку в рот и начинала водить ею туда-сюда, сильно надавливая. Рука немела, но я все чистила — выкладывалась по полной, как выражался Стив. Я старалась не вспоминать его слова, глядя в зеркало и думая только о пене во рту. Мне нравился звук, с которым щетка терлась о зубы, но у пасты был отвратительный гвоздичный привкус, и вскоре меня начинало мутить.

Я решила никогда не выходить из дому. Как мне идти на улицу? Там, во внешнем мире, находились места, куда я пошла бы со своими мальчиками. Как я могу куда-то пойти, если не буду держать их за руки — одного справа, другого слева?

Потом все-таки пришлось — помню те первые выходы. Спускаясь в самый первый раз по лестнице тетиного дома, я с тоскливым страхом сознавала, что не увижу у входной двери кучу обуви — как всегда бывало у нас. Решившись в первый раз пройти по улицам Коломбо, я не смогла вынести зрелища ребенка, играющего в мяч. Придя в первый раз в гости к подруге, я физически почувствовала себя плохо: со Стивом и мальчиками я была здесь всего несколько недель назад, и на стене в прихожей еще оставались следы от ладоней моих сыновей. Увидев в первый раз деньги в руках моего друга Дэвида, который собрался купить себе расческу, так как свою забыл дома, в Англии, я затряслась всем телом — когда в последний раз я вынимала из кошелька такую же купюру, у меня была жизнь, мир еще был моим.

Помню, когда в первый раз я увидела райскую мухоловку. Тогда я подумала, что зря позволила друзьям раздвинуть шторы в комнате — в темноте было гораздо спокойнее. Теперь в глаза бил неумолимый солнечный свет, и до боли знакомая птица, устроившись на ветке тамаринда, топорщила яркие перья. Глянув на нее, я сразу отвернулась. «Занавески отдернули — и теперь смотри на все это?» — подумала я. Птица, которую я увидела… эта мухоловка, которую я увидела… да вообще все птицы на свете должны были вымереть.

Я оказалась совершенно неподготовленной, когда в первый раз увидела фотографию моих мальчиков. Я искала в интернете способы самоубийства — тема, тогда меня очень интересовавшая. Но отвлеклась, прошла по одной ссылке, второй, третьей, пока на сайте лондонской газеты Evening Standard не открылся кричащий заголовок: «Я видела, как смело всю мою семью», а под ним — большая фотография Вика и Малли. На том снимке, сделанном в школе, Малли выглядел очень гордым, так как на нем была красная рубашка. Хорошо знакомый мне облик сыновей в тот момент ошеломил меня. С прихода волны мой рассудок ни разу не остановился на их лицах — он, рассудок, не вынес бы этого. Я рухнула на кровать и прижала подушку к лицу.

И этот заголовок. Откуда он взялся? «Я видела…», «…мою семью». Я не говорила ни с одним журналистом, я практически не покидала этой комнаты. Как они посмели?! Внутри меня все кипело. Был бы со мною Стив — если б он был здесь, — я велела бы ему подкараулить журналистов этой газетенки и в темном месте сделать из них отбивную.

Стива и Малли опознали через четыре месяца после наводнения. Все то время, все четыре месяца, я говорила себе, что они скрылись в глубине океана. Исчезли. Волшебным образом перестали существовать. От этого их смерть казалась ненастоящей — призрачной, как сама волна. Но в конце апреля мне сказали, что обоих идентифицировали по ДНК. Это произошло за несколько дней до дня рождения Стива. Ему исполнился бы сорок один год.

Я не знала, что их тела эксгумировали из общего захоронения где-то в феврале. Не знала, что в одной австрийской лаборатории проводили генетическую экспертизу. Когда мне сообщили, что их нашли, я начала разбивать вдребезги все, что попадалось под руку. Я не хотела, чтобы их находили. Не хотела знать об их мертвых телах. Не хотела знать, что они лежат в гробу.

Несколько месяцев спустя мы с Дэвидом поехали на то место массового захоронения. Оно оказалось на невзрачном, запущенном участке земли у буддийского храма в Киринде, неподалеку от «Ялы». Прибежали местные дети и сообщили подробности, которых я тоже не хотела знать. «Тела привозили ночью на тракторах и бульдозерах. Одни одетые, другие — без одежды. Совсем голые. Людям в деревне было страшно, но монах из храма разрешил похоронить здесь всех. Потом в какой-то день приехали полицейские, среди них даже белые были, и раскопали могилы. Нам сказали не смотреть, но мы все равно смотрели», — рассказывали они.

Я не стала им говорить, что не хочу этого слушать. Но и не ушла никуда. Просто молчала. Это Стив и Малли — те, о ком они рассказывали. Стив и Малли. Один мальчик вдруг сказал: «Моя мать, когда увидела столько трупов, совсем спятила. Для нее и остальных мы провели товил, даже позвали каттадию[8]. Пришлось ему заплатить двадцать пять тысяч рупий. Но она так и не вылечилась. Все еще безумная».

Мы вылетели из Лондона вечером восьмого декабря. В тот день мы со Стивом работали дома. После обеда поехали в Масвелл-Хилл[9] за покупками. Зашли в музыкальный магазин — поискать книжку для экзамена по фортепьяно, который Вик должен был сдавать в апреле. Заодно купили диск Кита Джарретта The Melody at Night, With You[10]. Поели шоколадных пирожных в Oliver’s Deli. Заскочили в Marks & Spencer за перерасчетом, потому что в предыдущие выходные купили у них три бутылки вина, а с нас взяли почему-то за пять. Кассир спросил, хотим ли мы вернуть деньги или возьмем купон на следующую покупку. Стив сказал, что нас как постоянных покупателей купон вполне устроит. Он взял купон и спрятал себе в бумажник.

Накануне вечером прошел школьный рождественский концерт. Как всегда, Викрам стоял в задних рядах и пел без особого энтузиазма. Мы находились в зрительном зале, Малли устроился на коленях у Стива и громко подпевал, когда запели White Christmas[11]. Его совершенно заворожил падающий на сцене искусственный снег. Он обожал снег в любом виде. «Вот вернемся из Коломбо — и надо будет сводить его в театр “Пикок” на “Снеговика”»[12], — решила я тогда. Когда в свое время он увидел по телевизору летающего мальчика и Снеговика из этого шоу, у него от восхищения дух захватило. На следующее утро я забронировала четыре билета. На пятое января.

Я беспрерывно что-то делала для мальчиков. Теперь придется от всего этого отказаться? После волны, в долгие первые месяцы, от одной этой мысли я чувствовала, что лечу в пропасть, — и вцеплялась в края кровати.

Как это? Перестать рассматривать вместе с Виком в интернете галапагосских черепах? Перестать разговаривать с ним о динозаврах и птеродактилях? Перестать мечтать вместе с Малли, каким он станет танцором или постановщиком шоу? Только что я размышляла над тем, что не мешало бы серьезно заняться с Малли чтением и письмом — на той рождественской открытке, которую он сделал нам со Стивом, было написано: «Маме и бабе».

Мама. Я все время слышала их голоса: «Разве не правда, мам?»; «Мам, ну пожалуйста, не выключай телевизор»; «Мама, нога так болит». Мне хотелось выдрать из памяти само это слово мама.

Какая мука, что не дотронуться, не прижать к себе, когда они — вот так, вместе, — словно стоят передо мной… Скоро я убью себя. Но в оставшееся время — как вынести эту боль?

Нужно от них отделаться. Но каким образом?

«Я должна перестать вспоминать. Надо задвинуть воспоминания в самый дальний угол. Чем больше я роюсь в своей памяти, тем сильнее страдания» — именно такие мысли роились в моей голове. И я перестала о них говорить. Отказывалась даже произносить имена моих мальчиков. Далеко запрятала все истории о них. Пусть и сами они, и вся наша жизнь станут такими же ирреальными, как та волна.

Они и так уже стали для меня расплывчатыми, далекими образами. Это случилось в первые дни после волны. Я не могла обнаружить в памяти их лица: они дрожали и расплывались, словно в каком-то мареве. Даже в своем оцепенении я осознавала, что их черты рассыпаются на мелкие детали, да и те я не могла ухватить. Но когда они вдруг возвращались и возникали передо мной, меня обжигало ужасом.

«Надо быть осторожнее. Нельзя подпускать их так близко», — твердила я себе.

У меня не всегда получалось. Время от времени я ловила себя на том, что вожу пальцем по простыне, как будто очерчиваю место, где только что лежали мои дети, вспоминаю форму и размер знакомых ямок. Эти вмятины на постели казались такими реальными, еще теплыми. Мне хотелось, чтобы они остались тут навеки.

Но пора прекращать это. Я должна отказаться от памяти о них.

«Теперь они хотят, чтобы я не пила. Совсем обнаглели! Уж кто бы говорил, только не моя семейка, которая хлебает виски, как воду!» — во мне все кипело. Сколько себя помню, любая безалкогольная вечеринка, на которую приглашали моих родителей или дядюшек с тетушками, неизменно порождала семейный кризис. Они ныли и жаловались целыми неделями: мол, скукотища какая, что там вообще делать, надо встретиться и хорошенько выпить заранее. И вот эти самые люди пытались не давать мне пить?

В первые недели после волны каждый вечер меня кто-нибудь соблазнял бокалом вина: «Ну, выпей немножко. Не хочешь вина, давай плеснем бренди. Ты расслабишься, сможешь поспать». Но я всякий раз отказывалась. Боялась, что выпью — и спиртное размоет правду о случившемся. Надо быть начеку. Вдруг мне хоть на минуту покажется, что ничего не произошло, никто не погиб?

А потом вдруг каждый вечер оказывалось, что я пьяна. Я опустошала полбутылки водки, как бы ни горел от нее желудок, уже к шести часам. Потом вино, виски и все, что могло найтись в доме. Я отхлебывала прямо из бутылок, так как не было времени искать бокалы.

Теперь все запаниковали. Бутылки запирали в буфет (после того, как выпьют сами). Тетя прятала ключи. Из Лондона прилетела наша подруга Сара и опустошила с десяток бутылок «Бейлиса», вылив в раковину весь ликер. «Вот корова! Столько добра пропало», — думала я. Я приходила в ярость и пыталась пить лосьоны для бритья и духи. В них тоже содержался спирт, ведь правда? Вкус был омерзительный. Я швыряла флаконы об стену.

Каждый вечер я надеялась напиться до смерти — в буквальном смысле. К тому же выпивка несколько смягчала страх перед сном. Я хорошо знала, что наутро все равно придется проснуться и вся правда вновь навалится на меня. Иногда всю ночь напролет я сидела на балконе и жадно прикладывалась к бутылке — и лишь порхание ночных бабочек нарушало тишину вокруг. Беззвучно вопрошала кого-то: где они? Кого-то молила во тьме вернуть мне их. С рассветом начинали петь птицы, и я кидалась назад, в комнату, чтобы спастись от них. Но иногда я говорила птицам: «Давайте, верещите, кричите громче, выхрипите всю мою боль».

Если я всю ночь пила и не ложилась, можно было не бояться снов. Каждую ночь во сне я от кого-то или чего-то убегала. Иногда это была вода, иногда — бурлящая зловонная грязь, иногда нечто безликое и непонятное. В моих снах кто-то неизменно погибал. Затем я просыпалась — и начинался настоящий кошмар.

Алкоголем я запивала назначенные мне таблетки. Прописанное врачом снотворное мне выдавали жесткими дозами, но Коломбо есть Коломбо. Можно было заглянуть в ближайшую аптеку и купить все, что нужно, без всякого рецепта. Вечером я глотала таблетки одну за другой: сначала две, потом еще две, позже еще четыре, спустя какое-то время еще четыре и вдогонку опять две. Запивала джином, который наливала в кружку. Если оставались силы дотянуться до пачки, после всего я съедала еще одну таблетку. Наутро я не могла шевельнуться, а когда удавалось встать, тут же мешком валилась снова из-за головокружения. Меня трясло, давление падало. Приходила моя подруга Кешини, садилась на краешек кровати, сжимала мне руки и строгим голосом выговаривала, что я убиваю себя, злоупотребляя антидепрессантами, и что так дальше нельзя — у меня не выдержит сердце. Я тупо смотрела на нее. «Да, нахваталась умных слов из интернета», — думала я.

Мне нравилось смешивать алкоголь с таблетками. От этого начинались галлюцинации. Я смотрела, как из кондиционера вылезают жирные черные черви и сползают вниз по стене. Десятки, сотни червей. Сидя на балконе, я увидела, как на ветвях дерева раскачивается мужчина в белом костюме. Давясь от смеха, я указала на него друзьям. Они притворились, что им не страшно. И в одно мгновение я поняла, что так и надо. «Это хорошо. Мне надо сойти с ума», — пронеслось тогда в голове. Мой мир рухнул в одночасье. Мне и полагалось стать безумной.

Полупьяная и под кайфом, я лезла в интернет и искала там фотографии. Снимки той волны, разрушенных домов, мертвых тел, моргов, массовых захоронений. Чем страшнее, тем лучше. Я разглядывала их часами. Теперь мне хотелось соприкоснуться с реальностью, но без алкоголя бессмысленно было даже пытаться. На меня нашло эмоциональное отупение — не от запоя, а потому, что внутри все омертвело. Наверное, этот ступор и не давал мне по-настоящему сойти с ума. Я хотела из него выйти. Я хотела, чтобы ужасные кадры случившегося встряхнули меня, вывели бы из оцепенения и ввергли в пучину безумия.

Я по-прежнему искала в интернете способы самоубийства. Мне надо было знать, как сделать это наверняка, я не могла позволить себе неудачной попытки. Каждый раз, включая ноутбук, я думала: «Единственное, что не изменилось, — это пароль, только он остался от моей жизни». Я помнила и пароль Стива, о чем очень жалела. У него всегда был «бутон розы». Бутон розы — надо же.

Выпив и закусив таблетками, я время от времени впадала в панику из-за какой-нибудь ерунды, вдруг оказавшейся страшно важной. Скажем, библиотечные книги… «Что же мне делать? Мы не вернули в библиотеку детские книги!» — твердила я, расхаживая, а вернее пьяно шатаясь, по коридору. Мы брали их в библиотеке нашего лондонского университета Саут-Бэнк, а я никогда больше не вернусь в Лондон. Значит, не смогу и их вернуть. Иногда беспокойство такого рода меня даже радовало — это походило на нормальные, повседневные заботы.

Время от времени друзья, в надежде хоть немного обуздать мое пьянство, забирали меня и увозили из Коломбо. Это срабатывало, но не всегда. Однажды вечером, напившись водки и проглотив горсть таблеток, я потащила Лестера на пустынный пляж и заставила пройти в полной темноте несколько миль. Я знала, где черепахи откладывают яйца, и мне захотелось показать ему это место. Битый час мы бродили по пляжу. Спотыкаясь, я отчаянно ругала рельеф: почему тут так много песка — целые дюны! Мне не хотелось признавать, что мы, кажется, заблудились. Перед выходом Лестер видел меня с бутылкой и забеспокоился. Накануне вечером я выпила так много, что меня несколько раз рвало. Потом я отключилась, а Лестер до утра сидел возле кровати — боялся, что я захлебнусь рвотой во сне. Он думал, что теперь повторится то же самое, и всю дорогу ворчал: «Что мы тут делаем? Вокруг никого, и уже совсем темно». Наконец мы действительно наткнулись на зеленую черепаху — она откладывала яйца в огромную яму, которую сама вырыла в песке. Мы оказались не одни — за процессом наблюдала еще двое немецких туристов. Я тихонько подобралась к черепахе, поглядела в яму и вынула одно яйцо. Оно лежало у меня на ладони — мягкое и еще теплое. Мне хотелось думать, что оно волшебное. Я заставляла Лестера хоть глянуть на него. Но у Лестера лопнуло терпение. «Сегодня пятница! — рявкнул он. — Я мог бы быть в Лондоне и сидеть в пабе. Почему я торчу на каком-то пляже с какими-то немцами и любуюсь на задницу черепахи?»

Два

Шри-Ланка, июль — декабрь 2005 года

Кто-то снял с серой стены дома медную табличку с именем моего отца. Оно было выгравировано черным курсивом. Я сидела в машине моей подруги Мэри-Энн и смотрела на дырки в стене, оставшиеся от таблички.

В этом доме в Коломбо мои родители прожили около тридцати пяти лет. Здесь прошло мое детство. Для моих сыновей это был «наш дом на Шри-Ланке». Они шалели от восторга, когда мы приезжали сюда летом и на Рождество. В этом доме Вик сделал первые шаги. Малли называл его просто — «Шри-Ланка». В наш последний, 2004 год, когда мы со Стивом одновременно взяли творческий отпуск и решили на долгие месяцы отправиться всей семьей в Коломбо, этот дом стал центром жизни наших детей.

Именно сюда мы должны были вернуться днем двадцать шестого декабря. Моя мать уже выдала нашей кухарке Сародже обеденное меню. Именно сюда не вернулись ни мы, ни родители. Теперь, через шесть месяцев после волны, я наконец осмелилась приблизиться к этому дому.

Я сидела с Мэри-Энн в машине, припаркованной у фасада дома, и чувствовала себя очень неуверенно. Мне не хотелось смотреть по сторонам — боялась увидеть слишком многое. И все-таки не смогла удержаться и взглянула.

На первый взгляд — кроме того, что фасад стал безымянным, — здесь ничего не изменилось. Все та же высокая металлическая калитка с заостренными пиками наверху, чтобы не лезли воры. Балкон с надежными белыми перилами. Наша машина стояла под тем самым манговым деревом, которое при цветении неизменно вызывало у меня аллергию, — больным деревом с темными пятнами на листьях. На дорожке лежали черные камешки. Вик любил возиться с ними, дожидаясь, когда приедет фургон из местной пекарни. Мы часто покупали их сдобные, щедро посыпанные сахарной пудрой булочки в форме крокодила.

Было душно и влажно. Мэри-Энн открыла все окна в машине. С ближайшего фонарного столба раздалась трель соловья. Я сразу вспомнила соловьиную пару, свившую гнездо прямо в старом фонаре, висевшем над въездом в гараж. Для строительства им сгодилось все: сухие веточки, листья, даже зеленая соломинка от какого-то напитка. Мальчики как завороженные смотрели на появление вертлявых, беспокойных птенцов с бледно-розовыми яичными скорлупками на голове. Они часами наблюдали за малейшим движением внутри фонаря, отгоняя ворон, которые сидели на заборе в надежде, что какой-нибудь неуклюжий птенец выпадет из гнезда. Сейчас, выглядывая из окна машины, я будто могла увидеть, как Вик и Малли ставят под фонарем стул и залезают на него, чтобы получше рассмотреть гнездо. При этом каждый спихивает другого со стула и кричит: «Сейчас моя очередь! Я хочу посмотреть на птичек. Слезай!»

В доме зазвонил телефон, что заставило меня сильно вздрогнуть. Тот же самый звонок — видимо, тот же самый телефон. Звук доносился из отцовского кабинета, но никто не брал трубку. И снова я будто могла услышать, как отец отодвигает стул и идет к матери сказать, что вот опять звонит ее сестра. Слышу, как он открывает дверь кабинета. Обычно, когда эту дверь открывали или закрывали, о ее стеклянную панель ударялась связка ключей, всегда болтавшаяся в замке. И сейчас я слышу знакомое звяканье.

В прошедшие месяцы мне не хватило сил сосредоточиться на смерти родителей. Я сознательно удерживала себя от мыслей о них, поскольку чувствовала себя абсолютно потерянной после гибели мальчиков и Стива. Теперь, у стен родного дома, в памяти понемногу начали возникать отец с матерью.

Сквозь ветви мангового дерева я увидела, что окна верхней спальни закрыты. Когда-то, в детстве, это была моя комната. Потом она перешла к Вику и Малли. Укладывать спать их в этом доме было непросто. Сначала они звали мою мать и просили принести какой-нибудь шипучки, что она с радостью выполняла. Потом пыхтели и толкались, пытаясь натянуть узкую противомоскитную сетку над двумя приставленными друг к другу кроватками, и спорили, насколько темной должна быть спальня. Вик любил, чтобы на ночь оставляли немного света, Малли не хотел этого и уговаривал старшего брата: «Не бойся, Вик. Когда темно, хорошо. Лучше видишь сны».

Я отвела взгляд от окна на втором этаже и снова уставилась на пустое место у входа, где раньше висела табличка. Конечно, сейчас они в той комнате. Где же еще им быть?

Внутрь я не пошла. Мэри-Энн крепко сжала мне руку и завела двигатель. Я вспомнила, как в последнее утро в этом доме, перед отъездом в заповедник, проснулась раньше сыновей и уложила их рождественские подарки в два красных мешочка. На одном из них Вик написал свое имя несмываемым черным маркером.

Поздно вечером я вернулась туда, потому что при дневном свете так и не cмогла себя заставить войти в наш дом. Высокая железная калитка была заперта, а не приоткрыта, как раньше. Во всех комнатах темно, окна закрыты. Дом притих, как будто ошеломленный потерей. Лишь на балконе сиротливо горела лампа, и еще одна — над гаражом. Я кинула быстрый взгляд на старый фонарь. Внутри — остатки гнезда, птиц нет. Прогромыхала массивная входная дверь, и я вошла. Вошла в уличных сандалиях, не скинув их, как обычно, у высокого зеркала в бронзовой раме, находившегося рядом с лестницей.

Когда я шагнула в темную прихожую, меня придавило гробовое молчание дома. Как-то я уже порывалась сюда войти, но, помнится, у ворот утратила всякую решимость. «Черт бы тебя подрал! — ударила я ногой железную калитку, вкладывая в свой пинок всю энергию от выпитого джина с тоником. — Черт бы подрал этот дом. Черт бы подрал все на свете».

Дом — огромный, пустой, осиротевший, — дом, в который я сейчас вошла, был не похож на себя. Остатки мебели передвинуты и кое-как распиханы по углам. Полы голые — никаких ковров, которые могли бы поглощать сейчас звуки моих шагов. На стенах блестел слой свежей краски, скрывавшей следы от зеркал, картин, старинных фарфоровых блюд, которые провисели в комнатах много лет.

Не за этой пустотой пришла я сюда. Меня одолевала тоска по прежнему дому — тому, каким он был. Каким мы оставили его, когда уходили в последний раз. Посидеть бы на каждом диване, на каждом стуле, на которых сидели мои родные. Может быть, тогда удалось бы проникнуться теплом их тел. Я хотела бы открыть шкафы, набитые их вещами, и увидеть в нашем небрежно набросанную кучу детского белья, а в папином — аккуратно сложенную стопку белых носовых платков. Хотелось бы взять с прикроватного столика книгу, которую читал Вик, и открыть на загнутой странице, где он остановился. Хотела бы увидеть на том же столике тюбик засохшего геля от москитов — засохшего, потому что мы забыли завинтить колпачок. Но ничего из этого там не было. Мой ошеломленный, раздавленный горем брат через пару месяцев после цунами очистил дом от вещей и устроил там ремонт. Он посчитал это практичным решением — видимо, надеялся, что наведенный порядок победит хаос. Я в то время отлеживалась в доме моей тети и не могла даже помыслить о возвращении в родительский дом.

Теперь в его гулкой стерильной пустоте, пропитанной запахами лака и краски, я искала хоть какие-нибудь следы нашей семьи. Обгрызенный детьми карандаш; скомканный чек из магазина; случайный волосок на полу; каракули на обоях; царапина, сделанная вилкой на столе, — подошло бы все. Но ничего не было. На деревянных перилах, о которые не раз с силой ударялся мяч, — ни единой вмятины или облупившейся краски. На белом столике в спальне родителей исчезли засохшие капли малинового лака для ногтей. С дивана в гостиной вывели следы шоколадного крема. Не может быть. Как? Должна же уцелеть пусть самая мельчайшая частичка нашей жизни. Хоть одна могла бы спрятаться здесь, в тишине этого дома?

И все-таки я увидела ее — примету прошлого. Коврик. Самый заурядный, ничем не примечательный. Просто небольшой черный резиновый квадрат с маленькими круглыми пупырышками. Он пригвоздил меня к месту. Это был коврик, о который Вик вытирал грязные ноги, когда врывался в дом из сада. Теперь коврик почему-то валялся в доме под лестницей, а не лежал, как полагалось, на ступеньке, ведущей в сад. Видимо, его поленились вычистить и даже не удосужились выкинуть. Между пупырышками виднелись присохшие травинки, песок, трупик жука, выеденный муравьями. Это след обуви Викрама? Наверное, он счистил этот кусочек грязи с каблука? Теперь коврик не казался таким безжизненным, а вместе с ним будто ожил и весь дом. До меня донеслось тихое, слабое эхо присутствия. Вот кто-то шелестит страницами, кто-то ерзает в ротанговом кресле, хрустит жареными орешками и роняет их на пол; вот кто-то кинул в стакан кубик льда и со стуком положил щипцы обратно на стол.

Я шагнула в темное, пустое пространство, где когда-то был кабинет моего отца. Там больше не стоял огромный стол, заваленный юридическими бюллетенями и стопками потрепанных папок, бежевых и голубых, иногда перевязанных тонкими тесемками. Больше не прогибались под тяжестью книг пустые деревянные полки, что шли от пола до потолка вдоль двух стен. Исчезли старинные карты Шри-Ланки. На одной из них — очень старой, шестнадцатого века, — остров почему-то был пятиугольным и напоминал кривой домик, неумело нарисованный ребенком, а горы и реки были намечены кое-как, зато в самом центре красовался яркий, разноцветный слон с браслетами на ногах; видимо, компенсировал скудость географических деталей.

Пока я стояла в потемках кабинета, в памяти беспорядочно всплывали кадры последних дней, проведенных в этом доме. Вот Малли привязывает воздушные шарики к деревьям у входа в сад, поскольку на ужин мы ждем гостей, — а какая же вечеринка без шариков? Вот мать учит Вика играть на пианино песню Silent Night[13], а он, лукаво улыбаясь, — его улыбка с ямочками на щеках восхитительна — давит на педаль и, меняя аккорды, нарочно коверкает мелодию. Стив в оранжевой рубашке, которую я купила ему накануне, — чуть более яркой, чем он обычно носит. Картинки были такие подробные и отчетливые, будто кто-то навел объектив на резкость — и мое замутненное алкоголем сознание здесь, в этих стенах, на миг прояснилось. Я выглянула из окна и увидела лаймовые деревья перед домом. Если растереть лаймовый лист в пальцах, от рук пахнет свежо и терпко. Я помнила этот запах! Снаружи доносились знакомые звуки: пиликанье сверчков, трескучая песенка цикад. Несколько мгновений покоя. Дом.

Наверху, в нашей спальне, стояли две голые кровати без подушек и простыней. Пустой шкаф. Я провела пальцами по полкам. Пыли не было. В углу одного ящика я нашла несколько ракушек — маленькие хрупкие каури. Мы с Малли собирали эти ракушки на пляже; нам нравилась их жемчужная гладкость. Бесцельно побродив по комнатам, я заглянула в маленькое святилище на верхней лестничной площадке. На полу, под статуями Будды и Ганеши[14], лежали колышки для крикета — самые высокие в хозяйстве Викрама. Стив каждый вечер вбивал их в землю на муниципальном стадионе. Я подобрала один из колышков и поглядела на заостренный, потемневший кончик, словно бы еще влажный от земли. Я вернулась в спальню и, сжимая его в руке, накинулась на кровать. Грязным заостренным концом колышка я остервенело наносила удары по матрасу, все сильнее и сильнее, пока не проделала в нем дыру. Потом еще и еще — дыра становилась все больше и глубже. Появилась вторая дыра. Я пропорола матрас от одной дыры до другой. Мы, такие все невинные, спали тут в своем сладком неведении. Это нам всем урок.

Пыль, галька, обломки, битое стекло. Наша гостиница. Ее буквально сровняло с землей. Стен не осталось — их как будто срезало ножом. Уцелели только плиточные полы. По ним можно было угадать очертания комнат и коридоров. Везде лежали поваленные стволы — окрестный лес разметало во все стороны. Почему-то деревья оказались обугленными, словно здесь бушевал пожар. В грязи валялась вывеска с названием гостиницы — «Сафари-Бич». Я то и дело спотыкалась и несколько раз больно ударялась большим пальцем ноги.

Это было мое первое возвращение в заповедник «Яла». Я поехала туда с Питером, отцом Стива, и Джейн, сестрой Стива. Меня тошнило всю дорогу из Коломбо, поэтому приходилось часто останавливаться, чтобы я могла выблеваться.

В тот день дул сильный ветер, и в лицо нам летел песок. Ветер был странно тихий, без шелеста листвы, без скрипа деревьев. В полдень негде было укрыться от палящего солнца. Орланы — любимцы Вика — по-прежнему жили на берегу. Теперь, без людей, они осмелели и летали совсем низко. Их тени будто покрывали голую землю. Орланы есть, Вика нет. Я не поднимала глаз.

Я не могла допустить, чтобы это стало явью. Вокруг одна пустошь. Одни развалины. «Какое отношение это все имеет ко мне? — думала я. — Неужели это то, где в последний раз я была со своей семьей? Неужели это здесь мы собрались накануне Рождества и попивали охлажденное белое вино?» Я была не в состоянии верить ничему, что подсовывала память, поскольку так и не смогла осознать их смерть.

Я уже знала кое-какие факты и теперь прокручивала их в голове: «Прошла волна высотой в девять с чем-то метров или даже больше. Неслась она со скоростью более сорока километров в час и захлестнула берег на три с лишним километра вглубь, а потом отступила назад, в океан. Все, что я вижу вокруг себя, тогда было затоплено», — раз за разом я повторяла это себе. И ничего не понимала.

Раньше я прекрасно знала эти места, знала расположение нашей гостиницы, но сейчас чувствовала себя совершенно дезориентированной. Куда идти? Что меня вообще привело сюда? Что я хочу увидеть? Вдруг я вспомнила про камень. Рядом с гостиницей была лагуна, а на берегу ее — большой валун. Черный надежный валун, на котором мы часто сидели в сумерках. На этом валуне мы каждый год фотографировали мальчиков. Теперь пришлось его искать, так как волна, отступая, утащила его на середину лагуны. Может быть, лагуна стала больше? Не знаю. Но камень помог мне сориентироваться. Вот эти столбы когда-то поддерживали крышу столовой. Здесь, за этой кучей битого бетона, находился бассейн. Наши номера были на дальней стороне, окнами на лес, и по ночам мы иногда слышали, как из джунглей выходили дикие кабаны.

Я показала эти комнаты отцу и сестре Стива. Они молча смотрели на пол ванной, где был Стив, когда я заметила волну. Я провела их тем путем, по которому мы бежали, спасаясь от воды. Показала аллею, где мы запрыгнули в джип. Немного там постояли. Я взрыхлила ногой красную пыль.

В кроне большой акации — одного из немногих уцелевших деревьев — застряло множество предметов. Кондиционер, обрывок розовой противомоскитной сетки, номерной знак чьей-то машины. И среди обломков на земле я теперь различала скукоженный японский журнал, меню из гостиничного ресторана, разбитый бокал, черную туфельку на высоком каблуке. Красные детские трусики. Я быстро отвела глаза — не хотела увидеть что-нибудь из нашего.

В одиночестве я дошла до океана. Стоял июнь — месяц высоких приливов. Я долго глядела на воду. Все эти волны — они совсем близко. Я будто дразнила нашего убийцу: «Ну, иди сюда. Что же ты теперь не поднимаешься? Давай, выше, выше. Поглоти меня».

Когда я вернулась к свекру, он держал в руке какой-то листок бумаги и не сводил с него глаз. Протягивая его мне, он сказал, что стоял на ветру и мысленно разговаривал со Стивом и мальчиками, как вдруг под ногой у него что-то шевельнулось. Сначала он не обратил особого внимания — это был просто кусок бумаги, полузасыпанный песком. «Наверное, старая газета», — подумал свекор. Но ветер трепал листок так настойчиво, что Питер решил его выкопать. В руках у него оказалась ламинированная страница стандартного формата. «Может, что-то из бумаг Стива?» — спросил Питер.

Я посмотрела. Потом пригляделась. Сердце замерло. Так оно и было.

Это и правда бумага Стива — задняя обложка брошюры, которую он написал на пару с коллегой и опубликовал в Лондоне в 2003 году. Что-то про «случайное распределение и эффективность программ трудоустройства». В нижней части листа отчетливо виден номер ISSN. Вообще обложка прекрасно сохранилась, лишь немного надорвалась посередине. Значит, она пережила волну? И муссонные дожди? И тот беспощадный ветер? А теперь оказалась прямо под ногами у отца Стива? Зашелестела. Случайное распределение. Я вспомнила исследования, которые часто проводил Стив. А сейчас эти два абсурдных слова в нынешнем безумии… Может, эту брошюру Стив и читал в туалете, когда я его окликнула? Может, это одна из последних вещей, которой касались его руки? Я прижала страницу к груди и разрыдалась. Свекор обнял меня: «Поплачь, милая. Поплачь как следует».

После того как нашлась та страница, я больше не боялась наткнуться на наши вещи среди обломков. Наоборот, хотела найти еще что-нибудь. В следующие месяцы меня неудержимо, болезненно тянуло назад, в «Ялу». Я приезжала туда по многу раз, рылась в развалинах, разбирая их. Я копалась в руинах гостиницы, обдирая руки о покореженный ржавый металл. Жадно набрасывалась на каждый обломок пластмассы — вдруг это от наших игрушек? Что за тряпочка — не носок ли Малли? Больше всего мне хотелось найти Чокнутую Ворону — большую перчаточную куклу с торчащими черными перьями, которую мы подарили Малли на Рождество, накануне цунами. Как он обрадовался, когда разорвал яркую бумагу и увидел ее.

Я снова и снова шла по следам волны вглубь острова, продираясь, как в трансе, через вывороченный с корнем кустарник. Вода пожрала прибрежный лес; его останки теперь были засыпаны белым морским песком. Не думая об опасности, я забредала в заросли, где водились дикие звери: слоны, леопарды, медведи. Я врала наивным лондонским друзьям, которые иногда приезжали со мной.

— Ты уверена, что это безопасно?

— Да-да, конечно, пойдем дальше!

Мне нравилось, что здесь не осталось ничего из нормального бытия. В этих истерзанных, не похожих на себя местах не надо было замирать от привычных вещей из прошлой жизни. Шарахаться от магазина, где мы покупали свежий горячий хлеб, от голубой машинки, от баскетбольного мяча. Здесь меня окружал искореженный мир, словно он был отражением моей души. Здесь я чувствовала себя дома.

Я ездила в «Ялу» несколько месяцев подряд и видела, как понемногу оживают джунгли. Из-под битого кирпича и бетона проглядывали свежие зеленые ростки. Молодые лозы оплетали покосившиеся колонны, и развалины гостиницы вскоре стали походить на древние руины какого-нибудь храма, обители лесных монахов. Вокруг наших комнат зацвели желтые кассии. И везде, везде — на голой земле и в трещинах пола — пробивались крошечные бело-розовые цветы, которых так много на побережье. Местные жители называют их mini mal, или кладбищенские цветы. Возрождение природы приводило меня в тоскливую ярость: «Как она смеет заживлять эти раны?»

Именно здесь начали проявляться первые признаки спокойствия — какое-то новое для меня ощущение. В Коломбо у меня все время болело в груди; здесь боль отпускала. Я лежала на теплом полу нашего номера, глядя, как над морем медленно восходит луна, и могла дышать. На краю пола была маленькая дырочка для щеколды, забитая песком. Увидев, что на нас идет волна, я попросила Вика запереть заднюю дверь. В эту дырочку он и опустил затвор. Теперь я вычистила из нее песок и подолгу лежала рядом, обводя края пальцем.

Мы любили это тихое, уединенное место. Теперь его красота понемногу просачивалась мне в душу, звала меня, пробуждала от забытья. Наконец я нашла в себе силы вспоминать. Я бродила вдоль берега по следам одинокого павлина и позволяла себе мысленно видеть картинки прошлого. Вот на этом пляже Вик и Малли ловили крабов-отшельников. Они сажали добычу в большой синий таз, где уже были насыпаны песчаные горы и прорыты тоннели, а под конец дня выпускали крабов назад в море. Теперь я отчетливо слышала их голоса, и невинная детская чистота как будто светилась в лучах закатного солнца: «Ма, я хорошо себя вел? Санта принесет мне подарки?»

Мне вспомнились последние часы перед волной. Вик запрыгнул ко мне в кровать.

— Ну-ка, обними меня, — сказала я.

— Сильно-сильно? — спросил он, зарываясь носом мне в плечо.

Совсем скоро мы должны были выехать из гостиницы. Моя мать, наверное, уже упаковала свой дорожный несессер. Вспомнился последний вечер и усеянное звездами небо. «Пап, смотри! У неба ветрянка». Мы сидели на песке. Был тихий, безмятежный вечер. На ветке баугинии заливался козодой — как будто мраморный шарик, подпрыгивая, катился по каменному полу. Какой-то паршивый козодой! А мне было нужно пророчество о том, что грядет, — о конце света. Моего света.

Чокнутую Ворону я так и не нашла — прекратила поиски в тот день, когда раскопала рубашку, которая была на Викраме в наш последний, рождественский вечер. Это была рубашка из хлопка цвета мяты. Я помню, как он капризничал и не хотел ее надевать — не нравились длинные рукава. Стив завернул ему рукава и сказал: «Вот так очень стильно». Когда я нашла рубашку, она торчала из-под колючего куста, наполовину занесенная песком. Я вытащила ее, не сразу поняв, что это за драная линялая тряпка. Отряхнула песок. Те части ткани, что не выбелило соленой водой и лучами солнца, до сих пор были мятно-зелеными. Один рукав так и остался завернутым.

Поездки в «Ялу» резко сократились, когда в мою жизнь вошел неожиданный противник — голландское семейство. К декабрю, к первой годовщине цунами, у меня появились новые интересы. В наш дом в Коломбо въехали чужие люди. Голландцы. Когда Раджив объявил мне, что сдал родительский дом, сначала я пришла в ярость. Потом мной овладело отчаяние. Я кричала, пытаясь объяснить: «Этот дом связывает меня с детьми. Он подтверждает, что они были — действительно были. И время от времени мне необходимо свертываться там калачиком». Но мои слова не доходили до брата. «Для чего тебе нужно то тоскливое место? — возражал он. — Зачем ты все время отползаешь туда, где теперь так пусто без всех наших… Пойми, ведь я не живу на Шри-Ланке, а ты не в том состоянии, чтобы поддерживать дом и вести хозяйство. У нас, у меня единственный выход — сдать дом в аренду».

После всего услышанного я долго билась головой о деревянную спинку кровати. Искусала себе все руки.

Меня буквально скручивало от бессильного гнева. Моих мальчиков вышвырнули из собственного дома. Теперь там чужие, они заполнили собой все пространство, стирая последние следы Вика и Малли. «Я хочу сидеть в нашем саду. Хочу срывать травинки, по которым ступали мои сыновья. Теперь и этого меня лишают? Все месяцы только и слышу, что надо жить, надо жить. А теперь отнимают последнее?» — проносилось в голове.

В тот вечер, когда мне стало известно про голландцев, я поехала к нашему дому. Поехала одна.

«Я знаю, что делать, — думала я. — Разгонюсь и врежусь в фасад. Машину охватит пламя. Я умру. Вот и замечательно. Убью себя в нашем доме. Уйду громко, со взрывом. Сделаю это стильно и с размахом».

Впервые после волны я сидела за рулем одна, без провожатых. Темнело. Вечером дорожное движение в Коломбо становится безумным. Я прорывалась вперед, руля одной рукой и обгоняя по встречной полосе. Я поставила какой-то альбом группы The Smiths[15] — один из старых дисков Стива. Мои друзья привезли мне из Англии подборку нашей музыки, но у меня не хватало сил ее слушать. The Smiths — другое дело. Они не были из нашего недавнего прошлого, а принадлежали еще той, студенческой жизни в Кембридже, когда Стив увлекался ими. Сейчас в машине звучала There is a light that never goes out[16]: «Если когда-нибудь нас раздавит десятитонный грузовик, умереть рядом с тобой в машине будет высшей радостью» — да уж, было бы замечательно. Я вырулила на нашу улицу.

Когда я подъезжала к дому, нога почему-то отказалась жать на педаль газа, как было задумано. Вместо этого по привычке я сбавила скорость. Доехав до ворот, я — как всегда делала в прежней жизни — остановилась. Ворота оказались запертыми. В это время мы всегда держали ворота приоткрытыми, и наш привратник широко распахивал их, когда я тормозила. Он просыпался от света фар моей подъезжавшей машины, торопливо выскакивал на улицу, на ходу заправляя рубашку и спотыкаясь в расстегнутых сандалиях. Но теперь ничего не происходило. И ворота оставались закрытыми.

Из окна машины я могла видеть, что во всех спальнях раздвинуты шторы. Окна ярко светились. В комнате Вика и Малли — другие дети. Другие дети готовились ко сну в верхней спальне наших мальчиков. Уже декабрь. Интересно, у этих других детей будет елка? Куда они ее поставят? На то же место, что и мы? Я уронила голову на руль и просидела так несколько минут. Потом развернулась и уехала.

Чужие люди в нашем доме. Это было отвратительно. Какие-то голландцы. Влезли к нам и живут, будто так и надо, будто ничего не случилось. Должно быть, ходят везде, пританцовывая в своих гребаных сабо.

И мысленно я поклялась себе: «Не позволю им тут остаться. Наш дом неприкосновенен. Мне нужно вернуть его. Но как? Может, получится их напугать? И вообще — гони их отсюда прочь».

С тех пор я приезжала к дому каждую ночь. Моим гимном стала песня «Этот свет никогда не погаснет». Ритм ее заставлял гнать машину на предельной скорости. И, конечно, сами слова. Моррисси пел для меня и за меня. А я орала вслед ему: «Потому что это не мой дом, это теперь их дом. И мне там больше не рады».

Разогретая The Smiths и несколькими рюмками водки, я больше не сидела тихонько в машине. Я вылезала и молотила кулаками в ворота. Они были металлические и громко гудели от ударов. Про себя я кричала: «Привет, голландцы! Ну как, нравится дом? Правда, красивый? Спокойно ли вам в нем? Как вам этот тихий воскресный вечер? Я покажу вам тишину! Вот вам, вот!» Едва заслышав, как открывается входная дверь, я садилась в машину и отъезжала. Через десять минут возвращалась и снова начинала барабанить. «Теперь-то они точно должны заволноваться. Хоть немножко! Это же повторяется каждую ночь. Какой-то псих ломится в ворота часами напролет. Наверное, они там уже все на нервах» — как же меня радовала эта мысль.

Иногда я звонила прямо в дверь. В два часа ночи. «Спим, да? Пора вставать! Сейчас я вам устрою!» Мне приходилось долго давить пальцем на кнопку, прежде чем в доме начиналось движение. Никакой охранник не мчался к воротам сломя голову. «Должно быть, вроде меня — наглотался снотворного и дрыхнет», — думала я. Наконец наверху, в бывшей спальне моих родителей, зажигался свет, тогда я снова возвращалась в машину и уже давила на гудок. Или открывала окна и врубала на полную мощность музыку. Все тех же The Smiths, но обязательно — Bigmouth Strikes Again[17]. «Надеюсь, вам хорошо слышно», — думала я, пока над нашей тишайшей улицей разносилось «…по-хорошему, тебя следует забить в твоей собственной постели».

Потом я триумфально ехала назад по пустынным улицам Коломбо и громко смеялась.

Больше я не чувствовала себя никчемной и беспомощной. Вдруг пришла мысль: «Стив оценил бы. Отпугнуть голландцев — тут нужно включать воображение. Стив будет рад, что я еще способна на такое».

Одна в темноте машины, я кое-как справлялась с мыслями о семье. По крайней мере, не гнала их от себя, не глушила сразу. Ночные эскапады со стуками и звонками напомнили мне рассказы Стива о его детстве в многоэтажных кварталах Восточного Лондона. Они с друзьями часто так баловались: звонили в дверь к соседям и убегали. Он и сыновей учил разыгрывать меня. Когда втроем муж и мальчики возвращались из парка, а я ждала их дома, они жали на кнопку звонка и тут же прятались за соседской живой изгородью. «Тсс… Ма не знает, что это мы» — я словно наяву слышала этот шепот, пролетая ночные перекрестки на красный свет. От их голосов внутри меня все сжималось. Я так отчаянно по ним тосковала, что не видела дорогу.

Вплотную занявшись голландским семейством, я несколько взбодрилась. По утрам я все так же просыпалась, парализованная мыслью, что они умерли. Но понемногу мой разум оживал. У меня появилась цель. Лежа в постели, продумывала боевые действия. Избавиться от голландской семьи — нешуточная затея, требовавшая серьезного подхода. Я выстраивала стратегические схемы: «Надо приезжать к дому каждую ночь в разное время. Нельзя быть предсказуемой. Пару ночей я дам вам отдохнуть, тюльпанчики вы мои, а потом, когда вы расслабитесь, начну все вновь».

Планируя кампанию, я сжимала в кулаке ракушку — одну из тех каури, что нашла в доме до того, как его сдали. Перламутровой глади ракушки касались пальцы Малли.

Мои ночные вылазки начали беспокоить родных и друзей. Месяцами они упрашивали, чтобы я покинула свою комнату, а теперь стали прятать ключи от машины, умоляя меня оставить жильцов в покое: «В чем их вина? Они ни в чем не повинны. Не сходи с ума».

«Ну наконец-то. В их глазах я псих. Такой диагноз мне по душе». Хотя я сама не очень верила в собственное помешательство, но радовалась возможности побуянить. После волны — раздавленная, онемевшая, обездвиженная на своей кровати — я стала чересчур покладистой. Разве так надо себя вести, когда все любимые погибают? Я должна неистовствовать и крушить все вокруг. И выразить хоть какой-то протест Вселенной.

Я начала названивать голландцам по телефону. Разумеется, поздно. Ночью. Сначала трудно было заставить себя набирать наш домашний номер. Пальцы зависали над кнопками, как будто отказываясь верить, что я звоню не матери. Первые несколько раз я просто молчала в трубку, пока голландец допытывался: «Кто это? Кто говорит?» — «Пусть будет зловещая тишина, — думала я. — Пусть он ждет и боится».

Было невыносимо представлять, как чужой человек говорит по телефону в спальне моих родителей. По этому телефону мать всегда звонила мне в Лондон: узнать, прошла ли температура у Малли; спросить, пробовала ли я новый рецепт бирьяни[18]. Надо ужесточить условия и избавить дом от нашествия чужаков.

Я перешла на зловещие звуки. Когда голландец снимал трубку, то слышал шипение, шуршание и потусторонние завывания. Он явно начинал нервничать: «Чего же ты хочешь? — повторял он раз за разом. — В чем дело? Чего ты хочешь?»

Мои звонки окончательно перепугали родственников. «Тебя обязательно арестуют!» — заявляли они. А вот Вик и Малли пришли бы в полный восторг. Они обожали пугать всех на Хеллоуин. Своими завываниями я подражала низкому душераздирающему вою, которым Вик владел виртуозно и на костюмированных сборищах неизменно повергал приятелей в радостный ужас. Наш лондонский дом уже за несколько недель до Хеллоуина начинал вибрировать от этих звуков. Сидя на кровати с телефонной трубкой в руке, я вспоминала, в какой трепет вгоняла мальчиков, декламируя из «Гамлета»: «Теперь как раз тот колдовской час ночи, когда гроба зияют…»[19]. Впрочем, дальше следующей строфы я не продвигалась, так как начинался слишком громкий визг. «Не хочу сейчас о них думать, — одергивала я себя. — Следует сконцентрироваться на голландцах».

Прошел уже целый месяц, а они не съезжали. «Если кто-нибудь устроил бы такое нам со Стивом, мы освободили бы жилье в мгновение ока», — думала я. Если бы каждую ночь непонятная женщина преследовала нас, то Стив обязательно бы сказал: «Она же совсем чокнутая, мы не можем так рисковать». Вик очень полюбил словцо чокнутый и вставлял его где надо и не надо, а я ругала его за это. В последний месяц учебы, перед каникулами, он даже написал стихи про безумие, где, конечно, фигурировало и любимое слово. Видимо, им объясняли что-то про психику и эмоции. Стихотворение начиналось так: «Безумие — как разноцветные мармеладные бобы, скачущие в твоем мозгу», а заканчивалось строкой: «Если ты свихнулся, ты стал чокнутым, а чокнутые — самые клевые».

Даже родственники Стива, прилетевшие на первую годовщину волны, не смогли отвлечь меня от моей стратегической цели. В Коломбо должна была пройти поминальная служба, и уже были напечатаны приглашения. Я не смогла заставить себя взглянуть на текст, но взяла одно приглашение и отправила его голландцам. Если они еще не поняли, по какой причине я их преследую, то теперь должны догадаться. Наверняка до них дойдет, почему им нельзя больше оставаться в этом доме. Служба прошла в часовне женского колледжа, где я когда-то училась. В качестве музыкального сопровождения мы выбрали The Smiths — конечно, «Этот свет никогда не погаснет». Для Стива.

Одолеть голландцев мне не удалось. Через пару месяцев моего террора они сменили номер телефона — наш номер. А после первой годовщины я опять улеглась в постель и взялась за старое: водку и таблетки. У меня не было сил встать с кровати, а не то что ехать куда-то, сидя за рулем, и колотить в ворота. Иногда я злилась на Стива и упрекала его: «Почему бы тебе, мой милый, не отправиться в наш дом и не попытаться изменить ситуацию? Кто, как не ты, мог бы пошатать им кровати, повыть в окна и спровадить их, наконец? Как всегда, свалил грязную работу на меня. Почему я должна быть этим чертовым привидением? Кто из нас мертвый, в конце концов?»

Три

Лондон, 2006 год

Этот зал вызывал у меня дурноту. И тоскливое изумление. Чтобы сидеть ровно, пришлось крепко вцепиться в подлокотники. Я знала, зачем пришла сюда, но осмыслить происходящее так и не смогла. «Это Лондон. Это Пэлл-Мэлл. Это лекционный зал Королевского общества[20]. Здесь я и нахожусь», — твердила я себе.

Все два часа, проведенные в этом зале, я изо всех сил старалась не смотреть на большой экран, где светилась надпись: «Лекция памяти Стивена Лиссенберга». Это о Стиве? Я бессмысленно разглядывала докладчиков, не вслушиваясь в слова. Но вот лекция, которую организовал институт, где работал мой муж, закончилась. Я довольно спокойно поговорила с коллегами Стива, выпила бокал белого вина, даже чего-то съела. Кажется, вела я себя вполне прилично и не выглядела оцепеневшей.

Теперь я сидела с друзьями в баре недалеко от Королевского общества. Я сама предложила зайти сюда, не подумав, что это одно из наших со Стивом мест.

Неужели я в Англии? Пока еще не верится. Прошло почти два года после волны, и вот наконец я заставила себя вернуться. Но мое пребывание здесь, в Лондоне, ускользает от меня. Я ни на чем не могу сосредоточиться. Чувствую себя как в чаду. И не собираюсь выходить из этого состояния. Если сознание прояснится, боюсь, просто распадусь на кусочки. Этим вечером, пока я шла на лекцию по Пикадилли, меня душил панический страх. Я старалась не смотреть по сторонам, чтобы не видеть знакомых мест. «Проведу тут всего пару ночей и даже не замечу как, — успокаивала я себя. — И сразу назад, в Коломбо. А к нашему дому в Северном Лондоне и близко не подойду». При одной мысли о нем я холодела от ужаса.

И вот теперь я в этом баре? Не хочу даже знать об этом. Мы со Стивом заглядывали сюда, когда собирались посмотреть что-нибудь в кинотеатре «Керзон-Сохо». Пропускали здесь по бокалу вина, потом неторопливо брели по Риджент-стрит. В кафе кинотеатра Стив всегда покупал черный кофе, а я — имбирное мороженое с медом. Все, хватит об этом думать. Иначе сейчас скажу: «Нет, мы не успеем выпить еще. Фильм начинается в семь. Пора идти, Стив».

Англия, Шропшир, 2007 год

Все дело в свете. Все дело в том, под каким углом падают солнечные лучи в пять часов вечера в воскресенье в начале марта на проселочной дороге в Шропшире. Прощальные косые лучи пронизывают крону старого тиса и отражаются в боковом зеркале, слепя глаза. Кусты боярышника по обе стороны дороги отбрасывают длинные предвечерние тени. Знакомый свет внезапно заставляет меня забыть, что я еду из Уэльса со своими друзьями, Дэвидом и Кэрол. Это освещение переносит меня в нашу машину, где за рулем — Стив, а на заднем сиденье — мальчики. Машина огибает плавные повороты сельской английской дороги. Сколько раз мы ездили вот так вчетвером!

Уже три года я безостановочно внушаю себе: они мертвы. Боюсь забыться и хоть на миг подумать, что они живы. Приходить в себя после такого, пусть даже и кратковременного, срыва будет намного мучительнее, чем все время знать. Но меня подводит предвечерний свет, и я теряю ориентиры. Это даже не мои обычные осторожные воспоминания — нет, я будто переселяюсь в них, нашу жизнь, нашу машину. Тот самый срыв, которого я так боялась. Я вижу крошечную звездообразную трещину на ветровом стекле. Однажды — мы только успели купить машину — из-под колес вылетела галька и стукнулась об окно. В ногах у меня валяется всеми истоптанный, потрепанный атлас автомобильных дорог. Вик сидит сзади меня, а Малли — сзади Стива. Между ними на заднем сиденье валяются две пустые смятые пачки смородинового сока; последние капли вытекают из соломинок и пачкают спинку. Где-то на полу перекатывается обмусоленный огрызок яблока, который можно было выкинуть в окно, а не оставлять гнить в машине. Надо поскорее добраться домой и приготовить мальчикам ужин. Эти воскресные вечера — сплошная суета!

Не мертвый ли фазан вон там, на обочине? Нет с нами моих мальчиков — уж они непременно его заметили бы и что-нибудь сказали. Что-то вроде: «Фу-у-у! Круто. Пап, как ты думаешь, когда его убили?» Их нет. Но я не хочу покидать их. Хочу навеки зависнуть в нашем «Рено-Мегане» цвета синий металлик. Зачем я позволяю себе такое? Ведь все равно придется переползать в реальность, и это обернется чудовищной пыткой. Наверное, воздействует убаюкивающее тепло машины Дэйва. И я снова срываюсь — на сей раз осознанно.

Вот они тихонько сидят рядом, для разнообразия прекратив пинаться и спорить, кто громче отрыгнет. Вик замечает в небе стайку скворцов и провожает ее глазами. На самом деле ему хотелось бы увидеть ястреба, но еще лучше — воздушный бой ястреба с вороном. Малли клюет носом — в этой машине его часто клонит в сон. Но засыпать уже слишком поздно, и мы просим сына: «Вик, милый, поговори с братом, взбодри его. Если он сейчас выспится, ночью его не уложишь». Дома они, конечно, наперегонки взлетят по ступенькам крыльца и начнут трезвонить в дверь, прекрасно зная, что внутри никого нет. Потом будут спорить, кому первым идти в туалет. Стив предложит пойти пописать всем вместе, что братья с превеликой радостью и сделают. Я в тысячный раз спрошу, почему ни один из них не желает воспользоваться вторым туалетом наверху. Прикрикну, чтобы не устраивали потоп. Сделав свои дела, они, разумеется, подотрут пол бело-голубым полотенцем для рук, а потом повесят полотенце обратно на крючок. Сквозь шум воды я услышу их виноватое хихиканье. Но это потом, дома. А пока мы едем в машине и мальчики сидят в одних носках, потому что Стив закинул их грязную обувку в багажник.

Малли ужасно гордится новыми ботинками — коричневыми, на толстой подошве, совсем как у папы. Сегодня в лесу он даже не ноет и не просится на руки. «Веди нас, Мал. Ты обут лучше всех!» — говорим мы ему. Он заявляет, что красные ярлычки на его ботинках светятся, как фонарики, и не дадут нам заблудиться даже в самой темной чаще. Потом решительно затопал впереди всех, останавливаясь, только чтобы сорвать ягоду черники, а заодно проверить, не скользят ли ботинки на крутом склоне. Черники мало, вдоль тропинки попадаются лишь засохшие коричневые гроздья с мелкими фиолетовыми ягодами на кончиках. Мальчики с трудом отдирают их, суют в рот и морщатся от кислого вкуса. Вик влезает в заросли крапивы, и Стив показывает ему, как надо прикладывать к ноге подорожник, чтобы не жгло. «Подорожник всегда растет недалеко от крапивы», — объясняет он. Мы прошагали, наверное, пару миль, но Малли ни разу не захотел повернуть назад — очень ему нравится шагать в новых ботинках.

И вдруг снова воспоминания. Ботинки. Те самые ботинки. Я вспоминаю — и сердце леденеет. Полицейские забрали один ботинок из дома моих родителей, когда шло опознание тел. Им был нужен образец ДНК. Его потом возвратили в полиэтиленовом пакете вроде тех, в которые пакуют сэндвичи, только побольше. Вот и все. Я снова терплю поражение. Один раз позволила семье вернуться к жизни — и меня тут же прихлопнуло ботинком. Но как хочется еще побыть с ними. Вот бы навсегда остаться в нашей машине.

Я предлагаю Стиву: «Давай уложим мальчиков пораньше и посмотрим “Шоу Кэтрин Тейт”? Мне, правда, надо составить план завтрашней лекции, но это подождет». Что я несу? Какое «Шоу Кэтрин Тейт»? Оно тогда еще не шло. Эту передачу запустили после — мы никогда не смотрели ее вместе. Мы многое пропустили. Ничего не поделаешь, пора сдаваться и отступать на прежние позиции. Назад, в реальность. Дневной свет быстро гаснет, воздух становится резким и колким, как всегда в начале весны. И вдруг с заднего сиденья раздается мальчишеский голос: «Мам, а завтра нам надо в школу?» Может быть, стоит обернуться, и…

Четыре

Лондон, 2008 год

Передо мной лежит кусок железного колчедана, или пирита. Его еще называют «золото дураков», но Вик всегда настаивал на правильном названии — пирит. Он читал о нем в книге о рудах и минералах. Маленький блестящий слиток лежит на том самом месте, где Вик оставил его неполных четыре года назад. На каминной полке в детской. Я беру его в руки и вспоминаю. Сын купил его в Музее науки в наши последние выходные в Лондоне. Мы разрешили ему потратить два фунта, и он выбрал этот слиток. Мой взгляд никак не может сфокусироваться, задержаться на чем-нибудь в детской, но этот колчедан я вижу предельно четко. И еще два красных школьных рюкзачка — они, как всегда, висят на ручке двери. Я крепко сжимаю слиток в руке, но не могу заставить себя прикоснуться к рюкзакам, там в каждом — по скальпелю.

Я уже почти пришла в себя после воплей в прихожей. Едва Анита закрыла за нами входную дверь, я рухнула на пол у лестницы и завыла. Итак, я все-таки сделала это. Вошла в наш дом впервые с тех пор, как уехала отсюда со Стивом и мальчиками в тот декабрьский вечер. Три года и восемь месяцев назад, почти день в день. Большую часть этого времени мысль о лондонском доме вселяла в меня лишь ужас и страх. В первые месяцы, когда я не могла даже заставить себя выбраться из кровати, мне хотелось его уничтожить. Я желала ему провалиться сквозь землю. По истечении времени, напротив, стало важно знать, что он стоит на месте в целости и сохранности и ждет меня в том виде, в каком мы его оставили. Это давало какую-то уверенность, но все равно само его существование превращалось в пытку. Я уходила от любых разговоров о нем. Невыносимо было даже думать о возвращении. Один вид нашего дома, наверное, окончательно раздавил бы меня.

Казалось, дом должен был бы встретить меня бесприютной пустотой. Но когда я наконец перестала выть, трясясь всем телом, в прихожей и прислонилась спиной к перилам, чтобы отдышаться, взгляд уперся в потолок, и острая боль сменилась удивлением. Как будто мы никуда не уезжали! Вот этот карниз — я видела его сегодня утром. Конечно, видела — когда мальчики сбежали вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, и в большом зеркале на секунду отразились их лица.

Теперь я обхожу одну за другой все комнаты, сажусь на пол. Всё так, как в день нашего отъезда. Даже невыброшенный мусор сохранился. Вот они — обломки нашей жизни, и все в прекрасном состоянии. Все сразу. Я совершенно сбита с толку: отдельные кусочки не собираются в цельную картину. Они мертвы, мой мир рухнул, но здесь все по-старому. Видимо, они просто куда-то вышли десять минут назад. Дом не нуждается в том, чтобы его возрождали, ритм его существования никак не изменился.

В последние четыре года наша прошлая, лондонская жизнь представлялась мне чем-то зыбким, почти призрачным. Но теперь она возвращается ко мне, как будто стены дома вдыхают ее в меня.

За прошедшие годы я лишь несколько раз видела наши вещи. В первые месяцы лондонские друзья привозили мне в Коломбо кое-что на память: фотографии в рамках, на которые у меня не было сил смотреть; футболку Стива, которую я до сих пор надеваю на ночь, хотя она протерлась до дыр; книжку про рыжего пса Клиффорда, которую я сразу убрала с глаз подальше. А здесь практически всё — и всего так много, что сразу не осмыслишь. Пока я понимаю лишь отдельные картинки, которые выхватывает взгляд.

Конечно, есть следы и нашего отсутствия: например, яблони разрослись на весь сад — мы, конечно, подрезали бы ветки. Когда я подходила к крыльцу, из кустов выскочила испуганная лисица и через дыру в заборе метнулась на соседскую лужайку, но и оттуда сверлила меня глазами — теперь я непрошеный гость на ее территории. На полке в гостиной — пожелтевшие газеты за декабрь 2004 года. В кабинете к стене приколоты распечатки четырех билетов на «Снеговика» — на 5 января 2005 года.

На полу в спальне громоздятся неразвернутые рождественские подарки. Я вдруг вспоминаю, что все это надарили Вику и Малли родственники Стива перед нашим отъездом на Шри-Ланку. «В Коломбо у вас будет полно подарков. А эти откроете, когда вернетесь. Так даже интереснее», — сказала я мальчикам. Нахожу рождественскую открытку в заклеенном красном конверте. Вик подписал ее моим родителям: «Дорогие дедушка и бабушка, мы прилетаем в Коломбо 8 декабря. Викрам и Малли». Видимо, я забыла отправить ее перед отъездом. А вот календарь на 2005 год — Малли собственноручно сделал его в школе. Он весь обклеен оранжевыми и золотыми кружочками, которые мой сын с удивительным прилежанием вырезал из цветной бумаги. Сердце рвется в клочья.

И все-таки, бесцельно бродя по комнатам, я чувствую, как в душу капля за каплей просачивается покой, притупляя боль — чуть-чуть, самую малость. Здесь почти можно представить, что все осталось по-прежнему. Мы живем в этом доме. В спальне детей все так же стоит игрушечная коляска, а в ней сидит любимый пупс Малли. На полке лежит его корона из фольги, а у камина стоят розовые балетные туфли. На полу валяются листы, на которых Вик записал результаты воображаемых крикетных матчей. Австралия — Намибия, Индия — Зимбабве. В этих выдуманных турнирах Шри-Ланка неизменно проигрывала — назло мне, конечно. За стеклом книжного шкафа красуется маленькая нашивка, которой наградили Вика перед самым нашим отъездом — за восьмисотметровый заплыв. Я обещала, что, когда вернемся, пришью этот лоскуток ему на плавки. На синем деревянном столе лежит стишок — мы вдвоем с Малли сочинили его про страшного зверя, которого сын назвал Гиддименони. Зверь живет в морской пучине; у него длинные лиловые уши, а на носу растет кактус. Само чудище нарисовано здесь же, под стишком. В этой комнате дети были в такой безопасности.

Возле кухонной двери по-прежнему стоят детские ботинки, все в засохшей грязи. Ко дну керамического горшка, в котором Стив любил готовить карри, присохла луковая шелуха. Косой луч вечернего солнца ложится на красный диван в гостиной, и в нем, как всегда, пляшут пылинки. На полу у камина стоит большой бронзовый сосуд, который я привезла из Камбоджи. Однажды Малли в него пописал. Я сую в него руку и достаю несколько черных шахматных фигурок. На столе в нашем кабинете лежит дохлая оса. Еще одна, живая, бессмысленно тычется в занавеску. Под окном прилипло вечное осиное гнездо — нас со Стивом несколько раз жалили. На прикроватном столике в нашей спальне осталась медицинская ложечка с засахарившимся сиропом от кашля. На кровати я нахожу несколько волосков — не моих, а, наверное, Стива или Вика. В ванной — две зубные щетки в форме динозавров и корзина с грязным бельем. Сверху лежит саронг Стива.

Я хочу вернуть их сюда. Я всего лишь хочу их вернуть. И они хотели бы сейчас быть здесь — они любили этот дом.

Да, это наш дом, я узнаю каждый уголок. И вдруг мне становится легко. Все вокруг так привычно, так правильно и естественно — сколько бы я ни твердила себе, что ничего правильного и естественного нет и быть не может, потому что они ушли навсегда. Перед возвращением в дом я думала, что все забыла и на меня обрушится лавина воспоминаний, с которыми надо будет как-то справляться. Но, оказывается, нет никаких неожиданностей. Я собираюсь с силами и подхожу к платяным шкафам наверху. Осмелюсь ли я даже взглянуть на их одежду? Что-нибудь меня сейчас обязательно резанет. Осторожно открываю дверцу за дверцей, ящик за ящиком. Но все здесь именно так, как должно быть, — как я помню. Нет ни единого носка, который я вытащила бы и подумала: откуда он взялся? Порывшись в шкафах, я натыкаюсь взглядом на белую школьную рубашку Вика. Она терпеливо висит на плечиках, выстиранная и выглаженная. Сын надевал ее на школьный рождественский концерт в последний день перед нашим отъездом. Немного поколебавшись, я снимаю рубашку с вешалки и просто держу в руках, позволяя себе ощутить мягкость ткани. Теперь можно. Уже не так страшно.

Как в той жизни я наслаждалась одиночеством. Дорожила любой возможностью побыть дома одной, когда выдавались свободные дни, — мальчики были в школе, а Стив на работе. Сначала я просто слонялась по комнатам, потом раскладывала выстиранное белье, заваривала себе чаю, иногда высматривала дятла, который долбил деревья у нас в саду. Сейчас наша жизнь окончена, а я, привалившись спиной к дивану, сижу на полу в гостиной, смотрю на кроны разросшихся яблонь, и потихоньку душу окутывает спокойствие. Машинально я принимаюсь за привычные дела.

Начинаю слегка наводить порядок. Раскладываю вещи так, как они, по моему неоспоримому мнению, должны лежать. Что крикетная бита Вика делает среди мягких игрушек? Я поднимаю ее и ставлю около коробки с мячами и колышками — на ее законное место. Перчаточные куклы Малли пусть сидят рядом с его маскарадными нарядами. Возле батареи лежит резиновый коврик — отношу его в душевую. А вот и выстиранное белье — надо его сложить. Несу корзину в комнату мальчиков. И замираю: «Что я делаю? Для кого навожу порядок в доме, в который никто не войдет? Ведь они никогда не вернутся. Не дури — это чистое сумасшествие».

Но остановиться я не могу. Иду на кухню и включаю холодильник. Без его урчания как-то не очень правильно. Зачем-то ставлю чайник на газ. Две деревянные тонкие подставки под горячее — мы со Стивом пользовались ими во время последнего ужина. Сейчас они стоят в сушилке около мойки. Кладу их на полку. Затем беру с кухонного стола маленькую выцветшую голубую плошку. Подходя сегодня к дому, мы с Анитой обнаружили ее на лужайке посреди двора. Я сразу ее узнала. Когда Вику было несколько месяцев, мы давали ему из этой плошки первый прикорм: ложку детской рисовой каши, разведенной водой. Наверное, с ней уже много лет играли в саду, так как на кухне она давно была не нужна. Увидев ее в траве, Анита очень удивилась. Накануне вечером плошки там точно не было — моя подруга уверяла, что обошла весь двор, после того как садовник скосил траву. Наверное, ночью ее откуда-то вытащили лисы.

Я разглядываю маленькую грязную плошку и вспоминаю, как Вик дрыгал ножками, выплевывая первую ложку прикорма. Я не спешу вернуть ее на место, в сарай, к остальным садовым игрушкам. Теперь ее можно оставить дома, и вряд ли кто-то сочтет это сумасшествием или глупостью.

Мы сидим вчетвером вокруг кухонного стола — Сара, Ниру, Фионнуала и я. За окном серый осенний день, лишь время от времени солнечный луч прорезает тусклый воздух. Мы пьем чай с горьким шоколадом, надеясь, что он поможет прийти в себя. Встреча далась нам нелегко. Уже целый час — когда каждая по очереди звонила в дверь, а я открывала и впускала в дом — мы не перестаем рыдать. После всех этих четырех лет мы первый раз собрались в моем лондонском доме.

В прежние годы мы часто именно так проводили время. Наши дети — Ной, Алекс, Финиан и Викрам — росли вместе с той самой поры, как мы впервые их, годовалых, привели в местную библиотеку послушать сказки. Потом дети пошли в школу, и наши посиделки стали регулярными — мы любили делиться новостями и болтать о работе, наших семьях, о спектаклях. Иногда вокруг нас вихрем носились дети, иногда мы оставались одни. Драгоценные часы, когда ребенок в школе и можно было бы поработать над книгой о макроэкономической политике Непала, я блаженно тратила на дружеский треп.

Теперь мы сидим на той же кухне, но та жизнь закончилась. Я была уверена, что мы никогда больше не соберемся вот так. Даже когда я решилась на то, чтобы приехать в свой лондонский дом и провести в нем несколько дней, конечно, не планировала никаких посиделок. Я даже специально думала о таком варианте, но отбросила его: «Это был бы полный кошмар — слишком “как раньше”, а потому совершенно невыносимо». Но прошло всего несколько часов, как я вошла в дом, — и вот сама уже звоню подругам. И сразу начинаю паниковать. Будет совсем не то что наши мимолетные лондонские встречи последних четырех лет. Их обстановка — кафе при книжном магазине Foyles, турецкий ресторан в Сент-Джонс-Вуде — позволяла хоть как-то спастись от реальности. Но здесь, в доме, я подойду вплотную к жизни, которую утратила, и эта близость меня раздавит.

Я оказалась права. Мы сидим за столом на кухне, и меня охватывает чувство, будто все осталось прежним, что все живы. Конечно, ведь сегодня один из тех дней, когда мы с Фионнуалой возим сыновей на футбол в дурацкий спортивный комплекс, куда почему-то можно попасть только через мужскую раздевалку, набитую полуголыми молодыми баскетболистами, — и мы, честно говоря, не жалуемся. И снова приходится себя одергивать: «С той жизнью покончено». Но как это может быть? Ведь вот же мы здесь. Сидим за моим кухонным столом — как всегда. Пар от чайника поднимается и плывет к небольшому окошку над мойкой — как всегда. Кран капает, если сильно не закрутить, — как всегда. Грязные ботинки сыновей стоят прямо у кухонной двери, будто мальчики только вошли и находятся где-то в доме. Разноцветные следы от фломастеров Малли на столешнице…

Подруги нашли, что дом остался уютным и гостеприимным — как всегда. Им страшновато было идти сюда; они не знали, как будут себя здесь чувствовать. Последние четыре года они старались не смотреть на этот дом, когда проезжали по нашей улице. На Ниру сильно подействовал вид нашего сада, он напомнил ей детские дни рождения, которые мы в нем отмечали. Теперь мы едим горький шоколад и говорим об этих праздниках. Смеемся, вспоминая, как Вик запустил мяч в соседское окно. Мы сидели именно за этим столом, когда услышали звон и грохот.

Мы смеемся, и меня это тревожит. Почему вдруг стало так легко? Действительно, всё как всегда, но это почему-то терпимо, я даже наслаждаюсь всем происходящим. Через некоторое время пришлось себя одернуть: «Не расслабляйся». Разве я не знаю, что Малли — в розовых балетных трико — никогда не вскарабкается на этот стул и не оближет крем с лопатки для торта? Стив никогда не хлопнет входной дверью в семь часов вечера и не бросит связку ключей на столик в прихожей. Соседским окнам больше ничего не грозит. Тем не менее я почти с радостью окунаюсь в тепло нашей жизни, хотя знаю, что скоро меня настигнет реальность.

Безусловно, расплата не заставляет себя ждать. Вечером тишина становится невыносимой. Я включаю музыку, громко разговариваю с Сарой, которая осталась у меня ночевать, но эта тишина как будто эхом отдается от стен. Невольно я все время прислушиваюсь: чем заняты мальчики и Стив? На полке в гостевой спальне лежит недоеденная коробка конфет. Отчетливо слышу, как мама с Виком шепчутся тут, в кровати, уплетая эти конфеты, хоть сын уже почистил на ночь зубы. Поражает отсутствие звуков в детской. Включаю свет и вижу на полу рождественские блестки в форме звездочек. Целая галактика у моих ног.

Когда я забираюсь в постель, меня придавливает свинцовой правдой: их нет. Простыни не меняли с тех пор, как мы со Стивом спали здесь в последний раз. Я так и не заставила себя их постирать, поэтому чихаю всю ночь. Саронг Стива по-прежнему висит на велотренажере у окна. Но моя голова уже не на его плече. На подушке мужа, которой он не касался четыре года, чернеет ресница.

Не могу смотреть. Натягиваю одеяло на голову, но все равно вижу, как мы вчетвером теснимся в этой кровати ранним воскресным утром. Мальчики прокрадываются к нам в спальню и во все горло заявляют, что на улице прекрасная погода. Я стараюсь не подавать признаков жизни, и тогда Малли задается вопросом: «Ну почему человекам надо спать так много?»

Так он называет взрослых — человеками. Мы его не поправляем, так как это словечко стало частью нашего семейного языка. Теперь его вопрос эхом отдается от стен. Меня беспокоит, что я пробудила эти воспоминания: «Не сейчас, не здесь, не ночью, когда так тихо, темно и спокойно». Пожалуй, хорошо, что простыни такие пыльные, — когда чихаешь, трудно о чем-то думать.

Рано утром я слышу скрип половиц — это Сара уже проснулась. Я всегда страшно злилась, когда Стив вскакивал в шесть утра и начинал расхаживать между ванной и кабинетом, включая на ходу компьютер и просматривая результаты матчей НБА, прошедших ночью. Казалось бы, звуки шагов в этом доме должны расстраивать, но я ловлю себя на том, что сегодня утром они почему-то меня успокаивают — такие привычные, такие, как всегда.

Светает. Босиком я выхожу в сад и иду по росистой траве. Я всегда так любила делать. Осень — паучий сезон. Кусты серебрятся от паутины. Стив и мальчики вечно подкармливали пауков: поймают муравья и кладут прямо в тонкую сеть. Им нравилось наблюдать, как паук сжимает добычу лапками и тянет из нее сок. «Видите? Он высасывает муравья, словно коктейль из пачки», — объяснял мальчикам Стив. Наткнувшись на особенно изящную паутину, они умоляли меня не обрывать ее при поливке сада.

Сегодня утром на вьющейся розе блестит невероятно затейливая, искусно сплетенная сеть, но они ее не увидят. Отчего же я гляжу на нее с таким восхищением? Наверное, еще не окончательно проснулась. Ночная тоска понемногу развеивается — скорее всего, это действует солнечный свет. Интересно, но я почти уверена, что буду возвращаться в этот дом, к его теплу и покою. По столу, что стоит на террасе, ползет улитка. Иней, покрывший столешницу за ночь, тает под ее крошечным тельцем, и остается длинный мокрый след. Стив и мальчики были бы в восторге.

Пять

Я свернулась клубком в углу кровати. Едва могу поднять голову. Живот сводит, сердце колотится, правая рука до боли стиснула левую. Меня трясет, и от этого кажется, что кровать ходит ходуном. Мои были бы безутешны, если могли бы сейчас меня видеть.

Целыми днями я не выхожу из нью-йоркской квартиры, куда переехала несколько месяцев назад. Яркий зимний свет этого нового города невыносим. И я не могу с ним смириться. Нестерпимо слышать радостные крики детей, выбегающих из школы. Не переношу эти детские ямочки на мальчишечьих щеках. «Черт бы тебя подрал, Стив, где бы ты сейчас ни был! Ну почему от тебя никакого толку? Почему ты не можешь с этим разобраться? Просто забери меня, возьми и убей. С меня достаточно», — рыдаю я в подушку.

Мне так же плохо, как было в те первые месяцы, когда я пряталась у тети в Коломбо. Я поражена силой своего страха, ведь прошло уже четыре года. Откуда снова такая паника? Накатила она внезапно: в конце октября в нашем лондонском доме. Однажды ночью я с какой-то новой и пугающей ясностью ощутила, как меня вышвыривает из жизни.

В ту ночь дул сильный ветер. Я перебирала бумаги у Стива на столе. За спиной дребезжали стекла, и я чувствовала холодный сквозняк. В нашем кабинете было чище, чем обычно. Но монитор, чтобы он не бликовал при солнечном свете, стоял под углом — как всегда. Работая в этой комнате, я чаще всего включала Jazz FM. В ту ночь музыки не было — только свист ветра за окном.

Стол был завален обычным для Стива хламом: распечатки эконометрических моделей с коэффициентами, обведенными синей ручкой; сборник шахматных задач; крикетный альманах; визитка парикмахера. Я открыла верхний ящик и полистала чековую книжку. В наш последний день в Лондоне Стив выписал три чека: за услуги садовника, за доставку молока, за школьные обеды сыновей. Эти два слова — школьные обеды — меня и подкосили.

Отчего-то я ни разу не вспоминала и даже мысленно не произносила этих слов за четыре года. Как я могла забыть? Как могла настолько изолировать себя от прошлого? Теперь я словно наяву слышу наши ежедневные разговоры. Вик рассказывает, что им опять давали на обед сосиски. Малли пожимает плечами и отходит от меня, когда я начинаю выпытывать, ел ли он овощи. Я вижу, как Стив сидит на том стуле, на котором сижу я сейчас, и подписывает чек вот этой ручкой, до сих пор лежащей на столе, потом отрывает его и кладет в рюкзак Вика. Наверное, несколько дней подряд я натыкалась на этот счет за обеды и в конце концов отдала его мужу. Должно быть, те несколько дней я вертела его в руках, пока читала студенческие работы, постоянно отвлекаясь на кинорецензии в Guardian и на закаты, которые так красиво подсвечивали красные кирпичные трубы соседних домов.

Однако потрясло меня не только то, что я забыла такую банальную вещь, как школьные обеды. Глядя на корешок чековой книжки, я на несколько минут провалилась во временную дыру и оказалась в той, прежней жизни, которая у нас была, — жизни безопасной, надежно обустроенной, вполне себе предсказуемой, где неизменно одно следовало за другим. Будут новые счета, которые оплатит Стив; будут новые закаты, которые отвлекут меня от работы. И вот тогда, под вой ветра за окном лондонского дома, я всем существом осознала, что утратила жизненное убежище и в одночасье стала беззащитной. Вряд ли смутное понимание этого не доходило до меня раньше, но в тот миг обрушившаяся на меня истина была ошеломляющей. До сих пор она вгоняет меня в дрожь.

Мои и впрямь ужаснулись бы, узнав, в кого я превратилась. Сейчас я совсем не тот человек, каким я была, когда жила с ними. Вспоминаю тогдашнюю себя — ту женщину, которая уезжала с семьей из Лондона ровно четыре года назад, восьмого декабря, в тот самый день, когда Стив подписал чек на оплату школьных обедов. Мы вылетали из Хитроу, и нам нужен был четвертый терминал. Все шло прекрасно. Я держала под контролем каждую мелочь. Мы со Стивом радостно предвкушали три дня в маленькой гостинице на берегу океана — без детей, оставленных на попечение бабушек и дедушек. Нас ждал номер с огромными окнами, смотрящими на океан, и мерный шум прибоя будет сопровождать нас даже во сне. Потом мы все вместе — я, Стив, Вик, Малли и мои родители — поедем в заповедник. Там мимо нашего джипа, на радость мальчикам, пройдут слонихи, укрывая под своими животами новорожденных слонят. Мы со Стивом были признательны нашим детям, что они любят Шри-Ланку и не просятся куда-нибудь в Диснейленд.

В моей нынешней жизни не осталось ничего постоянного, что могло бы давать уверенность хоть в чем-то. Жалкая и дрожащая, я прячусь в этой кровати от всего мира и противна самой себе в своем отчаянии. Как я опустилась. Они были моей гордостью, а теперь, когда я потеряла их, меня переполняет стыд. «Должно быть, я обречена, помечена. Должно быть, что-то со мной не так и я просто не заслуживаю их», — подобные мысли не отпускали меня буквально с первого месяца после цунами. Как иначе объяснить, что мы оказались именно там, куда пришла волна? Что я не учла? Когда утратила контроль над всем? Почему вообще моя жизнь превратилась в кошмарный сюжет с первых полос таблоидов? Как я умудрилась стать статистической аномалией? Может быть, в прошлой жизни я была серийным убийцей? Наверное, теперь я расплачиваюсь за прошлые грехи. Со временем я перестала верить в этот бред, но стыд накрепко въелся в душу.

Скоро Рождество, но рядом со мной не будет сыновей, охваченных лихорадочным восторгом. Мои мальчики не сядут за кухонный стол и не напишут поздравительных открыток родным и друзьям, не будут придумывать ненасытных просьб к Санте. Мне теперь недоступно все то, что было для нас нормой, что до сих пор является нормой для миллионов людей. Я корю себя за собственную несостоятельность. Совершенно отдельно от моего горя, от моих душевных мук во мне тайно гнездится чувство униженности, оттого что их нет рядом.

Поэтому я виновато отвожу взгляд от рождественских украшений в витринах на Бликер-стрит — ведь со мной нет Малли, который уставился бы на них как зачарованный. Перед нашим последним Рождеством я брала его на руки, чтобы он смог хорошенько рассмотреть сверкающие блестками фигуры из «Щелкунчика» на Пикадилли, возле входа в Fortnum & Mason. Теперь мои руки пусты. Какая же я незадачливая мать! Перехожу на другую сторону улицы, чтобы не чуять запаха хвои — на тротуаре у моего дома продают елки. А в памяти поневоле всплывает наш лондонский продавец елок с Фрайер-Барнет-роуд — тот самый, что надевает на работу красный колпак Санты. Товар у него всегда идет нарасхват. Однажды вместе с елкой он продал мне красную металлическую подставку. «Очень прочная. Прослужит целую вечность», — напутствовал он. Недавно я наткнулась на нее в нашем сарайчике. Продавец меня надул. Подставка была вся перекошена.

Наверное, глупо и мелочно — стыдиться, что у других есть, а у тебя нет. Но это так, и никуда мне не деться. Это чувство ущербности отравило мне последнюю поездку в Лондон, домой. Я открывала шкафы и перебирала одежду мальчиков. «Они давно уже из нее выросли бы», — думала я и ощущала себя неполноценной. На той неделе, когда я была в доме, школьников раньше отпускали домой, и в каждом дворе слышался радостный детский гомон и скрип качелей, а у меня было тихо и пусто. Теперь я ючусь на обочине жизни, которая когда-то принадлежала нам.

В Коломбо у меня не осталось дома, даже пустого. Он мне был нужен как утешение, и я чувствую себя обездоленной. Когда я оказываюсь поблизости, то покрываюсь холодной испариной. Меня подташнивает от тоски. Недопустимо, что мне нельзя заехать в эти ворота, нельзя подойти к дому, где прошло мое детство. Мне знакома здесь каждая выбоина на асфальте, я автоматически давлю на тормоз и кручу руль, с легкостью огибая проблемные места. Я могу бродить по этому дому с закрытыми глазами и ни разу ни на что не наткнуться. Но меня оттуда изгнали. Я упорно продолжаю считать, что, потеряв всех своих, я лишилась заодно и человеческого достоинства.

Я попала в невозможное положение, такое, о котором люди боятся даже помыслить. Иногда мне говорят это прямым текстом, что-то вроде: «Я рассказывала про тебя одной подруге. Она мне даже сначала не поверила, не могла вообразить, что ты пережила». Меня коробит от мысли, что мое горе невообразимо, хоть иногда я сама задаюсь вопросом, правда ли его так сложно представить и понять. Временами кто-нибудь из родни бестактно отходит, стоит мне заговорить о своей потере, и меня обжигает от унизительного осознания, что моя боль отталкивает, что она неприятна другим.

Моя жизнь ничтожна. Я изголодалась по их любви, их радости, их красоте — без всего этого я чувствую себя ссохшимся, ободранным и жалким обмылком. Разве такой я была в тот день, когда волна еще не дошла до нас? Мы сидели в джипе и наблюдали, как молодой леопард прыгает с ветки на ветку — грациозно и сосредоточенно, не обращая внимания на обезьян, дразнивших его с соседних ветвей. А рядом, в золотом от пыли воздухе, парила стая синехвостых щурок. Даже сейчас, прикрыв глаза, я могу мысленно увидеть, как они отрываются от земли. На несколько минут воспоминания уносят меня прочь от стыда и страха.

Моя соседка в самолете без умолку сыплет вопросами. Сначала я отвечаю кратко, односложно; затем притворяюсь, что сплю. Но соседка все не унимается.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Вы замужем?

— Нет.

— А, наверное, вся в работе? Какая умница!

«Умница? — думаю я. — Кто тут хоть слово сказал о работе?» Но в ответ я вежливо улыбнулась.

Интересно, почему до нее никак не дойдет, что я не хочу разговаривать? Ведь я не проявляю ни малейшего интереса к ее жизни.

— А у вас, наверное, родители в Коломбо?

Я мычу что-то нечленораздельное, вновь притворяясь, что засыпаю. Мы начинаем снижаться над океаном. Соседка оживляется еще больше.

— Ой, как замечательно! Будете дома на Рождество. Наверное, у вас большая семья? Все соберетесь, да? Здорово!

Теперь меня хватает лишь на очень вымученную улыбку.

— И что будете делать на праздниках? Много народу пригласите?

«Когда ж ты заткнешься, любопытная корова? Рассказать бы тебе все как есть, да ведь ты же грохнешься в обморок. Придется на тебя кислородную маску тратить», — думаю я.

Я никому не рассказываю. Не могу выдавить из себя жуткую, невероятную правду. Как я могу обрушить ее на случайного, ничего не подозревающего человека? С теми, кто уже и так знает «мою историю», можно свободно говорить о Стиве, детях, родителях, о волне. Но всех остальных я оберегаю, стараюсь держать свою правду под замком. Не хочу никого ни потрясать, ни огорчать.

Раньше я спокойно открывала душу незнакомым, да и вообще с легкостью сходилась с людьми. Когда в очередной раз я останавливалась поболтать с кем-нибудь на рынке, то Стив и Вик неизменно поднимали брови и спрашивали с усмешкой: «Что, и это тоже твоя знакомая?» Но теперь я стараюсь держать новых людей на расстоянии. В лучшем случае уклончиво отвечаю на вопросы. Иногда чувствую себя обманщицей. Но нельзя вывалить такое на ни в чем не повинного слушателя. Слишком это страшно, слишком тяжело.

Далеко не всегда бывает стыдно за вранье. Не вижу ничего плохого в том, чтобы дипломатично оставить в неведении случайного собеседника. Однако в моей новой жизни появились люди, с которыми я часто встречаюсь, хожу в кафе, обмениваюсь новостями и шутками, — но даже они не знают. Они видят лишь то, что я им показываю, — вполне довольную всем женщину. Я часто осуждаю себя за это надувательство. Но не рассказываю даже часть своей истории — про родителей или Стива. Кто знает, к чему это приведет.

Наверное, я молчу еще и потому, что сама так до конца и не поверила в случившееся. Оно до сих пор меня потрясает — даже когда я говорю эту правду самой себе, а не то что кому-то другому. Словом, в первую очередь я пытаюсь защитить себя. Представляю, как произношу слова: «Вся моя семья мертва, они все исчезли в одно мгновение», и снова впадаю в ступор.

И все-таки я понимаю, что умолчание приносит больше вреда, чем пользы. Наверное, из-за своих секретов я постоянно ощущаю себя выкинутой из жизни. Мое поведение лишь подпитывает давний страх, что случившееся со мной вызовет у людей отторжение, немногие смогут выдержать мой рассказ и понять меня.

Я пью кофе в компании приятеля, которому, наверное, кажется, что он неплохо меня знает. Он думает, что я приехала в Нью-Йорк, чтобы посидеть в архивах Колумбийского университета, что ради этого я взяла творческий отпуск у себя на кафедре, в Лондоне. Для него я — ученая дама без особых забот в жизни. Мы весело болтаем, и я ловлю себя на том, что сама почти верю в эту ложь — так здорово я научилась притворяться. Но ведь это безумие. Хватит. Пора выложить все начистоту. Правда вертится у меня на кончике языка, но я не отпускаю ее на волю.

Утром я обнаруживаю, что в доме кончился обычный черный чай. Еще не до конца проснувшись, я созерцаю красную жестяную банку Twinings. Разве вечером в ней было пусто? Я роюсь в буфете, надеясь раскопать еще одну упаковку. Увы: на полках находится оолонг, жасминовый чай и странный японский — с обжаренным бурым рисом. «Но как можно все это пить с утра? Раньше такого не случилось бы ни за что», — кисло думаю я. У нас дома чай не кончался никогда. В крайнем случае, если я открывала банку и видела на дне душистую чайную пыль, Стив быстро одевался и бежал в магазин. Через четверть часа все было в полном порядке. Муж знал: с утра я ничего не соображаю, пока не выпью две большие кружки крепкого чая.

В то утро я злобно швыряю пустую жестянку в мусорное ведро. И что прикажете делать? Одеваться и идти за чаем? Не желая принимать действительность и браться за то, что всегда делал Стив, я отказываюсь тащиться в магазин на Восьмую авеню, хоть до него и было пять минут хода. Вместо этого я ставлю на плиту чайник, наливаю в кружку пустой кипяток и принимаюсь мрачно его прихлебывать. Как мне без них жить?

По воскресеньям Стив брал мальчиков с собой в магазин. В первые недели после волны, когда я не могла даже вспомнить их лица, в моем сознании всплывала лишь одна картинка: они втроем возвращаются из супермаркета и сыновья спорят из-за сладостей. Сегодня воскресенье. Если они пошли бы в магазин, Вик затребовал бы себе львиную долю конфет. Потому что на этой неделе у него день рождения. Ему исполнилось бы двенадцать.

Двенадцать лет назад, в это самое время, мы со Стивом никак не могли дождаться родов. Гиперактивный ребенок вертелся так, что живот у меня ходил ходуном. Поначалу все эти шевеления изумляли меня и радовали, но к концу беременности я страшно устала. И еще я не выносила вечную корку подсохшего каламинового лосьона. В последние недели перед родами все тело покрылось сыпью, и приходилось все время его смазывать, чтобы снять раздражение. Мои родители прилетели в Лондон — такое событие, первый внук! Мать твердила Стиву, что нужно записать время его рождения с точностью до минуты и даже секунды — ее личный астролог в Коломбо не сможет составить подробный гороскоп, если дать приблизительную информацию.

Вик появился на свет в результате экстренного кесарева сечения. Я приехала в больницу всего-навсего на плановый осмотр, и вдруг мне сказали, что у плода опасно замедлено сердцебиение. Вокруг забегали и захлопотали врачи с акушерками, в позвоночник мне начали тыкать какие-то иглы. Стив изо всех сил скрывал охвативший его ужас и лишь потом признался, что был в полной панике. А я даже не испугалась. «Наверное, у них глючат приборы. Ну что с нами может случиться?» — думала я. Хирург копался у меня в животе, а я тряслась от холода — побочный эффект анестезии, как мне объяснили. Стив грел мои руки в своих ладонях, не забывая при этом поглядывать на часы. «Ого, сколько волос», — сказал он еще до того, как Вика вытащили на свет. Через пару минут мы оба с благоговейным восторгом щупали и гладили эти мягкие черные волосы.

Мальчики часто водили пальцами по шраму у меня на животе, изумляясь, что появились отсюда. Узнав об этом, Малли сразу захотел быть мамой и засунул себе под футболку куклу, завернутую в крошечное одеяльце. Вик пытался объяснить, что у мальчиков детей не бывает, но младший пропустил его лекцию мимо ушей.

Малли родился быстро. Все прошло гладко и спокойно, плановое кесарево сечение провели без малейших заминок. Вот только Стив забыл поглядеть на часы. «В двенадцать с чем-то», — виновато бормотал он моей матери. Для астролога это, конечно, не годилось. Трехлетний Вик долго глазел на новорожденного брата и наконец прошептал: «Малли»… Прошептал таким нежным голосом, что у меня до сих пор сжимается сердце при этом воспоминании. Малли на сингальском языке означает «младший братик». Так мы его всегда и звали, хотя по документам его имя было Никиль.

Ясно вижу нас всех в тот день, когда он родился. Какая была радость. Малли спал у меня на груди. Вик, которому быстро надоело смотреть на брата, вскарабкался на поднятый бортик моей койки и разглядывал башенный кран за окном палаты. Стив был слишком счастлив, чтобы бояться за сына, что тот упадет. Из капельницы мне в вену тек анальгетик, милосердно снимая боль от разреза. Я вспоминаю тот день, и в уме никак не могу примирить его с невообразимым ужасом потери. Мыслимо ли, чтобы все эти узы обрубило в одночасье?

Накануне волны мы как раз обсуждали дни рождения — сидя в джипе под раскидистым деревом, которое местные называют виира. Над нами кружили птицы-носороги. Вику вскоре должно было исполниться восемь лет. Малли ужасно расстраивало, что у брата день рождения раньше, чем у него. Он все выпытывал у нас, когда же ему будет восемь. Стив объяснил, что сначала ему должно исполниться шесть, потом семь, а потом уже восемь. «А когда мне будет восемь, Вику тоже еще будет восемь?» — спросил Малли. Стиву пришлось сознаться, что Вику тогда будет одиннадцать. «Ну почему я всегда должен быть младше?» — возопил Малли так громко, что птицы-носороги разлетелись в разные стороны. Мы тоже поехали восвояси.

Восьмой день рождения Вика настал через два месяца после волны. Я была невменяема. «Как это — умер? Он же хотел фотоаппарат и новую сумку для крикета», — стучало в голове.

Недавно я открыла его старую крикетную сумку. Четыре с лишним года обходила ее стороной. Я оглядела его биту и в каждой щербинке увидела прилежание, с которым мой сын отрабатывал удары. Красный мячик был вымазан травой и грязью. Однажды Вик едва не сломал Стиву средний палец, когда они играли в нашем саду. Не по своей вине — отцу не хватило ума надеть перчатки. В той же сумке были шлем, наколенники, защитные накладки с разводами от пота и чуть пожелтевшие перчатки. На дне лежал один-единственный засохший листик: коричневый, с острым кончиком. Не знаю, с какого дерева он упал. Лист был жестким и ломким, но совершенно целым. Сохранились прожилки и зазубренные края. Когда я вытащила его из сумки, кончик отломился и раскрошился в пыль у меня в руке. Интересно, откуда этот лист? Из нашего сада? Или, может быть, из парка? Стив и Вик играли там на крикетной площадке, пока я приглядывала за Малли. Он любил взбираться на кучу сучьев и веток, скрытую за деревьями, но через некоторое время начинал звать: «Мама!» — боялся, что я его потеряю.

Мама. Порой трудно поверить, что я была их матерью. Вот я вспоминаю, как мальчики появились на свет или как Малли боялся потерять меня из вида и мне приходилось подбадривать его, — даже цепляясь за такие моменты, я остаюсь в замешательстве. Все настолько далеко, что я сама себя уже не вижу. А была ли я? Неужели я — та самая женщина, знавшая по интенсивности цвета детских соплей, когда у сыновей начнется боль в ушах? Это действительно я — вместе с ними когда-то искавшая в интернете сайты с большими белыми акулами? И та, которая закутывала их в синие махровые простыни, когда они выбирались из ванны, — тоже я?

Знаю, конечно, что то была я, но знание мое туманное, а порой даже пугающее. Странно. Прежде всего, если они мертвы, что я делаю среди живых? Должно быть, у меня нет сердца? Ведь я их мать! Правда, почти каждая ночь для меня мучительна — мои сны наполнены нестерпимой тоской по ним. Я все еще душевно изувеченная, как в те первые недели, когда не могла переступить порог своей комнаты, потому что их не было рядом. Но едва ли этого достаточно. Все со мной происходящее и близко не сопоставимо с ужасом их смерти. Тогда что сопоставимо? Боюсь, моего воображения не хватит. Разве что помечтать о том, чтобы вновь оказаться внутри вздыбленной океанской волны, но на сей раз все сделать правильно и не цепляться за ту несущуюся мимо ветку.

Я была их матерью — почему мне никак не удается принять эту реальность? Может быть, потому, что до сих пор я живу как огорошенная? Может быть, невообразимый финал моего материнства перечеркнул все, что было до него? А может быть, когда они исчезли буквально в одно мгновение, я впала в такое состояние транса и отчаяния, что сама отказалась от своего прошлого? Когда мы были вместе, я растворялась в них без остатка: полностью жила их нуждами, их настроениями, а после волны отчаянно, с какой-то яростью пыталась освободиться от их близости, решив для себя, что все потеряло смысл, раз больше я им не мать. Прошло уже четыре года, а я не решаюсь даже представить, как прижимаю мальчиков к себе, обнимая так же нежно и горячо, как когда-то при их жизни. Разве могу я заглядывать в эту бездну? Лучше не помнить. Не помнить легкого тельца Малли и как несла его, сонного, из машины домой. Не помнить слегка дрожащего голоса Вика, когда сын спрашивал после тренировки по футболу, понравилась ли мне сегодня его игра. Не помнить, что играл он плохо, но ждал от меня уверений в обратном. Как только я позволю себе вспоминать все это, то сойду с ума от желания быть с ними, обнимать их, слышать их голоса.

Разве не так?

Возможно, отказывая себе в праве быть матерью, я таким образом расплачиваюсь за свою невольную вину в смерти сыновей — вину, которую временами чувствую. Тогда, в декабре, мы со Стивом привезли их на Шри-Ланку. Правда, мы всего лишь сделали то, что делали каждый год. И хотя беда пришла, потому что сдвинулись тектонические плиты, мне трудно избавиться от мысли, что собственными руками я толкнула сыновей на погибель, когда они так полагались на меня. А ведь я должна была беречь их и защищать. Наверное, потому мне не хватает душевных сил вспоминать, как всецело была поглощена заботой о них и как безоговорочно они доверяли мне. И все-таки иногда я не выдерживаю и, словно украдкой, подглядываю за той жизнью. Когда появилась возможность просматривать в Google Maps лондонские районы в режиме трехмерной графики, я нашла нашу улицу и немедленно перенеслась туда — к ним и себе, какой я была с ними. Вот мы идем в школу, и я прошу их застегнуть молнии на куртках. А теперь они бегут впереди. Я слышу свой голос, как предупреждаю Вика: «Осторожно, не влезай в собачье дерьмо». Если не проследить, он непременно во что-нибудь наступит.

Но, будучи их матерью, я отпустила своих сыновей. Бросила их. Джип перевернулся в бурлящей воде, и в те минуты — не знаю даже, как долго, — я совсем о них не думала. Там, в воде, я чувствовала страшную боль, разрывающую грудную клетку, и казалось, я умираю. С моей стороны не было ни пронзительных криков, ни громких протестов. Я не оплакивала ни своих детей, ни нашу жизнь. В голове вертелась совсем другая мысль: «Что поделаешь — все кончено». Сейчас, когда я все это вспоминаю, меня поражает ее мелочная обыденность. Казалось бы, я способна на большее. Всего лишь за несколько минут до катастрофы мы были вместе в гостиничном номере. Накануне — с ума сойти! — было Рождество. И вот я попадаю в лапы стихии. И все, на что меня хватает, — это унылое «что поделаешь»? В первые минуты я еще — ради мальчиков — старалась выжить, но почти сразу сдалась. Тоже мне, мать называется.

Когда джип перевернулся, нас раскидало в разные стороны. Думаю, нас просто смыло волной. Думаю, никто не успел осознать, что это момент разлуки. Не то чтобы некая сила вырывала мальчиков у меня из рук, а я, вцепившись в своих детей, пыталась бы спасти их. Не было такого. Я не пыталась выдернуть их из волн. Не пыталась выловить их тела из океана. Не пыталась увидеть их мертвыми. Они просто исчезли из моей жизни навсегда. Чтобы суметь пережить эту дикую, жестокую правду, мне и пришлось память о них, о годах вместе с ними вытеснить из сознания.

Вон из памяти, что Малли каждый раз, побегав босиком по саду, требовал целовать его ушибленный палец. Вон из памяти, что волна пришла за нами, когда мы даже не были на берегу океана, когда дети играли с рождественскими подарками на гостиничной террасе. Не зная, как совместить в голове эти две реальности, я, наверное, потому и гоню из памяти их обе — а вот осознанно или нет, сказать трудно.

Когда они нуждались во мне больше всего, меня не было рядом. Знаю, что в той ревущей воде я оказалась совсем беспомощной, у меня все равно не получилось бы добраться до них, я даже не представляла, где они. Пусть так. И все-таки я их бросила. Я подвела их. В те страшные минуты мои дети были так же беспомощны, как и я, а меня с ними не было. Как они, наверное, хотели ко мне. Не могу даже думать об их ужасе и одиночестве, как не могу вспоминать о Вике, плачущем в том джипе от страха, когда вода хлынула в кабину. Разве есть у меня право ощущать себя их матерью, когда я вынуждена жить с этим?

И еще. Я даже не искала их. После того, как схлынула вода. Я отпустила тогда спасительную ветку, но не кинулась на поиски сыновей. Да, верно, я была в ступоре, дрожала, задыхалась и кашляла кровью. Но и по сей день я кляну себя, что не перевернула вокруг все. Мои крики должны были бы сотрясать небо. Вместо этого я бессмысленно таращилась на подтопленные кусты и твердила себе, что все мои погибли. Теперь вспоминаю: уже тогда я задалась вопросом, что мне делать с моей жизнью. И потом, в те недели и месяцы, когда друзья и родные неустанно искали Малли, я не обращала внимания на их усилия и даже настаивала, что все бесполезно. Почему я так легко приняла чудовищную действительность? Хотела оградить себя от тщетной надежды и разочарований? Или потому, что уже знала правду? У меня нет на это ответа. Я их мать. Я должна была вцепиться в них, костьми лечь в поисках, надеяться до последнего. Вопреки всему. Ничего этого я не делала. Я бросила их, отреклась от них. И мне тошно от этого.

Порой мне кажется, было бы легче ощущать себя их матерью, если бы я постоянно рыдала, рвала на себе волосы, каталась по земле и разрывала ее ногтями. Но за все годы я лишь несколько раз открыто проявила горе. Почему? Почему мои реакции так неестественны, настолько ничтожно слабы? И я чувствую, что это отвратительно. Без своей семьи я словно парализована — разве так надо горевать? Помню, лет в восемь я как-то сидела по-турецки на балконе, отмахиваясь от комаров, и завороженно слушала вопли и проклятия одной женщины, доносившиеся из соседнего трущобного квартала. У нее умерла сестра. Она причитала днями напролет, почти не умолкая, и я решила, что именно так надо вести себя, когда кто-то умирает. Видимо, эта мысль крепко засела в голове, поэтому каждый раз, когда я читаю, что Англия выиграла отборочный матч или что Плутон больше не считается планетой, меня охватывает презрение к себе. Отчего я не вою и не бьюсь в истерике? Ведь эта новость привела бы в полный восторг Вика. Наверное, было бы легче признать себя их матерью, если я умела бы горевать шумно и надрывно. На самом деле прочитанные слова, конечно, раздирают мне сердце; просто все мои чувства спрятаны очень глубоко.

Время от времени у меня случаются моменты просветления, когда я могу во всей полноте вернуть себе опыт материнства, не содрогнувшись и не сжавшись внутри. Иногда в этом помогают открытые, безлюдные пространства. Недавно мы с моей подругой Малати ездили на север Швеции. Там, у самого полярного круга, на пустынных берегах замерзшего озера, стоят голые обледеневшие березы, и в тусклом зимнем свете каждая ветка поблескивает, словно гладкий отросток оленьих рогов. Впитывая глазами бесконечный белый простор, я вновь чувствовала себя матерью. Привычный ужас отпустил или уже не имел значения. Вдруг обожгло от воспоминания, как уютно устраивался Малли, свернувшись у меня на коленях. Я позволила себе ощутить, как он обхватывает меня ножками, тиская в руках любимого игрушечного верблюда, которому нажмешь на горб, и включается назойливая песня на арабском языке. Это не было похоже на мои обычные робкие воспоминания. Казалось, белое великолепие северной зимы проникло в душу, отрезвило ум, успокоило сердце. Но вскоре я сама испугалась, как безоглядно шагнула назад, в прежнюю жизнь.

Иногда такое случается и в нашем лондонском доме, но я до сих пор не могу подолгу в нем оставаться. В свой последний приезд я сидела в спальне мальчиков и пыталась понять: неужели правда каждое утро я готовила им одежду и раскладывала ее на этих кроватях? Я нашла в шкафу любимые черные спортивные штаны Вика, вытертые добела на коленях. Я погладила рукой брюки — и все мое недоумение моментально рассеялось. Прижав их к груди, я долго лежала на полу и рыдала, как положено матери. Слезы ушли, когда в кармане брюк я обнаружила обертку от леденца на палочке. Вик обожал их. Конфета была куплена определенно не мною — Стив иногда проявлял слабость и баловал сына, покупая ему эту дрянь. И я — с тем же самым раздражением, какое всегда вызывали у меня эти Love Hearts, — вспомнила, как Вик, причмокивая, сосал конфету в виде сердца, перекатывая ее во рту и хвастаясь, что получил ее от папы. Язык у него делался лимонно-желтым от искусственных красителей. Отвратительная гадость.

«Ты крутилась, — сказала она. — Представляешь?» Разыскивая череп крокодила, моя подруга Карилл случайно встретила одного из тех мужчин, что нашли меня, валявшуюся в грязи, в тот день, когда пришла волна. Череп понадобился ей для музея. В лондонской школе, где учились Вик и Малли, организовали фонд их памяти, и мы решили потратить деньги на модернизацию небольшого музея в заповеднике «Яла». Именно туда привезли меня после цунами, и там, на каменной скамье, я в полном оцепенении провела первые часы. Организацией ремонта занималась Карилл — она очень деловая, — и вскоре музей совершенно преобразился.

Карилл передала мне, что поведал ей мой спаситель. Многое оказалось для меня новым. Вот ее рассказ.

Он помнит, как тебя нашли. Это точно он. Все совпадает. И знаешь, он сказал одну очень странную вещь. До сих пор мурашки по коже бегут, как представлю.

Этот парень — обходчик в парке. Так вот, он говорит, что в день цунами они с друзьями катались по заповеднику и услышали что-то про волну, про наводнение. Они развернулись и поехали к гостинице — им сказали, что гостиницу затопило. Но дорогу размыло, и они не смогли проехать. Тогда они вылезли из фургона и стали смотреть. Он говорит, вокруг был просто конец света. Никто не понимал, что случилось. Один из его друзей начал что-то бормотать про демонов, которые все разрушили. Потом они стали искать живых: кричали и просили их отозваться.

Какой-то мальчик позвал на помощь. Они пошли на голос, а потом увидели тебя. Так что все сходится. Он сказал, что на тебе была темно-синяя майка, так ведь? А штанов на тебе не было.

Но слушай дальше. Он говорит, ты выглядела очень странно. Вся покрытая черной грязью, но это еще ничего. Самое странное, что ты крутилась на месте. Вот прямо вертелась волчком. Знаешь, как маленькие дети, когда хотят, чтобы у них закружилась голова. Я разговаривала с этим парнем, сидя у них в конторе, так он даже встал из-за стола и показал мне, что ты делала. Кружилась в грязи. Его это просто потрясло. Ты все никак не останавливалась. Он просил тебя пойти с ними — ты отказывалась. Говорить ты не могла, только мотала головой. Он сказал, что ты все крутилась и крутилась.

Один из его друзей снял рубашку и обвязал тебе вокруг талии. Они протащили тебя довольно далеко, посадили в фургон и отвезли к кассам музея. Потом сразу поехали обратно — надо было дальше искать выживших. Он говорит, частенько гадал, что же с тобой случилось.

Еще вот что. Он описал место, где тебя нашли. Не так уж далеко от гостиницы, возле лагуны. Вода-то захлестнула сушу на несколько миль, а потом спала и пошла назад — как раз через лагуну. Так что тебя пронесло сначала туда, а потом обратно. Ты уцепилась за дерево в самый последний момент. Еще чуть-чуть, и тебя бы унесло в океан.

Этот парень, он все вспоминал, как ты крутилась. Будто в трансе. Может, тебя кружило и вертело в воде и ты потом не могла остановиться. Я спросила его, точно ли он помнит. И он долго твердил: «Да, да, я уверен. Karaki karaki hitiya». Представляешь?

Шесть

* * *

Мы едем по автостраде-70 из Денвера в Сноумасс. Кристиана, дочка моей подруги Аниты, поворачивается ко мне и спрашивает: «А что такое город-призрак»? Ее вопрос пугает, поскольку раньше все было именно так. Я отвечала на детские вопросы, объясняя разные интересные вещи ей и Вику. Про навозных жуков, колонии муравьев, столицы государств, кольца вокруг Сатурна, динозавров с утиными клювами. Иногда к объяснению я приплетала какую-нибудь дурацкую байку из детства, чтобы они посмеялись.

— Когда я была маленькая, одна моя подружка на Шри-Ланке съела муравьев, которые ползали по ее бутылке с лимонадом. Ей кто-то сказал, что в них много витамина С. И ничего, язык ей не выгрызли.

— Съела целую колонию?

— Нет, вряд ли. Наверное, половину.

Но теперь, когда Кристиана спрашивает меня про города-призраки в Колорадо, я не в силах выдавить из себя ни слова. Разве могу я что-то ей рассказывать? Ведь Вик не услышит мой ответ, не придет в восторг или недоумение. Как я могу рассказать ей одной то, что рассказала бы им обоим? Если Вик был бы здесь, они услышали бы истории о золотой лихорадке и старателях, о том, как прокладывали тоннели для железных дорог, как взрывали скалы, надеясь найти серебряную руду.

Они были друг другу как родные — Кристиана, ее младшая сестра и мои мальчики. Как братья и сестры — и понимали друг друга, и бесили друг друга. Наши семьи жили по соседству с тех пор, как Вику и Кристиане исполнилось по шесть месяцев. Александра и Малли вообще не знали и не представляли жизни друг без друга. С годами, постоянно общаясь, ссорясь, играя и совместно исследуя мир, старшая и младшая парочки становились все больше похожи между собой — по интересам, повадкам, характеру.

Ясно вижу всех в обычный пятничный вечер. Анита, ее муж Эйджи и мы со Стивом сидим у нас на кухне. На столе — бутылки красного вина; в воздухе витает аромат чеснока и розмарина, которыми Стив натер баранью ногу, отправляя ее в духовку; из колонок льется голос Эбби Линкольн[21]. В детской Вик вслух читает Кристиане свою новую любимую книгу: «Птицы Шри-Ланки» Дж. М. Генри. Кристиана — добрая душа — старается внимательно слушать про размах крыльев и гнездовья каких-то редких видов. Младшие постоянно бегают в туалет, по очереди подглядывая друг за другом. Лица у них густо размалеваны специальными фломастерами. Перевернутая кушетка — их крепость. В наши кухонные разговоры то и дело врывается какой-то звон и грохот, но вино хорошее и всем лень идти и выяснять, что там происходит.

И вот я путешествую по Скалистым горам Колорадо в компании Аниты, Эйджи и этих девочек, в которых так много от моих сыновей, и не знаю, как себя вести. В их жестах, мимике, манере выговаривать слова — в любой мелочи я постоянно нахожу Вика и Малли. Всякий раз хочется отвести глаза, и все-таки украдкой я выискиваю знакомые черточки, жадно вбираю каждую деталь. Александра смотрит телевизор, положив подбородок на кулачки. Именно так всегда сидел Малли и яростно таращил глаза на меня, если я заходила в комнату: «Отстань, не мешай!» Теперь я отчетливо вижу всю их четверку — вижу, как завороженно они смотрят на экран, а на подлокотнике нашего красного дивана пристроилась голубая миска со шкурками и зернышками от съеденных мандаринов.

На секунду теряю связь с реальностью. Почему здесь не собрались мы все? Днем Вик и Малли планировали кататься на лыжах вместе с девочками. Сейчас у мальчишек должны быть обветренные, распаренные, красные лица — от ветра, солнца и долгого сидения в горячей ванне. Они часто купались все вчетвером в огромной ванне Аниты, толкаясь локтями и по очереди ныряя в мыльную пену. Мне хочется вытащить Малли из ванны, прижаться к его мокрой щеке и вдохнуть запах фломастеров.

Стоит девочкам заговорить, и у меня замирает сердце, готовое разорваться от этой встречи с несбывшимся. Когда я в одиночестве представляю, какими мои сыновья стали бы теперь, можно ограничиться смутными образами. Но чем приглушить девчоночью болтовню, чтобы не слышать голосов мальчиков? Где найти столько тумана, чтобы не видеть их живые образы?

Как-то вечером мы много говорим о Вике и Малли. Перебираем забавные случаи. Девочки, сияя, вспоминают, как Вик мечтал завести ручную ворону. Я рассказываю им про трех водяных черепашек, которых мальчики приручили в Коломбо. Одного черепашонка Малли назвал Ровером, потому что на самом деле сын хотел собаку. В конце концов черепашки чем-то заболели и умерли. Мы со Стивом боялись, что мальчики будут переживать, но Вик преспокойно отдал мертвых черепашек на съедение своим настоящим любимцам — воронам. «Вик был забавный», — говорит Алекси. Ее голубые глаза задумчиво поблескивают, а я вдруг остро ощущаю незримое присутствие сыновей. Их жизнь наложила неизгладимый отпечаток на жизнь этих девочек. Не буду больше бежать от них, не буду отводить глаза и затыкать уши — пусть даже каждое сказанное слово вонзается в меня, будто осколок разбитого стекла. Для них ведь тоже все закончилось непонятно и страшно. Мы, как обычно, поехали отмечать Рождество на Шри-Ланке — и никто не вернулся. В те безумные первые дни Кристиана все время твердила: «Викрам хорошо плавает, ему никакие волны не страшны». Тогда же она вдруг начала постоянно рыгать — громко и нарочито. Прежде за ней никогда такого не водилось, а вот мой сын был настоящим виртуозом по этой части. «В нее как будто вселился дух Викрама», — говорила потом Анита. По крайней мере, точно вселились его дурные привычки.

В дороге у Кристианы разболелся живот, и теперь она спит, свернувшись клубочком и положив голову мне на колени. Викрам спал бы точно так же, время от времени ерзая и устраиваясь поудобнее. Можно представить, что это Вик. На лицо девочке падает прядка волос, я ее убираю. Волосы сухие, а Вик всегда потел, когда засыпал у меня на коленях. Я сижу, разглядывая заснеженные пики Скалистых гор за окном машины, и в голове крутится неотвязная мысль: «Вик никогда больше не будет спать вот так, на моих коленях». Кристиана вздрагивает во сне, берется рукой за живот и тихонько поскуливает. Я глажу ее по голове, чтобы не просыпалась, пока не подействует лекарство. Точно так же я убаюкивала бы Викрама.

Лондон, 2009 год

Рулонные шторы на окнах детской спальни никогда толком не справлялись со своей задачей. Они не опускались до конца, и летом утренний свет пробирался в комнату немилосердно рано. Солнечный луч полз по ковру, озарял открытую книгу, подсвечивал брошенный вчера зеленый носок на полу. Этого хватало, чтобы разбудить Викрама. Он тут же выскакивал из постели, мчался к окну и начинал тормошить брата: «Просыпайся скорей, вдруг в саду лисы гуляют». Разумеется, их вопли: «Смотри, лиса, лиса!» — подняли бы и мертвого. Поэтому я вставала и обреченно плелась вниз, чтобы выпустить их в утреннюю благодать. Спасибо неудачным шторам — можно было подольше побегать и поиграть перед школой. Тогда, пять лет назад. А кажется, только вчера.

Каждый раз, приезжая сюда, в наш дом, я нервничаю. «Может, лучше приехать в другой раз?» — говорю я себе. Как мне смотреть на нестерпимо свежую траву во дворе, как это выдержать?

В нашем саду, как и тогда, царит великолепное лето. Вечерние тени косо лежат на траве. Последние лучи пробиваются сквозь листву соседской ивы и воспламеняют цветущие розовые кусты. Над лужайкой порхают две упитанные малиновки, зависая над жимолостью, — такие смелые и не боящиеся людей, что едва не задевают крылышками мою руку. На одной из клумб замечаю розового ската — видимо, Малли играл здесь со своим набором пластмассовой морской фауны. А вот под этим деревом Стив и Вик любили сидеть на земле, уплетая тосты с сардинами. Уже пять лет их нет в этом саду.

Однако мой нынешний приезд не похож на предыдущие. Раньше у меня хватало сил лишь мельком заглянуть в прошлое. Я смотрела и тут же отводила глаза, предпочитая размытые образы. Теперь гляжу — и не могу наглядеться. Я любуюсь мужем и сыновьями, как не любовалась, наверное, даже при их жизни. Я будто изучаю их, открываю заново, ищу все новые и новые штрихи к нашему семейному портрету.

Все пять лет я панически боялась деталей. «Чем больше подробностей вспомню, тем острее будет горе», — говорила я себе. Но теперь мне все реже приходится сражаться с памятью. Я хочу вспоминать. Хочу знать. Видимо, я уже свыклась с горем и научилась его выносить. Я чувствую, что воспоминания не сделают боль сильнее. Или слабее.

Этот дом по-прежнему дышит, пахнет и будто бы звучит их присутствием.

На кухонном столе лежит парочка дисков без обложек. В последние месяцы Стив часто включал для мальчиков музыку своей юности. Вик неуклюже прыгал на месте под песню Our House группы Madness[22]. Бывало, втроем они дружно наяривали Иэна Дьюри — Hit Me with Your Rhythm Stick[23]. Бешеная энергия. Кажется, в этих стенах до сих пор гудит и потрескивает силовое поле.

Пахнуло нашим воскресным вечером из старой картонной коробки. В ней Стив хранил крем и воск для обуви. Я перебираю содержимое: тюбики, жестянки, кисточки, щеточки — и среди всего царит старая верная тряпица, которой Стив всегда наводил блеск на почищенные ботинки. В воскресенье вечером он устраивался на лестнице и полировал обувь себе и сыновьям. Я подношу тряпицу к носу, и меня обдает запахом выходных. Лицо у меня мокрое от слез, но я рада: этот старый лоскут подтверждает, что наша жизнь была. Была на самом деле.

«Мой худший день в жизни» — нацарапано почерком Вика на деревянном подлокотнике кресла в детской. Я не знаю, что и думать, так как никогда раньше не видела этой надписи, ни до волны, ни после. Почему он так написал? Из-за меня? Может, поссорился с кем-то в школе, а я не обратила внимания? Потом замечаю на втором подлокотнике футбольный счет: его любимый «Ливерпуль» разбили в пух и прах. В первые секунды я почувствовала облегчение, но затем… Как я хотела бы утешить его, да теперь ничего не могу.

Все эти годы я гнала от себя мысли о маленьких повседневных бедах детей, об их обидах, слабостях, ранимости. Легче было вспоминать своих мальчиков радостными, улыбающимися, перебирать их забавные словечки, их проделки. Но теперь, когда появились душевные силы вглядеться пристальнее, их образы встают передо мной во всей полноте.

«К чему лелеять в памяти все особенности, горести, радости, увлечения моих сыновей, если их уже нет на свете?» — спрашивала я себя в течение многих лет. Но здесь, в нашем доме, меня окружают безмолвные свидетельства всей их жизни. Я приоткрываю свое сознание и позволяю себе наконец познавать это чудо.

Нередко друзья и родные замечали, как серьезно наши мальчики относятся к своим интересам — пожалуй, даже не по возрасту. Порой я хотела, чтобы Малли переключился с театра на что-то другое, но его почти невозможно было отвлечь от «актеров» и «реквизита» и научить хотя бы грамоте. Любой предмет в нашем доме: вышитое покрывало, резная деревянная рамка, привезенная из Непала, медная кобра — все становилось декорацией для представлений, которые он придумывал и самозабвенно разыгрывал каждый день. Он жил в воображаемом мире и придумывал свои бесконечные истории. С помощью перчаточных кукол и костюмов — их у него были целые коллекции — Малли вдыхал жизнь в очередную историю. Выдумки его бывали очень любопытными. Однажды я нашла у себя в кабинете типичный детский рисунок: нагромождение синих и коричневых пятен.

— Очень хорошо, Мал. А что это? — рассеянно спросила я.

— Как что? Человек, который потерял руки в луже, — не задумываясь ответил сын.

Мы со Стивом поощряли в нем это творческое начало и всегда защищали его, когда учителя жаловались, что своими выдумками он срывает уроки: например, как-то Мал объявил классу, что автомобили — они живые. Но однажды меня всерьез напугала та легкость, с которой он плел небылицы. Пятилетний Малли нарочно подставил подножку брату. Меня при этом не было, но о случившемся рассказала няня. У Вика на голове даже обнаружилась ранка.

— Все видел полицейский и позвонил мне, — сурово заявила я, решив тоже приврать в педагогических целях.

Сын мне поверил, но ничуть не смутился.

— А он тебе сказал, когда это было? А он хорошо разглядел тех мальчиков? Может, это были совсем другие мальчики? Наверное, это были белые мальчики?

«Интересно бы знать, кто у нас вырастет? Знаменитый адвокат или мошенник?» — позже спросила я Стива.

В нашем доме до сих пор звучит эхо возможностей — всего того, чем могли бы стать мои сыновья.

Повсюду валяются страницы с подсчетами, нацарапанными Виком. У него был очень живой, пытливый ум. Я сижу на нашей кровати и вспоминаю, как он приходил ко мне перед сном и долго не отставал, одержимый какой-нибудь математической задачкой. Он легко понимал любые объяснения, и нам со Стивом приходилось потрудиться, чтобы подсунуть ему что-то новое и интересное. Но страстью его была природа. Вик буквально вдыхал информацию о животных, которые поражали его воображение. Он мог часами стоять перед скелетом брахиозавра в Музее естественной истории. Это место стало нам вторым домом, Вик нашел бы там любой экспонат с завязанными глазами. Вытянув шею и округлив плечи, он как будто сливался воедино с гигантским ящером. Точно так же он наблюдал за орлами: раскидывал руки, словно крылья, хищно щурил глаза.

В последние самые тихие полчаса перед сном мы с Виком часто валялись на этой кровати и болтали. С горящими глазами он рассказывал мне про актеров, которые приходили к ним в школу, про то, что их класс будет ставить «Бурю», и это замечательно, потому что Вику дали роль Просперо. Иногда я листала его крикетный альманах и, наткнувшись на фотографию Рахула Дравида, неизменно восхищалась: «Какой красавец!» — «Мам, кого ты любишь — этого Дравида или папу?» — с упреком спрашивал Вик, готовый кинуться на выручку Стиву, лучшему отцу на свете. Теперь я одна сижу на той же самой кровати, и наша веселая легкая дружба с сыном возвращается ко мне во всех подробностях. Я почти вижу, как он закатывает штанину и осторожно отколупывает подсохшую корку со ссадины на коленке. В этот раз я не спешу загнать себя обратно в реальность. Может быть, оно не так уж и страшно — иногда позволять себе забыться, перейти черту между прошлым и настоящим.

Может быть, и не страшно; но мне так остро их не хватает, что это сводит меня с ума. Теперь я позволяю себе почувствовать утрату и безмерно тосковать по ним, по крайней мере иногда. Я меньше сдерживаю свое горе. И вот я лежу под яблонями в нашем саду, на коврике, на котором до сих пор видны пятна от семейных пикников, и гляжу на две пустые кормушки для птиц. Когда-то Стив приладил их здесь, на ветках. Больше всего на свете я хочу услышать, как мои мальчики болтают субботним утром, насыпая в кормушки птичий корм.

Быть может, прорвавшаяся наружу тоска приносит мне некоторое облегчение. Когда я пыталась ее заглушить, особенно здесь, в этом доме, боль не делалась слабее. В мои первые приезды сюда, особенно по вечерам, их отсутствием словно бы веяло от стен и деревьев; пустота всякий раз била меня под дых. Теперь уже не так. Их отсутствие кажется не таким тяжелым, не таким свинцовым. На ночь я надеваю саронг Стива и вспоминаю, как пыталась хоть немного отодвинуться, когда муж во сне закидывал на меня руки и ноги. Как мне хочется ощутить его рядом! И воспоминание о нем согревает меня, помогает вынести пустоту в кровати.

Заново их узнавая, собирая воедино нити нашей жизни, я обретаю отчасти и себя. Ко мне возвращается ясность ума. В голове уже не крутится неотвязный вопрос: «Неужели и правда я была их матерью?» Возможно ли, чтобы такая огромная часть жизни вдруг оказалась не моей?

Становится легче, когда я впускаю в душу их свет.

Стена в гостиной до сих пор пестрит красными черточками — это мы измеряли рост сыновей. При виде неровных отметин я моментально возвращаюсь к себе тогдашней. Никаких сомнений не осталось. Это я улаживала бурные споры о том, кто вырос больше. Это я ругала Малли за то, что приподнимается на цыпочки, стараясь быть повыше, и елозит пятками по слегка облупленному плинтусу. Это я объясняла Вику, что глупо выпивать пол-литра молока перед самым замером: «Ты же не вырастешь сразу, прямо сейчас, правда?» Не раздумывая, я целую красные следы шариковой ручки, как поцеловала бы их макушки. Потом оседаю на пол и приваливаюсь спиной к стене.

Странно, но именно здесь, в лондонском доме, я обнаруживаю, что иногда они отпускают меня, оставляют в покое. В зеленых сумерках нашего сада я замечаю, как по ободку моего бокала с вином бежит крохотный паучок, и вдруг вспоминаю: мы переехали в этот дом таким же зеленым летом.

Был один из редких для Лондона жарких июньских дней — точь-в-точь как сегодня. Я всегда мечтала жить в одном из этих чудесных эдвардианских домов — их красные кирпичные фасады так нарядно смотрятся в ясную погоду. И вот мы нашли идеальный вариант: светлый, уютный, крепенький домик, которому нипочем наша вечная суматоха. На первое время можно смириться с недостатками, например с кричащим горчично-зеленым ковром в холле, словно взятым из какого-то паба середины семидесятых. Конечно, скоро мы сдерем его и восстановим оригинальную плитку, но это может подождать.

Как наяву, вижу наш первый вечер в доме. После ухода грузчиков Стив растянулся на лужайке, закинув руки за голову, и блаженно подставил лицо закатному солнцу. Вик и Малли, которым тогда было четыре с половиной и почти два, принялись играть в прятки среди коробок и сумок. Они слегка растерялись, потому что уехали от приятелей, живших в соседнем дворе. А Мейли, наша няня, настаивала, что надо непременно приготовить кирибати[24] и вскипятить молоко в новом глиняном горшке — на удачу. Чтобы удачи было побольше, Стив решил включить сборник духовной музыки, который моя мать прислала из Коломбо. Он поставил его на повтор, и в конце концов я убрала звук, чтобы грузчики не отвлекались на песнопения буддийских монахов.

Всей семьей мы прожили в этом доме три с лишним года, но так и не сподобились сменить ковер в холле. Однако у нас были большие планы: по возвращении со Шри-Ланки мы собирались взяться за капитальный ремонт и расселить мальчиков по отдельным комнатам. Обустроив чердак, мы со Стивом получили бы два кабинета.

Теперь с каждым приездом мне все сильнее режет глаз отвратительный ковер в холле. Но могу ли я его выкинуть? Ведь каждое утро, надевая ботинки, мальчики садились на него. Каждый день швыряли на него курточки, придя из школы. И все-таки дело сделано: ковра больше нет. Избавившись от него, я тут же принялась себя ругать. Как можно было взять и уничтожить их следы? Но мне очень нравился мой новый пол. В холле сразу стало намного светлее. Да какая вообще разница? Их больше нет. Так что я тут делаю? Играю в кукольный домик?

Малли часто играл в домик со своей подружкой Александрой. Именно этим она и занялась, когда оказалась у меня в гостях впервые после волны. Она прошла прямо в детскую, раскопала в углу кукольный домик и села с ним, будто ушла отсюда буквально накануне. Алекси сказала, что сразу его вспомнила, хотя в последний раз была в этой комнате четыре с лишним года назад, а самой ей тогда было всего лишь пять.

В долгие первые месяцы после волны я не могла даже слышать имена друзей Вика и Малли. А когда мы вновь начали видеться, очень боялась напоминаний о том, какими могли бы стать мои сыновья — и какими уже никогда не станут. Теперь мы часто встречаемся. Девочки всегда сияют, завидев меня; их кипучая энергия мне в радость. Благодаря им мои мальчики становятся настоящими — уже не теми бесплотными, размытыми образами, что в первые годы после потери.

Кристиана и Александра обязательно заходят в гости, когда я возвращаюсь домой. Они помогают мне полить сад, я помогаю им с уроками. Они надевают боксерские перчатки Вика и вовсю молотят по дверям. Играют на тамбурине Малли. И я вспоминаю, как он суматошно, но с удивительным чувством ритма кружился на месте под саундтрек к фильму «Лагаан» — с импровизированным тюрбаном на голове и тамбурином в руках, — пока окончательно не выбился из сил и не рухнул на пол.

Теперь с меня нечего взять как с матери. Я не могу дать этим девочкам Вика, чтобы он рассмешил их глупыми шутками. Не могу дать им Малли, чтобы они с Алекси строили планы пожениться — «зажениться», как говорил сын. Вик удивлялся: «Мал, ты ненормальный. Зачем тебе жениться? Жена будет тобой командовать. Будет на тебя орать сверху из окна, когда ты пойдешь на работу». Бог его знает, откуда у старшего сына взялись такие представления о браке.

Сейчас девятилетняя Алекси сидит у нас в гостиной. На ней точно такой же красный форменный свитерок, какой носили в школу мои дети. С рукава свисает длинная нитка — манжет разлохматился, как всегда бывало у Вика с Малли. Я гляжу на нее и на миг перестаю понимать, в какой я жизни — той или этой?

Ее голос неожиданно выводит меня из прострации.

— Ну почему они должны были умереть? — громко, с надрывом спрашивает она и падает лицом в диванные подушки. — Как могут умереть сразу пять человек?

Я не знаю, что ей ответить.

— А тебе было страшно, когда волна пришла? — продолжает Алекси с детской бесцеремонностью.

Я объясняю, что все случилось очень быстро. Она задумчиво умолкает на пару минут, а затем выпаливает:

— А если бы вы со Стивом погибли, а Вик и Мал выжили, они переехали бы к нам?

Алекси с явным нетерпением ждет ответа, и я вдруг понимаю: она жалеет, что вышло не так, и, наверное, думает об этом все прошедшие годы.

— Да, конечно, — говорю я.

Она улыбается.

— О, хорошо. Ведь у моей мамы есть ключи от вашего дома? Мы бы тогда пришли, помогли им собрать вещи и отвели их к себе, да?

После этого разговора меня несколько дней преследует картинка: осиротевшие, растерянные Вик и Малли стоят на крыльце нашего дома, готовясь «собирать вещи».

Прошло пять лет. Как выросли друзья моих детей! Мои мальчики тоже выросли бы. Теперь мне все интереснее разглядывать их приятелей. Я буквально ем их глазами, чтобы лучше представлять себе Вика и Мала в этом возрасте. В первый раз за пять лет я встречаюсь со школьными друзьями Викрама — Джо и Дэниелом. Джо перерос меня уже на целую голову. Ему скоро стукнет тринадцать. Невидимый кулак бьет меня под дых. Вик теперь возвышался бы надо мной точно так же. Перемены, которые я замечаю в двух мальчиках, завораживают. Я жадно рассматриваю то, чего никогда не увижу у своих сыновей: россыпь прыщиков, широкие плечи, первые волоски над губой. Воображая мальчиков здесь, в настоящем, я испытываю странное удовлетворение. Ведь Вик всегда так любил своих друзей. И вот с ними я, а он — нет. Я чувствую себя так, будто наслаждаюсь чем-то краденым.

Эхо прежней жизни слышится и в те моменты, когда я брожу по старым, привычным, «нашим» местам. До недавнего времени я старалась их избегать, говорила, что никогда больше туда не пойду. Но теперь понемногу нахожу в себе силы вернуться. Мы с Сарой ходим гулять в Хампстед-Хит, один из любимых парков Стива. В том декабре, за пару дней до отъезда в Коломбо, мы были здесь всей семьей. В кустах вдоль дорожек шумно возятся зяблики. Я никуда не уезжала — так мне кажется. Трудно поверить, что в прошлое воскресенье мы не приходили сюда. Я знаю каждое дерево, под которым мы устраивали пикники. Знаю полянки, где сыновья пытались играть с отцом в регби. Вижу то место, где Стив с мальчиками сбили меня с ног, когда я по глупости побежала им навстречу, чтобы вернуть мяч, улетевший в мою сторону. После дождя земля была мокрая. На мне — белые джинсы, и все рассмеялись. Все, кроме меня.

Малли было около двух лет, когда он начал рассказывать про свою «настоящую семью». Мол, мы тоже его семья, но у него есть и другая — настоящая.

— Я скоро к ним вернусь, — говорил он. — Немножко поживу с вами и вернусь.

— И как же зовут твоего настоящего папу? — спрашивал Стив.

— Тис.

— Тис? Что за имя такое?

— Не смейся, папочка. Это настоящее имя.

— А как зовут маму?

— Сью. А еще у меня есть сестра. Ее зовут Нелли.

Он уверял, что больше всего любит именно сестру. «Настоящая семья» жила в Америке.

— Наш дом возле большого-пребольшого озера. У нас даже лодка есть. Правда есть! Это все в Мерике.

Малли совершенно не смущали ухмылки Вика и недоверие друзей.

— Но у тебя же нет сестры, Мал. Где она, покажи?

— Ты глупая, Александра. Я же сказал, она не может сюда прийти. Она в другой стране, в Мерике.

Моя мать и наша няня утверждали, что он рассказывает о прошлой жизни.

«Как раз в этом возрасте дети вспоминают о других рождениях», — заявляли они. Время от времени они просили, чтобы мы со Стивом «сделали что-нибудь»: пошли в храм, поговорили со служителями. Вместо этого мы развлекали детей, притворяясь «настоящими» родителями Малли, — иногда целыми выходными напролет. Стив придумал, что американское семейство живет где-то на юге, в Миссури или Миссисипи. Мальчишки покатывались со смеху, когда он изображал Тиса, приехавшего проведать Малли в Лондон. С чудовищным американским акцентом он произносил целые тирады, как противно жить в большом и грязном городе и как он скучает по родным болотным комарам.

— Еще, пап, еще! Покажи Тиса!

История про «настоящую семью» закончилась за несколько месяцев до волны.

— Мал, а где сейчас Сью и Тис? В Америке? — спросил Викрам, желая подразнить брата.

И получил невозмутимый ответ:

— Они умерли. Поехали в Африку, и их там съели львы.

— Всех съели? Львы обычно не едят столько людей за один раз, — сказал дотошный натуралист Вик.

— Да, всех. Мне только что сообщили.

— Малли, кто тебе сообщил?

Он не ответил.

Семь

Коломбо, 2010 год

Похоже, ушли даже ящерицы. Раньше эти юркие коричневатые существа с головами древних чудовищ и тонкими хвостами-палочками буквально кишели в траве и разбегались в разные стороны при появлении Вика с сачком. Но сегодня в этом чахлом саду не видно никаких признаков жизни. Через шесть лет после волны и за пять лет в чужих руках родительский дом изменился до неузнаваемости. Теперь он пуст и заброшен. Задняя терраса усыпана листьями хлебного дерева. Мать его не любила. Оно возвышалось посередине сада и казалось ей слишком большим. Она боялась, что когда-нибудь сильный ветер повалит его прямо на дом.

Мы въехали сюда, когда мне было семь лет. В первый вечер мать с отцом устроили религиозную церемонию, чтобы освятить новый дом. Несколько часов во дворе распевали монахи, а меня все время отвлекали глиняные фонарики, что мерцали вокруг декоративного пруда. Этот пруд нравился мне больше всего на новом месте. Он был во внутреннем дворике, без всякой крыши или навеса. «Интересно, что будет, когда пойдут дожди?» — думала я.

С годами дом изменился. Всякие перестановки и обновления были маминой страстью. Столовую расширили и сделали стеклянные двери прямо в сад. Мозаичные полы сняли и вместо них положили мраморную плитку. Пруд исчез. Его тоже заложили плиткой, поскольку в сезон дождей он разливался и маме надоело собирать золотых рыбок с нового пола.

Я не заходила в этот дом с тех первых месяцев, когда бродила здесь, оглушенная горем и выпивкой. Теперь я приехала, чтобы вернуть себе память о нас, особенно о родителях. Я хочу, чтобы наша жизнь на Шри-Ланке вновь стала осязаемой и реальной, меньше похожей на сон.

Но здесь все иначе, чем в лондонском доме, где кажется, что мы просто отлучились на какое-то время. Там каждая деталь возвращает меня в прошлое; здесь — охватывает смутное чувство отчуждения. Неужели мой отец и вправду читал газеты на этой веранде, вот в этом черном кресле с вечно отваливающимся подлокотником? Неужели мальчики действительно просыпались по ночам в этой спальне, разбуженные громкой возней хорьков на чердаке? Неужели я убаюкивала их, тихонько поглаживая каждого по голове?

День в разгаре, но я все равно включаю свет в гостиной. Ощутив под рукой знакомые выключатели, я немного оживляюсь. Иду мыть руки в ванную на втором этаже, привычно открываю кран. Через окошко льется солнечный свет. Я сажусь на бортик ванны и подставляю спину горячим лучам. Хорошо, когда вокруг все знакомо. Я не слышу перезвона маминых браслетов — «бабушкины колокольчики», как называл их Викрам, — но эти стены его помнят. Моя жизнь понемногу складывается в одну картинку.

Сейчас июль. В июле мы всегда привозили сюда детей на каникулы. Во дворе царил хаос. Родители откармливали нас роскошными блюдами традиционной кухни. Свинина с карри и жареной мякотью кокоса по понедельникам; рисовые блинчики по вторникам; бирьяни по средам. И боже упаси договориться с друзьями о походе в ресторан! Мать тут же мрачнела и заявляла, что лично знает человека, который поел в том ресторане, куда мы собрались, и отравился так, что маялся животом неделю. «Неделю, представьте себе!» Мать твердо верила, что никто на свете не умеет готовить лучше, чем она и ее сестры, — и вообще-то не ошибалась. В холодные английские зимы Стив отчаянно страдал по ее фирменным креветкам в соусе карри. Загустителем для огненно-красного соуса служили перемолотые креветочные головы — секрет, который мама узнала от своей бабушки.

Четыре часа дня. На полу веранды, как и прежде, лежат три солнечных треугольника. Я почти слышу их голоса — голоса матери и тетушек.

Вместе они были очень шумными. Мать и три ее сестры. Чаще всего они смеялись. Их смех постоянно звенел в этом доме — и в моей жизни. В детстве меня даже немного смущало, что они столько смеются. Мне казалось, что это неприлично. Ведь у других детей мамы и тети не веселились так бурно. Но мне всегда было уютно и хорошо среди их веселья.

Обычно я неизбежно выслушивала все те истории, что приводили их в такой восторг. Бесконечные сплетни. В парикмахерской какая-то женщина выплеснула все содержимое цветочной вазы — и воду, и цветы — на голову любовницы своего мужа. А еще воспоминания о юности: мой дедушка, серьезный и чинный госслужащий, однажды отвел всех четырех дочерей в мужскую цирюльню и велел подстричь как можно короче, чтобы молодые люди на них не заглядывались. А потом дед с бабушкой долго пытались найти дочерям подходящих женихов. Главным экспертом был их подслеповатый садовник Михель. Как только у ворот из машины выходил очередной неудачник с напомаженными волосами, садовник нашептывал через окно бабушке и ее сестрам: «Фу, госпожа, фу!» (Eeya, haamu, eeya!).

Над нами, детьми, они тоже частенько подшучивали. Их ужасно насмешила моя ярость по поводу каникул, проведенных в грязноватом бунгало на севере Шри-Ланки. Мне было четырнадцать и хотелось развлекаться в Коломбо, а не торчать в глуши у какой-то лагуны, где раз в день проходил один-единственный поезд. «Пойдем глядеть на поезд», — хихикая, звали меня тетушки, а я принималась рыдать от досады.

Помню, как они потешались над моим кузеном Кришаном, когда он только учился читать. Ему никак не давалось слово тарелка. «Нам не все равно, что у вас в талерке», — бойко читал он из какой-то рекламы магазина здоровой еды. Его мать и ее сестры покатывались со смеху и выдавали ему монетку в две рупии.

В такой день, как сегодня, мать и тетя Свири обязательно сидели бы здесь, на веранде, и старались бы перещеголять друг друга в силе воли: кто дольше сумеет воздержаться от шоколадного торта, стоящего на столе. Обе ужасно боялись растолстеть. Я ругала их, когда они заходили слишком далеко. Например, в тот день в джунглях Хабараны, куда нас занесло в очередной отпуск. Около деревни нам попался продавец меда — длинноволосый, почти беззубый, одетый в набедренную повязку. Целыми днями он по старинке собирал дикий мед: карабкался на деревья и выкуривал пчел из дупла. Когда мы наткнулись на него, он сидел на опушке леса и обеими руками выжимал мед из сот. У него были длинные, темно-желтые ногти. Обрадовавшись покупателям, он стал нахваливать целебные свойства меда.

— Но от него, наверное, полнеют? — спросила не то моя мать, не то тетя.

Он долго глядел на них, словно пришедших из другого мира, — с накрашенными губами, в огромных темных очках — и, видимо, не знал, что ответить.

— Толстые худеют, худые толстеют, — сказал он наконец.

— А как вы думаете, что будет с нами? — хихикая, приставали они.

Я готова была сгореть со стыда за их дурацкое кокетство, поэтому заставила их побыстрее расплатиться и уйти.

Теперь, в этом доме, я могу воскресить родителей в памяти. Целых шесть лет я выталкивала мысль о них и об их смерти куда-то на задворки сознания. Тоска по Стиву и мальчикам поглощала меня без остатка. Как ужасно, что приходится оплакивать их всех в порядке очереди.

В дальнем углу веранды, у выхода в сад, нередко сидела портниха, склонившись над старинной зингеровской машинкой. Тах-тах-тах — тарахтела она. Теперь мне словно наяву слышится этот звук. Матери вечно нужно было что-нибудь сшить. И сшить срочно. Она любила хорошо одеваться и всегда тщательно подбирала наряды — кроме того дня перед моей свадьбой, когда она была так занята и издергана, что с утра спустилась к нам в шелковой блузке и любимых босоножках, но без брюк.

За несколько дней до нашего отъезда мамина портниха сшила праздничные вещички для Малли. Костюм попугая и большой синий мешок с золотыми звездочками — для подарков. Попугаем он нарядился на Рождество; оказалось, что штаны узковаты. «Ничего, перешьем, когда вернемся в Коломбо», — пообещала мать. Теперь я помню: спустя несколько месяцев после волны, осматривая руины гостиницы, я нашла тот синий мешок. Он зацепился за ветку мертвого дерева. Атласные звездочки блестели все так же ярко.

Я сижу на полу в родительской спальне. Без мебели она кажется огромной. Мама всегда расправляла складки сари, стоя перед большим зеркалом, что висело вон там, на стене. Мысленно я вижу, как она берет из белой фарфоровой чаши специальную булавку с крохотной бусиной на конце, чтобы не порвался шелк, и закалывает ткань. Она коллекционировала сари как произведения искусства. Ими были забиты все шкафы в спальне и гардеробной. Маму очень огорчало, что я не проявляю должного интереса и почтения к ее коллекции. «Вот я умру, и кто будет все это носить? И зачем я вообще столько покупала?» — спрашивала она. Или выговаривала мне: «Почему ты такая скучная? Надо ж было пойти в эту свою науку! На днях я видела ученых дамочек. Ехали на какую-то конференцию. Одеты ужасно, просто больно смотреть!» Малли был ее единственной надеждой — он понимал толк в красоте и блеске. «Скажи маме, чтобы одевалась понаряднее и не забывала краситься», — наставляла она, когда любимый внук растягивался у нее на кровати и начинал восторженно перебирать брусочки душистого мыла.

В наш последний вечер перед отъездом в «Ялу» я принарядилась, чтобы порадовать своих мать и сына. То был вечер скрипичного концерта Малли, и я надела сари из алого шелка. Малли посмотрел, как я подкрашиваю губы, и заявил, что у него тоже есть помада и я могу ее взять, если захочу. «В следующий раз», — согласилась я.

Спальня родителей выходит на балкон, где мать ежедневно разыгрывала один и тот же спектакль с участием торговца рыбой. Каждое утро он появлялся у ворот, оглашая содержимое корзин, привязанных к палке, которую он перекидывал через плечо. Мать с балкона кричала, что ей ничего не нужно, хотя на деле собиралась скупить весь его улов. Он уходил, нарочито громко возмущаясь и прекрасно зная, что скоро вернется. Ритуал повторялся несколько раз; наконец торговец вываливал содержимое корзин у наших ворот и шел восвояси, а мать получала больше рыбы, чем надо, зато за полцены. Стив глядел на мух и ворон, слетавшихся на пропитанный рыбьей кровью гравий во дворе, и спрашивал у матери, нет ли другого, более эффективного способа разжиться провиантом.

Родители все время помогали нам со Стивом обустроить жизнь в Коломбо. Для них мы оставались детьми и требовали постоянной опеки. За прошедшие годы я ни разу не позволила себе вспомнить и затосковать по их заботе. Я думала, что тогда почувствую себя еще более одинокой и раздавленной. Но теперь, в родительском доме, в родной и привычной обстановке, я всей душой хочу еще раз ощутить их тепло. Каждый вечер отец выходил на этот балкон выкурить последнюю за день сигару. Мне бы так хотелось вдохнуть едкий дымок, на который я жаловалась прежде. Пусть от него, как и тогда, защипало бы в глазах.

Я погружаюсь в нашу привычную жизнь — и вдруг холодею. Опять вспоминаю, что не остановилась. Когда мы убегали от волны, я не остановилась у дверей родительского номера. Решила не останавливаться. Это была крошечная доля секунды. Тогда я еще не знала, куда мы бежим, от чего бежим. Но в ту долю секунды я приняла решение.

Последний раз я видела мать вечером, накануне волны. Мы попрощались после ужина на террасе гостиницы. Я торопилась — мальчики устали, надо было уложить их спать. «Спокойной ночи» — вот и все, что я сказала. Отца я видела еще раз на следующее утро. Он заглянул к нам забрать бинокль, который одалживал Вику. «Ну зачем складывать вещи ни свет ни заря? Вечно ты со своей железной дисциплиной», — подумала я.

Действительно, отец придерживался дисциплины во всем. Теперь в его кабинете пусто. Я брожу по комнате, где раньше всегда был образцовый порядок. Здесь, у двери, он вешал свою черную судейскую мантию. Я провожу пальцами по голым книжным полкам вдоль стен. Пыльно. Палец оставляет след.

Почти тридцать лет я приходила в папин кабинет и рылась в книгах. Когда мне было около десяти, я открыла для себя вечерний покой этой комнаты. Я садилась по-турецки на пол и погружалась в «Зов джунглей» Джона Стилла. Из этой книги я узнала, что по следам слона можно определить, бежал ли он в страхе или просто бродил по лесу в поисках воды. Меня завораживали легенды о богах джунглей, которым обязательно нужно принести дар: два листика, привязанных к ветке, — иначе они нашлют на тебя слепоту. Отцу нравилась моя восприимчивость и жажда знаний. Он был человеком сдержанным, даже замкнутым; только здесь, среди книг, мы стали находить друг с другом общий язык.

В эти шесть лет после волны я бежала от воспоминаний о детстве. Собственная детская безмятежность казалась мне глупой и нелепой. Я была убеждена, что даже и в те блаженные годы на мне уже лежала тень, печать проклятия. Но теперь, в родительском доме, мне легче припомнить, каким головокружительно счастливым было начало моей жизни. (Кроме дня, когда нашу таксу насмерть раздавил автобус.)

Помню, как безоблачно счастлива я была в те дни, когда девочкой-подростком вертелась и прихорашивалась перед зеркалом, собираясь в школу. Брат мрачно дожидался меня в машине, предчувствуя опоздание; наконец наш водитель не выдерживал и начинал жать на гудок. Помню, как в восемь или девять лет, затаив дыхание, слушала истории про демонов, которые рассказывала наша старая няня Силавати, когда родители вечерами уходили из дому. Сначала я немножко дулась и ныла: ну зачем вам опять идти на эти танцы? Для успокоения родители давали мне ложку сиропа от кашля и убегали. В «танцевальные» вечера мама неизменно делала высокую прическу и заматывалась в блестящее нейлоновое сари — в семидесятые годы так ходили все модницы Шри-Ланки. От лекарства я впадала в сладкую полудрему и совсем не боялась демонов, которые, по словам Силавати, кишели вокруг нас. Ну и что? В дом же они не полезут! В этих стенах мне ничто не грозило.

Потом, в студенческие годы, я каждое лето привозила с собой на каникулы кого-нибудь из кембриджских друзей. Прежде им не доводилось бывать в Азии; вечерами, прихлебывая виски в компании моего отца, английские ребята изумлялись громкому пению цикад. Когда Дэвид подцепил какой-то желудочный вирус, мама терпеливо возила его к врачу и выслушивала тирады о необходимости мировой революции. Он произносил их, сидя в ее авто с личным шофером. Однажды летом я без зазрения совести пригласила к нам Стива, при этом встречаясь с еще одним парнем, из местных. Тогда мне и в голову не могло прийти, что в не столь отдаленном будущем мы со Стивом устроим в этом доме детскую для своих сыновей.

«У вас два дома, — твердили мы мальчикам, — один в Лондоне, а второй у деда с бабушкой, в Коломбо». Им, детям Англии и Шри-Ланки, надо было знать свои корни. Нам хотелось, чтобы они с легкостью жили на два дома, на две страны.

В этом доме мои родители с удовольствием ощущали себя дедом и бабушкой. Они всячески баловали внуков, истово проникаясь их интересами и увлечениями. Мама с удивительной готовностью «вставала на ворота» в саду, когда Викрам изъявлял желание погонять мяч. Вик часами сидел на коленях у моего отца и читал об индийских тиграх-людоедах. Даже не знаю, кому острее не терпелось заполучить новую книжку о Гарри Поттере — Вику или его бабушке. Малли не понимал, почему надо ждать, когда ее привезут в магазины. «Вы не можете скачать пиратскую копию?» — спрашивал он, пропуская мимо ушей мудреные объяснения деда-юриста, что нельзя скачать книгу, которая еще не написана, да и вообще, пиратские копии — это нехорошо. «Когда я вырасту, то стану самым умным! Я буду делать пиратские DVD и выкладывать пиратские книжки раньше, чем их напишут!» — обещал Малли.

Я приглашаю в дом монахов — провести буддийскую церемонию в память о погибших. Мои родители соблюдали такие обряды. Теперь в их гостиной курится благовонный дымок. Три монаха сидят в креслах, задрапированных белоснежной тканью. Один из них чиркает спичкой и зажигает медную масляную лампадку на столе. Он разматывает катушку белых ниток и передает ее мне и моим друзьям. Мы сидим на полу, на ковриках из плетеной соломы. Затем все трое заводят песнопения. Их голоса сливаются воедино; я слушаю, но до сих пор не могу понять и осмыслить, что моя семья покинула этот дом однажды декабрьским утром и уже не вернулась. Память переносит меня на тридцать пять лет назад, в вечер новоселья: тогда здесь тоже пели монахи, а наша жизнь в доме только начиналась. Я держу в руках белую нить, освященную молитвой, и перед глазами встают горящие масляные светильники вокруг пруда, которого больше нет.

Посмею ли я его открыть? В руках у меня рабочий ежедневник Стива за 2004 год. Наш последний год вместе. Этот ежедневник лежал в сумке с нашими вещами у моей тети, живущей в Коломбо. За прошедшие годы я не раз брала его в руки, но сразу снова прятала, поддавшись панике. Стив заносил в ежедневник не только рабочие дела. Он записывал туда напоминания: например, пора отвести детей в парикмахерскую. Там же были семейные планы на праздники и выходные. Делал даже личные заметки. После одной нашей ссоры он записал: «Сказать С., что она была права, помириться».

Большую часть того последнего года, до сентября, мы прожили на Шри-Ланке. Это было блаженное время. Мы со Стивом долго его предвкушали: очень хотелось спокойно пожить на юге, а не просто приехать на пару недель. Поэтому, когда нас обоих отпустили поработать над диссертациями, мы тут же рванули в Коломбо. Забрали сыновей из лондонской школы и записали в местную. В последние шесть лет я старалась пореже вспоминать это время. Как мы были беспечны, как радовались жизни — и ничего не знали…

Сейчас опять лето. Я приехала в Коломбо с сестрой Стива, Беверли, ее мужем Крисом и их детьми, Софи и Джеком. После волны родственники Стива стали много ездить на Шри-Ланку, иногда по два раза в год. Племянник с племянницей привыкли к жизни в Коломбо почти так же, как раньше мои сыновья.

В первые месяцы я была убеждена, что семья Стива, конечно, винит в его смерти меня: это я его сюда притащила. Но потом в Коломбо приехал мой свекор. Помню, как он долго держал меня за руки и говорил, что Стив был здесь очень счастлив, что здесь у него был второй дом.

Родные мужа убедили меня открыть и полистать ежедневник. Да, там было все. Мельчайшие подробности тех девяти месяцев на Шри-Ланке. Я не стала вчитываться и быстро убрала его подальше. Но, однажды в него заглянув, я уже не могу выбросить из памяти наш последний год. Я то и дело мысленно переношусь в него. Странно, как я могла все забыть — на целых шесть лет.

На перекрестке у отеля Horton Place дежурит безрукий нищий. Моя племянница Софи открывает сумку, чтобы дать ему денег. Я так часто видела его в последние годы, но только теперь вспоминаю: этот же нищий неизменно стоял на обочине, когда мы везли мальчиков в школу и забирали после уроков. Стив выдавал ему «недельное жалование», чтобы он не кидался в поток транспорта каждый раз, как завидит нашу машину, но это не срабатывало. Мамин водитель говорил, что Стив зря его так жалеет, и уверял, что попрошайке оторвало руки, когда он собирал бомбу, чтобы убить соседа. Скорее всего, это были просто домыслы. «Почему он не идет работать?» — спрашивал Вик. Нас со Стивом несколько пугала его неготовность к состраданию.

Теперь я припоминаю, что по утрам мальчики часто бурчали и огрызались. В местной школе им было скучно, не хватало лондонских друзей и привычных игр. Мои уверения, что новый жизненный опыт — это всегда хорошо и полезно, ничуть не помогали. Стив старался поднять им настроение музыкой и громко включал песню Сушилы Раман[25] Love Trap («Любовь-ловушка»). Незатейливые слова, что-то типа: «Твое тело — сладкая западня, твои медовые губы манят меня», заставляли мальчиков кривиться. «Фу-у-у! Твое тело. Твои губы. Фу-у-у!» — они демонстративно передергивались. «Может, не надо?» — спрашивала я, имея в виду нестандартную психологическую тактику мужа. Однако после обработки поп-музыкой Вик и Малли вылезали из машины в боевом настроении, вполне готовые к школе.

На те несколько месяцев мы сняли дом в центре Коломбо. После волны я всякий раз отводила глаза, проходя по этой улице, или внушала себе, что ничего особо примечательного на ней нет. Но вот теперь я наконец приехала сюда с родственниками мужа. И перед глазами у меня встают Стив и Малли, идущие по двору к воротам. Малли катит кукольную коляску. Они играют в «дочки-папы».

Меня словно отбрасывает назад во времени. Кажется, мы все были здесь сегодня утром. В тот год Вик заметно вытянулся и окреп; на ногах обозначились мышцы. Ему еще не исполнилось восемь, но я покупала одежду на двенадцатилетнего. В Коломбо он все время занимался спортом, радовал отца крикетными победами, не отставал, когда они вдвоем каждый вечер плавали в бассейне при моей старой школе. Когда они играли в футбол в самую жару, а потом вваливались в дом — потные, полуголые — и лезли ко мне обниматься, я всегда старалась увернуться. Нет, я не смогу пойти туда, на поле, где еще должны сохраниться их следы.

Как я ругала себя, что снова привезла всю семью на Шри-Ланку тогда, в декабре. Зачем? Мы лишь недавно вернулись в Лондон. Мы слишком часто мотались туда-сюда, нам мало было одной страны, вечно чего-то не хватало. «У меня было все, и я все загубила», — думала я. В первые недели после волны мне часто снилось, как моя подруга Фионнуала — вообще-то очень мягкая и спокойная — врывается в наш лондонский дом и неистово орет на меня за то, что я отвезла детей в Коломбо тогда, на Рождество.

Но этим летом, понемногу вспоминая проведенные здесь месяцы, я уже столь яростно не виню себя. Теперь я понимаю, почему мы со Стивом решили вернуться в Коломбо. Нам хотелось снова прикоснуться к жизни, которую мы себе там обустроили.

В тот год, вдали от привычных лондонских дел, у нас с мужем появилось свободное время. Мы со Стивом неторопливо работали над статьями и диссертациями. По праздникам и выходным мы путешествовали всей семьей.

Чаще всего отправлялись в лесные походы. На заре нас будила дивная природная симфония. Я не слышала ее уже шесть лет и сейчас вряд ли вынесла бы, но помню очень живо. Первым шло отдаленное журчание воды; потом — воркование и сладкие трели; дальше — тревожные вопли попугаев и клохтанье джунглевых кур; а над всем этим — звонкие переливы дрозда и пронзительно-чистая песня славки.

Довольно часто ездили на пляж. Мы с Виком любили рано утром гулять по безлюдному берегу и смотреть, как похмельные рыбаки тянут сети под истошное карканье ворон. Стив делал сашими со свежайшим тунцом, которого покупал прямо с лодок, чем очень гордился. Теперь я отчетливо вспоминаю, как мы сидели на песке и объедались мидиями, приготовленными в собственном соку на открытом огне. Закат. Соль на детских ресницах. На жестяное блюдо с грохотом падают высосанные раковины. Про это время дня Малли говорил: «Час, когда вечер разлегся на столе» — это он по-своему запомнил первые строчки «Любовной песни Альфреда Дж. Пруфрока». Я часто читала мальчикам Элиота, сама не знаю зачем.

Мы много раз ездили в «Ялу»; впрочем, мальчиков мы привозили туда еще до того, как они научились ходить. По заповеднику мы ездили на джипе. От ухабистой дороги веяло жаром, на волосах оседала красная пыль. Джунгли Вик понимал и чувствовал — и мне это очень нравилось. Он первым замечал редких рифовых авдоток на прибрежных камнях, безошибочно узнавал протяжный, мелодичный свист краснокрылого жаворонка. Мы всегда останавливались в одной и той же гостинице. Каждый раз Вик покупал в сувенирной лавке подарочную брошюру «Птицы “Ялы”». Я нашла стопку этих буклетов в той же сумке, где лежал ежедневник Стива. В них Вик отмечал тех птиц, которых видел в очередной приезд. Я быстро их пролистала. На каждой странице виднелась радостная красная галочка.

За эти годы я не раз возвращалась в «Ялу». По пути из Коломбо, проезжая водохранилище Удавалаве, я неизменно отводила глаза. Викрам обожал это место, где ястребы ловят потоки восходящего воздуха и парят над сверкающей гладью искусственного озера. Вечером 26 декабря 2004 года, когда меня везли назад, в Коломбо, я уткнулась головой в колени, едва фургон вырулил к водохранилищу. «Мне нельзя туда смотреть, потому что Вик никогда больше этого не увидит», — крутилось у меня в голове. Прошло шесть лет, и вот я еду по той же самой дороге в компании сестры Стива и ее детей. И впервые после волны я нахожу в себе силы поглядеть на озеро.

Мы вернулись из Коломбо в Лондон 1 сентября 2004 года, когда в нашем саду уже почти созрели яблоки. На утреннем собрании в школе сыновей похвалили, что они быстро втянулись в учебу. Поэтому, когда встал вопрос о планах на рождественские каникулы, мы со Стивом легко приняли решение. Мальчики вполне освоились и в Лондоне, и в Коломбо. Надо поддерживать связь со вторым домом. Хорошо бы наведаться туда ненадолго. Недели на три.

Как всегда, Стив занес в ежедневник все дела и задания на эти три недели. Крайний срок подачи статьи, позвонить коллегам, мелкие повседневные хлопоты. Я увидела дату и время нашего вылета из Лондона в Коломбо — 8 декабря, 21:00. Обратный рейс — 31 декабря — он почему-то не вписал. Наверное, просто не дошли руки. Но на страничке с датами 24, 25 и 26 декабря было крупно выведено последнее слово, которое муж написал в ежедневнике за 2004 год. Яла.

Они никуда не улетели. Цунами не отпугнуло белобрюхих орланов, которые гнездились у лагуны, рядом с гостиницей. Впервые вернувшись туда после волны и обнаружив знакомую пару, я не смела за ними наблюдать. Это были птицы Вика, а не мои. Затем у меня развилась навязчивая потребность: непременно увидеть их в каждый приезд. Я не могла покинуть «Ялу», пока не замечу их хотя бы краем глаза. Мне нужен был этот знак. Знак чего? Я и сама не понимала.

Вероятно, просто требовалось отвлечься. Я подолгу глядела, как орланы парят в теплых потоках воздуха — мощные, грациозные, слишком довольные жизнью, чтобы снизойти до охоты. Другие птицы — кулики, вороны — неизменно впадают в шумную панику, завидев крылатых гигантов. Они тревожно перекликаются, предупреждая друг друга об опасности, или сбиваются в огромную стаю и мечутся вокруг орланов, надеясь их отогнать. Но хищникам все равно. Разглядывая их, я забывалась — и легче выносила это место. Место, где потеряла все.

Но сегодня меня ждет сюрприз. Я снова стою на берегу лагуны и даже не сразу понимаю, что орланы, которые кружат в небе надо мной, — это другие птицы. Перья у них на крыльях короче и пока не черные, а темно-коричневые. Орланы-подростки. У любимцев Вика появилось потомство. Теперь их четверо.

Никогда еще не видела, как орлята учатся летать. Они бросаются с ветки, на несколько мгновений зависают в воздухе, а затем, хлопая крыльями, кое-как дотягивают до соседнего дерева. Еще одна попытка, на сей раз неудачная. Они резко теряют высоту и едва не врезаются друг в друга.

Вы когда-нибудь видели, как орел летит вверх тормашками? Один из молодых орланов пытается спикировать, но неверно рассчитывает угол. Кажется, он вот-вот упадет на голову. Ноги растопырены, когти задраны прямо в небо, белое брюшко блестит на солнце, шея отчаянно выгнута.

Восемь

* * *

Когда надо пожарить оладьи, мой мозг отключается. Хоть убейте, не помню, как это делается. А ведь когда-то я жарила их чуть ли не каждый день. Неужели я так далека от себя самой? Мальчики ели оладьи с лимонным сиропом, Стив любил заедать ими цыпленка карри и дхал. Но в последний раз это было шесть лет назад. Я мысленно произношу слова в последний раз и шесть лет — и поражаюсь, словно узнала новость. Мне хочется пробить время кулаком, как будто оно стекло, и ухватить нашу прежнюю жизнь, притащить ее сюда. Вернуть себе.

Хочу, чтобы сейчас было воскресенье, а я крутилась бы у нас на кухне. Хочу, чтобы пришел Стив с полным пакетом свежих булок. Я наделала бы горячих бутербродов с моцареллой, помидорами, базиликом и мелко порезанным зеленым чили. Мы со Стивом выпили бы по бокалу белого вина. Булки в нашей местной пекарне не так хороши, как те, что мы покупали на Брик-Лейн, когда жили в Восточном Лондоне — давным-давно, еще до рождения мальчиков. По выходным мы тогда ходили в кино на поздние сеансы, а по дороге домой покупали свежайшие, горячие булки — только что из печи. В три часа ночи в пекарне не было никого, кроме нас и таксистов, которые подъезжали к ярко освещенному магазинчику, где за фунт можно было взять целую дюжину булок. Мы часто рассказывали сыновьям про те беззаботные времена: «Вот было хорошо! Мы гуляли целую ночь, а вас еще не было, и по воскресеньям никто не будил нас ни свет ни заря!» Дети делали вид, что им стыдно.

Летом на выходных Стив обычно разжигал печь для барбекю и жарил кальмаров, замаринованных в розмарине с соком лайма и красным стручковым перцем. Ломтики соленого сыра халумиса, каре ягненка, колбаски от нашего местного мясника, грека-киприота Никоса. Никос нипочем не желал верить, что Стив — англичанин. «Англичане ничего не понимают в еде, какой же он англичанин?» — удивлялся мясник. Я говорила, что правильно воспитываю мужа. Никос уважительно кивал.

По выходным Стив часто готовил горы еды, и мы приглашали друзей. Или приезжала его родня, и тогда на нашей лужайке собиралось человек двадцать. Он делал свою версию раана — барашка на вертеле по-индийски. Баранья нога выдерживалась два дня в маринаде из йогурта, миндаля, фисташек, всевозможных специй, мяты и зеленых перчиков чили. Стив пристально наблюдал за мясом, опасаясь, что оно будет недостаточно нежным, и поливал ногу джином каждый раз, когда поворачивал вертел. «Баранина должна быть такой мягкой, чтобы ее можно было есть ложкой», — обычно говорил он.

В дни тихих семейных обедов мы готовили утиные яйца и ели их с крампетами. Мальчикам яйца очень нравились. Они уважительно взвешивали их на ладошке, стучали по крепкой скорлупе. Вик притворялся, что хочет поиграть яйцом в кегли. Его веселило, как я тревожно мечусь вокруг, когда он пригибается и отводит руку с яйцом назад. В конце концов он клал яйцо на стол и со странным акцентом — как бы ливерпульским — говорил: «Да ладно, будет тебе причитать». Этому он научился у отца.

Обычная, нормальная жизнь. Так мне казалось.

За утиными яйцами мы ходили на фермерский рынок в Палмерс-Грин. Малли там непременно терялся. Обычно мы находили его в куче фиолетово-зеленой брокколи. Первым делом мы замечали его хохолок — словно у только что вылупившегося птенца цапли. В августе мы покупали ренклоды — зеленые сливы. В это время они особенно хороши — уже спелые, но еще не размякли. А весной Стив брал на рынке артишоки и тушил с чесноком и лавровым листом. Мы ели их горячими. Стив научил мальчиков, как надо разделять лепестки и выскребать мякоть нижними зубами. Он часто рассказывал, как впервые попробовал артишоки в десять лет, когда колесил по Франции с отцом-дальнобойщиком.

Европейская еда и выпивка отчасти примиряли моего свекра Питера с вынужденным одиночеством и скукой дальних рейсов. Питер не желал довольствоваться яичницей и жареной картошкой — их подавали в придорожных забегаловках. Вместо этого он каждый вечер гонял грузовик по узким сельским дорогам и заезжал в какую-нибудь французскую или итальянскую деревеньку, где у него непременно имелись приятели со своим семейным ресторанчиком. Обычно они сами там же и столовались, а в меню ресторана была всего пара блюд в день. С тех пор как Стиву исполнилось семь, отец начал брать его с собой в рейсы на время каникул. Именно в этих поездках он впервые попробовал ризотто, рагу из кролика с беконом, буйабес и домашние равиоли, которые полюбил на всю оставшуюся жизнь. Школьные приятели ужасно завидовали его путешествиям, но, когда Стив начинал рассказывать о гастрономическом опыте, они глядели на него непонимающими глазами, спрашивая: «Чё?» — и возобновляли кровопролитные футбольные баталии, нехорошо обзывая Стива за то, что ел иностранную еду. В муниципальных кварталах лондонского Ист-Энда начала семидесятых экзотика не приветствовалась.

Но для семьи Стива экзотическое меню было не в новинку. Его отец родился в Рангуне, бывшей столице Мьянмы, и до десяти лет жил в Западной Индии, пока его родители и трое братьев в 1946 году не перебрались в Англию. По семейной легенде, они были первыми Лиссенбергами, вернувшимися в Европу после того, как некий Вильгельм Лиссенберг в семнадцатом веке покинул родную Голландию и отплыл на купеческом судне к индийским берегам. Когда семья поселилась в Англии, в маленькой приморской деревушке близ Борнмута, бабушке Стива и ее сестрам приходилось ездить за много миль, чтобы купить специй и прочих ингредиентов для балачанга — острого паштета из креветок. Выйдя замуж, моя будущая свекровь Пэм быстро научилась есть пряную пищу и готовить цыпленка карри. Так что Стив вырос на тех блюдах, что она приправляла молотым карри марки Bolst — его присылали прямо из Бангалора, и отец буквально трясся над каждой жестянкой.

Вик и Малли любили истории про то, как дедушка водил грузовик, а папа ездил с ним, когда был маленький. За обедом Стив расписывал, как спал на подвесной койке в кузове грузовика и как делал уроки, проезжая по длинным тоннелям в итальянских Альпах. Вика очень впечатлило, что папа даже помогал дедушке разгружать огромные контейнеры. Малли не мог поверить, что иногда там были только помидоры — штабеля ящиков с помидорами. Он считал, что столько помидоров не бывает. «Все вы врете», — упрекал Малли.

Эти разговоры неизменно заканчивались нытьем Вика: ему страшно не нравилась профессия отца. С его точки зрения, Стив сделал крайне неудачный выбор. «Ну почему ты не мог стать дальнобойщиком? Что такое “экономист”? Это ску-у-учно! Вон у Чарли папа полицейский. Это даже лучше, чем дальнобойщик, да? Правда?» — Вик переставал ворчать, когда я приносила десерт. Осенью я часто пекла шарлотку с яблоками и черникой. Две яблони в нашем саду плодоносили как сумасшедшие. Чернику мы собирали, гуляя по лесу. Стив учил мальчиков рвать только те гроздья, что висят на самой верхушке куста. «На нижние ветки писают собаки», — объяснял он, чем вызывал у сыновей бурный приступ веселья. Потом, в духовке, эти правильно собранные ягоды лопались и оставляли на бисквите ярко-фиолетовые подтеки.

Лучше всех в нашем доме готовила няня Мейли. Впрочем, она была не просто няней, а верным другом семьи. И вечно баловала нас кулинарными шедеврами. Няня пекла черничные маффины на топленом масле и сдобные булочки с кокосовой стружкой и пальмовым сиропом. По вечерам, приходя с работы, мы со Стивом жадно вдыхали аромат карри с тунцом, щедро приправленного специями и сушеными плодами кисло-сладкой гарцинии, или гораки, как ее называют на Шри-Ланке. Карри булькало на огне в глиняном горшочке, а на соседней конфорке варилась домашняя рисовая лапша.

Стив любил готовить блюда из морепродуктов. В Лондоне мы покупали свежих лобстеров в супермаркете Wing Yip на Северной окружной дороге. Я старалась не смотреть, когда продавец вылавливал из аквариума парочку живых лобстеров, убивал их, рубил на куски и надламывал клешни. Вечером на кухне эти куски лобстера тушились с черной фасолью, имбирем, луком-шалотом и молотым красным перцем. Если клешни были как следует разломаны, соус просачивался внутрь и пропитывал нежнейшее мясо. Стив помогал сыновьям разделать лобстера палочками. Я рассказывала, что, когда была в их возрасте, мои родители часто покупали на рынке в Коломбо целый мешок живых крабов и на обед у нас подавалось крабовое карри — очень, очень острое. А перед обедом взрослые всегда пили кокосовый пунш. У него был мерзкий, какой-то рвотный запах, и мы с кузиной Наташей убегали на террасу и ревели там, потому что нас тошнило. Наши мучения вызывали у мальчиков злорадные ухмылки.

В поисках свежей рыбы мы со Стивом иногда вставали до рассвета и направлялись на рынок в Биллингсгейт. Друзья считали нас ненормальными — надо же, вскакивать в четыре часа утра. Да еще заставлять няню ночевать у нас дома, чтобы можно было спозаранок оставить на нее детей. «А что, нельзя просто сходить в магазин?» — удивлялись они. Им была неведома магия больших рыбных рынков.

Мы со Стивом упивались этими походами. Свежим, бодрящим утром так хорошо бродить по торговым рядам, прихлебывая из пластмассового стаканчика кофе, по вкусу похожий на слабенький чай. Мы подолгу любовались девонширскими крабами в блестящих лиловых панцирях и золотистыми солнечниками с серьезными, недовольными мордами и длинными острыми шипами на спинных плавниках. Выискивали лещей с самыми прозрачными глазами и упругими тушками и самые толстые хвосты удильщиков. Ящиками скупали кальмаров, брали целых каракатиц в сверкающей розоватой мантии, а еще тунца и даже рыбу-меч. Когда мы приходили домой, Стив начинал подлизываться к Мейли в надежде, что она почистит кальмаров. Няня возмущенно фыркала. Если ему достало ума в несусветную рань притащить кучу рыбы, чтобы провонял весь дом, пусть сам ее и чистит. Так что Стив, по локоть в слизи головоногих моллюсков, в очередной раз отложив отчет для Министерства труда и пенсий, заступал на рабочее место у кухонной мойки.

Мальчиков очень интересовали подробности наших утренних вылазок: «А правда, вы видели целую рыбу-меч? Прямо вместе с мечом?» Как-то я рассказала им, что в детстве, на Шри-Ланке, у меня был рыбий меч — настоящий, с шипами на конце. Я держала его у себя в комнате, на книжной полке.

Этот меч появился, когда мне было лет двенадцать или тринадцать. Мы ездили на каникулы в «Вилпатту» — национальный парк на северо-западе Шри-Ланки. После долгой ухабистой дороги мы остановились в рыбацкой хижине где-то в джунглях. Мои родители и дяди с тетями, как всегда, отправились на поиски крабов и лобстеров. На берегу лежал разбитый катамаран, а сверху на нем — тот самый меч. Я с интересом его разглядывала, когда подошел очень симпатичный молодой рыбак и предложил забрать меч себе, раз он мне так понравился. Но едва я начала получать удовольствие от очередного, как мне казалось, ненужного похода за крабами, как появился мой дядя Бала и спросил у юноши, не хочет ли он на мне жениться. Дядя весьма цветисто расхвалил меня, не забыв упомянуть, что я учусь лучше всех в классе. Бедный мальчик засмущался и сбежал, но кто-то из моей родни все же успел его сфотографировать — голого по пояс, в желто-голубом саронге; на шее — акулий зуб на черной веревочке. Много лет спустя я нашла этот снимок в одной из книг, которые взяла с собой, отправляясь в Кембридж (девочки-невесты из меня так и не вышло). Фотография до сих пор лежит где-то в нашем лондонском доме. Однажды я показала ее мальчикам.

— Красивей, чем папа, да? — спросила я.

— Еще чего! — возмутился Вик.

Не хочу вспоминать все это в одиночестве. Хочу делиться воспоминаниями со Стивом. Пусть бы сейчас был один из тех дней, когда нам удавалось улизнуть из дома и пообедать в городе. Мы сидели бы в ресторанчике La Bota, где так хорошо готовят осьминогов на углях.

Дома у нас никогда не получалось поработать как следует. В какой бы комнате я ни расположилась, Стив вскоре просовывал голову в дверь и спрашивал: «Может, перекусим?» — и мы шли в сад, пить чай на свежем воздухе.

Потом он звал меня к себе в кабинет: «А помнишь вот это?» — и включал что-нибудь, например, из Элвиса Костелло[26], которого слушал в студенческие годы. Надо сказать, Стив тогда неплохо изображал своего любимого певца. У Костелло была песня под названием Alison, а имя Алисон — анаграмма имени Сонали, как Стив с гордостью сообщил мне однажды в университетском коридоре, в те дни, когда я не обращала на него особого внимания. «Ну-ну», — подумала я, вслушавшись в текст песни: «Говорят, ты позволила кое-кому снять с тебя платье на вечеринке».

Благополучно потеряв очередной день, Стив потом работал допоздна и ложился спать в два, а то и в три часа ночи. Но нам всегда удавалось устроить себе неспешный ужин после того, как мальчики укладывались в кровать. Ясно вижу, как Стив готовит дхал с бутылкой бельгийского пива в руке и слушает Колтрейна, приглядывая за кипящим маслом и выжидая, пока лопнут семена горчицы. «Странная вещь, но потрясающе сделанная», — говорил он про песню Blue Train («Синий поезд»). Готовя, он часто подпрыгивал и зашвыривал воображаемый баскетбольный мяч в такое же воображаемое кольцо. «Ну что сидишь? Поиграй со мной!» — звал он, а я выгибала бровь и демонстративно закидывала ноги на соседний стол. Примерно так же меня утомляли его ностальгические стенания по порошковым десертам со вкусом клубники.

Помню головокружительную свободу пятничных вечеров, когда мы оставляли детей на попечение няни и уходили гулять. На этот случай у нас было два любимых ресторана: Odette’s в Примроуз-Хилл и Blue Diamond в Чайна-тауне. Еще мы заскакивали в итальянский бар на Фрит-стрит, брали двойной эспрессо и неторопливо потягивали его на открытой веранде даже в самые холодные вечера. А иногда мы доезжали до Восточного Лондона и шли в пенджабское кафе на Грин-стрит, где пекли чудесные тандырные лепешки. Я любила кататься по вечернему Лондону. Весь город был нашим. Стив как истинный лондонец хорошо чувствовал и понимал душу родного города и открывал ее мне. Теперь, возвращаясь в наши места, я чувствую в груди приятное тепло от этих воспоминаний. И все-таки это нельзя понять и принять до конца. Как может быть на свете Лондон без Стива?

Помню, как мы вчетвером ехали домой, в Северный Лондон, в наше последнее воскресенье в Англии. Перед этим мы заходили в универмаг Fortnum & Mason за рождественским подарком для моей матери. Стив хотел показать мальчикам новый корпус, в который должен был переехать их исследовательский центр, — возле вышки British Telecom. Шел дождь, и мне не терпелось попасть домой. «Посмотрим, когда вернемся со Шри-Ланки», — сказала я им тогда.

Мы пообедали в ресторанном дворике универмага, и Вик очень радовался, что его наконец кормят английской едой. Малли считал себя ланкийцем, а вот Вик настаивал, что он англичанин, как папа. В тот же день Стив закупил большой запас своего любимого конфитюра из лайма — чтобы было чем полакомиться, когда вернемся.

Потом, в январе, моя подруга Анита начисто прибрала нашу кухню и выбросила все продукты — в том числе и баночки с вареньем. Впервые вернувшись в наш дом, я долго в оцепенении глядела на пустые полки шкафов. Теперь, приезжая в Лондон, я понемногу восстанавливаю наши запасы. Белые керамические баночки для специй снова полны куркумы, гвоздики, корицы, пажитника, кокосовой стружки. Но есть предметы, на которые я до сих пор не могу взглянуть. Не могу прикоснуться к устричному ножу Стива. Не могу открыть его кулинарные книги. Я знаю, что не вынесу вида масляного пятна на странице с рецептом запеченных кальмаров или прилипшего горчичного семечка на рецепте карри с баклажанами в «Лучших блюдах от Ceylon Daily News».

В свой самый первый вечер на Шри-Ланке полуодетый Стив прыгнул в океан с центральной набережной Коломбо, и я сказала, что он ненормальный. Был 1984 год. Стиву исполнилось девятнадцать; он учился в Кембридже на втором курсе, а я — на третьем. В то лето я привезла с собой на каникулы Стива и еще двоих наших друзей, Кевина и Джонатана. Тогда, вечером, мальчики дружно скинули рубашки и принялись нырять в высокий августовский прибой прямо с променада. Я не успела предупредить их, что вода в этой части города грязная, а течение коварное и сильное. Мы пришли на набережную гулять, а не плавать. Мне пришлось сажать их в машину в мокрых шортах и с грязными ногами. «Безмозглые мальчишки, дураки!» — ругалась я всю дорогу. Стив, как всегда, ужасно обиделся, что его назвали мальчишкой, и заявил, что он мужчина. Я, как всегда, громко фыркнула.

В то первое лето босоногий и голый по пояс Стив часто играл на нашей улице в крикет с соседскими детьми. Они с Кевином и Джонатаном часами сидели на высокой стене, окружающей наш сад, и потягивали из бутылок светлое пиво. Собравшись в кабинете отца, они с интересом изучали его коллекцию старинных карт. За ужином они объедались креветками и рисовой лапшой. Именно тогда у Стива зародилась неугасимая любовь к стряпне моей матери. Вечерами я оставляла приоткрытой дверь, что вела с террасы ко мне в спальню, и Стив лежал в широкой кровати, которую делил с Кевином, нетерпеливо дожидаясь, когда же родители наконец уйдут к себе.

У каждого из них — Стива, Кева и Джонатана — было отложено по пятьдесят фунтов на три летних месяца со всеми разъездами. В автобусе Стив садился рядом со мной и выставлял из окна локоть, который сразу же обгорал на солнце. Его восхищала новизна непривычного южного пейзажа. В салоне вечно рвало какого-нибудь ребенка; я зажимала нос. На пляже в Унаватуне Джонатан надевал смешную шляпу с мягкими полями и усаживался под дерево — читать биографию Ленина. Кевин и Стив швыряли друг друга через бедро в шуточных потасовках, скандируя речевку футбольных фанатов: «Попробуй нас на прочность, если не слабо». Мальчишки. Чтобы продемонстрировать глубину и сложность внутреннего мира, они дуэтом распевали Song to the Siren («Песня к Сирене») Тима Бакли и Ларри Бекетта. Якобы у них земля ушла из-под ног, когда они впервые услышали ее по радио.

Мы поехали поездом на курорт Нувара-Элия, чтобы провести несколько дней с моими родителями в «Гранд-отеле», и Стив забыл взять с собой одежду. «Как ты умудрился? Ты что, не почувствовал, что сумка слишком легкая?» — приставала я к нему. Когда у Кева и Джонатана кончились все вещи, какие они могли ему одолжить, он преспокойно стал носить мои. Кев заснял его на вершине горы Пидуруталагала, совершенно нелепого в моей изумрудно-зеленой майке.

Через четыре лета после первого знакомства со Шри-Ланкой Стив прибыл с новым костюмом, всеми альбомами Smiths и большим блоком беспошлинных сигарет для моей бабушки — и мы поженились. Следующие два года мы прожили на Шри-Ланке в съемных апартаментах со старой каменной ванной и скользкими бетонными полами. В кухне за мойкой обитал громадный паук, которого мы назвали Инси.

Каждый вечер мы повторяли статистику. Стив выдавал мне «Крикетный альманах Виздена» и просил погонять его по цифрам. Я задавала вопросы:

— Грэм Хик, восемьдесят седьмой?

— Шестьдесят три целых и шестьдесят одна сотая.

— Висванат, семьдесят пятый?

— Восемьдесят пять.

— Майкл Голдинг?

— Двадцать три целых и шестьдесят восемь сотых.

— Каудри, шестьдесят пятый?

— Семьдесят две целых и сорок четыре сотых. Нет, подожди. Сорок одна сотая.

И так до бесконечности. Это была статистика поданных и принятых мячей. Стив должен был выучить (и выучил) все показатели до второй цифры после запятой. В общем, семейная идиллия.

Стив легко влился в жизнь моей семьи. После обеда он болтал с моими матерью и тетями, расспрашивая их про сари и светских модниц. Он умилял мать, восхищаясь рубинами в ее новых сережках, и бесил, когда заявлял, что ее любимое сервировочное блюдо с крышкой очень похоже на футбольный кубок Англии. Но мать все равно каждый день посылала ему роскошный обед в колледж, где он преподавал экономику и постоянно играл в баскетбол. Если обед запаздывал, он звонил родителям домой. Саройя, наша кухарка, которая упорно называла его sudu mahattaya (белый господин), хоть он и умолял ее перестать, не понимала, кто звонит, пока он не объявлял во весь голос: «Говорит белый господин!» Остальные преподаватели кафедры таращились на него в немом изумлении.

Моих младших кузенов приводили в восторг рассказы Стива о лондонской жизни. Правда, в его трактовке история о том, как они с другом Дэйвом вразумляли скинхедов, решивших продавать свою газетенку на Брик-Лейн, выглядела несколько более героической, чем в реальности. Момент, когда два пламенных борца с расизмом получили по шее и ретировались в ближайший паб, был стыдливо опущен. Стив очень старался не отставать от моих отца с дядей по части употребления пива и виски, но все-таки не мог за ними угнаться. Папа научил его правильно завязывать саронг.

В полнолуние Стив ходил с нами в храм и терпеливо держал бабушку под руку, пока она раздавала монетки многочисленным нищим, которые желали ей процветания в следующей жизни. Еще терпеливее он улыбался, когда она говорила: «Стив, ты мне очень нравишься, и все равно жаль, что Сонали не вышла за какого-нибудь хорошего сингальского доктора. Но теперь что ж поделаешь?»

В первые годы брака мы со Стивом колесили по Шри-Ланке в потрепанном красном фургоне, который ему предоставил колледж. Однажды этот фургон со скрежетом одолел крутой подъем на плато Хортон. Над альпийскими лугами стелился густой вечерний туман, и в нем сверкали глаза сотен невидимых оленей-замбаров. Лишь потом, когда опасный серпантин был позади и мы вернулись на равнину, Стив хладнокровно сообщил: «Кажется, тормозам крышка».

Однако первым сломался вовсе не тормоз — сломалась я, когда машина забуксовала в жидкой грязи на берегу озера Миннерия. Я во все горло орала на Стива за то, что не заметил, какие лысые у нас покрышки, а рядом краснокнижный хохлатый змееяд потрошил свежепойманную рыбу.

Чаще всего мы мотались на этом красном фургоне в «Ялу». В детстве мы с семьей постоянно ездили туда на неделю-другую и снимали бунгало прямо в лесу. Мои родители и тети с дядями вечно брали с собой слишком мало воды и безалкогольного питья для детей, но почему-то никогда не ошибались с количеством пива. Мы все спали на открытой веранде — восемь коек в ряд, — и лишь стена высотой в три фута отделяла нас от слонов, которые выходили на поляну в лунном свете. Я любила разъезжать по национальному парку на джипе в сухой сезон, когда джунгли стоят сплошной серой стеной и лишь кое-где зеленеет слоновое яблоко или краснеет пятно содранной коры. Я любила и сезон дождей, когда дороги раскисают, а деревья немедленно одеваются свежей зеленью цвета лайма и трава в вечерних сумерках напоминает густой мох. Пока двоюродные братья и сестры дрались за последнюю бутылку фанты, я сидела рядом с отцом и слушала его лекции о птицах.

Позже, в конце восьмидесятых, на юге Шри-Ланки в очередной раз вспыхнула война с тамилами. Из-за этого в «Ялу» почти никто не ездил, и мы со Стивом наслаждались полным уединением. Мы неделями напролет жили в пустой гостинице на берегу, где официанты разрешали нам самостоятельно брать напитки из бара, так как сами они были заняты игрой в карум[27]. По ночам вокруг гостиницы бродил одинокий слон — самец с огромными бивнями и сломанным хвостом. С годами жизнь здесь наладилась. В этой самой гостинице мы и жили, когда пришла волна.

Стив ужасно гордился тем, что проезжает на красном фургоне в таких местах, куда не каждый рискнет сунуться даже на внедорожнике. Мы скользили по мокрым камням, вязли в песке и несколько раз едва не перевернулись на размытой тропе. Не единожды доводилось встречаться на узкой дорожке со стадом слонов. Обычно мы съезжали на обочину и останавливались, давая им пройти, но иногда слоны нервничали и выстраивались прямо перед нашим хлипким красным фургоном, выгибая хоботы, грозно трубя и взрывая ногами сухую пыль. Стив тянулся за ключами, чтобы запустить двигатель, но ключи вечно падали, и, чтобы сбежать, приходилось сначала хорошенько порыться под сиденьями. Позже Стив, смеясь, говорил: «Ali madiwata harak», и я долго подшучивала над ним за то, что умничает. Моя мать бесконечно сыпала сингальскими пословицами, вот он и понахватался. «Мало того что слоны пришли топтать поля, так теперь и коровы туда же» — означал этот перл народной мудрости.

Каждый вечер мы потягивали пиво на большом валуне у лагуны, рядом с гостиницей, вспоминали сегодняшние приключения и гадали о будущем. Девочкой я всегда мечтала работать смотрительницей в национальном парке и вот теперь встретила родственную душу. Зачем нам возвращаться в Англию и писать диссертации по экономике? Мы станем защитниками окружающей среды и будем жить в палатке прямо в джунглях. Конечно, в итоге мы вернулись в Лондон и защитили диссертации. Но в те вечера, когда солнце висело прямо над горизонтом и вода в лагуне горела червонным золотом, наши мечты казались такими доступными.

Близ побережья Мириссы, 2011 год

Прямо под нашим катером скользят два синих кита. Я перевешиваюсь через поручни и смотрю. В толще пронизанной солнцем воды эти киты и впрямь синие: их бока отливают невероятной, искристой бирюзой. Через мгновение они с оглушительным плеском вырываются на поверхность совсем рядом с нами. Теперь они кажутся серыми. Вдалеке виднеются их сородичи — над водой взлетают и сразу же опадают гигантские фонтаны брызг. Пока мне удалось насчитать одиннадцать китов. Эта парочка, рядом с нами, и не думает уплывать. Они носятся вокруг катера, снова и снова подныривают под него — не то играют, не то грозятся. Еще утром, в порту, я сказала Малати, что наш катерок выглядит очень хлипким. Теперь он и вовсе кажется скорлупкой на волнах.

Но я слишком заворожена, чтобы всерьез испугаться. Никогда раньше я не видела синих китов. Я балансирую на шаткой палубе, подлаживаясь под ритм океана.

Наш одинокий катер качается на темно-синих волнах в двадцати милях от южного берега Шри-Ланки. Вокруг нас нет других судов; земля скрылась из виду несколько часов назад; небо над нами пусто — ни единой птицы. Я думаю о том, что к югу до самой Антарктики тянется бескрайний океан. До дна тоже далеко — две тысячи метров. На такой глубине царит непроглядная тьма; у многих рыб совсем нет глаз. Батиальная, или полуночная, зона. Вик все про нее знал.

Синими китами он просто бредил. Еще бы — тело длиной в три автобуса, один только язык весит как вся слоновья туша, сердце размером с машину! А их родословная? Ведь киты водились на земле шестьдесят миллионов лет назад — но тогда они были похожи на собак. Неужели правда? Пока наш катер, пыхтя, выбирался из небольшой бухты, я вспоминала восторженное изумление сына. «Не надо было лезть на эту посудину», — думала я, грызя имбирное печенье, чтобы справиться с тошнотой. Викрам так ни разу в жизни и не увидел живого синего кита. Не надо мне на них смотреть, если сын не может. Без него это будет невыносимо. Я дорого заплачу за эту экскурсию.

Тоска накатила на меня еще раньше, когда утреннее солнце только начинало пригревать деревянные доски палубы. Стив с Виком непременно расположились бы здесь, на носу. Малли прислонился бы головой к этому поручню. Солнце высветило бы рыжину, глубоко запрятанную в его темных волосах. В этом уголке, куда я зашвырнула свои шлепанцы, должны бы лежать еще три пары. Мы всегда любили утренний океан, тихий и бархатистый. Сейчас я увижу великое чудо, синих китов, а меня придавило горе. Иногда мне удается немного его отодвинуть, загнать подальше. Но не сегодня.

Катер вышел в открытое море. Позади изгибался берег: южный берег, который мы так хорошо знали. Я принялась его разглядывать. На дальнем краю пляжа Мириссы волны с шумом и пеной бились о каменистый утес Гиригала, его еще называли «Скала-попугай». Слева остался залив Велигама — тихий, мелкий, пестрящий рыбачьими лодками и окаймленный желтым песком. Дальше — мыс Дондра с восьмиугольной башней маяка, построенного англичанами в конце девятнадцатого века. Я, наверное, сотни раз говорила мальчикам, что это самая южная точка Шри-Ланки. Впрочем, Малли было наплевать на такие подробности, особенно когда он закатывал истерику, потому что проголодался и хотел исключительно красных бананов. Мы со Стивом планировали в недалеком будущем прикупить домик здесь, на берегу.

После их смерти эти места долго вызывали у меня отвращение. Уж слишком тут нарядные, праздничные бухты и пляжи. Разве эта дешевая, открыточная красота соизмерима с моей болью? Разве может хоть на секунду отвлечь?

Из воды выпрыгнули две серебристые летучие рыбки, качнули хвостами и на миг зависли в воздухе, а затем заскользили над изумрудно-зеленой гладью, раскрыв плавники, словно прозрачные крылышки. Катер накренился, закачался. Мы просидели здесь уже часа два, а киты еще не появлялись. Солнце стояло в зените, превращая воду в жидкое золото.

Мы с моей подругой Малати немного поболтали с Раджешем — капитаном и рулевым нашего суденышка. До недавнего времени Раджеш был обыкновенным рыбаком, как его отец, дед и прадед. Но несколько лет назад кто-то обнаружил, что в этих водах пролегает миграционный путь синих и спермацетовых китов. Теперь в начале года, когда еще не дуют муссоны, Раджеш возит туристов полюбоваться китами. Он рассказал нам, как однажды нырял среди китов. Затем неподалеку от нас прошло грузовое судно, направляясь на юг. Раджеш велел покрепче держаться за поручни, потому что за кораблем будет большая волна, и оказался совершенно прав. Он лихо переложил штурвал и удержал катер на месте — сильный, ловкий, умелый моряк с интригующим шрамом на щеке. Видел бы Стив, какое впечатление он на меня произвел.

Когда вдали над водной гладью взлетел первый китовый фонтан, катер прибавил ходу, а я мысленно перенеслась в нашу лондонскую гостиную. Вот мы с Виком сидим на красном диване и смотрим «Голубую планету». Я слышу, как сын восхищенно ахает, когда на экране появляются два синих кита, невероятно огромных даже при съемке с высоты птичьего полета. Вот он все яростнее теребит волосы, глядя, как они рассекают толщу воды и уходят на глубину. И чем ближе наша посудина подходила к китам, тем сильнее хотелось, чтобы они исчезли: «Нет-нет, я не смогу смотреть на китов без Вика. Я этого не вынесу».

Но впереди, в нескольких милях от нас, показался еще один фонтан, и меня охватила жажда нового и чудесного. Синие киты! Затем у меня в голове заиграла музыка из «Голубой планеты» — почти симфоническая тема китов в исполнении оркестра Би-би-си. Я поежилась и принялась выяснять отношения со своей памятью: «Оставь меня в покое, дай хоть немного отдохнуть».

Теперь мы с Малати вцепились в перила и зачарованно уставились на двух гигантов, скользящих рядом с катером. Мы забыли обо всем на свете. Вот они, прямо перед нами, — самые большие существа, когда-либо обитавшие на Земле, и, пожалуй, самые загадочные. Раджеш заглушил двигатель. Волны тихонько заплескали о борт катера.

Когда видишь такую махину, трудно даже осознать и осмыслить ее величину. Двое китов с легкостью носятся вокруг нашего суденышка; каждое их движение исполнено грации и подчинено загадочной, непостижимой цели. Какое величие, какая сила, какое откровение! Меня охватывает радость, даже благодарность за то, что я здесь.

Теперь я жадно вбираю каждую деталь. Я упиваюсь этим волшебством, хочу насладиться им сполна — быть может, вдвойне остро оттого, что Вика нет рядом. Я вглядываюсь в океан, как смотрел бы мой сын. Вон там вода бурлит и как будто вскипает — в пенной массе проглядывает голова, похожая на купол древнего храма. Кит дышит, со свистом выкидывая над собой фонтан брызг. Теперь я хочу увидеть побольше, хочу, чтобы голова поднялась повыше и можно было рассмотреть гигантскую складку рта. А еще лучше, если бы кит всплыл целиком! Но мои надежды не сбываются: вскоре голова погружается снова.

Эти киты тщательно оберегают свою истинную мощь от любопытных глаз и не спешат предстать перед нами во всей красе. Вот один из них проносится под водой, и я вижу яркие голубые вспышки там, где солнечные лучи касаются исполинского тела. Вот еще один вырывается на поверхность, но не весь: голова тут же погружается снова, уступая место выгнутой дуге спины. По скользящему, плавному движению невозможно догадаться, как огромна и тяжела его туша. Исполины морей хранят свои тайны. Мне остается лишь домысливать их очертания.

Раджеш с командой говорят, что в этих водах китов не видели уже несколько дней — с тех пор, как на Фукусиму обрушилось цунами. Наверное, на них как-то подействовало землетрясение. Японское цунами было пять дней назад, и я не могла оторваться от новостей. Они приводили меня в ужас, и все-таки мне хотелось посмотреть на неумолимую черную воду, которая сметала на своем пути целые города. «Так вот, значит, что это было», — думала я, глядя, как волны хоронят под собой японские дамбы. Вот что пришло за нами. Вот что мотало меня как щепку. Тогда у меня не было возможности оценить масштаб. Сейчас тот же самый океан смотрит на меня невинным, лазурным взглядом. Какая метаморфоза.

Интересно, где были эти киты, когда волна пришла за нами? Здесь, в этих водах? Почуяли ли они что-то странное? К нам подплывает еще один великан, прежде державшийся на расстоянии. Я слышу громкое низкое мычание: выдох. Теперь кит втягивает воздух в себя. Над водой разносится печальный, протяжный всхлип.

Я молчу. Теперь я сижу на сырой подушке прямо на палубе катера, уже не испытывая потребности разглядеть каждое движение китов. Смятение улеглось. Я больше не боюсь смотреть на китов без Вика. Мне больше не нужно шарахаться и закрываться от воспоминаний. Красота и чистота этих великолепных существ лечит мне душу, и я радуюсь покою. Затем снова бросаю взгляд за борт. Поразительное зрелище: кит испражняется. Мощная красная струя понемногу сливается с голубой водой. Ах, Вик, тебя бы сюда. Погляди, сколько криля.

Я хочу навсегда остаться на этом катере. Меня убаюкивает морской ветерок и легкая качка. В бескрайнем просторе мне тепло и уютно. Синие киты кажутся ненастоящими, невозможными, непостижимыми, но среди них боль ненадолго меня отпускает. Почему-то на этом суденышке я могу принять и собственное неверие в то, что случилось, и немыслимую правду моей утраты, которую часто приходится искажать и затушевывать, чтобы вынести — чтобы можно было готовить еду, читать лекции, чистить зубы. Быть может, увиденное чудо природы отомкнуло мне сердце. Или эти невероятные синие киты и впрямь меня околдовали?

Кажется, я сплю: небо и море сливаются в дремотной голубой дымке. Рядом с нами ныряет кит, и я впервые вижу, как над водой вздымается огромный хвостовой плавник. Погружение занимает считаные секунды, но для меня время течет как в замедленной съемке. Вода, падающая с хвоста, словно бы застывает сталактитами.

И я вспоминаю другой, не мой сон. Через несколько месяцев после волны Анита рассказала мне про сон, который приснился Кристиане. Тогда ей было восемь лет, и она никак не могла понять, что случилось с ее друзьями. Однажды утром за завтраком девочка заявила, что Вик и Малли вернулись домой. Оказалось, что она говорит про сон, который приснился ей накануне. Кристиана видела Вика и Мала: держась за руки, они выходили из моря.

Китовый хвост бьет по воде и скрывается в ее голубой толще. Вот и все, он ушел на глубину, уплыл от нас. Еще какое-то время я вижу пенный след от его хвоста, но вскоре и он исчезает. Благостный утренний штиль кончился. Уже полдень, волны становятся все выше, катер кидает из стороны в сторону.

Мы разворачиваемся к берегу, и я признаюсь Малати, что для меня синие киты уже давно связаны со Стивом. Это был один из первых разговоров, после которых я стала воспринимать его уже не только как вечно поддатого юнца с рабочих окраин Лондона, умудрившегося поступить в Кембридж. Стив рассказал мне, как шестилетним мальчиком впервые попал в Музей естественной истории. Это была школьная экскурсия. Он вошел в зал морских млекопитающих, понятия не имея, что его там ждет, и увидел модель синего кита в натуральную величину. Это зрелище так его потрясло, что из глаз хлынули слезы. Никогда прежде он не испытывал такого восторга, да и вообще не подозревал, что в мире бывают подобные чудеса. Он мало что видел за пределами своего района — и вдруг такое откровение! Но ему сразу стало страшно: он знал, что одноклассники, если заметят хоть одну слезинку, долго будут над ним издеваться. По понятиям их школы мальчикам не полагалось плакать из-за китов. Даже в шесть лет.

Когда мне было восемнадцать и я собиралась в Кембридж, мама очень переживала, что мне придется есть безвкусную английскую пищу, и старалась научить меня готовить дхал. Но я терпеть не могла лук — с того самого дня, как тетушки заперли трехлетнюю меня в бабушкиной кладовой (кажется, за то, что не давала им отдохнуть после обеда). Полутемная комната была вся заставлена корзинами с мелким красным луком. После этого я не могла есть лук сырым и даже прикасаться к нему. Если где-то в доме на полу валялась луковая шелуха, я звала кого-нибудь, чтобы ее убрали. Других страхов у меня не было. Я впервые в жизни уезжала со Шри-Ланки. До этого я никогда не жила отдельно от родителей. Я расставалась со школьными подругами, которых знала с тех пор, как нам исполнилось по четыре года. Но почему-то я совсем не беспокоилась. Мне легко давалось все, что было важно в том возрасте, — учеба, дружба, флирт, — и я точно знала, что не пропаду. Вместо меня волновалась бабушка. Каждое утро, хорошенько отругав слуг за то, что помяли жасмин, который она велела нарвать, бабушка зажигала масляный светильник, подносила мятые цветы каменному Будде и молилась, чтобы я не вышла замуж за ali wandura — обезьяну-альбиноса, то есть белого мужчину.

Моя первая зима в Кембридже — зима 1981 года — выдалась такой снежной, что моя уверенность в себе несколько пошатнулась. Я в ужасе разглядывала заметенную Хантингтон-роуд. Чтобы попасть на занятия, мне надо было проехать две мили на велосипеде по этой снежно-ледяной каше. Мои новые друзья были очень терпеливы. Они ехали по обе стороны от меня и страховали, когда мой велосипед начинал вилять. Мы — юные экономисты из Гёртон-колледжа — быстро стали неразлучны и передвигались исключительно стайкой. Когда я только познакомилась с Дэвидом и Аланом, они заявили, что приехали в Кембридж «покорять высоты науки», но несколько месяцев спустя мы с Дэвидом на пару убегали с лекций, чтобы послушать «Нашу мелодию» на «Радио-1». Лестер, который был на курс старше нас, иногда пытался скрыть восточнолондонские корни, неубедительно притворяясь нигерийским принцем. Клайва мы все очень уважали за то, что не пошел в университет сразу после школы, а отправился в Мексику и целый год зарабатывал там игрой на флейте. Сеок приехала из Сингапура; мы с ней были единственными иностранками в нашей группе. Она не только ездила на велосипеде лучше, чем я, но и ходила в черной одежде и полной боевой раскраске готов. Я носила ярко-синий пуховик, подаренный одной из тетушек, и напоминала человечка с рекламы шин Michelin.

В тот первый год мне многое пришлось освоить. Кейнсианская критика монетаризма — это ерунда по сравнению с «Жизнью Брайана», первым эпизодом из «Монти Пайтона», который мне довелось посмотреть. Я не понимала половину шуток. Я заставила себя увлечься группой The Clash, потому что ее слушал Дэвид, и даже купила их альбом Combat Rock. Вскоре мы с друзьями заболели политикой — левого толка — и принялись ночи напролет обсуждать грядущий кризис капитализма. Во время протестов против урезания социальных программ при повальной безработице я швыряла яйца в сэра Джеффри Хау. Помню, что на юноше, который сражался бок о бок со мной, были брюки в яркий горошек.

Когда я перешла на второй курс, в Кембридже появился Стивен. Он тоже поступил на экономический факультет Гёртон-колледжа. «А здесь часто идет дождь?» — это были первые слова, которые я от него услышала. Только он сказал не дождь, а дощщь, даже почти дочь, и я уставилась на него, вытаращив глаза. Он стоял прямо за мной в столовской очереди — высокий тощий восемнадцатилетний парень с деревянным подносом в руках. Увидев мой недоуменный взгляд, он повторил вопрос, на сей раз покраснев от смущения. Наконец я поняла, подивилась неоригинальности вопроса и буркнула что-то неразборчивое, а затем повернулась к парню, который стоял рядом, — он назвался Кевином — в надежде на более интеллектуальную беседу. Стив потом признался, что посчитал меня самовлюбленной дурой.

Стив и Кевин крепко держались друг за друга, постигая тонкости жизни в Кембридже. Для них, ребят из рабочих кварталов, здесь все было в новинку. Стив вырос на задворках Восточного Лондона, а Кевин — в городке Бэзилдон графства Эссекс. На посвящении в студенты, представляясь декану колледжа, Стив подтолкнул Кевина локтем и начал:

— Мы тут с корешем…

— Правильно говорить «мы с моим другом», — перебил его декан.

Кевин одергивал Стива: «Не-не, брат, не делай так, не надо», когда тот пытался выловить и пожевать листья зеленого чая, который наливал им преподаватель экономической истории во время посиделок на кафедре. В те дни Стив носил косуху, мартинсы и фанатский шарф в цветах клуба «Вест Хэм Юнайтед». Однако образ крутого парня сразу рассыпался в пух и прах: шарфик был бабушкиного производства и на нем красовалось крупно вывязанное имя Стивен, как у пятилетнего карапуза.

Стив с Кевином быстро стали главными комиками нашей компании. Упиваясь безнаказанностью, они уморительно изображали колоритных персонажей со своих улиц — дома их, конечно, отлупили бы за такие шутки. Поэтому они представляли вора, который украл у соседа телевизор и поставил прямо у себя в гостиной, хотя сосед был его приятелем и частенько заходил поболтать, а может, — как знать — и посмотреть детективы. Или этаких «дерзких ребят», шатавшихся по улицам, цеплявшихся к прохожим, нарываясь на драку: «Чё смотришь? Чё вылупился?» А еще восходящих звезд английского преступного мира — будущих грабителей и громил со своим кодексом чести, состоявшим из одного-единственного правила: никогда и ни за что «не сдавать легавым» ни друзей, ни врагов. Тогда я впервые в жизни услыхала диалект кокни и узнала про рифмованный сленг лондонской бедноты.

Каждый вечер Стив с Кевином напивались; их рвало то с моста Тринити, то просто из окна. Я держалась от них подальше. «Ее высочество. Гляди, она нами брезгует!» — дразнили меня они. «Пустоголовые мальчишки. Мозгов еще не нажили», — думала я.

Так что я совсем не пыталась привлечь внимание Стива, когда каждое утро шлепала по коридору, куда выходили двери всех наших комнат, в полупрозрачной белой курте[28], надетой на голое тело. Я просто шла в ванную. Однако мои дефиле подвигли его заявиться ко мне в комнату с томиком Китса и устроить поэтические чтения. Книга была заляпана какой-то смазкой — он брал ее с собой, разъезжая по Европе в отцовском грузовике. Стив рассказал, как читал «Ламию» Китса, сидя на перевернутом ящике посреди какого-то склада в Милане, и даже грохот погрузки и разгрузки не мог отвлечь его от превращения Ламии-змеи в женщину: «Изогнутое тело запылало окраской огненной, зловеще-алой…» Он несколько раз прочел мне строки: «На ложе, как на троне, в тишине любовники покоились счастливо…»[29] — из той же «Ламии». «Да уж, тонкий намек», — подумала я.

Но у него были блестящие черные волосы, которые вечно падали на лоб, темные глаза необычного разреза и острый подбородок. Славный мальчик. Поэтому я радовалась возможности иногда побыть вдвоем, без Кевина и остальных друзей. Мы подолгу гуляли в полях, где паслись подопытные бычки ветеринарного колледжа — угрюмые, со странными большелобыми головами. В сумерках мы возвращались домой через спортивные площадки колледжа Сент-Джонс. Я никак не могла привыкнуть к тому, как осенними вечерами рано темнеет в Англии. Озябнув, мы бежали в буфет при главной библиотеке, где можно было купить горячих пышек. В том году у нас было много скучных предметов, и я с удовольствием бросала «Теорию стоимости и цены» Пьеро Сраффы, чтобы побродить со Стивом среди стеллажей северного крыла, листая памфлеты о салонных играх в британских колониях или книги о знаменитых преступниках Ист-Энда — например, близнецах Крэй. Стив рассказывал, что недалеко от их дома, в Уайтчепеле, до сих пор сохранился паб «Слепой нищий», где братья Крэй однажды кого-то пристрелили.

У него вообще было множество историй о семье, детстве, о том Лондоне, который он знал. Стив вырос в районе Мэнор-парк на окраине Восточного Лондона. Именно там он допоздна гонял мяч со своим братом Марком и болтался с приятелями у стен местной кондитерской фабрики, представляя, какие сокровища таятся внутри. Они ели помидоры-дички, выросшие на берегу Родинг-ривер — мелкого притока Темзы — у самых канализационных стоков, и лица у них покрывались красными пятнами. Отец грозился переломать Стиву ноги, если увидит, что тот все время болтается на улице. Стив, конечно, знал, что отец его и пальцем не тронет, но был благодарен за угрозу. Она давала предлог остаться дома и сделать уроки, когда друзья в очередной раз звали пойти пошвырять пустые бутылки в стену заброшенного здания за углом. «Не сегодня, парни, а то мне башку оторвут».

Из-за постоянных отлучек мужа-дальнобойщика мать Стива Пэм по большей части воспитывала четверых детей одна. Делала она это громко и жизнерадостно. Когда Стив был маленьким, она во весь голос жаловалась соседкам в прачечной, что у него торчат уши, и Стиву хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Хотя вся жизнь Пэм протекала в Восточном Лондоне, мировая история и политика вызывали у нее живейшее любопытство. Из всех ее детей только Стив обращал внимание на интересы матери. Школьником он часто проводил вечера лежа на диване, головой на маминых коленях, и объяснял ей систему французского парламента и испанский переход от монархии к демократии. Другой страстью Пэм были любовные романы — она проглатывала по книге за вечер, — и Стиву с его сестрой Джейн поручалось дюжинами закупать их по дешевке у букиниста на Грин-стрит.

Они забегали за книгами по дороге в Аптон-парк, куда ходили смотреть субботние матчи «Вест Хэма». С тех пор как Стиву исполнилось семь, Джейн, которая была на пять лет старше, водила его на футбол. После игры дети навещали бабушку — она жила возле стадиона, в захламленной квартире над китайским ресторанчиком. Бабушка всегда говорила Стиву, что он очень способный и пошел в ее сестру, которая была «самой умной женщиной в Рангуне». В Рангуне муж сестры управлял скотобойней, а сама она проводила дни за игрой в теннис и светскими визитами.

Мне очень нравилось, как Стив рассказывает о семье, — столько сюжетов, столько деталей, столько нежности и смеха. По сравнению с этим мои детские истории казались довольно пресными. Я рассказала ему, как меня впервые отвели в кино — в пять лет, на «Мою прекрасную леди». С половины сеанса пришлось тащить меня домой, потому что я громко завыла от ужаса, когда Элизе набрали горячую ванну. На Шри-Ланке мы всегда принимали прохладный душ, и я решила, что ее хотят сварить заживо. Эта ванна напугала меня даже больше, чем клоун на ходулях, который выступал у нас на улице раз в неделю, днем, когда мама ложилась вздремнуть, а я играла во дворе.

Несмотря на первую робкую пробу подката с дождем, Стив быстро проявил здоровую уверенность в себе. Он жил в мире с собой и никогда не нервничал по пустякам. К учебе он подходил вдумчиво, спокойно, без лишней суеты, с легкостью выделяя самое важное из непосильных списков литературы, которыми нас загружали. Конспекты у него всегда были аккуратные, емкие и дельные.

Стив поступил в Кембридж из третьесортной школы с чудовищно низким академическим рейтингом. Лет в шестнадцать многие его одноклассники считали, что Гитлер — это какой-то немецкий музыкант. Каждый день к концу уроков подъезжали полицейские наряды — старшеклассники-прогульщики караулили у выхода тех, кто провел день, громя классы и терроризируя учителей, и устраивали бой «стенка на стенку». Кроме Стива и его друга Лестера, никто из этой школы не пошел в университет, зато многие отправились за решетку. Услышав, что Стив попал в Кембридж, один из самых «тертых» его соучеников решил, что это название тюрьмы, и начал расспрашивать, сколько там человек в камере и прилично ли кормят.

К школьному бедламу Стив относился философски и даже извлекал из него пользу. Ему доставалось все внимание педагогов. Еще бы, единственный ученик, которого действительно можно чему-то научить! Разумеется, он всегда был круглым отличником. Удивительное дело, но школьные хулиганы его не травили: уважали за то, что хорошо играл в баскетбол. Кроме того, его белым ровесникам было приятно, что «один из них» добился такого успеха. Отличниками в их школе обычно становились ребята из индийских и азиатских семей. В конце семидесятых — начале восьмидесятых идеи белого супрематизма были очень популярны у молодежи из неблагополучных районов. Тревогу из-за всеобщей озлобленности и нетерпимости Стив изливал в юношеских стихах о порочной душе большого города.

По воскресеньям в Кембридже мы с ним иногда ходили готовиться к занятиям куда-нибудь на луг или в сад, прихватив с собой бутылочку вина. В те дни я еще не прониклась очарованием английской природы и часто жаловалась на скуку: мол, не хватает диких слонов. На это Стив заявлял, что, в отличие от меня, способен разглядеть красоту где угодно. Он рассказывал, как любовался ярко-красными, озаренными рассветным солнцем стенами кирпичных домов их квартала, когда рано утром катил на велосипеде по Ромфорд-роуд, доставляя газеты.

Несколько раз в семестр мы всей компанией ездили автостопом из Кембриджа в Лондон. Там мы ходили в читальный зал Британской библиотеки, а еще на кладбище Хайгейт — из почтения к Карлу Марксу. Наша подруга Сеок открыла нам жареную утку с рисом по-кантонски в ресторане Kai Kee на Уордор-стрит. В один из этих приездов и зародилась негасимая любовь Стива к бронзовой статуе шри-ланкийской богини Тары в Британском музее. В другой раз, промозглым декабрьским днем, он несколько часов таскал нас с Сеок по своему району, надеясь отыскать куклу «Экшенмен», которую сам же и закопал где-то под деревом, когда ему исполнилось шесть лет. Было холодно и пасмурно. «И что за чушь он мне наплел про пламенные кирпичные стены?» — я не на шутку обиделась и, конечно, надулась.

Но на следующее утро, когда Стив пришел ко мне в комнату и сел на кровать, я сама обняла его и поцеловала — чтобы избавить от хлопот и не вынуждать снова цитировать Китса. Он жадно набросился на меня, но потом почему-то сказал: «Сейчас вернусь!» — и сбежал. Позже я узнала, что это за пауза была. Он бросил меня, чтобы рысью домчаться до комнаты Кевина, побарабанить ему в дверь и похвастаться: «А я целовался с Сонал!» — а затем насладиться реакцией друга. Кевин шутливо ткнул его кулаком в бок и опрокинул на пол: «Ну ты даешь! Везучий засранец!» Если бы я знала, что он устроит из-за нашего поцелуя, ни за что не пустила бы его обратно к себе в то декабрьское утро. Но он примчался назад. И остался надолго.

Девять

Майами, 2011 год

Не в моих привычках изливать душу посторонним. Язык мне, видимо, развязал мохито. За ужином я выпила два коктейля. Нет, наверное, три. Вечер был ясный, океан спокойный. Даже в сумерках можно было разглядеть, как ныряют пеликаны.

Дни рождения моих мальчиков — тяжелое, опасное время. Чем они ближе, тем мне тревожнее. В последние шесть лет я неизменно проводила эти дни с друзьями. Мы уезжали в новые, незнакомые места — иногда суровые и пустынные, под стать пейзажу моей души, а иногда шумные и людные, позволявшие хоть немного отвлечься. В Исландии нас однажды накрыла сильнейшая пурга, в шотландской глуши мы попали в грозу с таким ветром, что чуть было не перевернулась машина. Плавая в беркширских озерах, мы запутались в водорослях, а в Мадриде обошли все питейные заведения.

Но теперь все иначе. Позавчера был день рождения Вика, и я снова отправилась в путешествие, на сей раз одна. Мне хотелось сменить обстановку, чтобы легче пережить этот день, а заодно проверить, смогу ли я вынести его в компании с самой собой. Отправляясь из Нью-Йорка в Майами, я твердила себе: это не очень далеко, если станет совсем тяжко, можно будет вернуться. Два дня назад Вику исполнилось бы четырнадцать лет. Четырнадцать.

Поначалу я сама не верила, что на душе у меня так легко. Думала, это заслуга Майами: «Курортный город, вечный праздник вокруг — вот я и заразилась общим весельем. Поддалась самообману, позволила внушить себе, что все в порядке». Отчего еще мне может быть так спокойно? Однако душевный мир меня не покидал. Каждое утро на рассвете я гуляла по берегу. Дул крепкий соленый ветер, и я чувствовала себя бодрой и свежей. Я часто плавала в океане, и соль Атлантики щипала кожу. Я плескалась в открытом бассейне во время ливня, и капли весеннего дождя били мне в лицо. В этой воде на меня снизошло безмятежное спокойствие: я ощутила радость жизни, на которую уже не считала себя способной.

Это было неожиданное открытие. В такие даты — дни рождения, годовщину волны — мне обычно хочется быть одной. В одиночестве я чувствую себя ближе к ним. Я переношусь в нашу прежнюю жизнь, или они приходят сюда, ко мне, и никто нам не мешает.

В моей гостинице работает молодой бармен, студент. Узнав, что я преподавала в Лондоне, а теперь работаю в Колумбийском университете, он начал забрасывать меня вопросами. Когда он просит совета, я стараюсь помочь чем могу, но в подробности не вдаюсь. До сих пор избегаю долгих бесед с посторонними — как бы не начали задавать вопросы о семье. И вот каждый вечер молодой человек с широкой улыбкой подает мне очередной изумительный мохито: «Профессору на каникулах!» — «Знал бы ты, мой хороший», — думаю я.

Мне самой до сих пор с трудом верится в случившееся. Вся семья сгинула в одночасье; я каким-то чудом восстала из жидкой грязи. Что это — миф, легенда? Даже сейчас я не могу выговорить: они все умерли. Поэтому в лучшем случае отделываюсь туманными общими фразами, а в худшем — вру и часто загоняю себя в угол.

— Как ваши мама с папой? Здоровы? — вежливо интересуется нью-йоркская соседка, когда я прилетаю из Коломбо. Однажды она спросила, там ли живут мои родители, и я буркнула «да».

На первый взгляд мистер и миссис Розенбаум чем-то напоминают мне отца с матерью — примерно того же возраста, к ужину выходят нарядно одетые, как мои родители. Наверное, поэтому я с ними заговорила. Они тоже приехали в Майами на выходные. Когда Розенбаум поздоровался, я бросила в ответ что-то дежурное, вроде:

— Хорошо тут, правда?

— Даже не знаю, — вдруг ответил он. — Я чувствую себя совершенно не в своей тарелке.

Я отозвалась на его приветствие из вежливости, но теперь уже не могла оборвать разговор и уйти.

Оказалось, что сорок лет назад в этой гостинице все было совсем иначе. Его родители проводили здесь целые зимы в компании друзей, таких же еврейских пенсионеров. Они с женой приехали сюда, чтобы почтить их память и отметить годовщину свадьбы. Но Розенбаум никак не ждал увидеть модный отель с толпами едва одетой молодежи. Ему здесь ужасно не по себе — куда это он попал, в его-то возрасте?

Мы болтаем уже битый час.

— А вот еще вспомнил! — говорит Розенбаум каждый раз, как я порываюсь встать из-за стола и уйти к себе.

Его жена виновато улыбается.

— Милый, человеку, наверное, хочется отдохнуть, — говорит она мужу.

Но Розенбаум блаженно пропускает ее слова мимо ушей. Ему все интересно.

— Как это вам не страшно ездить везде вот так, одной?

— Не страшно, — говорю я.

— А-а-а, значит, вы из Лондона? А правда ли, что художник Тёрнер всю жизнь прожил на Темзе и каждый день гулял по берегу? Кто вы по профессии? Экономист? А что вы думаете про финансовый кризис? Про закон о поддержке банков? Про евро? А чем вы объясняете экономический успех Израиля?

Услышав ответ, он каждый раз пускается в пространные возражения.

Все это кажется мне трогательным и знакомым. На Шри-Ланке мне встречалось много таких персонажей: дядюшки, отцы моих друзей — милые, обаятельные, слегка ворчливые.

— Надо же, вы такая молодая, а уже такая умница, — все время твердит мне Розенбаум.

Я уверяю, что не так уж молода, но он не обращает внимания.

Мы так хорошо поговорили, ему кажется, что он знает меня давным-давно:

— Обязательно надо будет встретиться снова!

Становится прохладно, и я опять желаю новым друзьям спокойной ночи. Розенбаум сердечно целует меня в обе щеки и говорит:

— Не знаю, куда только смотрят мужчины в наши дни? Разве можно — такая красавица и совсем одна!

Я молчу. Он, кажется, чувствует, что сказал лишнее.

— Ой, извините. Или вы замужем? — спрашивает он.

Обычно я говорю «нет» и сворачиваю беседу. Но сегодня у меня так непривычно легко на сердце, да еще хмель располагает к откровенности, и я отвечаю:

— Была.

— А ваш муж был англичанин?

— Да.

— А-а, вот видите. В том-то и беда! Надо было выходить за хорошего еврейского мальчика, и такого бы никогда не случилось.

Я озадаченно молчу с минуту, потом до меня доходит. Такое означает, что меня бросил никчемный английский шалопай.

Постойте-ка. Я не привыкла изливать душу посторонним, но ведь надо защитить Стива!

— Это не потому, что он не еврей, — брякаю я не подумав. — А потому, что он умер.

Что это я сейчас сказала? Собственные слова звенят у меня в ушах. Умер? Мой новый друг готов провалиться сквозь землю. Бедняга. А ведь он не знает и половины.

Нью-Йорк, 22 июня 2012 года

Я постоянно зависаю между прежней и нынешней жизнью. Даже теперь, семь лет спустя. Достаточно, например, услышать топот в квартире наверху, и я тут же переношусь в наш лондонский дом. Мне кажется, что мальчики бесятся у себя в спальне.

— Эй, там! Угомонитесь! — едва не кричу я.

— Я стараюсь, мам. — Вик целит мячом брату в голову и нечаянно тычет мне локтем в бок.

А теперь надо смириться и понять: их нет. Я в Нью-Йорке.

Но наш мысленный разговор не прекращается. Сейчас всё совсем не так, как было в первые месяцы после волны, когда в памяти всплывали какие-то обрывки и фрагменты, когда слышался слабый шепот. Их голоса не умолкают во мне. Напротив, с каждым днем звучат все громче и отчетливее. У меня в голове без конца крутятся их фразы. И это воображаемое общение дает мне силы жить. Иногда мне кажется, что я говорю не за себя, а за Стива. По крайней мере, так я себя оправдываю.

Раньше такие моменты заставали меня врасплох — неожиданное осознание, что их нет, что я здесь одна. Сколько раз я подходила к дверям своей нью-йоркской квартиры и вдруг начинала задыхаться: «Я здесь потому, что они все погибли?» В те времена я сомневалась во всем: в том, что они ушли, и в том, что вообще были. Теперь все иначе. Я знаю правду: их нет. Постичь эту правду невозможно, но я хотя бы сумела к ней привыкнуть.

Переезд в Нью-Йорк дал мне ту дистанцию, которая позволяет воссоединиться с прошлым. Отсюда я могу ездить в Лондон и Коломбо, заново открывая нас и нашу жизнь. Я могу осмыслить свои находки, не боясь, что на глаза в любую секунду попадется что-то до боли знакомое и родное: прилавок молочника, бутылка из-под нашего любимого вина, улочки Камден-тауна. Впервые оказавшись в Нью-Йорке, я часами бродила по Дойерс-стрит с ее тихими рядами цирюлен, которые словно бы остались от давно минувших времен, и мое сознание понемногу оттаивало, начиная впускать картинки прошлой жизни.

Вчера вечером на закате я гуляла по набережной Гудзона и вышла на причал 46 — полюбоваться оранжевым небом. Над головой истерично метались чайки, вопя и перестраиваясь на лету. Казалось, их суматошным маневрам не будет конца. И я, будто наяву, перенеслась через половину земного шара, на берега другой реки. Вот мы вчетвером гуляем возле Тауэра, у самой Темзы. Субботний вечер. Я нетерпеливо подгоняю мальчиков, потому что собирается дождь, а они приросли к месту и ждут, когда начнут разводить мост. Мне отчетливо слышатся и бурные протесты сыновей, и подчеркнутое молчание Стива, который решил отдать мне роль родителя-зануды.

Все чаще мне удается сохранить душевное равновесие, оглянувшись на былые дни. И я радуюсь. Это моя маленькая победа. Она делает нынешнюю жизнь немного светлее.

Конечно, мое равновесие еще очень шатко. Нынче утром я потягиваю кофе в саду святого Луки в Вест-Виллидж. Лучи летнего солнца озаряют гортензии и наперстянки. Совсем английский садик. Я замечаю у себя на руке след раздавленного насекомого — одной из тех крошечных мошек, от которых, не замечая, отмахиваешься. И память немедленно переносит в наш лондонский садик, где в теплые дни тучами вьется такая мошкара. Я вижу нас: вот мы нежимся на солнце после ленивого воскресного завтрака. Я пристаю к Стиву, чтобы он помассировал мне шею. До меня долетает басовитый, ломающийся голос Вика. Ему уже пятнадцать. И тут же сознание возвращает к действительности. Этого нет и никогда не будет.

На миг я провалилась в иную реальность: нашу жизнь, какой она была бы теперь. Раньше, когда я позволяла себе эти запретные мысли, в моем сознании не возникало таких четких картинок. Но в последнее время ко мне приходят образы, детали, мельчайшие штрихи — такие объемные и достоверные, будто меня лишь вчера вырвали из той жизни.

Я знаю его во всех подробностях. Мой мир, каким он был бы с ними. Шум, суета, запахи, краски, важные вехи. Лица моих подросших сыновей.

Какая опасная, коварная иллюзия: будто я знаю то, чему никогда не бывать. Мне хочется отгородиться, оберечь себя от этого знания.

Прошло семь лет, их отсутствие разрослось, как разрослась бы за это время наша жизнь. Теперь у моего горя появился новый оттенок. Я тоскую по ним — таким, какими они должны были стать. Я хочу туда, в нашу жизнь. За семь лет горе обрело кристальную ясность. Теперь меня уже не носит и не кружит в водоворотах. Меня не окружает защитный кокон потрясения.

И я боюсь. А если истина мне не по силам? Если я сломаюсь, подойдя к ней чересчур близко? Временами я совсем не уверена, что выдержу эту новую ясность.

И все-таки опыт этих лет меня убедил, что мне не исцелиться, если их нет рядом. Когда я отстраняюсь от них и от своей утраты, я разваливаюсь на куски. Я чувствую себя так, будто случайно забрела в жизнь какой-то другой женщины.

Точно так же я теряю себя, когда скрываю прошлое от людей. В Нью-Йорке мне часто казалось, что я угодила в какую-то программу защиты свидетелей. Пока я не пришла в себя, мне нужна была легенда, защитная маскировка. Но теперь все иначе. Наверное, единственный способ выжить и остаться человеком в мире, который пуст, в котором нет моей семьи, — это признать истину о них и себе.

Ибо их нет, и я сама по себе.

Пытаясь оградить себя от этого знания, я теряю себя, свою личность. Кто я теперь?

Вчера ночью была гроза, и сегодня сад особенно зелен, а скамья, на которой я сижу, до сих пор мокрая. Перед глазами встает свежее, промытое летним дождем утро в нашем саду и Малли, плетущий мне венок из одуванчиков.

Мне вспоминается, как Малли определял мое место в мире и как бурно я всегда возражала.

— Нас три мальчика и одна девочка, три мальчика и одна девочка, — твердил он, разъясняя устройство нашей семьи и прыгая на одной ножке по плиткам внутреннего дворика.

Затем он перечислял все наши имена и даже называл себя официально: Никиль — Никиль, а не Малли, как его звали все и всегда.

— Стивен Лиссенберг, Викрам Лиссенберг, Никиль Лиссенберг и мама Лиссенберг! — гордо объявлял он.

— Мама Лиссенберг? — театрально возмущалась я. Мой новый титул. Оказывается, я просто довесок к этим трем мальчишкам. — Малли, почему ты всегда меня путаешь? Всех остальных ведь назвал правильно. Разве меня так зовут?

Стив, конечно, приходил в восторг от выдумки сына и всячески его поощрял:

— Умный мальчик! Все правильно, молодец. Знаешь, как надо.

— Мама Лиссенберг, мама Лиссенберг! — повторял Малли как заведенный.

И трое глупых мальчиков покатывались со смеху. Сейчас, сидя в нью-йоркском парке, я слышу их ликующие голоса, раздающиеся в саду нашего лондонского дома, я слышу, как звенит их смех.

Благодарности

Прежде всего я должна поблагодарить моего чудесного психотерапевта Марка Эпштейна. Без его чуткого и тактичного руководства эта книга не появилась бы на свет. С ним я наконец попыталась постичь немыслимое и отважилась вспомнить.

Огромное спасибо Радхике Кумарасвами, Саре Гордон, Малати де Алвис и Амрите Пьерис за то, что прочли каждый абзац этой книги и настояли на ее завершении.

Также хочу поблагодарить Свири и Кена Балендра, Беверли Вуд, Наоми Колетт, Аниту Григориадис, Маргарет Хедленд, Наташу Балендра, Руванти Сивапрагасам, Кароль Бергер, Кевина Брауна, Лестера и Марию Хадсон, Сити Тирукелвам, Дэвида Брауна, Кешини Сойса, Линду Сполдинг, Сьюки Сэндлер и Софи Вуд, которые помогали мне на разных этапах работы над книгой.

Горячая благодарность Майклу Ондатже, чья поддержка так много для меня значит.

Я искренне благодарна моему агенту Эллен Левин. Отдельное спасибо Ленни Гудингсу.

Благодарю сотрудников издательства Knopf Кэрол Девин Карсон, Пей Лои Коаи и Габриэль Брукс, а также Кендру Уорд и Скотта Ричардсона из команды McClelland and Stewart.

Особую благодарность посылаю в Нью-Йорк — Сонни Мехте и Диане Кольяниз, а также в Торонто — Эллен Зелигман. Меня глубоко растрогало все, что они сделали, чтобы помочь этой книге увидеть свет. Работать с такими прекрасными профессиональными редакторами — большая радость и честь для меня.

Об авторе

Сонали Дераньягала изучала экономику в Кембридже и защитила докторскую диссертацию в Оксфорде. Она преподает на экономическом факультете отделения стран Азии и Африки Лондонского университета и ведет научно-исследовательскую работу в Колумбийском университете.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками:mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице:mif.to/kultura

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Шеф-редактор Ольга Киселева

Ответственный редактор Татьяна Медведева

Литературный редактор Наталья Волочаева

Арт-директор Мария Красовская

Верстка Вячеслав Лукьяненко

Корректоры Наталья Мартыненко, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2020

Примечания

1

Коломбо — крупнейший город и неофициальная столица Шри-Ланки. Здесь и далее прим. ред.

2

Древний сингальский кладбищенский демон — яка Махасона — в современном народном сознании представляется огромным человеком с клыкастой волчьей или медвежьей головой, поднимающим одной рукой слона; его появление среди людей вызывает холеру, дизентерию и другие тяжелые болезни. См.: Краснодембская Н. Г. Традиционное мировоззрение сингалов (обряды и верования). М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1982; Она же. Будда, боги, люди и демоны. СПб.: Азбука-классика, 2003.

3

Народное название манилкары шеститычинковой (Manilkara hexandra) — крупного вечнозеленого дерева с млечным соком из семейства сапотовых.

4

Северный Финчли (North Finchley) — пригород Лондона.

5

Тисса — город Тиссамахарама на юге Шри-Ланки.

6

Jingle Bells («Звените, колокольчики») — одна из самых популярных рождественских американских песен.

7

A Love Supreme («Всевышняя любовь») — студийный альбом (1965) великого американского джазмена и композитора Джона Колтрейна и его джазового квартета.

8

Товил, товила — система магических ритуалов, к которым прибегают сингальцы в случае тяжелых заболеваний и несчастий; каттадия — шаман-жрец, совершающий эти обряды очищения и ритуальные танцы (см.: Сучков И. В. Краски далекого острова. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1980).

9

Масвелл-Хилл (Muswell Hill) — пригородный район на севере Лондона.

10

Кит Джарретт (Keith Jarrett, род. 1945) — известный американский джазовый (и не только) пианист и композитор; The Melody at Night, With You — его сольный альбом фортепианных композиций (1999).

11

White Christmas («Белое Рождество») — американская эстрадная рождественская песня Ирвинга Берлина, написанная в 1941 году; в исполнении Бинга Кросби White Christmas стала одной из самых популярных песен XX века.

12

Театр «Пикок», или Павлин-театр (Peacock Theatre), — камерный театр, расположенный в Вестминстерском аббатстве; «Снеговик» (Snowman) — музыкальный спектакль по одноименной сказке Г. Х. Андерсена.

13

Silent Night («Тихая ночь») — один из самых известных рождественских гимнов, созданный в 1818 году.

14

Ганеша — индусский бог мудрости и благополучия.

15

The Smiths — британская рок-группа, популярная в 1980-е годы.

16

There is a light that never goes out («Этот свет никогда не погаснет»): песня написана солистом Стивеном Моррисси и гитаристом Джонни Марром, вошла в The Queen Is Dead (1986) — третий студийный альбом группы The Smiths.

17

Bigmouth Strikes Again («Мудозвоны снова атакуют»): авторы песни также Моррисси и Марр; ведущий сингл того же третьего альбома The Queen Is Dead (1986) и заключительная песня единственного концертного альбома группы — Rank (1988).

18

Бирьяни (biryani) — традиционное блюдо из риса и жареного мяса с добавлением овощей или рыбы и яиц.

19

Перевод Михаила Лозинского.

20

Королевское общество (Royal Society), полное название — Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе; ведущий научный центр Великобритании, выполняющий функции национальной академии наук.

21

Эбби Линкольн (Abbey Lincoln, 1930–2010) — американская джазовая певица.

22

Madness — британская группа «новой волны», работающая с 1976 года; она создала собственный стиль nutty sound, соединив элементы ска и поп-рока. Our House («Наш дом») — ведущий сингл четвертого студийного альбома The Rise & Fall (1982).

23

Иэн Дьюри (Ian Dury, 1942–2000) — британский музыкант, яркий исполнитель «новой волны» и один из самых любимых и популярных в Британии рок-героев; Hit Me with Your Rhythm Stick («Ударь меня своей ритм-палочкой») — песня Дьюри и группы The Blockheads (1978).

24

Кирибати (kiribati) — рисовая каша, сваренная в кокосовом молоке с медом, обычно подается на завтрак как десерт.

25

Сушила Раман (Susheela Raman, род. 1973) — британская певица, по национальности индианка.

26

Элвис Костелло (Elvis Costello, род. 1954) — британский певец и композитор, один из самых популярных исполнителей «новой волны» в 1970–1980-х годах.

27

Карум — разновидность настольной игры, индийский бильярд.

28

Курта — свободная рубашка до колен, традиционная одежда в ряде стран Азии, в том числе на Шри-Ланке.

29

Перевод Сергея Сухарева.

Content

Сонали Дераньягала
Волна. О немыслимой потере и исцеляющей силе памяти

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Отзывы

Один

Шри-Ланка, национальный парк «Яла», 26 декабря 2004 года

Коломбо. Первые полгода после волны

Два

Шри-Ланка, июль — декабрь 2005 года

Три

Лондон, 2006 год

Англия, Шропшир, 2007 год

Четыре

Лондон, 2008 год

Пять

Шесть

* * *

Лондон, 2009 год

Семь

Коломбо, 2010 год

Восемь

* * *

Близ побережья Мириссы, 2011 год

Девять

Майами, 2011 год

Нью-Йорк, 22 июня 2012 года

Благодарности

Об авторе

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания