Трент Далтон

Мальчик глотает Вселенную

Маме и папе.

Джоэль, Бену и Джесси

Мальчик пишет слова

А в конце – мертвый синий крапивник.

– Ты видел это, Дрищ?

– Видел что?

– Ничего.

А в конце – мертвый синий крапивник. В этом нет никаких сомнений. А в конце. Да, точно. Мертвый. Синий. Крапивник.

Трещина в лобовом стекле Дрища выглядит как высокий безрукий хоккеист, присевший в реверансе. Трещина в лобовом стекле Дрища выглядит, как сам Дрищ. Его «дворники» выскребли мутную дугу в застарелой грязи на моей пассажирской стороне. Дрищ говорит, что хороший способ для меня запоминать мелкие подробности моей жизни – это связывать моменты и зрительные образы с теми предметами на моей персоне или в обычной жизни наяву, которые я часто вижу, обоняю или трогаю. Нательные вещи, постельное белье, кухонные принадлежности. Таким образом, у меня будет два воспоминания о любой подробности по цене одного. Так Дрищ победил Черного Питера. Так Дрищ выжил в Дыре. Все имело два значения: одно там, где он был тогда – камера Д-9, второй отряд, тюрьма Богго-Роуд, и другое в той безграничной и незапертой Вселенной, простирающейся в его голове и сердце. Ничего здесь, кроме четырех зеленых бетонных стен, кромешной тьмы и его одинокого неподвижного тела. В углу стальная кровать с железной сеткой, приваренная к стене. Зубная щетка и пара тряпочных тюремных тапочек. Но чашка прокисшего молока, просунутая через прорезь в двери камеры молчаливым тюремщиком, уносила его туда, в Ферн-Гроув, в 1930-е годы, где он был долговязым молодым батраком на молочной ферме на окраине Брисбена. Шрам на предплечье стал порталом к катанию на велосипеде в детстве. Веснушка на плече была червоточиной, ведущей к пляжам Солнечного побережья. Одно прикосновение к ним – и он исчезал. Сбежавший заключенный, остающийся в камере Д-9. Симулирующий свободу и никогда не убегающий, что было так же хорошо, как и раньше – до того, как его бросили в Дыру, – когда он был по-настоящему свободным, но всегда в бегах.

Дрищ касался гор и долин из суставов своих пальцев, и они забирали его туда, к Золотому берегу, доводили до Спрингбрукских водопадов, и холодная стальная рама тюремной кровати в камере Д-9 становилась размытым известняковым камнем, а ледяной тюремный бетонный пол превращался в теплую летнюю воду, в которую можно опустить пальцы ног. Дрищ дотрагивался до своих растрескавшихся губ и вспоминал, что чувствовал, когда нечто такое мягкое и совершенное, как губы Ирен, касалось их, и как она отпускала все его грехи и успокаивала всю его боль одним умиротворяющим поцелуем, отмывала его дочиста, словно водопад, белыми струями разбивающийся о его голову.

Я более чем обеспокоен – оттого, что тюремные фантазии Дрища становятся моими. Ирен, лежащая на мокром и мшистом до изумрудности валуне, голая и светловолосая, хихикающая, как Мэрилин Монро, запрокинувшая голову, свободная и могущественная, повелительница Вселенной любого человека, хранительница снов, видение там, чтобы держаться здесь, позволяющее лезвию тюремной заточки подождать еще один день. «У меня был взрослый ум», – всегда говорит Дрищ. Вот так он победил Черного Питера – подземную камеру-изолятор тюрьмы Богго-Роуд. Его бросили в этот средневековый ящик на четырнадцать дней во время летней жары в штате Квинсленд. Ему дали полбуханки хлеба на две недели. Ему дали четыре, может быть, пять кружек воды.

Дрищ говорит, что половина его товарищей по Богго-Роуд отбросили бы копыта уже через неделю в Черном Питере, потому что половина обитателей любой тюрьмы, да и любого крупного города мира, если уж на то пошло – состоит из взрослых мужчин с мозгами детей. Но взрослый ум может вывести взрослого человека откуда угодно. В Черном Питере была колючая циновка из кокосового волокна, на которой он спал, размером с половичок для входной двери, длиной где-то с берцовую кость Дрища. Каждый день, рассказывает Дрищ, он лежал на боку на этой циновке, подтянув колени высоко к груди, закрывал глаза и распахивал дверь в спальню Ирен, проскальзывал под белую простыню Ирен, нежно прижимался к ее телу, обнимал правой рукой ее фарфорово-белый живот и оставался там – все четырнадцать дней.

– Свернулся, как медведь, и впал в спячку, – говорит он. – Стало так уютно там в аду, что я даже не хотел вылезать обратно.

Дрищ говорит, что у меня взрослый разум в теле ребенка. Мне всего двенадцать лет, но Дрищ считает, что я могу вынести тяжелые истории. Дрищ считает, что я должен выслушать все тюремные истории об изнасилованиях мужчин и о людях, которые вешались на скрученных простынях, глотали острые куски металла, чтобы разорвать свои внутренности и гарантировать себе недельные каникулы в солнечной Королевской Брисбенской больнице. Я думаю, иногда он заходит слишком далеко с подробностями – кровь, брызжущая из изнасилованных задниц, и тому подобное.

– Свет и тень, малыш, – говорит Дрищ. – Ни от света, ни от тени не убежишь.

Мне нужно услышать истории о болезнях и смертях там, внутри, чтобы понять значение тех воспоминаний об Ирен. Дрищ говорит, что я способен вытерпеть жесткие рассказы, поскольку возраст моего тела ничего не значит по сравнению с возрастом моей души, предполагаемые границы которого он постепенно сузил – где-то между «слегка за семьдесят» и старческим маразмом. Несколько месяцев назад, сидя в этой же самой машине, Дрищ сказал, что с удовольствием сидел бы со мной в одной камере, потому что я умею слушать и помню то, что услышал. Одинокая слеза скатилась по моему лицу, когда он оказал мне эту великую честь – быть его соседом.

«Внутри слезы ни к чему», – сказал он. Я и не понял, где это «внутри» – в тюрьме или внутри себя.

Я плакал наполовину от гордости, а наполовину от стыда, потому что я недостоин. Если слово «достоин» вообще годится употреблять парню, с которым можно вместе мотать срок.

«Прости», – сказал я, извиняясь за слезы.

Дрищ пожал плечами.

«Там осталось больше, чем вытекло», – сказал он.

А в конце – мертвый синий крапивник. А в конце – мертвый синий крапивник.

Я запомню радугу старой грязи, размазанной по лобовому стеклу Дрища, связав ее с полоской на ногте моего левого большого пальца, похожей на восходящую молочно-бледную луну. И отныне всегда, когда я взгляну на такую бледную луну, – я буду вспоминать тот день, когда Артур «Дрищ» Холлидей, величайший беглец из всех когда-либо живших, чудесный и неуловимый «Гудини из Богго-Роуд», учил меня – Илая Белла, мальчика со старой душой и взрослым умом, главного кандидата в сокамерники, не способного сдержать слез, – водить его ржавую темно-синюю «Тойоту-Лэндкрузер». Тридцать два года назад, в феврале 1953 года, после шестидневного судебного разбирательства в Верховном Суде Брисбена, судья по имени Эдвин Джеймс Дротон Стэнли приговорил Дрища к пожизненному заключению за жестокое избиение до смерти таксиста Атола Маккоуэна рукояткой пистолета «Кольт» 45-го калибра. Газеты всегда называли Дрища «убийцей таксиста».

Я зову его просто своим нянькой.

– Сцепление, – говорит он.

Левое бедро Дрища напрягается, когда его старая загорелая нога, морщинистая от семисот пятидесяти линий жизни, потому что ему может быть и семьсот пятьдесят лет, выжимает сцепление. Старая загорелая левая рука Дрища переключает передачу. Самокрутка со столбиком серого пепла ненадежно держится в уголке его губ.

– Нейтра-а-алка.

Через трещину в лобовом стекле я вижу своего брата, Августа. Он сидит на нашем заборе из коричневого кирпича и пишет историю своей жизни, указательным пальцем правой руки вырисовывая слова в воздухе плавным курсивом.

Мальчик пишет в воздухе.

Этот мальчик пишет в воздухе так же, как Моцарт играл на пианино, по словам моего старого соседа Джина Кримминса – будто аккуратно упаковывая каждое слово в посылку и отправляя за пределы своего занятого ума. Не на бумаге, в блокноте или на пишущей машинке, а в воздухе, в невидимом веществе, существование которого есть великий акт веры, веществе, о котором вы и не подозревали бы, если бы оно иногда не превращалось в ветер, дующий вам прямо в лицо. Заметки, размышления, дневниковые записи – все это писалось в прозрачном воздухе, вытянутый указательный палец рассекал воздух и ставил точки, записывая слова и фразы в никуда, как будто Август просто хотел выкинуть это из головы, но ему нужно было, чтобы его история хорошенько, навсегда растворилась в пространстве, пока он обмакивал палец в невидимый стакан нескончаемых чернил. Слова ни к чему внутри. Им всегда лучше снаружи, чем внутри.

В левой руке он сжимает принцессу Лею. Этот парень никогда не отпускает ее. Шесть недель назад Дрищ взял Августа и меня посмотреть все три фильма «Звездные войны» в автомобильном кинотеатре в Йетале. Мы вглядывались в далекую-далекую галактику с заднего сиденья «Лэндкрузера», положив головы на надутые пакеты из-под вина, которые в свою очередь опирались на старый, воняющий мертвой кефалью котел для крабов, пристроенный Дрищом в задней части рядом с ящиком для снастей и древней керосиновой лампой. В ту ночь над юго-восточным Квинслендом было так много звезд, что когда «Тысячелетний сокол» полетел к краю экрана, мне на мгновение показалось – он может просто вылететь в наши собственные звезды и на сверхсветовой скорости улететь в Сидней.

– Ты меня слушаешь? – рявкает Дрищ.

– Ага.

Нет. На самом деле я никогда не слушаю, как следует. Я всегда слишком много думаю об Августе. О маме. О Лайле. Об очках Дрища в роговой оправе. О глубоких морщинах на лбу Дрища. О том, как он смешно ходит с тех пор, как выстрелил себе в ногу в 1952 году. О том, что у него есть счастливая веснушка, как у меня. О том, как он поверил, когда я сказал ему, что моя счастливая веснушка обладает особой силой, что она многое значит для меня, и когда я нервничаю, боюсь или теряюсь, мое первое побуждение – посмотреть на эту темно-коричневую веснушку посредине сустава моего правого указательного пальца. И тогда я чувствую себя лучше. Звучит глупо, Дрищ, сказал я. Звучит безумно, Дрищ, сказал я. Но это так. А он показал мне свою собственную счастливую веснушку, почти родинку, прямо на бугристом холмике своей правой запястной кости. Он сказал, что побаивается – вдруг она может стать злокачественной, но это его счастливая веснушка, и он не может заставить себя ее вырезать. В Д-9, добавил он, эта веснушка стала священной, потому что напоминала ему веснушку, которая была у Ирен на внутренней стороне левого бедра, недалеко от ее «святая святых», и он заверил меня, что однажды я тоже узнаю это замечательное место на внутренней стороне бедра женщины, и я почувствую то же, что почувствовал Марко Поло, когда впервые провел пальцами по шелку.

Мне понравилась эта история, и я рассказал Дрищу, как впервые увидел свою веснушку на костяшке указательного пальца правой руки в возрасте четырех лет, сидя в желтой рубашке с коричневыми рукавами на длинном коричневом виниловом диване, насколько я помню. В этом воспоминании работает телевизор. Я смотрю на свой указательный палец и вижу веснушку, затем поднимаю глаза, поворачиваю голову вправо и вижу лицо, которое, как мне кажется, принадлежит Лайлу, но может принадлежать и моему отцу, хотя я на самом деле не помню отцовского лица.

Так что веснушка – это всегда Осознанность. Мой личный Большой Взрыв. Гостиная. Желтая рубашка. И я возвращаюсь. Я здесь. Я сказал Дрищу, что все остальное под вопросом, что четырех лет до того момента с тем же успехом могло и вовсе не быть. Дрищ улыбнулся, когда я так сказал. Он ответил, что веснушка на моем правом указательном пальце означает «дом».

Зажигание.

– Черт побери, слышь, ты, Спиноза? Что я только что сказал? – гаркает Дрищ.

– Нажимать ногой плавно?

– Ты просто сидишь и глазеешь на меня. Ты выглядишь так, как будто слушаешь, но ты, блин, ни хера не слушаешь! Твои глаза шарили по моему лицу, смотрели то туда, то сюда, но ты не слышал ни слова.

Это Август во всем виноват. Мальчик не разговаривает. Болтливый, как наперсток, общительный, как виолончель. Он может говорить, но не хочет. Я не помню от него ни единого слова. Ни мне, ни маме, ни Лайлу, ни даже Дрищу. По-своему он общается достаточно хорошо, выражает различные оттенки беседы, мягко касаясь вашей руки, смеясь, покачивая головой. Он может сообщить вам, как себя чувствует, по манере откручивать крышку банки с шоколадной пастой. Он может показать, как счастлив – по тому, как намазывает бутерброд; как грустит – по тому, как завязывает шнурки на ботинках. Иногда я сижу напротив него в гостиной, и мы играем в «Супер Брейкаут» на «Атари», и бывает так забавно, когда я смотрю на него в ответственный момент и чувствую, что – клянусь! – он собирается что-то сказать. «Скажи то, что хочешь, – говорю я. – Я же вижу, что ты хочешь что-то сказать. Просто скажи, и все». Он улыбается, наклоняет голову влево и поднимает левую бровь, а правой рукой делает дугообразное движение, словно протирает невидимый купол снежного дома над головой, – это он так говорит мне, что сожалеет, но увы. Однажды, Илай, ты поймешь, почему я не говорю. Не сегодня, Илай. А теперь иди нахрен.

Мама утверждает, что Август перестал разговаривать, когда она сбежала от нашего отца. Августу тогда было шесть лет. Она говорит, что Вселенная украла слова ее мальчика, когда она не смотрела, когда она была слишком захвачена вещами, которые собирается рассказать мне потом, когда я стану старше, – как случилось, что Вселенная украла ее мальчика и заменила его на загадочного пришельца высшего уровня, с которым мне в последние восемь лет приходится делить двухъярусную кровать.

Время от времени какой-нибудь злосчастный паренек из класса Августа начинает его дразнить за отказ разговаривать. Реакция брата всегда одинаковая: он подходит к особенно зарвавшемуся школьному хулигану месяца, который на свою беду не осознает скрытый накал психопатического гнева Августа, и, благословленный официальной неспособностью объяснять свои поступки, просто атакует челюсть, нос и ребра этого мальчика одной из шестнадцати трехударных боксерских комбинаций, которым Лайл, давний бойфренд мамы, неустанно обучал нас обоих в бесконечные зимние выходные на кожаной боксерской груше, подвешенной в сарае на заднем дворе. Лайл мало во что верит, но он верит в силу переломанного носа, которая изменяет обстоятельства.

Учителя, как правило, принимают сторону Августа, потому что парень отличник и стремится к знаниям. Когда детские психологи стучатся в дверь, мама шуршит перед ними блестящей характеристикой от прежнего учителя, которая объясняет, почему Август – мечта для любого класса и почему система образования в Квинсленде только выиграет от большего количества детей, подобных ему, – полностью нахер немых.

Мама говорит, что, когда Августу было пять или шесть, он мог часами смотреть на всякие отражающие поверхности. Пока я грохотал игрушечными грузовиками и играл в кубики на кухонном полу, когда мама пекла морковный пирог – он пристально смотрел в старое круглое мамино зеркало от макияжного набора. Он часами сидел возле луж, глядя на свое отражение – не в стиле Нарцисса, но в том, что мама считала исследовательской манерой, как будто он действительно что-то там искал. Я проходил мимо дверного проема нашей спальни и ловил его строящим рожи в зеркале, стоящем у нас на старом деревянном комоде. «Нашел что-нибудь?» – спросил я его однажды, когда мне было девять. Он с пустым лицом отвернулся от зеркала, и изгиб над левым уголком его губ сказал мне, что за кремовыми стенами нашей спальни есть мир, к которому я не готов и не нуждаюсь в нем. Но я продолжал задавать ему этот вопрос всякий раз, когда видел, как он смотрит на себя. «Нашел что-нибудь?»

Он всегда наблюдал за Луной, отслеживал ее путь над нашим домом из окна спальни. Он знал, когда под каким углом падает лунный свет. Иногда, глубоко в ночи, он в одной пижаме выбирался из нашего окна, разматывал шланг и волочил его до самого переднего водосточного желоба, где сидел часами, молча поливая улицу водой. Когда у него получались правильные углы, в гигантской луже появлялось серебряное отражение полной луны. «Это Лунный пруд», – торжественно провозгласил я одной холодной ночью. Август просиял, обнял меня правой рукой за плечи и кивнул, как мог кивать Моцарт в конце любимой Джином Кримминсом оперы «Дон Жуан». Он присел рядом и правым указательным пальцем начертал на поверхности Лунного пруда три слова превосходным курсивом.

«Мальчик глотает Вселенную», – написал он.

Именно Август научил меня обращать внимание на детали: как читать по лицу, как извлекать всю возможную информацию из невербального, как воспринять выражение, настроение и историю от каждой из безмолвных подробностей, которые у вас прямо перед глазами, – те штуки, которые говорят с вами без разговора с вами. Это Август научил меня, что я не всегда должен слушать. Я могу и просто смотреть.

«Лэндкрузер» оживает, дребезжа коротким металлическим звуком, и я подпрыгиваю на виниловом кресле. Два пластинки жевательной резинки «Джуси Фрут», пролежавшие в кармане семь часов, выскальзывают из моих шорт в поролоновую дырку на сиденье, которое серьезный, верный и теперь уже мертвый пес Дрища, белый битцер по имени Пат, регулярно жевал во время их частых поездок вдвоем из Брисбена в город Джимна, к северу от Килкоя, в послетюремные годы Дрища.

Полное имя Пата было Патч, но Дрищ с трудом мог это произнести. Он и собака регулярно мыли золото в секретном русле ручья в глухом лесу за Джимной, в котором, по мнению Дрища, и в наши дни содержалось достаточно золота, чтобы заставить царя Соломона выразительно приподнять бровь. Он до сих пор выбирается туда со своим старым лотком, в первое воскресенье каждого месяца. Но какой поиск золота без Пата, говорит он. Это Пат мог по-настоящему охотиться за золотом. У собаки был нюх на это. Дрищ считает, что Пат по-настоящему жаждал золота и являлся первым в мире псом, заболевшим «золотой лихорадкой». «Блестящая болезнь, – говорит он. – Она-то Пата и сгубила».

Дрищ берется за рычаг переключения передач.

– Плавно выжимаешь сцепление вниз. Первая. Отпускаешь сцепление.

Мягкое нажатие на педаль газа.

– И оставляешь ногу на педали.

Неуклюжий «Лэндкрузер» проезжает вперед три метра вдоль нашего поросшего травой бордюра, и Дрищ тормозит. Машина встает напротив Августа, все еще яростно пишущего в воздухе правым указательным пальцем. Дрищ и я выворачиваем головы сильно влево, чтобы понаблюдать за явной вспышкой творчества Августа. Когда он заканчивает писать полное предложение – то вытирает воздух, как будто обозначает перерыв. Он одет в свою любимую футболку с надписью «Ты еще ничего не видел» радужными буквами. Встрепанные каштановые волосы, стрижка под «битла». На нем старые сине-желтые шорты болельщика «Параматта Илз», принадлежавшие ранее Лайлу, несмотря на то, что за тринадцать прожитых лет, по крайней мере пять из которых Август провел, наблюдая за играми «Параматта Илз» на диване вместе со мной и Лайлом, у него не возникло ни малейшего интереса к регби. Наш дорогой загадочный мальчик. Наш Моцарт. Август на год старше меня, но Август на год старше любого человека. Август на год старше Вселенной.

Когда он заканчивает писать пять полных предложений – то облизывает кончик указательного пальца, будто обмакивает в чернильницу гусиное перо, а затем снова подключается к тому мистическому источнику, который водит его рукой, когда он пишет свои невидимые строки. Дрищ расслабляет руки на руле, глубоко затягивается самокруткой, не сводя глаз с Августа.

– Что он сейчас пишет? – спрашивает Дрищ.

Август не обращает внимания на наши взгляды, его глаза следят только за буквами в его личном голубом небе. Возможно, для него это бесконечная стопка линованной бумаги, на которой он пишет в своей голове, а может, он видит черные линии, протянувшиеся прямо по небу. С моей стороны его невидимые письмена выглядят зеркальными. Я могу прочесть их, если гляжу на него под правильным углом, если вижу очертания букв достаточно ясно, чтобы перевернуть их в своей голове, снова отзеркалить в своем сознании.

– Одну и ту же фразу снова и снова на этот раз.

– И что именно?

Из-за плеча Августа светит солнце. Раскаленное добела божество всего сущего. Я приставляю ладонь ко лбу. Никаких сомнений, теперь я уверен.

– «А в конце – мертвый синий крапивник».

Август замирает. Он пристально смотрит на меня. Он похож на меня, но лучше, чем я, – сильнее, красивее, его лицо спокойное – как лицо, которое он видит, когда смотрит в Лунный пруд. Нужно сказать это еще раз.

– А в конце – мертвый синий крапивник.

Август слегка улыбается, качает головой и смотрит на меня, как на сумасшедшего. Как будто я все выдумываю. Ты всегда выдумываешь, Илай.

– Да, я видел тебя. Я наблюдал за тобой последние пять минут.

Он широко улыбается, неистово стирая свои слова с неба открытой ладонью. Дрищ тоже широко улыбается и качает головой.

– У этого парня есть ответы, – говорит Дрищ.

– На что? – интересуюсь я.

– На вопросы.

Дрищ дает задний ход, проезжает три метра обратно и тормозит.

– Теперь давай ты.

Дрищ кашляет, поперхнувшись коричневой табачной слюной, и сплевывает ее из водительского окна на нашу обожженную солнцем и растрескавшуюся асфальтовую улицу, бегущую мимо четырнадцати приземистых и широких фибро-домов, нашего и всех прочих, окрашенных в кремовые, аквамариновые и небесно-голубые оттенки. Сандакан-стрит, Дарра – мой маленький пригород польских и вьетнамских иммигрантов и иммигрантов Старых Добрых Времен, таких, как мама, Август и я, изгнанных сюда в последние восемь лет, скрывающихся вдали от остального мира, потомков брошенных на произвол судьбы выживших с большого корабля, перевозившего в Австралию человеческие отбросы низшего класса; отделенных от Америки, Европы и Джейн Сеймур океанами и чертовски красивым Большим Барьерным рифом[1], и еще семью тысячами километров Квинслендского побережья, а затем эстакадой, ведущей к Брисбен-сити, и вдобавок – заводом «Квинслендской компании цемента и извести», с которого в ветреные дни на Дарру летит цементная пыль и покрывает небесно-голубые фибровые[2] стены нашего разлапистого дома, так что Августу и мне приходится мыть их из шланга до того, как пойдет дождь и превратит пыль в цементную корку; и остаются серые потеки, похожие на следы страдальческих слез на фасаде и на большом окне, из которого Лайл выбрасывает окурки, а я – огрызки яблок, потому что всегда следую примеру Лайла; и возможно, я слишком мал и не знаю лучшего, но Лайл во всем лидер, которого стоит придерживаться.

Дарра – это сон, зловоние, протекший мусорный бак, треснувшее зеркало, рай, миска вьетнамского супа с лапшой и креветками, горы крабового мяса, запаянного в пластик, свиные уши, свиные голяшки и свиная брюшина. Дарра – это девочка, прочищающая водосток; мальчик с соплями под носом, хорошими, спелыми соплями, хоть на елку вешай – такие они сверкающие; девушка-подросток, растянувшаяся поперек железнодорожных путей в ожидании экспресса в Центр и в иной мир; южноафриканец, покуривающий суданскую «травку»; филиппинец, вкалывающий себе афганскую «дурь» по соседству с камбоджийкой, потягивающей из пакета молоко с квинслендских ферм Дарлингс-Даунс[3]. Дарра – это мой тихий вздох, мои мысли на войне, моя тупая предподростковая тоска о чем-то, мой дом.

– Как ты считаешь, когда они вернутся? – спрашиваю я.

– Довольно скоро.

– Что они пошли смотреть?

На Дрище тонкая хлопковая тенниска бронзового цвета, с пуговицами у ворота, заправленная в темно-синие шорты. Он носит эти шорты постоянно и говорит, что у него просто три пары одинаковых шорт и он их меняет, но каждый день я вижу одну и ту же дырку в правом нижнем углу заднего кармана. Синие резиновые ремешки тапок-«вьетнамок» обычно приклеены к его старым мозолистым ногам, покрытым грязью и вонючим потом, но сейчас левый тапок соскальзывает, зацепившись за педаль сцепления, когда Дрищ неловко вылезает из машины. Гудини выбирается из клетки. Гудини попадает ногой в дренажную канаву на западной окраине Брисбена. Но даже Гудини не может сбежать от времени. Дрищ не может сбежать от «MTV». Дрищ не может сбежать от Майкла Джексона. Дрищ не может вырваться из 1980-х.

– «Слова нежности», – отвечает он, открывая пассажирскую дверцу.

Я по-настоящему люблю Дрища, потому что он по-настоящему любит Августа и меня. В молодости Дрищ был жестким и холодным. Он смягчился с возрастом. Дрищ всегда беспокоится об Августе и обо мне, как у нас дела и как мы будем расти. Я так сильно люблю его за попытки убедить нас, что когда мама и Лайл уходят надолго, как в этот раз, – они пошли в кино, а не торгуют на самом деле героином, купленным у вьетнамских рестораторов.

– Это Лайл выбрал такой фильм?

Я подозреваю, что мама и Лайл наркоторговцы – с тех пор, как пять дней назад нашел пятисотграммовый брикет героина «Золотой треугольник», спрятанный в газонокосилке в нашем сарае на заднем дворе. Я чувствую уверенность, что мама и Лайл продают наркотики, когда Дрищ говорит мне, что они ушли в кино смотреть «Слова нежности».

Дрищ бросает на меня острый взгляд.

– Двигайся, умник, – произносит он уголком рта.

Сцепление. Первая. Держать ногу на педали. Машина прыгает вперед, и мы движемся.

– Поддай немного газу, – говорит Дрищ. Моя босая правая ступня опускается, нога полностью вытягивается, и мы заезжаем на газон, едва успев затормозить у розового куста миссис Дудзински, растущего возле обочины напротив соседской двери.

– Давай обратно на дорогу, – смеется Дрищ.

Руль круто вправо, через водосточный желоб вновь на асфальт Сандакан-стрит.

– Сцепление и на вторую! – рявкает Дрищ.

Теперь мы едем быстрее. Проезжаем дом Фредди Полларда, проскакиваем мимо сестры Фредди, Эви, толкающей вперед по улице игрушечную детскую коляску с безголовой Барби.

– Останавливаться? – спрашиваю я.

Дрищ смотрит в зеркало заднего вида, бросает взгляд в зеркало с пассажирской стороны, наклонив ко мне голову.

– Не, нахер. Давай разок вокруг квартала.

Я перескакиваю на третью, и мы мчимся со скоростью сорок километров в час. И мы свободны. Это перелом. Я и Гудини. Мы сбежали. Два великих специалиста по побегу ушли в отрыв.

– Я ееееду! – кричу я.

Дрищ смеется, и в его старой груди что-то хрипит.

Влево на Сванавендер-стрит, мимо прежнего польского миграционного центра времен Второй мировой войны, в котором мама и папа Лайла провели свои первые дни в Австралии. Еще раз налево на Батчер-стрит, где Фримены держат свою коллекцию экзотических птиц: пронзительно орущего павлина, серого гуся, мускусную утку. Я лечу свободно, как птица. Я еду. Я еду! Налево на Харди, налево обратно на Сандакан.

– Теперь притормаживай, – говорит Дрищ. Я резко бью по тормозам, другая нога соскальзывает со сцепления, и машина глохнет, снова остановившись напротив Августа, который все еще пишет слова в воздухе, погруженный в работу.

– Ты видел меня, Гус? – кричу я. – Ты видел, как я сам вел, Гус?

Он не отводит взгляда от своих слов. Парень даже не заметил, что мы отъезжали.

– Что он там корябает теперь? – интересуется Дрищ.

Опять одни и те же два слова снова и снова. Крупный полумесяц заглавной «С». Пухлая маленькая «а». Тощая маленькая «i» – короткий нисходящий взмах в воздухе и вишенка наверху. Август сидит на заборе в том же месте, где он сидит обычно, рядом с недостающим кирпичом, в двух кирпичах от красного железного почтового ящика.

Август – это потерянный кирпич. Лунный пруд – это мой брат. Август – это Лунный пруд.

– Два слова, – говорю я. – Имя. Начинается с «Си»[4].

Ее имя для меня будет ассоциироваться с днем, когда я научился водить машину, и – навсегда! – с потерянным кирпичом, и с Лунным прудом, и с «Тойотой-Лэндкрузер» Дрища, и с трещиной в лобовом стекле, и с моей счастливой веснушкой, и все, что касается моего брата Августа, будет напоминать мне о ней.

– Какое имя? – спрашивает Дрищ.

– Кэйтлин.

Кэйтлин. В этом нет никаких сомнений. Кэйтлин. Правый указательный палец и бесконечный небесно-голубой лист бумаги с этим именем на нем.

– Ты знаешь кого-нибудь по имени «Кэйтлин»? – спрашивает Дрищ.

– Нет.

– А какое второе слово?

Я слежу за пальцем Августа, выписывающим кренделя в небе.

– «Шпионит», – говорю я.

– «Кэйтлин шпионит», – говорит Дрищ. – Кэйтлин шпионит. – Он задумчиво затягивается сигаретой. – Что означает эта херня?

Кэйтлин шпионит. Никаких сомнений в этом.

А в конце – мертвый синий крапивник. Мальчик глотает Вселенную. Кэйтлин шпионит.

Никаких сомнений на этот счет.

Это ответы.

Ответы на вопросы.

Мальчик создает радугу

Это комната настоящей любви. Это комната крови. Небесно-голубые фибровые стены. Бесцветные пятна-заплатки там, где Лайл замазал дыры. Застеленная кровать «королевского» размера, туго заправленная белая простыня и старое тонкое серое одеяло, которое не было бы неуместным в одном из тех лагерей смерти, от которых бежали мама и папа Лайла. Все люди бегут от чего-то, а особенно от идей.

Изображение Иисуса в рамке над кроватью. Сын Божий в терновом венце, достаточно спокойный, несмотря на всю кровь, стекающую по его лбу, – такой стойкий под издевательствами того парня, – но нахмурившийся, как всегда, потому что мы с Августом не должны находиться здесь. Эта пока еще голубая комната – самое тихое место на земле. Это комната настоящих отношений.

Дрищ говорит, что ошибка всех старых английских писателей и всех этих дневных фильмов – в предпосылке, что истинная любовь приходит легко, она ждет где-то на звездах и планетах и вращается вокруг Солнца. Поджидает своей судьбы. Дремлющая настоящая любовь существует для каждого, просто ждет, когда же ее найдут, и взрывается, когда жизненный путь наталкивается на возможность и глаза двух влюбленных встречаются. Бум! Судя по тому, что видел я, – настоящая любовь трудна. В настоящем романе всегда присутствует смерть. Там полночная дрожь и пятна крови на простыне. Настоящая любовь вроде этой – умирает, если ей приходится ждать подходящего случая. Настоящая любовь, подобная этой, – требует у влюбленных отбросить то, что должно быть, и работать с тем, что есть.

Август привел меня сюда, парень хочет мне что-то показать.

– Он убьет нас, если застанет здесь.

В комнату Лины вход запрещен. Комната Лины священна. Только Лайл заходит в комнату Лины. Август пожимает плечами. С фонариком в правой руке он проходит мимо кровати Лины.

– Эта кровать наводит на меня грусть.

Август понимающе кивает. Мне еще грустнее, Илай. Все это вгоняет меня в тоску еще сильнее. Мои эмоции глубже твоих, Илай, не забывай об этом.

Кровать просела с одной стороны, принимая на себя половину положенного веса все те восемь лет, когда Лина Орлик спала на ней одна, без уравновешивающего веса ее мужа, Аврелия Орлика, который умер от рака простаты на этой же кровати в 1968 году.

Аврелий скончался тихо. Он умер так же тихо, как тиха эта комната.

– Думаешь, Лина сейчас за нами наблюдает?

Август улыбается и пожимает плечами. Лина верила в Бога, но не верила в любовь, по крайней мере в ту, что предначертана звездами. Лина не верила в судьбу, потому что если ее любовь к Аврелию была предопределена, то значит, рождение и вся нечестивая и безумная зрелая жизнь Адольфа Гитлера также были предопределены, поскольку этот монстр, «этот грязный potwor»[5], являлся единственной причиной, по которой они встретились в 1945 году в американском лагере для перемещенных лиц в Германии, где пробыли четыре года – достаточно долго, чтобы Аврелий накопил серебра, которое пошло на обручальное кольцо Лины. Лайл родился в лагере в 1949-м и провел свою первую ночь на Земле в большом железном корыте для стирки, завернутым в серое одеяло – такое же, как здесь, на этой кровати. Америка не приняла бы Лайла, и Великобритания не приняла бы Лайла, но Австралия приняла, и Лайл никогда не забывал об этом – вот почему во время своей безумно растраченной юности он никогда не сжигал и не громил собственность, маркированную меткой «Сделано в Австралии».

В 1951 году Орлики прибыли в «Вакольский восточный иждивенческий лагерь для содержания перемещенных лиц», который располагался в минуте велосипедной езды от нашего дома. Четыре года они жили среди двух тысяч человек в деревянных бараках, в которых насчитывалось в общей сложности триста сорок комнат, с общими туалетами и банями. Аврелий устроился на работу – укладывать шпалы для новой железнодорожной линии между Даррой и соседними пригородами, Оксли и Кориндой. Лина работала на лесопилке в Йеронгпилли, на юго-западе, разрезая листы фанеры наравне с мужчинами вдвое крупнее и вдвое осторожней себя.

Аврелий построил эту комнату самостоятельно, когда строил весь дом по выходным вместе с польскими друзьями с железной дороги. Первые два года не было электричества. Лина и Аврелий учили английский при свете керосиновой лампы. Дом расширялся, комната за комнатой, свая за сваей, пока запахи польской кухни Лины, включающей в себя грибной суп из лесных грибов, pierogi с картофелем и сыром, капустные golabki и жареную молодую baranina не стали распространяться на три спальни, кухню, гостиную, холл, прачечную за кухней, ванную и особую гордость – отдельный туалет со смывным унитазом, над которым на стене висела картинка с варшавской белой трехнефной Кирхой Наисвятейшего Спасителя.

Август останавливается, поворачиваясь к комнатному встроенному гардеробу. Лайл построил этот шкаф сам, используя все те столярно-плотницкие навыки, которые получил, наблюдая, как его отец со своими польскими друзьями собирают дом.

– Что там, Гус?

Август наклоняет голову вправо. Ты должен открыть дверь гардероба.

Аврелий Орлик прожил тихую жизнь и был преисполнен решимости умереть тоже тихо, спокойно, с достоинством, а не под звуки кардиомониторов среди суетящегося медицинского персонала. Он не стал бы устраивать сцен. Каждый раз, когда Лина возвращалась в эту комнату смерти с пустым судном или свежим полотенцем, чтобы стереть рвоту мужа с его груди, Аврелий извинялся за то, что создал такую проблему. Его последним словом к Лине было «прости», и он не задержался в этом мире достаточно надолго, чтобы уточнить – за что именно; и Лина могла быть уверена только в том, что он не имел в виду их любовь, поскольку она знала, что в настоящей любви бывают трудности, и терпение, и награды, и неудачи, и новое продолжение, и наконец смерть – но в ней никогда нет места сожалениям.

Я открываю гардероб. Старая гладильная доска стоит вертикально. На полу шкафа – сумка со старой одеждой Лины. Платья Лины висят в ряд, все однотонные: оливковое, светло-коричневое, черное, синее. Лина умерла громко, в неистовой какофонии грохочущей стали и под завывания Фрэнки Валли[6], возвращаясь с карнавала цветов в Тувумбе, в сумерках на шоссе Уоррего, в восьмидесяти минутах езды от Брисбена – ее «Форд-Кортина» влетел прямо в стальную лобовую решетку фуры, перевозившей ананасы. Лайл находился на юге в реабилитационном центре Кингс-Кросс со своей прежней девушкой, Астрид – во время второй из трех попыток бросить десятилетнюю привычку к героину. Всю последующую встречу с полицейскими из придорожного городка Гаттон, присутствовавшими на месте происшествия, он провел в жажде уколоться. «Она не страдала», – сообщил старший офицер, и Лайл воспринял это как деликатный способ сказать: «Грузовик был охереееенно огромным». Офицер передал ему немногие вещи, которые удалось извлечь из обломков «Кортины»: сумочку Лины, молитвенные четки, маленькую круглую подушку, на которой она сидела, чтобы лучше видеть дорогу над рулем, и чудесным образом уцелевшую кассету, извлеченную из простенькой автомобильной стереосистемы, – альбом «Оглянись назад» Фрэнки Валли и его группы «Четыре сезона». «Черт», – сказал Лайл, вертя в руках кассету и потряхивая головой. «Что?» – спросил офицер. «Ничего», – ответил Лайл, понимая, что объяснения задержат получение дозы наркоты, требуемой для поправки, и не в силах думать о чем-либо другом. Физическая потребность в наркотиках и прекрасных грезах от них – я однажды слышал, как мама называла это «сиестой» – создавала эмоциональную дамбу, которой предстояло прорваться через неделю, наводнив его мыслями о том, что на Земле больше не осталось ни одного человека, который любил бы его. Той ночью в Дарре, на маленьком диване в подвале своего лучшего друга детства Тадеуша «Тедди» Калласа, он укололся в левую руку и смог наконец подумать о том, как романтична была его мама, как глубоко она любила своего мужа и как высоко парящие ноты Фрэнки Валли заставляли улыбаться каждого человека на Земле, за исключением его матери. Лину Орлик Фрэнки Валли заставлял плакать. В героиновом тумане Лайл вставил кассету «Четыре сезона» в подвальный магнитофон Тедди. Он нажал кнопку воспроизведения, потому что хотел услышать песню, которая играла, когда Лина врезалась в фуру, полную ананасов. Это оказалась песня «Большие девочки не плачут», и в тот момент Лайл вспомнил, так же ясно, как услышал первую высокую ноту Фрэнки Валли, что с Линой Орлик никогда не происходили случайные аварии.

Настоящая любовь трудна.

– Что тут, Гус?

Он подносит палец к губам. Он молча убирает в сторону сумку с одеждой Лины, сдвигает платья Лины на перекладине гардероба. Он нажимает на заднюю стенку шкафа, и лист белой крашеной фанеры, метр за метром, выщелкивается из пазов и падает вперед в руки Августа.

– Что ты делаешь, Гус?

Он скользит фанерным листом по висящим платьям Лины. За шкафом открывается черная пустота, пропасть, пространство неизвестной глубины за задней стеной. Глаза Августа широко распахнуты – он в восторге от надежды и возможностей, которые таит в себе пустота.

– Что это?

Мы познакомились с Лайлом через Астрид, а мама познакомилась с Астрид в женском приюте Сестер милосердия в Нунде, на северной стороне Брисбена. Мы все макали булочки в тушеную говядину – мама, Август и я – в столовой приюта. Мама рассказывает, что Астрид сидела в конце нашего стола. Мне было пять лет, Августу шесть, и он все время указывал на фиолетовый кристалл, вытатуированный под левым глазом Астрид, который выглядел так, будто она плакала кристаллами. Астрид была марроканкой, красивой и вечно молодой, с обнаженным животом кофейного цвета, и всегда такой загадочной и украшенной драгоценностями – что я начал думать о ней как о персонаже из «Тысячи и одной ночи», хранительнице волшебных ламп и кинжалов, ковров-самолетов и скрытых смыслов. Астрид повернулась за обеденным столом и посмотрела Августу в глаза, а Август уставился на нее, улыбаясь так долго, что заставил Астрид обратиться к маме.

– Вы, должно быть, чувствуете себя особенной, – сказала она.

– Почему это? – спросила мама.

– Дух выбрал вас присматривать за ним, – кивнула она на Августа.

«Дух», как мы выяснили позже – было для нее всеобъемлющим понятием для создателя всех живых существ, который иногда посещал Астрид в трех проявлениях: таинственная бестелесная богиня в белых одеяниях, Шарма; египетский фараон по имени Ом Ра; и Эррол, мелкий, пукающий и сквернословящий представитель вселенского зла, который разговаривал, как пьяный ирландец. К счастью для нас, Духу понравился Август, и вскоре Дух каким-то чудесным образом связался с Астрид и сообщил, что ее путь к просветлению включает в себя договоренность о том, чтобы мы остановились на три месяца на террасе дома ее бабушки Зухры в Мэнли, восточном пригороде Брисбена. Мне было всего пять лет, но я все равно сказал, что это чушь собачья. Однако Мэнли – это место, где во время отлива мальчик может забегать босиком по отмелям Мортон-Бэй так далеко, что способен убедить себя – он бежит к краю Атлантиды, где сможет жить вечно, ну или пока запах трески и чипсов не призовет его домой, поэтому я взял пример с Августа и захлопнул рот.

Лайл приходил в дом Зухры, чтобы повидаться с Астрид. Вскоре он начал приходить в дом Зухры, чтобы поиграть с мамой в «Скрэббл». Лайл не книжный умник, но он уличный умник и читает романы в мягких обложках бесконечно, так что он знает много слов, как и мама. Лайл говорит, что влюбился в маму в тот момент, когда она выложила слово «донкихотский» через квадрат, утраивающий баллы за все слово.

Мамина любовь трудна. В ней была боль, кровь, крики и кулаки, бьющие в фибровые стены, потому что худшим, что Лайл когда-либо делал, было то, что он подсадил мою маму на наркотики. Полагаю, лучшее, что Лайл когда-либо делал – это то, что он избавил ее от наркотиков; но он знает, что я знаю – последнее никогда не сможет восполнить первое. Он отучал ее от наркотиков в этой комнате. Это комната настоящей любви. Это комната крови.

Август включает фонарик и светит в черную пустоту за стеной шкафа. Мертвенно-белый свет освещает маленькую комнату, почти такого же размера, как наша ванная. Луч выхватывает из темноты три стены из бурого кирпича, полость достаточно глубокая, чтобы в ней мог стоять взрослый человек, и напоминает укрытие от радиоактивных осадков, но без припасов и пустое. Пол сделан из земли, в которую врыта эта комната. Фонарик Августа светит в пустом пространстве, пока не находит единственные предметы в комнате. Деревянный стул с мягким круглым сиденьем. И на этом стуле – кнопочный телефон. Телефон красный.

Худший тип наркомана – это тот, кто думает, что он не худший тип наркомана. Мама и Лайл были такими горемыками какое-то время, около четырех лет назад. Это проявлялось не в том, как они выглядели, а в том, как себя вели. Не то чтобы они забыли о моем восьмом дне рождения как таковом, а просто проспали его, вот подобного рода штуки. «Баяны», дырки в венах и прочее дерьмо. Прокрадываешься такой к ним в спальню, будишь их и говоришь, что сегодня Пасха, запрыгиваешь к ним на кровать, как радостный по сезону кролик, – и напарываешься коленной чашечкой на иглу из-под ширева.

Август испек мне оладьи на мой восьмой день рождения и подал их с кленовым сиропом и праздничной свечой именинника, которая была на самом деле просто толстой белой домашней свечкой. Когда мы покончили с оладьями, Август сделал жест, означавший, что поскольку у меня сегодня день рождения, мы можем делать все, что я пожелаю. Я поинтересовался, можем ли мы спалить несколько предметов с помощью моей именинной свечки, начиная с зеленой, как гриб, буханки хлеба, которая валялась в холодильнике сорок три дня – мы с Августом подсчитали.

Август тогда был для меня всем. Мамой, папой, дядей, бабушкой, священником, проповедником, поваром. Он готовил нам завтрак, гладил нашу школьную форму, причесывал меня, помогал с домашним заданием. Он начал прибирать за Лайлом и мамой, когда они спали, – пряча с глаз их пакетики с наркотой и ложки, аккуратней располагая их шприцы, а я всегда стоял за ним и говорил: «К черту все это, пойдем погоняем в футбол». Но Август заботился о маме, словно она была потерявшимся лесным олененком, только учащимся ходить; потому что Август, казалось, знал какой-то секрет обо всем этом, что это всего лишь этап, период жизни мамы, который нам просто приходится пережидать. Я думаю, Август верил, что ей необходим этот этап, что она заслужила этот наркотический отдых, этот долгий сон, этот перерыв для ее мозга, перерыв от мыслей о прошлом – от тридцатилетнего слайд-шоу из картин насилия и заброшенности, и домов в спальном районе Сиднея для своенравных девочек с плохими отцами. Август расчесывал ей волосы, когда она спала, натягивал ей одеяло на грудь, вытирал ей слюни бумажными салфетками. Август всячески опекал ее и выметал меня из комнаты шквалом тычков и затрещин каждый раз, когда я выражал осуждение или отвращение. Потому что я ничего не знал. Потому что никто не знал маму, кроме Августа.

Те мамины годы прошли под песню Дебби Харри «Стеклянное сердце». Люди говорят, что от наркоты выглядишь ужасно, что от героина выпадают волосы, что остаются царапины на лице и запястьях от ваших беспокойных пальцев, и под ногтями постоянно запекшаяся кровь и кусочки содранной кожи. Люди говорят, что ширево вытягивает кальций из ваших зубов и костей и оставляет вас прикованным к дивану, как гниющий труп. И я все это видел. Но я также думал, что наркота делала маму красивой. Она была худой блондинкой с бледно-белой кожей – не такой блондинкой, как Дебби Харри, но такой же хорошенькой. Я считал, что из-за наркоты мама похожа на ангела. На ее лице всегда было застывшее ошеломленное выражение, будто она и здесь, и не здесь, как у Харри в клипе о стеклянном сердце – словно что-то из сна, летящее в пространстве между сном и явью, между жизнью и смертью, но каким-то образом искрящееся, как если бы в зрачках ее сапфировых глаз скрывался постоянно вращающийся зеркальный шар. И помню, я думал, что именно так и будет выглядеть ангел, если окажется в пригороде Дарра, в Юго-Восточном Квинсленде, спустившись с небес. Тот ангел был бы действительно ошеломлен вот так же – озадаченный, прозрачный, взмахивающий крыльями – как она, когда изучала все тарелки, скопившиеся в раковине, все машины, проезжающие мимо дома за дырявыми занавесками.

Золотой паук-кругопряд плетет паутину за окном моей спальни, такую сложную и совершенную, что она похожа на одинокую снежинку, увеличенную в тысячу раз. Кругопряд сидит в центре паутины, похожей на кособокий парашют; застрявший над задачей, которую непременно хочет закончить, сам не зная, зачем – да ему это и не нужно; разозленный, но не сломленный ветром и дождем, и дневными летними штормами, настолько сильными, что от них падают электрические опоры. Мама была пауком-кругопрядом в те годы. И она же была паутиной, и бабочкой тоже, голубой тигровой бабочкой с сапфировыми крыльями, заживо поедаемой пауком.

– Нам лучше убраться отсюда, Гус.

Август передает мне фонарик. Он разворачивается в шкафу и встает на карачки, спуская ноги назад в пустоту комнаты. Он спрыгивает в комнату, и его ноги находят опору. Он снова вскидывает лицо ко мне и, привстав на цыпочки, чтобы быть повыше, кивает на раздвижную дверь шкафа за моей спиной. Я закрываю ее за нами, и мы оказываемся в полной темноте, если не считать света фонарика. Август кивает в пустоту и берет из моих рук фонарик. Я качаю головой.

– Ты рехнулся.

Он снова кивает мне.

– Ты задница.

Он улыбается. Август знает, что я такой же, как он. Август знает, что если кто-то скажет мне, что за дверью свободно разгуливает голодный бенгальский тигр, то я открою дверь, чтобы убедиться, что он не лжет. Я соскальзываю в комнату, и мои босые ноги приземляются на холодную влажную землю пола. Я провожу ладонью по стенам из грязного грубого кирпича.

– Что это за место?

Август стоит, уставившись на красный телефон.

– Что ты там увидел?

Он продолжает смотреть на телефон, взволнованно и отстраненно.

– Гус. Гус!

Он поднимает левый указательный палец. Подожди секунду.

И тут телефон звонит. Частые звонки заполняют комнату. Ринг-ринг, ринг-ринг.

Август оборачивается ко мне, его ярко-голубые глаза широко распахнуты.

– Не отвечай, Гус!

Он дает ему прозвонить еще три раза, а затем его рука тянется к трубке.

– Гус, не снимай эту долбаную трубку!

Он снимает ее. Подносит к уху. Он уже улыбается, видимо, позабавленный кем-то на другом конце линии.

– Ты что-то слышишь?

Август улыбается.

– Что там? Дай мне послушать.

Я хватаюсь за трубку, но Август отталкивает мою руку, прижимая трубку левым ухом к плечу. Теперь он смеется.

– С тобой кто-то разговаривает?

Он кивает.

– Тебе нужно положить трубку, Гус.

Он отворачивается от меня, внимательно вслушиваясь, спиральный красный шнур обвивает его плечо. Он стоит, повернувшись ко мне спиной, целую минуту, а затем оборачивается с отсутствующим выражением на лице. Он тычет пальцем в меня. Они хотят поговорить с тобой, Илай.

– Нет.

Он кивает и передает трубку мне.

– Теперь я уже не хочу, – говорю я, отталкивая трубку.

Август рычит и поднимает брови. Не будь таким ребенком, Илай. Затем он швыряет в меня трубкой, и я инстинктивно ловлю ее. Глубокий вздох.

– Алло?

Отвечает мужской голос:

– Алло.

Типаж «настоящий мужик», глубокий сильный голос. Мужчина лет пятидесяти, может, даже шестидесяти.

– Кто это? – спрашиваю я.

– А как ты думаешь, кто это? – отвечает мужчина.

– Я не знаю.

– Ну конечно же, ты знаешь.

– Нет, я действительно не знаю.

– Да знаешь. И всегда знал.

Август улыбается и кивает головой. Кажется, я понимаю, кто это.

– Вы Титус Броз?

– Нет. Я не Титус Броз.

– Вы друг Лайла?

– Да.

– Вы тот человек, который дал Лайлу героин «Золотой Треугольник», найденный мной в газонокосилке?

– А откуда ты знаешь, что это был героин «Золотой Треугольник»?

– Мой друг Дрищ читает «Курьер мейл» каждый день. Когда он дочитывает газету, то отдает ее мне. Криминальный отдел пишет статьи о распространении героина из Дарры через Брисбен. Там говорится, что он происходит из главной зоны производства опия в Юго-Восточной Азии, которая включает в себя Бирму, Лаос и Таиланд. Это и есть «Золотой Треугольник».

– А ты знаешь свое дело, малыш. Много читаешь?

– Я все читаю. Дрищ говорит, что чтение – это величайший побег отсюда, а он совершил несколько великих побегов.

– Дрищ – очень мудрый человек.

– Вы знаете Дрища?

– Все знают Гудини из Богго-Роуд.

– Он мой лучший друг.

– Вы лучшие друзья с осужденным убийцей?

– Лайл говорит, что Дрищ не убивал таксиста.

– И это правда?

– Да, это правда. Он считает, что Дрища оговорили. Его закрыли, потому что у него уже была криминальная история. Они так делают, копы, знаете, наверно.

– А сам Дрищ говорил тебе, что он этого не делал?

– Не совсем так, но Лайл говорит, что он ни за что на свете так бы не поступил.

– И ты веришь Лайлу?

– Лайл не лжет.

– Все лгут, малыш.

– Но не Лайл. Он физически не способен на такое. Он твердит это маме постоянно.

– Но ты ведь не веришь в это, правда?

– Он называл это состояние особыми медицинскими словами: «Синдром расторможенного социального поведения» в полном расцвете. Это означает, что он не может скрыть правду. Он не может лгать.

– Я не думаю, что это означает – он не может лгать. Я думаю, это значит, что он не может быть сдержанным.

– Это то же самое.

– Возможно, малыш.

– Я устал от того, что взрослые сдержанные. Никто никогда не рассказывает тебе полной правды.

– Илай?..

– Откуда вы знаете мое имя? Кто вы такой?

– Илай?

– Да-да.

– Ты уверен, что хочешь знать полную правду?

И тут раздается звук открывающейся двери гардероба. Август делает глубокий вдох, и я чувствую, как Лайл заглядывает в пространство за шкафом прежде, чем вижу его.

– Какого хрена вы оба тут делаете? – рявкает он.

Август припадает к земле, и в темноте я вижу только вспышки его фонарика, неистовыми молниями мелькающие на стенах этой маленькой сырой подземной комнаты, пока его руки отчаянно что-то ищут, и он это находит.

– Не смей, сука! – рычит Лайл сквозь стиснутые зубы.

Но Август смеет, сука. Он нащупывает квадратную коричневую металлическую дверцу у основания правой стены, размером с дно большой коробки из-под бананов, откидывающуюся вертикально, как клапан кармана. Бронзовая защелка задвинута в полоску дерева в полу, удерживая дверцу запертой. Август освобождает щеколду, поднимает дверцу и, быстро плюхнувшись на живот, работая локтями, уползает по тоннелю, ведущему из комнаты.

Я ошеломленно поворачиваюсь к Лайлу.

– Что это за место?

Но я не жду ответа. Я бросаю трубку.

– Илай! – кричит Лайл.

Я ныряю на живот и следую за Августом через тоннель. На моем животе грязь. Влажная земля и плотные грунтовые стены вокруг моих плеч, и темнота, за исключением дрожащего белого света фонарика, отражающегося от ладони Августа. У меня есть друг в школе, Дук Кванг, который гостил у бабушки с дедушкой во Вьетнаме, и когда он там был, его семья посетила сеть тоннелей, построенных Вьетконгом. Он рассказывал мне, как страшно ползать по таким тоннелям – душит клаустрофобия, грунт осыпается на твое лицо и попадает в глаза. Вот такое оно, черт побери, настоящее безумие армии Северного Вьетнама! Дук Кванг говорил, что застыл посреди тоннеля, онемев от страха, и двум туристам, которые ползли за ним, пришлось вытаскивать его оттуда задом наперед. Для меня нет пути назад. Позади в комнате Лайл, и что более важно – раскрытая правая ладонь Лайла, которую, я не сомневаюсь, он разминает сейчас серией сгибаний пальцев и мускульных сокращений, готовясь выбить всю пыль из моей бедной белой задницы. Страх остановил Дука на его пути по тоннелям, но страх перед Лайлом заставляет меня ползти вперед на локтях, я как опытный взрывник-вьетконговец – шесть, семь, восемь метров в темноту. Тоннель делает небольшой левый поворот. Девять метров, десять метров, одиннадцать метров. Здесь жарко, пот от жары и усилий смешивается с грунтом и превращается в грязь на моем лбу. Воздух спертый и плотный.

– Черт, Август, я не могу дышать тут!

И Август останавливается. Его фонарик освещает еще одну коричневую металлическую дверцу. Он открывает ее, и отвратительное зловоние сероводорода заполняет тоннель и заставляет меня поперхнуться.

– Что это за вонь? Это дерьмо? Мне кажется, это дерьмо, Август!

Август проползает через выход из тоннеля, и я следую за ним резко и быстро, и делаю глубокий вдох, когда вываливаюсь в другое квадратное пространство – меньшее, чем прошлое, но достаточно большое, чтобы мы вдвоем могли встать. Вокруг темнота. Пол снова земляной, однако что-то устилает землю и смягчает мои шаги. Опилки. Тот запах теперь сильнее.

– Это определенно дерьмо, Август. Где мы, черт возьми?

Август смотрит вверх, и я вслед за ним поднимаю глаза к идеальному кругу света прямо над нами, диаметром с обеденную тарелку. Затем в этом круге появляется лицо Лайла, глядящего на нас. Рыжие волосы, веснушки. Лайл – это выросший Джинджер Меггс[7], всегда в хлопковой майке-безрукавке «Джеки Хоу»[8] и резиновых шлепанцах, его жилистые мускулистые руки покрыты дешевыми и непродуманными татуировками: орел с младенцем в когтях на правом плече; старый волшебник с посохом на левом – похожий на моего школьного учителя, мистера Хамфриса; Элвис Пресли предгавайского периода трясет коленями на его левом предплечье. У мамы есть книжка с цветными картинками о «Битлз», и мне всегда казалось, что Лайл немного похож на Джона Леннона во времена их дебютного альбома «Please Please Me». Я буду вспоминать Лайла через песни. Лайл – это «Twist and Shout». Лайл – это «Love Me Do». Лайл – это «Do You Want to Know a Secret?».

– Вы оба в большом дерьмище, – говорит Лайл через круглую дырку над нами.

– Че это? – вызывающе откликаюсь я, и мое смущение превращается в гнев.

– Нет, я имею в виду, что вы действительно стоите в дерьме, – поясняет он. – Вы только что выползли в «бомболюк».

Твою мать. «Бомболюк». Заброшенная будка из ржавой жести в конце заднего двора Лины, затянутое паутиной жилище красноспинных пауков[9] и коричневых змей[10], таких голодных, что вам часто снится, как они кусают вас за задницу. Точка зрения – забавная вещь. Мир кажется совсем другим, когда смотришь на него с глубины шести футов. Жизнь со дна сортира. Единственный путь отсюда для Августа и Илая Беллов – только наверх.

Лайл снимает толстый деревянный щит с дыркой в нем, который лежит поперек «бомболюка» и служил когда-то туалетным сиденьем, выдерживавшим плюхающиеся зады Лины, Аврелия и всех его товарищей по работе, помогавших строить дом, из какового мы только что чудесным образом выползли через секретный подземный тоннель.

Лайл протягивает правую руку вниз, раскрыв ладонь для захвата.

– Давай, – зовет он.

Я отшатываюсь от его руки.

– Нет, ты хочешь нас выпороть! – говорю я.

– Что ж, я не умею лгать. Да, – отвечает он.

– Нахер нам это надо.

– Завязывай нахер ругаться, Илай! – делает мне Лайл замечание.

– Я никуда не вылезу, пока ты не дашь нам кое-какие ответы! – рявкаю я.

– Не испытывай мое терпение, Илай.

– Вы с мамой снова употребляете.

Кажется, я попал в цель. Лайл поникает головой и качает ею из стороны в сторону. Теперь он мягкий, сострадательный и сожалеющий.

– Мы не употребляем, приятель, – произносит он. – Я обещал вам обоим. Я не нарушаю своих обещаний.

– Кто был тот парень, который говорил по красному телефону? – выпаливаю я.

– Какой парень? – спрашивает Лайл. – О чем ты, черт побери, Илай?

– Телефон зазвонил, и Август снял трубку.

– Илай…

– Тот мужчина, – говорю я. – Низкий голос. Он твой наркобарон, так ведь? Этот человек дал тебе пакет героина, который я нашел в газонокосилке.

– Илай…

– Он крупный руководитель преступного мира, вдохновитель на грязные дела, кукловод, который за всем стоит, важная шишка, и разговаривает так любезно, красиво и скучно, как школьный учитель естествознания, но на самом деле он убийца с манией величия…

– Илай, черт побери! – кричит он.

Я замолкаю. Лайл покачивает головой и вздыхает.

– Тот телефон не принимает звонки, – говорит он. – Твое воображение опять разыгралось, Илай.

Я оборачиваюсь к Августу. Я поворачиваюсь обратно к Лайлу.

– Он звонил, Лайл. Август поднял трубку. На другом конце провода был мужчина. Он знал мое имя. Он знал нас всех. Он знал Дрища. Сперва я подумал, что это ты, но потом…

– Достаточно, Илай, – обрывает меня Лайл. – Чья это была идея – зайти в комнату Лины?

Август тычет себя в грудь большим пальцем. Лайл кивает:

– Ладно, принято. А теперь вылезайте и получите то, что вам причитается, а когда все немного успокоятся, я расскажу вам некоторые новости, которые у нас происходят.

– Нахер это, – говорю я. – Мне нужны ответы сейчас.

Лайл ставит деревянное сиденье туалета на место.

– Дай мне знать, когда к тебе снова вернутся хорошие манеры, Илай, – сообщает он и уходит прочь.

Четыре года назад я подумал, что он собирается уйти насовсем. Он стоял возле входной двери с вещмешком, перекинутым через правое плечо. Я вцепился ему в левую руку и откинулся назад, удерживая его всем своим весом, а он потащил меня за собой к выходу.

– Нет, – упрашивал я. – Не уходи, Лайл.

Слезы текли у меня из глаз, заливая и нос, и рот.

– Мне нужно привести себя в порядок, приятель, – сказал он. – Август присмотрит за твоей мамой вместо меня. А ты должен присматривать за Августом, хорошо?

– Нет! – взвыл я. Он повернул голову, и мне показалось, что я смогу остановить его, потому что глаза его были мокрыми, хотя он никогда не плачет. – Нет!

Но затем он прикрикнул на меня: «Пусти меня, Илай!» – и толкнул обратно через дверь, и я упал на линолеумный пол на передней веранде, ободрав кожу с локтей.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я вернусь.

– Ты врешь! – выкрикнул я.

– Я не умею лгать, Илай.

Потом он вышел через переднюю дверь и пошел по дорожке к калитке и дальше, мимо кованого почтового ящика и коричневого кирпичного забора с одним недостающим кирпичом. Я бежал за ним до самой калитки и кричал так громко, что охрип.

– Ты врешь! – кричал я. – Ты врешь! Ты врешь! Ты врешь!

Однако он даже не оглянулся. Он просто продолжал идти.

Но затем он вернулся. Шесть месяцев спустя. Стоял январь, было жарко, и я торчал в переднем дворе – без рубашки, загорелый, зажав большим пальцем садовый шланг, направив к солнцу дугообразную струю, чтобы создать собственную радугу, – и увидел, как он проходит через стену воды. Он открыл переднюю калитку и закрыл ее за собой, а я бросил шланг и побежал к нему. На нем были темно-синие рабочие штаны и темно-синяя джинсовая рабочая рубашка, заляпанная машинным маслом. Лайл выглядел сильным и крепким, и когда он привстал на колено, чтобы быть вровень со мной на дорожке – я подумал, что так он похож на короля Артура и что я никогда за всю свою короткую жизнь не любил другого мужчину больше, чем его. Так что радуги – это Лайл, и пятна смазки – это Лайл, и король Артур – это Лайл. Я бросился на него с такой силой, что он чуть не опрокинулся на спину от моего наскока, потому что я ударил его, как Рэй Прайс, несокрушимый стальной нападающий рвущихся к победе «Параматта Илз». Он засмеялся, и когда я вцепился пальцами в его плечи, чтобы притянуть ближе, – он уткнул лицо в мои волосы и поцеловал меня в макушку; и не знаю, почему я сказал то, что сказал дальше, но все равно сказал это:

– Папа…

Он слегка улыбнулся и выпрямил меня, положив мне руки на плечи, глядя мне в глаза.

– У тебя уже есть отец, приятель, – произнес он. – Но у тебя есть и я.

Через пять дней мама оказалась заперта в комнате Лины и барабанила кулаками по тонким фибровым стенам. Лайл заколотил крест-накрест деревянными досками оба окна в комнате. Он вытащил оттуда старую кровать Лины и снял со стены картину с Иисусом, вынес старые вазы Лины и рамки с фотографиями дальних родственников и близких подруг по клубу любителей игры в шары. В комнате не осталось ничего, кроме тонкого матраса без каких-либо простыней, одеял и подушек. Семь дней Лайл держал маму взаперти в этой небесно-голубой комнате. Лайл, Август и я стояли перед закрытой дверью, слушая мамины крики, долгие и внезапные, как завывание сирены воздушной тревоги, словно за этой дверью находился великий инквизитор, следивший за некоторым разнообразием пыток, включающих систему шкивов, растягивающих мамины конечности. Но я точно знал, что в комнате, кроме нее, никого нет. Она выла во время обеда, она стонала в полночь. Джин Кримминс, наш ближайший сосед справа, симпатичный почтальон на пенсии, всегда имевший под рукой тысячу историй о почте, направленной не по назначению, и о разных случаях на пригородных обочинах, приходил проверить, что происходит.

– Она почти здесь, приятель, – вот и все, что сказал ему Лайл через дверь. И Джин просто кивнул, как будто точно знал, о чем толкует Лайл. Как будто знал, что такое быть тактичным.

На пятый день мама выбрала меня, так как знала, что я самый слабый.

– Илай! – крикнула она через дверь. – Он пытается убить меня! Тебе нужно позвонить в полицию. Позвони им, Илай. Он хочет меня убить.

Я подбежал к нашему телефону и начал набирать три нуля на медленно вращающемся диске, пока Август не нажал мягко пальцем на рычаг. Он покачал головой. Нет, Илай.

Я заплакал, а Август нежно обнял меня за шею, и мы пошли обратно по коридору. И снова стояли, не сводя глаз с двери. Я заплакал сильнее. Затем прошел в гостиную и открыл раздвижные нижние дверцы «стенки», отделанной шпоном «под дерево», где хранились мамины виниловые пластинки. Альбом «Between the Buttons» группы «Роллинг Стоунз». Тот, который она крутила так много раз; с обложкой, где они стоят в зимних пальто, а Кит Ричардс получился размыто, как будто ступил на полшага во временной портал, который перенесет его в будущее.

«Эй, Илай, поставь песню “Рубиновый вторник!”» – постоянно просила мама.

«Которую из них?»

«Первая сторона, третья толстая линия от края», – всегда говорила мама.

Я отключил проигрыватель от розетки, протащил его по коридору и снова подключил рядом с дверью в комнату Лины. Опустил иглу на третью толстую линию с краю. Эта песня – о девушке, которая никогда не говорила, откуда она. Песня разнеслась по дому, и мамины рыдания эхом отозвались за дверью.

– Поставь еще раз, Илай, – сказала мама.

На седьмой день, к закату, Лайл открыл замок. Через две или три минуты дверь спальни Лины со скрипом отворилась. Мама выглядела худой, изможденной, двигалась медленно и пошатывалась, словно ее кости держались вместе, связанные веревками. Она попыталась что-то сказать, но ее губы, рот и горло были такими сухими, а тело настолько измученным, что она не могла выдавить из себя ни слова.

– Об… – начала она.

Облизнула губы и попробовала снова.

– Об… – пыталась она.

Мама закрыла глаза, словно собиралась упасть в обморок от слабости. Мы с Августом наблюдали и ждали какого-то знака, что она снова здесь, что она вернулась; знака, что она пробудилась от своего великого сна, и я думаю, таким знаком стало то, как она упала в руки Лайла, а затем соскользнула на пол, цепляясь за человека, который спасал ей жизнь, и глядя на взволнованных мальчиков, которые верили, что он может это сделать. Мы обступили ее вокруг – она была похожа на упавшую птицу. И в укрытии из наших тел она прощебетала два слова.

– Обнимите меня… – прошептала она.

И мы все обняли ее так крепко, что могли бы слиться в скалу, если бы простояли так достаточно долго. Превратиться в алмаз.

Затем мама, шатаясь и цепляясь за Лайла, добралась до их спальни. Лайл закрыл за ними дверь. Мы с Августом тут же тихо вошли в комнату Лины, словно осторожно ступали по минному полю где-то в северовьетнамских джунглях, на родине дедушки и бабушки Дука Кванга. На полу среди клочьев волос валялись бумажные тарелки и объедки. В углу комнаты стоял ночной горшок. Небесно-голубые стены оказались покрыты небольшими дырами размером с мамины кулаки, и от этих дыр стекали полоски засохшей крови, словно рваные красные флаги, развевающиеся над полем битвы. Длинная коричневая полоса из засохшего дерьма, похожая на грунтовую дорогу в никуда, тянулась вдоль двух стен. И какой бы ни была битва, которую мама вела в этой маленькой спальне, мы знали – она только что выиграла ее.

Мою маму зовут Фрэнсис Белл.

Август и я молча стоим в яме. Проходит целая минута. Август в отчаянии сильно толкает меня в грудь.

– Прости, – говорю я.

Еще две минуты проходят в молчании.

– Спасибо, что принял удар на себя. Насчет того, чья это была идея.

Август пожимает плечами. Проходят следующие две минуты, и вонь совместно с жарой в этой выгребной яме терзают мою шею, мой нос и мое сознание. Мы смотрим в круг света, через дырку в деревяшке для задниц Лины и Аврелия Орликов.

– Думаешь, он вернется?

Мальчик берет след

Пробуждение. Темнота. Лунный свет из окна спальни отражается от лица Августа. Он сидит возле моей нижней койки, вытирая мне пот со лба.

– Я тебя опять разбудил? – спрашиваю я.

Он слегка улыбается и кивает. Да, но это ладно.

– Опять тот же сон.

Август кивает. Я так и подумал.

– Волшебная машина.

Сон о волшебной машине, в котором мы с Августом сидим на коричневом виниловом заднем сиденье автомобиля «Холден Кингсвуд»[11] того же цвета, что и небесно-голубые стены в спальне Лины. Мы играем в «уголки» – кто кого зажмет в угол; пихаем друг друга и хохочем так сильно, что едва не писаем в штаны, а человек за рулем резко подает то влево, то вправо, въезжая в крутые повороты. Я опускаю окно со своей стороны, и ураганный ветер сносит меня вдоль сиденья прямо на Августа, прижимая его к противоположной двери. Я изо всех сил сопротивляюсь ветру, дующему в окно, высовываю голову и делаю открытие – мы летим по небу, а водитель этого таинственного транспортного средства ныряет и петляет через облака. Я поднимаю окно обратно, и все снаружи становится серым. Серость повсюду. «Просто дождевая туча», – говорит Август. Потому что в этом сне он разговаривает.

Потом за окном машины все становится серо-зеленым. Все снаружи серо-зеленое и мокрое. Затем стая лещей проплывает мимо моего окна, а машина проезжает заросли колышущихся морских папоротников. Мы едем не через дождевую тучу. Мы едем по дну океана. Водитель оборачивается, и я вижу, что это мой отец.

«Закройте глаза!» – говорит он.

Моего отца зовут Роберт Белл.

– Я умираю с голоду.

Август кивает. Лайл не задал нам трепку за то, что мы нашли его тайную комнату. Я жалею, что он так не сделал. Молчание еще хуже. Молчание и взгляды, полные разочарования. Я бы охотнее получил десять шлепков открытой ладонью по заднице, чем то чувство, что я становлюсь старше, слишком взрослым для шлепков по заднице и слишком старым для того, чтобы прокрадываться в тайные комнаты, о которых мне не положено было узнать; слишком старым, чтобы кричать о найденных пакетах с наркотиками в газонокосилках. Лайл вытащил нас из «бомболюка» после обеда, в молчании. Ему не пришлось говорить нам, куда идти. Мы отправились в нашу спальню из обыкновенного чувства здравого смысла. Ярость исходила от Лайла, как запах скверного одеколона. Наша комната была самым безопасным местом, наше тесное святилище, украшенное одиноким, давно выцветшим рекламным плакатом «Макдоналдса», демонстрирующим командные фото с однодневных соревнований по крикету на Кубок мира Бенсона и Хеджеса сезона 1982–1983 года между Австралией, Англией и Новой Зеландией; с пририсованным членом и яйцами, которые Август в качестве особой награды добавил на лоб Дэвида Гувера, стоящего в первом ряду «помми»[12]. Мы не получили ужин. Нам не сказали ни единого слова, так что мы просто отправились спать.

– Черт побери, я хочу что-нибудь поесть, – говорю я пару часов спустя.

На цыпочках в темноте я иду по коридору на кухню. Открываю холодильник, и из него льется свет. Тут есть начатая пачка ветчины для завтрака в пластиковой упаковке и банка бутербродного маргарина. Я закрываю дверь холодильника, разворачиваюсь к кладовке и натыкаюсь на Августа, уже раскладывающего четыре ломтя хлеба на разделочную доску на столе. Бутерброды с ветчиной и томатным соусом. Август пробирается к переднему окну в гостиной, чтобы взглянуть на луну. Он доходит до окна и тут же пригибается в паническом усилии не попасться кому-то на глаза.

– Что такое? – спрашиваю я. Он машет мне правой рукой, чтобы я присел. Я ныряю вниз и присоединяюсь к нему под окном. Он кивает наверх, поднимает брови. Выгляни. Только без резких движений. Я осторожно выглядываю над краем окна и осматриваю улицу. Уже за полночь. Лайл стоит снаружи на тротуаре, прислонившись к кирпичному забору у почтового ящика и покуривая свой красный «Уинфилд».

– Что он там делает?

Август пожимает плечами и тоже выглядывает рядом со мной, озадаченный. Лайл одет в свою плотную охотничью куртку, толстый шерстяной воротник поднят, защищая его шею от полуночного холода. Он выпускает сигаретный дым, который расплывается в темноте, похожий на серого призрака. Мы оба снова ныряем вниз и впиваемся в наши бутерброды. Август капает томатным соусом на ковер под окном.

– Соус, Гус! – показываю я.

Нам теперь ничего не разрешают есть над этим ковром, потому что Лайл и мама больше не употребляют наркотики и ухаживают за домом. Август убирает капли с ковра большим и указательным пальцами, а затем слизывает с них остатки красного соуса. Он плюет на красное пятно, оставшееся на ковре, и втирает его в ворс, но недостаточно для того, чтобы мама не заметила.

И тут громкий хлопок эхом прокатывается по нашему пригороду.

Мы с Августом моментально вскакиваем и выглядываем в окно. В ночном небе, примерно за квартал отсюда, пурпурный фейерверк со свистом взлетает в темноте над пригородными домами, быстро поднимаясь по спирали и шипя, прежде чем достичь максимальной высоты и разорваться на десять или около того фейерверков поменьше – как раскрывшийся зонт, превращающийся в недолгий ярко-фиолетовый небесный фонтан.

Лайл смотрит на вспышки фейерверка, затем делает еще одну длинную затяжку «Уинфилдом», бросает окурок под ноги и затаптывает подошвой правого башмака. Он засовывает руки в карманы охотничьей куртки и направляется по улице в сторону фейерверка.

– Давай, пошли! – шепчу я.

Я запихиваю в рот остатки бутерброда с ветчиной и томатным соусом. Это, наверно, выглядит со стороны так, будто я пытаюсь прожевать два бильярдных шара. Август остается под окном, доедая свой бутерброд.

– Давай, Гус, пошли же! – повторяю я.

Но он по-прежнему сидит там, размышляя, как всегда, вычисляя что-то, как всегда, взвешивая все варианты, как всегда. Он трясет головой.

– Да ладно, неужели ты не хочешь знать, куда он идет?

Август слегка улыбается. Его правый указательный палец, который он только что использовал, чтобы подтереть капли соуса, рассекает воздух, вырисовывая невидимые очертания двух слов.

Уже знаю.

Я слежу за людьми годами. Ключевыми элементами успешной слежки являются дистанция и вера. Дистанция – достаточная, чтобы объект ничего не заметил. Вера – достаточная, чтобы убедить себя, что на самом деле вы не следите за объектом, даже если это так. Вера означает невидимость. Просто еще один невидимый незнакомец в мире невидимых незнакомцев.

Снаружи холодно. Я даю Лайлу хорошую пятидесятиметровую фору. И только уже проходя мимо почтового ящика, понимаю, что я босой и в одной зимней пижаме с большой дыркой на правом полужопии. Лайл идет быстро, держа руки в карманах, погружаясь в темноту за уличными фонарями, которые выстроились у входа в Дьюси-стрит-парк через дорогу от нашего дома. Лайл превращается в тень, пересекает крикетную площадку в центре черного овала, взбирается на холм, направляясь к детской площадке и общественному барбекю, на котором мы жарили сосиски на тринадцатый день рождения Августа в прошлом марте. Я мягко крадусь через овал травы, как призрак, скользящий по воздуху. Тихий ниндзя, быстрый ниндзя. Хрусть! Тонкая сухая ветка ломается под моей босой правой ногой. Лайл останавливается под фонарем на другой стороне парка. Он оборачивается и смотрит назад в темноту, скрывающую меня. Он смотрит прямо на меня, но не видит, потому что я выдерживаю дистанцию и верю. Верю, что я невидимый. И для Лайла это так и есть. Он отворачивается от парка и идет дальше, опустив голову, вдоль Стратхеден-стрит. Я жду, пока он не повернет направо на Харрингтон-стрит, прежде чем выбегаю из темного парка под стратхеденские уличные фонари. Раскидистое манговое дерево на углу Стратхедена и Харрингтона обеспечивает визуальную защиту, необходимую мне, чтобы наблюдать за Лайлом. Я вижу его ясно, как днем, поворачивающего налево на Аркадия-стрит и на подъездную дорожку к дому Даррена Данга.

Даррен Данг учится в моем классе. Нас, семиклассников, в Государственной школе Дарры всего восемнадцать, и мы все согласны, что симпатичный вьетнамоавстралиец Даррен Данг быстрее всех из нас станет знаменитым, и скорее всего за то, что расстреляет нас прямо в классе из крупнокалиберного пулемета. В прошлом месяце, когда мы работали над моделями Первого Флота, делая британские корабли из деревянных палочек для мороженого, Даррен прошел мимо моего стола.

– Эй, Тинк! – шепнул он.

Илай Белл – Тинкербелл[13] – Тинк.

– Эй, Тинк! У бутылочных ящиков. В обед.

Это переводилось так: «Тебе лучше подойти к большим желтым металлическим контейнерам для утилизации бутылок за сараем для инструментов садовника мистера Маккиннона в обеденное время, если ты заинтересован в продолжении своего скромного образования в Квинслендской государственной школе с обоими ушами». Я прождал полчаса у бутылочных ящиков и уже думал с ложной надеждой, что Даррен Данг может не прийти на наше импровизированное рандеву, когда он подкрался ко мне сзади и ухватил за шею большим и указательным пальцами правой руки.

– Если ты видел ниндзя, то ты видишь призраков, – прошипел он.

Это фраза из фильма «Октагон». Два месяца назад, во время урока физкультуры, я сказал Даррену Дангу, что, как и он, считаю кино с Чаком Норрисом о секретном тренировочном лагере для ниндзя-террористов лучшим фильмом в истории. Я солгал. «Трон» – вот лучший фильм, когда-либо снятый.

– Ха! – гоготнул Эрик Войт, подручный Даррена, похожий на куклу-неваляшку – пустоголовый толстый коротышка из семьи таких же пустоголовых коротышек-механиков, заправляющих в Дарре мастерской автомобильных трансмиссий и тонировки стекол через дорогу от кирпичного завода. – Наша феечка Тинкербелл просто нагадилась в свои волшебные штанишки!

– Обгадилась, – поправил я. – Правильно говорить – обгадилась в штанишки, Эрик. Ну или уж тогда – нагадила.

Даррен повернулся к ящикам и порылся руками в коллекции пустых бутылок из-под спиртного мистера Маккиннона.

– Сколько же бухает этот парень? – удивился он, выуживая бутылку из-под «Черного Дугласа» и высасывая полрюмки жидкости, остававшейся на дне. Он повторил то же самое с маленькой бутылочкой «Джека Дэниелса», а затем с бутылкой бурбона «Джим Бим».

– Будешь? – спросил он, предлагая мне остатки зеленого имбирного вина «Стоунз».

– Мне и так зашибись, – ответил я. – Зачем ты хотел со мной встретиться?

Даррен улыбнулся и снял большую холщовую спортивную сумку со своего правого плеча.

И сунул в нее руку.

– Закрой глаза, – сказал Даррен.

Такие просьбы от Даррена Данга всегда заканчиваются слезами или кровью. Но, как и в школе, если вы начали иметь дело с Дарреном Дангом, то нет никакого реалистичного способа избежать Даррена Данга.

– Зачем? – спросил я.

Эрик сильно толкнул меня в грудь:

– Просто закрой глаза, Белл-мудозвон!

Я зажмурился и инстинктивно прикрыл руками яйца.

– Открывай, – сказал Даррен.

И я открыл глаза, чтобы увидеть крупным планом большую бурую крысу. Ее два передних зуба нервно дрожали и ходили ходуном вверх и вниз, как отбойный молоток.

– Черт возьми, Даррен! – вскрикнул я.

Даррен и Эрик покатились со смеху.

– Нашел его в кладовой, – сказал Даррен.

Мама Даррена Данга, Бич Данг по прозвищу «Отвали-Сука», и его отчим, Кван Нгуен, держат супермаркет «Маленький Сайгон – Большая Свежесть» в конце Дарра-Стейшен-роуд – универсальный магазин с вьетнамскими импортными овощами, фруктами, специями, мясом и цельной свежей рыбой. Кладовка в задней части супермаркета, рядом с ларем для мяса, на радость Даррена является домом для самой давней и наиболее упитанной династии бурых крыс во всем юго-восточном Квинсленде.

– Подержи его секунду, – сказал Даррен, всовывая крысу в мои сопротивляющиеся руки.

Крыса дрожала в моих ладонях, вялая от страха.

– Это Джабба, – добавил Даррен, вновь потянувшись в сумку. – Хватай его за хвост.

Я нерешительно взялся за крысиный хвост двумя пальцами.

Даррен вытащил из спортивной сумки мачете.

– Это что еще за хрень?

– Дедушкино мачете.

Мачете выглядело длиннее, чем правая рука Даррена. У него была коричневая деревянная ручка и большое широкое лезвие, заржавленное с боковых сторон, но смазанное маслом, серебристое и блестящее на режущей кромке.

– Нет, ты должен реально хорошенько ухватить его за хвост, иначе упустишь, – сказал Даррен. – По-настоящему сожми его кулаком.

– Держи его крепко, как свой член, Белл-мудозвон, а не то он улетит! – хохотнул Эрик.

Я крепко сжал хвост кулаком.

Даррен вытащил из сумки красную тряпку, похожую на большой шейный платок.

– Хорошо, теперь положи его на септик, но не отпускай, – сказал он.

– Может, Эрик подержит его? – спросил я.

– Его будешь держать ты, – ответил Даррен, и что-то мелькнуло в его глазах, что-то непредсказуемое.

Возле ящиков для бутылок находился бетонный подземный отстойник с тяжелой красной металлической крышкой. Я осторожно положил Джаббу на крышку, правой рукой сжимая его хвост.

– Не шевелись, Тинк, – велел Даррен.

Он свернул платок в повязку и завязал себе глаза, опустившись на колени, как японский воин, собирающийся вонзить клинок в свое сердце.

– Ох, Даррен, ради всего святого, не надо, серьезно, – сказал я.

– Не двигайся, Тинк! – рявкнул Эрик, стоя надо мной.

– Не волнуйся, я уже делал это дважды, – сообщил Даррен.

Джабба, бедная тупая крыса, был таким же застывшим от страха и кротким, как я. Он повернулся ко мне, стуча зубами, растерянный и испуганный.

Даррен ухватился за рукоятку мачете обеими руками и поднял его над головой медленно и методично. Внушительное отточенное лезвие инструмента на мгновение сверкнуло под солнцем, освещавшем эту адскую сцену.

– Погоди, Даррен, так ты отрубишь мне руку, – заикнулся было я.

– Чушь собачья! – сказал Эрик. – В нем кровь ниндзя. Он лучше видит твою руку у себя в голове, чем своими настоящими глазами.

Эрик на всякий случай положил мне ладонь на плечо, чтобы удержать на месте.

– Просто не делай никаких гребаных движений! – сказал он.

Даррен глубоко вдохнул. Выдохнул. Я бросил последний взгляд на Джаббу – его тело съежилось от страха, он был неподвижен, как будто думал, что если просто замрет, то мы забудем о его присутствии.

Мачете Даррена опустилось с быстрым и яростным свистом, и сверкающее смазанное лезвие лязгнуло по крышке септика, выбив короткую желтую искру в сантиметре от моего сжатого кулака.

Даррен с триумфом стянул повязку, чтобы посмотреть на окровавленные останки крысы Джаббы. Но смотреть было не на что. Джабба исчез.

– Какого хрена, Тинк? – Его вьетнамский акцент стал более заметен в гневе.

– Он позволил ему сбежать! – крикнул Эрик. – Он отпустил его!

Эрик обхватил меня рукой вокруг шеи, его грязная подмышка воняла, как старое болото. Я заметил Джаббу, спешащего к свободе через щель под сетчатым школьным забором прямо в густой кустарник, растущий вдоль сарая мистера Маккиннона.

– Ты обесчестил меня, Тинк, – прошептал Даррен.

Эрик навалился всем весом своего пуза на мою спину, заставив распластаться на отстойнике.

– Кровь за кровь! – пропыхтел он.

– Ты знаешь кодекс воина, – произнес Даррен официальным тоном.

– Нет, на самом деле я не знаю кодекса, – сказал я. – И к тому же я считаю, что древний кодекс позволял более свободную трактовку, чем все прочие.

– Кровь за кровь, Илай Белл, – продолжал Даррен. – Когда река мужества иссякает, на ее месте течет кровь. – Он кивнул Эрику: – Палец.

Эрик вывернул мою правую руку назад и прижал к отстойнику.

– Черт, Даррен! – заорал я. – Задумайся хоть на секунду! Тебя исключат из школы!

Эрик отогнул мой указательный палец из стиснутого кулака.

– Даррен, подумай о том, что ты делаешь! – взмолился я. – Тебя посадят в тюрьму для несовершеннолетних.

– Я давно принял свой путь, Илай Белл. А как насчет тебя?

Даррен снова натянул повязку на глаза и поднял мачете двумя руками высоко над головой. Эрик выкрутил мне запястье до предела и сильно толкнул вниз, прижимая мой вытянутый беззащитный палец к крышке септика. Я закричал от боли под его весом. Мой палец был крысой. Мой палец был крысой, которая мечтала скрыться. Мой правый указательный палец, тот, со счастливой веснушкой на среднем суставе. Моя счастливая веснушка. Мой счастливый палец. Я скосил глаза на эту счастливую веснушку и молился, молился за удачу. И именно в этот момент мистер Маккиннон, вечно пьяный семидесятилетний ирландский садовник, любитель шотландского виски, вывернул из-за угла своего сарая для инвентаря и встал, недоумевая от открывшейся ему сцены – вьетнамский мальчик с красной повязкой на глазах собирается принести в жертву указательный палец со счастливой веснушкой другого мальчика, прижатого к крышке септика.

– Что, черт возьми, тут происходит? – рявкнул мистер Маккиннон.

– Сматываемся! – завопил Эрик.

Даррен удрал поистине невидимо, со скоростью реакции своего любимого ниндзя. Эрик замешкался, поднимая свой бурдюкообразный жирный живот с моего левого плеча, но все же увернулся от тисков толстой быстрой левой руки мистера Маккиннона, которая в итоге вцепилась в задний карман моих темно-бордовых хлопковых школьных шорт, сделав меня похожим на Хитрого Койота из мультика, бегущего в воздухе на одном месте, когда я тоже предпринял бесполезную попытку убраться подальше.

– Куда это ты собрался? – поинтересовался мистер Маккиннон, дохнув на меня перегаром «Черного Дугласа».

А теперь я, пригнувшись, подкрадываюсь к забору семейства Данг, сделанному из высоких коричневых деревянных кольев с заостренными концами. Лайл идет к дому Даррена Данга по длинной подъездной дорожке. Дом Даррена Данга – один из самых больших в Дарре. Три тысячи желтых кирпичей, купленных за полцены напрямую с Даррского кирпичного завода, сложены в трехэтажный дом, амбициозно задуманный как итальянский особняк, но в реальности представляющий собой обычную пригородную безвкусицу. Передняя лужайка размером с половину футбольного поля, и на ней растет штук пятьдесят высоких пальм. Я быстро проскальзываю по длинной бетонной дорожке, а затем ныряю вправо между пальмами на лужайке, чтобы остаться незамеченным. Ближе к дому расположен батут, окруженный пластиковыми замками принцесс, принадлежащими трем младшим сестрам Даррена: Кайли Данг, Карен Данг и Сэнди Данг. Я перебегаю к батуту и прячусь за самым большим замком – розовым пластмассовым сказочным королевством с коричневым разводным мостом, сделанным в виде детской горки; со стенами, достаточно большими, чтобы я мог спрятаться за ними и наблюдать через раздвижные стеклянные двери за Лайлом, сидящим с мамой Даррена и его отчимом, Бич и Кваном, в гостиной.

«Отвали-Сука» Данг заработала свое прозвище актами невероятной жестокости. Помимо супермаркета «Маленький Сайгон» она владеет большим рестораном вьетнамской кухни и парикмахерской по соседству, в которой я стригусь, напротив железнодорожной станции Дарры. Кван Нгуен – скорее ее верный покорный слуга, чем муж. Бич знаменита в нашем городе как своим самоотверженным спонсорством общественных мероприятий Дарры – танцев, дней Исторического общества, сборов денежных средств на блошиных рынках, – так и тем, что в свое время ударила девочку из пятого класса школы Дарры, Шерил Варди, в левый глаз стальной линейкой, потому что та дразнила Карен Данг за то, что Карен каждый день берет пропаренный рис на школьный обед. Шерил Варди после того случая потребовалась операция. Она едва не ослепла, и я так и не понял, почему Бич Данг не попала в тюрьму. Тогда-то я и уяснил, что в Дарре есть собственные правила, законы и кодексы, и, возможно, «Отвали-Сука» Данг просто так же самоотверженно претворяла их в жизнь. Никто не знает, что случилось с ее первым мужем, отцом Даррена, Лю Дангом. Он исчез шесть лет назад. Все говорят, что Бич отравила его, закатав ему мышьяк в роллы из рисовой бумаги со свининой и креветками, но я не удивлюсь, если окажется, что она всадила ему в сердце стальную линейку.

Бич одета в светло-лиловый халат, ее лицо человека, разменявшего шестой десяток, подкрашено даже в такой поздний час. Все вьетнамские матери семейств в Дарре выглядят одинаково: длинные черные волосы стянуты в пучок так туго, что от них могут отражаться лучи света; белая пудровая основа на щеках и длинные черные ресницы, которые придают им испуганный вид.

Бич сложила ладони вместе, опираясь локтями на колени, и дает инструкции, время от времени покачивая указательным пальцем, как великий тренер «Параматта Илз» Джек Гибсон обычно инструктировал свои основные «мозги» на поле – Рэя Прайса и Питера Стерлинга – из-за боковой линии. Бич кивает, соглашаясь с чем-то сказанным Лайлом, а затем указывает на что-то своему мужу, Квану. Она куда-то его отправляет, тот послушно кивает, вразвалку уходит из поля зрения и возвращается с большой прямоугольной пластиковой коробкой для льда, такой же, в которых Данги держат всю свежую рыбу в супермаркете «Маленький Сайгон». Кван ставит коробку к ногам Лайла.

А затем острый и холодный клинок прижимается к моей шее.

– Динь-динь, Илай Белл.

Смех Даррена Данга эхом разносится среди пальм.

– Боже, Тинк, – говорит он. – Если ты пытаешься остаться невидимкой, может, тебе стоит задуматься о том, чтобы сменить свою старую пижаму? Я видел эту бледную австралийскую задницу на всем пути от нашего почтового ящика.

– Хороший совет, Даррен.

Лезвие длинное и тонкое, и оно сильно давит мне на шею сбоку.

– Это самурайский меч? – спрашиваю я.

– О, да-а, – говорит Даррен с гордостью. – Я купил его в ломбарде. Точил сегодня шесть часов подряд. Думаю, я смог бы снести тебе голову одним ударом. Хочешь посмотреть?

– И как же я увижу это без головы?

– Твой мозг будет все еще работать даже после того, как ее отрубят. Это вышло бы круто. Твои глаза смотрят с земли, а я машу тебе ручкой и держу твое безголовое тело. Черт. Какой забавный способ проветрить мозги.

– Ага, я просто голову теряю от смеха. Ну ничего себе, сходил за хлебушком!

Даррен ржет.

– Хорошая шутка, Тинк, – говорит он. Затем за секунду становится серьезным, прижимая клинок сильнее к моей шее. –   Зачем ты шпионишь за своим отцом?

– Он не мой отец.

– А кто же он?

– Парень моей мамы.

– Он хорош?

– Хорош в чем?

Лезвие уже не так сильно давит мне на шею.

– Хорош для твоей мамы.

– Да, он действительно хорош.

Даррен опускает меч, подходит к батуту и устраивается на краю, свесив ноги через стальные пружины, удерживающие черный брезент. Он одет во все черное, его свитер и спортивные штаны такие же черные, как его волосы, подстриженные под горшок.

– Хочешь закурить?

– Ясное дело.

Даррен убирает меч с края батута и вонзает его в землю, чтобы освободить мне место рядом с собой. Он вытаскивает две сигареты из мягкой белой пачки без названия, раскуривает обе и протягивает одну мне. Я делаю осторожную затяжку, и она обжигает меня изнутри, заставляя сильно закашляться. Даррен смеется.

– Северовьетнамский табачок, Тинк, – улыбается он. – Бьет по мозгам, как мул копытом. Забористая штуковина.

Я от души киваю. От второй затяжки голова идет кругом.

Мы смотрим через раздвижные двери гостиной на Лайла, Бич и Квана, беседующих над пластиковой коробкой для льда.

– Они нас не увидят? – спрашиваю я.

– Не, – говорит Даррен. – Они ни черта не замечают, когда проворачивают дела. Долбаные дилетанты. Это их погубит.

– Чем они там занимаются?

– Ты не знаешь?

Я качаю головой. Даррен улыбается.

– Да брось, Тинк. Ты должен знать. Может, ты и полный австралиец, но не такой уж тупой.

Я улыбаюсь.

– Эта коробка наполнена героином, – говорю я.

Даррен выдыхает в ночь сигаретный дым.

– И… – подталкивает он.

– И фиолетовый фейерверк был чем-то вроде секретной системы оповещения. Так твоя мама дает знать своим клиентам, что их заказы готовы.

Даррен улыбается:

– Свободная касса!

– А фейерверки разного цвета для разных дилеров.

– Очень хорошо, Простачок, – кивает Даррен. – А твой «хороший человек» прибежал сюда по указанию своего босса.

– Титуса Броза, – говорю я. Титус Броз. Повелитель Конечностей.

Даррен затягивается сигаретой и снова кивает.

– И когда ты все это придумал?

– Только что.

Даррен улыбается.

– Как ты себя чувствуешь?

Я ничего не отвечаю. Даррен усмехается. Он спрыгивает с батута и выдергивает свой самурайский меч.

– Хочешь что-нибудь разрубить?

Я секунду обдумываю эту любопытную возможность.

– Да, Даррен. Хочу.

Эта машина припаркована в двух кварталах от дома Даррена, рядом с небольшим приземистым домиком без света. Маленький темно-зеленый «Холден Джемини», похожий на леденец. Даррен вытаскивает из-за пояса сзади черную шапочку-«балаклаву» и натягивает ее на голову. Из кармана штанов он достает чулок.

– Вот, надень это, – говорит он, подкрадываясь к машине.

– Откуда ты это взял?

– Из маминой корзины с грязным бельем.

– Спасибо, я обойдусь.

– Не волнуйся, они прекрасно налезают. У нее толстые бедра для вьетнамки.

– Это машина отца Монро, – говорю я.

Даррен кивает, бесшумно запрыгивая на капот. Под его весом на старом ржавом металле остается вмятина.

– Какого хрена ты это делаешь? – спрашиваю я.

– Тсс! – шепчет Даррен. Опираясь рукой на лобовое стекло отца Монро, он заползает наверх и выпрямляется в центре автомобильной крыши.

– Да ладно, не трогай машину отца Монро.

Отец Монро. Серьезнейший и пожилой отец Монро, священник в отставке, с тихим голосом, из Глазго, служивший в Дарвине, Таунсвилле, Эмеральде и осевший в Квинслендском Центральном Нагорье. Кладезь шуток, хранитель грехов и замороженных бумажных стаканчиков с фруктовым льдом, которые он держит в своей морозильной камере внизу и дарит испытывающим постоянную жажду местным ребятам, таким, как Август и я.

– Что он тебе сделал?

– Ничего, – отвечает Даррен. – Мне он ничего не сделал. Но он кое-что сделал Лягушонку Миллзу.

– Он хороший человек, давай просто уйдем отсюда.

– Хороший человек? – повторяет Даррен. – Лягушонок говорит совсем другое. Лягушонок говорит, что отец Монро платит ему десятку каждое воскресенье после мессы, чтобы Лягушонок показывал ему свой член, пока тот дрочит.

– Это чушь собачья.

– Лягушонок не станет врать. Он религиозен. Отец Монро сказал ему, что врать – грех, но конечно же, не грех показать семидесятипятилетнему старику свой член с яйцами.

– Ты даже не проткнешь металл.

Даррен топает подошвой по крыше машины.

– Металл тонкий. Наполовину проржавел. А этот клинок я точил шесть часов подряд. Лучшая японская сталь от…

– От ростовщиков с Милл-стрит.

Даррен закрывает глаза под отверстиями в «балаклаве». Он высоко поднимает клинок, сжимая рукоять обеими руками, сосредоточившись на чем-то внутри себя, как старый воин, собравшийся ритуально покончить с жизнью своего лучшего друга или своего любимого автомобиля в австралийском пригороде.

– Черт! – говорю я, лихорадочно натягивая на голову нестираный чулок Бич Данг.

– Просыпайся, время умирать, – говорит Даррен. Он резко опускает меч, и тот вонзается в «Джемини» с противным скрежетом металла о металл. Лезвие входит в крышу машины на треть, как «Экскалибур» в камень. У Даррена отвисает челюсть.

– Твою мать, он пробил! – Он сияет. – Ты видел это, Тинк?

В доме отца Монро загорается свет.

– Валим отсюда! – вскрикиваю я.

Даррен тянет за рукоять меча, но застрявший клинок не двигается. Он сильно дергает три раза обеими руками.

– Не идет! – Он наклоняет верхний конец на себя, затем от себя, но нижний застрял намертво.

В гостиной отца Монро открывается окно.

– Эй-эй, что вы делаете? – вскрикивает отец Монро через полуоткрытое окно.

– Давай же, уходим! – напираю я.

Отец Монро распахивает свою входную дверь и спешит по дорожке к калитке.

– Убирайся с моей машины! – кричит он.

– Черт, – говорит Даррен, спрыгивая с крыши.

Отец Монро подбегает к машине и видит загадочный самурайский меч, раскачивающийся туда-сюда, необъяснимым образом пронзивший сверху его припаркованный автомобиль.

Даррен оборачивается с безопасного расстояния, радостно помахивая своим вьетнамским членом, вытащенным из штанов:

– Всего десять донгов за просмотр, отец! – кричит он.

Воздух все так же по-ночному свеж. Два мальчика курят в придорожной канаве. Над головой звезды. Тростниковая жаба, раздавленная автомобильной шиной, лежит на асфальтовой дороге в метре от моей правой ноги. Ее розовый язык вывалился изо рта, и это выглядит так, словно жабу расплющило, когда она ела малиновый леденец на палочке.

– Хреново, правда? – говорит Даррен.

– Что именно?

– Расти, думая, что ты среди хороших парней, когда все это время имеешь дело с плохими парнями.

– Я не имею дел с плохими парнями.

Даррен пожимает плечами:

– Поглядим. Я помню, как впервые узнал, что мама в игре. Копы ворвались в нашу дверь, когда мы жили в Инале. Перевернули все вверх дном. Мне было семь лет, и я обосрался. В смысле – я действительно буквально обосрался в штаны.

Копы раздели Бич Данг догола, швырнули к фибровой стене и принялись с наслаждением крушить предметы домашнего обихода. Даррен смотрел «Семейство Партридж» по большому телевизору, который детективы опрокинули в поисках наркотиков.

– Это было какое-то гребаное безумие. Везде что-то ломалось, мама кричала на них, пиналась ногами, царапалась и прочее дерьмо. Они утащили маму через парадную дверь и оставили меня одного на полу гостиной, скулящего, как собачонка, с огромной кучей говна в трусах. Я был так ошарашен, что просто сидел и смотрел, как мама Партридж разговаривает со своими детьми вверх ногами.

Я качаю головой.

– Больные ублюдки, – говорю я.

– Такова игра, – пожимает плечами Даррен. – Года через два мама мне все рассказала. Мы были ключевыми игроками. Я чувствовал то же, что и ты сейчас.

Он говорит, что тошнотворное чувство внутри меня – это осознание того, что я вместе с плохими парнями, но сам я не самый плохой из плохих парней.

– Самые плохие парни просто работают на тебя, – поясняет Даррен.

Наемные убийцы, напрочь лишенные юмора и безумные, говорит он. Бывшие военные, бывшие заключенные, бывшие люди. Одинокие мужчины лет тридцати-сорока. Загадочные ублюдки, еще более странные, чем те, что щупают и мнут пальцами авокадо на фруктово-овощных рынках. Те, которые могут сжимать человеческую шею до тех пор, пока она не хрустнет. Все те злодеи, что орудуют по закоулкам этого тихого города. Воры, мошенники и мужчины, которые насилуют и убивают детей. В своем роде ассасины, но не такие, которые нравятся нам в фильме «Октагон». Эти мужчины ходят в шлепанцах и коротких шортах. Они бьют людей не самурайскими мечами, а ножами, которые используют, чтобы нарезать жаркое по воскресеньям, когда к ним заглядывают их вдовствующие матери. Пригородные психопаты. Наставники Даррена.

– На меня они не работают, – говорю я.

– Ну, они работают на твоего отца, – отзывается Даррен.

– Он мне не отец.

– О, забыл, прости. А где твой настоящий отец?

– В Брекен-Ридже.

– Он хороший?

Всяк норовит подойти к взрослым мужчинам в моей жизни с меркой «хороший-плохой». Я оцениваю их по- иному. По мелким деталям. По воспоминаниям. По тому, как они произносили мое имя.

– Не успел узнать, – отвечаю я. – Что для тебя означает – быть хорошим мужчиной?

– Я никогда не встречал ни одного хорошего, только и всего, – говорит он. – Взрослые мужчины, Тинк, – самые поганые твари на планете. Никогда не доверяй им.

– А где твой настоящий отец? – спрашиваю теперь я.

Даррен поднимается из канавы, сплевывая струйку слюны сквозь стиснутые зубы.

– Ровно там, где ему положено быть, – отвечает он.

Мы возвращаемся по подъездной дорожке к дому Даррена и снова усаживаемся на краю батута. Лайл и Бич все еще погружены в кажущийся бесконечным разговор.

– Не парься, чувак, – произносит Даррен. – Ты просто выиграл в лотерею. Ты попал внутрь растущей индустрии. Рынок того дерьма в ящике для льда никогда не умрет.

Даррен говорит, что его мама недавно рассказала ему секрет об австралийцах. Она сказала, что этот секрет сделает его богатым человеком. Она сказала, что величайший секрет Австралии – это страдание, присущее нации. Бич Данг смеялась над рекламой по телевизору, в которой Пол Хоган кладет креветку на барбекю. Она сказала, что иностранные гости должны знать, что происходит через пять часов после такого австралийского барбекю с креветками, когда пиво и ром примешиваются к жестоким головным болям от солнца и по всей стране за закрытыми дверями свершается субботнее вечернее насилие. Правда состоит в том, сказала Бич, что австралийское детство такое идиллическое и радостное, настолько заполненное походами на пляж и играми в крикет на заднем дворе, что австралийская взрослая жизнь не может соответствовать нашим детским ожиданиям. Наши прекрасные ранние годы в этом огромном островном раю обрекают нас на меланхолию, потому что мы знаем, честно чувствуем костным мозгом под сомнительно-бронзовой кожей, что уже никогда не будем счастливее, чем прежде. Она сказала, что мы живем в одной из самых огромных стран на Земле, но на самом деле глубоко внутри мы все несчастны, а наркота лечит страдания, и индустрия «дури» никогда не умрет, потому что австралийское страдание никогда не прекратится.

– Через десять-двадцать лет я буду владеть тремя четвертями Дарры, возможно, половиной Иналы и хорошим куском Ричлендса, – говорит Даррен.

– Каким образом?

– Расширение, Тинк, – поясняет Даррен, распахнув глаза. – У меня есть планы. Этот район не навсегда останется городской выгребной ямой. Когда-нибудь, чувак, все эти дома в округе будут чего-то стоить, а я куплю их, когда они не будут стоить ничего. И с «дурью» то же самое. Время и место, Тинк. Это дерьмо во Вьетнаме ни хрена не стоит. Положи его в лодку и отвези к Мысу Йорк, и оно превратится в золото. Это как волшебство. Зарой его в землю и подожди десять лет, и оно превратится в алмаз. Время и место.

– Почему ты так мало говоришь в классе?

– На занятиях меня ничего не привлекает.

– Тебя привлекает торговля наркотиками?

– Дилерство? Нахер это. Слишком много легавых, слишком много неожиданностей. Мы строго импортеры. Мы не распространяем. Мы просто договариваемся. Мы предоставляем вам, австралийцам, делать по-настоящему грязную работу – толкать это на улицах.

– То есть Лайл выполняет вашу грязную работу?

– Нет, – отвечает Даррен. – Лайл выполняет грязную работу Титуса Броза.

Титус Броз. Повелитель Конечностей.

– Эй, Тинк. Человек должен где-то работать.

Даррен обнимает меня за плечи.

– Слушай, я ведь так и не поблагодарил тебя за то, что ты не настучал на меня насчет Джаббы, – смеется он. – Ты не стал крысой в истории с крысой.

Школьный садовник, мистер Маккиннон, отвел меня за шиворот в кабинет директора. Мистер Маккиннон оказался то ли слишком слеп, то ли пьян до слепоты, чтобы суметь опознать двух парней, которые собирались отрубить мне правый указательный палец при помощи мачете. Все, что мистер Маккиннон смог сказать, – это: «Один из них был вьетманюга!» Этак можно описать половину нашей школы. Я не назвал имена не из-за стойкости или верности одноклассникам, а скорее из чувства самосохранения, и то, что меня неделю оставляли после уроков переписывать в тетрадку таблицу умножения, являлось небольшой ценой за целые уши.

– Нам бы пригодился такой парень, как ты, – говорит Даррен. – Мне нужны люди, которым я могу доверять. Что скажешь? Хочешь помочь мне построить мою империю?

Я на секунду кидаю взгляд на Лайла, который все еще обсуждает дела со свирепой Бич Данг и ее кротким мужем.

– Спасибо за предложение, Даррен, но, ты знаешь, я никогда всерьез не задумывался о строительстве героиновой империи как о части своего жизненного плана.

– О, вот как? – Он швыряет сигаретный окурок в волшебный замок своей сестры. – Ты человек с планом! И каков же великий жизненный план Тинка Белла?

Я пожимаю плечами.

– Ну давай, Илай, умный австралийский краб, расскажи, как ты собираешься выползти из этого ведра с дерьмом.

Я смотрю на ночное небо. На Южный Крест, напоминающий кастрюлю с одной ручкой из мерцающих белых звезд или маленький ковшик, в котором Лайл варит себе яйца каждым субботним утром.

– Я собираюсь стать журналистом, – отвечаю я.

– Ха! – гогочет Даррен. – Журналистом?

– Ага, – киваю я. – Я хочу работать в криминальном отделе «Курьер мейл». У меня будет дом в Гэпе, и я буду всю жизнь писать криминальные истории для газеты.

– Ха! Один из плохих парней собирается зарабатывать на жизнь тем, что будет писать о плохих парнях! – говорит Даррен. – И с какого хрена ты хочешь жить в Гэпе?

Мы купили нашу игровую консоль «Атари» через объявление в газете «Трейдинг Пост». Лайл возил нас к той семье в Гэп, зеленый пригород в восьми километрах к западу от центрального делового района Брисбена, которая недавно купила настольный компьютер «Коммодор 64» и больше не нуждалась в «Атари». Они продали нам ее за тридцать шесть долларов. Я никогда не видел так много высоких деревьев в одном пригороде. Голубые эвкалипты укрывали тенью детей, игравших в гандбол в пригородных «аппендиксах». Мне нравятся «аппендиксы». В Дарре мало «аппендиксов».

– Из-за «аппендиксов», – отвечаю я.

– Что это за хрень – ап-пен-дикс? – уточняет Даррен.

– Ну вот вроде того, где мы сейчас. Улочка с глухим концом. Тупик. Отлично подходит для игры в гандбол и крикет. Никаких машин, проезжающих насквозь.

– А-а, да, я люблю глухие дороги, – он качает головой. – Послушай, приятель, если ты хочешь заиметь хоть какую-то конуру в Гэпе, этого дерьма придется ждать двадцать или тридцать лет при такой-то журналистской чепухе. Тебе нужно сперва получить диплом, а потом умолять о работе какого-нибудь засранца, который будет командовать тобой тридцать лет; и тебе придется экономить каждый пенни, а когда ты накопишь, в Гэпе уже не останется домов, которые можно будет купить!

Даррен тычет пальцем в направлении гостиной.

– Видишь вон ту пластиковую коробку возле ног твоего «хорошего человека»? – спрашивает он.

– Угу.

– Там внутри – целый дом в Гэпе, – говорит он. – Мы плохие парни, Тинк, и нам не приходится ждать, чтобы покупать дома в Гэпе. В моей игре мы покупаем их завтра, если захотим.

Он улыбается.

– Это так весело? – спрашиваю я.

– Что?

– Твоя игра.

– Конечно, это весело, – отвечает он. – Ты встречаешь много интересных людей. Множество возможностей для развития твоего бизнеса, для получения деловых знаний. А когда копы кружат поблизости, ты реально чувствуешь, что живешь. Ты ввозишь огромную партию прямо под их носом, и делаешь продажи, и откладываешь прибыль, и поворачиваешься к своей семье и друзьям, и говоришь: «Черт возьми, поглядите, чего вы можете достичь, когда работаете как одна команда и по-настоящему придерживаетесь этого правила».

Даррен дышит глубоко и взволнованно.

– Это вдохновляет меня, – продолжает он. – Это заставляет поверить, что в таком месте, как Австралия, действительно возможно все.

Какое-то время мы сидим молча. Даррен щелкает крышкой своей зажигалки и спрыгивает с батута. Он направляется к парадной лестнице дома.

– Пошли наверх, – говорит он.

Я озадаченно молчу.

– Чего ты ждешь? – спрашивает он. – Мама хочет с тобой познакомиться.

– Зачем твоей маме со мной знакомиться?

– Она хочет встретиться с парнем, который не стал крысой из-за крысы.

– Я не могу пойти туда.

– Почему нет?

– Почти час ночи, и Лайл надерет мне задницу.

– Он не надерет тебе задницу, если мы не хотим, чтобы он это делал.

– С чего ты так уверен?

– Потому что он знает, кто мы такие.

– А кто вы такие?

– Мы – плохие парни.

Мы входим через раздвижные стеклянные двери на балкон. Даррен уверенно шагает в гостиную, не обращая внимания на Лайла, сидящего в кресле слева от него. Мама Даррена сидит, упершись локтями в колени, на длинном коричневом кожаном диване, ее муж откинулся на спинку рядом с ней.

– Эй, мам, я нашел парня, который шпионил за вами во дворе, – говорит Даррен.

Я вхожу в гостиную в своей пижаме с дыркой на ягодице.

– Это тот пацан, который не настучал про Джаббу, – поясняет Даррен.

Лайл поворачивается вправо и видит меня; его лицо переполняется яростью.

– Илай, какого черта ты здесь делаешь? – спрашивает он вкрадчиво и угрожающе.

– Даррен пригласил меня, – отвечаю я.

– Сейчас час ночи. Ступай. Домой. Немедленно!

Я поспешно разворачиваюсь и направляюсь обратно к дверям гостиной.

Бич Данг издает тихий смешок с дивана.

– Неужели ты сдашься так легко, паренек? – интересуется она.

Я останавливаюсь. Оборачиваюсь назад. Бич Данг улыбается, матовая белая основа на ее лице трескается вокруг морщинок от раздвигающихся губ.

– Объясни свое поведение, мальчик, – говорит она. – Пожалуйста, расскажи, зачем конкретно ты в этот поздний час в пижаме сверкаешь здесь своей милой белой попкой?

Я гляжу на Лайла. Он смотрит на Бич, и я прослеживаю за его взглядом. Она достает из серебряного портсигара длинную белую ментоловую сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана и делает первую затяжку, затем выпускает дым. Ее глаза сияют так, будто она смотрит на новорожденного ребенка.

– Ну? – подстегивает она.

– Я видел фиолетовый фейерверк, – отвечаю я. Бич понимающе кивает. Черт. Я никогда не осознавал, насколько она красива. Может, ей и за пятьдесят, или даже ближе к шестидесяти, но она так экзотична и волнующе-хладнокровна, что кажется змеей. Возможно, она так привлекательна в этом возрасте, потому что сбрасывает кожу, выскальзывает из старой оболочки, когда находит новую, чтобы ползти по жизни. Бич смотрит на меня с улыбкой, пока я не отвожу взгляд и не опускаю голову, чтобы подтянуть шнурок на своих болтающихся пижамных штанах.

– Ну и-и?.. – произносит она.

– Я… эм-м… я пошел за Лайлом, потому что… – Моя глотка пересыхает. Пальцы Лайла впиваются в подлокотники кресла. – Из-за всех этих вопросов.

Бич наклоняется вперед на диване. Изучает мое лицо.

– Подойди ближе, – говорит она.

Я делаю два шага к ней.

– Ближе, – настаивает она. – Подойди ко мне.

Я придвигаюсь еще ближе. Она кладет сигарету в угол стеклянной пепельницы, берет меня за руку и притягивает так близко, что ее колени касаются моих. От нее пахнет табаком и цитрусовыми духами. Ее руки бледно-белые и мягкие, а ногти длинные и красные, как пожарная машина. Она изучает мое лицо секунд двадцать и улыбается.

– Ох, юный деятельный Илай Белл, так много мыслей, так много вопросов, – говорит она. – Ну давай, спрашивай, мальчик.

Бич с серьезным выражением лица поворачивается к Лайлу.

– И я надеюсь, Лайл, что ты ответишь правду, – продолжает она.

Она кладет ладони на мои бедра и разворачивает меня лицом к Лайлу.

– Вперед и с песней, Илай! – подбадривает она меня.

Лайл вздыхает и качает головой.

– Бич, это… – начинает он.

– Наберись храбрости, мальчик, – говорит мне Бич, обрывая Лайла. – Лучше воспользуйся своим языком, пока Кван не отрезал его и не бросил в суп.

Кван сияет и поднимает брови от такой перспективы.

– Бич, я не думаю, что это необходимо, – возражает Лайл.

– Пускай мальчик решает, – отвечает она, наслаждаясь моментом.

У меня есть вопрос. У меня всегда есть вопросы. У меня всегда их слишком много.

– Почему ты занимаешься наркотиками? – спрашиваю я.

Лайл качает головой, смотрит в сторону и ничего не отвечает. Теперь Бич говорит тоном директора моей школы:

– Лайл, мальчик заслуживает ответа, не так ли?

Он глубоко вздыхает и поворачивается ко мне.

– Я делаю это для Титуса.

Титус Броз. Повелитель Конечностей. Лайл делает все для Титуса Броза.

Бич качает головой:

– Правду, Лайл, – повторяет она.

Лайл размышляет над этим долгую секунду, все глубже вонзая ногти в подлокотники. Затем встает и подхватывает с ковра гостиной пластиковую коробку для льда.

– Титус свяжется с вами по поводу следующего заказа, – говорит он. – Пойдем, Илай.

Он выходит через раздвижные двери. И я следую за ним, поскольку только что в его голосе слышались забота и любовь, а я последую за этим чувством куда угодно.

– Подождите! – рявкает Бич Данг.

Лайл останавливается, так что я тоже останавливаюсь.

– Вернись сюда, мальчик, – говорит она.

Я смотрю на Лайла. Он кивает. Я осторожно подхожу к Бич. Она смотрит мне в глаза.

– Почему ты не настучал на моего сына? – интересуется она.

Даррен сидит сейчас на кухонном столе, в кухне, переходящей в гостиную, и грызет мюсли, молча наблюдая за разворачивающейся перед ним беседой.

– Потому что он мой друг, – отвечаю я.

Даррен кажется шокированным этим признанием. Он улыбается.

Бич изучает мои глаза. Кивает.

– Кто научил тебя быть таким преданным своим друзьям? – спрашивает она.

Я тут же тычу большим пальцем в Лайла:

– Он.

Бич улыбается. Она все еще пристально смотрит мне в глаза, когда произносит:

– Лайл, если я могу позволить себе такую дерзость…

– Да-да, – говорит Лайл.

– Ты когда-нибудь приведешь юного Илая обратно, слышишь, и, наверно, мы обсудим некоторые возможности, которые появились. Давайте рассмотрим, не сможем ли мы вести бизнес между собой.

Лайл ничего не отвечает.

– Пойдем, Илай, – повторяет он.

Мы выходим за дверь, но у Бич Данг есть еще один вопрос.

– Ты все еще хочешь получить ответ, Илай? – спрашивает она.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

– Да.

Она откидывается на спинку дивана, затягиваясь своей длинной белой сигаретой. Кивает и выдыхает изо рта столько дыма, что серое облако скрывает ее глаза. Облако, змея, дракон и плохие парни.

– Это все ради тебя.

Мальчик получает письмо

Дорогой Илай!

Привет из Б-16! Благодарю, как обычно, за то, что пишешь мне. Твое письмо было самой большой радостью, которая случилась у меня за месяц. В последнее время тут хуже, чем в Северной Ирландии. Несколько парней объявили голодовку, протестуя против тесноты, переполненности камер и того, что нечем заняться в дни отдыха. Вчера Билли Педона засунули головой в парашу четвертого двора, за то, что слишком много болтал с Гигси, который жаловался на холод на прогулке. Теперь во все параши вставили маленький ободок, чтобы внутрь не пролезала человеческая голова. Кажется, ты называешь такое «прогрессом»? В воскресенье в столовке вышло побоище. Старина Гарри Смоллкомб воткнул вилку в левую щеку Джейсону Харди, потому что Харди сожрал остаток рисового пудинга.

Весь ад вырвался на свободу, и в результате вертухаи забрали телевизор из первого блока. Никаких больше «Дней нашей жизни». Отберите у братвы из «Богго» свободу, заберите их права, заберите человеческий облик, отнимите волю к жизни, но, Бога ради, не трогайте «Дни нашей жизни»! Как ты можешь себе представить, парни изошли на дерьмо из-за этого, и начали разбрасывать дерьмо по всей тюрьме, как обезьяны. Я понятия не имею, откуда взялось столько дерьмища. В любом случае, все парни горят желанием узнать любые новости из внешнего мира, которые случились за эти дни, так что всякая информация будет принята с большой благодарностью. Последнее, что мы видели: Лиз, похоже, светит срок за стрельбу в Марию – тупая она шлюха, даже если это выглядело как случайное нападение. Она все еще не нашла шелковый шарф с буквой «С», который, я считаю, ее погубит. Наш сральник засорился во вторник, потому что у Денниса вышибло дно из-за плохой партии чечевицы, которой нас постоянно пичкают. Деннис израсходовал все запасы своей туалетной бумаги, и ему пришлось выдирать страницы из старой книжки «Выбор Софи», которая у нас валяется. Конечно, страницы не сломали сральник наглухо, а просто забили его, так что весь первый отряд мог насладиться запахом богатого внутреннего мира Денниса. Я рассказывал тебе о Треножнике в прошлом письме? Фриц некоторое время назад подобрал котенка, ползающего по двору. Фриц в последнее время вел себя хорошо, так что вертухаи разрешили ему заботиться о коте в свободное время. Мы все начали оставлять немного еды с обеда для кота, и он посещал наши камеры на досуге. А потом один из вертухаев случайно прихлопнул кота дверью камеры, и беднягу пришлось отнести к ветеринару, а тот выдвинул Фрицу с маленьким котенком серьезный ультиматум: либо дорогая операция по удалению ноги, либо пуля между глаз (не совсем то, что буквально сказал хирург, но ты представляешь общую картину). О покалеченном коте разошлись слухи, и мы пустили по кругу шляпу, и мы все вложили свой месячный заработок в операцию для несчастного котика Фрица. Ему сделали операцию, и он вернулся к нам, разгуливает теперь на трех лапах. Затем у нас случилась продолжительная дискуссия насчет того, как назвать кота, жизнь которого мы все спасли, и мы остановились на имени «Треножник». Этот кот стал здесь чем-то бо́льшим, чем «Битлз». Рад узнать, что у вас с Августом все хорошо в школе. Не забивайте на свою учебу. Вы же не хотите оказаться в выгребной яме, как эта, и не хотите опомниться накачанными хлоралгидратом и трахнутыми в задницу через перегородку прачечной каким-нибудь Черным Жеребцом, потому что так может случиться с ребятами, которые плохо учатся. Я сказал Дрищу держать меня в курсе ваших с Августом табелей успеваемости, хороших или плохих. В ответ на твой вопрос: я полагаю, лучший способ узнать, хочет ли парень зарезать тебя, – это скорость его шагов. Человека, у которого на уме убийство, выдают его глаза, в них есть намерение. Если люди загружены чем-то таким, ты увидишь, как они приближаются к своей жертве – медленно, глядя на нее издали, словно ястреб, а затем, когда приблизятся, то ускоряют шаги. Ближе, ближе, ближе. Если собираешься напасть на жертву сзади, втыкай заточку как можно ближе к почкам. Человек упадет, как мешок с картошкой. Суть в том, чтобы сунуть заточку достаточно жестко, чтобы донести свою точку зрения, и достаточно мягко, чтобы избежать обвинения в преднамеренном убийстве. Поистине, прекрасное равновесие. Скажи Дрищу, что его сад никогда не выглядел лучше. Азалии настолько розовые и пышные, что кажется, будто мы выращиваем розовую сахарную вату для Королевского Шоу. Благодарочка за фотографию мисс Хаверти. Она даже лучше, чем ты описывал. Нет ничего сексуальнее, чем молодая школьная учительница в очках. Ты прав насчет ее лица, оно как утренняя заря. Думаю, ты не скажешь ей об этом, чтобы не нарываться, но ребята из крыла «Д» передают ей большой привет. Ну, мне пора, приятель. Харч готов, и мне лучше получить свою долю болоньезе, прежде чем она исчезнет, как птица додо. Поднимайся высоко, малыш, ступай легко.

Алекс.

P. S.

Ты уже звонил своему отцу? Я не лучший человек, чтобы судить об отношениях отца с сыном, но считаю, если ты так много думал о нем, то есть нехилая вероятность, что он тоже думал о тебе.

Субботним утром мы с Дрищом пишем письма. Мама с Лайлом опять ушли в кино, вот такие они страстные любители синематографа. Они собирались посмотреть «Осьминожку». Август и я просились с ними. Они снова сказали «нет». Это уже смешно. Долбаные дилетанты.

– «Осьминожка» – это о чем? – спрашивает Дрищ, яростно строча правой рукой, причем удивительно аккуратным почерком.

Я отрываюсь от своего ответного письма.

– Джеймс Бонд сражается с морским монстром с восемью вагинами.

Мы сидим за кухонным столом со стаканами какао и нарезанными апельсинами. Дрищ слушает скачки на ипподроме «Игл Фарм» по приемнику, стоящему возле кухонной раковины. Август пристроил на зубах четвертушку апельсиновой кожуры, как Рэй Прайс – свою капу. На улице жарко и душно, потому что сейчас лето и это Квинсленд. Дрищ снял футболку, и я могу видеть его грудную клетку доходяги, как будто он медленно умирает у меня на глазах от своей диеты из сигарет и печали.

– Ты хоть ел, Дрищ?

– Не начинай, – отмахивается он, зажав самокрутку в уголке рта.

– Ты похож на привидение.

– Дружелюбное привидение? – спрашивает он.

– Ну, не враждебное.

– Что ж, ты и сам не бронзовая статуя, малец. Как продвигается твое письмо?

– Почти готово.

Дрищ провел в Богго-Роуд в общей сложности тридцать шесть лет. Ему не разрешали переписку большую часть его срока в Д-9. Он знает, что означает хорошее письмо для человека за решеткой. Это связь с волей. Человеческая поддержка. Пробуждение от кошмарного сна. Дрищ годами пишет заключенным в Богго-Роуд, подписываясь фальшивыми именами в графе «Отправитель», потому что надзиратели никогда не пропустят письмо от Артура «Дрища» Холлидея – человека, который знает, как сбежать из их крепости с красно-кирпичными стенами, лучше, чем кто-либо другой.

Дрищ познакомился с Лайлом в 1976 году, когда они оба работали в брисбенской автомобильной мастерской. Дрищу тогда было шестьдесят шесть. Он отсидел двадцать три года из своего пожизненного срока и трудился по схеме «освобождение для работы», днем работая под надзором на воле, а на ночь возвращаясь в тюрьму. Дрищ и Лайл хорошо сработались, перебирая автомобильные двигатели. Они быстро нашли общий язык – сленг механиков и сленг времен своей беспутной юности. Иногда по пятницам Лайл засовывал длинные рукописные письма в рюкзак Дрища, чтобы тот нашел их в выходные и друзья могли бы продолжить свои беседы с помощью убогого почерка Лайла. Дрищ однажды сказал мне, что готов умереть за Лайла.

– Но затем Лайл пришел и попросил кое о чем потруднее, чем смерть.

– О чем, Дрищ?

– Он попросил меня присмотреть за вами, двумя спиногрызами.

Два года назад я застал Дрища пишущим письма за кухонным столом.

– Я пишу заключенным, которые не получают писем от родных и друзей, – сказал он.

– А почему их родные и друзья не пишут им? – спросил я.

– У большинства из этих парней никого нет.

– А можно я напишу кому-нибудь?

– Конечно, – кивнул он. – Почему бы тебе не написать Алексу?

Я взял ручку и бумагу и уселся за стол рядом с Дрищом.

– О чем мне писать?

– Напиши о том, кто ты и чем занимался сегодня.

Дорогой Алекс!

Меня зовут Илай Белл. Мне десять лет, и я учусь в пятом классе Даррской государственной школы. У меня есть старший брат по имени Август. Он не разговаривает. Не потому, что не может говорить, а потому, что не хочет. Моя любимая игра на «Атари» – «Missile Command», моя любимая команда регби – «Параматта Илз». Сегодня мы с Августом ездили кататься в Иналу. Мы нашли парк, от которого отходил канализационный тоннель, достаточно большой, чтобы мы могли в него забраться. Но нам пришлось вылезти, когда какие-то мальчишки-аборигены сказали, что это их тоннель и что мы должны убраться, если не хотим получить трепку. У самого большого из пацанов-аборигенов был здоровенный шрам через правую руку. У того, которого Август избил, прежде чем они все убежали. По дороге домой на тропинке мы увидели стрекозу, поедаемую заживо зелеными муравьями. Я сказал Августу, что мы должны избавить стрекозу от страданий. Август хотел оставить все, как есть. Но я наступил на стрекозу и раздавил ее насмерть. Однако когда я на нее наступал, то убил тринадцать зеленых муравьев по ходу дела. Как вы думаете, может, мне стоило просто оставить стрекозу в покое?

Искренне ваш,

Илай.

P. S.

Мне жаль, что вам никто не пишет. Я буду продолжать писать вам, если захотите.

Две недели спустя я был вне себя от радости, получив от Алекса ответное письмо на шести страницах, причем три оказались посвящены воспоминаниям о тех временах детства Алекса, когда его тоже запугивали мальчишки в канализационных тоннелях, и о драке, которая затем последовала. После отрывка, в котором Алекс подробно описывал анатомию человеческого носа и указывал, насколько он слаб по сравнению с быстро подставленным лбом, я спросил Дрища, с кем именно я подружился по переписке.

– Это Александер Бермудес, – ответил он.

Приговоренный к девяти годам заключения в тюрьме Богго-Роуд после того, как полиция обнаружила шестьдесят четыре незаконно ввезенных советских автомата АК-74 в сарае на заднем дворе его дома в Эйч-Майл-Плейнс, которые он собирался распространить среди членов банды мотоциклистов-преступников «Повстанцы», служивший когда-то в Квинсленде парламентским приставом.

– Не забывай быть конкретным, – всегда говорит Дрищ. – Подробности. Вставляй все детали. Парни ценят все это подробное дерьмо из повседневной жизни, которого они больше не получают. Если у тебя есть учительница, которая тебе нравится, расскажи им, как выглядят ее волосы, как выглядят ее ноги, что она ест на обед. Если она учит тебя геометрии, расскажи, как она рисует долбаный треугольник на школьной доске. Если ты вчера мотался в магазин за пакетиком конфет – ездил ли ты на своем велике, ходил ли пешком, видел ли радугу по пути? Ты купил леденцы, ириски или карамельки? Если на прошлой неделе ты ел хороший кусок мяса – был это стейк с горошком, карри или говядина с грибами? Больше подробностей.

Дрищ продолжает писать свою страницу. Он втягивает дым, его щеки сжимаются, и я вижу очертания черепа под кожей, а короткая на затылке и по бокам стрижка с «площадкой» сверху делает Дрища похожим на чудовище Франкенштейна. Оно живое. Но… надолго ли, Дрищ?

– Дрищ.

– Да, Илай.

– Могу я задать тебе вопрос?

Дрищ прекращает писать. Август тоже прерывает свое занятие. Они оба смотрят на меня.

– Ты правда убил того водителя такси?

Дрищ слегка улыбается. Его губы дрожат, и он поправляет свои очки в толстой черной оправе. Я знаком с ним достаточно давно, чтобы понимать, когда ему больно.

– Прости, – говорю я, опуская голову, возвращая свою шариковую ручку обратно на страницу письма. – Просто в сегодняшней газете была большая статья.

– Что за статья? – спрашивает Дрищ. – Я сегодня ничего такого не видел в «Курьере».

– Не в «Курьер мейл». Это было в местном листке, в «Юго-западной звезде». Одна из тех длинных простыней из цикла «Квинсленд помнит». Огромная полоса. Речь шла о Гудини из Богго-Роуд. Они рассказывали о твоих побегах. Они говорили об убийстве в Саутпорте. Там говорилось, что ты мог быть невиновен. Там говорилось, что ты мог отсидеть двадцать четыре года за преступление, которое ты не…

– Столько воды с тех пор утекло, – обрывает меня Дрищ.

– Но разве ты не хочешь, чтобы люди знали правду?

Дрищ затягивается сигаретой.

– А могу теперь я задать тебе вопрос, малыш?

– Да.

– Ты сам-то как думаешь, убивал я его?

Я не знаю. Что я знаю – так это то, что ничто не убило самого Дрища. Я знаю только, что он никогда не сдавался. Темнота не убила его. Копы не убили его. Тюремщики не убили его. Решетки. Дыра. Черный Питер не убил его. Кажется, я всегда считал, что, если бы он был убийцей, его совесть могла бы стать тем, что убило бы его в те черные дни в Дыре. Но и совесть не убила его. Потеря той жизни, которая могла бы у него быть, – тоже не убила его. Почти половину своей жизни он провел за решеткой, и все равно может улыбаться, когда я спрашиваю – убийца ли он. Гудини был заперт в ящике в общей сложности тридцать шесть лет и вышел живым. Долгий фокус. Такой фокус, что кролику потребовалось тридцать шесть лет, чтобы высунуть голову из шляпы. Затянувшийся трюк с человеческой жизнью.

– Я считаю, ты хороший, – произношу я. – Я не думаю, что ты способен убить человека.

Дрищ выпускает изо рта клуб дыма. Наклоняется ко мне через стол. Его голос звучит мягко и зловеще.

– Никогда не нужно недооценивать то, на что способен другой человек, – говорит он и откидывается обратно на спинку стула. – А теперь покажи мне эту статью.

Квинсленд помнит: нет ничего невозможного для Гудини из Богго-Роуд

Он считался наиболее опасным заключенным в Британском Содружестве, главным специалистом по побегам, которого называли «Гудини из тюрьмы Богго-Роуд», но величайшим трюком Артура «Дрища» Холлидея стал выход из тюрьмы свободным человеком.

Сирота, воспитывавшийся при церкви, потерявший обоих родителей в возрасте 12 лет, Дрищ Холлидей начал свою предопределенную преступную жизнь, когда был помещен в тюрьму на четыре дня за прыжок с поезда по пути на работу стригаля овец в Квинсленде, которая могла бы удержать его на прямой дорожке. Холлидей был опытным тридцатилетним мошенником и взломщиком к 28 января 1940 года, когда он совершил свой первый побег из печально известного Отряда № 2 тюрьмы Богго-Роуд.

Побеги Дрища

Гудини Холлидей совершил свой первый чудесный побег, взобравшись по участку тюремной стены, который стал известен как «Тропа Холлидея», в слепой точке, невидимой для охранников из окружающих сторожевых башен. Несмотря на критику со стороны общественности по поводу охраны тюрьмы, после однократного побега эта часть тюремной стены осталась неизменной. Впоследствии публика Брисбена не особенно удивилась, когда выяснилось, что во время следующего побега, 11 декабря 1946 года, Холлидей перелез через угловую стену тюремных мастерских всего в пятнадцати ярдах от «Тропы Холлидея», ставшей теперь легендарной. За тюремным забором он снял с себя одежду заключенного, под которой оказалась тайком пронесенная гражданская, и поймал такси до северных пригородов Брисбена, дав водителю чаевые за возможные неприятности. После неистовой и широкомасштабной полицейской облавы Холлидей был вновь пойман спустя четыре дня. На вопрос, зачем он совершил дерзкий второй побег, Холлидей ответил: «Свобода для человека означает все. Нельзя винить его за попытку».

Недолгая жизнь на свободе

Освобожденный в 1949 году, Холлидей переехал в Сидней, где работал в «Армии спасения», прежде чем начал заниматься кровельным ремонтом, используя навыки работы с листовым металлом, полученные в Богго-Роуд. Он сменил имя на Артур Дейл и вернулся в Брисбен в 1950 году, где влюбился в дочь владельца закусочной «Вуллунгабба». Холлидей женился на Ирен Каталине[14] Клоуз 2 января 1951 года, и пара переехала в квартиру в Редклиффе, на северном побережье Брисбена, в 1952 году, всего за несколько месяцев до того, как Холлидей снова попал в заголовки национальных газет, когда его осудили и приговорили к пожизненному заключению за убийство на набережной Саутпорта водителя такси Алана Маккоуэна, 23 лет.

Главный следователь по этому делу, детектив-инспектор полиции Квинсленда Фрэнк Бишоф утверждал, что Холлидей сбежал с места убийства Маккоуэна и кинулся в Сидней, где и был схвачен полицией после того, как ранил себя в ногу, когда его собственный пистолет 45-го калибра выстрелил во время жестокой борьбы с доблестным гилдфордским кладовщиком, которого он пытался ограбить.

В переполненном зале суда яблоку негде было упасть, когда Бишоф давал показания, как Холлидей признался в убийстве Маккоуэна, восстанавливаясь после пулевого ранения на больничной койке в Параматте. Бишоф заявил, что в своем признании Холлидей подробно описывал, как сел в такси Маккоуэна в Саутпорте той роковой ночью 22 мая 1952 года, а затем с целью грабежа заставил молодого таксиста остановиться в укромном месте у смотровой площадки Каррамбин, дальше к югу. По словам Бишофа, когда Маккоуэн оказал сопротивление, Холлидей забил водителя до смерти своим пистолетом 45-го калибра. Бишоф свидетельствовал, что Холлидей продекламировал стихотворение во время своего признания: «Птицы едят, и беспечны они. Мы же в трудах, почему мы должны?»[15]

Дрищ Холлидей между тем яростно утверждал, что Бишоф хочет повесить на него убийство Маккоуэна; и это подробное признание – от точных названий мест и до стихотворения – было, как заявил Холлидей, плодом воображения Бишофа.

«Курьер мейл» писала 10 декабря 1952 года, что «мистер Холлидей поднял шум в суде, когда Бишоп заявил, что Холлидей сказал ему: “Я убил его”».

«Холлидей вскочил на ноги, – говорилось в репортаже. – И, перегнувшись через перила скамьи подсудимых, выкрикнул: “Это ложь!”»

Холлидей утверждал, что в ночь убийства Маккоуэна он находился в Глен-Иннесе, в Северных Плоскогорьях Нового Южного Уэльса, примерно за 400 километров от места происшествия.

Фрэнк Бишоф стал впоследствии комиссаром полиции Квинсленда и проработал на этой должности с 1958 по 1969 годы, уйдя в отставку на фоне массовых обвинений в коррупции. Он скончался в 1979 году. Перед тем как быть приговоренным к пожизненному заключению, Холлидей заявил со скамьи подсудимых: «Повторяю, я не виновен в этом преступлении».

На выходе из суда жена Холлидея, Ирен Клоуз, поклялась поддерживать своего мужа.

Черные дни в Черном Питере

В декабре 1953 года, после очередной неудавшейся попытки побега, Холлидей был брошен в «Черный Питер», печально известную подземную одиночную камеру тюрьмы Богго-Роуд, пережиток варварского и кровавого прошлого Брисбенской каторжной колонии. Холлидей пережил там 14 дней палящего декабрьского зноя, вызвав ожесточенные общественные дебаты по поводу современных методов перевоспитания заключенных.

«Итак, Холлидея поместили в карцер, – писал Л. В. Аткинсон из Гайторна в «Курьер мейл» 11 декабря 1953 года. – Несчастный узник, инстинктивно стремящийся к свободе, получил наказание в самой полной, мрачнейшей степени нашей средневековой тюремной системы? Принцип современного гуманного юридического наказания не может допускать применения пыток».

Холлидей вернулся из Черного Питера городской легендой. В Брисбене в 1950-х годах школьники за утренним чаем с печеньем шептались не о Неде Келли и Аль Капоне, а пересказывали друг другу байки о Гудини из Богго-Роуд.

«Его знание зданий, крыш и инструментов, в сочетании со злостью и бесстрашием – сделали его заключенным, находящимся под самым пристальным надзором, – писала «Санди мейл». – Детективы, которые знали его по годам деятельности взломщика, утверждают, что он может взбираться по стенам, как муха. Вероятно, Холлидей никогда не перестанет пытаться сбежать. Полицейские, которые его знают, говорят, что будут наблюдать за ним каждую минуту его пожизненного заключения, что означает, если он доживет до старости, по меньшей мере еще 40 лет сводящего с ума существования за красными кирпичными стенами Богго-Роуд».

В течение следующих 11 лет заключения Холлидея трижды в день обыскивали с раздеванием. В камере ему разрешалось носить только пижаму и тапочки. Два офицера сопровождали его повсюду. Его занятия были отменены. На его камере Д-9 были установлены дополнительные замки, также дополнительные замки установили и на всем крыле «Д». Прогулочный двор номер пять превратили в максимально охраняемый двор, где Холлидей мог передвигаться днем в пределах стальной клетки. Только по выходным дням одному из заключенных позволялось играть с ним в шахматы внутри клетки. Холлидею не разрешалось разговаривать с другими заключенными из опасения, что он поделится с ними своими бесконечными планами побега.

8 сентября 1968 года брисбенская газета «Правда» сообщила, что Холлидею недавно исполнилось 60 лет, в статье под заголовком: «СЛОМЛЕННЫЙ УБИЙЦА НИ С КЕМ НЕ ОБЩАЕТСЯ». «Из глаз квинслендского убийцы и беглеца из тюрьмы Артура Эрнеста Холлидея по прозвищу Гудини исчез блеск, – говорилось в статье. – После нахождения в течение многих лет под постоянной двойной охраной и самых строгих мер безопасности, принятых когда-либо по отношению к какому-либо заключенному в нашем штате, 60-летний Дрищ Холидей превратился в ходячий овощ внутри мрачных стен Богго-Роуд».

Но Холлидей обладал «неукротимым духом», как выразился тогдашний начальник тюрьмы в интервью для прессы, «которого строгое наказание не смогло сломить, и он никогда не жаловался на условия содержания, какими бы суровыми и стесненными они ни были».

Чем дольше продолжалось его заключение, тем меньше Холлидей становился одержим идеей побега. К концу шестидесятых он был уже слишком стар, чтобы карабкаться по красным кирпичным стенам Богго-Роуд. После нескольких лет хорошего поведения он получил должность тюремного библиотекаря, что позволило ему поделиться своей любовью к литературе и поэзии с наиболее заинтересованными заключенными. Они регулярно собирались в прогулочном дворе, чтобы послушать, как Гудини Холлидей читает стихи своего любимого персидского поэта-философа Омара Хайяма, чьи работы он обнаружил в тюремной библиотеке еще в 1940-х годах.

Его любимой поэмой была «Рубайят» Хайяма, которую он часто декламировал над шахматной доской с металлическими фигурами, тщательно выточенными им собственноручно на станке в тюремной мастерской.

Жизнь – доска лишь из клеточек дней и ночей,

Где играет Судьба, расставляя людей.

Люди любят, воюют, едят, суетятся,

А в конце друг за другом все в ящик ложатся.

Репортерская удача

В итоге величайшим трюком Гудини Холлидея стало выживание в тюрьме Богго-Роуд. В конечном счете он покинул тюрьму через парадные ворота после отбытия двадцатичетырехлетнего срока за убийство Атола Маккоуэна, провожаемый поздравительными улыбками как заключенных, так и тюремных служащих.

В апреле 1981 года репортер «Брисбен телеграф» Питер Хансен нашел Дрища Холлидея, моющего золото в ручье неподалеку от Килкоя, где тот долгое время проживал отшельником, заплатив пять долларов Департаменту лесного хозяйства, чтобы законно находиться на лесных землях в качестве золотодобытчика.

«Я никогда не признавал вины, – сказал Холлидей по поводу своего спорного обвинения в убийстве. – Бишоф просто выдумал то мое признание, которое озвучил в суде. Знаете ли, Бишоф был жестоким человеком. Именно мое дело помогло ему стать комиссаром полиции. Я покинул Брисбен за два дня до убийства… Меня осудили просто потому, что мое имя Артур Холлидей».

Холлидей сказал, что не побоялся бы вновь вернуться в Богго-Роуд стариком.

«Я практически хозяин этого места, – заявил он. – Под конец они даже использовали меня в качестве консультанта по безопасности».

Два года спустя Артур «Дрищ» Холлидей, кажется, исчез с лица земли. В последний раз его видели живым в кузове грузовика в Редклиффе, на северной стороне Брисбена. Но легенда о Дрище Холлидее жива внутри красных кирпичных стен тюрьмы Богго-Роуд, где камера Гудини под номером девять в крыле «Д» остается пустой. Просто из хозяйственных соображений, утверждают тюремные чиновники. Однако заключенные убеждены, что им еще предстоит найти узника, достойного в ней содержаться.

– Дрищ.

– Да, малыш?

– Тут говорится, что Ирен пообещала поддерживать своего мужа.

– Ага.

– Но ведь она этого не сделала, не так ли?

– Сделала, малыш.

Дрищ возвращает мне газету, протянув длинные загорелые руки через кухонный стол.

– Не всегда нужно быть рядом с кем-то, чтобы поддерживать его, – говорит он. – Как продвигается твое письмо?

– Почти закончил.

Дорогой Алекс!

Как ты думаешь, Боб Хоук хорошо справляется с работой премьер-министра? Дрищ говорит, что у него достаточно хитрости и воли, чтобы быть хорошим лидером для Австралии. Дрищ говорит, что он напоминает Рафи Реджини, старого немецкого еврея, который в середине 1960-х годов вместе с Дрищом заправлял тотализатором во втором отряде. Рафи Реджини был и дипломатом, и настойчивым человеком одновременно. Он принимал ставки на что угодно: на скачки, футбол, бокс, драки во дворе, шахматные матчи. Однажды он принял ставки на то, что именно парни получат на пасхальный обед в 1965 году. Дрищ говорит, что Рафи Реджини разработал систему курьерской доставки тараканами. Вы все еще пользуетесь системой доставки тараканами? Выигрыши выплачивались в основном табаком для самокруток, но братва начала поднимать вонь из-за задержек с получением законного выигрыша в вечернее время, когда сигарета как раз ценнее всего на свете. Чтобы выделить себя из других потенциальных букмекеров, Рафи Реджини и придумал тараканью почтовую службу. Он держал целую коллекцию жирных откормленных тараканов в жестянке из-под ананасов у себя под кроватью. Чертовски сильные были те тараканы, надо сказать. Используя нитки, выдернутые из одеяла и простыни, Рафи наловчился привязывать к спине таракана три тонких самокрутки и просовывать его под дверь камеры, наставляя на путь к своему предполагаемому клиенту. Но как убедиться, что таракан пойдет туда, куда нужно? Рафи начал экспериментировать со своими маленькими курьерами. Вскоре он понял, что тараканы идут в определенных направлениях, в зависимости от того, какая нога из шести у них оторвана. Если оторвать переднюю ногу, то таракан начнет двигаться в северо-восточном или северо-западном направлении. Удалите среднюю левую, и таракан будет отклоняться влево так сильно, что станет описывать круги против часовой стрелки. Уберите среднюю правую, и он начнет кружить по часовой. Посадите такого таракана вплотную к стене, и он побежит вдоль нее по прямой линии и будет благодарен за это. Если Рафи требовалось доставить посылку Бену Банагану, сидящему через семь камер по коридору по левую сторону, то он отрывал таракану среднюю левую ногу и отправлял в великое путешествие с сигаретой, на которой были нацарапаны номер камеры предназначения и имя «Банаган». Храбрый таракан сворачивал под каждую дверь на своем пути, а братва, связанная кодексом чести, исправно отправляла его снова и снова в славную одиссею вдоль стены. Я все думаю о том, какими же нежными должны были быть их руки. Все эти убийцы, грабители и мошенники. Думаю, у них было время быть нежными. Все время мира. В последнее время я думаю, Алекс, что каждая проблема в мире, каждое преступление, когда-либо совершенное, может быть прослежено до чьего-либо отца. Грабежи, изнасилования, терроризм, Каин против Авеля, Джек Потрошитель – все это восходит к отцам. Возможно, и к матерям тоже, я допускаю, но в этом мире нет ни одной дерьмовой матери, которая не была бы в первую очередь дочерью дерьмового отца. Не рассказывай мне, если не хочешь, но я был бы рад узнать о твоем отце, Алекс. Он был хорошим? Он был порядочным? Был ли он в тюрьме? Благодарю за твои мысли по поводу моего отца. Ты справедливо подметил. В каждой истории есть две стороны, я считаю. Я спрашивал маму про новые серии «Дней нашей жизни». Она сказала передать тебе, что у Марии наблюдаются признаки улучшения в больнице. Лиз приходила в отделение интенсивной терапии, чтобы признаться, но когда Мария очнулась, то сказала, что там было слишком темно, чтобы узнать нападавшего, поэтому Лиз держит рот на замке и, кажется, вполне способна жить с чувством вины. Первое слово, которое Мария произнесла, когда очнулась, было «Нил». Но, хотя Нил являлся ее настоящей любовью, она сказала, что никогда не сможет стать его женой, и дала ему согласие, чтобы он остался с Лиз и их ребенком.

С нетерпением жду ответа.

Илай.

P. S. Я приложил копию поэмы Омара Хайяма «Рубайят». Дрищ говорит, что она помогла ему выдержать тюрьму. Она о хорошем и плохом в жизни. Плохо то, что жизнь коротка и должна закончиться. А хорошо то, что она протекает с хлебом, вином и книгами.

– Дрищ.

– Да, малыш?

– Артур Дейл. То новое имя, которое ты взял.

– Ну и?

– Дейл.

– Ну, ну?

– Это же имя того тюремщика, офицера Дейла.

– Ага, – говорит Дрищ. – Мне требовалось джентльменское имя, а офицер Дейл был наиболее близок к моему понятию джентльмена. Ближе, чем кто-либо другой.

Воспоминание об офицере Дейле уводит мысли Дрища к его первому сроку в начале 1940-х.

– Видишь ли, малыш, за решеткой встречаются все сорта скверны, – продолжает он. – Парни, которые начали хорошо, но превратились в плохих; парни, которые кажутся плохими, но вовсе не плохие; а еще там есть парни, у которых порок в крови и костях, потому что они с этим родились. Ровно так же можно описать добрую половину надзирателей в Богго. Они пошли на эту работу, потому что их тянуло к себе подобным, ко всем этим насильникам, убийцам и психопатам, которых они якобы пытались перевоспитать, но на самом деле все, что они делали, – это кормили своих же злобных зверей, которые раньше дремали в клетках их собственных гребаных голов.

– Но не офицер Дейл.

– Нет, не офицер Дейл.

После первой попытки побега надзиратели Богго-Роуд крепко поприжали Дрища, рьяно обыскивая его по нескольку раз на дню. Во время этих обысков у сотрудников вошло в привычку бить Дрища по башке, чтобы тот развернулся; пинать его в задницу, когда они хотели, чтобы он наклонился; пихать в нос, если им было нужно, чтобы он сделал шаг назад. Однажды Дрищ не выдержал и сорвался, находясь в своей камере, – начал хватать куски из помойного ведра и швырять их через решетку в офицеров. Они вернулись, чтобы охолонуть его ледяной водой под напором из пожарного шланга. Затем один из офицеров принес два ведра кипятка с тюремной кухни. Другой офицер начал тыкать Дрища через решетку раскаленной кочергой.

– Эти офицеры терроризировали меня так, будто я был каким-то бультерьером, которого они готовили к собачьим боям, – говорит Дрищ. – А у меня имелась самодельная заточка, которую я хранил под подушкой, и я схватил ее и всадил одному из этих хмырей в руку. Я махал перед ними заточкой, плевался и исходил пеной, как бешеный пес. Дальше начался настоящий ад, но посреди всего этого безумия нашелся один человек, офицер Дейл, который заступился за меня. Он орал на этих больных ублюдков, чтобы они оставили меня в покое, что с меня хватит. И я помню, как смотрел на него и видел все будто в замедленном темпе, и думал, что истинный характер лучше всего проявляется в аду, что настоящая доброта несомненно виднее всего в преисподней, где все шиворот-навыворот – где зло процветает, а добродетель считается за слабость – вы понимаете, о чем я?

Дрищ улыбается и смотрит на Августа. Август кивает Дрищу, одному из тех людей, кто понимает кивки Августа, словно они вместе мотали срок, будучи соседями по камере Д-9.

– Понимаете, – продолжает Дрищ, – ты словно погружаешься так глубоко в ад, что подмигивание дьявола начинает ощущаться, как будто тебе передергивает затвор сама Дорис Дэй, улавливаете мою мысль?

Август опять кивает.

– Полегче, Гус, а то голова отвалится, – говорю я. – Ты ведь даже не знаешь, кто такая Дорис Дэй[16].

Август пожимает плечами.

– Да это и не имеет значения, – говорит Дрищ. – Суть в том, что я находился в этом кошмаре наяву, среди всего этого хаоса, глядя на офицера Дейла, наблюдая, как он пытается заставить тех парней от меня отвязаться. Я был так чертовски тронут этим поступком, что думаю, у меня выступили слезы на глазах. Зато потом я уж точно огреб полную панамку слез, потому что вторая волна вертухаев пришла с противогазами и они забросали мою камеру гранатами со слезоточивым газом. Они вышибли из меня все дерьмо, это уж как полагается, и сразу же потащили меня в Черного Питера. Моя одежда была все еще мокрой после пожарного шланга. А дело происходило прямо в середине зимы. Никакого одеяла. Никакого матраса. Все возмущаются по поводу четырнадцати дней в Черном Питере в жару. Но я бы охотно выменял четырнадцать дней в жару на одну ночь в Черном Пите посреди зимы, да еще и мокрым, как мышь. Продрожал там всю ночь, думая только об одном…

– Что в каждом есть доброта? – спрашиваю я.

– Нет, малыш. Не в каждом. Только в офицере Дейле, – отвечает Дрищ. – Но это заставило меня задуматься о том, что если у офицера Дейла по-прежнему осталась доброта после столь долгой работы среди тех прочих ублюдков, то и во мне может остаться немного добра, когда я выберусь из Черного Питера; или когда я выйду из тюрьмы насовсем.

– С новым именем ты новый человек, – говорю я.

– Это казалось хорошей идеей в Дыре, – кивает Дрищ.

Я беру «Юго-западную звезду». На одной из сопровождающих статью картинок изображен Дрищ в 1952 году, сидящий в задней комнате Саутпортского суда. Он в кремовом костюме, в белой рубашке с твердым воротником, курит сигарету. Он выглядит так, будто находится в Гаване, на Кубе, и ему вовсе не светит впереди камера, в которой предстоит провести следующие двадцать четыре года жизни.

– Как тебе это удалось? – спрашиваю я.

– Удалось что?

– Как ты выживал так долго и не…

– И не наглотался бритвенных лезвий, обернутых резинкой?

– Ну, я собирался сказать «и не сдался», но… да, и это тоже?

– В этой статье есть кое-какая полуправда насчет той магической чепухи, как у Гудини, – говорит Дрищ. – То, что я делал в тюрьме, было чем-то вроде магии.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что мог там управлять временем, – отвечает Дрищ. – Я стал настолько близок со временем, что мог манипулировать им, ускорять и замедлять. Иногда все, что тебе хочется, – это ускорить его ход, так что приходилось обманывать свой мозг. Убеждаешь себя, что ты очень занят, говоришь себе, что в сутках не хватает часов, чтобы достичь всего, чего ты хочешь достичь. Под «достичь» я подразумеваю не то, чтобы там научиться играть на скрипке или получить степень по экономике. Я имею в виду реалистичные повседневные тюремные цели. Например, собрать достаточно катышков тараканьего дерьма в день, чтобы написать ими свое имя. А иногда, наоборот, свободное время пролетает слишком быстро, хотя ты ждал его, грызя ногти, как выхода двойного альбома Элвиса. Так много нужно сделать, так мало времени. Заправить постель, прочитать тридцатую главу «Моби Дика», подумать об Ирен, просвистеть «Ты мое солнышко» от начала и до конца, свернуть самокрутку, выкурить самокрутку, поиграть самому с собой в шахматы, снова поиграть в шахматы, потому что злишься на себя, так как проиграл первую партию, порыбачить мысленно у острова Бриби, порыбачить возле пристани Редклиффа, посчитать рыбу, выпотрошить рыбу, поджарить жирного плоскоголова на не слишком горячих углях на пляже Саттонс и смотреть, как садится солнце. Ты пытаешься угнаться за долбаными часами так усердно, что удивляешься, когда день заканчивается, а ты настолько устал от своего дневного расписания и этих дерьмовых игр разума, что зеваешь, едва коснувшись головой подушки в семь вечера, и ворчишь на себя, что встал слишком поздно и сократил свой выходной с обеих сторон.

Но потом, в хорошее время, в солнечные часы на прогулочном дворе, ты вдруг понимаешь, что можешь замедлить их, растянуть, управлять ими, словно это хорошо обученные лошади, и ты можешь превратить час, проведенный в цветочном саду, в половину дня, потому что ты живешь в пяти измерениях, и эти измерения – запахи, которые ты ощущаешь, предметы, до которых можешь дотронуться и попробовать на язык, звуки, которые ты слышишь, и все вокруг, что ты видишь, вещи внутри вещей, маленькие вселенные в каждой тычинке цветка, слой за слоем, потому что твое восприятие так усилено оттого, что нечем больше заняться внутри этих бетонных стен, с которых за тобой внимательно наблюдают всякий раз, когда ты входишь в тюремный сад, как будто ты Дороти из страны Оз в цветном фильме.

– Ты научился подмечать все детали, – говорю я.

Дрищ кивает. Он смотрит на нас обоих.

– Никогда не забывайте, вы оба, что вы свободны, – произносит он. – Это ваши солнечные часы, и вы можете заставить их длиться вечно, если видите все детали.

Я тоже преданно киваю в ответ.

– Управлять своим временем, так, Дрищ? – повторяю я.

Дрищ снова гордо кивает.

– Прежде, чем оно управится с вами, – продолжает он.

Это излюбленный кусок мудростей Дрища.

Управляйте своим временем прежде, чем оно управится с вами.

Я помню, когда впервые услышал это от него. Мы стояли в машинном зале часовой башни Брисбен-Сити-Холла[17], возвышающегося в центре города над Площадью короля Георга старого и славного здания из коричневого песчаника. Дрищ привез нас сюда на поезде из Дарры. Он сказал, что внутри башни есть старый лифт, который поднимает людей прямо на вершину, и я не поверил ему. Он знал пожилого лифтера, Клэнси Маллетта, еще по своим фермерским денькам, и Клэнси говорил, что позволит нам подняться на лифте бесплатно, но когда мы приехали, лифт оказался на ремонте, и Дрищу пришлось убалтывать старого приятеля и намекать, на кого делать ставку в пятом забеге на ипподроме «Игл Фарм», чтобы убедить того провести нас по тайной лестнице, предназначенной только для персонала Сити-Холла. Темная лестница на башню казалась бесконечной, и Дрищ с лифтером Клэнси хрипели всю дорогу, а мы с Августом так же всю дорогу смеялись. Затем мы ахнули, когда Клэнси открыл хлипкую дверь, которая вела в машинное отделение с вращающимися шкивами и шестеренками – часовым механизмом городских часов, приводящим в действие четыре циферблата на башне. Северный, южный, восточный и западный, каждый с гигантскими черными стальными стрелками, отсчитывающими минуты и часы каждого брисбенского дня. Дрищ загипнотизированно смотрел на эти стрелки десять минут подряд, а затем сказал нам, что время – древний враг. Он сказал, что время убивает нас не спеша. «Время поглотит вас, – сказал он. – Так что управляйте своим временем прежде, чем оно управится с вами».

Лифтер Клэнси проводил нас к очередному секретному лестничному пролету, который вел из машинного отделения на смотровую площадку, где Дрищ сказал, что брисбенские дети обычно бросали через перила монеты и загадывали желания, пока те летели вниз семьдесят пять метров до крыши Сити-Холла.

– Я желаю иметь больше времени, – сказал я, бросая через перила медную монетку в два цента.

И время пришло.

– Зажмите уши! – улыбнулся Клэнси, поднимая глаза к огромному синему стальному колоколу, который я сперва не заметил над нами. И колокол оглушительно пробил одиннадцать раз, едва не разорвав мне барабанные перепонки, и я изменил свое желание на другое, чтобы время остановилось в тот момент, и чтобы это желание сбылось.

* * *

– Ты видишь все детали, Илай? – спрашивает Дрищ через стол.

– А? – вскидываюсь я, возвращаясь в настоящее.

– Ты улавливаешь все детали?

– Да-а, – отвечаю я, озадаченный испытующим взглядом Дрища.

– Ты ухватываешь все эти периферийные штуки, малыш? – спрашивает он.

– Конечно. Всегда, Дрищ. До мельчайших подробностей.

– Но ты пропустил самое интересное, что есть в этой статье.

– Неужели?

Я изучаю статью, снова просматриваю слова.

– Подпись, – говорит он. – В нижнем правом углу.

Подпись, подпись. Нижний правый угол. Глаза бегут ниже, ниже, ниже, по типографским словам и картинкам.

Вот она. Вот подпись.

– Какого хрена, Гус!

Я буду отныне ассоциировать это имя с днем, когда я научился управлять временем.

Это имя – «Кэйтлин Спайс»[18].

Дрищ и я пристально смотрим на Августа. Он молчит.

Мальчик убивает быка

Я вижу маму через полуоткрытую дверь спальни. Она стоит в своем красном выходном платье перед зеркалом, висящим на внутренней стороне дверцы шкафа, и застегивает на шее серебряное ожерелье. Как может любой мужчина в здравом уме не быть счастливым в ее присутствии, не быть довольным, не быть благодарным за то, что по возвращению домой его встретит она?

Почему мой отец положил на все это большой и толстый хрен? Это переполняет меня яростью. Она так офигительна, моя мама. К чертовой бабушке всех и каждого из тех озабоченных придурков, которые смели приблизиться к ней на расстояние шага, не получив сперва на это право у Зевса.

Я проскальзываю к ней в спальню и сажусь на кровать рядом с ней и зеркалом.

– Мам?

– Да, дружочек?

– Почему ты сбежала от моего отца?

– Илай, я не хочу говорить об этом сейчас.

– Он плохо с тобой обращался, ведь так?

– Илай, этот разговор…

– …Состоится, когда я подрасту, – заканчиваю я за нее. Все, переход к новой строке.

Мама слегка улыбается в зеркало шкафа. Наполовину смущенная, наполовину тронутая моим беспокойством.

– Твой отец был нездоров, – говорит она.

– Мой отец хороший человек?

Мама думает. Мама кивает.

– Мой отец – он скорее как я или скорее как Гус?

Мама думает. Мама ничего не отвечает.

– Гус тебя когда-нибудь пугает?

– Нет.

– Меня он иногда пугает до усрачки.

– Следи за языком.

Следить за языком? За языком следить, говоришь? Что меня в действительности пугает до усрачки, так это когда правда о нелегальных операциях с героином сталкивается с миражом семейных ценностей в духе фон Траппа[19], который мы выстроили вокруг себя.

– Прости, – говорю я.

– Что именно тебя пугает? – спрашивает мама.

– Ну не знаю, то, что он пытается сказать, то, что он пишет в воздухе своим волшебным пальцем. Иногда это не имеет никакого смысла, а иногда смысл появляется только через два года или через месяц, и раньше Гус никак не мог знать, что это будет иметь смысл.

– Что, например?

– Кэйтлин Спайс.

– Кэйтлин Спайс? Кто это – Кэйтлин Спайс?

– Это как раз пример. Мы понятия не имеем, что бы это значило, но какое-то время назад мы с Дрищом валяли дурака в «Лэндкрузере» и наблюдали, как Август пишет свои маленькие послания в воздухе, и заметили, что он пишет это имя снова и снова. Кэйтлин Спайс, Кэйтлин Спайс, Кэйтлин Спайс. А потом, на прошлой неделе, мы читали большую статью в «Юго-западной звезде», из того большого цикла «Квинсленд помнит», и она вся целиком была о Дрище, полная история Гудини из Богго-Роуд, и она получилась действительно интересной, а затем мы увидели имя женщины, которая это написала – ну, вернее, собрала выжимки из старых газет – внизу, в правом нижнем углу страницы.

– Кэйтлин Спайс, – говорит мама.

– Как ты догадалась?

– Ты вроде как подводил дело к этому, дружок.

Она подходит к своей шкатулке для украшений, стоящей на белом комоде.

– Очевидно, он читал ее статьи в местной газетенке. Наверно, ему просто понравилось, как ее имя звучит в его голове. Он так делает – цепляется за имя или за слово и прокручивает его снова и снова в уме. Если он не произносит слова вслух – это еще не означает, что он их не любит.

Мама сжимает в руке две серьги с зелеными камушками, наклоняется ко мне и произносит мягко и бережно:

– Этот мальчик любит тебя больше, чем что-либо в этой Вселенной. Когда ты родился…

– Да знаю я, знаю.

– …Он так внимательно следил за тобой, охранял твою кроватку, словно жизнь всего человечества зависела от этого. Я не могла оттащить его от тебя. Он самый лучший друг, который у тебя когда-либо будет.

Она выпрямляется и поворачивается к зеркалу.

– Как я выгляжу?

– Ты выглядишь прекрасно, мама.

Хранительница молний. Богиня огня, войны, мудрости и красного «Уинфилда».

– Овца в шкуре ягненка, – вздыхает мама.

– Что это значит?

– Я старая овца, которая вырядилась, как юный ягненок.

– Не говори так, – возражаю я обиженно.

Она видит мое настроение в зеркале.

– Эй, я просто шучу! – говорит она, вставляя сережки.

Я ненавижу, когда она так принижает себя. Я убежден, что чувство собственного достоинства весьма важно соблюдать во всем, от нашей жизни на этой улице и до моего сегодняшнего вечернего наряда: желтой рубашки поло и черных брюк-слаксов, купленных в соседнем пригороде Оксли в социальном магазине Общества святого Винсента де Поля.

– Знаешь, ты слишком хороша для этого места, – брякаю я.

– Ты о чем?

– Ты слишком хороша для этого дома. Ты слишком умна для этого города. И ты чересчур хороша для Лайла. Что мы делаем тут, в этой выгребной яме? Нам здесь даже срать садиться не стоило бы.

– Ну ладно, корешок, спасибо за предупреждение. Я думаю, тебе можно уже идти заканчивать собираться, да?

– Все те мудаки липли к ягненку, потому что она сама всегда думала, что она овца.

– Все, Илай, достаточно.

– Ты знаешь, что тебе следовало бы стать адвокатом. Тебе следовало бы стать врачом. А не долбаным торговцем наркотиками.

Ее тяжелый удар обрушивается на мое плечо даже раньше, чем она разворачивается.

– Убирайся из моей комнаты, Илай! – рявкает она. Еще один удар в мое плечо с ее правой руки, затем еще один в другое плечо с левой.

– Пошел отсюда к черту! – кричит она. Она стискивает зубы так плотно, что я вижу, как искажается ее верхняя губа, ее грудь колышится от глубокого частого дыхания.

– Кого мы обманываем? – выпаливаю я. – Следить за языком? Мне следить за языком? Мы гребаные наркодилеры. Наркодилеры, бляха-муха! Меня блевать тянет от всей этой собачьей чуши и благодати, которую вы тут с Лайлом изображаете. «Садись за уроки, Илай! Доешь свои гребаные брокколи, Илай! Приберись в кухне, Илай! Учись хорошо, Илай!» Как будто мы сраная «Семейка Брейди» или еще что-то в этом роде, а не просто грязная кучка толкачей дури. «Илай, подай мне гребаный хле…»

И тут я отлетаю. Две руки обхватывают меня сзади под мышками, и я лечу, отброшенный от кровати мамы и Лайла, и ударяюсь в дверь их спальни сперва лопатками, затем головой. Я отскакиваю от распахнувшейся двери и падаю на полированные деревянные половицы грудой костей. Лайл нависает надо мной и пинает меня в задницу так сильно своей кроссовкой – это типа его выходные ботинки, шаг вперед по сравнению с резиновыми шлепанцами, – что я проезжаю на животе пару метров по коридору прямо к босым ногам Августа, который выдает удивленное:

Это снова? Так быстро? Он смотрит на Лайла.

– Пошел на хрен, баран укуренный! – кричу я, взбешенный и оглушенный, пытаясь встать на ноги.

Лайл снова пинает меня в задницу, и на этот раз я въезжаю по полу в гостиную.

Мама кричит позади него:

– Прекрати, Лайл! Хватит!

Но на Лайла накатила красная пелена ярости, которую я, к своему несчастью, видел ранее трижды. Первый раз, когда я убежал из дома и проспал ночь в пустом автобусе во дворе срочной автомастерской в Редлендсе. Другой раз, когда я засунул шесть тростниковых жаб в морозилку, чтобы усыпить гуманной смертью, а те, выносливые и противные глазу амфибии, выжили в этом гробу с минусовой температурой, стойко перенесли все трудности и дождались момента, когда Лайл, решивший выпить после работы рома с колой, открыл морозилку и обнаружил там парочку жаб, подмигивающих ему с подноса для льда. А третий раз – когда я присоединился к своему однокласснику, Джоку Уитни, в сборе средств по соседям для Армии спасения – мы ходили и стучали в двери, вот правда собирали мы деньги исключительно ради того, чтобы купить игру «Е.Т. – Инопланетянин» для «Атари». Я до сих пор чувствую себя из-за этого отвратительно – игра оказалась настоящим куском говна.

Август, мой дорогой, чистый сердцем Август встает перед Лайлом, который примеривается для третьего пинка. Он качает головой, удерживая Лайла за плечи.

– Все в порядке, приятель, – говорит Лайл. – Просто пришло время Илаю и мне немного потолковать.

Он протискивается мимо Августа и хватает меня за воротник поло из социального магазина, а затем выталкивает за входную дверь. Он тащит меня вниз по ступеням крыльца, и дальше по дорожке, через калитку, все еще держа за воротник, и его крупные кулаки уличного бойца больно давят мне на шею сзади.

– Иди-иди, умник, – приговаривает он. – Шевели копытами.

Он ведет меня через улицу под светом луны, сияющей над нами, как уличный фонарь, в парк напротив нашего дома. Все, что я чувствую, – запах лосьона после бритья от Лайла. Все, что я слышу, – звук наших шагов и стрекот цикад, потирающих свои лапки, будто они тоже взволнованы от напряжения, висящего в воздухе; потирающих лапки, как Лайл потирает руки перед полуфиналом «Илз».

– Что за хренотень на тебя нашла, Илай? – спрашивает он, подталкивая меня через овал нескошеной травы на крикетной площадке. Я продолжаю брыкаться, и высокая травка «паспалум», похожая на черный мех, набивается мне в штанины. Он ведет меня к центру поля для крикета и там отпускает. Он расхаживает взад-вперед, поправляя пряжку на поясе, вдыхая, выдыхая. На нем кремовые брюки и голубая хлопковая футболка с белым кораблем, идущим под всеми парусами.

Только не плакать, Илай. Не плачь. Не плачь. Черт! Ты тряпка, Илай.

– Почему ты плачешь? – интересуется Лайл.

– Не знаю, я на самом деле не хотел. Мой мозг не слушается меня.

Я плачу еще сильнее, осознав это. Лайл дает мне минуту. Я вытираю глаза.

– Ты в порядке? – спрашивает Лайл.

– Жопа жжет немножко.

– Извини за это.

Я пожимаю плечами:

– Я это заслужил.

Лайл дает мне еще немного времени.

– Ты когда-нибудь задумывался, почему ты так легко плачешь, Илай?

– Потому что я тряпка.

– Ты не тряпка. Никогда не стыдись слез. Ты плачешь, потому что тебе не насрать на все. Никогда не стыдись неравнодушия. Так много людей в этом мире слишком боятся плакать, потому что они слишком боятся быть неравнодушными.

Лайл отворачивается и смотрит на звезды. Он садится на крикетную площадку для лучшего обзора, смотрит вверх и постигает Вселенную, все эти мерцающие космические кристаллы.

– Ты прав насчет своей мамы, – говорит он. – Она слишком хороша для меня. И всегда так было. Насколько я понимаю, она слишком хороша для кого угодно. Она слишком хороша для этого дома. Она слишком хороша для этого города. И – слишком хороша для меня.

Лайл указывает на звезды.

– Она будто откуда-то с Ориона.

Я пристраиваю свою ноющую задницу рядом с ним.

– Ты хочешь выбраться отсюда? – спрашивает он.

Я киваю и смотрю на Орион, скопление чистого света.

– Так я тоже, приятель, – говорит Лайл. – Для чего, ты думаешь, я беру подработку у Титуса?

– Какое прекрасное выражение. «Подработка». Интересно, Пабло Эскобар так же это называет?

Лайл опускает голову.

– Я знаю, что это чертовски быстрый способ заработать, приятель.

Какое-то время мы сидим в молчании. Затем Лайл поворачивается ко мне.

– Давай заключим с тобой сделку.

– Ну?

– Дай мне шесть месяцев.

– Шесть месяцев?

– Куда ты хочешь переехать? Сидней, Мельбурн, Лондон, Нью-Йорк, Париж?

– Я хочу переехать в Гэп.

– В Гэп? С какого хрена ты хочешь переехать в Гэп?

– В Гэпе замечательные «аппендиксы».

Лайл смеется.

– «Ап-пен-дик-сы», – повторяет он, качая головой. И снова поворачивается ко мне, резко посерьезнев. –   Это будет отлично, приятель, – говорит он. – Это будет так хорошо, что ты даже забудешь, что когда-то было плохо.

Я смотрю на звезды. Орион намечает свою цель, и натягивает свой лук, и выпускает свою стрелу прямо и точно в левый глаз Тельца, и буйный бык повержен.

– Договорились, – киваю я. – Но при одном условии.

– При каком? – спрашивает Лайл.

– Ты позволишь мне работать вместе с тобой.

От нашего дома до вьетнамского ресторана Бич Данг можно дойти пешком. Ресторан называется «Мама Пхэм», в честь коренастого гения кулинарии, мамы Пхэм, которая научила Бич готовить в ее родном Сайгоне в 1950-е годы. Вывеска «Мама Пхэм» на фасаде мигает зеленым неоновым светом на фоне красного задника в восточном стиле, но неоновая буква «П» сломанная и тусклая, так что ресторан на протяжении последних трех лет выглядит для прохожих скорее похожим на заведение, где подают в основном свинину и бекон, под названием «Мама хэм» – мама-ветчина. Лайл держит в левой руке упаковку из шести бутылок горького пива и открывает стеклянную входную дверь «Мамы Пхэм» для нашей мамы, которая проскальзывает мимо него внутрь в своем красном платье и черных туфлях на высоком каблуке, вытащенных из-под кровати. Август проходит следующим, с небрежно зачесанными назад волосами, в розовой футболке, заправленной в серебристо-серые слаксы, купленные в социальном магазине на Дарра-Стейшен-роуд, расположенном через семь или восемь магазинов отсюда, подальше от «Мамы Пхэм».

Внутри «Мама Пхэм» размером с кинозал. Здесь более двадцати круглых обеденных столов с вращающимися подносами на восемь, десять, иногда двенадцать человек за столом. Красивые вьетнамские матери с накрашенными лицами и неподвижными прическами и обычно спокойные вьетнамские отцы расслаблены и от души хохочут за пивом, вином или чаем. Великое множество разнообразных океанских гадов разложено на подносах в центре каждого стола – и в кляре, и в масле, и вареные, и панированные, и соленые, и перченые, и цельные глубоководные левиафаны из реки Меконг и отовюду за ее пределами, тут может быть и сам Нептун; толстые неуклюжие нижние губы и слизистые усы разноцветных щупалец – зеленые, и темно-зеленые, и сине-зеленые, и серо-зеленые, коричневые, черные и красные. Бич Данг владеет многими акрами земли на задворках Дарры, помимо польского миграционного центра, с почвой, как шоколадный торт, где ее старые морщинистые мудрые фермеры выращивают груды кориандра «рау рам», листьев «шисо», мяты «хунг кей», базилика, лимонника и вьетнамского бальзамина, которые сегодняшние посетители передают друг другу, словно играют в какую-то игру на детской вечеринке под названием «Руки через стол». Огромный зеркальный шар сверкает над нами, а на сцене блистает вьетнамская ресторанная певица – на ней пурпурный блестящий макияж и бирюзовое платье с блестками, которое бликует, как могла бы бликовать русалочья чешуя на мелководье Меконга. Она исполняет песню «Вызывая пассажиров межпланетных кораблей» группы «The Carpenters», раскачиваясь под трескучую фонограмму-минусовку, и почему-то выглядит инопланетянкой, как будто только что прилетела в Дарру на своем корабле, который сейчас вызывает через этот старый микрофон. На стенах красные нити мишуры, развешенной над аквариумами с зубаткой, треской, красной рыбой-императором и жирным морским окунем с выпученными глазами, словно его шарахнули по башке крикетной битой. Рядом еще два аквариума – для раков и грязевых крабов, которые всегда выглядят так, будто смирились с тем фактом, что сегодня отправятся на фирменное блюдо. Они расселись на дне среди камней возле дешевого декоративного подводного замка, такие же безмятежные, как у себя дома в заболоченной речной протоке, – вылитые фермеры на отдыхе, им не хватает только гармошки и соломинки во рту. Они не осознают своей важности и не подозревают о том, что они причина, по которой люди приезжают издалека к Солнечному берегу, чтобы отведать их мяса, запеченного в соли с перцем и пастой чили.

Лестница с правой стороны ресторана ведет на второй уровень – на балкон с еще десятью круглыми столами, где «Отвали-Сука» Данг рассаживает своих особо важных гостей, и сегодня только один важный гость, и его имя написано на баннере, растянутом через перила балкона верхнего уровня: «Счастливого 80-летия, Титус Броз!»

– Лайл Орлик, сын Аврелия! – величественно произносит Титус Броз, стоя на балконе и приветственно простирая руки над перилами. – Похоже, Бич звонила во все колокола, трубила во все трубы и приложила все силы, чтобы отпразновать мое восьмое десятилетие на этой доброй планете!

Титус вызывает у меня мысли о костях. На нем костюм цвета белой кости, рубашка цвета белой кости и галстук цвета белой кости. Его ботинки – из коричневой лакированной кожи, а волосы такие же белые, как его костюм. Его тело все – как одна большая кость, высокая и тонкая, и он улыбается, как улыбался бы учебный скелет, если бы соскочил с крюка в кабинете биологии и начал танцевать, как Майкл Джексон в клипе «Билли Джин», который Август и я любим чуть ли не больше лимонада. Скулы Титуса округлые, как выпученные глаза окуня в аквариуме Бич Данг, но сами щеки постепенно запали внутрь за восемьдесят лет жизни на Земле, и когда его губы дрожат – а они все время дрожат – это выглядит так, словно он постоянно сосет фисташку или высасывает человеческую печень, как летучая мышь-вампир.

Титус Броз вызывает у меня мысли о костях, потому что он сделал на костях целое состояние. Титус Броз – босс Лайла в «Человеческом прикосновении». Это квинслендский центр протезирования и ортопедии с собственным производством, которое расположено в пригороде под названием Морука, в десяти минутах езды от нашего дома. Лайл работает там механиком, обслуживает станки, которые делают искусственные руки и ноги для пациентов с ампутированными конечностями по всему штату. Титус Броз, Повелитель Конечностей, чья длинная натуральная рука незримо простирается над нашими с Августом жизнями последние шесть лет, с тех пор как Лайл получил работу в «Человеческом прикосновении» с помощью своего лучшего друга, Тадеуша «Тедди» Калласа, человека с толстыми черными усами, сидящего через четыре белых пластиковых стула справа от Титуса за ВИП-столом. Тедди тоже механик в «Человеческом прикосновении». И Тедди тоже, как я давно подозреваю, имеет нехилый побочный доход, «подрабатывая» у Титуса Броза, как выразился Лайл сегодня вечером. Рядом с Тедди сидит черноволосый мужчина в сером костюме и бордовом галстуке, и как постоянный читатель газет я отмечаю, что он выглядит чертовски похожим на члена нашего местного совета, Стивена Бурка, человека, каждый год присылающего нам намагниченные календарики, которыми мама прикрепляет списки покупок на холодильник. Он отпивает белого вина из бокала. Да, точно – теперь я уверен, что это наш местный депутат. «Стивен Бурк – ваш местный лидер!» – утверждают календарики. Стивен Бурк, по правую руку за столом от Титуса Броза, «нашего местного дилера».

От того, что Титус Броз напоминает мне кучу костей каждый раз, когда я вижу его – а это только моя вторая встреча с ним, – у меня мурашки бегут по спине. Сейчас он улыбается мне, и улыбается маме, и улыбается Августу, но я не покупаюсь на улыбку этого фисташкососа ни на секунду. Не знаю, почему. Просто чувствую нечто спинным мозгом.

В первый раз я увидел Титуса Броза два года назад, когда мне было десять. Лайл повез нас с Августом на роликовый каток в Стаффорде, но по пути ему нужно было заскочить на работу в Моруку, чтобы починить неисправный рычаг на формовочном механизме, отливающем искусственные руки и ноги, за счет которых оплачивались белые костюмы Титуса Броза. Это место раньше было старым складом, до того, как его перестроили в современное производственное предприятие полного цикла «Человеческое прикосновение». На территории находился здоровенный алюминиевый ангар размером с теннисный корт, с гигантскими потолочными вентиляторами для борьбы с невыносимой жарой внутри раскаленного солнцем металлического корпуса, наполненного тысячами искусственных конечностей – на крюках и на полках, вдоль которых суетились формовщики, придающие им очертания человеческого тела, и механики, вкручивающие винты в поддельные сгибающиеся колени и фальшивые сгибающиеся локти.

– Ничего не трогать! – приказал Лайл, ведя нас мимо бесконечных ног, выстроившихся в ряд, как труппа «Мулен Руж», чудесным образом исполняющая канкан без своих торсов. Мы прошли через ряды подвешенных на крюках к потолку рук, которые касались моего лица, когда мы сквозь них пробирались, и я представил, что это руки мертвых рыцарей короля Артура, насаженных на торчащие в земле длинные копья, и их руки тянутся за помощью к Августу и ко мне, но мы никак не можем помочь, потому что Лайл велел нам ничего не трогать, даже протянутую руку великого сэра Ланселота дю Лака. Я видел, как эти руки и ноги оживают, тянутся ко мне, хватаются за меня, пинают. Тот склад был концом сотен плохих фильмов ужасов и началом сотен ночных кошмаров, которые мне еще предстояло пережить.

– Это ребята Фрэнсис, Август с Илаем, – представил нас Лайл, проводя в кабинет Титуса Броза в задней части склада. Август был выше и старше, поэтому вошел в кабинет первым, и именно Август покорил Титуса с самого начала.

– Подойди поближе, юноша, – сказал Титус.

Август взглянул на Лайла в поисках поддержки и подсказки, как отвертеться, но Лайл ничего такого не сказал, а просто кивнул Августу, намекая, что следует быть вежливым и подойти к человеку, благодаря которому на нашем столе каждый вечер мясо и три вида овощей.

– Дай мне руку, – произнес Титус, сидящий на вращающемся стуле за антикварным письменным столом красного дерева. Над столом висела картина в раме, изображающая гигантского белого кита. Как сообщил мне Лайл позже, это был Моби Дик из любимой книги Титуса Броза о неуловимом ките, преследуемом обсессивно-компульсивным ампутантом, которому не помешал бы филиал центра протезирования и ортопедии «Человеческое прикосновение» на острове Нантакет. Вскоре после этого я спросил Дрища, читал ли тот «Моби Дика», и он ответил, что читал дважды, так как книга стоит того, чтобы ее перечитать, хотя во второй раз он и пропустил кусок, где писатель повествует обо всех различных видах китов, встречающихся по миру. Я попросил Дрища рассказать мне всю историю целиком от начала и до конца, и на протяжении двух часов, пока мы отмывали его «Лэндкрузер», он рассказывал мне эту захватывающую приключенческую сказку с таким энтузиазмом, что я захотел на обед нантакетскую рыбную похлебку и стейки из белого кита на ужин. Когда он описал капитана Ахава, его дикоглазое лицо, возраст, худобу и бледность, я представил Титуса Броза на китобойном судне, рявкающего на сидящих высоко на мачте под бушующим ветром впередсмотрящих, требующего разглядеть его добычу, его белого кита, белого, как сам Титус Броз. «Лэндкрузер» Дрища превратился в Моби Дика, а садовый шланг – в гарпун, вонзенный в бок кита, и мы вцепились в резиновый шланг изо всех сил, пока кит тянул нас в бездну, а вода из шланга стала океаном, в который мы погружались все глубже, глубже, вниз к Посейдону, владыке морей и садовых шлангов.

Август протянул свою правую ладонь, и Титус осторожно сжал ее сразу двумя руками.

– Ммммммм, – промычал он, указательным и большим пальцами ощупывая каждый палец правой руки Августа, пробегая от большого пальца к мизинцу. – Ого, в тебе есть сила, не так ли?

Август ничего не сказал.

– Я говорю, в тебе есть сила, паренек, не так ли?

Август продолжал молчать.

– Ну-с… не могли бы вы ответить, молодой человек? – озадаченно спросил Титус.

– Он не разговаривает, – сказал Лайл.

– В каком смысле – не разговаривает?

– Он не произнес ни слова с шести лет.

– Он туповат? – спросил Титус.

– Нет, не туповат. Остр, как бритва, на самом-то деле.

– Он один из таких аутичных ребят, верно? Не может общаться, но может сказать мне, сколько песчинок в моих песочных часах?

– Он абсолютно нормальный, – произнес я сердито.

Титус развернулся на своем вращающемся стуле ко мне.

– Я вижу, – сказал он, изучая мое лицо. – Так это ты главный говорун в семействе?

– Я говорю, когда есть что-то, стоящее разговора, – ответил я.

– Мудро сказано, – заметил Титус.

Он потянулся ко мне.

– Дай мне руку.

Я протянул ему правую руку, и он обхватил ее своими мягкими старыми ладонями, такими мягкими, что казалось, они покрыты пищевой пленкой, которую мама хранила в третьем ящике книзу под кухонной раковиной.

Он сильно сжал мою руку. Я посмотрел на Лайла, и тот кивнул ободряюще.

– Ты боишься, – сказал Титус Броз.

– Вовсе нет, – ответил я.

– Боишься, я чувствую этот страх в твоем костном мозге.

– В смысле – внутри костей?

– Да, в твоем костном мозге, паренек. Ты со слабым стержнем. Твои кости крепкие, но пустые.

Он кивнул на Августа.

– Вот у этого Марселя Марсо[20] кости и крепкие, и налитые. Твой брат обладает силой, которой у тебя никогда не будет.

Август кинул на меня самодовольный взгляд и понимающе улыбнулся.

– Зато у меня сильные пальцы, – сказал я, показывая Августу оттопыренный средний палец.

И тут я заметил человеческую руку, лежащую на металлической подставке на столе Титуса.

– Это настоящая? – спросил я.

Рука выглядела настоящей и ненастоящей одновременно. Отделенной от тела, с ладонью, сложенной в аккуратную чашу. Все пять пальцев казались сделанными из воска или обернутыми в пищевую пленку, как, по ощущению, у самого Титуса.

– Да, настоящая, – сказал Титус. – Это рука шестидесятипятилетнего водителя автобуса по имени Эрни Хогг, который любезно пожертвовал свое тело Анатомическому театру студентов Квинслендского университета, чьи последние исследования по пластинации с наибольшим энтузиазмом спонсируются именно вашим покорным слугой.

– Что такое – «пластинация»? – спросил я.

– Это когда мы заменяем воду и жиры внутри конечности на определенные отверждаемые полимеры – на пластик – чтобы создать настоящую конечность, которую можно потрогать, изучить вблизи и воспроизвести, но мертвая донорская конечность больше не пахнет и не разлагается.

– Дичь какая, – сказал я.

Титус усмехнулся.

– Нет, – возразил он со странным и пугающим удивлением в глазах. – Это будущее.

На его столе стояла глиняная фигурка пожилого человека в цепях. Мужчина был в древнегреческой одежде, с нарисованными масляной краской полосками крови, стекающими по обнаженной спине. Он застыл на середине шага, подняв туго перевязанную снизу ногу, у которой не хватало стопы.

– Кто это? – спросил я.

Титус повернулся к статуэтке.

– Это Гегесистрат, – ответил он. – Один из величайших ампутантов в истории. Он был древнегреческим прорицателем с сильными и опасными способностями.

– Что такое «прорицатель»? – спросил я.

– Прорицатель умел много чего. В Древней Греции прорицатели были вроде как ясновидящими. Они могли видеть то, что другие не видят, истолковывать знаки от богов. Они могли видеть грядущее – ценная способность на войне.

Я обернулся к Лайлу.

– Это же как Гус! – сказал я.

Лайл покачал головой:

– Ладно, завязывай, приятель.

– Ты о чем, паренек? – спросил Титус.

– Гус тоже видит грядущее. Как Гегизистрадамус или кто он там.

Титус бросил новый взгляд на Августа, который слегка улыбнулся и отступил назад, встав рядом с Лайлом.

– Что именно он видит?

– Просто всякие сумасшедшие штуки, которые иногда оказываются правдой, – сказал я. – Он пишет их в воздухе. Например, когда он написал «Парк-Террас» в воздухе и я ломал голову, о какой же чертовщине он толкует, а затем мама пришла домой и рассказала нам, что стояла на пешеходном переходе, когда ходила по магазинам в Коринде, и вдруг увидела старушку, которая шагнула прямо в поток машин. Просто кинулась в гущу всего этого, и срать она хотела на опасность…

– Следи за языком, Илай! – сердито сказал Лайл.

– Простите. Ну и вот, мама бросает все сумки, делает два шага вперед, дотягивается до этой бабки, хватает и дергает назад на тротуар, как раз когда здоровенный муниципальный автобус собирался ее размазать. Она спасла старушке жизнь. И угадайте, на какой улице это случилось?

– Парк-Террас? – выпучил глаза Титус.

– Нет, – сказал я. – Это произошло на Оксли-авеню, но! Потом мама провожает бабку до ее дома в нескольких кварталах, а та не говорит ни слова вообще, просто смотрит ошалелым взглядом. Затем они подходят к старухиному дому, а входная дверь распахнута настежь, и одна из старых оконных створок сильно колотится о стену от ветра, а старуха говорит, что не может подняться по лестнице, и мама пытается ей помочь, но та совсем обезумела. «Нет, нет, нет, нет!» – стоит и кричит. А потом кивает маме, вроде как предлагает ей самой подняться по той лестнице. А поскольку у мамы тоже есть стержень внутри, то она поднимается по лестнице и ходит по дому, и все окна этого старого кориндского дома-квинслендера[21] со всех четырех сторон открыты и стучат на ветру, и мама проходит через весь дом в кухню, где валяется бутерброд с ветчиной и помидорами, который едят мухи, и по всему дому воняет дезинфицирующим средством и еще чем-то более мрачным, более мерзким, пробивающимся сквозь этот запах, и мама проходит через гостиную и дальше по коридору, до самой хозяйской спальни, а дверь туда закрыта; и мама открывает ее и едва не падает в обморок от вони – в кресле возле двуспальной кровати сидит мертвый старик, его голова обернута пластиковым пакетом, а рядом стоит канистра с бензином. И угадайте, на какой улице стоял этот дом?

– Парк-Террас, – уверенно кивнул Титус.

– Нет, – покачал головой я. – Копы пришли в дом и по кусочкам восстановили картину происшествия, и они рассказали маме, как старуха нашла своего мужа в таком состоянии еще месяц назад, и была очень сердита на него, потому что он сказал ей, что собирается самоубиться, но она потребовала, чтобы он этого не делал, и тогда он сделал ей назло, и она так разозлилась и была в таком шоке, что просто притворилась, что его там нет. Она закрыла дверь в главную спальню и месяц разбрызгивала по дому отбеливатель, чтобы скрыть запах, который мешал ей заниматься повседневными делами, вроде приготовления бутербродов с ветчиной и помидорами на обед. Наконец, когда вонять стало слишком сильно, реальность шарахнула ее по голове, и она открыла все окна в доме и пошла прямиком к Оксли-авеню, чтобы броситься под автобус.

– Так когда уже появится Парк-Террас? – спросил Титус.

– А, ну к истории с мамой это не имеет отношения. Это Лайл в тот день получил штраф за превышение скорости на Парк-Террас, когда ехал на работу.

– Очаровательно, – только и сказал Титус.

Он взглянул на Августа, наклонившись вперед на вращающемся стуле. В его глазах мелькнуло что-то зловещее. Он был стар, но опасен. Эти запавшие щеки, эти белые волосы. Я ощущал нечто спинным мозгом. Это был капитан Ахав.

– Ну что ж, юный Август, начинающий прорицатель, будь добр, скажи мне, – начал он, – что ты видишь, когда смотришь на меня?

Август покачал головой, отмахиваясь от этой затеи.

Титус улыбнулся.

– Думаю, я стану присматривать за тобой, Август, – сообщил он, откидываясь обратно на спинку стула.

Я снова вернулся к статуэтке.

– Так как он потерял ногу? – спросил я.

– Он был схвачен кровожадными спартанцами и закован в колодки, – ответил Титус. – Но ему удалось сбежать, отрезав себе ступню.

– Готов спорить, этого они не предвидели, – заявил я.

– Нет, юный Илай, не предвидели, – рассмеялся он. – Так чему учит нас Гегесистрат?

– Всегда носить с собой пилу, когда путешествуешь по Греции, – предположил я.

Титус усмехнулся. Затем повернулся к Лайлу.

– Уметь жертвовать чем-то, – веско произнес он. – Никогда не привязываться ни к чему, что не можешь мгновенно от себя отрезать.

В обеденной зоне на верхнем этаже «Мамы Пхэм» Титус берет нашу маму обеими руками за плечи и целует в правую щеку.

– Добро пожаловать, – говорит он. – Спасибо, что пришли.

Титус представляет маму и Лайла женщине, сидящей сразу справа от него.

– Пожалуйста, познакомьтесь с моей дочерью Ханной, – говорит он.

Ханна поднимается со своего места. Она одета в белое, как и ее отец, и у нее блекло-белые волосы, какие-то бесцветные, будто из них высосаны все жизненные соки. Она такая же худая, как отец. Волосы прямые и длинные, закрывающие плечи белой блузки с длинными рукавами до самых кистей, которые она держит ниже кромки стола, когда встает. На вид ей может быть и сорок, и пятьдесят, но когда она заговаривает, то кажется тридцатилетней и стеснительной.

Лайл рассказывал нам о Ханне. Она причина, по которой он получил эту работу. Если бы Ханна Броз не родилась с руками, которые заканчивались сразу в районе локтей, то у Титуса Броза никогда бы не появилось стимула превратить свой небольшой склад электрооборудования в цех по производству ортопедических изделий, который в свою очередь вырос в «Человеческое прикосновение» – настоящую находку для местных пациентов, таких как Ханна, и источник нескольких общественных наград, врученных Титусу во имя признания его вклада в реабилитацию инвалидов.

– Здравствуйте, – говорит Ханна тихо, улыбнувшись смущенной улыбкой, которая смогла бы осветить небольшой городок, если ей дать побольше времени. Мама протягивает ладонь для рукопожатия, и Ханна делает встречное движение, поднимая руку из-под стола, и эта рука вовсе не рука, а протез под белым рукавом; но мама, не моргнув глазом, хватает эту пластиковую руку телесного цвета и тепло ее пожимает. Ханна вновь улыбается, на этот раз немного дольше.

Если Титус Броз напоминает мне кости, потому что я сам весь костенею в его присутствии, то другой мужчина, который только что привлек мое внимание, – камень. Он будто целиком из камня. Каменный человек, уставившийся на меня. На нем черная рубашка с короткими рукавами. Он в возрасте, но не так стар, как Титус. Может, ему пятьдесят. Может, шестьдесят. Он один из тех крутых мужиков, знакомых Лайла, мускулистый и мрачный – вам придется разрубить его пополам, чтобы узнать возраст по кольцам внутри. Он просто пристально смотрит сейчас на меня, этот чувак. Среди всей этой суеты вокруг круглого обеденного стола этот каменный человек смотрит на меня, у него крупный нос, прищуренные глаза и седые длинные волосы, стянутые в хвост; но эти волосы начинаются с середины головы и выглядят так, словно их высосали из черепа с помощью пылесоса. Дрищ всегда говорит о таких моментах: «маленькие фильмы внутри фильма твоей собственной жизни». Жизнь проживается в нескольких измерениях. Жизнь протекает с нескольких точек зрения. В данный момент – несколько человек болтают возле круглого обеденного стола, прежде чем рассесться по местам, – но на это мгновение можно взглянуть с разных сторон. В такие моменты время не просто движется вперед, оно может двигаться и в стороны, расширяясь для вмещения бесконечных точек зрения, и если вы сложите вместе все эти моменты с разными точками, у вас может получиться что-то близкое к вечности, включающей взгляды со всех сторон одновременно. Ну или что-то вроде того.

Никто не видит этот момент таким, каким его вижу я, вернее, каким он запомнится мне на всю оставшуюся жизнь из-за этого седовласого пугала с хвостом.

– Иван, – говорит ему Титус Броз, обнимая левой рукой Лайла за плечо и показывая на Августа, стоящего рядом со мной. – Это паренек, о котором я тебе рассказывал. Он не разговаривает, как и ты.

Человек, которого Титус назвал Иваном, переводит взгляд с меня на Августа.

– Я разговариваю, – возражает человек, которого Титус зовет Иваном.

Человек, которого Титус зовет Иваном, переводит взгляд на бокал пива перед собой, затем крепко сжимает его правой рукой и медленно – словно бокал едет по канатной дороге – подносит к губам. Он отпивает половину бокала за один глоток. Может быть, человеку, которого Титус называет Иваном, – на самом деле две сотни лет. Никто и никогда не смог разрубить его пополам, чтобы убедиться.

Бич Данг приближается к столу, начиная голосить издалека. Она одета в длинное сверкающее изумрудное платье, которое облегает ее грудь и ноги, полностью скрывая стопы; так что когда она идет через верхнюю обеденную зону «Мамы Пхэм», то выглядит так, будто летит к нам над полом. Даррен Данг плетется в ее кильватере, явно чувствуя себя не в своей тарелке из-за элегантного черного пиджака и брюк, которые он не столько носит, сколько терпит.

– Добро пожаловать, дорогие гости, добро пожаловать, добро пожаловать! Присаживайтесь поудобнее! – Она обнимает Титуса Броза. – Очень надеюсь, что все пришли с хорошим аппетитом! Я приготовила сегодня больше горячих закусок, чем когда-либо за один вечер.

Точки зрения. Направления. Ракурсы. Мама в красном платье, смеющаяся с Лайлом, накладывающая себе на тарелку куски телапии. Телапия плавает в соусе из чеснока, чили и кориандра, в ее обугленном колючем спинном плавнике так много обнаженных белых костей, что они похожи на изогнутые клавиши какого-то кривого органа, на котором дьявол играет в аду.

Титус Броз положил руку на плечо своей дочери Ханны и разговаривает с нашим местным депутатом, который пытается подцепить палочками кусок мяса из вьетнамского салата с лимонником и рисовой лапшой.

Лучший друг Лайла, Тедди, пялится через стол на мою маму.

Бич Донг машет, чтобы на стол несли очередное блюдо.

– Тушеный змееголов, вьетнамская пресноводная рыба! – поясняет она.

Даррен Данг сидит слева от меня, а Август справа. Мы все трое наворачиваем роллы в рисовой бумаге. Человек, которого Титус зовет Иваном, сидит напротив, высасывая мякоть из ярко-оранжевой клешни краба, обжаренного в соусе чили.

– Иван Кроль, – говорит тихо Даррен, не поднимая головы от своего ролла и не прекращая жевать.

– А? – переспрашиваю я.

– Прекрати таращиться на него, – продолжает Даррен, незаметно кивая головой в направлении человека, которого Титус называет Иваном.

– Меня от него в дрожь бросает, – признаюсь я.

За столом шумно. Ресторанные звуки, завывания певицы под нами на первом этаже, болтовня подвыпивших гостей за нашим столом и булькающий смех Бич Данг создают вокруг нас с Дарреном невидимую звуконепроницаемую будку, позволяющую нам свободно говорить о людях, сидящих поблизости.

– Вот за это ему и платят, – говорит Даррен.

– За что?

– За то, что он наводит на людей страх.

– В каком смысле? Чем он занимается?

– Ну, днем он управляет фермой лам в Дэйборо.

– Фермой лам?

– Ага, я там был. У него на ферме полно лам. Гребаные безумные зверюги, будто осел трахнул верблюда, и вот это получилось в результате. У них огромные желтые нижние зубы, как самые паршивые брекеты, которые ты когда-либо видел. И толку от этих зубов никакого – даешь им половинку яблока, а они даже не могут ее разжевать, им приходится мусолить ее на языке, словно это леденец или типа того.

– А по ночам?..

– А по ночам он наводит на людей страх.

Даррен вертит крутящийся поднос на столе и поворачивает лоток с запеченным в соли и перце крабом на нашу сторону. Он берет клешню и три хрустящих ноги и кладет их в свою маленькую тарелку с рисом.

– И это его работа? – спрашиваю я.

– Блин, да! – говорит Даррен. – На нем одна из самых важных работ во всей команде. – Он качает головой. – Господи, Тинк, ты какой-то бестолковый, а еще сын наркоторговца.

– Я же говорил тебе, что Лайл мне не отец.

– Прости, опять забыл, что он твой временный папаша.

Я беру соленую острую клешню и разгрызаю ее мощными боковыми зубами, и прожаренный панцирь краба трескается под давлением, как яичная скорлупа. Если бы у Дарры имелся свой флаг, которым мы, местные жители, могли бы размахивать на парадах, то на нем непременно следовало бы изобразить соленого острого грязевого краба с мягким панцирем.

– Как именно он нагоняет на людей страх? – не унимаюсь я.

– Репутация плюс слухи, как говорит мама, – объясняет Даррен. – Любой может заработать репутацию, в общем-то. Просто выйди на улицу и всади нож в горло ближайшего бедного ублюдка, которого увидишь.

Даррен вновь поворачивает поднос и подвозит к себе рыбные котлеты.

Я не могу оторвать глаз от Ивана Кроля, выковыривающего кусочек крабового панциря из своих крупных, пожелтевших от табака зубов.

– Конечно, Иван Кроль совершил какую-то часть плохого дерьма, о которой известно всем, – говорит Даррен. – Где-то пуля в затылок, где-то ванна с соляной кислотой, но то дерьмо, о котором мы не знаем, – оно пугает людей. Эти слухи, которые накапливаются вокруг такого парня, как Иван Кроль, – они и делают за него половину работы. Это слухи, от которых у людей мурашки по коже.

– Какие слухи?

– Ты не знаешь слухов?

– Какие слухи, Даррен?

Он кидает взгляд на Ивана Кроля. Он наклоняется поближе ко мне.

– «Танец костей», – шепчет он. – «Их кости», «Их кости», ну![22]

– Что? О чем ты, блин, вообще?

Он берет две крабьих ноги и изображает ими на столе танец, как будто это человеческие ноги.

– Кости паль-цев ног крепятся к сто-пе, – напевает он. – Кости сто-пы крепятся к икре. Кости ик-ры крепятся к ко-лену, а теперь все их кости растрясем!

Даррен разражается смехом. Он протягивает руку и хватает меня за шею, сильно стискивая.

– Шейные ко-сти крепятся к башке! – поет он и приставляет мне кулак ко лбу. – А кости башки пере-хо-дят в члено-кость!

Он стонет от смеха, и Иван Кроль поднимает взгляд от тарелки, окидывая эту сцену безжизненными карими глазами. Даррен тут же выпрямляется и подбирается. Иван роняет голову обратно к своей тарелке с расчлененным крабом.

– Придурок, – шепчу я. Теперь уже я наклоняюсь к нему поближе. – Что ты там талдычишь о костях?

– Забудь об этом, – говорит Даррен, копаясь палочками в рисе.

Я хлопаю его по плечу тыльной стороной ладони.

– Не будь такой жопой.

– Почему тебя это так волнует? Собираешься однажды написать об этом в «Курьер мейл»? – язвит он.

– Мне нужно знать все это дерьмо, – настаиваю я. – Я работаю для Лайла немного.

Глаза Даррена загораются.

– И что же ты делаешь?

– Я наблюдаю за обстановкой, – гордо отвечаю я.

– Что? – хохочет Даррен. Он откидывается на спинку стула и чуть живот не надрывает от смеха. – Ха! Тинкербелл следит за обстановкой! Ну все, спасибо Господу – Тинкербелл на страже! Слава яйцам! И за чем именно ты следишь?

– Я подмечаю подробности, – говорю я.

– Подробности? – фыркает он, хлопая теперь себя по коленям. – Какого типа подробности? Вроде того, что сегодня на мне зеленые шорты и белые носки?

– Ага, – киваю я. – Вообще все. Все мельчайшие детали. Детали – это информация, говорит Дрищ. Информация – это власть.

– И Лайл хочет припахивать тебя на полный рабочий день?

– Наблюдение никогда не прекращается, – сообщаю я. – Это работа на двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

– И что ты видел сегодня вечером?

– Расскажи про танец костей, и я расскажу, что видел.

– Расскажи, что ты видел, и я расскажу про танец костей, Тинк.

Я глубоко вздыхаю и смотрю через стол. Лучший друг Лайла, Тедди, все еще пялится на мою маму. Я видел мужчин, так глядящих на мою маму, и раньше. У Тедди пышные черные кудрявые волосы, оливковая кожа и толстые черные усы того типа, про который Дрищ говорит, что их носят мужчины с большим эго и маленькими членами. Дрищ говорит, что не хотел бы сидеть в одной камере с Тедди. Он никогда не поясняет, почему. В Тедди есть что-то от итальянца, возможно, от грека, с материнской стороны. Он замечает, что я смотрю на него, когда он глазеет на маму. Он улыбается. Я видел такую улыбку и раньше.

– Как дела, ребятки? – спрашивает Тедди, перекрикивая застольный шум.

– Спасибо, Тедди, все путем, – отвечаю я.

– Как жизнь, Гусси? – не унимается Тедди, салютуя Августу поднятым бокалом пива. Август в ответ приподнимает кружку с лимонадом, не совсем искренне вздернув левую бровь.

– Так держать, молодежь! – улыбается Тедди, сердечно подмигивая.

Я снова наклоняюсь к Даррену.

– Все самые крошечные подробности, – говорю я. – Миллион мелочей в один присест. То, как у тебя согнут правый указательный палец, когда ты держишь палочки для еды. Запах твоих подмышек и влажное пятно на твоей рубашке. У женщины, сидящей вон там, – на плече родимое пятно, формой похожее на Африку. То, что дочь Титуса, Ханна, ничего сегодня не ела, кроме нескольких ложек риса. Титус не убирает свою ладонь с ее левого бедра вот уже больше тридцати минут. Твоя мама сунула конверт нашему дружелюбному местному депутату, а затем наш общительный местный депутат вышел в туалет, а когда вернулся, то сел на свое место и, подняв бокал, кивнул твоей маме, которая стояла у холодильника с напитками. Она улыбнулась и кивнула в ответ, а потом спустилась вниз поговорить со старым крупным вьетнамцем, сидящим возле сцены и слушающим, как эта ужасная певица пытается вытянуть песню «New York Mining Disaster 1941» группы «Би Джис». Там у аквариума с форелью пацан машет перед рыбой бенгальским огнем. А старшая сестра этого пацана – Туи Чан, которая учится в восьмом классе средней школы пригорода Джиндейли; и она выглядит сегодня до охренения прекрасно в этом желтом платье, и взглянула на тебя уже четыре раза за вечер, а ты слишком тупая задница, чтобы заметить это.

Даррен смотрит в обеденный зал нижнего этажа, и Туи Чан ловит его взгляд, улыбается и отбрасывает прядь прямых черных волос с лица. Он тут же отворачивается обратно.

– Черт побери, Белл, – он удивленно крутит головой. – Ты прав. Я думал, там просто какая-то кучка придурков ужинает.

– Теперь расскажи мне про танец костей, – требую я.

Даррен делает глоток лимонада, поправляет пиджак и брюки. Затем опять наклоняется ко мне, и мы косимся на предмет нашего обсуждения, Ивана Кроля.

– Тридцать лет назад пропал его старший брат, – начинает Даррен. – Этого парня звали Магнар, и знаешь, даже его имя означало по-польски «злобный мудак» или что-то вроде того. Самый крутой ублюдок в Дарре. Настоящий садюга. Издевался над Иваном постоянно. Прижигал его сигаретами и прочее дерьмо, однажды привязал к рельсам и отхлестал электрическим проводом. И вот в один прекрасный день Магнар, по-видимому, перебрал польского самогона, на пятьдесят процентов состоящего из ракетного топлива, и вырубился в семейном сарае, где оба брата занимались каким-то кузовным ремонтом. Иван хватает брата за руки и тащит к задней стороне семейного выгула для скота, в сотне метров от сарая, и оставляет его там. Затем, спокойный, как удав, он набрасывает контакты на два провода, бегущие вдоль заднего забора, приносит циркулярную пилу, подключает ее и отпиливает своему брату голову так же хладнокровно, как срезал крышу с «Форда-Фалкона».

Мы смотрим на Ивана Кроля. Он поднимает взгляд, будто чувствует, как мы глазеем на него. Он вытирает губы салфеткой, взяв ее с колен.

– Эта срань действительно случилась? – шепчу я.

– Мама говорит, что слухи об Иване Кроле не всегда точны, – отвечает Даррен.

– Я так и думал, – говорю я.

– Да не, чувак. Ты меня не понял. Она имеет в виду, что слухи об Иване Кроле никогда не расскажут полной правды, потому что полная правда – это такой звездец, что большинство здравомыслящих людей просто не могут уложить это у себя в голове.

– Так что же он на самом деле сделал с Магнаром, и что осталось от Магнара?

– Никто не знает, – говорит Даррен. – Магнар просто исчез. Пропал. Больше его никогда не видели. Все остальное – просто перешептывания. И в этом гениальность Ивана. Вот почему он так великолепен в том, чем теперь занимается. Сегодня его цель бродит где-то по улицам. А завтра его цель не бродит вообще нигде.

Я продолжаю смотреть на Ивана Кроля.

– А твоя мама знает? – спрашиваю я.

– Знает что?

– Что Иван сделал с телом своего брата?

– Не, мама не знает всякую срань. Зато я знаю.

– Так что же он с ним сделал?

– То же самое, что он делает со всеми своими целями.

– И что именно?

Даррен вращает поднос, останавливая его, когда к нам подплывает блюдо, наполненное крабами в чили. Он берет песчаного краба, приготовленного целиком, и кладет на свою тарелку.

– Смотри внимательно, – говорит он.

Он хватает правую клешню краба, отрывает ее с корнем и высасывает внутренности. Хватает левую клешню и выворачивает ее из панциря так же легко, как вынимается палка из плеча снеговика.

– Это руки, – говорит он. – Теперь ноги.

Он отрывает три ноги с правой стороны панциря. Три ноги с левой.

– Все эти цели просто исчезают, Тинк. Стукачи, болтуны, враги, конкуренты, клиенты, которые не могут оплатить свои долги.

Затем Даррен отрывает у краба четырехсуставчатые задние гребные ноги, каждый сегмент которых напоминает маленькое плоское грузило. Он высасывает мясо из всех этих ног и складывает их неповрежденные оболочки обратно рядом с панцирем, в точности туда, где им положено быть анатомически, но не касаясь панциря. Он возвращает клешни на место, и ноги тоже, в миллиметре от тела краба, пропитанного соусом чили.

– Расчленение, Илай, – шепчет Даррен.

Даррен смотрит на меня и видит тупой взгляд на моем тупом лице. Затем он собирает все крабовые ноги и клешни и бросает их в перевернутый панцирь.

– Гораздо проще перевезти тело, разделанное на шесть кусков, – говорит он, кидая панцирь в миску, где уже высится гора высосанных и выброшенных ошметков.

– Перевезти куда?

Даррен улыбается. Он машет головой в сторону Титуса Броза.

– В хороший дом! – говорит он.

К Повелителю Конечностей.

В этот момент Титус встает и стучит по бокалу вилкой.

– Прошу прощения, дамы и господа, но я считаю, что пришло время отметить этот необыкновенный вечер кратким выражением благодарностей.

На обратном пути домой Орион уже скрыт плотными тучами. Август с мамой вырвались вперед от нас с Лайлом. Мы смотрим, как они балансируют на зеленых бревнах-заборах, окаймляющих парк Дьюси-стрит. Эти бревенчатые ограждения – каждое из одной длинной обработанной сосны, выкрашенной светло-зеленой краской и покоящейся на двух пнях, – вот уже примерно шесть лет играют для них роль гимнастических бревен, на которых выступают наши спортсмены-олимпийцы.

Мама изящно вскакивает на перекладину двухфутовой высоты и удерживается на ней. Она смело подпрыгивает, исполняет в воздухе фигуру «ножницы» и снова приземляется на перекладину. Август горячо аплодирует.

– А теперь великая Команечи[23] готовится к соскоку, – говорит она, осторожно приближаясь к краю бревна. Она делает серию завершающих взмахов прямыми руками с изогнутыми по-лебединому ладонями – для большего эффекта и признания толпой воображаемых монреальских судей и соперниц на непростой Олимпиаде 1976 года. Август протягивает руки вперед, присев на полусогнутых ногах. И мама спрыгивает в его объятия.

– Идеальная десятка! – говорит она. Август в восторге кружит ее в воздухе.

Они идут дальше, и теперь Август запрыгивает на очередное бревно.

Лайл наблюдает за ними издали, улыбаясь.

– Итак, ты подумал насчет этого? – спрашиваю я.

– Насчет чего? – откликается Лайл.

– Насчет моего плана.

– Расскажи мне подробней об этой спецгруппе.

– Оперативная группа «Янус», – говорю я. – Тебе стоит действительно побольше читать газет. Полиция ведет войну с наркотиками, ввозимыми из «Золотого треугольника».

– Да чушь все это собачья, – отмахивается Лайл.

– Это правда. Об этом пишут все газеты. Спроси Дрища.

– Ну, сама спецгруппа может быть и правдой, но их намерения – это чушь собачья. Это дымовая завеса. Здесь половина верхушки копов ездит на рождественские каникулы за счет Титуса. Ни один ублюдок в округе не хочет останавливать поток наркотиков, потому что ни один ублюдок не хочет останавливать поток взяток от Титуса.

– Спецгруппа «Янус» – это не местные копы, – говорю я. – Это Австралийская федеральная полиция. АФП. Они уделяют особое внимание границам. Они ловят поставщиков в море, еще до того, как те доберутся до побережья.

– Так. Дальше.

– А значит, вскоре предложение не будет удовлетворять спрос. Тут появятся тысячи наркоманов, бегающих по Дарре и Ипсвичу в поисках дозы, но единственной организацией, имеющей наркотики, будет АФП, а они не продадут.

– Ну и?..

– Итак, мы покупаем сейчас. Покупаем один раз и большую партию. Спрячем в землю, зароем на год, на два, пускай АФП превратит эту заначку в алмаз.

Лайл поворачивается ко мне и оглядывает с ног до головы.

– Я думаю, тебе нужно прекратить болтаться с Дарреном Дангом, – говорит он.

– Плохой ход, – возражаю я. – Даррен – это наш подход к Бич. Ты будешь подбрасывать меня до дома Даррена, а затем болтать с Бич как ответственный, любящий опекун, и в конце концов она станет доверять тебе достаточно, чтобы продать десять килограммов героина.

– Ты отклоняешься от сути, малыш, – произносит Лайл.

– Я спрашивал Даррена о рыночных ценах. Он говорит, что десять кило героина, проданные даже по текущим ценам в 15 долларов за грамм, дадут выручку 150 тысяч долларов. Оставь эту заначку в покое на год или два, и я гарантирую, что ты получишь продажную цену в 18, 19, 20 долларов за грамм. Приличный дом в Гэпе можно купить за 71 тысячу. Нам хватит на два дома, и еще останется мелочь, чтобы выкопать плавательные бассейны возле обоих.

– А если Титус узнает, что я проворачиваю маленькую операцию на стороне, и пошлет Ивана Кроля, чтобы задать кое-какие вопросы? Что тогда будет?

На это у меня ответа нет. Я продолжаю идти. Пустая жестянка из-под лимонада валяется в водосточном желобе, и я пинаю ее правым ботинком. Она скачет по асфальту посреди улицы.

– Не хочешь это поднять? – спрашивает Лайл.

– Что поднять? – не понимаю я.

– Банку, Илай, гребаную банку, – раздраженно говорит он. – Взгляни вокруг. Заброшенные аттракционы в парке, долбаные обертки из-под чипсов и сраные подгузники валяются повсюду. Когда я был пацаном, эти улицы были чистыми, как стекло. Люди загадили эти улицы. Это место было таким же красивым, как твой драгоценный Гэп. Говорю тебе – вот так это и начинается. Сперва матери и отцы в Дарре начинают выбрасывать использованные подгузники на улицу, а дальше они жгут покрышки возле Сиднейской оперы. Вот так Австралия превращается в дерьмо, с простого пинка банки на середину улицы.

– Думаю, что широко распространенное употребление героина в пригородах – более веская причина разрухи, – предполагаю я.

– Просто подбери банку, умник.

Я поднимаю жестянку.

– Капля в озере, – говорю я.

– Что-что? – переспрашивает Лайл.

– Волновой эффект. Круги по воде. – Я подбрасываю банку в руке. – Что мне с ней делать?

– Брось вон в ту урну, – велит Лайл.

Я кидаю банку в черную урну на обочине, доверху забитую коробками из-под пиццы и пустыми пивными бутылками. Мы идем дальше.

– Какая еще капля в озере? – допытывается Лайл.

Это просто моя жизненная теория. Мы смотрим, как мама с Августом теперь играют в догонялки, мелькая туда-сюда в промежутках между бревнами, огораживающими парк.

– Капля в озере – это мамин папаша, который бросил ее, когда она была ребенком, – говорю я. – Вот начало всех волн в ее жизни. Старикан убрался, оставив бабушку с шестью детьми в обувной коробке в западном пригороде Сиднея. Мама старшая, так что она бросила школу в четырнадцать лет, чтобы найти работу и как-то помочь бабушке оплачивать счета и ставить еду на стол. Затем через два или три года она обозлилась на бабушку, потому что имела мечты, знаешь ли. Она хотела стать адвокатом или кем-то вроде того, помогать детям бедняков западного Сиднея выбраться из того пригорода, Силверуотера. Она ушла из дома и отправилась автостопом через всю Австралию, проехала пустыню Налларбор и добралась до Западного побережья, где устроилась официанткой в гостиницу «Роза и Корона»; и какой-то больной ушлепок приставил ей нож к горлу, когда она ночью возвращалась домой одна после смены, затолкал ее в свою машину и повез куда-то по темному шоссе; и кто знает, что за херню он собирался с ней сделать, но он сбросил скорость из-за каких-то дорожных работ на том шоссе, рядом с дорожной бригадой, которая расширяла дорогу ночью. И вот мама, самая храбрая женщина в мире, просто выпрыгивает из машины на ходу в пятидесяти шагах от дорожников, и ломает правую руку об асфальт, и рассекает ноги; но она достаточно умна, чтобы вскочить и бежать изо всех сил, как бегала, когда была девочкой, которая побеждала в каждом школьном забеге на короткую дистанцию; и она мчится к огням той бригады, а этот больной ублюдок в машине начинает сдавать задним ходом вслед за ней, но мама влетает в передвижную чайную на колесах, где внутри сидят трое рабочих, у которых перекур, и кричит в истерике о том, что случилось; и один парень выскакивает за дверь и видит, как машина того психа с визгом уносится вдаль по шоссе, и этот парень возвращается в чайную и говорит: «Теперь ты в безопасности, ты под защитой»; и этот парень из дорожной бригады – Роберт Белл, мой отец.

Лайл замирает на месте.

– Черт, – говорит он.

– Она никогда не рассказывала тебе об этой капле в озере?

– Нет, Илай. Никогда.

– Ты действительно думаешь, что Титус пришлет за нами Ивана Кроля? – спрашиваю я.

– Бизнес есть бизнес, малыш, – говорит Лайл.

– Это правда – вся та хрень о нем? – продолжаю я.

– Какая хрень?

– Даррен рассказывал мне, что он делает с телами. Это правда?

– Я никогда не стремился выяснить это, Илай, и если ты желаешь себе добра, то перестанешь лезть ко всем с вопросами, что именно Иван Кроль любит делать с телами мертвых преступников.

Мы идем дальше.

– Так что мы делаем завтра? – интересуюсь я.

– Вы – идете в школу, – отвечает он.

– А что мы делаем в субботу? – спрашиваю я, непотопляемый, несгибаемый.

– У нас с Тедди есть кое-какие дела в Логан-Сити.

– А можно нам с вами?

– Нет, – отвечает Лайл.

– Мы просто посидим в машине.

– За каким чертом тебе это нужно? Что ты будешь там делать?

– Я же говорил тебе, что могу следить за обстановкой.

– А что ты ожидаешь увидеть, Илай?

– То же самое, что и сегодня. То, что не можешь увидеть ты.

– Что, например?

– Например, что Тедди влюблен в нашу маму.

Мальчик теряет удачу

Капля в озере. Маму попросили войти в комитет по организации школьного праздника, который будет собираться каждую субботу весь месяц. Она сама хочет этого, потому что раньше никогда не занималась ничем подобным. Она ненавидит всех тех коров из родительского комитета, но это не означает, что она не хочет чувствовать себя одной из них хотя бы изредка.

А Дрищ заболел. Сперва его грудь начала ходить ходуном, затем моча приобрела цвет ржавчины, и доктор сказал ему, что у него воспаление легких. Он укрылся, чтобы отлежаться, в маленькой съемной квартирке в Редклиффе, на другой стороне Брисбена от нас.

И у мамы с Лайлом нет няньки, чтобы присматривать за мной и Августом по субботам.

Сейчас весна 1986 года. Я уже старший школьник. Вместо того чтобы ловить ворон, глядя в окна Даррской государственной школы, я теперь каждый день вместе с Августом езжу на автобусе в Иналу, в Ричлендскую государственную старшую школу, чтобы ловить ворон уже там. Мне тринадцать лет, и как любой уважающий себя квинслендский подросток с погрубевшим голосом и окрепшими яйцами, я жажду испытать новые приключения, вроде того, чтобы провести все субботы месяца вместе с Лайлом, участвуя в его героиновых делишках. Я невзначай напоминаю маме о нашем с Августом горячем очаровании горящими предметами, когда мы без надзора взрослых. О, только на днях, – упоминаю я, – я видел, как Август поджег облитый бензином глобус, который мы нашли выброшенным рядом с корзиной благотворительного общества «Линия жизни» в Оксли. «Предадим весь мир огню!» – закричал тогда я сам, глядя, как Август держит свое увеличительное стекло над Австралией, и жаркая апокалиптическая точка сфокусированного солнечного света накрывает город Брисбен.

– Я закину их в бассейн Джиндейли, – говорит Лайл. – Они смогут поплавать несколько часов, мы с Тедди обстряпаем дела, а потом подхватим их по дороге домой.

Мама смотрит на нас с Августом.

– Вам что осталось сделать из домашнего задания?

– Только математику, – отвечаю я.

Август кивает. Мне то же самое, что и Илаю.

– Вам следует сначала делать математику, чтобы избавиться от трудностей первым делом, – советует мама.

– Иногда в жизни такой способ не работает, мама, – возражаю я. – Иногда просто невозможно избавиться от трудностей первым делом.

– Поговори мне еще! – фыркает она. – Ну ладно, вы можете пойти в бассейн, но вам обоим лучше приготовить все уроки к тому времени, как я вернусь домой.

Это не проблема. Но когда мы добираемся до бассейна Джиндейли, то обнаруживаем, что он закрыт и вода слита, так как владелец решил выложить его изнутри новой плиткой.

– Черт! – рявкает Лайл.

Тедди сидит за рулем, поскольку он хозяин этой оливково-зеленой «Мазды»-седан 1976 года, даже весной напоминающей раскаленную печь, с обжигающими виниловыми коричневыми сиденьями, к которым я прилипаю нижней стороной бедер, и Август тоже, так как у нас одинаковые серые шорты из спортивного универмага.

Тедди смотрит на часы.

– Через семь минут мы должны быть в Джамбори-Хайтс.

– Черт! – повторяет Лайл, качая головой. – Погнали.

Мы подъезжаем к двухэтажному дому в Джамбори-Хайтс. Этот дом с большой алюминиевой гаражной дверью выложен из желтого кирпича, передняя лестница поднимается по фасаду на площадку, где маленький мальчик-маори лет пяти увлеченно скачет на одном месте через розовые пластиковые прыгалки. На улице так жарко, что воздух в автомобильном окне с моей стороны колышится прозрачными призрачными струями над раскаленным асфальтом.

Лайл с Тедди выжидают секунду, чтобы изучить обстановку вокруг, смотрят в зеркало заднего вида в салоне и в боковые зеркала. Тедди щелкает кнопкой багажника. Они выходят из «Мазды» одновременно и направляются к корме машины. Багажник хлопает.

Лайл возвращается к передней пассажирской дверце с синей пластиковой коробкой-холодильником и наклоняется внутрь машины.

– Вы оба просто сидите здесь и ведите себя хорошо, ясно? – произносит он и делает движение, собираясь закрыть дверцу.

– Ты, по ходу, шутишь, Лайл, – говорю я.

– Что такое?

– Здесь, поди, градусов пятьдесят, – продолжаю я. – Мы поджаримся ровно за десять минут.

Лайл вздыхает. Очень глубоко вздыхает. Он оглядывается вокруг и замечает небольшое деревцо у тропинки.

– Хорошо, подождите вон там под деревом.

– И что мы скажем, если сосед выйдет и спросит нас, зачем мы сидим под его деревом? – интересуюсь я. – «Просто проворачиваем быструю сделку с наркотой, приятель. Не бери в голову»?

– Ты действительно начинаешь меня раздражать, Илай, – шипит Лайл, сильно хлопая дверцей.

Затем открывает дверцу со стороны Августа.

– Ладно, идемте, – ворчит он. – Но ни одного гребаного слова!

Мы проходим мимо малыша со скакалкой, и он смотрит на нас; желтая сопля свисает у него из-под носа.

– Привет, – говорю я.

Пацан не произносит ни слова. Лайл стучит кулаком по защитной решетке в дверном проеме.

– Это ты, Лайл? – доносится из темной гостиной. – Заходи, брателло.

Мы входим в дом. Сперва Лайл, за ним Тедди, потом Август, и после всех я.

Двое маорийцев сидят в коричневых креслах по обе стороны пустого трехместного дивана. Дым заполняет гостиную. У каждого мужчины по полной пепельнице на подлокотниках их кресел. Один из мужчин тощий, с маорийскими татуировками на левой щеке; другой же самый толстый человек, которого я когда-либо видел в жизни, и именно он разговаривает.

– Лайл, Тед, – бросает он в качестве краткого приветствия.

– Эзра, – отзывается Лайл.

На Эзре черные шорты и черная свободная майка, а его ноги настолько толстые, что жир свисает через коленные чашечки и делает середину его ног похожей на лица моржей, только без клыков. Не то чтобы я горю желанием подробно задерживаться на размерах этого человека, однако его футболки вполне достаточно, чтобы сделать тент для «Мазды» Тедди, припаркованной снаружи на солнце.

Тощий мужчина, наклонившись вперед в кресле, чистит вареный картофель в миске на переносном столике.

– Черт побери, Лайл, – улыбается Эзра, глядя на нас с Августом. – Это какое-то высшее воспитание, друг мой, – брать с собой детей на наркосделки. Ты просто родитель года. – Эзра хлопает себя по ноге и смотрит на своего худого синемордого от татуировок друга, который молчит. – Papara года, ты глянь!

– Это не мои дети, – говорит Лайл.

В гостиную входит женщина.

– Ну что ж, тогда я заберу их себе, если они не твои, Лайл! – улыбается она нам с Августом и садится на диван. Она босая, в черной безрукавке. Маорийка с племенной татуировкой на правом предплечье. Линия из вытатуированных точек пересекает ее правый висок. Она пристраивает перед диваном отдельный складной столик с морковью, сладким картофелем и четвертинкой тыквы, который принесла с собой.

– Прости, Элси, – объясняет Лайл. – Это дети Фрэнки.

– Я и подумала, что они слишком красивы для того, чтобы быть твоими tamariki tane, – говорит она.

Элси подмигивает Августу. Тот улыбается в ответ.

– Сколько лет ты присматриваешь за этими мальчиками, Лайл? – спрашивает Элси.

– Я знаю их лет восемь-девять, – отвечает Лайл.

Элси смотрит на нас с Августом.

– Восемь-девять лет? – повторяет она. – А вы как считаете, ребятки? Думаете, будет справедливо сказать, что теперь вы его дети?

Август кивает. Элси поворачивается ко мне, ожидая ответа.

– Думаю, достаточно справедливо, – говорю я.

Эзра и тощий мужчина погружены в фильм по телевизору, показывающему сейчас огромного бронзовокожего воина во главе великого древнего празднества.

«Что лучшее в жизни?» – произносит мужчина на экране, одетый, как Чингисхан.

Бронзовый воин скрестил ноги, его мускулы словно из железа, головная лента напоминает корону.

«Сокрушать своих врагов, – говорит бронзовый воин. – Видеть, как их гонят перед тобой, и слышать причитания их женщин».

Мы с Августом застываем на какое-то время, зачарованные этим человеком.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Это Арнольд Шварценеггер, братан, – отвечает Эзра. – «Конан-варвар».

Арнольд Шварценеггер завораживает меня.

– Этот засранец по-настоящему огромный, – добавляет Эзра.

– О чем это кино? – интересуюсь я.

– О воинах, братан, о волшебниках, мечах и колдовстве, – говорит Эзра. – Но в основном это про месть. Конан путешествует по миру, пытаясь найти ублюдка, который скормил его папу собакам и отрубил голову его маме.

Я замечаю видеомагнитофон, стоящий под телевизором.

– У вас есть «Сони Бетамакс»? – разеваю рот я.

– Конечно, приятель, – кивает Эзра. – Лучшее разрешение, высококачественный звук, шумоподавление, улучшенная контрастность, пониженный цветовой шум.

Мы с Августом немедленно шлепаемся на ковер, чтобы получше рассмотреть аппарат.

– Что такое «цветовой шум»? – спрашиваю я.

– Хрен его знает, – пожимает плечами Эзра. – Так они написали на коробке.

Возле телевизора стоит книжный стеллаж, набитый черными видеокассетами с белыми наклейками, на которых написаны названия фильмов. Их сотни. Некоторые названия вычеркнуты синей шариковой ручкой, и вместо них рядом вписаны другие. «В поисках утраченного ковчега». «Е.Т. – Инопланетянин». «Рокки-3». «Бандиты времени». «Битва Титанов». Август указывает пальцем на одну кассету, лежащую отдельно.

– У вас есть «Экскалибур»?! – кричу я.

– Круто, да, братан? – сияет Эзра. – С Хелен Миррен, чувак. Чертовски горячая штучка эта шальная ведьма!

Я киваю от всей души.

– И Мерлин тоже крут.

– Ага, сумасшедший ублюдок! – радуется Эзра.

Я просматриваю названия дальше.

– Ого, у вас все «Звездные войны»!

– Какая часть «Звездных войн» самая лучшая? – спрашивает Эзра тоном, предполагающим, что ему уже известен ответ.

– «Империя», – отвечаю я.

– Верно! А лучший бой?

– В пещере Йоды на планете Дагоба, – выпаливаю я без раздумий.

– Ох черт, Лайл, да у тебя тут знаток! – восхищается Эзра.

Лайл пожимает плечами и сворачивает самокрутку из пачки «Белого быка» в кармане.

– Я вообще ни хрена не понимаю, о чем вы тут толкуете, – говорит он.

– Люк находит Вейдера в пещере и убивает его, а затем дыхательная маска открывается, и Люк смотрит на самого себя, – говорит Эзра таинственным тоном. – Странное дерьмо, братан. Как зовут этого знатока? – поворачивается он к Лайлу.

Лайл указывает на меня:

– Это Илай. – Затем указывает на Августа. – А это Август.

– Ну, Илай, что за хрень, по-твоему, случилась в той пещере? – спрашивает Эзра. – Что все это дерьмо означает, братишка?

Я продолжаю разглядывать названия фильмов, пока отвечаю:

– Пещера символизирует весь мир, и как говорит Йода, в пещере есть только то, что вы берете туда с собой. Я считаю, что Люк уже чувствует, кто его отец. Он уже знает в глубине души. Он чертовски боится встречи со своим отцом, потому что чертовски боится всего того, что уже внутри него самого, темной стороны, которая уже в его крови.

В гостиной на мгновение воцаряется тишина. Август смотрит на меня долгим взглядом и понимающе кивает, приподняв брови.

– Круто, – выдыхает Эзра.

Лайл ставит синюю коробку-холодильник возле его кресла.

– Привезли вам пивка, ребята, – говорит он.

Эзра кивает тощему мужчине, и этого знака достаточно, чтобы заставить тощего выпрыгнуть из кресла и открыть холодильник. Он зарывается рукой глубоко в коробку, наполненную бутылками пива и льдом. Вытаскивает прямоугольный брикет, завернутый в толстый черный пластиковый пакет, и тут же протягивает его Элси. Та морщится.

– Ты можешь и сам проверить, Руа, черт побери, – говорит она.

Тощий смотрит на Эзру в ожидании указаний. Эзра снова поглощен фильмом, но выделяет секунду, чтобы стрельнуть одним глазом на Элси, сопроводив это кивком в сторону кухни. Элси соскакивает с дивана в вихре резких движений и выхватывает черный брусок из рук Руа.

– Чертовы тупицы, – говорит она.

Она натягивает улыбку для Августа и меня.

– Мальчишки, хотите сходить выбрать себе лимонада?

Мы смотрим на Лайла. Он одобрительно кивает, и мы следуем за ней в кухню.

Руа передает пиво Эзре, Лайлу и Тедди.

– Когда уже вы, квинслендцы, научитесь привозить другое пиво, а не это чертово «Четыре икса горькое», – ворчит Эзра.

– Мы и привезли другое, – говорит Тедди, усаживаясь на трехместный диван смотреть «Конана-варвара». – Мы привезли «Четыре икса бочковое».

Уже почти час дня. Мы едим картофельные эскалопы в закусочной на «Морукской Волшебной миле», участке шоссе, ведущем в Моруку, в пятнадцати минутах езды от Джамбори-Хайтс. Здесь тянется полоса дилерских автомобильных центров, куда народ из Брисбена приезжает покупать себе машины, которые разнятся по качеству и престижу от «Во всех наших автомобилях имеются подушки безопасности» до «Во всех наших автомобилях имеются лобовые стекла». Мы сидим за белым круглым пластиковым столом и поглощаем из разодранных коричневых бумажных оберток помятые картофельные эскалопы, говяжьи крокеты, рыбные палочки, крупные ярко-желтые «дим-симы» и горячие чипсы, поджаренные в старом масле, так что они выглядят как согнутые сигаретные окурки и на вкус примерно такие же.

– Кто-нибудь будет последний крокет? – спрашивает Тедди.

Тедди единственный, кто ел говяжьи крокеты. Тедди всегда единственный, кто ест говяжьи крокеты.

– Все твои, Тедди, – говорю я.

Мы с Августом пьем из фиолетовых банок лимонад «Киркс Пасито», наш второй любимый безалкогольный напиток. Это Дрищ подсадил нас на «Пасито». Он не пьет никаких других газировок, кроме «Киркс», потому что напитки «Киркс» – наши, из Квинсленда, и он говорит, что знал старого парня, работавшего в изначальной компании «Киркс», которая тогда называлась «Хелидонская компания минеральных вод» и сделала себе имя в 1880-х годах, разливая целебные родниковые воды из Хелидона, недалеко от Тувумбы. Местные аборигены говорили, что они придают им силы, необходимые для того, чтобы отгонять любые жадные души, которые могут захотеть воспользоваться их значительными запасами питьевой воды. Я никогда не пробовал природные родниковые воды Хелидона, но сомневаюсь, что они могут состязаться со сладкой, восстанавливающей силы ледяной сарсапариллой.

– У Элси там стоял лимонад «Биг Сарс», – говорю я, выборочно обкусывая картофельный эскалоп в попытках создать очертания Австралии. – У нее целая полка для баночек безалкогольных напитков. Целый ряд разных «Киркс». «Лимонный сквош». «Крем-сода». «Имбирный эль Олд Стоуни». Я могу все назвать.

Лайл сворачивает очередную самокрутку с «Белым быком».

– А ты видел что-нибудь еще, Капитан Подробность, когда вы с Элси прошли в кухню? – спрашивает он.

– Да, видел кучу всего, – киваю я. – У нее в холодильнике целая нераскрытая пачка бисквитов «Айсед ВоВо» на полке над лотками для овощей. Я полагаю, они ели барбекю из ресторана «Риббетс» прошлым вечером, поскольку на полке над бисквитами стояла серебристая коробка для еды навынос, и хотя на коробке была крышка, и я не мог видеть, что внутри, я понял, что это «Риббетс», так как заметил соус для барбекю «Риббетс», пролившийся через край коробки, а этот соус по виду отличается от всех прочих соусов для барбекю.

Лайл закуривает свернутую самокрутку.

– А ты заметил хоть какие-то подробности, которые не связаны с тем, что лежит у Элси в холодильнике? – спрашивает он, поворачивая голову вправо, чтобы не обкуривать эскалопы.

– Да, кучу всего, – отвечаю я, засовывая в рот сразу три чипсины, теперь остывших и потерявших хрусткость. – Там на стене висело какое-то оружие маори над кухонной скамейкой, и я спросил Элси, что это такое, и она сказала, что оно называется mere. Это нечто вроде большой плоской дубинки в форме листа, сделанной из чего-то, что называется «зеленый камень», и оно передавалось от поколения к поколению в ее семье. И она стояла возле раковины, аккуратно разрезая обертку на твоем героиновом брикете, выверяя кухонные весы на столе рядом с мойкой; и попутно рассказывала мне об ужасных делах своего прапрапрапрадеда, Хамиоры, которые он натворил этой дубинкой. О том, что был когда-то вождь по имени Марама из другого племени, которое всегда притесняло и запугивало племя Хамиоры, и когда Хамиора пришел в штаб-квартиру этого вождя, своего противника, то…

– Я и не знал, что у вождей древних майорийцев имелись штаб-квартиры, – замечает Тедди.

– В хижину, в хижину он к нему пришел! – поясняю я. – В большую хижину вождя соперников. И вот когда Хамиора пришел к Мараме в хижину, то вражеский вождь начал смеяться над размерами и формой дубинки Хамиоры, потому что она выглядела такой же безобидной, как скалка, которой можно раскатывать тесто для печенья или что-то вроде того; а Хамиора стоял в центре толпы этих враждебных воинов, когда Марама подшучивал над ним и подстрекал своих людей смеяться и шутить над семейным оружием Хамиоры, и Хамиора начал хохотать вместе с ними; а затем Хамиора – быстрее, чем вы успеете произнести фразу «печенье с джемом», – проломил Мараме голову своим семейным оружием, над которым они все так смеялись.

Я подцепляю небольшой «дим-сим».

– Старый Хамиора владел своей зеленой дубинкой так же, как Вив Ричардс[24] владеет крикетной битой, и он отрабатывал этот особый удар с точным движением предплечья, когда бьешь кого-то по кумполу и в момент удара делаешь дубинкой резкий поворот.

Я отрываю верх маленького «дим-сима» одним быстрым движением.

– Он снес Мараме верхушку черепа одним ударом, и остальная часть того племени была настолько ошеломлена увиденным, что не успела схватиться за оружие, когда остальные люди Хамиоры – все дальние родственники Элси по большому счету – выскочили из кустов и напали на потрясенных врагов.

Я бросаю оторванную верхушку «дим-сима» себе в рот.

– И вот Элси рассказывает мне эту историю, а сама осторожно распаковывает «дурь» и не смотрит, где в это время мои глаза, а я иногда вставляю что-то вроде «Неужто правда?» или «Не может быыыыыть!», вроде как я действительно увлечен рассказом, но в то же время мои глаза шарят по всей кухне в поисках мелких деталей. Правый глаз там, где ему и положено быть, но у меня разработан левый глаз, и он мечется повсюду, изучая обстановку.

Лайл с Тедди обмениваются короткими взглядами. Лайл качает головой.

– И когда мы с Августом ныряем в холодильник, чтобы рассмотреть коллекцию безалкогольных напитков Элси, то она не понимает, что я на самом деле слежу одним глазом за ней и за героином на столе; и она берет острый нож и состругивает с края брикета несколько маленьких кусочков, как будто тонко отрезает сыр от головки «Чеддера». И она скатывает эти стружки в маленький шарик весом где-то с грамм и прячет его в маленький черный контейнер от фотопленки с серой крышкой. Она сует этот контейнер в карман своих джинсов, затем заворачивает брикет обратно и отдает его вам, парням в гостиной, а вы, ребята, приклеили свои глаза к «Конану-варвару»; и она произносит: «Все в порядке», и никто не говорит: «Попалась!», не дает ей пинка под сраку и вообще никак не реагирует. Ну а дальше она возвращается на кухню и заканчивает рассказывать мне эту древнюю байку о великом-великом-великом прадедушке-вожде Хамиоре и тупом-тупом-тупом вожде Мараме, и я вижу все детали, например, кучу почты возле их телефона, письма из городского совета и счета от телефонной компании, а рядом лист бумаги с именами и телефонными номерами, и там есть твои имя и номер, Лайл, и имя Титуса, а дальше некие Кайли и Мэл, а следующий номер кого-то по имени Снаппер, а за ним какой-то Дастин Ванг.

– Дастин Ванг? – переспрашивает Тедди, поворачиваясь к Лайлу, который кивает, выразительно подняв брови.

– В этом есть смысл, – говорит Лайл.

– Кто это – Дастин Ванг? – интересуюсь я.

– Если бы Бич Данг была Хамиорой, то Дастин Ванг был бы ее Марамой, – поясняет Лайл.

– Хорошие новости на самом деле, – говорит Тедди.

– Почему? – спрашиваю я.

– Здоровая конкуренция, – отвечает Тедди. – Если Бич не единственный импортер в округе, то это хорошая новость для Титуса, потому что Бич придется начать предлагать более конкурентоспособные цены, и возможно, она больше не будет получать такого удовольствия от того, что трахает нас в задницу.

– Вообще-то это не очень хорошая новость для Титуса, если Эзра подумывает обращаться напрямую к новому поставщику, – возражает Лайл. – Я поговорю с Титусом по этому поводу.

Тедди довольно хихикает.

– Неплохо сработано, Капитан Подробность.

Ничто так не соединяет районы, как героин из Юго-Восточной Азии. Все субботы этого славного месяца, пока бассейн Джиндейли закрыт на ремонт, Лайл, Тедди, Август и я носимся из конца в конец Брисбена, между различными культурными меньшинствами, разными бандами, разнообразными непонятными субкультурами моего города, жаркого и раскинувшегося во все стороны, как потные груди за пазухой пышнотелой медсестры.

В Южном Брисбене – итальянцы. Толпа хмурых болельщиков регби в Бэллиморе. Барабанщики, гитаристы, уличные музыканты и всеми забытые рок-группы в Фортитьюд-Вэлли.

– Маме об этом ни слова! – предупреждает Лайл, когда мы подъезжаем к Хайгейт-Хилл – штаб-квартире неонацистской группировки скинхедов «Белый Молот», возглавляемой тихим худым двадцатипятилетним мужчиной по имени Тимоти, который достаточно открыт, чтобы на голубом глазу сообщить Лайлу во время дружелюбного обмена деньгами и наркотиками, что он на самом деле не бреет голову налысо, а по-настоящему лысый; и это заставляет меня молча задуматься – что же изначально толкнуло его на этот скользкий путь: долгие философские размышления о превосходстве белой расы, от которых он облысел, или раннее облысение, характерное для белых мужчин, не оставило ему иного выбора.

Я сам не знаю, чего ожидал от торговли наркотиками. Какой-то романтики, возможно. Чувства опасности и неизвестности. Теперь я понимаю, что среднестатистический пригородный наркодилер недалеко ушел от обыкновенного доставщика пиццы. Половину всех сделок, которые заключают Лайл с Тедди, я мог бы совершить в два раза быстрее, просто разъезжая по юго-западным пригородам Брисбена на своем велике «Мангуст BMX» с наркотой в рюкзаке. Август, вероятно, мог бы справиться с этим даже еще скорее, потому что он ездит быстрей меня и у него десятискоростной гоночный велосипед «Малверн Стар».

Мы с Августом делаем домашнюю работу по математике на заднем сиденье «Мазды» Тедди, пока проезжаем Стори-бридж сперва с севера на юг, затем обратно с юга на север – мост, хранящий истории, похожие на историю мальчиков, победивших огонь; на историю о немом мальчике и его младшем брате, который никогда не просил ничего, кроме ответов на вопросы.

Август держит в руке десятиразрядный инженерный карманный калькулятор, который получил в подарок на свой день рождения, набирает цифры и переворачивает калькулятор вверх ногами, чтобы превратить их в слова. 7738461375 = SLEIGHBELL (бубенчик). 5318008 = BOOBIES (балбесы). Он вбивает очередной ряд цифр. Гордо показывает мне экран калькулятора. ELIBELL (Илай Белл).

– Эй, Тедди, – спрашиваю я. – «На школьный карнавал двадцать из восьмидесяти входных билетов были проданы заранее. Какой процент от общего числа входных билетов составляют билеты, проданные заранее?»

Тедди смотрит в зеркало заднего вида:

– Да ладно, приятель, какого черта, пошевели мозгами! Сколько двадцаток в восьмидесяти?

– Четыре.

– А значит…

– Значит, двадцать – это четверть от восьмидесяти?

– Верно.

– А четверть в процентах это… четверть от сотни… двадцать пять процентов?

– Да, приятель. – Тедди ошеломленно качает головой. – Блин, Лайл, не позволяй этим двоим заполнять твою налоговую декларацию, я тебя прошу.

– Налоговую декларацию? – спрашивает Лайл, притворяясь озадаченным. – Что-то такое слышал. Это такое алгебраическое слово?

Наркосделки приходится совершать по субботам, потому что большинство наркодилеров третьего уровня, которым продает Лайл, имеют обычную работу в будние дни. Титус Броз – первый уровень. Лайл – второй. Лайл продает торговцам третьего уровня, которые, в свою очередь, толкают мужчинам и женщинам на улице или, как в случае Кева Ханта, – мужчинам и женщинам в море. Кев – рыбак на траулере, имеющий побочный бизнес в качестве наркоторговца третьего уровня и снабжающий множество клиентов в процессе ловли креветок в Мортон-бэй. Он в море почти всю неделю. Поэтому мы ездим к нему домой в Болт-Хиллс по субботам, как ему нравится. Это хороший бизнес. Лайл приспосабливается к потребностям своих клиентов. Шейн Бриджмен, например, – адвокат в центре города, и у него тоже дополнительный бизнес наркодилера третьего уровня. Он обслуживает юристов с Джордж-стрит. Он всегда на работе и никогда не бывает дома в течение недели, но наотрез отказывается проводить любые сделки с наркотиками в своей конторе, в трех зданиях от Верховного суда Квинсленда. Так что мы направляемся к нему домой в Уилстон, во внутренние северные пригороды. Он заключает сделку в своем солярии, пока его жена печет черничные кексы на кухне, а сын бросает крикетный мяч в черную мусорную корзину на заднем дворе.

Лайл мастерски справляется с этими субботними сделками. Он и дипломат, и культурный посол, представитель своего босса, Титуса Броза, проводник между королем и его подданными. Лайл говорит, что подходит к сделке с наркотиками так же, как к маме, когда та в плохом настроении. Приближайся на цыпочках. Будь начеку. Не позволяй контрагенту стоять слишком близко к кухонным ножам. Будь гибким, терпеливым, приспособляемым. Покупатели / сердитая мама всегда правы. Лайл готов привести свои эмоции в соответствие чувствам покупателя / мамы в любой момент. Когда китайский застройщик жалуется на бюрократические проволочки в городском совете, Лайл сочувственно кивает. Когда главарь мотоциклетной банды «Бандидос» сетует на неполадки в двигателе своего «Харлея», Лайл кивает с выражением, которое кажется мне искренним беспокойством, и это то же самое выражение, с которым он смотрел на маму в тот вечер, когда она расстроилась из-за того, что они с Лайлом никогда даже не предпринимают попыток подружиться с кем-либо из других родителей в нашей школе. Просто делай свое дело, возьми свои деньги, выйди из комнаты живым и поцелуй женщину, которую ты любишь.

В наш последний нарковыезд Лайл рассказывает нам с Августом о подземной комнате с красным телефоном. Лайл построил эту комнату сам, нижней половиной в земле, верхней в доме, выкопав глубокую яму ниже тесного пространства под домом, куда нам с Августом никогда не разрешалось заползать. Секретное место, выложенное из тринадцати сотен кирпичей, купленных на Даррском кирпичном заводе. Тайная комната, где мама с Лайлом могли хранить большие коробки с марихуаной, в те дни, когда занимались травой.

– Как вы используете ее теперь, когда завязали с травкой? – спрашиваю я.

– Это на черный день, если мне потребуется убежать и спрятаться, – отвечает Лайл.

– От кого?

– От кого угодно, – говорит он.

– А для чего телефон? – интересуюсь я.

Тедди кидает на Лайла быстрый взгляд.

– Он подключен к линии, которая идет напрямую к другому красному телефону, так же как и в доме Титуса в Беллбоури, – говорит Лайл.

– Так это с Титусом мы разговаривали в тот день?

– Нет, – отвечает он. – Нет, Илай. – Мы долго смотрим друг на друга в зеркало заднего вида. – Вы не разговаривали вообще ни с кем.

Он жмет на газ и прибавляет скорость, торопясь на наше последнее дело.

– Сегодня я ощутила то, что никогда не чувствовала раньше, – говорит мама, накладывая спагетти в наши тарелки за обеденным столом – тем же ламинированным зеленым столом с металлическими ножками, за которым Лайл ел вишневые babka в детстве.

Сегодня был школьный праздник. В течение восьми часов под жарким субботним солнцем мама отвечала за три палатки на ярмарке, раскинувшейся на стадионе Ричлендской государственной старшей школы. Она управляла рыболовной игрой, где за пятьдесят центов дети пытались подцепить плоскую пенопластовую рыбешку штангой от карниза для занавески с привязанной веревкой; на нижней стороне каждой рыбки имелась цветная наклейка, соответствующая цветом какому-либо из новеньких призов-игрушек, ценой примерно равных стоимости дерьма пони, в которое я наступил сегодня на выставке животных «Скотный двор дяди Боба». Самой популярной игрой на всей ярмарке каким-то образом оказалась оригинальная игра, которую мама придумала сама, воспользовавшись неодолимой притягательностью «Звездных войн», чтобы собрать средства, так необходимые «Ассоциации родителей и друзей» Ричлендской государственной старшей школы. Ее аттракцион под названием «Хан Соло Мастер Бластер Челлендж» предлагал потенциальным Спасителям Галактики попасть в трех наших с Августом имперских штурмовиков на стендах, расположенных на все более и более амбициозных расстояниях, используя огромный водяной пистолет, который мама выкрасила в черный цвет, чтобы он больше походил на верный бластер Хана. Она умело расставляла мишени, помещая первых двух штурмовиков на более чем доступных дистанциях и таким образом переполняя своих клиентов (в основном, пяти – двенадцати лет) азартным блеском раннего успеха, но третьего и последнего штурмовика ставила на таком расстоянии, что ребенку пришлось бы получить доступ к секретам джедаев и использовать Силу, чтобы сделать единственный призовой выстрел из водяного пистолета длинной изогнутой струей. Однако мама также отвечала и за самый непопулярный аттракцион праздника, «Палочная Свистопляска»: сто палочек для мороженого, десять из которых помечены призовыми звездами, – воткнутых в тачку, наполненную песком. Она могла бы пообещать сам смысл жизни на конце каждой из этих палочек – и все равно заработала бы только шесть долларов пятьдесят центов за восемь часов.

– Я чувствовала себя частью сообщества, – говорит мама. – Я чувствовала, что принадлежу к чему-то большему, понимаете?

Я смотрю, как Лайл улыбается ей. Он подпирает подбородок правым кулаком. Все, что она делает, – это разливает поварешкой свой соус «болоньезе» с беконом и розмарином по нашим тарелкам, но Лайл наблюдает за ней широко раскрытыми глазами и с таким благоговением, словно она играет «Нарисуй это черным» на золотой арфе со струнами из огня.

– Это здорово, дорогая, – произносит Лайл.

Тедди кричит с кухни:

– Пива, Лайл?

– Да, приятель, – отвечает Лайл. – На дверце холодильника.

Тедди остался на ужин. Тедди всегда остается на ужин.

– Это действительно здорово, Фрэнки, – говорит Тедди, входя в гостиную из кухни. Он обнимает маму за плечи, хотя в этом нет необходимости. Задерживает в объятиях слишком долго, хотя в этом нет необходимости. – Мы гордимся тобой, чувиха, – добавляет он. И все это так дружески-дружески. Блин, Тед, охолонись, думаю я. Нахрена затевать это прямо здесь, за столом Лины и Аврелия?

– Может, я и ошибаюсь, но кажется, в этих голубых глазах зажегся какой-то новый огонек? – продолжает Тедди. Он проводит правым большим пальцем по маминой скуле.

Мы с Лайлом переглядываемся. Август бросает на меня выразительный взгляд. Ну что за дерьмо. Прямо перед своим лучшим другом. Никогда не доверял этому гребаному придурку. С виду сладкий, как пирожок с повидлом, но это такой сраный пирожок, за которым на самом деле нужен глаз да глаз, Илай. Не могу сказать, кто ему дороже – мама, Лайл или он сам.

Я киваю. Слышу тебя, брат.

– Не знаю, – пожимает плечами мама, немного смущенная своим солнечным настроением. – Это просто приятное чувство – быть частью чего-то такого…

– Унылого? – невинно подсказываю я. – Местечкового?

Мама улыбается, задержав в воздухе поварешку с фаршем «болоньезе», пока думает.

– Такого нормального, – говорит она.

Она вываливает фарш поверх моих макарон и одаряет меня одной из тех милых быстрых полуулыбок, которые мама может послать по одностороннему каналу привязанности непосредственно тому человеку, кому они предназначаются, по тоннелю пожизненной любви, невидимому для всех остальных, но я знаю, что и для Августа есть такой тоннель, и для Лайла тоже.

– Это здорово, мама, – говорю я. И никогда в жизни я не был более серьезным. – Нормальность тебе идет.

Я тянусь за сыром «Крафт-пармезан», который пахнет, как Августовы носки. Я посыпаю спагетти сырной стружкой, вонзаю в них вилку и дважды проворачиваю ее.

А затем Титус Броз входит в нашу гостиную.

Верхняя часть моего позвоночника знает его лучше, чем я сам. Верхняя часть моего позвоночника узнает эти белые волосы, белый костюм и стиснутые белые зубы, оскаленные в вымученной улыбке. Остальная часть меня застыла, сбитая с толку, но мой позвоночник знает, что Титус Броз действительно входит в нашу гостиную, и мурашки пробегают по мне сверху донизу, и я невольно содрогаюсь, как иногда, когда мочусь в общий желоб в туалете любимого заведения Лайла – паба при гостинице «Регатта» в пригороде Тувонг.

Лайл сидит с полным ртом макарон, когда замечает Титуса, и ошеломленно наблюдает, как тот шагает по нашему дому, каким-то образом отыскав путь через заднюю дверь за кухней и пройдя мимо туалета.

Лайл произносит его имя, как вопрос:

– Титус?

Август и мама сидят за столом напротив нас с Лайлом, и оборачиваются, чтобы увидеть Титуса, входящего в сопровождении другого мужчины, крупнее Титуса, темноглазого и мрачного. Ох, черт! Черт, черт, черт! Что он делает здесь?

Иван Кроль. И еще двое мускулистых головорезов Титуса, которые входят вслед за Иваном. На них резиновые шлепанцы, как и на Иване, короткие спортивные шорты в обтяжку и заправленные в них хлопковые рубашки с расстегнутыми воротниками; один из них жилистый и лысый, а другой тяжеловес с кривой ухмылкой и тремя подбородками.

– Титус! – вскрикивает мама, сразу переключаясь в режим хозяюшки. Она вскакивает со стула.

– Пожалуйста, не суетись, Фрэнсис, – говорит Титус.

Иван Кроль мягко кладет руку на мамино плечо, и что-то в его жесте заставляет ее сесть на место. Теперь я вижу, что у него с собой спортивная сумка грязно-зеленой армейской расцветки, которую он беззвучно ставит на пол гостиной возле стола.

Тедди застыл с вилкой в правой руке. Два бумажных полотенца заткнуты за ворот его темно-синей футболки, а его губы красные от соуса «болоньезе», как у клоуна, у которого размазалась помада.

– Титус, все в порядке? – спрашивает Тедди. – Не хочешь присоединиться к нам и…

Титус даже не смотрит на Тедди, когда прикладывает указательный палец ко рту и говорит:

– Тсссссс!

Он смотрит на Лайла. В тишине. Молчание длится целую минуту, а возможно, лишь секунд тридцать, но эти секунды кажутся тридцатью днями громовой тишины между Лайлом и Титусом, глядящими друг на друга. Точки зрения и детали, краткий момент, растянутый до бесконечности.

Татуировка на левой руке жилистого бандита – кролик Багз Банни в нацистской униформе. Август, держащий полную ложку макарон, нервно сжимающий ручку. Этот же момент с точки зрения мамы, сидящей в замешательстве в своей свободной персиковой майке-безрукавке, ее взгляд перелетает с лица на лицо в поисках ответов и не находит ничего, кроме ответа на лице единственного мужчины, которого она когда-либо по-настоящему любила. Страх.

Затем Лайл милосердно прерывает молчание.

– Август, – произносит он.

Август? Август? Каким боком этот гребаный момент связан с Августом?

Август поворачивается и смотрит на Лайла.

И Лайл начинает что-то писать в воздухе. Его правый указательный палец быстро летает в воздухе, как перо, и глаза Августа следят за этим потоком слов, которые я не могу разобрать, потому что сижу не напротив и не могу перевернуть их правильно в зеркале внутри моей головы.

– Что он делает? – фыркает Титус.

Лайл продолжает писать слова в воздухе, быстро и уверенно, и Август читает их, понимающе кивая с каждым словом.

– Перестань, – шипит Титус, а затем срывается на крик: – Завязывай с этим дерьмом!

Он поворачивается к громиле-тяжеловесу и яростно рычит сквозь сжатые зубы:

– Будь добр, заставь его прекратить это гребаное дерьмо!

Но Лайл, будто в трансе, продолжает строчить слова, которым внимает Август. Слово за словом, пока правая рука тяжелого бандита с тремя подбородками не вылетает вперед, прямо в нос Лайла. Лайл падает со стула на пол гостиной, и его нос извергается кровью, струящейся вниз по подбородку.

– Лайл! – кричу я, бросаясь к нему и обнимая за грудь. – Не трогайте его!

Лайл кашляет, подавившись кровью, заполняющей его рот.

– Господи, Титус, что за… – начинает Тедди и немедленно осекается, остановленный сверкающим отточенным лезвием охотничьего ножа «Боуи», которое Иван Кроль прижимает к его подбородку. Этот клинок – настоящее чудовище с зубами, похожее на пришельца и блестящее, умеющее и свистеть, рассекая воздух острой режущей кромкой, и визжать, как пила, вгрызаясь острыми металлическими клыками зазубренного противоположного края в самые разные вещи, которые я только могу представить, – в основном в человеческие шеи.

– Закрой свою гребаную пасть, Тедди, и ты сможешь выжить в этот вечер, – говорит Иван.

Тедди осторожно подается назад на своем месте. Титус смотрит на Лайла, лежащего на полу.

– Уведите его отсюда, – велит Титус.

Жилистый бандит присоединяется к тяжелому бандиту, стоящему над Лайлом, и они пару метров протаскивают его по полу гостиной вместе со мной, висящим на его груди.

– Оставьте его в покое! – кричу я сквозь слезы. – Не трогайте его!

Они рывком поднимают Лайла на ноги, и я сваливаюсь с него, больно ударившись о пол.

– Прости меня, Фрэнки, – говорит Лайл. – Я так люблю тебя, Фрэнки. Мне очень жаль.

Жилистый громила тыкает Лайла кулаком в зубы, и в этот момент мама огибает обеденный стол с миской своих спагетти-болоньезе и разбивает ее о голову не ожидавшего нападения бандита.

– Пусти его! – кричит она. Тот дикий зверь, который всю жизнь живет в ней, как в клетке, и показывался на белый свет всего три-четыре раза, обхватывает за горло тяжелого головореза; мамино внутреннее чудовище вонзает свои когти оборотня глубоко в его щеки и в ярости раздирает кожу бандита, покрывая его лицо кровавыми царапинами. Теперь она воет, как тогда, когда была заперта в комнате Лины на несколько дней. Это вопль ведьмы, устрашающий и первобытный. Я еще никогда в жизни не был так напуган – и мамой, и Титусом, и покрывающей мои руки и лицо кровью Лайла, которого тащат дальше по коридору, прочь из нашего дома.

– Останови эту суку, – спокойно произносит Титус.

Иван Кроль с ножом в правой руке бросается вокруг стола, а Август обегает стол с противоположной стороны и встречает Ивана у начала коридора. Он поднимает кулаки, как старый боксер 1920-х годов. Иван Кроль мгновенно наносит маховый удар лезвием, метя в лицо Августа, и Август нырком уходит от атаки; но этот удар – лишь маневр, отвлекающий внимание от быстрой левой подсечки Ивана Кроля, от которой ноги Августа отрываются от пола, и он тяжело приземляется на спину.

– Не рыпаться обоим, мать вашу! – рявкает на нас Иван Кроль и кидается по коридору за мамой.

– Мама, сзади! – ору я. Но она слишком обезумела, чтобы обратить на это внимание, и отчаянно цепляется за руки Лайла, пытаясь тащить его по коридору обратно. Иван Кроль перебрасывает нож в левую руку и двумя невероятно быстрыми и резкими тычками бьет торцом рукоятки маму в левый висок. Она оседает на пол, безжизненно свесив голову на левое плечо, ее правая икра подгибается почти вплотную к правому бедру, словно она манекен для краш-тестов, который ударил слишком много стен.

– Фрэнки! – кричит Лайл, пока его тянут ко входной двери. – Фрэээнкиииии!

Август и я бросаемся к маме, но Иван Кроль перехватывает нас в коридоре и тащит обратно к обеденному столу; наши тощие тринадцати-четырнадцатилетние ноги недостаточно сильны, чтобы твердо опереться о землю, чтобы сопротивляться яростному волочению убийцы. Он тянет меня так сильно, что моя футболка задирается над головой, и все, что я вижу – оранжевую ткань перед собой и полумрак. Он швыряет нас на стулья возле стола. Спиной к маме, которая лежит в коридоре без сознания, или хуже – я не знаю.

– Сидеть смирно, мать вашу! – говорит Иван Кроль.

Я изо всех сил пытаюсь выдохнуть из себя страх, подавленность и растерянность. Иван Кроль вытаскивает веревку из своей спортивной сумки защитного цвета. Вихрем резких движений он трижды обматывает Августа веревкой и крепко привязывает его к стулу.

– Что вы делаете? – выдавливаю из себя я.

Слезы и сопли текут через мой нос, и я едва могу вертикально удержаться на стуле, но Август просто спокойно сидит на своем месте и сквозь закрытый рот рычит на Титуса Броза, который смотрит на него.

Я пытаюсь делать глубокие вдохи между всхлипываниями и не могу набрать в легкие достаточно воздуха; и Титуса это начинает беспокоить.

– Дыши, черт возьми, дыши! – говорит он.

Август вытягивает правую ногу и касается ею моей левой.

Это немного успокаивает меня, хотя я и не знаю, почему. Я дышу.

– Вот так, – говорит Титус. Он бросает острый взгляд на Тедди, оцепенело сидящего во главе стола. – Пошел вон отсюда.

– Эти ребята вообще не при делах, Титус! – быстро выпаливает Тедди.

Титус уже снова смотрит на Августа, когда произносит, обращаясь к Тедди:

– Я два раза не повторяю.

Тедди вскакивает на ноги, выбегает из гостиной и спешит по коридору, перешагивая по пути через мамино бесчувственное тело. Даже несмотря на весь мой страх и беспокойство за маму в коридоре и за Лайла, которого утащили черт знает куда, в моих мыслях все же остается место для понимания, что Тедди – безвольное ничтожество.

Август привязан к стулу и не может пошевелить руками, а Иван Кроль стоит прямо за моей спиной, нож в его правой руке на уровне пояса. Я чувствую Ивана позади себя. Ощущаю его запах.

Титус и сам глубоко дышит. Он расстроенно качает головой.

– А теперь, ребятки, позвольте мне полностью осветить незавидное положение, в котором вы оба оказались, – говорит он. – Если в ходе этого объяснения покажется, что я говорю слишком быстро для ваших юных ушей, то это лишь потому, что через пятнадцать минут, то есть как только я выйду из этого жалкого дома, два старших полицейских детектива войдут сюда через парадную дверь, чтобы арестовать вашу мать – если, конечно, она еще находится в царстве живых, – поскольку она играет важную роль курьера при главе быстрорастущей героиновой сети большого кольца Брисбена, которой заправляет не кто иной, как Лайл Орлик, примерно две минуты назад таинственным образом исчезнувший с лица планеты.

– Куда вы его забрали? – кричу я. – Я все расскажу полиции! Это не он, а вы! – Я вскакиваю со стула и даже не осознаю этого. Я размахиваю руками, тычу пальцем в Титуса, кажется, даже плююсь. – Это вы! Вы за всем стоите! Вы – настоящее зло!

Жесткая пощечина от Ивана Кроля отбрасывает меня обратно на стул.

Титус поворачивается и пересекает гостиную. Он подходит к шкафу и снимает с полки старую статуэтку Лины – фигурку шахтера с соляных рудников, сделанную из соли, добытой в шахте, которую предки Лины помогали разрабатывать на юге Польши.

– Вы и правы и не правы, молодой человек, – говорит Титус. – Нет, вы не расскажете полиции все, потому что они не станут разговаривать с вами. Но да, я действительно таков, как вы описываете. Я смирился с этим фактом давно. Но я не настолько злой, чтобы втягивать детей в дела злых людей. Я оставляю это людям вроде Лайла.

Он ставит соляную фигурку обратно в шкаф.

– Знаете ли вы, ребята, что такое преданность? – спрашивает Титус.

Мы молчим. Он улыбается.

– Это тоже своего рода преданность – ваше молчание, – говорит он. – Вы остаетесь верны человеку, которого даже толком не знаете; человеку, чья неверность по отношению ко мне поставила вас в такое положение, в котором вы сейчас находитесь.

Он поворачивается на месте, откашливается, думает еще немного.

– А теперь, мальчики, у меня имеется к вам вопрос, и прежде чем вы на него ответите или решите не отвечать, я попрошу вас ненадолго задуматься о том, что не стоит ставить верность, которую вы питаете к Лайлу, выше верности самим себе, потому что, как трагически определила жестокая судьба, у вас обоих, похоже, теперь есть только вы сами.

Я смотрю на Августа. Он не смотрит на меня.

Титус кивает Ивану Кролю, и через мгновение Иван Кроль крепко и надежно держит мою правую руку. Его сильные руки прижимают мою ладонь к зеленой поверхности обеденного стола Лины, прямо рядом с миской спагетти, которые я ел до того, как мой мир рухнул, до того, как горы обрушились в море, до того, как звезды упали с неба и превратились в этот ужасный вечер.

– Какого черта, что вы делаете?

Я чувствую вонь его подмышек. Я чувствую запах его одеколона «Олд Спайс», а его одежда пахнет сигаретами. Он опирается всем весом на мое правое предплечье, а в его крупных руках железные кости, и эти руки пытаются вытянуть мой правый указательный палец; мой счастливый указательный палец со счастливой веснушкой на счастливой средней костяшке. Моя рука инстинктивно сжимается в кулак, но он так силен, он дикий зверь внутри, и я чувствую это через его ладони – его черную энергию, его единственную эмоцию – слепую ярость. Он сильнее стискивает мой кулак, и мой указательный палец высовывается и протягивается по столу.

Меня сейчас стошнит.

Август смотрит на мой палец, распластанный на столе.

– Что сказал Лайл, Август? – спрашивает Титус.

Август оборачивается к Титусу.

– Что он недавно написал, Август? – допытывается Титус.

Август принимает озадаченный и смущенный вид.

Титус кивает Ивану Кролю за моей спиной, и лезвие охотничьего ножа касается моего указательного пальца чуть выше нижней костяшки.

Тошнота подкатывает. К желудку. К горлу. Время замедляется.

– Он написал какое-то сообщение в воздухе, – каркает Титус. – Что он сказал, Август?

Лезвие сильнее давит на палец, выступает кровь, и я набираю полную грудь воздуха.

– Он не разговаривает, Титус! – кричу я. – Не разговаривает! Он не смог бы сказать вам, даже если бы хотел!

Август продолжает пристально смотреть на Титуса, а Титус продолжает смотреть на Августа.

– Что он написал, Август? – спрашивает Титус.

Август смотрит на мой палец. Иван Кроль давит на лезвие еще сильнее, так сильно, что оно рассекает мою кожу и плоть и упирается в кость.

– Мы не знаем, Титус! – ору я. – Мы не знаем!

Головокружение. Ужас. Холодный пот. Титус всматривается в глаза Августа. Он снова кивает Ивану Кролю, и тот нажимает на нож еще сильнее. «Олд Спайс», его дыхание и это лезвие, это бесконечное лезвие, погружающееся в мою кость. В мой костный мозг. В мой несчастный костный мозг. В мой слабый палец.

Я вою от страданий, мой вопль настолько неконтролируемый и дикий, что переходит в пронзительный визг от ослепляющей боли, шока и неверия в происходящее.

– Пожалуйста, не надо! – завываю я сквозь слезы.

Лезвие входит еще глубже, и я реву от муки, уже скорей напоминающей агонию.

А затем ко всем этим звукам в комнате присоединяется чей-то голос, исходящий из места, которое я не в состоянии определить.

Голос где-то слева от меня, и я не мог расслышать его как следует из-за собственных криков, но этот голос заставляет Ивана Кроля ослабить давление на нож. Голос, который я никогда раньше не слышал в своей сознательной жизни.

Титус наклоняется ближе к столу, ближе к Августу.

– Повтори еще раз, – говорит Титус.

Молчание. Август облизывает губы и откашливается.

– Я должен кое-что сказать, – произносит Август.

И единственная вещь, подсказывающая мне, что я не сплю, – это кровь, бегущая из моего счастливого указательного пальца.

Титус сияет. Кивает.

Август смотрит на меня. И я знаю это выражение его лица. Слегка кривоватая полуулыбка, на определенный манер прищуренный левый глаз. Это его способ извиняться, не говоря «Прости!». Так он извиняется за что-то плохое, что вот-вот может произойти и что он больше не контролирует.

Он поворачивается к Титусу Брозу.

– А в конце – мертвый синий крапивник, – говорит Август.

Титус улыбается. Озадаченно смотрит на Ивана Кроля. Хмыкает. Спасительный смешок, призванный скрыть то, что я никак не ожидал увидеть на его лице в этот момент. В этот момент на его лице страх.

– Прости, Август, не мог бы ты еще раз повторить это? – просит Титус.

Август повторяет, и его голос похож на мой. Я никогда не думал, что он будет говорить, как я.

– А в конце – мертвый синий крапивник, – говорит Август.

Титус почесывает подбородок, глубоко вздыхает, прищуренными глазами изучает Августа. Затем кивает Ивану Кролю, клинок охотничьего ножа стукает по столу Лины, и мой счастливый указательный палец больше не прикреплен к моей руке.

Мои веки закрываются и открываются. Жизнь и темнота. Дом и темнота. Мой счастливый палец со счастливой веснушкой лежит на столе в луже крови. Веки закрываются. Темнота. Открываются. Титус берет мой палец белым шелковым платком и аккуратно заворачивает в него. Веки закрываются. Темнота. И открываются.

Мой брат, Август. Веки закрываются. И открываются. Мой брат, Август. Веки закрываются.

Темнота.

Мальчик решает сбежать

Волшебная машина. Волшебный летающий «Холден Кингсвуд». Волшебное небо за окном, светло-голубое с розовым. Облако – такое пушистое, большое и причудливое, что является основным кандидатом для придуманной Августом игры «На что это похоже?».

«Это слон, – говорю я. – Большие уши, слева и справа, а между ними хобот».

«Нет, – возражает Август, потому что во сне о волшебной машине он разговаривает. – Это двусторонний топор. Лезвия слева и справа, а рукоять посередине».

Машина поворачивает в небе, и нас сносит в сторону на коричневом виниловом заднем сиденье.

«Почему мы летим?» – спрашиваю я.

«Мы всегда летаем, – отвечает Август. – Но не волнуйся, это ненадолго».

Машина стремительно ныряет в воздухе и падает по дуге в левую сторону через облака.

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу темно-синие глаза Роберта Белла. Темно-синие глаза моего отца.

«Я не хочу больше быть здесь, Гус», – говорю я, вцепившись в сиденье и чувствуя, что желудок вот-вот выпрыгнет через горло.

«Я знаю, – говорит он. – Но мы всегда в конечном счете оказываемся здесь. Что бы я ни делал. Это не имеет значения».

Под нами вода. Но она не похожа на воду, известную мне. Эта вода серебряная, и она светится, пульсирует серебристым светом.

«Что это?» – спрашиваю я.

«Это Луна», – отвечает Август.

Светящаяся серебристая поверхность превращается в жидкость, когда автомобиль врезается в нее и погружается в удушающую зелень подводного мира. Волшебный «Холден Кингсвуд» наполняется водой, и из наших ртов бегут пузыри, пока мы смотрим друг на друга. Август не беспокоится из-за того, что мы под водой, ни в малейшей степени. Он поднимает правую руку, выставляет указательный палец и медленно пишет в воде три слова.

Мальчик глотает Вселенную.

И я тоже поднимаю правую руку, потому что хочу что-то написать в ответ, и пытаюсь вытянуть свой указательный палец, но его больше нет, только окровавленная дырка в костяшке, из которой в море вытекает красная кровь. Я кричу. Затем все становится красным. Дальше чернота.

Я просыпаюсь. Размытое зрение фокусируется на белой стене больничной палаты. Пульсирующая боль в правой руке обостряет все ощущения. Все внутри меня, все мои клетки и молекулы крови, кажется, разгоняются, а затем ударяются о плотную стену тугой повязки на суставе, который когда-то соединялся с моим счастливым указательным пальцем со счастливой веснушкой. Но хотя погодите, боль уже не так сильна. У меня в животе возникает ощущение теплоты. Наплывающее чувство, что-то нечеткое, головокружительное и уютное.

Жидкость из капельницы толчками распространяется от середины моей левой руки. Так хочется пить. Такая слабость. Так все сюрреалистично здесь. Жесткая больничная койка, одеяло на мне и запах антисептика. Занавеска, похожая на старые оливково-зеленые простыни Лины, держится на U-образной штанге, окружающей больничную койку. Потолок из квадратных плиток с сотнями крошечных отверстий в них. Справа от меня на стуле сидит мужчина. Высокий мужчина. Худой мужчина. Тощий мужчина.

– Дрищ!

– Как самочувствие, малыш?

– Воды! – прошу я.

– Сейчас, дружище, – говорит он.

Он берет белый пластиковый стакан с тележки возле моей кровати и подносит к моим губам.

Я выпиваю весь стакан. Дрищ наливает мне еще, и этот я выпиваю тоже; и откидываюсь назад на подушку, ослабевший и измученный от этого небольшого усилия. Я снова смотрю на свой отсутствующий палец. Большой палец, забинтованный сустав и три других пальца торчат из моей правой руки, как разнокалиберные побеги кривого кактуса.

– Мне очень жаль, малыш, – говорит Дрищ. – Все позади.

– Ничего не позади! – вскидываюсь я. – Титус Броз…

Движение отдается сильной пульсирующей болью в моей руке.

– Я знаю, Илай, – кивает он. – Просто лежи спокойно.

– Где я?

– Королевская Брисбенская больница.

– А где мама? – спрашиваю я.

– Она у копов, – отвечает Дрищ. Он опускает голову. – Какое-то время ты ее не увидишь, Илай.

– Почему? – спрашиваю я. И слезы изнутри меня устремляются к глазам так же, как кровь к суставу моего указательного пальца, но для них нет никакой плотины из повязки, и они льются наружу. – Что произошло?

Дрищ придвигает свой стул ближе к кровати. Он внимательно смотрит на меня.

– Ты знаешь, что произошло, – негромко говорит он. – И в любую минуту женщина-доктор по имени Бреннан может войти сюда, и она тоже захочет узнать, что произошло. И тебе нужно решить, что ты ей скажешь такое, чтобы она тебе поверила. Она не верит тому, что ей сказала бригада «Скорой помощи», то есть тому, что им самим сказала твоя мать за несколько минут до прибытия полиции.

– Что она им сказала?

– Она сказала им, что вы с Августом носились вокруг дома с топором. Она сказала, что ты положил одну из своих фигурок из «Звездных войн» на бревно и попросил Августа разрубить ее напополам, и он разрубил Дарта Вейдера вместе с твоим пальцем.

– Топором? – говорю я. – Я только что видел сон про топор. Облако, которое выглядело, как топор. Это было так ясно, что могло быть воспоминанием.

– Имеют ценность только те сны, которые из твоих воспоминаний, – произносит Дрищ.

– А что копам сказал Август?

– Ровно то же, что он говорит всем. Хрен с маслом.

– Почему они увели Лайла, Дрищ? – спрашиваю я.

Дрищ вздыхает:

– Забудь об этом, приятель.

– Почему?

Дрищ вздыхает еще глубже.

– Он заключал собственные сторонние сделки с Бич Данг, – говорит он.

– Сторонние сделки?

– Он проворачивал дела за спиной своего босса, малыш, – поясняет Дрищ. – Он к чему-то стремился. У него имелся целый план.

– Какой план?

– Он собирался уйти от босса. Он называл это «Яйцо в гнезде». Постепенно собрать свою заначку и сидеть на ней год или два. Пусть время и рынок удвоят стоимость. Каким-то образом Титус прознал об этом и отреагировал вполне ожидаемо. Он сейчас разорвал связи с Бич Данг. Он будет теперь использовать Дастина Ванга как поставщика. И когда Бич Данг узнает насчет Лайла и поймет, что Ванг уже переманивает у нее клиентов, на улицах Дарры разразится Третья мировая война.

«Яйцо в гнезде». Третья мировая война. Узнает насчет Лайла. Бляха-муха.

– Бляха-муха, – говорю я.

– Не лайся, мать твою.

Я плачу, утирая глаза рукавом свой больничной рубашки.

– Что такое, Илай?

– Это я виноват, – отвечаю я.

– Что?

– Это была моя идея, Дрищ. Я рассказал ему о рынке. Я рассказал ему о спросе и предложении, о чем мы с тобой говорили, ну, ты знаешь, о спецгруппе «Янус» и всем прочем.

Дрищ достает из верхнего кармана рубашки пачку «Белого быка» и сворачивает себе сигарету, которую положит обратно в пачку и закурит, как только выйдет из больницы. Вот почему я знаю, что Дрищ взволнован – потому что он сворачивает сигарету, когда ее нельзя сразу зажечь.

– Когда ты ему это рассказал? – спрашивает Дрищ.

– Несколько месяцев назад, – отвечаю я.

– Ну, он занимался этим уже полгода, парень, и начал до тебя, так что ты точно ни хрена не виноват.

– Но… это… невозможно… Выходит, он лгал мне?

Лайл лгал мне. Человек, который говорил, что не умеет лгать. Он лгал мне.

– Существует большая разница между тем, чтобы лгать ребенку и не рассказывать ему что-то для его же блага, – говорит Дрищ.

– Что они с ним сделали, Дрищ?

Он качает головой.

– Я не знаю, приятель, – произносит он мягким тоном. – Я не хочу этого знать, да и тебе, наверно, тоже не стоит.

– Нет никакой разницы между ложью и умалчиванием, Дрищ! – рявкаю я. – И то, и то смердит, как моча.

– Но-но, полегче, – предупреждает Дрищ.

Возможно, боль в костяшке, где был когда-то мой палец, вызывает во мне эту ярость, а может, воспоминание о маме, вырубленной в коридоре дома Лины и Аврелия Орликов.

– Они чудовища, Дрищ! Они гребаные психопаты, заправляющие в пригородах. Я расскажу все. Я расскажу все об этом, каждую мелочь. Про Ивана Кроля и все тела, которые он расчленил. Как святоша Титус Броз, «Отвали-Сука» Данг и долбаный Дастин Ванг поставляют половину всего героина на западе Брисбена. Они пришли в наш дом, когда мы ели спагетти, и забрали Лайла. Они просто забрали его у нас, Дрищ!

Я опираюсь на правый локоть, чтобы наклониться ближе к Дрищу, и острая боль вспыхивает в районе костяшек.

– Ты должен сказать мне, Дрищ, – настаиваю я. – Куда они его увезли?

Дрищ качает головой:

– Не знаю, малыш, но тебе не время думать об этом сейчас. Тебе нужно очень тщательно поразмыслить, какие причины были у твоей матери, чтобы выдумать эту историю. Она защищает вас, приятель. Она проглотит это дерьмо ради вас обоих, а вы проглотите это дерьмо ради нее.

Я подношу левую руку ко лбу, прикрывая глаза. Вытираю слезы. Я растерян. Я плохо соображаю. Я хочу выбраться отсюда. Я хочу играть в «Missile Command» на «Атари». Я хочу десять минут разглядывать Джейн Сеймур в мамином «Женском еженедельнике». Я хочу ковырять в своем дурацком носу своим дурацким счастливым указательным пальцем.

– А где Август? – спрашиваю я.

– Копы отвезли его в дом вашего отца.

– Что-что?

– Теперь он ваш опекун, приятель, – говорит Дрищ. – Теперь он будет присматривать за вами, ребята.

– Я не поеду к нему.

– Тебе больше некуда идти, малыш.

– Я могу остаться с тобой.

– Нет, парень. Со мной ты остаться не можешь.

– А почему бы и нет?

Тут Дрищ начинает терять терпение. Он говорит негромко, но веско:

– Потому что ты не мой гребаный сын, приятель.

Незапланированный. Нежеланный. Нежданный. Ненамеренный. Недоразвитый. Недокормленный. Недоделанный. Ненужный. Нелюбимый. Неподохший. И в первую очередь, если ворошить прошлое слой за слоем – «вот если бы да кабы», – никогда вообще не существовавший бы, если бы тот урод не затащил маму в свою машину. Если бы она не сбежала из дома. И если бы ее папаша не сбежал от нее.

Я вижу отца моей мамы у себя в голове, и он выглядит как Титус Броз. Я вижу подонка, который затаскивает маму в свою машину, и он выглядит как Титус Броз с тридцатилетним бритым лицом зомби и выкидным ножом вместо языка. Я вижу своего отца и не могу вспомнить, как выглядит его лицо, так что он тоже похож на Титуса Броза.

Дрищ опускает голову. Вздыхает. Я откидываю голову обратно на мокрую от слез подушку и смотрю на потолочные плитки. Я считаю дырки в плитках, начиная слева. Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь…

– Смотри, Илай, ты сейчас в яме, – говорит он. – Ты понимаешь, что я имею в виду. Это дно. Но отсюда путь только наверх, приятель. Это твой Черный Питер. Только наверх.

Я продолжаю смотреть на потолок. У меня есть вопрос.

– Ты хороший человек, Дрищ?

Дрищ задумывается над этим.

– Зачем ты спрашиваешь?

Слезы бегут из моих глаз и стекают по вискам.

– Скажи, ты хороший человек?

– Ага, – отвечает Дрищ.

Я поворачиваю голову к нему. Он смотрит в окно моей палаты. На голубое небо и облака.

– Я хороший человек, – говорит Дрищ. – Но я и плохой человек тоже. И так со всеми мужчинами, малыш. В каждом из нас есть частица хорошего и частица плохого. Самое сложное – это научиться быть хорошим постоянно, а плохим – иногда. Некоторые из нас понимают это правильно. Большинство из нас – нет.

– А Лайл хороший человек?

– Да, Илай, – отвечает Дрищ. – Он хороший человек. Иногда.

– Дрищ…

– Да, малыш.

– Как ты думаешь, я хороший?

Дрищ кивает:

– Да, ты нормальный пацан.

– Но я хороший? – допытываюсь я. – Как ты считаешь, я буду хорошим человеком, когда вырасту?

Дрищ пожимает плечами.

– Ну, ты хороший мальчишка, – говорит он. – Но я думаю, что быть хорошим мальчиком еще не означает гарантии, что ты вырастешь хорошим человеком.

– Я думаю, мне нужно пройти проверку, – говорю я.

– Ты о чем?

– Я должен проверить себя. Испытать характер. Я не знаю, что у меня внутри, Дрищ.

Дрищ встает и рассматривает надпись на моей капельнице.

– По-моему, они накачали тебя каким-то странным зельем, приятель, – произносит он, садясь на место.

– Я чувствую себя неплохо, – говорю я. – Такое чувство, будто я еще сплю.

– Это от обезболивающих, дружище, – поясняет Дрищ. – Зачем тебе себя испытывать? Почему тебе недостаточно просто знать, что ты хороший парень? У тебя доброе сердце.

– Я этого точно не знаю, – говорю я. – Я не уверен. Я думал о некоторых ужасных вещах. У меня случались очень плохие мысли, которые не могли быть мыслями кого-то хорошего.

– Думать злые мысли и творить злые дела – это две очень разные вещи, – говорит Дрищ.

– Иногда я представляю двух пришельцев, прилетающих на планету Земля, и у них такие морды, как у пираний, и они затаскивают меня в свой космический корабль, и мы летим в космосе, а Земля видна в зеркало заднего вида корабля, и один из пришельцев поворачивается ко мне с водительского сиденья и говорит: «Пора, Илай!», и я кидаю последний взгляд на Землю и говорю: «Давай!», и другой пришелец нажимает красную кнопку, а в зеркале Земля не взрывается, как Звезда Смерти, а просто бесшумно исчезает из пространства – вот она есть, а затем ее нет, как будто она была просто удалена из Вселенной, а не разрушена.

Дрищ кивает.

– А иногда, Дрищ, я задумываюсь: не актер ли ты, и мама тоже, и Лайл, и Гус – о, старче, Гус так прямо лучший актер, который когда-либо жил, – и вы все просто играете свои роли вокруг меня, а те инопланетяне наблюдают за мной в какой-то грандиозной постановке моей жизни.

– Это не зло, – говорит Дрищ. – Это просто бред какающей мыши, слегка эгоцентричной.

– Мне нужна проверка, – упорствую я. – Некий момент, в который мой истинный характер сможет проявиться естественным образом. Если я сделаю что-то благородное, не задумываясь ни на секунду, а просто сделаю это, потому что потребность поступать хорошо заложена во мне – то тогда я точно буду знать, что действительно хорош внутри.

– В конце концов мы все пройдем такой тест, малыш, – говорит Дрищ, глядя в окно. – Ты можешь делать что-то хорошее каждый день, приятель. И знаешь, что должно стать сегодняшним хорошим поступком?

– Что?

– Подтверди версию событий, изложенную твоей матерью.

– Напомни мне, в чем она заключается.

– Август отрубил тебе палец топором.

– Гус хороший, – говорю я. – Я не помню ни одного случая, чтобы он сделал что-то плохое тому, кто этого не заслужил.

– Боюсь, что понятия хорошего и плохого к этому парню неприменимы, – качает головой Дрищ. – Я думаю, что он идет своим путем.

– Куда, как ты думаешь?

– Не знаю, – пожимает плечами Дрищ. – Туда только Гус знает, как добраться.

– Он говорил, Дрищ, – сообщаю я.

– Кто говорил?

– Гус, – поясняю я. – Прямо перед тем, как я вырубился. Он заговорил.

– И что он сказал?

– Он сказал…

Зеленую занавеску, висящую возле койки, отдергивает вошедшая женщина. На ней синий шерстяной джемпер с изображением кукабарры[25], сидящей на ветке рядом с листом эвкалипта, и темно-зеленые брюки того же оттенка, что и лист на джемпере. Она рыжеволосая и бледная, лет пятидесяти на вид. В руке у нее планшет для бумаг. Женщина сразу заглядывает мне в глаза, и увидев, что я не сплю, подходит ближе к кровати, задвинув занавеску за собой для большей приватности.

– Ну, как тут наш храбрый молодой солдат? – спрашивает она.

У нее ирландский акцент. Я еще никогда лично не слышал, чтобы женщина разговаривала с ирландским акцентом. Только по телевизору.

– У него все хорошо, – отвечает Дрищ.

– Давайте-ка взглянем на эту повязку, – говорит она.

Мне нравится ее ирландский акцент. Я хочу поехать в Ирландию прямо сейчас с этой женщиной и лежать в густой зеленой траве на краю утеса, есть вареную картошку с солью, маслом и перцем; и разговаривать с ирландским акцентом о том, что все возможно для тринадцатилетних мальчиков с ирландским акцентом.

– Меня зовут Каролина Бреннан, – представляется она. – А ты, стало быть, храбрый Илай, молодой человек, потерявший свой особенный палец.

– А откуда вы узнали, что он был особенный?

– Ну, правый указательный палец всегда особенный, – отвечает она. – Это тот, которым ты указываешь на звезды. Это тот, которым ты показываешь девочку на школьной фотографии, которую тайно любишь. Это тот, который ты используешь, чтобы прочитать очень длинное слово в любимой книжке. Это тот, которым ты ковыряешь в носу и чешешь в жопе, верно?

Доктор Бреннан рассказывает, что хирурги этажом выше мало что могли сделать с моим отсутствующим пальцем. Она говорит, что современные операции по приживлению у подростков успешны примерно на семьдесят-восемьдесят процентов, но эти сложные воссоединения довольно сильно зависят от одного ключевого элемента: собственно наличия гребаного пальца, который нужно пришивать. После двенадцати или около того часов, прошедших без реплантации ампутированного пальца, показатель успеха резко падает от семидесяти-восьмидесяти процентов до «прости, грязный сын дуремара, как-то не срослось». Иногда, говорит она, реплантация пальца вызывает больше проблем, чем приносит пользы, и овчинка выделки не стоит, особенно, если это единственный отрубленный палец – указательный или мизинец, но для меня это звучит, как сказать голодающему человеку, плавающему в море на деревянной доске: «Слушай, это, наверно, хорошо, что у тебя нет с собой окорока, потому что он мог бы вызвать у тебя запор».

Ампутации вроде моей, говорит она, у основания пальца – еще более сложны, и даже если мой пропавший палец внезапно проголодается и вернется, как беглый подросток, и появится в ведерке со льдом, то маловероятно, что нервная функция восстановится достаточно, чтобы его можно было использовать для чего-то более полезного, чем засовывать в жаровню с горячими углями в качестве ловкого трюка на вечеринке.

– А теперь вытяни-ка средний палец, – говорит она, покручивая собственным средним пальцем.

Я вытягиваю.

– А теперь засунь его в ноздрю, – продолжает она.

Она засовывает свой палец себе в ноздрю, высоко поднимая брови.

Дрищ улыбается. Я следую ее примеру и засовываю средний палец в нос.

– Видишь? – говорит доктор Бреннан. – Нет ничего такого, что мог бы делать указательный палец и не может сделать средний. Слышишь меня, юный Илай? Средним пальцем можно ковырять даже глубже.

Я киваю, улыбаясь.

Она осторожно разбинтовывает повязку вокруг моей костяшки без пальца, и прикосновение воздуха к обнаженной плоти заставляет меня вздрогнуть. Я украдкой смотрю на свою руку и немедленно отворачиваюсь, запечатлев образ голой белой кости, торчащей из мяса, словно один из моих коренных зубов, засунутый в кусок свиной сосиски.

– Заживает хорошо, – говорит она.

– Как долго он пробудет здесь, док? – интересуется Дрищ.

– Я бы хотела подержать его тут еще два-три дня, как минимум, – отвечает доктор Бреннан. – Просто понаблюдать за ним, чтобы в случае чего выявить инфекцию на ранней стадии.

Она накладывает на рану новую повязку, а затем оборачивается к Дрищу.

– Могу я поговорить с Илаем наедине, с вашего позволения? – спрашивает она.

Дрищ кивает. Он встает, и его старые кости трещат, когда он поднимается со стула. Он кашляет дважды: глухим, противным, хриплым, свистящим кашлем, будто у него в гортани застрял жук-носорог.

– Вы обращались к врачу по поводу этого кашля? – спрашивает доктор Бреннан.

– Не-а, – отвечает Дрищ.

– А почему нет? – недоумевает она.

– Потому что один из вас, умных шарлатанов, может сделать какую-нибуть глупость, например, не даст мне умереть, – поясняет он. Он подмигивает мне, пробираясь мимо доктора Бреннан.

– А Илаю есть куда идти? – спрашивает та.

– Он поедет к своему отцу, – говорит Дрищ.

Доктор Бреннан бросает на меня быстрый взгляд.

– Тебе там будет нормально, Илай? – тревожится она.

Дрищ следит, как я отвечу.

Я киваю. И он тоже удовлетворенно кивает.

Он протягивает мне двадцатидолларовую купюру.

– Когда все закончишь тут, возьмешь такси до своего старика, лады? – говорит он и кивает на ящик под моей больничной койкой. – Я принес тебе обувь и свежий комплект одежды.

Дрищ вручает мне листок бумаги и идет к двери. На бумажке адрес и телефонный номер.

– Адрес твоего старика, – поясняет он, обернувшись. – Я недалеко от вас, ребята, сразу за мостом Хорнибрук. Звоните по этому номеру, если я вам понадоблюсь. Это номер магазина под моей квартирой. Спросите Гилла.

– А дальше что сказать? – спрашиваю я.

– Скажете, что вы лучшие друзья Дрища Холлидея.

Затем он выходит.

Доктор Бреннан смотрит в график на планшете. Она садится на край кровати.

– Дай мне руку, – велит она. Вокруг моего левого бицепса она оборачивает бархатную манжету с прикрепленной к ней черной помпой, похожей на гранату.

– Что это? – спрашиваю я.

– Прибор для измерения давления. Теперь просто расслабься.

Она сжимает «гранату» несколько раз.

– Так значит, тебе нравятся «Звездные войны»?

Я киваю.

– Мне тоже, – говорит она. – Кто твой любимый персонаж?

– Хан. Хотя, возможно, Боба Фетт. – Я делаю долгую паузу. – Нет, Хан.

Доктор Бреннан кидает на меня острый взгляд.

– Ты в этом уверен?

Пауза.

– Люк, – говорю я. – Это всегда был Люк. А кто ваш?

– О, Дарт Вейдер для меня свет в окошке.

Я вижу, к чему она клонит. Ей бы копом работать. Нужно сделать вид, что я заглотил наживку.

– Вам нравится Вейдер?

– О дааа, мне всегда нравились плохие парни, – отвечает она. – Из сюжета много не выжмешь, если в нем нет плохих парней. Не может быть хорошего-хорошего героя без плохого-плохого злодея, верно?

Я улыбаюсь.

– Кто не хотел бы быть Дартом Вейдером? – смеется она. – Кто-нибудь толкается перед тобой, когда ты стоишь в очереди за хот-догами, а ты применяешь к нему старое доброе «тихое удушение Силой». – Она изображает клещевой захват большим и указательным пальцами.

Я смеюсь, изображая такой же захват в воздухе.

– Ваш недостаток горчицы меня тревожит[26], – говорю я голосом Вейдера, и мы хохочем вместе.

Краем глаза я замечаю мальчика, стоящего в дверях моей палаты. На нем светло-голубая больничная сорочка, как и на мне. У него бритая голова, но длинная коричневая косичка, похожая на крысиный хвост, тянется с его затылка и переброшена через правое плечо. Левой рукой он сжимает стойку передвижной капельницы на колесиках, присоединенной к его предплечью.

– Что такое, Кристофер? – спрашивает его доктор Бреннан.

Возможно, ему лет одиннадцать. Шрам, протянувшийся через верхнюю губу, придает ему вид последнего одиннадцатилетнего мальчика с передвижной капельницей, которого я хотел бы повстречать в темном переулке. Он почесывает свою задницу.

– Раствор опять слишком слабый, – бросает он.

Доктор Бреннан вздыхает.

– Кристофер, там вдвое больше порошка, чем в прошлый раз, – говорит она.

Он недовольно трясет головой и идет прочь.

– Я гребаный умирающий, а вы даете мне слабый раствор? – бормочет он, удаляясь по коридору от двери.

Доктор Бреннан поднимает брови.

– Извини за это, – произносит она.

– А от чего он умирает? – спрашиваю я.

– У бедолаги в мозгу опухоль размером с гору Айерс-Рок[27], – отвечает она.

– Вы можете что-нибудь с этим сделать?

– Может быть, – говорит доктор Бреннан, записывая цифры моего кровяного давления на листе бумаги в планшете. – А может, и нет. Иногда медицина не имеет к этому никакого отношения.

– Что вы имеете в виду? Вы говорите о Боге?

– О, нет, не о Боге. Я говорю о Гоге.

– Кто это – Гог?

– Он капризный, более нетерпеливый младший брат Бога, – говорит она. – Пока Бог строит Гималаи, несчастный старый Гог помещает опухоли в головы молодых брисбенцев.

– Гогу есть много за что ответить, – предполагаю я.

– Как бы то ни было, на чем мы остановились?

– На Вейдере.

– Ах да, так стало быть, тебе не нравится Дарт Вейдер? – говорит она. – Насколько я понимаю, вы с братом захотели разрубить его пополам топором?

– Мы злились, что он убил Оби-Вана.

Доктор Бреннан смотрит мне в глаза, отложив свою папку на кровать.

– Ты слышал когда-нибудь поговорку, Илай: «Обманщика не обманешь»?

– Дрищ ее обожает, – киваю я.

– Да уж не сомневаюсь. Так вот, я чувствую здесь какое-то дерьмо, – заявляет она, и благодаря ее ирландскому акценту фраза звучит так, словно доктор говорит о прекрасном рассвете. – Я видела и зеленое дерьмо, и желтое дерьмо, и черное дерьмо, и фиолетовое в крапинку, и такое толстое, что им можно тещу убить, если шарахнуть как следует по башке. Я видела, как дерьмо лезет из дыр, о существовании которых ты даже не подозреваешь. Я видела, как дерьмо разрывает задницы и женщин, и мужчин, но я редко видела дерьмо настолько опасное, как та чушь, которая льется из твоего рта прямо сейчас.

На протяжении всей этой речи о дерьме доктор Бреннан говорит с любовью и состраданием, и это заставляет меня фыркнуть от смеха.

– Простите, – говорю я.

– Есть вещи, которые ты можешь сделать, – продолжает она. – Есть места, куда ты можешь пойти и быть в безопасности; есть люди, которым ты можешь доверять. В этом городе еще есть люди, более могущественные, чем полиция. В Брисбене еще осталось несколько Люков Скайуокеров, Илай.

– Героев? – спрашиваю я.

– Не может быть, чтобы на всех этих злодеев, разгуливающих вокруг, не нашлось и нескольких героев тоже, – говорит она.

Дорогой Алекс!

Привет из детского отделения Королевской Брисбенской больницы! В первых строках прошу прощения за неровный почерк. Недавно я потерял свой правый указательный палец (это долгая история на самом деле), но я могу отлично держать шариковую ручку средним, большим и безымянным. Мой лечащий врач, доктор Бреннан, хочет, чтобы я побольше пользовался руками, и она сказала, что написание письма – отличный способ попрактиковаться в этом, а также улучшить кровообращение кисти. Как ты сам, как парни, как ваш кот Треножник? Прости, не могу сообщить вам никаких новостей о «Днях нашей жизни», потому что тут в детском отделении только один телевизор, и он вечно включен на образовательный канал. Ты когда-нибудь лежал в больнице? Здесь не так уж и плохо. Доктор Бреннан очень милая и разговаривает с ирландским акцентом, я думаю, это должно понравиться ребятам из 2-го отряда. На ужин была слегка жестковатая жареная баранина, зато завтрак (кукурузные хлопья) и ланч (бутерброды с курицей) – то, что надо. Я мог бы остаться здесь еще ненадолго, но не могу, потому что у меня есть дело. Видишь ли, я размышлял о героях, Алекс. У тебя когда-нибудь был свой герой? Кто-то, кто спас тебя. Кто-то, кто защищал тебя. Люк Скайуокер не собирался быть героем. Он всего лишь хотел найти Оби-Вана. И тогда он просто решил выйти за пределы своей зоны комфорта. Он просто решил следовать зову своего сердца. Так что, возможно – это все, что требуется, чтобы быть героем, Алекс. Просто следовать зову своего сердца. Сделать первый шаг. Вероятно, ты какое-то время не сможешь получать от меня писем с поддержкой, потому что я ненадолго уезжаю. Я отправляюсь на поиски, в небольшое приключение. Я установил себе цель, и у меня есть воля, чтобы ее достичь. Помнишь, Дрищ всегда говорил о четырех вещах? Время, планирование, удача, вера. Я думаю, что это похоже на жизнь. Я считаю, что так и надо жить. Я напишу тебе, когда смогу, но, если от меня так и не будет никаких вестей, я хочу сказать спасибо за все письма и за дружбу. Так много еще хочется сказать, но придется отложить это на другой день, потому что мой момент почти настал, и мое время ускользает. Как песок сквозь песочные часы. Ха!

Твой друг навсегда,

Илай.

* * *

Дрищ всегда верил в себя и в то, что ему удастся сбежать из тюрьмы. Это было нечто вроде: «Если ты в глубине души убежден, что охранники могут видеть тебя, то они и вправду могут видеть тебя. Но если ты по-настоящему веришь, что невидим, то и охрана поверит, что ты невидимка». Думаю, что именно так он и говорил. Это было что-то об уверенности. Гудини из Богго-Роуд был не столько волшебником, сколько пронырливым и уверенным, а уверенный проныра может творить любую магию. Его первый успешный побег из Богго-Роуд состоялся средь бела дня. В жаркое воскресенье, после обеда, 28 января 1940 года. Дрищ и его собратья по заключению из крыла «Д» шли по главному кольцу в направлении двора номер четыре. Дрищ отстал от группы и поверил, что невидим. И он стал невидим.

Четыре фактора для чистого побега: время, планирование, удача, вера. Время было выбрано правильно, между тремя и четырьмя часами пополудни в воскресенье, когда большинство тюремных охранников охраняли большинство заключенных на молитвенной службе во дворе номер четыре, с противоположной стороны корпуса, в котором находилось крыло «Д». Простой план. Эффективный план. Уверенный план. По пути к Четвертому двору Дрищ просто стал невидимкой, выскользнул из вереницы заключенных и нырнул в Первый двор, примыкающий к крылу «Д»; ближайший двор к его конечной цели – тюремным мастерским.

Затем он поверил, что может перемахнуть трехметровый деревянный забор, и стало так. Он перелез через забор, огораживающий Первый двор для физических упражнений, и спрыгнул на дорожку вниз, в «стерильную зону», которая проходила изнутри вдоль тюремных стен в форме квадрата. Он перебежал по дорожке в зону тюремных мастерских, которую обычно патрулировали охранники, но не во время воскресной молитвы. Вспотевший, разгоряченный, тихий и скрытный, он подбежал к задней части мастерских и, невидимый для охраны, забрался на пристройку, которая позволила ему лезть дальше и подняться на крышу мастерских.

Здесь, уже потенциально заметный охранникам из сторожевых башен, он достал пару украденных и нелегально хранимых кусачек и быстро перекусил проволочную сетку, закрывавшую вентиляционные окна мастерской. Время, планирование, удача, вера. И стройное телосложение. Гудини из Богго-Роуд протиснул свое худое тело через вентиляционное окошко и упал вниз, в сапожную секцию мастерских. Каждая секция мастерской была отделена от остальных проволочной сеткой. Дрищ проделал отверстие и пролез через проволоку из сапожной секции в секцию матрасов, из матрасной секции в плотницкую, из плотницкой в ткацкую, а из ткацкой прямиком в рай – в мастерскую кистей и щеток, где он работал последние недели и в которой прятал свой спасательный комплект.

Здесь и сейчас – самое время для моего собственного побега. Сейчас три часа пополудни в игровой зоне детского отделения – общем пространстве с полированными деревянными полами, по форме напоминающем половинку восьмиугольника. Эта зона огорожена не тюремным забором, а окнами в белых деревянных рамах на шпингалетах, похожими на окна в моей школе. Дрищ совершил свой побег в такое же время дня. Время, когда большинство детей из отделения – всего около восемнадцати человек, возрастом от четырех до четырнадцати лет, борющихся с разными недугами, от аппендицитов и сломанных рук до сотрясений мозга и ножевых ранений пальцев, отрубленных специалистами по искусственным конечностям, – сидят с соками и лимонадами, вынесенными с полдника, а их языки все еще смакуют сладкий вкус крема внутри бисквитов «Монте-Карло».

Дети толкают грузовики, рисуют пальцами бабочек, оттягивают трусы и играют со своими членами. Старшие дети читают книги, а пятеро детей смотрят «Детскую комнату» и надеются, что нежная мисс Хелена внутри телевизора увидит их через свое волшебное зеркало. Рыжий мальчик крутит жестяной волчок, сделанный в форме черно-желтого шмеля. Девочка примерно моего возраста посылает мне полуулыбку на тот манер, каким могли бы улыбаться друг другу фабричные рабочие через конвейерную ленту с крутящимися шмелями. Стены разрисованы экзотическими животными. И Кристофер тоже здесь, вместе с передвижной капельницей. Мальчик с горой Айерс-Рок внутри своей тыквы.

– Ты смотришь это? – спрашиваю я Кристофера.

Он сидит в кресле перед общим телевизором, слизывая апельсиновый крем с бисквита, разлепленного на две половинки.

– Я? Нет! – возмущается он. – Я не смотрю «Детскую комнату». Я просил их переключить на «Различные ходы», но они считают, что здесь больше младших детей, чем старших, и поэтому мы должны смотреть это дерьмо. Херня какая-то, если хочешь знать мое мнение. Эти маленькие поганцы могут хоть всю оставшуюся жизнь пялиться в «Детскую комнату». А я через три месяца стану трупом, и все, что я хочу, – это посмотреть несколько серий «Различных ходов». Но всем же насрать!

Он слизывает языком кусочек апельсинового крема. Его светло-голубая больничная рубаха такая же уродливая и помятая, как и моя.

– Меня зовут Илай, – представляюсь я.

– Кристофер, – откликается он.

– Очень жаль, – говорю я. – По поводу твоего мозга.

– Мне не жаль, – отвечает он. – Мне больше не нужно ходить в школу. И мама покупает мне эскимо с орешками всякий раз, когда я хочу. Она останавливает машину по первому слову, бежит в магазин и приносит мне.

Он замечает мою перебинтованную правую руку.

– Что случилось с твоим пальцем?

Я придвигаюсь ближе.

– Наемный убийца наркобарона отрубил мне его ножом «Боуи».

– Ахренеееть, – говорит Кристофер. – Зачем он это сделал?

– Потому что мой брат не сказал наркобарону то, что тот хотел узнать.

– А что он хотел узнать?

– Даже не знаю.

– А почему твой брат ему не сказал?

– Потому что он не разговаривает.

– А почему они докопались с этим вопросом до того, кто не разговаривает?

– Потому что в конце концов он заговорил.

– И что он сказал?

– «А в конце – мертвый синий крапивник».

– Чегооооо? – переспрашивает Кристофер.

– Забудь об этом, – говорю я, наклоняюсь ближе к его креслу и шепчу: – Слушай, видишь вон того рабочего?

Кристофер прослеживает за моим взглядом до другой стороны отделения, где рабочий пристраивает дополнительную секцию шкафов для бумаг рядом со столом администратора. Кристофер кивает.

– У него возле ног ящик с инструментами, а внутри этого ящика – пачка сигарет «Бенсон энд Хеджес экстра милд» и фиолетовая зажигалка, – говорю я.

– Ну и? – произносит Кристофер.

– Ну и мне нужно, чтобы ты пошел туда и задал ему какой-нибудь вопрос, чтобы он отвернулся от ящика, – объясняю я. – Или устроил отвлекающий маневр, а я подкрадусь и стащу зажигалку из его коробки с инструментами.

Кристофер выглядит озадаченным.

– Что значит – «отвлекающий маневр»?

Это то, что устроил Дрищ в декабре 1953 года, после того, как был приговорен к пожизненному заключению. В матрасной мастерской Отряда № 2 он сложил гору набивочного волокна и ваты, а затем поджег ее. Горящая гора являлась отвлекающим маневром для вбегающих охранников, которые не знали – заниматься пожаром или самым отъявленным заключенным Богго-Роуд, который уже взбирался по лестнице из подручных средств к световому окну мастерской. Однако этот отвлекающий маневр Дрища стал и причиной его неудачи, потому что пламя поднялось почти до самой крыши, где он пытался выбить сетчатое световое окно, прежде чем надышался дымом и сорвался вниз, пролетев пять метров. Но урок остался – огонь заставляет людей чертовски паниковать.

– Действие для отвода глаз, – поясняю я ему. – Смотри на мой кулак.

Я поднимаю правый кулак повыше и размахиваю им по кругу, а зеленые глаза Кристофера послушно следят за кулаком, и он не видит, как моя левая рука дотягивается до его уха и дергает за мочку.

– Вуаля! – говорю я.

Кристофер улыбается и кивает.

– А зачем тебе зажигалка? – спрашивает он.

– Чтобы поджечь книжку «Энн из Зеленых Крыш», которая стоит вон там в книжном шкафу.

– Отвлекающий маневр?

– А ты быстро учишься, – говорю я. – Мозги у тебя пока хорошо варят. Да, достаточно крупная диверсия, чтобы заставить тех медсестер за административным столом кинуться сюда, в то время как я совершу свой триумфальный побег через входную дверь, с которой они вечно не спускают глаз.

– А куда ты собираешься податься?

– В разные места, Кристофер, – говорю я. – Вперед к успеху.

Кристофер кивает.

– Хочешь со мной? – спрашиваю я.

Кристофер на мгновение задумывается над предложением.

– Не, – отвечает он. – Эти тормознутые все еще думают, что могут меня спасти, так что мне лучше задержаться здесь немного подольше.

Он встает и выдергивает иглу из предплечья, соединяющую его с капельницей на металлической тележке.

– Что ты делаешь? – недоумеваю я.

Он уже шагает к телевизору и мельком поворачивает ко мне голову.

– Отвлекающий маневр, – говорит он.

Телевизор стандартного размера, и если его опрокинуть набок, то был бы Кристоферу по пояс. Кристофер наклоняется над ним, хватает левой рукой сзади, а правой под основание, и одним мощным быстрым рывком его тонкие, как проволока, руки вскидывают телевизор выше уровня плеч. Дети, лежащие на животах на радужном коврике и смотрящие «Детскую комнату», с замешательством и неверием в происходящее наблюдают, как мисс Хелена в телевизоре накреняется под острым углом, когда Кристофер поднимает телевизор, яростно сжав зубы.

– Я же сказал, что хочу смотреть «Различные ходы»! – кричит он.

Я медленно отступаю назад к административному столу, а оттуда уже спешат четыре медсестры, окружающие Кристофера испуганным полукольцом. Одна молодая медсестра оттаскивает младших детей от Кристофера, а другая, постарше, приближается к нему, как полицейский переговорщик к человеку, обвешенному динамитом.

– Кристофер… поставь… телевизор… на место… сейчас же.

Я уже возле входной двери, когда Кристофер отшатывается назад с телевизором над головой. Шнур питания туго натянулся и вот-вот выскочит из розетки. Кристофер что-то поет.

– Кристофер! – кричит старшая медсестра.

Он поет главную песню из сериала «Различные ходы». Это песня о понимании, сходстве и различии; о том, что некоторым от рождения дано одновременно и меньше, и больше, чем другим. Это песня о единении. Он пятится на три, четыре, пять шагов, как чудовище Франкенштейна, разворачивает бедро для более сильного толчка и швыряет телевизор с нежной мисс Хеленой, улыбающейся изнутри, прямо через стекло ближайшего запертого окна в белой деревянной раме, и тот улетает в неизвестном направлении. Медсестры хором ахают, а Кристофер оборачивается от окна, взметнув вверх руки с пальцами, сложенными не в букву «О» – «оʼкей, отвлек», а в букву «V» – «победа!». Он торжествующе кричит, и когда медсестры набрасываются на него всей толпой, как-то ухитряется найти меня взглядом возле входной двери среди всего этого отвлекающего безумия. Он весело подмигивает мне левым глазом, и лучшее, чем я могу ему ответить, – это признательно вскинуть кулак, прежде чем выскользнуть через дверь к свободе.

Время, планирование, удача, вера. Планирование. После того как Дрищ в том дерзком побеге 28 января 1940 года методично прорезал проволочную сетку сапожной секции, а затем матрасной, плотницкой и ткацкой, он наконец проскользнул через сетку щеточной, чтобы найти и забрать свой набор беглеца. У Дрища имелось терпение даже в те ранние дни, до его долгих сроков в Черном Питере. Он готовил комплект для своего побега в промежутках между бдительными патрулями охранников, заглядывающими в мастерскую, потому что времени у него было в избытке. Он наслаждался самим процессом планирования, он черпал поддержку в скрытном творчестве, переполняющем его адреналином на пути к свободе. Тайное изготовление и хранение приспособлений для побега доставляло ему радость и помогало отвлечься от мрачного тюремного мира. В промежутках между настороженными взглядами охранников Дрищ месяцами плел веревку длиной девять метров из кокосового волокна – сырья для матов, производящихся в тюремной ткацкой мастерской; материала, из которого был сделан коврик Дрища в холодном, сыром и темном Черном Питере. Примерно через каждые полметра Дрищ навязал на ней двойные узлы в качестве опоры для ног. В его спасательном наборе была и вторая веревка, длиной в три метра, и две деревянные палки от гамака, соединенные вместе в форме креста, который Дрищ привязал к девятиметровой веревке. С этим комплектом в руке он забрался под потолок щеточного цеха, прорезал лаз через сетку потолочного свето-вентиляционного окна и снова оказался на крыше мастерской; на этот раз на позиции, невидимой для охранников с башен, ахиллесовой пяте тюрьмы; в идеальной слепой зоне, которую Дрищ терпеливо вычислял, час за часом вышагивая по тюремному двору, задрав голову к небу и приблизительно рисуя в уме геометрические фигуры между различными точками со сторожевых башен, крышей мастерской и свободой.

Он использовал короткую веревку, чтобы соскользнуть с крыши мастерской, обжигая ладони по пути вниз. Теперь, вернувшись на внутреннюю дорожку, проходящую по периметру тюрьмы, он посмотрел на устрашающую восьмиметровую высоту главной стены Богго-Роуд и вытащил соединенные крест-накрест перекладины от гамака из своего набора беглеца. То, что он держал в руках, было самодельным крюком-«кошкой», привязанным к девятиметровой веревке с узлами-опорами для ног. И он изготовился к броску.

Время, планирование, удача, вера. Неделями в своей одиночной камере Дрищ изучал науку и технику, чтобы понять, как правильно зацепить крюк за высокую стену. Вдоль верхушки тюремной стены Богго-Роуд были углы, где более низкие участки стены стыковались с более высокими. Дрищ потратил несколько недель, набрасывая две спички, связанные крестообразно и прикрепленные к нитке, на грубую, но сделанную с соблюдением масштаба модель внешней стены. Он перебросил крюк через стену и осторожно перемещал тяжелую веревку вбок вдоль верха, пока она не пришлась точно на угол с маленькой ступенькой, где меньший участок стены встречался с большим. И он рассказывал мне, что почувствовал, когда натянул веревку в этом углу и крюк застрял крепко. Дрищ сказал, что это чувство было похоже на рождественское утро в старом приюте при Англиканской церкви в Карлингфорде, когда заведующий пансионом сообщил всем тем тощим сиротам, что у них будет теплый сливовый пудинг с заварным кремом на десерт к рождественскому обеду. И вот что такое свобода на вкус, сказал Дрищ: она как теплый сливовый пудинг и крем. Он карабкался вверх по веревке, отчаянно цепляясь руками и ногами за двойные узлы, пока не уселся высоко на тюремной стене, невидимый в своем прекрасном «слепом пятне», и с одной стороны ему открывался вид на цветущие сады за стенами Первого двора, а с другой – на разбросанные по территории кирпичные постройки тюрьмы, которая на самом деле была его настоящим домом – единственным постоянным адресом, который он когда-либо имел в своей жизни. Дрищ глубоко вдохнул вольный воздух и перевернул крюк так, чтобы теперь тот цеплялся за угол с внутренней стороны стены, в том месте, которое впоследствии станет известным как «Тропа Холлидея». И спустился на свободу.

Мне до свободы – четыре этажа. Я нажимаю кнопку первого в больничном лифте. Первое, что сделал Дрищ после того, как пробрался через сады к окружной дороге Аннерли в роли беглого заключенного, – это выскользнул из своей тюремной одежды. Около 4.10 пополудни, когда надзиратели выкрикивали его имя на дневной поверке, Дрищ как раз перепрыгивал забор в брисбенском пригороде, чтобы украсть новый наряд с натянутых во дворе бельевых веревок. Теперь я Гудини, и вот мой великий фокус: в один миг я стягиваю больничную рубашку, чтобы не выглядеть беглым, и остаюсь в своей обычной одежде, которая надета под ней: в старой темно-синей тенниске-поло, черных джинсах и серо-голубых кроссовках. Я сворачиваю больничную рубашку в комок из голубой материи, который продолжаю держать в левой руке, когда лифт вдруг останавливается на втором этаже больницы. Два врача-мужчины с бумагами в руках входят в лифт, погруженные в беседу.

– …И я сказал папаше ребенка, что, может, раз у него так много сотрясений на поле, вам стоит подумать о более бесконтактном виде спорта, типа тенниса или гольфа, – говорит один из врачей, пока я сдвигаюсь к заднему левому углу лифта, пряча за спиной ком из рубашки.

– И что он на это ответил? – интересуется другой доктор.

– Он сказал, что не может забрать его из команды, потому что приближается финал, – отвечает первый. – Я сказал: «Ну, мистер Ньюкомб, я думаю, все сводится к тому, что для вас важнее: приз пятнадцатого чемпионата премьер-лиги для “Бразерс” или сохранение мозговой функции вашего сына в достаточной степени, чтобы он мог хотя бы произнести само слово “премьер-лига”, а уж вам решать».

Врачи качают головами. Первый доктор оборачивается ко мне. Я улыбаюсь.

– Ты заблудился, приятель? – спрашивает он.

Я готовился к подобному. Я все это планировал. Отрепетировал вчера несколько ответов за ужином из жесткой баранины, который не ел.

– Нет, я просто навещал брата в детском отделении, – говорю я.

Лифт останавливается на первом этаже.

– А твои мама и папа с тобой? – спрашивает доктор.

– Ага, они просто курят снаружи, – отвечаю я.

Двери лифта открываются, врачи выходят направо, а я направляюсь к больничному фойе. По гладким бетонным полам деловито снуют посетители и сотрудники «Скорой помощи», толкающие каталки. Первый врач замечает повязку на моей правой руке и замирает на месте.

– Эй, погоди, малыш…

Просто продолжать идти. Просто продолжать. Уверенность. Ты невидимый. Ты веришь, что ты невидимый и незаметный. Просто продолжай идти. Мимо кулера с водой. Мимо семейства, окружающего девочку с бутылками «Колы» в кресле-каталке. Мимо постера с Нормом – папашей с пивным животом в центре и надписью «Жизнь. Будь в ней» из телевизионной рекламы, которая так сильно смешит Августа.

Я оглядываюсь через правое плечо и вижу, как первый доктор подходит к административному столу и начинает говорить с женщиной за ним, указывая на меня. Теперь идти быстрее. Теперь быстрее. Еще быстрее. Ты не невидимка, идиот. Ты не волшебник. Ты тринадцатилетний мальчик, и тебя вот-вот схватит тот крупный охранник с Тихоокеанских островов, с которым доктор разговаривает сейчас; и тебя отправят жить к отцу, которого ты не знаешь.

Бежать.

Королевская Брисбенская больница находится на Боуэн-Бридж-роуд. Я знаю этот район, потому что ежегодная Брисбенская выставка – «Экка» – проводится каждый август немного дальше по дороге, в старом выставочном центре, где однажды мама с Лайлом позволили Августу и мне съесть все содержимое наших пакетов с рекламными образцами «Милки Вэй», пока мы наблюдали, как пятеро здоровенных тасманийцев яростно рубят топорами лежащие у них под ногами бревна на потеху публике. Мы возвращались домой в Дарру на поезде со станции Боуэн-Хиллз – она тут где-то поблизости, – и в движущемся поезде меня вырвало содержимым моего пакета в «Армейскую боевую сумку» с пластмассовым пулеметом, пластмассовой гранатой, патронташем и камуфляжной головной повязкой, которую я мечтал надеть на несколько совершенно секретных спасательных миссий на улицах Дарры, пока она не утонула в блевотине, состоящей на две трети из шоколадного коктейля и на треть из сосиски в тесте.

Снаружи на небе – дневная луна. По Боуэн-Бридж-роуд проносятся машины. Возле дорожки, идущей от больницы, торчит большая серая трансформаторная будка. Я проскальзываю за эту будку и наблюдаю, как охранник-островитянин выскакивает из раздвижных дверей больницы. Он смотрит налево, направо, снова налево. Наверно, следы мои ищет. Но ничего не находит. Он направляется к женщине в зеленом кардигане и пушистых тапках, покуривающей на скамейке автобусной остановки возле больницы и о чем-то болтающей с городской урной, в которую стряхивает пепел.

Бежать немедленно. Догнать толпу людей, переходящих оживленную главную дорогу на светофоре. Смешаться с ними. Мальчик в бегах. Мальчик одурачил персонал больницы. Мальчик обхитрил мир. Мальчик надул Вселенную.

Я знаю эту улицу. Именно по ней мы шли на Брисбенскую выставку. Мама с Лайлом купили билеты у парня в окошке в бетонной стене. Мы прошли мимо конюшен, навозных куч, козьего стада в сто голов и курятника, полного кур и куриного дерьма. Затем мы спустились с холма и вышли на Ярмарочную аллею. Мы с Августом упросили Лайла отпустить нас на аттракционы – на Призрачный поезд, а затем в Зеркальный лабиринт, где я крутился-вертелся по сторонам, но видел лишь себя. Просто продолжай идти по этой улице. Спроси кого-нибудь, кого угодно. Например, вот этого мужчину.

– Извините, – говорю я.

На нем зеленая армейская шинель, которая ему велика, и вязаная шапочка на голове. Он стоит, прислонившись к бетонной стене, ограждающей выставочный комплекс, и бережно сжимает между бедер большую стеклянную бутылку из-под колы. Бутылка из тех, которые мы с Августом собираем и периодически относим в угловой магазин в Оксли, и старушка, которая управляет магазином, дает нам двадцать центов за наши старания, и мы тут же тратим эти двадцать центов на двадцать одноцентовых карамелек. В бутылке у этого чувака прозрачная жидкость, и я чувствую запах денатурата. Он смотрит на меня, его губы кривятся, глаза щурятся от солнца за моей спиной.

– Не могли бы вы сказать, как пройти на железнодорожную станцию? – спрашиваю я.

– Я Бэтмен, – говорит мужчина, подергивая головой.

– Простите, что?

– Бэтмен! – рявкает он.

– Бэтмен?

Он напевает мелодию из телевизора:

– Нананананананана… Бэтмен! – выкрикивает он.

Он смуглый от солнца и сильно потеет под огромной зеленой шинелью.

– Ага, Бэтмен, я понял, – говорю я.

Он показывает на свою шею. Та сбоку вся покрыта кровью.

– Гребаная летучая мышь укусила меня, – сообщает он. Его голова мотается из стороны в сторону, как качели-лодочки, на которых мы каждую осень катаемся на Брисбенской выставке. Теперь я вижу, что его левый глаз сильно подбит и заплыл.

– Вы в порядке? – спрашиваю я. – Может, вам помощь нужна?

– Не нужна мне никакая помощь, – бормочет он. – Я Бэтмен.

И это взрослый человек. Гребаные взрослые мужчины. Все они психи. Никому нельзя доверять. Долбаные придурки. Уроды. Убийцы. До чего же нужно докатиться, чтобы стать уличным Бэтменом в старом районе Брисбена? Сколько в нем хорошего? Сколько плохого? Кто был его отец? Что сделал его отец? Или чего не сделал? Каким образом другие взрослые мужчины испортили ему жизнь?

– В какой стороне железнодорожная станция? – снова спрашиваю я.

– А? Че? – сипит он.

– Станция где? – говорю я громче.

Он указывает путь дрожащей правой рукой, вялый указательный палец тычет в левую сторону на перекресток.

– Просто продолжай идти, Робин, – бубнит он. – Просто продолжай идти.

– Спасибо, Бэтмен, – говорю я.

Он протягивает мне руку.

– Дай пять! – требует он.

Я инстинктивно хочу пожать ему руку правой, но вспоминаю о повязке на потерянном пальце и нерешительно протягиваю левую.

– Вот хорошо, хорошо, – произносит он, крепко ее сжимая.

– Спасибо еще раз, – говорю я.

И тут он тянет мою руку к своему рту и кусает ее, как бешеная собака.

– Агррррр, – рычит он, обслюнявливая мне ладонь своими губами. Он пытается меня укусить, но во рту у него только кожа, мягкие десны. Я вырываю руку, и он валится назад, безумно хохоча с разинутым ртом. Ни одного зуба в его улыбке.

Бежать.

Быстрее. Еще быстрее. Теперь я бегу, как Эрик Грот, могучий крайний нападающий непобедимых «Параматта Илз», и рядом со мной боковая линия, а линия ворот в восьмидесяти метрах передо мной. Бегу, как будто от этого зависит моя жизнь. Бегу, словно у меня на ногах реактивные ботинки, а огонь в моем сердце – неиссякаемое топливо. Через перекресток. Мои кроссовки меня вынесут. Просто доверься мягкой упругости модели «Данлоп КТ-26», самой дешевой и самой подходящей для бега во всем спортивном универмаге «К-март». Бегу, будто я последний теплокровный мальчик на Земле, в мире, переполненном вампирами. Летучими мышами-вампирами.

Бежать. Мимо автосалона справа и живой изгороди слева. Бежать. Теперь вдоль оранжевого кирпичного здания слева, которое протянулось на целый квартал. На этом здании причудливыми буквами написано название. «Курьер мейл».

Стоп.

Вот где они это делают! Вот где они выпускают газету. Дрищ рассказывал мне про это место. Все авторы приходят сюда и печатают статьи на машинках, а наборщики переносят их на металлические литеры печатных станков в глубине здания. Дрищ говорил, как однажды беседовал с журналистом, и тот сказал ему, что чувствует запах своих статей, когда их вечером печатают типографской краской. Нет прекрасней запаха, сказал журналист Дрищу, чем запах свеженапечатанной завтрашней первой полосы.

Я делаю глубокий вдох, принюхиваюсь и готов поклясться, что чувствую этот типографский запах, наверно, потому, что все сегодняшние дедлайны прошли, и станки уже работают; и я в любом случае собираюсь когда-нибудь стать частью этого места, я просто знаю это, потому что иначе зачем тогда беззубый Бэтмен направил меня сюда, на эту самую улицу, куда криминальные журналисты «Курьер мейл» приходят каждый день, чтобы сдать свои статьи, изменить общество и улучшить мир? Бэтмен, возможно, немножко кусач для актера, но он хорошо отыграл в грандиозной постановке под названием «Необыкновенная и Полная Неожиданностей, Однако Совершенно Предсказуемая Жизнь Илая Белла». Конечно, он послал меня сюда. Конечно, сюда.

Полицейская машина проезжает через перекресток, пересекая дорогу, на которой я стою. В ней два офицера. Тот, который на пассажирском месте, смотрит в мою сторону. Не дергайся. Не привлекай внимания. Не смотри на них. Но там два копа в полицейской машине, и я не могу удержаться. Полицейский пристально разглядывает меня. Машина замедляет ход, но затем продолжает движение через перекресток.

Бежать.

Дрищ провел в бегах почти две недели, прежде чем 9 февраля 1940 года о нем впервые сообщил гражданский. Облава по всему штату распространилась до самой границы с Новым Южным Уэльсом, и полицейские машины выстроились вдоль дорог, ведущих на юг, куда вероятней всего направился бы Дрищ. Но Дрищ держал путь на север, когда в три часа ночи заехал на станцию техбслуживания в Нунде, северном пригороде Брисбена, чтобы заправить машину, украденную в соседнем Клейфилде. Владелец автосервиса, человек по имени Уолтер Уайлдмен, был разбужен звуком бензина, скачиваемого из гаражной цистерны. Он с заряженным двуствольным дробовиком немедленно накинулся на Дрища, возмущенный подобной несправедливостью.

«Стоять на месте!» – рявкнул Уайлдмен.

«Ты ведь не сможешь выстрелить в человека, верно?» – рассудительно сказал Дрищ.

«Еще как смогу! – ответил Уайлдмен. – Я вышибу тебе все мозги!»

Такое признание, естественно, побудило Дрища бежать к водительскому месту украденной машины, что, в свою очередь, побудило Уолтера Уайлдмена дважды выстрелить в Дрища, в попытках вышибить ему мозги, но преуспел он лишь в том, что разбил заднее стекло автомобиля. Дрищ помчался к шоссе Брюс Хайвей, направляясь на север, а Уолтер Уайлдмен позвонил в полицию, чтобы сообщить номер машины. Дрищ добрался до Кабултура, примерно в получасе езды от Брисбена, прежде чем полицейская машина повисла у него на хвосте, устроив захватывающую автомобильную погоню по проселочным дорогам, через кусты, овраги и буераки, которая закончилась тем, что Дрищ разбил машину о проволочный забор. Скрывшийся в кустах пешим порядком Дрищ был очень быстро окружен примерно тридцатью детективами из Квинслендской полиции, которые в итоге и нашли его прячущимся за широким пнем. Полицейские отвезли Дрища обратно в Богго-Роуд и бросили его назад в камеру в Отряде номер два, захлопнули за ним дверь, и Дрищ снова уселся на свою жесткую тюремную кровать.

И улыбнулся.

«Почему ты улыбался?» – спросил я однажды Дрища.

«Я установил себе цель и достиг ее, – ответил он. – Наконец-то этот никчемный сирота и отброс общества, на которого ты, юный Илай, сейчас смотришь, – нашел то, в чем был действительно хорош. Я понял, почему Господь создал меня таким охрененно тощим и долговязым. Это хорошо для прыжков через тюремные стены».

Железнодорожные пути. Поезд. Станция Боуэн-Хиллз. Ипсвичская линия, платформа номер три. Поезд подъезжает, и я бегу вниз по бетонной лестнице. Может быть, здесь пятьдесят ступеней, и я проскакиваю по две за раз, одним глазом глядя под ноги, а другим на открытые двери поезда. Затем один неверный шаг, и моя правая щиколотка подворачивается на последней ступени, правая кроссовка соскальзывает с края, и я лечу лицом вперед на грубый асфальт третьей платформы. Правое плечо смягчает большую часть удара, но правая щека и ухо проезжают по асфальту, как задняя шина моего велосипеда, когда я резко бью по тормозам для разворота с заносом. Но двери поезда все еще открыты, так что я поднимаюсь с земли и ковыляю к ним, запыхавшийся и оглушенный; и тут они начинают закрываться, и я прыгаю вперед так, как никогда в жизни не прыгал, и приземляюсь внутри, где три пожилые женщины в четырехместном отсеке одновременно оборачиваются ко мне и ахают.

– С тобой все в порядке? – спрашивает одна из них, обеими руками вцепившись в свою сумку на коленях.

Я киваю, перевожу дыхание и поворачиваюсь, чтобы идти дальше по проходу. Мелкая асфальтовая крошка прилипла к моему лицу, застряв в ссадинах. Воздух обжигает кровоточащую царапину на лице. Костяшка, к которой когда-то крепился потерянный палец, настоятельно требует внимания. Я сижу, дышу и молюсь, чтобы этот поезд остановился в Дарре.

* * *

Опустевшие пригороды в сумерках. Может быть, конец света уже наступил. Может, в мире остались только я да вампиры, которые пока спят, потому что еще светло. Возможно, я схожу с ума, и мне не следует так долго находиться на солнце, когда больничные обезболивающие уже не действуют, но я понимаю, что это не бред, а реальность, потому что чувствую запах своих подмышек и вкус пота над верхней губой. Я иду вдоль заведений на Дарра-Стейшен-роуд. Мимо ресторана «Мама Пхэм». Мимо пустого пакета из-под бургеров, кружащегося на ветру. Мимо фруктово-овощного рынка. Мимо парикмахерских, социального магазина и букмекерской конторы. Прохожу через парк Дьюси-стрит, где колючие семена паспалума цепляются за низ моих джинсов и за белые шнурки кроссовок. Почти пришел. Почти дома.

Теперь осторожнее. Сандакан-стрит. Я внимательно оглядываю улицу издалека, прячась за раскидистым эвкалиптом, покачивающимся на вечернем ветру. Никаких машин перед нашим домом. Никаких людей на улице. Я осторожно и быстро перемещаюсь между деревьями, зигзагами пробираясь через парк к нашему дому. Небо над домом оранжевое и темно-розовое – наступает вечер. Возвращение на место преступления. Я устал, но и нервничаю одновременно. Не уверен, что этот квест был такой уж хорошей идеей. Но я должен идти туда. Единственный путь из ямы – только наверх. Или же еще глубже, мелькает мысль. Прямиком в преисподнюю.

Я перебегаю через дорогу к калитке, как будто твердо решив, что должен быть здесь, потому что это мой дом, несмотря ни на что, вернее – дом Лайла. Дом Лайла. Лайл…

Через парадную дверь не войти. Иди назад. Если задняя дверь заперта, попытайся влезть через окно Лины. Если и оно заперто, попробуй раздвижное кухонное окно со стороны старого соседа Джина Кримминса – возможно, мама или я забыли вставить кусок металлического карниза в паз, по которому ездит окно, чтобы заблокировать возможный путь злоумышленникам. Злоумышленникам вроде меня. Нежданным гостям с большими планами.

Проверяй по порядку.

Задняя дверь заперта. Окно Лины не двигается с места. Я подтаскиваю к кухонному окну черный мусорный бак, забираюсь на него и берусь за раму. Она сдвигается на пять сантиметров, и меня посещает надежда, но затем рама упирается в положенный кусок карниза, и надежда исчезает. Твою ж мать. На несколько секунд я прихожу в отчаяние. Последнее средство – разбить окно.

Я спрыгиваю с мусорного бака. Уже темнеет, но я пока вижу под домом земляной пол, усыпанный камнями, однако все они слишком малы для моих нужд. О, а вот этот подойдет. Кирпич. Наверно, один из тех знаменитых кирпичей с фабрики дальше по дороге. Кирпич родного города. Кирпич Дарры. Я выползаю из-под дома, кладу кирпич на крышку мусорного бака и начинаю залезать на него обратно, когда за моим плечом вдруг слышится голос.

– Все в порядке, Илай? – спрашивает Джин Кримминс, высовываясь через открытое окно своей гостиной.

Пространство между домом Джина и нашим – всего около трех метров, поэтому он может говорить тихо. В любом случае, он тихий человек, который всегда действовал на меня успокаивающе. Мне нравится Джин. Джин знает, как быть тактичным.

– Добрый вечер, Джин, – говорю я, оборачиваясь к нему и убирая руки с бака. На Джине белая майка и голубые хлопчатобумажные пижамные штаны. Он замечает ссадины на моем лице.

– Черт побери, приятель, что с тобой случилось?

– Споткнулся, когда бежал вниз по лестнице на вокзале.

Джин кивает:

– Не можешь войти?

Теперь моя очередь кивать.

– Твоя мама здесь? – спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой.

– А Лайл?

Я качаю головой.

Он кивает.

– Я видел, как те парни тащили его к машине тем вечером, – говорит Джин. – Думаю, они не в кафе-мороженое его везти собирались.

Я качаю головой.

– С ним все в порядке?

– Я не знаю, – говорю я. – Но надеюсь это выяснить. Мне просто нужно попасть внутрь.

– Кирпич для этого?

Я киваю.

– И тебя я не видел, верно? – говорит он.

– Спасибо за понимание, Джин, – отвечаю я.

– Твои руки еще помнят, как ловить крикетный мяч? – спрашивает он.

– Думаю, да.

– Держи! – Он бросает мне ключ, и я ловлю его двумя руками, сложенными в чашу. К нему прицеплен брелок-открывалка в форме кенгуру.

– Это запасной. Лайл просил меня хранить его на всякий случай. Если вдруг будет сильно штормить, – поясняет Джин.

Я благодарно киваю.

– Да, погодка слегка испортилась, Джин, – говорю я.

– Моросит немного, – соглашается Джин.

В доме темно и тихо. Я не включаю свет. Наши тарелки, с которых мы в тот вечер ели спагетти-болоньезе, вымыты и аккуратно сложены в стойке для посуды рядом с раковиной. Кто-то прибрался. Дрищ, наверно. Я подставляю сложенную ковшиком ладонь под кухонный кран и делаю большой глоток воды. Открываю холодильник и нахожу кусок готовой говядины в пластиковой обертке и брикет сыра. Интересно, как Дрищ питался, когда был в бегах. Возможно, пил воду из ручьев, воровал яйца с ферм; крал булочки, когда пекари не смотрят; срывал апельсины с деревьев. Чтобы оставаться сытым и не испытывать жажды – требуется взаимодействовать с людьми; частенько приходится поломать голову, как это лучше сделать. На кухонном столе лежит хлеб в нарезке в целлофане, я чувствую его запах в темноте и тут же понимаю, что он зеленый от плесени. Я отрезаю кусочки говядины и сыра и смешиваю их вместе во рту. Без хлеба не то, но хоть как-то заполняет пустоту в моем голодном желудке. Я беру красный фонарик из третьего ящика под раковиной. И иду прямиком в комнату Лины.

Это комната настоящей любви. Это комната крови. Иисус на стене. Свет от моего фонарика падает на его печальное лицо, и он кажется таким далеким и отстраненным от меня в темноте.

Боль пульсирует в моей правой руке. Сустав указательного пальца горит и наполнен кровью, стремящейся в никуда. Мне нужен отдых. Мне нужно перестать двигаться. Мне необходимо лечь. Я открываю дверь гардероба Лины и сдвигаю ее старые платья, висящие на перекладине. Я нажимаю левой рукой на заднюю стенку шкафа, и она прогибается и со щелчком выскакивает из пазов. Секретная дверь Лайла.

Это должно быть здесь. С чего бы этому быть где-то еще?

Пятно света от моего фонарика, похожее на маленькую Луну размером с теннисный мяч, мечется по грязному земляному полу тайной комнаты Лайла. Я соскальзываю вниз, и мои кроссовки погружаются в грязь. Я освещаю фонариком по очереди каждый угол этой комнаты с кирпичными стенами. Затем шарю лучом по середине комнаты, вдоль стен, по красному телефону. Это должно быть здесь. Должно быть здесь. Зачем ему прятать это где-то еще, кроме своей потайной комнаты, построенной специально, чтобы прятать всякие секретные штуки?

Но комната пуста.

Я наклоняюсь и дотягиваюсь до секретной дверцы, встроенной в стену тайной комнаты. Я поднимаю дверцу и направляю факел в тоннель, выкопанный Лайлом к «бомболюку». Ни пауков, ни змей не видать, тоннель чист. Ничего, кроме почвы и спертого воздуха.

Блин. Сердце бешено колотится. Надо бы отлить. Не хочу туда лезть. Но придется.

Я падаю на живот и протискиваюсь в дыру, работая коленями. Я берегу раненую правую руку и подтягиваюсь вперед на локтях по грязному полу. Грязь попадает мне в глаза, когда я ударяюсь головой о потолок тоннеля. Дышать. Спокойно. Выход уже близко. Мой фонарик светит в глубину тоннеля, и я замечаю что-то, стоящее на полу «бомболюка». Коробка.

Ее вид заставляет меня быстрее ползти по полу. Я как краб. Краб-солдат. Один из таких маленьких, фиолетовых, с телом, как мрамор. Мы с Августом позволяли им сотнями переползать через нас на пляжах острова Бриби, излюбленного места Лайла для однодневного отдыха, в часе езды к северу от Брисбена. Лайл брал в руки двух-трех крабов, цепляющихся клешнями за его пальцы, а затем как бы невзначай клал их нам на головы. Солнце садилось, и на пляже не было никого, кроме нас, мальчишек-рыбаков и пары чаек, смотревших голодными глазами на наши сардины.

Моя голова высовывается из тоннеля в «бомболюк», и луч фонарика освещает коробку целиком. Белая коробка. Одна из прямоугольных пластиковых коробок Бич Данг. Конечно же, он положил это сюда. Конечно, он положил это в «бомболюк».

Я подтягиваю ноги, вылезаю и наклоняюсь с фонариком над коробкой, откинув крышку левой рукой. И там ничего нет. Луч света пробегает по коробке, но сколько бы я ни водил им взад-вперед, внутри ничего не появляется. Пусто. Титус Броз добрался сюда первым. Титус Броз знает все. Титус Броз на один день старше Вселенной.

Я пинаю коробку. Я изо всех сил бью ногой эту гребаную коробку из пластмассы. Бью свою гребаную жизнь, и гребаного Лайла, и гребаного Титуса Броза, и психованного Ивана Кроля, и маму, и Августа, и Тедди-ссыкло, и чепушилу Дрища, который никогда по-настоящему не волновался обо мне, если не захотел взять меня к себе в мой самый темный час. Дрища, о котором я думал, что он единственный из всех людей знает, каково это – быть разодранным жизнью на тряпки и никому не нужным.

Моя правая кроссовка обрушивается на коробку сверху. Куски пенополистирола разлетаются по полу «бомболюка», проваливаясь в опилки, напоминая страны, разбросанные по карте мира. Да что же такое с моими глазами, эта предательская жидкость в них подводит меня в который раз. Слезы переполняют глаза и заливают лицо, и у меня перехватывает дыхание – так много их выходит из меня. Да, именно так. Вот так я и поступлю. Я буду плакать до смерти. Я буду плакать так сильно, что умру от обезвоживания прямо здесь, в выгребной яме. Дерьмовый конец дерьмовой жизни. А Кэйтлин Спайс сможет написать про этот случай в «Юго-западной звезде».

Тело тринадцатилетнего беглеца из больницы, Илая Белла, пропавшего без вести восемь недель назад, было найдено вчера на дне выгребной ямы на заднем дворе его дома. По всей видимости, он уничтожил коробку, которая, как он надеялся, могла бы спасти жизнь единственного по-настоящему дорогого ему человека. Единственный родственник, которого мы смогли найти и попросили это как-то прокомментировать, старший брат Август Белл, ничего не сказал.

Кэйтлин Спайс. Обессиленный, я опускаюсь на пол. Я роняю свою костлявую задницу в опилки и выдыхаю, когда прислоняюсь спиной к грубой деревянной стене «бомболюка». Закрыть глаза. Дышать. И спать. Спать. Я выключаю фонарик и цепляю его на пояс. В этой дыре тепло. И уютно. А теперь спать. Спать.

Я вижу Кэйтлин Спайс. Я вижу ее. Она гуляет на закате по пляжу острова Бриби. Тысячи пурпурных крабов-солдат расступаются перед ней, оставляя тропинку на идеальном квинслендском пляжном песке, и она не спеша шагает по ней, приветствуя трудолюбивых крабов открытыми ладонями. У нее темно-каштановые волосы, они развеваются на морском ветру, и я вижу ее лицо, хотя никогда его раньше не видел. Ее глаза – как омуты, зеленые и понимающие, и она улыбается, потому что знает меня так же, как знает все обо всем. Возле ее ног крабы, на небе заходящее солнце, и ее верхняя губа немножко сморщивается, когда она так улыбается. Кэйтлин Спайс. Самая красивая девушка, которую я никогда не видел. Она хочет мне что-то сказать. «Подойди ближе. Ближе, – говорит она, – я шепну тебе это на ухо». Ее губы шевелятся, и слова такие знакомые. «Мальчик глотает Вселенную», – произносит она.

И она поворачивает голову и окидывает взглядом то, что когда-то было Тихим океаном, но теперь это огромная галактика – и звезды, и планеты, и сверхновые; и тысячи астрономических событий происходят одновременно. Взрывы розового и фиолетового. Вспышки ярко-оранжевого, зеленого и желтого, и все эти сверкающие звезды на фоне вечного черного полотна пространства. Мы стоим на краю Вселенной, и Вселенная начинается и заканчивается здесь, с нами. И Сатурн на расстоянии вытянутой руки. И его кольца начинают вибрировать. «Дзззз-дзззз». И звук этих вибрирующих колец похож на телефонный звонок. «Ринг-ринг».

«Ты не собираешься взять трубку?» – спрашивает Кэйтлин Спайс.

Телефон. Я открываю глаза. Звук телефонного звонка. «Ринг-ринг». Назад! Назад через секретный тоннель, назад в тайную комнату! Секретный красный телефон Лайла звонит.

Я ползу обратно через тоннель. Влажная грязь чвокает под моими сбитыми коленями и исцарапанными локтями. Этот звонок так важен. Этот звонок так точно рассчитан. Я имею в виду – как вам такая вероятность? То, что я здесь, внизу, и что телефон звонит, пока я тут? Я добираюсь до другого конца тоннеля и выползаю в тайную комнату, а телефон все еще звонит. В это невозможно поверить. Старина Илай Белл снова попал в яблочко, именно в этом тайном месте, именно в это непредсказуемое время. Я протягиваю руку, чтобы снять секретную красную трубку с секретных красных рычагов. Погоди, Илай. Подумай об этом замечательном совпадении. Я здесь внизу – а телефон звонит. Необычайно вовремя, если… не знать, что я тут. Однако это не так уж и необычно, если видеть, как я пытался забраться через кухонное окно. Не так уж и необычно, если Джин Кримминс подкуплен Титусом Брозом и на самом деле обманывал меня со всей этой соседской доброжелательностью. Не так уж и необычно, если Иван Кроль ждет снаружи в машине, слушает по радио негромкую музыку и точит свой нож «Боуи».

«Ринг-ринг». К черту все, была не была. Когда звонят с Сатурна, нужно просто ответить.

– Алло! – говорю я.

– Привет, Илай, – произносит голос на другом конце линии.

Тот же голос, что и в прошлый раз. Мужской голос. Типаж – «настоящий мужик». Глубокий и с хрипотцой, возможно, немного усталый.

– Это вы, не так ли? – спрашиваю я. – Тот, с кем я разговаривал, когда Лайл сказал, что я не разговаривал ни с кем, кроме себя.

– Наверно, я, – говорит мужчина.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Никак не узнавал, – отвечает он.

– Тогда это чертовская удача, что вы поймали меня, когда я проходил мимо, – замечаю я.

– Не такая уж удача, – говорит он. – Я должен звонить по этому номеру сорок раз в день.

– Какой номер вы набираете?

– Я набираю номер Илая Белла, – отвечает он.

– И какой же это номер?

– 773–8173.

– Это какое-то безумие, – говорю я. – Этот телефон не принимает звонки.

– Кто тебе такое сказал?

– Лайл.

– А это разве не звонок?

– Гхм, да…

– Так что я думаю, он все же принимает звонки, – говорит мужчина. – А теперь скажи мне, где ты сейчас?

– В смысле? Вы о чем?

– На каком этапе своей жизни ты находишься?

– Ну, мне тринадцать лет…

– Да, да, – произносит он нетерпеливо. – Но будь более конкретен. Как далеко до Рождества?

– Чего-чего?

– Ладно, не бери в голову, – говорит он. – Что ты сейчас делаешь и зачем? И пожалуйста, не лги мне, потому что я пойму, если ты солжешь.

– Почему я должен вам что-то отвечать?

– Потому что мне надо сказать тебе кое-что важное о твоей матери, Илай, – отвечает он раздосадованно. – Но сперва нужно, чтобы ты рассказал мне, что недавно произошло с тобой и твоей семьей.

– Лайла забрали некие люди, которые работают на Титуса Броза, – говорю я. – Затем Иван Кроль отрубил мой счастливый палец, и я отключился, а пришел в себя в больнице, и Дрищ сказал мне, что маму забрали в женский корпус тюрьмы Богго-Роуд, а Гуса отвезли в дом моего отца в Брекен-Ридж, и я сбежал из больницы, и сейчас в бегах, как Дрищ в 1940 году, и я пришел сюда, чтобы найти… чтобы найти…

– Наркотики, – продолжает за меня мужчина. – Ты хотел найти тайник Лайла с героином, потому что думал, что мог бы отвезти его Титусу Брозу и обменять наркотики на Лайла, но…

– Он исчез, – говорю я. – Титус добрался до наркотиков раньше меня. Он получил и наркотики, и Лайла. Он получил все.

Я зеваю. Я так устал.

– Я устал! – сообщаю я в телефонную трубку. – Я очень устал. Наверно, мне это снится. Это просто сон.

Мои глаза закрываются от усталости.

– Это не сон, Илай, – произносит мужчина.

– Ну значит, сумасшествие, – говорю я, чувствуя головокружение и смущение. Меня знобит. – Как вы меня нашли?

– Ты взял трубку, Илай.

– Я не понимаю. Я очень устал.

– Ты должен выслушать меня, Илай.

– Ладно, я слушаю, – говорю я.

– Ты действительно слушаешь? – спрашивает мужчина.

– Да, я весь внимание.

Долгая пауза.

– Твоя мама может не пережить Рождество, – произносит мужчина.

– Что? О чем вы?

– Она под надзором, Илай, – говорит он.

– Под каким надзором?

– Под наблюдением, призванным помешать суициду, – поясняет мужчина.

– Кто вы?!

Меня тошнит. Мне нужно поспать. У меня жар.

– Рождество приближается, Илай, – говорит мужчина.

– Вы меня пугаете и мне нужно поспать, – говорю я.

– Рождество приближается, Илай, – повторяет он. – Бубенчики на санях.

– Мне надо прилечь.

– Бубенчики на санях, – твердит мужчина. – Бубенчики на санях!

– Я хочу закрыть глаза.

– Бубенчики на санях, – не унимается мужчина.

Что за рождественскую песню она обычно пела о бубенчиках? О зимней чудесной стране. О бубенчиках на санях, снеге и синей птице. «Ты слушаешь, Илай?»

– Ага, бубенчики на санях, – говорю я мужчине. – А в конце – мертвый синий крапивник.

И я вешаю трубку, и сворачиваюсь калачиком на земляном полу тайной комнаты Лайла, и представляю, что девушка Дрища, Ирен, спит здесь, в этой дыре, со мной. Я ложусь с ней в постель и прижимаюсь сзади всем телом к ее белой фарфоровой коже, и уютно обнимаю рукой ее теплую грудь, и она оборачивается, чтобы поцеловать меня, и у нее лицо Кэйтлин Спайс. Самое прекрасное лицо, которое я когда-либо видел.

Мальчик встречает девочку

Офис местной газеты «Юго-западная звезда» находится на Спайн-стрит в Самнер-Парк – промышленном пригороде по соседству с Даррой, за шоссе Центенари, которое идет на север к центральному деловому району Брисбена, а на запад – в сторону Дарлинг-Даунс. Этот офис – через две двери от Гилбертовского магазина шин, куда Лайл ездил за подержанными покрышками, после мастерской тонировки автомобильных стекол и оптового магазина товаров для животных под названием «Лапушки с лапками». Мы с Августом обычно приезжали на Спайн-стрит на великах, чтобы зайти в магазин армейских излишков неподалеку поглазеть на старые штык-ножи и солдатские фляжки времен войны во Вьетнаме, и пытались уболтать владельца магазина Лернера по прозвищу Бомбер – горячего патриота Австралии с нервным тиком на левом глазу, любящего свою страну и все военное так же сильно, как песни Кена Роджерса, – показать нам еще и настоящую боевую гранату, которую он хранил в сейфе под кассовым аппаратом.

Офис «Юго-западной звезды» – одноуровневое помещение бывшего магазина, с зеркальным стеклом на фасаде и темно-красной вывеской, украшенной четырьмя звездами, образующими Южный Крест. Я вижу свое отражение в стекле. Я сильнее, чем вчера. Более собранный. Более твердый разумом, телом и духом. Съевший на завтрак миску хлопьев, размоченных горячей водой из кухонного крана. Вымывшийся под душем. Одетый в бордовую футболку, синие джинсы и все те же кроссовки. Я наложил новую повязку на палец и его окрестности. Нашел свежий бинт в маминой аптечке и снова примотал им тампон, который доктор Бреннан использовала ранее.

Моя школьная сумка все так же висела на столбике кровати. Рюкзак из джинсовой «варенки», покрытый названиями рок-групп: «INXS», «Cold Chisel», «Led Zeppelin». Я никогда не слышал ни одной песни «Sex Pistols», но это не помешало мне нацарапать их название поперек рюкзака два года назад. В его заднем кармане, застегивающемся на «молнию», лежал сделанный мной рисунок толстого трехрукого инопланетного монстра по имени Терстон Карбанкл, который высасывает детей целиком через ноздри и любит фильмы Альфреда Хичкока, поэтому всегда носит безрукавку с надписью «Психо». Под этими каракулями можно было с трудом разобрать несколько сообщений внутришкольного характера, закрашенных маркером. «Сядь на это и провернись», – гласило одно сообщение над нарисованным кулаком с поднятым средним пальцем. Прочие сообщения мне действительно следовало удалить по правилам хорошего тона, например: «Кеннет Чагг любит Эми Престон, настоящая любовь не ржавеет». Эми Престон умерла от лейкемии прошлой зимой.

Я смотрел на этот рюкзак целую минуту, вспоминая более простые времена. Прежние времена. До отрубленного пальца. Гребаный Титус Броз, хер ему в глотку. Я набил рюкзак одеждой и едой – пара банок печеной фасоли, батончик мюсли из кладовки; положил сверху книжку Дрища «Мотылек», которую он дал мне почитать, и выскользнул через заднюю дверь этой дерьмовой дыры, поклявшись никогда не возращаться. Но затем вернулся через тридцать секунд, когда понял, что забыл отлить перед долгой прогулкой до Самнер-Парк.

Я наклоняюсь к окну, чтобы проверить, видно ли что-нибудь через него снаружи, но не вижу ничего, кроме себя. Я дергаю за ручку такой же зеркальной входной двери, однако она не поддается. На двери я вижу белый овальный динамик и нажимаю зеленую кнопку под ним.

– Чем могу помочь? – спрашивает голос из динамика.

Я наклоняюсь ближе.

– Эммм… я хотел бы…

– Пожалуйста, нажимайте кнопку, когда говорите, – сообщает голос.

Я нажимаю на кнопку.

– Простите, – говорю я.

– Чем я могу вам помочь? – переспрашивает голос. Это женщина. Жесткая женщина, судя по голосу, – ей впору пивные бутылки глазом открывать.

– Я хотел бы встретиться с Кэйтлин Спайс.

– Пожалуйста, нажимайте кнопку, когда говорите.

Я опять нажимаю на кнопку.

– Еще раз простите, – говорю я, удерживая кнопку. – Я хотел бы встретиться с Кэйтлин Спайс.

– Она вас ждет?

Ну вот и все. Игра окончена. Споткнулся на первом препятствии. Ждет ли она меня? Ну… Нет. Ждет ли роза солнечных лучей? Ждет ли дерево удара молнии? Ждет ли берег моря прилива и отлива?

– Эммм… д… нет, – говорю я. – Нет, она меня не ждет.

– Зачем вы хотите с ней встретиться? – спрашивает женщина через динамик.

– У меня есть для нее интересная история.

– О чем?

– Я бы предпочел не говорить.

– Пожалуйста, нажимайте кнопку, когда говорите.

– Извините. Я бы предпочел не говорить.

– Ну, – фыркает женщина через динамик, – тогда, возможно, вы поясните мне хотя бы, какого она рода, чтобы я могла сказать Кэйтлин, на что похожа эта чертова история, раз уж вы все скрываете.

– Какого рода?.. Я не понимаю. Что вы имеете в виду?

– Новости? Художественный рассказ? Общественная жизнь? Спорт? Муниципальные события? Жалоба на городской совет? Какого типа материал?

Я задумываюсь на мгновение. Криминальная история. История о пропавшем человеке. Семейная история. История братьев. Трагическая история. Я нажимаю зеленую кнопку.

– Любовная история, – говорю я, поперхнувшись. – Это история любви.

– Ооооооо, – слышится из динамика. – Я люблю хорошие любовные истории! – Женщина заходится от смеха.

– Как тебя зовут, Ромео? – спрашивает она.

– Илай Белл.

– Секундочку, Илай.

Я смотрю на свое отражение в зеркальном стекле входной двери. Мои волосы растрепаны и торчат во все стороны. Мне следовало бы пройтись по ним массажной щеткой Лайла, капнув в нее немного его геля для волос. Я поворачиваюсь и оглядываю улицу. Я все еще по-прежнему в бегах. Все еще в розыске и никому не нужный. Никому, кроме копов. Громадный цементовоз проносится по Спайн-стрит, за ним почтовый фургон, следом красный полноприводной «Ниссан» и угловатый желтый «Форд-Фалкон», водитель которого выбрасывает из окна окурок.

Из дверного динамика доносится потрескивание.

– Эй, Ромео!

– Да?

– Послушай, она сейчас очень занята, – говорит женщина. – Ты не хочешь оставить свой контактный телефон и немного больше информации о том, почему ты здесь? Вполне вероятно, что она сможет тебе перезвонить. Эти журналисты вечно носятся где-то.

Солнце старалось зря. Роза где-то носится.

Я нажимаю зеленую кнопку.

– Скажите ей, что я знаю, где сейчас Дрищ Холлидей.

– Прости, что?

– Скажите ей, что я лучший друг Дрища Холлидея. Скажите, что у меня есть для нее история.

Долгая пауза.

– Подожди секунду.

Я ожидаю минуты три, глядя вниз на черных муравьев, снующих туда-сюда и дружно таскающих добычу от раскрошенной булки с наполовину съеденной сосиской, которая лежит на парковке напротив «Лапушек с лапками». Я свяжу муравьиные тропы с Кэйтлин Спайс, и отныне буду ассоциировать полусъеденные сосиски с днем, когда впервые попытался увидеть Кэйтлин. Иногда муравьи, бегущие в разные стороны, сталкиваются головами, и мне интересно, задают ли они друг другу вопросы, советуются ли, получают ли указания или просто извиняются во время этих коротких встреч. Однажды мы с Дрищом наблюдали за целой шеренгой муравьев, марширующих взад-вперед по нашему переднему крыльцу. Дрищ курил на ступеньках, и я спросил его, о чем, по его мнению, эти муравьи говорят, когда встречаются, зачем они всегда прикасаются друг к другу? Он сказал, что у муравьев антенны на головах и они общаются через эти антенны, не разговаривая по-настоящему. Те муравьи показались мне похожими на Августа – они нашли свой собственный способ общения. Они говорили на ощупь. На концах антенн, сказал Дрищ, есть маленькие волоски, и этими волосками муравьи передают запахи, которые говорят другим муравьям, где что находится, где нужно добывать пищу, куда они идут и где были.

«Феромоны пищевой тропы», – сказал Дрищ.

«А что такое феромоны?» – спросил я.

«Это вроде как запах со смыслом, – ответил Дрищ. – Химическая реакция, которая вызывает среди муравьев социальный отклик, и все они получают это общее знание».

«Запахи не могут иметь смысла», – сказал я.

«Несомненно, могут», – возразил Дрищ, потянулся с крыльца и сорвал пучок фиолетовых цветов с лавандового куста, росшего у мамы в саду. Он растер цветы в ладонях и поднес грубо размолотые лепестки к моему носу, и я вдохнул их аромат.

«Что напоминает этот запах?» – спросил Дрищ.

«День матери в школе», – ответил я.

«Так может, он и означает твою маму, – сказал Дрищ. – А возможно, означает этих муравьев, ползающих по ступенькам возле ее лавандового куста. Фруктовый пирог означает Рождество. Мясной пирог – «Редклиффские Дельфины» против «Виннум Мэнли» и воскресный футбол. Соленые орешки к пиву означают, что твой дядя завязал с виски в очередной раз. Мыло «Санлайт» означает карлингфордскую зиму и воспитателя в сиротском приюте, швырнувшего меня в ванну с ледяной водой, чтобы отмыть грязь с моих колен, но она не отмывалась, потому что он заставил меня стоять на коленях в грязи слишком долго, пока я драил ступени приютского крыльца. Очень похожие на вот эти ступеньки, кстати».

Я кивнул.

«Наши тропы, малыш, – сказал Дрищ. – То, куда мы идем. То, где мы были. Просто еще один способ мира говорить с тобой».

Динамик на входной двери «Юго-западной звезды» снова оживает.

– Заходи и рассказывай свою историю, Ромео.

Замок щелкает, и я спешу пронырнуть в дверь прежде, чем он опять закроется. Я вхожу в переднее фойе «Юго-западной звезды». Здесь свежо от кондиционера. На полу серо-синий ковер. Кулер для воды с белыми пластиковыми стаканчиками. Белый стол для регистрации посетителей, за которым сидит невысокая коренастая женщина в накрахмаленной белой рубашке охранника с эполетами на плечах. Она улыбается.

– Посиди здесь, и она скоро выйдет, – говорит женщина, кивая в сторону двухместного диванчика и кресла возле кулера с водой. На ее лице появляется беспокойство.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Я киваю.

– Ты выглядишь не вполне здоровым, – говорит она. – Твое лицо все красное и блестит от пота.

Она смотрит на мою забинтованную руку.

– Кто накладывал тебе эту повязку?

Я опускаю глаза на повязку. Она ослабла, частично сползла, а местами завязана слишком туго, как будто мне оказывал первую помощь слепой пьяница с дрожащими руками.

– Моя мама, – говорю я.

Женщина за столом с сомнением кивает.

– Возьми себе воды, – предлагает она.

Я наполняю пластиковый стаканчик и опустошаю его в два глотка, сжимая в левой руке. Наливаю еще один и выпиваю так же быстро.

– Сколько тебе лет? – интересуется женщина.

– Через пять месяцев будет четырнадцать, – отвечаю я.

Я меняюсь, женщина за столом. Внешне и внутренне. Мои ноги растут, как и прожитые мною годы. У меня уже двадцать с лишним волосков в правой подмышке.

– Стало быть, тебе тринадцать, – говорит она.

Я киваю.

– Твои родители знают, что ты здесь?

Я киваю.

– А ты слегка загулял, так? – спрашивает она.

Я киваю.

Она бросает взгляд на рюкзак, лежащий возле моих ног.

– Ты куда-то собрался? – спрашивает она.

Я киваю.

– Куда ты идешь?

– Ну, я как раз шел сюда. А потом, наверно, пойду куда-нибудь еще. Это зависит от обстоятельств.

– От каких? – спрашивает женщина за столом.

– От Кэйтлин Спайс.

Женщина улыбается, поворачивает голову, и то, на что она смотрит, заставляет меня вскочить с места.

– Ну что ж, давай поговорим, черт побери.

Я замираю, как мог бы стоять на берегу какой-нибудь тринадцатилетний ацтекский мальчик, когда впервые увидел на горизонте испанский флот.

Она идет сразу ко мне. Не к женщине-охраннику за столом. Не к кулеру с водой. Не к входной двери. Прямиком ко мне. К Илаю Беллу. У нее самое красивое лицо, которое я когда-либо видел. Я видел это лицо на краю Вселенной. Оно разговаривало со мной. Это лицо всегда говорило со мной. Ее темно-каштановые волосы стянуты сзади, на ней очки в толстой черной оправе и белая свободная рубашка навыпуск с длинными рукавами; светло-голубые «вареные» джинсы и коричневые кожаные мокасины. В правой руке она сжимает шариковую ручку и маленький желтый блокнот размером с ладонь.

Она останавливается передо мной.

– Ты знаешь Дрища Холлидея? – спрашивает она сразу в лоб.

И я застываю на две секунды, а затем мой мозг приказывает моему рту открыться, приказывает моему автоответчику включиться, но ничего не выходит. Я пытаюсь снова, но ничего не получается. Эх, Илай-Илай. Потерявший дар речи, не могущий вымолвить ни слова на краю Вселенной. Голос временно покинул меня, так же как уверенность и хладнокровие. В отчаянии я поворачиваюсь к кулеру и наливаю себе еще один стакан воды. И когда выпиваю его, моя забинтованная правая рука бессознательно начинает писать слова в воздухе. Он мой лучший друг, – пишу я в воздухе забинтованной рукой, похожей на криво выструганную дубинку. Он мой лучший друг.

– Что ты делаешь? – интересуется Кэйтлин Спайс. – Что это такое?

– Простите, – говорю я, с облегчением слыша это слово, которое наконец-то слетело с моих губ. – Мой брат Гус так говорит.

– Так – это как? – спрашивает Кэйтлин Спайс. – Ты выглядел, будто решил покрасить дом, но забыл взять кисточку.

Неужели я действительно так выглядел? Она такая смешная. Такая проницательная.

– Мой брат Гус не разговаривает. Он пишет слова в воздухе.

– Прелестно, – отрывисто бросает она. – Но у меня статья горит, так что не мог бы ты поторопиться и рассказать мне – откуда ты знаешь Дрища Холлидея?

– Он мой лучший друг, – говорю я.

Она смеется.

– Ты лучший друг Дрища Холлидея? Дрища Холлидея не видели во плоти уже три года. Большинство людей полагает, что он уже мертв. И ты говоришь мне, что он жив и здоров и дружит с… а тебе сколько, двенадцать?

– Мне тринадцать, – поправляю я. – Дрищ сперва дружил с… ну… в общем, сначала он был при мне вроде няньки.

Она качает головой.

– Твои родители позволяли присматривать за тобой осужденному убийце? – недоверчиво говорит она. – Гудини из Богго-Роуд? Величайшему беглецу из когда-либо сидевших в австралийских тюрьмах? Человеку, который с радостью продал бы обе почки тринадцатилетнего мальчика, если бы это требовалось для успешного побега? У них весьма своеобразный подход к воспитанию.

В том, как она это произносит, есть некая теплота. Юмор и жесткость тоже, но в основном теплота. Возможно, я предвзято отношусь к ней, потому что она по-настоящему похожа на девушку моей мечты, в очках с толстой оправой в стиле Кларка Кента, но во всем, что она говорит, – есть теплота. Тепло проявляется в том, как она нежно приподнимает уголок губ, тепло исходит от кожи ее щек, от ее красной помады, из глубоких омутов ее зеленых глаз, которые похожи на окаймленные лилиями озера водохранилища Эногерра, куда Лайл возил нас с Августом искупаться в день, когда мы покупали «Атари» у той семьи в Гэпе. Я хочу нырнуть в эти зеленые глаза и прокричать: «Ура!», и плескаться в мире по имени Кэйтлин Спайс, и никогда не выныривать, чтобы глотнуть воздуха.

– Эй! – произносит она, помахивая ладонью перед моим лицом. – Ты здесь?

– Так точно! – отвечаю я.

– Ну да, вот теперь ты здесь, а пару секунд назад тормозил, – говорит она. – Ты начал пялиться прямо на меня, а потом отъехал куда-то далеко, с таким дурацким выражением лица, как у жирафа, когда он тихонько пердит и думает, что никто не слышит.

Вот, значит, как я выглядел, да? Она такая смешная!

Я показываю подбородком на двухместный диван и шепчу:

– Мы можем присесть на секунду?

Она смотрит на часы.

– У меня есть для вас история, – говорю я. – Но мне нужно быть осторожным.

Она глубоко вздыхает. Затем кивает и садится на диван.

Я сажусь рядом с ней. Она открывает свой блокнот и снимает колпачок с ручки.

– Вы собираетесь записывать? – спрашиваю я.

– Давай не будем бежать впереди паровоза, – говорит она. – Как пишется по буквам твое имя?

– Зачем вам это знать?

– Я хочу красиво вышить его на своем кардигане.

Я в замешательстве.

– Это чтобы я могла правильно написать твое имя в статье.

– Вы собираетесь написать обо мне статью?

– Если та история, которую ты мне расскажешь, того стоит – то да, – отвечает она.

– А могу я назвать вымышленное имя?

– Ну ладно, – говорит она. – Давай вымышленное.

– Теодор Цукерман!

– Это какое-то дерьмовое вымышленное имя, – замечает она. – Много ты знаешь австралийцев по имени Цукерман? Давай я придумаю. Ну… не знаю… может быть, Илай Белл?

– Откуда вы знаете мое имя?!

Она кивает на женщину за регистрационным столом.

– Ты же уже сказал его Лорейн.

Лорейн за столом понимающе улыбается.

Я делаю глубокий вдох.

– Никаких имен! – говорю я.

– Хорошо, никаких имен, – соглашается она. – Должно быть, Неизвестный Мне Мальчик, это чертовски запутанная история.

Она скрещивает ноги, разворачивается ко мне всем телом и смотрит мне в глаза.

– Ну? – говорит она.

– Что – «ну»?

– Ну скажи что-нибудь.

– Мне очень понравилась статья «Квинсленд помнит», которую вы написали про Дрища.

– Спасибо, – говорит она.

– Мне пришлись по душе ваши слова, что он в конце концов сбежал из Богго-Роуд, выйдя оттуда через главные ворота свободным человеком.

Кэйтлин кивает.

– Это действительно так, – говорю я. – По итогу, величайшим трюком из всех, которые он когда-либо проделывал, стало выживание. В этом вся суть. Люди всегда говорят, каким хитрым он был в тюрьме, но никогда не говорят о его терпении и воле, или о его решимости, или о том, сколько раз он думал, не наглотаться ли ему бритвенных лезвий.

– Хорошо сказано, образно, – замечает Кэйтлин.

– Но вы упустили самую горькую часть истории Дрища.

– Говори, какую.

– То обстоятельство, что он хотел бы быть хорошим, но плохое в нем постоянно этому препятствовало, – говорю я. – Он был в этом похож на любого другого человека, в нем присутствовало и хорошее, и плохое, но у Дрища никогда не было шанса дать своей хорошей стороне достаточно времени, чтобы проявиться. Большая часть его жизни прошла за решеткой, а когда ты в тюрьме – быть хорошим означает быть мертвым.

– А ты не слишком ли молод, чтобы задумываться о судьбах квинслендских заключенных? – спрашивает Кэйтлин. – Разве тебе не полагается еще собирать фигурки Суперменов или что-то в этом роде?

– Мы с братом Гусом сожгли все наши фигурки с помощью увеличительного стекла.

– Сколько лет твоему брату? – интересуется она.

– Четырнадцать, – говорю я. – А вам сколько?

– Мне двадцать один, – отвечает она.

Хотя я и предполагал нечто подобное, меня это неожиданно ранит. В этом есть что-то неправильное.

– Вы на восемь лет старше меня, – говорю я. – К тому времени, как мне исполнится восемнадцать, вам будет… двадцать шесть?

Она приподнимает бровь.

– А к тому времени, как мне исполнится двадцать, вам будет…

Она обрывает меня:

– Какая разница, сколько мне будет, когда тебе исполнится двадцать?

Я снова смотрю в эти зеленые глаза.

– Потому что я думаю, что мы должны быть…

Кем, Илай? Кем конкретно мы должны с ней быть? Что именно ты хочешь сказать?

Ответы на вопросы. А в конце – мертвый синий крапивник. Кэйтлин Спайс.

Мальчик. Глотает. Вселенную.

Держу пари, Августу известно, кем мы с ней должны быть.

– Ладно, не важно, – говорю я, потирая глаза.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Кэйтлин. – Может, позвонить твоим родителям?

– Нет, все нормально, – отвечаю я. – Я просто устал.

– Что случилось с твоей рукой? – спрашивает она.

Я смотрю на свою забинтованную руку. Титус Броз. Вот причина, по которой ты сюда пришел. Титус Броз. Не Кэйтлин Спайс.

– Послушайте, я расскажу вам одну историю, но вы должны быть очень осторожны в плане того, как с ней поступить, – говорю я. – Человек, о котором я расскажу, очень опасен. Этот человек делает с людьми ужасные вещи.

Теперь она выглядит серьезной.

– Расскажи мне, что случилось с твоей рукой, Илай Белл, – говорит она.

– Вы знаете человека по имени Титус Броз? – шепчу я.

– Титус Броз? – Кэйтлин задумывается. Затем начинает записывать его имя в блокнот.

– Не надо записывать, – предупреждаю я. – Просто запомните это имя, если можете. Титус Броз.

– Титус Броз, – повторяет она. – Кто такой этот Титус Броз?

– Это человек, который лишил меня…

Но я не заканчиваю фразу, потому что чей-то кулак ударяет в стекло офиса прямо над тем местом, где мы сидим. Я инстинктивно пригибаюсь вниз, и Кэйтлин Спайс вместе со мной. Банг! Банг! Теперь в витрину молотят два кулака.

– О, черт, – произносит Лорейн за своим столом. – Это Раймонд Лири.

– Звони в полицию, Лорейн, – откликается Кэйтлин.

* * *

На Раймонде Лири костюм песочного цвета и белая деловая рубашка с галстуком. Ему лет пятьдесят. Он кругломордый, соломенного оттенка волосы растрепаны, как у пугала. У него большой живот и крупные кулаки, которые колотят по прочному стеклу витрины с такой яростью, что вся стеклянная панель дрожит вместе с рамой, и даже вода в кулере немного подрагивает. Лорейн нажимает кнопку на своем столе и говорит в интерком:

– Мистер Лири, пожалуйста, отойдите от стекла.

Раймонд Лири заходится от крика.

– Пустите меня внутрь! – рявкает он. Он прижимает лицо к витрине. – Дайте мне войти!

Кэйтлин перемещается к столу регистрации, и я следом. Раймонд Лири продолжает колотить по стеклу.

– Держись подальше от окна, – предупреждает меня Кэйтлин.

– Кто он такой? – спрашиваю я, вставая рядом с ней.

– Правительство штата снесло его дом, чтобы построить съездную дорогу с Ипсвичского шоссе, – поясняет она. – Раймонд начал пить в процессе, а затем у его жены началась депрессия, и она бросилась под цементовоз на Ипсвичском шоссе, в аккурат незадолго до того, как через ее дом проложили новую дорогу.

– Так почему он стучит в ваше-то окно? – не понимаю я.

– Потому что мы не будем рассказывать его историю, – отвечает Кэйтлин.

Сжатые кулаки Раймонда по-прежнему барабанят в стекло.

– Вызывай полицию, Лорейн, – повторяет Кэйтлин.

Лорейн кивает и снимает трубку настольного телефона.

– А почему вы не хотите рассказывать его историю? – спрашиваю я.

– Потому что наша газета вела агитационную кампанию за строительство этой дороги, – говорит она. – Восемьдесят девять процентов наших читателей высказались за улучшение данного участка шоссе.

Раймонд Лири размеренным шагом отходит от стекла на пять метров.

– Твою мать! – говорит Кэйтлин Спайс.

Раймонд Лири бежит к стеклянной стене. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что он взаправду делает это, что все по-настоящему; потому что это так неправильно, настолько выходит за рамки нормы, что кажется невозможным. Но это происходит. Он действительно несется головой вперед к стеклянной стене и бодает ее широким плотным лбом, всеми своими ста пятьюдесятью килограммами живого веса, и этот удар настолько яростен и силен, что Кэйтлин Спайс, Лорейн за столом и я, Илай Белл – одинокий искатель приключений, беглец из больницы, пропавший мальчик – одновременно резко задерживаем дыхание и готовимся к неизбежному разрушению этого опасного стекла; но оно не поддается, оно просто содрогается в раме, и голова Раймонда Лири откидывается назад, как будто он сломал себе шею, и я вижу выражение его глаз; и его глаза говорят, что он сумасшедший, что он теперь животное, что он Бык из созвездия Тельца.

– Да, офис «Юго-западной звезды», Спайн-стрит шестьдесят четыре, Самнер-Парк. Пожалуйста, поскорее, – говорит Лорейн в трубку.

Раймонд покачивается, восстанавливает равновесие, а затем снова отходит, теперь на семь метров; переводит дыхание и опять бросается на стекло. Шмяк! На этот раз его голову отбрасывает назад еще сильнее, а ноги совсем подкашиваются. Завязывай с этим, Раймонд Лири. Прекрати страдать херней. В центре его лба набухает шишка. Она на глазах меняет цвет и форму, напоминая один из наших с Августом старых теннисных мячей, потертых и исцарапанных в бесчисленных играх посреди Сандакан-стрит. Он вновь отступает назад, его ярость нарастает с каждым шагом, плечи вращаются в суставах, кулаки сжаты. Бык твердо собрался сегодня умереть.

Лорейн настойчиво говорит в интерком:

– Это армированное стекло, мистер Лири. Вы не сможете прорваться через него.

Вызов принят. Раймонд Лири в потрепанном песочном костюме и в тоске кидается в атаку на стену из армированного стекла. Он снова преисполнен решимости. Хрясь! Сильный удар. И этот удар сбивает его с ног. Он тяжело приземляется на левое плечо. Изо рта у него течет струйка слюны. Он оглушен и опьянен собственным безумием. Он вскакивает на ноги; его пиджак разорван на левом плече. У него явно кружится голова, и он в замешательстве шатается из стороны в сторону. На секунду он поворачивается спиной к стеклу. И в этот момент я бросаюсь к двери офиса.

– Илай, что ты делаешь? – кричит Кэйтлин Спайс.

Я открываю дверь.

– Илай, стой! Не ходи туда! – предостерегает Кэйтлин. – Илай!

Я выхожу наружу. Я выскальзываю из входной двери и быстро закрываю ее за собой.

Раймонд Лири качается, «поплыв» от последнего удара. Ноги его не держат. Его сносит на три шага в сторону, где он останавливается на месте и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. На лбу у него треснула кожа, а сам лоб черный и распухший; и из трещины струится кровь и стекает по его лицу – по утесу разбитого носа, по холмам дрожащих губ, по равнине широкого подбородка с ямочкой, – заливая накрахмаленную белую рубашку и галстук.

– Перестаньте, – говорю я.

Он смотрит мне в глаза и пытается понять меня, и я думаю, он понимает, потому что он дышит, а это то, что делают люди. Мы дышим. Мы думаем. Но мы иногда и злимся. Мы становимся вот такими печальными и безумными.

– Пожалуйста, прекратите, Раймонд, – говорю я.

И он, продолжая шумно дышать, делает шаг назад. Смущенный этим моментом. Смущенный мальчишкой перед ним. На противоположной стороне улицы, возле ларька с мясными пирогами и чипсами в соусе, несколько мужчин в рабочей одежде молча смотрят на эту сцену.

На улице тихо. Никаких проезжающих машин. Время застыло в это мгновение. Только бык и мальчик.

Я слышу его дыхание. Он выдохся. Он очень устал. Он иссяк. Что-то мелькает в его глазах. Что-то человеческое.

– Они не хотят выслушать меня, – жалуется он.

Он оборачивается к стеклянной стене и видит себя в зеркальном отражении.

– Я могу выслушать вас, – говорю я.

Он потирает правой рукой опухший лоб. Кровь, бегущая из раны, пачкает его пальцы, и он размазывает ее кругами по лбу. Размазывает через все лицо. Оно теперь красного цвета. Он поворачивается ко мне с таким выражением, словно только что пробудился ото сна. Как я сюда попал? Кто ты такой? Он трясет головой, не в силах в это поверить. И опускает голову, а рабочие, стоявшие у киоска с пирогами, теперь переходят дорогу; а Раймонд Лири, кажется, угомонился.

– Ты в порядке, малец? – окликает меня один из рабочих.

И в этот момент Раймонд Лири вскидывает голову и видит себя в зеркальном стекле; и он кидается на самого себя в зеркале, и его окровавленное лицо сталкивается с отраженным окровавленным лицом; и обе версии Раймонда Лири – настоящая и зеркальная – падают без сознания на землю.

Трое рабочих спешат через дорогу, окружая Раймонда Лири полукольцом.

– Он что, с катушек съехал, мать его за ногу? – спрашивает один из рабочих.

Я ничего не говорю. Я просто смотрю на Раймонда Лири. Он распластался на спине, широко раскинув руки и ноги, словно позирует для научного рисунка Леонардо да Винчи.

Кэйтлин Спайс осторожно выходит из двери офиса, глядя на лежащего на спине Раймонда. Длинная челка Кэйтлин нависает над лицом, легкий порыв ветра вздымает ее, как платье Мерилин Монро; и на солнце Кэйтлин выглядит еще прекрасней, потому что вся светится и двигается так, будто идет в замедленной съемке вне времени, вне жизни, вдоль края Вселенной.

Она подходит ко мне. Ко мне, Илаю Беллу. Мальчику в бегах. Мальчику в беде.

И нежно кладет ладонь на мое левое плечо. Ее рука на моем плече. Мальчик в бегах. Мальчик влюблен.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Я-то порядке. А вот он?..

– Я не знаю, – отвечает Кэйтлин. Она пристально смотрит на Раймонда Лири, шагнув к нему поближе, а затем отступает, качая головой.

– Ты храбрый мальчик, Илай Белл, – говорит она. – Глупый, но храбрый.

Солнце теперь во мне. Солнце – это мое сердце; и весь мир – рыбаки в Китае, фермеры в Мексике, блохи на спинах собак в Катманду – зависит от восходов и закатов моего сердца, переполненного любовью.

Полицейская машина тормозит возле обочины, заехав правым передним колесом в бетонный водосточный желоб. Двое полицейских выскакивают из машины и бросаются к лежащему Раймонду Лири.

– Отойдите, пожалуйста, – говорит один из офицеров, натягивая перчатки и опускаясь на корточки рядом с Раймондом. Возле левого уха Раймонда на асфальте натекла лужа крови.

Полиция. Пора удирать.

– Ну, мне пора. До свидания, Кэйтлин, – говорю я.

Я отступаю от небольшой группы, столпившейся вокруг Раймонда.

– А? – переспрашивает она. – Куда это ты собрался?

– Собираюсь навестить маму, – говорю я.

– А как же твоя история? – недоумевает она. – Ты так и не рассказал мне свою историю.

– Увы, мое расписание не позволяет.

– Расписание?..

– Да, время неподходящее, – говорю я, отступая назад.

– Ты забавный парень, Илай Белл, – улыбается она.

– Вы подождете? – спрашиваю я.

– Чего подожду? – спрашивает она.

Лорейн окликает Кэйтлин из группы, окружившей Раймонда Лири:

– Кэйтлин, офицеры хотят задать несколько вопросов!

Кэйтлин поворачивает голову к Лорейн, полиции и всей этой мизансцене перед стеклянной стеной. И я бегу. Я мчусь вдаль по Спайн-стрит, и мои костлявые ноги очень быстры. Но, возможно, они не в силах обогнать приближение Рождества.

Подождешь Вселенную, Кэйтлин Спайс. Подождешь меня.

Мальчик дразнит чудовище

Лунный пруд. У черта на рогах, на северной окраине города. Полночная луна сияет для Августа Белла где угодно, так почему бы ей не сиять в Брекен-Ридже, резиденции короля Артура и рыцарей Круглого стола. Небольшой дом Роберта Белла из оранжевого кирпича в Квинслендском жилищном товариществе – скоплении маленьких кирпичных домов вниз по склону от Артур-стрит, Гавейн-роуд, Персиваль-стрит и Герайнт-стрит. Здесь сидит сэр Август Безмолвный в водосточном желобе, возле черного почтового ящика, прикрепленного к рассохшейся палке. Садовый шланг лежит на его правом бедре, пока Август заполняет плоский асфальтовый противень Ланселот-стрит водой с правильного ракурса, чтобы отразить полную луну, настолько яркую, что Тот, Кто Живет в Пруду, может разглядеть его влажные губы, насвистывающие «И оркестр сыграл “Вальсирующую Матильду”»[28].

Я наблюдаю за Августом из-за синего фургона «Ниссан», припаркованного через пять домов дальше по улице. Он кидает взгляд на небо, а затем перекручивает садовый шланг в руках так, что вода перестает течь и Лунный пруд застывает, отражая идеальную серебристую луну. Потом Август тянется к старой ржавой клюшке для гольфа, которая лежит рядом с ним, встает, наклоняется над Лунным прудом и смотрит на свое отражение. Он переворачивает клюшку вверх ногами и постукивает торцом рукоятки по самой середине пруда. И видит там то, что может видеть только он. Я перебегаю поближе.

Затем он поднимает глаза и видит меня.

– Так значит, ты можешь говорить, когда захочешь? – спрашиваю я.

Август пожимает плечами и пишет в воздухе: Прости, Илай.

– Скажи это вслух!

Он опускает голову. На мгновение задумывается о чем-то. Оглядывается вокруг.

– Прости, – произносит он.

Его голос звучит мягко, хрупко, нервно и неуверенно. Он похож на мой.

– Почему, Гус?

– Что «почему»?

– Почему, дери тебя конем, ты не разговариваешь?

Он вздыхает.

– Так безопасней, – говорит он. – Так никому не навредишь.

– О чем ты толкуешь, Гус?

Август смотрит на Лунный пруд. Улыбается.

– Я не хочу навредить тебе, Илай, – говорит он. – Не хочу навредить нам. Есть вещи, которые я хотел бы сказать, но, если я скажу их, Илай, люди будут этим напуганы.

– Какие вещи?

– Важные вещи. Такие, которых люди не поймут; которые заставят людей неправильно понять меня, если я их скажу. Они неправильно поймут нас обоих, Илай. А потом они заберут меня, и кто-то левый останется присматривать за тобой.

– Я и сам прекрасно могу о себе позаботиться.

Август улыбается. Кивает.

Над нами горит уличный фонарь. Все огни во всех домах по улице выключены, за исключением света в гостиной нашего дома. Август кивком подзывает меня поближе. Я встаю рядом с ним, и мы смотрим в Лунный пруд. Взгляни на это, безмолвно говорит Август.

Он постукивает по пруду рукоятью клюшки, и рябь кругами расходится по воде от центра, и наше отражение – два брата рядом – распадается на тринадцать или четырнадцать фрагментов.

Август пишет в воздухе: Ты и я и ты и я и ты и я и ты и я и…

– Я не понимаю, – говорю я.

Он снова стучит по луже и указывает на рябь.

– Кажется, я теряю рассудок, Гус, – говорю я. – Думаю, я схожу с ума. Мне нужно поспать. У меня такое чувство, будто я во сне, и это его заключительная часть, которая кажется почти явью, перед тем, как я по-настоящему проснусь.

Он кивает.

– Я что, сумасшедший, Гус?

– Ты не сумасшедший, Илай, – отвечает Август. – Но ты – особенный. Неужели ты сам никогда не чувствовал, что особенный?

– Да какой я особенный, – говорю я. – Мне кажется, я просто очень устал.

Мы оба смотрим в Лунный пруд.

– Так ты теперь будешь разговаривать с людьми?

Август пожимает плечами.

– Я все еще раздумываю над этим, – говорит он. – Может, я просто буду разговаривать только с тобой?

– Ну, каждый с чего-то начинал.

– Знаешь, что я понял за все то время, пока держал рот на замке?

– Что?

– Большинство вещей, которые люди говорят, вовсе не нужно говорить.

Он постукивает по Лунному пруду.

– Я размышлял обо всем, что Лайл говорил мне, – произносит Август. – Он много о чем говорил, но думаю, все это вместе взятое не сказало бы больше, чем его обычное простое похлопывание меня по плечу.

– Что Лайл написал тебе за столом?

– Он сказал мне, где наркотики, – отвечает Август.

– И где наркотики?! – спрашиваю я.

– Я не скажу тебе, – отвечает он.

– Почему?!

– Потому что он также велел мне беречь тебя.

– С чего это?

– Потому что Лайл тоже знал, что ты особенный, Илай.

Я рассказываю Августу о своих приключениях. Рассказываю о своих поисках. Рассказываю, как познакомился с Кэйтлин Спайс. Рассказываю, какая она красивая. Как все в ней кажется правильным.

– Мне кажется, что я знал ее всегда, – говорю я. – Но это ведь невозможно, верно?

Август кивает.

– Откуда ты узнал ее имя в тот день? – спрашиваю я. – В день, когда ты сидел на заборе у дома и писал это имя снова и снова? Это одна из тех важных вещей? О которых ты знаешь, но не можешь сказать, потому что так безопасней?

Август пожимает плечами.

– Я просто увидел ее имя в газете, – отвечает он.

Я описываю ему ее лицо. Ее походку. Ее манеру разговаривать.

Я рассказываю ему обо всем. О моем побеге из больницы, о моей встрече с Бэтменом, о возвращении в Дарру, о новом проникновении в тайную комнату и о том, что сказал мне тот человек по телефону насчет мамы.

Мой рассказ прерывается пронзительным воем, доносящимся из гостиной дома номер пять по Ланселот-стрит.

– Это что за херня такая?

– Это папа, – говорит Август.

– Он там помирает, что ли?

– Он поет, – поясняет Август.

– Звучит так, будто он с китом разговаривает.

– Он поет песню маме, – говорит Август.

– Маме?..

– Он делает так каждую вторую ночь. Под первые четыре стакана бормотухи он всячески проклинает ее, ругает последними словами. А под следующие четыре поет ей песни.

Этот странный дрожащий вой вырывается наружу через большое раздвижное окно на фасаде оранжевого кирпичного домика. В этом вое нет слов, только тоска. Безумная вокальная трель, по-пьяному слюнтяйская, невнятная и гортанная, как если бы оперный певец пытался исполнять крещендо, набив рот стеклянными шариками. Серо-голубые всполохи телевизионного экрана отражаются от стен гостиной, видимых в переднее окно.

Я оглядываю дом за секунду.

Все дома на этой улице от Жилищного товарищества, и все они построены одинаково: приземистые обувные коробки с тремя спальнями, двухступенчатым крыльцом слева и бетонным пандусом, ведущим к задней двери. Мой папаша явно не утруждал себя тем, чтобы косить газон перед домом номер пять по Ланселот-стрит. Впрочем, газон за домом он тоже не косил. Но передний газон он все же, наверно, изредка косил, потому что трава здесь мне всего-то по колено, а на заднем – чуть ли не выше головы.

– Это место – дерьмовая дыра, – говорю я.

Август кивает.

– Нам надо навестить маму, Гус, – продолжаю я. – Мы должны навестить ее. Ей нужно просто увидеть нас, и с ней все будет в порядке.

Я киваю на окно гостиной.

– Он отвезет нас к ней, – говорю я.

Август наклоняет голову в сторону, обозначая сомнение. Он ничего не говорит.

Вой усиливается, когда мы ступаем на крыльцо. «Оооооооооууууууууу». В нем боль. Мелодрама. Некая странная заливистая песнь о ночи, судьбе и смерти.

Август проводит меня через толстую деревянную входную дверь, кое-как окрашенную темно-коричневой краской. Полы в гостиной из темно-коричневых досок, неотшлифованных. Возле входа стоит кремового цвета буфет 1960-х годов, почти пустой, за исключением шести-семи старых кружек, коричневого блюда с деревянными муляжами банана, яблока и апельсина и новой металлической таблички на бампер: «ДИСЛЕКСИКИ ЛЮДЕ ТОЖИ». Фибровые внутренние перегородки в гостиной окрашены в персиковый цвет, и каждая пестрит маленькими и большими дырами и вмятинами; и эти беспорядочные дыры и вмятины перемежаются с пятнами белой краски, которыми замазаны другие подобные отверстия. На стене висит картинка в рамке – красивая женщина в белом платье сидит в лодке на пруду, воздев руки к небу; на лице у нее выражение отчаяния.

Отец не видит, что мы вошли в дом. Он где-то в углу, среди табачного дыма и наркоманской рок-музыки 1960-х годов. Он стоит на коленях на полу, в полуметре от телевизора с выкрученной в ноль громкостью и «белым шумом» на экране, опираясь локтем на белый кофейный столик, ободранный местами и являющий миру все исторические слои разноцветных лакокрасочных покрытий, похожие на внутренности полосатого леденца на палочке. Рядом с его босой правой ногой – желтый пластмассовый стакан, вроде того, из которого я глотал общеукрепляющую микстуру в начальной школе. Возле стакана – серебристый внутренний пакет из-под дешевого коробочного вина, выжатый до последней капли, скрученный, как старая половая тряпка.

Вой Роберта Белла – это попытка подпевать группе «The Doors», играющей в стереосистеме рядом с телевизором.

Папаша снова решает повыть, его голос срывается на высоких нотах и захлебывается пьяной слюной на низких. Он не поспевает за словами Джима Моррисона, поэтому просто откидывает голову назад и воет, и его родная стая полуночных волков должна скоро прибыть, судя по всему. Он тощий и костлявый, но с пивным животом, волосы цвета соли с перцем коротко подстрижены. Если Лайл всегда напоминал мне Джона Леннона, то этот человек скорее – Джордж Харрисон, изможденный и мрачный, похожий на призрака. На нем майка-«алкоголичка» и синие спортивные шорты. Думаю, ему должно сейчас быть лет сорок. Выглядит на пятьдесят. Татуировки шестидесятых годов, такие же самопальные, как у Лайла. Питон, обвивающий распятие, на правом предплечье. Гигантский корабль, возможно, «Титаник», плывущий по правой голени, под буквами «SOS».

Монстр, поющий в задымленном углу гостиной, согбенный вот так, стоящий на карачках вот так, воющий вот так. Он словно участник шоу фриков; чудовище из одной кунсткамеры с Игорем и его друзьями – Мальчиком-лобстером и Девочкой-верблюдом[29]. И налитый кровью правый глаз моего отца вращается в глазнице под набрякшим веком, похожим на кусок коричневой жевательной резинки, прилепленный к его старому потасканному лицу. И находит меня.

– Привет, папа, – говорю я.

Его лицо вздрагивает, когда он видит меня, а затем его правая рука нащупывает что-то под кофейным столиком. Он вытаскивает топорище – изящную крепкую коричневую деревянную дубинку без лезвия сверху. Он сжимает это оружие и поднимается на ноги.

– Хтооооооо… – ревет он. – Штааааа…

Его шорты слиплись от его собственной мочи. Он сплевывает сквозь зубы. Пытается что-то сказать. С трудом старается сформировать слова непослушным языком. Он шатается, глядя на меня, но восстанавливает равновесие.

– Тыыыыыыыыыы… – мычит он. Облизывает губы и повторяет снова: – Тыыыыыыы… – Он набирает в грудь побольше воздуха и продолжает: – Сууууууукааааааа, – он задыхается, пытаясь выговорить это не особо сложное слово.

А затем – быстрее, чем я могу это понять, – он вдруг шагает ко мне, высоко вскидывая топорище, готовый обрушить его на меня.

– Сууууууукааааа! – орет он.

Я застываю на месте, и мой мозг не предлагает мне лучшей защиты, чем прикрыть голову обеими руками.

Но сэр Август Безмолвный, сэр Август Смелый заслоняет меня собой. Одним точным движением сжатый правый кулак Августа врезается в левый висок папаши, заставляя этого человека с топорищем согнуться достаточно низко, чтобы Август мог схватиться обеими руками за его майку на спине и придать ему ускорение рывком, от которого тот влетает своей пьяной башкой в персиковую стену позади нас. Череп отца успевает проделать дыру в перегородке перед тем, как упасть, уже без сознания, вместе со всем остальным телом на неотшлифованный деревянный пол. Мы стоим над ним. Его губы прижаты к полу, глаза закрыты. Он все еще сжимает топорище.

Август переводит дыхание.

– Не волнуйся, – говорит он. – Когда папа трезвый – он сама милота.

* * *

Август открывает на кухне древний холодильник «Кельвинатор». Он так покрыт ржавчиной, что на моих руках остается рыжая пыль, когда я до него дотрагиваюсь.

– Прости, еды не особо много, – говорит Август.

В холодильнике бутылка воды, ведерко бутербродного маргарина и банка маринованного лука, а также что-то заплесневелое и черное в нижнем контейнере – то ли залежавшийся кусок стейка, то ли повесившаяся мышь.

– Что ты ел на ужин? – спрашиваю я.

Август открывает дверь кладовки и показывает шесть пачек куриной лапши быстрого приготовления.

– Купил это пару дней назад, – сообщает он. – А еще купил пакет замороженных овощей, чтобы смешивать с ними. Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю?

– Нет, спасибо. Мне просто нужно поспать.

Я следую за Августом мимо отца, лежащего без сознания в гостиной, и дальше по коридору, до первой комнаты слева.

– Здесь я сплю, – говорит Август.

В комнате темно-синий ковер на полу, односпальная кровать вплотную к стене и старый шкаф с облупившейся кремовой краской напротив кровати.

– Думаю, ты можешь устроиться на ковре рядом со мной, – говорит Август.

Он машет рукой в сторону спальни в конце коридора.

– Там папина комната, – поясняет он.

Я показываю на комнату рядом со спальней Августа. Ее дверь закрыта.

– А что насчет этой?

– Это библиотека, – отвечает он.

– Библиотека?..

Август открывает дверь этой комнаты и щелкает выключателем. Здесь нет ни кроватей, ни шкафов, ни картин на стенах. Есть только книги. Но они не сложены аккуратно на полках, потому что никаких полок здесь тоже нет. Только гора книг, в основном в мягких обложках, которая растет из всех четырех углов, образуя вершину в центре, и достигает высоты моих глаз. В комнате нет ничего, кроме груды книг в форме вулкана. Триллеры и вестерны; любовные романы и классика; приключения и толстые учебники по математике, биологии, анатомии человека; сборники поэзии, книги по истории Австралии; книги о войне, спорте и религии.

– Это все его? – удивляюсь я.

Август кивает.

– Откуда он их столько натаскал?

– Из социальных магазинов, – говорит Август. – Думаю, он прочел их все.

– Это невозможно, – говорю я.

– Не знаю, – пожимает плечами Август. – Все, что он делает, – это читает. И пьет.

Август кивает на комнату в конце коридора.

– Он просыпается рано, часов в пять утра, и начинает сворачивать сразу все самокрутки, которые собирается выкурить в течение дня, – штук тридцать или сорок; а затем просто валяется на кровати, читает книги и курит сигареты, которые свернул.

– Что, даже из спальни не выходит?

– Выходит, когда хочет выпить. Или когда хочет посмотреть по телику «Распродажу века».

– Это трындец какой-то, – говорю я.

Август кивает:

– Да, для дебилов передача, но ему нравится.

– Мне нужно поссать, – говорю я.

Август кивает и ведет меня к туалету и ванной, расположенным рядом с отцовской спальней. Он открывает дверь туалета, и мы оба отшатываемся от вони застарелой мочи и пива. На пластиковой крышке бачка лежит газета «Курьер мейл», разодранная на квадратики, которыми Август вытирает себе задницу. Пространство туалета достаточно длинное и широкое, чтобы вместить фаянсовый унитаз и дверь, открытую вовнутрь; и в данный момент на полу лужа отцовской мочи глубиной чуть ли не в дюйм. По-цыплячьи желтый пушистый коврик перед унитазом пропитан мочой, в углу у стены притаился туалетный ершик.

– Он теряет меткость после пятого стакана, – объясняет Август, стоя на краю этого бассейна с папашиной мочой. – Можешь ссать прямо отсюда, если хочешь. Если у тебя там полный бак, то ты скорее всего добьешь.

Я встаю на берегу лужи и расстегиваю ширинку.

Август достает из встроенного шкафа в коридоре простыню и полотенце. В своей комнате он скатывает полотенце в рулон, делая из него для меня подушку. Я ложусь на спину на темно-синий ковер и накрываюсь простыней. Август стоит возле двери спальни. Он поднимает правую руку к выключателю.

– Тебе так нормально? – спрашивает он.

– Да, все в порядке, – говорю я, устраивая ноги поудобнее. – Рад встрече, Гус.

– И я рад встрече, Илай, – отвечает он.

– Рад с тобой разговаривать, – продолжаю я.

Он улыбается.

– Я тоже рад, – говорит он. – Выспись как следует. Все будет хорошо.

– Ты действительно так думаешь? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Не волнуйся, Илай, – произносит он. – Это нам на пользу.

– Что нам на пользу?

– Эта наша жизнь, – говорит он.

– А откуда ты знаешь, что это на пользу?

– Мне сказал человек в трубке.

Я киваю. Нет, мы не сумасшедшие. Мы просто устали. Нам просто нужно немного поспать.

– Спокойной ночи, Гус, – говорю я.

– Спокойной ночи, Илай.

Свет гаснет, и темнота заполняет комнату. Август перешагивает через меня, чтобы добраться до своей кровати. Я слышу, как скрипят пружины в его матрасе, когда он ложится. Тишина. Илай и Август Беллы снова вместе, в другой темной спальне. Дрищ рассказывал, что иногда открывал глаза в такой же темноте, в тьмущей тьме подземелья Черного Питера, и представлял, что это вовсе не тьма. Это было просто пространство, говорил он. Глубокий космос. Глубокая Вселенная.

– Гус?

– Да?

– Как ты думаешь, Лайл еще жив?

Молчание. Долгое молчание.

– Гус?

– Да?

– О, – говорю я. – Я просто проверял – вдруг ты снова перестал разговаривать.

Молчание.

– Пожалуйста, не переставай разговаривать со мной, Гус. Мне нравится с тобой говорить.

– Я не перестану разговаривать с тобой, Илай.

Молчание. Глубокое вселенское молчание.

– Как ты думаешь, Лайл еще жив? – повторяю я.

– А ты как думаешь, Илай?

Я размышляю об этом. Я постоянно размышляю об этом.

– Ты помнишь, что Лайл обычно говорил о «Параматта Илз», когда он на самом деле знал, что команда проиграет, но не хотел это признавать? – спрашиваю я.

– Ага, – говорит Август.

Молчание.

– Ты помнишь, что он говорил?

– Да, извини, – откликается Август. – Я только что написал это в воздухе.

– Хорошо, – говорю я. – Я просто не хочу это произносить.

Пускай это сохранится в воздухе. Может быть, там Лайл Орлик и останется. В воздухе. В моей голове. В моем сердце. В моей ярости. В моей мести. В моей ненависти. В моем времени, которое придет. В моей Вселенной.

– Помнишь тот день, когда мы объелись шелковицы? – спрашивает Август.

Я помню. Тутовое дерево, росшее на участке соседа, Дота Ватсона, свисало через задний забор нашего дома в Дарре. Дрищ присматривал за нами в тот день, но не понимал, что мы съели слишком много сочных спелых плодов, пока меня не вырвало фиолетовым ручьем во время обеда. Я метнулся на улицу через заднюю дверь прачечной, но не успел добраться до травы. Я заблевал всю дорожку, ведущую к бельевым веревкам. Пурпурное пятно расплывалось по бетону, словно кто-то уронил на него бутылку превосходного красного бургундского вина. Дрищ не выразил мне сочувствия по поводу резей в животе, а просто заставил вымыть дорожку средством для посуды и горячей водой. Когда я все убрал, Дрищ сказал, что хочет испечь пирог с шелковицей, наподобие тех, что он ел в приюте для мальчиков на юге.

– Помнишь, Дрищ рассказывал нам историю о мальчике, у которого во рту была Вселенная? – спрашивает Август.

Мы набирали с дерева шелковицу для пирога, когда Дрищ начал рассказывать нам какую-то историю, которую он однажды прочитал в Богго-Роуд; историю о каком-то боге или каком-то особенном парне из другой религии, отличной от той, которую мы знали; не той, где героем является Иисус, а распространенной в местах, которые, как сказал Дрищ, любил посещать Индиана Джонс. Он сказал, что был такой особенный мальчик, который был действительно особенным человеком, и этот мальчик как-то бегал с кучей других детей постарше, играя возле раскидистого фруктового дерева. И старшие дети не позволили особенному мальчику забраться с ними на это фруктовое дерево, потому что он был слишком мал; но позволили ему собрать плоды, которые упали на землю, пока они лезли. Старшие дети предупредили мальчика не есть эти фрукты, потому что они немытые. «Просто собери их», – сказал один мальчик постарше. Но мальчик начал набивать рот спелыми и сочными фиолетовыми плодами, лежащими на земле. Он ел эти плоды как одержимый, настолько жадный до них, что начал собирать их с комками земли и совать в свой набитый рот, фрукты и почву вперемешку, запихивая их так сильно, что пурпурные фруктовые реки начали течь по бокам его рта. «Что ты делаешь? – спросили старшие мальчики. – Объяснись. Дай нам какие-либо ответы. Дай нам все ответы». Но мальчик ничего не сказал. Он не произнес ни слова. Он не мог говорить, потому что рот его был полон грязных плодов. Старшие дети требовали, чтобы он остановился, но мальчик продолжал есть, поэтому они побежали за его матерью. Мать мальчика, рассерженная до чертиков, велела сыну открыть рот и предъявить ей доказательства своего безрассудства, жадности и безумия. «Ну-ка открой рот!» – рявкнула она. И мальчик открыл рот; и мать заглянула внутрь и увидела деревья, и заснеженные горы, и голубое небо, и все звезды, и все луны, планеты и солнца Вселенной. И мать крепко обняла своего мальчика. «Кто ты? – прошептала она. – Кто ты? Кто ты такой?»

«И кем он был?» – спросил я Дрища.

«Он был мальчиком, имевшим ответы на все вопросы», – сказал Дрищ.

Я говорю в темноту нашей комнаты:

– Тот мальчик заключал в себе целый мир.

– Мальчик, поглотивший Вселенную, – откликается Август.

Тишина. Темнота.

– Гус! – зову я.

– Да? – отвечает Август.

– Кто этот человек в красном телефоне?

– Ты действительно хочешь знать?

– Да.

– Не думаю, что ты готов это знать, Илай, – говорит он.

– Я готов.

Долгая пауза во Вселенной.

– Ты снова только что написал это в воздухе? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он.

– Пожалуйста, скажи мне, Гус. Кто этот человек в красном телефоне?

Долгая пауза во Вселенной.

– Это я, Илай.

Мальчик теряет равновесие

Я буду вспоминать миссис Биркбек через пластмассового Санта-Клауса, прыгающего на спиральной пружине рядом с телефоном на ее рабочем столе. Вторая неделя декабря. Последняя неделя в школе. Рождество приближается. Бубенчики звенят. «Ты слушаешь?»

Поппи Биркбек – социальный педагог, психолог-консультант в Нешвиллской государственной старшей школе, человек с солнечной улыбкой и удивительно непрошибаемым оптимизмом. Этот оптимизм отказывается давать трещину даже в ее повседневном мире прерванных подростковых беременностей, шестнадцатилетних наркоманов и местных брекенриджских растлителей детей – пристающих к мальчикам с дико агрессивными расстройствами поведения, возвращающимся домой к дико невежественным матерям, которые ужинают вместе с местными брекенриджскими растлителями детей.

– Честно говоря, Илай, – произносит миссис Биркбек, – я не понимаю, почему мы не исключаем тебя из школы насовсем.

Нешвиллская школа никоим образом не связана с городом Нешвилл, столицей американского штата Теннесси. Нешвиллом назывался поселок между Брекен-Риджем и Брайтоном, ближе на север по направлению к Редклиффу, пока его не поглотили – не уничтожили – время и прогресс. Нешвиллская школа в получасе ходьбы от нашего дома, если идти через тоннель, проходящий под главной дорогой, по которой местные жители ездят на Солнечное побережье. Я отучился в этой школе шесть недель. На второй же день десятиклассник по имени Бобби Линетт поприветствовал меня, без всякой причины плюнув мне на левое плечо, когда я проходил мимо питьевого фонтанчика в корпусе Общественных наук. Не просто слюной, а настоящей харкотиной, состоящей из соплей, мокроты и всего того, что накопилось в темной душе Бобби Линетта, который сидел, гогоча, на стойке для рюкзаков в компании подхихикивающих приятелей-шакалов с прыщавыми лицами и прическами «маллет». Бобби Линетт поднял правую руку, спрятав указательный палец, и помахал ею вокруг.

– Где же пальчик? Где же пальчик? – пропел он тоном детсадовской учительницы музыки на мотив песенки «Frère Jacques»[30].

Я опустил глаза на свой отсутствующий указательный палец. Моя кожа одерживала победу в битве с открытой раной, постепенно смыкаясь вокруг кости, но мне все равно пока приходилось надевать небольшую повязку поверх сустава, все больше привлекающую внимание школьных альфа-самцов наподобие Бобби Линетта.

Затем Бобби выставил спрятанный палец:

– Вот и я! Вот и я! – пропел он и заржал. – Уродец долбаный, блин! – бросил он мне.

Бобби Линетту пятнадцать, у него двойной подбородок и волосатая грудь. На третьей неделе после моего зачисления приятели Бобби Линетта держали меня, пока Бобби выдавливал все содержимое бутылки томатного соуса из школьного буфета мне на волосы и на спину рубашки. Я не сообщал об этих чрезвычайно обидных выходках учителям, потому что не хотел, чтобы нечто такое на изумление предсказуемое, как школьные издевательства, расстроило мой план. Август предлагал пырнуть Бобби Линетта в ребра папашиным рыболовным ножом, но я попросил его не вмешиваться, поскольку понимал, что – не говоря уж о том, что давно прошло то время, когда не стыдно было звать на помощь брата, – это также нарушило бы мой план. В начале этой, шестой со дня моего зачисления недели, в понедельник, в тоннеле подземного перехода, когда я шел домой из школы, Бобби Линетт сорвал холщовый рюкзак с моих плеч и поджег. Я смотрел, как горит рюкзак, и где-то глубоко внутри меня тоже разгорался огонь – потому что Бобби Линетт только что нарушил мой план, так как все мои планы в основном находились внутри этого рюкзака. Толстая школьная тетрадь в клетку, заполненная всеми моими идеями и тщательно продуманными стратегиями, изложенными на бумаге. Я чертил там графики и строил диаграммы, рисовал эскизы крюков, канатов, записывал размеры стен. Краеугольным камнем этих планов являлся карандашный набросок на две развернутые центральные страницы, продукт изощренного тюремного интеллекта, доставшийся мне от самого Гудини из Богго-Роуд. Идеальный вид с птичьего полета, чертеж территории и построек женского отделения тюрьмы.

– Как мог ты поступить настолько… настолько… жестоко? – спрашивает Поппи Биркбек из-за своего стола.

Она одевается, как одна из маминых любимых певиц 1960-х годов. Она одевается, как Мелани Сафка[31]. Ее руки сложены на столе, а с локтей свисают огненной расцветки рукава свободного одеяния в этническом стиле – то ли как у индейского вождя на курительной церемонии, то ли как у продавца деревянных статуэток с Солнечного побережья.

– Я имею в виду, что это не то поведение, которого можно ожидать в школьном дворе, – добавляет она.

– Я понимаю, миссис Биркбек, – искренне произношу я, пытаясь вернуть все в прежнее русло. Спасти свой план. – Это неподобающее для школы поведение. Такое скорее можно увидеть в тюремном дворе.

– Вот именно, Илай! – говорит она.

И это действительно так. Способ прямиком из Первого двора Богго-Роуд. Бандитская мулька. Все, что требуется, – это наволочка, нечто тяжелое внутри и хрупкая коленная чашечка противника.

Наволочку я украл из кабинета домоводства восьмого класса сегодня утром, в десять часов. Нас всех учили шить – и мальчиков, и девочек. Но если мальчики в основном ограничивались носовыми платками, то настоящие звезды домоводства, такие как Венди Докер, шили наволочки, украшенные вышитыми изображениями австралийской фауны. Я засунул в наволочку Венди с вышитой кукабаррой два пятикилограммовых блина от штанги, которые украл из комнаты спортивного инвентаря в одиннадцать часов, во время урока физкультуры. Вскоре после звонка на обед в 12.15 я нашел Бобби Линетта, стоящего у кромки гандбольной площадки со своими дружками-шакалами и пожирающего ролл «Чико».

Я приблизился к Бобби тем способом, о котором писал мой друг Алекс Бермудес, бывший оружейник квинслендской банды мотоциклистов «Повстанцы», когда объяснял, как правильно втыкать заточку в не ожидающую нападения жертву. Я помнил все письма Алекса наизусть, так же, как слова песни Мелани Сафка «Свечи под дождем».

Если собираешься напасть на жертву сзади, втыкай заточку как можно ближе к почкам. Человек упадет, как мешок с картошкой. Суть в том, чтобы сунуть заточку достаточно жестко, чтобы донести свою точку зрения, и достаточно мягко, чтобы избежать обвинения в преднамеренном убийстве. Поистине, прекрасное равновесие.

Я шагнул к Бобби быстро и резко, скрутив наволочку так туго, что пятикилограммовые блины стали головой кукабарры, вышитой на хлопковой булаве, и с размаху саданул его по правой почке, целясь чуть выше серых школьных шорт. Его ролл полетел на землю, когда Бобби качнулся вправо и скрючился от боли и шока, как игрок на поле. У него было достаточно времени, чтобы увидеть мое лицо, и достаточно, чтобы кровь ярости прилила к его собственному; но недостаточно, чтобы предугадать мой следующий маховый удар с вытянутой руки в коленную чашечку. Достаточно жесткий, чтобы донести свою точку зрения. И достаточно мягкий, чтобы избежать исключения из школы. Бобби пропрыгал на левой ноге пару шагов, отчаянно вцепившись в раздробленное правое колено, а затем рухнул на спину на грубое асфальтовое покрытие гандбольной площадки. Я стоял над ним, держа наволочку с блинами наготове над его головой, и знал, что ярость внутри меня была единственным подарком, который мой отец подарил мне за десять лет.

– Сууууууукааааааа! – заорал я Бобби в лицо. Слюна вытекала из моего рта. Этот крик был таким громким, первобытным, страшным и безумным, что дружки Бобби шарахнулись от нас, как будто убегали от костра с лежащей в нем канистрой бензина.

– Больше не лезь, гнида, – сказал я.

Бобби уже плакал. Бобби был бледен, а лицо его пошло красными пятнами и так сильно стремилось держаться подальше от тяжелой наволочки, что я подумал – его голова сейчас провалится сквозь гандбольную площадку.

– Лучше больше не лезь, – повторил я.

* * *

Кабинет украшен плоскими разрисованными алюминиевыми зверушками. Зеленая лягушка над картотечным шкафом справа от меня. Парящий орел на стене за спиной миссис Биркбек. Коалу, обнимающую эвкалиптовое дерево, она прилепила на левую стену. Все эти декорации служат оформлением для жизненных пьес, которые здесь разыгрываются. Как и большая картинка в рамке, с пингвином, бегущим куда-то через бескрайнюю ледяную пустыню, над словами: «Пока ты не расправишь крылья – ты не представляешь, как далеко сможешь зайти».

На ее столе рядом с телефоном – ящик для сбора средств в пользу Шелли Хаффман.

Я надеюсь, что Поппи Биркбек уберет этот мотивирующий плакат с пингвином ради Шелли.

На денежной коробке фотография улыбающейся Шелли, оскалившей все зубы в одной из тех вымученных улыбок, как у детей на костюмированном утреннике, когда неумелый фотограф просит их приложить для этого немного больше усилий. Шелли учится со мной в восьмом классе. Она живет за углом от нашего дома в том же Жилищном товариществе, на Тор-стрит, по которой Август и я ходим в школу. Четыре месяца назад родители Шелли узнали, что их второй ребенок из четырех всю оставшуюся жизнь будет жить с мышечной дистрофией. Нам с Августом нравится Шелли, несмотря на то, что она постоянно умничает, когда мы гуляем возле ее дома. Она единственный друг, которого мы завели с тех пор, как приехали в Брекен-Ридж. Она все время вызывает меня побороться на руках на ее переднем крыльце. Она обычно побеждает меня, потому что ее руки крепче и длинней моих, и она выигрывает за счет рычага. «Нет, еще не пришла», – говорит она, когда побеждает меня. Она имеет в виду свою мышечную дистрофию и говорит, что узнает о ее настоящем приходе, когда я смогу победить в армрестлинге. В школе объявлен сбор средств, чтобы помочь перестроить дом Шелли изнутри и снаружи – сделать пандусы для кресла-коляски, поручни в ванной, спальне Шелли и на кухне, полностью превращающие дом в «долбануто-дружелюбный», по словам Шелли. Затем школа надеется приобрести Хаффманам приспособленный для колясочников семейный фургон, чтобы они могли по-прежнему возить Шелли в Мэнли на восточной стороне Брисбена, где она любит смотреть на катера, яхты и гребные лодки, снующие по всему заливу Мортон до самого горизонта. Школа надеется собрать 70 тысяч долларов для будущего дома. Пока собрано 6217 долларов – то, что Шелли называет «половинкой пандуса».

Миссис Биркбек откашливается и наклоняется ко мне ближе через стол.

– Я звонила твоему отцу четыре раза, но он не брал трубку.

– Он никогда не отвечает на звонки, – говорю я.

– Почему?

– Он не любит разговаривать с людьми.

– А ты можешь попросить его позвонить мне?

– Он все равно не сможет.

– Почему нет?

– Наш телефон принимает только входящие звонки. Единственный номер, который можно набрать, – это три нуля.

– Не мог бы ты попросить его зайти ко мне? Это чрезвычайно важно.

– Я могу попросить, но он не придет.

– Почему?

– Потому что он не любит выбираться из дома. Он выходит на улицу только изредка, между тремя и шестью часами утра, когда вокруг никого нет. Или выбегает, когда злится и на говно исходит.

– Следи за языком!

– Простите.

Миссис Биркбек вздыхает и откидывается на спинку стула.

– Он уже возил вас с Августом повидаться с матерью?

* * *

В ту первую ночь на Ланселот-стрит я спал, как сурок. Когда я проснулся, то обнаружил, что кровать Августа пуста, а шея моя затекла от сна на жестком скрученном банном полотенце.

Я вышел из комнаты Августа и прошел по коридору мимо распахнутой двери отцовской спальни по пути в туалет. Папаша валялся на кровати. Он читал. Я открыл дверь туалета и увидел, что пол теперь безупречно чист. Пахло дезинфицирующим средством. Я долго мочился, а затем зашел в ванную. Четыре белых стены, пожелтевшая ванна, покрытая плесенью занавеска для душа, зеркало, раковина, одинокий волосатый обмылок и лимонно-зеленая пластмассовая круглая щетка для волос. Я смотрел на себя в зеркало и не знал – сосет у меня в животе от голода или от вопроса, который придется задать человеку, читающему за стеной. Я постучал в его косяк, и он обернулся ко мне, а я пытался казаться не слишком вызывающим, глядя на его мрачное лицо, и был благодарен сизому табачному дыму в комнате, ставящему между нами завесу.

– Можем мы поехать встретиться с мамой? – спросил я.

– Нет, – сказал он.

И снова уткнулся в свою книгу.

Миссис Биркбек вздыхает.

– Я просил его об этом раз сто за последние шесть недель, и он все время отказывается, – говорю я.

– Как ты думаешь, почему он не хочет свозить вас повидаться с ней? – спрашивает миссис Биркбек.

– Потому что он по-прежнему любит маму, – отвечаю я.

– Разве это не значит, что он и сам хотел бы с ней увидеться?

– Нет, потому что он и ненавидит ее одновременно.

– А ты когда-нибудь рассматривал вероятность, что твой отец таким образом просто защищает тебя от этого мира? Возможно, он чувствует, что ты не должен видеть свою маму в подобной ситуации.

– Нет, я никогда об этом не думал.

– Ты разговаривал с мамой по телефону?

– Нет.

– Она не звонила домой?

– Нет. Я и не жду от нее звонка. Она нездорова.

– Откуда ты знаешь?

– Я просто знаю.

Миссис Биркбек смотрит на мою правую руку.

– Скажи мне еще раз, как ты потерял палец?

– Август отрубил его топором, но он нечаянно.

– Должно быть, он очень расстроился, когда понял, что натворил.

Я пожимаю плечами.

– Он отнесся к этому довольно философски, – говорю я. – Август ни от чего по-настоящему не расстраивается, в общем-то.

– Как себя чувствует твой сустав сейчас?

– Все в порядке. Заживает.

– Пишешь нормально?

– Да, немного криво, но я справляюсь.

– Ты любишь писать, не так ли?

– Ага.

– Что именно тебе больше нравится писать?

Я пожимаю плечами.

– Иногда я пишу настоящие детективные рассказы.

– О чем же?

– Обо всем. Я читаю о криминальных случаях в «Курьер мейл», а затем пишу собственные версии этих историй.

– Это твоя цель, не так ли?

– Что именно?

– Писать о преступлениях.

– Когда-нибудь я стану писать для криминальной рубрики «Курьер мейл».

– Ты интересуешься преступлениями?

– Меня интересуют не столько преступления, сколько люди, которые их совершают.

– И что же тебя интересует в этих людях?

– Меня интересует, как они дошли до того, до чего дошли. Мне интересен тот момент, когда они решили, что лучше быть плохими, чем хорошими.

Миссис Биркбек откидывается назад на стуле. Изучает мое лицо.

– Илай, ты знаешь, что такое психотравма? – интересуется она.

Ее губы толстые, и она использует слишком много ярко-красной помады. Я буду вспоминать понятие «психотравма» через рубиновую бусину на ожерелье Поппи Биркбек.

– Да, – говорю я.

Помни о своем плане, Илай.

– Такая травма может быть кратковременной. А может длиться всю жизнь. У травмы нет четких границ, верно?

– Верно.

Соглашайся со всем, Илай. Придерживайся своего плана.

– Вы с Августом пережили большую травму, не так ли?

Я пожимаю плечами, кивая на ящик для сбора денег у нее на столе.

– Ну уж не такую, как Шелли.

– Да, но это совсем другой тип травмы, – говорит миссис Биркбек. – Никто не виноват в ее несчастье.

– Шелли это ни хрена не утешает, – замечаю я.

– Следи за языком!

– Простите.

Миссис Биркбек наклоняется ближе и кладет на стол правую ладонь поверх левой. Есть что-то благочестивое в том, как она сидит.

– То, что я пытаюсь донести до тебя, Илай, – это то, что такая травма и ее последствия могут изменить мышление людей. Иногда это может заставить нас поверить в то, что не является истиной. Иногда это может изменить наш взгляд на мир. Иногда это может заставить нас поступать так, как мы обычно не поступаем.

Миссис Биркбек хитра. Эта женщина хочет высосать меня досуха. Она хочет, чтобы я сам бросил ей кость – правду о своей недостающей кости.

– Да, думаю, психотравма довольно странная штука, – соглашаюсь я.

Миссис Биркбек кивает.

– Я хочу, чтобы ты помог мне, Илай, – говорит она. – Видишь ли, я должна быть в состоянии объяснить руководству школы, почему нам следует дать тебе еще один шанс. Я уверена, что и ты, и твой брат Август можете быть на хорошем счету в коллективе Нешвиллской старшей школы. Я уверена, что и ты, и Август действительно весьма особые дети. Но мне нужна твоя помощь, Илай. Ну что, будешь мне помогать?

Я буду помнить о своем плане, в первую очередь.

– Ммм… ну ладно, – отвечаю я.

Миссис Биркбек открывает правый ящик своего стола и извлекает свернутый в рулон лист бумаги для рисования, стянутый резинкой.

– Это картина, которую твой брат наваял в художественном классе два дня назад, – говорит она.

Она снимает резинку, щелкающую по бумаге, пока миссис Биркбек ее скатывает. Она разворачивает лист и показывает мне картину.

Это яркий рисунок – в голубых, зеленых и пурпурных тонах. Август изобразил небесно-голубой «Холден Кингсвуд», покоящийся на дне океана. Высокие изумрудные водоросли окружают машину, морской конек проплывает через этот подводный пейзаж. Август нарисовал мой сон.

– Кто это, Илай? – спрашивает миссис Биркбек, указывая на нарисованного человека, сидящего на переднем сиденье.

Я помню о своем плане.

– Это наш папа, полагаю, – говорю я.

– А это кто? – интересуется она, тыча в заднее сиденье «Кингсвуда».

Я помню о своем плане.

– Это Август.

– Ну а это?

Я думаю о своем плане.

– А это я.

– Понятно, – мягко произносит миссис Биркбек. – А скажи-ка мне, Илай. Почему вы здесь все спите?

Кажется, это действительно может расстроить мой план.

Мальчик ищет помощи

До Рождества пять дней, и я не могу уснуть. На единственном раздвижном окне нашей спальни нет ни занавесок, ни жалюзи, и синеватый послеполуночный лунный свет падает на правую руку Августа, свисающую с кровати. Я не могу уснуть, потому что мой матрас вызывает зуд и пахнет мочой. Матрас подарил папаше Кол Ллойд – абориген, живущий через пять домов от нас на Ланселот-стрит со своей женой Кайли и пятью детьми, старший из которых, двенадцатилетний Тай, спал на этом оранжевом поролоновом матрасе до меня. Вонь мочи не дает мне уснуть, но то, что заставило меня проснуться, – это мой план.

– Гус, ты слышишь это?

Гус не отвечает.

Это стонущий звук. «Хууууууууууу…»

Я думаю, это отец. Он не пил сегодня вечером, потому что выходит из трехдневного запоя. Он настолько залил шары в первый вечер загула, что мы с Августом смогли проползти в щель под его диваном в гостиной, пока папаша смотрел «Джоси Уэльс – человек вне закона» по телевизору, и связать вместе шнурки его кед; так что когда он вскочил – чтобы обругать как следует одного из множества злодеев-северян, по глупости убивших киношных жену и ребенка Клинта Иствуда, – то запутался в ногах и падал тяжело и долго, пока не навернулся через кофейный столик. Он вставал и падал потом еще раза три-четыре, прежде чем понял, что его шнурки связаны, и в момент понимания поклялся – сквозь поток бессвязных по большей части слов, среди которых минимум двадцать три раза встречалось «сучары», – что закопает нас живьем на заднем дворе рядом с засохшим макадамовым деревом. «Ах, мечты-мечты», – написал Август в воздухе указательным пальцем, пожал плечами и переключил телевизор на седьмой канал, где шел «Калейдоскоп ужасов». На следующий день запоя, в субботу, папаша куда-то намылился. Он натянул джинсы, свежую тенниску и – обретя второе дыхание после шести банок рома с колой с утреца, благоухая своим суровым одеколоном, – двинул на остановку 522-го автобуса, не сказав ни слова о том, куда именно он едет. Он явился домой только часов в десять вечера, когда мы с Августом смотрели фильм «Полосы» по девятому каналу. Папаша прошел через заднюю дверь прямиком в кухню к тумбочке, где у него стоит телефон, на который он никогда не отвечает. Под телефоном находится очень важный ящик. В этом ящике он держит неоплаченные счета, оплаченные счета, наши свидетельства о рождении и свои таблетки от белой горячки. Он открыл этот важный ящик и вытащил оттуда собачью цепь, которую вдумчиво обмотал вокруг правого кулака. Он даже не заметил нас, сидящих на диване в гостиной, когда выключал телевизор, а затем все огни в доме. Он подошел к окну и приоткрыл задернутые старые оборчатые занавески кремового цвета, выглядывая в щель между ними.

– Что такое? – спросил я, чувствуя в желудке холодок. – Папа, в чем дело?

Он просто уселся в темноте на диване и поправил на себе собачью цепь. Его голова завалилась набок на секунду, но затем он сосредоточился на своем левом указательном пальце, старательно поднося его к губам.

– Тссссссссс, – прошипел он.

Мы с Августом не спали в ту ночь. Мы позволили своему воображению безудержно разыграться, гадая, на какое опасное существо или сущность он обиделся настолько, чтобы это оправдало собачью цепь вокруг кулака: какой-то бандит возле паба, какой-то громила по пути в паб, какой-то убийца по пути домой из паба, каждый отдельный посетитель в пабе; ниндзя, якудза, Джек-Потрошитель, Бонни и Клайд, Бог или черт. Август задумался, как бы мог выглядеть черт, если бы стоял у нашей двери. Я сказал, что он был бы в светло-голубых шлепанцах, с прической «маллет» и в спортивной шапочке, чтобы прикрыть рога. Август сказал, что на нем был бы белый костюм с белыми туфлями и у него были бы белые волосы, белые зубы и белая кожа. Август сказал, что черт был бы похож на Титуса Броза, а я сказал, что имя Титус ощущается теперь чем-то из другого мира, другого времени и места, к которому мы больше не принадлежим. Нам принадлежит только Ланселот-стрит, дом номер пять.

– Другие Гус и Илай, – сказал Август. – Другая Вселенная.

Следующее утро отец провел, сидя на кухонном полу возле входа в прачечную, перематывая и слушая, перематывая и слушая, перематывая и слушая «Рубиновый вторник» на кассете; пока ее не зажевало в плеере и папаша не остался с мотком коричневой ленты в руках, спутанной, как пучок нерасчесанных кудрявых волос. Мы с Августом ели хлопья за кухонным столом и наблюдали, как он безнадежно пытался заправить ленту обратно, но преуспел лишь в том, что вытягивал ее все больше и больше, все хаотичней и непоправимей, пока она не превратилась черт знает во что. Это заставило его искать утешения в пленках с песнями Фила Коллинза, что стало единственным моментом во всем этом пьяном трехдневном домашнем кошмаре, когда мы с Августом искренне подумывали обратиться в Департамент по защите детей. Яркий и страстный запой достиг кульминации к одиннадцати часам утра, когда папашу эффектно стошнило кровью и желчью на персиковый кухонный линолеум. Он вырубился так близко к собственному абстрактному произведению на полу, что у меня получилось взять его за руку, отогнуть ему указательный палец и использовать как карандаш, чтобы написать в луже сообщение, которое он сможет прочитать, когда проснется. Я водил его указательным пальцем по дурно пахнущей рвоте, чтобы написать большими буквами, шедшими прямо из сердца:

«ПОМОГИ НАМ, ПАПА».

«Хууууууууууу…»

Этот звук доносится через щель под дверью нашей спальни.

Затем отчаянный голос, болезненный и знакомый.

– Август! – зовет отец из своей спальни.

Я трясу руку Августа.

– Август! – говорю я.

Он не шевелится.

– Август! – снова окликает папаша. Но зов мягкий и слабый. Больше стон, чем крик.

Я иду к его двери в темноте, щелкаю выключателем, и мои глаза прищуриваются от яркого света.

Он держится за свою грудь обеими руками. Он задыхается. Он говорит между короткими, резкими вдохами:

– Вызывай… «Скорую»… – шепчет он.

– Что с тобой, папа? – вскрикиваю я.

Он всасывает воздух, но не может его найти. Задыхается. Все его тело дрожит. Он стонет:

– Хуууууууууууу…

Я пробегаю по коридору и набираю три нуля на телефоне.

– Полицию или «Скорую помощь»? – спрашивает женщина в трубке.

– «Скорую».

Телефон переключается на другой голос.

– Причина вызова?

«Мой отец собрался помирать, и я никогда не получу от него ответов на вопросы».

– Я думаю, что у моего папы сердечный приступ.

Ближайшая соседка папаши слева, шестидесятипятилетняя таксистка по имени Памела Уотерс, выволоклась на улицу, привлеченная мигающими огнями прибывшей неотложки; ее огромная бесформенная грудь норовит вывалиться из бордовой ночной сорочки. Два сотрудника «Скорой» вытаскивают из задней части машины каталку-носилки и оставляют ее возле почтового ящика.

– Все в порядке, Илай? – спрашивает Памела Уотерс, подтягивая атласный пояс своей ночнушки.

– Не уверен, – отвечаю я.

– Очередной вираж, – говорит она со знанием дела.

Что, черт побери, это значит?

Сотрудники «Скорой», один из них с кислородным баллоном и маской, пробегают мимо нас с Августом, стоящих босиком в белых майках и пижамных шортах.

– Он в комнате в конце коридора! – сообщаю я.

– Мы знаем, приятель, с ним все будет в порядке, – говорит тот из медиков, который постарше.

Мы заходим внутрь и стоим возле гостиной на другом конце коридора, прислушиваясь к их голосам в отцовской спальне.

– Давай, Роберт, дыши! – покрикивает старший медик. – Давай, приятель, ты теперь в безопасности. Не о чем беспокоиться.

Всасывающие звуки. Тяжелое дыхание.

Я поворачиваюсь к Августу:

– Они бывали здесь раньше?

Август кивает.

– Ну вот, – говорит младший медик. – Теперь получше, верно?

Они выносят папашу из спальни в коридор, подхватив под бедра, как форварды «Параматта Илз» таскают отличившихся полузащитников на праздновании победы в финале. Они несут его на каталку, и папашино лицо прижимается к газовой маске так, словно это его внезапно нашедшаяся давняя любовь.

– С тобой все нормально, папа? – спрашиваю я.

И я не знаю, почему меня это так волнует. Что-то глубокое внутри меня. Что-то дремлющее. Что-то толкает меня навстречу этому безумному пьянчуге.

– Я в порядке, приятель, – отвечает он.

И я знаю этот тон в его голосе. Я помню эти нотки нежности. «Я в порядке, Илай. Я в порядке, Илай». Я буду вспоминать эту сцену. Его, лежащего вот так на каталке. «Я в порядке, Илай. Я в порядке». Вот этот тон.

– Мне жаль, что вам, ребятки, пришлось это увидеть, – говорит он. – Я облажался, приятель, я знаю. Облажался в этом отцовском деле. Но я собираюсь исправиться, честно. Я хочу все поправить.

Я киваю. Мне хочется плакать. Я не хочу показывать слез. Не плакать!

– Все хорошо, папа, – говорю я. – Все хорошо.

Сотрудники «Скорой помощи» загружают его в свою машину. Отец всасывает еще немного кислорода и стягивает маску.

– В морозилке есть замороженый пирог «по-пастушьи» на завтрашний ужин, – говорит он.

Он снова надевает маску. Ловит взгляд Памелы, которая глупо таращится на него, стоя в своей ночной рубашке. Он набирает в легкие побольше воздуха, чтобы сказать что-то достаточно громко.

– Глаза не сломай, Пэм! – гаркает он, хрипя от усилия.

Папа показывает Памеле средний палец, когда сотрудники «Скорой помощи» закрывают за ним задние дверцы машины.

На следующее утро по нашему переднему двору прогуливается ибис[32]. Он поджимает левую ногу, опутанную рыболовной леской внизу, там, где начинается доисторически черная когтистая лапа. Покалеченный ибис. Август наблюдает за ибисом через окно гостиной. Берет свой калькулятор, нажимает какие-то цифры и переворачивает вверх ногами: «IBISHELL»[33].

Я набираю 5378804 и переворачиваю: «HOBBLES»[34].

– Я вернусь к ужину, – говорю я. Август кивает, глядя на птицу. – Оставь мне пирога.

Вниз по левой стороне рампы, мимо черного мусорного контейнера. Отцовский велосипед прислонен к бетонной опоре, поддерживающей дом, рядом с бурым цилиндрическим баком системы горячего водоснабжения. За велосипедом – огромная свалка под домом, собранная папашей коллекция древней бытовой техники: стиральные машины с двигателями, скорее похожими на те, которые используются в авиации; разбитые холодильники, полные красных пауков и коричневых змей; оторванные автомобильные дверцы, сиденья и колеса. Траву на заднем дворе теперь так просто и не скосить – стремящиеся вверх и в стороны разросшиеся побеги, высушенные солнцем до соломенного цвета, настолько длинные и густые, что я могу представить слона по кличке Полковник Хатхи и Маугли, пробирающихся через них в магазин на соседней улице. Только мачете теперь способно помочь; ну или случайный пожар, возможно. Что за гребаная дыра! 008 – «BOO»[35]. 5514 – «HISS»[36].

Велосипед – ржавый черный «Малверн Стар» 1976 года, модель «Спорт Стар», сделанный в Японии. Сиденье треснуто и то и дело защемляет мне задницу. Он едет быстро, но я мог бы ехать быстрее, если бы папаша не сломал и не заменил оригинальный руль на руль от женского велика «Швинн» 1968 года. Тормоза не работают, так что мне приходится тормозить, засовывая правую кроссовку между передним колесом и его крылом.

Недавно прошел дождь, и в сером небе над Ланселот-стрит висит радуга, дарующая надежду всем и каждому здесь – семь идеальных цветов и множество оттенков. Для каждого найдется свой цвет. Красный и желтый – для Вивиан Хипвуд из шестнадцатого дома, чей ребенок умер в детской кроватке, и в течение семи дней она продолжала пеленать его, кормить грудью и трясти погремушками над его синим лицом. Розовый и зеленый – для шестидесятишестилетнего Альберта Левина из дома номер семнадцать, который пытался отравиться выхлопными газами в своем запертом гараже, но не справился с задачей, так как мог использовать для этого лишь дребезжащую газонокосилку; поскольку он продал машину два месяца назад, чтобы оплатить счета за ветеринарную операцию для своего пса-боксера по кличке Челюсти, умершего за два дня до того, как Альберт закатил свою древнюю зеленую газонокосилку в гараж. Фиолетовый, оранжевый, черный и синий – для всех матерей по Ланселот-стрит, субботним утром смолящих красный «Уинфилд» на кухнях в надежде, что их дети не заметят фиолетово-оранжево-черно-синие кровоподтеки под маскировкой на скулах.

Маскировка. Маскировщики. Замаскированное. Лестер Кроу с Ланселот-стрит, 32, который колол свою подругу, Зою Пенни, тринадцать раз в живот шприцем с героином, чтобы убить их нерожденную дочь. Братья Мунк с Ланселот-стрит, 53, которые привязали своего отца к креслу в гостиной и отрубили ему томагавком половину уха. Во время невыносимой летней жары на этой бесконечной улице Брисбенский городской совет обычно решает замостить дыры, образовавшиеся в асфальте от безблагодатности, и смола прилипает к подошвам ваших кроссовок, как жевательная резинка; и все открывают свои занавески, несмотря на комаров, летящих с мангровых зарослей Брайтона и Шорнклиффа; и вся эта улица становится театром, а жилые комнаты, обрамленные окнами, превращаются в телевизоры, показывающие в прямом эфире мыльную оперу «Слава Богу, день пособия», пошлую комедию «Передай куриную соль»[37] и полицейскую производственную драму «Цвет двухцентовика»[38]. На этих сценах за фасадными окнами можно увидеть все – и мелькающие кулаки, и смех, и слезы. Браво, нахер. Бис, мать вашу.

– Привет, Илай!

Это Шелли Хаффман, высунувшаяся из окна своей спальни и пускающая сигаретный дым за пределы дома.

Я прижимаю подошву к переднему колесу, разворачиваюсь посреди улицы и направляю папашин расшатанный «Малверн Стар» на подъездную дорожку Шелли. Автомобиля ее отца нет под навесом.

– Привет, Шелли, – говорю я.

Она затягивается сигаретой и выпускает ровные колечки дыма.

– Хочешь затянуться?

Я делаю пару затяжек, едва не поперхнувшись.

– Ты одна? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Они все уехали на Королевский пляж праздновать день рождения Брэдли, – говорит она.

– А ты не захотела ехать?

– Я хотела, Илай Белл, но этот старый мешок с костями, – ворчливо говорит Шелли, изображая голос старой американской бабушки с Дикого Запада, – уже не очень хорошо ходит по песку.

– Значит, они оставили тебя дома в одиночестве?

– Моя тетя скоро приедет присмотреть за мной, – говорит она. – Я сказала маме, что предпочла бы побыть на передержке в собачьем отеле на Флетчер-стрит.

– Я слышал, там кормят три раза в день, – говорю я.

Она смеется, тушит сигарету о нижнюю сторону подоконника и щелчком запускает окурок за забор в соседский сад.

– Слыхала, твоего старика вчера вечером забрали в больницу, – говорит она.

Я киваю.

– Что с ним?

– Сам не знаю, честно говоря, – отвечаю я. – Его просто начало трясти. Не мог ничего сказать, или почти ничего. Не мог перевести дух.

– Паническая атака, – говорит Шелли.

– Чего?

– Паническая атака, – небрежно повторяет она. – Приступ паники. С мамой часто такое случалось, началось несколько лет назад, ага. Был у нее такой плохой период, когда она не хотела делать вообще ничего, потому что у нее начинались панические атаки, если она находилась среди слишком большого количества людей. Она просыпалась и чувствовала себя так, будто горы готова свернуть, говорила нам, что сводит нас всех в кино в торговый центр Тьюмбул, а когда мы разоденемся как куколки – бац, и у нее случается приступ паники, как только она садится в машину.

– И как она с этим справилась?

– Мне поставили диагноз, – просто говорит Шелли. – Сразу после этого ей пришлось прийти в себя. – Она пожимает плечами. – Видишь ли, Илай – все относительно. Пчелиный укус жжет, как сука, пока кто-нибудь не ударит тебя крикетной битой. И раз уж речь зашла о старых добрых английских битах – как насчет партии в настольный крикет? Я позволю тебе играть за «Вест-Индию».

– Не, не могу, – отвечаю я. – Мне нужно кое с кем встретиться.

– Это часть твоего великого секретного плана? – улыбается она.

– Откуда ты знаешь про план?!

– Гус написал все это для меня в воздухе, – говорит она.

Это меня бесит. Я смотрю вверх, на серое небо.

– Не волнуйся, я никому не скажу ни слова, – говорит она. – Но я думаю, что ты долбанутый псих!

Я пожимаю плечами.

– Вполне возможно, – говорю я. – Миссис Биркбек считает, что так оно и есть.

Шелли закатывает глаза:

– Миссис Биркбек нас всех считает психами.

Я улыбаюсь.

– Это безумие, Илай… – качает головой она. И она смотрит на меня с милой улыбкой, сердечной и искренней. – Но в то же время это очень круто.

И на мгновение я хочу позабыть про план, зайти в дом и сидеть на кровати Шелли Хаффман, играя в «Тестовый матч»; и если она выбьет шестерку своим любимым игроком, лихим южноафриканцем Кеплером Вессельсом, попав маленьким крикетным мячом из шарика для подшипника в поле с цифрой «шесть» в левом углу восьмиугольной зеленой фетровой крикетной площадки, мы могли бы отпраздновать это объятиями; и потому что все ее родные уехали, и оттого что небо серое, мы могли бы упасть на ее кровать и целоваться; и возможно, я мог бы отказаться от плана навсегда – забыть про Титуса Броза, бросить Лайла, бросить Дрища, и отца, и маму, и Августа – и просто провести остаток своей жизни, заботясь о Шелли Хаффман, потому что она борется с этим несправедливым перекособоченным миром, в котором Бог дал Ивану Кролю две сильные руки, способные убивать, и дал Шелли Хаффман две ноги, не способные пройти через золотой песок Королевского пляжа в Калаундре.

– Спасибо, Шелли, – говорю я, выкатывая «Малверн Стар» обратно на дорогу.

Шелли кричит из окна, когда я отъезжаю:

– Оставайся всегда таким, Илай Белл!

Лайл рассказывал мне как-то, что для строительства моста Хорнибрук применялся бетон с завода «Квинслендской компании цемента и извести», расположенного в Дарре. Он сказал, что это самый длинный мост из построенных над водой в Южном полушарии, протянувшийся более чем на два с половиной километра от побережья Брайтона до знаменитого побережья полуострова Редклифф, являющегося домом для группы «Би Джис» и регби-клуба «Редклиффские дельфины». Этот мост имеет два горбатых пролета, один с брайтонского конца, другой с редклиффского, чтобы суда, идущие по заливу Брэмбл, могли проскользнуть под ними.

Я чувствую илистый запах мангровых зарослей, окаймляющих залив. Им пропитан ветер, толкающий «Малверн Стар» по мосту вверх через первый горб. Лайл в детстве называл этот мост «Костотрясом», потому что машина его родителей подскакивала на кочках стыков, пересекая изогнутую шероховатую асфальтовую поверхность, которая теперь потрескивает под шинами моего велосипеда.

Мост закрыли для автомобильного движения в 1979 го- ду, когда рядом построили новый, более выносливый, широкий и уродливый мост. Теперь Хорнибрук используется только немногочисленными рыбаками, ловящими с него леща, мерланга и плоскоголова, да вон теми местными пацанами, которые крутят сейчас сальто с деревянного настила на краю, врезаясь в высокую из-за прилива зелено-бурую воду так сильно, что брызги перехлестывают через металлические перила с облупившейся желтой краской.

Дождь барабанит по моей голове, и я понимаю, что следовало бы взять дождевик, но я люблю капли дождя на голове и запах дождя на асфальте.

Небо становится смурнее, когда я приближаюсь к середине моста. Здесь мы всегда и встречаемся, и я вижу, что он сидит на бетонном краю моста, свесив вниз свои длинные ноги. На нем плотный зеленый плащ с капюшоном, закрывающим голову. Его красное фиберглассовое удилище со старой деревянной катушкой подоткнуто между правым локтем и талией; он сгорбился, выпуская дым. Из-за капюшона он даже не видит меня, приближающегося под дождем, но каким-то образом знает, что это я.

– Почему ты не взял гребаный дождевик? – спрашивает Дрищ.

– Я видел радугу над Ланселот-стрит и думал, что дождь уже закончился, – отвечаю я.

– Тот дождь, который внутри нас – никогда не заканчивается, малыш, – говорит Дрищ.

Я прислоняю велосипед к желтым перилам и заглядываю в белое пластмассовое ведерко, стоящее рядом с Дрищом. Там два жирных леща, плавающих на одном месте. Я сажусь рядом с ним, свесив ноги с моста. Высокая приливная вода колышится под нами, гребешки волн вздымаются и опадают, напоминая горы и долины.

– Во время дождя рыба разве клюет? – спрашиваю я.

– Там, под водой, дождя нет, – говорит он. – Плоскоголова можно вытащить и в дождь. Но имей в виду, рыбалка на реке – совсем другое дело. Я видел на западе, как золотой окунь сходит с ума от дождя.

– Откуда ты знаешь, когда рыбы сходят с ума?

– Они начинают проповедовать о конце света, – усмехается Дрищ.

Дождь все усиливается. Дрищ достает из рыбацкой сумки сложенную газету «Курьер мейл» и разворачивает, чтобы укрыть меня.

– Спасибо, – говорю я.

Мы смотрим на его натянутую леску, которую треплют волны залива Брэмбл.

– Ты все еще хочешь пройти через это?

– Я должен, Дрищ, – говорю я. – С ней все будет в порядке, как только она увидит меня хоть раз. Я знаю.

– Что, если этого окажется недостаточно, малыш? – спрашивает он. – Два с половиной года – долгий срок.

– Ты же сам говорил, что тянуть срок становится немного легче с каждым разом, когда ты просыпаешься утром.

– У меня не было двух детей на воле, – говорит Дрищ. – Ей два с половиной года покажутся двадцатью моими. Мужская тюрьма набита сотнями парней, которые считают, что они плохие до мозга костей, потому что отсидели по пятнадцать лет. Но эти парни не любят никого и ничто, и никто не любит их в ответ, и это облегчает им дело. Но для всех тех женщин через дорогу это по-настоящему тяжело. Все они чьи-то матери. Они просыпаются каждый день, зная, что где-то есть некие покинутые маленькие засранцы вроде тебя, которые любят их и ждут, когда они вернутся.

Я снимаю газету с головы, чтобы дождь ударил мне в лицо и скрыл слезы.

– Но… тот человек в трубке, Дрищ, – говорю я. – Отец просто говорит, что я сумасшедший. Он просто говорит, что я его выдумал. Но я-то знаю, что я его слышал, Дрищ. Я знаю, что он сказал именно то, что сказал. И Рождество приближается, а мама любит Рождество так, как никто, кого я когда-либо встречал, не любил Рождество. Ты веришь, Дрищ? Ты мне веришь?

Теперь я плачу сильнее. Мои слезы как дождь, падающий с темного неба.

– Я верю тебе, малыш, – кивает Дрищ. – Но я также верю, что твой отец прав, что не везет тебя туда. Тебе не нужно видеть тот мир. И ей не нужно видеть тебя, находясь там. Иногда это причиняет боль еще хуже.

– Ты говорил с тем своим человеком? – спрашиваю я.

Он снова кивает, тяжко вздыхая.

– И что он сказал? – интересуюсь я.

– Он сделает это.

– Он точно сделает?

– Да, так и будет.

– Что он хочет от меня взамен? – спрашиваю я. – Потому что это необходимо мне, Дрищ. Я рассчитаюсь за это, я обещаю.

– Притормози-ка, Быстроногий Олень, – говорит он.

Он выбирает немного лески, делая три оборота старой катушкой, его движения мягкие и инстинктивные.

– Клюет?

– Пробует пока.

Дрищ поворачивает катушку еще на один оборот. Бесшумно.

– Он делает это не для тебя, – говорит Дрищ. – Я присматривал, чтобы его брату легко сиделось, очень долгий срок, очень много лет назад. Его зовут Джордж, и это все, что тебе нужно знать о его имени. У него есть бизнес – оптовая торговля фруктами, и он занимается доставкой фруктов в Богго-Роуд в течение двенадцати лет, и в мужское, и в женское отделение. Охранники знают Джорджа, и они также знают о вещах, которые Джордж провозит в фальшивых полах под ящиками с арбузами и дынями. Но, конечно, им щедро платят, чтобы они делали вид, что не знают. Сейчас, как и для любой торговли на воле, – рождественский сезон, хорошее время для торговцев, которые хотят заработать несколько дополнительных долларов на розничной торговле за решеткой. Джордж обычно может доставить туда на Рождество все виды подарков. Он может нелегально провезти и секс-игрушки, и рождественские торты, и ювелирные украшения, и наркотики, и дамское нижнее белье, и музыкальные елочные гирлянды. Однако он никогда за все двенадцать лет успешной торговли в тюрьме не провозил контрабандой тринадцатилетнего мальчика с детской жаждой приключений и непоколебимым желанием увидеться со своей мамой на Рождество.

Я киваю.

– Я об этом догадываюсь, – говорю я.

– Когда тебя поймают, Илай – а тебя поймают – ты не знаешь Джорджа, и ты ничего не знаешь о фруктовом грузовике Джорджа. Ты немой, но все понимаешь, вроде собаки. Просто возьми пример с брата и заткнись нахер. Там будет в общей сложности пять грузовиков, осуществляющих доставку в канун Рождества и в рождественское утро, и каждый со своим отдельным нелегальным дополнительным грузом. Можешь быть уверен, что надзиратели постараются переправить тебя обратно так же быстро и тихо, как ты пробрался внутрь. Они последние, кто хочет, чтобы общественность узнала о тринадцатилетнем мальчике, который был обнаружен бегающим по территории женской тюрьмы Богго-Роуд. Если они доложат об этом дальше по цепочке вышестоящему начальству, то их отсношают сильнее тебя, причем все, кому не лень. Пресса припрется, тюремные комиссии понаедут, нелегальная торговля свернется, и жена одного из надзирателей не получит тот особый кухонный комбайн, о котором мечтала, а сам вертухай не получит свои воскресные оладушки и все остальное, что идет вместе с ними, понимаешь, о чем я?

– Ты имеешь в виду половой акт? – спрашиваю я.

– Да, Илай, я имею в виду половой акт.

Дрищ дважды подергивает удочку, внимательно изучая верхушку лески, словно не доверяет ей.

– Снова пробует? – спрашиваю я.

Он кивает, немного подматывая леску. Затем прикуривает, прижав подбородок к груди, прикрывая ладонями огонек от дождя.

– Итак, где я с ним встречаюсь? – спрашиваю я. – Как Джордж меня узнает?

Дрищ выпускает дым в дождь. Он лезет левой рукой в верхний карман своей фланелевой рубахи под плащом. Вытаскивает листок бумаги, сложенный вдвое.

– Он тебя узнает, – говорит Дрищ.

Он держит листок бумаги в руках и задумчиво на него смотрит.

– В тот день в больнице ты спрашивал меня насчет хорошего и плохого, – продолжает он. – Я поразмыслил об этом. Хорошенько поразмыслил. Мне следовало сказать тебе тогда, что это просто выбор, и ничего больше. Не имеет значения ни прошлое, ни матери и отцы, ни как ты к этому пришел. Это просто выбор. Хорошо. Плохо. Вот и все.

– Но у тебя не всегда был выбор, – говорю я. – Когда ты был мальчишкой – у тебя же не было тогда выбора. Ты должен был делать то, что должен, а потом оказался на дороге, которая не оставила тебе выбора.

– У меня всегда был выбор, – возражает Дрищ. – И у тебя сегодня есть выбор, малыш. Ты можешь взять этот листок бумаги. Или ты можешь выдохнуть. Ты можешь сделать шаг назад, выдохнуть, поехать домой и сказать своему старику, что с нетерпением ждешь Рождества, чтобы провести это время вместе с ним; и ты больше не будешь дергаться, поскольку понимаешь, что не можешь отсидеть мамин срок за нее; а именно это ты делаешь, парень, ты живешь в этой тюрьме вместе с ней, и ты будешь там еще два с половиной года, если не отступишь на шаг и не выдохнешь.

– Я не могу, Дрищ.

Он кивает и протягивает мне руку с листком бумаги.

– Твой выбор, Илай, – говорит он.

Клочок бумаги усеян каплями дождя. Просто листок бумаги. Возьми этот листок. Возьми его.

– Ты не разозлишься на меня, если я возьму это?

Дрищ качает головой.

– Нет, – произносит он ровным тоном.

Я беру этот листок. Я засовываю его в карман шорт, даже не посмотрев, что на нем написано. Я смотрю в море. Дрищ внимательно смотрит на меня.

– Ты меня больше не увидишь, Илай, – говорит он.

– Что?

– Ты не можешь продолжать проводить время с таким старым жуликом, как я, – поясняет Дрищ.

– Ты же сказал, что не станешь злиться!

– Я и не злюсь. Если тебе необходимо увидеть маму – все хорошо и правильно, но ты оставишь всю эту блатную романтику позади. Ты меня слышал. Это все.

У меня колотит в висках от волнения. Глаза наполняются слезами. Дождь на моих щеках, на моей голове и в моих заплаканных глазах.

– Но ты мой единственный настоящий друг!

– Значит, тебе нужно завести новых, – говорит он.

Я поникаю головой. Я прижимаю к глазам кулаки и давлю изо всех сил, словно зажимаю порез, чтобы остановить кровотечение.

– Что со мной будет, Дрищ? – спрашиваю я.

– Ты будешь жить своей жизнью, – отвечает Дрищ. – Ты будешь делать вещи, о которых я только мечтал. Ты повидаешь мир.

Мне холодно внутри. Так холодно.

– Ты холодный, Дрищ, – говорю я сквозь слезы.

Теперь я зол внутри. Очень зол.

– Я думаю, что ты убил того таксиста, – говорю я. – Ты хладнокровный убийца. Холодный, как змея. Я думаю, что ты выжил в Черном Питере, потому что у тебя нет сердца, как у всех остальных.

– Возможно, ты и прав, – отзывается он.

– Ты гребаный убийца! – кричу я.

Дрищ прикрывает глаза от такого внезапного шума.

– Успокойся, – говорит он, оглядывая мост, но не видя никого в пределах слышимости. Все исчезли. Все сбежали на какое-то время. Все сбежали от дождя. На мосту никого нет. Так холодно внутри.

– Ты заслужил все, что получил! – выпаливаю я.

– Хватит, Илай, – говорит он.

– Ты полон гребаного дерьма! – кричу я.

Дрищ взрывается, а я никогда раньше не слышал, чтобы он орал.

– Хватит, черт побери! – кричит он. И крик заставляет его захрипеть, и у него начинается приступ кашля. Он подносит левую руку ко рту и кашляет в сгиб локтя, давясь рокочущим легочным кашлем, как будто внутри него нет ничего, кроме старых костей и грунтовой пыли из Черного Питера. Он набирает в грудь воздуха, хрипя и брызгая слюной, откашливается и выхаркивает сгусток мокроты, который приземляется в двух метрах справа от него рядом с парой выброшенных сардинок. Он немного успокаивается.

– Я натворил достаточно, – говорит Дрищ. – И я причинил зло слишком многим людям. Я никогда не говорил, Илай, что не заслуживаю того срока, который получил. Я просто сказал, что не совершал того убийства. Но я сделал достаточно, и Господь знал, что я сделал достаточно, и Он хотел, чтобы я задумался о некоторых других поступках, которые совершил; и я задумался, малыш. Я мотал срок, думая о тех поступках, я размышлял о них и за решеткой, и на воле. И мне не нужно, чтобы ты думал о них за меня. Ты должен думать о девочках, Илай. Должен думать о том, как ты собираешься достичь каких-то вершин. Как собираешься выбраться из этой дерьмовой дыры, в которой живешь здесь, в Брекен-Ридже. Прекращай уже пересказывать чужие истории и начинай писать свою собственную.

Он качает головой. Смотрит на буро-зеленое море.

Конец его удилища внезапно кивает. Раз. Два. Три раза!

Дрищ молча наблюдает за удочкой. Затем резко подсекает, и она сильно изгибается, как радуга, которую я видел над Ланселот-стрит.

– Попался! – говорит он.

Это внезапное действие заставляет его снова неудержимо закашляться. Дождь барабанит по воде. Дрищ протягивает мне свою удочку, чтобы целиком отдаться приступу кашля.

– Плоскоголов, – сообщает он сквозь удушающий кашель. – Здоровый, чертяка. Фунтов на десять[39]. – Он кашляет еще три раза. – Вытащишь его, ладно?

– Что? – говорю я. – Я не могу…

– Просто подматывай, черт побери! – рявкает он, вставая на ноги и упирая руки в колени, кашляя теперь каким-то мерзким ведьминым варевом из смолы и мокроты. И крови. В его слюне кровь, и она капает на асфальт моста, и дождь смывает ее, но она не заканчивается. Здесь нет цвета ярче, чем красная кровь Дрища Холлидея. Я отчаянно подматываю леску, крутя головой взад-вперед, метаясь взглядом между морем и кровью возле ног Дрища. Море и кровь. Море и кровь.

Плоскоголов натягивает леску, борясь за свою жизнь. Я сильнее налегаю на катушку, вращая ее долгими, плавными движениями, как я обычно крутил рукоять ржавой сушилки для белья на заднем дворе нашего дома в Дарре[40].

– И вправду здоровенный, Дрищ! – кричу я с испугом и одновременно с неожиданным восторгом.

– Просто спокойней, спокойней, – говорит он между приступами кашля. – Страви ему немного лески, если чувствуешь, что он собирается сорваться.

Только когда Дрищ встал, я замечаю, как он похудел. Впрочем, он всегда был худым. Всегда был Дрищом. Теперь Артуру Холлидею впору придумывать новое прозвище, но Доходяга Холлидей звучит не так задорно.

– На что ты уставился, а? – хрипит Дрищ, согнувшись. – Вытаскивай это чудище!

Я чувствую, как плоскоголов мечется зигзагами влево и вправо в воде. Паникующий. Растерянный. На какое-то время он поддается мне, следует туда, куда его тянет крючок в губе, словно получил некое указание свыше – что здесь ему и положено быть, что наживка из сардинки, крючок и волны залива Брэмбл в этот дождливый день и есть цель всех его поисков по дну океана ради выживания. Но затем он вновь начинает бороться. Он резко бросается назад, и рукоять катушки больно врезается мне в ладонь.

– Черт! – вскрикиваю я.

– Сразись с ним! – хрипит Дрищ.

Я дергаю удилище и тут же поворачиваю катушку на один оборот. Долгие, обдуманные вращения. Ритмично. Целенаправленно. Безжалостно. Чудище устает, но я тоже устал. Голос Дрища позади меня:

– Продолжай бороться! – негромко говорит он, снова кашляя.

Я кручу и кручу и кручу, и дождь хлещет по моему лицу, и весь мир кажется мне таким близким сейчас, каждый кусочек его, каждая молекула. Ветер. Рыба. Море. И Дрищ.

Чудище ослабевает. Я тяну его сильнее и вижу, как оно приближается к поверхности моря; всплывает, будто русская подводная лодка.

– Дрищ, вон он! Вон он! – кричу я в эйфории. В длину он сантиметров восемьдесят. Скорее все пятнадцать фунтов, чем десять. Инопланетная рыба-монстр, вся из мускулов, хребта и оливково-зеленой хитрой плоской башки.

– Смотри какой, Дрищ! – ору я восторженно.

Я кручу катушку так быстро, что мог бы добыть огонь трением, чтобы затем завернуть этого монстра в фольгу и испечь барбекю для нас с Дрищом возле мангровых зарослей на редклиффской стороне моста, а на десерт приготовить немного поджаренной пастилы и какао. Плоскоголов выскакивает в воздух, и мое удилище и леска – это кран, поднимающий некий бесценный груз на небоскреб, моего монстра, летящего через черное небо; обитателя океанского дна, впервые ощутившего дождь на спине, увидевшего Вселенную над морем и мое радостное лицо с распахнутыми глазами, задыхающееся от восторга.

– Дрищ! Дрищ! Я вытащил его, Дрищ!

Но я совсем не слышу Дрища. Только море и кровь. Море и кровь.

Я поворачиваюсь от рыбины назад к Дрищу. Он лежит плашмя на спине, голова завалилась в сторону. Его губы все еще в крови. Глаза закрыты.

– Дрищ!

Плоскоголов взмахивает в воздухе своим колючим мощным телом, рывок – и леска пуста.

Я буду вспоминать это через слезы. Через то, как моя щека трется о грубую щетину его небритого лица. Как я неловко сижу, потому что не думаю о том, как сесть поудобней, а просто думаю о нем. Как я не могу понять под дождем – дышит ли он. Кровь на его губах, стекающая ему на подбородок. Запах табака «Белый бык». Мелкие камушки из покрытия моста, врезающиеся в мои колени.

– Дрищ… – рыдаю я. – Дрищ! – кричу я. Я раскачиваюсь вперед-назад в тоскливом смятении. – Нет, Дрищ. Нет, Дрищ… Нет, Дрищ!

Только звуки моего бестолкового слезливого бормотания. Моего прерывистого дыхания.

– Прости, что я сказал то, что сказал. Мне жаль, что я это сказал. Прости, что я так сказал…

Рыба-монстр погружается в буро-зеленое море, все глубже и глубже в толщу воды, увидев Вселенную над ней.

Плоскоголов хотел увидеть ее только на секунду. Ему не понравилось то, что он увидел. Ему не понравился дождь.

Мальчик раздвигает море

Наша рождественская елка – комнатное растение по имени Генри Ванна. Генри Ванна – это австралийская плакучая фига. Генри Ванна пяти футов росту, когда сидит в терракотовом горшке, в котором папаша его держит. Папа любит деревья, и ему нравится Генри Ванна, со всеми его беспорядочно спутанными зелеными листьями в форме каноэ и серым фиговым стволом, похожим на застывшую ковровую змею. Он любит персонализировать свои растения, потому что если он не будет их персонализировать – представляя, что они обладают человеческими потребностями и желаниями в некой крошечной и причудливой частичке разума, которую я только начинаю постигать и которая работает с бо́льшим порядком и предсказуемостью, чем местная автобусная линия, – тогда он менее склонен их поливать, и растение, скорее всего, падет под натиском бесчисленных полчищ папашиных затушенных «бычков». Он назвал Генри в честь Генри Миллера и ванны, потому что лежал в ванне и читал «Тропик Рака», когда придумывал имя плакучей фиге.

– Почему Генри – плакучий? С чего ему плакать? – спрашиваю я папашу, когда мы передвигаем дерево к центру гостиной, где круглосуточно стоит гладильная доска с нашим старым ржавым утюгом на квадратной металлической подставке.

– Потому что он никогда не сможет почитать Генри Миллера, – отвечает отец.

Мы толкаем горшок к месту назначения.

– Надо быть осторожней, когда мы его там поставим, – замечает папаша. – Переезд на новое место может шокировать Генри.

– Ты серьезно? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Другой тип света над ним, другая температура на новом месте, возможный небольшой сквозняк, изменение влажности – и он подумает, что, наверно, наступил другой сезон. И начнет сбрасывать листья.

– Выходит, он может чувствовать такие вещи?

– Конечно, он может чувствовать, – уверенно кивает отец. – Генри Ванна – очень чувствительный сукин сын. Любит нюни распустить. Вроде тебя.

– В каком смысле – «вроде меня»?

– Ты любишь как следует поплакать, – говорит он.

– Вовсе нет, – возражаю я.

Он пожимает плечами:

– Ты любил плакать в детстве.

Я забыл об этом. Я забыл, что он знал меня раньше, чем я его.

– Удивительно, что ты помнишь, – говорю я.

– Естественно, помню, – говорит он. – Самые счастливые дни в моей жизни.

Он отступает назад и оценивает новое местоположение Генри Ванны.

– Как считаешь, так нормально? – спрашивает папа.

Я киваю. Август держит в руках две нити рождественской мишуры, одна мерцающе-красная, другая мерцающе-зеленая – обе подрастеряли свои волокна с течением времени, так же как Генри Ванна постепенно теряет листья, а отец, возможно, медленно теряет волокна своего разума.

Август аккуратно водружает мишуру поверх Генри Ванны, и мы встаем вокруг плакучей фиги, дивясь на самую унылую рождественскую елку на Ланселот-стрит и, возможно, во всем Южном полушарии.

Папаша обращается к нам:

– Я попозже сегодня получу рождественскую коробку от Святого Винни. Их неплохо снаряжают. Банка ветчины, ананасовый сок, какие-то лакричные конфеты. Я думаю, мы могли бы завтра немного побыть все вместе. Дарить друг другу подарки и прочее дерьмо.

– Что? Ты приготовил нам подарки? – с сомнением спрашиваю я.

Август ободряюще улыбается. Папаша скребет подбородок:

– Ну… нет. Но мне пришла в голову одна идея, – говорит он.

Август кивает. Отлично, папа – пишет он в воздухе, убеждая отца продолжать.

– Мне пришла мысль, что мы можем каждый выбрать для другого книгу из книжной комнаты, красиво завернуть и положить под елку, – говорит папа.

Папаша знает, как часто мы с Августом с удовольствием читаем что-либо из его книжной горы.

– Но не просто любую старую книгу, – поясняет он. – Может быть, что-то, что мы читали, или что-то важное для нас; или то, что, по нашему мнению, может кому-то понравиться.

Август хлопает в ладоши, улыбаясь. Показывает отцу большой палец. Я закатываю глаза так сильно, словно в моих глазницах – свободно вращающиеся круглые мятные леденцы из коробки с рождественским благотворительным подарком от общества Святого Винсента де Поля.

– Ну а потом, знаете, мы можем съесть немного лакричных сладостей и почитать наши книги на Рождество.

– И этот день будет как-то отличаться для тебя от любого другого? – интересуюсь я.

Он кивает:

– Да, ну, мы же все можем читать в гостиной. Мы можем читать в гостиной все вместе.

Август пихает меня в плечо. Не будь таким придурком. Он старается. Дай ему попытаться, Илай.

Я тоже киваю.

– Звучит здорово, – говорю я.

Папаша идет к кухонному столу, рвет валяющийся там проигрышный билет тотализатора на три части и царапает на каждом кусочке имя карандашом, которым обычно обводит имена лошадей. Он скручивает листочки и выставляет их вперед, зажав в кулаке:

– Тяни первым, Август.

Август выдергивает кусок билета и разворачивает его с воодушевленным рождественским блеском в глазах.

Он показывает нам имя. Папа.

– Ну что ж, хорошо, – говорит отец. – Значит, Август выбирает книгу для меня, я для Илая, а Илай для Августа.

Август кивает. Папа кивает. Папа смотрит на меня.

– Ты ведь останешься с нами на Рождество, не так ли, Илай?

Август смотрит на меня. Ты засранец. Настоящий.

– Да, я останусь тут, – отвечаю я.

Я не остаюсь с ними. В четыре часа утра, рождественским утром, я кладу под рождественскую елку книгу «Мотылек» для Августа, завернутую в спортивную страницу «Курьер мейл». Папа завернул свою книгу для меня в страницу объявлений «Курьера». Август завернул свою книгу для папы в передовицу с новостями.

Я направляюсь к железнодорожной станции в соседнем приморском пригороде Сандгейт – знаменитом своими «фиш энд чипс» и домами престарелых, – срезая путь через шоссе, ведущее к Солнечному побережью; что обычно является безумным упражнением уровня голливудского каскадера Ивела Книвела, требующим от детей Брекен-Риджа перепрыгнуть стальное ограждение, увернуться от машин на четырех скоростных полосах, перепрыгнуть другое стальное ограждение и пролезть через дырку размером с обеденную тарелку в муниципальном проволочном заборе, оставаясь незамеченными полицией или, что еще хуже, обеспокоенными родителями, которые давят на местный совет в течение многих лет, чтобы тут построили пешеходный мост. Но сегодняшним утром движения на шоссе нет. Я не торопясь перелезаю через ограждения, насвистывая на ходу «Храни вас Бог, веселые господа». За автострадой проходит дорожка ипподрома Дигон, где этим ранним рождественским утром, в первых лучах неторопливо просыпающегося солнца молодая наездница тренирует норовистого гнедого жеребца. Старик в жокейской шапочке наблюдает за ее выездом, прислонившись к ограде ипподрома. Он немного похож на Дрища, но это не может быть Дрищ, потому что Дрищ в больнице. Гудини Холлидей пытается убежать от судьбы. Гудини Холлидей прячется в кустах, пригибаясь, когда зловещая фигура в капюшоне и с косой шныряет вокруг него.

– Счастливого Рождества! – приветствует меня старик.

– Счастливого Рождества! – отзываюсь я, ускоряя шаг.

Сегодня ходят только четыре поезда, и в 5.45 утра поезд до центра останавливается на станции Биндха, рядом с железными трубами и конвейерными лентами под открытым небом, принадлежащими зловонной консервной фабрике «Золотой круг» – не такой зловонной сегодня, потому что сегодня она не работает. В нашей рождественской благотворительной коробке от общества Святого Винсента де Поля, которую вчера днем доставила женщина с участливым лицом, рыжими волосами и красными ногтями, лежала литровая банка апельсиново-мангового сока «Золотой круг». Еще там была банка консервированных ананасовых кружочков «Золотой круг», закатанных и отправленных добрыми людьми с этой фабрики возле железнодорожной станции Биндха.

Старый красный грузовик ожидает там, где и было сказано в записке Дрища. Он работает на холостом ходу на углу Чапел-стрит и Сент-Винсент-роуд. Его передок весь в ржавчине и грязных потеках масла, словно какой-нибудь Том Джоуд проделал на нем весь путь до Калифорнии[41].

Кузов грузовика – четыре железных стены, образующих прямоугольную коробку с синим матерчатым верхом, размерами с папашину кухню. Я просовываю пальцы под лямки рюкзака, который несу на спине, и подхожу к дверце со стороны водителя. Человек, сидящий за рулем, курит сигарету, выставив правый локоть в окно.

– Джордж? – спрашиваю я.

Возможно, он грек. Или итальянец. Трудно сказать. Примерно ровесник Дрища, с лысой головой и толстыми руками. Он открывает дверцу, вылезает из грузовика и затаптывает сигарету подошвами поношенных кроссовок, которые надеты на толстые серые носки, сбившиеся в «гармошку» на щиколотках. Он низенький и коренастый, но быстрый в своих движениях. Человек-движение.

– Спасибо, что согласились помочь, – говорю я.

Он ничего на это не отвечает. Он открывает кузов грузовика, широко распахивает металлическую заднюю дверцу и пристегивает ее сбоку. Кивает мне – лезь в кузов. Я забираюсь в грузовик, и он забирается вслед за мной.

– Я не скажу ни слова, обещаю, – говорю я.

Джордж молчит.

Грузовик заполнен ящиками с фруктами и овощами. Ящик с тыквами. Ящик с дынями. Ящик с картофелем. Домкрат для поддонов у левой стены. Возле задней дверцы на поддоне стоит большой пустой квадратный ящик. Джордж наклоняется в ящик и вытаскивает фальшивое деревянное дно, отделяющее нижнюю треть внутреннего пространства. Он два раза дергает головой вправо. Я расшифровал достаточно молчаливых кивков Августа, чтобы понять, что Джордж имеет в виду: «Полезай в ящик». Я бросаю в ящик рюкзак, перекидываю ноги через борт и ложусь на дно.

– Я тут смогу дышать-то?

Джордж показывает на отверстия для воздуха, просверленные в каждой стенке ящика. Это невероятно тесное пространство, где можно поместиться только лежа на левом боку с ногами, сильно подтянутыми к животу. Джордж оценивает мою позу, удовлетворяется осмотром и поднимает деревянный лист ложного дна ящика, чтобы положить его на мое скрюченное тело.

– Секунду, – говорю я. – У вас есть какие-то инструкции, что мне делать на той стороне?

Он отрицательно качает головой.

– Спасибо, – говорю я. – Вы делаете доброе дело. Вы помогаете мне помочь моей маме.

Джордж кивает.

– Я молчу, паренек, потому что тебя не существует, усек? – поясняет он.

– Понимаю, – откликаюсь я.

– Лежи тихо и жди, – говорит он.

Я трижды энергично киваю. Фальшивое деревянное дно накрывает мое тело.

– Счастливого Рождества! – произносит Джордж.

Затем наступает темнота.

Двигатель взрыкивает, возвращаясь к жизни, и моя голова ударяется о стенку ящика. Дышать. Короткими, спокойными вдохами. Сейчас не время для панических атак в духе папаши. Это настоящая жизнь. Это то, что Дрищ обычно называл «делай что должен, и будь что будет». Как будто роешь тоннель через завал в угольной шахте, который необходимо прокопать во что бы то ни стало. Все остальные горняки стоят поодаль, опасаясь, что каменные стены вот-вот обрушатся, но я, Илай Белл, упорно вгрызаюсь в породу, преграждающую путь к жизни, ищу себе лазейку, ищу источник воздуха.

Здесь в темноте – Ирен. В шелковой комбинации. Ее обнаженные ноги, идеальная кожа и веснушка на щиколотке. Грузовик мчится по дороге. Я чувствую, как Джордж переключает передачи, я чувствую на дороге каждую кочку. Теперь здесь Кэйтлин Спайс, на пляже. Она одета в шелковую комбинацию Ирен и зовет меня. Она сияет и вертит головой, рассматривая вечную Вселенную. Грузовик замедляет ход, почти останавливаясь, я слышу тиканье поворотника, и грузовик сворачивает налево, на ухабистую подъездную дорогу. Грузовик движется вперед, затем разворачивается, и я слышу звук пищалки заднего хода. Грузовик останавливается окончательно. Задняя дверца открывается, и я слышу, как Джордж выдвигает из грузовика железный пандус и с грохотом опускает его на бетон. Затем слышится звук другой машины, вероятно, погрузчика, поднимающейся по пандусу. Вонь машинного масла и бензина. Машина рядом с ящиком. Ящик трясется и раскачивается, когда две металлические клешни пронзают поддон подо мной, и внезапно я поднимаюсь в воздух вместе с ящиком. Меня тащат куда-то, моя голова ударяется о стенку, когда погрузчик съезжает назад по железной рампе и тяжело опускает ящик на бетон. Клешни погрузчика убираются из поддона, и машина движется взад-вперед так близко, что я могу ощутить запах резины от ее вращающихся колес. Бип-бип. Вжух-вжух. Влево-вправо. Затем звук клешней погрузчика, поднимающего другой ящик, а потом вдруг что-то тяжелое сыплется на фальшивый пол надо мной. Бум, бум, бум, бум! Хррррррр! Вес нового груза в ящике прогибает фальшпол, и мое сердце бешено колотится. Надо мной фрукты. Я чувствую их запах. Арбузы. Затем я снова плыву в воздухе, поднимаюсь на погрузчике, опускаюсь обратно в грузовик. И мы опять едем.

Я закрываю глаза и смотрю на пляж, но вижу только Дрища, и он лежит на боку, как тогда на мосту, с запекшейся кровью на губах. И я вижу следы на песке, и иду по этим следам, и я вижу, что они принадлежат мужчине; и этот мужчина – Иван Кроль, и он тащит за собой человека вдоль пляжа; а человек, которого он тащит, – это Лайл, одетый в те же самые рубашку и шорты, что и в тот вечер, когда мы видели его в последний раз; в вечер, когда его вытащили из дома в Дарре. Я не вижу головы Лайла, потому что она свесилась вниз, пока его тащат, но я знаю правду. Я знаю правду с тех пор, как он исчез. Конечно, я не вижу его головы. Конечно, я не могу видеть его голову.

Грузовик резко тормозит и делает долгий поворот направо. Затем круто влево, вверх по наклонной подъездной дороге с чем-то похожим на «лежачих полицейских». Грузовик останавливается.

– Поздравляю с открытием торгового сезона, Джордж Порги! – окликает Джорджа какой-то мужчина снаружи грузовика.

Джордж и мужчина разговаривают, но я не слышу толком, о чем они говорят. Они смеются. Я ловлю слова. Жена. Дети. Плавательный бассейн. Нассали.

– Скинь ее туда! – советует мужчина.

Звук открывающейся большой механической двери или ворот. Грузовик проезжает вперед, движется вверх по пологому склону и снова останавливается. Теперь с Джорджем болтают двое мужчин.

– Счастливого Рождества, Джорджи! – говорит один.

– Мы сделаем это по-быстрому, приятель, – произносит другой. – Тина готовит кассату[42] в этом году?

Джордж что-то говорит в ответ мужчинам, отчего те хохочут. Задняя дверца грузовика открывается. Я слышу шаги двух мужчин, забравшихся в грузовик. Они шарят в ящиках рядом с моим.

– Ты только взгляни на это дерьмо! – говорит один из них. – Эти суки питаются лучше нас. Свежие вишни. Виноград. Сливы. Дыни! Нет клубники в шоколаде? Как так? И глазированных яблочек тоже нет? Непорядок!

Они даже не прикасаются к ящику, в котором сижу я.

Они вылезают из грузовика. Закрывают заднюю дверцу.

Звук дребезжащей поднимающейся двери-роллета.

– Заезжай, Джорджи! – кричит один из мужчин.

Грузовик медленно движется вперед, делает несколько поворотов влево и вправо, затем останавливается. И снова открывается задняя дверца, а железный пандус с грохотом опускается на бетон. И снова меня поднимают и двигают, на этот раз на зубьях ручного подъемника-домкрата Джорджа – нет шума двигателя, только дребезжат ржавые металлические рычаги. Вниз по пандусу и на бетонный пол. Джордж вытаскивает еще шесть ящиков и ставит их рядом с моим. Я слышу, как он задвигает железный пандус обратно в грузовик. Я слышу, как он закрывает заднюю дверцу, а затем слышу скрип его кроссовок, когда он подходит к моему арбузному ящику с фальшивым полом – приспособлению из какой-то шпионской книги о квинслендских пригородах, которую никто не удосужился написать.

– Удачи, Илай Белл! – шепчет он в вентиляционное отверстие. Дважды стукает по ящику и шаркает прочь.

Двигатель грузовика с ревом оживает, отдаваясь громким эхом в этом помещении, где я нахожусь, и вонь выхлопных газов заполняет мое тесное и все сильнее вызывающее клаустрофобию шпионское укрытие.

Затем наступает тишина.

От страха я подгоняю время, чтобы оно бежало быстрее. Мой страх заставляет меня усиленно шевелить мозгами. Мой мозг управляет временем. Где мама? С ней все в порядке? Рада ли она будет меня видеть? Что я здесь делаю? Человек в красном телефоне. Человек в красном телефоне.

Что там миссис Биркбек, пастырь всех заблудших и неприкаянных, говорила о детях и психотравмах? Что-то насчет уверенности в том, чего никогда не случалось. Это на самом деле сейчас со мной происходит? Неужели я действительно здесь, придавленный арбузами в день Рождества? Звучит торжественно до смехотворности и смешно до судорог, которые и без того вот-вот начнутся от скрюченности на дне фруктового ящика. Как долго я уже здесь? Час, два часа? Судя по тому, что я очень голоден, – сейчас, вероятно, время обеда. Может, прошло уже и три часа. Я чертовски голоден. Август с отцом, наверно, едят ту консервированную ветчину, пока я тут. Читают свои рождественские книги и смакуют кусочки ананаса «Золотой круг». Август, наверно, рассказывает папаше, что суровый и легендарный тюремный беглец Анри Шарьер получил прозвище Мотылек из-за татуировки бабочки на своей загорелой волосатой груди. Вот что я сделаю, если выберусь отсюда. Я отправлюсь домой к Тревису Манчини на Персиваль-стрит в Брекен-Ридж и попрошу сделать мне одну из его любительских индейских татуировок тушью: ярко-синюю бабочку, расправляющую крылья от середины моей груди. И когда другие ребята увидят меня плавающим в бассейне Сандгейт, они подойдут и спросят, что означает синяя бабочка на моей груди, и я скажу, что это моя дань несокрушимой воле Мотылька, непреходящей силе человеческого духа. Я смогу сказать, что сделал эту татуировку после того, как тайком пробрался в женскую тюрьму Богго-Роуд, чтобы спасти жизнь своей матери; и что я сделал татуировку бабочки, потому что в тот день я был коконом, личинкой мальчика, запертой в оболочку куколки из арбузов, но я выжил, я вырвался из этих арбузов обновленным и преобразившимся.

Мальчик пережевывает прошлое. Мальчик постигает себя. Мальчик глотает Вселенную.

Звук открывшейся и закрывшейся двери. Шаги. Резиновые подошвы скрипят по гладкому бетону. Кто-то стоит у ящика. Перебирает арбузы. Арбузы начинают вынимать из ящика. Я чувствую, как они все меньше давят на фальшивое дно. Мне становится свободнее. Свет заливает мне глаза, когда фальшивое дно убирают. Мои зрачки отвыкли от света. Я с трудом фокусирую взгляд на лице женщины, склонившейся над ящиком и глядящей на меня сверху вниз. Аборигенка. Крупная и внушительная, лет шестидесяти. У ее черных волос седые корни.

– Ну и видок у тебя! – тепло говорит она. Женщина улыбается, и ее улыбка – это и земля, и солнце, и синяя бабочка, взмахивающая крыльями. – Счастливого Рождества, Илай! – продолжает она.

– Счастливого Рождества, – бормочу я изнутри ящика, все еще помятый, как растоптанная банка из-под лимонада.

– Вылезать собираешься? – интересуется женщина.

– Ага.

Она протягивает мне правую руку и помогает выбраться. На внутренней стороне ее правого предплечья красочная татуировка: извивающийся Радужный Змей из Времен сновидений. Мы узнали о Радужном Змее в пятом классе на уроке общественных наук: даритель жизни, чудесный и величественный, но заигрывать с ним не стоит, не в последнюю очередь потому, что он в свое время изрыгнул на свет половину Австралии.

– Я Берни, – представляется она. – Дрищ сказал мне, что тебя забросят на Рождество.

– Вы знаете Дрища?

– Кто же не знает Гудини из Богго-Роуд? – откликается она. Ее лицо принимает серьезное выражение. – Как он там?

– Не знаю, – отвечаю я. – Он все еще в больнице.

Она кивает, участливо глядя мне в глаза.

– Я должна предупредить тебя, что ты стал предметом разговоров всего блока, – сообщает она, проводя мягкой рукой по моей правой щеке. – Ох, Илай. Каждая здешняя женщина, которой доводилось кормить грудью своих детей, захочет обнять тебя.

Я осматриваю помещение, потягиваясь и похрустывая ноющей шеей, возвращаясь к нормальному положению. Мы находимся на кухне, в большом практично оборудованном рабочем пространстве с широкими металлическими столами, раковинами, сушильными стойками, промышленными духовками и плитами. Входная дверь в кухню закрыта, а стальные ставни-роллеты за раздаточным столом с двенадцатью отсеками опущены. Мы стоим в своего рода складе, продолжении кухни, с подъемной дверью на задней стене, через которую, должно быть, я и попал внутрь.

– Это ваша кухня? – глупо спрашиваю я.

– Нет, это не моя кухня, – отвечает Берни, притворяясь обиженной. – Это мой ресторан, Илай. Я называю его «Тюремные пташки». Ну, иногда я его зову «Общеблоковой жральней», потому что здесь ЖРУТ, а временами зову «Бар и гриль Берни», но в основном я называю его «Тюремные пташки». Лучшая говядина бургундской породы, которую можно найти к югу от реки Брисбен. Дерьмовое место для ресторана, конечно, но персонал дружелюбный, и у нас устойчивый поток посетителей – сто пятнадцать постоянных клиентов каждый завтрак, обед и ужин.

Я всхрюкиваю от смеха. Она улыбается и подносит палец к губам:

– Тсссссс, ты должен сидеть тихо, как мышь, понял меня?

Я киваю:

– Вы знаете, где сейчас моя мама?

Она кивает.

– Как она?

Берни пристально смотрит на меня. На левом виске у нее татуировка в виде звезды.

– Ох, милый Илай… – говорит она, обхватив меня ладонями за щеки. – Твоя мама рассказывала нам о тебе. Она рассказывала нам, какие вы с братом особенные. И мы все в курсе, как ты пытался добраться сюда, чтобы увидеть свою маму, но твой отец этого не хотел.

Я кручу головой. Мой взгляд ловит коробку с красными яблоками на кухонном столе.

– Проголодался? – спрашивает Берни.

Я киваю.

Она подходит к коробке, вытирает одно яблоко о свои тюремные штаны, сверкая им, как Деннис Лилли крикетным мячом, и бросает мне.

– Хочешь, я приготовлю тебе бутерброд или еще что-нибудь? – спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

– У нас тут есть кукурузные хлопья. Мне кажется, у Тани Фоули из блока «Д» есть коробка со сладкими колечками, которую она тайком пронесла. Я могла бы отсыпать миску для тебя.

Я вгрызаюсь в яблоко, сочное и хрустящее.

– Яблоко отличное, спасибо, – говорю я. – Могу я пойти увидеть маму?

Берни вздыхает, присаживается на стальной кухонный стол и поправляет свою тюремную рубашку.

– Нет, Илай, ты не можешь просто так взять и пойти к ней, – отвечает она. – Ты не можешь просто пойти к ней, потому что – и я не знаю, понял ли ты это сейчас – это гребаная женская тюрьма, приятель, и это не какой-то гребаный летний курорт, где ты можешь просто побродить по блоку «Б» и попросить консьержа позвать твою гребаную маму. А теперь давай начистоту – ты зашел так далеко только потому, что Дрищ упрашивал меня позволить тебе зайти так далеко, и тебе лучше объяснить мне, почему я должна позволить этому твоему безумному приключению зайти еще дальше.

Снаружи кухни до нас доносятся звуки хора.

– Что это? – спрашиваю я.

Прекрасный хор. Ангельские голоса. Рождественская песня.

– Это хор Армии спасения, – поясняет Берни. – Они распеваются как следует – неподалеку, в рекреационном зале.

– Они приезжают к вам на каждое Рождество?

– Если мы были послушными маленькими эльфами, – говорит она.

Песня становится громче, политональное многоголосье доносится до нас через щель под дверью ресторана Берни «Тюремные пташки».

– Что за песню они поют?

– А ты не слышишь?

Берни начинает петь. Рождественскую песню. «Зимняя чудесная страна». Ту песню о бубенчиках на санях, снеге и синей птице. Ту песню… Она наклоняется ко мне, улыбаясь, и все поет о птице, белом снеге и волшебной Стране чудес. Что-то в ее улыбке тревожит. В Берни чувствуется какое-то безумие. Она смотрит на меня, но и сквозь меня тоже. Бубенчики на санях звенят. Ты слушаешь, Илай? Синяя птица улетела.

В закрытую кухонную дверь раздается стук.

– Да, войдите! – откликается Берни.

Молодая женщина лет двадцати входит на кухню. У нее светлые пучки волос на лбу и на затылке у основания черепа, а все остальное подстрижено под «ежик». На ее костлявых руках и ногах почти нет мяса, а ее сияющая улыбка, обращенная ко мне сразу от входа, является самым большим подарком, который я пока получил на это необычное Рождество. Затем эта улыбка исчезает, когда женщина обращается к Берни:

– Она не выходит. Она чертовски безучастна ко всему, Берн. Она просто смотрит в стену, как будто уже мертва в том мире внутри своей головы. Она вообще не здесь.

Женщина переводит взгляд на меня.

– Извини, – говорит она.

– Ты ей сказала, что он стоит сейчас прямо тут, на кухне? – спрашивает Берни.

– Нет, я не могла, – отвечает женщина. – Господин Брайан разрешил ей держать дверь закрытой. Он беспокоится, что у нее будет еще один приступ.

Берни опускает голову в раздумьях. Она указывает рукой на женщину, все еще глядя в пол.

– Илай, это Дебби, – произносит она.

– Счастливого Рождества, Илай! – говорит Дебби.

– Счастливого Рождества! – откликаюсь я.

Берни вскидывает голову и обращается ко мне:

– Слушай, малыш, тебе сказать прямо, или припудрить все это шоколадными сливками и украсить сверху вишенкой?

– Говорите прямо, – отвечаю я.

– С ней нехорошо, Илай, – вздыхает Берни. – Она ничего не ест. Она не выходит из своей камеры. Я не помню, когда она в последний раз выходила на улицу во время дневной прогулки. Какое-то время она посещала мои кулинарные курсы, но потом забросила это. Она в сумраке, Илай. В мрачном темном месте.

– Я знаю, – говорю я. – Именно поэтому я и попросил Дрища доставить меня сюда.

– Но она не хочет, чтобы ты видел ее в таком состоянии, понимаешь?

– Я знаю, что она не хочет меня видеть, – говорю я. – Знаю. Но дело в том, Берни, что на самом деле она хочет меня видеть, даже если вроде бы и не хочет, и мне нужно пойти туда и сказать ей, что все будет хорошо; потому что когда я говорю ей, что все будет хорошо, – так всегда и происходит. Все всегда получается хорошо, когда я говорю ей, что так и будет.

– Так, позволь мне все прояснить – ты просто пойдешь туда, скажешь своей маме, что с ней все будет замечательно в этой дыре и, – Берни щелкает пальцами, – вуаля, все в порядке с Фрэнки Белл?

Я киваю.

– Вот так просто? – недоверчиво спрашивает она.

Я киваю.

– Как по волшебству?

Я киваю.

– Ты какой-то волшебник, Илай?

Я отрицательно кручу головой.

– Нет? Да ладно, малыш, может, ты новый Гудини из Богго-Роуд? – насмешливо произносит она. – Может, Дрищ прислал нам всем нового Гудини, чтобы волшебным образом вытащить нас отсюда? Ты можешь это сделать, Илай? Может, ты взмахнешь своей палочкой и наколдуешь, чтобы я перенеслась прямо к железнодорожной станции Даттон-Парк и смогла увидеть кого-то из своих детей. У меня их пятеро, где-то там снаружи. Я была бы рада увидеть хотя бы одного из них. Может, мою младшенькую, Ким. Сколько лет сейчас должно быть Ким? Деб, ты как считаешь?

Дебби качает головой:

– Брось, Берн. Бедный мальчик зашел так далеко. Давай просто отведем его встретиться с мамой. Это же Рождество, ради всего святого.

Берни поворачивается ко мне.

– Ей нужно просто увидеть меня, хотя бы на минутку, – говорю я.

– Я присматриваю за твоей мамой, малыш, – говорит она. – И ни одна мать в мире не захотела бы, чтобы ее ребенок видел ее такой, какова она сейчас. Почему я должна позволить тебе пойти туда и причинить ей боль еще сильнее, чем она и так испытывает? Просто чтобы сделать тебе Рождество немного веселей?

Я вглядываюсь ей в глаза так пристально и серьезно, что могу видеть ее стальную душу.

– Потому что я не знаю никакого волшебства, Берни, – отвечаю я. – Потому что я ничего ни о чем не знаю. Но я знаю – то, что мама рассказывала вам о нас с братом, – это все правда.

– Что именно? – спрашивает Берни.

– То, что мы особенные.

Берни вздыхает.

– Через десять минут нам пора раздавать обед. Сиди в подсобке тише воды ниже травы, понял меня? И жди.

В этот рождественский день заключенные блока «Б» исполняют мюзикл на импровизированной сцене в рекреационном зале; а дамы из блоков «С», «Д», «Е» и временных камер блока «Ф», куда помещают новоприбывших, когда все основные камеры заполнены, все собрались здесь – на радостный и долгожданный послеобеденный концерт. Представление блока «Б» – это слияние рождественской истории и мюзикла «Бриолин». В спектакле задействованы женщины-заключенные, две из которых играют Марию и Иосифа в образах Джона Траволты и Оливии Ньютон-Джон[43]. Все три волхва – компания девиц «Розовые Леди» из того же мюзикла. В роли младенца Иисуса – кукла, одетая в кожаную курточку, и вместо того, чтобы провести ночь в яслях, будущий Господь и Спаситель отдыхает в багажнике картонного автомобиля «Бриолиновая Молния». Спектакль называется: «Рожденный танцевать хэнд-джайв». В кульминационный момент пьесы Мария, поющая «Ты тот, кого я жду на Рождество», взрывает зал овацией, и громовые аплодисменты эхом разносятся по блоку «Б». Даже надзиратели, трое грузных мужчин в коричневой униформе, стоящие в трех точках вокруг аплодирующей публики, невольно увлечены бурным кабаре-стилем женщины в черных облегающих легинсах, играющей Марию.

– Ну ладно, погнали, – шепчет Берни, стремясь максимально использовать притягательность и красочность спектакля, отвлекающего всеобщее внимание на сцену.

Я сижу внутри большого черного мусорного бака на колесиках, и Берни тянет меня за собой, накрыв сверху крышкой. Под ногами у меня бумажные тарелки, убранные с тюремных столов после рождественского обеда. Я по щиколотку в остатках консервированной ветчины, баночного горошка и кукурузы. Берни выкатывает меня из тюремной кухни, провозит через столовую, пересекает открытое пространство на задах рекреационного зала, проносится мимо зрителей, не сводящих глаз с Марии. Она резко накреняет мусорный бак вправо, и мое тело наваливается на грязные и вонючие внутренние стенки. Она пробегает еще тридцать или сорок шагов и снова ставит бак вертикально; открывает крышку и заглядывает внутрь.

– Как меня зовут? – спрашивает она.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Как ты сюда попал, черт побери?

– Я прицепился снизу к одному из грузовиков с продуктами.

– К какому именно?

– Не знаю, – говорю я. – К белому какому-то.

Берни кивает.

– Ну, вылезай, – шепчет она.

Я выпрямляюсь в мусорном баке. Мы находимся в камерном коридоре блока, освещенном лишь светом из матового окна от пола до потолка в самом конце. Вдоль коридора штук восемь камер. Вверху каждой двери в камеру – прямоугольное оконце из прочного стекла, размером с папашин почтовый ящик.

Я выбираюсь из мусорного бака, не снимая рюкзак с плеч. Берни кивает на камеру, расположенную через две двери по коридору.

– Это там, – говорит Берни. Она закрывает крышку бака и спешит убраться прочь. – Теперь ты сам по себе, Гудини! – шепчет она на прощание. – Счастливого Рождества!

– Спасибо, Берни! – шепчу я в ответ.

Я подхожу к маминой камере. Окно в двери слишком высоко, чтобы я мог заглянуть внутрь, даже поднявшись на цыпочки. Но в толстой двери вокруг окна есть углубление, и я могу уцепиться за него пальцами и подтянуться, помогая себе коленями забраться выше. Моя правая рука соскальзывает, потому что на ней только четыре пальца, но я пытаюсь снова, крепко вцепившись в оконную выемку. И я вижу маму. Она одета в белую майку под чем-то, напоминающим светло-голубой халат маляра. В тюремной одежде она выглядит такой юной, маленькой и хрупкой, какой я никогда ее раньше не видел. Она похожа на маленькую девочку, которой следовало бы доить коров на бесконечных холмах Швейцарии. На правой стене камеры письменный стол, а в правом заднем углу хромированный унитаз и умывальник. К левой стене привинчены две койки, и она сидит на краю нижней, сложив руки вместе и зажав их между колен. Ее волосы в беспорядке, свисают на лицо, закрывают уши. На ней такие же синие резиновые сандалии, как и на Берни. Мои руки не выдерживают моего веса, и я соскальзываю с двери. Я снова вскарабкиваюсь, крепче вцепляясь в нишу двери. На этот раз у меня получается заглядывать внутрь подольше. Я вижу истинное положение дел. Исхудавшие голени ее ног. Острые локти. Руки-веточки. Мне хочется разрушить до основания эту тюрьму – это был бы отличный подарок на Рождество для всех матерей здесь. Мамины скулы стали острее и выше, щеки опали, лицо превратилось в хрупкий глиняный сосуд, обтянутый тонкой кожей, и выглядит так, будто не дано ей от рождения, а нарисовано и затенено жутким карикатуристом без чувства юмора; карандашный набросок, который можно стереть указательным пальцем с помощью слюны. Но меня беспокоят не ноги, не руки и не скулы, а ее глаза, уставившиеся в одну точку на стене. Пустой взгляд. Это выглядит так, словно ей удалили мозг – взгляд, уходящий в стену. Она похожа на Джека Николсона после лоботомии в фильме «Пролетая над гнездом кукушки», и обстановка подходит. Я не могу разобрать, что она так рассматривает на стене, но затем понимаю. Это я. Там я и Август, рука об руку. На фотографии, прилепленной к стене камеры. Мы голые по пояс, играем на заднем дворе нашего дома в Дарре, и Август выпятил живот, изображая пальцами правой руки жесты пришельца в своей поднадоевшей пантомиме «Е.Т. – Инопланетянин звонит домой». А я играю на его выпяченном животе кулаками, как на барабане «бонго».

Я осторожно постукиваю костяшками пальцев по стеклянной панели. Мама не слышит. Я стучу сильнее и быстрее. Она не слышит меня. Я соскальзываю с двери и тут же запрыгиваю обратно.

– Мааам, – шепчу я.

Я стучу снова, сперва дважды, затем трижды, и последний удар получается слишком громким, слишком сильным. Я смотрю направо вдоль коридора, туда, откуда я пришел. Смех и аплодисменты все еще гремят за углом в блоке «Б», пока звезды рождественского спектакля выходят на свои триумфальные поклоны в конце представления.

– Мааам! – надрывно шепчу я.

Я стучу громче. Два тяжелых удара, и она поворачивает голову ко мне. И видит меня, в отчаянии смотрящего на нее через окно.

– Мама! – шепчу я.

Я улыбаюсь. И она загорается на мгновение – свет словно включается внутри нее и так же быстро гаснет.

– Счастливого Рождества, мам!

А теперь я плачу. Конечно, сейчас я плачу. Я не знал, как сильно мне нужно было поплакать по ней, пока не повис на пальцах у двери 24-й камеры в женской тюрьме Богго-Роуд.

– С Рождеством, мам!

Я улыбаюсь ей. Смотри, мама. Смотри. После всего этого, после всех тех безумных моментов, после Лайла, после Дрища, после того, как тебя посадили, – это все тот же прежний я. Ничего не меняется, мам. Ничто не изменит меня. Ничто не изменит тебя. Я люблю тебя еще больше, мама. Ты думала, что я люблю тебя меньше из-за всего этого, но я люблю тебя еще больше. Я люблю тебя. Смотри. Смотри на мое лицо.

– Открой дверь, мам! – шепчу я. – Открой дверь!

Я соскальзываю, забираюсь обратно, но сильно царапаю о гвоздь средний палец правой руки, и кровь бежит по моей ладони.

– Мам, открой!

Я снова не могу удержаться, вытираю глаза, и от слез мои пальцы становятся скользкими, но я опять повисаю на двери достаточно надолго, чтобы увидеть, как она тупо смотрит на меня и качает головой. Нет, Илай. Я понимаю это. Я читаю это, потому что в течение десяти лет считывал молчаливые жесты своего брата. Нет, Илай. Только не здесь. Только не так. Нет.

– Мам, открой дверь! – прошу я. – Открой дверь, мама! – умоляю я.

Она качает головой. Теперь она тоже плачет. Нет, Илай. Прости, Илай. Нет. Нет. Нет.

Мои пальцы соскальзывают, и я падаю на твердый гладкий бетонный пол тюремного коридора. Я с трудом перевожу дыхание сквозь слезы и прислоняюсь спиной к двери. Я дважды сильно стучу по двери головой, но она крепче, чем моя голова. И я дышу. Я глубоко дышу. И я вижу красный телефон в тайной комнате Лайла. И я вижу небесно-голубые стены спальни Лины Орлик. Я вижу картину в рамке с изображением Иисуса, который родился сегодня. И я вижу маму в той комнате. И я пою.

Потому что ей необходима ее песня. У меня нет проигрывателя, чтобы поставить ей эту песню, и поэтому я пою ее сам. Ту, которую она слушала так часто. Первая сторона, третья толстая линия от края. Ту песню о девушке, которая никогда не говорила, откуда она.

И я оборачиваюсь и пою в щель под дверью. В узкую полоску света шириной в один сантиметр. Я ложусь на живот и пою.

«Рубиновый вторник», и ее боль, и ее тоска, и ее отстраненность, и мой ломающийся голос, и Рождество. Я пою. Я пою ее песню. Еще и еще. Я пою ее песню.

И наконец я прекращаю петь. И тишина повисает в воздухе. Я бьюсь лбом о дверь. И не хочу больше волноваться. Я ее отпущу. Я отпущу их всех. Лайла. Дрища. Августа. Отца. И мою маму. И я найду Кэйтлин Спайс и скажу ей, что ее я тоже отпускаю. Лучше быть тупым. И я стану тупым. И я не буду мечтать. Я лучше заползу в нору и буду читать о таких мечтателях, как делает мой отец, и я буду читать и читать, и пить и пить, и курить и курить, и умирать. Прощай, Рубиновый вторник. Прощай, Изумрудная среда. Прощай, Сапфировое воскресенье. Прощайте.

Но дверь камеры открывается. Я тут же ощущаю запах камеры – запах пота, сырости и человеческого тела. Резиновые мамины сандалии шлепают по полу с моей стороны. Она оседает на пол и плачет. Она кладет ладонь на мое плечо и рыдает. Она прижимается ко мне в дверном проеме своей камеры.

– Обними меня… – говорит она.

Я сажусь и обвиваю ее руками, и сжимаю так сильно, что боюсь, как бы не сломать одно из ее хрупких ребер. Я опускаю голову на ее плечо и не понимаю, как сразу не почувствовал этот запах – запах маминых волос, само ощущение ее присутствия рядом.

– Все будет хорошо, мам, – говорю я. – Все будет в порядке.

– Я знаю, детка, – отзывается она. – Я знаю.

– Это все к лучшему, мам, – говорю я.

Она обнимает меня крепче.

– Это все на пользу в конечном счете, – говорю я. – Август сказал мне, мама. Август сказал мне. Он говорит, что тебе нужно просто пройти через этот маленький отрезок времени, совсем маленький.

Мама плачет в мое плечо.

– Шшшшш, – успокаивает она меня, поглаживая по спине. – Шшшшш…

– Просто пройти через этот маленький кусочек, и дальше все будет в порядке. Август знает это, мам. Это самый сложный период, вот сейчас. Ничего хуже не будет.

Мама плачет сильнее.

– Шшшшш, – говорит она, успокаивая и меня, и себя. – Просто обнимай меня, милый. Просто обнимай.

– Ты веришь мне, мам? – спрашиваю я. – Если ты мне веришь, то поверишь, что все наладится, а если ты в это поверишь, то так и будет.

Мама кивает.

– Я буду стараться все наладить, мам, я обещаю, – говорю я. – Я собираюсь найти нам место, куда ты сможешь пойти, когда выйдешь, и там будет хорошо и безопасно, и мы будем счастливы. И ты можешь быть свободной прямо здесь, мама. Это просто время. И ты можешь делать со временем все, что хочешь.

Мама кивает.

– Ты веришь мне, мама?

Мама кивает.

– Скажи это вслух.

– Я верю тебе, Илай, – говорит она.

А затем чужой женский голос эхом разносится по коридору.

– Эт-таа штаааа еще за дерьмо, а? – гаркает рыжеволосая женщина с большим животом и тощей задницей, в тюремной одежде, стоя с пластиковой десертной миской, наполненной дрожащим желе. Она таращится на нас с мамой, застывших в дверном проеме камеры номер двадцать четыре. Затем поворачивает голову к рекреационной зоне и кричит: – Что за ясли вы тут устроили, охрана?!

Женщина в ярости шваркает свой десерт на пол.

– С какого хера Принцесса Фрэнки заслужила сегодня свидание? – рявкает она.

Мама обнимает меня еще крепче.

– Мне пора, мам, – говорю я, высвобождаясь от объятий. – Мне надо уходить.

Она крепко вцепляется в меня, но я вынужден оторваться от нее. Она поникает головой и плачет, когда я встаю.

– Мы пройдем через этот небольшой период, мама, – говорю я. – Это всего лишь время. Ты сильней, чем время, мама. Ты сильней, чем все это.

Я поворачиваюсь и бегу по коридору, и в этот момент высокий широкоплечий охранник выруливает из-за угла, заглядывая в крыло, где расположена мамина камера, следуя зову рыжеволосой женщины.

– Что за… – начинает он – и застывает при виде меня.

Я сжимаю руками лямки рюкзака и мчусь по коридору. Ладонь охранника на рукояти дубинки, подвешенной к ремню. Своим внутренним взором я вижу сейчас Брента Кенни – знаменитого пятьдесят восьмого номера «Парматта Илз». Я вижу все те наши с Августом послеобеденные упражнения на заднем дворе, на которые мы потратили столько времени, отрабатывая обманный извилистый бег Кенни, его ошеломляюще быстрый рывок.

– Стоять на месте! – приказывает охранник.

Но я лишь мчусь еще быстрее, виляя влево и вправо по коридору, находясь одновременно повсюду в пространстве в четыре метра шириной, путая противника, как мог бы путать Брент Кенни, прорывая линию обороны «Кентерберийских бульдогов». Я резко бросаюсь к правой стороне коридора, и неуклюжий надзиратель со своими большими неуклюжими ногами и животом размером с трактор смещается вместе со мной на линию моего движения. Я в двух метрах от него, когда он расставляет ноги и широко раскидывает руки, чтобы заграбастать меня – поймать, как скользкого плоскоголова из залива Брамбл, как увертливого угря, – и тогда я быстро и сильно отталкиваюсь правой ногой от стены и пулей лечу вперед и влево, подныривая на бегу под амбициозно и бесполезно взметнувшуюся правую руку охранника. Брент Кенни нашел лазейку, и болельщики «Илз» на западных трибунах стадиона «Сидней крикет граунд» все как один вскакивают, напоминая сине-желтое море. Я поворачиваю налево, в открытую рекреационно-обеденную зону блока «Б», и это пространство заполнено женщинами-заключенными, стоящими и сидящими вокруг обеденных столов, и карточных столов, и шахматных столов, и столов для рукоделия. Другой тюремный охранник – коротышка, но мускулистый и быстрый – замечает меня с противоположной стороны зала и пускается в погоню. Я бегу через обеденный зал в поисках выхода, и женщины смеются, кричат и хлопают в ладоши. Еще один надзиратель присоединяется к погоне с левой стороны столовой.

– Стоять! – рявкает он.

Но я не останавливаюсь. Я несусь по среднему проходу зала, а мамины товарки по заключению в восторге колотят ладонями по столам, заставляя подпрыгивать миски с рождественским пудингом, желе и заварным кремом, поданные к послеобеденному чаепитию. Я не нахожу выхода, а надзиратели приближаются ко мне с обеих сторон, так что я бросаюсь обратно и бегу по диагонали через стальные обеденные столы. Охранник, от которого я увернулся в коридоре, теперь вбегает в столовую, гневно расталкивая море заключенных, повскакавших со своих мест перед сценой, где проходил спектакль, захваченных видом сюрреалистической картины – мальчик, скачущий через тюремные столы и стулья, словно герой одного из мультипликационных скетчей «Луни Тюнз». Охранники злобно и неуклюже запрыгивают на столы и спешат через проходы, чтобы отрезать мне путь, выкрикивая угрозы, которые я не вполне слышу за ревом толпы на стадионе и голосом комментатора: «Кенни! Брент Кенни! Прорывается вперед! Великий мастер Брент Кенни выходит к линии попыток! Определенно очко! Определенно вносит свое имя в историю регби!»

Я прыгаю со стола на стол, словно русская балерина, уворачиваюсь от машущих рук незадачливых охранников, как Эролл Флинн[44] от клинков киношных пиратов, а для заключенных все это вроде большого рок-н-ролльного шоу – знай себе крутят в воздухе кулаками, вдохновляя на подвиги лихого нападающего «Параматта Илз» под пятьдесят восьмым номером с реактивными двигателями в резиновых подошвах его «Данлоп КТ-26». Я спрыгиваю с последнего стола на гладкий бетонный пол возле входа в столовую, где женщины-заключенные расступаются в обе стороны – словно раздвигается море женских голов, – образуя добровольный почетный караул, через который я могу пробежать. И эти женщины откуда-то знают мое имя.

– Давай, Илай! – кричат они.

– Беги, Илай! – кричат они.

И я бегу. Я бегу и бегу, пока не замечаю выход позади общей зоны, объединяющей кухню, камеры и обеденный зал. Эта дверь ведет на лужайку снаружи. К свободе. «Кенни! Брент Кенни рвется вперед!» Бежать, бежать. Те охранники у меня на хвосте, и еще один, четвертый, приближается справа, чтобы заблокировать мне путь к выходной двери. Это защитник «Кентерберийских бульдогов». Вертухай-защитник. Последняя линия обороны, лучший защитник в каждой команде, ловкий и сильный, всегда бегущий наперехват, чтобы разрушить мечты звезд вроде Брента Кенни о выходе в финал. Мама занималась бегом, когда была девочкой, и была прекрасным спринтером. Выигрывала спринтерские забеги на легкоатлетических состязаниях. Она однажды рассказывала мне о способе усилить толчок и выложиться до конца – на старте, пригнувшись к земле, представляешь себя плугом и воображаешь, что твои ноги могут врываться в землю; и ты словно бежишь вперед и вниз, врываясь в землю на первых пятидесяти метрах стометровки, и вырываешься вверх на последних пятидесяти, откинув голову назад, когда твоя грудь пересекает финишную черту. Так что теперь я плуг, пока четвертый надзиратель бежит мне наперерез, но я недостаточно сильный плуг, и его траектория наверняка встретится с моей, прежде чем я встречусь с желанной задней дверью на лужайку. Но тут происходит рождественское чудо, явление святой в тюремной одежде. Это Берни, неторопливо бредущая со своим мусорным баком, вроде бы рассеянно – но совсем не рассеянно; пересекающая путь разозленного четвертого вертухая.

– С дороги, Берни! – орет тот, пытаясь ее обогнуть.

– Что?.. – говорит Берни, глупо оборачиваясь вокруг, как звезда немого фарса, и одновременно неуклюже выставляя мусорный бак назад, прямо под ноги надзирателю – по-видимому, нечаянно. Тот пытается перепрыгнуть наклонный бак, но задевает за него ногой и эффектно врезается животом в бетонный пол.

Я вылетаю из задней двери блока «Б» и бегу через аккуратно постриженный газон, скатываясь вниз к огороженному теннисному корту. Я бегу и бегу. Брент Кенни, «человек матча» вот уже третью неделю подряд, бежит теперь далеко за линию «мертвого мяча», бежит прямо в историю. Илай Белл. Неуловимый Илай Белл. Зовите меня – Мерлин. Волшебник из женской тюрьмы Богго-Роуд. Единственный мальчик, который когда-либо убегал из этой дыры под названием блок «Б». Единственный мальчик, который когда-либо убегал из Богго-Роуд. Я чувствую запах травы. На газоне белый клевер – и пчелы, гудящие в клевере. Такие же пчелы, от укусов которых у меня когда-то опухали лодыжки. Но наплюй на это, Илай. В этом мире есть худшие вещи, чем пчелы. Склон газона тянется вниз до самого теннисного корта, и я бегу, оглядываясь назад. Четверо охранников остервенело гонятся за мной, выкрикивая слова, которые я не могу понять. Я вытаскиваю на бегу правую руку из лямки рюкзака. Расстегиваю рюкзак, сую туда руку и хватаю веревку. Время пришло, Илай. Момент истины.

Сперва я начинал со спичек, как Дрищ в своей камере. Спички и кусок нитки. Спички, скрученные резинкой в центре, чтобы образовать крестообразный хватательный крюк. Время, планирование, удача, вера. Я верил. Я верил, Дрищ. Час за часом я проводил в своей спальне, изучая науку и технику, чтобы понять, как правильно забрасывать такой абордажный крюк на высокую стену из оранжево-коричневого кирпича. Когда я был готов, то сделал себе настоящий крюк на пятнадцатиметровой толстой веревке, завязанной узлами через пятидесятисантиметровые интервалы. Две цилиндрических палки я вырезал из ручки старых граблей, которые валялись у папаши под домом. Я брал крюк с собой по субботам в скаутский центр Брекен-Риджа, где имелась самодельная высокая стена, на которую взбирались мальчики из скаутских групп в командных упражнениях. Бросок за броском, бросок за броском я оттачивал технику заброса. Встревоженный вожатый однажды поймал меня во время этих любопытных репетиций побега из тюрьмы.

– Что это ты тут задумал, молодой человек? – поинтересовался вожатый. – Что ты делаешь?

– Не видите – убегаю, – ответил я.

– Не понял, – озадачился вожатый.

– Претендую на роль Бэтмена, – сказал я.

Я резко поворачиваю налево у теннисного корта, делаю рывок и по узкой дорожке вбегаю в промежуток между камерами блока «С» слева от меня и швейной мастерской справа. Я задыхаюсь. Теперь я уже устал. Я должен найти стену. Должен найти стену. Я пробегаю мимо временных камер блока «Ф» и оборачиваюсь. Охранников не видно. Я бросаюсь к главной стене тюрьмы. Это старая стена из побуревшего кирпича, высокая и внушительная. Я не уверен, что моя веревка достаточно длинна для того участка стены, перед которым я стою; так что я бегу вдоль периметра и ищу, ищу, ищу то место в коричневой кирпичной крепости, где более высокий участок стены стыкуется с более низким. Бинго! Я быстро распутываю свой крюк, оставляя двухметровый отрезок веревки, который послужит мне, чтобы раскрутить его перед броском. Я смотрю вверх на угол, где высокая стена встречается с низкой, и раскручиваю веревку дважды, как ковбой лассо – утяжеленное кусками рукоятки граблей, играющими роль метательного снаряда. У меня только одна попытка. Помоги мне, Дрищ. Помоги мне, Брент Кенни. Помоги мне, Господи. Помоги мне, Оби-Ван, ты моя единственная надежда. Помоги мне, мама. Помоги мне, Лайл. Помоги мне, Август.

Помоги мне, Пресвятая Мария. Акт чистой веры, надежды и любви. Я верю, Дрищ. Я верю. Крюк взметается в воздух и перелетает через высокую стену. Я делаю два шага вправо, удерживая веревку натянутой, так что крюку ничего не остается, кроме как закрепиться в углу стены, когда я дергаю веревку вниз.

– Ох ты ж!.. – вскрикивает кто-то из надзирателей. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть его метрах в пятидесяти, бегущего вдоль стены, еще один отстал ненамного.

– Прекращай это, маленький говнюк! – кричит надзиратель.

Я обхватываю веревочный узел и подтягиваюсь вверх на обеих руках, совмещая захват и упор в стену своими надежными и благословенными «Данлоп КТ-26»; моя спина теперь параллельна газону подо мной. Я Бэтмен. Я Адам Уэст в старом сериале про Бэтмена, взбирающийся на офисную башню Готэм-сити. Это работает! Это на самом деле работает, черт возьми!

Чем легче человек – тем легче взбираться. Дрищ был Дрищом, когда поднимался по стене вроде этой, но я мальчик – мальчик, который перелез стены, мальчик, который обманул охрану, мальчик, который сбежал из Богго-Роуд. Мерлин Великолепный. Волшебник из женской тюрьмы.

В этом положении видно только небо. Голубое небо и облака. И мельком – верх стены. Уже шесть метров позади сейчас. Семь метров. Восемь метров, наверно. Девять. Здесь должно быть всего десять метров, и моя голова коснется облаков.

Натянутая веревка обжигает мне руки. Средний палец правой руки болит от напряжения, потому что ему приходится работать за двоих в отсутствие коллеги-указательного.

Два подбежавших охранника встают подо мной, задрав головы. У них голоса, как у Лайла, когда он злился на меня.

– Ты на голову долбанутый, малец? – кричит один. – Где ты думаешь, ты бегаешь?

– Давай спускайся оттуда! – говорит второй.

Но я продолжаю карабкаться вверх по стене. Выше и выше. Как один из тех бойцов британского подразделения «САС», которые спасают заложников от террористов.

– Убьешься же, идиот! – продолжает второй надзиратель. – Эта веревка недостаточно прочна, чтобы тебя выдержать.

Естественно, эта веревка достаточно прочна. Я проверил это семнадцать раз в скаутском центре. Старую папашину веревку я нашел под домом, лежащей в его ржавой тачке – покрытую пылью и грязную. Я лезу и лезу. О, да тут воздух! Чувствовал ли ты то же самое, Дрищ? Острые ощущения от всего этого? Вид сверху? Думал ли о том, что ждало тебя за этими стенами? История об этом умалчивает.

– Давай спускайся сейчас же, если не хочешь нажить еще больше проблем! – говорит первый охранник. – Давай вниз, приятель. Господь Всемогущий, это ведь Рождество! Твоя мама не захочет видеть тебя мертвым на Рождество.

Я в метре от верха стены, когда делаю паузу, чтобы перевести дыхание, – последний вздох перед тем, как я торжествующе переползу через вершину, перед тем, как я совершу невозможное, перед тем, как Мерлин достанет из своей шляпы последнего ошеломленного кролика. Я три раза глубоко вдыхаю, упираясь ногами в стену. Я подтягиваюсь выше, так высоко, что вижу часть крюка – куски папашиных граблей, вцепившиеся в стену. Изогнулись под тяжестью, но держатся крепко.

Все, вершина. Пустынная макушка Эвереста. Я на секунду поворачиваю голову, чтобы взглянуть вниз на охранников.

– Увидимся на обратной стороне, парни! – величественно говорю я в приступе шаловливой отваги, который поразил меня здесь, в пьянящем воздухе у вершины. – Идите и скажите жирным котам с Джордж-стрит, что в Австралии нет стены настолько высокой, чтобы удержать Волшебника из Богго-Ро…

Одна из палок от папашиных граблей с треском ломается, и я лечу спиной вниз. Голубое небо с белым облаком удаляется от меня. Мои руки молотят воздух, мои ноги бьют в пустоту, и вся моя жизнь проносится у меня перед глазами. Вселенная. Рыбы, плавающие в моих снах. Жевательная резинка. Фрисби. Слоны. Жизнь и творчество Джо Кокера. Макароны. Война. Водные горки. Яичные бутерброды с карри. Все ответы. Ответы на вопросы. И слово, которого я не ожидаю, срывается с моих перепуганных губ:

– Папа!

Мальчик крадет океан

Мемориальная табличка гласит: «Одри Богут, 1912–1983, любящая жена Тома, мать Терезы и Давида. Память о тебе навсегда осталась в наших сердцах».

Для Одри Богут прошел семьдесят один год.

Мемориальная табличка рядом гласит: «Шона Тодд, 1906–1981, любимая дочь Мартина и Мэри Тодд, сестра Бернис и Филиппа. Ты чашу жизни испила до дна, была любви и радости полна».

Для Шоны Тодд прошло семьдесят пять лет.

– Пошли, сейчас начнется, – говорю я Августу.

Мы входим в небольшую кирпичную часовню в центре крематория Олбани Крик. Зима, 1987 год. Прошло девять месяцев после моего великого эксперимента по управлению временем.

Дрищ прав. Это всего лишь время. Тридцать девять минут езды от нашего дома в Брекен-Ридже до крематория Олбани Крик. Двадцать секунд мне, чтобы завязать шнурки на ботинках. Три секунды Августу, чтобы заправить рубашку. Почти двадцать один месяц до выхода мамы. Я быстро становлюсь мастером по управлению временем. Я сделаю так, что двадцать один месяц пролетит как двадцать одна неделя. Человек в деревянном гробу учил меня этому.

Семьдесят семь лет потребовалось Дрищу, чтобы умереть. Он провел последние шесть месяцев, ложась и выходя из больницы, рак заполз слишком во много уголков его высокого тела. Я старался навещать его, когда мог. Между занятиями. Между домашними заданиями и вечерним телевизором. Между моим взрослением и его уходом. Его великим последним побегом.

«ЭПОХА ПРЕСТУПНОСТИ ЗАКРЫВАЕТСЯ», – гласил заголовок в газете «Телеграф», которую отец вручил мне вчера.

«Захватывающая глава квинслендской криминальной летописи закрылась на этой неделе со смертью в Редклиффской больнице Артура Эрнеста “Дрища” Холлидея, 77 лет».

Время остановилось в этой часовне. Ни звука от немногочисленных провожающих в последний путь, стоящих вокруг гроба. Двое мужчин в строгих черных костюмах. Здесь никто не знает друг друга.

Моя рука тянется к карману брюк, и я вспоминаю последние слова из когда-либо написанных мне Дрищом. Он написал их в конце инструкции, которую дал мне перед встречей с таинственным Джорджем и его фруктовым грузовиком.

«Управляй своим временем, прежде чем оно управится с тобой. Твой друг навсегда. Дрищ», – написал он.

Управляй своим временем, Илай Белл, прежде чем оно управится с тобой.

Чиновник крематория говорит что-то о жизни и времени, но я пропускаю все это мимо ушей, потому что думаю о жизни и времени. И затем гроб Дрища уносят.

Все закончилось быстро. Быстрое время. Хорошее время.

Старый мужчина в черном костюме и галстуке подходит к нам с Августом, когда мы выходим из дверей часовни. Говорит, что он букмекер и давний друг Дрища. Говорит, что Дрищ работал у него после тюрьмы.

– Откуда вы, ребята, знаете Дрища? – спрашивает он. У него доброе лицо и дружелюбная улыбка, как у Микки Руни[45].

– Он был нашим воспитателем, – говорю я.

Старик кивает, озадаченный.

– А вы как познакомились с Дрищом? – спрашиваю я человека в черном костюме.

– Он жил со мной и моей семьей какое-то время, – отвечает старик.

И в этот момент я осознаю, что у Дрища были и другие жизни. Другие точки зрения. Другие друзья. Другие семьи.

– Это хорошо, что вы пришли и выразили свое почтение, – говорит старик.

– Он был моим лучшим другом, – говорю я.

Старик улыбается.

– Моим тоже, – сообщает он.

– Правда? – спрашиваю я.

– Да, правда, – отвечает старик. – Не волнуйся, – вполголоса добавляет он. – У человека может быть много лучших друзей, и никто не более и не менее лучший, чем другой.

Мы идем вдоль лужайки крематория, вдоль рядов серых надгробий, образующих мрачные однообразные полосы на кладбище за часовней.

– Как вы думаете, он убил того таксиста? – спрашиваю я.

Старик пожимает плечами.

– Я никогда не спрашивал его.

– Но вы бы знали, не так ли? – продолжаю я. – Я думаю, вы бы это почувствовали. Ваш инстинкт или что-то вроде того подсказал бы вам это.

– В каком смысле – «инстинкт»? – не понимает старик.

– Однажды я был рядом с человеком, убившим много людей, и мой инстинкт сказал мне, что он убил много людей, – говорю я. – Такой холодок вниз по позвоночнику, который мне это сказал.

Старик останавливается на месте.

– Я никогда не спрашивал его об этом просто из уважения, – произносит он. – Я уважал этого человека. Если он не совершал того убийства, тогда я еще больше уважаю его, да упокоит Господь его душу. Я никогда не чувствовал холодок по спине рядом с Дрищом Холлидеем. А если и совершил, то он заплатил чертовски огромную цену за это и давно раскаялся.

У него получилось облечь в слова мои мысли. Спасибо, загадочный старик.

Я киваю.

Старик засовывает руки в карманы и уходит вдоль кладбища. Я смотрю, как он идет по этому ряду из надгробий, словно обладает самой беззаботной душой из когда-либо обитавших в теле.

Август сгорбился, рассматривая очередную стену с золотистыми мемориальными табличками, посвященными ушедшим.

– Мне нужно найти работу, – говорю я.

Август бросает острый взгляд через плечо. Зачем?

– Нам надо найти жилье для мамы, когда она выйдет.

Август смотрит в глубь мемориальной доски.

– Пошли, Август! – настойчиво говорю я, направляясь к выходу. – Нельзя терять времени.

Я приземлился прямо в объятия охранников в тот день, когда упал со стены женской тюрьмы Богго-Роуд. К их великой чести, надзиратели выглядели скорее озабоченными моим психическим здоровьем, чем взбешенными моими злоключениями.

– Интересно, он сумасшедший? – размышлял вслух младший охранник, рыжебородый и с веснушчатыми руками. – Что нам с ним делать? – обратился рыжий к своему собрату.

– Пускай Мазза разбирается, – ответил второй страж.

Охранники взяли меня в клещи, каждый со своей стороны вцепившись мне в руки, и повели обратно к лужайке, где ждали еще двое – более старшие и опытные, которым показалось несолидным гоняться за подростком по всему тюремному двору.

То, что произошло в офисе тюремной администрации дальше, являлось стратегическим совещанием между охранниками, но мне казалось, что я стал свидетелем того, как четыре ранних неандертальца разрабатывают правила игры в «Твистер».

– Он может многое нам изгадить, Маз, – сказал самый крупный охранник.

– Мы должны позвонить начальнику тюрьмы? – спросил рыжий.

– Мы не станем звонить начальнику, – сказал человек, которого они называли Мазза, Маз или, изредка – Мюррей. – Он услышит об этом в более подходящее время. Он столько же теряет из-за всего этого дерьма по итогу, сколько и мы. Ему не нужно слышать об этом, когда он дома с Луизой ест рождественскую ветчину.

Мазза задумался на мгновение. Затем наклонился ко мне, чтобы его глаза были вровень с моими.

– Ты ведь очень сильно любишь маму, Илай, не так ли? – спросил он.

Я кивнул.

– И ты умный парень, верно, Илай?

– Похоже, недостаточно умный, – ответил я.

Мазза усмехнулся.

– Да, что есть, то есть, – кивнул он. – Но тебе хватит ума, чтобы понять, что может произойти в таком месте, как это, когда люди делают нашу жизнь трудной. Ты ведь это знаешь, да?

Я молча кивнул.

– Здесь ночью всякое может случиться, Илай, – сказал он. – По-настоящему ужасные вещи. Вещи, в которые ты не поверишь.

Я кивнул.

– Тогда скажи мне – как ты провел Рождество?

– Я провел его вместе с братом и отцом, поедая консервированные ананасы от Святого Винни, – ответил я.

Маз кивнул.

– Ну что ж, счастливого Рождества, Илай Белл! – сказал он.

Рыжий охранник, чье имя оказалось Брендон, отвез меня домой на своей машине, «Коммодоре» 1982 года цвета «баклажан». Он всю дорогу слушал кассету с альбомом «1984» группы «Ван Хален». Я попытался отбивать кулаками такт в воздухе под песню «Панама», но моя свобода самовыражения столкнулась с некоторыми затруднениями оттого, что моя левая рука была пристегнута наручниками к заднему левому подлокотнику машины Брендона.

– Катись, Илай, – сказал Брендон, отстегивая наручники и позволяя мне выйти, согласно моей просьбе, за три дома от нашего на Ланселот-стрит.

Я проворно заскочил в дом и обнаружил Августа спящим на диване в гостиной; открытый «Мотылек» покоился на его груди. В конце коридора из отцовской комнаты выплывали клубы сигаретного дыма. Под самой грустной рождественской елкой, когда-либо наряженной, лежал подарок, завернутый в газету, – большая прямоугольная книга с размашистой надписью фломастером «Илаю» поперек обертки. Я разорвал газету, чтобы взглянуть на подарок. Это оказалась не книга. Это был блок чистой писчей бумаги, примерно пятьсот белых листов формата А4. На первом листе имелось краткое сообщение.

Сжечь этот дом дотла или зажечь весь мир. Тебе решать, Илай. Счастливого Рождества! Папа.

Папа подарил мне еще одну стопку бумаги на мой четырнадцатый день рождения, вместе с экземпляром книги «Шум и ярость», поскольку заметил, что мои плечи становятся шире, а любому молодому человеку, сказал он, нужны широкие плечи, чтобы выдержать Фолкнера. Именно на одном из этих листов формата А4 я и пишу свой список из возможных работ в пределах досягаемости на велосипеде, которые могли бы обеспечить нам с Августом достаточно денег, чтобы накопить на депозит за аренду дома в Гэпе, в зеленом западном пригороде Брисбена, куда мама смогла бы переехать после освобождения.

• Работник фритюрницы в ресторане еды навынос «Биг Ристер» на Барретт-стрит.

• Укладчик полок в продуктовом магазине «Фудстор» на Барретт-стрит (в секции замороженных продуктов которого мы с Августом обычно зависаем в самые жаркие дни, споря, какой брикет мороженого купить, чтобы осталось побольше сдачи с нашего доллара: «Сердце Хава», «Пузырь О’Билл» или неоспоримый шедевр «Банановое весло»).

• Разносчик газет у безумных русских, которые владеют магазином свежей прессы на Барретт-стрит.

• Помощник пекаря в пекарне рядом с магазином прессы.

• Уборщик в голубятне на чердаке старого Билла Огдена на Плейфорд-стрит (в крайнем случае).

Я обдумываю все это еще немного, постукивая по бумаге синей шариковой ручкой. А затем вписываю еще одно потенциальное занятие, опираясь на свой ограниченный набор навыков:

• Наркоторговец.

Стук в переднюю дверь. Такого почти никогда не бывает. Последний раз в нашу дверь стучали три месяца назад, когда молодой полицейский приходил разбираться с папашей по поводу инцидента с пьяным вождением трехлетней давности, когда несколько местных мамаш заявили, что он сбил знак «Стоп» возле детского сада на Денхем-стрит.

«Мистер Белл?» – спросил тогда молодой офицер.

«Кто?» – спросил папаша.

«Я ищу Роберта Белла», – сказал офицер.

«Роберта Белла? – Папаша задумался. – Неееее, никогда о таком не слышал».

«А как ваше имя, сэр?» – спросил полицейский.

«Мое? – переспросил папаша. – Я Том».

Офицер достал блокнот.

«Вы не возражаете, если я запишу вашу фамилию, Том?» – спросил он.

«Джоуд», – ответил папаша.

«Как это правильно пишется по буквам?» – спросил полицейский.

«Джоуд, через “ж”, как жаба», – сказал папаша.

«Так… ДЖ-О-У-Т?» – уточнил офицер.

Папаша содрогнулся, покоробленный такой безграмотностью.

Так что стук в дверь в этом доме всегда означает нечто драматическое.

Август бросает своего «Мотылька» – он прочитал его уже дважды – на диван в гостиной и мчится к входной двери. Я отстаю ненамного.

Это миссис Биркбек. Школьный психолог-консультант. Красная помада. Красные бусики. В руках она держит папку из манильской бумаги.

– Привет, Август, – говорит она нежным голосом. – Привет, Илай. Ваш отец здесь? – она кивает в сторону гостиной.

Я качаю головой. Она явилась спасать мир. Она пришла, дабы причинить неприятности, потому что слишком серьезна, самоуверенна и надута, чтобы понимать грань между заботой и бесцеремонностью; она точно пятисантиметровая заноза в заднице.

– Он спит! – отвечаю я.

– Ты можешь разбудить его ради меня, Илай? – спрашивает она.

Я снова качаю головой, но разворачиваюсь и неторопливо шагаю по коридору к спальне отца. Он читает Патрика Уайта. На нем синяя безрукавка и шорты, в углу рта самокрутка.

– Миссис Биркбек у дверей, – говорю я.

– Какая нахрен миссис Биркбек? – ворчит он.

– Наш школьный психолог-консультант, – поясняю я.

Папаша закатывает глаза. Он спрыгивает с кровати, тушит сигарету. Хорошенько откашливается и сплевывает коричневую табачную слюну в пепельницу у изголовья.

– Тебе она нравится? – спрашивает он.

– Она старается, как лучше, – отвечаю я.

Он идет по коридору к входной двери.

– Приветствую, – говорит он. – Я Роберт Белл.

Он улыбается, и в его улыбке такое добродушие, такая мягкость, которых я никогда раньше не видел. Он протягивает ладонь для рукопожатия, и такого я тоже не припоминаю – чтобы он вот так пожимал руку другому человеку. Я думал, что только с Августом и мной он знает, как взаимодействовать на человеческом уровне, да и то мы обычно общаемся с помощью кивков и хрюканья.

– Меня зовут Поппи Биркбек, мистер Белл, – представляется она. – Я психолог-консультант ваших мальчиков в школе.

– Да-а-а, Илай рассказывал мне обо всех чудесных советах, которые вы им давали, – говорит он.

Вот же лживый ублюдок!

Миссис Биркбек выглядит непривычно тихой и слегка тронутой.

– Вот как? – отвечает она, поглядывая на меня, ее щеки алеют. – Ну, мистер Белл, просто я верю, что ваши мальчики весьма особенные. Я уверена, что у них имеется большой потенциал, и думаю, что моя работа в том и состоит, чтобы вдохновлять их достаточно для претворения этого потенциала в реальность.

Папаша кивает, улыбаясь. Реальность. Знаем мы эту реальность. Полуночные приступы тревоги. Суицидально-депрессивные эпизоды. Трехдневные запои. Рассеченные чьими-то кулаками брови. Рвота желчью. Жидкое дерьмо. Коричневая моча. Хороша реальность.

– Воспитание ума без воспитания сердца – означает отсутствие образования вообще, – замечает папаша.

– Да! – ошеломленно отшатывается миссис Биркбек.

– Аристотель! – строго поднимает палец папаша.

– Да! – выпаливает миссис Биркбек. – Я строю свою жизнь по этой цитате!

– Так продолжайте же жить так, миссис Биркбек, и продолжайте вдохновлять этих детей! – прочувствованно говорит папаша.

Кто, черт побери, этот парень? Я его не узнаю.

– Я буду, – улыбается она. – Обещаю. – Затем она собирает мозги в кучку. – Смотрите, Роберт… могу я звать вас просто Роберт?

Папаша кивает.

– Эммммм… мальчики сегодня снова не были в школе и… эммм…

– Я сожалею об этом, – вставляет папаша. – Я брал мальчиков на похороны их старого друга. Это была нелегкая пара дней для них.

Миссис Биркбек смотрит на нас с Августом.

– И нелегкая пара лет, я полагаю, – говорит она.

Мы все киваем – папаша, Август и я, как будто участвуем в каком-то идиотском дневном сериале.

– Могу я поговорить с вами минутку, Роберт? – спрашивает она. – Можем мы побеседовать с глазу на глаз?

Папаша глубоко вздыхает. Кивает.

– Вы оба потеряйтесь пока, ага? – говорит он нам.

Мы с Августом спускаемся по пандусу снаружи дома, мимо системы горячего водоснабжения и парочки старых ржавых моторов. Затем мы ныряем под дом, пролезаем через папашин склад ненужных и неработающих стиральных машин и холодильников. Пространство под домом сужается по мере того, как земляной пол поднимается в направлении гостиной и кухни. Мы ползем в верхний левый угол, покрывая колени влажной коричневой грязью, и усаживаемся прямо под деревянным полом кухни, где отец и миссис Биркбек разговаривают о нас с Августом за восьмиугольным столом, за которым папаша обычно вырубается в полночь того дня, когда получает детское пособие для одиноких родителей. Мы можем слышать каждое слово через щели между половицами.

– Сказать по чести, работа Августа выполнена великолепно, – говорит миссис Биркбек. – Его художественная точность, и оригинальность, и врожденные навыки представляют собой настоящий художественный талант, но он… он…

Она останавливается.

– Продолжайте, – произносит папаша.

– Он беспокоит меня, – говорит она. – Оба мальчика меня беспокоят.

Мне не следовало говорить ей ни слова. На ней написано, что она крыса.

– Могу я вам кое-что показать? – доносится голос миссис Биркбек через щели в полу.

Август лежит спиной на земле. Он слушает, но его не волнует то, что он слышит. В этой позе с заложенными за голову руками он мог бы с тем же успехом дремать днем на берегу реки Миссисипи с травинкой в зубах.

Но меня волнует.

– Это картина, которую Август нарисовал в художественном классе в прошлом году, – говорит она.

Долгая пауза наверху.

– А эти… – мы слышим шелест бумаги в ее руках, – эти были сделаны в начале нынешнего года; а эти – на прошлой неделе.

Еще одна долгая пауза.

– Как вы можете видеть, мистер Белл… эммм… Роберт, Август кажется одержимым этой конкретной сценой. Теперь – между Августом и его учительницей рисования, мисс Проджер, возникла некоторая проблема, потому что, в то время как мисс Проджер считает, что Август один из ее самых выдающихся и преданных учеников, он упорно отказывается рисовать любое изображение, кроме этого. В прошлом месяце учеников попросили нарисовать натюрморт, и Август нарисовал эту сцену. За месяц до того их просили нарисовать сюрреалистическую картину, и Август опять нарисовал это. На прошлой неделе Августа попросили нарисовать австралийский пейзаж; Август нарисовал ту же самую сцену снова.

Август смотрит вверх на половицы, не шевелясь. Отец молчит.

– В обычной ситуации я бы никогда не предала доверие ученика, – говорит миссис Биркбек. – Я считаю свой кабинет священным местом доверия, исцеления и воспитания. Я иногда называю его «Убежище»; только я и мои ученики знают пароль к Убежищу, и пароль этот: «Уважение».

Август закатывает глаза.

– Но когда я чувствую, что безопасность личности в нашем школьном коллективе может быть под угрозой, тогда я чувствую, что должна что-то сказать, – продолжает она.

– Если вы думаете, что Август собирается кого-то обидеть, то боюсь, вы взяли ложный след, – говорит папаша. – Этот мальчик не причинит вреда никому, кто этого не заслуживает. Он ничего не делает по прихоти. Он не совершит ни одного поступка, который перед этим сто раз не обдумал.

– Это интересно – то, что вы сказали, – замечает миссис Биркбек.

– Сказал что? – спрашивает отец.

– Насчет стократного обдумывания, – поясняет она.

– Ну, он великий мыслитель, – говорит папаша.

Очередная долгая пауза.

– Я беспокоюсь не о других учениках, Роберт, – произносит она. – Я искренне считаю, что Август – и те мысли, которые бродят в его необыкновенном разуме, – не несут опасности ни для кого, кроме него самого.

Стул коротко отъезжает по деревянному полу кухни.

– Вы узнаете эту сцену? – спрашивает миссис Биркбек.

– Да, я знаю, что он рисует, – отвечает папаша.

– Илай назвал это «Лунный пруд», – говорит она. – Вы когда-нибудь слышали, чтобы он называл это так – «Лунный пруд»?

– Нет, – произносит отец.

Август смотрит на меня. Что ты ей сказал, Илай, долбаная ты крыса?

Я шепчу:

– Я должен был сказать ей хоть что-нибудь! Она собиралась выпнуть меня из школы!

Август смотрит на меня. Ты рассказывал этой сумасшедшей ведьме про Лунный пруд?

– Когда директор Гарднер поведал мне о недавних психотравмах в их жизни, я подумала, что последствия этих событий, естественно, проявятся в поведении мальчиков каким-то образом, – говорит миссис Биркбек над полом. – Я уверена, что они оба страдают от какой-то формы посттравматического стрессового расстройства.

– Что, типа контузии или нечто вроде того? – спрашивает папаша. – Вы думаете, они побывали на войне, миссис Биркбек? Вы считаете, что эти парни вернулись с битвы при Сомме, миссис Биркбек?

Папаша начинает терять терпение.

– Ну, в каком-то смысле да, – отвечает она. – Это не война пуль и бомб. Но война слов, воспоминаний и моментов так же способна повредить мозг растущего мальчика, как и что-нибудь на Западном фронте, да, можно так сказать.

– Вы хотите сказать, что они чокнутые? – спрашивает папаша.

– Я такого не говорю, – возражает миссис Биркбек.

– А звучит так, как будто именно это и говорите.

– Я просто хочу сказать, что некоторые мысли в их головах… необычны, – продолжает она.

– Какие мысли?

Август смотрит на меня. Как ты думаешь, почему я не рассказывал про Лунный пруд никому, кроме тебя, Илай?

– Мысли, которые потенциально могут быть вредны для обоих мальчиков, – говорит она. – И я чувствую, что о таких вещах я обязана поставить в известность Департамент по защите детей.

– По защите детей?.. – повторяет папаша. Такое впечатление, что эти слова обжигают ему язык.

Август смотрит на меня. Ты все пустил псу под хвост, Илай. Полюбуйся, что ты наделал. Неужели ты не мог держать рот на замке? Неужели не мог быть осторожней?

– Я чувствую, что эти два мальчика чего-то замышляют, – говорит миссис Биркбек. – Такое ощущение, что они направляются в какой-то пункт назначения, о котором, возможно, никто из нас не узнает, пока не станет слишком поздно.

– Пункт назначения? – переспрашивает папаша. – Пожалуйста, скажите же мне, миссис Биркбек – куда они направляются? В Лондон, в Париж, на скачки в Бердсвилл?

– Я не имею в виду непременно физическое место, – объясняет она. – Я имею в виду, что они движутся по определенным направлениям в их умах, по которым небезопасно двигаться мальчикам-подросткам.

Отец смеется:

– И вы почерпнули все это из маленьких акварелей Августа?

– Ваши мальчики когда-либо выказывали признаки суицидального поведения, Роберт? – спрашивает миссис Биркбек.

Август качает головой, закатывая глаза. Я приставляю воображаемый пистолет к подбородку и, хихикая, вышибаю свои воображаемые мозги. Август всхрюкивает и вешается, высунув язык, на воображаемой петле.

– Илай сказал, что Август рисует его сны, – продолжает миссис Биркбек. – Лунный пруд был из снов Илая, сказал он. Но он также сказал, что связывает глубокое чувство страха, чувство тьмы с этим прудом. Он сказал, что может вспомнить этот сон в мельчайших подробностях, Роберт. Говорил ли вам Илай когда-нибудь о своих повторяющихся снах?

У Августа в руке сухой прутик, от которого он отламывает мелкие кусочки. Он бросает эти кусочки мне в голову.

– Нет, – отвечает отец.

– Он может вспомнить свои сны с удивительной ясностью, – говорит она. – В этих снах – огромная жестокость, Роберт. Когда Илай рассказывает мне некоторые из этих снов, он может описать голос своей матери, то, как капли крови выглядят на деревянном полу дома, он может описать мне запахи вещей. Но я сказала ему, что сны не приходят в сопровождении запахов. Сны не приходят со звуком. И я попросила Илая начать называть эти сны тем, чем они являются.

Долгая пауза.

– И чем же они являются? – спрашивает отец.

– Воспоминаниями, – отвечает миссис Биркбек.

Август пишет в воздухе. Защита детей заберет Августа Белла в ад.

Август пишет в воздухе. Защита детей научит Илая Белла никогда не болтать.

– Илай сказал, что машина упала в Лунный пруд за два дня до того, как Фрэнсис вас бросила, – говорит миссис Биркбек.

– Зачем вам понадобилось ворошить все это дерьмо? – спрашивает отец. – С этими ребятами все в порядке. Они двигаются дальше. Они не могут двигаться дальше, когда всякие миссис «Сердце-кровью-обливается» вроде вас продолжают копаться в дерьме и прокручивать все это в их головах, и заменять то, что произошло в их головах, на то, что произошло в вашей голове.

– Илай сказал, что вы загнали машину вместе с ними в Лунный пруд, Роберт.

И сон кажется совсем другим, когда она так говорит. «Вы загнали машину вместе с ними в Лунный пруд». Он действительно влетел с нами в Лунный пруд. Больше некому. Это сделал он. Мы были на заднем сиденье и играли в «уголки», стараясь на поворотах прижать друг друга к боковым дверям.

– Мне нравятся ваши сыновья, Роберт, – добавляет миссис Биркбек. – Я пришла сюда сегодня ради их блага, в надежде, что вы сможете убедить меня – почему я не должна сообщать в Департамент, что Август и Илай Беллы живут в страхе перед своим единственным опекуном.

Я помню этот сон. Я помню это воспоминание. Была ночь, и машина резко свернула с дороги, и подпрыгивала по гравию между высоких эвкалиптов, которые мелькали за моим окном, словно Бог менял картинки в слайд-шоу под названием «Жизнь».

– Это была паническая атака, – говорит папаша. – У меня случаются приступы паники. Такое происходит постоянно. Они у меня с детства.

– Я думаю, Илай считает, что вы сделали это нарочно, – произносит миссис Биркбек. – Думаю, он уверен, что вы намеренно свернули с дороги в ту ночь.

– Так считает и его мать, – говорит папаша. – Из-за чего, вы думаете, она от меня сбежала?

Долгая пауза.

– Это была паническая атака, – твердо говорит отец. – Спросите у копов в Сэмфорде, если вы мне не верите.

Сэмфорд. Да, точно. Сэмфорд. Это было в сельской местности. Должно быть, в Сэмфорде. Вокруг деревья и холмы. Колеса сильно подпрыгивали на ямах и кочках плохой дороги под нами. У меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть отца на переднем сиденье. «Закройте глаза», – сказал он.

– Я возил их на водопады Кедрового ручья, – продолжает отец.

– Зачем вы возили их на водопады ночью? – спрашивает миссис Биркбек.

– Вы сейчас воображаете себя копом? – интересуется папаша. – Вам это нравится, не так ли?

– Что именно?

– Нагибать меня через колено, – отвечает он.

– Каким это образом я вас нагибаю?

– Потому что вы можете забрать у меня этих парней одним росчерком пера, – говорит отец.

– Это моя работа – задавать сложные вопросы, если подобные вопросы обеспечивают безопасность моих учеников, – сообщает миссис Биркбек.

– Вы думаете, что служите своей профессии так благородно, так самоотверженно, – говорит отец. – Вы заберете у меня мальчиков и разлучите их, и лишите единственной поддержки – друг друга; и вы расскажете своим друзьям за бутылкой шардоне из Маргарет-Ривер[46], как спасли двух ребят от их отца-чудовища, который почти убил их однажды; и они будут болтаться от одной приемной семьи к другой, пока снова не найдут друг друга – у ворот вашего дома с канистрой бензина; и они отблагодарят вас за то, что вы совали нос не в свое дело, – тем, что сожгут ваш дом дотла.

«Закройте глаза». Я закрываю глаза. И я вижу тот сон. Я вижу то воспоминание. Машина врезается в выступ на краю дамбы – хозяйственной плотины на задах какой-то фермы в сельской местности, в Сэмфорде, среди плодородных холмов к западу от Брисбена – и мы летим.

– Мальчики потеряли сознание, – говорит миссис Биркбек.

Я не слышу, что отвечает отец.

– Это чудо, что вообще кто-то выжил, – продолжает она. – Мальчики были без сознания, но ведь как-то вы их вытащили?

Волшебная машина. Летающий небесно-голубой «Холден Кингсвуд».

Папаша вздыхает. Мы слышим его шумный вздох сквозь щели.

– Мы собирались в поход с ночевкой, – произносит отец. Он делает большие паузы между фразами. Думает и затягивается сигаретой. – Август любил ночевать под открытым небом, под звездами. Он любил смотреть на луну, когда засыпал. Между мной и их матерью тогда были некоторые… сложности.

– Она собиралась сбежать от вас?

Молчание.

– Ну… да, думаю, можно сказать и так.

Молчание.

– И наверно, я слишком много размышлял тогда об этом, – говорит отец. – По-хорошему, мне не следовало бы вообще вести машину в тот день. Перед падением нас сильно тряхнуло на выбоине, и я неправильно вывернул руль… Там было непросто разглядеть дорогу. Я растерялся.

Долгое молчание.

– Мне повезло, – говорит отец. – У мальчиков были опущены окна. Август всегда опускал окно, чтобы выглядывать на луну.

Август замирает рядом со мной.

И лунный свет сияет в черной воде у плотины. В моей голове. Полная луна отражается в пруду. Черный пруд. Чертов Лунный пруд.

– Прибежал парень, хозяин маленького коттеджа возле плотины, – доносится голос отца сквозь половицы. – Он помог мне вытащить мальчиков.

– Они были без сознания?

– Я думал, что потерял их. – Голос отца дрожит. – Они выглядели мертвыми.

– Они не дышали?

– Ну, вот в этом-то вся и хитрость, миссис Биркбек, – говорит папаша.

Август слегка улыбается. Он явно наслаждается этой историей. Понимающе кивает, как будто уже слышал ее раньше, но я знаю, что это не так. Я знаю, что он не мог ее слышать.

– Я бы поклялся, что они не дышали, – продолжает отец. – Я пытался реанимировать их, тряс их, как сумасшедший, чтобы они очнулись. Но все было тщетно. И тогда я начал кричать в небо, словно лунатик, а когда я снова посмотрел на их лица, они были живыми.

Папаша щелкает пальцами.

– Вот так – раз! – говорит он. – И они вернулись.

Он затягивается сигаретой. С шумом выдыхает дым.

– Я спрашивал об этом бригаду «Скорой», когда они до нас добрались, и они сказали, что мальчики, вероятно, находились в шоке. Сказали, что мне, наверно, было трудно нащупать пульс или почувствовать их дыхание, так как их тела были холодными и онемевшими.

– А что вы сами об этом думаете? – спрашивает миссис Биркбек.

– Я ничего об этом не думаю, миссис Биркбек, – раздраженно отвечает папаша. – У меня была паническая атака. Я облажался. И с той ночи в моей жизни не прошло ни часа, когда я не желал бы повернуть время вспять и вовремя развернуть машину обратно на той дороге к Кедровому ручью.

Долгая пауза.

– Я не считаю, что Август прекратил думать о той ночи, – говорит миссис Биркбек.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает папаша.

– Я думаю, что та ночь оставила на Августе глубокий психологический отпечаток, – поясняет она.

– Август побывал у каждого психолога в Юго-Восточном Квинсленде, миссис Биркбек, – говорит отец. – Люди вроде вас анализировали, проверяли, испытывали и обстукивали его много лет, и никто из них никогда не говорил, что он нечто иное, чем нормальный ребенок, который не любит болтать.

– Он умный мальчик, Роберт. Он достаточно умен, чтобы не рассказывать психологам о тех вещах, о которых рассказывает своему брату.

– Например?

Я смотрю на Августа. Он качает головой. Эх, Илай-Илай. Я поднимаю взгляд на половицы, испещренные снизу нашими с Августом надписями и рисунками, накорябанными перманентным маркером. Снежный человек, катающийся на скейтборде. Мистер Ти[47] за рулем автомобиля «ДеЛориан ДМС-12» из фильма «Назад в будущее».

Неудавшийся рисунок обнаженной Джейн Сеймур с грудями, больше похожими на металлические крышки мусорных бачков. Небольшая коллекция тупых однострочных каламбуров. «Я удивлялся, почему мяч становится все больше и больше, и тут меня осенило». «Операционистка в банке захотела проверить мой баланс, так что она меня толкнула». «Я не верил, что папа ворует с дорожных работ, но все признаки были налицо»[48].

– Почему он перестал разговаривать? – спрашивает миссис Биркбек.

– Не знаю наверняка, – отвечает папаша. – Он мне еще не сказал.

– Он объяснил Илаю, что не разговаривает, так как боится, что его тайна выйдет наружу, – говорит она.

– Тайна? Какая еще тайна? – буркает папаша.

– Мальчики когда-нибудь упоминали при вас о красном телефоне? – спрашивает она.

Август пинает меня в правую голень. Дубина стоеросовая.

Долгая пауза.

– Нет, – отвечает отец.

– Роберт, мне очень жаль, что приходится говорить вам об этом, но Август рассказывал Илаю множество неприятных вещей, – говорит миссис Биркбек. – И такие травмирующие вещи, я считаю, способны сами по себе вызвать психотравму. Потенциально опасные мысли от яркого мальчика с чересчур буйным воображением, которое ему и самому не на пользу.

– Все старшие братья рассказывают своим младшим братьям всякие страшилки, – замечает папаша.

– Но Илай верит во все это, Роберт. Илай верит в это, потому что сам Август в это верит.

– Верит во что? – раздраженно спрашивает папаша.

Ее голос превращается в шепот, который мы еле-еле слышим через щели в полу.

– Похоже, Август убежден, что он… эммм… не знаю, как это сказать… эээ… он верит, что он умер в ту ночь в Лунном пруду, – говорит она. – Август считает, что он умер и вернулся. И я думаю, он верит, что умирал раньше и возвращался раньше. И возможно, он считает, что вот так умирал и возвращался несколько раз.

Продолжительное молчание на кухне. Щелчок отцовской зажигалки.

– И похоже, он сказал Илаю, что… ну… он считает, что теперь есть другие Августы в других… местах.

– В других местах? – повторяет отец.

– Да, – говорит миссис Биркбек.

– В каких местах?

– Ну… в местах, которые за пределами нашего понимания. В местах, которые находятся на другом конце провода того красного телефона, о котором говорят мальчики.

– Какого еще нахер… простите… какого красного телефона? – выпаливает отец, теряя терпение.

– Мальчики говорят, что слышат голоса. Человека по красному телефону.

– Я понятия не имею, о какой хрени вы говорите.

Теперь миссис Биркбек говорит так, словно отчитывает шестилетнего ребенка:

– Красный телефон, который стоит в тайной комнате под домом, в котором их мать жила со своим партнером, Лайлом, который необъяснимым образом исчез с лица Земли.

Папаша не торопится с ответом. Он делает длинную затяжку сигаретой. Долгое молчание наверху.

– Август не разговаривает с той ночи в Лунном пруду, потому что не хочет рисковать. Не хочет случайно сболтнуть правду о своей великой тайне, – продолжает миссис Биркбек. – А Илай непреклонен в своей вере, что волшебный красный телефон – это правда, потому что он говорил с человеком на другом конце провода, который знает о нем такие вещи, которых не мог бы знать.

Очередная долгая пауза. А затем папаша смеется. Или, вернее – воет от смеха.

– О да-ааа, это бесценно! – приговаривает он. – Это, мать вашу, по-настоящему впечатляюще!

Я слышу, как он хлопает себя по коленям.

– Я очень рада, что вам так весело, – сообщает миссис Биркбек. – Всегда отрадно видеть человека, умеющего во всем найти забавную сторону.

– И вы считаете, что мои парни действительно верят во все это? – спрашивает папаша.

– Я считаю, что разум каждого из них выработал сложную смешанную систему убеждений, состоящую из реальных и воображаемых объяснений, – для состыковки всех противоречивых моментов их великой психотравмы, – говорит она. – Я считаю, что либо они глубоко психологически изломаны, либо… либо…

Она замолкает.

– Либо что? – спрашивает папаша.

– Либо… не помешало бы рассмотреть другое объяснение всего этого, – заканчивает она.

– И какое же? – интересуется отец.

– Что они намного более особенные, чем вы или я можем себе представить, – отвечает миссис Биркбек. – Возможно, они слышат какие-то вещи, которые находятся за пределами их собственного понимания, а этот красный телефон, о котором они толкуют, – единственный понятный им способ как-то осмыслить невозможное.

– Это чертовски смешно, – заявляет папаша.

– Может, и так, – соглашается миссис Биркбек. – Как бы то ни было – какими бы фантастическими ни казались эти теории, – я со своей стороны действительно боюсь этих убеждений, даже если они сформировались в их воображении, потому что они могут нанести большой вред Августу и Илаю. Что, если вера Августа в то, что он называет «возвращением», превратится в некое ложное чувство… неуязвимости.

Папаша посмеивается.

– Я переживаю, что эти мысли могут толкнуть ваших мальчиков на путь безрассудства, Роберт.

Папаша обдумывает это какое-то мгновение. Кремень его зажигалки чиркает. Выдох дыма.

– Ну, вам не нужно беспокоиться о моих мальчиках, миссис Биркбек, – говорит он наконец.

– Не нужно?

– Не-а, – говорит папаша. – Потому что все это лошадиного дерьма не стоит.

– Как так? – не понимает миссис Биркбек.

– Я хочу сказать, что Август – он как топор.

– Простите, что значит – «как топор»?

– Это значит – такой же простой и незатейливый, – объясняет папаша. – Я хочу сказать, что, похоже, Илай вам заливает прямо в уши. Он наплел вам фантастическую чепуху, чтобы вытащить себя из какого-то дерьма в школе, в которое сам себя втянул. Это беспроигрышный вариант. Вы верите в это и думаете, что он особенный. Вы не верите в это и думаете, что он чокнутый на всю голову, – но все равно думаете, что он особенный. Понимаете, он балабол. Выдумщик. Сочинитель. И мне не особо приятно вам это говорить, но Илай родился с двумя качествами любого хорошего рассказчика – со способностью гладко связывать фразы и способностью нести удивительную собачью чушь.

Я смотрю на Августа. Он удовлетворенно кивает головой. Ножки одного из кухонных стульев сдвигаются по половицам наверху. Слышен вздох миссис Биркбек.

Август садится в позу краба и ползет обратно под домом. В задней части поддомового пространства, где между грязной землей и полами достаточно места, Август встает возле папашиной заброшенной стиральной машины. Она с вертикальной загрузкой. Он открывает крышку стиральной машины и заглядывает внутрь. Затем снова закрывает. Он машет мне. Открой крышку, Илай. Открой крышку.

Я открываю крышку и вижу внутри стиральной машины черный мусорный пакет. Загляни в пакет, Илай. Загляни в пакет.

Я заглядываю внутрь пакета и вижу там десять прямоугольных брикетов героина, завернутых в коричневую жиростойкую бумагу, и поверх нее – в прозрачный пластик. Брикеты размером с кирпичи, которые делают на Даррском кирпичном заводе.

Август ничего не говорит. Он закрывает крышку стиральной машины, идет вверх вдоль дома, обратно по пандусу, и входит в кухню. Миссис Биркбек оборачивается на своем стуле и сразу же видит странное выражение на лице Августа.

– Что такое, Август? – спрашивает она.

Он облизывает губы.

– Я не собираюсь убивать себя, – произносит он. И указывает на отца. – И мы любим его очень сильно, а это лишь половина того, как сильно он любит нас.

Мальчик овладевает временем

Управляйте своим временем, прежде чем оно управится с вами. Прежде, чем оно расправится с розами в образцовом саду Кхана Буя на Харрингон-стрит. Прежде, чем оно облупит краску с желтого «Фольксвагена»-фургона Би Ван Трана, вечно припаркованного на Стратхеден-стрит.

Время даст ответы на все вопросы, не сомневайтесь. Ответит на молитвы и заставит ответить за убийства. Всему свой черед – и победам, и потерям, и взлетам, и падениям, и любви, и смерти.

Время расти братьям Беллам, и время расти в цене тайнику с героином Лайла. Время покрывает волосками мой подбородок и подмышки, но не торопится делать это с моими яйцами. Время переводит Августа в последний класс школы, и для меня это время тоже не за горами.

Время делает из папаши почти приличного повара. Он готовит нам еду по вечерам, когда не пьет. Отбивные с замороженными овощами. Сосиски с замороженными овощами. Неплохие спагетти-болоньезе. С замороженными овощами. Он жарит баранину сразу на неделю, и мы потом это неделю едим. Иногда по утрам, в то время когда весь остальной мир спит, он шастает в мангровых зарослях по пояс высотой на побережье Шорнклиффа, в устье ручья Капустное дерево, и ловит для нас грязевых крабов с клешнями, выпирающими, как бицепсы Вива Ричардса. Иногда днем он проходит полпути до супермаркета «Фудстор», чтобы купить продукты, и возвращается ни с чем, и мы не спрашиваем почему, поскольку знаем, что у него случился приступ паники; поскольку понимаем, как он взвинчен сейчас, как это разрушает его, поедает живьем изнутри, где по артериям и венам бегут все эти воспоминания, и напряжение, и мысли, и драма, и смерть.

Иногда я езжу с ним на автобусе, потому что он просит меня присмотреть за ним, когда он путешествует. Ему необходимо, чтобы я всегда был рядом, как тень. Он просит меня говорить с ним. Он просит меня рассказывать ему всякие истории, потому что это успокаивает его нервы. Так что я рассказываю ему все те истории, которые мне рассказывал Дрищ. Все те байки обо всех тех преступниках из Богго-Роуд. Я рассказываю ему о своем давнем друге по переписке Алексе Бермудесе и о том, как эти люди в тюрьме ждут только две вещи в жизни: своей смерти и «Дни нашей жизни». Когда отец начинает нервничать слишком сильно, то кивает мне, и я нажимаю на звонок, чтобы автобус остановился; и папаша восстанавливает дыхание на автобусной остановке, а я говорю ему, что все будет хорошо, и мы ждем обратного автобуса, чтобы поехать домой. Учимся ходить маленькими шагами. Он проезжает немного дальше каждую поездку от дома. От Брекен-Риджа до Чермсайда. От Чермсайда до Кедрона. От Кедрона до Боуэн-Хиллз.

Время заставляет отца меньше пить. В Квинсленде становится все популярнее некрепкое пиво, и папаша прекращает зассывать полы в туалете. Такие вещи никак не измерить, но я знаю, что чем больше коробок некрепкого пива поставлено в Брекен-Ридж, тем меньше матерей Брекен-Риджа предстанут перед доктором Бенсоном в Медицинском центре на Барретт-стрит с подбитыми глазами.

Время отправляет отца на работу. Оно дает ему съесть достаточно успокоительных таблеток, чтобы вытащить его за дверь, посадить на автобус и отправить на собеседование на фабрику «Стекло и алюминий Дж. Джеймса» на Кингсфорд-Смит-Драйв, в Гамильтоне, недалеко от делового центра Брисбена. Через три недели работы на фабричной линии по резке алюминиевых заготовок на различные формы и размеры он зарабатывает достаточно, чтобы купить маленькую бронзового цвета «Тойоту-Корону» 1979 года за тысячу долларов у своего безработного приятеля по брекенриджской таверне, Джима «Снаппера» Нортона, с фиксированной оплатой – сто долларов в каждый день зарплаты, в рассрочку на десять недель. Отец улыбается, когда открывает свой кошелек в пятницу вечером и показывает мне три серо-голубые банкноты, из тех, которые мы никогда не видим, с Дугласом Моусоном в полярной одежде, берегущей от антарктического холода его стальные яйца размером с айсберг[49].

Я ни разу не видел папашу более гордым, и он так горд в тот вечер, что больше смеется, чем плачет, когда нажирается вусмерть. Но уже на четвертой неделе этой чудесно оплачиваемой работы бригадир ругает папашу за чужую ошибку – кто-то выставил неправильные параметры на линии металлочерепицы и профнастила, и партия металла стоимостью в пять тысяч долларов оказалась на пять сантиметров короче положенного – и папаша не может смириться с подобной несправедливостью; поэтому он называет бригадира «фуфлогоном», а молодой бригадир не знает, что это значит, и папаша говорит ему: «Это значит, что ты манда с веснушками». И по пути домой он заезжает в отель «Гамильтон» неподалеку от Кингсфорд-Смит-Драйв и толкает в баре речь, что только восемь пинт «Четыре икса крепкое» способны примирить его с этой чудесной высокооплачиваемой работой. И на выездной дорожке из отеля папашу останавливает полиция, которая отправляет его к судье за вождение в пьяном виде, и судья отбирает у него водительские права и приговаривает к шести неделям общественно-полезных работ; и нам с Августом почти нечего сказать, когда родитель сообщает нам, что судебное предписание обязывает его отбывать общественные работы в виде помощи нашему престарелому и больному садовнику Бобу Чендлеру в нашей же Нешвиллской государственной старшей школе. И мне еще больше нечего сказать, когда я выглядываю в окно кабинета математики и обнаруживаю там папашу, сияющего мне лучистой улыбкой и гордо стоящего возле огромных букв «ИЛАЙ», выкошенных им на ухоженной лужайке напротив корпуса математических и естественных наук.

Время заставляет телефон звонить.

– Да! – говорит отец. – Хорошо. Да, я понял. Какой адрес? Ясно. Ага. Ага. Пока. – Он вешает трубку.

Мы с Августом смотрим «Семейные узы» по телику и едим бутерброды с говядиной и томатным соусом.

– Ваша мама выходит на месяц раньше, – сообщает папаша. И он открывает ящик под телефоном, достает две успокоительные таблетки и идет в конец коридора к спальне, забрасывая в рот свои леденцы для психов так, словно это «Тик-Так».

* * *

Время заставляет нежно-красные розы в образцовом саду Кхана Буя сжиматься в плотные бутоны и замыкаться в себе, как папаша после того короткого и яркого периода весеннего солнца – работы на фабрике «Стекло и Алюминий Дж. Джеймса».

Я иду мимо дома Кхана Буя по пути к Аркадия-стрит в Дарре. Я помню, как выглядел палисадник Кхана Буя, когда он выиграл первый приз в конкурсе садов района в рамках празднования юбилея Даррской государственной школы пять лет назад. Он был похож на цветочную лавку – смесь экзотических декоративных и естественных растений, которые Кхан Буй, стоя в своей сине-белой пижаме, поливал из шланга каждое утро, когда мы шли в школу. Иногда по утрам его сморщенный старый член выглядывал из расстегнутого гульфика пижамы, но мистер Буй никогда этого не замечал, потому что его сад был чертовски очарователен. Но все это прошло – теперь сад сухой и мертвый, как трава на стадионе в парке Дьюси-стрит.

Когда я поворачиваю на Аркадия-стрит, то замираю на месте.

Двое вьетнамских мужчин сидят на белых пластиковых садовых креслах возле начала подъездной дорожки Даррена Данга. На них черные солнцезащитные очки, и они сидят на солнце в нейлоновых спортивных костюмах «Адидас» и белых кроссовках. Спортивные костюмы темно-синие, с тремя желтыми полосками с каждой стороны их курток и штанов. Я медленно приближаюсь к началу дорожки. Один из мужчин предупреждающе вскидывает ладони. Я останавливаюсь. Оба мужчины встают со своих кресел и тянутся за чем-то вне моего поля зрения за высоким и надежным передним забором Даррена.

Теперь они держат большие и острые мачете, когда подходят ко мне.

– Кто ты такой? – спрашивает один из них.

– Я Илай Белл, – отвечаю я. – Старый друг Даррена из школы.

– Что в сумке? – буркает тот же человек с сильным вьетнамским акцентом.

Я озираюсь в обе стороны по улице, смотрю на окна двухэтажных домов, окружающих нас, надеясь, что никто любопытный не сует свой нос в этот вонючий бизнес, который здесь творится.

– Ну, это как бы дело деликатное… – шепчу я.

– За каким хреном ты сюда приперся? – нетерпеливо спрашивает мужчина. Выражение его лица по умолчанию зверское.

– У меня есть деловое предложение для Даррена, – сообщаю я.

– Ты имеешь в виду – для мистера Данга?

– Да, для мистера Данга, – уточняю я.

Мое сердце колотится. Мои пальцы сжимают лямки черного рюкзака.

– Деловое предложение? – переспрашивает мужчина.

Я снова осматриваюсь и подхожу на шаг ближе.

– У меня есть… эммм… товар. Я думаю, он мог бы заинтересоваться, – говорю я.

– Товар? – хмурится мужчина, приподнимая очки. – Ты из БТК?

– Простите, что?

– Если ты из БТК, то мы отрежем твой гребаный язык, – заявляет мужчина, и его расширившиеся глаза наводят на мысль, что он мог бы наслаждаться этим процессом.

– Нет, я не из БТК, – говорю я.

– Ты мормон?

Я смеюсь:

– Нет.

– Ты Свидетель Иеговы? – фыркает мужчина. – Ты снова пытаешься продать тот чертов нагреватель для воды?

– Нет, – отвечаю я.

Я коротко обдумываю, что эта за странная Дарра из параллельной Вселенной, в которую я вернулся. БТК? Мистер Даррен Данг?

– Я понятия не имею, о чем вы толкуете, – продолжаю я. – Понимаете, я просто пришел навестить Даррена…

Вьетнамцы придвигаются ближе, их ладони крепче сжимают рукоятки мачете.

– Дай мне свою сумку, – говорит первый.

Я делаю шаг назад. Мужчина поднимает мачете.

– Сумку! – повторяет он.

Я протягиваю ему сумку. Он передает ее своему напарнику, и тот заглядывает внутрь. Затем что-то говорит по-вьетнамски первому мужчине, который выглядит среди них главным.

– Где ты взял этот товар? – спрашивает главный.

– Мама Даррена когда-то давно продала его бойфренду моей мамы, – говорю я. – Я пришел, чтобы продать его обратно.

Мужчина молча смотрит на меня. Я не могу разглядеть выражение его глаз за солнцезащитными очками.

Он достает из кармана черную портативную рацию.

– Еще раз, как твое имя?

– Илай Белл, – отвечаю я.

Он что-то произносит в рацию по-вьетнамски. Единственные слова, которые я ловлю, – это «Илай Белл».

Он убирает рацию обратно в карман и жестом подзывает меня ближе.

– Подойди, – говорит он. – Подними руки.

Я поднимаю руки, и оба вьетнамца обхлопывают мои подмышки, предплечья, голени и бедра.

– Ну и дела, охрана тут теперь и впрямь на уровне, – замечаю я.

Правая рука главного шарит вокруг моих яиц.

– Нежнее, – говорю я, подергиваясь.

– Иди за мной, – велит он.

Мы не поднимаемся в дом, где Лайл когда-то обсуждал дела с экзотической «Отвали-Сука» Данг. Мы обходим большой кирпичный дом Даррена с левой стороны. Только теперь я понимаю, что высокий деревянный забор вокруг дома опутан колючей проволокой. Это не столько двор, сколько крепость. Мы идем к «тещиному домику» за главным домом, сложенному из выбеленных бетонных блоков и больше похожему на общественный туалет; отличное место для наркоторговцев или Гитлера, чтобы вынашивать стратегические планы. Охранник-привратник один раз стучит в персикового цвета дверь и говорит одно слово на вьетнамском языке. Дверь открывается, и охранник вводит меня в коридор, вдоль которого висят в рамках старые черно-белые фотографии родных Даррена, оставшихся на его исторической родине: свадебные фотографии, семейные торжества, на одном снимке мужчина напевает в микрофон, на другом пожилая дама возле мутной реки держит в руке огромную креветку.

Коридор ведет в гостиную, где дюжина или около того вьетнамцев в темно-синих нейлоновых спортивных костюмах «Адидас» с желтыми полосками по бокам и черных солнцезащитных очках, как у мужчин на воротах, стоят вокруг одного сидящего человека, на котором красный нейлоновый спортивный костюм «Адидас» с белыми полосками. Человек в красном костюме сидит за широким офисным столом, пробегая глазами документы на столе. На нем нет черных солнцезащитных очков. На нем зеркальные солнцезащитные очки-«авиаторы» в золотой оправе.

– Даррен?.. – говорю я.

Человек в красном спортивном костюме поднимает глаза, и я вижу шрам, протянувшийся от левого уголка его рта. Он снимает солнцезащитные очки и прищуривается, всматриваясь в мое лицо.

– Кто ты нахрен такой? – спрашивает он.

– Даррен, это же я, – говорю я. – Илай.

Он кладет солнцезащитные очки на стол, тянется к выдвижному ящику и вытаскивает выкидной нож. Сверкающее лезвие выскакивает, когда человек в красном костюме огибает стол и приближается. Он потирает переносицу и два раза резко втягивает воздух, принюхиваясь ко мне. Его глаза посверкивают, как лампочки при скачках электричества. Он встает передо мной и медленно проводит кончиком ножа по моей правой щеке.

– Илай… как дальше? – зловеще шипит он.

– Илай Белл, – отвечаю я. – Из школы! Черт побери, Даррен. Это же я, приятель! Я раньше жил тут дальше по дороге.

Он доводит лезвие до моего глаза.

– Даррен? Даррен? Это же я!

Затем он замирает. И его лицо взрывается улыбкой.

– Хаааааааааааааа! – орет он. – Видел бы ты свое лицо, сучара!

Его приятели в темно-синих спортивных костюмах хохочут надо мной. Он изображает сильный австралийский акцент жителя глубинки:

– Эт йа, прияааатель. Эт же йаааа, Иииилаай! Не, вы слышали этого сукина сына?

Он хлопает себя по бедрам, а затем обнимает меня, все еще держа открытое лезвие в правой руке.

– Проходи, Белл-мудозвон! – смеется он. – Что за хрень с тобой? Не звонишь, не пишешь. А у нас ведь были большие планы.

– Все пошло прахом, – говорю я.

Даррен согласно кивает.

– Да, целая куча дерьма обрушилась на старину Илая Белла… Эх, старые добрые деньки… – Он берет мою правую ладонь, подносит к глазам, проводит пальцем по бледному обрубку моего потерянного пальца. – Тебе этого не хватает? – спрашивает Даррен.

– Только когда пишу.

– Да нет же, дубина, я имею в виду жизнь в Дарре! Скучаешь по Дарре?

– Бывает, – отвечаю я.

Даррен возвращается за свой стол.

– Хочешь что-нибудь выпить? У меня тут полный холодильник прохладительных напитков.

– Есть что-нибудь из «Пасито»?

– Нет, – говорит Даррен. – Есть кола, «Соло», «Фанта» и крем-сода.

– Мне и так зашибись, – говорю я.

Он откидывается на спинку стула и качает головой.

– Илай Белл вернулся в город! Рад тебя видеть, Тинк.

Его улыбка медленно увядает.

– Это хреново – то, что случилось с Лайлом, – произносит он.

– Это не Бич? – спрашиваю я.

– Что – «не Бич?» – переспрашивает Даррен.

– Это не Бич настучала на Лайла?

– Ты думаешь, это была мама? – спрашивает он недоуменно.

– Нет, я так не думаю, – говорю я. – Но все может быть. Так это не она?

– Она считала Лайла таким же клиентом, как и Титуса Броза, – отвечает он. – Помимо того, что стучать не в ее правилах, у нее не было никаких причин стучать на чей-то сторонний бизнес, потому что она просто занималась своим собственным бизнесом, Тинк. Если Лайл был достаточно глуп, чтобы вести дела с ней за спиной своего босса, – то это его дело, не ее. На его наличных такие же цифры, как и на чьих бы то ни было. Не, чувак. Да ты и сам точно знаешь, какая крыса его сдала.

Нет. На самом деле я не знаю. Совсем не знаю. Вообще.

Даррен ошарашенно смотрит на меня, открыв рот.

– А ты и впрямь очень наивный парень, Илай, – говорит он. – Разве ты не знаешь, что самые жирные крысы всегда ближе всего к сыру?

– Тедди?.. – спрашиваю я.

– Я бы сказал тебе, Тинк, но я не стучу ни на кого, – говорит он.

Друзья Даррена согласно кивают.

Ссыкливый членосос, так называемый «друг» Тадеуш «Тедди» Каллас. Гребаный сыроед.

– А где твоя мама? – спрашиваю я.

– Она наверху в доме, отдыхает, – отвечает Даррен. – Ей поставили неутешительный диагноз год назад. Я думаю, это от солнца.

– Рак?

– Нет, катаракта, – говорит он. – Бедная Бич больше ничего не видит.

Охранник ставит мой рюкзак на его стол. Даррен заглядывает внутрь.

– Ты все еще поставляешь Титусу Брозу? – спрашиваю я.

– Нет, этот гондон перебежал к Дастину Вангу и БТК, – отвечает он. – Тот инцидент с твоим драгоценным Лайлом не поспособствовал доверию между мамой и Титусом.

Даррен засовывает свой нож в пакет и вытаскивает его с крупинками высококачественного героина Лайла на кончике.

– Что такое «БТК»? – спрашиваю я.

Лайл рассматривает «дурь» на ноже, словно ювелир, проверяющий чистоту алмазов.

– «Born To Kill»[50], – говорит Даррен. – Это новый мир, Тинк. Времена изменились. Теперь каждый поставщик состоит в какой-то банде. «БТК». «5Т». «Парни с канала». У экспортеров на родине есть четкие правила вокруг всего этого дерьма. Все идет через абракадабру-Кабраматту на юге, а все главари в Кабе были вынуждены оказаться по разные стороны баррикад, когда произошел раскол между главарями в Сайгоне[51]. Этот грязный сученыш Дастин Ванг вошел в «БТК», а моя мама – в «5Т».

– А что такое «5Т»?

Даррен оглядывается на своих друзей. Те улыбаются. Они все скандируют какую-то речёвку по-вьетнамски. Даррен встает, расстегивает свою красную нейлоновую куртку «Адидас» и приспускает белую безрукавку, чтобы продемонстрировать татуировку на груди – большая цифра «5» и буква «Т» в форме кинжала, вонзающегося в черное сердце, украшенное пятью вьетнамскими словами: «Tình, Tiên, Tù, Tôi, Thu».

Банда «5Т» скандирует в унисон:

– «Любовь, деньги, тюрьма, грех, месть!»

Даррен кивает.

– О дааа, черт побери! – одобрительно говорит он.

В дверь бункера раздается стук. Мальчик-вьетнамец лет девяти, тоже одетый в темно-синий нейлоновый спортивный костюмчик «Адидас», вбегает в офис Даррена. Он весь потный. Он что-то кричит Даррену по-вьетнамски.

– «БТК»? – спрашивает Даррен.

Мальчик кивает. Даррен кивает старшему бандиту, стоящему по правую руку от него, который по очереди кивает трем другим бандитам, и те бросаются наружу из бункера.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Гребаное звено «БТК» разгуливает по Грант-стрит, – объясняет Даррен. – Они не должны ходить по чертовой Грант-стрит.

Даррен раздражен и нетерпелив. Он заглядывает в мою сумку в очередной раз.

– Сколько? – спрашивает он.

– В смысле? – говорю я.

– Сколько? – повторяет он. – Сколько ты просишь?

– За наркоту? – уточняю я.

– Нет, Тинк, за то, чтобы ты дал мне посмотреть на твой член. Да, сколько ты просишь за наркоту?

– Это та самая наркота, которую твоя мама продала Лайлу почти четыре года назад.

– Что ж ты сразу не сказал, – говорит он сухо и саркастично. – Я-то думал, может, ты начал собственный бизнес поставщика в Брекен-Ридже.

И я начинаю произносить свою речь продавца. Я шесть раз репетировал ее вчера в нашей спальне, но там на меня не таращились четырнадцать устрашающих вьетнамцев в темных очках.

– Я полагаю, учитывая то внимание, которое квинслендская полиция уделяет торговле героином в последнее время, товар такой кристальной чистоты…

– Ха! – ржет Даррен. – Кристальной чистоты? Мне это нравится, Тинк. Звучит, как будто ты продаешь мне английского дворецкого или что-то в этом роде. «Кристальной чистоты»!

Бандиты смеются.

Я солдат на войне. Я продолжаю сражаться.

– …Товар такого качества, я полагаю, было бы сложно найти, и думаю, что за то количество, которое мы имеем в этом пакете, справедливая цена была бы…

Я смотрю в глаза Даррена. Ему уже доводилось заниматься этим раньше. Мне – никогда. Пять часов назад я рисовал пальцем на запотевшей душевой занавеске в папашиной ванной портрет рыцаря с мечом Экскалибур. А теперь я заключаю героиновую сделку с шестнадцатилетним лидером банды «5Т».

– Эмммм…

Черт побери, не говори – «эмммм»! Уверенней.

– …Э-э, восемьдесят тысяч долларов.

Даррен улыбается.

– Мне нравится твой стиль, Илай, – говорит он.

Он поворачивается к одному из бандитов. Говорит по-вьетнамски. Тот бросается в другую комнату.

– Куда это он помчался? – спрашиваю я.

– Собирать тебе твои пятьдесят тысяч, – отвечает Даррен.

– Пятьдесят тысяч? – разочарованно откликаюсь я. – Я сказал – восемьдесят тысяч. Что насчет инфляции? Цены растут, как на дрожжах.

– Тинк, это ты сейчас надуваешься, как на дрожжах. Смотри не лопни, – улыбается Даррен. – Да, вероятно, это стоит теперь как минимум сто тысяч, но как бы сильно я тебя ни любил, Илай, ты – это ты, а я – это я, и в настоящий момент твоя основная проблема в том – помимо того, что ты не умеешь торговаться, – что ты не имел ни малейшего понятия, куда это нести, кроме той двери, которая у тебя за спиной.

Я оборачиваюсь и смотрю на дверь. Справедливая оценка – честная сделка.

Даррен смеется.

– Ээээх, я скучал по тебе, Илай! – говорит он.

Трое бандитов влетают обратно в офис, наперебой выкрикивая в лицо Даррену какие-то безумные слова.

– Вот же гребаные суки! – рявкает Даррен.

Он отрывисто говорит своим бандитам что-то по-вьетнамски. Вся банда бросается в соседнюю комнату и так же быстро выскакивает обратно, вооруженная мачете. Из другой комнаты появляется бандит с моими деньгами – пятьдесят тысяч в трех похожих на кирпичи пачках, купюрами по пятьдесят долларов. Парни с мачете с военным усердием дружно пилят шеренгой в конец коридора, взволнованно звякая клинками о стенки, пока выбираются из бункера.

– Что за хрень тут творится? – спрашиваю я.

– Долбаные «БТК» нарушили мирное соглашение, – отвечает Даррен, копаясь в длинном ящике своего стола. – Они примерно в двух минутах от моего сраного дома. Я собираюсь отрезать им нахер гребаные головы, как сомам, сукиным детям!

Он извлекает сверкающее позолотой мачете ручной работы, украшенное логотипом «5Т».

– А что насчет меня? – интересуюсь я.

– Ах, да. – Даррен наклоняется обратно к ящику, достает другое мачете и бросает его мне.

Я неловко ловлю его за рукоятку, едва не выронив. Лезвие почти вонзается мне в ногу. Я поспешно перехватываю оружие.

– Нет, – говорю я, – я имею в виду – нам же нужно завершить сделку!

– Тинк, сделка, блин, завершена! – говорит он.

Его помощник протягивает мне мой рюкзак. Наркотики исчезли из пакета и заменены на блоки наличных.

– Погнали! – командует Даррен.

Даррен с румянцем воина на лице спешит в коридор, жаждая крови.

– Я, пожалуй, просто подожду здесь, пока вы, ребята, там со всем не закончите, – говорю я.

– Боюсь, не получится, Тинк, – откликается он. – Денег у нас в бункере хватит, чтобы полгода кормить фастфудом весь Вьетнам. Мы должны запереть этот шалман.

– Ну, тогда я просто выберусь через задний забор, – говорю я.

– У нас стены опутаны колючей проволокой со всех сторон. Нигде не выйти, кроме как через переднюю калитку, – сообщает он. – Да что с тобой такое? Эти ублюдки из «БТК» хотят захватить нашу хату. Они хотят все территории Дарры. Ты позволишь этим лохам захватить наш родной город? Это наши угодья, Тинк. Мы должны защищать их.

Эта битва начинается так же, как и любая другая в истории. Сперва главы обоих противоборствующих кланов обмениваются обидными словами.

– Я отрежу тебе нос, Тран, и сделаю из него брелок для своих ключей! – кричит Даррен от своего дома в «аппендиксе» Аркадия-стрит, стоя в центре группы бандитов «5Т», увеличившейся теперь примерно до тридцати рыл.

У начала улицы стоит человек, которого, как я догадываюсь, зовут Тран, а за ним – его банда суетливых варваров из «БТК», которые поистине кажутся прибывшими на эту землю с единственной целью – лишать жизни других. Тран держит мачете в правой руке и молоток в левой, а его группа превосходит команду Даррена по меньшей мере человек на десять.

– Я отрежу тебе уши, Даррен, и буду петь в них военные марши каждый вечер перед ужином! – кричит Тран.

Затем начинается лязг. Бандиты с обеих сторон лязгают металлическим оружием об оружие рядом стоящего товарища. Ритмичный лязг, все более громкий и интенсивный. Призыв к войне. Песнь обреченности.

И что-то внутри меня – моя жажда жизни, возможно, или миролюбие, или просто врожденный страх оказаться насаженным на мачете – заставляет меня проталкиваться через сгрудившихся бандитов «5Т», хотя сперва я стоял позади них.

– Простите, – приговариваю я, наступая им на ноги. – Извините. Виноват!

Я выхожу на середину Аркадия-стрит, в самый центр пропасти, разделяющей эти две кровожадные группировки.

– Извините, что прерываю! – говорю я.

И лязг мачете прекращается. Тишина наполняет улицу, и мой дрожащий голос эхом разносится по Дарре.

– Я знаю, что у вас нет никаких причин меня слушать! – взываю я. – Я просто какой-то идиот, который зашел повидаться со своим приятелем. Но я действительно чувствую, что точка зрения постороннего может помочь вам, парни, решить любые обиды, которые вы накопили друг против друга!

Я по очереди поворачиваюсь к каждой стороне. Выражение на лицах Даррена и Трана можно назвать глубочайшим недоумением.

– Сыновья Дарры! – продолжаю я. – Сыновья Вьетнама! Разве не война вынудила ваши семьи покинуть родину? Разве не ненависть, разделение и недопонимание изначально привели вас в этот прекрасный пригород? Там есть странная земля за границами Дарры, и это место зовется Австралией! И это место не всегда приятно для вновь прибывших. Это место не всегда гостеприимно для посторонних. Вам, ребята, доведется столкнуться с достаточным количеством битв там, за пределами этого священного дома! Вам следует сражаться плечом к плечу там, а не друг против друга здесь. – Я показываю на свою голову. – Может быть, нам всем пора начать немного больше пользоваться этим, – говорю я. И поднимаю мачете. – И немного меньше этим!

Я медленно и символично кладу мачете плашмя на асфальт замершей Аркадия-стрит. Даррен смотрит на своих людей. Тран опускает руки на мгновение и смотрит на своих бойцов. А затем вновь вскидывает оружие.

– Мочииииииииии! – кричит он.

И армия «БТК» бросается в атаку, взметнув мачете, молотки и ломики в брисбенское небо.

– Убить их всех! – орет Даррен, и беспощадная армия «5Т» мчится вперед, шлепая резиновыми кедами по улице и нетерпеливо бряцая оружием.

Я поворачиваюсь и несусь к краю улицы, а позади меня две бешеные армии сталкиваются плоть о плоть и клинок о клинок. Я прыгаю через изгородь высотой по колено в палисадник маленького коттеджа за четыре дома от резиденции Даррена. Я падаю на живот, ползу через переднюю лужайку коттеджа и молюсь, чтобы никто из бандитов «БТК» не кинулся за мной. Я подползаю к стене дома и нахожу укрытие за кустом белых роз, откуда бросаю последний взгляд на Великую Битву Мачете при Аркадия-стрит. Клинки свистят в воздухе, кулаки и локти находят лбы и носы. Ноги врезаются в животы. Колени входят в глазницы. Даррен Данг стремительно и торжествующе выпрыгивает из кучи-малы и летит по дуге на какого-то зазевавшегося воина-соперника. Я дотягиваюсь рукой до дна своего рюкзака и чувствую, что пятьдесят штук по-прежнему там. И я благодарю богов войны за то, что вовремя напомнили мне о шестом «Т» – «Тикай со всех ног».

Мальчик видит видение

Не могу дождаться, чтобы сказать ей. Не могу дождаться, чтобы увидеть ее. В моем видении на ней белое платье. У нее длинные волосы, ниспадающие на плечи. Она приседает и заключает меня в объятия. Я передаю ей деньги, которые мы достали для нее, и она плачет. Тем же вечером мы едем в Гэп и кладем эти деньги на стойку банка в торговом центре «Гэп Виллэдж», и она говорит симпатичному клерку, что эти деньги – ее депозит за маленький коттедж с белым розовым кустом перед фасадом.

Наш автобус останавливается на Бакленд-роуд, в пригороде Нунда, на северной окраине Брисбена. Яркое осеннее солнце припекает мне макушку, обжигает уши и шею. Мы проходим мимо римско-католического храма, могучего собора из коричневого кирпича с зеленым куполом сверху, напоминающим купола всех тех известных лондонских зданий, которые я часто встречаю в разрозненных томах энциклопедии «Британика», разбросанных по книжной горе в папашиной библиотечной комнате.

Возможно, я буду скучать по этой дыре, по обувной коробке, которую папаша называет домом. Я буду скучать по всем этим проломам в стенах. Я буду скучать по всем этим книгам.

Я буду скучать по тому отцу, которым он бывает в трезвые вечера, когда смотрит с нами «Распродажу века», и смеется над шутками Тони Барбера, и отвечает на все вопросы быстрее и правильнее игроков. Я буду скучать по Генри Ванне. Я буду скучать по совместным походам в табачную лавку с трезвым отцом. Я буду скучать по трезвому папе.

Мы сворачиваем с Бакленд-роуд на Бейдж-стрит. Я останавливаюсь.

– Это здесь, – говорю я. – Номер шестьдесят один.

Мы с Августом стоим перед широким деревянным домом-«квинслендером», высоко поднятым на длинных и тонких сваях и удивительно похожим на пожилого хрупкого джентльмена – до такой степени, что кажется, будто он вот-вот обопрется на трость и пошутит что-нибудь про ирландцев.

Высокая лестница, покрытая облупившейся синей краской, ведет нас наверх, к старым французским дверям, выгоревшим на солнце, побитым дождем и ветром, занозистым на ощупь. Я дважды стучу своей пятипалой левой рукой.

– Иду-иду! – доносится певучий женский голос.

Входная дверь открывается, и перед нами предстает старая монахиня. На ней белое одеяние с короткими рукавами. Сине-белый чепец укрывает ее волосы, лицо сияет добротой. Большой серебряный крест покачивается на ее груди.

– Так, вы, должно быть, Август и Илай, – говорит она.

– Я Илай, – уточняю я. – А это Август.

Август улыбается и кивает.

– Я сестра Патриция, – представляется она. – Я присматривала за вашей мамой несколько дней, помогала ей немного обрести почву под ногами.

Она всматривается в наши глаза.

– Много наслышана о вас обоих, – произносит она. – Илай, балагур и сочинитель, – кивает она мне. – И Август, наш дорогой мудрый и молчаливый человек, – кивает она Августу. – Ох, какая редкость – огонь и лед одновременно у нас в гостях, надо же.

Огонь и лед. Инь и ян. Сонни и Шер[52]. Да, вот так бывает.

– Заходите, – говорит она.

Мы проходим через двери и уважительно останавливаемся на веранде этого просторного дома. Большое обрамленное изображение Иисуса висит над входом в коридор. Оно не слишком отличается от изображения в спальне Лины. Печальный молодой Иисус. Красивый молодой Иисус. Хранитель моих величайших грехов. Знающий. Прощающий. Тот, кто дает мне передышку от всех этих ненавистных мыслей, которые тревожат меня в последнее время. От всех этих мрачных надежд. Что люди, из-за которых моя мать здесь, будут гореть в аду. Что эти люди, которых мы когда-то знали, заплатят кровью за то, что совершили. Пускай они утонут. Отправь их в ад, пошли им болезни, и гнев, и мор, и боль, и вечный огонь и лед. Да будет так. Аминь.

– Илай? – спрашивает сестра Патриция. – Ты тут?

– Да, простите, – говорю я.

– Ну, чего же вы ждете? – интересуется она. – Хотите, чтобы я отвела вас за руки?

Мы входим в коридор.

– Вторая комната справа! – сообщает сестра Патриция.

Август идет впереди меня. В коридоре ковровое покрытие. На серванте у стены – молитвы в рамочках, поднос с четками и ваза с фиолетовыми цветами. Весь дом пропах лавандой. Я буду вспоминать маму через лаванду. Я буду вспоминать маму через молитвенные четки и вертикальные швы деревянных стен, выкрашенных водоэмульсионной краской. Мы проходим первую спальню справа, и там сидит женщина за письменным столом и читает. Она улыбается нам, мы улыбаемся в ответ и идем дальше по коридору.

Август на секунду останавливается перед дверью во вторую спальню. Он оборачивается через плечо и глядит на меня. Я кладу ладонь на его плечо. Мы разговариваем безмолвно. Я знаю, брат. Я знаю. Он входит в спальню, а я вслед за старшим братом, и я смотрю, как мама заключает его в объятия. Она плакала перед тем, как он вошел. Она одета не в белое, на ней светло-голубое летнее платье, но ее волосы длинные, как в моем видении, и ее лицо теплое, и живое, и здесь.

– Обнимите меня… – шепчет она.

Здесь мы с Августом выше, чем в моем видении. Я забыл о времени. Видение запаздывало, говорило о том, чего уже нет, но не о том, что окажется на самом деле. Мама сидит на односпальной койке, и я помню, как она сидела на подобной койке в Богго-Роуд. И эти две женщины не могли бы быть более разными. Та худшая она – в моей голове; и эта лучшая она – здесь.

И эти обе они – та, которой она теперь будет.

Мама закрывает дверь спальни, и мы никуда не выходим более трех часов подряд. Мы восполняем все пробелы всего этого пропущенного времени. Девочки, которые нам нравятся в школе; спорт, которым мы занимаемся; книги, которые мы читаем; трудности, которые мы преодолеваем. Мы играем в «Монополию» и «Уно» и слушаем музыку по маленькому радио возле маминой кровати. «Флитвуд Мак», «Дюран Дюран», «Колд Чизел» – «Когда война закончится».

Мы выходим в общую комнату на ужин, и мама знакомит нас с двумя женщинами, которые были с ней в тюрьме и которые тоже приходят в себя в этом хрупком старом доме сестры Патриции. Женщин зовут Шань и Линда, и мне кажется, что Дрищу понравились бы они обе. Они обе в майках-безрукавках и без лифчиков, и у них обеих хриплый смех курильщиц, и когда они хохочут, их груди подпрыгивают под майками. Они рассказывают длинные байки о невзгодах жизни в тюрьме, но стараются делать это с достаточно искрометным юмором и добавлять побольше положительных моментов, чтобы заставить нас с Августом почти поверить, что маме там было не так уж плохо. Там были и дружба, и верность, и забота, и любовь. Они шутят о мясе, которое было таким жестким, что от него ломались зубы. Там практиковались шутки и розыгрыши над надзирателями. Там случались амбициозные попытки побега, как у русской бывшей спортсменки, которая безуспешно пыталась перепрыгнуть с шестом тюремную стену. И конечно же, не было более примечательного дня, чем когда сумасшедший мальчик из Брекен-Риджа пробрался в Богго, чтобы увидеться с мамой на Рождество.

Мама улыбается от этой истории, но одновременно она заставляет ее и плакать.

Мы кладем толстый матрас в маминой спальне в качестве постели для себя. Пуфики с дивана в общей гостиной мы используем как подушки. Перед сном мама говорит, что хочет нам кое-что сказать. Мы садимся на кровати по обе стороны от нее. Я подтягиваю к себе рюкзак. Внутри него пятьдесят тысяч долларов.

– Мне тоже надо тебе кое-что сказать, мам, – говорю я.

Я не могу держать это в себе. Не могу дождаться, когда же я ей это выложу. Я хочу поскорее сказать ей, что наши мечты сбудутся. Мы свободны. Мы наконец-то свободны.

– И что же? – спрашивает она.

– Давай ты первая, – говорю я.

Она поправляет мне челку, улыбаясь. Опускает голову. Думает еще какое-то время.

– Давай, мам, ты первая! – настаиваю я.

– Я не знаю, как это сказать, – вздыхает она.

Я легонько толкаю ее в плечо.

– Просто скажи, и все, – смеюсь я.

Она глубоко вздыхает. Улыбается. Улыбается так широко, что заставляет нас улыбаться вместе с ней.

– Я съезжаюсь с Тедди, – говорит она.

И время останавливается. Время идет обратно. Время повернулось вспять.

Мальчик кусает паука

В Брекен-Ридже нашествие красноспинных пауков. Приятное сочетание температуры и влажности заставляет пауков по всей Ланселот-стрит заползать под пластиковые унитазные сиденья. В мой последний день в одиннадцатом классе нашу ближайшую соседку Памелу Уотерс укусили за жопу, пока она в очередной раз шумно справляла большую нужду с кряхтеньем и оханьем, которые иногда доносятся до нас через забор из ее уличного сортира. Мы с Августом не были уверены, кто больше заслуживал сочувствия: миссис Уотерс или никак не ожидавший подобного кошмара паук, отщипнувший кусочек ее задницы себе на ужин.

Я нашел книжку о разных пауках в папашиной библиотечной комнате и почитал о красноспинных. Там говорилось, что самки таких пауков – это сексуальные каннибалы, которые поедают своих самцов-партнеров, одновременно спариваясь с ними, и это напомнило мне схожие ритуалы некоторых девочек в моей школе. А милые маленькие паучата – сыновья и дочери этих любовниц-убийц – тоже пожирают друг друга, пока проводят около недели в материнской паутине, прежде чем уплыть по ветру.

Одна неделя. Вот сколько хочет мама, чтобы мы с Августом провели в доме Тедди на летних каникулах. Одна неделя с Тедди-крысой. Я бы предпочел остаться здесь, в Брекен-Ридже, с папашей и пауками-каннибалами.

«Какая из планет Солнечной системы имеет больше всего лун?» – спрашивает Тони Барбер в нашем нечетком телевизоре у трех конкурсантов на фоне пастельно-розового с аквамарином задника.

В папаше уже несчетное количество пива и три стакана плодово-ягодного вина из коробки, но он все равно с легкостью побивает всех участников передачи.

– Юпитер! – гаркает папаша.

«Как называется столица Румынии?» – спрашивает Барбер.

«Как называется множество змей в одном месте?» – спрашивает Барбер.

«Как Фрэнки Белл в здравом уме могла довериться ссыкуну Тедди Калласу?» – спрашивает Барбер. Я подаюсь вперед в своем кресле, наконец-то заинтересовавшись любимым папашиным шоу.

«И теперь для Доски славы вы должны коротко рассказать о себе – кто вы такой», – говорит Барбер игрокам. Он смотрит с экрана прямо на меня. Он обращается ко мне напрямую.

«Мои родители никогда не были настоящей парой. Я младший из их двух мальчиков. Мой старший брат перестал разговаривать в шесть лет, после того, как отец уронил машину с нами с плотины. Когда мне было тринадцать, мужчина, рядом с которым, я думал, мне предстоит расти, был утащен в неизвестность подручными пригородного наркоторговца, маскирующегося под малого бизнесмена, торгующего протезами. А затем, когда я полагал, что дела становятся лучше, моя мать переехала к человеку, который – я уверен – виновен в смерти мужчины, которого я любил больше всех других мужчин на свете. И я “перекати-поле” из смятения и отчаяния; я Илай… кто?..»

Август в нашей комнате, рисует. Маслом на холсте. Он говорит, что может стать художником.

«Как и ваш старик-отец!» – говорит папаша всякий раз, когда об этом заходит речь, стремясь провести связь между часто поразительными, иногда тревожными картинами Августа и своей первой работой в должности ученика маляра в компании «Конец радуги. Покраска домов» в Вуллунгаббе.

Коллекция полотен повсюду в комнате – на стенах, под провисшей кроватью Августа. Он плодовит. Он создал серию картин, на которых рисовал незначительные пригородные сценки с улиц Брекен-Риджа на фоне грандиозных космических пространств. На одной из картин он изобразил наш местный ресторан «Биг Ростер», парящий перед спиральной галактикой Андромеда в двух с половиной миллионах световых лет от Земли. На другой он поместил двух мальчишек с Мак-Киринг-стрит, играющих в крикет на заднем дворе, посреди огромной красной галактики, которая выглядела как кровавая дыра в животе от выстрела из дробовика. Еще на одной картине – тележку из супермаркета «Фудстор», плывущую среди звезд в ста тысячах световых лет от нас, на самом краю Млечного Пути. Он нарисовал папашу в синей майке, лежащего на боку на диване, курящего самокрутку и обводящего имена лошадей в программке, – на фоне безбрежного цветного облака межзвездного газа на самом краю изученной Вселенной, где, по словам Гуса, вся вселенская материя пахнет, как папины пуки.

– Кто это? – спрашиваю я, стоя в дверях спальни.

– Это ты.

Кисть Августа касается крышки от ведерка шоколадного мороженого «Черное золото», которую он использует как палитру для красок. Это я на холсте. Это я со своей фотографии в Нешвиллской государственной старшей школе. Мне нужно подстричься. Я выгляжу, как бас-гитарист из «Семьи Партридж»[53]. Позднеподростковые прыщи, большие дурацкие позднеподростковые уши, лоснящийся от жира позднеподростковый нос. Я сижу за коричневым школьным столом в классе и смотрю в окно, на моем лице встревоженное выражение, а за окном класса – космическое пространство.

– Что это такое?

Там какое-то межгалактическое явление – светящийся зеленый шар, формирующийся среди звезд.

– Это ты смотришь в окно на математике и видишь свет, которому потребовалось двенадцать миллиардов лет, чтобы до тебя добраться, – говорит Август.

– И что это значит? – интересуюсь я.

– Я не знаю, – отвечает Август. – Я думаю, это просто о том, как ты смотришь на свет.

– И как ты собираешься это назвать?

– «Илай видит свет на уроке математики».

Я наблюдаю, как Август добавляет побольше тени на мой кадык, нарисованный масляной краской.

– Я не хочу ехать в дом Тедди, – говорю я.

Касание и мазок. Касание и мазок.

– Я тоже, – говорит он.

Касание и мазок. Касание и мазок.

– Но мы все равно поедем, не так ли? – спрашиваю я.

Касание и мазок. Касание и мазок.

Август кивает. Да, Илай, мы должны ехать.

Глаза Тедди ввалились внутрь с тех пор, как я последний раз видел его, а живот выпятился наружу. Он стоит в дверях двухэтажного дома-«квинслендера» в Ваколе, одном из пригородов к юго-западу от Дарры. Он унаследовал этот дом от родителей, которые сейчас живут в доме престарелых в Ипсвиче, еще в двадцати минутах езды дальше по Брисбен-роуд.

Мы с Августом стоим на вершине шаткой лестницы с железными перилами, такой старой и хрупкой, что она ощущается веревочным мостом, по которому Индиана Джонс и его верный напарник Коротыш Раунд могли бы перебираться через яму с крокодилами.

– Давненько не виделись, ребята, – говорит Тедди, обнимая маму толстой рукой так, словно она бочонок пива.

Я вижу тебя в своей голове почти каждый день, Тедди.

– Да, давно, – произношу я.

Август позади меня тянется рукой через перила, чтобы схватить нечто похожее на дикий желтый абрикос с дерева, нависающего над передней лестницей.

– Рад тебя видеть, Гус, – говорит Тедди.

Август смотрит на Тедди, слегка улыбается и срывает фрукт с дерева.

– Это мамина мушмула, – сообщает Тедди. – Это дерево растет здесь уже более пятидесяти лет.

Август нюхает фрукт.

– Давай, кусай, – улыбается Тедди. – На вкус как груша и ананас – все в одном.

Август кусает, прожевывает кусок мушмулы. Улыбается.

– А ты хочешь, Илай? – спрашивает Тедди.

Я ничего не хочу от тебя, Тедди Каллас, кроме твоей головы на колу.

– Нет, спасибо, Тедди.

– Хотите, ребятки, взглянуть на кое-что крутое?

Мы молчим.

Мама бросает на меня отчаянный взгляд.

– Илай! – говорит мама, не зная, что еще сказать.

– Конечно, Тедди, – говорю я с энтузиазмом мушмулы.

Это грузовик. Огромный оранжевый «Кенворт К100» 1980 года, с кабиной над двигателем, припаркованный на краю обширного двора Тедди под чудовищным манговым деревом, которое роняет на машину свои зеленые плоды, высосанные летучими лисицами.

Тедди говорит, что обслуживает на этом грузовике супермаркеты «Вулворт», перевозя фрукты вверх и вниз по карте вдоль восточного побережья Австралии. Мы забираемся в грузовик вместе с ним, он поворачивает зажигание, и зверь-фруктовоз с рычанием просыпается.

– Хочешь погудеть в рог, Илай?

Мне уже не восемь гребаных лет, Тедди.

– Все и так прекрасно, Тедди.

Он гудит сам и выдает возбужденный смешок, как сказочный гигант с мозгом-горошиной мог бы смеяться над вороватым крестьянским сыном, скачущим на палочке.

Он включает рацию гражданского диапазона и крутит какие-то ручки частот в поисках каких-либо приятелей поблизости, про которых говорит, что они сейчас «где-то там, в стране дальнобойщиков». Эти приятели-дальнобойщики постепенно появляются в канале, болтают друг с другом, ругают других парней, которых зовут Марлон и Фитц, и еще какого-то дрочилу, легенду австралийских грузоперевозок по прозвищу Бревно из-за размеров его члена.

Мне понравился Тедди Каллас, когда я впервые с ним познакомился. Мне понравилось, как Тедди и Лайл ладили между собой в духе лучших друзей. Тедди, казалось, видел в Лайле то же самое, что и я. Я считал, что Тедди немного похож на Элвиса Пресли времен альбома «Солдатский блюз» – манерой зачесывать назад волосы с гелем, чем-то в изгибе его пухлых губ. Но теперь из-за своей одутловатости он больше напоминает Элвиса периода «Вегаса». Он словно пышный промасленный оладушек. Он заложил Лайла. Он рассказал Титусу Брозу, что тот вел наркобизнес на стороне. Он подстроил так, что Лайла утащили прочь и четвертовали, и думал, что это принесет ему девушку и хорошее отношение Титуса Броза. Но Титус вышвырнул его, поскольку знал, что крысам нельзя доверять. Крысы должны идти на обычную работу – водить продовольственные грузовики вверх и вниз по восточному побережью Австралии. Тедди начал навещать маму в тюрьме, и я думаю, она хотела верить, что он не крыса, так как хотела, чтобы к ней кто-то приходил. Я не приезжал к ней в Богго. Август не приезжал. Никто не разрешил бы нам заявиться туда без отца. Но маме нужно было говорить с кем-то с воли, хотя бы для того, чтобы не забыть, что внешний мир все еще существует. Вот она и говорила с крысой. Он посещал ее каждый четверг по утрам, рассказывала мама. Он был забавным, говорила она. Он был добр, говорила она. Он был там, говорила она.

– Мне нравится водить грузовик, – сообщает Тедди. – Я выезжаю на шоссе и просто чувствую себя в своей тарелке. Я не могу этого объяснить.

Пожалуйста, не объясняй, Тедди.

– Знаете, что я иногда делаю в дороге?

Ты, Марлон, Фитц и Бревно устраиваете сеансы совместной мастурбации по радио, подонок?

– Что? – буркаю я.

– Я разговариваю с Лайлом, – говорит он.

Он качает головой. Мы сидим молча.

– Знаете, что я ему говорю?

Прости? Пожалуйста, прости меня? Пожалуйста, освободи меня от круглосуточных душевных терзаний из-за моей вины, моего предательства и моей жадности?

– Я разговариваю с ним о молочном грузовике.

Они с Лайлом украли молоковоз, когда были мальчиками, рассказывает он. Это произошло в Дарре. Они угнали грузовик, пока молочник болтал у порога с мамой Лайла, Линой. И они совершили на этом грузовике бесшабашную прогулку, возможно, это были самые счастливые шесть минут в жизни каждого из них. Лайл высадил Тедди у магазина на углу, прежде чем вернул грузовик, взяв всю вину на себя. Потому что Лайл Орлик был хорошим и порядочным мальчиком, которому предстояло вырасти в пригородного толкача «дури».

– Я скучаю по нему, – добавляет Тедди.

И тут его размышления перебиваются двумя крупными немецкими овчарками, подскочившими с лаем к двери грузовика.

– Привет, парни! – говорит им Тедди, высовываясь в окно. – Идите, познакомьтесь с моими ребятками! – предлагает он нам.

Он выскальзывает из грузовика и играючи борется со своими собаками в своем заднем дворе.

– Этого парня зовут Бо, – говорит он, энергично поглаживая голову одного из псов. Его левая рука тянется пощекотать живот другой собаки. – А этого крепыша – Эрроу.

Тедди с любовью смотрит им в глаза.

– Эти мальчики единственная семья, которая у меня сейчас есть, – продолжает он.

Мы с Августом переглядываемся, безмолвно разговаривая друг с другом. Что за долбаный неудачник.

– Идемте, взглянете на их дом! – зовет он беспечным тоном.

Конура Бо и Эрроу под домом. Это не столько будка, сколько двухуровневая собачья дача на бетонной плите. Деревянные кружевные наличники на окнах и дверях придают ей вид домика, на который наткнулись Гензель и Гретель, блуждая по лесу. Все это построено на сваях-пеньках, и у Бо с Эрроу есть специальный пандус с набитыми ступеньками-перекладинами для лап, чтобы забираться в их утепленный и уютный домик мечты.

– Построил это сам, – сообщает Тедди.

Мы с Августом безмолвно разговариваем друг с другом. Какой сказочный неудачник, мать его.

В доме Тедди все идеально в первые три дня нашего пребывания. Мушмула превосходна. Тедди постоянно улыбается маме, чтобы показать нам свою заботу, и покупает для нас мороженое, чтобы завоевать наше расположение, и рассказывает нам анекдоты дальнобойщиков, почти все из которых глубоко расистские и сводятся к тому, что абориген/ирландец/китаец/женщина были найдены застрявшими в передней решетке восемнадцатиколесной фуры. Затем, в четвертый вечер нашего пребывания, мы благодаря Дастину Хоффману все вместе едем на юг. Мы возвращаемся домой из кинотеатра «Эльдорадо» в Индорупилли, когда что-то в поведении Дастина Хоффмана в фильме, который мы только что видели – «Человек дождя», – напоминает Тедди Августа.

– Ты можешь проделывать такие штуки, Гус? – спрашивает Тедди, глядя в зеркало на Августа, сидящего на заднем сиденье.

Август ничего не говорит.

– Ну, ты понимаешь, – не унимается Тедди, – можешь ты сосчитать количество зубочисток в куче с одного взгляда? У тебя есть какие-то особые способности?

Август закатывает глаза.

– Он же не аутист, Тедди, – говорю я. – Он просто охеренно молчалив.

– Илай! – одергивает меня мама, оглянувшись.

В машине повисает тишина на целых пять минут. Все молчат. Я наблюдаю за желтым сиянием придорожных огней. Это сияние разжигает огонь внутри меня, рождая из пламени вопрос. Я спрашиваю ровным тоном, без малейшего намека на эмоции:

– Тедди, почему ты заложил своего лучшего друга?

И он ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня в зеркало заднего вида, и он не похож на Элвиса из любой эры, периода, места или ситуации, потому что Элвис никогда не спускался в ад. У Элвиса никогда не было дьявольской фазы.

Тедди молчит еще два дня. Он просыпается поздно утром и тяжело тащится мимо мамы, Августа и меня, едящих за столом кукурузные хлопья, и мама говорит: «Доброе утро», а он даже не поднимает глаз, когда выходит из дома.

Папаша иногда проделывает такое с Августом и мной после того, как у нас случается большая драка в гостиной во время какого-нибудь из его запоев. Он тот, кто ее затевает, он тот, кто продолжает раздавать нам подзатыльники, когда мы пытаемся смотреть «Джамп-стрит, 21», он тот, кто всегда доводит Августа до крайних мер, и он тот, кого Август бьет кулаком в глаз, чтобы получить минутную передышку. И однако нам же потом достается игнор. В большинстве случаев папаша просыпается на следующее утро, оценивает синяки на морде и извиняется. Но иногда он устраивает нам молчаливый бойкот. Как будто это мы засранцы. Как будто это мы виноваты во всем. Долбаные взрослые.

Тедди ведет себя так, словно нас нет в его доме, словно мы призраки, бесплотные духи, играющие в настольные игры в его гостиной, пока сам он разыгрывает роль несправедливо гонимого в своей спальне. Так что я чувствую себя дерьмово из-за того, что заставляю маму чувствовать себя дерьмово, и когда она просит нас с Августом помочь ей приготовить бараньи голени на ужин, Август бросает на меня один из своих говорящих взглядов. Ты поможешь ей приготовить эти бараньи голени, потому что это кое-что значит для нее, и ты будешь делать это с радостью, а если ты этого не сделаешь, я тебе череп вскрою.

Мы готовим бараньи голени, возимся с ними полдня, просто потому, что маленький сюси-пуси Тедди их любит.

Тедди покидает дом в полдень, проходя через кухню.

– Куда ты идешь? – спрашивает мама.

Он ничего не говорит.

– Ты сможешь вернуться к ужину в шесть? – интересуется она.

Молчание.

– Мы приготовим тебе бараньи ножки, – говорит она.

Скажи что-нибудь, дебил.

– С красным винным соусом, точно как ты любишь, – добавляет мама.

Мама улыбается. Взгляни на эту улыбку, Тедди. Посмотри на это солнце внутри нее. Ну же, Тедди? Тедди?

Ничего. Он выходит из кухни, спускается по задней лестнице. Ниже, ниже, ниже, дьявол спускается вниз, а солнечная девушка дьявола делает все возможное, чтобы обернуть это в шутку.

Мы на медленном огне готовим бараньи ножки в стальном котле, когда-то принадлежавшем бабушке Тедди, достаточно большом, чтобы в нем можно было кипятить воду для купания. Мы готовим их полдня и еще чуть-чуть, переворачиваем их каждый час в соусе из красного вина, чеснока, тимьяна, лаврового листа, мелко порезанного лука и сельдерея. Когда подходит время снимать пробу, куски баранины отваливаются от костей и напоминают цветом шоколад в руках той воздушной леди в белом из рекламы «Флэйк», которую Август так любит.

Тедди не возвращается к шести часам вечера. Мы уже сидим за обеденным столом в столовой, когда он заявляется на два часа позже.

– Твое в духовке, – говорит мама.

Он кидает на нас пристальный взгляд. Оценивающий. Мы с Августом чувствуем запах мочи от него в ту минуту, когда он садится за стол. И еще чего-то внутри него. Скорости, возможно. Маленький помощник огромной машины на долгом пути до Кэрнса. Его глаза не могут зафиксироваться на нас, он громко дышит и постоянно открывает и закрывает рот, словно испытывает жажду; толстые белые катышки свернувшейся слюны скопились в уголках его губ. Мама идет на кухню, чтобы подать ему еду, а он посматривает на Августа через стол.

– Как прошел твой день, Тедди? – спрашиваю я.

Но он не отвечает, он просто продолжает смотреть на Августа, который опустил голову к тарелке, перемешивая волокна баранины с красным винным соусом и картофельным пюре.

– Что? – спрашивает Тедди, глядя на Августа. – Прости. Я тебя не расслышал.

– Он ничего не сказал, Тедди, – говорю я.

Он наклоняется ближе к Августу, взгромождая свой толстый живот на стол так далеко, что пачка красного «Уинфилда» выпадает из кармана его синей джинсовой рабочей рубашки.

– Ты можешь повторить это для меня? Может, немножко громче на этот раз.

Он театрально поворачивает левое ухо к Августу.

– Нет-нет, я понимаю, приятель, – пожимает плечами Тедди. – Я бы тоже лишился дара речи, если бы мой старик так поступил со мной.

Мой брат смотрит на этого предателя и улыбается. Тедди снова садится на свой обеденный стул, и мама ставит его еду перед ним.

– Мы рады, что ты наконец пришел, – говорит мама.

Тедди ковыряет пюре вилкой, как ребенок. Он вгрызается в мясо, как акула. Он опять смотрит на Августа.

– Ты ведь знаешь, в чем его проблема, не так ли? – говорит он.

– Эй, Тедди, давай просто поужинаем, – отвечает мама.

– Ты потакала всей этой чепухе с «обетом молчания», – произносит Тедди. – Ты сделала этих парней такими же сумасшедшими, как их долбанутый отец.

– Ну ладно, Тедди, хватит, – говорит мама.

Август снова смотрит на Тедди. Август уже не улыбается. Он просто изучает Тедди.

– Надо отдать вам должное, ребята, – говорит Тедди. – Это определенно смело – спать под одной крышей с парнем, который пытался утопить вас возле той гребаной плотины.

– Хватит, Тедди, черт побери! – кричит мама.

– А что такое? – вскидывается Тедди. – Так и есть. Утопить, да, парни? Утопиииииить!

А затем он тоже кричит. Громче, чем мама.

– Нет уж, нахер! – рявкает он. – Этот обеденный стол принадлежал моему отцу. Мой отец сделал этот гребаный стол, и теперь это мой гребаный стол! А мой гребаный отец был правильным мужиком и правильно меня воспитал! И я скажу, что нахер мне такое не надо за моим гребаным столом!

Тедди отрывает зубами еще один кусок баранины так, словно выгрызает кусок плоти из моего предплечья.

– Нет уж, нет уж! – орет он. – Вы все можете проваливать!

Он поднимается с места.

– Вы не заслуживаете сидеть за этим столом! Проваливайте из-за моего стола. Вы не достойны этого стола, гребаные психи!

Мама встает тоже.

– Ребята, мы можем доесть наш ужин в кухне, – говорит она, поднимая свою тарелку. Но рука Тедди шмякает по тарелке сверху, выбивая ее обратно на стол, где та раскалывается на три части, напоминающие международный символ мира.

– Оставь эти чертовы тарелки здесь! – рычит Тедди.

Мы с Августом уже на ногах, отходим от наших стульев и движемся в сторону мамы.

– Нет уж, нет уж, – продолжает Тедди. – За этим столом едят только члены семьи!

Он издает громкий деревенский свист, и его любимые немецкие овчарки бегут вверх по задней лестнице, через кухню и в столовую. Тедди похлопывает ладонями по нашим с Августом стульям.

– Сидеть здесь, мальчики!

Бо послушно вспрыгивает на мой стул, а Эрроу преданно занимает место Августа.

Тедди довольно кивает.

– Ешьте, ребята, – говорит он. – Эти бараньи ножки ресторанного качества.

Собаки погружают головы в наши тарелки, виляя хвостами от восторга.

Я смотрю на маму.

– Пойдем, мам, – говорю я.

Она стоит, глядя на порыкивающих собак, пожирающих весь день, который она потратила на готовку. А затем молча поворачивается и, как робот, идет в кухню. Там стоит старый канареечно-желтый буфет у стены рядом с духовкой, где в котле лежат еще четыре бараньи ножки, которые мы приберегли на завтрашний обед. Мама стоит в кухне молча, просто размышляя, может быть, целую минуту. Думает.

– Мам, пойдем, – говорю я. – Давай просто уйдем.

Затем она поворачивается лицом к буфету и заносит правый кулак над рядом из восьми старых обеденных тарелок в стиле кантри, когда-то принадлежавших бабушке Тедди, расставленных вертикально вдоль буфета за гибкой белой лентой. Она бьет их так, словно запрограммирована на это, как будто что-то механическое внутри нее управляет ее руками. Она даже не осознает того, что разбитая керамика рассекает ей костяшки; темно-красная кровь размазывается по осколкам, все еще стоящим позади ленты. А мы с Августом так ошеломлены, что не можем пошевелиться. Я не могу вымолвить ни слова – настолько растерян и ошарашен ее действиями. Кровь и кулаки. Удар за ударом. Затем ее кулаки разбивают стеклянную дверцу буфета, за которой стоят памятные кружки. Она протягивает руки и хватает кружку «Радио ФМ-104», и кружку «Мировая выставка Экспо-88», и кружку «Мужской кубок Мистер Совершенство»; и она выходит обратно в столовую и швыряет все эти кружки с размаху в голову Тедди; и третья кружка, «Мистер Совершенство», попадает ему прямо в правый висок.

И Тедди бросается на маму со слепой амфетаминовой яростью. Мы с Августом инстинктивно кидаемся между ним и мамой, пригнув головы для защиты, но он хватает нас за загривки и пригибает дальше к полу, к своим толстым коленям размером с крикетные шлемы, и он с силой и яростью прокладывает себе путь к маме, хватает ее за волосы сзади и тащит прочь из кухни. Он проволакивает ее по линолеуму кухонного пола, так сильно, что выдирает ей клочья волос. Он тащит ее вниз – дьявол тащит ее все ниже, ниже, ниже – по задней деревянной лестнице. Он тащит ее за собой, держа за волосы, словно волочит тяжелый ковер или срубленную ветвь дерева, ее зад и пятки сильно колотятся о ступени. И кое-что удивляет меня в эту секунду, совершенно ясная мысль посещает меня в этот момент, пока чудовище утаскивает мою маму в ад. Почему мама не кричит? Почему мама не плачет? Она молчит, и я вдруг осознаю, пока время в этот миг замкнуто в петлю и растянуто до бесконечности, что она не кричит из-за своих мальчиков. Она не хочет, чтобы мы поняли, как она напугана. Переполненный яростью, опьяненный скоростью психопат тащит ее за волосы вниз по деревянной лестнице, а она думает только о нас. Я смотрю на ее лицо, а она смотрит на меня. Детали. Невысказанные. Не бойся, Илай, пытается сказать ее лицо, пока монстр вцепился в ее голову. Не бойся, Илай, потому что у меня все под контролем. Я переживала вещи и похуже, дружок, переживу и это. Так что не плачь, Илай. Посмотри на меня, разве я плачу?

От подножия лестницы Тедди тащит маму к входной рампе собачьей конуры Бо и Эрроу под домом. Он сильно сжимает маму за шею сзади и тыкает ее лицом в собачью миску Бо и Эрроу. Она давится, когда ее лицо погружается в коричневое месиво из старых ошметков мяса и желе.

– Ты гребаное животное! – кричу я, с разбегу вонзаясь правым плечом Тедди в ребра так сильно, как только могу, но я не в состоянии сдвинуть его толстую и огромную тушу.

– Я приготовил тебе ужин, Фрэнки! – возбужденно орет Тедди, выпучив глаза. – Собачья еда! Еда для суки! Еда для суки! Еда для суки!

Я толкаю и бью его в лицо снизу, но удары не имеют никакого действия. Он ничего не чувствует в этот момент, и его не отпихнуть. Но тут большой серебристый предмет мелькает у меня перед глазами, и я вижу, как этот серебристый предмет входит в соприкосновение с головой Тедди. Что-то теплое, по ощущению похожее на плоть и кровь, брызжет мне на спину. Но это не пахнет кровью. Это пахнет бараниной. Это котел, в котором мы долго томили бараньи ножки. Тедди падает на колени, оглушенный, и Август вновь с размаху бьет его котлом, на этот раз прямо в лицо, и этот удар вырубает Тедди, укладывая его плашмя на жалкий бетонный пол под этим жалким унаследованным домом.

– Выходите на улицу, – спокойно инструктирует нас мама. Она вытирает лицо своей рубашкой, и она внезапно выглядит как воин в этот момент – не жертва, а древний воин-победитель, выживший в схватке, вытирающий чужую кровь с носа, подбородка и ввалившихся щек. Она бежит обратно в дом вверх по лестнице и спустя пять минут выбегает к нам на улицу с нашими сумками и рюкзаком для себя.

Часом позже мы садимся на поезд от Вакола до Нунды. В десять часов вечера мы стучимся в дверь дома сестры Патриции на Бейдж-стрит. Она сразу же принимает нас и не спрашивает, почему мы здесь.

Мы спим на запасных матрасах на веранде сестры Патриции. Мы просыпаемся в шесть утра и присоединяемся к сестре Патриции и четырем женщинам из бывших заключенных за завтраком в столовой. Мы едим «Веджимайт»[54] на тостах и пьем яблочный сок с консервного завода «Золотой круг». Мы сидим в конце длинного коричневого стола, достаточно большого, чтобы за ним поместилось восемнадцать-двадцать человек. Мама молчит. Август ничего не говорит.

– Ну и? – тихонько говорю я.

Мама пьет черный кофе.

– Что «ну и», дружок? – спрашивает она.

– Ну и что теперь? – спрашиваю я. – Теперь, когда ты ушла от Тедди, что ты собираешься делать?

Мама вгрызается в свой тост, вытирает салфеткой крошки из уголков рта. Моя голова разрывается от планов. Будущее. Наше будущее. Наша семья.

– Думаю, сегодня ты переночуешь с нами, – говорю я. Я говорю так же быстро, как думаю. – Я считаю, тебе следует просто поехать с нами к отцу. Папа будет в шоке, когда тебя увидит, но я знаю, что он будет добр к тебе. У него доброе сердце, мам, он не сможет тебя прогнать. Ему это даже не придет в голову.

– Илай, я не думаю… – начинает мама.

– Куда бы ты хотела переехать? – спрашиваю я.

– Что?

– Если бы ты могла выбирать, где жить, а деньги не играли бы роли – где бы ты хотела жить? – спрашиваю я.

– На Плутоне, – отвечает мама.

– Так, ладно – давай где-нибудь в Юго-Восточном Квинсленде, – говорю я. – Просто назови место, мам, и мы с Гусом тебе это обеспечим.

– И как же вы, мальчики, предполагаете это сделать?

Август поднимает взгляд от своей тарелки с завтраком. Нет, Илай.

Я думаю секунду. Прикидываю в уме.

– Что, если я скажу тебе, что могу найти нам жилье в… ну, я не знаю… в Гэпе? – спрашиваю я.

– В Гэпе? – недоуменно повторяет мама. – Почему в Гэпе?

– Там хорошо. Много «аппендиксов». Помнишь, куда Лайл нас возил покупать «Атари»?

– Илай… – произносит мама.

– Тебе понравится в Гэпе, мам, – говорю я взволнованно. – Он красивый и зеленый, и прямо рядом большое водохранилище, окруженное кустами, и вода в нем настолько кристально чистая…

Мама шлепает ладонью по столу.

– Илай! – строго говорит она.

Она опускает голову. Она плачет.

– Илай, – вздыхает она. – Я никогда не говорила, что бросаю Тедди.

Мальчик затягивает петлю

Столица Румынии – Бухарест. Множество змей – клубок. Множество Илаев Беллов – ведро. Коробка. Клетка. Дыра. Тюрьма.

Вечер субботы, 19.15, и папаша дрыхнет возле унитаза. Он обессилел сразу после того, как его стошнило в фаянсовую чашу, и теперь безмятежно спит под держателем для туалетной бумаги; и когда он выдыхает, воздух из его ноздрей колышит три свисающих однослойных листочка, которые трепещут, словно выброшенный белый флаг капитуляции на ветру.

Я сдаюсь. Я хочу быть таким же, как он.

Но сэр Август Невозмутимый не разделяет моего сегодняшнего энтузиазма по поводу того, чтобы, воспользовавшись трудно заработанными наркоденьгами Лайла, – напиться и обожраться до полусмерти.

Мой изначальный план – потратить пятьсот баксов на гастрономическое безумие в забегаловках вдоль Барретт-стрит. Мы можем начать с «Биг Ростер» – целая курица, две большие картошки, две колы, две кукурузы, – а затем двигаться дальше по улице к «фиш энд чипс», китайской закусочной, лавке с «дим-симами» и кафе-мороженому. После этого мы можем завалиться в «Таверну Брекен-Ридж», найти у бара одного из папашиных приятелей-завсегдатаев, Гюнтера, и попросить его купить нам бутылку рома «Бандаберг» для ананасовых коктейлей.

Ты ведешь себя как придурок, – молча говорит Август. Так что пью я в этот вечер в одиночестве. Я еду на пирс Шорнклифф с бутылкой рома, и четыре сотни баксов наличными рассованы по карманам моих джинсов. Я болтаю ногами, сидя на пирсе под мерцающим светом фонаря. Рядом со мной валяется отрубленная голова кефали. Я потягиваю ром прямо из горла и думаю о Дрище; и осознаю, что от рома мне тепло и хорошо и что было бы неплохо провести следующий год моей жизни, тратя оставшиеся 49 500 долларов наркоденег Лайла на ром и чипсы с курицей. Я пью, пока не отрубаюсь на краю пирса.

Я просыпаюсь от солнца и вижу перед собой губы высохшей кефальей башки. Моя голова раскалывается. Я пью из зеленого общественного фонтанчика минуты две, затем раздеваюсь до трусов и купаюсь в кишащей планктоном воде возле пирса. Я приезжаю домой и нахожу Августа сидящим на диване в гостиной ровно там же, где я его вчера оставил. Он улыбается.

– Чего? – спрашиваю я.

Ничего.

Я сажусь перед телевизором. Сейчас перерыв в тестовом матче между Австралией и Пакистаном.

– Как там наши?

Август пишет в воздухе. Дин Джонс на 82[55].

Я устал. Мои кости ломит. Я откидываю голову на спинку дивана и закрываю глаза.

Но Август щелкает пальцами. Я снова открываю глаза и вижу, что он показывает на экран телевизора. По девятому каналу идет местный полуденный выпуск новостей.

«Рождество пришло раньше для одной очень особенной семьи из Брекен-Риджа, северного пригорода Брисбена», – говорит ведущая, женщина с пышными черными волосами, покрытыми лаком. Дальше идет кадр – Шелли Хаффман в кресле-коляске со своими родителями возле их дома на Тор-стрит.

– Это же Шелли! – говорю я.

Август смеется и хлопает в ладоши.

Голос диктора звучит на фоне кадров, на которых Шелли и ее родители плачут и обнимают друг друга.

«За последние три года родители четверых детей Тесс и Крейг Хаффман пытались собрать 70 тысяч долларов, необходимые, чтобы превратить их дом в дружелюбное пространство для их семнадцатилетней дочери Шелли, которая живет с мышечной дистрофией. По состоянию на вчерашний день они собрали 34 540 долларов через школьные и общественные кампании по сбору средств. Но сегодня утром Тесс Хаффман открыла входную дверь, и… вот что она там увидела!»

На экране мама Шелли вытирает слезы с глаз, разговаривая с репортером в своем переднем дворе. Она держит в руках коробку, завернутую в рождественскую бумагу.

«Я собиралась в пекарню за булочками, потому что должна была приехать бабушка Шелли, – говорит она. – Я открыла входную дверь и увидела на коврике эту коробку, завернутую в хорошую подарочную бумагу».

На бумаге пересекающиеся ряды конфет и елок.

«Я открываю ее, заглядываю внутрь, а там столько денег! – всхлипывает Тесс. – Это просто чудо какое-то!»

В следующем кадре – полицейский, стоящий в переднем дворе Шелли.

«Общая сумма составляет 49 500 долларов наличными, – говорит офицер со строгим лицом. – Мы все же проводим некоторые расследования касательно происхождения денег, но, по предварительным оценкам, похоже, что эти средства пожертвованы истинным добрым самаритянином с большим сердцем».

Я поворачиваюсь к Августу. Он сияет, шлепая себя по коленкам.

Полевой репортер, стоя за кадром, задает Шелли вопрос:

«Что бы вы хотели сказать тому доброму человеку, который оставил эти деньги на вашем пороге, Шелли?»

Шелли щурится, глядя против солнца.

«Я просто хочу сказать… просто хочу сказать… кто бы ты ни был… я люблю тебя!»

Август поднимается с дивана, торжествуя, и в восторге кивает.

Я вскакиваю и в два длинных шага оказываюсь возле Августа, прежде чем нырнуть ему в область таза и вогнать его в раздвижное окно, выходящее на переднее крыльцо. Окно чуть не разлетается вдребезги от удара затылка Августа. Я наношу шквал апперкотов в его живот и подбородок.

– Ты сраный идиот! – кричу я.

Затем он поднимает меня за пояс и с размаху швыряет на телевизор. Тот вместе с диктором внутри накреняется и соскальзывает с папашиной коричневой тумбы. Персиковая керамическая лампа, стоявшая сверху, разбивается на восемь зазубренных осколков, которые разлетаются по деревянному полу. Папаша выходит из своей спальни.

– Что, черт возьми, тут происходит? – рявкает он.

Я снова бросаюсь на Августа, он бьет меня в лицо с левой и с правой, а я провожу серию беспорядочных ударов в ответ, и тут папаша встает между нами.

– Илай! – кричит он. – Оставь его в покое!

Отец отталкивает меня назад, и я перевожу дух.

– Что ты наделал? – кричу я. – Ты сошел с ума, Гус! Ты долбаный псих!

Он быстро строчит в воздухе. Прости, Илай. Мне пришлось.

– Ты никакой не особенный, Гус, – говорю я. – Ты просто шизанутый псих. Ниоткуда ты не возвращался. Нет никаких других Вселенных, кроме этой единственной, и это дыра, каких поискать. Нет там никаких других Августов. Есть только один здесь, и он чертов кретин.

Август улыбается. Он строчит в воздухе.

Ты бы попался с этими деньгами, Илай.

– Просто говори нормально, головожоп! – кричу я. – Меня достали твои гребаные каракули до блевоты!

Мы оба тяжело дышим. Ведущая новостей все еще вещает из телевизора, притаившегося экраном кверху за папашиной тумбой:

«И если эта история не согреет ваши сердца, тогда я не знаю, что сможет их согреть», – произносит она.

Мы с Августом смотрим друг на друга. Август может молча выразить больше, чем я. Я должен был сделать это, Илай.

И тут звонит телефон.

В наших руках, Илай, все эти деньги были не к добру. Не к добру. Шелли они нужны больше, чем нам.

– Миссис Биркбек была права насчет тебя, Гус, – говорю я. – Я думаю, что тебе пришлось сочинить всю эту чушь про людей в телефонах, потому что ты повредился умом. Ты был настолько ошарашен реальностью, что убежал в фантазии.

Но ты слышал их, Илай. Ты тоже слышал их по телефону.

– Я подыгрывал тебе, Гус, – говорю я. – Я вовлекся в эту чушь, потому что чувствовал к тебе жалость, что ты такой псих.

Прости, Гус. Прости.

– Ну, а вот и реальность, Гус, – продолжаю я, показывая на отца. – Он настолько чертов сумасшедший, что пытался утопить нас у плотины. И ты просто такой же сумасшедший, как он, и возможно, я такой же сумасшедший, как вы.

Я поворачиваюсь к отцу. Я не знаю, зачем я говорю это, – но я говорю это. Это все, что я хочу сказать. Это все, что я хочу знать.

– Ты действительно хотел это сделать?

– Что? – спрашивает он еле слышно.

Он потерял дар речи. Он онемел.

– Ага, теперь все молчат! – кричу я. – Весь мир онемел, мать вашу! Ну что ж, позволь мне перефразировать вопрос, поскольку, возможно, он слишком сложен для понимания; и я понимаю это, потому что сам хоть убей не могу понять – зачем бы тебе это делать; но ты сознательно уронил нас с плотины?

Телефон звонит. Отец ошеломлен вопросом.

– Тедди говорит, что ты пытался нас убить! – выкрикиваю я. – Тедди говорит, что это была не какая-то там выдуманная паническая атака. Тедди говорит, что ты долбаный сумасшедший!

Телефон звонит. Папаша сердито трясет головой.

– Черт побери, Илай, ты собираешься ответить на звонок? – спрашивает папаша.

– А почему бы тебе не ответить? – откликаюсь я.

– Потому что это ваша мама, – говорит отец.

– Мама?

– Она уже звонила сегодня утром, – поясняет папаша.

– И ты говорил с ней? – спрашиваю я.

Он говорил с ней. Папа разговаривал с мамой. Это нечто феноменальное.

– Ну да, я говорил с ней. Некоторые люди в этом доме знают, как общаться с помощью той непонятной коробки с голосами на тумбочке.

Телефон звонит.

– Что она хотела?

– Она не сказала.

Телефон звонит. Я снимаю трубку.

– Мама?..

– Привет, милый.

– Привет.

Долгое молчание.

– Как дела? – спрашивает она.

Ужасно. Никогда не бывало хуже. Сердце, как камень. Ураган в голове. Я проснулся с бодуна после вчерашнего рома, у меня похмелье, а 49 500 долларов потеряны.

– Хорошо, – лгу я, прерывисто вздыхая.

– Голос не слишком бодрый.

– Я в порядке, ты как?

– Хорошо, – отвечает она. – Будет лучше, если вы с Августом заскочите ко мне в ближайшее время.

Долгое молчание.

– Что ты думаешь?

– По поводу чего?

– Не желаете снова заехать со мной повидаться?

– Нет, мам, пока он там.

– Он тоже хочет увидеться с вами, Илай, – говорит мама. – Он хочет лично извиниться перед каждым за то, что сделал.

Ну вот, опять. Мама верит, что очередного квинслендского черного кобеля можно отмыть добела.

– Мам, психованные трусливые домашние тираны не меняют свою психованную трусливую сущность.

Долгое молчание.

– Он действительно сожалеет обо все этом, – говорит она.

– Он извинился перед тобой? – спрашиваю я.

– Да.

– И что он сказал?

– Я не хочу вдаваться в подробности, но…

– А не могла бы ты, пожалуйста, все же вдаться в подробности? Меня тошнит от недосказанности. Все вы всегда говорите отрывками, и я никогда ничего не знаю. Ты всегда говоришь, что расскажешь мне, когда я стану старше, но я становлюсь старше, а все истории становятся только более расплывчатыми. Ничего конкретного. Это все обрывки какой-то фигни. Вы не рассказываете историй. Вы рассказываете начало, середину и конец, но вы не рассказываете историю целиком. Ни ты, ни папа никогда не рассказывали мне ни одной полной истории.

Долгое молчание. Долгое молчание и всхлипывания.

– Прости, – говорит она.

– Что Иван Кроль сделал с Лайлом?

Слезы.

– Не надо, Илай…

– Он его расчленил, да? Даррен рассказывал мне, как он это делает. Если он в хорошем настроении, то сперва отрубает голову.

– Прекрати, Илай.

– Но если он чувствует себя настоящим садистом – еще не пообедал или встал не с той ноги, – то сначала отрубает ступни, но перетягивает лодыжки, чтобы человек оставался в живых. Затем отрубает запястья, а затем ногу или руку, возможно. Он ходит туда-сюда…

– Илай, я начинаю за тебя волноваться.

– Не волнуйся, я в порядке.

Долгое молчание.

– Я позвонила сказать тебе кое-что, – говорит мама.

– Ты отрезала голову Тедди?

Длительное молчание. Прекрати, Илай. Ты теряешь рассудок. Найди его, Илай. Срочно найди его обратно.

– Ты закончил? – спрашивает мама.

– Ага, – произношу я.

– Я тут начала кое-чему учиться, – сообщает она.

Это замечательно.

– Это замечательно, – говорю я.

– Спасибо. Мне кажется, или я слышу в твоем голосе сарказм?

– Нет. Это действительно здорово, мам. Что ты изучаешь?

– Социологию. Я начала читать книги в тюрьме. Правительство платит немного за мое обучение, и все, что мне нужно делать, – это регулярно читать. Я думаю, что прочла больше учебников по этому предмету, чем некоторые из моих наставников.

– Это по-настоящему круто, мам.

– Ты гордишься мной?

– Я всегда тобой горжусь.

– А за что?

– За то, что ты есть здесь.

– Есть где?

– Просто есть.

– Ну да, – говорит она. – Слушай, я звоню, потому что женщина с моих курсов сказала, что ее племянник – молодой журналист в «Курьер мейл». Я сказала ей, что мой мальчик, Илай, мечтает о такой работе. Я сказала ей, что он может быть отличным полицейским обзорщиком…

– Обозревателем.

– Ага, отличным полицейским обозревателем, и она сказала передать моему мальчику, что газеты охотно нанимают молодых людей на должности стажеров. Тебе нужно просто пойти, постучать в дверь и спросить, можешь ли ты подать заявление о приеме.

– Не думаю, что все так просто, мам.

– Уверена, у тебя все получится. Я посмотрела имя главного редактора газеты. Его зовут Брайан Робертсон. Ты войдешь и попросишь его спуститься из кабинета и уделить тебе пару минут – всего две минуты – потому что больше не потребуется, чтобы он это увидел.

– Что увидел?

– Искру в тебе, – отвечает она. – Он это увидит. Он увидит, какой ты особенный.

– Я не особенный, мам.

– Не спорь с мамой, – говорит она. – Ты просто еще сам не веришь в это.

– Прости мам, мне пора. Я себя плоховато чувствую.

– Ты заболел? Что случилось?

– Я в порядке, просто мне не до разговоров. Хочешь поговорить с Августом?

– Да, – отвечает она. – Пойди и попроси у редактора одну из этих должностей, Илай. Ты это сделаешь. Две минуты. Это все, что тебе нужно.

– Я люблю тебя, мам!

– И я люблю тебя, Илай.

Я передаю трубку Августу.

– Не желаешь немного помолчать по телефону? – спрашиваю я. – Я хочу побыть один в нашей комнате.

Он кивает. Август никогда не говорит по телефону с мамой. Он просто слушает. Я всякий раз не знаю, что она говорит ему. Полагаю, она просто что-то рассказывает.

Я закрываю за собой дверь в нашу спальню и ложусь на кровать, прихватив тонкую стопку листов формата А4. Бумага. Чтобы сжечь этот дом или зажечь весь мир. С помощью моей искры. У изголовья – синяя погрызенная шариковая ручка. Я начинаю писать на бумаге, но паста не проходит через шариковую головку. Я неистово катаю ручку между ладонями, чтобы согреть ее, и чернила наконец бегут достаточно, чтобы я мог написать и подчеркнуть название своей истории.

Петля Илая Белла

На тот случай, если я погибну в мрачном пригородном инферно под названием Брекен-Ридж или на случай, если я расплескаюсь по железнодорожным путям возле первой платформы станции Сандгейт под поездом до Центра в 4.30 утра, окропив безжалостные рельсы зловещими красными пятнами, как сделал Бен Йейтс два года назад, когда Шеннон Деннис сказала ему, что ни при каких обстоятельствах – даже если он закончит свое обучение на мясника – не захочет иметь от него ребенка, я чувствую важным для себя по крайней мере оставить некоторые подробности касательно исчезновения Лайла Орлика. Основной из фактов, первый и самый главный – Тедди Каллас подстроил убийство Лайла Орлика, потому что был влюблен в мою маму. Моя мама не любила Тедди Калласа, но она любила Лайла Орлика, хорошего и порядочного человека, который просто случайно стал распространителем героина. У меня ушло некоторое время на то, чтобы смириться с реалиями судьбы Лайла, но теперь я готов принять то, что скорее всего он был расчленен на части человеком по имени Иван Кроль, подручным психопатом Титуса Броза, чья фабрика искусственных конечностей в Моруке, на юге Брисбена, является прикрытием для обширной героиновой империи, занимающейся незаконным распространением наркотиков по всему Юго-Восточному Квинсленду.

В случае, если меня найдут размазанным по железнодорожным путям возле станции Сандгейт, пожалуйста, направляйте все последующие вопросы «Почему?», а также все счета за любые расходы на уборку Тедди Калласу из Вакола, на юго-западе Брисбена.

Для протокола: я не являюсь и никогда не являлся особенным. Я думал некоторое время, что мы с Августом особенные. Я считал какое-то время, что действительно слышал все те голоса в трубке загадочного красного телефона Лайла. Но теперь я осознаю, что мы не особенные. Я понимаю, что миссис Биркбек права. Человеческий разум способен убедить нас в чем угодно во имя выживания. Психотравма имеет много масок. Я носил свою. Но не более того. Тедди Каллас прав. Мой брат и я никогда не были особенными. Мы были просто долбаными психами.

В дверь спальни раздается осторожный стук.

– Проваливай, Август, – говорю я. – Я тут в ударе.

Я ожидаю, что дверь откроется, несмотря на мою просьбу. Но это не так. Свежий номер сегодняшней «Курьер мейл» проскальзывает в комнату через щель под дверью.

Газета открыта посередине на тематической рубрике «Специальное расследование». «ПРИГОРОДНОЕ ПОБОИЩЕ – ВОЙНЫ АЗИАТСКИХ ГЕРОИНОВЫХ БАНД ПОЛЫХАЮТ НА УЛИЦАХ БРИСБЕНА», – гласит заголовок.

Это масштабное расследование столкновения между бандами «5Т» и «БТК» в Дарре и в целом незаконной торговли героином из «Золотого Треугольника» в Юго-Восточном Квинсленде. Это хорошо написанная статья на основе хорошо изученного материала, рассказывающая о неких неназванных брисбенских наркобаронах и вьетнамских наркосемьях, выдающих себя за скромных и трудолюбивых рестораторов, пока расширяют наркосети с оборотом в миллионы долларов к северу от Мельбурна и Сиднея. Журналист цитирует отставного полицейского офицера из наркоконтроля, который выражает негодование, что коррумпрованные политики и руководители полиции «слишком долго закрывают глаза» на распространение героина из дальних западных пригородов Брисбена. Полицейский информатор говорит об устойчивых подозрениях среди офицеров, что несколько известных брисбенских бизнесменов сколотили себе состояние, «тайно оседлав Золотого Дракона незаконной азиатской наркоторговли».

«Они разгуливают среди нас! – говорит информатор. – Так называемым достойным членам брисбенского общества сходят с рук убийства».

Я ищу подпись журналиста. Я ложусь обратно на кровать и пишу имя этого журналиста своим средним пальцем, который находится рядом со счастливым пальцем со счастливой веснушкой, который я потерял из-за достойного члена брисбенского общества, которому легко сходят с рук убийства. Ее имя прекрасно смотрится там, в невидимом воздухе.

Кэйтлин Спайс.

Мальчик копает глубоко

Впервые я вижу человека в желтом двухдверном «Форде-Мустанге», когда сижу на скамейке возле железнодорожной станции Сандгейт и обедаю сосиской в тесте. Он останавливается на парковке, отведенной для автобусов, и смотрит из своего окна на меня. Ему лет сорок пять, возможно. Отсюда он выглядит крупным, высоким и мускулистым в тесном автомобильном кресле. У него черные волосы и черные усы. Черные глаза наблюдают за мной. Мы встречаемся взглядами, но я неловко отворачиваюсь как раз в тот момент, когда думаю – не кивнул ли он мне. Он отъезжает от автобусной остановки и паркует машину на пристанционной автомобильной стоянке. Мой поезд до Центра уже на подходе, и я бросаю последний кусочек сосиски в тесте в мусорный бак и быстро шагаю к ближнему концу станционной платформы.

Я высаживаюсь на станции Боуэн-Хиллз и спешу по тротуару к большому зданию из красного кирпича с витиеватыми буквами «Курьер мейл» на табличке, прикрепленной к фасаду. Мне потребовалось три месяца, чтобы собраться с духом и приехать сюда. Это здесь выпускают газету. Это здесь работает Кэйтлин Спайс. Она добилась этого. Она проделала весь путь из «Юго-западной звезды» сюда, где ей самое место. Теперь она часть команды журналистов криминального отдела, вероятно, самая яркая звезда среди них.

– Я бы хотел увидеться с главным редактором, Брайаном Робертсоном, – говорю я с уверенным видом женщине за стойкой регистрации посетителей. Женщина невысокая, с короткими черными волосами и ярко-оранжевыми серьгами-обручами.

– Он вас ждет? – спрашивает женщина за стойкой.

Я поправляю галстук. Он сдавливает мне шею. Папаша затянул его слишком туго. Это папашин галстук. Он купил его в магазине общества Святого Винни за пятьдесят центов. Галстук покрыт буквами алфавита, и буквы «W», «O», «R», «D» и «S» выделены ярко-желтым цветом. Папаша сказал, что это передаст главному редактору Брайану Робертсону мою любовь к словам.

– Да, – говорю я, энергично кивая. – Но, конечно, в том смысле, что он всегда должен ожидать самых перспективных молодых начинающих журналистов Брисбена, вошедших в дверь этого здания, чтобы встретиться с ним.

– Иными словами, он вас не ждет? – уточняет она.

– Нет.

– Зачем вы хотите увидеть его? – спрашивает женщина.

– Я бы хотел подать заявку на должность стажера в его прекрасной и влиятельной газете.

– Сожалею, – говорит женщина с оранжевыми серьгами-обручами, возвращаясь глазами к журналу с именами, датами и подписями. – Все вакансии стажеров закрыты два месяца назад. Мы больше не берем новичков до ноября следующего года.

– Но… но… – Но «что», Илай?

– Но «что»? – спрашивает женщина.

– Но я особенный.

– Что? – смеется женщина. – Еще раз, какой?

Ты придурок, Илай Белл. Выдохни. Перефразируй.

– Ну, я чувствую, что могу сделать нечто великое для его газеты, – говорю я.

– Потому что вы особенный?

Нет, я не особенный. Я просто долбанутый псих.

– Ну, я не совсем особенный, – говорю я. – Просто проницательный. И неординарный. Я необычный.

– Как мило, – произносит женщина саркастически. Она смотрит на стеклянную защитную дверь между фойе здания и обширными недрами редакции, откуда я могу почти ощутить запах чернил на пальцах выпускающих редакторов, и сигарет в пепельницах спортивных обозревателей, и шотландского виски в стаканах политических журналистов; и я слышу звук пишущих машинок, и почти вижу буквы статей, набираемых этими мужчинами и женщинами, которые не знают, как прикоснуться к слову, потому что у них отсутствует чувство осязания, у них есть лишь чувство обоняния, чувство нюха на сенсацию. – Но боюсь, что через эту дверь вас не пропустит охрана.

– Как же мне попасть за эту дверь?

– Терпение и время, – говорит женщина.

– Но я не могу ждать.

– Вот как? – смеется женщина. – Сколько тебе, парень? Шестнадцать, семнадцать?

– Мне почти семнадцать.

– Старожил, стало быть, – говорит она. – Ты все еще в школе?

– Да, но моя душа получила высшее образование много лет назад.

Я наклоняюсь к женщине поближе над длинной стойкой, за которой она стоит.

– Послушайте, говоря по правде, у меня есть для него история, – сообщаю я. – И как только он услышит эту историю, то поймет, чем я отличаюсь от всех остальных, – и захочет дать мне шанс.

Женщина с оранжевыми серьгами-обручами закатывает глаза и улыбается, постукивая ручкой по своему журналу.

– Как тебя зовут, парень?

– Илай Белл.

– Значит так, Илай Белл, сегодня ты не пройдешь внутрь, – произносит женщина. Она смотрит на улицу через стеклянную входную дверь и наклоняется над стойкой, чтобы шепнуть мне: – Но я не могу помешать тебе сидеть за той живой изгородью сегодня около восьми часов вечера.

– А что случится в восемь вечера? – спрашиваю я.

– Господи, приятель, да ты и впрямь особенный, – говорит она, покачивая головой. – Это время, когда босс пойдет домой, простофиля!

– Ааааааа! Точно! – шепчу я. – Спасибо! Еще один вопрос – как босс выглядит?

Она не сводит с меня глаз.

– Видишь те три фотографии серьезных и угрюмых мужчин на стене за моим левым плечом?

– Ага.

– Он – парень в середине.

* * *

Брайан Робертсон выходит из здания в 21.16. Он выглядит старше, чем на фото над стойкой в фойе. Его волосы седеют с боков мощного черепа, и эта седина поднимается к редким пепельно-светлым завиткам на макушке. Очки для чтения болтаются на шнурке вокруг шеи. Поверх белой деловой рубашки – темно-синий шерстяной жилет. В правой руке у него коричневый кожаный портфель, три толстые газеты подоткнуты под левую руку. В его лице – жесткость и твердость. Он выглядит как один из старых игроков регби начала 1900-х годов, которых я видел в нескольких папашиных книгах по истории австралийского регби, – лицо из тех дней, когда мужчины перемежали товарищеские футбольные матчи с боями на Западном фронте. Он делает три небольших шага от входа в здание, и я появляюсь из-за темнеющей изгороди, где я сидел и бродил вокруг последние шесть часов, как назойливый поклонник.

– Мистер Робертсон?

Он останавливается.

– Да.

– Простите, что беспокою вас, но я хотел бы вам представиться.

Он меряет меня взглядом.

– И давно ты здесь сидишь? – бурчит он.

– Шесть часов, сэр.

– Это было глупо.

Он поворачивается и идет к автостоянке у здания. Я спешу за ним, отставая на два шага.

– Я читаю вашу газету с восьми лет! – сообщаю я.

– С прошлого года, что ли? – откликается он, глядя прямо перед собой.

– Ха! – смеюсь я, забегая сбоку, чтобы поймать его взгляд. – Это смешно. Ммм, я хотел узнать, можете ли вы…

– Откуда у тебя этот галстук? – спрашивает он, по-прежнему глядя вперед.

Он смотрел на меня, возможно, полсекунды, и он разглядел детали моего галстука. Этот парень видит детали. Журналисты замечают подробности.

– Мой отец купил его в обществе Святого Винни.

Он кивает.

– Ты когда-нибудь слышал о «Резне на Нарела-стрит»? – спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой. Он тяжело шагает, рассказывая свою историю.

– Кэннон Хилл, восточный Брисбен, 1957 год. Парень по имени Мариан Майка, польский иммигрант, тридцати пяти лет, убивает свою жену и свою пятилетнюю дочь ножом и молотком. Поджигает свой дом, а затем идет к дому напротив. Убивает в этом доме мать с двумя дочерьми. Затем он начинает складывать трупы в кучу, чтобы поджечь их все разом, и тут маленькая соседка – десятилетняя девочка по имени Линетт Каргер – стучит в дверь. Она зашла за своими подружками, чтобы идти вместе в школу, как она делала каждый день. И Майка убивает ее тоже, добавляет ее тело в кучу и поджигает. А затем он убивает себя, и прибывшие полицейские видят шоу ужасов.

– Господи! – ахаю я.

– Я пришел в тот дом тем утром, чтобы сделать репортаж, – говорит он. – Я видел все это жуткое месиво на расстоянии вытянутой руки.

– Вы сделали? Репортаж?

– Ага, – говорит он, тяжело ступая. – И все равно я не видел ничего более ужасного, чем тот галстук, который ты носишь.

– На нем все буквы алфавита, – сообщаю я. – Я надеялся, что это вас тронет из-за вашей любви к словам.

– Любви к словам? – фыркает он, застывая на месте. – С чего ты решил, что я люблю слова? Я ненавижу слова. Я презираю их. Слова – это все, что я когда-либо вижу. Слова преследуют меня во сне. Слова ползают у меня под кожей и проникают в мой разум, когда я принимаю ванну, и поражают мою нервную систему, когда я нахожусь на крестинах внучки; когда я должен думать о ее дорогом лице, но вместо этого думаю о гребаных словах для заголовка завтрашней первой полосы.

Он сжимает руку в кулак, едва ли это осознавая, и идет дальше к автостоянке. Я выкладываю карты на стол:

– Я надеялся, что вы рассмотрите мою кандидатуру на должность одного из ваших стажеров…

– Это невозможно, – бросает он, обрывая меня. – Мы уже набрали стажеров на обозримое будущее.

– Знаю, но думаю, я могу предложить вам кое-что, чего другие не могут.

– О, вот как? Что, например?

– Историю для первой полосы, – говорю я.

Он останавливается.

– Историю для первой полосы? – улыбается он. – Ладно, давай послушаем.

– Ну, это сложно… – начинаю я.

Он немедленно отворачивается и идет дальше.

– Очень плохо! – говорит он.

Я снова догоняю его.

– Ну, это немного трудно объяснить прямо здесь, пока вы идете к своей машине…

– Чушь собачья! – произносит он. – Кук открывает Австралию. Гитлер вторгается в Польшу. Освальд убил Кеннеди. Человек покоряет Луну. Это все тоже были сложные истории. Ты уже и так потратил слишком много твоих любимых слов, целуя меня в задницу, так что я позволю тебе сказать еще три. Расскажи мне свою историю в трех словах.

Думай, Илай. Три слова. Думай. Но мой разум пуст. Я вижу только его кислое лицо и ничего больше в своей голове. Моя история в трех словах. Всего три слова.

Ничего. Ничего. Ничего.

– Не могу, – говорю я.

– Это были два, – сообщает он.

– Но…

– А это третье, – говорит он. – Извини, парень. Ты можешь подать заявку на следующий год.

И он уходит прочь, вдаль по подъездной дорожке под навес, заполненный дорогими автомобилями.

Я буду вспоминать это томительное чувство через цвет сегодняшней луны. Оранжевый полумесяц, похожий на ломтик дыни. Я буду вспоминать эти неудачи, разочарования и безнадежные случаи через граффити на бетонной стене напротив железнодорожной станции Боуэн-Хиллз. Кто-то нарисовал из баллончика большой эрегированный член, но его головка – впечатляющее изображение вращающейся Земли под словами: «Не задалбывай мир!»

На длинной бордовой скамейке под фонарем платформы я развязываю свой удушающий галстук и изучаю буквы алфавита, пытаясь найти три слова, чтобы рассказать свою историю. Илай Упускает Возможность. Илай Облажался Полностью. Илай Задалбывает Мир. Я путаюсь в буквах этого ужасного галстука.

И тут с другого конца скамейки доносится голос:

– Илай Белл!

Я оглядываюсь на голос и вижу ее. Мы единственные два человека на платформе. Мы единственные два человека на Земле.

– Кэйтлин Спайс! – говорю я.

Она смеется.

– Это вы… – говорю я.

Кажется, она видит что-то слишком сильное и удивительное в моем глупом лице с разинутым ртом и отвисшей челюстью.

– Да, – подтверждает она. – Это я.

На ней удлиненное черное пальто, ее длинные каштановые волосы рассыпаны по плечам. Ботинки «Доктор Мартенс». В прохладном воздухе ее бледное лицо выглядит светящимся. Кэйтлин Спайс светится. Может быть, именно так она привлекает к себе все ценные источники информации. Возможно, именно так она заставляет их раскрыться и выплеснуть наружу ее крупицы. Кэйтлин гипнотизирует их своим сиянием. Своим огнем.

– Вы помните меня? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Да, – улыбается она. – И я не знаю, почему. Обычно я всегда забываю лица.

Поезд с грохотом подъезжает к платформе номер четыре перед нами.

– Я вижу твое лицо каждый день, – говорю я под шум поезда.

Она не слышит этого из-за шума.

– Прости, что?

– Да не важно, – говорю я.

Кэйтлин встает, вцепившись в ремешок коричневой кожаной сумки, висящей на ее правом плече.

– Тебе на этот? – спрашивает она.

– А куда он идет?

– В Кабултур.

– Мне… эммм… да-а. Это мой поезд.

Кэйтлин улыбается, изучая мое лицо. Она хватается за серебристый поручень у средней двери вагона и шагает в поезд. Он пустой. Только мы двое в поезде. Только мы двое во Вселенной.

Она садится в четырехместный отсек – два пустых места напротив двух пустых мест.

– Можно мне сесть тут с вами? – спрашиваю я.

– О да, ты можешь сесть здесь, – смеясь, говорит она царственным голосом.

Поезд отъезжает от станции.

– Что ты делал в Боуэн-Хиллз? – интересуется Кэйтлин.

– Я встречался с вашим боссом, Брайаном Робертсоном, по поводу своей стажировки, – говорю я.

– Серьезно? – спрашивает она.

– Серьезно.

– У тебя была встреча с Брайаном?

– Ну, не совсем встреча, – отвечаю я. – Я прятался за кустами в течение шести часов и подошел к нему, когда он покидал здание в девять-шестнадцать вечера.

Кэйтлин запрокидывает голову от смеха.

– И чем все закончилось для тебя?

– Ничем хорошим.

Она сочувственно кивает.

– Помнится, когда я впервые встретилась с Брайаном, то подумала, что там, возможно, скрывается сердце плюшевого мишки под внешним видом монстра, – говорит Кэйтлин. – Увы, нет. Там просто еще один монстр внутри, откусывающий головы плюшевым мишкам. Но он действительно лучший редактор газеты в стране.

Я киваю и смотрю в окно, пока поезд проезжает мукомольный комбинат «Старый Альбион».

– Ты хочешь стать журналистом? – спрашивает она.

– Я хочу делать то же, что и вы, – писать о преступлениях и вызывать у преступников нервный тик.

– Дело хорошее, – говорит она. – Ты знал Дрища Холлидея, я помню.

Я киваю.

– Ты давал мне некое имя, – продолжает она. – Я разузнала про него. Протезист.

– Титус Броз.

– Титус Броз, да. Я помню, ты начал рассказывать мне историю о нем, а затем умчался. Куда ты так спешил в тот день?

– Я торопился поскорей увидеться с мамой.

– С ней все было в порядке?

– Не совсем, – отвечаю я. – Но после того, как я ее увидел, с ней все было в порядке. Это мило с вашей стороны.

– Что именно?

– Задать такой маленький вопрос о моей маме – это мило. Я полагаю, вы научились этому как журналист спустя какое-то время.

– Чему научилась?

– Задавать приятные маленькие вопросы между большими важными вопросами. Я думаю, это заставляет людей чувствовать себя лучше, когда они с вами разговаривают.

– Наверно, так и есть, – произносит она. – Знаешь, я в конце концов решила немного покопаться насчет этого твоего спеца по конечностям, Титуса Броза.

– Вы что-то нашли?

– Я звонила нескольким людям. Все как один утверждали, что он самый добрый парень на юго-западных окраинах. Чистый, как стеклышко, говорили они. Честный. Щедрый. Жертвует на благотворительность. Защитник инвалидов. Я звонила нескольким копам, которых знала тогда в Моруке. Они сказали, что он всегда был столпом общества.

– Конечно, они так сказали, – хмыкаю я. – Копы – самые главные адресаты благодеяний его щедрой души.

Я смотрю в окно на оранжевый полумесяц.

– Титус Броз – плохой человек, который делает очень плохие вещи, – говорю я. – Этот бизнес с искусственными конечностями – просто прикрытие для одного из крупнейших героиновых синдикатов в Юго-Восточном Квинсленде.

– У тебя есть какие-нибудь доказательства, Илай Белл?

– Моя история – вот мое доказательство.

И пропавший счастливый гребаный палец, если я когда-нибудь его найду, херотень такую.

– Ты уже рассказывал кому-нибудь свою историю?

– Нет, я собирался рассказать вашему боссу, но он настаивал, чтобы я поведал ему всю историю в трех словах.

Кэйтлин смеется.

– Это вполне в его духе, – говорит она. – Он поставил меня в тупик на собеседовании, когда принимал на работу. Он попросил меня в краткой форме выразить всю мою жизнь до этого момента и все, во что я верю, – в трех словах заголовка.

Кэйтлин – Красота. Кэйтлин – Правда. Кэйтлин – Здесь.

– И что вы ему сказали? – спрашиваю я.

– Это было тупо, просто первую глупость, которая пришла мне в голову.

– Так что же это было?

Она сжимается.

– Кэйтлин Копает Глубоко.

И на протяжении следующих восьми остановок по линии Кабултур она рассказывает мне, почему этот заголовок верный для ее жизненной истории. Кэйтлин рассказывает мне, как не предполагалось, что она выживет при рождении, поскольку родилась она размером немногим больше, чем банка «Пасито». Но вместо этого при родах умерла ее мама, и Кэйтлин всегда чувствовала, что мама тем самым совершила нечто святое – жизнь за жизнь, и осознание такой платы мучило ее с ранних лет. Она никогда не могла лениться. Она никогда не могла отключиться. Она никогда не могла сдаться, даже в подростковом возрасте, когда у нее был готический период и она ненавидела свою жизнь и хотела трахнуть весь мир вот так же, как на том веселом граффити, которое она видит каждый вечер, когда садится на поезд домой от станции Боуэн-Хиллз. Потому что ее мама не для того умерла, чтобы дочь жила вполсилы. Так что Спайс копала глубоко. Всегда. На спортивных состязаниях в школе. В социальных играх, в которых она слишком конкурентоспособна и судья всегда рявкает «Контакт!», когда она чересчур ретиво оттирает локтем соперника, зашедшего с фланга. Спайс Копает Глубоко. И она говорит себе это, когда работает над своими историями, когда обзванивает информаторов. Она говорит, что эти три слова для нее теперь как дурацкая мантра из книжек по саморазвитию. Спайс Копает Глубоко. Спайс Копает Глубоко. И она уже столько раз это говорила, что это стало ее благословением и ее проклятием. Она копает слишком глубоко в отношениях с людьми. Выискивает их недостатки вместо их достоинств. У нее никогда не было действительно подходящего парня в университете или в любой другой период, и она не видит для себя возможности найти кого-то по-настоящему подходящего в будущем, ведь Спайс Копает Глубоко.

– Ох блин, видишь, – говорит она. – Я и сейчас зашла слишком глубоко.

– Все в порядке, – отзываюсь я. – Как вы считаете – ради чего на самом деле вы копаете?

Кэйтлин думает об этом какое-то мгновение, играя манжетой на своем пальто.

– Это милый маленький промежуточный вопрос, Илай, – улыбается она. – Даже не знаю. Вероятно, просто спрашиваю себя – «Зачем?». Зачем я здесь, а она нет? Почему ее здесь нет, когда все эти насильники и убийцы, воры и мошенники, о которых я пишу каждый день, продолжают жить и дышать в добром здравии?

Она трясет головой, стремясь прогнать свои мысли.

– Давай, – говорит она, – придумывай три слова для истории жизни Илая Белла!

Мальчик Видит Будущее. Мальчик Видит Ее. Мальчик Копает Глубоко.

– Ничего на ум не идет, – произношу я.

Ее глаза прищуриваются, прощупывая меня.

– Почему я не верю тебе, Илай Белл? – спрашивает она. – Я бы совсем не удивилась, если на самом деле твоя самая большая проблема в том, что ты думаешь слишком много.

Поезд тормозит. Кэйтлин смотрит в окно. Там никого нет. На всей Земле ни души. Только ночь.

– Следующая остановка моя, – говорит она.

Я киваю. Она изучает мое лицо.

– Это был не твой поезд, верно? – спрашивает она.

Я качаю головой.

– Нет, не мой.

– Так почему же ты в него сел? – спрашивает она.

– Я хотел продолжать разговаривать с вами.

– Ну, надеюсь, беседа для тебя стоила предстоящей долгой поездки домой?

– Стоила, – киваю я. – Хотите знать правду?

– Всегда.

– Я бы прыгнул и на поезд в Перт[56], просто чтобы слышать, как вы говорите тридцать минут.

Кэйтлин улыбается и опускает глаза, покачивая головой.

– Ты ветчина[57], Илай Белл, – говорит она.

– А? Ветчина? Что это означает?

– Ты перешел все границы.

– А это имеет отношение к ветчине?

– Я не уверена, – отвечает она. – Не волнуйся, ты сладкая ветчина.

– Медовая ветчина?

– Да. Что-то вроде того. – Кэйтлин пристально смотрит мне в глаза. Я теряюсь в ее огне. –   Откуда ты такой взялся, Илай Белл? – произносит она загадочно, о чем-то размышляя.

– Из Брекен-Риджа.

– Ммммммм… – продолжает она размышлять.

Поезд тормозит.

– Ты хочешь спрыгнуть здесь вместе со мной?

Я качаю головой. Это место прекрасно прямо сейчас. Весь мир прекрасен прямо сейчас.

– Нет, я просто посижу здесь немного.

Кэйтлин кивает, улыбаясь.

– Слушай, я собираюсь еще раз присмотреться к Титусу Брозу.

– Спайс копает глубоко, – замечаю я.

Она поднимает брови и вздыхает.

– Да, Спайс копает глубоко.

Кэйтлин идет к дверям вагона, пока поезд подъезжает к остановке.

– И, кстати, Илай, если ты хочешь писать для газеты – просто начни писать для газеты, – говорит она. – Напиши Брайану рассказ так хорошо, чтобы он сошел с ума, если не получит его!

Я киваю.

– Спасибо.

Я буду вспоминать это посвящение через комок в своей груди. Я буду вспоминать любовь через ломтик дыни. Комок в моей груди как мотор, который заставляет меня двигаться. Кэйтлин выходит из поезда, и мое сердце стучит на первой, второй, третьей, четвертой передаче.

Вперед! Я бросаюсь к дверям вагона и окликаю ее.

– Я знаю свои три слова! – говорю я.

Она останавливается и оборачивается.

– Вот как?

Я киваю. И произношу эти три слова вслух:

– Кэйтлин и Илай.

Двери вагона закрываются, и поезд трогается со станции, но я все еще вижу лицо Кэйтлин через дверные стекла. Она покачивает головой. Она улыбается. Затем перестает улыбаться. Она просто смотрит на меня. Впивается в меня взглядом.

Спайс копает глубоко.

Мальчик учится летать

Ибис потерял левую ногу. Он стоит на правой, а черная левая заканчивается на том месте сустава, где когда-то была когтистая лапа, помогающая ему подпрыгивать перед взлетом. Леска отсекла ее, пройдя через ногу. Птица, должно быть, мучилась несколько месяцев, пока леска нарушала кровообращение в ноге. Но теперь она свободна. Хромает, но свободна. Ибис просто отпустил ногу. Он просто носил боль, а затем отпустил ее. Я смотрю из окна гостиной, как он скачет сейчас по переднему двору. Он подпрыгивает в воздух и хлопает своими сильными крыльями, чтобы совершить короткий полет на четыре метра к нашему почтовому ящику, куда ветром принесло пустой пакет из-под чипсов. Птица сует свой длинный черный клюв в пакет и ничего не находит, и мне жаль ее, и я бросаю ей кусок бутерброда с говядиной и маринованными огурцами.

– Не прикармливай птиц, Илай, – говорит папаша, сидя с сигаретой перед кофейным столиком, задрав на него ноги и наблюдая за относительно новой брисбенской командой регби «Брисбен Бронкос», играющей с почти непобедимыми «Канберрскими Рейдерами», которых тренирует Мэл Менинга. Отец все больше проводит времени в гостиной, смотря телевизор вместе с Августом и мной. Он пьет меньше, но я не знаю, почему. Наверно, просто устал. Наверно, надоело убирать лужи блевотины и мочи. Я думаю, наше с Августом пребывание здесь пошло ему на пользу, и иногда размышляю – продолжала ли бы его жизнь неуправляемо катиться под откос, если бы нас тут не было. Иногда он шутит, и мы все смеемся, и я чувствую в этом сердечность, которую, думал, испытывают только семьи из американских телевизионных ситкомов: мои любимые Китоны из «Семейных уз» и Косби из «Дома Косби»; и действительно несколько странные Сиверы из «Проблем роста», суетливые, как бобры. Отцы в этих шоу проводят основную часть времени, разговаривая со своими детьми в гостиных. Стивен Китон – отец моей мечты – кажется, не умеет делать больше ничего, кроме как сидеть на диване или за кухонным столом, разговаривая со своими детьми об их бесчисленных подростковых бедах. Он слушает, и слушает, и слушает своих детей, и наливает в стаканы апельсиновый сок, и вручает его своим детям, и слушает еще немного. Он говорит своим детям, что любит их, рассказывая своим детям, что любит их.

Мой папаша показывает, что любит меня, складывая из большого и указательного пальца пистолет и стреляя в меня в тот момент, когда пукает. Я чуть не расплакался в первый раз, когда он так сделал. Он показывает, что любит нас, демонстрируя нам татуировку, о которой мы никогда не знали, на внутренней стороне его нижней губы: «Пошел ты!» Иногда, когда он пьет – он плачет, и просит меня подойти поближе и обнять его; и мне кажется странным прижимать его к себе, но это тоже хорошее чувство, когда его щетина трется о мои нежные щеки, как наждачная бумага; а также возникает странное и грустное чувство печали, потому что я понимаю, что он, скорее всего, действительно не прикасался физически к другому человеку, кроме как случайно, уже долгие годы.

«Прости, – хнычет он во время этих объятий. – Прости».

И я только предполагаю, что он имеет в виду «прости, что завез тебя на ту дамбу в ту безумную ночь столько лет назад, потому что я такой помешанный псих, но я стараюсь, Илай, я стараюсь очень-очень сильно»; и я обнимаю его крепче, потому что во мне есть слабость прощения; и я ненавижу эту слабость, поскольку она означает, что я, вероятно, прощу человека, который вырежет мне сердце тупым ножом, если он скажет, что ему оно нужно больше, чем мне; или скажет, что в его жизни сложный период кровавого вырезания сердец. В общем, к моему удивлению, обнимая отца, я чувствую, что делаю нечто хорошее, и я надеюсь, что вырасту хорошим человеком, потому что делаю это.

Хорошим человеком, как Август.

Август за кофейным столиком в гостиной считает деньги.

Эта благодарная удивленная улыбка Шелли Хаффман из того полуденного репортажа запала в душу моего брата Августа, такого сентиментального молчуна. Это зажгло что-то внутри него. Делая доброе дело, он пришел к пониманию, что, возможно, подобные вещи упускались в жизни братьев Беллов, Августа и Илая. Быть может, это то, для чего меня вернули обратно, безмолвно сказал он не так давно.

«Тебя не возвращали, Август, – сказал я. – Потому что ты никуда, глядь, не уходил».

Но он не слушал. Он был слишком вдохновлен. Добрые дела, осознал он, – это то, чего не хватает в жизни большинства семейств, вольно или невольно потворствующих мелким преступлениям в австралийских пригородах. Преступление, рассуждал он, – по своей природе эгоистичное занятие; все грабят и толкаются, и мошенничают, и воруют, и торгуют, и берут, и ничего не дают. Итак, последние три недели Август стучался в двери с ведерком для пожертвований от имени «Ассоциации поддержки больных мышечной дистрофией Юго-Восточного Квинсленда», обходя улицы Брекен-Риджа и близлежащих пригородов – Брайтона, Сандгейта и Бундалла. У него строгий режим и навязчивая идея. Он составляет карты и расписания своих маршрутов и встреч. Он проводил исследования в библиотеке Брекен-Риджа, используя демографию и статистику, чтобы найти в Брисбене обеспеченных людей, к которым можно постучаться; а на этой неделе ездил на поезде в другие районы – Асколд, Клейфилд, гнездо старых толстосумов Нью-Фарм и за реку, в сонную Булимбу; где, как однажды сказал нам Дрищ, вдовствующие бабушки держат толстые рулоны наличных в своих ночных горшках под кроватью, поскольку знают, что ни один уважающий себя грабитель или некто похуже, вроде члена семьи с липкими пальцами, никогда не будет тщательно изучать горшок с мочой старой леди. Я думал, что своеобразная манера общения Августа может помешать ему в сборе средств, но это, наоборот, оказалось его секретным оружием. Он просто держит свое денежное ведро с наклейкой «Ассоциация поддержки больных мышечной дистрофией Юго-Восточного Квинсленда» и делает жест, предполагающий, что он не может говорить, и большинство добросердечных людей (а когда вы постучите в дверь достаточного количества домов, то начнете понимать, что на самом деле состояние человеческого сердца по умолчанию – это доброта) принимают этот жест как означающий, что он глухонемой; и почему-то думают, что сам он – этот молодой человек с добрым лицом и ведром – живет с мышечной дистрофией. Возможно, мы все были бы гораздо более эффективными специалистами по общению, если бы побольше молчали.

– Почему я не могу покормить птиц?

– Это эгоистично, – заявляет папаша.

– Как же это эгоистично, если я делюсь с птицей своим бутербродом?

Папаша присоединяется ко мне возле переднего окна и смотрит на одноногого ибиса в нашем дворе.

– Потому что ибис не ест бутерброды с говядиной и солеными огурцами, – говорит он. – Ты даешь ему куски бутерброда, потому что хочешь чувствовать себя хорошим ради себя. Это эгоистичное мышление. Ты начнешь кормить птицу из этого окна каждый день, и она станет заглядывать каждый день, как будто мы гребаный «Биг Ростер»; и она приведет своих друзей, и тогда ни одна из этих птиц не получит силу без упражнений, которые им обычно требуются для поиска пищи трудным путем; таким образом, ты радикально изменяешь их метаболизм, не говоря уж о возникновении причины для широкомасштабной гражданской войны в сообществе ибисов Брекен-Риджа – они станут сражаться за то, чтобы быть первым, кто схватит твое угощение из говядины и огурчиков. Более того, ты вдруг получишь неестественно высокую популяцию птиц в одном месте, что повлияет на экологический баланс всей зоны вокруг Брекен-Риджа. Я знаю, что сам не всегда практикую это, но в основном, понимаешь – весь смысл жизни в том, чтобы поступать как правильнее, а не как легче. Потому что ты хочешь быть хорошим ради себя, а ибис внезапно проводит меньше времени на болотах, и больше времени на гребаной автостоянке плечом к плечу с голубями, и тогда мы получаем межвидовой контакт, и ослабление иммунной системы у птиц, и повышенные гормоны стресса, и от этого маленькая чашка Петри вдруг взрывается сальмонеллой.

Отец кивает через забор на нашу соседку Памелу Уотерс, стоящую на карачках в своем саду и выдергивающую сорняки из ряда оранжевых гербер.

– Потом Пэм идет в гастроном на Барретт-стрит и покупает три ломтя ветчины, но Макс оставил окно витрины открытым на два часа, и все эти кусочки вкусной ветчины оказались заражены сальмонеллой, и Пэм отбрасывает коньки через две недели, а врачи не могут разобраться, что это было; а это была ветчина и салатовый ролл с багетом на веранде.

– Так значит, мои куски бутерброда могли бы однажды убить миссис Уотерс?

– Да, что-то я сразу не подумал. Ладно, можешь кормить гребаных птиц.

Мы сгибаемся от хохота. Мы наблюдаем за ибисом некоторое время.

– Пап.

– Да.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Да.

– Ты хороший человек?

Отец смотрит на одноногого ибиса, пытающегося прожевать и проглотить кусок белого хлеба из нарезки.

– Нет, пожалуй, нет, не сказал бы, – отвечает он.

Мы молча смотрим в окно.

– И из-за этого мама от тебя сбежала?

Он пожимает плечами. Кивает. Может быть, и нет. Вероятно, да.

– Я предоставил ей множество причин для побега, – говорит он.

Мы еще немного наблюдаем за ибисом, подпрыгивающим и изучающим двор.

– Я не думаю, что ты плохой человек, – произношу я.

– О, спасибо, Илай, – говорит он. – Я не забуду отразить это сердечное мнение в своем резюме для следующей работы.

– Дрищ когда-то был плохим человеком, – говорю я. – Но он стал хорошим.

Отец смеется:

– Я очень ценю, когда ты сравниваешь меня со своими друзьями-убийцами.

И тут мимо нашего дома проезжает желтый «Форд-Мустанг». Тот же самый человек за рулем. Крупный парень. Черные волосы, черные усы, черные глаза, пристально разглядывающие нас, пока он проезжает мимо дома. Папаша так же пристально смотрит на него в ответ. «Мустанг» едет дальше по улице.

– Что ему надо, черт побери? – недоумевает отец.

– Я видел его на прошлой неделе, – говорю я. – Я сидел на скамейке рядом со станцией Сандгейт, а он смотрел на меня из машины.

– Кто он, как ты думаешь?

– В душе не гребу.

– Постарайся, глядь, не ругаться так много, ладно?

Во второй половине дня звонит телефон. Это мама. Она звонит из телефонной будки на станции Сандгейт. Она напугана. Она плачет. Она не может пойти в дом сестры Патриции, потому что он найдет ее там. Тедди знает про дом сестры Патриции.

Я убью его нахер. Я всажу ему в почку нож.

Я кладу трубку на рычаг.

Отец в гостиной смотрит документальный фильм Малкольма Дугласа о дикой природе. Я сажусь через одну диванную подушку от него.

– Она нуждается в нас, папа, – говорю я.

– Что?

– Мы нужны ей.

Он знает, о чем я думаю.

– Ей больше некуда идти.

– Нет, Илай, – произносит отец.

По телевизору путешественник Малкольм Дуглас засовывает правую руку в грязную яму в мангровых зарослях.

– Я освобожу книжную комнату. Она сможет помогать по дому. Всего несколько месяцев.

– Нет, Илай.

– Разве я когда-нибудь просил тебя о чем-то?

– Не делай этого, Илай, – говорит он. – Я не могу.

– Могу я хоть раз попросить тебя об одной-единственной вещи?

Малкольм Дуглас где-то далеко на севере Квинсленда вытаскивает яростно сопротивляющегося краба из грязевой ямы.

Я встаю и подхожу к переднему окну. Отец знает, что я прошу его о правильном деле. Одноногий ибис подпрыгивает, подпрыгивает и наконец летит над домами по Ланселот-стрит. Ибис знает, что это правильная вещь, которую нужно сделать.

– Знаешь, папа, что мне однажды сказал один хороший человек? – спрашиваю я.

– Что?

– Весь смысл жизни в том, чтобы поступать как правильнее, а не как легче.

* * *

Ее летнее платье поношено и растянуто. Она стоит босиком у телефонной будки на вокзале. Мы с Августом ждем, что она улыбнется, потому что ее улыбка – это солнце и небо, и она согревает нас. Мы улыбаемся ей, подбегая к телефонной будке. У нее нет ничего. Ни багажа. Ни туфель. Ни сумочки. Но она все равно непременно улыбнется – это краткое небесное событие, когда она улыбается, начиная с правого уголка рта, вздергивая верхнюю губу; и она говорит нам этой улыбкой, что мы не сумасшедшие, что мы правы во всем, это просто Вселенная ошибается. И она видит нас и сияет своей улыбкой, и оказывается, что Вселенная права, а эта улыбка неправильная, потому что у мамы не хватает двух передних зубов.

По дороге домой со станции все молчат. Отец сидит за рулем, а мама рядом с ним на переднем пассажирском кресле. Я сижу за ней, и Август рядом со мной периодически тянется к маме левой рукой и успокаивающе поглаживает ее по правому плечу. Я вижу мамино лицо в зеркало заднего вида. Ее верхняя губа мешает ей улыбаться, потому что она опухшая. Вокруг левого глаза черный синяк. На белке глазного яблока кровоизлияние от лопнувших сосудов. Я выколю ему глаза. Я выколю его гребаные глаза.

И только когда отец заезжает на нашу подъездную дорожку, молчание нарушается. Это первые слова мамы, обращенные к папе, которые я когда-либо слышал.

– Спасибо, Роберт, – произносит она.

Мы с Августом разгребаем гору книг в папашиной библиотечной комнате. У нас не хватает коробок, чтобы сложить их все. Здесь, наверно, тысяч десять книг в мягких обложках и, в свою очередь, тысяч пятьдесят мокриц, снующих по их страницам.

Август пишет в воздухе. Книжная распродажа.

– Ты гений, Гус.

Мы вытаскиваем старый стол, который валяется у папаши под домом. Книжный лоток мы обустраиваем на пешеходной дорожке, прямо возле нашего почтового ящика. Мы делаем вывеску из папашиной картонной пивной коробки, намалевав на пустой коричневой внутренней стороне: «БРЕКЕНРИДЖСКАЯ КНИЖНАЯ НАХОДКА – ВСЕ КНИГИ ПО 50 ЦЕНТОВ».

Если мы продадим десять тысяч книг, то заработаем пять тысяч долларов. Этого достаточно маме на залог для аренды квартиры. Этого достаточно, чтобы она купила какие-то туфли.

Мы с Августом таскаем стопки книг в мягкой обложке из библиотечной комнаты к нашему лотку, пока мама с папой пьют черный чай и разговаривают о старых временах. У них есть словечки и выражения, понятные лишь им двоим. И я осознаю, что они когда-то были любовниками.

– Но ты даже не любишь стейк, – говорит отец.

– Я знаю, – говорит мама. – А то, что они подавали, было таким жестким, что его можно было подкладывать под ножку шаткого стола. Но пара девчонок показали мне, как вырезать кружок мяса близко к кости из любого старого кенгуру, сбитого на дороге, и делать его похожим на филе миньон.

Они заботились друг о друге еще до того, как возненавидели друг друга. В глазах отца сейчас мелькает что-то живое, то, чего я никогда не видел раньше. Он так внимателен к ней. Не в своей фальшивой манере, как он обычно делает, когда ему нужно кого-то очаровать. Отец смеется над тем, что она говорит, и то, что она говорит, – смешно. Мама с черным юмором рассказывает о тюремной еде и бурных приключениях прошлых пятнадцати или около того лет ее жизни.

Я вижу что-то. Я вижу прошлое. Я вижу будущее. Я вижу своих маму и папу за тем занятием, которое явилось причиной моего существования, и чувствую тошноту, но одновременно хочу и улыбаться, потому что приятно думать, что они начинали с больших надежд на нашу так называемую семью. До плохих времен. Прежде, чем их поглотила Вселенная.

Звонит телефон.

Я бросаюсь к трубке.

– Илай, погоди! – говорит мама. Я останавливаюсь. – Это может быть он, – продолжает она.

– Я надеюсь на это, – говорю я.

Я подношу трубку к правому уху.

– Алло!

Молчание.

– Алло!

Голос. Его голос.

– Позови свою маму к телефону.

– Ты трусливый ублюдок, – говорю я в трубку.

Папаша качает головой.

– Скажи ему, что мы вызвали копов! – шепчет он.

– Мама вызвала полицию, Тедди, – говорю я. – Парни в синем едут за тобой, Тедди.

– Она не звонила в полицию, – заявляет Тедди. – Я знаю Фрэнки. Она не вызывала полицию. Скажи своей маме, что я за ней приеду.

– Тебе лучше держаться от нее подальше, или…

– Или что, маленький Илай? – рявкает он в трубку.

– Или я выколю твои гребаные глаза, Тедди, вот что.

– О, вот как?

Я смотрю на папашу. Мне потребуется какое-то подкрепление.

– Да, Тедди. И мой отец собирается расколоть твое трусливое хлебало надвое, как он колет кокосовые орехи голыми руками.

На лице папаши появляется удивленное выражение. Он смотрит на свои руки.

– Положи сраную трубку, Илай! – говорит он.

– Скажи маме, что я за ней приеду! – рявкает Тедди.

– Мы будем ждать тебя здесь, ссыкливая манда с ушами, – говорю я. Это разговаривает моя ярость. Она делает меня другим. Я чувствую, как что-то вскипает внутри меня. Вся моя накопившаяся ярость, подавленная в отрочестве. И я кричу: – Мы будем ждать тебя здесь, Тедди!

Он обрывает разговор. Я кладу трубку. Смотрю на папу и маму. Август сидит на диване, качая головой. Они все смотрят на меня, как на ненормального, что вполне возможно.

– Что? – спрашиваю я.

Папаша вздыхает. Он встает и открывает дверь кладовки. Откупоривает бутылку «Капитана Моргана». Выпивает полстакана дешевого рома.

– Август, сходи за топорищем, ладно? – говорит он.

Дрищ однажды сказал мне, что самый большой недостаток времени в том, что его в действительности не существует.

Это не физическая вещь, как шея Тедди, например – к которой я могу протянуть руку и сжать. Его на самом деле нельзя контролировать, или планировать, или манипулировать им, потому что его нет. Вселенная не ставила числа на наши календари и римские цифры на наши часы – это мы поместили их туда. Если бы время действительно существовало и я мог бы дотянуться и схватить его обеими руками – я бы это сделал. Я бы зажал его под мышкой борцовским захватом, где оно не могло бы пошевельнуться, и время застыло бы у меня под мышкой на восемь лет, и я смог бы догнать по возрасту Кэйтлин Спайс, и она смогла бы рассмотреть возможность целовать губы взрослого мужчины ее возраста. У меня была бы борода, потому что к тому времени волосы наконец начали бы как следует расти на моем лице. У меня был бы глубокий мужественный голос, которым я мог бы говорить с ней о политике и домашних делах, и о том, собаку какой породы нам следует завести, чтобы ей подходил наш маленький задний двор в Гэпе. Если бы мы не поместили эти цифры на свои часы, тогда Кэйтлин Спайс бы не старела, Кэйтлин Спайс бы просто была, и я мог бы быть с ней. Я всегда имел плохое чувство времени. Я только чувствовал, что иду с ним не в ногу. Но не в этот день. Не в этот момент у переднего окна гостиной дома номер пять по Ланселот-стрит, в Брекен-Ридже. Полдень. Где там «перекати-поле» и старая бабуля, закрывающая ставни в городском салуне?

Отец стоит с топорищем в правой руке. Видно, что он нервничает. Август стоит рядом с тонким металлическим прутом, который мы обычно используем как запирающий клин для кухонного окна. Я стою со своей битой «Грей Николлс сингл скуп»[58] – Экскалибур-пробивающий-камень среди крикетных бит, – купленной мною у ростовщиков в Сандгейте за пятнадцать долларов.

Слабые, пузатые воины в майках, шлепанцах и шортах перед битвой. Мы все умрем за нашу королеву, запертую в безопасном месте – в библиотеке дальше по коридору, которую мы постепенно освобождаем от книг. Даже отец готов умереть за нее, я полагаю. Может быть, так он сумеет доказать свою любовь к ней. Возможно, это его путь к искуплению – несколько шагов до переднего двора и удар топорищем в висок Тедди, и мама благодарно падает в его худые руки, а вытатуированный Нед Келли на его правом плече одобрительно поднимает большой палец в честь настоящей любви.

– Какого хера ты сказал, что я расшибу ему лицо?

– Я думал, это его отпугнет, – отвечаю я.

– Ты же знаешь, что я не умею драться вообще, не так ли? – говорит он.

– Я думал, что умеешь, когда ты бывал пьяным.

– Я лучше дерусь, когда пьяный.

Нам хана. Такова жизнь.

Желтый «Форд-Мустанг» вдруг появляется на улице и – ком в моем горле, дрожь в моих коленях – въезжает на нашу подъездную дорожку.

– Это он, – выдыхаю я.

Черные волосы, черные глаза.

– Тедди? – спрашивает отец.

– Нет, тот парень, которого я видел на станции.

Он выключает зажигание и выскакивает из машины. На нем серый плащ и брюки, черная рубашка под плащом. Он выглядит чересчур официально одетым для кого-то, посещающего Брекен-Ридж. В левой руке у него небольшая подарочная коробка, завернутая в красный целлофан.

Он идет через передний двор к окну гостиной, где мы все трое – мальчики-колокольчики – стоим с нашим тупым оружием людоедов, сжимая его в потных ладонях.

– Если ты один из дружков Тедди, тебе лучше остановиться прямо там, приятель! – говорит папаша.

Мужчина останавливается.

– Кто-кто? – переспрашивает он.

И тут вторая машина тормозит у поребрика рядом с почтовым ящиком. Большой синий фургон «Ниссан». Тедди выбирается с пассажирского сиденья. Водитель фургона тоже вылезает, а третий мужчина отодвигает заднюю пассажирскую дверцу фургона и с шумом захлопывает ее за собой.

Все трое одинаково большие и неуклюжие. Они смотрятся как тасманийские дровосеки, которые всегда выигрывают первое место на выставке «Экка». У них всех разболтанная шаркающая походка и задницы размера «плюс-плюс-сайз», безошибочно указывающие на принадлежность к племени квинслендских шоферов-дальнобойщиков. Тедди, вероятно, созвал их по своей рации, как семилетний мальчишка, играющий с набором «Полицейские и грабители». Что за гребаный идиот. Возможно, один из них – Бревно, большой придурок с большим членом. Я буду бить ему точно по яйцам. Я бы в голос посмеялся над этими клоунами, если бы не алюминиевые бейсбольные биты в их руках.

Тедди встает посреди нашего двора и орет, не обращая внимания на человека в сером плаще, стоящего под окном:

– Ну-ка быстро вышла сюда, Фрэнки!

В нем снова бушует нечто наркотическое. Мания скорости и дальней дороги.

Человек в сером плаще небрежно и спокойно отходит в сторону, глядя на Тедди с озадаченным выражением, в котором есть что-то от пантеры, – понимаю я только сейчас, – уступающей дорогу ослу.

Мама появляется позади меня.

– Возвращайся в комнату, Фрэн, – негромко говорит отец.

– «Фрэн»? – кричит Тедди. – Фрэн? Это так он обычно тебя называл, Фрэнки? Ты думаешь, что могла бы вернуться к этому придурку?

Человек в сером плаще уже отошел к двум ступенькам, ведущим на наше маленькое бетонное крыльцо. Он садится и изучает разворачивающуюся перед ним сцену, задумчиво потирая губы указательным пальцем.

Мама протискивается между мной и Августом и высовывается из окна.

– Мы с тобой закончили, Тедди, – говорит мама. – Все кончено. Я никогда больше не вернусь. Никогда больше. Все кончено.

– Нет-нет-нет, – произносит Тедди. – Мы не закончили, пока я не сказал «закончено», твою мать!

Я крепче сжимаю свою верную биту.

– Она сказала «отвали», Тедди-медвежонок, ты что, оглох?

Тедди улыбается.

– А, Илай Белл, большой мужчина для своей мамочки! – говорит он. – Но я знаю, что у тебя коленки дрожат, маленький сучонок. Я знаю, что ты намочишь штаны, если придется постоять у этого окна немного дольше.

Надо отдать ему должное, его проницательность на высоте. Я никогда так сильно не хотел ссать, и никогда так сильно не хотел оказаться завернутым в теплое одеяло и прихлебывать мамин куриный бульон, глядя «Семейные узы».

– Если ты приблизишься к ней, я выколю твои гребаные глаза, – цежу я сквозь зубы.

Тедди смотрит на своих громил. Те кивают ему.

– Ну ладно, Фрэнки, – говорит он. – Раз ты не хочешь выходить, то я полагаю, нам лучше войти и забрать тебя. – Тедди и его молодчики маршируют к ступенькам нашего парадного крыльца.

Вот тут-то и встает человек в сером плаще. Вот тут-то я и осознаю, насколько широки плечи человека в сером плаще и насколько серый плащ скрывает мускулистые руки человека в сером плаще. Его подарок остается лежать на первой ступеньке крыльца.

– Леди сказала, что вы закончили, – произносит мужчина в сером плаще. – А мальчик сказал: «отвали».

– А ты что за хрен? – сплевывает Тедди.

Человек в сером плаще пожимает плечами:

– Если ты не знаешь меня, значит, ты не хочешь знать меня.

Я начинаю любить этого человека так же, как я люблю Клинта Иствуда в «Бледном всаднике».

Двое мужчин пристально смотрят друг на друга.

– Иди домой, приятель, – мирно говорит человек в сером плаще. – Эта леди сказала, что у вас все кончено.

Тедди крутит головой, смеется и оборачивается на своих громил, сжимающих бейсбольные биты, жаждущих действий, жаждущих слез и крови. И когда Тедди поворачивается обратно, то взмахивает сильно и быстро своей алюминиевой бейсбольной битой, метясь в голову незнакомца, стоящего на ступеньках нашего крыльца; а незнакомец нырком уходит от удара, как боксер, не сводя глаз с угрозы, и резко вгоняет свой левый кулак в заплывшие жиром ребра Тедди, а правым бьет снизу вверх в подбородок Тедди, вкладывая в яростный апперкот мощь всего тела, силу икр, бедер и таза. Оглушенный Тедди шатается на ногах и успевает сфокусировать взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как лоб незнакомца врезается в его нос, заставляя носовые кости хрустеть, ломаться и трещать в центре абстрактной картины из брызг человеческой крови. Теперь я знаю этого человека таким, каков он на самом деле. Тюремный зверь. Освобожденный тюремный зверь. Пантера. Лев. Я плачу слезами безумного счастья, когда вижу искалеченное лицо Тедди, лежащего без сознания на земле, и имя слетает с моих сухих губ.

– Алекс… – шепчу я.

Громилы Тедди нехотя приближаются, но немедленно замирают на месте при виде черного пистолета, который незнакомец выхватывает из-за своего поясного ремня.

– Назад! – Незнакомец направляет пистолет в голову ближайшего громилы. – Ты! – продолжает он. – Водила. Я срисовал твой номерной знак, так что теперь ты мой, понял?

Водитель фургона кивает, ошарашенный и испуганный.

– Ты оттащишь этот жирный кусок дерьма обратно в ту дыру, из которой он выполз, – говорит незнакомец. – А когда он очнется, то обязательно скажи ему, что Александер Бермудес и двести тридцать пять членов квинслендского подразделения «Повстанцев» говорят, что у него все закончено с Фрэнки Белл. Ты следишь за моей мыслью?

Водитель фургона кивает.

– П-простите, мистер Бермудес, – заикается он. – Извините, пожалуйста.

Алекс смотрит на маму, наблюдающую за этой сюрреалистической сценой из окна.

– У вас остались какие-то ваши вещи в его доме, которые вам нужны? – спрашивает он маму.

Мама кивает. Алекс кивает понимающе и оглядывается на водителя, засовывая пистолет обратно за пояс.

– Водила, завтра до захода солнца ты доставишь сюда все вещи этой леди и сложишь их на этом крыльце у парадной двери, усек?

– Да-да, конечно, – кивает водитель фургона, уже волоча Тедди по траве прочь из переднего двора. Оба громилы грузят Тедди в синий фургон и стартуют, спеша поскорей убраться подальше от Ланселот-стрит. Водитель уважительно кивает Алексу на прощание, и Алекс кивает в ответ. Он поворачивается к нам, наблюдающим из окна.

– Я всегда говорил своей маме, что это самое худшее, что есть в нашей стране, – говорит он, качая головой. – Хулиганье, блин!

Алекс пьет чай за кухонным столом.

– Красивая чашка, мистер Белл, – говорит он.

– Зови меня Роб, – откликается отец.

Алекс улыбается маме.

– Вы вырастили двух прекрасных сыновей, миссис Белл.

– Зови меня Фрэнки, – говорит она. – Ага, эммм… они парни что надо, Алекс.

Алекс поворачивается ко мне.

– У меня были некоторые темные периоды в тюрьме, – произносит он. – Все просто предполагают, что важный человек такой организации, как моя, будет засыпан письмами от друзей с воли. Но в реальности дела обстоят полностью противоположным образом. Ни один ублюдок не пишет тебе, поскольку думает, что каждый второй ублюдок пишет тебе. Но никакой человек не может жить в совершенной изоляции, ни премьер-министр Австралии, ни гребаный Майкл Джексон, ни квинслендский оружейник мотоциклетной банды «Повстанцы». – Он оглядывается на маму. –   Письма Илая были, пожалуй, самым лучшим за все время моего срока. Этот парень делал меня счастливым. Он немного научил меня, как важно быть человеком, знаете ли. Он не осуждал. Он не знал меня лично, но принимал все мои беды близко к сердцу.

Алекс смотрит на маму и папу.

– Наверно, это вы, ребята, его такому научили? – спрашивает он.

Мама и папа неловко пожимают плечами. Я заполняю паузу:

– Прости, что я внезапно перестал писать. Я сам был немного не в себе.

– Я знаю, – говорит он. – Мне очень жаль Дрища. Ты успел попрощаться с ним?

– Вроде того.

Он подталкивает ко мне через стол подарок, который принес.

– Это тебе, – говорит он. – Извини за упаковку. Нам, байкерам, неизвестны все эти ваши навыки оформления подарков.

Я открываю грубо склеенный и криво сложенный красный целлофан с обоих концов и вытягиваю коробку. Это диктофон «ЭкзекТолк», черного цвета.

– Это для твоей журналистики, – поясняет Алекс.

И я плачу. Я плачу, как семнадцатилетний младенец перед бывшим заключенным, очень влиятельным старшим членом запрещенной организации «Повстанцы».

– Что не так, приятель? – спрашивает он.

Я не знаю. Это мои слабые слезные протоки. У меня нет никакого контроля над ними.

– Ничего, – отвечаю я. – Превосходный подарок, Алекс. Спасибо.

Я достаю диктофон из коробки.

– Ты все еще собираешься стать журналистом, верно? – говорит он.

Я пожимаю плечами:

– Возможно.

– Но ведь это твоя мечта, не так ли? – спрашивает он.

– Да, это так, – говорю я, внезапно помрачнев. Ох уж эта его вера в меня. Мне больше нравилось, когда в меня никто не верил. Это было проще. От тебя ничего не ждут. Нет планки – «достиг – не достиг».

– Так в чем проблема, Мистер Сенсация? – спрашивает он бодро.

В коробке есть и батарейки. Я вставляю их в диктофон. Проверяю кнопки.

– Проникнуть в журналистику оказалось не так просто, как я думал поначалу, – отвечаю я.

Алекс кивает.

– Могу я чем-то помочь? – спрашивает он. – Я кое-что знаю о взломе и проникновении.

Отец нервно смеется.

– А что в этом такого сложного? – интересуется Алекс.

– Не знаю, – говорю я. – Ты должен найти способ выделиться среди всех остальных.

– Ну и что тебе нужно, чтобы выделиться из всех остальных?

Я задумываюсь на мгновение.

– Статья на первой странице.

Алекс смеется. Он наклоняется над кухонным столом и нажимает красную кнопку записи на моем новом диктофоне.

– Ну что ж, – говорит он, – а как насчет эксклюзивного интервью с квинслендским оружейником мотоциклетной банды «Повстанцы»? Из этого должна получиться отличная статья.

Такова жизнь.

Мальчик заливает море

Видишь ли ты нас, Дрищ? Как улыбается Август. Как улыбается мама. Как я замедляю время в свой девятнадцатый год на Земле. Помоги мне, Дрищ. Спасибо. Позволь мне остаться в этом году. Позволь мне остаться в этом моменте возле папиного дивана, глядя в яркие и удивительные глаза Августа, когда мы стоим вокруг него, читающего машинописное письмо из канцелярии квинслендского премьер-министра.

Я знаю, Дрищ. Я знаю, что больше не спрашивал отца про Лунный пруд. Я знаю, что это счастье зависит от меня и Августа и мамы, забывающей плохие старые времена. Мы лжем себе, я знаю, но разве нет маленькой белой лжи в любых актах прощения? Возможно, отец не хотел уронить нас с дамбы в ту ночь. Но возможно – хотел. Может быть, ты не убивал того таксиста. Но возможно – ты это сделал.

Ты отбыл за это свой срок. Ты отбыл свой срок, а затем еще сколько-то. Возможно, в случае с отцом то же самое.

Возможно, маме нужно, чтобы он отбыл свой срок, и тогда она сможет вернуться к нему. Возможно, она даст ему второй шанс.

Она во благо для него, Дрищ. Она делает его человечней. Они не любовники или что-то в этом роде, но они друзья, и это хорошо, поскольку он послал подальше всех своих остальных друзей со всей их выпивкой и прочим саморазрушением.

Возможно, все мужчины иногда плохие, а иногда хорошие. Это просто вопрос времени. Ты был прав насчет Августа. У него есть ответы на все вопросы. Он продолжает твердить мне, что он так и говорил. Он продолжает говорить мне, что предвидел что-то, поскольку уже бывал в этом месте раньше. Он все время говорит мне, что вернулся откуда-то. Мы оба вернулись. И он имеет в виду Лунный пруд. Мы вернулись из Лунного пруда.

Он продолжает писать пальцем в воздухе. Я же говорил тебе, Илай. Я же говорил тебе.

Все становится лучше, – говорит он. Все становится по-настоящему хорошо.

Уважаемый мистер Август Белл!

6 июня жители Квинсленда все как один будут радостно отмечать День Квинсленда, беспрецедентное празднование официального отделения нашего великого штата от Нового Южного Уэльса 6 июня 1859 года. В рамках торжеств состоится признание пятиста выдающихся жителей нашего штата «Чемпионами Квинсленда» за неустанный вклад в его развитие. Мы очень рады пригласить вас принять участие в церемонии инаугурации «Чемпионов Квинсленда» 7 июня 1991 года в мэрии Брисбена, где вы будете признаны Чемпионом в номинации «Общественная деятельность» за ваши непревзойденные усилия по сбору средств для Ассоциации поддержки больных мышечной дистрофией Юго-Восточного Квинсленда.

Алекс Бермудес провел четыре часа на нашей кухне, рассказывая мне историю своей жизни. Когда мы закончили, он повернулся к Августу.

– А как насчет тебя, Гус? – поинтересовался он.

Что? – написал Август в воздухе.

– Он говорит: «Что?» – перевел я.

– Есть что-то, в чем я могу тебе помочь? – спросил Алекс.

Именно в тот момент, пока Август на диване смотрел вполглаза «Соседей» по телевизору, почесывая подбородок, брату и пришла в голову мысль насчет Криминальных Пожертвований, первой подпольной благотворительной организации Австралии, финансируемой сетью ведущих криминальных деятелей Юго-Восточного Квинсленда. Он сунул Алексу под нос свое ведро для пожертвований в фонд поддержки больных мышечной дистрофией. Алекс бросил туда двести долларов, а затем Август двинулся дальше. С моей старательной помощью по переводу его воздушных каракулей Август подал Алексу идею постоянных благотворительных пожертвований как от запрещенной организации мотоциклистов «Повстанцы», так и от других богатых преступников в окружении Алекса, которые, возможно, всегда хотели вернуть обществу часть того, что они с такой охотой грабили и разрушали. Огромный преступный мир штата Квинсленд, сказал Август, представляет собой столь же огромный благотворительный ресурс, просто умоляющий им воспользоваться. Даже в гнилом и темном подземном мире, населенном убийцами, душителями и людьми, которые зарезали и ограбили собственных бабушек, чтобы выкопать себе плавательный бассейн в летнюю жару, могло бы найтись несколько людей с большим сердцем, которые хотели бы что-то дать тем, кому повезло меньше, чем им. Август увидел весь спектр особых потребностей и образовательных услуг, которые можно улучшить с помощью доброй воли местных преступников. Они могли бы, например, поддерживать молодых женщин и мужчин из неблагополучных районов, организовав при университете медицинские курсы. Они могли бы, например, заботиться о финансировании стипендиальной программы для детей удалившихся от дел или опустившихся на дно бывших преступников, у которых имеются особые потребности. В этом есть что-то от деятельности Робина Гуда, сказал Август. То, что преступники потеряют в карманах, они получат в своих душах; это дало бы им какой-то маленький лоскуток смысла, чтобы помахать им великому Судье на небесах, когда они позвонят в колокол возле Жемчужных Врат.

Я видел, к чему клонит Август, и прибавил свой собственный экзистенциальный взгляд к его точке зрения.

– Я думаю, Гус хочет донести: неужели ты сам никогда не задумывался, Алекс – для чего все это? – сказал я. – Представь, что когда-то придет время повесить пистолет и кастет на гвоздь, и в свой последний день работы ты оглядываешься на все эти мутные дела, а все, что у тебя есть показать, – это гора наличных и коллекция из надгробий.

Алекс улыбнулся.

– Дай мне это обдумать, – сказал он.

Неделю спустя курьерский фургон австралийской почты доставил к нашему дому посылку, адресованную Августу. Коробка оказалась заполнена сложенными в случайном порядке двадцатками, десятками, пятерками и совсем мелкими купюрами по одному-два бакса на общую сумму 10000 долларов. В графе «Отправитель» было написано: «Р. Гуд, Монтегю-роуд, Уэст-Энд».

Видишь ли ты нас, Дрищ? Мама взлохмачивает Августу волосы.

– Я так горжусь тобой, Август! – говорит мама.

Август улыбается. Мама плачет.

– Что такое, мам? – спрашиваю я.

Она вытирает глаза.

– Мой мальчик – Чемпион Квинсленда, – всхлипывает она. – Они попросят моего мальчика подняться на сцену в этом зале, и они станут благодарить его за то, что он был… что он был… что он был собой.

Мама переводит дыхание. Она дает нам четкие инструкции.

– Мы все пойдем туда, понятно? – говорит она.

Я киваю. Отец мнется.

– Мы все прилично оденемся, – продолжает мама. – Я куплю хорошее платье. Я сделаю прическу. Мы все будем выглядеть отлично ради тебя, Гус.

Август кивает, сияя. Отец все мнется.

– Фрэн, я… эээ… мне, наверно, нет необходимости туда идти… – бормочет он.

– Что за чушь, Роберт, ты пойдешь.

Видишь ли ты мой стол, Дрищ? Видишь ли, как мои пальцы выстукивают слова на пишущей машинке, стоящей на моем столе, Дрищ? Я пишу статью о восьмом заезде на ипподроме Думбен. Ты смотришь на заместителя заместителя резервного полевого райтера. Главный резервный полевой райтер, Джим Чесуик, похвалил меня за статью, которую я написал на прошлой неделе о трех поколениях Маккарти; дедушке, отце и сыне, погонщиках рысаков – их называют «погонщик рысака», а не «жокей», говорит Джим, – участвовавших в том же заезде на Альбионских гонках. Дед выиграл с опережением на два корпуса.

Брайан Робертсон добрее, чем люди думают о нем. Он предоставил мне работу и даже позволил мне закончить школу, прежде чем я за нее примусь. Моя работа в газете – это, по сути, свободное пинание говна – должность, за которую я крепко держусь обеими руками и девятью пальцами. Если что-то значительное происходит в штате или федеральном парламенте, меня отправляют по торговым центрам задавать случайным людям вопросы, выданные мне нашим гризлиподобным начальником штаба, Ллойдом Стоксом.

«Думаете ли вы, что штат Квинсленд спускается в унитаз?»

«Как вы считаете, есть ли Бобу Хоуку дело до того, что Квинсленд спускается в унитаз?»

«Как, по вашему мнению, Квинсленду выбираться из унитаза?»

Я пишу о результатах местных спортивных соревнований, прошедших в выходные. Я пишу о графике приливов и отливов, и каждую пятницу утром я звоню старому рыбаку по имени Саймон Кинг для еженедельной колонки под названием «Саймон говорит», где мы сообщаем читателям о предсказанных Саймоном местах хорошего клева вдоль квинслендского побережья. Тебе бы понравился Саймон, Дрищ, он знает, что в рыбалке важен не улов, а сам процесс ловли. Вся суть в том, чтобы сидеть и мечтать.

Я пишу о домах на страницах про недвижимость. Я пишу обзоры на триста слов – редактор рубрики «Недвижимость», Риган Старк, зовет их «рекламками» – о дорогих домах, выставленных на продажу крупными риелторскими компаниями, которые платят больше всех за рекламу на наших страницах. Риган говорит, что я пишу с чрезмерным энтузиазмом. Она говорит, что в трехстах словах рекламного текста о недвижимости нет места для эпитетов и метафор, и она всегда показывает мне, как сократить мои фразы с чего-то вроде «Просторная открытая гостеприимная палуба обнимает дом с севера и востока, словно мать-кенгуру, баюкающая новорожденного детеныша» до чего-то вроде «Дом имеет L-образную веранду». Но Риган говорит, что я не должен терять энтузиазма, поскольку энтузиазм для журналиста – даже больше, чем ручка и бумага, – самый главный инструмент, если не считать джина «Гилбис». А я просто делаю как ты, Дрищ. Я просто стараюсь быть постоянно чем-то занятым. Я просто отбываю свой срок. Каждый день на один день ближе к Кэйтлин Спайс. Мы сидим в одной комнате на работе, Дрищ. Просто эта комната – главный зал новостей, около ста пятидесяти метров в длину, и она сидит в передней части зала за столом криминального отдела, напротив кабинета главного редактора, Брайана Робинсона; а я сижу в дальнем конце, между шумным фотокопировальным аппаратом и Амосом Вебстером, семидесятивосьмилетним стариком, который редактирует кроссворды и которого я толкаю в плечо по нескольку раз на дню, чтобы убедиться, что он не умер. Мне здесь нравится, Дрищ. Сам дух этого места нравится. Звук наших машинок, когда мы печатаем. Запах сигаретного дыма и то, как старики ругают прежних политиков, которых знали в 1960-е, и болтают о молодых женщинах, которых трахали в 1970-е.

Это ты устроил меня на эту работу, Дрищ. Это ты посоветовал мне написать Алексу. Это Алекс рассказал мне свою историю. Именно эта история стала моей статьей на первой странице «Курьер мейл». «БУНТАРЬ БЕЗ ПЕРЕДЫШКИ» – гласил заголовок над моим эксклюзивным интервью на 2500 слов о жизни и жизненных периодах недавно освобожденного лидера группировки «Повстанцы» Алекса Бермудеса. Под статьей не было моей подписи, но это ничего. Ее сильно переработал главный редактор, Брайан Робертсон, поскольку она была переполнена тем, что Брайан назвал «цветистой чушью».

– Как тебе удалось уговорить Алекса Бермудеса на интервью? – спросил Брайан, сидя за столом и читая мой перепечатанный черновик, отправленный ему мной вместе с сопроводительным письмом, в котором я снова напоминал о своем желании писать для «Курьер мейл» в составе уважаемой команды криминального отдела.

– Я писал ему письма в тюрьму, которые подбадривали его в тяжелые дни, – ответил я.

– Как долго ты писал ему письма?

– Примерно с десяти до тринадцати лет.

– Почему ты начал писать Алексу Бермудесу?

– Мой воспитатель сказал мне, что это может многое значить для кого-то вроде него, потому что у Алекса не было ни семьи, ни друзей, которые могли бы ему писать.

– У него не было ни семьи, ни друзей, которые писали бы ему, потому что он очень опасный, возможно, социопатического склада характера осужденный преступник, – сказал Брайан. – Я так понимаю, твой воспитатель не был похож на Мэри Поппинс?

– Нет, – ответил я. – Нисколько.

– Откуда мне знать, что это не чушь, выдуманная фантазером-мальчишкой, который хочет у меня работать?

Алекс знал, что он так и скажет. Я передал Брайану телефонный номер, по которому он мог бы позвонить Алексу.

Я наблюдал за ним через стол, пока он разговаривал с Алексом Бермудесом по телефону. Он просил Алекса подтвердить подробности и цитаты в статье.

– Понятно, – сказал Брайан. – Ясно… Да, я думаю, мы сможем это напечатать.

Он кивнул, глядя сквозь меня.

– Ну нет, мистер Бермудес, боюсь, что это не будет «слово в слово», потому что парнишка пишет так, как будто хочет быть Львом Толстым, и он растянул все это аж на девятнадцать абзацев, начав с мелких несущественных подробностей и добравшись до сути только ближе к концу. И кроме того, ни одна моя газета никогда не начнет статью на первой полосе с цитаты из гребаного стихотворения!

Алекс предложил начать статью с цитаты из поэмы «Рубайат» Омара Хайяма, которую я послал ему в тюрьму по почте:

Пей со старым Хайямом и Мудрость оставь,

Лишь одно несомненно – что годы летят;

Лишь одно знаешь точно, все прочее Ложь —

Ты однажды расцвел, и в свой срок отцветешь.

Алекс сказал, что выучил эту поэму наизусть. Он сказал, что эта поэма поддерживала его на протяжении всего срока. Он сказал, что она приносила ему мудрость и утешение. Он сказал, что она вытащила его из ямы, как она вытащила из ямы Дрища сорок лет назад. Эта цитата шла красной нитью через всю мою статью, поскольку она хорошо эмоционально подчеркивала сожаления Алекса о том, что он делал с другими, и выводимую мной связь его поступков с тем, что другие делали с ним, когда он был мальчиком.

– Вам не нравится? – спросил я Брайана.

– Нет! – категорически отрезал тот. – Это льстиво-слезливая гребаная история о том, как гребаный преступник рыдает, глядь, в платочек над своей жизнью профессионального отморозка высшего разряда.

Он снова пробежал глазами черновик моей статьи.

– Но здесь есть свои удачные моменты, – признал он. – Сколько ты хочешь?

– Что вы имеете в виду?

– Оплату, – пояснил он. – Сколько за слово?

– Я не прошу за это никаких денег, – произнес я.

Он положил черновик на свой стол. Вздохнул.

– Я хочу работать в вашей криминальной команде, – добавил я.

Брайан устало опустил голову и потер глаза.

– Ты не криминальный журналист, парень, – сказал он.

– Но я только что написал 2500 эксклюзивных слов об одном из самых известных квинслендских преступников!

– Ага, и пятьсот из них были о цвете глаз Алекса и о силе его взгляда, и о том, как он одет, и о сраной лодке, о которой он мечтал в каталажке.

– Это была метафора! Чтобы подчеркнуть, как он томился в тюрьме и тосковал о свободе.

– Ну, меня это заставило затосковать о корзине для бумаг, приятель. Я скажу тебе прямо, чтобы ты больше не тратил времени на это: правда в том, парень, что криминальными репортерами рождаются, а не становятся, и ты не родился криминальным репортером. Ты никогда не станешь криминальным репортером и, вероятно, вообще любым хорошим новостным репортером, если уж на то пошло, потому что слишком много мыслей плавают в твоей слишком маленькой голове. Хороший новостной репортер думает только об одном.

– О неприукрашенной правде? – спросил я.

– Ну… да, но он думает еще кое о чем даже в первую очередь перед этим.

– О справедливости и ответственности?

– Да, но…

– О том, как беспристрастно служить людям на поприще массовой информации?

– Нет, приятель, все, что у него на уме, – это долбаная сенсация.

Ну конечно, подумал я. Сенсация. Всесильная сенсация.

Брайан Робертсон покрутил головой, ослабляя галстук на шее.

– Боюсь, сынок, ты просто не родился криминальным репортером, – сказал он. – Однако ты родился весьма цветистым писателем.

– Цветистым писателем?

– Да, гребаным цветистым писателем! Небо было голубым. Кровь была бордовой, как красное бургундское вино. Мотоцикл Алекса Бермудеса, на котором он забирался далеко от дома, был сраного желтого цвета! Ты любишь всякие маленькие подробности. Ты не пишешь новости. Ты рисуешь красивые картинки.

Я повесил голову. Возможно, он был прав. Я всегда писал так. Помнишь, Дрищ? Точки зрения. Растяжение момента времени до бесконечности. Детали, Дрищ.

Я поднялся со стула, стоявшего напротив стола Брайана. Я понял, что мне никогда не быть криминальным репортером.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал я, мрачный и побежденный.

Я в отчаянии направился к двери его кабинета. И тут голос редактора заставил меня замереть на месте.

– Так когда ты сможешь приступить? – спросил он.

– А? – произнес я, озадаченный его вопросом.

– Мне бы не помешал запасной зам запасного литературного раба, – сказал Брайан. Он почти улыбался. – Множество красивых картинок ждут не дождутся твоего пера.

Детали, Дрищ. У нее две морщинки из правого уголка рта, когда она улыбается. Она ест мелко порубленную морковь на обед по понедельникам и средам. По вторникам и четвергам она ест сельдерей. Она надела на работу футболку с изображением группы «Реплейсментс» два дня назад, и в обед я сел на поезд в центр и купил кассету с альбомом этой группы. Он назывался «Рад встрече с собой». Я прослушал эту кассету шестнадцать раз за ночь, а на следующее утро подошел к ее столу, чтобы сказать ей, что последняя песня на второй стороне, «Не могу дождаться», является идеальным брачным союзом между ранним гаражным панк-роком ведущего вокалиста Пола Вестерберга и его расцветающей любовью к яркому праздничному попу, и больше напоминает композицию Би Джея Томаса «Подсевший на чувства»[59]. Я не сказал ей, что эта песня на самом деле – идеальный брак между моими сердцем и разумом, которые не могут перестать биться и думать ради нее и о ней; что это звуковое воплощение моего обожания ее, воплощение нетерпения, которое она во мне вызывает; не сказал, как она заставляет меня подгонять время – быстрее, быстрее! – чтобы она поскорее вошла в дверь, чтобы моргнула так, как она это делает, чтобы смеялась с другими криминальными журналистами в своем закутке; чтобы она могла посмотреть сюда – сюда, Кэйтлин Спайс! – примерно на сто пятьдесят метров дальше, где нет никого, кроме меня и мертвого парня с кроссвордами.

– Да неужели? – сказала она. – Я ненавижу эту песню.

Затем она открыла ящик своего стола. И протянула мне другую кассету.

– Это третий альбом «Реплейсментс» – «Пусть будет так». Девятая песня, – сказала она, – «У Гэри был стояк». – Она так произнесла слово – «стояк» – как будто это слово «лаванда». Как она это делает, Дрищ? Она волшебная, Дрищ. Каждое ее слово звучит как слово «лаванда», или «люминесценция», или «Лотарингия», или… или… какое еще другое такое слово на букву «Л», Дрищ? Ты его знаешь, они всегда об этом говорят. Ты знаешь это слово, Дрищ?

Брайан Робертсон орет на весь зал.

– Так куда же подевались все эти чертовы ручки?! – кричит он, накручивая сам себя.

Я привстаю со стула, чтобы оценить силу урагана, бушующего в дальнем конце зала, шрапнель и осколки, разлетающиеся от ядерной бомбы – моего редактора, яростно сжимающего в кулаке экземпляр воскресной газеты «Санди мейл», нашей конкурентки.

Мой пожилой товарищ по рабочему пространству и король кроссвордов Амос Вебстер бросается обратно к своему столу и затаивается за ним, почти зарывшись под горой словарей и энциклопедий.

– На твоем месте я бы сел, – говорит он. – Босс вышел на тропу войны.

– Что случилось? – спрашиваю я, все еще стоя и наблюдая, как Кэйтлин Спайс кивает за своим текстовым процессором[60], впитывая молниеносные указания Брайана Робертсона и его горькие журналистские истины о том, как газеты живут и умирают, даже будучи лучшими.

Брайан Робертсон снова взрывается, пламя и шрапнель извергаются из его рта. Бывалые журналисты бегут, спасая свои жизни.

– Никто не желает мне сказать, где все гребаные ручки? – кричит он.

Я шепчу Амосу:

– Почему бы кому-нибудь просто не дать ему эту сраную ручку?

– Он не ищет ручку, ты, примат! – шипит в ответ Амос. – Это из-за Пеннов. Он хочет знать, что случилось с Пеннами, той семьей, которая исчезла в Оксли.

– В Оксли?

Соседний пригород с Даррой. Паб Оксли. Прачечная Оксли. Эстакада Оксли. Знакомые места.

– Никаких гребаных премий в моей гребаной газете с этой гребаной секунды! – орет Брайан на весь зал новостей, прежде чем топает в свой кабинет и так сильно хлопает дверью, что та дрожит, как гибкая коричневая доска Рольфа Харриса, когда он пел по телевизору «Привяжи кенгуру, друг»[61].

– Вероника Хольт снова опередила нас, – шепчет Амос.

Вероника Хольт. Главный криминальный репортер «Санди мейл». Ей тридцать лет, и она пьет только шотландский виски со льдом, и она может взглядом замораживать кубики льда для своих напитков. Она носит черные юбочные костюмы – угольно-черные, и серо-черные, и ярко-черные, и тускло-черные. Ее нюх на новости столь же остр, как и ее чернильно-черные каблуки. Комиссар полиции однажды потребовал от Вероники Хольт «публичного опровержения» ее статьи о том, что квинслендская полиция часто посещает бордели в пригородах Брисбена. На следующее утро в радиопередаче «Обратная связь» Вероника Хольт напрямую ответила комиссару: «Я опровергну свою статью, господин комиссар, когда ваши люди перестанут трясти своими причиндалами по нелегальным публичным домам».

Я спешу к уголку, где свалены газеты со всей Австралии, – к справочной полке для сотрудников, которая находится возле кулера с водой и огромного канцелярского шкафа. Стопка вчерашней «Санди мейл» лежит на полке, перевязанная белым шпагатом. Я перерезаю шпагат ножницами из канцелярского шкафа и читаю первую полосу вчерашней «Санди мейл».

«Брисбенская семья исчезает как…» Эти слова встроены подзаголовком в огромный баннер на первой странице «Санди мейл»: «ОЧЕРЕДНОЙ ВЗРЫВ НАРКОВОЙН».

Яркая история Вероники Хольт – о загадочном и необъяснимом исчезновении всех членов семьи Пеннов из трех человек, проживавшей в Оксли; неделикатно подчеркивающая, что это произошло на фоне того, что полиция Квинсленда называет «эскалацией трений между конкурирующими группировками подпольных незаконных наркосетей, простирающихся через Квинсленд и все восточное побережье Австралии».

Используя анонимные источники – в основном своего дядю, Дэйва Хольта, отставного старшего сержанта квинслендской полиции, – Вероника Хольт создала захватывающую криминальную статью, которая не говорит явно о том, что семья Пеннов до их загадочного исчезновения давно укоренилась в криминальном мире Брисбена, а просто дает достаточно наводящую предысторию, чтобы показать преданным и зачастую истекающим на нее слюной читателям Вероники, что Пенны шли дорожкой такой же кривой, как струи папашиной мочи в день получения пособия одинокому родителю.

Отец пропавшего семейства, Гленн Пенн, был недавно освобожден из тюрьмы Вудфорд, к северу от Брисбена, отбыв два года за мелкую торговлю героином. Мать, Регина Пенн, была девушкой-серфингисткой на Солнечном побережье и какое-то время работала официанткой в печально известном кровавыми случаями отеле «Марухидор», принадлежащем Курильщику Джо, который часто посещали как крупные преступники вроде Алекса Бермудеса – он упоминается в статье, – так и мелкая шелупонь наподобие Гленна Пенна, очень желавшего быть похожим на Алекса Бермудеса. На семейной фотографии Пеннов, размещенной на первой полосе, у восьмилетнего сына Гленна и Регины – Бевана Пенна – прикрыто лицо. Он одет в черную футболку с «Черепашками-ниндзя». Чистая кожа. Бедный невинный восьмилетний мальчик, унесенный куда-то невидимым подводным течением, потому что его мама и папа плохо соображали. Слова соседки Пеннов в Оксли, вдовствующей бабушки по имени Глэдис Риордан, процитированы в искрометной статье Вероники: «Я слышала крики, доносящиеся из их дома около полуночи, примерно две недели назад. Но они постоянно орали поздно ночью. А потом – ни писка. Ничего вообще в течение двух недель подряд. Я думала, что они могли куда-то уехать. Но затем пришла полиция и сказала мне, что в их сводках они числятся пропавшими без вести».

Пропали. Растворились. Исчезли с лица Земли.

На мгновение я задумываюсь – нет ли у Бевана Пенна молчаливого брата, отсутствующего на фотографии. Может, у Пеннов есть садовник, который известен как один из величайших квинслендских специалистов по побегам из тюрем? Может быть, Пенны вовсе не исчезли, а просто отсиживаются в тайной комнате, которую Гленн Пенн построил под их одноэтажным домом в Оксли и в которой мальчик принимает советы от безымянных взрослых мужчин на другом конце красного телефона.

Циклы, Дрищ. Все возвращается на круги своя, Дрищ. Чем больше обстоятельства меняются, тем больше они остаются херовыми.

Я знаю, что Брайан Робертсон сказал мне не шататься вокруг криминального отдела, но ничего не могу с собой поделать. Он зовет меня. Он притягивает меня. Всякий раз, когда я приближаюсь к Кэйтлин Спайс, я теряю счет времени. Я подхожу к ее столу и никогда не знаю точно, как я там оказался. То есть я инстинктивно понимаю, что прошел мимо спортивного отдела и комнаты объявлений по левую сторону, и пивного холодильника рядом с Карлом Корби, который пишет об автомобилях, и оригинальной футболки Квиндсленской лиги регби, в рамке и под стеклом, подписанной мужественным Уолли Льюисом[62]; но я не помню, чтобы проходил мимо всех этих вещей, потому что каким-то тоннельным зрением вижу лишь Кейтлин Спайс и заперт внутри этого тоннеля. Я всегда умираю на пути через этот тоннель, а она – возвращающий меня к жизни свет в его конце.

Она разговаривает по старому черному телефону с вращающимся диском, стоящему на ее столе.

– Проваливай, Белл.

Это Дэйв Каллен, преуспевающий полицейский обозреватель. Солидный репортер. Твердое эго. Он на десять лет старше меня, и волосы на его лице тому доказательство. Дэйв Каллен занимается триатлоном в свободное время. Тягает веса в качалке. Спасает детей из горящих зданий. Блистает.

– Не мешай ей сосредоточиться, – говорит Дэйв, склонив голову к своему текстовому процессору и усердно набивая что-то пальцами.

– Что вам рассказали копы о семье Пеннов? – спрашиваю я.

– Зачем это тебе, Белл-Брюки-клеш?[63]

Дэйв Каллен называет меня Брюки-клеш. Брюки-клеш – это не криминальный репортер. Брюки-клеш – это фея, которая пишет о цветах.

– Они нашли какие-то улики в доме?

– Какие-то улики? – смеется Дэйв. – Да, Брюки-клеш, они нашли подсвечник в оранжерее.

– Я там вырос, – говорю я. – Я хорошо знаю эту улицу. Логан-авеню. Спускается к реке Оксли-Крик. Затапливается постоянно.

– Аххх, черт, спасибо, Илай, я упомяну об этом в своем вступлении.

Он яростно стучит по своему текстовому процессору, пока говорит вслух:

– «Шокирующие откровения появились в деле пропавшей семьи Пенн из Оксли. Источники, совсем не близкие к семье, сообщают, что пропавшие жили на улице, которую часто затапливает во время сильных дождей».

Дэйв Каллен гордо откидывается на спинку стула.

– Черт, приятель, что бы мы без тебя делали? Наконец-то появился мастер среди дилетантов. Спасибо за подсказку.

Но эта шутка выходит боком великому спортсмену и умнику Дэну Каллену, потому что, пока он разыгрывает свое позерское натужное шоу ехидного сарказма, мои глаза отмечают все детали на его рабочем столе. Кофейная чашка с Бэтменом, выбивающим кулаком слово «Бабах!» из щеки Джокера. Крупный апельсин в стадии гниения. Маленькая фотография квинслендской чемпионки по плаванию Лизы Карри, приколотая к загородке его стола. Подстаканник-термос с надписью «Отель Бердсвилл» и шестью торчащими из него синими шариковыми ручками. И линованный блокнот «Спиракс», лежащий открытым рядом с настольным телефоном. В этом блокноте – несколько строк, написанных с сокращением слов, из которых я могу распознать несколько ключевых. Это слова «Гленн Пенн», «Регина», «Беван», «героин», «Золотой Треугольник», «Кабраматта», «король», «месть».

Но там есть два слова, которые я нахожу более убедительными, чем все остальные. Дэйв Каллен поставил вопросительный знак рядом с этими двумя словами и подчеркнул их. Эти два слова заставляют меня дрожать. Нелепые слова, которые сами по себе не имеют смысла, но приобретают некий смысл, если у вас было странное детство и вы росли в семье наркодилеров в одном из дальних западных пригородов под названием Дарра.

«Шерсть ламы?»

Это имя выпадает из меня. Оно извергается из меня. Горячей расплавленной лавой. Его имя.

– Иван Кроль!

Я говорю это слишком громко, и Кэйтлин Спайс тут же разворачивается на стуле. Ей знакомо это имя. Она узнала его. Она пристально смотрит на меня. Спайс копает глубоко. Спайс копает глубоко.

Дэйв Каллен в недоумении.

– Что? – спрашивает он.

Дверь Брайана Робертсона открывается, и Дэйв Каллен вытягивается в струнку на своем месте.

– Белл! – рявкает редактор.

Его громовой рык заставляет меня подпрыгнуть, когда я поворачиваюсь к этому чудовищу, стоящему в дверях своего кабинета.

– Что я тебе говорил насчет шатания вокруг этого гребаного криминального отдела? – выкрикивает Брайан.

– Вы сказали: «Прекрати шататься вокруг этого гребаного криминального отдела», – говорю я, демонстрируя свою сверхъестественную журналистскую память на факты.

– Немедленно зайди ко мне! – кричит Брайан, возвращаясь обратно к своему письменному столу.

Я бросаю последний взгляд на Кэйтлин Спайс. Она все еще говорит по телефону, но сейчас она смотрит на меня и понимающе кивает, одаривая ободряющей улыбкой, как улыбались прекрасные девы рыцарям, которых вот-вот съедят заживо сказочные драконы.

Я вхожу в кабинет Брайана.

– Простите, Брайан, я просто хотел дать Дэйву кое-какие…

Он обрывает меня.

– Садись, Белл, – говорит он. – У меня есть один проект, и я хочу, чтобы ты с ним по-быстрому разобрался.

Я сажусь на один из двух пустых вращающихся стульев напротив его одинокого кресла коричневой кожи, на котором он не поворачивается к кому попало.

– Ты слышал о предстоящем награждении Чемпионов Квинсленда? – спрашивает он.

– Чемпионов Квинсленда? – удивленно ахаю я.

– Это такая собачья чушь с ободряющими похлопываниями по спине, которую правительство устраивает на День Квинсленда, – поясняет Брайан.

– Я знаю, – говорю я. – Просто мой брат Гус номинирован на премию в категории «Общественная деятельность». В эту пятницу вечером мы с мамой и папой идем в мэрию смотреть, как Гус принимает свою награду.

– За что он получает награду?

– Он бродит по улицам Брисбена с ведерком для пожертвований и просит у людей деньги на помощь квинслендцам, больным мышечной дистрофией.

– Мужчина за работой, – кивает Брайан. Он поднимает стопку бумаг и перебрасывает на мою сторону стола. Это список имен и номера телефонов. – Мы запрыгнули в эту лодку в качестве спонсора на одну ночь, и мы собираемся немного рассказать о десяти из тех квинслендцев, которые получат награды. – Он кивает на бумаги передо мной. – Здесь куча имен и контактных номеров, которые правительство предоставило нам, – продолжает он. – Я хочу, чтобы ты пошел и взял у них интервью. Напиши мне двадцать строк о каждом из них, и мне необходимо отдать это выпускающим редакторам в пятницу, не позднее четырех часов пополудни. Мы напечатаем это в субботу, после вечера награждения. Справишься?

Мой собственный проект. Мое первое большое задание от великого Брайана Робертсона.

– Я справлюсь, – отвечаю я.

– И я хочу, чтобы ты сейчас проявил всю свою цветистость, – говорит он. – Считай, что получил на это мое благословение. Можешь цвести пышным цветом.

– Цвести пышным цветом. Понял.

Мальчик пишет цветисто. Мальчик пишет фиалками. Мальчик пишет розами.

Я просматриваю список имен на бумаге. Это предсказуемое сочетание – популярные люди из мира спорта, искусства, политики и снова спорта.

Золотой медалист Олимпийских игр, велосипедист. Известный игрок в гольф. Борец за права коренных народов. Симпатичный, но вздорный шеф-повар, чье кулинарное шоу «Ворчит животик» прочно обосновалось в дневной сетке вещания квинслендского телевидения. Борец за права женщин. Обаятельный бронзовый призер Олимпийских игр по гребле. Тут есть и полуслепой человек по имени Иоганнес Вольф, который забрался на Эверест и похоронил свой стеклянный глаз в снегу на вершине. Тут есть мать шестерых детей, которая обежала вокруг горы Айерс-Рок 1788 раз в 1988 году, чтобы отпраздновать двухсотлетие открытия Австралии и собрать деньги для квинслендской организации девочек-скаутов.

Мне требуется какое-то время, чтобы обработать в голове всю информацию о последнем номинанте в списке. Победитель в категории «Старшие Чемпионы». Под его именем – сопроводительные слова поддержки, растянувшиеся сантиметров на девять по высоте листа – примерно такой длины был бы сейчас мой правый указательный палец, если бы все еще крепился к моей руке.

«Невоспетый герой квинслендской филантропии, – написано там. – Человек, который начал свою жизнь в Квинсленде как польский беженец, живший со своей семьей из восьми человек в Вакольском восточном иждивенческом лагере для содержания перемещенных лиц. Человек, который изменил жизнь тысяч квинслендцев с ограниченными возможностями. Действительно достойный Старший Чемпион».

Повелитель Конечностей. Ахав. Человек, который сделал Лайла исчезнувшим. Человек, который всех делает исчезнувшими. Я перечитал имя три раза, дабы убедиться, что это реальность.

Титус Броз. Титус Броз. Титус Броз.

– Белл? – говорит Брайан.

Я не отвечаю.

– Белл? – повторяет Брайан.

Я молчу.

– Илай! – рявкает он. – Ты здесь, малыш?

Только тогда я осознаю, что мой правый кулак комкает бумаги, которые мне только что передал редактор.

– С тобой все в порядке? – интересуется он.

– Ага, – отвечаю я, разглаживая бумаги ладонями.

– Ты просто весь бледный, как не знаю что, – говорит он.

– Правда?

– Да, твое лицо побелело, как будто ты увидел призрака.

Призрака. Он призрак и есть. Человек в белом. Белые волосы. Белый костюм. Белки его глаз. Белизна его костей.

– Будь я проклят! – произносит вдруг Брайан. Он наклоняется через стол. Он смотрит на мои руки. Я убираю правую руку в карман.

– У тебя не хватает одного пальца? – спрашивает он.

Я киваю.

– Как долго ты здесь работаешь?

– Четыре месяца.

– И я никогда не замечал, что у тебя нет правого указательного пальца.

Я пожимаю плечами.

– Ты, должно быть, хорошо умеешь это скрывать.

Я скрываю это от самого себя.

– Думаю, да, – говорю я.

– Как ты его потерял?

Призрак вошел в мой дом и забрал его. Когда я был мальчиком.

Мальчик покоряет Луну

Пробуждение. Сломанные пружины в кровати вылезают наружу, а мой матрас настолько тонок, что одна из пружин вонзается сквозь него мне в копчик. Мне пора уходить отсюда. Я должен идти. Кровать слишком мала. Дом слишком мал. Мир слишком велик.

Не могу продолжать делить комнату с братом, несмотря на низкую зарплату стажера в газете.

Время за полночь. Луна светит в открытое окно. Август спит в своей постели. Остальная часть дома в темноте. Дверь в мамину спальню открыта. Теперь она спит в библиотечной комнате, в которой больше нет книг. Август избавился от них всех в ходе распродажи, которая по итогу заняла шесть суббот подряд и, к разочарованию Августа, принесла 550 долларов со всего предприятия. Он распространил почти 10 тысяч книг в секторе Брекенриджского жилищного товарищества, но, на фоне разочаровывающих продаж, в конечном счете достиг философского плато, которое предполагало раздать большинство из них бесплатно. Это не помогло бы маме быстрее встать на ноги, но увеличивало шансы на то, что брекенриджские подростки откроют для себя Германа Гессе, Джона ле Карре и «Три репродуктивных стадии мокрицы». Благодаря моему брату Августу посетители в «Таверне Брекен-Ридж» теперь ставят кружки с пивом на ежегодный альманах «Скачки и скаковые лошади» и играют в карты, обсуждая психологический резонанс произведения «Сердце тьмы» Джозефа Конрада.

Я иду по коридору в своих боксерских трусах и старой черной футболке «Адидас», которую надеваю в постель, – тонкой, удобной и испещренной мелкими дырочками, проеденными кем-то, кто, по моему мнению, могут быть мокрицами, выживающими на диете из футболок «Адидас» и книг Джозефа Конрада.

Я отдергиваю выцветшую кремовую занавеску на нашем широком переднем окне гостиной. Поднимаю раму вверх. Высовываюсь и глубоко вдыхаю ночной воздух. Смотрю на полную луну. Смотрю на пустую улицу. Я снова вижу Лайла в Дарре. Он стоит в ту ночь в своей охотничьей куртке и курит красный «Уинфилд». Я потерял его. Я позволил его забрать, потому что был напуган. Потому что я был трусом. Потому что я был зол на него. Да пошел он нахер. Это его вина, что он прыгнул в объятия к Титусу Брозу. Не моя. Выбрось его из головы вместе с Повелителем Конечностей. Отсеки их, как ибис свою ногу, потому что леска убивала его.

Это луна тянет мои ноги на улицу. Мои ноги движутся сами, а мой разум следует за ними. Затем мой разум следует за моими руками к зеленому садовому шлангу, свернутому вокруг крана, торчащего из фасада дома. Я разворачиваю шланг и перегибаю его в правой руке, чтобы вода не лилась через оранжевую насадку. Я тащу шланг к желобу возле почтового ящика. Я сижу и смотрю на луну. Полная луна, и я, и геометрия между нами. Я отпускаю излом, и вода устремляется на асфальт, быстро разливаясь по плоскому противню улицы. Вода бежит, и серебряная луна дрожит в образующейся луже.

– Не спится?

Я и забыл, насколько его голос похож на мой. Как будто он – это я, и это я стою позади себя. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Августа. Его лицо освещает луна, он потирает глаза.

– Ага, – отвечаю я.

Мы смотрим в Лунный пруд.

– Кажется, во мне есть папашин ген беспокойства, – говорю я.

– У тебя нет его гена беспокойства, – откликается он.

– Мне придется всю жизнь жить отшельником, – произношу я. – Я никогда не буду выходить на улицу. Я собираюсь снять дом в Жилищном товариществе, такой же, как этот, и заполнить две комнаты консервами и спагетти, и я буду есть спагетти и читать книги, пока не умру, поперхнувшись во сне комочком шерсти из своего пупка.

– То, что тебе предназначено, мимо тебя не пройдет, – говорит Август.

Я улыбаюсь ему.

– Знаешь, мне кажется, что у тебя в голосе есть баритон, которым ты никогда не пользуешься, – замечаю я.

Он смеется.

– Тебе надо как-нибудь попробовать петь, – продолжаю я.

– Думаю, пока хватит и разговора, – отзывается он.

– Мне нравится разговаривать с тобой, Гус.

– Мне тоже нравится разговаривать с тобой, Илай.

Август садится у желоба рядом со мной, рассматривая воду из шланга, бегущую в Лунный пруд.

– О чем ты беспокоишься? – спрашивает он.

– Обо всем, – отвечаю я. – Обо всем, что было, и обо всем, что должно быть.

– Не волнуйся, – говорит он. – Все становится…

Я перебиваю его:

– Да, все становится хорошо, Гус, я знаю. Спасибо за напоминание.

Наши отражения трансформируются и уродуются, словно чудовища, живущие в Лунном пруду.

– Почему у меня такое чувство, что завтра будет самый важный день в моей жизни? – размышляю я вслух.

– Твои чувства вполне обоснованы, – говорит Август. – Он и будет самым важным днем твоей жизни. Каждый день твоей жизни ведет к завтрашнему дню. Но, конечно, каждый день твоей жизни привел к дню сегодняшнему.

Я вглядываюсь дальше в Лунный пруд, склонившись над отражением своих волосатых и тощих ног.

– У меня такое ощущение, что я больше ничего не могу сказать, – говорю я. – Как будто ничто из того, что я делаю, не может изменить того, что есть и что будет. Я словно в той машине из сна, и мы мчимся сквозь деревья к плотине, и я ничего не могу сделать, чтобы изменить нашу судьбу. Я не могу выскочить из машины, я не могу остановить машину, Я просто взлетаю, а затем падаю в воду. А дальше вся эта вода хлещет внутрь.

Август кивает на Лунный пруд.

– Ты это видишь там? – спрашивает он.

Я мотаю головой.

– Я ничего там не вижу.

Август тоже всматривается дальше, в расширяющуюся поверхность Лунного пруда.

– А ты что видишь? – спрашиваю я.

Он стоит в своей пижаме. Летней хлопковой пижаме из «Вулворта». Белой в красную полоску, как рубашка участника квартета брадобреев.

– Я могу посмотреть в завтра, – говорит он.

– И что ты видишь в завтра? – спрашиваю я.

– Все, – отвечает он.

– А ты не мог бы быть немного конкретнее? – интересуюсь я.

Август смотрит на меня с недоумением.

– Я имею в виду, что это ужасно удобно для тебя – поддерживать ощущение идиотской тайны со всеми этими твоими общими замечаниями, относящимися якобы к твоим бредовым разговорам с твоими множественными «я» в множественных измерениях, – продолжаю я. – А почему они никогда не говорят тебе хоть что-то полезное, эти твои «я» из красных телефонов? Ну, например, кто выиграет Кубок Мельбурна в следующем году? Или выигрышные номера лотереи на следующей неделе? Или, ну не знаю… Узнает ли меня завтра Титус Броз, блин?

– Ты говорил с полицией?

– Я им звонил, – говорю я. – Я просил дежурного констебля соединить меня с ведущим следователем. Он не хотел этого делать, пока я не скажу сперва свое имя.

– Ты ведь не назвал им своего имени, правда?

– Нет, – отвечаю я. – Я сказал констеблю, что им нужно провести расследование на предмет того, имеет ли какое-то отношение человек по имени Иван Кроль к исчезновению семьи Пеннов. Я просил констебля записать это имя. Я спросил: «Вы записали?», и он ответил, что нет, потому что сначала хочет знать, кто я такой и почему не желаю называть свое имя; и я сказал, что не хочу называть свое имя, потому что Иван Кроль опасен, так же как и его босс. И констебль спросил меня, кто его босс, и я сказал, что его босс – Титус Броз, и констебль спросил: «Что, тот парень-меценат?», и я сказал: «Да, черт побери, тот гребаный парень-меценат». И он сказал, что я сумасшедший, а я сказал – это не я долбаный сумасшедший, это долбаный штат Квинсленд сумасшедший и это вы долбаные сумасшедшие, если не хотите выслушать меня, когда я говорю вам, что шерсть ламы, которую нашли эксперты-криминалисты в доме Пеннов, принадлежит Ивану Кролю, который держит ферму лам на окраине Дэйборо вот уже два десятилетия.

– А потом констебль захотел узнать, откуда тебе известно об этой шерсти ламы?

Я киваю:

– И я повесил трубку.

– Вряд ли их это особо заботит, – говорит Август.

– А?

– С чего им волноваться, если квинслендские преступники постепенно уничтожают сами себя?

– Я думаю, они должны волноваться, когда один из пропавших людей – восьмилетний мальчик.

Август пожимает плечами и вглядывается в Лунный пруд.

– Бевен Пенн, – говорю я. – На всех фотографиях его лицо было размыто, но я готов поклясться, Гус: он – это мы. Он – это ты и я.

– В каком смысле – «он – это ты и я»?

– Я имею в виду – это могли бы быть мы. Я хочу сказать, что его мама и папа выглядят, как наша мама и Лайл, когда мне было восемь. И я думал о том, как Дрищ говорил о циклах, что времена и ситуации всегда повторяются, снова и снова.

– Они вернутся, – говорит Август.

– Ну да, – произношу я. – Возможно, и так.

– Так же, как возвращаемся мы.

– Я не это имел в виду. – Я поднимаюсь. –   Прекрати это, Гус.

– Что прекратить?

– Прекрати нести чушь насчет возвращения. Мне надоело это слушать.

– Но ты же вернулся, Илай, – говорит он. – Ты всегда возвращаешься.

– Я не возвращался, Гус, – возражаю я. – И никогда не вернусь. Я просто всегда, блин, здесь – в этом измерении. И эти голоса, которые ты слышал на другом конце телефонной линии, были голосами в твоей голове.

Август качает головой:

– Но ты тоже слышал их. Ты их слышал.

– Ага, я тоже слышал голоса в своей голове, – говорю я. – Это потому, что у обоих братьев Беллов отъехала кукушка. Да, Гус, я их слышал!

Он смотрит в Лунный пруд.

– Ты ее видишь? – спрашивает он.

– Кого?

Он кивает на воду.

– Кэйтлин Спайс.

– При чем здесь Кэйтлин? – спрашиваю я, всматриваясь в Лунный пруд, следя за его взглядом и ничего не находя.

– Ты должен рассказать Кэйтлин Спайс.

– Что рассказать?

Август смотрит в пруд. Он стучит по луже воды своей босой правой ногой, и Лунный пруд покрывается волнами, распадаясь на десять отдельных историй.

– Расскажи ей все, – говорит он.

Из переднего окна дома доносится голос мамы. Она пытается кричать и шептать одновременно.

– Какого черта вы там оба делаете с этим шлангом? – кричит она. – Быстро по кроватям! – Теперь ее голос строгий и предупреждающий. – Если вы не выспитесь к завтрашнему дню…

Мамины строгие предупреждения – всегда с открытым концом, всегда оставляют пугающе бесконечный простор для воображения: какие ужасные последствия нас ждут, если мы не выспимся.

Если ты не выспишься к завтрашнему дню… то я так надеру тебе уши, что ты сможешь освещать ими дорогу не хуже Рудольфа[64].

Если ты не выспишься к завтрашнему дню… звезды исчезнут с ночного неба над Брекен-Риджем. Если ты не выспишься к завтрашнему дню… Луна расколется, как леденец на твоих зубах, и цвета внутри нее ослепят человечество. Спи, Илай. Завтра наступит. Все идет своим чередом. Вся твоя жизнь ведет к завтрашнему дню.

Отец читает «Курьер мейл» за кухонным столом во время завтрака. Он курит самокрутку и просматривает рубрику «События в мире». Я могу видеть первую полосу поверх своей миски с хлопьями. Там увеличенная тюремная фотография Гленна Пенна. У него угрожающее и жесткое лицо. Коротко стриженные светлые волосы, кривые уродливые зубы, похожие на ряд старых гаражных ворот, открывающихся только наполовину. Шрамы от прыщей. Бледно-голубые глаза. Он глуповато ухмыляется фотографу, как будто это тюремное фото – необходимый ритуал, приближающий его к исполнению списка заветных желаний вроде проникновения окольным путем в красивую девушку или в Турцию с десятком презервативов, наполненных героином, в желудке и в заднице. Сопроводительная статья к фотографии написана в соавторстве Дэйвом Калленом и Кэйтлин Спайс и рассказывает о трудном детстве Пенна. Обычная история: папа хлещет маму шнуром от электрической сковородки; мама подкладывает крысиный яд в папин поджаренный бутерброд с ветчиной, сыром и помидорами; восьмилетний Гленн Пенн поджигает свое местное почтовое отделение. Подпись Дэйва Каллена стоит первой, но я знаю, что эту статью написала Кэйтлин. Я знаю это потому, что в тексте есть сострадание и отсутствуют характерные для Дэйва бьющие по мозгам фразы вроде: «шокирующее откровение», «убийственное намерение» и «пронзительное повествование». Кэйтлин взяла интервью у нескольких учителей и родителей в начальной школе Бевана Пенна. Все они говорят, что он хороший парнишка. Добрый мальчик. Тихий. И мухи не обидит. Много читает. Не вылезает из библиотеки. Кэйтлин рассказывает полную историю о мальчике в футболке с Черепашками-ниндзя и с заштрихованным лицом.

– Что ты сегодня наденешь, Илай? – спрашивает мама из гостиной.

Мама гладит одежду старым неисправным папашиным утюгом, который бьет пользователя током, когда переключатель установлен в положение «постельное белье», и оставляет черные следы нагара на моих рабочих рубашках, если я выставляю температурный режим выше, чем «синтетика».

Сейчас восемь часов утра – почти десять часов до того момента, когда Августу надлежит принять свою чемпионскую награду на церемонии в Брисбен-Сити-Холле, – и мама носится по гостиной, как курица с яйцом.

– Я просто пойду в этом, – говорю я, указывая на свою расстегнутую клетчатую темно-фиолетовую с белым рубашку и синие джинсы.

Мама в ужасе.

– Твоего старшего брата будут признавать Квинслендским Чемпионом, а ты собираешься выглядеть рядом с ним, как растлеватель детей.

– Растлитель, мам.

– А? – не понимает она.

– Растлитель детей. Не растлеватель. И что именно в моем наряде делает меня похожим на растлителя детей?

Мама секунду внимательно меня изучает.

– Эта рубашка, – говорит она. – Эти джинсы. Эти туфли. Все вместе буквально кричит: «Беги, Джоуи!»

Я ошеломленно качаю головой и проглатываю последнюю ложку хлопьев.

– У тебя есть время возвратиться домой и переодеться, прежде чем мы войдем в зал? – спрашивает она.

– Мам, у меня важное интервью в три часа дня в Беллбоури, а затем нужно вернуться в Боуэн-Хиллз и подготовить статью. У меня нет времени, чтобы заехать домой и переодеться в смокинг ради большого вечера славы Гуса.

– Не смей так цинично относиться к этому моменту! – говорит мама. – Не смей, Илай!

Мама трясет передо мной пальцем, зажав под мышкой пару брюк, готовых к глажке.

– Сегодня самый лучший день… чтобы… – Ее глаза наполняются слезами. Она поникает головой. – Это великий… день… мать его… – всхлипывает она.

Что-то глубокое в ее лице. Что-то первородное. Отец опускает газету на стол. Он выглядит смущенным, растерянным, утратившим навыки утешения; не знающим, что делать при виде этой неожиданной влаги из женских глаз, известной в более человеческих кругах как слезы.

Я подхожу к ней. Обнимаю ее.

– Я надену приличный пиджак, мам, все нормально.

– У тебя нет приличного пиджака, – произносит мама.

– Я возьму один из рабочих, которые есть у нас для экстренных случаев.

У нас имеется общая стойка на случай острой необходимости, с висящими на ней черными пальто и пиджаками для посещения парламента и суда, пропахшими виски и сигаретами.

– Ты ведь будешь там, правда, Илай? – спрашивает мама. – Ты собираешься туда сегодня вечером?

– Я буду там, мам, – говорю я. – И я не буду циничным.

– Ты обещаешь?

– Да, я обещаю.

Я крепко обнимаю ее.

– Это великий день, мам. Я понимаю это.

Это великий день, мать его.

Джудит Кампезе – женщина из комитета по организации праздника, которая отвечает за связи с общественностью. Она помогала мне всю неделю со сбором информации для завтрашней статьи о десяти победителях, которые будут объявлены сегодня вечером на блистательном собрании в брисбенской мэрии.

Она звонит мне на рабочий телефон в 2.15 дня.

– Почему вы все еще за своим столом? – спрашивает она.

– Я просто дописываю о Бри Дауэр, – отвечаю я.

Бри Дауэр – это та самая мать шестерых детей, которая обежала вокруг Айерс-Рок 1788 раз в 1988 году, чтобы отпраздновать двухсотлетие Австралии и собрать деньги для квинслендских девочек-скаутов. Не самые лучшие двадцать строк, которые я когда-либо писал. Моя история начинается с криворукого вступления: «Жизнь Бри Дауэр бежала кругами по кругу», и от этой отправной точки я лью дальше воду о том, как она бросила свою тупиковую работу секретаря в агентстве недвижимости и после долгих скитаний нашла свою цель в жизни, бегая «кругами по кругу» в Улуру.

– Вам лучше поторопиться, – говорит Джудит Кампезе. В ее голосе присутствуют британские королевские нотки, как у какой-то копии принцессы Дианы, если бы принцесса Диана управляла модным магазином «Фосси».

– Благодарю за совет, – отвечаю я.

– Просто поспешите, – говорит она. – Не могли бы вы вкратце ознакомить меня с вопросами, которые собираетесь задать мистеру Брозу?

– Это не совсем в духе нашей редакционной политики – раскрывать вопросы до интервью.

– Хотя бы примерно? – вздыхает она.

Ну, я думаю, что начну с нежного удара ножом для колки льда: «Что ты сделал с Лайлом, хитрожопая старая скотина?», а затем переберусь к «Где мой гребаный палец, грязное животное?».

– Примерно? – произношу я. – «Кто вы? Чем вы занимаетесь? Где? Когда?»

– «Зачем?» – продолжает она.

– Как вы догадались?

– О, это хорошие вопросы, – говорит она. – Ему действительно есть что рассказать о том, почему он делает то, что делает. Это его вдохновит.

– Ну что ж, Джудит, я с нетерпением жду интервью, чтобы узнать, почему он делает то, что делает.

На другом конце зала я вижу Брайана Робертсона, направляющегося в мою сторону и сверлящего меня взглядом, кипящего от возмущения так, что ему не помешал бы отводной клапан.

– Мне пора, Джудит, – говорю я, вешаю трубку и возвращаюсь к тексту о Бри Дауэр.

– Белл! – рявкает Брайан с расстояния тридцати метров. – Где кусок про Титуса Броза?

– Я как раз к нему собираюсь.

– Смотри, не облажайся, – ворчит он. – Рекламные агенты говорят, что он может прийти к нам с довольно серьезными рекламными деньгами. Почему ты все еще здесь, за своим столом?

– Я заканчиваю историю о Бри Дауэр.

– Это та чокнутая из Улуру?

Я киваю. Он читает статью через мое плечо, и мое сердце замирает на мгновение.

– Ха! – Он улыбается. Я осознаю, что никогда раньше не видел его зубов до этого момента. – «Жизнь Бри Дауэр бежала кругами по кругу»! – Он похлопывает меня по спине своей тяжелой толстой рукой. – Чистое золото, Белл. Чистое золото!

– Брайан, – говорю я.

– Чего? – спрашивает он.

– Я думаю, что смогу написать для вас действительно крутую историю про Титуса Броза.

– Отлично, малыш! – восклицает он с энтузиазмом.

– Но это не простая история для меня…

Меня прерывает Дэйв Каллен, кричащий через весь зал от криминального отдела.

– Босс, мы только что получили комментарий от комиссара! – орет он.

Брайан кидается к нему.

– Мы поговорим, когда ты вернешься, Белл, – бросает он, обернувшись. – Заканчивай с Брозом как можно быстрее.

* * *

Я жду такси, чтобы ехать в Беллбоури. Это в сорока минутах езды на машине отсюда, в дальних западных пригородах. Я должен быть там через тридцать. Я смотрю на свое отражение в стеклянной входной двери нашего здания. На мне слишком свободный черный пиджак, который я сдернул с вешалки для запасной одежды в новостном зале. Руки – в его глубоких карманах. Разве в восемнадцать лет я выгляжу сильно по-другому, чем в тринадцать? Волосы длиннее. Вот и все. Те же худые руки и ноги. Та же нервная улыбка. Он меня сразу узнает. Он заметит мой отсутствующий палец и свистнет в секретный свисток, который слышат только собаки и Иван Кроль; и Иван Кроль потащит меня в рабочий сарай за особняком Титуса Броза, и там отрубит мне голову ножом, и моя голова все еще будет работать, отделенная от тела, и я смогу ответить ему, когда он станет почесывать подбородок и спрашивать меня: «Зачем, Илай Белл? Зачем ты сюда приперся?» И я отвечу, как будто я Курт Воннегут: «Тигр должен охотиться, Иван Кроль. Птица должна летать. А Илай Белл должен сидеть и ломать голову – зачем, зачем, зачем?»

Маленький красный седан «Форд-Метеор» с громким визгом тормозит передо мной.

Кэйтлин Спайс толчком открывает пассажирскую дверцу.

– Садись! – рявкает она.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Просто полезай в машину, Илай Белл! – говорит она.

Я проскальзываю на пассажирское сиденье. Закрываю дверцу. Кэйтлин жмет на акселератор, и меня отбрасывает на спинку кресла, когда мы врываемся в поток машин.

– Иван Кроль, – говорит она, держа руль правой рукой, а левой протягивая мне папку из манильской бумаги, в которой лежат ксерокопии каких-то документов под полицейским снимком Ивана Кроля, сделанным когда-то при аресте.

Она поворачивается ко мне, и солнце освещает в контражуре ее волосы и лицо через водительское окно, и ее идеальные зеленые глаза глубоко погружаются в мои собственные.

– Расскажи мне все.

«Форд-Метеор» снижает скорость на проселочной дороге в Беллбоури, которая змеится среди нагромождения старых эвкалиптов и кустов лантаны с удушливым запахом, сплетенных в сплошные заросли на многие километры.

Впереди дорожный указатель.

– Корк-лэйн, – говорю я. – Это здесь.

Корк-лэйн – это грунтовка с большими выбоинами от колес и камнями размером с теннисный мяч, из-за которых нас подбрасывает на сиденьях в неподходящем для бездорожья автомобиле Кэйтлин.

У меня было двадцать семь минут, чтобы рассказать Кэйтлин все. Свои вопросы она приберегла под конец.

– Значит, Лайла уволокли, и он просто исчез с лица Земли? – спрашивает она, усердно работая рулем, стараясь держать машину прямо.

Я киваю.

– Это тоже ляжет в дело, – говорит Кэйтлин, кивая на папку в моих руках. – Я слышала, как ты разговаривал с Дэйвом. Я записала имя, которое ты сказал. Иван Кроль. В настоящее время в Юго-Восточном Квинсленде есть только четыре зарегистрированных человека, имеющих дело с ламами, – фермеры и люди, которые держат лам как домашних питомцев, – и Иван Кроль один из них. Так что я позвонила остальным троим и спросила их прямо: могут ли они сказать, где были шестнадцатого мая, в день пропажи семейства Пеннов, как предполагают копы. У них всех имелись прекрасные правдоподобные и скучные истории о том, где они были. Тогда я поехала в полицейский участок Форститьюд-Вэлли и попросила своего старого школьного приятеля, Тима Коттона, который там теперь служит констеблем, откопать мне все, что у них есть в досье на Ивана Кроля. И вот он передает мне пачку бумаг, и я иду делать ксерокопии, и пока я копирую все эти бумаги, то читаю все эти полицейские отчеты, как они ездили к Ивану Кролю на ферму в Дайборо пять отдельных раз – в пяти долбаных случаях – за последние двадцать лет по делам о пропавших без вести людях, знакомых с Иваном или как-то связанных с ним. И все пять раз ни одной зацепки. Ну а дальше, прошлым вечером, я возвращаю папку Тиму Коттону и покупаю ему пиццу с фрикадельками в заведении «Лакки», там, в Вэлли, чтобы отблагодарить его за помощь, и он на мгновение делает паузу между попытками залезть мне в трусы, и знаешь, что он говорит?

– Что?

Кэйтлин встряхивает головой.

– Он сказал: «Может, тебе стоит оставить этот мяч профессиональным ловцам, Кэйтлин?»

Она сильно хлопает ладонью по рулю.

– Я имею в виду – что, такое дерьмо действительно говорит долбаный полицейский офицер, Илай? Пропал восьмилетний ребенок, а он говорит: «Оставь этот мяч профессиональным ловцам». И это когда любая помощь важна! Вот именно поэтому я ненавижу гребаный крикет!

Наш автомобиль останавливается возле внушительных белых железных ворот, встроенных в высокую бетонную стену глиняного цвета. Кэйтлин опускает свое окно и протягивает руку к красной кнопке интеркома.

– Слушаю, – говорит нежный голос.

– Здравствуйте, это «Курьер мейл» для интервью с мистером Брозом, – говорит Кэйтлин.

– Добро пожаловать! – отвечает нежный голос.

Ворота с лязгом разъезжаются.

Дом Титуса Броза белый, как и его костюмы, и его волосы, и его руки. Это широко раскинувшийся белый бетонный особняк с колоннами, балконами в духе Джульетты и белой деревянной двойной входной дверью, настолько большой, что через нее могла бы пройти белая яхта с поднятой белой мачтой. Это скорее особняк плантатора из Нового Орлеана, чем укромный уголок скромного миллионера из Беллбоури.

Солнечный свет мерцает сквозь листья пышных вязов вдоль длинной извилистой подъездной дорожки, бегущей через огромный ухоженный газон и в конце концов упирающейся в широкие ступени белого мрамора.

Кэйтлин ставит машину слева от мраморных ступеней на парковочной площадке для посетителей, усыпанной желтым гравием, выскальзывает наружу и щелкает багажником. В кронах вязов щебечут птицы, легкий ветерок колышит листья. Больше ничего.

– Как я объясню, кто ты такая? – шепчу я.

Кэйтлин лезет в багажник и вытаскивает старую черную камеру «Кэнон» с длинным сложным серым объективом, наподобие тех камер, что используют наши спортивные фотографы на стадионе «Ланг-Парк» в дни игр.

– Я – «рыбий глаз»! – улыбается она, закрывая один глаз, чтобы посмотреть через объектив.

– Ты же не фотограф.

– Фигня, – хихикает она. – Наведи и нажми.

– Где ты взяла эту камеру?

– Стащила из ремонтного шкафа.

Кэйтлин направляется к высокой входной двери.

– Пошли! – оборачивается она. – Ты опаздываешь на интервью.

Звонок в дверь. Дверной звонок раздается в трех местах внутри раскинувшегося в стороны дома, одна трель перекликается с другой, как маленькое музыкальное произведение. Сердце полно надежды. Сердце почти выпрыгивает из моего горла. Кэйтлин сжимает свою камеру, как будто это боевой молот и она ведет за собой в бой группу пьяных шотландцев. Вокруг больше никаких звуков, кроме птиц в кронах вязов.

Это место так далеко от всего. Так далеко от жизни и мира. Теперь я понимаю, насколько дом не соответствует обстановке. Эти белые возвышающиеся колонны не вписываются в естественный пейзаж, окружающий нас. Здесь что-то не так, в этом есть нечто неправильное.

Одна половина широкой двустворчатой двери открывается. И когда она распахивается, я не забываю засунуть правую руку в глубокий карман пиджака, спрятав ее подальше от чужих глаз.

Невысокая женщина в строгом сером рабочем платье – униформе горничной, я полагаю. Возможно, филиппинка. С радушной улыбкой. Она открывает дверь шире, и я вижу хрупкую худую женщину в белом платье. Ее лицо такое худое, что кажется, будто щеки нарисованы масляными красками поверх выделяющихся скул. Теплая улыбка. Знакомое лицо.

– Добрый день, – говорит она, изящно и коротко кланяясь. – Вы ребята из газеты?

Теперь ее волосы седые. Раньше они были просто светлыми. Они все такие же прямые и длинные, покрывающие плечи.

– Я Ханна Броз, – произносит она, кладя правую руку себе на грудь. Однако рука – это вовсе не рука. Это пластиковая имитация, но не похожая на те, что я когда-либо раньше видел. Она похожа на одну из маминых рук и выглядит так, словно загорела и обветрилась на солнце. Она торчит из белого рукава кардигана, накинутого поверх платья Ханны. Я смотрю на ее левую руку, висящую вдоль бока, и та такая же. На ней есть веснушки. Она негнущаяся, но выглядит настоящей, сделанной из какой-то силиконовой лепнины. Все для вида, а не для функциональности.

– Я Илай, – говорю я. Не произносить свою фамилию. – А это мой фотограф, Кэйтлин.

– Не возражаете, если я сделаю пару быстрых снимков? – спрашивает Кэйтлин.

Ханна кивает:

– Это будет замечательно. – Она отступает в дверях. – Проходите. Отец в читальном зале, с задней стороны дома.

Возможно, Ханне Броз сейчас пятьдесят. Или сорок, и у нее измученный вид. Или шестьдесят, и она прекрасно выглядит. Что она делала за прошедшие шесть или около того лет с тех пор, как я видел ее в последний раз? Она не узнает меня, но я узнаю ее. Это было на вечеринке в честь восьмидесятилетия ее отца. В ресторане «Мама Пхэм» в Дарре. Другое время. Другой Илай Белл.

Дом напоминает музей коллекцией антиквариата и безвкусными масляными картинами размером с пол в моей спальне. Доспехи средневекового рыцаря с булавой в руках. Маска какого-то африканского племени, висящая на стене. Чисто выметенные полированные деревянные полы. В углу – набор копий туземных воинов Папуа – Новой Гвинеи. Картина с изображением льва, разрывающего антилопу. Вытянутая гостиная с камином и телевизором, который в ширину больше, чем моя кровать в длину.

Кэйтлин задирает голову к бронзовой люстре, похожей на металлического паука-охотника, плетущего паутину из лампочек.

– Милое местечко, – произносит она.

– Спасибо, – говорит Ханна. – Мы не всегда так жили. Мой отец приехал в Австралию ни с чем. Его первый дом в Квинсленде был комнатой, которую он делил с шестью другими мужчинами в Вакольском иммиграционном лагере.

Ханна замирает на месте. Она пристально смотрит мне в лицо.

– Вы его знаете?

– Кого?

– Вакольский восточный иждивенческий лагерь для содержания перемещенных лиц.

Я отрицательно качаю головой.

– А вы выросли не в западных пригородах? – спрашивает она. – У меня такое чувство, что я вас знаю.

Улыбайся. Качай головой.

– Не, я с северной стороны, – отвечаю я простодушно. – Рос в Брекен-Ридже.

Она кивает. Внимательно смотрит мне в глаза. Ханна Броз копает глубоко. Она поворачивается и устремляется дальше по коридору.

Бюст Наполеона. Бюст капитана Кука рядом с масштабной копией корабля «Индевор»[65]. Картина с изображением льва, разрывающего на части современного взрослого человека. Лев уже оторвал три конечности, две ноги и рука валяются у него под ногами, а теперь впивается зубами в оставшуюся руку.

– Возможно, вам придется быть терпеливыми с папой, – говорит Ханна, шагая через длинную столовую к задней части особняка. – Он не такой… как бы это сказать… крепкий, каким был когда-то. Возможно, вам придется повторять свои вопросы пару раз, и не забывайте говорить громко и лаконично. Он может задремать, и иногда кажется, будто он где-то на другой планете. Он неважно себя чувствует в последнее время, но воодушевлен этим награждением сегодня вечером. На самом деле, он приготовил сюрприз для всех гостей и хочет предварительно рассказать о нем вам.

Ханна открывает двойные двери красного дерева в огромный читальный зал. Он похож на читальный зал королевской семьи. Две стены от пола до потолка занимают книжные полки, слева и справа. Сотни книг в твердых старинных переплетах с золотыми буквами. Бордовый ковер. Ковер цвета крови. В комнате пахнет книгами и застарелым сигарным дымом. Темно-зеленый бархатный диван и два темно-зеленых бархатных кресла. В конце комнаты – большой письменный стол красного дерева, и вот за ним-то и сидит Титус Броз, опустив глаза в толстую книгу с твердым переплетом. Позади него огромная стеклянная стена, настолько чистая и прозрачная, что если прищуриться – то покажется, что там вовсе нет никакой стены. Единственное, что выдает дверь, встроенную в середину стеклянной стены, – две блестящих серебристых петли, которые позволяют открыть эту дверь на волшебную и художественно-беспорядочную лужайку, с виду простирающуюся вдаль на километр или около того; с бетонными фонтанами, идеально подстриженными живыми изгородями и клумбами, над которыми вьются пчелы, и все это залито солнечным светом и выглядит как небольшой виноградник, но это, должно быть, просто обман зрения, потому что таких участков не может быть в лантановых зарослях в окрестностях Беллбоури, Брисбен.

На столе Титуса стоит прямоугольный ящик, сантиметров двадцать пять высотой и двадцать шириной, задрапированный красной шелковой тканью.

– Папа! – произносит Ханна.

Он не отрывается от чтения. Белый костюм. Белые волосы. Белые кости в моем позвоночнике содрогаются, говоря мне – беги! Беги прочь немедленно, Илай. Отступай. Это ловушка.

– Извини, папа! – говорит Ханна громче.

Титус поднимает голову от книги.

– Люди из газеты пришли поговорить с тобой, – продолжает Ханна.

– Кто? – бурчит он.

– Вот это Илай, а это его фотограф, Кэйтлин, – отвечает Ханна. – Они пришли поговорить с тобой о награде, которую ты будешь получать сегодня вечером.

Что-то просыпается в его сознании.

– Да! – говорит Титус, снимая очки для чтения. Он взволнованно барабанит пальцами по ящику, накрытому красным шелком. – Проходите! Садитесь, садитесь.

Мы медленно подходим поближе и садимся в два элегантных черных кресла для посетителей возле его стола. Он сильно постарел. Повелитель Конечностей больше не кажется таким страшным, каким представлялся тринадцатилетнему мальчишке. Время все меняет, Дрищ. Меняет лица. Меняет истории. Меняет точки зрения.

Я мог бы перепрыгнуть через этот стол и задушить его, и так почти мертвого. Мог бы ткнуть пальцами в его полумертвые глаза зомби. На столе перьевая ручка. Она торчит вертикально в подставке рядом с телефоном. Я могу воткнуть эту авторучку ему в горло. Всадить в его холодную белую грудь. Вонзить свое имя в его сердце. В его холодное белое сердце.

– Спасибо, что уделили нам время, мистер Броз, – говорю я.

Он улыбается, и его губы дрожат. Его губы влажные от слюны.

– Да, да, – нетерпеливо произносит он. – Что бы вы хотели узнать?

Я кладу свой диктофон «ЭкзекТолк» на стол левой рукой, а моя невидимая правая рука с недостающим пальцем сжимает ручку, чтобы делать заметки на коленях под столом.

– Вы не возражаете против записи? – спрашиваю я.

Титус крутит головой.

Ханна тихо отступает от стола и принимает позу настороженной совы на темно-зеленом бархатном диване позади нас.

– На сегодняшней вечерней церемонии вас будут чествовать за то, что вы посвятили свою жизнь помощи квинслендцам, живущим с ограниченными возможностями, – говорю я. Он кивает, внимательно следя за тем, как я массирую его эго. – Расскажите, с чего вы начали этот замечательный путь?

Он улыбается, указывая через мое плечо на Ханну, внимательно наблюдающую за нами и сидящую на диване так ровно, словно кол проглотила. Ханна с улыбкой встряхивает волосами, видя, что разговор зашел о ней.

– Больше полувека назад эта красивая женщина, сидящая вон там, родилась с поперечным дефицитом верхних конечностей, который известен как «амелия», – говорит Титус. – Она появилась на свет с врожденной ампутацией обоих предплечий. Фиброзная связка внутри оболочки развивающегося плода, которым была наша Ханна, привела к тому, что он рос в тесноте.

Он говорит совершенно спокойно, как будто читает рецепт блинчиков. «Взять сгустки крови, образовавшиеся внутри плода. Перемешать с четырьмя яйцами. Дать отстояться в холодильнике тридцать минут».

– Последовали трагически сложные роды, и мы потеряли горячо любимую мать Ханны. – Он на мгновение замолкает. – Но…

– Как было ее имя? – спрашиваю я.

– Простите? – ощетинивается Титус Броз, недовольный, что его перебили.

– Виноват, – говорю я. – Не могли бы вы сказать мне, как пишется имя вашей покойной жены?

– Ее звали Ханна Броз, так же, как и ее дочь.

– Извините. Пожалуйста, продолжайте.

– Ну… на чем я там остановился? – говорит Титус.

Я смотрю в свой блокнот.

– Вы сказали: «Последовали трагически сложные роды, и мы потеряли горячо любимую мать Ханны», а затем сделали паузу и сказали: «Но…»

– Да… но… – продолжает он. – Но мир и я были одарены ангелом, которому я поклялся, там и тогда, что он будет вести жизнь, наполненную всеми богатствами и чудесами, что доступны любому австралийскому ребенку, родившемуся в тот день. – Титус кивает Ханне. – Я сдержал свою клятву, – добавляет он.

Меня сейчас стошнит. Вопрос срывается с моих губ, но это не я задаю его. Кто-то еще внутри меня спрашивает об этом. Какое-то другое существо. Кто-то смелее. Тот, кто не плачет так легко.

– Вы хороший человек, Титус Броз? – спрашиваю я.

Кэйтлин кидает на меня быстрый взгляд.

– Простите, что? – потрясенно переспрашивает Титус. Он сбит с толку.

Я всматриваюсь в его глаза долгую секунду. И возвращаюсь к своей обычной ссыкливости.

– Я хочу сказать – что бы вы посоветовали другим квинслендцам, чтобы они, как вы, тоже могли сделать столько хорошего для своего великого штата?

Он откидывается на спинку кресла, изучая мое лицо. Поворачивается в кресле и смотрит сквозь великолепную прозрачную и чистую цельностеклянную стену; и обдумывает свой ответ, глядя, как пчелы обихаживают его розовые, фиолетовые, красные и желтые цветы.

– Не просить разрешения изменить мир, – отвечает он наконец. – Просто идти вперед и изменять его. – Титус складывает руки перед собой, сплетая пальцы, и задумчиво опирает на них подбородок. – Честно говоря, думаю – это было осознание того, что никто этот мир за меня не изменит, – продолжает он, глядя в безоблачное синее небо. – Никто не собирался делать эту работу вместо меня. Мне пришлось заняться этим ради всех других детей, таких, как моя Ханна. – Он поворачивается обратно к столу. – Все это и привело меня к моему сюрпризу. Я приготовил небольшой сюрприз для сегодняшних гостей.

Его губы влажные. Его голос дребезжащий и слабый. Он улыбается Кэйтлин змеиной улыбкой.

– Хотите взглянуть на него?

Кэйтлин кивает – да.

– Тогда смотрите, – говорит Титус, не двигаясь в кресле.

Кэйтлин осторожно наклоняется вперед и снимает красную шелковую ткань. Это прямоугольный стеклянный ящик. Чистое и прозрачное стекло, такое же, как в стеклянной стене перед нами. Идеальные кромки, будто весь ящик каким-то образом сделан из одного цельного листа стекла. Внутри стеклянного ящика – искусственная конечность, закрепленная на маленькой скрытой металлической подставке. Правое человеческое предплечье и кисть держатся на подставке так, словно плавают в воздухе.

– Это мой дар Квинсленду, – говорит Титус.

С тем же успехом там могла бы быть моя рука. Или рука Кэйтлин. Так реально она выглядит. От цвета и текстуры кожи до естественных пятен слезающего загара на предплечье и молочно-белых полосок на ногтях, напоминающих восходящую луну. Эти молочные луны заставляют меня вспомнить день, когда я учился водить машину с Дрищом. Веснушки на этом протезе заставляют меня вспомнить счастливую веснушку на моем указательном пальце. Есть что-то мрачное в создании этой превосходной конечности. Я знаю это в глубине души и ощущаю костью своего потерянного пальца.

– Человеческие ощущения, человеческие движения, – продолжает Титус. – В течение последних двадцати пяти лет я нанимал и привлекал лучших мировых инженеров и специалистов по человеческой анатомии, чтобы преобразить жизнь детей с отсутствующими конечностями, таких же, как моя Ханна. – Он смотрит на ящик так, словно это новорожденный ребенок. – Запишите это слово в вашем блокноте и подчеркните, – говорит он. – «Электромиография».

Я записываю это слово в блокнот. Я не подчеркиваю его, потому что слишком занят подчеркиванием других слов: «Наркотическая империя финансирует науку?» История из четырех слов. Я могу уместить ее и в три. «Наркотики финансируют исследования». «Наркотики покупают…»

– Это прорыв! – заявляет Титус. – Это только прототип. Внешняя высокоточная оболочка анатомической формы на силиконовой основе. Революционная. Трансформирующаяся. Нарочито не привлекающая внимания. Подлинно сдержанный внешний вид гармонично сочетается с механической начинкой, использующей электромиографию – ЭМГ – для передачи сигналов от мышц, имеющихся в пределах остатка ампутированной конечности, и управления с их помощью движением протеза. Электроды, прикрепленные к поверхности кожи, считывают эти ЭМГ-сигналы; и эти прекрасные и информативные человеческие сигналы усиливаются и обрабатываются сервомоторами, встроенными в нескольких точках вдоль конечности. Настоящее движение. Настоящая жизнь. Вот так мы меняем мир.

В комнате на мгновение воцаряется тишина.

– Это замечательно, – произношу я. – Полагаю, нет никаких границ применения этого.

Титус сияет и смеется, посматривая на Ханну позади нас.

– Жизнь без ограничений, а, Ханна? – говорит он.

– Жизнь без пределов, – откликается та.

Он торжествующе стучит кулаком по столу.

– Жизнь без пределов, точно! – соглашается он.

Титус снова оборачивается к огромному безоблачному голубому небу над своей бесконечной зеленой лужайкой.

– Я вижу будущее, – говорит он.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– Я уверен.

За стеклянной стеной читального зала над ухоженными садами Титуса Броза в небе летает одинокая птица. На фоне вечного голубого неба эта маленькая птичка носится, и кружится, и мечется в воздухе, и ее неистовый напряженный полет приковывает взгляд Титуса.

– Это мир без границ, – говорит он. – Это мир, где дети, родившиеся такими же, как Ханна, смогут управлять своими протезированными конечностями непосредственно через мозг. По-настоящему живыми конечностями с нейронной обратной связью, так что они смогут пожать кому-то руку, погладить собаку в парке, бросить фрисби, поймать крикетный мяч или обнять своих маму и папу. – Он глубоко дышит. – Это прекрасный мир.

Птица снаружи его стеклянной стены пикирует, как истребитель «Спитфайр»[66], а затем неожиданно бросается вверх и делает «мертвую петлю», прежде чем резко и быстро изменить направление своего полета в нашу сторону.

Птица летит прямо на нас, к нам троим, сидящим здесь вокруг письменного стола, ко мне и девушке моей мечты, и мужчине из моих ночных кошмаров. Я знаю, что она не может видеть стеклянную стену. Я знаю, что она видит только себя. Я знаю, что она видит друга. Я вижу цвет ее оперения, пока она приближается к стеклу. Сполохи ярко-синего и насыщенно-голубого на ее голове и хвосте. Как синева грозовой молнии, когда я смотрю в непогоду из переднего окна на Ланселот-стрит. Как синь моих глаз. Тот же оттенок синего. Не просто лазурно-голубой. Волшебно-синий. Алхимически-синий.

И синяя птица с силой врезается головой в стеклянную стену.

– О Боже! – говорит Титус, отшатываясь на кресле.

Птица зависает в воздухе, оглушенная ударом о стекло, хлопает крыльями и яростно машет хвостом, а затем отлетает назад, туда, откуда прилетела, делая стремительные зигзаги то влево, то вправо; и мечется в воздухе, как броуновская молекула, не зная, куда лететь, пока не находит цель; и эта цель – она сама, другая птица, которую она видит в зеркальной стене, и она летит неотвратимо и быстро, чтобы встретиться с собой еще раз, надвигаясь на себя, как «Спитфайр», как бомбардировщик камикадзе, спускающийся с голубого неба. И снова сполохи небывалой, невиданной синевы на ее голове и хвосте. И она снова врезается в себя. В непроницаемую стеклянную стену. Она парит, ошеломленная, и опять отлетает, полная решимости встретиться с собой еще раз, – и она это делает. Она разворачивается, закладывая левый вираж, который, кажется, никогда не закончится, – пока птица не выравнивает полет и не устремляется на стену в воздушном потоке, усиливающем ее слепую скорость.

Кэйтлин Спайс тревожится о ней, конечно же, потому что ее сердце способно вместить небо и все, что летает в нем.

– Прекрати, птичка, – шепчет она. – Прекрати это.

Но птица не может остановиться. Сейчас она приближается еще быстрее, чем раньше. Бах! И от такого ужасного удара в этот раз она не парит, оглушенная. Она просто падает на землю. Валится с мягким шлепком на гравий за стеклянной дверью читального зала Титуса Броза.

Я встаю с кресла, и Титус Броз удивленно смотрит, как я прохожу мимо его стола и открываю стеклянную дверь на огромный газон. Запах луга. Запах цветов. Желтый гравий и галька хрустят под подошвами моих кроссовок, когда я осторожно приседаю на корточки рядом с упавшей птицей.

Я бережно подхватываю ее четырьмя пальцами правой руки и чувствую эти косточки-веточки под идеальной синевой, которую держу в обеих ладонях. Она теплая и мягкая, и размером с мышку, когда ее крылья сложены вот так. Кэйтлин тоже вышла вслед за мной.

– Она мертва? – спрашивает Кэйтлин, стоя рядом.

– Думаю, да, – говорю я.

Синева на ее головке. Больше сверкающих синевой перьев над ее маленькими ушами и еще больше на крыльях, словно она пролетела через какое-то волшебное облако синей пыли. Я рассматриваю птицу в своих руках. Этот безжизненный летун мгновенно заворожил меня своей красотой.

– Что это за порода? – спрашивает Кэйтлин.

Синяя птица. «Ты слушаешь, Илай?»

– Эх, как же они называются… – размышляет Кэйтлин. – К моей бабушке прилетают такие на задний двор. Это ее любимые птицы. Они такие красивые.

Кэйтлин приседает рядом со мной, наклоняется над мертвой птицей и проводит мизинцем по ее открытому животу.

– Что ты собираешься с ней делать? – спрашивает она тихо.

– Не знаю, – отвечаю я.

Титус Броз теперь стоит в проеме стеклянной двери.

– Она мертва? – спрашивает он.

– Да, она мертва, – произношу я.

– Глупая птица, похоже, решила покончить с собой, – говорит он.

Кэйтлин хлопает в ладоши.

– Крапивник! – восклицает она. – Я вспомнила! Это крапивник[67].

И с этими ее словами мертвый синий крапивник оживает. Как будто он просто ждал – когда же Кэйтлин Спайс узнает его, потому что, как и у всех живых существ – как у меня, у меня, у меня! – его жизнь и смерть зависят от ее дыхания и внимания. Он вернулся. Сперва открываются его глаза, похожие на зернышки перца, а затем я чувствую, как его лапки мягко скребут по коже моих ладоней. Его голова шевелится коротким движением. Вялым и оглушенным. Птичьи глаза смотрят на меня, и в какое-то мгновение между нами передается нечто, находящееся за пределами моего понимания, за пределами этой Вселенной, что-то нежное, но затем это исчезает и на смену ему приходит осознание птицы, что она покоится в человеческой руке; и некий электромиографический сигнал внутри этой совершенной конструкции приказывает ее ослабленным крыльям хлопать. Хлопать. Хлопать. И лететь прочь. И мы трое – Илай Белл, девушка его мечты и человек из его кошмаров – смотрим, как синяя птица закладывает левый вираж, затем правый, а затем собирается с силами и снова делает «мертвую петлю», потому что ей нравится быть живой. Но она не улетает далеко. Она просто порхает над дальней правой стороной этой великолепно ухоженной лужайки, о которой заботится садовник, нанятый на наркоденьги. Она летает над зеленым деревянным сараем – вероятно, каким-то подсобным помещением для садового инструмента. Сарай открыт, и в нем стоит маленький зеленый трактор «Джон Дир». Затем птица летит дальше к бетонному сооружению, которого я пока не замечал. Я упустил его из виду. Это своего рода квадратный бетонный бункер, спрятанный среди вязов и покрытый жасминовым вьюнком и другими дикорастущими растениями в правой дальней части лужайки у забора. Бетонная коробка с единственной белой дверью спереди, жасминовые лозы спускаются с ее крыши до лужайки, так что сооружение выглядит выросшим из земли. Синяя птица садится на лозу, свисающую прямо над дверью этой коробки. И остается сидеть там, вертя маленькой синей головкой влево и вправо, как будто она чем-то озадачена все последние пять минут своего странного существования.

Все страннее и страннее. Странная бетонная конструкция. Я смотрю на нее странно, и Титус смотрит на нее странно, а затем он понимает, что я смотрю на нее странно.

Я совсем забыл про свою правую руку с четырьмя пальцами, которая свисает сейчас вдоль тела, явно бросаясь в глаза. Старые и подслеповатые глаза Титуса таращатся на эту руку.

Я быстро поворачиваюсь, засовывая руки в карманы.

– Ну, я думаю, что узнал достаточно, мистер Броз, – говорю я. – Мне лучше поскорей вернуться и подготовить статью для завтрашней газеты.

У него недоуменное выражение лица. Словно он на другой планете. Или словно он на этой планете пять лет назад, когда приказывал своему польскому напарнику-психопату Ивану отрезать мой по-настоящему живой указательный палец с моей по-настоящему живой руки.

Титус подозрительно пучит на меня свои буркалы.

– Да, – тяжело произносит он. – Да. Очень хорошо.

Кэйтлин поднимает камеру.

– Не возражаете, если я вас быстренько щелкну, мистер Броз? – спрашивает она.

– Где вы хотите меня снять? – откликается он.

– Просто за столом внутри будет отлично, – отвечает она.

Титус снова садится за свой стол.

– Улыбочку! – говорит Кэйтлин, наводя объектив.

Кэйтлин нажимает на спуск, и камера щелкает с ослепительной вспышкой, которая бьет по нашим глазам. Слишком яркой. Ошеломляющей нас всех в этой комнате.

– Боже милосердный! – вскрикивает Титус, потирая глаза. – Выключите эту вспышку!

– Простите, мистер Броз, – говорит Кэйтлин. – Эта камера, должно быть, неисправна. Как вернусь, кину ее в ремонтный шкаф.

Он снова наводит объектив.

– Еще разок! – произносит Кэйтлин таким тоном, будто разговаривает с трехлетним.

Титус заставляет себя улыбнуться. Фальшивая улыбка. Искусственная улыбка. На силиконовой основе.

* * *

В «Форде» Кэйтлин бросает камеру мне под ноги перед пассажирским сиденьем.

– Ну, все это было очень странно, – замечает она.

Она включает зажигание и слишком быстро выезжает с подъездной дорожки Титуса Броза.

Я молчу. Она разговаривает сама с собой.

– Ладно, сначала первые впечатления изнутри, – говорит она, объясняя это скорее себе, чем своему младшему репортеру. – Я думаю – и поправь меня, если я ошибаюсь, – что в штате Квинсленд творится какая-то гниль, – продолжает она, сильнее нажимая на акселератор, когда машина вырывается с проселка Беллбоури на черную асфальтовую дорогу, ведущую обратно в Боуэн-Хиллз. – Писать иль не писать, вот в чем вопрос? Ты когда-нибудь видел кого-то настолько жуткого? Он похож в этом костюме на старый мешок с гремящими костями. Он постоянно облизывал свои губы, как будто собирался заклеивать конверт.

Кэйтлин беспорядочно перечисляет все ключевые моменты, быстро и громко. Иногда она отрывает глаза от дороги, чтобы увидеть мое лицо.

– Я имею в виду – что не так с ним и его дочерью? А что скажешь про все это безумное барахло в его доме? Ладно, с чего ты хочешь начать?

Я смотрю в окно. Я думаю о Лайле в переднем дворе дома в Дарре. Я вижу его, стоящего в своей рабочей одежде под радужными брызгами из моего шланга.

– Давай начнем с конца, а потом двинемся вперед к началу, – предлагает она.

Вперед к началу. Мне это нравится. Это все, что я когда-либо делал. Двигался вперед к началу.

– Не знаю, как насчет тебя, но мой счетчик безумия просто зашкалило, – говорит она. – Со всем этим что-то не так, Илай. Есть что-то очень, очень неправильное во всем этом.

Кэйтлин что-то нервно бормочет. Заполняет тишину. Она посматривает на меня. Я поворачиваю голову к дороге впереди, к прерывистой белой линии на асфальте, убегающей под машину.

Я понимаю, что мне нужно сделать.

– Я должен вернуться, – говорю я. Я произношу это громче, чем намеревался. Я говорю это с чувством.

– Вернуться? – повторяет Кэйтлин. – Зачем ты хочешь вернуться?

– Я не могу сказать, – отвечаю я. – Я должен молчать насчет этого. Есть вещи, которые люди не могут сказать. Теперь я это знаю. Есть вещи, слишком невозможные, чтобы сказать их вслух, поэтому их лучше не говорить.

Кэйтлин резко бьет по тормозам и сворачивает на грязную обочину. Передние колеса на мгновение теряют сцепление с дорогой, и она крутит рулем, чтобы удержать автомобиль от удара о каменистый склон с моей стороны. Она останавливается с заносом. Выключает зажигание.

– Скажи мне, почему мы должны вернуться, Илай.

– Не могу, ты подумаешь, что я чокнутый.

– Насчет этого не волнуйся, потому что я так думаю с того момента, как впервые встретила тебя.

– Правда? – говорю я.

– Ага, – отвечает она. – Ты псих, но в хорошем смысле слова. Вроде как Боуи, или Игги Поп, или Ван Гог – они тоже психи.

– Или как Астрид, – говорю я.

– А это кто?

– Она была подругой моей мамы, когда я был маленьким, – поясняю я. – Я думал, что она чокнутая. Но по-хорошему чокнутая. Милый такой псих. Она рассказывала нам, что слышит голоса, и мы все думали, что она сумасшедшая. Она сказала, что слышала голос, сообщивший ей, что мой брат Август – особенный.

– Судя по тому, что ты мне о нем рассказывал, – он действительно особенный, – замечает Кэйтлин.

Я вздыхаю.

– Мне нужно вернуться.

– Зачем? – спрашивает она.

Я вздыхаю. Вперед к началу. Обратно к концу.

– Эта птица, – говорю я.

– А что с этой птицей?

– Мертвый синий крапивник.

– Да, и при чем тут он?

– Однажды, когда я был мальчишкой… – И на этом заканчивается мой обет молчания. Он длился ошеломляющие сорок три секунды. – …Я сидел в машине Дрища, и он учил меня водить, а я был рассеян, как всегда, и смотрел в окно, и наблюдал за Гусом, который сидел на заборе и писал одну и ту же фразу пальцем в воздухе, потому что это была его манера говорить. И я мог сказать, что он там пишет, потому что знал, как читать его невидимые слова в воздухе.

Я делаю долгую паузу. На лобовом стекле Кэйтлин – полукруг в пыли. Ее «дворники» выскребли дугу в старой грязи на моей пассажирской стороне. Эта радужная дуга грязи напоминает мне о молочных лунах на моих ногтях. Эти молочные луны напоминают мне тот день в машине с Дрищом. Эти мелкие детали напоминают мне о нем.

– И что он писал? – спрашивает Кэйтлин.

Солнце садится. Я должен дописать свою статью на завтра. Брайан Робертсон, наверно, уже дымится. Мама с папой и Гусом, вероятно, сейчас едут в Брисбен-Сити-Холл. Великий вечер для Гуса. Все сливается вместе. Стечение обстоятельств. Одно за другим.

– Он писал – «А в конце – мертвый синий крапивник».

– И что это должно было означать?

– Я не знаю, – отвечаю я. – Я даже не думаю, что сам Гус знал, что это означает или почему он это пишет, но он написал это. А еще через год это оказалось первыми словами, которые я услышал из его уст. В тот вечер, когда они забрали Лайла. Он посмотрел в глаза Титуса Броза и сказал: «А в конце – мертвый синий крапивник». Это означает, что мертвый синий крапивник олицетворяет собой конец для Титуса Броза.

– Но та птица в твоей руке не была мертвой, она улетела, и я даже не уверена, что это был крапивник.

– У меня было такое чувство, что он умер, – говорю я. – Но он вернулся. И это то, о чем всегда говорит Гус. Мы возвращаемся. Я не знаю, как сказать. Старые души, так обычно говорила Астрид. У каждого из нас старая душа, но только такие особенные, как Гус, получают знание об этом. Все, что случается, – уже случалось. Все, что должно произойти, – уже происходило. Или что-то вроде того. Я встал и вышел на улицу к этой птице, и я поднял ее, потому что чувствовал, что должен. И затем она полетела и приземлилась на ту бетонную штуку, похожую на бункер, сбоку лужайки.

– От этого бункера у меня мурашки по коже, – замечает Кэйтлин.

Она смотрит вперед, на извилистую дорогу, ведущую к дому. Заходящее оранжевое солнце освещает ее темно-каштановые волосы. Ее пальцы барабанят по рулевому колесу.

– Я никогда не верил, что Гус особенный, – произношу я. – Я не верил, что Астрид могла слышать голоса духов. Я не поверил ни единому слову. Но…

Я замолкаю. Кэйтлин смотрит на меня.

– Но что?

– Но затем я встретил тебя и начал верить во все эти штуки.

Она смущенно улыбается.

– Илай, – говорит она, опуская глаза, – я думаю, это очень мило – то, что ты чувствуешь ко мне.

Я встряхиваю головой, ерзая на сиденье.

– Я вижу тебя, когда ты смотришь на меня, – продолжает она.

– Прости.

– Не извиняйся. Я считаю, что это прекрасно. Не думаю, что кто-то когда-либо смотрел на меня так же, как ты.

– Тебе не обязательно это говорить, – произношу я.

– Что говорить?

– То, что ты собираешься сказать насчет времени. То, что я все еще мальчик. Ну или ладно, просто человек. Ты собираешься сказать, что Вселенная все испортила. Она поставила меня рядом с тобой со сдвигом во времени. Хорошая попытка, но с разницей почти в десять лет. Тебе не обязательно это говорить.

Она кивает. Ее губы расплываются в улыбке.

– Ух ты! – выдыхает она. – Неужели я это хотела сказать? Черт побери, а как насчет другого? Я просто сидела и думала, что всегда хотела сказать тебе о странном чувстве, которое у меня возникло, когда я впервые тебя увидела.

Кэйтлин заводит машину, жмет на газ и резко разворачивается обратно в направлении особняка Титуса Броза.

– Так что ты почувствовала? – спрашиваю я.

– Прости, Илай Белл, – говорит она. – Сейчас не до этого. Я думаю, нужно просто выяснить, что в том бункере.

– И что там может быть?

– Ну, это же очевидно, не так ли?

– Что?

– Там конец, Илай, – отвечает она, сильно склонившись к рулю, пока шины воют на асфальтовой дороге. – Конец.

Мы стоим в мягких сумерках, припарковавшись в темной тени под раскидистой пурпурной жакарандой[68] примерно в пятидесяти метрах от ворот. Маленькая белая «Дайхацу-Шарада» выезжает из ворот и поворачивает налево на дорогу в город.

– Это они? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Кэйтлин. – Машина слишком маленькая, слишком дешевая. Это прислуга. – Она кивает на бардачок: – Загляни в бардачок, там должен быть маленький фонарик.

Я копаюсь в бардачке, разгребая в разные стороны шесть или семь скомканных салфеток, два небольших блокнота, восемь или около того погрызенных ручек, пару солнцезащитных очков в желтой оправе, кассету «Дезинтеграция» группы «The Cure» и, наконец, добираюсь до зеленого фонарика размером с губную помаду, с черной кнопкой на одном конце и маленькой лампочкой диаметром с человеческую радужку.

Я включаю его, и он дает жалкий луч искусственного света, достаточно большой, чтобы осветить ночное барбекю семейства зеленых муравьев.

– Для чего годится такой фонарик? – спрашиваю я.

– Я использую его, когда не могу попасть ключом в дверь дома поздно вечером.

Кэйтлин выхватывает фонарик из моей руки и устремляет взгляд вперед.

– А вот и они, – говорит она.

Серебристый «Мерседес-Бенц» выезжает на дорогу. За рулем шофер. Титус Броз и его дочь Ханна на заднем сиденье. «Мерседес» сворачивает с подъездной дорожки налево, в направлении города. Кэйтлин протягивает руку в пространство под моими ногами, хватает свою камеру, украденную в шкафу для неисправных камер, и перебрасывает черный ремешок через левое плечо.

– Пошли, – говорит Кэйтлин.

Она выскальзывает из машины и высоко задирает левую ногу в ботинке «Доктор Мартенс», чтобы опереться в место сочленения трех толстых ветвей жакаранды, откуда они расходятся в разные стороны. Дырка на левом колене ее черных джинсов надрывается еще больше, когда она туда забирается. Затем Кэйтлин, как обезьяна, карабкается вверх по толстой ветке, которая поднимается к верхушке коричневого забора. Она не размышляет. Она просто действует. Кэйтлин Спайс – человек действия. Я теряюсь на мгновение, просто наблюдая за ее движениями. В ней есть какая-то природная смелость. Я глазом не успеваю моргнуть, как она заползает на ветку достаточно высоко, чтобы сломать себе шею, если вдруг соскользнут ее верные британские говнодавы.

– Чего ты ждешь? – интересуется Кэйтлин.

Я поднимаю левую ногу к центральной развилке ствола, и моя задняя мышца бедра грозит порваться. Кэйтлин встает на ветке в полный рост и идет по ней, как гимнаст по бревну, прежде чем лечь, обняв на мгновение ветку, и самонадеянно протянуть ноги вниз, к коричневой стене, над которой та растет. Затем она находит ногами стену, приседает на ней и спускает ноги на ту сторону, опираясь животом на верх забора. Она оценивает свое возможное место приземления всего полсекунды, а потом разжимает руки и исчезает.

Я ползу вверх по ветке, далеко не так грациозно. Уже стемнело. Я прыгаю на стену и свешиваю ноги внутрь. Я молюсь, чтобы посадка была мягкой. Шмяк! Мои ноги находят землю, и я тут же падаю от удара. Я валюсь назад и жестко приземляюсь на свою костлявую задницу.

Двор погружен в темноту. Я вижу свет в особняке Титуса впереди, но не вижу Кэйтлин на темной лужайке.

– Кэйтлин? – шепчу я. – Кэйтлин!

Ее рука трогает меня за плечо.

– Минус десять баллов за соскок, – говорит она. – Пошли!

Она, пригнувшись, быстро несется через лужайку, огибая с левой стороны большой дом, через который мы проходили с Ханной всего лишь какие-то часы назад. Мы как бойцы спецназа. Как Чак Норрис в фильме «Октагон». Незаметные и суровые. За угол дома, на заднюю лужайку. Каменные фонтаны. Лабиринты живых изгородей. Цветочные садовые клумбы. Мы прорываемся через них и мчимся в направлении белой двери бункера, почти целиком скрытого вьюном, кустарником и травой. Кэйтлин останавливается возле двери. Мы оба наклоняемся вперед и упираем руки в колени, чтобы отдышаться. Журналистика и бег – это как мел и сыр, масло и вода, лейбористы и консерваторы.

Кэйтлин поворачивает серебристую ручку двери.

– Заперто, – говорит она.

Я втягиваю в себя побольше воздуха.

– Возможно, тебе лучше вернуться в машину, – произношу я.

– Почему?

– Лесенка правосудия.

– Чего?

– Лесенка правосудия, – повторяю я. – Сейчас мы, вероятно, на нижней ступеньке для вынесения приговора. Незаконное вторжение на частную территорию. Я собираюсь подняться на ступеньку выше.

– То есть как?

Я иду к небольшому сараю для инструментов, расположенному рядом с бункером.

– Взлом и проникновение, – говорю я.

В сарае пахнет маслом и бензином. Я протискиваюсь сбоку припаркованного трактора «Джон Дир». Вдоль задней стены сарая – ряд прислоненных к ней садовых инструментов. Мотыга. Грабли. Лопата. Ржавый топор. Топор достаточно большой, чтобы снести башку Дарту Вейдеру.

Я возвращаюсь обратно к двери бункера, держа топор в обеих руках.

Это ответ, Дрищ. Перед мальчиком встал вопрос. Мальчик нашел ответ.

Я поднимаю топор высоко над плечом, будущая траектория его тяжелого ржавого лезвия примерно попадает в пятисантиметровый промежуток между дверной ручкой и косяком.

– Я чувствую, что должен это сделать, – говорю я. – Но тебе не нужно этого делать, Кэйтлин. Тебе лучше вернуться в машину.

Она внимательно смотрит мне в глаза. Над нами луна. Кэйтлин отрицательно качает головой.

Я расслабляю плечо для лучшего удара. Я замахиваюсь.

– Илай, стой! – вдруг окликает меня Кэйтлин.

Я останавливаюсь.

– В чем дело?

– Мне просто пришла в голову одна мысль, – говорит она.

– Да?

– «А в конце – мертвый синий крапивник»?

– Да.

– Что, если имеется в виду не конец Титуса Броза? Что, если это означает твой конец? Твой конец, не его.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Мне вдруг становится холодно возле этого мрачного бункера. Мы смотрим друг на друга долгий момент, и я благодарен за этот момент вместе с ней, даже если я в ужасе и знаю где-то глубоко внутри себя, что она права насчет такой возможности – что «а в конце» означает мой конец, а мой конец означает наш конец. Конец истории Кэйтлин и Илая.

И я обрушиваю лезвие на дверь, и топор вгрызается жестко и яростно в древесину, которая уже успела обветриться от непогоды. Деревянные щепки разлетаются в стороны, и я поднимаю лезвие обратно и снова вгоняю его в дверь, и если быть честным с самим собой, то мысленным взором я вижу, как топор погружается в старый череп Титуса Броза. Дверь бункера распахивается, открывая бетонную лестницу, круто спускающуюся в глубь земли. Лунный свет освещает лестницу только до шестой ступени, а все остальное – темнота.

Кэйтлин стоит за моим плечом, глядя вниз на лестницу.

– Что это за чертовщина, Илай? – спрашивает она серьезно.

Я качаю головой, спускаясь вниз по ступеням.

– Я не знаю.

Я считаю ступени. Шесть, семь, восемь… двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Дальше начинается пол. Под моими ногами бетонная площадка.

– Ты чувствуешь этот запах? – спрашивает Кэйтлин.

Запах дезинфицирующего средства. Отбеливателя. Чистящих средств.

– Пахнет, как в больнице, – говорит Кэйтлин.

Я провожу в темноте руками по стенам. Стены из полых бетонных блоков по обе стороны коридора – прохода, тоннеля – возможно, метров двух в ширину.

– Где там твой фонарик? – спрашиваю я.

– О, точно! – спохватывается Кэйтлин.

Она лезет в карман. Щелкает по кнопке большим пальцем, и маленький кружок белого света освещает пространство на шаг перед нами. Достаточно, чтобы увидеть белую дверь, встроенную в левую сторону бетонного коридора. Достаточно, чтобы увидеть дверь с правой стороны, прямо напротив левой двери.

– Ооххххх, дерьмо, – бормочет Кэйтлин. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

– Ты хочешь выбраться отсюда? – спрашиваю я.

– Пока нет, – отвечает она.

Я иду дальше в темноту. Кэйтлин поворачивает ручки обеих дверей.

– Заперто! – сообщает она.

Гладкий бетонный пол. Коридор вызывает клаустрофобию. Грубые бетонные стены. Мертвый воздух и дезинфицирующее средство. Дрожащий свет фонарика Кэйтлин мечется по стенам. Пять метров в темноту. Десять метров в темноту. Затем слабый луч выхватывает из мрака еще две белые двери по сторонам коридора. Кэйтлин поворачивает их ручки.

– Заперто, – говорит она.

Мы движемся дальше. Еще шесть метров, семь метров в темноту. И коридор заканчивается. Подземный тоннель заканчивается еще одной белой дверью.

Кэйтлин тянется к ручке.

– Заперто! – говорит она. – Что теперь?

Вперед к началу. Назад к концу.

Я бросаюсь по коридору обратно к первой двери, мимо которой мы прошли.

И всаживаю топор в дверной замок. Один, два, три удара. Дверь распахивается, превратившись в занозистое месиво из щепок, трещин и обломков.

Кэйтлин светит фонариком в темноту. Эта комната размером со стандартный домашний гараж. Кэйтлин входит в комнату, беспорядочно взмахивая лучом, в ее движениях нет никакой системы, поэтому все, что мы видим, освещается на мгновение, возникая перед нами в ярких вспышках. Вдоль стен стоят верстаки, а на этих верстаках выстроились режущие инструменты, электропилы и формовочные инструменты вперемежку с искусственными конечностями на разных стадиях творения. Пластиковая рука, согнутая в локте, незаконченная. Металлическая голень со ступней напоминает что-то из научной фантастики. Другая ступня, сделанная из карбона. Руки, сделанные из силикона и металла. Это мини-лаборатория искусственных конечностей. Но в этом нет ничего профессионального. Это лаборатория сумасшедшего. Слишком заваленная, чтобы быть рабочим местом кого-то квалифицированного. Слишком безумная.

Я пересекаю коридор и принимаюсь за вторую комнату. Бью топором пять раз в пространство между дверной ручкой и косяком. Что-то первобытное движет мной, что-то свирепое и животное. Страх. Ответы, возможно. Конец. А в конце – мертвый синий крапивник. Дверь трескается, и я доламываю ее ногой, бью, бью и бью. Дверь открывается, луч фонарика Кэйтлин проникает в другую рабочую комнату и падает по очереди на три скамейки, окружающие медицинский операционный стол; и то, что лежит на этом операционном столе, заставляет нас отступить в ужасе, поскольку выглядит как обезглавленное человеческое тело, но таковым не является. Это искусственное тело, фальшивое пластиковое тело, составленное из искусственных конечностей; туловище на силиконовой основе грубо подсоединено к чудовищному набору конечностей с разными оттенками кожи. Тестовый манекен для экспериментов с искусственными конечностями, болезненный жуткий гибрид.

Я бегу к следующей двери слева, дальше по этому коридору из фильма ужасов, напоминающему какой-то зловещий аттракцион с ярмарки; так и ждешь, что человек с двумя отсутствующими передними зубами сейчас появится в кассе, продавая попкорн и очередной билет в «Бункер смерти Титуса Броза». Я вгоняю топор в дверь, на этот раз с большей силой, потому что делаю это с разбега. Хэк! Хэк! Хрясть! Скрип расколотой древесины, когда дверь приоткрывается. Я бью ее вдогонку, полуоткрытую, и вваливаюсь в комнату, затаив дыхание, готовясь к тому, что мы найдем. Луч фонарика Кэйтлин хаотично прыгает по комнате. Вспышка – бетонная стена. Вспышка – стеллаж. Стеклянные банки для образцов. Прямоугольные стеклянные ящики, превосходно выдутые из одного куска превосходного стекла. Что-то внутри этих стеклянных ящиков. Что-то трудноразличимое в темноте при таком слабом свете от фонарика Кэйтлин. Научные образцы, подсказывает мне мой мозг, подменяя мрачную действительность на нечто, что я могу понять. На лучеперую рыбу моего старого школьного учителя Билла Кэдберри, заспиртованную в банке на его столе. На те банки с органическими образцами, которые я видел в старом Квинслендском музее на школьных экскурсиях. Заспиртованные морские звезды. Заспиртованные угри. Заспиртованный утконос. В этом есть смысл. Это то, что я понимаю. Кружок света Кэйтлин находит еще один медицинский стол в центре этой комнаты, а на этом столе лежит еще одно искусственное тело с присоединенными конечностями. Это тело составлено из искусственных стоп, ног, рук; четыре конечности и женский торс с силиконовыми плечами. Это я понимаю. Это в пределах моего знания. Наука. Эксперименты. Инженерия. Исследования.

Но постойте. Погоди, Дрищ. Груди на этом искусственном взрослом женском теле бледно-белые и обвисшие, и… и… и…

– О Боже! – выдыхает Кэйтлин. Она стаскивает свою неисправную камеру с левого плеча и, в каком-то трансе, делает несколько фотографий комнаты.

– Это правда! – шепчет она. – Они чертовски реальны, Илай!

Щелк! Вспышка камеры срабатывает, слишком яркая для такой темной комнаты. Она бьет меня по глазам, но и заодно освещает помещение. Щелк! – новая вспышка. И на этот раз мои глаза привыкают достаточно, чтобы охватить всю комнату целиком. Это не утконосы. Не угри. Стеклянные ящики заполнены человеческими конечностями. Десять-пятнадцать стеклянных ящиков на полках вдоль стен. Человеческая рука, плавающая в золотисто-медном растворе формальдегида. Человеческая ступня, плавающая за стеклом. Предплечье без прикрепленной к нему кисти. Икра, аккуратно отпиленная по щиколотке, так что выглядит как свиная рулька.

Щелк! Неисправная и слишком яркая вспышка камеры освещает медицинский стол, и Кэйтлин блюет там, где стоит, потому что тело на столе представляет собой композицию из разрозненных конечностей, застывших во времени. Пластинаты. Пропитанные пластиковым наполнителем. Вымоченные в жидком полимере. Законсервированные и отвердевшие в этой комнате с запахом больницы.

– Что за херня тут творится, Илай? – содрогается Кэйтлин.

Я беру у нее из рук фонарик и провожу им вдоль тела на медицинском столе. Эпоксидный полимер покрывает конечности так, что они блестят на свету, напоминая части восковой фигуры. Каждая часть конечности отсоединена от другой. Ступни упираются в голени, а те в бедра, но не полностью скреплены. Руки лежат рядом с плечевыми суставами, но не состыкованы с ними. Как будто мы находимся внутри какой-то жуткой игры-головоломки для детей, задача которой – собрать полное человеческое тело из игрушечного ящика с пластинатами. Луч пробегает по телу. Ноги. Живот. Груди. И голова женщины, которая улыбалась рядом с искусственными цветами с семейного портрета на третьей странице сегодняшней «Курьер мейл». Это пластинированная голова Регины Пенн.

Возле медицинского стола – металлический поднос-тележка на роликах, на котором стоит большая белая пластиковая бадья с ядовито пахнущей жидкостью, еще какой-то тип прозрачного консервирующего раствора. Я делаю два осторожных шага к этому ведру и заглядываю внутрь, чтобы обнаружить там голову мужа Регины, Гленна, смотрящую на меня снизу вверх.

Я сую Кэйтлин фонарик и бросаюсь прочь из этой вызывающей озноб комнаты, держа наготове топор, который тут же вонзаю в белую запертую дверь на противоположной стороне коридора.

– Илай, притормози! – вскрикивает Кэйтлин.

Но я не в состоянии притормозить. Я не могу, Дрищ. Мои руки отяжелели и устали, я скован измотанностью, но в то же время заряжен энергией шока, страха и любопытства.

Я вновь и вновь взмахиваю топором, расшибая дверь у замка. Удар – взмах. Удар – взмах. Открыто.

Я стою в проеме, тяжело дыша. Кэйтлин отстраняет меня за плечо, входит в комнату и обводит маленьким лучом ее внутреннее пространство по дуге в сто восемьдесят градусов. В комнате резкий запах жженого пластика. Здесь пахнет мастерской, дезинфицирующим средством и формальдегидом. В центре комнаты нет медицинского стола. Но вдоль стен больше верстаков и полок. Свет фонарика падает на верстаки и коллекцию инструментов, разложенных на стеллажах: резаки, скребки, отливочные формы, молотки и пилы, мрачные железяки для мрачной работы. Еще какие-то инструменты высыпались из старой черной кожаной сумки, лежащей на боку, похожей на портфель букмекера. Рядом с черной сумкой – набор небольших банок для образцов. Размером с баночки из-под «Веджимайта» или арахисового масла. Я подхожу к ним поближе.

– Дай мне фонарик, – прошу я.

Я подношу луч к баночкам и беру первую попавшуюся из десятка или около того. Они заполнены консервирующим раствором. На желтой крышке – этикетка, сделанная из куска клейкой ленты. Я направляю свет на этикетку, написанную корявым почерком. «Мужчина, 24, л. ухо». Я свечу в банку, чтобы осмотреть левое ухо двадцатичетырехлетнего мужчины, плавающее в жидкости.

Я поднимаю вторую банку.

«Мужчина, 41, п. большой палец руки».

Я провожу фонариком по всем этикеткам на банках.

«Мужчина, 37, п. большой палец ноги».

Я подношу банку к глазам и вижу плавающий палец.

«Мужчина, 34, п. безымянный палец руки».

Я осматриваю еще шесть банок и направляю фонарик на последнюю.

«Мужчина, 13, п. указательный палец руки».

Я беру эту банку. Свет фонарика Кэйтлин заставляет консервирующую жидкость сиять, как золотое море. И внутри этого золотого моря – бледный правый указательный палец, который напоминает мне о доме, потому что на его среднем суставе веснушка, напоминающая о веснушке девушки Дрища, Ирен, которая была у нее высоко на внутренней стороне бедра; веснушке, ставшей чем-то священным для Дрища в Дыре. Звучит безумно, Дрищ, сказал я тогда, но у меня есть веснушка на среднем суставе правого указательного пальца, и я чувствую в глубине души, что эта веснушка приносит мне удачу. Моя счастливая веснушка, Дрищ. Моя глупая сакральная веснушка.

– Что это? – спрашивает Кэйтлин.

– Это мой… – Я не могу закончить фразу. Я не могу произнести это вслух, потому что не уверен, что все происходит на самом деле. – Это… мой.

– Это безумие, Илай, – говорит Кэйтлин. – Нам нужно убираться отсюда.

Я свечу фонариком на полки над собой. Теперь я тверд, потому что я цельный и потому что это сон. Мне это снится. Это кошмар-фантазия.

И естественно, на полках выстроились человеческие головы. С лицами мелких преступников. Пластинаты. Карикатурные пластинированные головы мелких и крупных преступников. Трофеи, возможно. Предмет исследований, более вероятно. Брюнеты, шатены и блондины. Мужчина с усами. Абориген с Тихоокеанских островов. Мужчины с опухшими губами и поврежденными лицами, которые были когда-то избиты, замучены. При виде этих лиц у меня кружится голова. К горлу подступает тошнота. Это какое-то сумасшествие.

– Илай, пойдем, – говорит Кэйтлин.

Но одна голова заставляет меня замереть. Одно лицо заставляет меня застыть на месте. Луч фонарика выхватывает его в самом конце верхней полки. И психотравма тут же накрывает меня. Та, что уже во мне, и та, которая произошла только что, и та, которой она теперь будет. Но это лицо заставляет меня двигаться. Это лицо я люблю.

Я дотягиваюсь до черной сумки на столе, переворачиваю ее вверх дном, и выпавшие инструменты стучат по бетонному полу.

– Что ты делаешь? – спрашивает Кэйтлин.

Я тянусь правой рукой к верхней полке.

– Это нам пригодится, – говорю я.

– Зачем? – спрашивает она, отводя от меня глаза, с виду покоробленная.

– Чтобы покончить с Титусом Брозом.

Топор в моей руке. Черная кожаная сумка через плечо. Я шаркаю позади Кэйтлин, пока мы спешим обратно по коридору. Надежда в наших сердцах. Наши сердца бешено стучат.

– Погоди, – говорю я, замирая на месте. – А что насчет двери в конце коридора?

– Пускай ту копы открывают, – отвечает Кэйтлин. – Мы уже видели достаточно.

Я отрицательно качаю головой:

– Беван.

Я разворачиваюсь и бегу обратно к последней запертой двери в конце коридора, держа топор на плече. Так поступают хорошие люди, Дрищ. Хорошие люди, дерзкие и храбрые, и без раздумий бросающиеся в бой, подтянув штаны. Это мой выбор, Дрищ. Делай то, что правильно, а не то, что проще. Хрясь! Топор вонзается в последнюю дверь. Поступай по-человечески. Август поступил бы так. Хрясь! Лайл поступил бы так. Хрясь! Отец поступил бы так. Хрясь!

Хорошие-плохие люди в моей жизни помогают мне махать этим ржавым топором. Дверная ручка отваливается, и расколотая дверь распахивается.

Я толкаю ее, открывая шире, и встаю в дверном проеме, когда она скрывается за правым углом. Дрожащий луч фонарика Кэйтлин проходит над моим правым плечом и замирает на паре голубых глаз. Это восьмилетний мальчик по имени Беван Пенн. Короткие пыльные каштановые волосы. Грязное лицо. Кэйтлин задерживает луч на мальчике, и картина становится яснее. Мальчик стоит в пустой комнате с такими же бетонными стенами и полом, как и в других комнатах. Однако в этом помещении нет ни верстаков, ни полок. Есть только мягкая табуретка. И на этой табуретке стоит красный телефон, а мальчик держит возле уха красную телефонную трубку. На его лице замешательство. И страх тоже. Но и кое-что еще. Знание.

Он протягивает мне трубку. Он хочет, чтобы я ее взял. Я качаю головой.

– Беван, мы вытащим тебя отсюда, – говорю я.

Мальчик кивает. Он плачет, опустив голову. Похоже, он потерял здесь разум. Он снова протягивает мне трубку. Я подхожу ближе и осторожно беру ее. Я подношу трубку к своему правому уху.

– Алло!

– Привет, Илай, – говорит голос в трубке.

Тот же голос, что и в прошлые разы. Мужской голос. Типаж – «настоящий мужик». Глубокий и хриплый, возможно – усталый.

– Здрасьте.

Кэйтлин ошеломленно смотрит на меня. Я отворачиваюсь от нее. Я перевожу взгляд на мальчика, Бевана Пенна, который наблюдает за мной без всякого выражения.

– Это я, Илай, – говорит мужчина. – Это Гус.

– Как ты нашел меня здесь?

– Я набирал номер Илая Белла, – говорит он. – Я набирал 77…

– Я знаю этот номер, – перебиваю я. – 773 8173.

– Совершенно верно, Илай.

– Я знаю, что это мне только кажется, – произношу я.

– Тссссс, – говорит мужчина. – Она и так уже считает тебя достаточно сумасшедшим.

– Я знаю, что ты просто голос в моей голове, – говорю я. – Ты плод моего воображения. Я использую тебя в моменты больших травм, чтобы сбежать от них.

– Сбежать? – откликается мужчина. – Что, как Дрищ через тюремные стены? Сбежать от самого себя, Илай, так, что ли, как Гудини в своем собственном сознании?

– 773 8173, – повторяю я. – Это просто тот номер, который мы набирали в калькуляторе, когда были детьми. Это просто «Илай Белл» вверх ногами и задом наперед.

– Блестяще! – говорит мужчина. – Вверх ногами и задом наперед, как Вселенная, да, Илай? Топор все еще с тобой?

– Да.

– Хорошо, – говорит мужчина. – Он приближается, Илай.

– Кто?

– Он уже здесь, Илай.

И тут флюоресцентные лампы, закрепленные на потолке над нами, дважды моргают и зажигаются. Я роняю трубку, успев поймать ее за шнур. Теперь весь подземный коридор освещен, потолочные светильники жужжат, возвращаясь к жизни, подключенные к общему источнику питания.

– О, черт! – шепчет Кэйтлин. – Кто это?

– Это Иван Кроль, – шепчу я в ответ.

Сперва мы слышим шлепанцы – звук резиновых подошв зловещего квинслендского убийцы, спускающегося по бетонным ступеням в этот адский бункер безумца. Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп. Резина о бетон. Теперь шаги в начале коридора. Звук распахиваемых разбитых дверей. Первая дверь слева. Первая дверь справа. Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп. Вторая дверь слева распахивается от двух пинков. Продолжительная тишина. Звук открывающейся второй двери справа. Долгий тягучий скрип сломанных петель. Снова длительная тишина. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Резина о бетон. Теперь ближе. Слишком близко. Мои слабые кости деревенеют. Мое дилетантское сердце замирает. Мне хочется поджать хвост, как дворняге.

Иван Кроль доходит до двери в эту комнату. Комнату с красным телефоном. Он стоит в дверном проеме. Синие шлепанцы. Светло-голубая рубашка с короткими рукавами и пуговицами у ворота заправлена в темно-синие шорты. Он уже пожилой человек сейчас. Но он все еще высокий, мускулистый и загорелый. В этих руках есть сила человека, работающего на ферме, пока он не отпиливает конечности мелких квинслендских преступников, которые совершили роковую ошибку, когда встретили на своем пути Титуса Броза. Седые волосы, когда-то стянутые в «конский хвост», теперь полностью исчезли вместе с хвостом. Но темные глаза все те же. Его прищуренные безумные глаза улыбаются, говоря, что ему нравится, когда три невинных человека вот так загнаны в угол в комнате под землей.

– Здесь только один выход, – улыбается он.

Мы стоим в самом дальнем углу бетонной комнаты. Кэйтлин и я образовали защитный клин вокруг Бевана Пенна, который жмется к нам сзади. Я больше не держу топор, потому что его держит Беван, скрывая за моей спиной, в соответствии с моим сомнительным планом по вытаскиванию нас нахер из этого кошмара.

– Мы журналисты из «Курьер мейл»! – произносит Кэйтлин.

Мы двигаемся назад, назад, все глубже в угол, пока там не остается больше места, куда можно отступить.

– Наш редактор полностью осведомлен о нашем местонахождении.

Иван Кроль кивает. Взвешивает вероятность этого. Пристально смотрит в глаза Кэйтлин.

– Вы хотели сказать – вы были журналистами «Курьер мейл», – говорит он. – И если вдруг ваш редактор действительно в курсе этого, пока щеголяет на приеме в городе вместе с моим работодателем, и действительно считает, что вы сейчас под лужайкой моего работодателя, ну тогда… – он пожимает плечами, вытаскивая длинный сверкающий нож «Боуи» из-за пояса штанов сзади, – я думаю, мне лучше с этим поторопиться.

Он движется вперед, как боксер-тяжеловес, покинувший свой синий угол при звуке гонга. Хищник.

Я подпускаю его поближе. Ближе. Еще ближе. Три метра. Теперь два. Полметра разделяют нас.

– Давай, – говорю я.

И Кэйтлин направляет свою неисправную камеру в лицо Ивану Кролю и щелкает ослепляющей вспышкой. Хищник отворачивает голову, на мгновение ошеломленный, пытаясь перенастроить зрение, пока топор, который теперь в моих руках, проходит мучительно долгий путь по дуге к его телу. Я целюсь в его туловище, но вспышка такая яркая, что ослепила меня тоже, и глазомер меня подводит. Ржавое лезвие топора полностью промахивается мимо его груди, живота и талии, но все же находит цель в конце своего путешествия, вонзаясь в середину его левой стопы. Лезвие проходит сквозь его ногу и идиотский синий шлепанец, как нож сквозь масло, и зарывается в бетон. Иван Кроль смотрит вниз на свою ногу, замерев от вида этой картины. Мы тоже потрясены этим. Любопытно, но он не воет от боли. Он изучает свою ступню на манер бронтозавра, впервые увидевшего огонь. Он поднимает левую ногу, и часть стопы поднимается вместе с ней, но все пять пальцев остаются лежать на бетоне. Пять грязных пальцев на отрубленном куске шлепанца.

И он, и я одновременно поднимаем глаза с его стопы и встречаемся взглядом. Ярость переполняет его лицо. Красная смерть. Хищник. Потрошитель.

– Бежим! – кричу я.

Иван Кроль быстро замахивается ножом, целясь в мою шею, но я тоже быстр. Я полузащитник «Параматта Илз» Питер Стерлинг, подныривающий под замахивающуюся руку «Кентерберийского Бульдога». Тяжелая черная кожаная сумка для инструментов, зажатая под моей левой рукой, теперь мой старый кожаный мяч. Я пригибаюсь и ныряю влево, пока Кэйтлин с Беваном бегут направо, и мы встречаемся возле двери этого мрачного злодейского места.

– Быстрей! – ору я.

Беван бежит первым, за ним Кэйтлин, а за ней я.

– Не тормозить! – кричу я.

Бежать. Бежать. Мимо открытых дверей в эти безумные тошнотворные комнаты, эти лаборатории Франкенштейна с настоящими и искусственными частями тел, эти подземные норы спятившего конструктора, где сумасшествие и порожденные им химеры неразрывно связаны, потому что под землей мы намного ближе к аду.

Бежать. Бежать. К лестнице, ведущей наверх, к жизни. К лестнице, ведущей в будущее, в котором буду и я. Первая ступенька, вторая ступенька, третья ступенька. Я оборачиваюсь на лестнице, и последнее, что я вижу в тайной подземной игротеке Титуса Броза, – польско-квинслендский психопат по имени Иван Кроль, хромающий по бетонному коридору и оставляющий кровавый след от разрубленной топором левой стопы.

Кровь бордовая. Как бургундское вино.

* * *

Шины «Форда» визжат на повороте с Контесс-стрит на Рома-стрит. Кэйтлин переключает передачи левой рукой, крутит руль резкими, выверенными движениями, сбрасывает и снова прибавляет газ на поворотах. В ее глазах странное выражение. Возможно, из-за психотравмы. Возможно, из-за масштаба сенсации. Эта мысль напоминает мне о работе. Напоминает о Брайане Робертсоне.

Циферблат на часовой башне Брисбен-Сити-Холла – того же серебристого цвета, что и полная луна. Он подсказывает, что сейчас 19.35, и я пропустил свой крайний срок сдачи завтрашней статьи. Я представляю, как разгневанный Брайан Робертсон в своем кабинете гнет стальные прутья и клянет меня на все лады за то, что я не написал двадцать елейных цветистых строк во славу Квинслендского Чемпиона по имени Титус Броз.

Я ловлю взглядом отражение Бевана Пенна в зеркале заднего вида. Он сидит на заднем сиденье. Он смотрит в окно, вверх на полную луну. Он не сказал ни слова с тех пор, как покрышки нашей машины оставили облако гравийной пыли оседать на ту раскидистую джакаранду в Беллбоури. Возможно, он никогда больше не скажет ни слова. Некоторые вещи нельзя выразить словами.

– Негде припарковаться! – говорит Кэйтлин. – Ни одного долбаного места!

Обочины Аделаида-стрит в центральном деловом районе сплошь заставлены машинами.

– Ладно, к черту все, – ворчит Кэйтлин.

Она резко выворачивает руль. «Форд» подскакивает на бордюре и выезжает на Площадь короля Георга – главное место встреч и общественных мероприятий брисбенского центра, мощеный сквер с ухоженными клумбами, статуями военных и прямоугольным фонтаном, в который дети справляют малую нужду, когда перебрали с лимонадом на ежегодной церемонии зажжения рождественской елки.

Кэйтлин бьет по тормозам прямо напротив центрального входа в Брисбен-Сити-Холл.

Молодой охранник мэрии бросается к машине. Кэйтлин в ожидании опускает боковое стекло.

– Здесь нельзя парковаться! – ошарашенно говорит охранник, явно встревоженный такой неожиданной угрозой безопасности.

– Я знаю, – отвечает Кэйтлин. – Вызывайте полицию. Сажите им, что в моей машине Беван Пенн. Я не сдвинусь с места, пока они не приедут.

Кэйтлин снова поднимает стекло, а охранник нащупывает рацию на поясе.

Я киваю Кэйтлин.

– Я вернусь, – говорю я.

Она слегка улыбается:

– А я отвлеку этого парня. Удачи, Илай Белл.

Охранник что-то рявкает в свой передатчик. Я выскальзываю из машины и спешу в противоположном направлении от Сити-Холла, мимо фонтана и дальше через Площадь короля Георга, а затем разворачиваюсь и делаю широкий незаметный крюк обратно к главной входной двери, за спиной охранника, который занят тем, что орет на Кэйтлин через закрытое окно машины. Внутри вестибюля стойка для приветствия гостей. И яркая сияющая индианка за ней.

– Я на церемонию награждения, – говорю я.

– Ваше имя, сэр?

– Илай Белл.

Она просматривает стопку листов с напечатанными именами. На моем левом плече – черная кожаная сумка. Я снимаю ее с плеча и опускаю вниз, подальше от глаз женщины.

– Они уже объявляли о присуждении в категории «Общественная деятельность»?

– По-моему, как раз сейчас объявляют, – отвечает она.

Она находит мое имя и помечает ручкой. Затем отрывает билет из блокнота и протягивает мне.

– Вы в ряду «М», сэр, – говорит она. – Место семь.

Я несусь к дверям главного зала. Огромное круглое помещение, созданное для прекрасной музыки. Пятьсот или около того красных кресел с важными людьми в черных костюмах и вечерних платьях, разделенных на две основные части центральным проходом. Полированные деревянные полы спускаются к полированной деревянной сцене с пятиуровневыми хорами перед задником из внушительных латунных и серебристых акустических трубок.

Ведущая вечера – женщина, которая читает новости на «Седьмом канале», Саманта Брюс. Она выходит в эфир каждый день после обеда, сразу после «Колеса Фортуны». Отец называет Саманту Брюс «квинелла». Два главных достоинства. Приятна глазу, но и умница тоже. Отец недавно признался в своем обожании этой ведущей, когда я спросил его, согласился ли бы он когда-нибудь жениться на какой-либо другой женщине, и он рассказал о своем понятии «квинелла»[69] и о том, что свиданием его мечты был бы вечер с Самантой Брюс в ресторане «Кукас» возле «Таверны Брекен-Ридж», на протяжении которого Саманта Брюс с тоской и желанием смотрела бы на него через стол, шепча снова и снова одно и то же слово: «Perestroika». Тогда я спросил папашу, кто в его понимании женщина с тремя главными достоинствами.

«Шуан Чен», – ответил он.

«А кто это – Шуан Чен?» – спросил я.

«Шанхайская зубная медсестра, о которой я читал».

«И какие у нее три достоинства?»

«Она родилась с тремя сиськами».

Саманта Брюс наклоняется к микрофону кафедры.

– Теперь мы переходим к нашим Чемпионам в категории «Общественная деятельность», – произносит ведущая. – Это незаметные квинслендские герои, которые всегда ставят себя на последнее место. Ну а сегодня, дамы и господа, мы поставим их на первое в нашем коллективном сердце.

Переполненный зал аплодирует. Я иду через центральный проход, глядя на обозначения рядов по краю сидений. Ряд «W» означает «why» – «зачем?». Ряд «T» – это «time» – время, пришедшее для Титуса Броза. Ряд «M» – это моя мама и мой папа. Сидящие вместе через семь кресел по ряду «М». Мои родители. Рядом с ними два свободных места. Мама блистает в черном платье, которое искрится под каким-то необычным светом, падающим на нее сверху, и я гляжу на потолок зала, чтобы понять, откуда он исходит. Весь купол потолка – это серебристо-белая луна, которая принимает зеленые, красные и пурпурные оттенки в зависимости от того, какой огонь вспыхивает на сцене. Полная луна внутри этого театрального зала.

На папаше серая виниловая куртка, очевидно, купленная за полтора доллара в магазине общества Святого Винни на станции Сандгейт. Аквамариновые слаксы. Чувство стиля закоренелого агорафоба, который никогда не видит достаточно людей, чтобы понять, что сейчас носят. Но он все же приоделся, и оттого, что он сделал это ради сегодняшнего вечера и все еще сидит здесь, у меня на глаза наворачиваются слезы. Черт побери, что я за слюнтяй. Даже после всего. После этого изощренного безумия под землей. Снова глаза на мокром месте. Ну и хрен с ними.

Распорядитель трогает меня за плечо.

– Вы заблудились? – спрашивает он вполголоса.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я.

Мама замечает меня краем глаза. Она улыбается и поторапливает меня взмахом руки.

Ведущая начинает читать имена в микрофон.

– Магдалена Годфри из Куперс-Плейнс! – говорит она.

Магдалена Годфри гордо выходит на сцену с левого крыла. Она сияет, когда получает золотую медаль на квинслендской бордовой ленте и свидетельство от человека в костюме на сцене. Человек в костюме обнимает Магдалену и провожает к фотографу перед сценой, который щелкает три быстрых кадра, пока Магдалена глупо улыбается, прижав к груди свидетельство. На третьем кадре Магдалена кусает свою золотую медаль смеха ради.

– Сюрав Голди из Стреттона! – говорит Саманта Брюс.

Сюрав Голди выходит на сцену, кланяется, берет свидетельство и свою золотую медаль.

Я протискиваюсь мимо шести человек, вежливо подобравших колени на своих местах. Моя черная сумка задевает их головы и плечи, пока я пробираюсь к собственному месту.

– Где тебя черти носили? – шипит мама.

– Я работал над статьей.

– Что у тебя в этой сумке, черт побери?

Отец наклоняется ко мне через маму.

– Тсссссс! – шепчет он. – Гус выходит!

– Август Белл из Брекен-Риджа!

Август поднимается на сцену. Его черный пиджак не особо хорошо на нем сидит, галстук завязан слишком свободно, кремовые брюки на десять сантиметров длиннее, чем нужно, а волосы растрепаны – но он счастлив, как и моя мама, которая поспешно бросает на пол буклет с программой вечера, чтобы освободить обе руки и хлопать своему блестящему самоотверженному чудаковатому сыну-молчуну.

Папаша засовывает два пальца в рот и выдает резкий и неуместный свист, как будто где-то в деревне зовет пастушью собаку домой на закате.

Мамины аплодисменты вызывают энергичное хлопанье по всему залу, и это делает мою маму такой гордой, что ей приходится встать, чтобы не лопнуть.

Август пожимает руку человеку в костюме, благодарно принимая свою медаль и свидетельство. Он гордо улыбается для фотографии; затем машет публике, и мама отчаянно машет в ответ, несмотря на то, что жест Августа был более общим, вроде взмаха королевы, приветствующей толпу из автомобиля. Мама переживает шесть стадий материнской любви: гордость, восторг, огорчение, благодарность, надежду и снова гордость. Каждая из этих стадий сопровождается слезами. Затем Август уходит со сцены с правой стороны.

Я встаю и начинаю протискиваться обратно мимо колен людей, сидящих справа от меня.

– Извините, – бормочу я. – Простите. Мои извинения. Сожалею, что беспокою.

– Илай! – кричит мама шепотом. – Куда ты собрался?

Я оборачиваюсь и делаю жест рукой, который, надеюсь, передает мою надежду вскоре вернуться на место. Я бросаюсь по центральному проходу к боковой двери, которая открывается в ведущий вдоль зала к сцене коридор, где работники закулисья в черных рубашках и брюках снуют с кофейниками, чайными чашками и серебряными тарелками с булочками и бисквитами. Я пробегаю вперед несколько метров, а дальше перехожу на шаг, когда официально-важного вида женщина бросает на меня недоуменный взгляд. Я небрежно улыбаюсь, словно и должен быть здесь. Уверенность, Дрищ. Двигаться под покровом магии. Она не знает, что думать, потому что магия защищает меня. Я поворачиваю в дверь, которая выглядит так, будто ведет к туалетам, и официального вида женщина с недобрым взглядом продолжает идти по боковому коридору. Я выхожу обратно из дверного проема и просто иду дальше, и – небрежно и по-деловому – проскальзываю за черный занавес на краю сцены.

Август. Он идет на меня, широко улыбаясь, и золотая медаль подскакивает на его груди, когда он прыгает по полированным ступеням этого крыла сцены. Но его улыбка исчезает, когда он видит выражение моего лица.

– В чем дело, Илай?

– Я нашел его, Гус.

– Кого?

Я открываю черную кожаную сумку, и Август заглядывает внутрь. Он пристально смотрит в сумку. И не говорит ни слова.

Он кивает в сторону. Следуй за мной.

Август спешит к двери гримерной комнаты за боковой частью сцены, торопливо открывает ее. В комнате ковер. Столы и стулья. Жесткие черные футляры для музыкальных инструментов. Акустическая аппаратура. Фруктовая тарелка с кожурой апельсина и дыни, наполовину съеденный арбуз, разрезанный на куски. Август шагает к хромированному медицинскому столику-тележке на колесиках. На нем стоит ящик, накрытый красной шелковой тканью. Рядом лежит карточка с именем. «Титус Броз». Август приподнимает уголок шелковой материи, чтобы показать стеклянный ящик Титуса Броза с работой всей его жизни – прототипом силиконовой руки. Его большой прорыв. Его великий дар штату Квинсленд.

Август молчит. Он говорит молча: Дай мне эту сумку, Илай.

Мы выскальзываем из-за черного занавеса обратно в боковой коридор зала. Теперь мы двигаемся быстро. Братья Беллы. Выжившие Илай и Август, Чемпион Квинсленда. Золотой медалист и его почитатель – младший брат. Непростая прогулка. Потом чиновница, которая таращилась на меня прежде, снова одаривает меня злым взглядом, когда идет обратно по коридору, и тут время замедляется, потому что эта женщина сопровождает за кулисы мужчину. Старого мужчину, одетого в белое. Белый костюм. Белые волосы. Белые ботинки. Белые кости. Старик замечает мое лицо слишком поздно, и оно регистрируется в его сознании только после того, как я прохожу мимо его плеча. Время и точки зрения. Времени не существует, а с любой точки зрения эта сцена выглядит одинаково: Титус Броз останавливается и чешет голову, размышляя о молодом человеке, прошедшем мимо с черной кожаной сумкой – точно такой же, как та, которую Титус держит в своем бункере для очень плохих дел. Но с любой точки зрения он озадачен, потому что, когда время возвращается к своей обычной скорости, нас уже нет в коридоре. Мы исчезли. Сбежали. К нашим маме и папе.

– И наконец, мы подошли к нашей последней награде за этот вечер, – объявляет ведущая. – Один-единственный победитель, который действительно заслуживает звания Квинслендского Старшего Чемпиона.

Я вновь протискиваюсь мимо колен многострадальных шести человек, сидящих возле нас в ряду «М». Август ждет в центральном проходе. Я жестом показываю маме, что нам пора уходить. Тычу большим пальцем за плечо, указывая на Августа. Наконец я добираюсь до своего места.

– Нам пора идти, народ, – говорю я.

– Не будь таким невежей, Илай, – отвечает мама. – Мы останемся до последней награды.

Я кладу руку маме на плечо. С серьезным лицом. У меня никогда не было более серьезного лица.

– Пожалуйста, пойдем, мам, – говорю я. – Ты не захочешь этого видеть.

И ведущая «Седьмого канала» радостно вызывает на сцену Квинслендского Старшего Чемпиона.

– Ти-итус Броз! – нараспев произносит она.

Мама переводит взгляд с меня на сцену, и у нее уходит некоторое время на то, чтобы связать это имя с фигурой в белом костюме, медленно двигающейся по сцене за своей наградой.

Она встает. Она ничего не говорит. Она двигается к выходу.

– Что за чертова спешка? – интересуется папаша, когда мы добираемся до парадных дверей Брисбен-Сити-Холла.

Но ход его мыслей прерывается мигающими огнями двух полицейских машин на брусчатке Площади короля Георга, припаркованных V-образно по обе стороны «Форда-Метеора» Кэйтлин. Человек десять полицейских в голубой форме идут в нашу сторону. Еще двое полицейских бережно помогают Бевану Пенну перебраться на заднее сиденье полицейской машины. Беван находит меня взглядом в этой суете. Он кивает. В этом кивке благодарность. Смятение. Жизнь. Тишина.

– Что за хрень тут творится? – размышляет отец вслух.

Кэйтлин Спайс идет среди полицейских. По сути, она их и ведет. Спайс копает глубоко. Она входит в фойе и указывает на двери зрительного зала.

– Он уже там, – говорит она. – Тот, который во всем белом.

Полицейские цепочкой входят в зал.

– Что происходит, Илай? – спрашивает мама.

Мы наблюдаем за полицейскими, занимающими позиции по всему залу в ожидании, пока Титус Броз закончит свою долгую и самонадеянную речь о последних четырех десятилетиях, которые он посвятил квинслендскому сообществу людей с ограниченными возможностями.

– Это конец Титуса Броза, мама, – говорю я.

Кэйтлин подходит ко мне.

– Все в порядке? – спрашивает она.

– Ага, – отвечаю я. – А у тебя как?

– Нормально, они послали три полицейские машины к дому в Беллбоури.

Кэйтлин переводит взгляд на маму и папу; они наблюдают за этой сценой, как за высадкой на Луну.

– Здрасьте, – говорит Кэйтлин.

– Это моя мама, Фрэнсис, – говорю я. – Мой отец, Роберт. Мой брат, Гус.

– Я Кэйтлин, – представляется она.

Мама пожимает Кэйтлин руку. Отец и Гус улыбаются.

– Так это вы та, о которой он все время говорит? – произносит мама.

– Мама! – обрываю я ее, коротко и резко.

Мама смотрит на Кэйтлин, улыбаясь.

– Илай говорит, что вы очень особенная женщина, – продолжает она.

Я закатываю глаза.

– Ну, – отвечает Кэйтлин, – а я, кажется, только начинаю понимать, насколько особенные ваши мальчики, миссис Белл.

Миссис Белл. Я не часто это слышу. Маме это нравится не меньше, чем мне.

Кэйтлин смотрит в зрительный зал. Титус Броз все еще говорит со сцены. Он говорит о самоотверженности и созидании, которым следует посвящать большую часть времени, отпущенного нам на Земле. Мы не можем видеть отсюда его лицо, потому что в фойе перед дверями в зал собралось слишком много людей.

– Не снижайте напора, – говорит Титус. – Никогда не сдавайтесь. Чего бы вы ни желали достичь. Продолжайте двигаться. Никогда не теряйте ни единой возможности превратить ваши самые смелые мечты в ваши любимые воспоминания.

Он кашляет. Прочищает горло.

– У меня для вас сегодня сюрприз, – торжественно объявляет Титус Броз. – Это итог работы всей моей жизни. Визуализация будущего. Будущего, где молодые австралийцы, не благословленные всеми дарами нашего славного Бога, будут благословлены дарами человеческой изобретательности. – Он делает паузу. – Саманта, будьте добры.

Точки зрения, Дрищ. Бесконечные точки зрения в один момент. Возможно, в этом зале пятьсот человек, и каждый рассматривает это мгновение со своей точки зрения. Но я вижу это лишь в своем сознании, потому что мои глаза могут видеть только Кэйтлин. Мы не видим сцену с того места, где стоим, но можем слышать звук аудитории и как она реагирует, когда Саманта Брюс снимает красную шелковую ткань со стеклянной витрины Титуса, в которой содержится дело всей его жизни. Мы слышим испуганное аханье зрителей, прокатившееся волной от ряда «А» к ряду «Z». Зал гудит. Женщины плачут. Мужчины кричат от шока и гнева.

– Что происходит, Илай? – спрашивает мама.

Я поворачиваюсь к ней.

– Я нашел его, – отвечаю я.

– Кого нашел?

Теперь я вижу полицейских, бегущих по центральному проходу. Другие офицеры окружают Титуса Броза с восточной и западной сторон зала. Мы с Августом обмениваемся взглядами. А в конце – мертвый синий крапивник. А в конце – мертвый синий крапивник.

Я вижу все это своим мысленным взором с точки зрения людей, все еще сидящих в ряду «М».

Капитан Ахав, тонущий в море квинслендской полиции. Копы в небесно-голубых рубашках тащат Титуса Броза прочь, подхватив его старые хилые руки в рукавах белого костюма. Заворачивают ему руки за спину. Зрители прикрывают глаза ладонями; женщины в коктейльных платьях всхлипывают и кричат. Титус Броз вяло перебирает ногами и смотрит, смотрит, смотрит в недоумении на стеклянный ящик на сцене, гадая, как в этом мире и в этой загадочной Вселенной работа всей его жизни – силиконовая суперконечность – оказалась заменена на деформированную и жуткую пластинированную голову первого человека, которого я когда-либо любил.

Время, Дрищ. Управляйте своим временем прежде, чем оно управится с вами. Оно течет медленно сейчас. Все движутся, как в замедленной съемке, и я не уверен – не моих ли это рук дело. Полицейские огни, мигающие красным и синим, – и тишина. Медленный и обдуманный кивок Августа, говорящий, что он гордится мной. Говорящий, что он знал – все произойдет именно так. Что все развернется в этом переполненном фойе Сити-Холла, среди людей, спешащих покинуть здание, вцепившихся в свои сумочки и зонты, спотыкающихся о подолы длинных вечерних платьев. Важные люди рявкают на испуганных и травмированных организаторов мероприятия. Та женщина со злым взглядом плачет, ошеломленная столпотворением, которое вызвала отрубленная голова на сцене. Август понимающе улыбается и пишет мне правым указательным пальцем сообщение в воздухе.

Затем Август отходит, элегантно и спокойно направляясь к маме и папе, стоящим в стороне от главного входа. Они дают мне немного пространства. Они дают мне немного времени. Времени с девушкой моей мечты. Она стоит передо мной, в метре от меня, полицейские, зрители и официальные лица снуют взад-вперед вокруг нас.

– Это что сейчас такое было? – спрашивает Кэйтлин.

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Все произошло слишком быстро.

Кэйтлин качает головой.

– Ты действительно с кем-то разговаривал по тому телефону? – спрашивает она.

Я размышляю об этом долгую секунду.

– Я больше ни в чем не уверен. А ты как считаешь?

Она пристально смотрит мне в глаза.

– Мне нужно еще немного подумать над этим, – говорит она. И кивает на группу полицейских. – Копы ждут нас в участке на Рома-стрит. Хочешь поехать со мной?

– Мама с папой меня подвезут, – отвечаю я.

Кэйтлин смотрит из фойе на маму, папу и Августа, ожидающих на краю Площади короля Георга.

– Я думала, они выглядят по-другому, твои родители, – произносит она.

– Серьезно? – смеюсь я.

– Они такие милые, – говорит она. – Они просто выглядят как любые нормальные мама и папа.

– Они уже довольно давно работают над тем, чтобы быть нормальными.

Кэйтлин кивает, засунув руки в карманы. Она раскачивается на каблуках. Я хочу сказать что-нибудь еще, чтобы только оставаться в этом моменте, заморозить его, но я могу лишь замедлять время, я пока не умею его останавливать.

– Брайан хочет, чтобы я обо всем этом написала завтра, – сообщает Кэйтлин. – Как ты думаешь, что мне ему ответить?

– Тебе следует сказать, что ты опишешь все до последней строчки, – отвечаю я. – Всю правду. Вот и все.

– Никакого страха! – говорит она.

– Никакого снисхождения! – откликаюсь я.

– Хочешь написать эту статью вместе со мной? – спрашивает она.

– Но я не криминальный журналист.

– Пока нет, – соглашается она. – Как насчет соавторства?

Соавторство с Кэйтлин Спайс. Мечты сбываются. История в трех словах.

– Кэйтлин и Илай, – говорю я.

Она улыбается.

– Да, – говорит она. – Кэйтлин и Илай.

Кэйтлин отходит к группе полицейских. Я подхожу к двери в зрительный зал. Теперь в нем почти нет людей. Полицейский криминалист на сцене внимательно осматривает стеклянный ящик Титуса Броза, снова закрытый красной шелковой тканью. Я смотрю на белый потолок в форме луны, похожий на четыре белых пляжных ракушки, четыре четверти круга, собранных вместе и образующих полную луну. Я вижу начало в этом потолке, и я вижу конец. Я вижу своего брата, Августа, сидящего в лучах солнца на заборе перед домом в Дарре, пишущего в воздухе те слова, которые сопровождали меня всю мою короткую жизнь: «А в конце – мертвый синий крапивник».

Я отворачиваюсь от зрительного зала и направляюсь к выходу на улицу, но тут передо мной возникает фигура. Высокого, худого, старого и сильного человека. Сначала я вижу его ботинки – черные кожаные туфли, предназначенные для ношения с костюмом, нечищенные и потертые. Черные костюмные брюки. Синяя рубашка без галстука и старый измятый черный пиджак. Затем я вижу лицо Ивана Кроля, и это лицо смерти. Но мой позвоночник узнает его раньше, так же как и все еще подростковые кости в моих икрах, и они помогают мне двигаться. Я резко отпрыгиваю в сторону, но недостаточно резко, чтобы уклониться от лезвия, спрятанного в его правом кулаке, которое вонзается в правую часть моего живота. Это ощущается как разрыв. Как будто кто-то вспорол мне живот и засунул палец внутрь, вращая им по кругу в поисках чего-то, что мне не следовало проглатывать. Чего-то проглоченного мной давным-давно, вроде Вселенной. Я отшатываюсь назад, вытаращившись на Ивана Кроля, словно никак не могу поверить, что он смог это сделать, что он может быть таким безжалостным, несмотря на то, что я знаю о нем, несмотря на все, что я видел. Что он может ударить ножом молодого человека в такой вечер, как этот, в этот волшебный вечер, когда Кэйтлин и Илай видели будущее, видели прошлое и улыбались друг другу. У меня кружится голова, во рту внезапно пересыхает, и мне требуется какое-то мгновение, чтобы осознать, что Иван Кроль приближается для второго удара, последнего удара. Я даже не вижу лезвия, которым он ударил меня. Он его где-то прячет. В рукаве, может быть. Или в кармане. Беги, Илай! Беги! Но я не могу бежать. Рана в моем животе заставляет меня согнуться от боли. Я пытаюсь кричать, но и этого я не могу, потому что для крика используются мышцы живота, а в моем животе глубокая рана. Все, что я могу делать, – это шататься. Отшатнись влево. Отшатнись подальше от Ивана Кроля. И я молюсь, чтобы меня увидели полицейские, собравшиеся за входной дверью, но они не видят меня среди зрителей, толпящихся в фойе, обсуждающих ужас отрубленной головы и не замечающих другого ужаса, происходящего прямо среди них, – мальчика и зверя с клинком. Иван Кроль подловил меня на идеальный тюремный удар, наносимый скрытой заточкой. Быстро и тихо. Никаких больших сцен.

Я зажимаю живот правой рукой и вижу, что она окрасилась кровью. С трудом ковыляю к лестнице с левой стороны. Величественная мраморно-деревянная лестница, ведущая по дуге на второй этаж. Я тяжело взбираюсь на каждую ступеньку, а Иван Кроль хромает за мной, подволакивая разрубленную левую стопу, очевидно, теперь забинтованную и с мучениями засунутую в черный кожаный башмак. Двое калек, играющих в кошки-мышки, но один более привычен к физической боли, чем другой. Есть такое простое слово «Помогите!», Илай. Крикни его. Просто скажи громко. «По…» Но я не могу выжать его из себя. «Помо…» Рана не дает мне прокричать это. Три зрителя спускаются по лестнице со второго этажа, мужчина в костюме и две женщины в коктейльных платьях, на одной из них пушистый белый шарф, словно она взвалила на плечи полярного волка. Я натыкаюсь на них, схватившись за живот. Теперь они видят кровь на моих руках и рубашке под старым черным пиджаком, который я взял с вешалки в зале новостей.

– Помогите! – говорю я достаточно громко, чтобы они расслышали.

Женщина в белом шарфе взвизгивает от страха и шарахается от меня, словно я объят пламенем или чумной.

– У него… нож… – выдавливаю я, обращаясь к мужчине из спускающейся троицы, и этот человек складывает два и два и улавливает связь между моим окровавленным животом и мужчиной, хромающим за мной с выражением на лице, подобным тысяче огней из тысячи преисподних.

– Эй, стоять! – приказывает мужчина в костюме, храбро преграждая путь Ивану Кролю, который немедленно бьет храбреца ножом в верх правого плеча молниеносным и незаметным нисходящим колющим движением, и человек в костюме тут же оседает на мраморные ступени.

– Гарольд! – вскрикивает женщина в белом шарфе. Другая женщина завывает сиреной и бежит вниз по лестнице, а затем дальше через фойе в направлении группы полицейских. Шатаясь, я добираюсь до верха лестницы и резко сворачиваю направо в коридор, врываюсь в коричневую деревянную дверь без таблички и оказываюсь в другом коридоре метров двадцати длиной, изогнутом и с небесно-голубыми стенами; и я оглядываюсь назад и вижу капли крови, которые оставляю после себя, кровавые метки для зверя, чье бешеное старческое хрипение говорит мне, что он медленнее, чем я, но голоднее. Я врываюсь в очередную безымянную дверь – людей нет, никого вокруг, чтобы спасти мальчика, – и эта дверь открывается на лестницу, в два пролета ведущую на следующий этаж, – и я знаю этот этаж. Я знаю это пространство с белыми стенами, и я знаю этот лифт. Мне знакомо это, Дрищ. Это комната из моего детства. Это комната, где мы встречались с техником, показавшим нам, как работают городские часы и как они устроены изнутри.

Я ковыляю к старому желтому лифту часовой башни и пробую открыть дверь кабины, но она заперта; и я слышу, как Иван Кроль врывается в дверь позади меня, и я, шатаясь, бреду к двери служебной лестницы. Тайной лестницы твоего друга Клэнси Маллетта, Дрищ, той, которую он показывал нам годы назад, за углом лифтовой шахты.

На секретной лестнице полная темнота. Я скрываюсь в ней. Я не могу правильно дышать. Мой живот уже не болит так остро, потому что болит все тело. Оно начинает неметь, но я все равно двигаюсь. Выше, выше и выше по тайной лестнице. По бетонным пролетам, зигзагом уходящим вверх. Восемь или девять крутых ступеней, затем я натыкаюсь на стену, которую не вижу, разворачиваюсь и одолеваю еще восемь-девять ступеней, врезаюсь в другую стену, разворачиваюсь и снова поднимаюсь на восемь-девять ступеней. Я буду делать так, пока не упаду, Дрищ. Просто продолжать подниматься. Однако потом я останавливаюсь, потому что хочу лечь на эти ступеньки и закрыть глаза, но, возможно, это и называется «умереть», а этого я не хочу, Дрищ, не тогда, когда еще так много вопросов к Кэйтлин Спайс, так много вопросов к моим маме и папе – как они полюбили друг друга, как я родился; насчет Августа, Лунного пруда и всего того, что они собирались рассказать мне, когда я стану старше. Я должен стать старше. Мои глаза на мгновение закрываются. Чернота. Чернота. Долгая чернота. Затем я открываю глаза, потому что слышу, как внизу распахивается дверь на тайную лестницу, и столб желтого света проникает внутрь, а потом исчезает, когда дверь закрывается. Шевелись, Илай Белл! Шевелись. Вставай. Я слышу, как Иван Кроль хрипит подо мной и втягивает сырой лестничный воздух. Искалеченные ноги и жестокое сердце психопата гонят его вверх по лестнице в поисках моего горла, моих глаз и моего сердца, всего того, что он мечтает проткнуть ножом. Чудовище Франкенштейна. Чудовище Титуса. Я тащусь вверх по очередному тесному пролету, затем по следующему, затем по следующему. Женщина с белым шарфом вокруг шеи. Она кричала на лестнице. Она орала так громко, что полиция должна была ее услышать. Продолжай подниматься, Илай. Продолжай идти. Десять пролетов позади. Теперь я готов уснуть, Дрищ. Одиннадцать пролетов. Двенадцать. Теперь я готов умереть, Дрищ. Тринадцать.

А затем пролеты вдруг кончаются. Просто стена и тонкая дверь в ней с поворотной ручкой. Свет бьет в глаза. Комната с прожекторами, которые подсвечивают ночью четыре циферблата часовой башни Брисбен-Сити-Холла. Северные часы. Южные часы. Восточные и западные. Освещенные отсюда, чтобы в центре Брисбена всегда было видно, который час. Звук часового механизма. Обрудование часового механизма. Вращающиеся колеса и шкивы, с виду работающие сами по себе, не начинаясь ни в какой точке и нигде не заканчиваясь. Вечные. Гладкий бетонный пол и клетка лифтовой шахты в центре машинного отделения. Четыре огромных тикающих циферблата с каждой стороны башни, двигатели каждого на станинах заключены в защитный металлический кожух.

Обеими руками схватившись за живот, я бреду, шатаясь, по квадратной бетонной дорожке вокруг шахты лифта, мимо восточного циферблата, капая кровью на ботинки и на бетон, мимо южного циферблата и западного циферблата. Глаза закрываются. Я так устал. Так хочу пить. Глаза закрываются. Я дохожу до северного циферблата, и здесь больше некуда идти, бетонная дорожка заканчивается, прегражденная высокой защитной решетчатой калиткой, обеспечивающей доступ к лифту. Я оседаю на пол и откидываюсь на металлический кожух двигателя, толкающего черные стальные стрелки северного циферблата. Минутная стрелка перескакивает на деление и, обхватив живот, зажимая ладонями рану в попытках остановить кровотечение, я отмечаю время на часах, глядя на них изнутри. Время смерти. Без двух минут девять.

Я слышу, как дверь в машинное отделение открывается и снова закрывается. Я слышу шаги Ивана Кроля. Одна его нога ступает, другая шаркает. И теперь я вижу его через сетку и стальные перекладины лифтовой шахты. Он с одной стороны машинного отделения, а я с другой. Шахта между нами. А я просто хочу спать. Теперь я так устал, что он даже не пугает меня больше. Я его не боюсь. Я зол. Я в бешенстве. Я хочу отомстить. Но я могу направить эту ярость только в свое сердце и никуда больше. Нет сил в руках, чтобы подтянуться, или в ногах, чтобы встать.

Он хромает мимо восточного циферблата, мимо южного и западного, и сворачивает за угол в мой закуток, ко мне, распростертому под северным циферблатом, к моему бесполезному проколотому телу и моим слабым костям без всякого стержня.

Иван Кроль приближается. Все, что я слышу, – это его хрипы и шарканье левого башмака, волочащегося по бетону. Вблизи он выглядит таким старым. Я вижу его морщины, борозды на лбу, похожие на сухие пустынные овраги. Его лицо покрыто фермерскими солнечными пятнами. Часть носа удалена хирургическим путем. Как может он быть настолько полон ненависти в таком пожилом возрасте?

Он шагает ближе. Шаг, подволакивание. Еще шаг, подволакивание. Третий шаг, подволакивание. И он останавливается.

Теперь Иван Кроль стоит надо мной, изучая меня, как мертвую собаку. Мертвую птицу. Мертвого синего крапивника. Он приседает, перемещая вес тела на правую ногу, чтобы уменьшить нагрузку на покалеченную левую стопу. Затем он тыкает меня рукой. Нащупывает пульс на моей шее. Раздвигает полы моего черного пиджака, чтобы лучше изучить рану в моем животе. Приподнимает мою рубашку, чтобы осмотреть рану. Толкает меня в плечо. Сжимает ладонью мою левую руку. Сжимает мой левый бицепс. Ощупывает мои кости.

Я хочу спросить его, что он делает, но слишком устал, чтобы говорить. Я хочу спросить его, считает ли он себя хорошим человеком, но мои губы не слушаются. Я хочу спросить, какой момент его жизни превратил его сердце в такое холодное и бездушное, а разум – в такой безумный.

Потом его руки возвращаются к моему горлу, он ощупывает кости в моей шее, сжимая мой кадык большим и указательным пальцами. Затем он вытирает нож о мои штаны, каждую его сторону. Он глубоко дышит, и я чувствую его дыхание на своем лице. И он подносит чистый клинок к моей шее.

И тут дверь в машинное отделение распахивается. Трое полицейских в синей форме. Они что-то кричат.

Мои глаза закрываются. Полицейские кричат.

– Шаг назад!

– Шаг назад!

– Брось нож!

Холодное лезвие на моей шее.

Вспышка. Выстрел. Два выстрела. Пули рикошетят от металла и бетона.

Нож на мгновение исчезает с моей шеи, и теперь я стою, вздернутый на ноги Иваном Кролем. Мое зрение расплывается. Я знаю, что он стоит за мной, и я знаю, что его лезвие теперь под моим кадыком, и я знаю, что рубашки передо мной – синие. Люди в синем с поднятым оружием.

– Ты же знаешь, что я это сделаю! – говорит он.

Тогда вперед, хочу я сказать и не могу, потому что я уже мертв. Мой конец – мертвый синий крапивник.

Он толкает меня вперед, и мои ноги двигаются вместе с ним. И от этого движения шевелится мой пиджак и что-то перекатывается в кармане моего пиджака. Я тянусь в карман четырьмя пальцами правой руки и нащупываю что-то стеклянное. Что-то цилиндрическое. Банку.

– Назад! – рявкает Иван Кроль. – Всем назад!

Лезвие с силой прижимается к моему горлу. Мы настолько вплотную друг к другу, что я чувствую его дыхание и слюну в своей ушной раковине. И мы останавливаемся, потому что полиция не отступает.

– Опусти нож, – говорит один из офицеров, пытаясь его успокоить. – Не делай этого.

Время остановилось, Дрищ. Времени не существует. Оно застыло в этот момент.

А затем оно снова начинает свой ход, потому что получает на это некую человеческую команду – от того, что мы построили, чтобы оно напоминало нам о старении, – от оглушительного колокола, который звонит над нами. Колокола, которого я не видел наверху, когда вошел в машинное отделение. Колокол бьет девять часов. Банг! Банг! Банг! Этот звук забивает наши барабанные перепонки. Подавляет наш разум. И временно затуманивает сознание Ивана Кроля, потому что он не успевает защититься от стеклянной банки для образцов с моим отрубленным указательным пальцем, которую я разбиваю о его правый висок. Он отшатывается назад и убирает нож с моей шеи на мгновение, достаточно долгое, чтобы я тяжело осел на пол мертвым грузом, приземлившись на задницу и перевернувшись набок, как ученая собака, изображающая из себя мертвую на вечеринке.

Я не вижу, куда летят пули из пистолетов офицеров. Просто смотрю на все это с точки зрения мертвеца. Такова моя точка зрения в этот момент, Дрищ. Мое лицо расплющено о бетон. Мир перевернут набок. Черные начищенные ботинки полицейских, движущиеся куда-то за меня. Фигура, вбегающая в дверь машинного отделения. Лицо, склоняющееся надо мной.

Мой брат, Август. Мои глаза закрываются. Темнота. Мой брат, Август. Темнота.

Он шепчет мне в правое ухо:

– С тобой все будет в порядке, Илай. Все будет в порядке. Ты вернешься. Ты всегда возвращаешься.

Я не могу говорить. Мой рот не позволяет мне говорить. Я онемел. Мой левый указательный палец пишет в воздухе строчку, которую прочитает только мой старший брат, прежде чем она исчезнет.

Мальчик глотает Вселенную.

Мальчик глотает Вселенную

Это не рай. Это не ад. Это прогулочный двор второго отряда тюрьмы Богго-Роуд.

Он пуст. Ни единой живой души в этом месте, кроме… кроме человека в тюремной одежде, стоящего на коленях с лопаткой тюремного производства и ухаживающего за тюремным садом. В саду красные и желтые розы; кусты лаванды и фиолетовые ирисы под ярким солнцем и безоблачным голубым небом.

– Привет, малыш, – говорит человек, еще не видя меня.

– Привет, Дрищ, – произношу я.

Он встает и отряхивает почву с колен и ладоней.

– Сад выглядит по-настоящему великолепно, Дрищ.

– Благодарю, – откликается он. – Если мне удастся справиться с этими ублюдочными гусеницами, то с ним все будет в порядке.

Дрищ бросает лопатку и показывает головой в сторону.

– Пойдем, – говорит он. – Нам надо вытащить тебя отсюда.

Он идет через двор. Трава густая и зеленая, она поглощает мои ноги. Он подводит меня к толстой коричневой кирпичной стене, огибая камерный блок второго отряда. Веревка, завязанная узлами, свисает с крюка, засевшего высоко над нами.

Дрищ кивает на нее. Он сильно дергает за веревку дважды, чтобы убедиться, что она держится прочно.

– Полезай, малыш, – говорит он, протягивая мне веревку.

– Что это, Дрищ?

– Это твой великий побег, Илай, – отвечает он.

Я смотрю вверх на высокую стену. Я знаю эту стену.

– Это «Тропа Холлидея»! – говорю я.

Дрищ кивает.

– Полезай, – повторяет он. – У тебя мало времени.

– Управлять своим временем, так, Дрищ?

Он кивает.

– Прежде, чем оно управится с тобой, – продолжает он.

Я взбираюсь по стене, опираясь ногами на толстые узлы на веревке Дрища.

Веревка ощущается настоящей и обжигает мне руки, пока я поднимаюсь. Я добираюсь до верха стены, откидываю голову назад и смотрю вниз на Дрища, стоящего в густой зеленой траве.

– Что там за стеной, Дрищ? – спрашиваю я.

– Ответы, – говорит он.

– На что, Дрищ?

– На вопросы, – отвечает он.

Я стою на толстой кромке коричневой кирпичной тюремной стены и вижу под собой желтый песок пляжа, но этот пляж не сбегает к океанской воде, он ведет во Вселенную, в расширяющуюся черную пустоту, заполненную галактиками, планетами, сверхновыми и тысячами астрономических событий, происходящих одновременно. Взрывы розового и фиолетового. Вспышки ярко-оранжевого, зеленого и желтого, и все эти сверкающие звезды на фоне вечного черного полотна пространства.

И там на пляже девушка, окунающая пальцы ног в океан Вселенной. Она поворачивает голову и видит меня здесь, на стене. Она улыбается.

– Давай, – говорит она. – Прыгай! – Она машет мне рукой. – Ну же, Илай!

И я прыгаю.

Девочка спасает мальчика

«Форд-Метеор» мчится по Ипсвич-роуд. Кэйтлин Спайс левой рукой переключает передачу, слишком резко выкручивая руль в поворот на Дарру.

– И ты считаешь, что это я стояла на пляже? – спрашивает она.

– Ну… да, – говорю я. – А потом я открыл глаза и увидел свою семью.

Сперва я увидел Августа. Он смотрел на меня так же, как в машинном отделении часовой башни. Я подумал, что я все еще там, но затем увидел иглу капельницы, прилепленную к моей руке. Ощупал больничную койку. Мама бросилась к изголовью, когда увидела, что я очнулся. Она велела мне сказать что-нибудь, чтобы убедиться, что я действительно жив.

«Об… – сказал я, облизывая пересохшие губы. – Об…»

«Что, что, Илай?» – с тревогой спросила мама.

«Обнимите меня».

Мама задушила меня в объятиях, а Август сомкнул руки вокруг нас. Мама вымочила меня слезами и слюнями и повернулась к отцу, который сидел в кресле в углу палаты.

«Он и тебя имел в виду, Роберт», – сказала мама.

И это явилось для отца своего рода приглашением ко многим вещам, по поводу которых он делал вид, будто их не хочет, – начиная с объятий.

– А потом ты вошла в больничную палату, – говорю я Кэйтлин.

– И поэтому ты думаешь, что это я вернула тебя? – спрашивает Кэйтлин.

– Ну, это же нечто очевидное, не так ли? – откликаюсь я.

– Прости, что порчу магию, приятель, но это сделали медики Королевской Брисбенской больницы.

Машина задевает отбойник на Дарра-Стейшен-роуд. Ножевая рана в животе ноет, требуя внимания. Прошел всего месяц с событий в Сити-Холле. Мне стоило бы лежать в постели и смотреть «Дни нашей жизни». Мне не следовало бы находиться в этой старой машине. Мне не следовало бы работать.

– Извини, – говорит Кэйтлин.

Врачи говорят, что я ходячее чудо. Диковина медицинской науки. Лезвие ударилось в верхнюю часть моей тазовой кости. И эта кость удержала нож от проникновения глубже.

«У тебя, должно быть, крепкие кости!» – сказал доктор.

Август улыбнулся на это. Август сказал, что он говорил мне, что я вернусь. Август знает все, потому что Август на год старше меня и Вселенной.

Кэйтлин сворачивает на Эбрингтон-стрит, и мы проезжаем Дьюси-стрит-парк с крикетным полем и игровой площадкой, в котором я когда-то следил за Лайлом во время его полуночной прогулки за наркотиками к «Отвали-Сука» Данг. Целую жизнь назад. Другое измерение. Другой я.

Машина останавливается перед моим прежним домом на Сандакан-стрит. Домом Лайла. Домом родителей Лайла.

Мы восстанавливаем всю историю. С самого начала. Брайан Робертсон хочет все целиком. Взлет и падение Титуса Броза, человека, которому газеты Австралии посвящали первые полосы весь прошлый месяц. Брайан собирается превратить нашу историю в криминальный сериал из пяти частей, со специальными вставками от первого лица – от лица мальчика, который кое-что из этой истории видел собственными глазами, со своей точки зрения. В соавторстве. Кэйтлин Спайс и Илай Белл. Кэйтлин Спайс будет работать над гайками и болтами. А я – над цветом и деталями.

«Подробности, Илай, – сказал Брайан Робертсон. – Я хочу знать все до мельчайших подробностей. Все, что ты помнишь».

Я ничего не сказал.

«А как мы это назовем? – спросил Брайан на редакционном совещании. – Какой у нас будет заголовок для всей этой безумной саги? Придумайте мне его в трех словах».

Я промолчал.

Я стучу в дверь дома. Своего старого дома. Дверь открывает мужчина. Лет сорока пяти. Темная кожа африканца. Две улыбающиеся девчушки вьются возле его ног.

Я объясняю, зачем пришел. Я тот парень, которого пырнул Иван Кроль. Когда-то я жил здесь. Это отсюда забрали Лайла Орлика. Здесь и началась эта история. Мне нужно показать моей коллеге кое-что внутри моего старого дома.

Мы проходим по коридору к комнате Лины. Это комната настоящей любви. Это комната крови. Небесно-голубые фибровые стены. Бесцветные пятна там, где Лайл когда-то шпаклевал дыры. Теперь это спальня девочки. На односпальной кровати с розовым покрывалом лежат куклы. На стенах – плакаты с «Моими маленькими пони».

Африканского мужчину зовут Рана. Он стоит у входа в прежнюю спальню Лины. Я спрашиваю его, не будет ли он возражать, если я загляну внутрь встроенного гардероба. Рана не возражает. Я сдвигаю вбок дверцу шкафа. Толкаю заднюю стенку, и она выскакивает из пазов. Рана сильно удивлен этой потайной дверью. Я спрашиваю, не против ли он, если мы с Кэйтлин залезем в тайное помещение, встроенное в его дом. Он качает головой – не против.

Наши ноги ступают на холодную влажную землю. Кэйтлин щелкает своим маленьким зеленым фонариком. Небольшой круг белого света скачет по подземным кирпичным стенам тайной комнаты Лайла. И замирает на красном телефоне, стоящем на мягкой табуретке.

Я смотрю на Кэйтлин. Она глубоко вздыхает и отступает назад от телефона, как будто он может быть колдовской вещью, предметом, на который наложено заклятие при помощи черной магии. Я подхожу к нему ближе, потому что чувствую, что должен это сделать. Я останавливаюсь на месте. Стою в тишине какой-то долгий момент. И тут телефон звонит. Я растерянно оглядываюсь на Кэйтлин. Она никак не реагирует.

«Ринг-ринг».

Я придвигаюсь ближе к телефону.

«Ринг-ринг».

Я снова оборачиваюсь к Кэйтлин.

– Ты слышишь это? – спрашиваю я.

Я придвигаюсь еще ближе к телефону.

– Просто оставь его в покое, Илай, – говорит Кэйтлин.

Еще ближе.

– Но ты слышишь это?

«Ринг-ринг».

Моя рука тянется к телефону, я сжимаю трубку и уже подношу ее к уху, когда ладонь Кэйтлин нежно ложится на мою.

– Просто дай ему отзвонить, Илай, – мягко говорит она. – Что он такого собирается тебе сказать… – она кладет другую руку мне на затылок, и ее прекрасная нежная ладонь скользит вниз к моей шее, – чего ты уже не знаешь и так?

И телефон звонит снова, когда Кэйтлин прижимается ко мне, и звонит снова, когда она закрывает глаза и находит своими губами мои, и я запомню этот момент через звезды, которые вижу на потолке этой тайной комнаты, и вращающиеся планеты, которые окружают эти звезды, и пыль миллионов галактик, рассыпанную по ее нижней губе. Я буду помнить этот поцелуй через Большой взрыв. Я буду вспоминать конец через начало.

И телефон прекращает звонить.

От автора

Я с ними зерна мудрости посеял,

И собственной рукой я их лелеял.

И вот весь урожай, который я найду, —

«Пришел я, как вода, как ветерок уйду»

В этой Вселенной…

Омар Хайям, «Рубайят».

Артур «Слим»[70] Холлидей был недолгим и уникальным другом из короткой, но глубокой главы моего детства. Две замечательные книги о необыкновенной жизни Слима помогли заполнить некоторые фактические пробелы в этой книге: «Слим Холлидей: убийца таксиста», которую написал Кен Бланч, и «Гудини из Богго-Роуд: жизнь и похождения Слима Холлидея», за авторством Кена Доусона. Благодарю, как всегда, Рэйчел Кларк и сотрудников библиотеки за архивы газеты «Курьер мейл».

Кэтрин Милн выстраивала эту Вселенную своими уверенными и ободряющими кивками. Она верила в нее с самого начала, как и все необыкновенные люди из «Харпер Коллинз Австралия», от Джеймса Келлоу и Алисы Вуд до ястребоглазого гения Скотта Форбса. Спасибо также редактору Джулии Стайлз и корректорам Пэм Данн и Лу Сьерра за вашу четкую, деликатную и бесценную работу.

Редактор «Уикэнд Австралиан мэгэзин», Кристина Миддап, является лучшим редактором журнала на свете, и некоторое время назад у нее не имелось никаких особых причин верить в меня, но она поверила, и эта книга существует благодаря ей. Также автор глубоко и вечно благодарен Полу Уиттакеру, Мишель Ганн, Джону Леманну, Хелен Тринка, Хедли Томасу, Майклу Маккенна, Майклу Миллеру, Крису Митчеллу, Кэмпбеллу Риду, Дэвиду Фагану и всем остальным славным, упорным и вдохновляющим товарищам по журналу, приятелям по отделу, братьям-фотографам, сестрам по перу и в целом блестящим коллегам из «Австралиан», «Курьер мейл» и «Брисбен ньюс», в прошлом и настоящем.

Несколько творческих ангелов сидели на моем плече на протяжении всего этого особого начинания, и я навеки обязан Никки Джеммелл, Кэролайн Оверингтон, Мэттью Кондону, Сьюзен Джонсон, Фрэнсис Уайтинг, Шону Сеннетту, Марку Шлибсу, Шону Парнеллу, Саре Элкс, Кристин Вествуд, Тане Стибб, Мэри Гарден, Грегу и Кэролайн Келли, а также Слэйду и Фелиции Гибсон за все правильные слова в нужное время. Три настоящих культурных героя моей жизни – Тим Роджерс, Дэвид Уэнхем и Джоффри Робертсон – сделали всю книгу стоящей того, чтобы ее прочесть.

Илай Белл и его пылкое сердце хотели бы поблагодарить Эмилию Далтон, Фиону Брэндис-Далтон и всех до единого дорогих Далтонов, Фармеров, Францманнов и О’Коннор.

Особая благодарность Бену Харту, Кэти Янг, Джейсону Фрейеру и семье Фрейер, Аларе Камерон, Брайану Робертсону, Тиму Бродфуту, Крису Стойкову, Трэвису Кеннингу, Робу Генри, Адаму Хансену, Билли Дейлу, Трэвору Холливуду и Эдварду Луису Северсону Третьему за то, что были там и тогда. И, наконец, спасибо трем прекрасным девочкам, которые всегда спасают мальчика.

Но кое-что они все не поняли: Вселенная начинается и заканчивается в тебе, мой левый ботинок.

1

Крупнейший в мире коралловый риф, находящийся в Тихом океане и протянувшийся вдоль северо-восточного побережья Австралии на 2500 км. – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Фибра здесь – это асбесто-цементная плита; их дом дешевый, и к тому же вредный для здоровья. Именно в штате Квинсленд сейчас есть даже законы, запрещающие мыть такие стены из шланга под давлением, чтобы волокна асбеста не вымывались. В современной фибре асбестовые волокна заменены на целлюлозу.

3

Регион на юге штата Квинсленд, где занимаются преимущественно сельским хозяйством.

4

В русской транскрипции имя начинается с буквы «Ка».

5

Чудовище, монстр (польск.).

6

Американский певец, обладатель мощного фальцета, фронтмен поп-группы «Четыре сезона».

7

Рыжий мальчик-хулиган, герой популярного австралийского комикса.

8

Фасон, названный в честь известного австралийского стригаля овец и рекордсмена в этом деле, жившего в XIX веке в Квинсленде и придумавшего оторвать тесные рукава от рубашки, мешавшие ему работать.

9

Латинское название этого паука – Latrodectus hasselti, русское – Австралийская вдова, род черных вдов.

10

Ложная кобра Гюнтера – ядовитая австралийская змея.

11

Марка машины, производившаяся в Австралии концерном «Дженерал моторс».

12

Пом, помми (Pom, pommy, pommie) – ироническое прозвище англичан в Австралии и Новой Зеландии.

13

Тинкербелл – Звенящий Колокольчик, имя феи. Тинк – значит «Динь».

14

В оригинале имя, которое пишет ранее в воздухе Август, и это имя пишутся по-разному – Caitlyn и Kathleen соответственно. И в русской транскрипции эти имена были максимально разведены.

15

В оригинале: Birds eat, and they’re free. They don’t work, why should we?

16

Американская актриса и певица (1922–2019), известна с 1940-х гг.

17

Центральное административное здание Брисбена; мэрия.

18

Эта надпись – Кэйтлин Спайс (Caitlyn Spies) – по-английски пишется так же, как «Кэйтлин шпионит» (Caitlyn spies).

19

Барон Георг фон Трапп (1880–1947) – вместе с женой Марией (1905–1987) и десятью детьми – прототип книги «История поющей семьи фон Трапп», а также голливудского фильма «Звуки музыки» (1965) и одноименного бродвейского мюзикла (1959), основанных на книге.

20

Марсель Марсо (Марсель Манжель, 1923–2007) – французский актер-мим, создатель парижской школы мимов.

21

Queenslander (букв. «Квинслендец») – тип дома, где лестница прямо с улицы либо из палисадника ведет ко входной двери на второй жилой этаж, вроде высокого крыльца; на первом или высоком цокольном обычно гараж и прочие подсобные помещения.

22

В оригинале – «Dem bones», все три раза шепчет Даррен. Название танца и песенки, исполняемых на Хеллоуин, разговорное коверканье «Them bones», т.е. буквально «Их кости» или скорее «Ихние кости». Эта песенка напоминает структурой «Дом, который построил Джек», а танец – «Танец маленьких утят». Эта песенка – передразнивание известной песни с тем же названием в стиле «Спиричуэлс».

23

Надя Команечи (род. в 1961 г.) – румынская гимнастка, одна из лучших мировых гимнасток XX в., пятикратная олимпийская чемпионка.

24

Вив Ричардс (сэр Исаак Вивиан Александр Ричардс, род. в 1952 г.) – известный игрок в крикет, был капитаном команды по крикету Вест-Индии.

25

Род птиц семейства зимородковых, обитают в том числе и в Австралии.

26

Крылатая фраза Дарта Вейдера из киноэпопеи «Звездные войны»: «Ваш недостаток веры меня тревожит», с которой он душит своего провинившегося офицера («I find your lack of faith disturbing»).

27

Самая большая и древняя в мире скала-монолит. Является достопримечательностью Австралии, ее называют «австралийским чудом».

28

«And the Band Played Waltzing Matilda» – песня, которую в 1971 году написал австралийский автор-исполнитель Эрик Богл, входила в тридцатку лучших австралийских песен всех времен.

29

Сценические имена реальных артистов фрик-шоу разных лет.

30

Эта песенка включена в программу детских музыкальных школ. Ее, в частности, пела Маша Старцева в фильме «Приключения Петрова и Васечкина» в спектакле про Красную Шапочку, в котором было сразу несколько волков.

31

Мелани Сафка (род. в 1947 г.) – американская певица, гитаристка, автор песен, была увлечена движением хиппи. Живет в г. Кешвилл, штат Теннесси, США.

32

Болотная птица.

33

Ибис в аду (англ.).

34

Хромает (англ.).

35

Здесь: фуу, буэээ (англ.).

36

Здесь: пффф; неодобрительное шипение.

37

Куриная соль – австралийская приправа, смесь соли и куриного экстракта, сложно вываренной и измельченной в порошок курицы, аналогично бульонному кубику.

38

Полицейская производственная драма: т.н. «процедурал» – сериал о будничной работе полиции. Название связано со старой австралийской шуткой: «Каков цвет двухцентовика?», на которую отвечают: «Copper, copper!», что означает и «Медный, медный!», и «Легавый, легавый!».

39

Примерно 4,5 кг.

40

Здесь речь об австралийской сушилке «Hills Hoist», напоминающей формой большой пляжный зонт без ткани. На верхних прутьях и веревках между ними развешивается белье, вращением рукояти посередине центральной стойки сушилка поднимается и опускается.

41

Персонаж романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева», во времена Великой депрессии в США вынужденный с семьей покинуть свой дом в Оклахоме и перебраться в Калифорнию.

42

Сицилийский бисквитный торт.

43

Известная австралийская актриса и певица 70-х гг.

44

Голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда 1930-х и 1940-х годов.

45

Американский актер (1920–2006 гг.), начал сниматься еще до Второй мировой войны.

46

Винодельческий регион Австралии.

47

Североамериканский темнокожий актер, телохранитель и спортсмен с характерной прической-ирокезом, известный у нас в основном по роли противника Рокки Бальбоа в фильме «Рокки-3» и аналогичным ролям в фильмах о единоборствах.

48

«Меня осенило» – здесь значит «он ударил меня»; «мой баланс» – «мое равновесие»; «признаки были налицо» – «дорожные знаки были здесь».

49

Речь о стодолларовой банкноте, 100 австралийских долларов. Дуглас Моусон (1882–1958 гг.) – австралийский геолог, исследователь Антарктики, очень смелый человек.

50

«Рожденные убивать» (англ.).

51

Кабраматта – пригород Сиднея, населенный огромным количеством вьетнамских иммигрантов, иногда из-за этого называемый в шутку «Вьетнаматтой». Значительно южнее Брисбена. Каб – сокращенное название Кабраматты.

52

Американский поп-рок-дуэт супругов Сонни Боно и Шер, существовавший в 1964–1977 гг.

53

Американский телевизионный музыкальный ситком, транслировавшийся на ABC с 25 сентября 1970 г. по 23 марта 1974 г.

54

Густая паста темно-коричневого цвета на основе дрожжевого экстракта, национальное блюдо Австралии.

55

Речь о крикете, тестовые матчи проводятся между командами по крикету. Дин Джонс – известный австралийский игрок и комментатор.

56

Крупный город, расположенный на юго-западе Австралии на берегу Индийского океана.

57

Слово «ham» (англ.) имеет несколько значений, в т.ч. «ветчина» и «хам».

58

«Грей Николлс» – марка бит для спортивного крикета, ставшая популярной в 1970-х гг. Single scoop (англ.) – бита с одной выемкой вдоль ударной поверхности. Бита с двумя выемками – дабл скуп.

59

Американский певец (род. в 1942 г.), прославившийся в начале 1970-х гг.

60

На дворе 1991 год, и текстовый процессор здесь и далее – это физическое устройство, нечто вроде электрической пишущей машинки с небольшим монохромным жидкокристаллическим экраном. В наши дни так иногда называют программу для работы с текстом.

61

Рольф Харрис (род. в 1930 г.) – австралийский шоумен, музыкант и художник. В 1957 году прославился благодаря песне «Привяжи кенгуру, друг», исполненной под аккомпанемент «дрожащей доски» – куска картона, которую он первым стал использовать в качестве музыкального инструмента.

62

Уолтер Джеймс Льюис (род. в 1959 г.) – профессиональный игрок в регби, игравший в 1970-х и 1980-х гг., а потом ставший тренером.

63

Bellbottoms, bell-bottoms – расклешенные штаны. Женские, как правило.

64

Олень Санта-Клауса, освещающий ему путь красным носом.

65

Первый корабль, которым командовал капитан Джеймс Кук – британский исследователь, картограф и первооткрыватель XVIII века.

66

Английский истребитель времен Второй мировой войны.

67

На протяжении всей книги эта птица именуется blue wren – синий крапивник, как называют ее в разговорной речи жители Западной Австралии. Официальное ее название: Splendid fairywren – волшебный крапивник (fairy (англ.) – фея, волшебница, что перекликается с образом синей птицы счастья) – это певчая птица отряда воробьинообразных.

68

Род цветущих деревьев из семейства бигнониевых. Другое название – фиалковое дерево, полученное благодаря сиренево-фиолетовым оттенкам цветков и медовому аромату.

69

Квинелла – девушка-звезда, нечто близкое к королеве, но не совсем. Красивая, умная, добрая, энергичная, эрудированная, сексуальная.

70

Slim (англ.) – букв. «тощий», «дрищ».

Content

Трент Далтон
Мальчик глотает Вселенную

Мальчик пишет слова

Мальчик создает радугу

Мальчик берет след

Мальчик получает письмо

Мальчик убивает быка

Мальчик теряет удачу

Мальчик решает сбежать

Мальчик встречает девочку

Мальчик дразнит чудовище

Мальчик теряет равновесие

Мальчик ищет помощи

Мальчик раздвигает море

Мальчик крадет океан

Мальчик овладевает временем

Мальчик видит видение

Мальчик кусает паука

Мальчик затягивает петлю

Мальчик копает глубоко

Мальчик учится летать

Мальчик заливает море

Мальчик покоряет Луну

Мальчик глотает Вселенную

Девочка спасает мальчика

От автора

1